В конце июля 1942 года северный фланг Южного фронта Красной армии был разгромлен. Попытка восстановить его путем контрудара бывшей ранее в резерве фронта 24-й армии с юга на Миллерово не удалась. Советские дивизии на подходе к Миллерово попали под удар основных сил немецкой 1-й танковой армии и понесли большие потери. В итоге немецкие войска вырвались на оперативный простор. Знойное летнее солнце стояло в зените, выжигая остатки травы и чахлого кустарника. Степь плыла перед глазами солдат, наполняя воздух густым, пыльным маревом. По изрытой колесами дороге, больше похожей на растянувшийся на километры участок пыльной целины, медленно двигалась колонна. Грузовики, запряженные лошадьми повозки с ранеными, усталые, запыленные пехотинцы — все это слилось в один нескончаемый, измученный поток. Стоял гул моторов, приглушенные команды, скрип телег.

Группа майора Шелестова на выделенной ей полуторке влилась в колонну, надеясь, что дивизия, заняв позиции, свяжется со штабом армии и тогда оперативники будут знать, где его искать. В штабе 24-й армии имелась для особой оперативной группы Главного управления НКВД СССР срочная и важная информация. Но в создавшейся сложной ситуации никто не мог точно сказать, где искать штаб армии. Шелестов высунул голову из кабины грузовика и, придерживая фуражку, посмотрел на трех верховых, проскакавших в голову колонны. Это были разведчики артполка, и они очень спешили. Это было видно по тому, как бойцы нещадно нахлестывали своих лошадей.

— Что-то случилось! — крикнул из кузова Буторин.

Договорить Виктор не успел. Оперативники замолчали, прислушиваясь к какому-то далекому, нарастающему гулу. Не прошло и минуты, как воздух заполнил рокот авиационных моторов. Из-за холмов на западе появились самолеты. Они шли строгим строем, звеньями. «Юнкерсы»! А выше них под облаками, порой обгоняя бомбардировщики, пронеслись немецкие истребители.

— Воздух! — пронеслась команда по колонне, повторяемая командирами подразделений.

Бойцы оставляли автомашины, гужевые повозки сворачивали с дороги и уходили в степь, чтобы рассредоточиться и не попасть всем скопом под вражеские бомбы. Со скрипом стали поворачиваться турели зенитных пулеметов в кузовах грузовиков. Водитель полуторки Чекмарев свернул с дороги, оперативники прыгали из кузова на выжженную солнцем траву, а Шелестов торопил водителя:

— От машины, сержант, дальше! В степь!

А дальше все смешалось в хаосе. Сначала посыпались фугасные бомбы, вздымая в небо султаны земли и дыма, разметывая технику и людей. Вражеские самолеты встали в круг и, пикируя почти вертикально, обрушили на колонну свой смертоносный груз. Сплошная стена огня и черного дыма встала на дороге. Буторин что-то крикнул, указывая на небо, прежде чем они упали в канаву в стороне от дороги. Под облаками пронеслись «яки» со звездами на крыльях и сцепились с немецкими истребителями. Но советских машин было слишком мало, чтобы прорваться к бомбардировщикам. К вою моторов и свисту бомб, переполнявших воздух, добавились звуки пулеметных очередей — небо прошивали очереди трассирующих пуль. Видно было, как один за другим, прошитые очередями, валились на бок, теряя высоту, самолеты, которые, оставляя черный шлейф дыма, устремлялись к земле. Они врезались в выжженную степь, добавляя огня, грохота и дыма. Советские летчики сражались отчаянно — они сумели сбить несколько вражеских истребителей. Пара «яков» прорвалась к «карусели» немецких бомбардировщиков и с ходу атаковала их. Даже сквозь страшный грохот разрывов и рев моторов было слышно ликование советских солдат. Один, второй… уже три бомбардировщика задымили и стали падать.

— Танки слева! — еле расслышали оперативники команду.

Советские солдаты бросились к орудиям. Большая часть лошадей была убита, с другими обезумевшими от бомбежки животными артиллеристы едва справлялись. Они заставляли их отъехать от дороги, разворачивали орудия, занимая позиции прямо в чистом поле. Пехотинцы ложились между орудиями и начинали малыми пехотными лопатами ковырять белую пыльную землю, чтобы вырыть для себя стрелковую ячейку. Тем не менее во всем этом, казалось бы, огненном хаосе почувствовался порядок, выучка и твердая рука командиров. Понесенные потери никак не могли повлиять на людей, которые второй год сражались с врагом, напавшим на их Родину.

И вот к грохоту взрывов и пулеметной трескотне добавился новый, нарастающий гул — низкий, грозный и идущий откуда-то из-за линии холмов на горизонте. Это был ровный, металлический рокот танковых моторов. Воздух очистился от самолетов, «юнкерсы» повернули на запад, прекратив бомбежку, чтобы не попасть по своим. Опытные командиры отдавали приказы. Началась лихорадочная, почти невероятная в этом хаосе организация обороны. Пехотинцы зарывались в землю, насколько это было возможно, пулеметные расчеты катили станковые пулеметы на фланги. За их спинами в сотне метров полковая артиллерия ощетинилась стволами фактически в чистом поле. Любая форма рельефа, пусть даже еле заметная, использовалась для оборудования позиций пулеметчиков, бронебойщиков. Оперативники приготовили автоматы и залегли на краю овражка, больше похожего на весеннюю промоину у дороги. Двухметровая глубина, которая до этого казалась непроходимым препятствием для автомашин, теперь ощущалась какой-то маленькой ямкой, которая не может укрыть человека, а гусеницы вражеских танков ее даже не заметят. Люди лежали и напряженно смотрели туда, где вдруг из-за холмов стали выползать темные точки приближающихся, обретающих зловещие формы танков с крестами на бортах.

Шелестов оглянулся на артиллеристов. Расчеты в поте лица пытались углубить и хоть немного замаскировать позиции своих орудий. Взлетали кирки, работали лопаты, и постепенно перед каждым противотанковым орудием вырастал хоть небольшой, но бруствер из земли и мелкого камня. Его маскировали сухим кустарником. Над позициями раздался приказ: «Без команды не стрелять!» Никто не расслышал звука выстрела, а в воздухе уже прошелестел первый снаряд. Он разорвался, не долетев метров пятьдесят до дороги, едва не угодив в пустой грузовик. Оперативники повернулись в сторону врага и увидели, что танки открыли беглый огонь по советским позициям. Они били без остановки, почти не целясь, и только сизые всполохи возле стволов танковых пушек подсказывали, какая машина произвела выстрел. Снаряды накрыли степь перед дорогой. То тут, то там взлетали комья сухой земли, вспучивались клубы дыма, со свистом разлетались осколки. Послышались первые крики: «Санитара сюда!»

— Разобьют они колонну! — крикнул Шелестову Буторин, сдвинув фуражку за затылок и вытирая потный лоб. — В чистом поле ведь накрыли — зацепиться не за что.

— Если это прорыв немецких танковых частей в наш тыл, — спокойно заметил Сосновский, — то командование уже об этом знает и прорыв постараются своевременно закрыть, перебросив сюда подкрепление. Просто дивизии нужно продержаться какое-то время.

Шелестов посмотрел на спокойного, как всегда выдержанного Михаила, на сосредоточенного Виктора Буторина, а потом перевел взгляд на Когана. Вот что значит обстоятельность бывшего следователя особого отдела НКВД. Во всем у него порядок. И пока мы ждем приближения немецких танков, он аккуратно укладывает брезентовый подсумок с полными дисками к ППШ, проверяет свой пистолет. Достает из вещмешка две запасные обоймы к пистолету и рассовывает их по нагрудным карманам гимнастерки, чтобы далеко не лезть, когда кончатся патроны у автомата. Обстоятельный человек, для которого нет мелочей. Ну что же, ребята, придется и нам продержаться вместе с бойцами дивизии здесь, защищая этот клочок выгоревшей, высушенной солнцем степи и этот кусок изрытой гусеницами дороги. Но не важно, что здесь нет стратегически важных объектов, каких-то населенных пунктов. Это все равно наша земля, это кусочек нашей Родины, и мы будем защищать его, как и любой другой участок своей земли. Как пограничники 22 июня 41-го до последнего защищали каждый отрезок своей границы, свой кусочек Родины.

Неподалеку заняли позицию бронебойщики со своим мощным ружьем, левее надевал каски расчет ручного пулемета, раскладывая в вырытой нише полные пулеметные диски. Танки шли на полной скорости, поднимая столбы пыли. Ровная местность, и поэтому фашистские бронированные машины пытались быстрее сократить расстояние до советских позиций. Держась на небольшом расстоянии за танками, сзади показались бронетранспортеры и грузовики. Значит, сейчас они будут высаживать пехоту. Хорошо знакомая тактика — атаковать, надежно прикрываясь танковой броней, а потом, когда танки из пушек и пулеметов подавят все огневые точки обороняющихся, пехота вырвется вперед и ринется в окопы.

— Километр, — монотонно констатировал Сосновский, глядя на вражеские танки в бинокль с дальномером. — Однако у артиллеристов выдержка!

— Они рассчитывают начать стрелять на постоянном прицеле, — пояснил Буторин, — чтобы по мере приближения танков не крутить все время верньеры.

— Логично, — так же бесстрастно ответил Сосновский. — Девятьсот… Восемьсот метров.

— Огонь! — раздалась команда, и почти сразу же одно за другим противотанковые орудия открыли огонь.

Оперативники жадно смотрели на степь перед собой. Черные разрывы стали вырастать между танками, и казалось, ничто не может остановить эту стальную армаду. Но нет: вот один из снарядов нашел свою цель, вот второй, третий! Два танка в передней линии остановились и начали дымить. Вот еще одно попадание, и у немецкого танка во второй линии сорвало башню, и та, отлетев на несколько метров, рухнула на землю, подняв столб пыли. Вот еще два танка с сорванными снарядами гусеницами закрутились на месте, и другим пришлось объезжать поврежденных собратьев.

В степи горели уже несколько танков, но остальные, резко сбавив скорость, стали бить прицельно, по выявленным огневым точкам и позициям артиллеристов. Вражеские снаряды стали рваться среди пехотной цепи, где на прямой наводке стояли «сорокапятки», снаряды рвались среди наспех вырытых огневых позиций 76-миллиметровых дивизионных противотанковых орудий. Пехота тем временем под непрекращающимся огнем продолжала окапываться. Но копать сухую, твердую как камень землю было почти невозможно. Ямы получались мелкими, больше похожими на неглубокие могилы. Одно за другим выходили из строя орудия. Вот уже три «сорокапятки» валялись вверх колесами на краю дымящихся воронок, вот снаряд разнес позицию 76-миллиметрового орудия. Обгоняя танки, вырвались вперед бронетранспортеры, поливая пулеметным огнем позиции пехоты. Немецкие грузовики остановились, и на землю стали прыгать пехотинцы. Заговорили советские пулеметы, но фашисты уже выстроились в нестройную цепь и побежали вперед. Танки снова пошли в атаку, продолжая вести огонь из пушек и пулеметов. Но несколько удачно выпущенных снарядов остудили их пыл, заставив снова сбавить скорость. Шелестов хорошо видел, что происходит впереди. Сейчас немецкая пехота прорвется к передовым стрелковым ячейкам, подавит огонь пулеметных гнезд, и танки снова рванутся вперед, утюжа гусеницами советские позиции.

Мимо оперативников санитар тащил, что есть силы упираясь ногами в пыльную горячую землю, окровавленное тело лейтенанта. Пехотинцы оглядывались на раненого командира. Шелестов ругнулся и, поднявшись над стрелковыми ячейками так, чтобы его было видно всем, его майорские «шпалы» на петлицах, закричал:

— Не спать! Куда оглядываетесь? Там Волга, там Сталинград за нашими спинами! Огонь по пехоте! Отсекать пехоту от танков!

Буторин едва успел дернуть командира за ремень и повалить на землю. В воздухе над головой запели пули, по краю оврага запрыгали пыльные фонтанчики. Первая волна немецкой пехоты, прижимаясь к броне, была отбита шквальным огнем. Но это была лишь прелюдия. Из-за дыма снова вырвались вражеские танки с крестами на бортах. Стальные чудовища были все ближе. Громко били противотанковые ружья, кто-то из пехотинцев пополз вперед со связками гранат навстречу танкам. Их гул заглушал все, даже стук собственного сердца. Земля содрогалась.

— Противотанковое ружье! — крикнул Буторин и указал на убитого молоденького красноармейца в десятке метров впереди и слева, чьи пальцы так и не разжались на прикладе ПТР.

Шелестов не видел, как Виктор пополз в сторону позиции убитых бронебойщиков, как он вскочил и одним броском преодолел расстояние, упал и перекатился в сторону. Пулеметная очередь стегнула по земле всего в нескольких метрах от Буторина, но он уже добрался до позиции. Схватив тяжелое, неуклюжее ружье, он припал к земле. Глаза заливало потом, и Виктор рукавом гимнастерки вытер лицо. Он высматривал уязвимое место у стального зверя. Первый выстрел. Резкий, сильный удар в плечо. Буторин не промахнулся. В боку ближайшего танка, там, где располагался моторный отсек, вспыхнуло яркое пламя, затем черный дым. Экипаж начал поспешно выбираться из люков, но танкистов срезали стрелки. Второй патрон. Буторин вдруг осознал, что танки вокруг, что он уже стреляет не в лоб, а в боковую броню. Прорвались фашисты на пехотные позиции, прорвались! Второй выстрел не дал результата. Еще один патрон, выстрел! И еще один танк остановился, и из его башни повалил едкий серый дым.

Патроны, где еще патроны? Буторин обшаривал окопчик, дернул за лямку солдатский вещмешок, и тот лязгнул металлическим звуком. Вот они где! Неожиданно совсем рядом появился немецкий танк, с ревом развернулся на месте, и вот под его гусеницами оказался станковый пулемет. Фашистский танк пер и пер по окопчикам, давил пулеметное гнездо, давил тела, живые и мертвые. Казалось, ничто не остановит эту громадину. Откуда-то появился Коган без фуражки. В его руках была связка гранат. Бросок, и связка ударилась, покатилась по вентиляционной решетке двигателя позади башни. Коган упал, и тут же раздался страшный взрыв, огненные языки вырвались из танкового мотора, превращая грозную машину в огненный смерч. Бутрин подполз к товарищу, Коган не мог подняться, он только тряс головой и что-то мычал. Бутрин подхватил его под руку и поволок назад к оврагу.

Теперь было хорошо видно, что немцы обходили их. Два танка выскочили на дорогу и понеслись, давя полуторки, конные повозки, мотоциклы. Шелестов и Сосновский лежали рядом и били из автоматов прямо перед собой, направо и налево, где в дыму видели серые ненавистные мундиры вражеских солдат. Михаил вдруг бросил автомат с опустевшим диском и кинулся куда-то в сторону. Шелестов стал прикрывать его, отползая следом. К счастью, Сосновский вовремя увидел, как по склону сполз боец с окровавленной головой, как упал рядом с ним ручной пулемет. Он схватил «дегтярь» и тут же развернулся всем телом вправо. По оврагу бежали несколько гитлеровцев, и Сосновский встретил их огнем, стреляя практически в упор. Он успел свалить четверых вражеских солдат, прежде чем замолчал пулемет в его руках, через тела товарищей перепрыгнул здоровенный немец. Плоский штык на его винтовке блеснул на солнце, но Сосновский успел отшатнуться в сторону, ударом ствола пулемета отвести от себя штык, и они с немцем, сцепившись, покатились по сухой колючей траве.

Немец вдруг ослабил хватку, и Сосновский отпихнул фашиста. Рядом стоял Шелестов с пистолетом в руке и кричал что-то, указывая назад, на дорогу. В грохоте боя, лязге гусениц было не разобрать слов. Небо почернело от дыма разрывов. Сосновский стер с лица кровь и повернулся, решив, что все плохо, что они окружены, что танки зашли с тыла. Но к дороге через степь неслись «тридцатьчетверки», много «тридцатьчетверок»! Они стреляли и разворачивались атакующим фронтом. Перед ними были только горящие танки с крестами, только трупы вражеских солдат. И только теперь оперативники услышали, что над степью раздался гул, который стал нарастать, и вдруг с нечеловеческой силой понеслось русское «ура». Пехотинцы дивизии поднимались, примыкали трехгранные штыки к винтовкам и бежали за советскими танками, добивая отступающего в панике врага.

— Чекмарев? — неподалеку Буторин поднял кулак и стал грозить шоферу полуторки, который спешил к дороге со стороны отступающего врага. Пилотки на голове сержанта не было, рукав порван, а в руке он держал немецкий автомат. — Чекмарев, ты чем должен заниматься?

— Да вон она, целая, — оскалившись, ответил коренастый сержант, махнув рукой в сторону своей машины, одиноко торчавшей под расщепленной березой. — Чего ей сделается! А я вот с трофеем.

Шелестов увидел, как один советский танк остановился, из люка стал выбираться танкист в кожаной куртке, а к нему уже спешил полковник из штаба дивизии. Не иначе, отбил немецкую атаку танковый полк из резерва армии. Уж они-то должны знать, где штаб 24-й. Чекмарев подбежал к своей машине, быстро осмотрел ее со всех сторон, потом запрыгнул в кабину и, не закрывая дверь, завел мотор.

— Все в кузов, — приказал Максим, подбегая к машине и запрыгивая в кабину. — Сержант, видишь вон тот танк и полковника рядом? Газуй к ним!

Как и следовало ожидать, штаб армии передислоцировался. Обстановка на фронте менялась чуть ли не ежечасно, и Шелестову предстояло решить непростую задачу: то ли следовать к новому месту расположения штаба армии, то ли попытаться успеть застать связистов ВЧ. И он решил ехать в направлении Алексеевского, где штаб армии дислоцировался совсем недавно на территории центральной усадьбы одноименного совхоза. Пыль над степью стояла столбом и не успевала осесть. То и дело встречались разрозненные части, небольшие колонны беженцев со своим скарбом. Даже небольшое коровье стадо. Дважды дорогу и колонны атаковывали «мессершмиты», поливая беженцев и армейские колонны из пулеметов огнем и сбрасывая мелкие бомбы. Чекмарев только зло скалил зубы и вытирал пот на грязном от копоти лице.

— Доберемся до штаба, — Шелестов укоризненно посмотрел на шофера, — умоешься из моей фляжки и зашьешь рукав гимнастерки. Куда ты воевать-то бросился! Твое дело за машиной следить. Пилотку потерял.

— Пилотка у меня запасная под сиденьем есть, — спокойно возразил сержант. — А вы-то, небось, и сами в пекло бросились!

— Ну мы — это мы, — не нашел что возразить Максим, но, увидев колодец на краю сожженной деревни, указал на него рукой. — Давай туда. В канистру воды наберешь.

Колодцы в этой засушливой степи Придонья были редкостью. Поэтому не удивительно, что у колодца уже стоял грузовой автомобиль с группой бойцов. Шофер, отвинтив крышку радиатора, лил туда воду из мятого жестяного ведра. Красноармейцы сидели в кузове, поставив между ног автоматы ППШ, и только повернули головы в сторону приближающейся полуторки. От кабины с открытой дверью отделился командир. Бросив окурок папиросы, он расправил новенькую гимнастерку под ремнем и двинулся навстречу оперативникам. Шелестов разглядел на его петлицах капитанскую «шпалу» и эмблему технических подразделений — военный инженер 3-го ранга.

— Смотрю на них — как только с парада едут, — хмыкнул Чекмарев, останавливая свою машину рядом с саперами. — За всю войну не видел у саперов такой чистенькой формы.

Шелестов открыл дверь и поставил ногу на подножку. Но в это время его привлекли звуки моторов. С дороги, поднимая жуткую пыль, свернули несколько мотоциклов и два бронеавтомобиля. Военный инженер остановился, четко отдал Шелестову честь и вернулся к своей машине. Его водитель уже завел мотор. Шелестов смотрел на приближающуюся группу. Он сразу забыл о саперах, увидев бронеавтомобили БА–20. Скорее всего, штабные или разведывательные из штаба армии. Вот кто нам нужен! Чекмарев уже подбежал к колодцу со своей канистрой, опасаясь, что в прибывшей колонне может быть высокое начальство и тогда ему с оперативниками придется стоять в очереди. Да еще его внешний вид после этого боя в степи вызвал бы негодование любого старшего начальника. А подводить Шелестова сержант не хотел. Он хоть и не любил всяких там особистов и НКВД, но эта группа, к которой его прикомандировали два дня назад, показала себя так, что у Чекмарева появилось уважение к майорам. Они оказались нормальными мужиками, храбрыми бойцами и довольно умелыми. Это сержант тоже оценил по достоинству. И главное, они не видели в каждом встречном предателя и шпиона.

Из бронемашины торопливо выбрался старший лейтенант в танкистском шлеме и с мокрыми от пота спиной и подмышками. Оперативники замерли на месте, уставившись на молодого офицера, который направился к ним. Буторин сразу отметил, что мотоциклисты не глушили двигатели, а автоматы держали под рукой. А вот пулеметная башня у одной бронемашины была развернута в сторону колодца, а у второй в сторону дороги. «Непростые ребята», — подумал Виктор и незаметно расстегнул кобуру пистолета.

— Прошу простить за бесцеремонность. — Рука старшего лейтенанта метнулась к головному убору, отдавая честь. — Обстоятельства сложные! Вы майор Шелестов? Это ваша группа?

— Обстоятельства и правда не очень располагают к сантиментам, — прищурился Шелестов, тоже бросив руку к козырьку фуражки. — Но мне кажется, что как младший по званию вы должны представиться первым?

Максиму тоже не очень нравилось, что на него и его товарищей наведен пулемет бронеавтомобиля. Хотя он отдавал себе отчет, что на месте старшего лейтенанта он действовал бы так же осторожно. Сейчас на передовой и в ближних тылах Красной армии может твориться что угодно. И все же Шелестов не торопился. Помимо обстоятельств есть еще и уставы Красной армии. Старший лейтенант улыбнулся устало, одними губами, и сейчас же мимические морщины проявились темными полосами на запыленном потном лице.

— Старший лейтенант Куликов, — представился он, доставая из нагрудного кармана удостоверение личности и протягивая его Шелестову. — Командир комендантской роты штаба 24-й армии.

— Ну так я слушаю вас, товарищ Куликов, — возвращая офицеру удостоверение, сказал Шелестов.

— Простите, товарищ майор, — снова чуть улыбнулся офицер, — но теперь моя очередь попросить вас предъявить документы. Я тоже должен быть уверен, что разговариваю с тем, кого ищу.

Шелестов рассмеялся, обернувшись к товарищам и с удовлетворением отметив, что Буторин стоит в трех шагах справа и в любой момент может юркнуть за капот полуторки и у него расстегнута кобура. Сосновский сидит в кузове, расслабленно положив левую руку на борт, а его правой руки не видно. Сейчас его рука наверняка держит автомат. И Коган сидит с сонными глазами в кузове, прижавшись спиной к горячей кабине. Его рук не было видно, значит, он тоже держит оружие. Не раз и не два группа попадала в ситуации, когда оценивать обстановку, хвататься за оружие и вступать в скоротечный огневой бой приходилось всего лишь за пару секунд. И всегда выходила победителями. Сейчас группе, почувствовавшей опасность, нужно очень мало времени, чтобы рассредоточиться на местности и открыть ответный огонь на поражение. А может быть, и открыть огонь первыми.

— Еще раз прошу простить, товарищ майор, — удовлетворенно кивнув, Куликов вернул Шелестову документы. — Вас Москва ищет. Вашей группе срочно нужно прибыть в штаб армии к аппарату ВЧ-связи.

— Как вы нас нашли в этой кутерьме? — застегивая карман гимнастерки, удивился Шелестов.

— Служба, товарищ майор. К сожалению, сопроводить вас не могу. Нам нужно выполнить еще один приказ. А вы следуйте в направлении Софьино. Сразу предупрежу вас, товарищ майор, что на перекрестке вы увидите зенитную батарею и вас завернут военные регулировщики. Но вы предъявите документы, и вас пропустят в Софьино.

— Далеко до Софьино? — спросил Шелестов. — Мы без карты остались. Не рассчитывали застрять здесь надолго.

— Около тридцати километров по шоссе, но его бомбят чуть ли не каждый день. Местами приходится объезжать разбитые участки.

Бронемашины и мотоциклисты развернулись, подняв клубы пыли, и унеслись по дороге на юг. Оперативники собрались вокруг командира, но Шелестов только пожал плечами. Он представления не имел, зачем Москва потребовала их на связь. Видимо, Платов просто обеспокоен, что группа застряла под Миллерово, а нужна она сейчас в Москве, или, что вероятнее всего, Особую оперативную группу Главного управления НКВД ждет очередное задание. Шелестов вернулся к машине и увидел, что Чекмарев в одной нательной рубахе сидит на подножке автомобиля и торопливо зашивает рукав гимнастерки.

— Одна минута, товарищ майор, я уже почти закончил, — попросил сержант, но Шелестов махнул рукой.

— Я сяду за руль, а ты на ходу заканчивай свое шитье. Времени нет.

— На ходу? — Чекмарев с недоверием посмотрел на командира.

— Впереди большой кусок асфальтированного шоссе, — пообещал Шелестов. — Сумеешь закончить.

Оперативники тряслись в кузове полуторки, держась за расшатанные борта. Наконец машина выскочила на шоссе, и можно было усесться на пол кузова, на брезент. Буторин смотрел на проходящие мимо армейские колонны, проносившиеся в клубах пыли танковые подразделения. Все двигались на восток.

— Не надо так хмуро смотреть на мир, Витя, — вдруг сказал Сосновский, угадав мысли товарища. — Передислокация войск — еще не есть признак поражения.

— Не путай передислокацию с тотальным отступлением, — проворчал Буторин.

— А если назвать это не тотальным отступлением, а своевременным отводом войск с угрожающих окружением участков? — снова сказал Сосновский.

— Ну знаешь! — возмутился Буторин. — Так можно договориться и до воспоминаний войны 1812 года, целесообразность оставления врагу Москвы.

— Я не хочу говорить об этом! — вдруг разозлился Сосновский. — Не это надо обсуждать, не прошлое, а будущее. Верить надо в победу, каково бы сейчас ни было положение, каким бы оно сейчас сложным ни было. А вот с этим вопросом у нас проблемы. Помнишь, как недавно Максим с этим старшим лейтенантом обменивались с многозначительным видом документами, удостоверяющими личность. И все это под дулами их пулеметов и наших автоматов.

— Ну? — хмуро спросил Буторин.

— Вот тебе и «ну», — передразнил Сосновский и своевременно ухватился за борт кузова, увидев, что впереди разрушена дорога и их полуторке снова придется сворачивать на грунтовку. — Мы уже в своем тылу никому не верим, всюду и во всем видим следы врага, его диверсантов. А это ведь наша земля, наши люди, наш тыл.

— А что, ты думаешь, что напрасно? Это бдительность называется, Миша. И диверсанты есть.

— Да я не об этом! — раздраженно поморщился Сосновский. — И бдительность должна быть, и внимание должно быть. Только вот есть такие признаки… Как бы тебе это сказать. Я тут вспомнил, как все мы сидели в подвалах НКВД, все четверо, и все четверо уже думали, что жить нам осталось до смертного приговора считаные дни.

— Нашел что вспоминать, — проворчал Коган, который, оказывается, прислушивался к разговору товарищей.

— Не это главное, я вспомнил слова Лаврентия Павловича, которые он сказал как-то одному следователю в моем присутствии. Он сказал, что у недоверия есть здравые, почти физиологические границы. Наступает грань, когда недоверие к людям приобретает гипертрофированные формы. И это уже первый признак паники. Вот мне и не хочется сейчас увидеть эти признаки, признаки паники. А ведь мы отступаем, а позади уже Волга, позади Сталинград.

— Да нет никакой паники, что вы завелись, — снова проворчал Коган, усаживаясь удобнее. — На войне всегда бывают успешные операции и неуспешные, бывает наступление и отступление. Это что, по-вашему, говорит о том, что мы не сможем победить? Это значит всего лишь, что враг очень силен и сражаться с ним трудно, но шею мы ему свернем все равно. Сталинград, говоришь? Ну вот под Сталинградом, например, и свернем. Помяни мое слово!

Машина скакала как сумасшедшая на неровностях грунтовки. Мимо проходили люди с поклажей, с тележками, проезжали подводы. Население уходило в тыл от надвигавшегося фронта. Шелестов, сидевший за рулем, вдруг свернул в поле, увидев впереди затор из телег. Полевая дорога вилась среди сожженной пшеницы, почерневшие поля раскинулись вокруг. Неожиданно машина остановилась. Шелестов вышел из кабины, уступая руль Чекмареву, который зашил-таки свою гимнастерку.

— Смотрите, ребята, — указал Максим на поваленные телеграфные столбы и скрутившиеся оборванные провода.

— Не рановато ли? — прокомментировал картину Коган. — Вот вам к разговору о панике. Фронт сюда еще, может, несколько дней не подойдет, а они уже связь рвут.

— Вопрос, кто это «они», — неожиданно сказал Шелестов и пошел к лежащим на черной земле столбам.

Оперативники, спрыгнув с кузова, догнали командира и остановились у крайнего столба. Хорошо было видно расщепленное основание дубового «пасынка». От древесины пахло кислым — сгоревшей взрывчаткой. Взрывали не вчера и не два дня назад. Эти столбы взорвали совсем недавно, может быть, час назад. То, что на эти звуки никто не обратил особого внимания, вполне объяснимо. В воздухе то и дело появляются вражеские самолеты, где-то постоянно слышны звуки бомбежки. Возможно, что саперы тоже взрывают что-то, что нельзя вывезти. Оборудование предприятий, какие-то склады. Но связь! Связь нужна до последнего. Буторин указал в сторону лесополосы, где старик с седой окладистой бородой чинил колесо старенькой телеги. Оперативники пошли к нему и, увидев, что старик один пытается насадить снятое колесо на ось, помогли ему, приподняв телегу.

— От спасибо, сынки, — улыбнулся старик беззубым ртом. — Один бы я проваландался тут до темноты. Не та уже силенка в теле, руки уж не слушаются.

— Куда ж тебя понесло, старче, если руки уж не слушаются? — улыбнулся Сосновский, вытирая травой руки, которые он испачкал дегтем.

— Так хозяйство надо схоронить. А как немец сюда доберется! Вишь, силен он оказался, не так просто Красной армии с ним совладать. Небось, всю Европу под себя подмял германец. Понимать надо, что армия у него сильная.

— Ничего, отец. — Шелестов достал из кармана пачку «Казбека» и угостил старика папиросой. — Ты, главное, не сомневайся! Если и придет враг, так ненадолго. Выбьем его назад, не ходить ему по нашей земле.

— Так я и не сомневаюсь, — рассмеялся старик, выпуская струю дыма после затяжки и качая головой. — А табачок у вас, товарищи командиры, слабоват… Не ходить, говорите, ему по нашей земле? Знамо дело, что не ходить. Это же Дон! Испокон веков тут казачество границы земли русской охраняло от врага. И нынче охраним! А кто пришел, тут навеки и останется в назидание детям своим.

— Отец, а ты давно тут с телегой возишься? — спросил Буторин. — Видел, кто столбы-то повалил?

— А как же, конечно видел, — кивнул тот. — Наши солдатики и повалили. Видать, чтобы германцу не оставлять.

— Что за солдатики? — поспешил уточнить Шелестов. — На чем приехали, сколько их было?

— Так на машине, — уверенно сказал старик. — Приехали, остановились, значит, командир что-то скомандовал, они из кузова попрыгали наземь и помчались по два человека к столбу. Ловко у них получилось. Видать, свое дело хорошо знают. Подорвали несколько столбов — вот здесь, снова в машину попрыгали и уехали вон туды, вдоль леса.

— Так сколько их было в машине?

— Десятка два, кажись, — поразмыслив, ответил старик. — Потому как не все спускались, половина в кузове так и сидела.

— Опять ЗИСок, — пробормотал Коган и пошел разглядывать следы от колес. — Трехтонник, ЗИС–5. Как и у колодца.

Шелестов уже и сам понял, что это были те самые «красноармейцы» во главе с военным инженером 3-го ранга, который хотел подойти к ним, но, увидев бронемашины, поспешил уехать. Он только покачал головой и сказал:

— Ребята, а мы ведь чудом не нарвались на неприятности. Сразу четыре майора в одной машине — это лакомый кусочек.

— Ну тогда нам за ними, — поправив ремень автомата на плече, заявил Буторин. — Надо эти неприятности догонять, а то ведь они могут еще кое-что похуже натворить. Между прочим, и они направляются в сторону временной дислокации штаба 24-й армии.

Донские степи, выжженные дотла, заставляли сжиматься сердце. Война еще не дошла до этих мест, но ее огонь опалил землю, сжег урожаи, разворотил дороги. Горели не только спелые хлеба, горели села, железнодорожные станции. Обескровленные в боях части Красной армии отступали, цепляясь, за каждый метр донской земли, лишь бы замедлить продвижение врага, лишь бы дать командованию лишний день для того, чтобы собрать резервы, подготовить оборонительные позиции. Серое от дыма и пыли небо у горизонта сливалось с плоской как стол землей, где единственными ориентирами были ковыльные холмы да редкие балки, поросшие чахлым кустарником. В этой безбрежной опаленной степи ползли уставшие военные колонны, редкие обозы местного населения, спасающегося от приближающегося фронта. Разбитые бомбежкой дороги пустели, и колонны искали объездной путь, пыля по проселкам, объезжая овраги.

Полуторка оперативной группы неслась, подскакивая на кочках, объезжая редкие байрачные леса и промоины. Чекмарев, вцепившись руками в рулевое колесо, хмуро смотрел вперед на ужасную дорогу и думал о том, как ему отвечать перед начальством за угробленную машину, доверенную командованием. И зампотех не станет слушать доводов, что, мол, война, что Чекмарев был прикомандирован к группе со специальным заданием Москвы. Ты отвечаешь за машину и только ты. По уставу ты и только ты отвечаешь за сохранность матчасти. Держись, сержант! Три дня они метались по степным проселкам, опрашивая отступающих одиночек, людей из разбитых обозов. Карта была испещрена крестами и вопросительными знаками. Отступление — это не строевой марш, это медленное, мучительное растворение армии в пространстве. И они ловили след штаба армии порой просто по обрывкам разговоров, по направлению движения санитарных повозок, по трупам изуродованной огнем брошенной техники. И тут Буторин сзади из кузова стал стучать кулаком по крыше кабины, выкрикивая какие-то слова. Шелестов сразу же приказал сержанту остановиться и высунул голову из кабины.

— Что случилось?

— Послушай! — нагнувшись к командиру из кузова, отозвался Виктор. — Слышишь, где-то неподалеку бой идет.

Это был стрелковый бой, и шел он где-то рядом. Там не били пулеметы, не стреляли орудия — просто была перестрелка. Стреляли автоматы, судя по звуку, лишь советские ППШ, и раздавались винтовочные выстрелы. Что это могло означать в тылу наших войск? Лишь столкновение какого-то советского подразделения с разведывательно-диверсионной группой врага. Шелестов стоял, прислушиваясь, поставив одну ногу на подножку машины. Он пытался определить направление боя. Звуки стрельбы, судя по всему, доносились с северо-востока. И тут раздались несколько взрывов, как будто заключительные аккорды боя, потому что после этого стрельба практически прекратилась.

— Оружие наготове! Гони, Чекмарев! — скомандовал Максим, и его голос, обычно ровный и холодный, дрогнул от напряжения. — Двигай вон туда, по грунтовке мимо балки!

Полуторка рванула с места, ее колеса разбрасывали мелкие камни и поднимали клубы пыли. Машина летела, подпрыгивая на ухабах. Шелестов положил на колени автомат и пытался левой рукой придерживаться, чтобы не слететь с сиденья на кочках. Он знал, что оперативники в кузове ведут наблюдение за местностью и успевают крутить головой на все 360 градусов. Они там готовы к бою, главное ему самому не проворонить опасность, которая может встретиться каждую секунду. Максим уже не сомневался в том, что красноармейцы в кузове того ЗИСа у колодца были диверсантами. И стрельба впереди ни о чем хорошем не говорила. А если еще учесть, что в том же направлении временно находится и штаб армии, то мысли в его голове были самыми мрачными.

Машина выскочила из перелеска на открытое пространство, где пересекались две грунтовые дороги, на время ставшие главными транспортными магистралями в этой местности, и Чекмарев сразу же нажал на педаль тормоза. Машина со скрипом остановилась, окутавшись клубами пыли, а Шелестов уже выскочил из кабины и бросился к кустарнику. Покосившаяся табличка на врытом в землю столбе указывала налево, и на ней красовалась запыленная надпись: «Сталинград».

И у этого покосившегося столба лежали два тела в шинелях. Рядом валялся жезл регулировщика, изломанный, истоптанный сапогами. Один из красноармейцев замер в неестественной позе, раскинув руки, будто и после смерти пытаясь остановить невидимый поток. Второй лежал чуть в стороне, с окровавленной грудью. Лицо серое, глаза застыли в удивлении.

— Смотри, батарея! — крикнул Буторин, выпрыгивая из машины.

Среди высокого кустарника и редких деревьев совсем недавно была оборудована позиция двух 25-миллиметровых автоматических зенитных пушек. Теперь аккуратно окопанные и замаскированные стволами молодых осинок артиллерийские «дворики» были разрушены. Тела зенитчиков, застигнутых врасплох атакой со стороны дороги, лежали на краю бруствера, свисали с сиденья наводчика. Одна пушка валялась на боку, и прямо поперек стола лежал убитый артиллерист с карабином в руках. В воздухе еще стоял запах сгоревшего пороха и рыхлой, развороченной разрывами гранат земли. Оперативники обошли перекресток и разбитые позиции. Вокруг только характерные следы боя: застывшие в разных позах тела, россыпь гильз. Регулировщики были убиты в упор, судя по гильзам, из автоматического оружия — автоматов ППШ. Артиллеристы перебиты с близкого расстояния. Они не ожидали нападения, но успели открыть ответный огонь. Все могло закончиться совсем по-другому, если бы они развернули свои пушки против диверсантов.

— Их тут застали врасплох, — раздался голос Сосновского.

Шелестов молча кивнул. Он уже готов был отдать приказ садиться в машину и спешить в расположение штаба, чтобы сообщить о диверсантах, но тут его взгляд выхватил из общей мрачной картины странную деталь. У колеса ближайшей зенитки лежали двое. Не в выгоревшей форме, как зенитчики, и не в шинелях, как регулировщики. Эти двое были одеты в новенькие, еще не успевшие вылинять гимнастерки и шаровары. Кирзовые сапоги не обмяты на щиколотках, поясных ремней на них не было. «Как только что со склада, — мысленно отметил Шелестов. — Только что с эшелона». Коган подошел к трупам, перевернул один. Пулевые ранения у одного в грудь — смертельные. Второй получил пулю в бедро и в живот. И одна в затылок.

— Добивали! — коротко сказал Борис и снял пилотку с головы первого трупа в новеньком обмундировании. — Аккуратная стрижка. Это не наша армейская стрижка.

Сосновский уже присел рядом и, расстегнув карманы гимнастерок, искал документы убитых. Ни у одного при себе не оказалось красноармейских книжек, в отличие от убитых регулировщиков и зенитчиков.

— Нет документов, — сказал Сосновский. — Расческа, махорка в кисете. Форма новенькая, а кисет в таком состоянии, как будто год болтался в карманах бойца на передовой.

— На лица посмотрите, — предложил Коган. — Слишком упитанные для солдат лета 42-го. И главное — оружия при них нет. Ни винтовок, ни вещевых мешков, ни даже саперных лопат.

— Не наши, — отчеканил Сосновский. — Регулировочный пункт и зенитчиков перебили, чтобы расчистить путь. Или от них документы потребовали, или не выполнили приказ свернуть налево на Сталинград, а эти пытались проскочить направо. А направо — это в Софьино, и туда пропускать транспорт, кроме тех, что имеют особые пропуска, не велено. А эти, — он пнул тело в новехонькой форме, — это те, кто это сделал. Переодетые. Диверсанты. «Бранденбург–800» или нечто похожее.

Шелестов свистнул сквозь зубы. Картина складывалась в единое страшное целое. Немцы не просто прорывались вперед. Они работали в тылу, отсекая управление, уничтожая узлы связи и ПВО. И штаб армии, который они искали, был где-то там, совсем недалеко, судя по карте.

— Ребята, в машину. Осторожно. Теперь мы знаем, что впереди враг. Торопиться надо!

Донская степь, раскаленная, как сковорода, дышала зноем, и марево колыхалось над бескрайними просторами, где небо сливалось с землей в дрожащем серебре горизонта. Воздух был густым, пропитанным запахом полыни, пыли и далекой гари. И снова запыленная полуторка полетела по степи, огибая холмы, овражки и перелески, оставляя за собой шлейф удушливого серого облака пыли. Сосновский и Коган устроились по обе стороны от кабины, стоя на одном колене и придерживаясь за передний борт кузова. Буторин стоял в полный рост и крутил головой во все стороны. Что-то было не так. Опытный человек, проработавший несколько лет в разведотделе, Виктор привык анализировать обстановку сразу с нескольких позиций, с нескольких точек зрения. Вот и сейчас получалось, что они гнались за группой диверсантов, но ощущения, что перед ними какая-то машина торопится преодолеть расстояние до Софьино, у Буторина не возникало. Самое главное — он не видел впереди пыльного следа от машины.

Шелестов то и дело высовывал голову в окно, разглядывая местность, сверялся с картой. Пару раз он советовал Чекмареву свернуть с дороги и проехать степной участок напрямик, чтобы не рисковать проездом через овраг, а то и просто срезать приличный угол. Пыльное облако, которое появилось сзади и следовало за машиной оперативной группы, тоже как будто выбирало самый короткий путь. Буторин почувствовал неладное. Он наклонился к кабине, свесившись из кузова, и крикнул Шелестову:

— Диверсанты! Они едут по нашему следу!

— Какого черта! — нахмурился Шелестов, повернув голову назад и посмотрев на пыльное облако позади. — Если их цель Софьино, то они должны были не терять времени даром и быть уже там. А они катаются по степи?

— А если они поняли, что мы разобрались в ситуации, и хотят нас уничтожить? Не дать нам первыми добраться до штаба, не дать нам передать информацию командирам других частей или организовать ловлю диверсионной группы.

— Витя, ты знаешь, что я очень не люблю, когда ты оказываешься прав, — крикнул Шелестов. — Постараемся подъехать поближе к Софьино, а там задержим их, как сможем. Если повезет, то встретим какое-нибудь подразделение.

Они гнали машину вперед, уже зная, что охотники стали добычей. И тут в голове у Шелестова промелькнула простая мысль. А если диверсионная группа не одна? Или одна, но в ней больше двадцати человек и у них есть радиосвязь? Тогда ненужных свидетелей их прорыва к Софьино они точно решат уничтожить и загонят машину четырех майоров в ловушку. Сама по себе группа из четырех старших офицеров в одной полуторке может показаться врагу любопытной, и они постараются взять майоров живыми. Максим решил не рисковать больше. До Софьино осталось менее двадцати километров, а местность по-прежнему вокруг была пустынной. Здесь армейские колонны и беженцы двигались снова по шоссе, а оно лежало в стороне. Свернуть туда? Нет, не успеть. Диверсанты догонят машину раньше. А скорее всего, просто не станут догонять, а ринутся в Софьино, чтобы уничтожить штаб армии. Для врага сейчас главное — фактор времени.

— Видишь впереди бугор? — Шелестов указал рукой вперед, и сержант молча кивнул. — Машину поперек дороги, чтобы им не проехать.

Когда Чекмарев лихо завернул и резко нажал педаль тормоза, оперативники в кузове поняли, что командир принял решение встретить диверсантов здесь. Они сразу выпрыгнули из кузова, держа в руках автоматы и свои вещмешки. У каждого в них имелись еще по два полных диска для ППШ. Не очень много для организации полноценной обороны. Тем более боя с многочисленным противником. Но сейчас иного выхода не было. Всегда оставался крайний случай — табельные пистолеты с четырьмя обоймами у каждого. И ни одной гранаты. А у врага двадцать стволов ППШ и наверняка есть гранаты. И патронов, скорее всего, достаточно для полноценного боя.

Шелестову не пришлось много объяснять — каждый из оперативников хорошо понимал сложившуюся ситуацию, каждый имел немалый боевой опыт. Стоило только Максиму бросить взгляд на пригорок, возле которого остановилась машина, как Буторин и Коган понимающе кивнули и побежали вверх, лавируя среди сухих кустов и выпирающих, выбеленных солнцем камней. Чекмареву Шелестов велел занять позицию между машиной и бугорком, а сам вместе с Сосновским отошел влево. Здесь, среди молодых осинок на краю овражка, они могли выиграть время, неожиданно атаковав врага с фланга. Вчетвером удержать взвод автоматчиков — дело безнадежное, но если правильно распределить силы и устроить оборону с сильно пересекающимися секторами обстрела, то кое-что может получиться. Единственная надежда была на то, что диверсанты не захотят принимать долгий стрелковый бой. На звук стрельбы может прибыть любая проходящая мимо воинская часть, а это для немцев гибель. Где-то в глубине души мелькнула надежда, что следом пылит колонна советского подразделения и все обойдется.

Не обошлось! Мощный ЗИС вывернул из-за поворота, и диверсанты сразу увидели стоявшую поперек дороги пустую полуторку. Может быть, командир диверсионной группы сразу узнал ту самую машину, на которой ему встретились у колодца советские майоры, а может, он сразу оценил, как стоит машина, перекрывая ему дорогу, и соотнес это с шумом, который он устроил на посту регулировки возле зенитной батареи. Немцы не стали долго размышлять, и ЗИС, взревев мотором, понесся вперед, явно намереваясь обогнуть пустой грузовик по сухому кустарнику. Одновременно несколько автоматчиком из кузова открыли огонь по полуторке.

Шелестов, лежа среди сухой высокой травы между осинками, повел стволом. В голове мелькнула и тут же исчезла грустная мысль, что, кажется, сейчас группа осталась без машины. Для посторонних мыслей не осталось ни времени, ни места в голове. Шелестов нажал на спусковой крючок и не столько услышал, сколько почувствовал, как пули его автомата прошивают металл кабины ЗИСа, как разлетается на осколки лобовое стекло. Главное было убить водителя.

Сосновский лежал в кустарнике в восьми метрах левее Шелестова и ждал первых выстрелов командира. Он видел, как несколько диверсантов, выставив автоматы над кабиной ЗИСа, стреляли по их пустой полуторке, явно намереваясь проскочить опасный участок пути. Он увидел, как пули Шелестова изрешетили кабину, как с залитым кровью лицом откинулся на спинку сиденья шофер ЗИСа. И тогда Михаил тоже стал стрелять короткими очередями по кузову, стараясь поразить прежде всего диверсантов в задней части кузова. Главное было создать первое впечатление, что огонь по машине диверсантов ведется со всех сторон одновременно. Пусть поймут, что это засада, и пусть запаникуют, растеряются. Главное, остановить их здесь и сейчас!

Машина диверсантов резко остановилась, поднимая колесами пыль. Из кабины, выкрикивая команды, буквально вывалился тот самый военинженер 3-го ранга, который хотел подойти к Шелестову у колодца. Диверсанты прыгали через борта кузова и умело откатывались в сторону от машины, занимая позиции. Но хороших укрытий на проселочной дороге и возле нее не было. После первых же выстрелов в кабине остался убитый водитель диверсантов и в кузове трое солдат. Шелестов и Сосновский успели убить или тяжело ранить еще троих, прежде чем опустел кузов ЗИСа и на их позиции обрушился ответный шквальный автоматный огонь. Оперативникам пришлось отползать, перекатываться за кустарником, чтобы не позволить врагу стрелять прицельно.

Диверсанты довольно быстро поняли, что перед ними всего два стрелка, и решительно атаковали оперативников, пытаясь охватить русских с трех сторон. Шелестов и Сосновский, отчаянно отстреливаясь, крутились как ужи на сковородке, не давая диверсантам автоматным огнем подойти к себе на расстояние броска гранаты. Им удавалось сдерживать перебегающих и переползающих врагов, свалив еще пару человек, когда Коган и Буторин сверху с бугра ударили им в спину. И тут командир диверсантов вскинул руки и рухнул на траву. Его бойцы заметались, оставшись без руководства, а потом сделали единственное, что еще можно было предпринять в их положении. Они бросились вперед, прямо по дороге, туда, где стояла русская полуторка, надеясь вырваться из огневой ловушки по дороге.

Чекмарев не сплоховал. Он с самого начала боя послушно отлеживался на обочине за камнем, а когда несколько диверсантов сломя голову побежали в его сторону, открыл огонь из трофейного «шмайсера», добытого им в недавнем бою. Его стрельба была не столько точной, сколько обескураживающей. Но расстояние было слишком мало, и в воздух полетели две гранаты. Шелестов выругался и, вскочив, бросился к полуторке, стреляя на ходу. Следом побежал Сосновский, по пути выбив ногой оружие из руки раненого фашиста. Диверсанты снова залегли и открыли огонь. Шелестову и Сосновскому пришлось тоже упасть в траву. Максим, прижимаясь к земле и пытаясь отстреливаться, опустошил второй автоматный диск, но он так и не смог увидеть, что там с Чекмаревым, жив сержант или нет. Ситуация опасная, критическая. Если сейчас пролетят гранаты, то остатки диверсионной группы вырвутся из кольца, потому что стоит им укрыться за полуторкой, и Коган с Буториным с бугра их уже не достанут — враг окажется в мертвой зоне.

И только теперь оперативники различили новый звук в степи, помимо сумасшедшей автоматной стрельбы. Сначала это был нарастающий гул моторов, а потом из-за холма, оставляя за собой тучи пыли, вылетели мотоциклы с колясками, а за ними два бронеавтомобиля. Шелестов сразу узнал группу старшего лейтенанта из штаба армии. Но и Куликов, кажется, уже разобрался в ситуации, а может, и видел результаты нападения диверсантов на пост и батарею. По дороге хлестнули пулеметные очереди. Диверсанты заметались на дороге и начали бросать оружие, поднимая руки вверх.

Когда стихли последние выстрелы, а в ушах еще стоял оглушительный грохот, Шелестов бросился к Чекмареву, лежавшему без движения в сухой траве и бессильно опустив голову. Пыль и трава окрасились кровью, и сердце Максима сжалось. Эх, сержант, лихая твоя голова! Он попытался перевернуть шофера на спину и, к своей радости, услышал, как Чекмарев застонал.

— Живой, живой, — шептал Шелестов, осматривая раненого.

Кожа на лбу рассечена осколком, но рана неглубокая, просто сильно кровоточит, а вот рука выше локтя пострадала сильнее: в нее попал осколок гранаты. Сержанта просто оглушило взрывом, это контузия, решил Шелестов и подозвал одного из мотоциклистов, чтобы тот оказал помощь. Оперативники уже осматривали тела убитых диверсантов, Куликов командовал своими автоматчиками, которые отвели в сторону и усадили на землю трех оставшихся в живых диверсантов. Один ранен в ногу, но двое, кажется, были целы.

— Живы, товарищ майор? — кивнул Куликов подходившему Шелестову. — Рисковые вы ребята. Если бы мы не подоспели, я не знаю, что бы здесь было.

— А какой у нас был выход? — вскинул брови Максим. — Пропустить их к штабу армии? Сколько там охраны, если ты здесь со своими бойцами? Четыре писаря и двое ездовых-посыльных с поварами? Отправь моего водителя в санбат, и пусть они доложат в штабе о происшествии. Нужны люди для оцепления места боя, машина, чтобы вывезти тела и оружие. А мы пока с этими разберемся.

Пока Шелестов распоряжался, Буторин с Сосновским осматривали убитых диверсантов и особенно тщательно обыскивали тело «военинженера 3-го ранга». Коган подошел к пленным и остановил взгляд на парне с ободранной щекой. Диверсант не выглядел трусом или просто перепуганным, угнетенным своим положением человеком. В нем была какая-то изюминка, которая ускользала и снова привлекала внимание опытного следователя. А ведь он планы строит, а не думает о том, что мы их сейчас тут расстреляем. Хитрый паренек, и не трус. Труса бы сюда не послали. Этот из любого положения выкрутится.

— Куликов! — позвал Коган старшего лейтенанта. — Разведи пленных, чтобы не разговаривали друг с другом.

Борису сейчас важно было для плодотворного допроса, чтобы пленники не просто перестали общаться и не смогли бы сговориться. Он не хотел, чтобы двое других видели, что он допрашивает этого парня. А допрашивать нужно сейчас, пока пленные после боя не остыли, пока еще смерть смотрит им в глаза. Когда пленные попадут в контрразведку и будут сидеть по камерам, они уже поймут, свыкнутся с мыслью, что их без суда и следствия никто не расстреляет. А сейчас они пока еще после горячки боя логично соображать не могут. И натура этого прохиндея пока еще вылезет наружу сама, без особых усилий.

— Как зовут? — сухо спросил Коган, когда они оказались с пленным вдвоем.

— Леней, Леонидом, гражданин майор, — с готовностью ответил парень.

— Гражданин майор? — удивленно посмотрел на пленного Борис. — Сидел, что ли?

— Все мы не без греха! — криво усмехнулся диверсант.

«Да уж, — подумал Коган, разглядывая парня и вспоминая, что не так давно все участники их группы сидели в подвалах Лубянки, находясь под следствием, и обвиняли их не меньше чем в измене Родине. — А теперь вот мы — Особая оперативная группа Главного управления НКВД. И приказы получаем нередко от самого Берии. Грехов у каждого хватает, только вот этот сидел, судя по всему, за дело, а нас подставили, по ложному обвинению чуть не расстреляли».

— Ну вот что, дружок. — Коган холодно посмотрел в глаза диверсанта. — Мне кажется, что на дурачка ты не очень похож и должен понимать, что здесь тебя с распростертыми объятиями и бутербродами с маслом никто не ждет. Ты с врагом пришел в то время, когда страна кровью обливается, но жить и тебе хочется, как и любой животине на свете. Поэтому соображалку включай и отвечай на мои вопросы быстро и не раздумывая. Не торгуйся, тут не базар. Тут я цену назначаю, а ты или соглашаешься ее платить, или идешь дальше. Только дальше, Леня, торговых рядов на этом рынке нет. Мой последний. Дальше только край ямы, в которой тебя закопают без надписи на памятнике. Да и памятника не будет. В лучшем случае — столбик с номерком, о котором никто и не вспомнит. Все понял? Разговор получится?

— А чего ж не поговорить, гражданин начальник. — Диверсант снова криво усмехнулся. — Цена самая подходящая, чего ж мне торговаться. Считайте, что я ваш с потрохами, коль жизнь гарантируете. Может, и дурак, что поверю, да только выхода у меня сейчас нет никакого.

— Молодец, держишь хвост пистолетом. Продолжай в том же духе, Леня. — Коган посмотрел на пленного так, что у того все внутри похолодело.

— А чего ж мне остается, только держать хвост пистолетом, — промямлил он.

— Правильно, — согласился Коган. — Потому что ты жив до тех пор, пока ты мне нужен. Поэтому хвост можешь пистолетом держать, можешь между ног зажать. Это как тебе нравится. Мне от тебя другое нужно. Поэтому ближе к делу: цель вашей группы? Диверсии на линиях связи, охота на старших офицеров Красной армии, штабы?

— Да, стандартный набор, — кивнул диверсант. — Таких групп несколько, но, когда и в какие районы их забрасывают, нам неизвестно. Боятся, что информация утечет к вам. Секретность у фрицев полная.

— Зачем двигались в направлении Софьино?

— Штаб одной вашей армии там без защиты. Временная дислокация. Велено было уничтожить, а потом выполнять основное задание.

— Какое? Вы же все там полегли бы при атаке на штаб армии, — недоверчиво покачал Коган головой. — Хоть и маленькая охрана, но стволов все равно больше, чем у вас!

— А нас и не жалели никогда. Сколько ни поляжет, а основное задание могут выполнить и двое-трое, может даже один наш командир, если жив останется. Только вот не остался.

— Основное? — насторожился Борис и внимательно посмотрел на пленного. — Какое основное задание у вас было?

— А черт его знает, — сплюнул себе под ноги диверсант. — Он нам никогда наперед про задания не рассказывал. Перед самым выполнением только задачу ставил. Знаю только, что объект называется «Плутон», вот и все. Это кодовое название такое. Это было известно еще до прорыва в ваш тыл. Больше ничего не знаю, хоть на куски режьте.

— Место расположения объекта?

— Тоже не знаю. Где-то в направлении Сталинграда вроде. Слышал просто про направление, что вроде как совпадает. А что за объект, что с ним сделать надо — я без понятия. Может, взорвать, может, выкрасть чего, может, наоборот — утопить.

Допрос остальных пленников ничего не дал. Раненый все время норовил потерять сознание, а третий пленник оказался закоренелым врагом-антисоветчиком, и ничего, кроме ненависти и угроз, от него добиться не удалось. Коган подошел к своим товарищам, которые уже поняли, чем занят Борис, и ждали его возле полуторки. Рассказал о результатах допроса он лаконично, без эмоций — выдав лишь голую информацию и свои аргументированные выводы. Оперативники переглянулись.

— Вообще-то это правдоподобно, что суть главного задания знает только командир, — согласился Буторин. — Но с другой стороны, если ты в тылу противника и рискуешь каждую минуту погибнуть, то надо иметь и помощника или заместителя, который смог бы в случае твоей гибели вести группу дальше и обеспечить выполнение задания. Иначе это все пустая трата ресурсов.

— Не совсем уж и нелепость, — пожал Сосновский плечами. — Большая часть бойцов в «Бранденбурге» — люди, хорошо знающие русский язык и вообще нашу страну. Там немцев почти нет, за исключением прибалтийских, которые опять же знают язык и страну. Черпают они ресурсы на оккупированной территории и в Европе в среде антисоветской эмиграции. А это все особой ценности для рейха не представляет — изначально расходный материал. Это вообще особенность работы абвера в Советском Союзе. Они берут не качеством, а количеством. Видать, сработал стереотип войны со страной, имеющей огромную территорию и многочисленное население.

Штаб 24-й армии снова готовился покидать место дислокации. Линия фронта меняла конфигурацию буквально каждый час. Дивизии и корпуса сражались, но немцы то на одном, то на другом участке прорывались, и частям Красной армии снова приходилось отходить, чтобы не попасть в окружение. ВЧ-связисты со своей аппаратурой были еще на месте и по приказу заместителя начальника штаба Шелестова связали с Москвой по уцелевшей линии связи. Платов ответил почти сразу.

— Максим Андреевич! Наконец-то, — прозвучал в трубке голос Платова. — Мне сообщили, что штаб 24-й армии сейчас уже юго-восточнее Миллерово? Как вы там? Все живы?

— Все живы! — подтвердил Шелестов. — Не мог раньше выйти на связь — немцы постоянно атакуют, много прорывов в наш тыл бронированных колонн, постоянные атаки колонн на дорогах и позиций армии с воздуха. Обстановка очень сложная.

— Понял вас, Максим Андреевич. — Голос Платова не обнадеживал. — Вам придется задержаться на этом участке фронта. Есть непонятные сведения от контрразведки об интересах немцев к какому-то объекту в наших тылах. Предположительно в районе Сталинграда.

— Уж не о «Плутоне» ли речь идет, товарищ старший майор государственной безопасности? — не удержался от вопроса Шелестов, понимая, что разговор не получится слишком длинным и связь может в любой момент оборваться.

Реакция Платова была мгновенной. Ни удивления, ни возгласов: «Ах, а вы откуда знаете? Какое совпадение!» Просто секундная заминка и холодный приказ: «Докладывайте, что вам известно о „Плутоне“». Шелестов так же коротко, опуская ненужные подробности, изложил ситуацию, в результате которой он получил эти сведения.

— Группа на правобережье Дона, — прокомментировал Платов. — Я поделюсь с вами своей информацией потому, что вашей группе, видимо, придется задержаться там и заняться этим объектом. По нашим сведениям, абвер готовит какую-то операцию в наших тылах с использованием сил небезызвестного вам подразделения «Бранденбург–800» и специальной группы «Бергманн».

— Что это за группа? — спросил Шелестов. — О группе «Бергманн» мы еще не слышали.

— Пора вам заняться немецким языком посерьезнее, Максим Андреевич, — посоветовал Платов. — У вас и Сосновский под рукой с его знанием языка практически в совершенстве. А бергманн — это по-немецки горец. Особый отряд «Горец». Его формирование производилось в период с ноября сорок первого года по март сорок второго в Нойхаммере вторым отделом абвера, отвечавшим за диверсии и саботаж. Командиром группы был назначен кадровый офицер абвера Оберлендер, который в абвере считается специалистом по «восточным вопросам». Его заместитель фон Кученбах вырос в России и хорошо говорит по-русски и по-азербайджански. В группе есть подразделения, сформированные из этнических грузин, армян и азербайджанцев. По нашим сведениям, общая численность всего батальона около тысячи двести человек, в том числе девятьсот уроженцев или бывших жителей Закавказья и триста немцев. После прохождения горнострелковой подготовки в Баварии какая-то группа в конце августа будет отправлена на Восточный фронт с преимущественно легким вооружением: ручные пулеметы, ротные минометы, противотанковые ружья и карабины германского производства. Любопытная деталь — личному составу группы в целях сохранения тайны было приказано выдавать себя за испанских басков или боснийских мусульман[1].

— Значит, их цель — Закавказье? Диверсии? — предположил Шелестов. — И «Плутон» как-то с этим связан? Может быть, это какой-то нефтяной район?

— «Плутон» — часть операции «Шамиль»? Нет, Максим Андреевич, — возразил Платов, — видимо, эту группу, которую вы там перехватили, срочным порядком перенацелили на другой объект, если она раньше и имела отношение к «Шамилю». Дело в том, что о «Плутоне» мы узнали случайно из радиоперехвата.

— Расшифровка радиоперехвата есть? — оживился Шелестов.

— Кое-что есть. Радисты перехватили обрывок радиосообщения, не похожего на обычные немецкие шифровки. В нем упоминается кодовое название «Плутон» и координаты, ведущие в тыл советских войск, к старой астрономической обсерватории на холмах между Доном и Волгой. Так что слушайте приказ, Максим Андреевич: перебирайтесь срочно в Сталинград и разберитесь с этим объектом, которым интересуются немцы. Записывайте координаты обсерватории…

Тьма была не просто отсутствием света. Она была живой, легкой, обволакивающей, как долгожданный сон после трудных дней. Она, казалось, липла к лобовому стеклу, затягивала полуторку в свое бархатное, бездонное брюхо. Буторин вытирал сгибом локтя лицо и снова всматривался в черное ничто впереди, пытаясь не упустить еле заметную в кромешной тьме колею. Единственная фара почти ничего не освещала впереди, и приходилось ехать почти на ощупь. Виктор сжимал шершавое бакелитовое колесо руля, и казалось, что ведет он не машину, а маленькую хлипкую субмарину в океане безграничной и безвременной темноты. Рычаг стеклоочистителя застыл на стекле, как сломанная стрелка часов. Пыль, поднятая днем гусеницами и колесами машин, казалось, еще не осела и вилась в воздухе, медленно, незримо в ночи опускаясь мертвым налетом, сквозь который мир виделся расплывчатым и нереальным. За пределами жиденького освещенного круга выплывали из мрака призрачные ковыли, кривые подсолнухи с поникшими, обугленными головами, будто плакавшими по ушедшему солнцу, и тут же погружались обратно, в небытие.

Буторин всматривался в эту пляску теней. Глаза начинали слезиться от напряжения, но мысли текли ровно и размеренно. Он размышлял о «Плутоне», об активизации фашистских диверсионных групп на южном направлении. Враг будет стремиться к Закавказью — это очевидно. Блицкрига не получилось, ресурсов у Германии, да и у подмятой под нее Европы для длительной войны на истощение нет. Гитлеру нужна нефть, редкоземельные металлы. Ему, черт возьми, нужна броня, а значит, молибден, вольфрам. Значит, битва на Волге предстоит страшная. Фашисты попытаются отсечь прикаспийские территории от Европейской части СССР, чтобы мы не смогли помешать ему прорываться на Кавказ.

«Кем я только не был за время работы в разведке, — думал с усмешкой Виктор. — А вот шофером не был. Водить приходилось многие виды техники, кроме самолета, наверное, но чтобы вот так сутками за рулем… Жаль, поймал осколок Чекмарев. Боевой парень, храбрый, надежный. Но он теперь лежит в санбате, а изрешеченная осколками и пулями машина снова бежит по донским степям. Да, война безжалостно перекраивает роли и судьбы».

Он вел машину, слушая дыхание Когана. Сейчас он сидел в кабине рядом и спал, чтобы уже через час сменить Буторина за рулем. Они так менялись весь вчерашний день и всю ночь. Но больше всего Виктор прислушивался к «дыханию» мотора — хриплому, надсадному. Полуторка была стара, изношена, и каждый ее выдох, каждый оборот коленвала давались с усилием. Она пыхтела, кашляла и вибрировала, как замученная лошадь. В кузове, завернувшись в брезент, каким-то образом умудрялись спать, подпрыгивая на кочках, Шелестов и Сосновский. Вообще-то за эти годы, как группа собралась вместе и стала работать, выполняя приказы Берии и Платова, спать все научились в любых условиях. Выработали у организма привычки в условиях военного времени — спать не когда хочется, а когда есть возможность. То же относилось и к еде.

Небо… О, небо здесь, в степи, было не проклятием, а откровением. Когда глаза привыкали, тьма отступала, уступая место великому, немому собору звезд. Они были не просто точками света. Они были россыпью алмазной пыли на бархате, Млечный Путь струился через весь купол, как разлитое молоко, как свет далекой, невозмутимой вечности. Буторин, атеист и чекист до кончиков пальцев, невольно искал глазами созвездия. Вот Большая Медведица, вот Кассиопея… А где-то там, впереди, на вершине холма, стояла их цель — старая обсерватория. Мысль о ней заставляла его сжимать челюсти. Заброшенная, никому не нужная развалюха. Почему она? Почему немцы, рвущиеся к Сталинграду, засылают в наш тыл диверсантов, чтобы завладеть грудой кирпичей и сгнившей арматуры для установки телескопов? В голове прокручивалась информация из обрывков радиоперехвата, о котором рассказал Платов. Упоминания о «Плутоне», секретной немецкой операции. Карты со странными пометками. Логика, его главный инструмент, отказывалась работать. Не хватало данных. Не хватало главного звена.

И от этой неизвестности по спине бежали мурашки. Война была понятна: враг, линия фронта, свинец. А это… это была игра в тени. Немецкие диверсанты, «бранденбуржцы», одетые в красноармейскую форму, были здесь, в этой степи. Возможно, они сейчас тоже едут по какой-то проселочной дороге. Возможно, их командир, такой же уставший, как он, Буторин, смотрит на это же самое звездное небо и торопится к той же цели. Виктор резко дернул руль, объезжая глубокую яму. Машина накренилась, и из кузова послышался сонный возглас. Буторин вытер ладонью мокрый лоб. Нужно сосредоточиться. Дорога. Только дорога.

Степь жила своей, независимой от людей жизнью. В разрывах завывания мотора слышался крик ночной птицы — одинокий и тоскливый. В луче фары на миг застыл, словно удивленный, суслик, затем юркнул в свою нору, в безопасность. Из темноты донесся далекий, едва уловимый вой, похожий на волчий. Но волков здесь нет, есть только бездомные собаки. Эхо войны в мире животных. И все же… Буторин представил обсерваторию. Высокий купол, черный на фоне звезд. Разбитые окна, похожие на глазницы черепа. И тишина. Та самая тишина, что хранит чужие секреты. Что ищут там немцы? Чертежи? Приборы? Или… или саму эту точку? Место, с которого лучше всего видно звезды?

Он посмотрел на небо поверх рулевого колеса, на этот бесстрастный, всевидящий океан света. И вдруг с неожиданной ясностью в его голове возникла интересная мысль. Звезды. Карты. Координаты. Заброшенная обсерватория, которая на старых, довоенных картах все еще значилась как астрономическая точка с точно определенными координатами. Идеальный ориентир для кого-то, кто не может пользоваться обычными маяками. Для кого-то, кто должен прийти с неба. Воздух. Десант? Ночью? Немецкие планеры или парашютисты, которые используют купол обсерватории как знак для сбора?

Мысль пронзила, как ток, и тут же отступила. Нет, слишком просто и откровенно. Таких точек полным-полно, и незачем рваться к этой точке ради только того, что она с самой скрупулезной точностью нанесена на топографическую карту. Нет, тут что-то другое. Дорога пошла вверх, Буторин резко прибавил газу, и полуторка, взвыв, рванула вперед и потянулась в гору, в самое сердце ночи, которая уже не казалась ему просто пустотой. Она была полна угроз и тайн. Теперь он вел машину не просто к руинам. Он вел ее навстречу разгадке, и каждая секунда промедления могла стоить жизни не только его спящим товарищам, но и тысячам других, там, на главном направлении удара. Звезды над головой из безмолвных свидетелей превратились в молчаливых соучастников грядущей битвы. «Что-то я стал мыслить слишком красиво. Не засыпаю ли?» Буторин глянул на наручные часы и толкнул локтем Когана.

— Боря, просыпайся! Смена…

Шелестов проснулся на рассвете и сразу посмотрел на наручные часы. Рядом спали Буторин и Коган. Сосновский вел полуторку, выставив руку в окно. Он ловил встречный ветер ладонью. Участок шоссе был удивительно ровным и не тронутым воронками. Осмотревшись, Шелестов увидел синюю ленту Дона и мост впереди. А заодно и регулировочный пост, на котором все машины заворачивали куда-то южнее, не пропуская к мосту.

— Миша, на сколько еще хватит бензина? — крикнул Шелестов, наклонившись из кузова к кабине.

— Километров на пятьдесят, — отозвался Сосновский. — Но если нам предстоит делать крюк, то встанем посреди поля. До обсерватории, если я не ошибаюсь, километров сто еще по проселкам крутиться. Был бы прямой участок дороги с асфальтом, мы бы уже через час там были бы, а то и раньше.

— Тогда давай к мосту. Там за мостом виднеется какой-то населенный пункт, а значит, может какая-то часть на отдыхе стоять или гарнизон свой, склады армейские. Раздобудем бензин!

Как и ожидали оперативники, регулировщица энергично замахала флажком и стала что-то кричать, бросившись наперерез полуторке. У шалаша под деревьями появился усатый сержант с наганом в кобуре и с самым грозным видом поспешил к нарушителям, не исполняющим указания военного регулировщика. Шелестов торопливо выпрыгнул из машины и достал удостоверение. Регулировщица, оказавшаяся немолодой женщиной лет сорока, виновато заморгала глазами, старательно выпятила большую грудь, туго обтянутую тканью гимнастерки, и стала оправдываться:

— Извините, товарищ майор, у нас приказ не пропускать транспорт к мосту, всех заворачивать к бродам.

— Чего стоишь, видишь, колонна собирается! — сдерживая негодование, заворчал на регулировщицу сержант и с виноватым видом отдал честь Шелестову. — Недосыпает личный состав, устали все, товарищ майор. Смены неделю не было, и бомбежки каждый день.

— Перестаньте оправдываться, сержант, — остановил усача Шелестов, пряча удостоверение в карман. — Вы знаете, что за населенный пункт там за рекой?

— Так точно, Сергиевское это. Рабочий поселок. Только движение по мосту закрыто, товарищ майор. Вам бы на переправу, так быстрее будет.

Шелестов, приложив ладонь козырьком к глазам, посмотрел на мост. По нему проезжали машины, он различил даже два танка. Скорее всего, сержант просто не владел всей информацией. Не пропускали, чтобы не загружать мост, по которому предполагают переправить крупную воинскую часть или что-то в этом роде. Может, подкрепление.

— Мы все-таки попробуем, — бросил сержанту Шелестов и полез в кабину. — Давай, Миша, гони к мосту. Там еще есть движение, а в Сергиевском, может, бензином разживемся.

Раскаленный воздух над донской степью струился и плавился, превращая даль в зыбкое марево. Пыльная дорога, как струна, тянулась к мосту — деревянной, жизненно важной артерии, переброшенной через сонные, отливающие свинцом воды Дона. Полуторка с четырьмя оперативниками подпрыгивала на ухабах, поднимая за собой хвост удушливого дыма. Шелестов, сидя на переднем сиденье рядом с Сосновским, щурился, всматриваясь в точку у въезда на мост. Там находился пост охраны. «Козлы» с колючей проволокой, мешки с песком, сложенные один на другой, и пулемет в нише между ними. Переправу охраняли пограничники отдельного полка НКВД, но сейчас там не наблюдалось строгого порядка, там клубилась пыль и ощущалась какая-то суета. Полуторка группы находилась всего в каких-то двухстах метрах от поста охраны, когда Шелестов буквально подался всем телом вперед, вглядываясь в то, что происходит впереди.

— Народу многовато для поста, — глухо бросил он. — Там что-то…

И в этот момент в монотонный гул моторов машин, переезжавших мост, в скрип колес гужевых повозок ворвались звуки стрельбы. Сначала это была короткая, сухая очередь автомата. Не ППШ, нет — более резкая, чужая. Затем вторая. И, словно по сигналу, пространство у моста вспыхнуло адским огнем перестрелки.

— Стой! — скомандовал Шелестов, и Михаил резко свернул в кювет, глуша мотор.

Оперативники стали занимать позиции для обороны, стараясь отойди подальше от машины, которая в условиях боя была слишком хорошей мишенью. Но это было только привычное поведение в условиях возможной опасности. Бой происходил в узком пространстве у въезда на мост. Картина, увиденная ими, была странной и оттого еще более жуткой. У немногочисленных заграждений из мешков с песком и опрокинутой телеги отчаянно отстреливалась горстка пограничников в выгоревших зеленых фуражках. А атаковала их, судя по внешнему виду, группа местных мужиков в выцветших, заплатанных рубахах, в потертых пиджаках и картузах. Они двигались с неестественной для крестьян выучкой и слаженностью, атакуя цепко, короткими перебежками, расстреливая позиции пограничников из немецких автоматов и с криками по-русски, но с чужой интонацией.

— Гражданские? — Коган обернулся к Шелестову. — Что за чертовщина!

— Какая, к чертям, чертовщина! — сквозь зубы процедил Максим. — Диверсанты! Враги, переодетые в мирных жителей! Видишь, как ложатся? Как стреляют? Это не мужики из станицы!

Они опоздали. Пока оперативники короткими перебежками под огнем пытались зайти с фланга, бой достиг своего кровавого апогея. Один из «мужиков» метнул гранату, и пулемет на позициях пограничников захлебнулся. Но все же оперативники вовремя вмешались в бой. Поняв, что их атаковали со стороны проселка, диверсанты сразу правильно оценили ситуацию — прорваться на другой берег им не удастся. Под прикрытием дыма и пользуясь неразберихой, атакующие начали отход, отстреливаясь, но не панически, а по-волчьи — отступая к густым зарослям лозняка у реки. Они уходили, прикрывая друг друга, унося раненых.

Оперативники дали несколько длинных очередей, но тени в гражданском уже растворялись в степной дымке, словно мираж. Лишь трое остались лежать на раскаленной земле. Шелестов и Сосновский принялись быстро осматривать тела, а Коган и Буторин бросились к раненым пограничникам. Воздух был густ от едких запахов пороха, гари и свежей крови. Злые пограничники под командованием лейтенанта стали осматривать телегу, брошенную диверсантами. Оказалось, что враг, маскируясь под местных жителей, пытался перейти мост, когда поступил приказ остановить всех и освободить переправу для прохождения воинской части. В этот момент диверсанты и атаковали охрану моста.

— Живые есть? — Шелестов осматривался на мосту, бросая взгляды в сторону пограничников, которые спустились к воде. — Неужели ни одного живого, хоть раненого?

— Есть живой! Вон, товарищ майор! — Бледный пограничник, которому перевязывали руку, стал тыкать пальцем вниз в сторону камыша, откуда двое его товарищей вытаскивали мокрого человека в гражданской одежде.

«Мужик» в грязной порванной косоворотке попытался вырваться, но один из пограничников ударом приклада между лопатками опрокинул диверсанта на землю. Его скрутили, грубо прижав лицом к земле. Он хрипел, вырывался, бормоча что-то невнятное по-русски. Когда пленного подняли, Сосновский и Шелестов подошли к нему вплотную.

Пленный, немолодой мужчина с трехдневной щетиной на щеках и подбородке, с обветренным лицом, дышал тяжело, глядя исподлобья. Простая крестьянская одежда, но не с чужого плеча, а своя, ношеная. Это было очевидно. Неужели предатель из местных?

И тут подошел лейтенант пограничник, молодой человек, но уже с сединой на висках. Голова пограничника была забинтована, и через бинты пропиталась кровь. Он посмотрел на пленного и сразу все понял, мгновенно оценил ситуацию и этого человека. В глазах пограничника вспыхнуло нечто большее, чем ненависть к врагу, — личное, горькое презрение.

— Их было шестеро, — сквозь зубы процедил лейтенант, сверля взглядом пленника. Двое с костылями сидели на телеге, один вроде как тяжелораненый, лежал с забинтованной головой, а трое шли рядом. А под соломой в телеге патроны, взрывчатка. Надеялись, что с ранеными и больными мы, сердобольные, пропустим без досмотра. А остальные смешались с беженцами. Поблизости держались.

Лейтенант кивнул на небольшую колонну беженцев, которые жались с тревогой в глазах к своим телегам, успокаивали перепуганных лошадей. Страшно было всем, ведь рядом, наверное, долгое время шли враги, с оружием под старенькими пиджаками, под брезентовыми плащами и куртками. Пограничники были молодцы и действовали умело. У них было всего трое раненых и никого пострадавших из местного населения. По расспросам людей и по оценкам самих пограничников, которые участвовали в стычке, диверсантов было человек двадцать. Теперь, с учетом убитых и раненых, наверное, осталось меньше, но они ушли, и эту группу необходимо найти и ликвидировать.

— Ты местный? — сразу догадался лейтенант, глядя на пленного. — Проводник? Как зовут?

— Так и было… — пробормотал мужчина. — Сазонов я, Петро. Из Кагальницкой родом.

— Ну и куда ж ты, подлая твоя душа, привел этих… гадов? — снова процедил сквозь зубы пограничник. — К родному хутору?

Пленный опустил голову. От стыда, жгучего и беспощадного, покраснели его щеки. Он был своим. Местным. Русским. Что его заставило связаться с диверсантами, пока было непонятно, но явно сделал он это не за деньги и не из-за ненависти к советской власти. Оперативники пока не вмешивались в допрос, разглядывая проводника. А пограничник медленно, со страшным спокойствием, достал папиросу, прикурил. Дым в стоячем, раскаленном воздухе повис неподвижным сизым столбиком.

— Так-так. — Капитан обвел взглядом своих бойцов, а потом снова уставился на пленного. — Значит, так. Свою землю, свою реку… своих же людей. Ну что ж, Петро, пришло время расплаты за кровь советских людей, за подлость, что ты проявил, переметнувшись к врагу. По законам военного времени тебя ждет только смерть без суда и следствия. Как бешеную собаку. Анисимов, расстрелять гада. Спустись с ним к реке и шлепни его там!

Сазонов вскинул голову и взглядом огромных круглых глаз обвел пограничников, трех командиров с майорскими «шпалами» на петлицах. Вот теперь на его лице отражался страх! Жуткий, испепеляющий, заставляющий терять голову, затмевающий разум. Еще миг, и этот человек упадет на колени и будет молить о пощаде. И тогда… Тогда с ним будет трудно работать, понимал Шелестов. Из страха неминуемой быстрой смерти он будет говорить и делать все что угодно, в том числе и просто врать, выдумывать мотивы и выдавать секреты, которые он якобы знает, выведал у врага, чтобы передать данные родным чекистам. Перегибать палку не следовало, а пограничник знал приказ и имел право расстреливать. Шелестов посмотрел на Когана, и тот, как опытный в прошлом следователь особого отдела НКВД, соглашаясь, кивнул.

— Я предлагаю не торопиться, товарищ лейтенант, — вмешался в допрос Шелестов. — Возможно, гражданин Сазонов захочет искупить вину перед Родиной, решит покаяться. Родина, она как мать, она безвинных не карает, а заблудших воспитывает. Если, конечно, ее дети стремятся к искуплению вины. Открывай движение по мосту, а мы потолкуем с этим человеком.

Пограничник бросил под ноги окурок и отправился отдавать распоряжения на мосту. Буторин выяснил у лейтенанта, что в Сергиевском стоит штаб дивизии, которой предписано оборонять переправы через Дон. Там же расположен временно и санитарный батальон. Виктор сразу оценил информацию. Раз дивизия работает в общей оборонительной схеме, значит, в штабе есть устойчивая надежная связь. И он побежал к машине, чтобы подогнать ее к мосту. По пути можно было захватить раненых пограничников и убитых диверсантов в Сергиевское. Шелестов и Коган отвели пленного в сторону за пулеметное гнездо.

— Ну, Петро, где ты познакомился с диверсантами, как попал в их компанию?

— В Суровикино мы работали. На подряде, значит, на строительстве. Некоторые, у кого семьи, с женами работали. Те белье стирали, поварихами, значит, служили. А потом объявили эвакуацию, вроде как немецкие танки прорвались.

— Не тяни кота за хвост, — оборвал пленного Шелестов. — Говори по существу!

Но Коган еле заметно сделал знак Максиму, чтобы тот не мешал рассказывать. Ему как опытному следователю было понятно, что причина предательства лежит глубже, чем банальная ненависть к власти, трусость или жадность. И Сазонов, хмуро сведя брови, продолжил рассказывать о том, как они на рассвете попали под бомбежку, как во время паники потерялись со своими близкими, как пытались на своих подводах уйти в камыши в пойме речки Лог, а там натолкнулись на немецких парашютистов. Его схватили вместе с приятелем Семеном Кошевичем, узнали, что местные, и пригрозили расстрелять семьи, если мужчины не помогут парашютистам в качестве проводников. Это потом, часа через три Сазонов с бугра, где они залегли с немцами, разглядел в проходившей мимо колонне беженцев и свою жену, и дочь Елизавету. Не попали они к немцам в плен, и не было никакого прорыва танков. Но только деваться ему теперь было некуда. Вел немцев тайными тропами, когда они переоделись в гражданскую одежду, все помышлял, где и как сбежать от них. Но парашютисты строго следили за проводником.

— Куда они велели тебе их провести? Что было их целью?

— Не знаю. Место там такое есть — хутор Степной. А недалеко от него точка на карте. Туда и шли они. А зачем, я и знать не знаю. Меня они в свои планы не посвятили.

— Говорили между собой по-немецки? — уточнил на всякий случай Шелестов.

— Немцев там было двое только, — удивленно посмотрел на майора пленный, а потом перевел взгляд на одного из убитых диверсантов. — Командир ихний и вон энтот, что лежит в сапогах яловых. Остальные меж собой по-русски говорили. Говор южнорусский, но мест этих не знали. Это точно.

— Слово «плутон» от диверсантов слышал? Произносил его кто-то при тебе?

— Да, слышал. — Сазонов с надеждой посмотрел на Шелестова. — Упоминали несколько раз, когда над картой сидели и что-то там говорили промеж себя.

— Какое место они могли Плутоном называть? — Шелестов расстегнул полевую сумку и достал из нее карту.

— Это не место, сдается мне, что это человека они так именовали, — пожал плечами Сазонов.

Оперативники замерли, уставившись на пленного. Вот это поворот! Человек? Значит, это просто оперативный псевдоним агента! А вот это уже плохо. Если они искали какое-то место — это еще может быть полезным, там что-то можно найти, но если речь идет о человеке, то найти его практически невозможно, не зная о нем вообще ничего. То есть абсолютно! И тогда оперативники начали серьезный и более глубокий допрос. Оказалось, что Сазонов много чего успел услышать из разговоров диверсантов. И это был никакой не немецкий шпион или «законсервированный» агент, ожидавший прихода врага. Вся его ценность заключалась в том, чтобы он передал какие-то схемы диверсантам. И на этом вся его ценность заканчивалась. Поэтому о нем так свободно между собой и разговаривали парашютисты. Этот человек был для них не больше, чем почтовый ящик. В конце допроса Коган подвел итог сбивчивому рассказу Сазонова, сведя в единое целое все разрозненные сведения, которые они из пленника в конце концов вытянули.

— Значит, получается у нас вот что. — Коган поднял указательный палец, чтобы Сазонов собрался и внимательно выслушал его слова. — Группа диверсантов-парашютистов заброшена в тыл наших войск, и у них задание пробраться скрытно к той точке на карте, которую тебе показали немцы? Так, Сазонов?

— Да, получается, так, — кивнул мужчина. — А я им, стало быть, понадобился как проводник…

— Стоп, — покачал Коган головой. — Говори только о том, о чем я спрашиваю. С твоим участием понятно, и про Кошевича потом поговорим. Сейчас главное — сколько было парашютистов?

— Ну я не считал, — пожав плечами, неохотно отозвался мужчина. — Они все вместе редко собирались. Кто-то шел одной группой, а кто-то исчезал, возвращался. Вроде дозора вокруг группы ходили. Но не меньше двух десятков человек, я так понимаю.

— Хорошо, идем дальше. Плутон — это не оружие, не склад, не штаб, не какой-то другой объект, а человек. А точнее, ученый-геолог, который должен забрать в той точке на карте какие-то схемы и передать их диверсантам.

— Да, так и есть, — кивнул Сазонов.

— И этот ученый, завербованный немцами ранее, уже что-то им передал, что немцы посчитали ценным и захотели получить все схемы, а ученый почему-то пропал и не вышел с ними на связь? Так?

— Ну да, получается, все так, — снова кивнул пленный. — И торопились они. Они там должны были захватить эти документы и отсидеться, дождаться своих, потому что скоро немец должен туда танками прорваться, а они, значит, выйдут к ним.

— Кошевич, твой приятель, будет помогать немцам? Поведет их к той точке на карте? Или ночью удерет от них?

— Не удерет, — сразу же уверенно ответил Сазонов. — Они много чего наобещали ему. Соблазнился он хорошей оплатой и положением при немцах. Ну когда их власть настанет. Дом обещали, землю, коров.

Шелестов велел Сосновскому отвести Сазонова к машине, куда уже грузили раненых, а сам повернулся к Когану.

— Ну что, Боря, давай делать выводы. Это не секреты военного производства, потому что ученый не в технической области, он геолог. И мне непонятно, к каким ценным схемам и вообще сведениям он может иметь доступ. Нефть, что ли, там в больших количествах нашли или золото? И второе: немцы бросили на этот «Плутон» такие силы, что и правда кажется, что ценность его велика. Что ты думаешь?

— Я думаю, что туда надо спешить. И что Платов не зря обратил внимание на эту информацию. А еще неплохо бы семью этого Сазонова найти и в контрразведке в Сергиевском пару слов за него замолвить. Найдутся ведь все равно такие, кто огульно его запишет в предатели, в изменники Родины.

…Две роты автоматчиков, которые в данный момент находились в Сергиевском, и стрелковый батальон, снятый с марша, штаб дивизии направил на прочесывание местности по правому берегу Дона. Скорее всего, диверсантам далеко уйти не удастся. В этих местах преобладает открытая местность, так что затеряться или спрятаться такой большой вооруженной группе вряд ли удастся. По радиосвязи прошли сообщения о диверсантах, и командиры частей и соединений приняли информацию к сведению.

Связавшись со штабом армии, Шелестов попросил командование сообщить в Москву Платову о том, что группа вышла на «Плутон». А еще он выпросил для группы коротковолновый радиопередатчик. Чего им ждать на этой точке и какая потребуется помощь, оставалось только гадать. Ясно, что в условиях напряженной обстановки на фронте просить воинское подразделение для прикрытия было глупо и легкомысленно. Там сейчас каждая рота на счету. Да и важнее сейчас было не оперативников из Москвы охранять, а найти остатки диверсионной группы немцев.

Степь вокруг, раскаленная, словно плита, дышала зноем, и марево колыхалось над рыжей травой. Холм, одинокий и плосковерхий, как плешивая голова великана, возвышался над этой безбрежной гладью. На его макушке чернели, как обгоревшие кости, развалины старой обсерватории. Еще до революции какой-то чудак-астроном построил ее здесь, вдали от городских огней, чтобы вглядываться в небесные бездны. Теперь от его мечты остались лишь груды битого кирпича, скособоченные оконные проемы, в которых зияла пустота, и остатки купола, похожего на разбитый череп, открывший своему темени небо.

Странное это было сооружение. Возникало ощущение, что это здание достраивали, перестраивали и надстраивали много лет или десятилетий. Теперь трудно догадаться, что тут было изначально: в начале века или в конце прошлого. Но вот остатки церкви сохранились. Точнее, только большая часть колокольни без верха. Совмещенное помещение с крышей пустовало, полное какого-то хлама из остатков разбитых строительных конструкций, сгнившей мебели. Две хозяйственных постройки примыкали к обсерватории, но ни одна не имела вход в саму обсерваторию. Только наружу.

— Ну и что нам с этим делать? — Буторин снял фуражку и пригладил потный ежик седых волос на голове. Тут нужна лопаты, носилки, а еще лучше строительные тачки, чтобы разгрести эту помойку.

— Аристарх Витольда — геолог, — задумчиво произнес Коган.

— Ну ясно, что нам не стоит искать техническую документацию или краденые штабные документы, — пожал плечами Сосновский. — И все же немцы усиленно и не считаясь с потерями что-то пытаются добыть, связанное с именем этого геолога. И даже агентурную кличку ему присвоили. Ребята, абвер ерундой заниматься не стал бы, поверьте мне. Давайте разгребать хлам и искать потайное помещение, какое-нибудь укрытие, сейф, в конце концов, в котором что-то спрятано. Найдем — тогда и узнаем, что там и для чего оно абверу.

— Ну тебе виднее, — развел руками Буторин. — Ты у нас в Германии работал, тебе и карты в руки.

Оперативники двинулись к развалинам, засучивая рукава гимнастерок. Коган пошел вместе со всеми, но Шелестов остановил его.

— Слушай, Борис, я все-таки не очень надеюсь, что эту группу диверсантов так легко выследят и уничтожат. Да и последняя ли она? Абвер и правда серьезно занимается «Плутоном». Возьми из машины рацию и трофейный пулемет. Попробуй забраться на колокольню. Оттуда и обзор, а если придется, то и хорошая огневая точка. Если что, передашь запрос о помощи. Ты у нас самый хладнокровный, рассудительный. Горячку пороть не будешь.

— Как скажешь, — пожав плечами, спокойно ответил Коган. — Ты командир, тебе виднее.

Оперативники в пропыленных гимнастерках методично, с каменным терпением прочесывали руины, разбирая завалы, проверяя любые ниши и углубления. Они не спешили, делая все основательно, методично. Они были в нужной точке, к которой стремились диверсанты абвера. И теперь другого выхода не было, как только разобраться в ситуации, найти то, что искали фашисты.

— Не зря они сюда рвались, — хрипло бросил Сосновский, пиная сапогом обломок штукатурки. — Надеюсь, что немцы не просто так на карте крестик ставят. Ищут что-то, а мы голову сломали, что же именно.

Работа была пыльной, порой очень тяжелой. Они поднимали пласты битого кирпича, простукивали найденной железякой уцелевшие стены, ворошили щебень. Пальцы стирались в кровь, пот заливал глаза едкой соленой влагой, а легкие были набиты пылью веков, горькой и мелкой, как пепел. Буторин умудрился найти железный штырь, который вполне мог пригодиться как лом, и принялся им орудовать с размашистостью молотобойца. Шелестов стал помогать ему, отбрасывая в сторону вывороченный хлам и обломки. Сосновский присел в углу, разворошил обломки досок и извлек кучу макулатуры. Оказалось, что это книги. Он перелистывал их и отбрасывал в сторону.

— Сплошной книжный хлам? — спросил Буторин, покосившись на Михаила.

— Книги хламом быть не могут, — поучительно заявил Сосновский и поднял для убедительности вверх грязный указательный палец. — Книги — источник знаний, мудрости. Но здесь, увы, ничего путного. Полиграфия, таблицы, учебники, брошюры какого-то института.

Но Буторин не отвечал. Он вдруг замер посреди западной пристройки к главному залу, там, где когда-то стояло какое-то оборудование, и водил взглядом по стенам, пытаясь мысленно восстановить планировку. Его взгляд упал на массивный каменный блок в полу, почти скрытый под слоем мусора. Он был странно ровным, не похожим на остальной просевший настил.

— Миша, Максим, идите-ка ко мне. Давайте я ломом подцеплю.

Лом, с лязгом вонзившийся в щель между плитами, оказался бессилен. Но когда они сообща, упершись плечами, надавили на один из выступов, раздался низкий каменный скрежет, которого эти стены не слышали, наверное, полвека. Пыль столбом взметнулась в воздух. Из-под пола с сухим старческим покашливанием на них пахнуло запахом сырого камня, тлена и глухой, неподвижной вечности.

Под плитой открылся проход. Не дверь, а именно проход — узкая, уходящая под уклон черная щель, словно разверстая пасть какого-то доисторического существа. Ступени, грубо вырубленные в известняке, были скользкими от вековой влаги и покрыты серым, пушистым налетом плесени. Они уходили вниз, в абсолютную тьму, такую густую, что ее, казалось, можно было резать ножом. Шелестов включил квадратный командирский фонарик и повел лучом вниз по ступеням. Луч, жидкий и дрожащий в клубах пыли, прорезал мрак, но не достиг дна. Он скользнул по стенам, и все ахнули. Это был склеп.

Стены были сложены из дикого неотесанного камня, потемневшего от времени. На них проступали странные полустертые фрески. Не религиозные сюжеты, а что-то иное: стилизованные звезды, знаки зодиака, схематические изображения планет с орбитами. Это был не христианский склеп, а языческий, астрономический. Усыпальница звездочета. В нишах стояли пустые каменные саркофаги, их крышки были сдвинуты, а внутри лежали лишь труха, да кости, да следы давно истлевших венков. Воздух был мертвым, густым и ледяным, он обжигал легкие.

Оперативники стали спускаться по ступеням, придерживаясь за стены. Оказавшись внизу, они снова повели фонариками по стенам подземного помещения. И в самом конце склепа, в глубине, луч фонаря выхватил из тьмы не саркофаг, а массивный, почерневший от ржавчины сейф. Дверь его была закрыта. На ней под слоем окалины угадывался герб — не Российской империи, а какой-то частной научной организации. Он хранил молчание, этот железный сундук, молчание, которое длилось с тех пор, как здесь в последний раз ступала нога человека.

Шелестов медленно подошел к нему, поставил фонарь на пол так, что луч уперся прямо в массивную дверцу.

— Может быть, это то, что они искали, — тихо, почти про себя, сказал он. — Не бомбу, не оружие. Память. Тайну. Теперь она наша.

И в мертвой тишине склепа его голос отдался гулким эхом под сводами потолка. Оперативники собрались возле сейфа, рассматривая его массивный навесной замок. Наконец Буторин сделал первый вывод.

— Можете со мной поспорить на ящик водки, — начал он, но Сосновский перебил Виктора:

— Лучше шампанского!

— Ладно, шампанского, — кивнул Буторин. — Но внутренний замок не открывался лет сто, а вот навесной амбарный недавно смазан. Было бы увеличительное стекло, то, думаю, мы бы на замке нашли знак тульского завода или еще какого-нибудь.

— Петли ржавые, — постучал по сейфу Шелестов. — Это вообще железный ящик и не более того. Не засыпная конструкция. Давай-ка подцепим ее ломом!

Прошло минут двадцать, прежде чем оперативникам удалось наконец со страшным скрежетом сорвать с петель подгнившую дверь. Лучи трех фонариков нетерпеливо уперлись в его содержимое. На четырех полках железного шкафа лежали папки, рулоны плотной бумаги.

— Это карты? — удивился Буторин. — Что это? Русская геологическая экспедиция… тысяча девятьсот двенадцатый год? Схема шурфовки… А это что?

— А это, Виктор, схема разработок, — пояснил Шелестов. — Шахты это и привязка проходок к ориентирам на местности, координатная сетка. Гипсовые разработки. Только непонятно, зачем немцам эти сведения. Замок смазан, его открывали совсем недавно, и пыли на некоторых папках нет.

— Ладно, вы тут разбирайтесь, — вдруг выпрямился Буторин и повел лучом фонарика по стенам. — А я пройдусь, пожалуй. Смущает меня тот факт, что мы втроем уродовались, чтобы попасть сюда. Сдается мне, что есть и другой путь, более легкий, не связанный с использованием тракторной техники или грубой мужской силы.

Буторин пошел вдоль стен склепа, шаркая ногами, постукивая по стенам куском камня, а Шелестов и Сосновский разложили карты и стали их изучать. Довольно быстро они пришли к выводу, что лучше подняться на свежий воздух вместе с содержимым сейфа и не сажать батарейки фонарей, которые и так уже светили еле-еле. Они позвали Буторина, но тот только отмахнулся, занятый своими поисками. Собрав, сколько можно было донести, найденные материалы, оперативники поднялись с ними наверх и на пыльных камнях снова разложили свои находки. Сверяя карты, схемы, Шелестов вдруг пришел к странному выводу.

— Слушай, а тебе вот этот изгиб Волги не кажется знакомым? Вот это поселение… Слушай, да это же шахты на месте будущего Сталинграда. Смотри — Царицын! Это примерно западная часть Сталинграда. А вот южнее протекает река Царица… Эти горизонтальные штольни проходят как раз между старым Царицыном и нынешним городом. Это получается, что по старым разработкам и подземным тоннелям можно добраться до города?

— В 1909 году Царицын уже разросся и выходил на берег Волги, — указал рукой Сосновский. — Значит, можно… А вот смотри — крепость, семнадцатый век. Почти на берегу, между Царицей и Волгой. И что из этих материалов уже у немцев? Что им этот геолог успел передать? Ты понимаешь, Максим, чем это грозит?

— Что тут непонятного, — проворчал Шелестов. — Сеть подземелий идеально подходит для скрытого перемещения войск и диверсионных групп. Завладей немцы этими картами — они смогут незаметно вывести ударные группы прямо в центр города, если за него начнутся бои. А фашисты однозначно рвутся к Волге, чтобы обезопасить фланг и тыл своей группировки, нацеленной на Кавказ.

Они сидели прямо у спуска в склеп, и каково же было изумление оперативников, когда Буторин появился не снизу, из черной щели подземелья, а сбоку, из соседнего полуразрушенного помещения. Виктор отряхивал колени и улыбался.

— Что смотрите? А я был прав. Там есть еще два выхода, хоть и пришлось поковыряться, пока их нашел. Уж больно сложным путем мы с вами туда попали. А можно было, как выяснилось, и попроще путь выбрать. — Буторин присел рядом с товарищами на корточки и посмотрел на карты. — Ну, что вы тут наколдовали?

Коган со своей позиции на колокольне не видел товарищей. Неимоверно пекло голову и спину, а степь вокруг была похожа на раскаленную сковороду. Бугры, овражки, сухой кустарник, грунтовая дорога, вьющаяся между холмами, чахлые деревца в низинках — все это казалось каким-то нереальным. Воздух дрожал над выжженной травой, и даже ветер, если он решался подуть, приносил лишь удушливый запах пыли и полыни. На самом высоком холме, одинокая, как погибший корабль, стояла полуразрушенная обсерватория и остатки колокольни рядом с ней. Все вокруг казалось диким островом, на который моряков выбросил шторм. Дикий, высушенный солнцем голый остров. Наверное, когда-то здесь был монастырь или церковь, от которой остались лишь груды кирпичей да эта каменная свеча, указующая в небо.

Коган сплюнул под ноги густую слюну вперемешку с пылью и подумал, что неплохо бы глотнуть воды из фляжки. Но представив, какая она сейчас теплая и противная на вкус, он поморщился и решил потерпеть. Плечи и спина в пыли, фуражка, которую он положил рядом, тоже вся в пыли. Даже лицо пыльное и с потеками пота. Борис представил, как ребята там сейчас в развалинах роются в пыли и грязи, а он тут лежит, хоть и на солнцепеке, но все же без движения. Отдыхает. Он снова протер глаза, которые заливал пот, и стал смотреть по сторонам.

Местность хоть и плоская, как стол, но все же степь изрезана оврагами, промоинами, какими-то возвышенностями, низинками с бедной растительностью в виде низких кривых деревьев и жесткого кустарника. Коган снова принялся размышлять о том, с чего вдруг этой грудой камней очень интересовались немецкие диверсанты. Были перехвачены шифровки, в которых упоминались эти координаты. Почему? Что искали фашисты в донской глуши, среди руин, где когда-то астрономы взирали на звезды? Ответа не было. Борис стряхнул пыль с приклада немецкого МГ–34 и отодвинул в сторону зеленую коробку радиостанции, чтобы не смахнуть ее локтем во время возможного боя. Возможного? Вряд ли та группа диверсантов, которая попыталась прорваться через охраняемый мост, доберется сюда. Скорее всего, фашистов уже прижали к реке маневровые группы и перебили.

Подул ветерок, но он не принес облегчения. Дуло как из топки раскаленной печи. Мир Бориса сейчас состоял из четырех стихий: раскаленного камня под ногами, безжалостного медного неба над головой, бескрайней степи вокруг и холодного металла оружия в руках. Он водил биноклем по горизонту, выискивая малейшее движение. Степь казалась пустынной и мертвой. Только далеко на западе клубилась пыль от движения колонн — где-то там шла великая битва за Дон. Опустив бинокль, Коган стал осматривать более близкий ландшафт и сразу понял, что пропустил диверсантов. Нет, просто подготовка у парашютистов была такой, что они умело применялись к местности. Поэтому им и удалось подойти незаметно почти к самым развалинам.

Они появились не из степи, а словно вышли из-под земли, из складок местности, о которых Коган не знал. Тени. Всего пять человек, в потертой гражданской одежде, но движущиеся с выверенной, звериной грацией подготовленных, умелых диверсантов. Они шли цепью, бесшумно, используя каждую складку рельефа, каждую чахлую заросль бурьяна. И шли прямо к обсерватории. Ледяная игла страха и ярости пронзила ребра Когана. Он рванулся к рации, резко нажал тангенту.

— «Гром–2», я «Скала»! Немедленно… — начал он, но не закончил.

Снизу, откуда-то сбоку, блеснул короткий, словно плевок, огонек выстрела. Пуля прилетела с другого направления — был еще один, шестой, которого он упустил из виду. Снайпер.

Пуля не задела его. Она со звоном ударила в рацию. Искры, запах гари, и черный ящик на его коленях разом умолк, пробитый навылет. Связь мертва. Все, не предупредить, не позвать на помощь. Они были в ловушке. И Коган увидел еще шестерых, потом еще пятерых. Диверсанты стягивались к развалинам со всех сторон. «Ах так!» — с бешенством подумал Коган и прижал к плечу приклад пулемета. Ярость, холодная и всепоглощающая, затопила его. Он сейчас не думал о спасении, не думал о себе. Он думал о своих ребятах внизу, которые ничего не подозревают и могут попасть в лапы врага. Или могут быть просто перебиты в упор подошедшими вплотную диверсантами.

— Получайте, гады! — прохрипел он и нажал на спуск.

Оглушительная в сонной тишине степи пулеметная очередь разорвала воздух. Пулемет ожил, затрясся в руках Бориса, извергая свинцовый ливень. Степь застонала от эха. Первая очередь легла веером, подняв фонтанчики пыли перед диверсантами. Те мгновенно бросились в укрытие, но один не успел. Коган увидел, как он дернулся и его отбросило назад, словно куклу. Он перенес огонь на другого, залегшего за камнем. Пули стегнули по камню, откалывая куски, не давая противнику поднять голову. Немцы отвечали. Пули со свистом впивались в старую кладку вокруг Когана, высекая снопы искр. Осколки кирпича резали его лицо и руки. Он чувствовал их острое жало, но не обращал внимания. Он был частью пулемета, частью грохота и смерти. Оперативник понимал, что долго ему не продержаться, даже с двумя лентами, но сделать он должен многое, должен дать возможность товарищам спастись.

Он косил врагов, только успевая поворачивать ствол пулемета. Один, второй… Он видел, как метнулась в сторону еще одна фигура, и его очередь настигла ее. Третий. Но ответный огонь усиливался. Снайпер бил прицельно. Пуля прожужжала у самого виска, острый кусок камня оставил на щеке кровавую полосу. Коган насчитал уже восьмерых убитых… И тогда случилось то, чего он не мог предвидеть. Откуда-то снизу, из развалин самой колокольни, раздался глухой, сокрушающий удар. Не выстрел, а именно удар. Затем — ослепительная вспышка. Немцы заложили под опоры взрывчатку, понимая, что с пулеметчиком на такой позиции им долго не справиться. И они решили поступить просто и эффективно.

Мир для Бориса перевернулся. Каменный пол ушел из-под ног. Он не упал — он полетел. Вместе с грохотом, с облаком пыли, с обломками кирпичей и звоном прозвучавшего в голове колокола. «Откуда колокол?» — успел подумать Коган. Он летел вниз, и время растянулось, казалось, стало густым, как мед. Он видел, как мимо него проплывают куски штукатурки с остатками фресок, балка, обрывки проводов от рации. Он чувствовал не боль, а странную невесомость и оглушительный рев обрушения. «Все, — пронеслось в голове, ясно и холодно. — Конец. Погиб». Он видел снизу, как из обсерватории выскакивают его ребята, как начинается перестрелка. Видел клочок безжалостно синего неба. И затем — удар. Не о землю. О что-то упругое, податливое. О груду обломков, которые приняли его в свое каменное лоно, поглотили и похоронили в себе. Свет погас. Нет, не наступила тишина. Просто в одно мгновение исчез весь мир.

…Когда началась стрельба и заговорил пулемет Когана, оперативники все еще перебирали материалы, которые забрали из железного ящика внизу. Вне всякого сомнения, группа диверсантов смогла уйти от преследования и добраться до нужного места. Значит, ценность этих данных очень велика для немцев, или ученый — геолог их так преподал врагу. Теперь церемониться фашисты не будут. Шелестов и Буторин схватились за автоматы и заняли позицию у разрушенной стены здания. Сделали они это вовремя, потому что прямо перед ними выскочили двое диверсантов в гражданской одежде, явно не ожидавшие увидеть здесь противника. Две короткие очереди — и оба фашиста повалились на пыльную землю. Сосновский за их спиной, оторвав какой-то кусок проволоки, связывал вместе папки и рулоны карт, чтобы они не рассыпались и их можно было переносить без потерь. Лучше всего подошел бы какой-нибудь большой кусок брезента, но здесь в развалинах ничего похожего не найти.

Буторин выкатился наружу и, лежа на боку, дал две короткие очереди во врага, и тут же на него обрушился шквал автоматного огня. Виктор едва успел снова юркнуть под защиту камней разрушенной стены. Каким-то чудом его не задела ни одна пуля, хотя было очевидно, что враг пытается уничтожить оперативников без всяких намеков на попытку взять в плен. Диверсантам нужно было только одно — быстрее захватить материалы и уйти отсюда до появления какого-нибудь советского подразделения.

— Уходить надо, они все ближе к нам подбираются, — крикнул Буторин, старясь перекричать грохот боя. — Еще немного — и они нас просто забросают гранатами.

И тут с грохотом обрушилась часть колокольни и пулемет Когана замолчал. Оперативники бросили взгляд на клубы пыли, поднимавшиеся над тем местом, где совсем недавно торчало это строение. Все, нет больше Бориса! Эх, Боря, Боря… Сердце каждого резанула боль. Сколько вместе пройдено, сколько пережито, сколько операций бок о бок проведено, и вот… А сколько человек выживут из группы во время этого боя? Зажатые в развалинах умелым, опытным, многочисленным противником. И что делать с материалами? Уничтожить? Как, чем? Эти мысли метались в голове Шелестова, пока он короткими очередями отбивался от фашистов, которые пытались подойти к развалинам и которых уже не сдерживал пулеметный огонь с колокольни. И тут на глаза Максиму попался брезентовый мешок, который нес один из первых диверсантов, которого они убили у самых развалин.

— Виктор! — крикнул Шелестов, кивком указав на мешок. — Что там? Посмотри!

Буторин кивнул и одним броском преодолел расстояние до края развалин, схватил мешок и втянул его под защиту стен. Мешок был тяжеловат и имел внутри явно не продукты питания, не армейский НЗ. Открыв его, Буторин показал Шелестову тротиловые шашки.

— Они подготовились к взрыву здесь. Значит, знали, что им нужно попасть в подземелье!

Сзади подошел Сосновский и дал несколько очередей, выстрелив наружу. Он бросил взгляд на взрывчатку и покачал головой. Михаилу тоже было понятно, что долго им тут не продержаться. И тут Буторин заговорил с убежденной горячностью:

— Ребята, спускайтесь вниз! Быстрее! Там справа от этого чертова сейфа есть проход за железной дверью. Петли смазаны, она легко открывается. Это выход наружу, через который я прошел. Идите, а тут устрою им тротиловый сюрприз.

Шелестов кивнул и указал Сосновскому на схемы. Михаил понял и бросился поднимать связку бумаги, перетянутую проводом. Отстреливаясь, Шелестов последовал за ним. Прикрываясь краем стены, Буторин достал из брезентового мешка кусок бикфордова шнура. Прикинув его длину и время горения, он отрезал небольшой кусок. Шелестов и Сосновский уже спустились в склеп, теперь главное не торопиться. Спешка приводит к ошибкам. Буторин высунул из-за стены ствол автомата и дал длинную очередь в сторону наступающих диверсантов. И когда диск автомата опустел, он поджег шнур и побежал вниз к товарищам.

Шелестов стоял с зажженным фонариком, прижимаясь к стене. Железная дверь была открыта. Буторин подбежал к командиру и понял, что ему не нравится выражение лица Максима и то, как тот прижимает руку к плечу. Между пальцами сочилась кровь. «Ах, ты… не вовремя как», — подумал с ожесточением Виктор и, подхватив Шелестова, потащил его к двери. Они успели закрыть дверь и упасть в проходе. Луч света, пробивавшийся сверху, был лучом надежды, что все удастся, что получится…

Грохот взрыва был таким, что троим оперативникам показалось, что мир рухнул. Земля подпрыгнула под ними, и каждый ждал, что сейчас сверху обрушится весь свод, все обломки старой обсерватории и раздавят их в лепешку, засыпят и похоронят на веки вечные…

Их было пятеро. Это Коган точно рассмотрел сквозь чуть приоткрытые веки. Боль он ощущал во всем теле, но это была боль от ушибов, а не от проникающих ранений. Скорее всего, ему каким-то чудом удалось выжить без серьезных повреждений. Когда никого рядом не было, Коган пытался пошевелить сначала пальцами рук и ног, а потом уже и конечностями. Кажется, все части тела слушаются. И он не был связан. Это обнадеживало.

Он лежал на телеге рядом с раненым диверсантом, который находился без сознания. Кажется, это был их командир, решил Коган. Телегу неимоверно трясло, усталая лошадь не хотела идти, и ее все время стегали. Наконец телега остановилась в тени какого-то лесочка, и пятеро диверсантов в пыльной потрепанной гражданской одежде собрались в круг, чтобы обсудить свое положение. В голове у Когана еще немного гудело, но он почти полностью различал слова врагов. Эти пятеро, как понял Борис, все, кто остался в живых после боя, а потом и взрыва в развалинах обсерватории. Что там ребята придумали и выжили ли они после взрыва, Коган не знал, но надеялся, что просто так трое его друзей не стали бы погибать. Не тот опыт, не та закалка у группы Шелестова, чтобы вот так просто погибнуть. Да еще и не выполнив задания. Не было еще такого в группе, чтобы она возвращалась, не выполнив задания. Да и вообще чтобы она не возвращалась. Эта мысль с налетом иронии показалась Когану забавной, и он решил, что чувствует себя достаточно хорошо, чтобы выработать какой-то план спасения. А уж потом можно подумать, где и как искать свою группу. Но услышанное от диверсантов заставило Бориса поменять свои планы.

Рыжий в грязном картузе и, кажется, самый молодой из диверсантов уговаривал бросить все и уходить к немцам. Но другой, видимо, старший, со шрамом на щеке, наставил на рыжего ствол автомата и пригрозил пристрелить его, если тот еще хоть раз заикнется о том, чтобы вернуться, не выполнив задания, или попытается сбежать. Его план был простым: если не удалось добыть материалы, за которыми их послали в развалины обсерватории, то они могут выполнить вторую часть задания — найти самого ученого Витольда, который скрывается в деревушке Сухой Лог. Об этом сообщал агент, который был в контакте с Витольдом. Вторая часть — спасти раненого командира и всем вместе, включая Аристарха Витольда, выбраться к немцам или переждать какое-то время, пока немецкие войска не дойдут до этих мест. Хмурый диверсант с бритым черепом и тяжелой нижней челюстью кивнул, поправил под брючным ремнем пистолет и исчез за деревьями. Он отправился в Сухой Лог на поиски ученого-геолога.

А вот заключительная часть «совещания» диверсантов Когану не понравилась. Этот со шрамом предложил допросить раненого русского, выяснить, что НКВД знает о диверсионной группе, а потом его убить. И когда другой парашютист заявил, что допрашивать русского бесполезно, потому что он и так валяется без памяти, человек со шрамом предложил привести его в чувство пыткой огнем, а уж потом развязывать язык. Коган пошарил рукой под собой. Лежать было неудобно. Что-то там прятали под сеном диверсанты, а может, просто скопился обычный хлам, какая-то коряга, сучок после того, как на этой телеге перевозили хворост. Борис осторожно пошарил рукой, запустив пальцы под сено. Сначала он нащупал ремень какого-то оружия, потом понял, что это винтовка. Да еще с оптическим прицелом. Дальше под пальцы попалась кобура с пистолетом ТТ. К счастью, она была открыта. Видать, сняли с кого-то из своих товарищей или убитого советского командира. Надо постараться как-то вытащить пистолет, решил Коган. «Но как это сделать, чтобы моего шевеления не заметили диверсанты? В крайнем случае просто рвану его из кобуры и начну стрелять. Обидно, если окажется, что пистолет не заряжен, что обойма пуста. А это…»

Коган едва сдержал улыбку, когда нащупал рифленый бок гранаты, а потом еще одной. Да это же родные Ф–1. Дальше он не стал размышлять, а начал разгибать усики предохранительной скобы. Когда это удалось сделать, Коган попытался одной рукой придерживать предохранительную скобу и вытягивать кольцо. Вот тут уже ничего не получалось, и тогда он медленно, не делая резких движений, стал просовывать левую руку под себя, чтобы под своим телом, лежа на спине, добраться второй рукой до гранаты. И тогда его движения заметили.

— Он пришел в себя! — рявкнул человек со шрамом, и диверсанты кинулись к русскому.

Двое буквально сорвали Бориса с телеги, но швырнуть его на землю не получилось. Коган вцепился в одного из двух диверсантов и повалил его вместе с собой на землю, стараясь падать так, чтобы враг оказался на нем сверху. Граната с выдернутой чекой осталась в телеге. Когану удалось-таки выдернуть чеку. И когда спусковой рычаг отскочил с характерным звуком и привлек внимание диверсантов, прятаться было поздно. Только двое успели броситься в сторону и упасть на землю, когда грохот взрыва ударил по барабанным перепонкам, а горло забило пороховым дымом от близкого разрыва. Диверсант, которым прикрылся Коган, застонал — возможно, в него попал один из осколков, может, он был оглушен взрывом. Борис не стал разбираться, он сунул руку под его пиджак, не вытаскивая пистолета, прижал дуло к животу своего врага и дважды нажал на спусковой крючок.

Когда Коган оттолкнул тело корчившегося от боли человека от себя и сел на землю, то увидел одного убитого диверсанта, который лежал лицом вниз с открытыми глазами, и из его головы ручьем текла кровь, и второго, который переворачивался на спину и подтягивал к туловищу кровоточащую ногу. Целым остался четвертый — он поднимался, тряся головой. Все были оглушены, в том числе и Коган, но он сумел поднять руку с пистолетом и выстрелить дважды в оглушенного, а потом во второго, раненного в ногу. С трудом поднявшись на ноги, Борис бросил взгляд на телегу и поморщился. Раненый командир диверсантов выглядел отвратительно от взрыва гранаты под своим боком. Ему разворотило весь бок так, что снаружи были внутренности, а одна рука почти оторвана.

— Ну туда тебе и дорога, — проворчал Коган.

Он прислушался. В голове еще шумело, поэтому прислушиваться и пытаться уловить какие-то звуки не стоило. Иного оружия, кроме пистолета и трех автоматов, не нашлось. Снайперская винтовка была изуродована гранатой, поэтому Коган забрал один «шмайсер», а к нему подсумок с тремя магазинами. Да и к чему вооружаться, если он находился на своей земле, а вокруг части Красной армии. Но и сбрасывать со счетов возможный прорыв фашистов на этом участке фронта не стоило. Диверсанты ведь ждали такого изменения ситуации, рассчитывали на нее. На этом была построена их операция. Порывшись в карманах убитых, Коган так и не нашел своего удостоверения сотрудника НКВД. Без документов в прифронтовой полосе разгуливать опасно, но что-то надо предпринимать.

Куда теперь? Борис снял с ремня одного из убитых флажку, отвинтил крышку и понюхал. Вода. Он отпил несколько глотков и вылил часть воды себе на темя. От холодной влаги стало немного легче. Теперь нужно сориентироваться на местности. Куда его привезли, пока он валялся без сознания, было непонятно. Но один из диверсантов отправился в село Сухой Лог, значит, он знает, где это. И Коган двинулся в том же направлении, что и диверсант. Поднявшись на бугор, Борис увидел далеко впереди фигуру диверсанта, тот шел быстро, а потом исчез, видимо, спустившись в какую-то балку или овраг.

Через полчаса Коган добрался до того места, где в последний раз видел фигуру диверсанта. Ручей наполнял природную выемку в почве, создавая что-то вроде озерца, а потом вытекал оттуда и стремительно сбегал по камням ниже. Поплескав себе на лицо и на шею водой, Коган посмотрел на свое отражение в воде. «Да, в таком виде только людей пугать», — подумал он. Портупею с него сняли, гимнастерка на груди располосована почти до пупка, один рукав оторван и держится на нескольких нитках. Да еще пятна чужой крови на животе. Он вспомнил тела диверсантов и покачал головой. Их одежда тоже не лучше, но она еще и в крови у каждого. Застирывать ее некогда, да и негде, значит, надо что-то придумать.

Ферма, встретившаяся недалеко от железнодорожной станции, оказалась действующей. Но судя по тому, какая там стояла суета, стадо коров готовили к эвакуации. Повесив автомат на плечо, Коган смело пошел к ферме напрямик по степи. Первым его увидел паренек, загонявший телят за ограду. Он уставился на военного в рваной гимнастерке без ремня, а потом сорвался с места и, пыля босыми ногами по земле, исчез за углом деревянного коровника. Пока Борис осматривался и искал кого-то посерьезнее, между коровниками показались люди. Это был старик с одноствольным охотничьим ружьем на плече и три крупных женщины. Одна с лопатой и две с вилами. Было очевидно, что настроены они очень решительно. Или дать отпор, или вообще задержать незнакомца и передать в руки участкового милиционера. А может, им кажется, что к ним забрел дезертир, «бегунец» с передовой. «М-да, — подумал Коган, — трудно мне будет без документов людям объяснять что-то. А этот старик, наверное, местный сторож. Интересно, у него ружье птичьей дробью заряжено или солью? Только этого мне сейчас еще не хватает. Ладно, самый надежный вариант, который, кстати, мне не раз помогал в сложных ситуациях, это честность и правдивость».

Правда не была похожа на правду для непосвященных. Оперативная группа Главного управления НКВД, чтобы не привлекать к себе внимания, была экипирована в полевую форму армейских командиров с пехотными эмблемами. Появляться в зоне боевых действий, да еще в районе, где могли действовать диверсионные группы врага, в фуражках со светло-синей тульей, с петлицами на гимнастерке с малиновой окантовкой было глупо и легкомысленно. Ну вот теперь доказывай, кто ты есть на самом деле!

— Здравствуйте, товарищи, — бодро приветствовал Коган животноводов. — Майор Коган! У вас есть телефон на ферме? Я недавно столкнулся с фашистами. Нужно сообщить командованию…

Его слова не вызвали паники. Может, только сильнее стало видно выражение озабоченности на лицах. Старик стиснул рукой ремень своего старенького ружья и осведомился:

— А много ли их, как далеко отсюда? Вот ведь напасть какая…

— Недалеко, папаша, — покачал Борис головой. — Четверо их было. Переодетых в наших. Но я их убил. Но могут и другие быть. Так есть телефон?

— Нет у нас связи. Третий день как пропала, — заговорила торопливо одна из женщин с вилами, продолжая внимательно рассматривать гостя. — А вы как же теперь в таком виде? Вам ведь к начальству надо!

— Мое начальство мне будет радо в любом виде, — через силу улыбнулся Коган. — А если у вас найдется, во что переодеться, то буду вам благодарен. Моим видом сейчас только детей пугать. А то и взрослых.

— А документики у вас имеются, гражданин хороший? — прищурился сторож.

— Сгорели мои документы, отец, — заявил Коган. — Напрочь!

И все же Борису повезло, что этот строгий сторож не был тут самым большим авторитетом в хозяйственном управлении. Женщины зашикали на сторожа, ворчливо стали упрекать его. А заодно и пообещали подыскать товарищу командиру одежку.

Когда умытого Когана кормили и переодевали, он успел выяснить, что больше никого из посторонних в районе фермы не появлялось. Что напрямик до Сухого Лога топать километров тридцать, а на станции может быть поезд. Хотя в западном направлении, если враги близко, наверное, уже поезда и не ходят. Мысль насчет станции понравилась Когану. Там можно найти не только поезд, но и машину, лошадь, да хоть велосипед. Диверсант тоже подготовку кое-какую имеет. Должен и он сообразить, что сейчас ему лучше попасть сначала на станцию. И снова грустью в душе отдалась мысль о товарищах. Что с ними стало там, на этой древней обсерватории. Неужели все погибли? Неужели он остался теперь один?

Офицерские галифе Коган тоже снял. Если уж прикидываться гражданским человеком, то полностью. Но подходящей обуви на ферме не нашлось, поэтому сапоги он оставил свои. Неизвестно, почему ему так безоговорочно, несмотря на отсутствие документов, поверили женщины на ферме, Оставалось только радоваться. Тем более что ему смастерили заплечный холщовый мешок, куда положили немного продуктов и фляжку с родниковой водой. Автомат Борис отдал старому сторожу, взяв с собой только табельный пистолет.

Станция оказалась очень маленькой. До войны здесь, наверное, останавливались только пригородные поезда да специальные литерные для разгрузки. Две деревеньки поодаль да ферма, на которой Коган недавно был, вот и все, что окружало станцию, все остальное — бескрайние донские степи. Сама станция — небольшое деревянное здание, в котором размещалась касса и комната ожидания. Рядом — сарай, который служил и складом, и мастерской, и помещением для хранения инструмента и инвентаря дорожных рабочих. Неподалеку штабель старых шпал, гора щебня, которой было уже много лет, и накатанная тележными колесами колея, уходившая в степную даль.

Но на станции стоял воинский эшелон, а неподалеку был разбит какой-то временный лагерь из повозок, телег, грузовиков. Люди ждали гражданский эшелон для эвакуации. Коган ходил по платформе, вовремя прячась за спины людей, когда видел милиционера, а потом еще и воинский патруль. Если его сейчас заподозрят в чем-то свои же, да еще и арестуют, то операция провалена. Никто не поверит в сказки человеку без документов, называющему себя членом Особой оперативной группы Главного управления НКВД. От Бориса потребовался весь его оперативный опыт, весь природный артистизм и выдумка, чтобы не просто вести себя незаметно, не привлекая внимания посторонних людей, а тем более милиции и патрулей, но еще и самому внимательно смотреть по сторонам, выискивая человека, хоть немного похожего на того диверсанта с бритым черепом, который отправился в Сухой Лог на поиски Аристарха Витольда.

И он его увидел. Диверсант переоделся в военную форму с петлицами майора. Форма была не очень отглаженная и новая. Значит, он не убил какого-то советского майора, чтобы завладеть формой, а достал ее из какого-то схрона, который приготовили для диверсантов немцы в этом районе. Кстати, его тоже предстояло найти. Коган шел за диверсантом по платформе, потом тот свернул в сторону и на миг куда-то исчез. Через некоторое время Коган снова его увидел, но уже среди подвод у проселочной дороги. И тут оперативник, испугавшись, что сейчас потеряет из вида диверсанта, допустил оплошность. Он заспешил, повел себя подозрительно и почти сразу привлек к себе внимание милиционера.

— А ну-ка, гражданин, — перед Борисом возник старшина с большими прокуренными усами и в милицейской гимнастерке с мокрыми от пота подмышками.

Но договорить старшина не успел, поскольку воздух прорезал вой авиационных моторов. Этот вой начал разрастаться, и на мгновение вокруг воцарилась неестественная тишина. Все замерло, сотни глаз уставились в небо. И этот живой мир, который только что шевелился, гудел разговорами, ржанием лошадей, тихим звуком гармошки, в один миг замер. Неподвижную, замершую тишину разрезал пронзительный, нарастающий вой, сорвавшийся с ясного августовского неба. Сначала он был похож на гудение шмеля, но за секунды превратился в оглушительный рев, от которого кровь стыла в жилах. Из-за солнца, из самой выси, пикировали три «мессера». Длинноносые, стремительные, безжалостные.

Началась паника. Раздался женский визг, дикие крики: «Воздух! Рассейся!» Лошади, почуяв смертельную опасность, рванули в стороны, опрокидывая телеги, вышвыривая на землю тюки и людей. Кто-то бежал к щелям, вырытым тут же, у насыпи, кто-то — под вагоны, а кто-то застыл на месте, не в силах сдвинуться, пригвожденный ужасом.

Но эшелон был не беззащитен. С платформ, из-под брезентовых тентов, захлебываясь, застрочили зенитные пулеметы. Резкие, отрывистые очереди. Яростные огненные трассы, похожие на нити паутины, потянулись в небо, пытаясь поймать в свои сети стальных ястребов. Воздух наполнился грохотом со свистом свинца. А потом посыпались бомбы. Не крупные, фугасные, а мелкие, осколочные, словно град, несущий смерть. Падая вдоль вагонов, одна за другой, они рвались с сухим лающим треском, вздымая фонтаны черной земли, щебня и пыли. Кругом клочья дыма, запах гари и тротила.

«Мессеры» уходили ввысь и снова пикировали на эшелон, проносились над ним, поливая пулеметным огнем вагоны, людей, повозки. Трассирующие пули, будто раскаленные иглы, впивались в степную твердь, оставляя за собой дымящиеся пунктиры, звонко цокали по железным бокам вагонов, дробили камни балласта, высекая снопы ослепительных искр. В щепки разлетались доски в стенах теплушек, пули впивались в мешки с песком на зенитных платформах. Где-то застонал, оборвавшись на полуслове, раненый солдат. Завизжала бившаяся в истерике женщина, прижимая к себе ребенка.

Казалось, сам ад разверзся над этим клочком земли, а хаос стал единственным законом вселенной. Но в этом хаосе была своя ярость и своя цель. Зенитчики с лицами, почерневшими от пороха и пота, не отрывались от прицелов орудий. Их руки были в ссадинах, горячие гильзы жгли ноги, но они вели свой смертельный бой, как последний в их жизни. И вот — удача! Одна из огненных нитей наконец-то нашла свою добычу. В один из «мессершмиттов», заходивший на второй заход, попала длинная очередь. Самолет сразу не взорвался. Он клюнул носом, от него повалил густой, черный, маслянистый дым. На секунду самолет словно замер, не желая признавать поражения, а потом, с воем сорвавшись в пике, понесся к земле, оставляя за собой длинный шлейф огня и дыма. Он прочертил в небе свой последний путь и врезался в степь за переездом. Удар был негромким, глухим, но от него содрогнулась земля. Взметнулся столб пламени и обломков «мессершмитта».

Два других самолета, резко набрав высоту, сделали круг над местом падения своего собрата, а затем, не вступая больше в бой, развернулись и ушли на запад, растворяясь в мареве. Вой их моторов вскоре затих. Наступила оглушительная тишина. Глухая, давящая, после недавнего ада — почти священная. Ее нарушал только треск огня в одном из вагонов, куда угодила зажигательная пуля, да стоны раненых.

На земле, у развороченных взрывами телег, у стальных бортов эшелона, остались неподвижно лежать фигуры солдат в выгоревших гимнастерках, мужиков в кургузых пиджаках, женщин в пестрых деревенских платках. Степь, еще минуту назад звенящая от выстрелов и криков, теперь молча впитывала в себя запах крови и гари. Налет закончился. Немцы ушли. Но они оставили после себя не просто горящий вагон и убитых. Они оставили в сердцах выжженную, черную пустыню, которую уже ничем не заполнить. Война добралась теперь и до этих степных донских хуторов. Пока она обрушилась с неба, но вот вскоре взревут танковые моторы, со скрежетом чужие гусеницы начнут рвать родные степи, мять ковыли. И снова дым от горящих хлебов и хат поднимется к самому белому от зноя солнцу.

Коган поднял голову и потряс ею, рукой смахнул с волос рыхлую горячую землю и огляделся. Мертвый милиционер лежал рядом, протянув руку со скрюченными пальцами, как будто все еще требовал предъявить документы. На его спине расплывалось большое кровавое пятно. Неподалеку босая женщина, с головы которой сполз платок, открыв спутанные волосы, причитала и качала на руках мертвого ребеночка. И среди этого горя где-то совсем рядом был враг, переодетый в советскую форму, человек, который принес сюда это горе. Нет, не человек, человеком его назвать нельзя.

Борис поднялся, отряхивая рукава пиджака и колени штанов, и тут же увидел, как полуторка отъехала от платформы, а сзади в кузов почти уже на ходу запрыгнул человек в военной форме, с массивным бритым черепом. Коган сразу узнал его и от бессилия стиснул кулаки. Догнать машину, но как? Оперативник бросился бежать за машиной, понимая, что ему ее не догнать. Просто надо было что-то делать, что-то предпринять, а он еще не понял, что именно. Он бежал мимо раненых, убитых, мимо перевернутых телег, ржущих раненых лошадей и кричащих женщин, он видел все это, стараясь не видеть, стараясь не заглушить разум слепой ненавистью, иначе он догонит и убьет диверсанта, а делать этого нельзя. Этот с бритым черепом был сейчас единственной связующей ниточкой с Витольдом, с заданием группы, от которой, возможно, остался только один Коган.

Машина скрылась в низинке в редком молодом осиннике, когда на глазах Когана мужчина вывел лошадь, запряженную в телегу, и погнал ее по дороге в том же направлении, в котором уехала машина. Борис догнал телегу и пошел рядом, держась за ее край.

— Слушай, друг, ты не в Сухой Лог едешь?

— А што тебе? — нервно дернул головой мужик и поглубже надвинул на глаза картуз. Лицо его было бледно, а на щеке была копоть.

— Не успеваю! Где-то под Сухим Логом сестра с малым дитем застряла. Не приехала на станцию. Найти надо!

Коган все это выпалил с таким жаром, с такой горячностью, что мужик ему поверил. А ведь и правда Борис ощущал все это, только не тревогу за сестру, а боль за погибших и раненых. И за то, что ему не удастся выполнить приказ.

— Ну до села довезу, а там не знаю, как дальше. Сам кумекай. Мне свояка, семью его вывезти надо с детьми. Извини, помочь не могу.

— Ты меня только до Сухого Лога довези, а там разберусь, — пообещал Борис.

Телега ехала быстро, и оперативник все чаще всматривался в марево, поднимающееся над степью, в надежде увидеть не машину, так хоть столб пыли за ней. Они с мужиком почти не разговаривали. Каждый был погружен в свои думы, в свою беду. И у обоих перед глазами стояла страшная картина разрывов, вражеских самолетов, горящих вагонов и мечущихся в ужасе людей. Но на несколько вопросов мужчина ответил. До села было около двадцати километров по петляющей между оврагами дороге. Но если напрямик, а лошадь с телегой пройдет этот путь, дорога будет намного короче. Еще минут двадцать, и покажется село. Теперь Борис понял, почему он не видит пыли, поднятой грузовичком. Тот уехал в сторону.

Переехав ручей, телега скользнула под низко нависшей ивой и ходко поднялась вверх из овражка на открытое пространство. И сразу впереди открылась деревушка, которая вытянулась вниз к овражку или пересохшему руслу речушки. И первое, что сразу заметил Коган, это полуторка, которая тронулась от третьего от околицы дома и, пропылив по окраине, скрылась внизу. Расстояние было велико, но Борису показалось, что в кузове уехавшего грузовичка никого нет. Да и в кабине, как он решил, кроме шофера, тоже никого не было.

— Мне к сельсовету, — указал мужик влево. — Ты-то своих где искать станешь?

— Не знаю, поищу где-нибудь! — соскакивая с телеги, ответил Коган.

— Ты это, — мужик стегнул лошадь и снова повернулся к Борису, — ежели что, к сельсовету иди. Там, глядишь, кто чего и знает про твоих-то.

— Разберусь! — крикнул Коган и побежал по сухой траве к дому, от которого только что отъехала машина.

На душе у оперативника было почему-то тревожно. Может быть, потому, что где-то рядом был тот самый диверсант и неизвестно, есть ли его сообщники в деревне. Или потому, что бежать, торопиться Когану приходилось по открытой местности и из окна этой хаты его было прекрасно видно. Значит, если враги в доме, они видят его и ждут. Но другого выхода Борис сейчас не видел. «Нет, напрасно я опасаюсь диверсантов, — думал он. — Это они от каждого куста шарахаются, они на нашей земле, они боятся всего и всех. А я дома, я на своей Родине». С такими мыслями Коган перемахнул невысокий тын и, прижимаясь к кусту боярышника, боком стал подходить к двери дома. Здесь он был не виден из окна, если кто-то из него и смотрел во двор в эту минуту.

Вытащив пистолет, Коган подошел к двери и прислушался. Внутри что-то происходило, оперативник слышал какие-то шорохи. Было бы опасно, если бы в доме стояла гробовая тишина. Тишина — это всегда опасность. Коган распахнул дверь, но не стал бросаться внутрь, опасаясь выстрелов навстречу, но внутри снова ничего не произошло, раздавался все тот же скребущийся звук. И тогда он вошел с пистолетом на изготовку, и то, что Борис увидел, повергло его в шок.

На полу в луже крови на боку лежал молодой мужчина, здоровяк. И он пытался подняться или дотянуться до стены, чтобы встать. Но его рука только скользила в луже крови по полу, пытаясь ногтями зацепиться за доски. Недалеко от двери лежал кухонный нож, по самую рукоятку испачканный в крови. Ясно, что именно этим ножом и ударили мужчину. Дом был пуст, и Коган, сунув пистолет за ремень брюк, присел рядом с раненым.

— Эй, паря, что с тобой? Кто это тебя так?

— Ушел, — прохрипел раненый, и из его рта с каждым словом, булькая, с пеной выходила кровь. — Сука… ушел.

— Кто это был? — Коган сорвал с гвоздя возле умывальника полотенце и прижал его к груди мужчины, и только потом заметил, что у того была и вторая ножевая рана в области поясницы. Не жилец… Коган стиснул зубы и снова стал спрашивать. — Кто тебя так? Тот, в военной форме, майор?

— Да…

— За что он тебя, куда он отправился?

— Все Витольда ищут… — тихим угасающим голосом ответил мужчина. — Убьют они его.

— Говори! Кто они, говори! Я могу спасти Витольда.

— Ты? — Парень с трудом сфокусировал взгляд на лице незнакомца. — И ты его ищешь? Я у Аристарха шурфы копал в прошлом году… разнорабочим… Хороший человек… В Сергиевском у бабки прячется. Ищут его…

— В каком доме, как найти бабку?

Коган едва не начал трясти раненого, чтобы тот не терял сознания, чтобы еще что-то сказал. Но трясти было поздно. Раненый уже отходил. Дыхание у него сделалось прерывистым, кровь пошла горлом еще сильнее, тело стало трястись, а глаза мужчины затуманились. Еще несколько секунд, и на руках Когана тело раненого вытянулось, и он затих. Борис аккуратно опустил голову мужчины на пол, потом поднялся и, подойдя к рукомойнику, старательно вымыл руки, смыв с них кровь.

«Сергиевское! — размышлял он. — Значит, к Дону, а там вот-вот будут немцы. Только этого еще не хватало. И значит, диверсанты не будут прятаться, они просто прочешут Сергиевское и вытащат Витольда из погреба. А почему, собственно, я решил, что они знают об этом. Этот парень рассказал диверсанту про Аристарха? Не факт. Вообще непонятно, что тут произошло. Или этот бритоголовый узнал у парня все, что тот знал, и решил его убить? Но зачем? Или этот напал на диверсанта, а тот защищался. Мастерство против бугаиной силы. Схватил диверсант первое, что под руку подвернулось, и двумя умелыми ударами свалил здоровенного противника, и ушел, зная, что тот уже ничего никому и не расскажет. Это я успел, а мог бы и не успеть. И что за фраза: «Все ищут Витольда»? Я ведь не сказал, что его ищу, я спросил, кто это сделал и зачем. Кто еще, кроме бритоголового, ищет Аристарха? Другая группа диверсантов? Несогласованность разных групп с одной задачей? Странно. У немцев такого не может быть. Хотя, если послушать Сосновского, то они диверсантов из русскоязычной среды не жалеют, количеством берут. Для них они туземцы, мусор. Эх, Миша… Ребята…»

Коган подошел к окну и посмотрел на улицу. Затем из другого окна осмотрел двор. Потом решительно вернулся к двери, накинул крепкий массивный крючок внутреннего запора и вылез через окно во двор. Было тихо, только где-то невдалеке раздавался звук мотора и голоса. До Сергиевского километров тридцать. Двигаться на северо-запад. Попросить у местных транспорт? Но спросят, откуда я, да без документов, и еще ехать собираюсь навстречу наступающим фашистам. Так недолго и в каталажке оказаться, а тут каждый час на счету.

На западе гудело и грохотало, горизонт был затянут черным дымом. Коган шел торопливо, стараясь идти напрямик, но все же не выпускать из поля зрения дорогу. Сейчас бы любой ценой раздобыть транспорт, лишь бы успеть. Он шел, то и дело переходя на легкий бег. Пиджак на спине был мокрым насквозь вместе с рубашкой, самодельный вещмешок хлопал по спине, но Борис не думал ни о чем, лишь бы только поскорее попасть в Сергиевское. А если там уже фашисты? Нет, любой ценой…

Лошадь он увидел издалека, но только ее голову. Над кустарником то поднималась, то опускалась лошадиная голова. Лошадь там паслась, и сейчас это был надежный транспорт, который чудом подвернулся Когану. Он пошел к лошади, думая о том, как бы ее не напугать, приманить, чтобы сесть верхом. В котомке за спиной есть хлеб. В крайнем случае попробует приманить ее хлебом. Лошади любят соленый хлеб… Потом он подошел ближе, и лошадь, повернув голову в сторону приближающегося человека, заржала и попыталась сойти с места, но ее что-то там держало. И когда Борис спустился в низинку, в горле у него застрял ком.

— Нет, любой ценой, но только не такой…

На еле приметном проселке стояла лошадь, запряженная в телегу. У телеги было разбито переднее колесо, и ось глубоко вошла в землю, не давая лошади сдвинуться с места. Возле телеги лежала мертвая женщина в цветастом платке. Судя по свежим рыхлым лункам на земле, здесь поработал немецкий «мессер». Коган с трудом сглотнул горький ком в горле, подошел и опустился на одно колено возле тела. Женщина была молода и красива — настоящая донская казачка с толстой косой густых красивых волос. Две пули угодили ей в спину, когда она гнала лошадь, пытаясь укрыться от вражеского самолета, но фашист победил и улетел, довольный своей охотой.

Мертвые глаза смотрели в небо, родное донское небо, которое принесло ей смерть. Борис протянул руку и, проведя пальцами, закрыл казачке глаза. Теперь было вот так, с самого лета 41-го года — армия отступала и оставляла за спиной вот таких вот женщин, города, селения. Люди, простите нас, что мы не остановили врага. Страшная война… Страшная тем, что мирного населения гибнет больше, чем солдат. Она страшна тем, что это война не для завоевания и порабощения — эта война на уничтожение.

— Прости, казачка, мы вернемся… — прошептал Коган и достал из кармана складной нож.

Обрезать постромки оказалось делом не самым легким, но через несколько минут Коган справился и запрыгнул на спину освобожденной от пут лошади. Он еще раз оглянулся на мертвое тело и погнал рыжего жеребца вперед, на запад. Не сразу, только через несколько минут он понял, что в ожесточении бьет и бьет пятками коня под бока, нервируя его, заставляя метаться по дороге. Спокойнее, спокойнее, стал говорить Борис сам себе. У тебя впереди важное дело, твой долг, долг перед твоими ребятами. В том числе и перед этой вот женщиной на дороге. Коган ослабил повод и позволил коню самому выбирать дорогу и скакать с удобной для него скоростью. Рыжий привык ходить под седлом, это было очевидно.

Оглушенные, все с головы до ног в вековой пыли подземелий, кашляющие, оперативники выбрались наверх и просто упали на камни и сухую траву. Сколько прошло времени, они не знали, не понимали. Казалось, что прошла вечность с тех пор, как Буторин устроил этот взрыв, который разнес остатки обсерватории и обрушил подземелье. Группа во главе с Шелестовым в этот момент находилась в боковом проходе недалеко от выхода на поверхность, куда их предварительно вывел Буторин.

Сосновский поднялся первым, и, стоя на четвереньках, тряся головой, с которой сыпалась белая пыль, он смотрел на остатки колокольни, которые громоздились неподалеку безобразной кучей.

— Ребята, — позвал Михаил. — Боря, кажется, погиб.

Буторин поднялся на ноги и помог встать Шелестову, который держался за окровавленное плечо. Все трое смотрели на развалины. Несколько тел диверсантов неподвижно лежали вокруг. Два изуродованных взрывом трупа были совсем рядом. Значит, досталось тем, кто сунулся в подземелье за схемами и картами. Сколько еще их там похоронено теперь под завалами?

— Кажется, мы их всех перебили, — пробормотал Буторин. — Я вообще-то не на это рассчитывал, а чтобы мы смогли выйти и…

— Вышли, — пожал плечами Сосновский, держа наготове автомат и аккуратно обходя развалины. — Но и взрывотехник из тебя, Виктор…

Звук моторов привлек внимание оперативников, хотя в голове у каждого порядком шумело. Шелестов схватил было автомат, но со стоном опустился на землю, снова зажав раненое плечо. К дымящимся развалинам подъехали три грузовика с пограничниками. Буторин помог Шелестову подняться и повел его к машине. Сосновский подошел к командиру пограничников и показал свое удостоверение.

— Какая вам нужна помощь, товарищ майор? — сразу деловито спросил пограничник, осматривая место боя.

— Раненого и документы, — Сосновский кивнул в сторону Шелестова, которого усадили в тени машины и стали перевязывать бойцы, — нужно срочно переправить в штаб 62-й армии в Сталинград. Это очень важно, товарищ капитан! Свяжитесь с отделом контрразведки СМЕРШ армии как можно скорее. Они должны организовать осмотр места боя, тел погибших диверсантов, собрать все улики. И еще…

— Слушаю, товарищ майор!

— Вот здесь, где обрушены остатки колокольни, может находиться тело нашего погибшего товарища. Пусть организуют работы по разбору завала и извлечению тела. Похоронить надо по-человечески.

— Конечно, товарищ майор, сделаем.

Буторин подошел к горе битого кирпича, потянул за ремень, наружу вывалилась рация, с которой Коган занимал наверху позицию. Выглядела она удручающе. Как будто по железному ящику проехал танк.

Буторин подвел Шелестова к машине, где пограничники уже готовились помочь майору подняться наверх в кузов. Максим повернулся к своим товарищам и грустно сказал:

— Ну вот нас и осталось трое, ребята. Борис сделал все, что мог. Если бы не Борис, мы бы с вами попались диверсантам, как котята. А он… Он половину из них положил там, в развалинах. Теперь нас трое. Точнее, теперь вас двое.

— Ничего, доведем дело до конца и вдвоем, — пообещал Буторин. — Не в первый раз. Ты, главное, в штабе армии передай материалы, пусть там серьезно отнесутся к этим картам и схемам. Раз немцы так за них своих людей не щадили, значит, планы имели на эти данные.

— Не переживайте, свяжусь с Платовым, и, если на месте не будут ценить эти данные, приказ придет из Москвы. Но, я думаю, что и без «толкача» обойдется.

Новый железный конь, который группе отдали пограничники, резво бежал по степи, оставляя за собой плотный хвост пыли. Мотоцикл с коляской, с запасной полной бензина канистрой оказался надежнее, чем полуторка, которая вдруг совсем перестала заводиться, а потом еще и из мотора вдруг потекло масло. Буторин, бросив в коляску на сиденье фуражку, нацепил на лицо мотоциклетные очки и вел железного коня с уверенностью завзятого мотоциклиста. Сосновский сидел за его спиной и всматривался вперед, пытаясь понять, что происходит у самого горизонта, откуда поднимались столбы дыма. Судя по последним сводкам, немцы уже подошли к Дону, а кое-где и форсировали его.

Старый потрепанный указатель «Сухой Лог» возник на пути неожиданно, и Буторин сбросил скорость и свернул в сторону деревни, съехав на грунтовую дорогу.

Председатель сельского совета, бородатый крупный мужчина в стоптанных яловых сапогах, держал в руке кепку и с угрюмым видом поглаживал лысую голову. Женщины еле слышно всхлипывали в сторонке у самого входа в хату и сокрушенно качали головами. Буторин и Сосновский осматривались в доме. Хорошо, что сюда почти никто не входил и тело убитого никто не трогал — сразу побежали к председателю. Леньку Положняка нашли мальчишки. Он обещал отдать грузила и два новеньких поплавка, привезенные из города для рыбалки. Подростки поторкались в дверь, а потом кто-то увидел, что окно неплотно закрыто, они стали звать Леньку, а затем кто-то решился заглянуть в дом. Так убитого и обнаружили. Это уж потом, когда позвали председателя и не нашли участкового милиционера, те же мальчишки, немея от страха, забрались в дом и отперли закрытую изнутри входную дверь.

— Он у вас в колхозе работал? — спросил Буторин.

— Обычно в зиму он у нас работал на ремонте, — вздохнул председатель, — технику готовил к посевной. Механик хороший, строитель. Золотые руки у парня были. Но вот ведь незадача, на одном месте сидеть не любил. За то и девки его бросали. Как лето, так тянуло его на природу, в дали все какие-то, как он сам выражался. То с геологами уедет, то с археологами. Весь день там с лопатой, а по вечерам, как рассказывал, свобода, и все небо твое, когда сидишь у палатки у костра. Так рассказывал, что мне самому иногда хотелось все бросить и с Ленькой умотать куда-нибудь в Сибирь или на север.

— Ну так надо понимать, что среди своих деревенских у него врагов не было, — заключил Сосновский. — А чужие в деревне сегодня были? Может, повздорил с кем, или, может, обокрасть его кто решил, а он кулаками стал размахивать?

— А что тут воровать? — Председатель красноречиво обвел пустую хату рукой. — Ни мебели, ни ковров или украшений каких. Кровать солдатская, стол — сам тесал — да две табуретки, что Силыч ему сделал три года назад. А что касаемо чужих, так что ни день у нас беженцы проходят, у колодца собираются, водой запасаются, коров и лошадей поят. Но чтобы вот так по деревне шастали, по домам, такого отродясь не было.

— Я чужого видел, — высунул из-за женских юбок голову один из мальчишек.

— Иди-ка сюда, пострел, — позвал мальчика Буторин. — Рассказывай, кого видел, где, когда?

— Военного видел, — выпалил мальчишка. — Только не здесь. Там, со стороны старой мельницы. Он от нашего села шел к оврагу.

— Когда, когда это было? — сразу заторопил мальчика председатель.

— Так по полудню это было.

— Значит, два часа назад, — кивнул Буторин. — А описать можешь этого военного? В чем одет, как выглядел?

— Как вы, так же одет. — Мальчик пожал плечами. — Гимнастерка, штаны, сапоги, ремни такие же, фуражка командирская.

— Прям точно такие? — удивленно спросил Сосновский.

— Не, — рассмеялся мальчуган, — вы грязные все, в пыли. И одежка у вас выгорела, а у него зеленое все, как будто новое.

— Слушайте… — Буторин подошел к председателю и тихо спросил: — А вы геолога знавали, Аристарха Витольда?

— Аристарха Максимовича-то? А кто ж его у нас не знает. Он Леньку нашего и сбил с пути истинного, к Аристарху же он каждое лето убегал работать, ямы копать. А Аристарх для нас хорошее дело сделал. Он нам воду нашел, два колодца по его указанию выкопали, и хорошая вода оказалась. Как он и предсказывал.

Оперативники закончили осмотр дома и, так ничего и не обнаружив, никаких подсказок для себя, отправились с глазастым мальчиком посмотреть, где он заметил того командира у старой мельницы. Сколько оперативники ни бились, мальчик так и не смог точно показать, где шел тот военный, где он спускался в овраг. Найти цепочку шагов не удалось, потому что и травы-то толком не осталось с этой стороны села, один щебень под ногами да кустарник ломкий. Отпустив своего «свидетеля», Буторин и Сосновский отправились к оврагу. Здесь с зеленью было немного получше, солнце к августу еще не все выжгло, но вот кое-что ценное найти удалось. Среди широко распахнутых крыльев оврага, где полно было мелкого камня, Буторин нашел темное пятно на щебне. Попробовав его пальцем, он поднес к носу и удовлетворенно заявил:

— Масло, трансмиссионное. Тут мотоцикл его ждал.

— А вот и след от заднего колеса. — Чуть подальше Сосновский присел на корточки и потрогал пальцами недавно сдвинутую каменную пыль, как будто она вылетела из-под быстро вращающегося колеса, когда мотоцикл трогался с места.

— Куда отсюда можно поехать на мотоцикле? — Буторин встал и отряхнул ладони. Только на запад. Мотоцикл вокруг деревни спрятать можно было в любом месте, но он спрятал его с западной стороны. Или его ждали на мотоцикле с западной стороны. А что у нас на западе?

— Сергиевское, — мрачно сказал Сосновский. — Председатель говорил, что у Витольда там кто-то есть, кого-то он ездил навещать постоянно в Сергиевское. Скорее всего, кто-то из родственников. Придется топать туда. Если Аристарх хочет прятаться, то в большом селе ему удобнее это сделать, чем в маленькой деревне. Если он хочет дождаться немцев, если он и правда предатель, то ему самое место там, там он фашистов быстрее дождется. Ты же слышал, что немцы прорывали нашу оборону у Калача-на-Дону.

— Надо туда пробираться. — Буторин стоял, глядя на следы от мотоцикла и похлопывая себя по голенищу сапога прутиком. — Это здесь все, как стол, открытое и ровное, а там, в излучине Дона, местность хоть и тоже степная, но только пересечена редкими лесополосами. Там и Донская гряда, и множество глубоких балок, которые, кстати, затрудняют движение танков и транспорта. Кроме Дона, там протекают речушки. С пологими берегами с одной стороны и обрывистыми с другой. Там, Миша, сплошным потоком войска не провести. Там прячься где угодно, если умеешь.

— Это ты про Витольда?

— Это я про нас, Миша. Торопиться нам надо в Сергиевское. Его вот-вот немцы могут занять.

Лежать под деревьями было неудобно. Острые камешки все время попадали под локти, муравьи забирались в рукава и за шиворот, а пот заливал глаза. Воздух, видимый через стекла бинокля, дрожал, стелясь над водой маревом, и казалось, что сама река, тяжелая и светлая, медленно кипит в излучине. Назойливая муха все время крутилась и пыталась сесть то на лицо, то на пальцы, которые сжимали бинокль.

— Вот ведь зараза, — проворчал Буторин, в который уже раз пытаясь отогнать или убить муху.

Сосновский лежал рядом и, покусывая горькую травинку, тоже смотрел на Сергиевское. Он вглядывался в село, в эту его часть, что лепилась к большой балке белыми хатами. В селе было тихо, как будто все мертво. Ни собачьего лая, ни детского крика. Даже ветви тополей и яблонь не шевелились в знойном воздухе, будто окаменели.

— Едут, — сипло произнес Сосновский.

Сначала послышался отдаленный, нарастающий гул моторов. Из-за холмов, словно саранча, выползли серые фигуры на мотоциклах с колясками, за ними — грузовики, а за грузовиками, поднимая тучи пыли, — колонны пехоты в запыленных, выцветших мундирах. С лязгом гусениц, рвущим тишину, выползла стальная машина. За ней вторая, третья. Из башни в каждой машине по пояс торчали фигуры немецких танкистов в черных комбинезонах с наушниками, надетыми поверх черных пилоток. На пыльную площадь, где стоял памятник Ленину, один за другим въехали немецкие танки. Один из них развернулся и протаранил постамент. Памятник завалился на бок и рухнул к ногам хохочущих немецких солдат, развалившись на несколько гипсовых кусков.

— Ах, сволочи! — тихо прорычал Буторин. — Ну вы у меня еще посмеетесь!

Огромные, цвета грязной охры, заляпанные грязью, на площадь съехались бронетранспортеры, грузовики. Солдаты выпрыгивали на землю, разминались, как будто устали от долгого сидения. Разделившись на группы по несколько человек, они разбрелись по дворам, и началось ужасное… Солдаты в мышино-серых мундирах спрыгивали с брони, грубо, прикладами отпихивая калитки, вглядываясь в темные глазницы окон. Тишина, нависшая над Сергиевским, была звенящей и страшной. Из-за ставней на них смотрели расширенные от ужаса глаза стариков, женщин, детей. Но скоро эту тишину разорвали грубые крики на ломаном русском, лязг затворов, хлопки распахиваемых с силой ворот.

Грабеж начался сразу, методично и без всякой злобы, словно нечто само собой разумеющееся. Солдаты вермахта, эти недавние крестьяне и рабочие из Германии, превратились в мародеров. Они шли от двора ко двору и тащили все, что можно утащить. Вот они вломились в белую мазанку вдовы. Двое, молодой, веснушчатый, и постарше, с обветренным каменным лицом. Их взоры в сенях сразу упали на мешок с пшеницей, припрятанный на черный день.

— Нэйн! Нэм цурюк киндер! Дети! — с рыданием бросилась к ним женщина, обнимая мешок, словно живое существо.

Ее мольбы были отчаянными и бессвязными: она показывала на испуганно плачущих в углу мальчика и девочку, на их впалые щеки.

— Пожалейте сирот! Это последнее!

Старший солдат оттолкнул ее прикладом так, что она тяжело рухнула на глиняный пол. Веснушчатый на мгновение застыл, глядя на детей, но тут же, избегая их взглядов, схватил мешок и выволок его во двор. В его глазах читалось не сочувствие, а скорее досадливое раздражение.

Во дворе соседа, немощного старика, с цепи рвался огромный, лохматый пес. Верный сторож, видя чужаков, рванул с цепи с таким ревом, что перекрыл все звуки. Он ощетинился, глаза налились кровью, пена летела с оскаленной пасти. Один из немцев, недолго думая, вскинул карабин. Резкий, сухой выстрел пробил полуденную духоту. Пес взвыл, подпрыгнул и забился в пыли, заливая кровью вытоптанную землю. Дед, стоя на крыльце, беззвучно шептал проклятия, сжимая свои старческие, трясущиеся кулаки.

А потом началась бойня. Из хлевов и сараев доносилось пронзительное взвизгивание. Это стреляли в свиней, единственную надежду на пропитание на предстоящую зиму. Выстрелы, хрюканье, предсмертные хрипы. Не стреляли только в кур — за ними гонялись, смеясь, пытаясь поймать за ноги. Смешиваясь с пылью, летели перья. Тушки еще трепетали, когда их швыряли в кузова грузовиков.

Самые ценные трофеи — сало, соленья, мед, самотканые холсты — летели туда же. Солдаты работали быстро, сноровисто. Они не улыбались, но и не злобствовали. Это была рутина. Один, рослый фельдфебель, нашел в подвале большую бутыль с самогоном. Он отхлебнул прямо из горлышка, крякнул от удовольствия и поставил сосуд в свою коляску. Другой сдернул со стены яркий, расшитый рушник — память о чьей-то любви и труде — и обернул им шею, вытирая пот.

Некоторые грузовики, битком набитые награбленным добром, тронулись, уезжая из Сергиевского. На улицах стоял несмолкаемый детский плач, пахло порохом и кровью. Немцы, расположившись на постой, разводили костры, разогревали тушенку и громко разговаривали, не обращая внимания на мертвую тишину в домах, в которых попрятались перепуганные до ужаса люди. Они вошли не как воины, а как саранча, оставив после себя не руины, а выпотрошенную, обескровленную жизнь, где от последней надежды осталась лишь горькая полынь на губах да безответный шепот молитв, унесенный знойным ветром донской степи.

Сосновский провел языком по сухим губам. Все это время он шептал ругательства, чтобы хоть как-то успокоить нервы. Он вдруг схватил за локоть лежавшего рядом Буторина, когда в село въехала черная автомашина.

— Штабной, — кивнул он на легковой «хорьх», остановившийся у крыльца сельсовета.

Из машины вышел офицер в заломленной фуражке, высокий, сухой. Он что-то коротко сказал второму офицеру, помоложе, и тот побежал. Солдаты засуетились, послышались отрывистые лающие команды. Вскоре на улицах раздались крики, звуки ударов. Немцы сгоняли людей. Сначала нехотя, испуганно, подгоняемые штыками, на площадь выползли старики, женщины, дети. Они сбились в кучу, как стадо перед грозой. Солнце безжалостно било в их бледные, осунувшиеся лица.

Офицер встал на подножку машины. Звучал его голос, металлический и четкий, хотя слов разобрать было нельзя. Потом он что-то крикнул солдатам.

И случилось то, от чего Сосновский похолодел и сердце ушло в пятки. Двое егерей вразвалку вошли в толпу и выдернули оттуда двух мальчишек. Один, лет семи, в рваных штанишках, заревел, упираясь. Другой, постарше, смотрел на немца широко раскрытыми, не моргающими глазами.

— Матери их… — прошипел Михаил, судорожно сжимая автомат. — Что они делают?

Буторин молча положил ему на руку свою, жилистую и тяжелую. Его лицо было каменным. А на площади немецкий офицер снова заговорил, и на этот раз Сосновский услышал и разобрал его слова, переведенные крикливым переводчиком. Они долетели до деревьев обрывками: «…профессор геологии… скрываете… дети… расстрел… село… сожжем…»

Тишина на площади стала абсолютной, гнетущей, звенящей. Мать одного из мальчишек рванулась вперед, но ее отбросили прикладом. Офицер вынул пистолет и не спеша подошел к плачущему ребенку. Черный круглый ствол уперся в висок. Солнце злобно сверкнуло на стекле наручных часов гитлеровца. И в этой тишине, в этой предсмертной паузе скрипнула калитка на краю площади. Из-за плетня вышел высокий сутулый мужчина в белой нелепой панаме и льняной рубахе навыпуск. Он шел медленно, опираясь на палку, но голова его была высоко поднята. Седая борода клинышком дрожала. Он не смотрел ни на немцев, ни на пистолет. Его взгляд был прикован к детям.

— Я профессор Витольд, — сказал он громко и четко. — Оставьте их. Дети ни при чем.

Офицер медленно опустил пистолет, и на его лице появилась холодная, торжествующая улыбка. Он что-то сказал солдатам. Старика грубо схватили под руки и поволокли к «хорьху». Он не сопротивлялся. Перед тем как его втолкнули в машину, он обернулся и посмотрел на село, на этих испуганных, спасенных им людей. В его взгляде не было ни страха, ни отчаяния — лишь бесконечная горькая усталость.

Двигатель автомобиля заурчал, и машина тронулась с места. Отъехала она недалеко. На противоположной стороне села машина остановилась возле большого деревянного здания клуба. Офицеры и геолог вышли из машины и вошли внутрь. Буторин повернулся и лег на спину, глядя в небо.

— Черт побери! — проворчал он. — Сволочи, умеют работать. Знали, что русский не выдержит. Продержись он до ночи, и ночью мы бы его вывезли… Ночью… Теперь все сложнее.

— Или наоборот легче, — задумчиво произнес Сосновский, и Виктор с удивлением посмотрел на него.

Наступал долгий августовский вечер. В окнах хат не было огня, да и самих жителей Сергиевского не было видно. Люди забились в свои дома или даже в сараи, боясь фашистских солдат, которые бродили по улице в обнимку, пьяные, веселые. Во многих местах прямо во дворах домов, откуда гитлеровцы прогнали жителей, горели костры, на которых жарилось мясо, слышались громкие голоса, крики. Некоторые даже пели свои бравурные немецкие песни. Но по мере того, как на деревню наползали сумерки, шум утихал, алкоголь и усталость делали свое дело. Оперативники подобрались к самому краю деревни и наблюдали за тем, как меняется картина. Многие солдаты завалились спать. Возле здания сельсовета торчал часовой. Видимо, там расположились немецкие офицеры. На окраинах немцы выставили боевое охранение, но, судя по поведению солдат, никто не ждал нападения, считая, что Красная армия на этом участке окончательно разбита и удирает за Волгу.

— Рано расслабились, — тихо проговорил Буторин. — Они еще не вкусили такой прелести оккупации, как партизанская война. Это здесь они только появились, а в Белоруссии, на Брянщине, на Украине у них земля под ногами горит.

— Ничего, пусть сегодня отдыхают, — так же тихо засмеялся Сосновский. — Сегодня мы им это разрешим. Нам сегодня это на руку. Пошли?

Пробираться дворами, пролезать сквозь заборы в ясную летнюю ночь — дело непростое. Хорошо еще, что на небе не было полной луны. Двигаться приходилось по очереди, осторожно преодолевая открытые пространства, замирая в неосвещенных местах и прислушиваясь. Около часа оперативники добирались до здания сельского клуба. У входа топтался часовой. Свет от керосиновой лампы освещал изнутри только одно окно, которое выходило на задний двор к сараям соседских домов. Осторожно заглянув в окно, оперативники увидели там круглый стол в центре комнаты, небольшой диван в углу и этажерку с книгами возле дивана. За столом сидели трое: два немецких офицера и Аристарх Максимович Витольд. Немцы в чем-то пытались убедить геолога, а тот только хмурился и нервно курил. Судя по блюду на столе, переполненному окурками, курил он не переставая давно. А значит, и разговор был у него с немцами долгим.

— Давай, Миша, послушай, — кивнул на окно Буторин. — Ты у нас немецкий знаешь как родной.

Уступив место Сосновскому, Виктор отошел в сторону и стал прислушиваться к звукам на улице. Где-то неподалеку прошла группа солдат. Возможно, патруль. Михаил замер у окна, жадно прислушиваясь к разговору, который был почти полностью слышен благодаря открытой форточке. Но трое в комнате говорили по-русски. Старший из немцев с погонами майора вермахта вел разговор. Произношение у него было не очень чистым, но языком он владел довольно хорошо. «Очевидно, эти офицеры из абвера», — догадался Сосновский.

Из разговора стало понятно, что Витольд проявил слабость, его хорошенько запугали, и он успел передать немецким агентам часть схем старых, дореволюционных подземных разработок гипса в районе Сталинграда. Немцам нужны были все материалы, которыми располагал геолог. Но вот тут разговор у них и зашел в тупик. Абверовцы знали о взрыве склепа под обсерваторией, и, как люди умные, умеющие разбираться в людях, они понимали, что сам Витольд сделать этого не смог бы. И немцев интересовал закономерный вопрос, а связывался ли геолог с НКВД, не его ли сотрудники забрали материалы и уничтожили подземелье?

Наконец, немцы поднялись и ушли, оставив Витольда одного в комнате. Сосновский напрягся, лихорадочно соображая, как поступить. Может, подозвать геолога и договориться о побеге? А может, выкрасть его прямо сейчас? Но немцы дураками не были. В комнату вошли двое немецких автоматчиков. Они походили по комнате, а потом заняли позиции: один у окна, второй у двери, рассевшись на стульях и положив автоматы на колени. Пришлось отходить от окна и присоединяться в темном месте к Буторину.

— Ну, что ты там услышал? — спросил Виктор.

— История забавная, — покачал головой Михаил. — Немцы Витольду не верят. Они получили от него только крохи схем и планов подземных разработок. Остальные, как ты помнишь, мы забрали и удачно инсценировали уничтожение. Абвер не столько угрожает Витольду, сколько склоняет его к сделке. Немцы боятся, что схемы могут исчезнуть навсегда, а высшее руководство, очевидно, о них уже узнало. Нельзя им прокалываться, Витя. И они давят на геолога тем, что в Риге на оккупированной территории осталась семья Витольда.

— Правдоподобно, — пожал плечами Буторин. — И что ты видишь в этом забавного?

— А то, что мы тоже не верим. Ни Витольду, ни немцам. Никто никому не верит, и все пытаются вести свою игру. Но у нас есть железный козырь. О нас не знает геолог, о нас не знают немцы, а мы знаем все. Остается только отбить ученого и вернуть его Родине. А уж потом будем разбираться, где ему верить, а где нет. И еще мы не знаем, что было на тех схемах, которые он уже передал фашистам. Вдруг они самые важные в этих материалах. Тогда дела плохи, и об этих делах лучше знать заранее, чтобы подготовиться к плохому. Как-то так, Витя.

— Давай сейчас! — предложил Буторин и взялся пальцами за рукоятку финки, торчавшей из-за голенища сапога.

— Похоже, с ним в комнате на всю ночь оставили двух вооруженных солдат. Тихо не получится, а шуметь почти в центре села глупо. Сгорим и дело не сделаем.

— Ладно, уходим, — кивнул Буторин. — Я думаю, что геолога абверовцы отсюда вывезут куда-то. Например, в Миллерово, где у них может базироваться их подразделение. Остается вариант перехвата по дороге.

Выходя из села, оперативники подумали и о варианте тихого завладения немецким мотоциклом и формой. Но без шума этого не сделать, а с самого раннего утра нападение вскроется, и тогда немцы будут настороже, а то и возьмутся прочесывать местность. Лучше их сейчас не нервировать и обходиться пока советским мотоциклом, который оперативникам отдали пограничники. Остаток ночи прошел спокойно в селе. Но на востоке грохот боев не прекращался всю ночь. Где-то полыхал на полнеба пожар. Там на берегу Волги стоял город, к которому рвались фашисты. Оперативники по очереди дежурили, не прекращая наблюдения за селом. Мотоцикл был надежно спрятан в кустарнике метрах в двухстах от западной части села. Оперативники были уверены, что абверовцы повезут геолога именно в западном направлении.

Буторин дежурил в последнюю смену на рассвете. И когда за горизонтом показались первые лучи солнца, он, как они и договаривались, толкнул Сосновского. Перекусив сухим пайком, оперативники ждали, наблюдая за селом. Но только в девять часов вышел немецкий шофер и принялся заглядывать под капот черного «хорьха», потом завел его. Еще минут через десять к клубу подъехал бронетранспортер с пулеметом, установленным на турели над кузовом. Наконец вышли два абверовских офицера и с ними Витольд. Четверо автоматчиков забрались в кузов бронетранспортера, ефрейтор уселся на переднее сиденье рядом с водителем, и маленькая колонна тронулась. Первым шел бронетранспортер, а за ним, немного отстав, легковушка.

— Странно. — Буторин указал рукой на колонну. — Они что, собираются всю дорогу пыль глотать за этой железякой?

— Боятся они, Витя, боятся, — рассмеялся Сосновский. — Лучше глотать пыль, чем нарваться первыми на пули советских солдат, которые могут тут выходить из окружения.

Добежав до мотоцикла, оперативники завели его и тронулись в погоню за колонной. Нагнали они абверовцев минут через пятнадцать и, убедившись, что это именно те, кто им нужен, свернули в лесок, чтобы обогнать машины и устроить засаду в удобном месте.

Коган остановил своего рыжего коня и, приложив руку козырьком к глазам, посмотрел на село. Он не спал всю ночь. Дважды по двадцать минут приходилось давать отдых коню, но самому засыпать было опасно. Спрыгнув на землю, Борис потрепал коня по гриве, прижался щекой к его морде.

— Ну спасибо тебе, рыжий друг! Ты мне очень помог, и я тебя отпускаю. Если помнишь дорогу, то возвращайся к своей хозяйке. Ее кто-нибудь похоронит, и тебя возьмут в свое хозяйство. Жаль, если попадешь к фашистам. А нет, так пасись на свободе, но лучше уходи подальше от войны к людям. Один ты не перезимуешь.

Немцев в селе было мало. Основная часть, какая-то рота ушла пешком на восток. Несколько танков и бронетранспортеров последовали за ними, подняв огромное облако пыли. На краю деревни дымила немецкая походная кухня, да возле нее остались несколько грузовиков, крытых брезентом, и два вездехода какой-то ремонтной роты или саперного подразделения. Коган наблюдал за селом на рассвете, когда последние звезды таяли в бледнеющей вышине, а восток разгорался багровым шрамом. Воздух, еще прохладный, пах пылью, полынью и сладковатым, непривычным дымом — горело не сено, а что-то иное, химическое и чужое. Степь, начинавшаяся сразу за глинобитными хатами, была безмолвна и пугающе пуста. Вчера здесь гремели моторы и лязгали гусеницы, а сегодня осталась лишь придавленная тишина, в которой слышалось каждое движение. Ну вот и пора! Борис поднялся, отряхнул брюки и двинулся к зарослям рогоза и осоки, чтобы выйти к окраине села со стороны низинки.

Он был одет, как и многие местные мужики, в выцветшую, пропотевшую косоворотку, штаны и мятый пропыленный пиджак. Его лицо, небритое и покрытое дорожной пылью, было таким же, как и лица беженцев или тружеников, которые возвращаются с поля. Из вещей — лишь холщовая сумка через плечо, где под полотенцем лежала краюха хлеба и несколько вареных картофелин. Его главный инструмент — тяжелый ТТ — торчал сзади за брючным ремнем. В боковых карманах пиджака две полные обоймы.

Если бы не немцы на противоположной окраине села, то оно бы казалось мертвым. Кое-где были раскрыты настежь двери, на пыльной улице валялась разорванная и распотрошенная пуховая подушка. Тут и там пустые консервные банки с чужими шрифтами и обрывки советской газеты, растоптанные сапогом. Изредка из-за ставней на Когана смотрели чьи-то глаза — испуганные, затравленные. Он прошел дальше, к колодцу-«журавлю», где надеялся узнать что-то, но возле него никого не было. Коган остановился. Тогда выходить на открытое пространство не стоит.

И тут Борис заметил старика. Тот сидел на завалинке покосившейся хаты и не двигался, словно изваяние. В его неподвижности была такая горечь, что Коган почувствовал ее физически, как холодный камень под сердцем. Подойдя ближе, он увидел, что старик смотрит не перед собой, а в сторону, где у плетня лежала мертвая собака. Это был здоровенный лохматый кобель. Подсохшая кровь говорила сама за себя. Наверняка собаку вчера пристрелили гитлеровцы, когда шли грабить по дворам.

— Доброго здоровья, дед, — позвал Коган, останавливаясь на почтительном отдалении. — Нельзя ли воды испить?

Старик медленно перевел взгляд на незнакомца. Глаза мутные, слезные, но в них тлела незатухающая боль и гнев. Он молча смотрел на Когана, потом поднялся, опираясь рукой о завалинку, и вошел в дом. Вернулся сразу, неся мятую алюминиевую кружку с водой.

— Пей. Вода чистая. А здоровья нетути, — глухо ответил старик. — Никакого.

Коган сдвинул на затылок пропыленную кепку, взял двумя руками холодную кружку и неторопливо сделал несколько глотков. Вода была ледяная, живительная.

— Твои ушли? — спросил старик, вглядываясь в него.

— Мои далеко, — уклончиво сказал Коган. — А здесь что случилось?

Старик кивнул в сторону собаки и сказал с болью в голосе:

— Трезора пристрелили. Сволочь германская. Трезора моего.

Голос старика дрогнул, и он замолчал, сжав корявые, трясущиеся руки. А потом, ухватившись за плетень, наверное, чтобы руки не дрожали, стал рассказывать. Как в село вошли немцы, как напились, пошли по хатам тащить что ценное или съедобное. Зашли и к нему. Пес зарычал, и немец убил его. Пес взвыл и рухнул, заливая кровью пыльную землю двора.

— Он… он на руках моих и издох, — прошептал старик, и по его щекам поползли редкие, жгучие слезы. — Двадцать лет вместе… И не ребенка, не жену хоронить мне, а его… Все же душа живая, да еще больше человек, чем другие.

Коган молча слушал, и внутри у него все сжималось. Он видел много смертей, но эта, такая простая и такая бессмысленная, вдруг показалась ему чуть ли не самой безжалостной, как олицетворение всего того зла, что пришло на эту землю. Убить собаку. Убить верность.

Потом старик, словно очнувшись, добавил:

— Искали тут одного человека. Ученого. Геолога, сказывали. Грозились, ежели не найдут, с утра всех детишек в клуб согнать и расстрелять. Так и кричали: «Киндер! Киндер!» — Старик вытер лицо рукавом. — Бабы хотели спрятать ребятню в погреба, в балку увести… А он, ученый-то, видно, прослышал. Сам пришел к ним, к фашистам. Сказал: «Я тот, кого вы ищете. Отпустите детей». Его и увели. А нынче поутру и увезли куда-то на машине.

— На машине? А на какой машине, дед, ты видел, какая машина? Одна она была?

— Да ты, видать, того ученого знаешь, — чуть прищурился старик и внимательно посмотрел на Когана. — Не по его душу пришел-то сюда? Машина черная, низкая такая. На таких начальство ездит. Да только с ней, — старик махнул рукой в сторону дороги, — с ней броневик поехал. С пулеметом на крыше. В сторону Миллерово поехали, туда.

Старик махнул рукой на запад, и сердце Когана упало. Ученый. Геолог. Опоздал, а цель его задания — человек, обладавший важными знаниями, — попал в руки врага. Немцы опередили его на несколько часов. И все же не стоит спешить. Торопливость еще никого до добра не доводила.

— А где он прятался-то, ученый? — как можно небрежнее спросил Коган.

— У Матрены Васильны. — Старик кивнул на крайнюю хатку, почти скрытую разросшейся вишней. — Племянник он ей дальнейший, что ли. А она одна как перст.

Тетя Матрена оказалась маленькой сморщенной старушкой с удивительно ясными глазами со спокойным взглядом. Она сидела за чистым столом и теребила кончик своего белого платочка. В хате пахло сушеными травами, и было как-то особенно уютно.

— Садись, милок, — сказала она, когда Коган представился «своим», человеком, который пришел помочь Аристарху, вывести его и не дать попасть в лапы фашистов. — Я ждала, что кто-то придет.

И Матрена Васильевна рассказала о том, как две недели назад к ней ночью постучался испуганный, исхудавший мужчина в разорванном гражданском пиджаке. Она не сразу его и узнала, но потом разглядела, что это сам Аристарх, ее племянник. Матрена не понимала, чего он прячется, ведь Аристарх не был военным, он был «книжным человеком», всю жизнь просидел над картами и бродил по земле в поисках камней. Зачем он немцам, почему он пришел, как вообще добрался сюда, до дальней родни.

— Он все боялся, что из-за него беда на село придет, — тихо говорила старушка. — А я ему: «Сиди, Бог милостив». А вчера, когда эти… зашли, он слышал, как они о детках кричали. И понял все. Перекрестился, поцеловал меня и вышел. Я в окошко смотрела… Он шел к ним прямо, руки поднял. Они его обыскали, смеялись, потом посадили в машину. А он… он перед этим на меня посмотрел. И кивнул. Мол, все в порядке, тетя. Все в порядке…

— Семья у Аристарха есть? — спросил Коган. — Или он всю жизнь так бобылем и живет и все бродит по земле, камни свои ищет?

Старушка помолчала, сжимая в руках платочек. В ее глазах не было слез, лишь бездонная древняя печаль. Вон сколько опять горя принес враг на донскую землю. Нет покоя. Одна за другой войной мечутся по степям, никак буржуи не угомонятся и зуб точат на Россию-матушку. Потом поднялась и подошла к старинному комоду, приподняла плотную вязаную салфетку и достала листочек бумажки, вырванный из обычной ученической тетради.

— Вот, зимой еще передал записку один раненый боец, что на побывку после госпиталя приезжал. — Матрена протянула Когану листок. — В городе Ленинграде жена его с дочерью. Как война началась, так и перебрались они из города Риги сюда, поближе к родной земле. На заводе она работала, паек получала. А потом страхи всякие стали про город этот люди говорить. Теперь уж не знаю, как там его семья-то.

Прочитав записку, Коган посмотрел на старушку. Это был важный факт. Неизвестно пока почему, но очень важный.

— Аристарх читал эту записку? — спросил он.

— А как же. Тут вот сидел и читал. Плакал. Уронил записку и ушел на кровать. Лежал там сутки, не вставал. Думал, видать, о судьбинушке своей. А вот забрать не забрал. Так и осталась она у меня. Прибрала вот под салфетку. Может, сохранится, может, еще вернется.

Коган вышел от Матрены. Солнце уже поднялось над степью, и день обещал быть знойным. Он стоял, глядя на пыльную дорогу, уходящую на запад, в сторону Миллерово. Там, за линией горизонта, в клубах пыли двигалась колонна: легковой автомобиль с ценным грузом — русским ученым — и бронетранспортер с вооруженной до зубов охраной.

Мысли в голове Когана крутились, сталкивались, выстраиваясь в цепь. Догнать? На чем? Пешком по степи? Это безумие. Отбить? Один, с пистолетом, против броневика и как минимум нескольких автоматчиков? Самоубийство. Но отступать тоже было нельзя. Он вспомнил глаза старика, сидящего над мертвой собакой, и спокойное мужество тети Матрены. Он вспомнил ученого, который вышел на верную гибель, чтобы спасти чужих детей. Это была его война. Война за верность, за знание, за человеческое достоинство. Но в то же время Витольд пошел на сотрудничество с абвером, передавал ему важные материалы. А что мы знаем об этом деле? А как передал? Под давлением или добровольно? Важное передал или нет, чтобы успеть скрыться? Разбираться еще и разбираться, но главное сейчас — спасти геолога.

Рыжий жеребец, как и следовало ожидать, убежал. Наверное, испугался звуков моторов, а может, не доверял он теперь людям и решил держаться от них подальше. Поправив пистолет за брючным ремнем, Коган двинулся по проселочной дороге, постоянно оглядываясь, чтобы вовремя заметить немцев, если они появятся. Но пока что он не видел ни одного столба пыли, который неизбежно поднимет одиночная машина, а уж тем более армейская колонна. Он снял пиджак и нес его в руке, расстегнув пропитанную потом рубашку. Нужно было идти, нужно было действовать. Теперь он был один, и не в своем тылу, а с одним пистолетом и двумя обоймами в тылу у немцев. Идя по степи и привыкнув к ее тишине, нарушаемой только легким ветерком и шумом его шагов, Коган уловил далекий нарастающий рокот. Не грузовика, а чего-то более легкого и стремительного. Борис прислушался, еще не видя никакой техники. Звук раздавался оттуда, куда он шел. Оттуда, из-за небольшой балки, которая выходила к маленькой речушке. Дорога неизбежно спустится в балку, а потом поднимется сюда, в открытую степь. Там впереди на дороге, извивающейся, как пыльная змея, показалась точка. Она росла, и вскоре можно было разглядеть немецкий мотоцикл без коляски. Один мотоциклист, скорее всего, какой-то посыльный.

Сердце Когана забилось чаще. Коган торопливо сбежал по дороге в балку, прикидывая, где он мог бы устроить засаду и найти что-то вроде большого сука или камня, чтобы остановить мотоциклиста. Стрелять не хотелось, не хотелось пачкать кровью немецкую форму, в которую лучше переодеться самому, чтобы не вызывать подозрений хотя бы на первый взгляд. Но тут звук мотоциклетного мотора стих. Коган нахмурился и побежал вниз, стараясь держаться низкорослых деревьев на краю дороги.

Вот и нижняя часть балки. Коган схватился было за рукоятку пистолета, но потом передумал. На песке у воды чуть в стороне от края дороги стоял мотоцикл. Немецкий солдат, сняв железную каску и расстегнув ворот мундира, стоял у воды и умывался, плескал себе водой на шею, на волосы. Коган присматривался к немцу, находясь от него всего в нескольких шагах. Крепкий парень. Автомат лежит рядом с ним, все же осторожно себя ведет. И тишина вокруг такая, что сразу же возникает желание броситься на этого фашиста и тут же удавить его. Коган подумал, что раньше у реки в такие тихие минуты в голову приходили совсем другие мысли. Война, вот так ты калечишь души людей!

Немец выпрямился, что-то радостно произнес и вытер лоб рукавом френча. «Радостно тебе, сволочь», — со злостью подумал Коган и двинулся к немцу, старясь ступать тихо, как кошка. Немец по-прежнему стоял к нему спиной. Еще два шага, еще парочка…

Коган двигался бесшумно, как тень, и все же подобраться к врагу на расстояние броска ему не удалось. Он был уже в пяти шагах, когда сухая ветка хрустнула под его сапогом. Немец обернулся с опозданием на долю секунды, но Когану этого хватило.

Борис бросился на немца так, будто внутри у него разжалась стальная пружина. Это был не бой, а дикая звериная схватка в пыли, с хрипами, плеском вылившейся из фляги воды и скрежетом гравия под телами. Немец, оказавшийся крепким и умелым бойцом, яростно сопротивлялся. Не в силах справиться со звериной хваткой русского, солдат схватился за рукоятку своего пистолета в кобуре. Коган коленом наступил на руку фашиста, и тот взвыл от боли в пальцах. Борис, рыча, схватил немца за горло, но тот, изворачиваясь, ударил его головой в лицо. В глазах потемнело, кровь теплой струйкой потекла из носа. Они катались в рыхлом прибрежном песке, срывая колючки, задыхаясь, рыча, перехватывая руки друг друга, нанося удары в корпус. И если немец еще надеялся, что к нему может подоспеть помощь, что по этой дороге проедет еще кто-то, то Когану нужно было как можно быстрее справиться с врагом. Ему помощи ждать неоткуда.

Силы были почти равны, но у Бориса было больше ярости и отчаяния. Он смог в конце концов оседлать своего врага, придавив немца коленом. Тот бился, пытаясь достать пальцами до глаз противника. Рука Когана нащупала в песке тяжелый шершавый камень. Одним коротким движением он опустил его на голову врага. Раздался глухой звук, и тело под ним обмякло. «Только не надо крови», — успел подумать Коган, глядя, как оглушенный немец дышит, слыша, как из его горла вырывается хриплый стон. Борис дышал тяжело, он действовал инстинктивно. Ему нужна было форма врага без следов крови.

Коган волоком потащил бесчувственное тело к берегу речушки. Он не мог стоять и сам двигался на коленках. Вода была теплой, мутной, с тиной.

Борис, тяжело дыша, с нечеловеческим усилием подтащил тело немца еще чуть дальше и резко сунул его голову в воду. Немец очнулся. Он забился, захлебываясь в последней, невероятной по силе судороге. Вода забурлила, руки и ноги беспомощно заболтались, хватаясь за несуществующую опору. Борис давил изо всех сил, чувствуя, как мышцы немца напрягаются, дергаются и, наконец, медленно расслабляются. Пузыри воздуха перестали вырываться на поверхность. Стало тихо. Слышно было только свое собственное тяжелое дыхание и шепот воды над мертвым телом.

Борис упал рядом с мертвым телом, тяжело дыша. Нельзя разлеживаться, надо торопиться. Он стащил с трупа мундир, брюки, сапоги. Все еще теплое, пахнущее чужим телом. Быстро разделся сам и потащил тело в реку, притопил его под небольшой корягой под старой ивой, чтобы течением труп не вынесло к берегу, и только потом натянул на себя чужой мундир. Откатив мотоцикл подальше за кусты и осмотрев место схватки, Коган подобрал собственную оторванную пуговицу, кепку, осмотрелся, не осталось ли еще следов. И только потом ушел к мотоциклу. Здесь его не видно. Теперь можно передохнуть и осмотреть свое новое имущество.

В баке мотоцикла бензина было много. Под багажником прицеплена еще десятилитровая полная бензина канистра. С другой стороны багажника большая кожаная сумка. Какие-то пакеты, конверты. Скорее всего, немец был почтальоном и перевозил не особо важную почту, включая и личные письма солдатам из дома. Но самое главное, он нашел в этой сумке сложенную в плотный квадрат карту района. На ней были отмечены не только населенные пункты, но и какие-то точки — возможно, места дислокации частей и подразделений. Ну это уже кое-что! Теперь у него есть еще и автомат с тремя магазинами и мотоцикл с запасом горючего, есть и немецкая форма, которая может позволить ему проскочить без проблем там, где в одежде русского мужика ему никак не пройти. Есть и документы обер-ефрейтора вермахта. Правда, лицом смуглый черноволосый Коган никак не похож на убитого русоволосого немца.

Коган завел мотоцикл и выехал из балки на дорогу. Он поехал, обжигаемый ветром, а мозг лихорадочно работал, прикидывая варианты действий. Он рассчитывал свои силы, реакцию врага. Одна машина с ученым. Бронетранспортер охраны. Лобовая атака — самоубийство. Хитрость. Нужна хитрость. Я их догоню километров через двадцать. Их будет видно сразу — пыльный шлейф, потом крыша черного «хорьха», а за ним или впереди угловатая, серо-желтая громада бронетранспортера.

План родился отчаянный, почти безумный. Он прибавит газу, поравняется с бронетранспортером и начнет отчаянно жестикулировать, указывая рукой вперед, на обочину, имитируя панику посыльного, который везет срочное донесение. Командир бронетранспортера, увидев своего, забеспокоится, высунется из люка. Потом Борис, не останавливаясь, проскочит вперед, к «хорьху», и жестом, не терпящим возражений, покажет водителю на обочину. Тот удивится, но, подчиняясь яростной настойчивости мотоциклиста в немецкой форме, начнет тормозить. Офицер ему прикажет остановиться, потому что опасность может подстерегать на пути, а у него бронетранспортер, пока он не опасается.

Бронетранспортер тоже остановится. А если не рядом? А если метрах в двадцати позади? Секунды, все будут решать секунды! «Я подъеду к двери „хорьха“, — размышлял Коган ведя мотоцикл по пыльной дороге, — сделаю вид, что хочу что-то сказать. Рука лежит не на автомате, потому что это насторожит офицера, она на рукоятке трофейного „вальтера“ за поясом. Выстрелит ли водитель?» Успеет ли он, Борис, схватить ученого и рвануть в степь? На мотоцикле? Пулемет в бронетранспортере на турели, он повернется в любую сторону, и тогда… Он мысленно уже видел трассирующие очереди, рвущиеся за спиной, свою собственную смерть. Это был плохой вариант. Нужны гранаты! «Думай, Борис, думай. Сейчас тебе никто не поможет, ты теперь один!»

— Вон они! — крикнул Сосновский, вцепившись сзади в плечо Буторина и тыча пальцем вперед, где виднелась пыль, поднятая над дорогой двумя машинами.

Бронетранспортер и легковая черная машина обогнали пешую колонну гитлеровцев и снова пылили по пустой грунтовке. Буторин притормозил, а потом свернул вправо, чтобы объехать немецкую колонну стороной. Фашисты могут и не разглядеть сразу, что мимо проехал не немецкий, а советский мотоцикл, но они совершенно точно сразу увидят, что двое на этом мотоцикле одеты в советскую военную форму. Пока Буторин гнал мотоцикл по неровностям, объезжая овраги, спускаясь в низинки и снова выезжая на ровное место, машины абверовцев разминулись со встречной автоколонной немцев. Скорее всего, в машинах сидели не солдаты, а перевозился какой-то груз. Слишком плотно были закрыты кузова машин брезентом.

— Движение, как на Невском, — с недовольными интонациями прокричал с заднего сиденья Сосновский. Он снова указал пальцем вперед. — Обгоняй вон там, и наперерез!

Это было хорошее место. «Хорьх» и бронетранспортер почему-то не свернули налево к мосту, а двинулись дальше по грунтовой дороге направо. Возможно, этот путь был короче. А возможно, что абверовцы и направлялись не в Миллерово, а куда-то в другое место. Например, на полевой аэродром, чтобы вылететь в штаб группы армий, а может, и в Берлин. Гадать времени не было, и Буторин прибавил газу. Сосновский за его спиной только крепче вцепился в мощную спину товарища, думая, как бы не слететь с мотоцикла на кочках. Лучше ситуация вряд ли станет. Надо действовать быстро, нагло и неожиданно, понимали оперативники. Пограничники оставили им хорошую помощь не только в виде мотоцикла, продуктового НЗ и боеприпасов. Они оставили оперативникам четыре ручных гранаты в брезентовых подсумках.

Буторин гнал мотоцикл так, будто намеревался выиграть Всесоюзную рабочую спартакиаду, которая проводилась в СССР в 1928 году. Тогда в ее программу была включена мотокроссовая гонка на дистанцию 100 километров. Но сейчас ставки были гораздо выше. Не золото или серебро на пьедестале, а жизнь или смерть. Они понимали друг друга уже почти без слов. Да и по-другому в этой ситуации действовать было нельзя. В балке, по которой проходила эта грунтовая дорога, росло всего несколько не очень толстых деревьев с изогнутыми стволами. Мощный дуб подгнил от обилия влаги под корнями и свалился, растопырив свои земляные щупальца. Буторин проскочил это дерево и чуть притормозил, Сосновский ловко соскочил с заднего сиденья, держа в руке автомат, отбежал в сторону и упал в траву за стволом тонкой березки. Не ахти какая позиция, но она оперативнику нужна была всего на несколько секунд, а потом… как сложится.

Виктор развернул мотоцикл и погнал его к старому упавшему дубу. Поставив свою трехколесную машину в этом укрытии и убавив обороты двигателя, достал две гранты, которые ему оставил Сосновский, и сунул одну из них в нагрудный карман. Отсюда он сможет достать ее за долю секунду. Но вторую оставил в правой руке. От этой гранаты все и зависело в этой лихой и безумной операции. Рокот моторов приближался. К счастью, звук мотора бронетранспортера был сильнее звука мотоциклетного двигателя, и немцы могут сразу и не услышать посторонний шум. А самое главное, что решит исход операции — это неожиданность. И решающим фактором было, какая машина едет первой — «хорьх» или бронетранспортер.

Буторин улыбнулся. По склону в балку спускался черный «хорьх», бронетранспортер плелся сзади метрах в двадцати, а в кузове торчала каска немецкого солдата, у пулемета. Значит, господам офицерам надоело глотать пыль за полугусеничной техникой, решили они ехать первыми. Так нам даже проще, господа фашисты. Буторин разогнул кончики предохранительного кольца, но выдергивать чеку не стал. Он подсунул гранту под правое бедро и, когда бронетранспортер миновал упавший дуб, тронулся с места, плавно добавляя газ. Главное, чтобы не взревел мотор, не привлек к себе внимание раньше времени, а еще с таким рывком он мог выронить гранату, которую сейчас придерживал только своей тяжестью под ногой.

Мотоцикл выскочил из-за деревьев и сразу стал набирать скорость, пытаясь догнать бронетранспортер. Солдат возле пулемета все же услышал посторонний звук и повернул голову, но было уже поздно. Буторин догнал машину, почти поравнялся с ней и, выхватив из-под ноги гранату, зубами выдернул чеку и швырнул ее в кузов бронетранспортера. Солдат что-то истошно закричал, но было поздно. Из кузова поверх броневых бортов полыхнуло огнем и дымом. Взрыв заглушил крики. Вряд ли в бронетранспортере остался кто-то целым и боеспособным, но Буторин выдернул чеку из второй гранаты и бросил ее в бронетранспортер. Теперь опасности со спины не будет и можно сосредоточиться на главном.

Сосновский лежал и ждал с пистолетом в руке. Стрелять из автомата опасно — можно задеть Витольда. Главное — убить водителя и остановить машину. И когда сбоку выскочил мотоцикл и Буторин бросил первую гранату, Сосновский старательно прицелился и выстрелил. Пуля пробила лобовое стекло и угодила молодому офицеру абвера, сидевшему за рулем «хорьха», в грудь. Расстояние было небольшим, и Михаил хорошо видел, как этот обер-лейтенант широко раскрыл рот и повалился боком на сиденье. Машина сразу же сползла с дороги на траву и остановилась.

Конечно, тот майор, который сидел на заднем сиденье вместе с Витольдом, все понял, услышав взрывы, и тем более когда пуля через лобовое стекло убила его помощника. Немец выхватил пистолет и закрутился в машине, пытаясь понять, какова ситуация снаружи. Охрана сзади должна была открыть огонь, он ждал пулеметных очередей, а вместо этого на дорогу перед остановившейся машиной выскочил советский офицер в грязной пропыленной гимнастерке с пистолетом в одной руке и автоматом в другой. Он сделал два взмаха левой рукой, но понять немцу смысл этого жеста было уже не дано. Этот знак предназначался Буторину, и означал он всего лишь то, что немец сидит на заднем сиденье слева. Виктор подлетел к черной автомашине сзади, соскочил с мотоцикла и, выхватив пистолет, трижды выстрелил через заднюю стенку кузова.

Сосновский, не спеша засовывая пистолет в кобуру, подошел к машине и открыл заднюю дверь. Голова убитого майора свесилась до земли, а внутри в спинку сиденья вжимался бледный и испуганный Аристарх Витольд.

— Выходите, Аристарх Максимович, — нагнувшись и заглянув в салон машины, предложил Сосновский. — Дальше вам с немцами не по пути.

У Витольда откровенно дрожали ноги, когда он с помощью Сосновского выбирался из машины, косясь на трупы немецких офицеров, а потом еще и на горящий неподалеку бронетранспортер. Убедившись, что геолог не пострадал, ощупав его с ног до головы, оперативники все же решили уточнить:

— Аристарх Максимович, немцы у вас ничего не забирали, в этой машине нет ничего ценного, чего бы вам не хотелось отдавать фашистам?

И тут геолог сник. Слова «отдавать фашистам», кажется, задели его за живое, коснулись незаживающей раны. Оперативники переглянулись и решили пока не говорить об этом. Сейчас важнее всего было убраться с места бойни. Возможно, что на «хорьхе» было бы ехать комфортнее, но мотоцикл имел большую проходимость, на нем можно было проскочить там, где не всякая машина пройдет. На мотоцикле на пересеченной местности легче уйти от погони, чем на машине.

— Ладно, быстро забирайтесь в мотоциклетную люльку и держитесь там покрепче, — посоветовал Буторин.

— Ну, самый простой маршрут — это назад, а потом влево к реке, — посоветовал Сосновский. — Там много балок и можно проскочить далеко на юго-восток. По крайней мере подальше уберемся отсюда и найдем укрытие. Потом уж будем решать, как выбираться.

— Рискованно, зато потом проще будет, — согласился Буторин. — Когда мы сюда ехали, вроде близко никаких немецких машин не было видно. А если поедем прямо, то выйдем к шоссе и мосту. Там точно засыплемся. Поехали!

Усадив Витольда в люльку, Сосновский запрыгнул на заднее сиденье, и Буторин сразу тронул мотоцикл с места. Он разогнал его, чтобы легче выскочить на горку, выбраться из балки. И тут случилось самое неприятное, чего трудно было предвидеть. На самом верху они почти лоб в лоб столкнулись с немецкими мотоциклистами. Судя по металлическим овальным пластинам на груди автоматчиков, это была фельдполиция. И если они здесь рыщут, значит, ищут русских, значит, кто-то увидел и сообщил о странных русских, которые ездят по немецким тылам в своей форме, не скрываясь. Буторин, увидев мотоциклистов, заорал: «Прыгай!» — и резко свернул вправо. От такого маневра мотоцикл едва не опрокинулся на него самого, но левый поворот, который был более устойчивый, сейчас мог привести к тому, что первые же пули немцев угодят в Витольда. И Буторин принял удар на себя.

Около десятка мотоциклов, на которых неслись не меньше двадцати фашистских автоматчиков, при виде русских сразу развернулись на дороге, по полю вокруг, открыв огонь. Сосновский мгновенно исчез из-за спины Буторина. Это он почувствовал сразу. А еще он почувствовал, как несколько пуль угодили в мотоцикл, одна просвистела так близко от головы, что внутри у оперативника все похолодело. Мотоцикл взревел, когда Буторин, выставив в сторону ногу, попытался предотвратить опрокидывание, в воздухе отчетливо запахло бензином. И рядом было белое от страха лицо Витольда, вцепившегося в единственную ручку в передней части мотоциклетной люльки.

Каким чудом ни одна пуля не досталась Буторину, он не понимал, да и не время было думать о мистике. Он слышал стрекот ППШ Михаила, добавив газу, Буторин удержал мотоцикл и скатился на пару метров вниз. Он так рявкнул на геолога, чтобы тот вылезал и прятался за деревом, что Витольда из люльки сразу как ветром сдуло. Виктор схватил свой автомат и побежал наверх. Упасть ему пришлось гораздо раньше, чем он предполагал. Немцы охватывали русских с трех сторон, не считая патронов. Они стреляли без передышки так, что было не поднять головы. Буторин попытался отстреливаться, дал несколько очередей, но вынужден был чуть сползти по склону вниз. Пули просто плясали перед ним по кромке, поднимая фонтаны земли, свистя в воздухе. Прогремел взрыв гранаты, и Буторин сразу воспользовался этим, чуть приподнявшись и дав несколько очередей по врагу. Он заметил пару упавших автоматчиков, которые слишком близко подошли к его позиции, и подумал, что одну гранату Сосновский уже использовал. Осталась еще одна, последняя.

— Миша! — закричал Буторин Сосновскому. — Отходим вправо, к лесополосе!

Это был единственно возможный и правильный маневр. Отражать атаку врага, когда он развернулся широким фронтом, трудно. Тем более вдвоем. Проще, когда враг атакует узким фронтом, когда ты отвечаешь ему с фланга, когда кучность немецких автоматчиков перед тобой выше. Результаты фланкирующего огня все выше для обороняющихся. Удастся ли выбраться из этой переделки, неизвестно, но какое-то время все же продержаться было можно.

Прикрывая друг друга, отбегая и меня позиции поочередно, оперативники смещались в сторону от склона, не давая врагу зайти с двух сторон, не пуская его спуститься в балку, чтобы атаковать снизу вверх. Сосновский доверился опыту Буторина. У того было больше именно боевого опыта в их группе. Но даже с опытом Виктора выжить им, кажется, не удастся. Михаилу удалось убить или ранить троих или четверых гитлеровцев. Наверное, такие же результаты были и у Буторина, но немцев было все же еще очень много. Больше десяти человек, и вести они себя стали осторожнее. К тому же количество патронов у оперативников к их ППШ было ограничено, всего на несколько минут такого боя.

И тут со стороны дороги к немцам подошло подкрепление. Буторин увидел, как к месту боя несется немецкий колесный бронетранспортер. «А вот это конец, — подумал Виктор. — Сейчас он нас прижмет пулеметным огнем, и автоматчики закончат свою работу». Немцы оглядывались на бронированную машину и продолжали двигаться, отжимая русских от лесополосы. Буторин да и Сосновский ждали начала пулеметного огня, а потом… потом уже и не важно, они этого потом не увидят.

И из-за броневого листа бронетранспортера заработал пулемет. Но шквальный огонь немецкого скорострельного МГ–34 обрушился не на русских, а на немцев. Это было странно и страшно. Автоматчики лежали в траве и кустарнике перед пулеметчиком как на ладони. И он расстреливал их длинными очередями, просто выкашивал. Немцы в панике вскакивали, что-то кричали, махали руками и падали, падали среди поднятых пулями фонтанов земли. Вот пулемет развернулся на турели и скосил двух последних гитлеровцев, которые пытались скрыться. На поле боя воцарилась гробовая тишина. Ни шелеста листочка на деревьях, ни птичьего голоса в лесополосе.

Буторин и Сосновский продолжали лежать, тяжело дыша и все еще не веря, что они живы, что бой закончен, а враги перебиты. И тут над броневым листом возле турели появилось лицо с темными волосами, а над головой поднялась рука в приветственном жесте.

— Эй, вояки! — раздался знакомый до боли голос. — Что, никак без меня не справитесь? Вот и оставь вас одних!

— Боря, ты? — не веря своим ушам, да и глазам тоже, Буторин все же стал подниматься. — Коган, ты откуда взялся?

— Вот не захочешь, а поверишь в Бога, — проворчал Сосновский, поднимаясь и разглядывая дырку от пули в рукаве выше локтя. Пуля каким-то образом не задела его самого, лишь пробила ткань рукава.

— Не в Бога, а в дружбу надо верить, — снимая немецкую каску и спрыгивая на землю, ответил Коган. — Черт, думал уж, не догоню вас. Шустро вы передвигаетесь!

Друзья подошли и крепко обняли Бориса. Трудно было говорить, горло сжимало от радости, от того, что жив, что случилось чудо и товарищ не погиб.

— Как же ты, чертяка, выжил то? — спросил Буторин, отстраняясь и разглядывая друга так, будто видел в первый раз. — Мы же видели, что от колокольни осталось, и от рации тоже!

— Ну как-то меня эта колокольня спасла, — усмехнулся Коган не очень весело. — Диверсанты ее снизу подорвали, но она сложилась подо мной, а не в сторону рухнула. Так вот сверху я на нее упал и ничего себе почему-то не сломал. Правда, очухивался долго. А когда в себя пришел, меня четверо диверсантов на телеге везли куда-то вместе со своим раненым командиром.

— И ты? — Сосновский удивленно задрал брови.

— И я их, конечно… того, а сам в Сергиевское. Слышал краем уха, куда они собирались. Вы там все в обсерватории взорвали или они?

— Ну это Виктор постарался, — рассмеялся Сосновский. — Иначе бы нам не выбраться. Максим, правда, ранен. Мы его с материалами по подземным разработкам отправили в Сталинград.

— Серьезно ранен? — забеспокоился Коган. — Что за разработки такие?

Буторин коротко рассказал о том, что они нашли в склепе, как неожиданно появились диверсанты и чем все закончилось. Когда они выбрались из-под завалов, то увидели только тела и разрушенную колокольню. Ну а потом появились пограничники, приехавшие на звуки боя и взрывов.

— Значит, я все время опаздывал, гонясь за Витольдом. — Коган с улыбкой посмотрел на Витольда. — Ну раз мы встретились, то давайте сматываться. Сюда с минуты на минуту могут нагрянуть новые фашисты.

Поскольку мотоцикл выбыл из строя, оперативники усадили геолога в бронетранспортер, забрались сами и двинулись напрямик, избегая дорог, в восточном направлении. В кузов побросали несколько трофейных автоматов, собранных на поле боя, а к ним подсумки с полными автоматными магазинами, которые сняли с ремней убитых фашистов. Надо было планировать переход линии фронта, каким-то способом прорываться к Сталинграду. Коган снова сел за руль, Буторин устроился с ним рядом на втором сиденье, а Сосновский остался в кузове, чтобы откровенно поговорить с геологом.

— Ты где этот бронетранспортер раздобыл? — поинтересовался Буторин, когда они тронулись.

— Поменял на мотоцикл, — без улыбки отозвался Борис. — Хотел, как вы, по-шустрому. Да вот не получилось. Но, как видишь, оно и к лучшему. Пулемет оказался ко времени.

И Коган рассказал, как он добрался до Сергиевского, как узнал о бабке Матрене, у которой прятался Витольд. Рассказал и о письме, о том, как повел себя Витольд, когда получил его. Буторин покачал головой.

— Почему это его так потрясло?

— Ну ты и вопрос задал, — удивился Коган. — Человек с самого начала войны не знал, где его семья и что с ней, а тут выяснилось, что она благополучно выехала из Риги до начала оккупации и обосновалась в Ленинграде. А там такое творится, что аж страшно. Эта зима унесла столько жизней ленинградцев, что сердце холодеет от одной только мысли.

— Да я не о том, — возразил Буторин. — Вот мелькнуло подозрение, что абвер пытался его сломать, угрожая расправой над семьей, плели ему, что они его жену и дочь держат у себя. И он должен выполнять их указания, чтобы с семьей ничего не случилось. Могло такое быть?

— Могло, — согласился Коган. — Надеюсь, Михаил его там разговорит.

Обмен мотоцикла, который достался Когану в балке у реки, на бронетранспортер произошел не по его воле. Он собирался уже уехать после того, как переоделся в форму убитого немца. Борис выкатил мотоцикл из кустов и не успел его завести, как услышал звук мотора какой-то приближающейся машины. Прятаться было поздно, потому что в это время вниз спустился вот этот самый бронетранспортер. Немцы хотели просто долить в радиатор воды. Но тут увидели одинокого мотоциклиста, и не могло не начаться разговора, просто приветствия, вопросов. Тем более что командиром машины был фельдфебель, а в немецкой армии не подчиниться фельдфебелю, попытаться уехать без его разрешения, молча, даже если он и не является твоим прямым начальником, — это практически преступление. И рядовой солдат, который бы так поступил, естественно, вызвал бы самые серьезные подозрения. У Когана, который уже немного знал немецкий язык, но не мог разговаривать свободно и без акцента, другого выхода, собственно, и не было. И когда оперативник стоял и смотрел на приближающийся к берегу речушки бронетранспортер, в его голове уже созревал план.

Понимая, что воспользоваться автоматом ему никто возможности не даст, Коган решил действовать хитрее. Лишь бы в бронетранспортере было немного солдат. Хотя в этом легком полугусеничном бронетранспортере экипаж должен быть не больше четырех человек. Свой ТТ Коган сунул за ремень за спиной, а трофейный «вальтер» положил на сиденье мотоцикла и прикрыл пилоткой. Оставалось только ждать удобного момента. Хуже, если за этим железным монстром едут и другие фашисты. Грузовик с солдатами, другие мотоциклисты. Тогда конец!

Но бронетранспортер был один, и это вселяло надежду в душу Бориса. Он стоял за мотоциклом, положив одну руку на сиденье с пилоткой, второй держась за руль и поставив ногу на рычаг, которым заводился мотоцикл. Его поза должна была соответствовать спокойной позе человека, который готов завести мотоцикл, сесть на него и уехать. И Коган ждал. Бронетранспортер остановился. Пулеметчик в кузове перегнулся через борт и крикнул Когану что-то вроде «как тут вода». Тот на всякий случай кивнул, не ответив, опасаясь за свое произношение. И вот из кузова вылез и спрыгнул на землю фельдфебель с усиками и, видимо, водитель с ведром для воды. Пулеметчик продолжал торчать в кузове, сняв каску, и с наслаждением вдыхать прохладный речной воздух. А ведь где-то там должен быть и его «второй номер». Точно, пулеметчик наклонился и что-то сказал. Значит, там второй, и занят каким-то делом. Фельдфебель с удивлением посмотрел на мотоциклиста, который торчит в дурацкой позе, не заводит мотоцикл и не вытягивается перед фельдфебелем.

— Schütze, zu mir![2] — рявкнул немец и, выражая недовольство, упер руки в бока, продолжая сверлить взглядом нерадивого мотоциклиста, не знающего или не соблюдающего устав. Официальный и неофициальный.

Коган оценил ситуацию: фельдфебель не видит в нем опасности, водитель у реки наклонился и умывается, а потом станет набирать воду. Он сидит спиной. Пулеметчик не видит опасности и смотрит вниз, в кузов себе под ноги, где его «второй номер» что-то делает. Самое время. Борис сгреб свою пилотку вместе со спрятанным под ней «вальтером» и пошел к фельдфебелю, громко произнеся самую простую немецкую фразу: «Jawohl»[3]. Глаза фельдфебеля, видимо исправного служаки, буквально вылезали из орбит, когда он смотрел на приближающегося к нему рядового солдата, который даже не удосужился надеть головной убор, и вообще мундир ему был немного не по росту. Но додумать с возмущением эту мысль немец не успел.

Пилотка мотоциклиста на глазах фельдфебеля вдруг упала на землю, а в руке приближающегося солдата вдруг появился пистолет. Прозвучал только один выстрел, эхом отразившийся от склонов балки, и фельдфебель рухнул с дыркой во лбу, из которой струйкой полилась кровь. Времени на другие действия уже не было, потому что самым опасным сейчас был пулеметчик. Он не успеет схватиться за пулемет, он, скорее всего, когда увидит опасность, спрячется за бортом своей машины, а там автомат, там второй солдат, и тогда Когану не победить. И сейчас все решала точность второго выстрела. И как повезло, что пулеметчик легкомысленно снял каску.

После первого выстрела и водитель с ведром, и пулеметчик сразу повернули головы на звук, но тут же прозвучал второй выстрел. И пока пулеметчик падал в кузов бронетранспортера с кровавой раной вместо глаза, Коган одним прыжком взлетел по броне бронетранспортера. «Второй номер» со страхом смотрел на своего мертвого товарища и уже держал в руках автомат. Еще два выстрела, и Борис, стоя на броне, повернулся к реке. Как и следовало ожидать, водитель бросил ведро и успел даже схватить свой автомат, лежавший на траве возле его ног. Но этих секунд, что Коган потратил на молниеносную атаку, немцу не хватило, чтобы взять оружие и открыть огонь. Еще три выстрела, и немецкий водитель растянулся у реки, заливая песок кровью.

Неизвестно, есть ли еще немцы на дороге возле спуска в балку, но рисковать не стоит. И Коган запрыгнул в бронетранспортер, уселся на водительское кресло и завел мотор. Рывок — и машина, лязгая гусеницами, пошла вперед по дороге на подъем. Никого! Тогда, прибавив газу, Коган повел свой трофей в степь подальше от дороги. Он остановился через двадцать минут возле оврага. Там он свалил тела мертвых врагов, проверил, заряжен ли и готов ли к бою пулемет, и положил возле себя на сиденье немецкий автомат. Теперь можно и догонять немцев, которые увозили геолога в сторону Миллерово. И очень повезло Борису, что он спустя какое-то время остановился и поднялся наверх на борт, чтобы осмотреться. И тогда он услышал звуки боя, различив характерный стрекот очередей из ППШ. Сомнений не было — это свои отбиваются от фашистов. И Коган снова уселся за руль и погнал бронетранспортер на звуки боя.

— Ну что, Аристарх Максимович, поговорим честно и откровенно? — спросил Буторин, когда оперативники загнали бронетранспортер под ивы на берегу озерца и разожгли костер, на котором теперь грелась тушенка в открытых банках.

— Вы, наверное, обо мне все знаете, — поднял Витольд глаза, в которых было больше муки, чем страха. — И вы сюда прибыли, чтобы именно меня найти?

— Видите ли, профессор, — вставил Коган, — наша работа, наша служба состоит в том, чтобы защищать Родину. И здесь мы потому, что в стране идет война, враг рвется к Волге и Кавказу. Потому, что гибнут мирные граждане нашей страны на оккупированной гитлеровцами территории, гибнут солдаты, защищая Родину. Вы, конечно, можете представлять себя всем, чем угодно, хоть пупом земли, но целью войны, сражения быть не можете. Цель, а точнее, причина того, что мы сюда прибыли — предательство, в результате которого враг получил от вас интересующие его сведения, документы, карты, схемы. Вот что главное. А вы это сделали или дядя Вася, который копал вам шурфы за Уралом, это не самое главное. Кстати, Леня, который копал вам шурфы, погиб от рук диверсантов, но Родины не предал.

— Да не предавал я, не предавал! — вдруг нервно воскликнул Витольд. — Что вы все про предательство, про Родину. Да, я передал немцам кое-какие схемы, сведения, но они бесполезны. А передал я, находясь в безвыходной ситуации, мне важно было спасти мою семью, не допустить ее невинной гибели. Они угрожали мне смертью семьи, тем, что убьют жену и дочь, которые остались в Риге. Я передал кое-что, а потом решил спрятаться, сделать вид, что где-то погиб или еще что-то. Это было бы для моей семьи не так опасно. Не было бы смысла немцам мстить моей семье. Ее бы оставили в покое.

— А потом тетка Матрена вам показала записку, которую для вас оставил у нее солдат, возвращавшийся после госпиталя, — напомнил Коган. — Так?

Витольд с недоумением уставился на оперативника, потом опустил голову и тихо ответил:

— Да. Значит, вы и у нее были.

— Были, Аристарх Максимович, — подтвердил Коган. — И она рассказала, как вы переживали, узнав, что семья не в Риге, а все же успела перебраться в Ленинград. Но и там не легче. Но, по крайней мере, ваша семья не в руках фашистов. И все же почему вы считаете, что передали немцам бесполезные сведения?

— Да потому что гипсовый пласт в районе Сталинграда истощен, он не представляет уже промышленного значения для страны. Эти сведения ничего Гитлеру не дадут.

— А вот тут вы ошибаетесь, профессор, — покачал Буторин головой.

— Я ошибаюсь? — удивился геолог. — Я, знаете ли, специалист, я доктор геолого-минералогических наук. Я, знаете ли, умею искать полезные ископаемые, определять запасы тех или иных ископаемых. Я этому занятию посвятил всю свою жизнь.

— Этому — да, — ответил Буторин, — но в других областях вы профан. Вы думаете только о гипсе, пользе месторождения, запасах сырья. А дело-то совсем в другом. Плевать хотели фашисты на запасы гипса. Их интересовали только горизонтальные выработки, их схема, координаты. И дело в том, что они уходят под город. И когда враг подойдет к границе Сталинграда и начнутся городские бои, они по этим выработкам, схемы которых вы им передали, проберутся в тыл наших войск и ударят сзади, в спину. Погибнут многие, а город будет захвачен, и дорога на Кавказ врагу будет открыта. А там нефть, там редкие полезные ископаемые, там вольфрам и молибден. Там все то, что сейчас у врага истощилось до того, что он уже не сможет сражаться, противостоять Красной армии. А вы ему дорогу к стратегическим ресурсам открываете. И фашисты ударят по нам с новой силой. Вот такая вот картина маслом получается, Аристарх Максимович!

— Горизонтальные разработки? — медленно повторил ученый и с широко раскрытыми глазами уставился на оперативников. Потом тихо сказал, опуская голову: — Но я же ничего такого не знал. Даже не мог и предположить…

— Вот вроде бы умный вы человек, — Сосновский поднялся возле костра, отряхивая руки, — тут демонстрируете просто восхитительные недальновидность и в какой-то мере даже глупость. Вы уж извините меня за прямоту. Немцы несколько разведывательно-диверсионных групп бросают на ваши поиски и на поиски этих архивов под старой обсерваторией. Они стольких людей положили во время этой операции, парашютистов забрасывали, вас искали, шантажировали, про вашу семью все разузнали. И все для того, чтобы вы им подсунули ничего не значащие материалы? Думаете, что они круглые идиоты?

— Идиот только один, — пробормотал Витольд. — Это я идиот.

— Ну а теперь давайте разбираться, что вы успели передать немцам и что там было важного.

— Как раз там ничего важного и не было. Важное я нашел, но не забирал из склепа. Оно не интересно геологам, а только, может быть, краеведам, историкам. Вот я и не тронул записи. Я не понимал, зачем они немцам, а передал я только общие схемы без привязок к местности. Тем более что основная часть входов и выходов из штреков завалена, взорвана умышленно еще в те годы, когда заканчивались работы. Могли же люди туда войти и заблудиться, домашние животные, вот их и закрывали по окончании работ. Найти без карты невозможно. А этих карт у немцев нет. У них есть только, как бы это сказать, общая идея.

— И все же немцы вас почему-то потащили за собой, не отпустили и не застрелили. Для чего вы им нужны?

— Теперь я понимаю, что как раз из-за того, что я знаю координаты и привязки к местности у нескольких входов в горизонтальные штреки, — задумчиво посмотрел вдаль геолог. — Теперь понятно. Вероятно, я проболтался об этом, хотел как-то обезопасить семью, подчеркнуть свою значимость.

— А теперь самое главное. — Буторин подсел поближе к геологу и посмотрел ему в глаза. — Теперь подумайте и скажите: если немцы узнают об этих нескольких входах, если они их найдут, определят из схем, они по ним остальные смогут найти? Как раз имея общую картину, которую вы им передали, исходя из общей схемы?

— Думаю, что смогут, — убитым голосом ответил ученый. — Вы же сами говорите, что они не дураки. У них тоже есть специалисты в этих областях.

— Отлично, — восхитился Сосновский. — Действительно, картина маслом, как ты это назвал, Виктор. У наших схемы этих входов нет, а у немцев, можно сказать, есть.

— Они есть только в моей голове, — горячо отозвался Витольд. — Я их помню и могу на карте указать и на местности. Но я их немцам не давал. Товарищи, я очень опасен. Они же под пытками или наркотиками могут у меня узнать то, что им нужно. Застрелите меня!

— Чего? — Сосновский уставился на геолога. — Вы спятили?

— А что. — Коган пожал плечами и, подойдя к костру, взял свою банку с тушенкой. — Не исключено, что это в какой-то момент может оказаться и единственным выходом. Давайте поедим и двинемся дальше. А то нас выследят и шлепнут всех. А на голодный желудок умирать мне не хочется.

Воздух, раскаленный за день, остывал медленно, пах пылью, полынью и далекой гарью. В черной пасти бронетранспортера, трофейного бронетранспортера, стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь урчанием двигателя и скрежетом гусеницы, которую наспех чинили на закате. Спали по очереди, и сейчас, когда до рассвета оставалась пара часов, оперативники снова двинулись в путь, не включая фар. Ехать приходилось почти на ощупь, чтобы не выдавать себя. Группа искала путь на восток, чтобы пробиться через линию фронта, но то и дело натыкалась на войска, на контрольно-пропускные пункты, небольшие гарнизоны.

Последние дни они двигались на восток, к линии фронта, выдавая себя за отставших или выполняющих особое задание. Немецкая спесь и барственная небрежность Сосновского, знавшего язык, творили чудеса. Они миновали блокпосты, отвечали на вопросы, даже получили канистру бензина от обер-лейтенанта, искренне уверенного, что помогает своим.

Но с каждым часом дышать становилось все тяжелее. Дороги, ведущие к Сталинграду, превратились в пульсирующие артерии войны. Бесконечные колонны танков, орудий, грузовиков с пехотой ползли на восток. Воздух гудел от «юнкерсов». Земля содрогалась. Они — крошечная щепка в этом стальном потоке, несущемся к Волге.

— Не пройти, — тихо, но четко произнес Буторин, гася фонарик под брезентом в кузове бронетранспортера. — Все мосты, все переправы, все дороги забиты. Они там как саранча. Любой контроль будет двойной, тройной. Нас просто сомнут, не спросив документов.

Витольд поднял испуганное лицо. Геолог нервничал эти сутки больше других, осознав после приведенных доводов оперативников, что же он на самом деле натворил.

— Что же делать, товарищ майор? Мы не можем… Я не могу… — Он потряс в воздухе рукой, как будто хотел стряхнуть с нее что-то мерзкое, липкое.

Буторин поднялся в кузове и, взявшись за броневой лист, стал смотреть в ночную степь. Коган выбрался с переднего сиденья в кузов и встал рядом. Через минуту он указал рукой вперед. Там в ночи светились огни фар. На восток шла армейская колонна вермахта. Еще одна. Сосновский свернул к небольшой группе деревьев и остановил бронетранспортер.

— Ты что, Миша? — спросил Буторин, нагнувшись к Сосновскому.

— Мотор греется. Пусть остынет. Лучше до рассвета переждать. Масло проверить, в радиатор воды долить. Заодно с картой разберемся, решим, куда путь держать. У меня такое ощущение, что мы сами себя загнали в западню, откуда нет выхода, в какую сторону ни крути педали.

— Да уж, — кивнул Буторин. — Очень похоже. Но другого выхода у нас нет, кроме как сворачивать и уходить на север.

— На север? — удивился Коган.

— Да, по их тылам. Параллельно фронту. Они все бросили на Сталинград, и там тылы должны быть поспокойнее. Прорвемся к Волге где-нибудь в районе Саратова или Камышина. А там… — Он сделал паузу, глядя на восток, туда, где за горизонтом горел город. — А там через Заволжье. Или по реке, ночью, на рыбацкой лодке. Спустимся к Сталинграду с севера. И передадим это.

Буторин потряс планшетом, в котором лежала карта и схема, которую всю дорогу и на остановках набрасывал по памяти Витольд. Это были точки, где взорванные проходы в подземелье можно было откопать и использовать. Воцарилась тишина. Идти на север. Углубляться в пасть зверя. Добровольно. Но каждый уже понимал, что, по сути, в пасти зверя они находятся сейчас. И чем раньше они изменят направление, тем легче будет вырваться.

— Логично, — первым нарушил молчание Сосновский, выбравшись с водительского места в кузов к товарищам. — Искать путь, где его не ищут. Машина держит. Вода и масло есть пока. Только бы вовремя пополнить запасы бензина.

Оперативники замолчали, думая каждый о своем. За эти несколько дней чего только не было. Минутами казалось, что вот оно — спасение, уже так близко. А чаще смерть брала за горло, и казалось, что это последние минуты, и хочется продать жизнь подороже, чтобы враг запомнил надолго этот бой с русскими в своем тылу. Профессор Витольд глубоко вздохнул. Он вспомнил тишину геологических экспедиций, безбрежные степи или таежные дали. Бывал геолог и в пустынях Гоби, и в Средней Азии. А теперь — война, сталь, смерть. И долг.

— Я с вами, товарищи, — просто сказал он. — Я просто хочу, чтобы вы знали, что я с вами до конца.

— Ладно, ладно, Аристарх Максимович, — рассмеялся Сосновский и похлопал профессора по плечу.

Через час после рассвета «летучий голландец», как назвал их бронетранспортер Сосновский, пыхтя дизельным выхлопом, снова тронулся с места. Впереди промелькнула немецкая колонна, и Буторин, сидевший за рулем, свернул с разбитой дороги на востоке и двинулся по еле заметному проселку, который тянулся на север. Они ехали, держась редких проселков и балок. Как призрак, скользящий по земле, захваченной врагом.

Около десяти часов утра Буторин не успел свернуть, и бронетранспортер возле полуразрушенного хутора с ходу уперся в проходившую мимо немецкую колонну. Сосновский торчал у пулемета в кузове на виду, в немецком френче и каске, чтобы, если понадобится, общаться с немцами. Бывший разведчик, проработавший несколько лет до войны в Германии, был единственным в группе, кто безукоризненно владел немецким языком.

Коган высунул голову над бортом и покрутил ею, оглядываясь по сторонам. Через минуту он толкнул носком сапога Сосновского в ногу.

— Миша, смотри налево, — почти не открывая рта произнес он. — Фельдполиция вдоль колонны едет. И мы торчим тут…

— Да вижу я, вижу, — недовольно прошептал Сосновский. — Скажи Виктору, пусть постепенно вклинивается в колонну. А через километр выберемся.

Буторин тронул бронетранспортер с места и стал отжимать ближайший грузовик, чтобы встать в колонну. И тут же рядом раздался недовольный сигнал легкового автомобиля с опущенным верхом. Буторин сразу остановил бронетранспортер. Сосновский повернул голову на звук и еле слышно выругался. В машине сидел немецкий майор-танкист. Он сверлил взглядом Михаила, и тот поспешно отдал честь офицеру. Немец на мгновение замер, его взгляд, холодный и подозрительный, скользнул по лицам «своих», задержался на расстегнутом воротнике солдатского френча Сосновского, на котором не было верхней пуговицы. Раздалась окрик:

— Эй, вы! Откуда, кто такие?

Оперативники застыли. Коган, сидя на дне кузова и прижимаясь спиной к прохладному металлу, потянул к себе «шмайсер», но Сосновский, уловив его движение, только отрицательно качнул головой. Михаил, рявкнул в ответ на отличном немецком, легко называя наименования частей и фамилии командиров. Не моргнув глазом, он выдал, что их часть только вышла из боя и он лично видел окраины русского Сталинграда. Он даже изображал оскорбленную служебным рвением не по чину важную персону. Майор, сбитый с толку этой наглой уверенностью, махнул рукой и уехал, бросив только:

— Er ist kontugiert[4].

Буторин все же успел нырнуть в колонну, прежде чем их бронетранспортер повстречался с машиной фельдполиции. И все же эта стычка дала понять, что игра становится смертельно опасной. И это подтвердилось на закате, когда небольшой отряд мотоциклистов, двигавшийся без огней, наткнулся на бронетранспортер, когда оперативники пытались скрытно переправиться через мелководную речушку, но передние колеса застряли в плоских камнях плитняка. Немцы, увидев свой же БТР, сначала не поняли, но кто-то заметил, что у передних колес возятся люди в советской форме без ремней, выворачивая и отбрасывая камни. Раздались крики, прогремел предупредительный выстрел.

Буторин сидел за рулем, и у колес работали Коган и Сосновский. Витольд испугался, но не до такой степени, чтобы запаниковать. Он, не дожидаясь разрешения или команды, схватил автомат и открыл огонь по немцам. Оперативникам пришлось падать прямо в воду и отползать под прикрытие брони машины. Буторин, ругаясь на чем свет стоит, полез из водительского отсека в кузов и взялся за пулемет. Мотоциклисты попали под шквальный огонь пулемета и залегли, не решаясь ступить в воду. Но на двух мотоциклах тоже были укреплены пулеметы, и немцы попытались ответным огнем подавить огонь бронетранспортера. Буторин стрелял, рискуя каждую секунду получить пулю в голову. Но Витольд по его приказу открыл боковое окно со стороны кабины и передал оперативникам автоматы и три гранаты. Коган вступил в огневой бой, а Сосновский метнулся в сторону и выбрался на берег. Когда немцы его заметили, то было поздно. В мотоциклистов полетели одна за другой две гранаты.

Бой был коротким и яростным. Каким чудом никто из оперативников не пострадал, оставалось загадкой. Мотоциклисты, оставив на пыльной дороге несколько тел и четыре горящих мотоцикла, умчались в наступающую темноту. Бронетранспортер взревел, все же выбрался из реки и поднялся по противоположному склону. Сосновский и Коган разделись и принялись отжимать мокрую одежду, выливать воду из сапог. Посмотрев на понуро сидевшего Витольда, Сосновский толкнул локтем Когана.

— А профессор-то наш ничего! Можно сказать, спас нас. Если бы не гранаты, которые он нам передал, хана всем в этой реке. Орел, а не профессор. А я думал, он только камешки умеет собирать.

Витольд что-то проворчал в ответ, пытаясь оправдываться, но по всему было видно, что он был доволен тем, что не подвел товарищей, что ему нечего стыдиться. Буторина сменил Коган и погнал бронетранспортер в ночь, чтобы подальше уйти от места боя.

Двигаться на север оказалось не легче. Дороги были пустыннее, но контроль тщательнее — тыловые службы, полевые жандармы. Дважды пришлось сворачивать, чтобы избежать встречи с немцами. На третий раз бронетранспортер на пустой дороге уткнулся в разрушенный мост, когда сзади подошли несколько грузовиков. Немецкий шофер крикнул Сосновскому, стоявшему у пулемета, что надо уходить влево, там налажен понтонный мост. Это ближайшая переправа в этом районе. Сосновский поблагодарил, помахал рукой, а потом присел, чтобы глянуть вместе с Буториным на карту. Ясно, что понтонный мост могли организовать лишь у деревни Свича. Там самое узкое место и пологий спуск к реке на обоих берегах. Очевидно было и другое, что у понтона могли быть подразделения, которые осуществляют охрану и контроль за проездом. После встречи с мотоциклистами оперативники стали опасться, что немецкому командованию уже стало известно о немецком бронетранспортере, который атакует своих. Значит, он захвачен русскими диверсантами.

— Смотрите. — Коган указал пальцем на карту. — А если нам увязаться за этими грузовиками, а потом уйти влево и вернуться на пару километров назад? Вот здесь изгиб реки, плес. Мне кажется, что здесь мелко. Может быть, для машин и плохое дно, но мы сможем пройти этот брод на гусеницах.

— Один раз уже прошли по камням, — с сомнением покачал головой Сосновский. — У этой немецкой техники сомнительная проходимость. Конечно, они же проектировались для Европы, для европейского театра военных действий. Где уж немецким инженерам было предвидеть наши дороги, грязь непролазную и дикие расстояния, которые в Европе и представить трудно.

— То есть ты против? — сделал вывод Буторин.

— Нет, не против. У нас мало времени, надо рисковать и двигаться быстро. Иначе вычислят наше местоположение и окружат территорию, не вырваться.

Буторин вывел машину на дорогу и поехал замыкающим в немецкой колонне. Пару раз они видели мотоциклы фельдполиции, но те просто проводили колонну взглядом. Через пятьсот метров Буторин свернул и увел бронетранспортер в сторону. Развернувшись, он погнал машину напрямик по степи, пользуясь тем, что местность здесь была пересеченная различными преградами, а потом можно было попытаться уйти в сторону реки по небольшой балке, которая скроет машину от посторонних глаз. В балке почва была песчаная, от которой почти не поднималась пыль.

Группу машин-бензовозов оперативники увидели неожиданно. Там на песчаном дне балки бульдозерами немцы сделали круговой обвал, отделив от окрестных территорий ровную песчаную площадку размером с футбольный стадион. Там уже была натянута колючая проволока, поднялись недавно построенные вышки охраны. К сожалению, все это оперативники разглядели слишком поздно. На несколько мгновений открылась эта картина, и тут же впереди появился обер-лейтенант, направившийся с поднятой рукой навстречу бронетранспортеру, приказывая остановиться.

— Стой, Витя, освободи мне место, — тихо сказал Сосновский и полез вниз, занимать место водителя. — А вы все ложитесь на брезент и изображайте мертвецов. Да быстрее же!

Решение Сосновского было неожиданным и даже в какой-то мере нелепым, но иного выхода не было. Подсунув под брезент автоматы, а под себя пистолеты, Буторин и Коган растянулись на брезенте. Рядом с ними бледный от страха Витольд тоже улегся лицом вниз. Вид лежавших в кузове двух советских командиров и гражданского мог впечатлить. Но для этого Сосновский должен вести себя очень убедительно.

Когда офицер подошел, Сосновский в немецком френче сидел за рулем бронетранспортера, откинув бронированную створку бокового люка. Обер-лейтенант глянул на солдата, заодно попытавшись заглянуть в кабину, но, кроме водителя, никого там не увидел.

— Документы! — приказал он коротко. — Куда следуете?

Сосновский полез в нагрудный карман за документами, радуясь, что он хоть больше Когана похож на фото солдата, убитого Борисом у реки. Солдат из поста охраны подошел к бронетранспортеру следом за офицером и остановился в двух шагах, держа автомат на изготовку. «Строго тут у них», — подумал Сосновский и заговорил с обер-лейтенантом, рассматривающим его документы. Он стал объяснять, что где-то перепутал поворот. У этих русских нет дорог, и разобраться очень трудно. Ему велено доставить в штаб по просьбе офицера абвера тела убитых русских, которые пытались выйти из окружения и чуть было не убили генерала вермахта.

Офицер слушал, никак не выражая своего отношения к этой новости. Сосновский, как человек, который долго молчал в одиночестве и пытается выговориться, не умолкал, рассказывая выдуманные обстоятельства того самого «нападения русских». Солдат с автоматом, повинуясь еле заметному знаку обер-лейтенанта, обошел бронетранспортер, поставил ногу на гусеницу и заглянул в кузов. Теперь уже Сосновский замолчал, прислушиваясь к тому, что происходит или может произойти за его спиной. Пистолет лежал рядом, под его правым бедром. Выхватить его и выстрелить в обер-лейтенанта было делом одной секунды. Время тянулось так, как будто стало резиновым.

За спиной было тихо. Сосновский еле сдержал облегченный выдох, когда к обер-лейтенанту подошел его солдат и молча встал рядом. Молча. Значит говорить не о чем, все соответствует рассказам водителя. Трупы.

Офицер не возвращал документы. Он опустил руку с документами вниз, а свободной рукой указал вниз, в сторону площадки перед забором из колючей проволоки.

— Подъезжайте к вышке и остановитесь там. Выйдите из машины и ждите указаний, — приказал он и сделал шаг в сторону, пропуская бронетранспортер. Ну вот и все. Без боя не вырваться. А у них тут охраны не меньше батальона!

И тут произошло то, чего никто не мог ожидать, предполагать. Гул авиационных моторов вдруг накрыл лес. В белесом знойном небе вдруг появились самолеты. Они шли с востока звеньями. Большие, двухмоторные, и на крыльях было не разглядеть знаков. Головы задрали все, даже «мертвецы» в кузове бронетранспортера. Откуда-то сбоку выскочили истребители, но до больших самолетов они не долетели, схватившись в воздухе с другими истребителями. Воздух, кроме гула моторов, наполнился еще и резкими звуками пулеметных очередей, воем моторов на предельных оборотах. А большие самолеты — бомбардировщики — плавно развернулись и встали на боевой курс. «Так ведь это же наши», — догадался Сосновский. Протяжный и жуткий свист летящих бомб заставил всех присесть. Там, где на песке стояли бензовозы, разбегались люди, кто-то прыгал в отрытые спасительные щели в земле, гулко стали бить зенитки…

Первые бомбы упали на краю балки, там загорелись какие-то деревянные сараи, в небо взлетели черная земля и обломки бревен, а потом со страшной силой по барабанным перепонкам ударил звук взрыва и половину неба окрасило зарево. Первая бомба угодила в резервуары с бензином. Сосновский посмотрел на обер-лейтенанта и его солдата. Оба присели на корточки, раскорячились на земле, с ужасом глядя на то, как вся эта балка превращается в сплошной огненный смерч.

— А, мать вашу! — в полный голос крикнул Сосновский, зная, что его никто не услышит.

Он выхватил из-под бедра пистолет и выстрелил в офицера. Тот моментально повалился на бок и замер. Солдат не услышал и не понял, что произошло. Сосновский прицелился и выстрелил еще два раза. Солдат оглянулся и рухнул в нелепой позе на дорогу. Пришлось вылезать наружу и подбегать к мертвому офицеру, чтобы забрать документы. Объяснять и кричать товарищам, чтобы это сделал кто-то из них, было бесполезно. Все горело и взрывалось. Жар стоял такой, что, казалось, сейчас на голове загорятся волосы. Сосновский поспешно снова забрался на место водителя и развернул бронетранспортер. Он гнал его по дороге назад, к тому броду, который наметил Буторин. Гнал и орал во весь голос русские песни про «дубинушку» и «из-за острова на стрежень». Остановил он бронетранспортер только в лесочке в пойме речушки, где их было не видно со стороны дороги и с противоположного берега.

— Вот это дали наши копоти! — крикнул Коган, когда затих мотор бронетранспортера и вокруг наступила тишина. — Посмотрите, какой дымище стоит. Все небо заволокло в округе!

— А что там с проверкой документов? — спокойно спросил Буторин. — Нас заподозрили?

— Кто заподозрил, тот уже никому ничего не расскажет, — успокоил Виктора Сосновский. — Мне кажется, эти документы с моей физиономией в комплекте могут еще сработать разочек-другой, когда другого выхода не будет. Но как нам наши летуны сегодня помогли. Прям в темечко хочется каждого расцеловать.

— Не всех, Миша, — вдруг каким-то странным голосом сказал Коган, стоя в кузове и глядя на клубы дыма.

Все сразу обернулись и замолчали. В степи горел и дымил хвост разбившегося самолета. Даже на таком расстоянии было понятно по хвостовым стабилизаторам, что это советский бомбардировщик Пе–2. Самолет только что сбили, но в воздухе не было видно куполов парашютов. Значит, летчики погибли вместе со своей машиной. Оперативники и геолог стояли молча, мысленно произнося слова благодарности летчикам за их подвиг, за то, что своим подвигом они не только врагу нанесли страшный урон, но и фактически спасли своих товарищей здесь, в тылу. Вечная вам память, герои.

Буторин решил, что здесь, в этом укромном месте, стоит провести сутки. Возможно, что сейчас по тылам немецкой армии пустили рейдовые группы, которые ищут неуловимый бронетранспортер, на котором разъезжают русские диверсанты. Накал поиска всегда приходится на первые дни, и только потом он спадает и все превращается в рутинное мероприятие. То, что произошло совсем недавно, оперативники расценивали как простое везение.

— Везения не бывает в природе, — неожиданно включился в ночной разговор под звездами Витольд. — В природе все взаимосвязано, природа — это прежде всего система. Деятельность человека — это тоже система. Весь мир — многоуровневая система. Знаете основной закон природы, с которым знаком каждый естествоиспытатель, но не всегда о нем знают люди других профессий или видов деятельности? Это закон причинно-следственной связи. У всякого явления есть причина. И у каждого явления существуют последствия. Ветер дует не просто так — это продукт взаимодействия многих факторов. И каждый из них тоже продукт взаимодействия других факторов этой системы. А второй закон природы звучит так — причина никогда не бывает одна. У всякого явления существует набор взаимодействующих причин. Так что ваше везение — это лишь закономерный результат определенных факторов, которые и привели к нему.

— Например? — улыбнулся Коган. — Пролейте свет на этот вопрос!

— Почему вам везет, почему вы уже долгое время выполняете самые сложные, как я понял, задания командования. Потому что вы приобрели опыт в предыдущих ваших делах, у вас есть природные данные, так сказать, показания к этому виду деятельности. Вы неосознанно, почти интуитивно выбираете тот или иной способ достижения результата, совершаете тот или иной шаг на войне, потому что они подготовлены вашим опытом, вашим умением оценивать ситуацию. И все, что вы называете результатом везения, является всего лишь результатом сочетания различных факторов-причин.

— Вот так! — развел руками Сосновский. — И никакой вам романтики, и полета фантазии, и веры в сверхъестественное. Голый прагматизм, основанный на чисто научной теории. Сухой и безжалостной! А ведь так приятно было ощущать себя счастливчиком, баловнем судьбы, везунчиком, которого оберегает само небо или другие сверхъестественные силы. И вот на этой грустной ноте, в состоянии переживания краха всех мечтаний и душевных порывов, я иду спать, потому что через два часа мне менять на посту Бориса.

— Да, — неожиданно сказал Буторин, когда они остались с Витольдом вдвоем. — А ведь даже такой сухой прагматик, как вы, имели семью, любили жену и дочь, были счастливы, как и любой другой человек вне науки, вне ваших сухих догм и доказательств.

— Странно, но работа и семья не смешиваются, — ответил геолог. — Они взаимно дополняют друг друга. Счастлив в семье — и работа спорится, ты спокоен за свой тыл и полностью отдаешься работе. И наоборот, когда у тебя все ладится на работе, когда там ты на коне и делаешь то, что любишь, без чего не мыслишь себя, то и в семью ты несешь счастье, покой и уверенность. Наверное, так устроена природа. Еще со времен каменного века, когда добытый мамонт, что есть результат работы мужчины, приносит счастье, сытость и тепло в виде шкуры для его семьи.

Аристарх Максимович говорил с иронией, а сам вспоминал события тех лет. Лето 1941 года застало его в сердце Гоби, среди раскаленных, пылающих песков, под лучами расплавленного золота солнца. Витольд тогда был поглощен поисками признаков месторождений нефти и газа, когда до него докатилась весть. Не по радио, его здесь не было, а с оказией — с попутным грузовиком, шедшим из Улан-Батора. Аристарх Максимович хорошо помнил лицо шофера в тот момент, когда он рассказывал. Оно было землистым и испуганным: «Война».

Для профессора Витольда мир раскололся надвое, как трещина, внезапно разверзшаяся под ногами. Одна половина — это жаркая, безмолвная пустыня, каменные слои материнской породы, ее окаменелости, терпеливо ждущие миллионы лет, чтобы рассказать свою историю. Другая — Рига. Рига в мае, утопающая в зелени каштанов. Его кабинет с видом на улицу Элизабетес. Стоящая на подоконнике герань, за которой ревностно ухаживала его дочь Катя. Его жена, Анна, зашивающая перед сном белую блузку, ее светлые волосы падают на щеку. Их квартира, пахнущая кофе, свежей выпечкой и старыми книгами. Это был мир уюта, порядка и тихого счастья, мир, где самое большое волнение — это защита диссертации или школьный выпускной дочери.

Теперь этот мир был отрезан. Отрезан огненной чертой фронта. Письма не доходили. Телеграммы возвращались. Он помнил, как метался тогда по лагерю. Седовласый, интеллигентный, всегда такой собранный, степенный ученый, он метался словно раненый зверь. Он пытался представить: куда они могли эвакуироваться? К родственникам в Псков? В глубь России? Но слухи, страшные, обрывочные, ползли о стремительном наступлении немцев, о котлах, об оккупации. А если не успели, если семья осталась в Риге? А там теперь фашисты! Что с ними будет, что с ними будет?

Месяцы шли. Он вернулся, его отозвали. Но не в Ленинград, куда перебрался его институт, а в прифронтовой город, превращенный в штаб. Он делал что-то полезное — консультировал по геологии рабочие проекты для строительства укреплений, но душа его была там, в неведомой тьме, поглотившей его семью. Он стал молчалив, суров, его лицо покрылось сеткой новых морщин.

И вот недавно, буквально два дня, когда он, пытаясь скрыться от немцев, добрался до своей двоюродной тетки Матрены в Сергиевское, он вдруг получил надежду. Зыбкую, трепещущую, но надежду, которая вернула его к жизни. Женщина сунула ему в руку крошечный, истрепанный клочок бумаги, сложенный в несколько раз. Клочок, который еще в 41-м году ей передал солдат, приезжавший на побывку после госпиталя. И все это время записка ждала Аристарха, потому что Матрена не знала, где его искать, не знала ни его адреса, ни адреса института.

Он развернул его дрожащими пальцами. Ее почерк. Мелкий, аккуратный, но торопливый, сбивчивый. Чернила были фиолетовые, чуть расплывшиеся, будто от капли воды — или слезы.

«Аристарх, родной. Немцы близко. Уезжаем с Катей. Не знаем куда. Пытались на восток, поезда бомбят. Решили пробиваться в Ленинград, к твоему институту, думали, там окажут помощь. Целуем крепко-крепко. Любим. Не волнуйся. Твоя Анна. 28.VI.41».

28 июня. Почти год назад. Они были живы. Они пытались добраться до Ленинграда. Ленинград! Город, который в кольцо взял враг. Город-фронт. Город-голод. Новая тревога, острая, как лезвие ножа, вонзилась в его сердце. Блокада. Он слышал ужасные рассказы. Нормы хлеба. Обстрелы. Голод. Морозы. Его Анна и его хрупкая Катя там. С этого момента его жизнь стала двойным существованием. Внешне — он выполнял свою работу. Внутренне — он жил в Ленинграде, рядом с ними, делил их паек, слышал завывание сирен и разрывы снарядов. Он писал письма в пустоту, в никуда, в надежде, что хоть одно чудом прорвется сквозь кольцо блокады.

Судьба, жестокая и насмешливая, распорядилась так, что он оказался вовлечен в эту ужасную историю, игру могущественных, смертельных, безжалостных сил. Вовлечен тогда, когда еще думал, что семья осталась в Риге. И фашистские агенты умело манипулировали его страхом, его горем, намекая, что его семья в их руках и его желание помогать спасет жизни жены и дочери. Что он мог сделать, что предпринять, когда каждое слово, сказанное любому особисту, даже просто постовому милиционеру, может оказаться смертельным приговором для его семьи. И не с кем посоветоваться, некому излить душу, потому что каждый его шаг мог привести к смерти близких, ужасной смерти.

— О семье думаете, профессор? — спросил Буторин.

Витольд вздрогнул. Он только сейчас понял, что молчит уже очень долго, думая о своем, что их разговор уже давно прекратился и он сидит и смотрит молча в темноту перед собой.

— Думаю, — тихо ответил он.

— Думаете — где они? Как они там справляются, голодают?

— Да, в Ленинграде.

— Ленинград… — протяжно выдохнул Буторин. — Тяжело там, Аристарх Максимович. Очень тяжело. Я был в городе прошлой зимой и своими глазами все это видел. Мужеству и стойкости нашего народа можно только удивляться. Но я уверяю вас, что город выживет, люди выживут. Не все, к сожалению, но город навсегда останется и будет напоминать нам о звериной сущности нашего извечного врага — злобной и завистливой Европы — и о бесконечной силе и мужестве нашего народа. И сейчас, когда идет такая страшная война, война за существование всей страны, всего народа, нельзя думать только о личном, как бы ни больно это было осознавать.

— Я знаю, — прошептал ученый.

Они сидели в темноте, два человека в немецком тылу, объединенные не только общей опасностью, но и общей грызущей тревогой. Ученый, мысли которого обычно парили над миллионами лет, и чекист, чья работа заключалась в сиюминутной жесткой реальности. Сейчас они были равны.

— Они сильные, — вдруг сказал геолог, и голос его окреп. Он говорил это больше для себя, но и для майора тоже. — Анна… она находчивая. Она найдет способ. И Катя… она у меня боевая. Они должны были выжить. Они должны.

Майор молча кивнул. Потом подбросил в огонь охапку хвороста.

— Прорвемся, профессор. Обязательно прорвемся. Узнаете. Все узнаете, когда встретитесь. Обязательно встретитесь.

И они снова замолчали, слушая, как в степи стрекочут сверчки, как изредка тихо шевелит листьями старая ива над их головой. Как в речушке изредка плещется рыба.

Они тронулись в путь еще до рассвета, пока можно было свободно преодолеть шоссе. Немцы в своих гарнизонах соблюдали строгое правило и распорядок дня. Раньше девяти утра и после шести вечера никакие машины из гарнизонов не выезжали, кроме специальных или для выполнения военных операций. Ночью можно было столкнуться только с колонной какой-то, перебрасываемой пешим порядком или на автотранспорте воинской части. Или с рейдовой группой фельдполиции.

Двигатель урчал ровно и уверенно. За рулем сидел Сосновский, пока Коган отдыхал от тяжелого управления бронетранспортером. Буторин стоял в кузове в надвинутой на глаза немецкой каске, чтобы не вызывать подозрения, и в бинокль осматривал окрестности. Дороги недавно разошлись в разные стороны почти под прямым углом. И очень заманчиво выглядела долина между ними, изрытая промоинами, оврагами, низинками и холмами. Тут проехать трудно, разве что только на телеге. Поэтому дороги в свое время и проложили в объезд этой равнины, изъеденной столетиями и тысячелетиями дождей, снегов, морозов и летнего иссушающего зноя. Испытывать проходимость немецкой техники лучше здесь. Время сейчас для группы не играло большой роли. Главное — выбраться, главное — безопасный маршрут.

Бронетранспортер сползал по склону в низинку, где между холмами можно было проехать несколько километров, а потом выбраться на ровное пространство. Скоро можно было подумать и о том, чтобы сворачивать и двигаться в восточном направлении — к Волге. Но что-то Буторину не понравилось. Он еще и сам не понял, откуда, из каких дебрей его опыта возникло интуитивное опасение, как послышался снизу голос Сосновского:

— Витя, посмотри!

Михаил сбавил скорость. И Буторин начал лихорадочно осматривать местность. Следы! Он увидел следы колес грузовика. Что тут делать грузовику, тем более сейчас? После первых двух дождей от следа ничего не останется, щебень потоком воды разровняет снова. И цвет он приобретет первоначальный на самом солнцепеке.

— Миша, стой! — рявкнул Буторин, увидев несколько пятен впереди по ходу бронетранспортера.

Рыхлая земля, еще не подсохшая окончательно, среди выгоревшего на солнце ровного слоя мелкого природного щебня, вымытого годами из донской земли. Минное поле? Здесь? Против кого? И тут же стало ясно, против кого здесь установили мины, кого здесь ждали в этом месте, удобном, чтобы прокрасться на север, минуя дороги.

— К бою! — успел крикнуть Буторин, бросаясь к пулемету и прижимая его горячий приклад к плечу. — Миша, уходи вправо, за холм!

Из зарослей кустарника и мелкого ивняка ударил пулемет и захлопали винтовочные выстрелы. Пули били в броню машины, высекали искры, рикошетили и с истошным визгом улетали куда-то в сторону. Буторин водил стволом пулемета и бил по целям, которые успевал увидеть. Вспышка выстрела, шевеление куста. И среди этой какофонии, натужного рева двигателя бронетранспортера гулко и зловеще ударил выстрел. Буторин сразу ощутил удар в корпус машины и скрежет, с которым пуля или снаряд проломили, прогрызли броневой лист где-то внизу. Виктор присел, глядя на Сосновского, но тот, стиснув зубы, с силой крутил руль тяжелой машины, уводя ее из-под обстрела. И тут же новый удар, и мотор сразу потерял тягу.

Мотор еще продолжал выть, но это был уже вой раненого, умирающего сильного зверя, которого силы оставляли постепенно, который не хотел умирать и цеплялся еще за жизнь, за чахлый дерн степи. В воздухе запахло горелой проводкой, бензином. В бронетранспортер било немецкое противотанковое ружье. И его тяжелая крупнокалиберная пуля угодила в двигатель. Еще удар, и Буторин почувствовал толчок в левую руку выше локтя. Рука сразу странно онемела, а потом по ней стала расплываться тупая нестерпимая ноющая боль. Осколок пули и брони все же ранил его.

— Прыгайте, уходите под прикрытием брони, — хотел громко крикнуть Буторин, но получилось у него это довольно слабо.

Коган сразу почувствовал, что произошло. Он схватил геолога за плечо и сунул ему в руки две коробки с лентами для пулемета. На шею повесил два ремня с магазинами для немецких автоматов и подтолкнул его к задней двери бронетранспортера.

— Выпрыгивай! — крикнул он Витольду в ухо. — И сразу за машину. И падай, жди меня! Пошел!

Сосновский выбрался в кузов, увидел, как Борис перевязывает руку Буторину, и сразу бросился к пулемету. Михаил стрелял с ожесточением, резко разворачивая на турели пулемет. Он успел увидеть длинный ствол немецкого противотанкового ружья, стоявшего в кустарнике на сошках, и всадил туда сразу длинную пулеметную очередь. Видать, от этой очереди досталось и еще кому-то, потому что несколько солдат вскочили и бросились менять позицию. Офицер мелькнул, размахивая пистолетом, приказывая обходить бронетранспортер сзади. Сосновский сразу же довернул ствол пулемета и изрешетил кустарник в том месте, где только что появлялся офицер. Пулемет замолчал.

Буторин смог сам выпрыгнуть из бронетранспортера. Коган и Сосновский чуть задержались, чтобы снять с турели пулемет и вытащить его наружу. Михаил схватил Когана за руку и притянул к себе.

— Боря, я их удержу, не дам зайти сбоку, а ты уводи Виктора и геолога, но держитесь так, чтобы между вами и немцами был корпус машины.

— На гранату, — протянул Коган «лимонку». — Как только лента в пулемете закончится, бросай на бензобак. В дыму и огне догонишь нас, и мы уйдем в соседнюю балку.

Мысль была хорошей. На открытой местности просто так уйти от стрелков не получится. Хорошо еще, что Сосновский увидел следы и остановил машину метрах в двухстах от засады гитлеровцев. В упор с короткого расстояния они бы русских изрешетили уже давно. И забросали гранатами. Сосновский лег под корпус машины и открыл огонь. Грохот вокруг него стоял такой, что Михаилу казалось, что он оглохнет теперь до конца жизни. Хотя «конец жизни» прозвучало в его мозгу довольно зловещей формулировкой. Пули били в землю возле него, били в броню машины над ним, рикошетили от гусениц.

Пулеметная лента закончилась довольно быстро и, как всегда, в самый неподходящий момент. Сосновский отстегнул коробку с лентой, убедился, что лента пуста, и резко отбросил ее со злостью в сторону. Он пополз назад, потом развернулся и, волоча за ремень пулемет, поспешил догонять товарищей. Так, двадцати метров хватит… и тут же несколько пуль взрыли землю возле него. Одна едва не попала Сосновскому в голову. Он ругнулся и откатился в сторону, под прикрытие гусениц. Вытащив гранату, он выдернул кольцо и поморщился. Хоть миг, но это миг прощания. Ты вражеская машина, но служила ты исправно, помогала, как друг. Прости и сослужи последнюю службу.

Граната взлетела на воздух и со стуком ударилась об металлический пол в кузове бронетранспортера, покатилась к стенке, где между отсеком водителя и кузовом под полом располагался бензобак. Там было еще литров двадцать горючего, а все остальное — пары бензина. Сосновский еще немного отполз и лег, закрывая руками голову. Раздался взрыв, и мгновенно следом рвануло так, что сорвало половину кузова бронетранспортера и в небо ударила струя огня. Оглохший, почти ослепший от вспышки Сосновский вскочил и побежал. Он не видел, куда бежать, но сейчас нужно было отбежать как можно дальше, пока огонь и дым скрывали его и товарищей от фашистов. Подальше. Вон до того овражка, а потом влево за холм.

Когда Сосновский упал и его схватили чьи-то руки, он попытался сопротивляться, но сразу узнал Когана. Отплевываясь и откашливаясь, он полежал немного на траве, гадая, вырвет его или нет. Но, кажется, обошлось. И только теперь, когда Коган еще и полил ему на голову воды из фляжки, Михаил смог оглядеться. Коган сидел рядом и смотрел на него с подозрением. Наверное, пытался понять, ранен Сосновский или нет. Витольд, обвешанный подсумками, дышал тяжело и был бледен. Но еще более бледным был Буторин. Борис перетянул ему руку выше раны, остановил кровь. Но шок от ранения еще не прошел. Буторина бил озноб. «Инвалидная команда», — подумал Сосновский и решил, что надо выпрямиться, расправить грудь, чтобы товарищи почувствовали себя увереннее. И тут его все же вырвало. Надышавшись испарениями бензина, гарью, горелой взрывчаткой, он не смог сдержать позывов, и его выворачивало на траву несколько минут. Потом Михаил повернулся и лег на спину, улыбнувшись.

— Тащить тебе сразу троих, Боря. Готовься.

Они двинулись и шли довольно быстро, учитывая, что дорога шла по склону вниз. Бутрин поглаживал рану и шел вторым за Коганом. Борис то и дело оборачивался на друга, но Виктор только ободряюще кивал, мол, все нормально, иду. Геолог послушно тащил патроны, включая и последнюю коробку с пулеметной лентой. Сосновский немного пришел в себя и шел теперь бодро замыкающим, повесив пулемет на шею и держа в руках «шмайсер». Он оглядывался чаще других, стараясь не пропустить момент, когда немцы выйдут на прямую видимость. Но пока врага было не видно и не слышно. Видать, зализывали раны и не решались соваться к русским. Осмотрели бронетранспортер, не нашли тел, но посчитали своих убитых. Наверное, и того офицера, который размахивал пистолетом. Теперь они по рации требуют помощь и рассказывают, куда пошли русские. Да, теперь уже пошли пешком.

Прошло уже несколько часов, а преследования так и не было. Это давало хоть какую-то надежду, что немцы потеряли русских, ищут не в тех местах. А может, в той засаде не было рации, и немцы не связались с командованием. Или была, но ее повредило пулей. Все может быть. И не важно это, нужно просто идти, уходить как можно дальше. Чем дальше, тем больше шансов выжить.

Степь дышала августовским зноем, словно раскаленная печь. Воздух над целинными травами колыхался, струился, искажая очертания далеких курганов. А в ушах еще стоял грохот взрыва, треск пулеметов и ликующие вопли немцев, подбивших их бронетранспортер. Хотя воплей, кажется, не было, это уже фантазии, которые будила злость в груди. Теперь они были пешими, затерянными в бескрайнем море ковыля и полыни.

Четверо. Трое военных и один ученый. Неутомимый Коган по-прежнему шел первым. Он крутил головой, успевая посмотреть на идущего следом раненого Буторина, на горизонт, на небо. За ним, почти неся на себе, вел раненого майора Сосновский. Виктор, могучий богатырь еще неделю назад, сейчас был бледен как полотно. И его седая ежиком шевелюра только подчеркивала смертельную бледность лица. Михаил давно уже отдал пулемет Витольду и вел раненого товарища, положив его руку себе на шею. Рана от осколка, пробившего руку выше плеча, хоть и была перевязана, отняла силы. Буторин тяжело дышал, и каждые полчаса они останавливались, чтобы дать ему глоток теплой, пахшей бензином воды из фляги.

Нелегко давался этот путь и профессору Витольду. Пожилой, седовласый, в разорванном на плече пиджаке, он казался призраком, затерявшимся на поле брани. Его мир — это не только карты, геологические образцы, тишина библиотек. Он до последнего ездил по экспедициям, работал много и энергично. Но одно дело экспедиция, маршрут, на котором тебе помогают рабочие. А другое — вот этот ад, это пекло, смертельная погоня. Ноги голодного и немолодого ученого уже явно отказывались слушаться, горели огнем. Он шел, опустив голову, глядя на пыльные сапоги Сосновского, и думал только об одном: как сделать следующий шаг. Еще один. И еще.

День был их врагом. Каждый холм, каждая балка таили угрозу. В степи нет укрытий. Они шли, пригибаясь, используя редкие складки местности — сухие русла ручьев, заросли терна. Солнце жгло немилосердно. В глазах стояли черные круги. Пот, смешиваясь с пылью, заливал глаза и стекал по шее грязными ручьями.

— Держись, Витя, — хрипел Сосновский, чувствуя, как тяжелеет тело Буторина на его плече.

— Я… держусь, — сквозь стиснутые зубы выдавливал оперативник.

Его рука, перевязанная потемневшим от крови и пыли бинтом, багровела и пульсировала тупой раздирающей болью. Геолог отставал. Он спотыкался о невидимые кочки, и мир перед ним плыл, расплывался в мареве жары. В ушах звенело. Ему вспоминалась прохлада аудитории, шелест страниц, запах мела. Донская степь… Сколько он писал о ней статей, о ее геологическом прошлом. Но он не знал, что она может быть такой безжалостной, такой бесконечной.

Вся надежда сейчас была на Когана. Борис, как волк, чуял опасность. Он поднимал руку — и все замирали, вжимаясь в горячую землю. Вдали, на гребне холма, показывалась черная точка немецкого мотоцикла с коляской. Слышался отдаленный рокот моторов. Они лежали, не дыша, чувствуя, как бьются их сердца, готовые вырваться из груди. Преследователи были близко. Очень близко. Или это просто группа мотоциклистов, просто колонна машин?

Ночь пришла не как спасение, а как продолжение кошмара. Жара сменилась пронизывающим холодом. Звезды, яркие и безразличные, усыпали бархатный купол неба. Они шли, уже не видя дороги, почти на ощупь. Ноги были ватными, тело ломило. Усталость была такой сильной, что хотелось лечь, закрыть глаза и забыться. Хотя бы на минуту. Профессор Витольд падал. Он не помнил, как это произошло. Просто земля ушла из-под ног, и он рухнул в колючую траву. Лежать было блаженно. Даже холодная земля казалась мягкой периной.

— Встать, — услышал он над собой жесткий, как сталь, голос Когана. — Встать, профессор. Лежать — значит умереть.

— Бросьте меня, прошу вас, — бормотал геолог. — Я вас только задерживаю. Со мной не уйдете. Пристрелите меня…

— Вставайте, иначе я вас понесу на себе, а у меня тоже нет сил. Вы нужны нам живым, Аристарх Максимович… Какого черта тогда мы гонялись за вами по всей степи…

Геолог едва держался на ногах, но Коган все же поднял его. Руки не слушались, ноги подкашивались, но они снова шли, шли в полной темноте при свете только звезд. Буторин, собрав всю свою железную волю, шагал, опираясь на плечо Сосновского, и каждый его шаг был почти подвигом. Они шли, потому что должны были идти. И потому, что за спиной была разоренная Родина, и потому, что в них жила яростная надежда выжить. Они не говорили. Не было сил. Только тяжелое, прерывистое дыхание да скрип сапог по сухой траве нарушали гнетущую тишину степи. Иногда профессор, почти в бреду, начинал бормотать что-то о меловых отложениях, о сарматском море. Сосновский молча слушал, и в этих обрывках научных терминов был какой-то странный отсвет другого, мирного мира, который они защищали здесь, в аду.

И снова ночь. Темнота опустилась на донскую степь, выжженную до трупного цвета, которая и в темноте еще дышала зноем, как раскаленная печь. Но не пройдет и часа, как ночной холод станет забираться под одежду, скользить по земле, как змея. Разводить костер было нельзя, и люди ели хлеб и консервы, запивая водой из фляжек. Коган потрогал лоб Буторина, вздохнул и снял с ремня вторую фляжку. Он протянул Виктору и не попросил, а приказал:

— Два глотка, полных!

Буторин понюхал горлышко, устало улыбнулся и приложился к нему губами, отчего его кадык, поросший недельной щетиной, задергался вверх и вниз.

— Хватит, хватит! — Коган отобрал фляжку, с сожалением понюхал содержимое фляжки и все же закрутил крышку.

Они спали, тесно прижавшись друг к другу, положив в середину раненого Буторина и профессора. И все же ночью почти никто не спал. Всех трясло от холода. К утру группа поднялась немного отдохнувшей. Взошло солнце, и снова воздух стал густым и колючим, пахнувшим пылью, полынью и горелой глиной. Небо, белесое и безжалостное, казалось, придавило к земле все живое. И снова четыре фигуры, темные и оборванные, двинулись через этот вымерший мир, как призраки.

Впереди снова шел Коган. Теперь пулемет нес он сам, потому что Сосновскому приходилось помогать то Буторину, то геологу. Сегодня Виктор шел уже сам. Жар понемногу спал, и он, опираясь на самодельный костыль, шел медленно, но уверенно. Его лицо, покрытое щетиной и пылью, было маской усталости. Левая рука в пропитанном кровью рукаве гимнастерки была туго перевязана и висела на груди. За ним, неся на плече три «шмайсера» и почти пустой вещмешок, шагал Сосновский. Его глаза, впавшие от бессонницы, лихорадочно блестели. Замыкал шествие по-прежнему ученый в разорванном гражданском пиджаке. Он шел, почти не поднимая ног, но все же нес запас патронов к пулемету и автоматам. Они шли молча, берегли силы. В ушах стоял гул от жажды, губы потрескались и кровоточили. Степь колыхалась в мареве, и казалось уже, что сейчас, как в пустыне, начнут мерещиться то синие прохладные озера, то тенистые сады.

Внезапно Коган, шедший чуть впереди, резко опустил руку. Все замерли и опустились, вжимаясь в горячий грунт. Сквозь свист ветра в ушах до них донесся новый, металлический звук — отдаленный, но четкий гул мощного мотора и лязг железа.

— Железная дорога, — сипло прошептал Сосновский.

Они поползли вперед, к гребню невысокой балки. То, что они увидели, заставило кровь стынуть в жилах, несмотря на зной. Внизу, точно ржавая змея, лежала одноколейка. И на ней стоял длинный, вагонов в двадцать, эшелон, состоящий из вагонов-«теплушек» с зияющими проемами дверей. Но не это было самым страшным. К составу, поднимая тучи пыли, подъезжали крытые грузовики. Из них под крики охранников и лай овчарок выгружали людей. Гражданских. Это были женщины, старики, дети. Молодых женщин и ребятишек, плачущих и испуганных, немцы прикладами отделяли от общей массы и грубо заталкивали в вагоны. Двери теплушек захлопывались с сухим, зловещим стуком. Людей набивали так плотно, что казалось, деревянные стенки вот-вот треснут. Воздух наполнился смесью рева моторов, отрывистых команд на ломаном русском, детского плача и лая собак.

Коган судорожно сглотнул, его пальцы впились в сухую землю.

— Детей… — выдохнул он, и в этом слове была вся бездна горя.

Аристарх Максимович, забыв про осторожность, приподнялся, его глаза за стеклами очков были полны ужаса и непонимания. Он смотрел на эту картину как на извержение вулкана — стихийное бедствие, не укладывающееся в рамки человеческого разума. Наверняка он в этот момент остро вспомнил и о своей семье, о своих переживаниях.

Наконец, когда последний вагон был набит до отказа и заперт, раздался резкий свисток. Эшелон со скрежетом и лязгом дернулся с места и, пыхтя, пополз на запад, увозя в своем чреве людей. На путях остались несколько десятков человек — те, кого не взяли: пожилые женщины, несколько стариков. Они стояли, растерянные и притихшие, глядя вслед уходящему поезду, увозившему их детей и внуков.

И тогда эсэсовцы в низко надвинутых на глаза касках с короткими автоматами наперевес, еле сдерживая рвавшихся с поводков овчарок, погнали эту группу. Не к грузовикам, а в сторону, к старому, заброшенному песчаному карьеру, чьи желтые осыпающиеся склоны зияли рядом, как незаживающая рана.

Четверо лежавших на гребне замерли, охваченные предчувствием, леденящим душу. У каждого сердце колотилось так, что, казалось, его стук был слышен сквозь шум ветра.

Немцы построили людей на краю обрыва. Тесной, беспомощной кучкой. Старухи в платочках, старики в выцветших картузах. Они не кричали, лишь тихо, по-стариковски, вздыхали. Прозвучала короткая, отрывистая команда. И тут же, сухо и деловито, затрещали очереди. Два пулемета, установленные на сошках, выплевывали длинные очереди. Словно порыв шквального ветра ударил по группе людей. Они падали, как подкошенные колосья, молча, беззвучно, лишь слышен был глухой шлепок тел о песок. Пыль поднялась столбом, смешиваясь с дымом от выстрелов. Люди падали, и скатывались по песчаным склонам вниз, и там замирали. Некоторые еще были живы. Они корчились внизу, пытались подняться, протягивали руку. А сверху их добивали новыми очередями. Всех. До единого.

Буторин, не в силах сдержаться, сорвал с плеча автомат раненой рукой. Но железная рука Когана тут же придавила его к земле.

— Тише, Витя, не дури! — Его шепот был похож на скрежет стали. — Лежи! Лежи, черт тебя дери!

В глазах Витольда стояли слезы от бессильной ярости. Он видел, как немецкий офицер, небрежно покуривая, прошелся вдоль груды тел и точечными выстрелами из пистолета добивал тех, кто шевелился. Буторин закрыл глаза и уткнулся лбом в горячую землю. Его рана горела огнем, но эта боль была ничтожна по сравнению с тем, что творилось в душе. Геолог отвернулся, и его вырвало. Он лежал, уткнувшись лицом в колючую траву, и его плечи судорожно вздрагивали.

Снизу, из карьера, еще долго доносились редкие выстрелы. Потом стихли и они. Воцарилась оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь натужным лаем собак и грубым смехом немцев, убирающих оружие. Оперативники лежали, не в силах пошевелиться, прикованные к земле свидетельством чудовищного, немыслимого зверства. Они были солдатами, они видели смерть, но это была не война. Это был конвейер смерти, холодный, расчетливый ад, разверзшийся после ясного августовского дня в донской степи.

Буторин первым поднял голову. Его лицо было серым, как пепел.

— Ползем назад. — Его голос был глухим и безжизненным. — Запомним это. Запомним всё. И живыми дойдем. Чтобы рассказать.

Они поползли прочь от этого места, от этого смрада смерти и пороха. Они уползали, и каждый знал, что этот день, этот час, этот запах смерти, крови невинных навсегда останется в них незаживающей раной, самым страшным уроком, напоминающим о том, с кем они воюют. И за что.

— Мне кажется, я вижу Волгу, — стоя с биноклем на холме, заявил Сосновский. — Или это воздух так струится и кажется водой.

— Может, и воздух. — Коган старательно перематывал портянку. — А может, и не мираж. До Волги всего около тридцати километров. Что там в округе делается? Немцев не видно?

— Нет, на дорогах никого, хотя я и дорог тут не вижу. А вот что я вижу, так это какую-то деревушку, хуторок какой-то. Рефлекс — видишь жилье, сразу жрать хочется. Понимаешь, что фашисты всех обобрали до нитки. Сами видели, как они села грабят. А все равно рефлекс остался. Так и кажется, что из трубы дымок завьется, пирожками запахнет.

— Может, замолчишь уже, — простонал Буторин. — От твоих фантазий пустой желудок в трубочку сворачивается.

— Молчу, — примирительно поднял руки Сосновский. — Молчу, как статуя.

Балагурил Михаил не случайно. Он пытался подавить страшные воспоминания. Уныние от увиденного в кратере рядом с веткой железной дороги оставило тягостное впечатление у всех. И тем более что они ничем не могли помочь этим людям. Только если открыть огонь и умереть рядом с ними. Но и после ряда шуток, которые он отпускал, на душе легче не становилось.

— Маршрут такой, — заговорил Сосновский уже серьезно. — Спускаемся в балку, обходим стороной хутор, а потом вдоль речушки до самой Волги, если получится. Обычно в пойме рек и растительность погуще, и рельеф посложнее. Если что, есть где спрятаться. Может, удастся рыбы наловить.

— Ладно, видно будет, — отозвался Буторин.

— Мы в экспедиции рубашкой ловили, — неожиданно вставил Витольд. — Кажется, помню, как именно. Можем попробовать.

— Ага, заодно и рубашки постираем, — хмыкнул Коган. — А то сейчас от нашего запаха вся рыба разбежится по реке.

Они шли около часа уже по самой балке, озираясь и стараясь держаться поближе к невысоким деревцам, которыми балка поросла. Но ниже было видно, что растительность будет гуще, деревья повыше. И в этот момент все услышали звук мотоциклетных моторов. Коган, идя впереди, снова поднял руку и прислушался. Велев всем замереть и опуститься на землю, он прошел немного вперед и снова прислушался.

— Там дальше и в стороне, — сказал он, вернувшись к товарищам. — Один или два мотоцикла. Пока не опасно. Пошли.

Но чем дальше оперативники шли, тем громче слышался звук моторов. В балке, глубоко врезавшейся в рыжую от солнца землю, еще сохранялась ночная прохлада, пахло сухим ковылем и нагретым камнем. Именно сюда собирать хворост для растопки пришли две хуторские девушки. Одна невысокая худенькая, другая крупная, с красивой фигурой — настоящая донская казачка. Их платки были белыми пятнами в серо-зеленом мареве балки. И Коган сразу увидел девушек, обратил внимание, как они мечутся. И только потом Борис понял, что происходит. Когда оперативники услышали, как внезапно тишину разорвал утробный гул мотоциклетных моторов, с обрыва, поднимая тучи пыли, скатились два «цундаппа». А на них четверо немцев в запыленных мундирах. Увидев девушек, они радостно закричали от возбуждения. Две бабы! Начальство далеко, кругом ни души.

Мотоциклы, словно стервятники, начали кружить вокруг перепуганных девушек, загоняя их в центр пыльного круга. Девушки, прижавшись друг к другу, метались, как затравленные зайчата, а немцы хохотали, наслаждаясь их ужасом. Один из солдат, рыжий и веснушчатый, спрыгнул с коляски и грубо схватил худенькую девушку за руку, заломив ее за спину. Она вскрикнула, пытаясь вырваться, но он лишь сильнее сжал ее запястье, притянул к себе, хохоча ей прямо в лицо.

Тем временем ефрейтор, крупный мужчина с обветренным лицом, подошел ко второй девушке. В его глазах горел плотоядный огонь. Он что-то сказал на своем гортанном языке и рванул девушку за воротник платья к себе. Казачка отчаянно забилась, но немец, не церемонясь, потащил ее к ракитовым кустам на краю балки. Упав на колени, он придавил несчастную своим весом к земле. Раздался противный звук рвущейся ткани — его толстые пальцы вцепились в ворот платья и дернули на себя. Девушка закричала, пыталась бить насильника, но ее крик утонул в сдавленном хрипе — ладонь ефрейтора закрыла ей рот.

Ошарашенные оперативники наблюдали за происходящим, находясь в зарослях терна на другом склоне балки. Накануне они видели, как в старом известняковом карьере фашисты расстреливали женщин, стариков и детей. Эта картина выжгла в их душах все сомнения и жалость. И сейчас, видя очередное зверство, они не могли остаться в стороне. Молча, обменявшись красноречивыми взглядами, они приготовились.

Атака была молниеносной и беззвучной, как удар кобры. Сосновский сзади подкрался к солдату, державшему вторую девушку возле мотоциклов. Заведенные двигатели мотоциклов мешали немцам услышать, как к ним подкрадываются русские. Михаил одним точным движением провел по его горлу лезвием финки. Немец, не издав ни звука зажал горло руками и, захлебываясь собственной кровью, осел на землю, выпуская руку девушки. Почти одновременно Коган одним броском преодолел расстояние до второго немца. Тот все же успел обернуться, почувствовав опасность, но оперативник перехватил непроизвольно поднятую для защиты руку немца и резко вогнал лезвие ножа ему под сердце. Надавил и свалил мотоциклиста на землю, резко выдергивая из трупа свое оружие.

Ефрейтор, услышав шум, уловив энергичное движение возле мотоциклов, мгновенно вскочил и поднял автомат. Он двигался очень быстро, и никто из оперативников не успел бы к нему приблизиться с холодным оружием, чтобы расправиться с врагом бесшумно. Видя, что его товарищи не успевают, Буторин поднял пистолет и свалил ефрейтора одним выстрелом. Пуля угодила немцу в висок, и он повалился на траву, заливая ее кровью.

Четвертый, самый молодой, почти мальчик, сидевший за рулем второго мотоцикла, увидев смерть своих товарищей, в ужасе вскочил с сиденья мотоцикла, упал и с истошным криком побежал вверх по склону балки, отчаянно цепляясь за сухую траву. Сосновский, стиснув зубы, бросился догонять немца. Солдат бежал быстро, наверняка смертельный ужас придавал ему сил, но Сосновский настиг его на самом гребне, когда тот уже почти скрылся в ковыле. Молодой солдат, обернувшись и увидев преследователя, упал на колени. Его лицо было искажено животным страхом.

— Пожалуйста, не убивайте! — захлебываясь слезами, шептал он. — Я им ничего не сделал! Клянусь! Не убивайте!

Сосновский остановился перед молодым немцем. Он видел чистые голубые глаза, дрожащие губы. Этот парень, возможно, и вправду еще не успел совершить зло. Но он пришел сюда, в чужую страну и с оружием в руках. Он сегодня не принял участия в преступлении, не насиловал девушек. Но он просто не успел, он хохотал вместе с другими, и, если бы ефрейтор ему позволил, он бы с радостью и наслаждением присоединился к насилию над беззащитными русскими девушками. Это был враг, захватчик, он пришел вместе со всеми, чтобы убивать, захватывать, насиловать. В ушах Сосновского все еще стоял плач людей из карьера и перед глазами была девушка-казачка, с которой срывали платье. Он видел, как этот «невинный» мальчик смеялся, кружа на мотоцикле вокруг перепуганных девушек. Он был частью машины, растоптавшей его страну.

Сосновский поднял пистолет. В глазах немца застыла мольба.

— Ты ничего не сделал? — отчетливо произнес по-немецки Сосновский. — Но ты просто не успел. Мы вас остановили. И уже не сделаешь…

Выстрел прозвучал сухо. На лице Сосновского не было ни тени сожаления. Только тяжелая, как свинец, уверенность в необходимости этого акта. Когда он вернулся, девушки стояли рядом. Одна из них придерживала разорванное платье. Обе с ужасом смотрели на убитых фашистов, едва справляясь со своими эмоциями, едва начиная понимать, что все обошлось, что их спасли свои, русские.

— Бегите, девоньки, на хутор, — хрипло сказал Коган. — И никому ни слова. Понятно?

— Дяденьки, — взмолилась худенькая девушка. — Когда же это кончится? Ведь жить так хочется. Просто жить.

— Скоро, милая, скоро и кончится! — кивнул Борис. — Бегите скорее отсюда!

Что он еще мог им сказать? Только то, во что верил сам. Девушки кивнули и пустились бегом через степь, их белые платки мелькали, как спасительные маяки. А четверо мужчин принялись за тяжелую, мрачную работу. Они погрузили тела немцев в коляски мотоциклов. Сосновский сел за руль одного, Коган — другого. Они завели моторы и направились к далекой ленте реки. Там, в глубоком омуте, вода навсегда скроет следы этой жестокой степной расправы. Они ехали молча, и только горячий ветер бил им в лица, не в силах сдуть с них запах смерти и пороха.

Форма должна была пригодиться, и оперативники у реки, сложив тела на траве, принялись раздевать убитых немцев. Потом пришлось смывать кровь с френчей. Набив камнями нижнее белье, тела спустили в воду, где они и скрылись в темной воде, не оставив следа. Работали молча, даже Витольд и Буторин пытались помогать своим товарищам. Свою форму никто не бросил. Скорее всего, при переходе линии фронта придется снова переодеться в свое, иначе могут пристрелить красноармейцы. А потом Коган нашел в багажном отделении позади сиденья одного мотоцикла продуктовый НЗ. Радости оперативников не было предела. Они развели костер, убедившись, что это место у реки не видно со стороны, и наконец-то поели горячего. Хотя тушенка им уже осточертела за эти дни странствий. Но есть нужно, нужны силы.

— Ну что, теперь у нас есть транспорт, — морщась и поглаживая раненую руку, сказал Буторин. — Расстояние не ахти какое, пройти мы его сможем быстро. Но места эти самые опасные — близко передовая, а там ожесточенные бои. Главное добраться до Волги, в воду попасть, а уж там родная русская река поможет. Помните главное — кто останется жив, должен довести Витольда до наших. И передать информацию про горизонтальные выработки. Мы с Аристархом Максимовичем восстановили по его памяти почти все точки, где взорваны и похоронены места входа в горизонтальные штреки. Эта информация нашим очень нужна. Так что, вперед?

Двигаться дальше тайком было очень сложно. Немцы пытались обойти Сталинград с севера и на одном участке даже вышли к Волге. Советские войска постоянно наносили артиллерийские удары по скоплению немецких войск, по их позициям. Немцы же в свою очередь атаковали в направлении на север, пытаясь оттеснить наши войска от Сталинграда на севере. На дорогах было много регулировщиков, которые направляли движение колонн, много постов и зенитных батарей. Эшелоны и автоколонны с боеприпасами, топливом шли почти не переставая. Оперативники почувствовали, что попали в западню, из которой выхода не было.

Загнав мотоциклы в разбитый и наполовину сгоревший овин, они собрались возле карты, пытаясь решить, как им действовать дальше. Идея прорваться к Волге уже казалась нереальной. Витольд в этих совещаниях участия не принимал, как человек гражданский и ничего не смыслящий в тактике и вообще военном деле. Он бродил по овину и швырял ногами всякий мусор. В углу он нашел сломанную детскую куклу.

— А ведь люди здесь неплохо жили, — рассматривая пластиковую куклу, сказал он задумчиво. — Не тряпичная, а городская. Такую можно было купить только в каком-нибудь универмаге областного центра.

Оперативники не обратили внимания на его слова, а геолог поднял порванный букварь, полистал его с горьким вздохом, а потом присел и стал рыться в мусоре, сваленном в углу. Тут были какие-то разбитые ящики, развалившиеся коробки и макулатура в виде журналов, стопок газет. Витольд выудил какую-то обгоревшую книжку, раскрыл ее и молча стал читать. Потом он вдруг стал читать вслух по-немецки. Оказалось, что это стихи. Теперь уже оперативники уставились на ученого с изумлением.

— Что это, профессор? — спросил Сосновский.

— Это? — Витольд показал Михаилу обложку. — Это Гейне. Книжка из довоенной библиотеки.

— Да я не о том, — рассмеялся Сосновский. — Вы что, знаете немецкий язык?

— Ну как знаю, — пожал плечами геолог. — Учил в школе, потом в институте. Стихи немецких поэтов читал в студенческом клубе.

— У вас хорошее произношение, Аристарх Максимович, — похвалил Михаил. — А может, мы не о всех ваших талантах знаем?

— Да нет, талантов у меня мало, — покачав седой головой, грустно сказал Витольд. — Музицировать, простите, не умею. Танцевать тоже. На танцах всегда девушкам ноги отдавливал. Боялись со мной идти танцевать. Может, только вот к языкам еще. Когда в тридцать шестом в Испании началась гражданская война, мы все как-то пытались помочь интернациональным бригадам. Помнится, посылки собирали, детей испанских принимали в Советском Союзе. Многие тогда начинали учить испанский. Ну и я тоже…

— Вы и испанский знаете? — изумился Коган. — Да вам же цены нет, профессор. Всегда завидовал людям, кто знает языки. Меня вот бог обделил такими талантами. Всю жизнь свою сокрушаюсь. Жаль, что и ваши таланты нам сейчас не подмога.

— Ну почему же. — Сосновский задумчиво прошелся по сараю. — А может попробовать? Рисковать не в первый раз, но может получиться. Обстановка тут напряженная, немцы, конечно, держат ухо востро на таком участке фронта, но и элемент неразберихи неизбежно присутствует. И элемент неожиданности нам поможет. Наверное.

— Что ты придумал? — Буторин, лежа на прошлогодней соломе у стены, с интересом и даже некоторой надеждой посмотрел на Михаила.

— Я еще не придумал. Так, мысли в голове в этом направлении всякие вертятся. Ну например, выдадим Витольда за испанского ученого, специалиста, который приехал сюда по каким-то делам и попал в переплет, а мы, группа немецких военных, ему помогаем, сопровождаем его к… э-э, его цели.

— Сплошные натяжки, Миша, — неодобрительно покачал Коган головой.

— Какова цель приезда испанского ученого-геолога под Сталинград в разгар такой битвы за город? Даже не представляю, как ее правдоподобно сформулировать. Это — раз. Второе — что за ситуация, которая в тылу немецкой армии могла создать сложности с миссией испанского ученого? И третье — а чем мы ему помогаем? Мы, группа людей, из которых двое ни бельмеса не понимают по-немецки.

— Подожди, подожди, Боря, — остановил Когана Буторин. — Тут есть над чем подумать. Нам же не нужна легенда, под которой мы должны жить и действовать во вражеском тылу долгое время. Нам нужна дежурная легенда, как говорится, «на всякий пожарный случай». Ты и сам понимаешь, что чем незауряднее вранье, тем оно больше впечатляет. Самое простое вранье вызывает лишь подозрение. А вот такое космическое… ну не знаю… Мне кажется, тут есть над чем подумать.

— Ну я примерно вижу это так, — начал было Сосновский и вдруг замер, подойдя к пролому в стене.

Он уже несколько раз бросал взгляды во время разговора на тянувшиеся к Волге по шоссе немецкие колонны. Эта картина никого не могла оставить равнодушным. Любому человеку, для которого эта земля была родной, кто вырос здесь, воспитал детей, работал, любил… Степь, выжженная до желтой пыли, подернутая горькой дымкой полыни. Воздух зыбок и горяч, он дрожит над раскаленным асфальтом шоссе, уходящего к горизонту, туда, где полыхало зарево над Сталинградом, над Волгой. И по этой артерии, нагло и самоуверенно, как ядовитый паук, ползла немецкая колонна. Стальные гусеницы танков вдавливались в асфальт, в русскую землю, грузовики, набитые пехотой, бронетранспортеры, тягачи с пушками — все это медленно ехавшее железо казалось непобедимым и неостановимым. Если долго смотреть на это зрелище, то становится страшно. Невольно накатывает чувство безысходности.

Коган подошел к товарищу и встал рядом, провожая глазами колонну техники. К ним присоединился Буторин с перевязанной рукой. И тут свершилось! Произошло то, о чем сейчас думал каждый из трех оперативников, о чем мечтал и чуть ли не молил. Все трое вдруг жадно стали смотреть в небо. Этот знакомый гул, идущий сверху. Это не могло казаться, это даже не звуки битвы, доносившиеся издалека. Это было рядом и прямо здесь и сейчас. Они ждали, не веря тому, что сейчас должно было произойти. И оно началось!

Сначала со стороны солнца, из ослепительной белесой выси, донесся нарастающий тяжелый гул, похожий на рой гигантских шмелей. Он перешел в оглушительный рев, от которого задрожали стены овина. Из-за облаков, как хищные птицы, сорвались они — «горбатые» Ил–2. Черные, неуклюжие на вид, но в пикировании — воплощение смертоносной грации.

— Наши! — выдохнул Буторин, и в его глазах вспыхнул ликующий, дикий огонь.

Первый «ил» клюнул носом и пошел вниз, будто камень, сорвавшийся со скалы. И тут же из-под его крыльев с коротким, яростным шипением вырвались косые струи дыма и огня. Это были реактивные снаряды — РС. Они не летели — они впивались в землю.

И ад начался. Первый снаряд угодил точно в голову колонны. Вспышка была ослепительно-багровой. Грузовик с боеприпасами взлетел на воздух так, что его раскидало на куски, осыпав все вокруг стальным дождем. Взрывная волна, донесшаяся до овина теплым порывом, повалила нескольких немцев, как подкошенные колосья. Еще один РС разорвался среди танков. Один из «панцеров» дернулся, с него сорвало башню, и из люков вырвался сноп пламени, черного и оранжевого.

И тут посыпались бомбы. Свист, переходящий в воющий вопль, раздирающий душу. Столбы земли, дыма, огня и обломков взметнулись к небу. Асфальт шоссе вскипал и рвался. Горящие покрышки, клочья металла, ящики с патронами — все это кружилось в дьявольском хороводе. Немецкая колонна, еще минуту назад — эталон порядка и мощи, превратилась в сущий хаос. Солдаты в серо-зеленых мундирах выскакивали из грузовиков, бежали, падали, их накрывало взрывной волной, их косило свинцовым ливнем из авиационных пулеметов «илов». Офицеры, еще недавно самоуверенные, с перекошенными от ужаса лицами кричали что-то неслышное, пытаясь организовать оборону, развернуть зенитные пулеметы. Но какой могла быть оборона против этой стальной бури с небес? Они метались между горящими машинами, искали спасения в придорожных кюветах, но штурмовики, делая новый заход, прочесывали эти канавы огнем. Это была не битва, это была кара. Воздух наполнился густым, едким смрадом — гарь бензина, раскаленного металла, горелой плоти и взрывчатки. Пламя пожирало технику, слизывая краску, оплавляя сталь. Из горящих танков доносились короткие, страшные взрывы — это рвался боекомплект. Некоторые немецкие солдаты, объятые пламенем, бежали по полю, как живые факелы, с дикими, нечеловеческими воплями.

В овине царила своя напряженная тишина, нарушаемая лишь грохотом снаружи.

Сосновский смотрел, не отрываясь. Его лицо было каменным, но в глазах, прищуренных от ненависти, плясали отблески пожаров. Он видел гибель людей в карьере, он видел немало зверств фашистов, и вот теперь — как одна из иллюстраций закономерного возмездия. Теперь каждый взорвавшийся немецкий танк был для него каплей живительного бальзама. «Гори, гад! Гори!» — беззвучно шептали его губы. Коган, стоявший рядом, вцепился побелевшими пальцами в край подгнившей доски и улыбался:

— Молодцы, соколы, работу знают. Бьют по головам, отсекают хвост… Чистая работа.

— Русь… — раздался рядом еле слышный в грохоте налета голос Витольда. — Мать… Ты не прощаешь поругателей. Ты посылаешь им огонь и сталь.

Штурмовики, отбомбившись и расстреляв боезапас, уходили обратно в сторону солнца, их рев постепенно стихал. Но ад на земле не утихал. Колонна горела. Десятки машин, танков, орудий превратились в черные, дымящиеся остовы. По шоссе, будто раскаленная река, растеклась лужа расплавленного асфальта. Воздух дрожал от жара, и сквозь треск огня и редкие выстрелы доносились отчаянные крики раненых.

Тишина в овине стала иной. Грохот сменился звенящей, оглушительной пустотой. Четыре человека смотрели на это пекло, и у каждого на душе было свое. Но для всех них этот страшный, жестокий спектакль смерти был одним — справедливым возмездием. И зарево горящей вражеской колонны было для них не светом апокалипсиса, а первым проблеском грядущей, еще далекой, но уже неизбежной победы.

Сосновский как будто неожиданно ожил. Он схватил Когана за локоть, повернулся к Буторину.

— Вот оно, ребята, пошли, выкатываем мотоциклы!

— Ты что? — неуверенно спросил Буторин, все еще не понимая, что задумал Михаил.

— Там сейчас ужас, месиво и… документы…

Мотоциклы взревели и понесли четырех человек в сторону дороги, где огонь, черный дым и смерть собирали свою жатву. При приближении к дороге все чаще встречались обгоревшие изуродованные обломки техники, тела фашистов. Клубы дорожной пыли, поднятые сотнями шин и гусениц, смешались теперь с пылью, гарью, пеплом, выброшенными разрывами бомб и ракет. Все это вместе с осязаемым ужасом висело в воздухе удушающим маревом, сквозь которое солнце пробивалось мутными, расплывшимися бликами. Дорога, точнее, то, что от нее осталось, была усеяна металлическими обломками, обгоревшими каркасами автомашин, мотоциклов. Грузовики «Опель-Блиц», опрокинутые на бок, вздувшиеся, с развороченными внутренностями, застыли с торчащими в небо разбитыми фарами, словно слепыми глазами. Бронетранспортеры, похожие на разорванные консервные банки, искалеченная техника, у которой оторваны гусеницы, а башни сорваны с остовов неведомой силой.

Но самое страшное было не в этом. Повсюду лежали немцы. Они застыли в самых немыслимых позах: на земле, свесившись из кузова автомашины, просто валяясь среди обломков. Их серо-зеленые мундиры почернели, а лица… лица были восковыми и странно маленькими без выражения жизни. Воздух, густой и сладковато-приторный, благоухал не цветами, а смертью — гарью, бензином и тем специфическим запахом, который остается на поле боя.

Оперативники шли по почерневшей земле, которая раньше была шоссе, и смотрели по сторонам. Земля на обочинах была изрыта воронками, черными, как провалы в небытие. В одной из них, заполненной мутной дождевой водой, плавали обрывки карт, листки с готическим шрифтом и фотография улыбающейся белокурой девушки. Рядом валялся распахнутый саквояж, из которого вывалилось шелковое нижнее белье, столовое серебро и томик Гёте — безмятежные свидетели чужой, навсегда оборвавшейся жизни. И тишина. Да, это была самая жуткая часть зрелища — не гробовая, звенящая тишина, а тишина на поле боя с потрескиванием догоравшего где-то железа, стонами раненых, зовом санитаров. Оперативники поравнялись с командирским «мерседесом», у которого была оторвана боковая дверь. Светилась лампочка на встроенном радиоприемнике, и стрелка молчаливо застыла на какой-то веселой маршевой частоте. Его динамик был пробит осколком.

Вдруг Сосновский указал рукой на немецкого офицера, сидевшего у капота грузовика. Он не был ранен, лишь пыль покрывала его фуражку и китель. Он сидел, поджав ноги, и смотрел куда-то в сторону леса пустыми, невидящими глазами. В руках он сжимал портсигар, но не пытался его открыть. Он просто сидел, выброшенный из реальности, и качался с едва заметной амплитудой, словно метроном, отсчитывающий последние секунды его прежнего мира.

— Нет, этот не подойдет, — уверенно заявил Сосновский и снова осмотрелся.

Михаил ходил по дороге, рассматривал тела убитых и раненых, оглядывался на солдат и офицеров, которые возвращались на дорогу из окрестных канав и оврагов, куда они разбежались в начале бомбежки. Наконец он нашел.

— Вон, — указал Сосновский на другой перевернутый и почти разорванный надвое легковой автомобиль, который еще дымился.

Оперативники подошли к двум телам, лежавшим неподалеку от автомобиля. Оказалось, что один из офицеров был еще жив. Грузный оберст лежал в луже крови. Большой осколок попал ему в грудь и почти разорвал грудную клетку, а вот худощавый майор был, видимо, цел, но сильно контужен. Он бредил, что-то шептал и хватал пальцами воздух. Судя по гематоме на его голове, выжить ему все равно не удастся, как не грозила ему и возможность прийти в себя.

Теперь задумку Сосновского поняли все. Оперативники, переодетые в форму, которую они сняли с немецких мотоциклистов, воспользовались тем, что многим немцам еще не до них, да и внимания сейчас на эту четверку никто не обращал. Группа быстро ознакомилась с документами нескольких солдат и офицеров, установив, из каких они частей и служб. Мертвый оберст и контуженный майор служили в штабе немецкого корпуса в тыловом подразделении.

— Заберите документы убитых солдат, — скомандовал Сосновский, раскрывая книжки и раздавая Когану и Буторину те, на которых фото немцев хоть немного соответствовали их внешности. — Теперь мы все из одной части с майором… как его там! Майором Карлом Вейнером и оберстом Августом Шугелем. Ныне покойным.

Оперативники оттащили мертвого оберста и шофера разбитой машины подальше от дороги и уложили на траву рядом со своими мотоциклами. Туда же перенесли и майора. Теперь нужно принять подобающий вид и тронуться вместе с колонной на восток. А там уже один бросок, прорыв к берегу, если получится. Главное — преодолеть это расстояние, где поджидают опасности и трудности.

План Сосновского начал работать. К оперативникам, переодетым в немецкую форму, сидевшим рядом с бездыханным телом оберста и его раненого коллеги, подбежал худой гауптман в грязном мундире и пыльных сапогах. Оперативники, как и положено немецким солдатам, поспешно вскочили и вытянулись перед офицером. Витольд, которого Сосновский успел проинструктировать, тоже неловко поднялся.

— Что случилось? — не к месту выпалил гауптман, но потом, поняв, что оберст мертв, он снял фуражку и вытер лоб грязным платком. — Ах, как же это… Как не вовремя… Вы…

— Так точно, господин гауптман, — отрапортовал Сосновский на отличном немецком. — Нашей группе приказано было сопровождать господина оберста Шугеля и майора Вейнера. Они ехали в штаб корпуса, сопровождали вот испанского ученого-геолога для проведения анализа. Но до берега Волги мы так и не доехали.

— Испанец? — Гауптман удивленно посмотрел на Витольда.

— Геолог, — по-немецки ответил Витольд. — Франциско Вальдес. Специалист по четвертичным отложениям.

— Отложения. — Гауптман вздохнул и, посмотрев на дорогу, покачал головой. — Господи, какие потери, какой удар.

— Нужно офицеров отправить, — напомнил Сосновский. — Машина разбита, а у нас только мотоциклы. Не могли бы вы, господин гауптман, посодействовать, найти транспорт, чтобы…

— Да-да, конечно, — закивал гауптман, как будто очнувшись от кошмарного сна. — Бедного Августа Шугеля заберет похоронная команда. Боже, что будет с его женой, когда она узнает. У Марты слабое сердце. Какое горе… Я сейчас попробую найти машину для раненого майора Вейнера.

Оперативники наблюдали, как немцы собирали и складывали на обочине тела убитых, как танками и бронетранспортерами растаскивали на дороге завалы из разбитых машин и техники. Стонали и кричали раненые. Ранения порой были страшными — изувеченные тела, оторванные конечности. Одного молодого солдата вырвало, когда он поднял с земли оторванную руку, чтобы положить ее рядом с телом убитого. Через несколько минут к оперативникам подбежал присланный гауптманом санитар. Он присел рядом с контуженным майором, осмотрел его, ощупал его шею, потом поднял голову.

— Я не знаю, — пожал он плечами. — Конечно, господина офицера надо срочно в госпиталь, но я думаю, что у него сильное повреждение внутренних органов и, главное, головного мозга.

— Главное — отправить, — ответил Сосновский. — Пусть врачи решают, как помочь господину майору.

— Ну это конечно, — кивнул санитар и, поднявшись, призывно махнул кому-то рукой.

На обочину выехал штабной вездеход «Хорьх–901». Соскочивший с подножки унтер-офицер вместе с санитаром и водителем осторожно подняли майора и стали укладывать на заднее сиденье. Санитар уселся рядом с майором, чтобы придерживать его во время дороги, а унтер-офицер повернулся к солдатам.

— Документы майора?

— Документы у меня, — твердо сказал Сосновский. — Мы будем сопровождать вас. Нам нужно еще доставить в штаб 14-го танкового корпуса испанского ученого, который ехал с господином майором и господином оберстом.

— Не советую! — со злостью отозвался унтер-офицер. — Полевой госпиталь в часе езды отсюда, но на берег Волги в штаб 14-го танкового корпуса я бы вам не советовал ехать, господин ученый. Там сейчас ад.

— Это не нам решать, — возразил Сосновский и нарвался на уничтожающий взгляд унтера.

Конечно, младший командир был раздражен случившимся, а тут еще и солдат смеет возражать. Но ситуация и правда была не простой. Два старших офицера везли ученого в штаб корпуса, а значит, приказ должен быть выполнен и ученый должен быть доставлен, а дальше дело командиров, командования, а не солдат. Тем более унтер-офицер прекрасно понимал, что солдаты сопровождения не могут, не имеют права бросить офицера и ученого, которого им приказано сопровождать. Выполнение приказа — это святое!

— Следуйте за нами, — коротко приказал унтер-офицер.

Оперативники переглянулись. Что ж, этот раунд они, кажется, выиграли, но что будет дальше? Все-таки у Витольда нет документов, доказать, что он испанский ученый, невозможно, никаких письменных приказов при немцах не было. Риск есть, но попробовать можно. Опасность была в другом — как сможет Витольд сыграть свою роль, когда ситуация обострится, когда возникнет опасность разоблачения. Струсит, запаникует или до конца удержится в нужном образе?

Оперативники снова посадили Витольда в люльку мотоцикла и двинулись следом за штабным «хорьхом». Около часа они блуждали по разбитым дорогам, объезжая многочисленные воронки, сожженную технику. Больно было видеть почерневшие советские танки и грузовики, которые виднелись то и дело вдоль дороги или поодаль в степи. Бои тут проходили страшные, но фашисты все же прорвались севернее Сталинграда к Волге. Правда, на участке всего в несколько километров, но оперативники сейчас этого точно не знали, надеясь только на свой опыт и на удачу, которую Аристарх Максимович недавно так логично раскритиковал. Унтер-офицер наконец повернулся на сиденье в вездеходе и стал указывать рукой куда-то направо, где виднелся поворот дороги. Сосновский, который вел передний мотоцикл, поднял левую руку, показывая, что понял. Значит, поворот. Но что лучше: помахать рукой и двинуться на мотоциклах дальше к Волге, в самую гущу битвы, или доехать с машиной до госпиталя? А дальше что? Дальше узнать, где штаб этого чертова немецкого корпуса, и двинуть туда уже без сопровождения. Пока оперативников никто не остановил, да и дела никому до них не было, а вот тут…

На повороте вдруг появились немецкие мотоциклисты с железными бляхами, висевшими на цепочках на шее. Фельдполиция. Офицер соскочил с переднего мотоцикла и поднял руку, приказывая вездеходу остановиться. Сосновский еле удержался от того, чтобы повернуть руль влево и скрыться, избежать этой встречи. Но, увы, это повлекло бы за собой немедленное преследование и огонь на поражение. Фельдполиция этот маневр оценила бы правильно и однозначно — русские диверсанты, разведывательная группа.

Догнав вездеход, Сосновский остановил мотоцикл. Унтер-офицер предъявлял свои документы остановившему его офицеру. К мотоциклам подошел ефрейтор в сопровождении автоматчика, и оба смотрели недоброжелательно.

— Документы! — коротко приказал ефрейтор.

Сосновский полез в карман, успев бросить взгляд на машину. Унтер-офицер что-то говорил командиру группы фельдполиции, тот кивал и смотрел то на контуженного майора, то на мотоциклистов, которые его сопровождали вместе с ученым. Михаил протянул ефрейтору сначала документы офицера.

— Это документы господина майора Вейнера, которого мы сопровождали. К сожалению, оберст Шугель погиб во время налета, а господин майор ранен. Мы их сопровождали и вот испанского геолога в штаб 14-го танкового корпуса. Это приказ из Берлина.

Ефрейтор пробежал глазами документы майора и, кажется, внутренне как-то сразу подобрался. Сосновский протянул ему «свои» документы, Коган тоже полез в карман. Буторин с перевязанной рукой, сидя в люльке второго мотоцикла, тоже, морщась, полез за документами. Документы солдат ефрейтор просмотрел уже бегло. Оперативники напряженно ждали, чем все это закончится. Особенно когда обер-лейтенант подошел к ним и взял документы майора Вейнера. Документы солдат, которые все еще держал в руке ефрейтор, офицер смотреть не стал, видимо, доверившись своему помощнику.

— Не знаю, какого черта вам там надо. — Обер-лейтенант вежливо поднес пальцы к козырьку фуражки, козырнув с уважением «испанцу», и тут же чуть присел. Где-то рядом начали рваться снаряды. — Я отправлю с вами своих солдат, чтобы они проводили вас. Но я представления не имею, где находится штаб 14-го танкового корпуса. Вас проводят до Беседино. Это какая-то деревня на карте, но от нее, по-моему, ничего не осталось, кроме названия. Ефрейтор!

Вернув оперативникам их документы, обер-лейтенант с документами майора вернулся к машине, а ефрейтор со своими солдатами на двух мотоциклах подрулили и развернулись в сторону Волги, кивнув, чтобы мотоциклисты с ученым следовали за ними. Коган откровенно с облегчением выдохнул и пальцами вытер лоб под немецкой каской. Сосновский не стал спешить трогаться с места, тем более автоматчики их ждали, тоже не трогаясь с места. Михаил достал из-за голенища сапога карту и быстро нашел на ней деревню Беседино. До Волги от нее было пятнадцать километров. Не больше.

Мотоциклисты фельдполиции понеслись вперед, и группа двинулась за ними, постоянно озираясь по сторонам. Вокруг грохотало. Это были и звуки выстрелов артиллерийских батарей, и разрывы снарядов. Откуда-то постоянно слышались звуки боя, а небо то и дело прорезывали трассирующие очереди. Больше всего грохотало на севере и на востоке у самой воды. Наверняка немцы все же не добрались до берега, но рвались туда, не считаясь с потерями. Несколько раз оперативники видели севернее советские самолеты над городом, а потом немецкие. Возникало ощущение, что они сейчас находятся в центре грандиозной битвы. Битвы, которая велась вокруг, не имела границ, а закручивалась, как тайфун.

А потом они увидели воду! С какого-то места вдруг открылась привольная гладь Волги. Хотя гладью назвать это было уже сложно. Там виднелись какие-то суда и обломки, там то и дело поднимались фонтаны воды, а в небе над рекой мелькали самолеты. Все, дальше ехать под этим конвоем нельзя. В любой момент можно встретить начальство, и тогда странных немцев просто арестуют и обезоружат. Колонна мотоциклов стала спускаться в неглубокий овраг, поросший чахлым кустарником. Сосновский оглянулся на Когана, управлявшего вторым мотоциклом. Тот кивнул, что понял немой вопрос товарища. Буторин, сидя в люльке второго мотоцикла, правой рукой передвинул на коленях автомат, а потом достал из внутреннего кармана френча пистолет и положил руку на колени. Все готовы, понял Михаил.

Сосновский притормозил и съехал с грунтовой дороги чуть вправо, чтобы не оказаться для Когана и Буторина на одной линии с немцами — на линии огня. Витольд вопросительно посмотрел на Сосновского, и тот буркнул ему:

— Выйдите и делайте вид, что разминаете ноги, походите немного рядом, а если начнется стрельба, падайте на землю. Просто падайте.

Немецкий ефрейтор заметил, что сопровождаемые остановились, и сразу же развернул мотоцикл и подъехал к Сосновскому, который присел возле мотора своего мотоцикла и стал делать вид, что дергает провода, что-то проверяя. Мотор был раскаленный, и Михаил обжегся, тут же ругнувшись по-немецки.

— Что случилось? — требовательно спросил ефрейтор, и в его голосе звучало уже недоверие.

«Все, опасность, — сразу же понял Сосновский. Автоматчик за спиной ефрейтора положил руку на автомат. И двое на втором мотоцикле тоже взялись за „шмайсеры“. — Они нам не верят, мы для них подозрительны, и эта наша остановка тоже. Но пока мы не держим руки на оружии, пока наши автоматы висят на плече, а у кого и на шее, немцы не готовы стрелять. А мы готовы».

— Moment, — буркнул Сосновский, сидя на корточках левым боком к немцам.

Его правая рука незаметно скользнула за голенище сапога и сжала рукоятку «парабеллума». Михаил знал, что Коган и Буторин видят его движение, поняли, что надо приготовиться. Жаль, Виктор ранен и нет у него обычной скорости движений. Его боевая сноровка сейчас очень бы пригодилась. Сосновский выхватил пистолет и, разворачиваясь на корточках в сторону немцев, выстрелил в ефрейтора. Выстрел прозвучал глухо и сухо, как щелчок бича, отдавшись эхом вдоль овражка. Пуля попала обер-ефрейтору прямо между глаз. Он пошатнулся, стал сползать с сиденья мотоцикла и рухнул на землю, не успев издать ни звука.

Немцы схватились за автоматы, но быстрее всех оказался Буторин. Он поднял пистолет и дважды выстрелил в солдата, который с ручным пулеметом сидел в мотоциклетной люльке. Водитель второго мотоцикла не стал терять время на стрельбу, ведь мотор его мотоцикла работал. И немец ничего другого не придумал, кроме как повернуть ручку газа до отказа и, развернувшись на месте, попытаться удрать. Его настигла автоматная очередь Когана. Мотоцикл занесло, он ударился о большой камень колесом люльки и перевернулся, с ревущим мотором и бешено вращающимся в воздухе задним колесом. Четвертый немец, который сидел на заднем сиденье за спиной убитого ефрейтора, соскочил на землю и бросился бежать, петляя, как заяц. Коган рванул с места свой мотоцикл и в два счета догнал беглеца. Немец в отчаянии повернулся к преследователям и вскинул автомат, но Бутрин двумя выстрелами свалил автоматчика. Коган объехал вокруг немца, убеждаясь, что он мертв, и вернулся к товарищам.

— Как ты? — Сосновский подбежал к бледному Буторину, убиравшему за пазуху пистолет.

— Порядок, — морщась от боли в руке, ответил Виктор. — Жить буду!

Все обернулись к Витольду, который послушно лежал на земле и вопросительно смотрел на оперативников. Можно ли уже вставать, или еще необходимо лежать?

Все трое расхохотались, а Сосновский принялся поднимать геолога и отряхивать его. Вообще-то Аристарх Максимович оказался довольно понятливым и мужественным человеком. За все время, как он оказался среди оперативников, он ни разу не показал себя трусом и паникером. Он старался делать все, что ему велели, и ни разу не подвел своих новых товарищей.

— По коням! — крикнул Коган, подъезжая к убитому ефрейтору, вынимая из его подсумка полные магазины и засовывая их себе за пазуху.

Сосновский завел мотоцикл и уселся на сиденье, когда к нему подошел Витольд. Профессор не стал забираться в мотоциклетную люльку, а схватил Михаила за локоть.

— Вы что, профессор? — не понял оперативник. — Что с вами? Садитесь быстрее!

— Нет, нам нельзя наверх! — торопливо заговорил геолог. — Я помню карту местности. Поверху нам к воде не добраться, там все ровно и обрыв. Мы там окажемся как на ладони у немцев, и нас просто перестреляют. Там же бой идет.

— Какого черта, Аристарх Максимович! — крикнул подъехавший Коган, услышавший слова геолога. — Прорвемся! У нас нет другого выхода!

— Так я как раз говорю о другом выходе, — устало улыбнулся профессор. — По оврагу надо, по оврагу. Он выходит к Волге, крыльями расходится в разные стороны. Там рыхло, там конус выноса, переувлажненная часть и обилие кустарника. До воды метров пятьдесят. Я не думаю, что немцы в овраге вырыли окопы…

Оперативники переглянулись. Они привыкли думать быстро и быстро оценивать меняющуюся обстановку. То, что говорил Витольд, могло быть правдой. Оно должно было быть правдой, потому что он был геологом и многое знал. И пусть это не геологическая карта, но человек умел ее читать, разбираться в рельефе местности. Он ведь провел в экспедициях большую часть своей жизни.

— Бегом! — принял решение Буторин и стал выбираться из люльки.

Коган молча подхватил его, помогая. Сосновский нахмурился, но потом решил, что сейчас вполне можно и даже стоит верить геологу. Он бросился к убитым немцам, стащил с одного из них поясной ремень с подсумком с полными магазинами, а с другого кожаную сумку с двумя гранатами-«колотушками». Сумку с грантами и патроны он бросил Витольду. Профессор совсем не умел стрелять, и лучше всего его помощь будет как носильщика, а не стрелка.

Они бежали вниз по дну оврага к едва видневшемуся в дымке тусклому отсвету воды. Ноги вязли в рыхлом грунте. Геолог спотыкался, задыхаясь от такого бега, раненая рука Буторина горела огнем, но они бежали, не оглядываясь, вбирая в себя каждый глоток воздуха, пахнущего Волгой. Не прошло и нескольких минут, как сзади, с верховьев оврага, раздался истошный крик по-немецки. Потом — резкая отрывистая команда, и вдогонку оперативникам обрушился шквал автоматного огня.

«Только не пулемет, только не пулемет», — думал Буторин, сбегая вниз по днищу оврага и придерживая раненую руку, которая отзывалась нестерпимой болью при каждом толчке.

Впереди было какое-то странное сужение оврага, а затем поворот. Что было за ним, никто не знал, но сейчас уже повернуть назад или принять другое решение, изменить их план было невозможно.

— Ложись! — крикнул Сосновский, круто разворачиваясь назад и вскидывая автомат. Несколько пуль едва не задели его, просвистев рядом. Он прижал к плечу железный приклад «шмайсера» и дал несколько коротких очередей вверх по оврагу, старясь не столько убить кого-то из фашистов, а хотя бы не дать им какое-то время стрелять прицельно. Главное проскочить этот неудобный участок местности.

За поворотом оперативники увидели берег! Спасительный или несший смерть, этого узнать было нельзя. Это была цель, и они ее достигли. Берег был обрывистым, глинистым. Внизу темно-серая, широкая, могучая вода, которая еще недавно казалась спасением. Пули, пролетая мимо людей, летели вниз, с брызгами били в воду, поднимая белые фонтаны. Небольшой обрыв, а внизу вода, спасительная, потому что обрыв хоть на несколько минут скроет беглецов от преследователей, а потом… Потом вон к той подтопленной барже в ста метрах от берега.

— Вперед! К воде! — заорал Коган, поднимаясь во весь рост и толкая вперед Витольда, подхватывая обессилевшего Буторина. — Прыгаем! Вашу мать, да прыгайте же!

Этот последний рывок был самым страшным. Казалось, сама смерть дышала им в спину. Сосновский, добежав до обрыва, столкнул вниз Витольда, увидел, как прыгнули Коган с Буториным, а потом Михаил остановился у самого края и развернулся лицом к преследователям. На мгновение он увидел бегущие к обрыву фигуры в серо-зеленых мундирах. Он вскинул трофейный автомат и с ненавистью выпустил в них длинную, до последнего патрона в магазине очередь. Немцы шарахнулись в разные стороны, кто-то упал, то ли раненый, то ли просто пытаясь укрыться от пуль.

А потом он шагнул в пустоту. Холод объял его, проник под мундир, заставив вздрогнуть. Он погрузился в темноту, в булькающую тишину, нарушаемую лишь глухими всплесками пуль. Всплыл, отчаянно работая руками и ногами. Рядом, отплевываясь, барахтался Витольд. Барахтался, но плыл. Сосновский стал подталкивать профессора и поплыл рядом с ним к барже. К его большой радости, Буторин и Коган были уже впереди и набрали хороший темп. Сосновский крикнул всем:

— Плывем к барже! Только плывем! Держимся, ребята…

Ударившаяся в воду рядом с ним пуля заставила нырнуть, и Сосновский хватанул открытым ртом воду. В голове сразу помутилось, горло сжало, как тисками, и он рванулся наверх, к воздуху, солнцу, чувствуя, как солдатские сапоги тянут его вниз, в речную пучину… «Что же ты, Волга, ты же родная нам… ты же матушка…»

Внутрь они попали через большой пролом в борту баржи. Здесь плескалась вода и было полно нанесенного течением песку. Баржа потому и не утонула, что лежала на отмели в мелком месте. Пули рикошетили от металлических частей, с треском пробивали доски и застревали в древесине. Некоторые пролетали насквозь и с бульканьем уходили в воду.

— Дальше, дальше, — приговаривал Коган, то идя по трюму, то падая в воду на колени, споткнувшись о какой-то хлам.

Сосновский шел последним, откашливаясь и отплевываясь. Он каким-то чудом успел в последний момент не нахлебаться воды, почувствовать под ногами дно и оттолкнуться от него ногами. Еще немного — и конец, понимал он. Значит, не подвела Волга-матушка, дала возможность достать ногами до дна, вытолкнула наверх. Михаил смотрел вперед и радовался, что у Буторина хватило сил с его раной проплыть столько в одежде и в сапогах.

Они перебрались на другой борт баржи, чуть опущенный в воду, и по палубе подобрались к тому краю, который смотрел на берег. Немцы были уже на берегу. Там крутились несколько мотоциклов, командовал какой-то офицер, размахивая пистолетом. С одного мотоцикла по барже открыл огонь пулеметчик. Фонтанчики сразу запрыгали по воде, стали впиваться во влажную древесину борта баржи, запели над головой. Оперативники тут же сползли немного вниз по палубе, чтобы немцы их не смогли увидеть.

— Что они там делают, что за пляски Святого Витта? — спросил Сосновский. — Я не разглядел.

— Надувают ножным насосом две резиновые лодки, — подсказал Буторин, откинувшись головой на доски и закрывая глаза.

— Так, что у нас есть? — засуетился Коган, выкладывая из-за пазухи магазины.

Арсенал получился не очень большой, всего по шесть полных магазинов на автомат и четыре гранаты. Это не считая трех пистолетов и по паре обойм к каждому, но это уже для ближнего боя, когда немцы все же высадятся на баржу, или… чтобы застрелиться. Сосновский отполз в сторону к разрушенной в щепки небольшой надстройке на корме баржи и высунулся, глядя на берег. Лодки спускали на воду, в каждую приготовились садиться по шестеро солдат. Моторов у лодок не было, солдаты разбирали весла.

— Ребята, приготовились! — крикнул Сосновский. — Десант пошел на лодках.

— Рассредоточьтесь, — приказал Буторин, переворачиваясь на живот и беря автомат. — Учтите, что от воды пули рикошетят под таким углом, не берите прицел слишком низко. Бейте по верхней кромке лодки.

Пулемет молотил по барже, почти не переставая. Ясно, что немцы пытаются таким образом подавить сопротивление сбежавших на баржу русских разведчиков. Второй пулемет у них молчит. Значит, готовятся к тому, что первый будет менять ленту, будет ждать, когда остынет раскаленный ствол пулемета. И тогда включится второй. Лодки отплыли от берега метров на двадцать, когда с баржи открыли огонь «шмайсеры». Левой лодке сразу досталось на всю катушку. Трое немцев свалились в воду, теряя весла. Остальные пригнулись, выставляя стволы автоматов и пытаясь открывать ответный огонь. Но лодка крутилась, и прицельно с нее стрелять было невозможно. Кто-то в лодке пытался навести порядок, оставшиеся два весла заработали, выравнивая лодку, но ход она потеряла и еле двигалась. Вторая вырвалась вперед, но тут на нее перенесли огонь с баржи, и она остановилась. Были убиты двое, передняя камера оказалась пробитой, и у лодки стала притапливаться передняя часть. Немцы запаниковали и стали прыгать с лодки в воду и возвращаться на берег, кто вплавь, кто, уже доставая ногами дно, гребли руками что есть сил и шли к берегу. Пули били в воду между солдатами, и еще пара человек погрузились в воду.

Буторин скомандовал прекратить огонь. Результаты атаки были плачевными для немцев. Одна лодка плавала пустой, если не считать три трупа в ней, вторая торчала под углом из воды пустая, поврежденная и жалкая. До берега добралось всего трое солдат, и оттуда снова начал бить пулемет, разбивая в щепки мокрые доски бортов и палубного настила. Оперативники опять сползли пониже, чтобы защититься.

— Так мы долго не продержимся, — покачал головой Коган. — Молотим очередями, как сумасшедшие. Тут бы винтовки помогли. Один выстрел, один солдат. Хорошая экономия патронов.

— Извини, не захватили, — развел руками Сосновский.

— Ладно вам, и так все понятно, — прервал перепалку Буторин. — Впредь будем экономить патроны. Дежурим по одному, следим за попытками выслать новый десант. Стреляем короткими очередями каждый по своей лодке и прекращаем огонь при первых признаках, что лодка отказалась от атаки и возвращается. Профессор, вы человек опытный в экспедициях. Наверняка попадали в передряги во время ваших путешествий. Вам задание: пройдитесь по трюму, посмотрите, из чего можно сделать плот или хоть какие-то вспомогательные средства для переправки на берег. Или одно на всех, или индивидуальные, но четыре штуки.

— Да, я понял вас, товарищ майор, — сразу оживился Витольд, радуясь, что ему не придется снова сидеть без дела и тихо паниковать, не понимая, что происходит, где враг и чего ожидать. — Я еще что хотел вам сказать, Виктор Алексеевич…

— Да? Что? — Буторин повернулся к геологу, ожидая какой-то сентиментальной ерунды, вроде того: «Если меня убьют, то пообещайте…»

— Вы не бойтесь потерять, утопить или подпортить наши с вами схемы. Ну, те, что по памяти я вам рисовал и что мы отмечали с вами на карте. Входы в горизонтальные штреки и тому подобное. Не переживайте, у меня очень хорошая память. Я все запомнил и смогу по памяти снова все восстановить, когда все закончится.

— Хорошо, профессор, — улыбнулся Буторин. — Обязательно восстановим. Вы только не погибните, пожалуйста, а то тогда мы из вашей головы ничего извлечь не сможем. Это ваша главнейшая задача на сегодняшний день — не погибнуть, не дать себя убить. Поняли меня?

— Так точно! — нелепо и совсем не по-военному ответил Витольд. — Разрешите выполнять?

— Выполняйте, — с деланой строгостью ответил Буторин и закрыл глаза. Его снова стал одолевать озноб.

Оперативники по очереди стали наблюдать за берегом. Наступила очередь Когана, и Сосновский улегся рядом с Буториным в тени разрушенной рубки баржи. Воздух был густой от запаха гари, горящей нефти и раскаленного металла. Буторин посмотрел на Сосновского, лежащего рядом, на Когана, который с автоматом устроился за толстой балкой на краю борта. Небритые, изможденные, с обветренными, почерневшими от солнца и копоти лицами. Сколько всего пришлось преодолеть, даже оказаться в тылу врага и выбраться оттуда. И вот уже почти у своих, и снова группа оказалась в почти безвыходном положении. Между своими и врагом, между жизнью и смертью.

Везение или невезение, которое так упорно отрицал геолог, но вот подвернулась в самой безвыходной ситуации подбитая немецкой авиацией баржа, полузатопленная, брошенная на песчаной косе. Она лежала на боку, словно раненый кит, ее ржавый корпус наполовину ушел в мутную волжскую воду, наполовину еще цеплялся за жизнь под палящим небом. И у них не оставалось другого выхода, как поплыть к ней из последних сил, цепляться за ее скользкие от тины борта, лезть в затопленный и занесенный песком трюм, на ее покосившуюся палубу. Казалось, самое страшное позади. Но снова всем пришлось срочно убираться в трюм. Да еще с такой скоростью, на какую способен был каждый из четверых смертельно уставших голодных людей.

Этот звук продрался через канонаду, через грохот далекого и близкого боя, он просто врезался в небо. Сначала далекий, нарастающий гул, похожий на рой разъяренных шершней. Он рос с каждой секундой, заполняя собой все пространство, вытесняя воздух. Сердца оперативников замерли, а потом забились в унисон этому леденящему душу вою. Из-за облака, точно хищная птица, пикировал «мессершмитт». Его узкий силуэт несся вниз, неся с собой смерть.

— Вниз! — громко крикнул Сосновский, уже стоя на коленях возле люка на палубе.

Он дождался, когда Буторин пролезет в люк, и провалился за ним следом, упав боком на мокрый песок. Коган был уже здесь и сидел, задрав кверху черное небритое лицо и прислушиваясь к звукам мотора. Первый заход. Оглушительный треск пулеметных очередей, которые, казалось, разрывают сам воздух. Свинцовый ливень хлестнул по барже. Пули с сухим, щелкающим звуком впивались в старые, рассохшиеся доски палубы над их головами. Щепки взлетали в воздух, словно конфетти. Сквозь щели в настиле пробивались тонкие, яркие лучи солнца, и в этих лучах тут же закручивалась взметнувшаяся древесная пыль. Доски, за которыми они прятались, были толщиной в пару пальцев, и оперативники понимали — это иллюзия защиты. Их, словно масло, прошивали пули, оставляя после себя аккуратные, светящиеся по краям дыры. И некуда было деться. Они вжимались в гнилой пол, чувствуя под собой холодную, стоячую воду. Их мир сузился до этого вонючего трюма, до треска древесины и воя мотора самолета. Казалось, сам дьявол кружит над ними, забавы ради, методично, хладнокровно расстреливая их последнее пристанище. Каждая следующая пуля могла оказаться последней, могла найти свою жертву, кого-то из людей, прячущихся сейчас в трюме баржи.

Второй заход. Истребитель, сделав вираж, вернулся. Теперь он бил по борту. Пули, со страшным скрежетом врезаясь в ржавый металл, оставляли вмятины, срывали куски краски, звонко отскакивали, рикошетя. Одна из них, пробив борт, с воем влетела в их укрытие и, ударив в противоположную стену, упала на пол, горячая и деформированная. Они лежали, не шевелясь, пригвожденные нечеловеческим напряжением. Вся воля, все тело, каждый мускул были напряжены до боли. И снова тишина, и снова удаляющийся звук авиационного мотора. Все?

Но за этим последовал и третий заход… четвертый… Время потеряло счет. Минуты растянулись в часы, часы — в вечность. Казалось, этот кошмар никогда не кончится, что они обречены лежать здесь, под этим хлипким настилом, пока от баржи не останется одно решето, а от них — кровавое месиво. Они слышали скрежет и лязг, когда пули попадали в металлические узлы баржи, и сухой безжалостный стук по дереву. Воздух был густ, дышать было нечем. И вдруг… гул начал отдаляться. Немец, расстреляв боезапас или решив, что дело сделано, сделал последний победный вираж и, покачивая крыльями, ушел в сторону немецкого берега, растворяясь в мареве горячего неба.

Тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. Она давила на уши, звенела в них. Оперативники даже не сразу рискнули пошевелиться. Потом Сосновский медленно, с трудом поднял голову. Он посмотрел на сквозные отверстия в палубе, через которые теперь лился безмятежный солнечный свет.

— Ушли, — сказал Сосновский.

— Что будем делать, ребята? — спросил Коган. — На берегу никого, но это не значит, что нас оставили в покое. Виктор прав, ночью они постараются нас взять.

— Это точно, — согласился Сосновский. — Ночью немцы точно попытаются в темноте с нескольких сторон добраться до баржи. Или подожгут ее из огнеметов.

И тут из люка показалась голова Витольда. Он испуганно огляделся, а потом, увидев оперативников, улыбнулся, как будто даже облегченно.

— А я все нашел, товарищ майор… товарищи.

— Что вы нашли, Аристарх Максимович? — оживился Буторин, приподнимаясь на локте здоровой руки.

— Там внизу, в кормовой части, что-то вроде склада, — стал рассказывать геолог. Он выбрался из люка, уселся рядом с оперативниками, сложив ноги по-турецки. — Я там нашел два пустых бидона из-под молока и несколько обрезков досок по метру примерно в длину. Их для каких-то шкафчиков или лавок, что ли, заготавливали. Хорошие такие, сухие струганые дощечки. Мне кажется, на этом можно добраться до берега. Нам же нужно немного вниз по течению спуститься, а потом уже к берегу, да?

— Вот исправный служака, — похвалил Сосновский. — Он все понимает. Уже даже тактически мыслит. Браво, Аристарх Максимович! Я вами горжусь!

— Ну полноте, Михаил Юрьевич, — смутился ученый. — Зачем вы так. Я же, как и вы, стараюсь быть полезным. По мере сил, так сказать.

— Не сердитесь, профессор. — Сосновский подвинулся к Витольду и обнял его за плечи, сказав вполне искренне: — Я же не насмехаюсь, я правду говорю. Все от чистого сердца. А то, что звучит это как-то весело, что ли, так обстановка такая, с унынием надо же как-то бороться. Шутка в бою иногда важнее штыка или гранаты. Кто это сказал?

— Суворов? — усмехнулся Коган.

— Нет, это я сказал, — ответил Михаил.

Тьма над Волгой была не просто отсутствием света, а густой, почти осязаемой субстанцией. Вода, черная, как деготь, тяжело вздыхала, приподнимаясь и опускаясь у самого борта баржи посреди реки. Ее железное тело еще хранило тепло прошедшего дня, и снова опускаться в холодную воду не хотелось, как будто приходилось расставаться не с теплом палубы, а с человеческим теплом. Оперативники спускали в самую нижнюю часть палубы свои «плавсредства», старясь не шуметь, не издавать ни стука, ни скрежета. И хоть над Волгой грохотали отзвуки близкого ночного боя, все равно казалось, что любой стук сейчас донесется от баржи над ночной водой до берега. Обрывки веревок, какого-то шпагата и электрической проводки, два пустых молочных бидона и несколько коротких досок теперь стали их единственным шансом выбраться из ловушки.

Все четверо беззвучно сошли в воду и оттолкнулись от борта, чтобы течение понесло их вниз по реке.

— Отталкивайтесь тише, профессор, — прошептал Коган. — Не надо так ногами воду бить. Отталкивайтесь, как лягушка.

Они соорудили нечто вроде плота: два бидона, между ними — несколько струганых досок, найденных в трюме и связанных между собой. Хлипкая, ненадежная конструкция, качающаяся от каждого их движения. Буторин лег на доски грудью, остальные, обхватив бидоны, работали ногами и свободной рукой, задавая направление. Холодная вода коснулась раны Буторина, и его снова накрыл страшный озноб. Сосновский подтянул свое тело ближе к товарищу, взял его под локоть здоровой руки, чувствуя, как трясет раненого. «Вот кому сейчас тяжелее всех», — с болью подумал Михаил.

На миг все четверо перестали шевелиться. Небо как будто разорвалось, и со змеиным шипением ввысь взмыла осветительная ракета. Она повисла в ночном небе, ослепительно-белая, мертвенная. И все застыло в ее неестественном свете. Вода из черной стала масляно-серой, покрытой рябью. Лица плывущих — серые, мертвые. Шевелились блики на мокрых спинах и на жестяных боках бидонов. Казалось, весь мир замер, подставленный под прицел.

— Не шевелитесь! — предупредил Буторин, когда Сосновский попытался поднять его из воды еще немного на плотик.

Ракета медленно догорала, покачиваясь, отбрасывая их резкие, искаженные тени на воду. И неожиданно вокруг воцарилась странная тишина. Где-то на юге раздавались автоматные и пулеметные очереди, но как-то сразу перестала бить артиллерия, перестали греметь взрывы. И в этой звенящей тишине под аккомпанемент собственного громкого сердца они слышали каждый всплеск, каждый шорох. Потом свет погас, и тьма обрушилась снова, еще более густая и слепая. И тут же снова раздался грохот. Снова вспыхивали зарницы над городом, снова била артиллерия и резал ночной воздух светящейся строчкой пулемет.

Свет погас, и оперативники поплыли, загребая руками воду с новой яростью. Пулеметная очередь ударила с берега по реке, трассеры с шипением падали в воду. Светящаяся строчка как будто искала в воде свою жертву. Их уже заметили, это было очевидно. Немцы на высоком берегу не спали. Еще один пулемет ударил длинной очередью по воде. Сначала издалека, наугад. Трассирующие пули, как раскаленные иглы, впивались в воду то справа, то слева, с противным шипением гасли в глубине. И невольно казалось, что от них не было спасения, что вот следующая пуля тебя найдет. И ты беспомощный посреди реки.

— Гребите быстрее, пока темно, — громко сказал Коган. — Энергичнее. Нам бы подальше спуститься, тогда они нас потеряют из виду.

Сосновский и Коган работали еще яростнее. Они были основными гребцами своего плавсредства. Их мощные гребки тащили всю группу вперед и, что было главным, вниз по течению. Еще бы километр, совсем немного, и там, по их расчетам, был изгиб, за которым берег должен был контролироваться нашими.

Раздался другой звук — короткий, всхлипывающий свист.

— Миномет! — успел крикнуть Сосновский и соскользнул с бидона, уйдя с головой в воду.

Разрыв грохнул в полусотне метров. Вода встала стеной. И вокруг по поверхности забарабанили осколки. Что-то острое и горячее скользнуло Когану по предплечью. Он даже не вскрикнул, только замычал от неудовольствия. От того, что его могли сейчас ранить в такой неподходящий момент. Но рука работала, не стала тяжелой, чужой, как при ранении. Значит, маленький осколок, значит, вскользь прошел.

— Боря? — тихо спросил Буторин, почувствовав, что что-то не так с Коганом.

— Пустяки… Плывем! — сквозь зубы выдавил Борис.

— Не могу, силы кончаются, — снова сказал Буторин, и Коган понял, что Виктор не про его возгласы говорил, а о себе.

Коган подтянулся к нему, одной рукой обхватил его за грудь, прижимая к бидону. Буторин пытался работать ногами, но движения стали хаотичными, беспомощными. Дыхание превратилось в хриплые, короткие всхлипы. Силы кончались. Он чувствовал, как леденящий холод подбирается к сердцу, а в ушах стоит нарастающий звон.

— Держись, Витя, держись! Совсем немного осталось! — кричал ему Борис на ухо, но голос его тонул в свисте пуль и в тяжелом биении всплесков воды, поднятых взрывом мин.

Буторин видел все как в тумане. Вспышки ракет казались ему теперь далекими зарницами, пулеметные очереди — треском сухих сучьев. Он цеплялся за сознание, как за соломинку, вспоминая далекий сибирский лес и тихую речку, где он учился плавать мальчишкой. Неужели вот здесь, в этой черной, холодной воде, все и закончится?

— Ребята… — прохрипел он. — Оставьте меня… Плывите сами…

— Молчи! — отрезал Борис, сжимая его туже. Его собственная рука затекла, но он не отпускал.

Коган, сжав зубы, греб ногами, понимая, что его усилия — теперь единственное, что тащит их вперед. Они плыли, сбившись в кучку вокруг двух молочных бидонов, ставших их ковчегом. Трое держали одного, отдавая ему последние капли своей теплоты, своего запаса сил. Пули свистели над головами, плюхались в воду, но теперь они были ниже, их почти не было видно, просто темное пятно на темной воде.

И вдруг Сосновский, приподнявшись над плотиком, прошептал с надеждой:

— Кажется, берег… Там, видишь? Огоньки…

Все, кто был на плоту, даже Буторин, стали присматриваться. Да, впереди и слева, в черной стене берега, угадывались не огоньки, а короткие, отрывистые вспышки. Оранжевые, не белые. Вспышки выстрелов. Своих! И тут же в ответ, с правой стороны немецкой части берега, вспыхнула новая осветительная ракета. Но она была уже далеко позади. Они ее обогнали! Они проплыли этот проклятый километр!

— К берегу! — скомандовал, собрав волю в кулак, Буторин. — Теперь к берегу!

Они из последних сил, отчаянно работая ногами и одной свободной рукой, повернули свою утлую посудину к правому берегу. К Сталинграду. К своим. К надежде. Каждый метр давался с невероятным трудом, но теперь они знали — если повезет, там, за этой черной полосой, уже ждут. Ждут их свои.

Плотик ткнулся в песчаный берег, но ноги людей уже шли по дну, по твердому песку. Падая на колени, кашляя, оперативники вместе с геологом выбрались на берег, мокрые и усталые, и повалились на песок, роняя оружие. Всем хотелось просто лежать и смотреть в небо, пусть там мелькают осветительные ракеты и проносятся полосы трассеров, но это Сталинград, здесь свои. Но лежать нельзя. Особенно Буторину. И нечем поменять ему повязку на руке. Рана снова открылась, в темноте видно, что из рукава снова течет кровь.

— Поднимайтесь, — стал шевелить товарищей Сосновский. — Ребята, профессор, надо идти. Тут нельзя оставаться. В город пошли, искать своих надо.

Оперативники стали подниматься, подбирая с песка оружие и вешая его на плечи, Коган снова подхватил Буторина под плечо и взвалил на себя его руку. Сосновский взял три автомата, чтобы помочь товарищам. Они двинулись по берегу к зарослям, туда, где росли ивы, но тут перед ними появились странные тени, почти сливающиеся с темным берегом. Не сразу, но Сосновский разглядел маскировочные костюмы с капюшонами и автоматы ППШ в руках этих людей.

— Хенде хох! — ужасно коверкая немецкие слова, проговорил невысокий солдат и повел стволом автомата снизу вверх. Как бы подчеркивая свой приказ. — Куда собрались, фрицы?

— Хлопцы, да мы же свои! — прохрипел Коган, едва не уронив Буторина. — Свои мы, вас искали…

— Ну вот и нашли, — рассмеялся второй солдат. — Оружие на землю, руки подняли! И рты закрыли, а то я вам сейчас заткну сам.

Пришлось замолчать в надежде, что скоро все прояснится. Всех четверых солдаты отвели от берега и загнали в какой-то подвал разрушенного дома. Вход и одно окно были плотно занавешены брезентом так, что внутри можно было зажечь масляный светильник, сделанный из гильзы артиллерийского снаряда. Плечистый боец, видимо, командир этой группы разведчиков, уселся на ящик из-под бутылок и рассматривал все, что его бойцы извлекли из карманов пленников, включая и мокрые документы.

— Кто же в разведку с документами ходит, — хмыкнул боец, державший пленников на мушке и заглядывающий через плечо командира на документы.

Командир рассматривал надписи, вглядывался в испорченные водой фотографии, поднося солдатские книжки ближе к огню.

— Вот видите, это же доказательство, что мы не немецкая разведка, а специально шли из немецкого тыла к своим, — стал пояснять Сосновский. — У нас даже раненый.

— Филатов! — Командир повернул голову вправо и позвал во второй раз: — Филатов, раненого перевязали?

— Так точно, товарищ лейтенант, — отозвались из-за угла.

Сосновский вздохнул. Свои. Русские к врагам не относятся так безжалостно, как фашисты. Он с надеждой спросил снова:

— Ну, теперь поверили?

— Конечно. Вы — специальное подразделение вермахта или абвера, набранное из предателей и изменников, которые владеют русским языком. Во время боя, когда был ранен один из ваших, вы сбились с пути и вышли к нам. И попали в плен. Что я вам еще должен рассказать? Думаю, хватит. А теперь вам придется отвечать на наши вопросы. Но не здесь, а в штабе.

— В штабе 62-й армии, — подал голос Буторин, которого завели в эту часть подвала и усадили у стены. — Доведите нас до расположения вашей части и свяжитесь со штабом 62-й армии. Пусть найдут, там должен быть майор Шелестов с документами. Он подтвердит, что мы свои.

Лейтенант внимательно посмотрел на Буторина, потом на Сосновского, Когана, так же внимательно на Витольда, одетого в гражданскую одежду. Потом отрицательно покачал головой.

— Не те песни поете, фрицы. Я знаю почти всех в разведотделе штаба армии. По возрасту вы на солдат не походите. Там все помоложе, покрепче. А командиров я всех в лицо знаю.

— Я не солдат, я майор, — прохрипел Буторин.

— А я генерал, — хохотнул одни из разведчиков в темноте.

— Отставить, — осадил бойца лейтенант. — Связать пленным руки за спиной. Каждый ведет своего. Через пятнадцать минут выдвигаемся.

Их вели по улице, но эта улица больше была похожа на коридор из обгорелых стен. Предатели. Шпионы. Самая гнусная участь. Борис чувствовал, как спину его жжет от ненавидящих взглядов бойцов, видевших в них лишь врагов. И тут обрушился шквал. Немцы, видимо, выследившие группу Когана или просто проводившие ночную вылазку, обрушили на русских яростный огонь. Свист пуль, взрывы гранат, гортанные крики «Хенде хох!» уже по-настоящему. Мир сузился до клочка горящей земли. Но разведчики этого неизвестного лейтенанта оказались ребятами умелыми. Мгновенная реакция — и на улице не осталось ни одного стоящего человека. Каждый занял позицию, каждый открыл огонь в своем секторе стрельбы, по двое разведчики стали отходить по команде лейтенанта под защиту стены крайнего двухэтажного дома.

Буквально минута ночного боя, в котором толком ничего не различить, а разведчики лейтенанта без потерь отошли в дом и забаррикадировали дверь обломками. Пленных, все еще связанных, бросили в углу первого этажа. Лежать было неудобно — вокруг битый кирпич, железо, балки, и всюду пахло известкой и разложением. Бой разгорался. Немцы наседали, чувствуя легкую добычу. Пулеметная очередь прошила окно, осыпав всех кирпичной крошкой. Один из разведчиков, парень Алеша, вскрикнул и схватился за плечо. Его автомат со звоном упал на пол, покатившись к связанным «немцам».

В следующее мгновение Алеша встретился взглядом с Коганом. В глазах раненого бойца не было страха смерти, лишь горькая обида и уверенность: сейчас предатели добьют его и перебьют всех со спины. Он зажмурился, ожидая удара или выстрела.

Но Борис действовал с молниеносной решимостью. Он не стал рвать путы — не было времени. Он кубарем перекатился к раненому, что-то крикнул Витольду, и тот, подбежав, нащупал связанными за спиной руками нож на поясе разведчика и не глядя перерезал веревки Когану.

— Ложись! — Его крик прозвучал на чистом русском языке.

Алеша помогал профессору оттаскивать его от окна, отталкиваясь от пола ногой. А Коган у окна уже открыл огонь по немцам. Короткие, точные очереди били по вспышкам выстрелов за окном, в мелькающие в проемах тени в касках. Немцы, не ожидавшие такого отпора изнутри, залегли. Геолог развязал руки Сосновскому и Буторину, а потом принялся перевязывать раненого разведчика Алешу, разорвав его индивидуальный пакет. Буторин стоял у стены, контролируя угол дома. Сосновский с автоматом убитого немца занял позицию у окна, стреляя короткими очередями. Немцы, рассчитывая, что с этой части дома им удастся легче попасть внутрь и уничтожить русских, оказались на короткое время большой группой на открытом пространстве. И оперативники открыли беспощадный огонь по врагу из окна первого этажа. Буторин из пистолета уложил троих гитлеровцев, которые попытались добраться до окна и бросить внутрь гранату. Из дома вниз тоже полетели гранаты. Вспышки, дым и крики заполнили разрушенную улицу.

Бой стих так же внезапно, как и начался. Немцы, отброшенные неожиданным мощным отпором, отступили. В доме воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и тихим стоном раненого. Сверху бегом спустился лейтенант и осмотрелся в помещении. Картина была более чем понятная, а результат огня «пленных» впечатлял. На улице перед фасадом здания лежали больше десяти фашистов. Оперативники выжидающе смотрели на командира разведчиков. Борис, чувствуя, как дрожь отступающего адреналина сковывает тело, лишь кивнул, вытирая пот и пороховую гарь со лба. Сосновский спокойно менял магазин в автомате, а Буторин подошел к лейтенанту и протянул ему свой пистолет рукояткой вперед.

— Ладно, без обиды! — улыбнулся разведчик, отводя от себя руку Буторина. — Считайте, что проверку прошли. Сами понимаете, не дети. На войне просто так верить нельзя. Тем более на передке.

Больше никаких слов не потребовалось. В пекле Сталинграда, в этом аду из кирпича и крови, они поняли друг друга. Они были своими. Буторин сунул пистолет за пазуху и указал на улицу.

— Надо уходить. Они сейчас осмотрятся и зайдут к нам с двух сторон, а там улицы узкие и соседние дома стоят стена к стене. Не удержаться нам здесь, лейтенант.

Командир подошел к раненому, посмотрел ему в глаза и спросил:

— Ты как, Алеша?

— Нормально, товарищ лейтенант. Навылет прошла. Стрелять могу.

— Будет тебе, стрелок! — по-доброму усмехнулся лейтенант и потрепал парня по голове. — Сейчас еще начнешь говорить, что бросьте меня, уходите! Хлопцы, помогите раненому. Фролов, проверь улицу! Ребята, выходим.

Группа разведчиков, как теперь стало понятно, была не очень многочисленной — всего восемь человек вместе с командиром. Но ребята оказались все боевыми, обстрелянными, и каждый воевал чуть ли не с первого дня войны. Даже самый молодой боец группы Алеша — и тот уже воевал полгода, после того, как в восемнадцать лет добровольцем пришел в военкомат и добился отправки на фронт.

Немцы не заметили, как советские солдаты покинули дом. Наверное, еще не осмотрелись и не решили, как окружить разведчиков. Судя по атаке, это была не немецкая разведка, а штурмовая группа, которой поставлена задача пробраться в наш тыл и занять удобное место для обороны. Обычно за этим следует прорыв больших сил врага на этом участке. Бои в городе развивались примерно по этой схеме. Многие командиры на практике, а не по учебникам осваивали тактику городских боев.

Разведчики торопились. С раненым на руках передвигаться быстро не получалось, но с Алешей всегда находились двое товарищей, которые буквально на руках перетаскивали его через опасные участки и открытые пространства. Оперативники, собрав трофейное оружие и патроны, шли замыкающими. Они не знали города, да и идти вперед в немецкой форме было опасно. Нарваться на другое подразделение в таком виде означало смертельную опасность. Советские солдаты, скорее всего, открыли бы огонь без вопросов и предупреждений.

Буторин ослаб, но старался не отставать от товарищей. Коган всегда был рядом и присматривал за Виктором. Сосновский шел последним, крутя головой на все триста шестьдесят градусов. Он надеялся, что немцы станут ждать утра и не предпримут никаких активных действий, нарвавшись на советское подразделение и понеся потери. Но враг шел вперед, хотя и сохранял осторожность. И когда группа добралась до городской застройки с более широкими улицами, стало светать. И тогда Сосновский увидел немцев. Они двигались двумя группами вдоль улицы, отсекая советских разведчиков от своих. Большого выбора, что предпринять в этой обстановке, не было. Или атаковать немцев, пока они не видели русских, или занимать оборону. Но атаковать с двумя ранеными на руках группу, в которой разведчики насчитали больше тридцати человек, было глупо. Это обошлось бы слишком дорого. Скорее всего, просто все погибли бы в этом бою.

Лейтенант тоже заметил немцев и жестом отдал приказ сворачивать налево на перекрестке и уходить развалинами. Сосновский приготовил две гранаты и немного отстал от других. Сделал он это вовремя, потому что немцы тоже заметили русских и полтора десятка фашистов молча бросились через улицу к соседнему дому, чтобы отрезать русским разведчикам путь к своим позициям. Сосновский размахнулся и швырнул гранату. И как только раздался взрыв, крики раненых, он открыл огонь из автомата прямо в дым разрыва. Немцы заметались и побежали назад. Михаил уложил еще пару человек и только тогда побежал догонять своих.

Пули били в остатки асфальта под ногами, в стены домов, выбивая крошку из кирпича. Сосновский добежал до своих и упал на кучу строительного мусора, меняя магазин в автомате.

— Их там много, лейтенант! — сказал он.

— Здесь тоже. — Командир сплюнул грязную слюну в сторону и указал на относительно целый двухэтажный дом между двумя улицами.

Улицы были широкими, пространство вокруг дома открытое. С начала боев дому порядком досталось: он был уже изрешечен пулями и осколками, но стены его держались. Это была не просто постройка, это была крепость, позиция, лучше которой в создавшихся условиях и придумать было невозможно.

— Раненых в дом! — приказал лейтенант. — Прикрываем!

Немцы поздно заметили, куда ушла советская разведгруппа. И огонь они открыли только тогда, когда уже последние разведчики забегали в подъезд дома. Лейтенант под свист пуль, то и дело пригибаясь, когда пробегал мимо оконных проемов, командовал, расставляя своих бойцов в помещениях и на этажах. Сосновский подошел и спросил, куда встать их группе, но лейтенант покачал головой.

— Нет, ребята, я с вами в рейды не ходил, из одного котла не ел, под одной шинелью не спал. Без обиды. Я не знаю, на что вы способны, не проверял. А тут жизнь на кону. Последний бой выдержали хорошо, но этого мало для полной уверенности в ваших талантах. Будете моим огневым резервом.

Все началось, когда рассвело. К немцам подошло подкрепление, но разведчики были уже готовы к бою. Сначала в небе появилась авиация. С воем пикировали «юнкерсы», сваливая свой смертоносный груз где-то в районе тракторного завода, черные кресты на крыльях заслоняли солнце. От страшных взрывов всего в нескольких кварталах дом содрогался до основания, с потолка сыпалась штукатурка и кирпичная пыль. Затем, в густой пыли, показались серо-зеленые фигуры. Цепь за цепью. «Приготовиться!» — хрипло скомандовал лейтенант.

Бой был адским. Немцы атаковали сразу большими силами. Наверное, не меньше роты. Грохот взрывов гранат, автоматные очереди сливались в один гул и протяжный вой. Нечем было дышать от пыли и запаха сгоревшего пороха. Крики раненых, пулеметные очереди, рев авиационных моторов над головой и артиллерийская канонада оглушали до такой степени, что порой весь мир вокруг казался нереальным. И каждый боец на своей позиции, у своего окна, перебегая от одного окна к другому, думал только об одном: стрелять и стрелять, убить как можно больше врагов и не подпустить к стенам дома, не дать им ворваться внутрь.

Улицы вокруг дома постепенно усеивались телами фашистов, а разведчики все держались. Под прикрытием пыли и дыма бойцы несколько раз выбегали и выползали на улицу, чтобы собрать оружие и боеприпасы для продолжения боя. Давно замолчали ППШ с опустевшими дисками. Теперь с обеих сторон стреляли только «шмайсеры», в обе стороны летели только немецкие гранаты.

К вечеру патроны и гранаты были на исходе. Немцы, не сумев взять дом сходу, откатились, оставив перед позициями десятки трупов. В наступившей зловещей тишине под завывание ветра в разбитых окнах лейтенант мрачно заметил: «Боезапас кончается. До утра не дотянем. Ночью рейд устроим. Нужны патроны».

Оперативники согласились с этим отчаянным решением. Ночью, под покровом кромешной тьмы, Сосновский, Коган и несколько разведчиков поползли на ничейную территорию. Ползли, не дыша, вжимаясь в холодную, пропитанную кровью землю. Руки натыкались на окоченевшие пальцы, скользили по лужам. Они собирали трофеи: немецкие автоматы, попался даже пистолет-пулемет MP–40, цилиндрические гранаты-«колотушки», пачки патронов в холщовых подсумках. Каждая найденная обойма была сокровищем. Каждая граната — шансом продержаться еще час. Они возвращались на рассвете, перемазанные грязью и чужой кровью, но с драгоценной добычей.

Утро началось с новой яростной атаки. Пулемет перемещался на втором этаже от окна к окну и поливал улицу ливнем пуль. С ним оборону держать было уже легче, легче было не подпускать врага близко к стенам. Но немцы, видимо, поняли, что дом взять так просто не удастся, и обрушили на него шквальный минометный огонь. Верхний этаж был практически уничтожен, защитники перебрались вниз, забаррикадировав проемы остатками мебели. И снова атака, и снова оглушающая стрельба, от которой раскалялись стволы автоматов. И снова враг был отбит. Кончалась еда, почти не было воды, но разведчики держались.

Наступила вторая ночь. Все были измотаны до предела. Раны, жажда, нечеловеческое напряжение. И тут, в самой глубокой темноте, перед рассветом, немцы пошли на хитрость. Без криков, без стрельбы, бесшумные тени поползли к дому. Они подобрались так близко, что слышалось их тяжелое дыхание.

«В рукопашную! За Родину!» — крикнул лейтенант и, зажав в левой руке пистолет, правой подхватил лежавшую рядом малую пехотную лопатку. Завязалась дикая, кровавая схватка в развалинах. Света не было, бились впотьмах, на ощупь. Слышался хруст костей, хрипы, матерные ругательства, вскрики. Лейтенант, отбиваясь прикладом от двух немцев, почувствовал, как холодная сталь вонзилась ему в плечо, но тут же могучая рука одного из разведчиков отшвырнула нападавшего штыком. Командир упал и, истекая кровью, продолжал отстреливаться из трофейного «вальтера» в упор. Это был ад, сошедший на землю. Бой длился недолго, но показался вечностью. Немцы не выдержали ярости и отчаяния защитников и отступили, оставив в темноте своих убитых и раненых.

Когда рассвело, в доме стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием уцелевших. Разведчики сидели, прислонившись к стенам, не в силах пошевелиться. В руках у них были окровавленные ножи, разбитые приклады. Почти все были ранены. Серьезно ранен командир, Алеша подорвал себя гранатой вместе с гитлеровцами. Погибли двое разведчиков, первыми принявшие удар врага на первом этаже. Плохо себя чувствовал и Буторин, у которого снова начался жар. Профессора Витольда, оглушенного, с разбитой головой, извлекли из-под нескольких трупов фашистов. Его спасло то, что он сразу потерял сознание и упал. В темноте его никто не заметил. И теперь Аристарх Максимович, глядя на раненых бойцов, мужественно старался не стонать. Коган принялся перебинтовывать геологу голову, тихо говоря что-то ободряющее.

Сосновский подсел к лейтенанту и заговорил с ним тихо, чтобы не слышали другие.

— Слушай, следующего боя нам не пережить. Надо кого-то отправлять за помощью. Если немцы здесь закрепятся, то в этих развалинах они смогут накопить приличные силы, даже танки, а потом ударить по нашим вдоль Волги и отсечь от воды, от пристаней.

— Вот вы и пойдете, — почти сразу ответил разведчик, как будто давно думал об этом и уже давно принял решение. — Вдвоем. Вы в немецкой форме, язык знаете, вам, может, удастся проскочить. Если свои не пристрелят.

— Вот это и беспокоит, что свои могут шлепнуть сгоряча, — покачал Сосновский головой. — Давай другой вариант, я твоих ребят проведу, немцев отвлеку, выдавая себя за немца, а потом уж они сами дальше, а я вернусь. Тут каждый ствол сейчас на счету.

И тут в утренней дымке послышался нарастающий гул. Не немецкий, а родной, мощный — грохот советских «катюш», залпы которых прокатились где-то позади них. Затем — лязг гусениц и крики «Ура!» на улицах. Подкрепление пришло. Немцы побежали. Разведчики стояли в окнах и кричали, кто как мог, видя бегство фашистов. Две «тридцатьчетверки» появились на улице, остановились и сделали по выстрелу из пушек по немцам, а потом, лязгая гусеницами, отползли назад под защиту стен.

В пролом в стене вошел молодой майор с несколькими бойцами. Он замер, оглядывая страшную картину: заваленные гильзами и осколками полы, стены, испещренные пулями, и несколько изможденных, окровавленных, но не сломленных людей.

— Кто здесь старший? — спросил он и внимательно посмотрел на троих в немецкой форме. Лейтенант, с трудом поднявшись, вытянулся:

— Дом удерживали совместно, товарищ майор. Сводная группа разведчиков.

Михаил вышел вперед и представился:

— Майор Сосновский. Особая оперативная группа Главного управления НКВД. С важными сведениями пробираемся в штаб 62-й армии.

— Хорошо, — кивнул майор. — Забирайтесь на броню. Танки сейчас уйдут в тыл, а мы займем здесь оборону.

Воздух над Волгой был густой, как кисель, — от дыма, гари и пыли, взбитой в ядовитую взвесь разрывами бомб и снарядов. Он въедался в легкие, пропитывал гимнастерки, чувствовался на языке металлическим привкусом пороха и копоти. Трое оперативников в потрепанных, но аккуратных солдатских гимнастерках высадились на левом берегу у разбитой пристани. Добираться до штаба армии пришлось и по подвалам, и по Волге. Их доставили на катере, который чудом проскочил под огнем немецких минометов. Они слышали доклады, они знали, что здесь тяжело. Но реальность превзошла любые самые мрачные ожидания.

Их вели через развалины, разбитые площади, по каким-то подвалам и снова по развалинам. Не верилось, что путь лежит через город, через сам Сталинград. Вернее, через то, что от него осталось. Окружающий мир казался чудовищной декорацией. Сосновский увидел сорванную с одного гвоздя табличку с названием улицы. «Улица Солнечная». Ирония названия кажется злой насмешкой. Солнца даже днем не видно за пеленой дыма, пылающие развалины отбрасывают зловещее зарево. Они идут не по улице, а по ее останкам — по грудам битого кирпича, исковерканного металла, между воронок, заполненных мутной водой. Ноги вязнут в мусоре, щебне и рыхлой земле. Там, где вчера был дом, сегодня — груда камней, из которой торчит обугленная балка. Напротив каким-то чудом уцелевшая, не упавшая стена. Одна, одиноко стоявшая.

Переулки между улицей Гоголя и площадью Павших Борцов. Здесь уже не идут, а пробираются, прижимаясь к стенам, вернее, к тому, что от них осталось. Каждая уцелевшая стена — это рубеж. В пробоинах, похожих на пулевые раны, видны следы ожесточенных схваток: гильзы, ржавые от крови бинты, ошметки шинелей. Они видят позиции. Это не окопы в чистом поле. Это ячейки, выкопанные прямо в подвалах, в воронках от авиабомб, за баррикадами из трамвайных вагонов и станков с завода.

Вот он, красноармеец. Не парадный, с плаката. Лицо его черно от копоти и пота, глаза ввалились от бессонницы, но в них — не животный ужас, а холодная, доходящая до отчаяния решимость. Он сидит за пулеметом «максим», установленным на кирпичах вместо станка. Его пальцы привычно лежат на спуске. Шинель прожжена, в локте рваная дыра. Рядом, в нише, образованной обвалившейся плитой, второй боец, мальчишка, лицо которого еще не знало бритвы, начищает до блеска единственный магазин к ППШ. Они не смотрят на проходящих оперативников. Их мир сузился до этого куска Родины, этой позиции, до стены напротив, за которой — враг.

Расстояние. Его ощущает каждый нерв. Вот они перебегают короткий переулок. Сверху, с чердака развалин, доносится хриплый крик: «Тише, черти!» Они замирают, прижимаясь к горячей от огня стене. С противоположной стороны, метров за пятьдесят, слышен гортанный немецкий окрик, лязг затвора. Руки сами собой сжимают автоматы. Враг здесь, за этой стеной. В том подвале. На том этаже. Он слышит твое дыхание. Ты слышишь, как скрипят его сапоги по битому кирпичу. Этот город больше не имеет глубины. Он сплющен в одну линию смертельного противостояния, где тыл — это Волга за спиной, а фронт — везде.

Они видят женщину в платке, которая ползком, под огнем, тащит котелок с баландой к такой же ячейке. Видят связиста, который, не разгибаясь, сращивает порванный провод. Видят медсестру, ее лицо белое от пыли, а на руках — засохшая бурая кровь. В ее глазах не пустота и боль, а нечеловеческое напряжение и такая же нечеловеческая решимость.

Сосновский, Коган и профессор Витольд шли по этому аду, и их охватывало странное чувство. Это не хаос. Это новый, жуткий порядок, рожденный войной. Порядок, где улицы измеряются не метрами, а ценой крови за каждый шаг; где домами служат воронки, а соседями — смерть и враг, находящийся на расстоянии вытянутой руки.

…Полковник Иноземцев, решительный крупный мужчина с поседевшими усами, рассматривал чертежи и схемы, а потом поднял глаза на оперативников и с какой-то особой благодарностью на геолога.

— И вы все это тащили за тридевять земель к нам?

— Ну а к кому же, — удивленно ответил Витольд. — Это же нужнее всего вам. По этим штрекам немцы могут пробраться в тыл, напасть на вас сзади.

Полковник с улыбкой слушал невоенные, но вполне правильные рассуждения гражданского человека и кивал. Он уже вызвал саперов, кто-то из связистов принес гостям горячий морковный чай без сахара в довоенных стаканах с подстаканниками. Привет из мирной счастливой довоенной жизни.

— Ну что, товарищи. — Полковник вернулся, приподняв и снова опустив брезент на входе в блиндаж. — Своего геолога вы оставьте нам. Работенка предстоит не пыльная. А вас ждет катер и доставит на левый берег. Вашего товарища — майора Буторина — мы уже отправили. Связь с Москвой вам обеспечат в госпитале на том берегу. Я оповестил их.

Тяжелая, пропитанная запахами йодоформа и крови занавесь отъехала в сторону, впустив их в царство тишины, прерываемой лишь неровным дыханием и стонами. Госпиталь. Он располагался в подвале какого-то уцелевшего склада, где сводчатые кирпичные потолки хоть как-то защищали от артобстрелов. Воздух был густой, спертый — от дыхания сотен людей, от парафиновых плоек, от запаха гниющей плоти, который не мог перебить даже хлор. Операции, операции. Они шли и днем, и ночью. Умерших хоронили здесь же неподалеку. Тех, кому становилось лучше, кто шел на поправку, отправляли в тыл. Но прибывших из Сталинграда было больше, чем выписанных или отправленных в другие госпитали в тылу.

Они шли между коек, и их закаленные, видавшие виды сердца сжимались от этого зрелища. Бинты, повязки, бледные как полотно лица. И тишина, не похожая на оглохшую тишину улиц. Здесь она была живой, тревожной, полной немой боли. Вот и отдельная ниша, отгороженная лишь большой серо-белой простыней на веревке. И вот его койка, в углу, под закопченной керосиновой лампой. Максим, старый друг и командир. Их товарищ, с которым они прошли ад рейда до Сталинграда. Теперь он лежал неподвижный, словно изваяние. Лицо, обычно озаренное жесткой усмешкой, было белым и восковым.

— Тяжелое ранение, был сепсис, но сейчас он пошел на поправку, — прошептала медсестра.

Сосновский тяжело опустился на табурет. Он смотрел на бинты, туго стянувшие грудь и плечо Шелестова, и перед его глазами поплыли картины. Сколько всего было, сколько пройдено вместе. Он вспоминал их операции, старые задания. Ночь, проливной дождь. Они, четверо, ползут по раскисшей глине, обходя немецкие дозоры. Шелестов впереди, его фигура — тень среди теней. Он поднял руку — все замерли. В двадцати метрах прошел патруль, слышен был хруст гравия под сапогами, отрывки фраз на непонятном языке. Они лежали, прижавшись к земле, и дождь хлестал им в спины, заливая глаза. Шелестов обернулся, и в темноте Сосновский увидел его подмигивающий глаз — ободряющий, насмешливый.

А та переправа через вздувшуюся речку под огнем, когда Шелестов тащил на себе раненого разведчика и его автомат. Потом — знаменитые «три дня в болоте», где они прятались по шею в ледяной жиже, питаясь сырой картошкой, выкопанной на заброшенном поле. И тот миг, когда они, ободранные, голодные, грязные, но с добытыми сведениями, вышли к своим. Шелестов тогда, стоя на колене, закуривал последнюю мокрую беломорину, и его трясла мелкая дрожь от напряжения, но он улыбался своей коронной, кривой улыбкой: «Ну что, орлы, долетели». Все. Все живы. Задание выполнено.

И вот теперь он здесь. Долетел. Но не до конца.

— В Москву бы доложить, — тихо, без выражения, сказал Коган, машинально поправляя кобуру. — Время, Миша. Там ждут.

Сосновский кивнул, не отрывая взгляда от лица товарища. Доложить надо. Ценные сведения, добытые ценой этих потерь, ранений. А еще надо навестить Буторина. Он тоже в этом госпитале. Сообщить, это тоже главное, но и другое не менее главное сейчас было здесь. Навестить друга. Просто посидеть рядом. Чтобы он там, в темноте своего небытия, может быть, почувствовал: свои рядом. Они не бросили.

И тут взгляд Михаила упал на тумбочку. На старой потертой и уже почти не белой больничной прикроватной тумбочке с жестяной кружкой и казенной металлической миской стояла небольшая стеклянная баночка из-под горчицы. В ней несколько невзрачных, примятых полевых цветов. Тонкие стебельки с мелкими сиреневыми цветочками-звездочками и пара травинок. Они стояли в мутной воде, но казались самым драгоценным сокровищем в этом подвале.

Сосновский поднял глаза и увидел ее. Санитарку. Юную, хрупкую, в выцветшем, не по росту халате. Лицо — детское, испуганное и уставшее одновременно. Руки, перепачканные в йоде, нервно теребили край халата.

— Это ты? — сипло спросил Михаил, указав на баночку.

Девочка смущенно кивнула, губы ее задрожали.

— Он… он же командир, — прошептала она. — А за окном, в овраге, они росли… Подумала, может, будет… красивее.

«Красивее». В аду полностью разрушенного города, где красивым считалось просто выжить до вечера. Где понятие «красота» было стерто взрывами, как дома с лица земли.

Коган, всегда сдержанный и сухой, отвернулся и с силой сглотнул комок в горле, глядя в темноту подвала. Михаил посмотрел на баночку, потом на бледное, неподвижное лицо Шелестова, потом снова на цветы. Эта нелепая, эта наивная и эта самая человечная из возможных жертв. Дорогой подарок. Не от девочки командиру. От человека — человеку. От жизни — уходящей жизни. Это был не просто букет. Это был акт немыслимого, почти святого милосердия. Это была та самая Россия, которую они защищали, — не парадная, не идеологическая, а простая, душевная, умеющая найти красоту в самом сердце ада и подарить ее тому, кто в этом нуждается больше всех.

Михаил медленно поднялся. Его ладонь, грубая, с мозолями, легла на холодный лоб Шелестова.

— Держись, Максим Андреевич, — прошептал он. — Ты слышишь? Цветы тебе принесли. Красивые.

И ему показалось, что уголок бледных губ майора дрогнул. Всего на миг. Может, это была игра света от коптилки. А может, там, в глубине, где еще теплилось сознание, его кривая улыбка на миг ответила на этот тихий, цветущий привет из мира живых.

Действительно, в августе — сентябре 1942 года несколько специально подготовленных групп из батальона «Бергманн» были выброшены в советском тылу с парашютами для осуществления разведывательно-диверсионных акций. Одна из групп в составе 10 немцев и 15 кавказцев высадилась в районе объектов нефтедобычи города Грозный с целью их захвата и удержания до подхода передовых частей 1-й танковой армии вермахта. Но попытка прорыва немецких войск к Грозному 25–27 сентября закончилась провалом.

Рядовой (стрелок), ко мне! (нем.)

Так точно! (нем.)

Он контуженный (нем.).