Июльское марево стелилось над выжженной степью, превращая горизонт в дрожащее стекло. Пыль, поднятая гусеницами, висела в воздухе серым саваном и не спешила опускаться на истерзанную войной землю. Танковый полк был брошен вперед в самый напряженный момент развернувшейся битвы. Только вперед, всей массой металла и огня — на прорыв, нанести стремительный удар, разгромить атакующие порядки гитлеровцев, остановить стальную лавину. Только такими вот контратакующими ударами, маневрированием можно было задержать наступление фашистов, дать советским частям возможность закрепиться на новых рубежах обороны. Командиры в открытых люках танков всматривались в белесую даль. Казалось, кроме купола раскаленного неба да бескрайнего ковыля нет ничего более. И это «ничего» было обманчивым.

Первые снаряды обрушились внезапно — без предупреждающего гула авиационных моторов, без лязга гусениц встречных танков. Словно сама земля взорвалась яростным огнем. Справа, из ложбины, из густого перелеска, брызнули огненные языки залпов. Это была засада. Враг успел заметить передвижение советской танковой части и перебросил в полосу атаки советских танков орудия, установив их на прямую наводку, на подразделение танков. Одна, другая, третья «бетушка» вспыхнули как факелы. Вот «тридцатьчетверка» закрутилась на месте с перебитой гусеницей. И тут же в бок машины ударил вражеский снаряд. Еще два танка замерли с неестественно задранными стволами.

Командир танкового полка, брошенного в бой буквально с марша без предварительной разведки, предвидел возможность вражеской засады — подразделения полка отреагировали сразу, начав действовать так, как подсказывала тактика боя. Полк, как живой организм, почувствовавший рану, ответил мгновенно. «Тридцатьчетверки» и тяжелые КВ[1] открыли огонь по вскрывшимся целям, а скоростные БТ[2], уходя из-под огня, бросились на фланги. Их главным оружием была не броня, а скорость. Теперь они летели по степи, описывая широкую, гибельную для артиллеристов дугу. Пыль за ними вставала коричневой стеной, скрывая их истинное число и направление. Немецкие наводчики пытались перенести огонь, но попасть в мелькающие тени было почти невозможно. Снаряды рвались сзади, спереди, вздымая фонтаны земли, но быстрые танки уже выходили во фланг немецким позициям.

А в центре, приняв на себя весь шквал первого удара, поднимаясь сквозь дым и разрывы, шли Т-34. Они не уклонялись, идя на максимальной скорости прямо в лоб. Их дизели, работая на пределе, выли басовито и яростно. Вражеские снаряды били в их наклонную броню — один оставлял глубокий шрам и рикошетил в небо, другой вязнул, пробивая, но не убивая. Экипажи, оглушенные ударами снарядов, вели машины дальше. Это была страшная картина: стальные чудовища, объятые дымом, а некоторые и пламенем, неудержимо шли сквозь стену огня.

Легкие БТ сделали свое дело. Завершив маневр, они с флангов выскочили на позиции немецких артиллеристов, расстреливая врага из пушек и пулеметов почти в упор. Они стреляли по орудиям, по бегущим и суетящимся фигуркам в серо-зеленом. Под гусеницами танков хрустнули ящики со снарядами, заскрежетал металл противотанковых пушек. Все было кончено — основная группа Т-34 и КВ навалилась на немецкие позиции, наскоро оборудованные позиции с фронта. Это было уже не сражение, а полное и беспощадное уничтожение врага. Тяжелые машины на полном ходу врезались в орудия, переламывая станины, сминая щиты, втаптывая в землю все, что было под гусеницами. Стволы «тридцатьчетверок», еще дымящиеся, опускались и в упор, почти без промаха, отправляли снаряд за снарядом в ближайшие тягачи, грузовики с боеприпасами, в уцелевшие вражеские танки, пытавшиеся задом покинуть разрушенные позиции. Гул моторов, лязг металла, разрывы, треск пулеметов — все слилось в единый рев и грохот боя.

Засада была уничтожена. На месте стремительного боя осталось лишь месиво из искореженного металла, дымящихся обломков и черных воронок на выжженной земле. Полк хотя и понес значительные потери, снова ринулся вперед. Приказ есть приказ, и танки понеслись вперед, в зыбкое марево горизонта, оставляя за спиной дымный след и гул, еще долго стоявший в июльском воздухе. Полковник Иноземцев остановил свою машину, выбрался из люка и спрыгнул на пожелтевшую сухую траву. Он поспешил на правый фланг, туда, где оставшиеся в живых танкисты вытаскивали из подбитых «тридцатьчетверок» своих раненых и убитых товарищей. Иноземцев спешил к новеньким танкам, которые только вчера сошли с железнодорожных платформ уральских эшелонов, а теперь уже дымились на поле боя.

В эти тревожные дни совещания у Сталина проходили деловито и без нервного напряжения. Сегодня на совещание был снова приглашен генерал-полковник авиации Голованов, который с мая 1942 года командовал советской дальней авиацией и пользовался особой симпатией и доверием Сталина. Берия давно присматривался к этому человеку, который за годы войны поднялся очень высоко в чинах и звании. Не то чтобы Лаврентий Павлович завидовал этому человеку. Просто в силу своей должности и по своим убеждениям он всегда пытался здраво оценивать тех людей, которые появлялись рядом со Сталиным и начинали пользоваться его доверием. Одна ошибка вождя в оценке личности военачальника — и последствия могут оказаться очень серьезными для страны.

Так было с Исааком Моисеевичем Зальцманом, который, будучи директором завода, за тридцать три дня умудрился начать выпуск танков Т-43 на Урале после оперативной переброски туда танковых заводов с европейской части СССР. Сталин настолько доверился этому энергичному человеку, что в июле этого года назначил его наркомом танковой промышленности. А теперь вот еще Голованов.

Александр Евгеньевич Голованов встретил войну в должности командира 212-го полка дальнебомбардировочной авиации. Летом и осенью 1941 года полк выполнил ряд ночных боевых вылетов для бомбардировки важных военных и промышленных объектов на территории Германии. Но тогда же, в августе 1941 года, Голованов был назначен командиром 81-й авиационной дивизии дальнего действия, сменив освобожденного за отсутствие «необходимых командных навыков и опыта в организаторской работе» прежнего командира — известного советского летчика Михаила Васильевича Водопьянова. Следом Голованову было присвоено звание полковника, а в октябре того же тяжелого года — и звание генерал-майора авиации. Сталин лично следил за результатами работы дивизии Голованова. В августе-сентябре дивизия бомбила глубокие немецкие тылы: Берлин, Кенигсберг, Данциг.

Уже в декабре 1941 года постановлением Государственного комитета обороны Голованов был назначен командиром 3-й авиационной дивизии дальнего действия Ставки верховного главнокомандования. А в феврале следующего года Голованов стал командующим авиацией дальнего действия (АДД) Ставки верховного главнокомандования. А с мая текущего года Голованов уже генерал-лейтенант авиации. Александр Евгеньевич Голованов в числе немногих имел право свободного доступа к Сталину, который называл его по имени в знак своего особого доверия. Таких людей, как Голованов, Зальцман, Берия из поля зрения не выпускал никогда.

Несмотря на то что в кабинете присутствовал и начальник генерального штаба Василевский, только что назначенный на эту должность вместо Шапошникова, Сталин сам говорил о положении наших войск на фронтах, особенно уделяя внимание южному направлению. Неторопливо, даже как-то задумчиво Сталин говорил о том, что к середине лета 1942 года немецкие войска продолжали наступление вдоль западного берега Дона и стремились во что бы то ни стало выйти в большую излучину реки. Советские войска отступали к естественным рубежам, на которых они могли закрепиться. Нависла угроза над городами: Валуйки, Россошь, Богучар, Кантемировка, Миллерово. Перед фашистами открывалась восточная дорога — на Сталинград и южная — на Кавказ.

Сталин, держа в ладони потухшую трубку, говорил, почему-то обращаясь к Голованову:

— Немец повернул на юг. Я думаю, не добившись успеха под Воронежем, он пойдет сейчас на Сталинград. Кавказ ему ничего не даст, он там не решит исхода войны. Ключ от Москвы он хочет найти в Сталинграде. Я думаю, там, на том направлении, будет решаться сейчас судьба войны.

Берия слушал, а сам думал об уральских заводах, которые все чаще в Ставке и на заседания ГКО называли «Танкоградом». Сейчас Лаврентий Павлович ничего не сказал на совещании, решив предварительно сам разобраться в ситуации, наметить пути решения проблемы, сложившейся на поле боя с танками Т-34. Соваться к Кобе без продуманного плана с одними обвинениями и подозрениями нельзя, глупо. Сталин этого не любил, не любил он голословности. Собственно, план в голове Берии уже начинал рождаться. Поэтому сейчас, пока он находился на совещании у Сталина в кабинете, его ждала Особая оперативная группа майора Шелестова. В соседнем пустом кабинете трудился над отчетом только что прибывший с фронта полковник Иноземцев, осуществляющий приемку танков на уральских заводах.

Офицеры дружно встали, когда Берия появился в кабинете и прошел к своему столу. Шелестов, как и его оперативники, не имел представления о причинах срочного вызова. Впрочем, причина подобных вызовов всегда была одна — важное задание для группы. Но Берия почему-то не спешил вводить оперативную группу в курс дела, задумчиво глядя на офицеров и барабаня пальцами по крышке стола. В приглушенном свете кабинета стекла очков наркома недобро поблескивали.

— Вы все хорошо знаете, — наконец заговорил Берия, — что еще с осени прошлого года мы перебрасывали на Урал заводы с европейской части страны. В очень сложных условиях, почти нечеловеческими усилиями всех без исключения работников производства мы наладили выпуск танков, вооружения, боеприпасов, моторов, брони. Сейчас происходит что-то не совсем понятное для меня. Разобраться в ситуации в самые короткие сроки — вот ваша задача. В самые короткие! Если информация о проблемах дойдет до… самого, нам не сносить головы.

Разговор на общие темы, без всякой конкретики поразил оперативников, привыкших к четким приказам и формулировкам. Офицеры переглянулись, но задавать вопросов никто не стал. Приказ будет дан в любом случае. А то, что сейчас говорил Берия, больше походило на ожидание чего-то. Нарком тянул время и попутно давал понять, что задание непростое и невыполнение его может иметь самые серьезные последствия.

Оперативники уже не удивились, когда в кабинет вошел полковник с танкистскими эмблемами на петлицах. Теперь стал понятен смысл всей прелюдии Берии. Лаврентий Павлович представил полковника Иноземцева как представителя от армии, который осуществлял на Урале приемку продукции наркомата танковой промышленности.

— Вот, Федор Захарович, — Берия кивнул на оперативников, — эти товарищи поедут на Урал и будут разбираться с причинами. Я прочитаю ваш доклад, но вы сейчас нам коротко изложите суть. Вы выезжали на фронт и были очевидцем гибели в первом же бою новых танков Т-34. Ваше видение проблемы?

— Я не склонен делать скоропалительные выводы, товарищ нарком, — сведя брови к переносице, ответил полковник, — но факты, которые я изложил в своем докладе, имеют как объективные причины, так и субъективные. На Юго-Западном фронте я был свидетелем беспрерывной переброски частей 23-го танкового корпуса с одного рубежа на другой. Отмечу также неправильное использование их в бою — командование изматывало материальную часть, не достигая цели. За десять дней части корпуса совершили марш общей сложностью до трехсот километров. Фактически на тот момент в корпусе оставалось восемьдесят пять танков. По приказу командования 28-й армии части 23- го танкового корпуса сосредоточились в районе Козинка, Казначеевка, Конопляновка с задачей — уничтожить противника, продвигающегося на восток в направлении Волоконовка и дать возможность частям 28-й армии отойти за реку Оскол и занять оборону. 6-я и 114- я танковые бригады начали наступление, не имея данных о силах противника, без организации взаимодействия с пехотой, артиллерией и авиацией. В результате такой неорганизованности танки были встречены из засад активным артиллерийским огнем противника во взаимодействии с авиацией, что сразу нарушило боевой порядок наступающих наших танков. Вследствие непродуманного наступления части корпуса потеряли только за два дня боя до 30 танков и с боем отошли на восточный берег реки Оскол[3]. Казалось бы, потери вполне объективные и имеют причиной как раз ошибки тактики и командиров, но это вопросы к командованию фронта. Меня беспокоит другое — почему эти танки были так легко подбиты.

Полковник положил на стол перед Берией свою докладную записку, а сам открыл большую черную папку и принялся доставать из нее фотографии, выкладывая их на стол. Он перебирал их, сортировал по какому-то пока никому неизвестному принципу. Затем разложил на две части и вопросительно посмотрел на Берию, потом на оперативников.

— Прошу вас посмотреть сюда, товарищи. Вот фото мест попадания вражеских снарядов в наши «тридцатьчетверки». Вот эти снимки я сделал в марте этого года. В этот танк восемь попаданий — три в корпус и пять в башню. В этот шесть. А вот этот танк выдержал двенадцать попаданий вражеских снарядов. Вот эти места, вот еще фотография. Прошу отметить, что все эти танки остались на ходу и относительно боеспособными. А вот эти фотографии я привез только что. Это танки из последней партии с завода в Нижнем Тагиле. Первый бой. Два попадания, три попадания. А здесь одно и вот здесь только одно. Танки подбиты с первого снаряда, со второго.

— Броня этих танков из последней партии не выдерживала то, что должна была выдержать? — спросил Шелестов, рассматривая снимки.

— Вот именно! — с горечью ответил полковник. — Положение на фронтах непростое.

Немецкие войска рвутся к Сталинграду и на Кавказ. Страна живет под лозунгом «Все для фронта, все для победы!». В это критическое время бесперебойная работа танковых заводов на Урале становится вопросом жизни и смерти. Я не берусь прямо сейчас делать выводы, но они напрашиваются сами собой. Очевидно, партия новой броневой стали оказалась с пониженной твердостью. Несколько танков, отправленных на фронт, пробиваются немецкими снарядами там, где должны были выстоять. Но ведь технологические процессы должны неукоснительно соблюдаться.

— Был еще срыв сроков поставки двигателей, — напомнил Берия. — Вот так, товарищи! Вам понятна ситуация, Максим Андреевич?

— Так точно, — отозвался Шелестов. — Я так понимаю, что группа отправляется на Урал, чтобы разобраться в причинах некачественной продукции.

— Не просто разобраться, но и четко понять, что это: халатность кого-то из производственников, усталость коллектива или умышленное вредительство, диверсия? Здесь могут сказаться и ошибки руководства на производстве, которые привели к таким сбоям, а может быть и… Одним словом, вы должны не просто разобраться, а вовремя схватить за руку тех, кто допустил это. Будь это рука человека, совершившего ошибку, или рука врага.

Группа прибыла в Нижний Тагил, когда солнце уже опускалось за горизонт, в десять часов вечера. Буторин, которого Шелестов отправил на Урал двумя днями раньше, ждал товарищей, облокотившись на прилавок закрытого газетного киоска. Виктор лениво покуривал, успевая бросать взгляды вдоль перрона и на здание железнодорожного вокзала. Одетый в серую летнюю пару и кепку, оперативник ничем не выделялся среди пассажиров и встречающих. Дождавшись, когда оперативники дойдут до конца перрона, где он их ждал, Виктор оторвался наконец от прилавка и не спеша двинулся к выходу, где располагались камеры хранения. Пройдя к выходу, он спустился на площадь, где под неработающим уличным фонарем возле дощатого забора стояла черная «эмка».

Водитель — молодой мужчина, лет 35- ти, завел мотор, как только Буторин открыл дверь. Оперативники молча забрались в салон. Водитель тоже не изъявил желания здороваться или развлекать пассажиров разговорами. Через полчаса плутания по узким улицам машина выехала на восточную окраину города и остановилась возле неприметного двухэтажного дома в рабочем поселке. Через несколько минут Буторин через дворы и проходные подъезды привел товарищей к другому дому, где на первом этаже он открыл своим ключом входную дверь квартиры.

— Что за машина, конспиратор? — серьезно спросил Шелестов, бросая на кровать свой чемодан.

— Из Наркомпроса, — усмехнулся Виктор. — Числится на ремонте, а Сеня подрабатывает по вечерам, пользуясь тем, что начальство проверить состояние ремонта не может. Квартира чистая. Хозяйка переехала в деревню к новому сожителю и квартиру сдает. Этот доход она, конечно же, пытается держать в тайне, так что ссориться с нами не будет. И мешать тоже. До проходной завода отсюда пятнадцать минут.

Оперативники осматривались в чистой уютной двухкомнатной квартире. Шелестов достал из чемодана и повесил расправляться свою военную форму. Он единственный, кому предстояло действовать и работать официально, как руководителю особой оперативной группы Главного управления НКВД. Трое его подчиненных должны были заниматься оперативными разработками, поэтому даже видеться публично с Шелестовым им было нежелательно. Даже входить в эту квартиру им предстояло через «черный» вход. Шелестову сегодня же нужно было устроиться в гостиницу заводоуправления. А до этого нужно было успеть многое оговорить. В поезде обсуждать дела группы было нельзя, да и ехали оперативники в Нижний Тагил как незнакомые друг с другом люди, на местах в разных частях вагона.

— Ну что, как в городе обстановка? — спросил Шелестов, когда оперативники расселись рядом с ним на стульях и диване.

— Обычная, — скупо отозвался Буторин. — Обычный город, Урал. Заводское население. И живет под девизом «Все для фронта, все для победы». Милиции на улицах почти не видно, но и правонарушений и уличной преступности здесь маловато. Рестораны есть, но публика не столичная, не роскошествует. Людей на улице по вечерам, как вы заметили, почти нет. Устают на заводах и фабриках. Не до гуляний под луной. По утрам на проходной на завод идут много женщин и подростков. Старых рабочих пенсионного возраста много. Перевозки, склады, полигоны охраняет часть НКВД. Территорию завода, производство — местная ВОХР.

— Начальник? — сразу спросил Коган, оторвавшись от кружки с горячим чаем.

— Начальник заводской ВОХР бывший капитан-конвойник Гоголев. Мужик толковый, служака, но оперативной хватки не имеет.

— Ну, его дело чисто охрана, — пожал плечами Сосновский, который сидел возле радиоприемника и покручивал ручку настройки, пытаясь найти какую-нибудь местную станцию. — Интереснее личность куратора завода от местного управления НКВД. С этим нам обязательно надо познакомиться.

— Сложная личность, — сдержал улыбку Буторин, увидев, что товарищи вместе с Шелестовым уставились на него удивленно. Виктор успел навести справки и об этом человеке.

— Поясни, — попросил Шелестов.

— Ну, как вам сказать, — Буторин в задумчивости провел несколько раз ладонью по седому ежику волос. — Знаете, есть люди в органах, которые служат Родине, народу, а есть такие, которые служат начальству. Так вот этот Громов из второй категории.

Шелестов молча кивнул. Он знал, что Виктор Алексеевич, бывший сотрудник разведотдела, с его-то опытом и талантами не подведет и подготовит для группы всю информацию, которую только можно успеть получить за пару дней. Ребята в его группе были действительно талантливые, поэтому и разглядел их в свое время Платов, доложил Берии. А потом с разрешения всесильного наркома организовал Особую оперативную группу Главного управления НКВД, которая подчинялась только самому Платову и Берии. Дела, по которым и самому Шелестову, и Буторину, Когану, Сосновскому грозила высшая мера, были приостановлены, а потом и совсем закрыты. Да и сфабрикованы они были по навету прислужников наркома Ежова, завистников, карьеристов, расчищавших себе путь к власти и не считавшихся с интересами страны и органов. Буторин и сам Шелестов до ареста работали в разведотделе, Коган следователем особого отдела НКВД, а Сосновский до ареста — сотрудником загранразведки. Был отозван из Германии.

— Завтра я встречусь с Громовым, — закуривая, сказал Шелестов. — Посмотрим, что у него есть в активе, какие предположения, подозрения и факты. Удалять его с завода глупо — он многое знает и многих знает. Вопрос только в том, какие он делает выводы. А на его московское начальство у нас есть свое. Думаю, Платов там все решит, и нам дадут нормально работать. Вы работаете на основании документов главка министерства танковой промышленности. Документы НКВД использовать только в крайнем случае…

— Мне кажется, — усмехнулся Коган, — что многие и так поймут, что мы из органов, а не из главка. Какие мы инженеры!

— Тут тоже такие есть, — возразил Буторин. — И визитеры из Главка. Несмотря на дипломы! Так что, я думаю, ситуация для местных производственников привычная.

— Согласен, — кивнул Шелестов. — Есть на производстве люди, которым важно дело. Вот на них и будем опираться. Рядовые инженеры, я думаю, имеют представление об истинных причинах сбоев и брака. Поверят нам, что мы искренне хотим помочь, а не просто назначить виновных и уехать за орденами, тогда и толк будет… Виктор, займись охраной, режимом на предприятии, раз уж ты в курсе того, как тут система построена. Когану задание по специальности — документация. Борис, займись бумагами, договорами, поставками, технологическими картами. Если есть нарушение технологических процессов, то сверить с требованиями удастся. А дальше будет понятно, кто имел доступ и кто мог что-то нарушить в технологии.

— На мне личные дела? — вскинул брови Сосновский.

— Да, на тебе люди, Миша, — согласился Шелестов. — Присмотрись, знакомься, постарайся найти мотивировку. А вдруг тут не вредительство, а желание выслужиться, карьеру сделать. Человек здесь, в цехах, может решить, что там на передовой не разберутся, почему вдруг такие потери в танках. Он, может, и не враг, а просто боится срывать план выпуска продукции. Некачественная броневая сталь, а он решит, что там не поймут. Вдруг эта партия стали проскочит?

…Территория завода встретила Шелестова густым от угольной пыли и жара мартенов воздухом. Пыхтя паром, по территории проходили то и дело маневровые паровозы, проезжали грузовые автомашины. Шум, грохот, шипение пара — все это не воспринималось как мирная жизнь завода в глубоком тылу. Даже здесь этот заводской производственный шум ощущался металлическим дыханием войны. Максим шел по территории завода, глядя, как справа и слева вздымаются в жарком мареве силуэты корпусов танкового завода — необъятного, как целый город, изрыгающего из своих труб черный жирный дым, застилавший низкое небо. Звуки порой были оглушительны: грохот прессов из открытых огромных ворот, лязг железа, скрежет крановых колес, скрип тросов. Все это сливалось в непрерывный гул огромного производства, не умолкающий ни днем ни ночью.

Кабинет майора Громова, оперуполномоченного областного управления НКВД, курирующего танкостроительный завод, располагался в административной «белой» части производственной территории, но даже здесь сквозь запертые окна просачивался назойливый вибрирующий гул. Шелестов, стряхнув пыль с фуражки и рукавов гимнастерки, окинул взглядом комнату. Узкая, как пенал, с голыми стенами стандартного синего цвета. Главными украшениями служили, конечно, портрет Сталина, висевший прямо над головой хозяина кабинета, и большой, с полный ватманский лист план-график выпуска цеха бронекорпусов, испещренный красными флажками и пометками. Пахло куревом, дешевым одеколоном и сухой пылью, которая пробивалась сквозь щели оконной рамы в кабинет.

Сам хозяин кабинета, майор Громов, поднялся навстречу неспешно, с видом человека, обремененного огромной, но хорошо ему известной тайной. Это был мужчина лет сорока пяти, плотный, коренастый, с короткой, будто из пакли сделанной шевелюрой и плоским бесстрастным лицом. Его маленькие, очень светлые глаза смотрели из-под тяжелых век оценивающе и устало. Рукопожатие было сухое и крепкое. На нем была идеально отутюженная гимнастерка без единого знака отличия, кроме майорских шпал в петлицах — типичная манера «особиста», не желающего выделяться в толпе. Но в этой нарочитой невыразительности чувствовалась абсолютная уверенность в своей силе и праве.

Пожав руку майору, Шелестов подошел к его столу, покрытому зеленым сукном, но не стал садиться на свободный стул, приставленный для посетителей или допрашиваемых лиц. Максим обогнул стол и, небрежно бросив на него фуражку, уселся на стул хозяина кабинета. Стол был идеально чист, как и стоявшая на нем настольная лампа под зеленым матерчатым абажуром. Подводила только полная окурков металлическая пепельница да сейф в углу по правую руку от стола с залапанной грязными пальцами дверцей.

— Садитесь, Громов, — Шелестов по-хозяйски кивнул на свободный стул. — Нам с вами надо многое обсудить. Докладывайте, что у вас тут происходит.

Майор не выглядел обескураженным поведением старшего Особой оперативной группы Главного управления НКВД. Скорее, он ждал примерно такого поведения московского гостя. Шелестов же ждал, как этот человек себя поведет дальше. Будет изображать недовольство тем, что к нему отнеслись с пренебрежением, будет из кожи лезть, чтобы доказать лояльность к московским оперативникам или будет тормозить работу по любому поводу, ссылаясь на то, что у него есть свое начальство, а оно… И так далее.

— Товарищ майор, — голос у Громова был низкий, сипловатый. — Ждал вас. Проблема назрела серьезная. Не просто срыв графика. Систематический брак в бронелистах корпуса. Пережог, скрытые раковины. Броня на испытаниях ведет себя… э-э, капризно.

Громов деловито уселся на стул по другую сторону стола и даже чуть наклонился в сторону гостя. Но, произнеся несколько дежурных фраз, Громов снова поднялся. Обойдя стол, он достал из ящика тонкую картонную папку с завязанными тесемками.

— Сначала я думал, что дело в рабочих, их усталости, в сырье. Теперь уверен — дело не в случайностях. Здесь почва. И на ней растут ядовитые грибы.

Громов вернулся на стул, так и не дождавшись интереса Шелестова к этой папке. Он уселся напротив гостя и с многозначительным видом придавил папку ладонью.

— Изучил я, товарищ майор, кадры. Особенно инженерно-технический состав. И сразу выплыла фигура. Старший технолог корпусного цеха — Лариса Викторовна Постышева. Исполнительна, умна, даже, можно сказать, талантлива. Но ее отец — Виктор Соколов, бывший наркомовский чиновник, осужден по 58 статье [4] в 37-м году за вредительство в металлургической промышленности. Расстрелян. Дочь, несмотря на «волчий билет», сумела поступить в институт, отучиться и даже пробиться на ответственный пост. Покровители, видимо, нашлись. Или… — Громов сделал многозначительную паузу, — или умение пригодилось для другой работы.

Громов все же развязал тесемки и раскрыл папку. Он извлек несколько листов и протянул Шелестову. Максим взял их и стал рассматривать. Это была служебная характеристика, выписка из личного дела и чья-то объяснительная записка, очень похожая по форме и содержанию на донос.

— Вот, прошу взглянуть, — Громов говорил, тыча пальцем в листки, — социальное происхождение — дочь врага народа. Не порвала с ним связей, на допросах в 37-м пыталась оправдывать «ошибки» отца. Имеет высшее образование, полученное уже после ареста родителя, — что само по себе подозрительно. В повседневном поведении — замкнута, с коллегами общается холодно, часто остается в цеху после смены одна. И, — Громов понизил голос до конфиденциального шепота, — по оперативным данным, высказывала сомнения в отдельных технологических процессах, утвержденных Наркоматом. Под видом оптимизации предлагала изменения, которые могли бы привести к еще большему срыву.

Он положил ладонь на папку, как бы накрывая улику. А Шелестов посмотрел на майора поверх листа бумаги и почему-то подумал о Громове с неприязнью: «А не домогался ли ты ее, друг ситный? Может, она тебя оттолкнула, а ты теперь готов ее утопить, угробить начисто? Кто-то ведь оценил инженерные таланты Постышевой, не помешал ей получить инженерное образование. И возраст у нее подходящий для поползновений с твоей стороны — 26 лет».

— Картина ясна, — неправильно расценив молчание Шелестова, продолжил майор. — Неблагонадежный элемент на ключевом участке. Идеальная кандидатура для вредительской деятельности. Чувство мести за отца, сомнительное прошлое, доступ к технологическим цепочкам. Все ниточки брака сходятся на ее участке. Я считаю, медлить нельзя. Надо изымать. Арест Постышевой даст нам и результат, и… нужную динамику по заводу. Очистит атмосферу.

Громов умолк, переводя на Шелестова неподвижный тяжелый взгляд. В его словах не было ни злобы, ни азарта. Была холодная административная убежденность в своей правоте и еще что-то затаенное, может быть, действительно личное. А может, этот человек и правда искал выхода на шумное выигрышное дело. И сейчас в рамках своей идеи он видел не живого человека — инженера, дочь, женщину, — а схему: «дочь врага народа» + «брак на производстве» = «вредитель». Это было просто, логично и полностью могло соответствовать его представлению о картине мира. За окном оглушительно гудел и ковал броню гигантский завод, а в этой душной комнате майор Громов уже выносил заочно смертный приговор — в виде фамилии в расстрельном списке.

Шелестов еще раз пробежал глазами текст на листах бумаги и бросил их на стол. Хочешь не хочешь, а этого человека надо использовать в работе.

— Хорошо, надо присмотреться к этой Постышевой, — кивнул Шелестов. — Арестовывать рано. Если перед нами враг, то она работает не одна. Если она не враг, тогда незачем нам рушить производственный процесс в то время, когда каждый специалист на счету. Тем более который полностью погружен в производство с самого начала. Я попрошу вас, Василий Архипович, подготовить список всех подозреваемых вами в саботаже лиц, а также лиц с низкой, на ваш взгляд, компетенцией. Пока никаких активных действий. Дайте мне несколько дней присмотреться к людям, к производству, а потом мы с вами решим, как действовать дальше.

— Вы хотите сказать, что Постышева — мелочь и что ее арест спугнет более крупную рыбу? — зловещим голосом спросил Громов.

— Я хочу сказать, что мне нужно самому составить свое собственное представление о происходящем на заводе. Родине нужны танки, много танков. И ломать производство мы не имеем права. Действовать будем осторожно, с хирургической точностью.

Оставив Громова составлять списки, Шелестов снова вышел на территорию завода и направился к корпусному цеху. Сосновского он нашел возле группы людей, склонившихся над носилками. На них лежал паренек лет пятнадцати, а может, и того меньше. Спецовка на два размера больше, бледное лицо в саже и машинном масле. Женщина в белом халате, присев на корточки, водила под носом у паренька ваткой, пропитанной каким-то пахучим составом. Рабочие тихо переговаривались. И из этого разговора Шелестов успел понять, что у паренька случился обморок от усталости, систематического недоедания и недосыпания.

— Батька у него на фронте, — слышался чей-то голос за спинами рабочих, — мать померла этой зимой. Простудилась сильно. Он на станке за взрослого, а дома сестренка малолетняя. Он в обед ей еду носит домой из нашей столовой. Свою пайку горячего супа. Живет-то совсем рядом… Мальчонка-то не двужильный… Так вся страна нынче… Дети за взрослых к станкам встали, пока отцы воюют…

Танковый завод — грохочущий, скрежещущий, ревущий организм! И из его ворот выходили все новые и новые боевые машины, которые были так нужны фронту. Здесь пахло соляркой, раскаленным металлом и пылью, здесь время измерялось не часами, а планом. И в этом адском ритме Михаил Сосновский почувствовал себя своим. Он не спал половину ночи, настраиваясь, вдумываясь в обстановку. Завтра он для всех на заводе будет не майор госбезопасности, а просто Михаилом Юрьевичем, инженером из наркомата, приехавшим с очередной рутинной проверкой. Льняная светлая летняя пара сидела на нем чуть мешковато, как на штатском. Сосновский старался казаться спокойным человеком, не настырным, делающим свое простое дело. Конечно, наступит момент, когда ему придется вместо командировочного удостоверения из наркомата показать служебное удостоверение сотрудника НКВД, но лучше бы это произошло как можно позже.

Шелестов стоял в цеху и, заложив руки за спину, смотрел, как козловый кран перемещает корпус «тридцатьчетверки» без башни и гусениц. Когда Сосновский обратил на него внимание, он еле заметным кивком попросил его подойти.

— А? Какая махина! — кивнув на танковый корпус, сказал Шелестов. — И ведь все руки человеческие делают, головы инженеров наших придумывают! Каково, а?

Сосновский, прижимая рукой папку с бумагами, пожал плечами, подыгрывая своему командиру и ограничиваясь ничего не значащими междометиями. Шелестов понизил голос, но так, чтобы в этом грохоте и шуме сборочного цеха стоящий рядом Михаил разобрал слова.

— Найди здесь технолога Ларису Викторовну Постышеву. Ее местный оперуполномоченный подозревает в причастности к саботажу или даже вредительству.

— Доказательно подозревает? — сразу же спросил Сосновский.

— У нее отца в 37-м расстреляли по 58- й. Девочка пыталась добиться оправдания, не отказалась от него, несмотря на давление в комитете комсомола. Кстати, из комсомола ее исключили, но она сумела поступить в институт, получить профессию инженера и работает здесь. Непростая девочка. Присмотрись с ней, пообщайся. Если она честный работник, да еще с сильным характером, она для нас незаменимый помощник.

Сосновский молча отошел от Шелестова. Так, обмен эмоциями, ничего не значащий разговор для окружающих. Да и никто особенно не обращал внимание на них в цеху. Люди работали! Сосновский думал о Постышевой, на которую посоветовал обратить внимание Шелестов. Михаил уже налаживал контакты, общался кое с кем из инженеров завода, но там ему приходилось работать наугад, просто разбираться в том, как идет работа, что является причинами сбоев, как это понимают инженеры, рабочие, руководители производства. А тут конкретная «наводка» на технолога. Лариса Постышева, технолог цеха сборки, дочь врага народа, расстрелянного в 37-м. Местное управление НКВД, значит, зацепилось за нее и копает под технолога. Дочь врага народа, значит, она и может быть причиной участившегося брака, мелких, но досадных нестыковок в документации — все вполне можно списать на вредительство. И человек подходящий есть. И не важно, что Постышеву десятки раз проверяли и перепроверяли, пока она поступала и, кстати, поступила в институт, пока училась и когда попала на работу в Нижний Тагил на оборонное предприятие. Кто-то проморгал врага народа? Да нет, просто встречались Постышевой в жизни нормальные люди, которые понимали, что бывают и ошибки, и что дочь не отвечает за отца.

Да, цепкая тень отца легла на дочь. Михаил сразу усомнился, что эта Постышева могла быть вредителем. Вредители обычно действуют тоньше. А тут все слишком прямолинейно, слишком на поверхности. Он чувствовал, что здесь, если и есть в чем-то вина этой Постышевой, то все равно нет злого умысла. Тут что-то иное. И потому действовать решил не с помощью давления, а с помощью сближения. Нужно было понять не «преступницу», а человека.

Он нашел ее в полутьме конторки, притулившейся к стене огромного цеха. За листом фанеры, заваленным кальками и техусловиями, сидела молодая женщина в серой рабочей спецовке. Нет, не женщина, все же девушка. У Постышевой было усталое заострившееся лицо, на котором слишком взрослые, знающие глаза казались чужими. Темные волосы, туго стянутые в узел под черным беретом, на пальцах следы плохо стертой смазки. А руки у девушки были красивые, с длинными пальцами, но на суставах проступали ссадины и следы солярки. Она что-то яростно исправляла в спецификации, ее карандаш двигался быстрыми, уверенными штрихами.

Михаил подошел, слегка кашлянув.

— Извините за беспокойство. Технолог Постышева?

Она взглянула на него. Взгляд был быстрым, внимательным, без интереса. Но все же в нем Сосновский уловил настороженность.

— Я. Что вам? — Девушка снова опустила глаза на документацию.

— Михаил Юрьевич Сосновский, наркомат. Прибыл для консультации по узлу крепления бортовой передачи на вашем участке. Слышал, лучшего специалиста по допускам и посадкам здесь не найти.

Это была лесть, но тонкая, построенная на факте. Он уже знал, что ее дипломная работа в индустриальном институте как раз касалась прецизионных пар. Лариса чуть отодвинула лист. Настороженность не исчезла, но в глазах мелькнул профессиональный азарт.

— Проблема с задирами на валах? — спросила она сразу, без предисловий.

— Именно, — ухватился Сосновский за интерес технолога, успев перед этим покопаться в заводской технической библиотеке и пообщаться кое с кем из инженеров, чтобы быть в курсе работы завода. — И с вибрацией на высоких оборотах. Допуски в чертежах одни, а на практике…

— А на практике, — перебила она, и в голосе прозвучала горькая нотка, — сталь идет третьего сорта, рабочие выматываются за две смены, а контролеры ОТК гонят брак, лишь бы план не сорвать. И валы точат уже не по шестому, а по седьмому классу точности, потому что фрезы старые.

Она говорила резко, будто выговариваясь. И в этом была первая победа Михаила — она заговорила с ним не как с чиновником, а как с инженером, который может ее понять. Он сделал вид, что смущен такой откровенностью.

— Прямо по живому режете, Лариса… как по отчеству?

— Просто Лариса. Отчества у меня, как вы наверняка знаете, для официальных лиц не существует, — отрезала девушка, и в воздухе повисло невысказанное: «Вы же все про меня знаете».

Михаил не стал отнекиваться. Он кивнул, тяжело вздохнул, скорбно сведя брови над переносицей.

— Знаю. Но здесь, у токарного станка или на сборочной линии, важны не анкеты, а умение. Мне нужна ваша помощь как специалиста. Не как… — он запнулся, подбирая слова, — не как еще кого-либо.

Он увидел, как ее пальцы чуть дрогнули на карандаше. Постышева снова посмотрела на него, и теперь в ее взгляде было не только подозрение, но и тень любопытства, смешанная с болью. Этот человек из наркомата не пытался давить, не совал ей в лицо клеймо «дочери врага народа». Он говорил о ее работе, об общем деле.

— Хорошо, Михаил Юрьевич, — сказала Лариса тише. — Покажу вам журналы брака и свои расчеты. Только имейте в виду: мои предложения по изменению техпроцесса начальство отклоняет. Считают, что это затягивает цикл.

— А я, может, и не начальство, — мягко улыбнулся Сосновский. — Я инженер. Давайте разберемся вместе.

Он потянулся за стулом, поставил его рядом с ее конторкой, не напротив, а сбоку — как союзник, а не как проверяющий. Склонился над разложенными ею чертежами, пахнущими свежей типографской краской и ее духами — легкими, неуловимыми, как воспоминание о другой жизни.

И вот они уже склонились над одним листом, их головы почти соприкоснулись. Он задавал точные, умные вопросы. Она отвечала сначала сдержанно, потом все оживленнее, водя пальцем по сложным схемам, ее голос стал терять металлическую остроту, в нем проступала увлеченность. Михаил слушал, кивал. Он повторял профессиональные замечания, которые слышал от инженеров, и Постышева верила, что этот человек действительно разбирается в вопросе. Ей очень нравилось, что инженер из наркомата так внимательно ее слушает и кивает. Значит, соглашается с ее умозаключениями. И в какой-то момент, глядя на ее оживленное, одухотворенное работой лицо, Михаил стал ловить себя на мысли, что забыл об оперативной работе, о слежке, о подозрениях, о досье. Перед ним просто талантливый, сильно уставший, даже измученный, но не сломленный человек.

«Вредитель? — подумал Сосновский. — Сломленная? Нет, такую не сломаешь!» Он наблюдал, как девушка с жаром доказывает необходимость замены одной лишь марки смазки. Нет, размышлял Михаил, здесь что-то другое. Отчаяние? Желание доказать свою необходимость любой ценой? Или просто горькая правда профессионала, которую принимают за саботаж?

— Лариса, — проговорил вдруг Сосновский, отрываясь от чертежа. — Давайте завтра, в промежуток между сменами, пройдемся по цеху вместе. Посмотрим на процесс производства вживую. И… может, в столовой поговорим. Вам, наверное, тоже нужен свежий взгляд со стороны.

Сосновский вовремя отвел взгляд, снова уткнувшись в чертежи, чтобы не выдать себя. Он это хорошо заметил, почти сразу, как Постышева замерла. В ее глазах снова пробежала тень. Что это? Доверие, едва зародившееся, борется с годами заученной осторожности? Но он предложил не «пройти для беседы в отдел кадров», а «пройтись по цеху» и «посидеть в столовой». Это была человеческая, почти дружеская интонация.

— Хорошо, — наконец ответила Лариса. — Тогда после шести.

— После шести, — охотно согласился Михаил, вставая.

Контакт налаживался. Первый, самый трудный шаг был сделан. Профессиональный интерес, видимое согласие с ее мнением. Постышева должна была это понять и пойти на контакт. Хорошо! И, возможно, что-то большее, чего он сам себе пока не решался признать — дело Постышевой может оказаться делом не о разоблачении, а о спасении. И это может оказаться очень важным…

Виктор Буторин в этот момент работал в сборочном цеху, сверяя работы с технологической картой, контролируя допуски. Он видел, с какой самоотверженностью трудятся рабочие, с какой радостью они смотрят на каждый выходящий из ворот цеха танк, отправляющийся на полигон для обязательного прогона по ровному участку на максимальных оборотах двигателя, на «полосе препятствий». Казалось бы, что на этом этапе никаких сбоев быть не должно, но тут мимо Буторина пробежал начальник цеха Леваков с одним из инженеров. Они запрыгнули в открытую запыленную «эмку» и помчались к полигону. И только теперь Буторин заметил, что на полигоне произошла какая-то заминка. Судя по всему, там остановились два танка.

Буторин приложил руку козырьком к глазам, пытаясь рассмотреть, что происходит возле танков. Но когда мимо пробежали двое мотористов из цеха и полезли в кузов «полуторки», он догнал их и вскочил на подножку машины. Когда полуторка с дизелистами подъехала к танку, возле которого копошились начальник цеха, инженер и водитель-испытатель, Буторин обратил внимание, что Леваков посмотрел на него с неудовольствием и даже каким-то страхом.

— Что стряслось, Петр Афанасьевич? — спросил Буторин, подходя к корме танка, где рабочие уже снимали решетку воздухозаборника.

— Да ерунда, Виктор Алексеевич, — попытался улыбнуться начальник цеха. — Разберемся. Скорее всего, какая-то мелочь.

Заявлять о том, что причиной остановки сошедшего с конвейера танка на испытательном полигоне была какая-то мелочь, — легкомысленно и опасно. Тем более представителю своего же наркомата, который приехал с контрольной проверкой. Но Буторин не стал разыгрывать из себя большого начальника, он полез к мотористам и через несколько минут был уже по локоть в моторе, пытаясь понять причину остановки.

— Давай, пробуй! — не выдержав, стал требовать Леваков, когда рабочие сменили топливный, воздушный и масляный фильтры.

— Подождите бестолково гонять дизель, — остановил Буторин начальника цеха, осматривая снятые фильтры. — Воздушный чистый, а эти надо в лабораторию.

— Похоже, топливо поступает с перебоями, — заключил один из мотористов.

— Мне тоже так кажется, — согласился испытатель. — На каком-то этапе вдруг дергать начал, тяга упала, а потом вообще встал.

— Черт, давайте сюда тягач, — проворчал начальник цеха. — Только этого мне не хватало…

Буторин, вытирая руки ветошью, посмотрел на Левакова. Как он сказал: «Только мне этого не хватало?» Вот она где причина кроется. «Мне», а не «нам»! Остальных людей не существует, вот этих, кто сутками не выходит из цехов, недоедает и недосыпает, чтобы выпустить как можно больше танков из ворот завода! Как же быстро порой начальники обрастают подобной «коростой самомнения» на своих начальственных местах. Причем чем выше его кресло на иерархической лестнице того или иного ведомства, тем больше выпячивается вот это «я», возносящее над всеми остальными. Царь, бог и отец, владыка! А ведь из-за таких вот отвечать приходится и подчиненным, которых это «я» и не одолевало, кто честно трудился на своем месте, но во всем зависел от таких вот начальников, которых беспокоит только свое кресло, свое положение. Присмотреться надо к нему, понять, что это за гусь.

Решение остановить конвейер было тяжелым, но иного выхода никто не видел. Двигатели В-2, готовые к установке на «тридцатьчетверки», проверяли снова и снова. Прибежал даже заместитель директора завода Юрлов. Буторин посмотрел на его побелевшее лицо, увидел, как Юрлов орет на всех, брызгая слюной, и хватается то и дело под пиджаком за сердце. Но возобновить установку двигателей на танки после случаев их остановки сразу на первом пробеге было глупо. И такого приказа, несмотря на страх за собственную жизнь, никто так и не отдал.

Наконец из лаборатории пришло первое заключение — металлическая микростружка в топливной системе двигателя. Буторин по поведению Левакова понял, что заключение может иметь неприятные последствия. В кабинет начальника цеха как вихрь ворвался человек с лысым черепом и маленькими усиками под носом. На нем был полувоенный френч, на ногах хромовые сапоги. Голова и лицо человека блестели от пота и, кажется, от гнева.

— Леваков, ты что, спятил! — взорвался мужчина, в гневе размахивая руками. — Почему у тебя в цеху стоят готовые танки, почему они не выходят на полигон, почему в цеху скопились двигатели, почему?..

Начальник цеха опустил голову, и его лицо стало наливаться краской. Буторин смотрел на одного, на другого, не понимая, кто этот человек, ворвавшийся в комнату. И тогда оперативник рискнул вмешаться.

— Вы, простите, кто такой? — поинтересовался Буторин не очень громким голосом, но и этого оказалось достаточно, чтобы в комнате установилась напряженная тишина, как перед боем.

Лысый стал медленно поворачиваться к Буторину, начальник цеха даже немного втянул голову в плечи, глядя с некоторым страхом на представителя наркомата. Только за кого он опасался: за этого лысого человека или за самого Буторина?

— Я возглавляю партийную организацию завода, — зловещим голосом проговорил лысый, меряя взглядом незнакомца, — я стою здесь на страже интересов Родины и коммунистической партии!

— А остальные что? Не стоят? — вскинул брови Буторин. — Я вот, например, стою на страже интересов Родины и наркомата танковой промышленности в целом, а не отдельно вашего завода, товарищ. Моя фамилия Буторин, а ваша?

— Крутин, Феликс Леонидович, — откашлявшись и продолжая источать незримые молнии гнева, отозвался лысый. — Я парторг.

— Здесь вопрос сейчас чисто производственный, — снова не повышая голоса сказал Буторин, встал со стула и, подойдя к начальнику цеха, взял из его руки лист бумаги с результатами исследований. — Ну, что у нас тут? Микростружка? Что это для нас значит, Петр Афанасьевич? Решайте, как начальник цеха! Или своими силами промывать, прочищать топливную систему всех двигателей, в том числе и только что полученных, или возвращать их на станцию, отправлять назад на 76-й завод?

Когда через час работа была налажена, когда удалился возмущенный парторг, Буторин, взяв за рукав Левакова, отвел его в сторону.

— Слушайте, Петр Афанасьевич, — сказал Буторин строгим голосом, не терпящим возражений. — Давайте думать. Откуда, во время какого технологического процесса в топливную систему танкового двигателя могла попасть микростружка? Я, конечно, днюю и ночую на заводе, все время в цехах. Но я приехал и уехал, а отвечать вам! Я ведь могу и замолвить в Москве словечко за вас, но и вы дайте мне точную информацию о причинах случившегося. Даю вам сутки!

Оставив начальника цеха, Буторин зашагал в мастерские. «Странный человек этот Леваков, — думал он о начальнике цеха. — Вроде и руководитель толковый, и инженер знающий, а ведет себя порой так, как будто…» Буторин остановился, настолько ярким показалось ему сравнение, которое пришло в голову. Он смотрел, как вдоль цеха над танковыми корпусами плывет танковая башня — кран переносит ее на конвейер для установки на корпус. Башня чуть разворачивалась в воздухе, занося ствол установленной пушки то вправо, то влево. Пыталась крутиться, но все равно двигалась туда, куда надо, куда велят. Вот и начальник цеха что-то виляет, а дело свое все равно делает. Что ему мешает? Только ли объективные проблемы производства, которые он пытается решать, да еще и так решать, чтобы себя обезопасить, виноватым не оказаться. А то ведь вопрос очень легко ставится: не может человек или не хочет?

Башня сорвалась и с грохотом ударилась о бетонные полы цеха, когда с помощью крана ее уже опустили почти полностью. Сначала на погон нужно было нанести обильную смазку, прежде чем устанавливать башню, и именно в этот момент не выдержала и сорвалась крановая балка. Кто-то закричал, раздался истошный женский визг. Со скрежетом затормозил и остановился мотор на балке, перекосившись на направляющих. Страшный скрежет — и балка сорвалась со своего посадочного места и сползла вниз почти на метр и остановилась, расклинившись по диагонали в конструкции крана. Удар танковой башни о пол был не очень сильным, но вибрация почувствовалась, наверное, даже в соседних цехах.

Буторин побежал вместе с рабочими к крану и только теперь понял, что случилось несчастье. Люди собирались возле лежавшего на полу тела. Кто-то бросился в конторку звонить и вызывать врача. И только теперь Буторин узнал в этой девушке технолога Ларису Постышеву. Она лежала на спине с залитым кровью лицом, в порванной во время падения спецовке. Юбка была испачкана, а ниже колена левой ноги чулок был порван.

— Товарищи, товарищи! — послышался голос немолодой женщины в белом халате. — Освободите пространство, дайте воздуха. Мужчины, принесите носилки из медпункта!

Буторин стоял рядом, но смотрел он по большей части на поврежденный кран-балку. Он слышал, как врач говорила, что ничего страшного, что у девушки сотрясение мозга, ушиб левой руки и плеча и, кажется, растяжение связок на лодыжке. Судя по всему, раненая пришла в себя и отвечала на вопросы врача. Откуда-то появился начальник цеха Леваков вместе с парторгом. Они ходили вокруг аварийного участка и охали, разводя руками. Буторин рассматривал хлам на полу, но это все были ветошь, картон, обрывки бумаги, сломанная щетка-сметка. Было тут немного стружки со станков, жженая резина. А вот это уже важно! Виктор присел и поднял головку толстого болта. Болт и часть ножки с резьбой. Толстый, не менее пятидесяти миллиметров, а срезан как ножом. Буторин повернулся к свету и осмотрел место излома. Ему показалось, что металл был с еле заметными, почти микроскопическими раковинами.

— Допрыгались, доигрались? — вдруг раздался резкий голос.

Буторин увидел подходившего майора Громова. Местный оперативник подошел к начальнику цеха и парторгу и ткнул пальцем в поврежденный кран-балку и танковую башню на полу, ствол которой ободрал кирпичную стену и развалил стеллажи с деталями. Майор НКВД был зол и возмущен, а вот злорадства в его интонациях Буторин не заметил. Не слишком умен, но за свое дело он радеет, вздохнул Буторин и подошел поближе, чтобы слышать, о чем говорят.

— Это что? Халатность? — продолжая тыкать в сторону крана, требовал объяснения Громов. — А может, не просто халатность, а именно вредительство? Вот вы мне расскажите, инженеры, мать вашу, как может такая конструкция рухнуть, что за причины?

— Ты, Василий Архипович, такими словами не бросайся, — нахмурился Крутин. — Ты что, не знаешь, в каком режиме люди у нас работают! Себя не щадят!

— А оборудование? — вставил начальник цеха. — У нас же нет ничего нового, у нас же все оборудование, все станки, все оснащение платформами пришло с других заводов. Монтировали как могли, из кожи лезли, чтобы запустить конвейер. А тут… да это же просто «усталость металла». Это люди не ломаются, а сталь может и не выдержать. Мы разберемся…

— Разберитесь, инженеры! — процедил сквозь зубы майор. — Разберитесь, а я посмотрю, до чего вы там доразбираетесь. Только и я теперь буду разбираться!

Буторин ничем не выдал своих эмоций, вообще не показал, что слышал этот разговор. Но для себя он не смог не отметить эти слова, которые пару раз процедил сквозь зубы майор Громов — «инженеры». С каким презрением это было сказано. Невольно вспоминались такие же вот деятели, которые упрекали своих оппонентов в интеллигентности, уверяя, что верить можно только трудящемуся, только рабочему или крестьянину. Как будто интеллигенция не работает, как будто умственный труд ценится ниже и не так важен, как труд физический. Неприятно даже слышать такие вот заявления, тем более от людей без образования, которые выбились в руководители, получили власть благодаря ситуации или поддержке других имеющих власть и вес в обществе людей. «Когда же у нас придет время, — в который уже раз подумал Буторин, — когда управлять, руководить, командовать будут люди, которые в своем деле разбираются больше, имеют образование выше и опыт, а не те, кто имеет партбилет или проявил себя деятельным членом партии, революционером».

Когана Буторин нашел в технической библиотеке ПТО завода, где тот, зарывшись в бумаги, что-то сосредоточенно листал, делая какие-то пометки в большом блокноте. Как и Сосновский, как и Буторин, Коган считался для всех представителем наркомата и имел доступ к технической документации завода, а также ко всем документам, касающимся работы со смежниками, предприятиями, привлекаемыми к производству по принципу «кооперации». Естественно, что все трое вполне могли быть знакомы между собой, ведь «по легенде» они и приехали все вместе на завод.

— Что, Боря, давай покурим моих? — весело подмигнул Когану Буторин и полез в карман за папиросами. — Смотрю, зарылся ты тут в бумагах.

— Давай, раз угощаешь, — с удовольствием ответил Коган. — Хоть спину разогнуть.

Они вышли на лестницу, где на площадке стояло ведро для окурков. Где-то этажом ниже слышались голоса, хлопали двери. За стеной гудел и грохотал сборочный цех, а с противоположной стороны пыхтели маневровые паровозы. Производство жило своей напряженной жизнью, которая не затихала и глубокой ночью.

— Что у тебя, Витя? — спросил Коган, закуривая предложенную папиросу.

— Ты слышал про аварию в сборочном цехе? Там кран-балка не выдержала во время перемещения груза. Пострадал человек.

— Серьезно? — Коган уставился на друга. — Есть идеи?

— А вот, — Буторин достал из кармана головки двух болтов. — Видишь, их как будто срезало. Меня металл смущает, из которого эти болты изготовлены. Поищи в документации, кто поставщик комплектующих, откуда получал завод этот кран-балку. Я не думаю, что кран пришел с другого завода, укомплектованный до последнего болта и шпильки. Наверняка руководству пришлось здесь показывать чудеса находчивости и выходить из положения, чтобы запустить завод в установленный срок.

— Думаешь найти виновных и наказать? — удивленно посмотрел на Буторина Коган.

— Нет, я хочу точно знать, что здесь произошло. Или «усталость металла», как утверждает начальник цеха, или ошибка технологов, которые принялись изготавливать болты из низкосортной стали, или злой умысел, диверсия.

Снизу послышался звук торопливых шагов. Буторин перегнулся через перила и увидел, что по лестнице почти бежит Сосновский. Увидев своих, он облегченно выдохнул и взбежал на лестничную площадку.

— Вот вы где! А я уж не знал, что и думать! Что случилось, Витя? Ты там в цеху был, когда с Постышевой несчастье случилось?

— Да вроде обошлось, — улыбнулся Буторин. — В больницу ее на скорой увезли, но я слышал, как местная медик говорила, когда прибежала. Ушибы, растяжение, ну, может легкое сотрясение мозга, хотя по голове ей чем-то прилично садануло. Кровь была. А ты что так беспокоишься?

— Будешь тут беспокоиться, — озабоченно ответил Сосновский. — Уж больно она неудобный человек для начальства. Все время лезет в самую суть дела. Я испугался, что она куда-то глубже залезла и столкнулась с доказательствами вредительства. Могли и подстроить несчастный случай для нее. Но если кран-балка… тогда конечно. Такую аварию не спланируешь к нужному времени и нужному месту.

— Что-то есть важное по Постышевой? — насторожился Коган.

— Есть, да и не только по ней, — махнул рукой Сосновский. — Честно говоря, я даже не представляю, как они могут так работать и что-то вообще выпускать. Какие организационные способности нужно иметь руководству, чтобы в этом ворохе сплошных проблем на производстве выпускать танки, которые сражаются на фронтах и бьют немцев. Ладно, на покушение это не очень похоже, но с Постышевой я все же поговорю. Надо узнать, в какую больницу ее отвезли.

Но первым в больнице Постышеву навестил все же не Сосновский. В палату госпиталя, устроенного в кирпичном здании бывшей школы, свет падал косо, путаясь в кроне старых тополей во дворе, выхватывая из полумрака белизну простыней и бледность лиц. Воздух в палатах был густой от запахов карболки, суповой баланды и, наверное, человеческого страдания. Лариса Постышева лежала неподвижно, постоянно морщась от накатывающих приступов дурноты и ноющей боли в щиколотке. Эта боль стала ее постоянным, почти привычным фоном в последние сутки непривычного и давно забытого состояния бездействия. За окном гудел, не умолкая, Танкоград — ровный, навязчивый гул завода доносился даже до городского центра: гул танковых двигателей, свистки паровозов, стук вагонных сцепок на железной дороге. Там, за этими стенами, осталась привычная напряженная жизнь девушки, из которой ее вот так неожиданно и грубо выкинула авария в цехе.

Лариса не особенно удивилась, когда в палату вошла дежурная врач и, подойдя к каждой из соседок Постышевой, что-то им стала шептать. Она удивилась, когда ее соседки по палате безропотно вышли в коридор. Но спросить, что происходит, девушка не успела. Майор Громов вошел без стука. Дверь отворилась беззвучно, и в проеме возникла темная плотная фигура в форменной, хорошо отутюженной гимнастерке. Лицо у человека было строгим, он явно обладал авторитетом. С майором Громовым Лариса встречалась на заводе много раз и видела его разным: и кричащим, угрожающим, и молчаливым, когда его лицо не выражало ничего, кроме сосредоточенной внимательности. Вот и сейчас его глаза, серые и холодные, как озерная вода в ноябре, медленно обвели палату, скользнули по пустым койкам.

— Технолог Постышева? — задал вопрос оперуполномоченный НКВД, как будто видел Ларису впервые.

Внутри у девушки все сжалось от этого негромкого, ровного, лишенного каких бы то ни было интонаций голоса. Будто Громов спрашивал не о человеке, а о детали на складе.

Лариса кивнула, с трудом подавив спазм в горле. Ей вдруг стало холодно под тонким больничным одеялом. Громов подошел, и тень от его фигуры упала на нее, закрыв на миг полоску солнечного света. Майор придвинул табурет, сел и положил на колени планшетку из потертой кожи. Он все делал без суеты, методично, как хирург, который готовит инструменты.

— Беседовать будем, товарищ Постышева. По факту происшествия на вашем участке, — произнес майор, причем он сказал именно «происшествие», а не «несчастный случай». Слово было жестким и безличным. — Обрушение кран-балки. И… микростружка в топливных системах двигателей пятой партии. Вы в курсе?

— Я… в курсе, — прошептала Лариса. Голос ей изменил. — Меня… она и меня чуть не придавила. Балка.

— Понимаю. Железная логика. Тот, кто мог бы дать ценные показания, оказывается выведен из строя в самый момент инцидента. Удобно.

Постышева буквально опешила от этих слов. Это же полная чушь! В словах оперуполномоченного не было открытой угрозы. Была лишь ледяная констатация возможности. Возможности, которая в его мире, вероятно, считалась самой правдоподобной. Но ведь не каждый человек, который имел возможность, обязательно становится подозреваемым!

— Я ничего… Я не имею отношения к этому. В мои обязанности не входит! — вырвалось у Ларисы, и она попыталась приподняться на локте, но острая боль в ноге заставила ее сжаться. — Все было в норме! Сварные швы, тросы… Все это очень надежно, и кран принимали осенью, тогда и смонтировали его. Что там могло сломаться?

— В норме, — повторил Громов, не меняя выражения лица. Он открыл планшетку, достал блокнот. — А кто осуществлял последний регламентный осмотр до вас? Фамилия?

Он назвала имя слесаря, старого, проверенного уральского мастера, отца троих сыновей, воевавших сейчас на фронте. А потом и фамилию инженера, приехавшего вместе с оборудованием из Ленинграда, после эвакуации завода сюда, на Урал. Громов аккуратно стал что-то записывать.

— Теперь о стружке, — майор оторвал от блокнота свой холодный взгляд и снова уставился на Ларису. — Микроскопическая металлическая пыль. Не песок, не окалина, а именно стружка. Попадает в систему после фильтра тонкой очистки, то есть на завершающем этапе сборки. Забивает форсунки. Танк встает через тридцать километров пробега. На полигоне. А если бы на марше? Во время атаки?

Он произнес это спокойно, но каждый его вопрос, казалось, повисал в воздухе, как тяжелая свинцовая болванка. Каждое слово било прямо в сердце ее профессиональной гордости, в самое святое — в ответственность за ту броневую мощь, что уходила на фронт.

— Этого не может быть! — Голос ее окреп, в нем зазвенела сталь, та самая, из которой делали корпуса танков. — Контур топливной промывки и продувки герметичен. Там нет…

— Есть, — отрезал Громов. — Обнаружено. Лабораторный анализ прилагается. — Он слегка похлопал по планшетке. — Стружка — того же типа, что обрабатывается на вашем участке. Расточка шестерен главного привода.

В палате стало тихо. Даже за окном на миг стих гудок. Лариса чувствовала, как холодный пот стекает по вискам. В голове, помимо боли, закружился вихрь: что он несет, ведь ясно же было установлено, что стружка медная, а не стальная. Технологические карты, номера операций, лица рабочих у станков. И везде — щель. Трещина. Возможность для той самой микроскопической, но смертоносной диверсии. И, опять же, при чем тут она — технолог Постышева? Только потому, что ее отец был арестован? Но и он пострадал и был расстрелян по навету, по ошибке. И это обязательно рано или поздно будет доказано, и отца оправдают, обязательно оправдают. В это Лариса верила всей душой.

— Вы считаете, это я? — наконец выдохнула она, глядя прямо в каменное лицо майора. — Лежу здесь, сама пострадавшая, и… вредительствую? Как?

Громов медленно выпрямился, сложил руки на планшетке. Его взгляд стал почти задумчивым, что было страшнее прямой подозрительности.

— Я не считаю ничего, товарищ Постышева. Я устанавливаю причинно-следственные связи. Вы — старший технолог. Вы отвечаете за процесс производства. В вашей зоне ответственности — два чрезвычайных происшествия за неделю. Одно выводит из строя участок, другое — боевую технику на испытаниях. Вы — ключевое звено. Или ключевая точка отказа. Вы сами сказали: «Этого не может быть». Но это есть. Значит, может. Значит, кто-то создал условия для подобных происшествий. Кто имел доступ к объектам? Кто знал их слабые места? Кто мог отвлечь внимание, сделать паузу в проверке, внести малозаметное изменение в операцию производства?

Он не обвинял. Он рассуждал, рассуждал. И его мышление было безжалостным, перемалывающим все человеческое, личное, случайное. Для него она была не измученной женщиной в бинтах, а переменной в уравнении, где результат был известен — саботаж. Оставалось найти неизвестную.

— Дайте мне чертежи, журналы смен, — внезапно хрипло попросила Лариса. Боль отступила перед ощущаемым ею жаром ярости и отчаяния. — Я найду, где щель. Я вам покажу, где могло это произойти! Если это не случайность… то это система. А систему можно вычислить.

Громов внимательно посмотрел на нее. Впервые в его глазах мелькнуло что-то, кроме аналитического холода. Что-то вроде профессионального скупого интереса.

— Вы будете изучать материалы здесь? — констатировал он. — Рекомендую вам лучше побыстрее выздоравливать и включаться в рабочий процесс. Но помните, товарищ Постышева, — он встал, снова заслонив полоску солнца, — ваше участие в расследовании будет рассматриваться в двух плоскостях. Как помощь. И как возможность… для продолжения враждебной деятельности с целью дезинформации. Доброй ночи.

Лариса снова чуть не задохнулась от возмущения и снова от нелепого обвинения. А оперуполномоченный развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился. Дверь закрылась. Солнечный луч снова упал на одеяло, но он уже не грел. Лариса закрыла глаза, слыша, как гул Танкограда за окном сливается с гулом в ее собственной голове. Она была и следователем, и подозреваемой. И цех, ее цех, живший в каждом шуме за окном, был теперь полем боя, где битва шла не с видимым врагом, а с невидимым, с тенью, с микроскопической стружкой предательства, которая могла таиться в любом станке, в любом глазе, в любом, даже ее собственном, недосмотре. И Лариса расплакалась так, как уже не плакала долгие годы.

Сосновский решил навестить Постышеву в больнице не потому, что хотел поддерживать с ней дружеские отношения, немного выходящие за рамки служебных. А потому, что видел в Ларисе хорошего специалиста: умного, толкового, энергичного, и хорошо понимал, что ее творческое начало будет вредить на производстве, где все подчинено грубой схеме, где не просто не приветствуется «шаг влево и шаг вправо». Это еще может и караться беспощадно, и истолковываться неоднозначно.

Михаил даже подумывал уже о том, чтобы признаться технологу, что он вообще-то не из наркомата танкостроения, а из Главного управления НКВД. Ему уже казалось, что пользы для дела от его признания для завода будет больше. И что до сих пор удерживало Сосновского, так это опасение, что реакция Постышевой окажется обратной ожидаемой. Что этим он ее от себя только оттолкнет. Трудно заглянуть человеку в душу, тем более человеку, который уже много лет живет с тяжестью на душе от того, что ее отца считают врагом народа. И пусть ей удалось получить высшее образование, устроиться работать на серьезное производство, но любой неправильный шаг, оплошность, малейшая ошибка — и кто-то из весьма ретивых сторонников «чистоты рядов» сразу напомнит ей о прошлом ее родителей. Как объяснить девушке, что зло кроется не в названии учреждения, не в принадлежности человека к тому или иному виду деятельности. Зло в конкретном человеке, который ради карьеры, ради показного рвения отправил в лагеря много невинных людей. А некоторых и на смерть, подведя под высшую меру наказания…

Сосновский вошел в палату, неся перед собой, как самый драгоценный дар, кулек со свежей крупной малиной. Увы, для помидоров было еще слишком рано, как и для яблок, но порадовать девушку чем-нибудь вкусным и неожиданным ему очень хотелось. Но, к большому удивлению Михаила, Лариса встретила его без выражения особой радости на лице, да еще и с заплаканными глазами. Она кивнула и еле слышно поблагодарила его за ягоды. Сосновский решил, что Постышева получила какие-то скверные известия от своих родственников, и решил не уходить то тех пор, пока все не выяснит и не успокоит девушку. Он решил обязательно, любым способом добиться сегодня появления улыбки на ее лице.

— Что стряслось, Лариса? — спросил он тихим голосом, чтобы не привлекать внимание соседок по палате. — Что за слезы?

Но не привлечь внимание было сложно. Тем более когда к соседке пришел высокий, статный красивый молодой мужчина с таким вкусным гостинцем. И это после предыдущего неприятного майора, после которого Лариса лежала и ревела в подушку.

— Девочки! — широко и обворожительно улыбаясь, Сосновский обратился к соседкам по палате. — Хочу обратиться к вашей помощи и женской солидарности. Я сейчас уговорю Ларису выйти со мной в больничный парк и подышать свежим воздухом, а вы пока помойте малину и разделите на всех. Клянусь, что через час приведу вашу соседку назад улыбающуюся. Если совру — с меня еще малина!

К счастью, Лариса не стала возражать и приняла помощь Михаила, оперлась на его руку и вышла в больничный парк. Усадив девушку на лавку в уединенной части парка, где была тень от роскошной березовой кроны, Сосновский уселся рядом, взял Постышеву за руку и уже серьезно спросил:

— Что стряслось, Лариса? Я могу вам чем-то помочь?

— Нет, нет, — замотала головой Лариса, и из ее глаз снова предательски потекли слезы. — У меня все хорошо. Это просто… просто хандра накатила, потому что вынуждена валяться тут, а там работа стоит, там каждый человек на счету. Фронту нужны танки, а я по своей неосторожности…

Михаил вздохнул. От лечащего врача он уже знал, что к Постышевой приходил оперуполномоченный НКВД. Особой тайны не было в том, с каким настроением он оставил девушку и почему она вся в слезах. Умеют некоторые нагнать страху, запугать, думая, что этим приносят пользу Родине. Но пугать Ларису тем, что он разберется с майором Громовым, приструнит его, не стоило. Она же потом за самого Михаила будет переживать. И тогда Сосновский использовал безошибочный способ вернуть нужное настроение человеку, любящему свое дело, отдающему этому делу всю душу. И он заговорил о работе.

— Как же мне жалко, что вы вынуждены тут лежать, Лариса! — улыбнулся Сосновский. — Знали бы вы, как мне вас не хватает там. Вы такой специалист, вы думающий технолог, вы ведь очень хорошо в своем деле разбираетесь, у вас производственный талант…

— Да, и с этим производственным талантом я умудрилась едва не попасть под кран. Хорош талант, — усмехнулась Лариса, вытирая остатки слез.

— Ну, это со всеми бывает, тем более от усталости, когда внимательность уже страдает. Но мышление ваше не страдает. Я вот все думаю, Лариса, как нам помочь производству, где есть еще внутренние резервы, где еще есть недоработки в управлении, в настройке вообще производственного цикла, что могло бы помочь в достижении конкретных результатов. Ведь фактически два завода сюда перебросили, наладку провели, корпуса устроили, рабочих обучили, тех, кто новички, старые мастера все здесь. И ведь заводы-то в прошлом мощные, крепкие: и 75-й моторный Харьковский завод, и Ленинградский Кировский завод, и…

— Все правильно, Михаил Юрьевич, — перебила Лариса собеседника. — Только ведь дело не только в этом. У нас в стране ведь в конце сорок первого и первой половине сорок второго года выпуск танков Т-34 осуществлялся на трех заводах. Здесь, на 183-м в Нижнем Тагиле, Сталинградском тракторном и 112- м «Красное Сормово» в Горьком. Головным считался наш завод № 183, так же, как и его КБ — отдел 520. Предполагалось, что все изменения, вносимые в конструкцию «тридцатьчетверки» другими предприятиями, будут утверждаться именно здесь. А на деле что получилось? Неизменными оставались только тактико-технические характеристики танка, в деталях же машины разных заводов-изготовителей существенно отличаются друг от друга. Увы, на сегодняшний день это так.

— Я понимаю, что ускорение важный момент в производстве, — попытался размышлять Сосновский.

— Так страдает же качество изделия, Михаил Юрьевич, — покачала головой девушка. — Вот, например, из-за потери многих смежников нашим технологам на заводах приходилось проявлять чудеса изобретательности. Так, в связи с прекращением поставок из Днепропетровска воздушных баллонов для аварийного запуска двигателя на «Красном Сормове» стали использовать для их изготовления выбракованные по механической обработке корпуса артиллерийских снарядов. А на Сталинградском? Выкручивались, как могли, когда с августа сорок первого года начались перебои с поставкой резины из Ярославля. И с октября все «тридцатьчетверки» на СТЗ стали оснащаться литыми опорными катками с внутренней амортизацией. И все сталинградские танки оказались без резиновых бандажей на всех опорных катках. Была разработана и новая конструкция трака со спрямленной беговой дорожкой, позволившая снизить шум при движении машины. Пришлось им ликвидировать «обрезинку» и на ведущих, и на направляющих катках. И так постоянно, почти по каждому узлу.

— Но ведь это положительные решения, они же повлияли на количество выпускаемых танков? — на всякий случай предположил Сосновский, чтобы создать видимость, что он тоже владеет информацией.

— По текущему году мы в первом квартале сорвали план выпуска, — грустно ответила Постышева. — Тут знаете как получается… Я вам как технолог скажу, что в некоторых моментах изменения ускорили выпуск, а некоторые… Вот вам пример: из системы смазки двигателя исключили масляный радиатор и увеличили до пятидесяти литров емкость масляного бака. В системе питания шестеренчатый насос заменили насосом коловратного типа. Из-за недопоставки комплектующих электроприборов до весны этого года на большинстве танков не устанавливались некоторые контрольно-измерительные приборы, фары, задний фонарь, электромотор вентилятора, сигнал и ТПУ[5]. Я вам честно скажу, как инженер инженеру. Я и руководству завода пыталась это доказать. Чаще всего изменения, направленные на упрощение конструкции и снижение трудоемкости изготовления танков, не были оправданны. Некоторые из них впоследствии даже обернулись снижением эксплуатационных характеристик боевых машин. Но ведь это неправильно! Танкисты, которые воюют на наших танках, должны быть в них уверены, а получается, что мы их подводим.

— Да, да, — кивнул Сосновский. — Мне это и приемщик — полковник Иноземцев говорил.

Успокоив Постышеву, как только было можно, убедившись, что девушка понемногу стала улыбаться, Михаил проводил ее в палату, где соседки дружно поедали малину. Сейчас оперативник услышал от технолога то, о чем начинал подумывать вот уже который день. Не все так просто, не могла безболезненно произойти переброска нескольких производственных предприятий на Урал с Европейской части страны. При всех организационных талантах Берии, директоров заводов все же сохранить на сто процентов качество продукции не удавалось и не скоро удастся. Слишком тяжелая шла война, слишком много нужно было армии танков. И правильно решили в правительстве, правильно и стратегически, и технически: нужно много дешевых, простых в производстве танков, только так можно противостоять напору врага. Кстати, врагу, у которого танки были очень высокотехнологичными, дорогими, трудоемкими в производстве. Германии пополнять парк бронетехники труднее и дороже. Поэтому в танковых частях и подразделениях у них существуют ремонтные базы, поэтому они прилагают столько усилий, чтобы вытащить с поля боя чуть ли не каждый подбитый танк. Нам сейчас это на руку!

Примерно об этом он и стал говорить, когда Шелестов вечером собрал на квартире всю группу и оперативники докладывали о результатах своей работы. Буторин слушал, опустив голову, а потом вдруг спросил:

— Ты полностью отметаешь возможность диверсии и вредительства на оборонном заводе?

— Нет, не отметаю, — нехотя ответил Михаил. — Я вообще сейчас о другом. Я о том, что нам придется разбираться в технологии или привлекать доверенных лиц, экспертов, кто уже разбирается в них. И отделять зерна от плевел, так сказать. Слишком во многом пришлось инженерам упрощать конструкцию танка, чтобы можно было выпускать боеспособную машину.

— А я согласен с Михаилом, — поддержал Сосновского Коган. — Вы помните те злосчастные болты, которые раньше времени вышли из строя, и кран-балка чуть не обвалилась. Хорошо, что ее конструкция не позволяет из-за таких поломок рушиться полностью. И все же! Завод не может все комплектующие детали производить сам, до последнего болта, шланга, шестеренки и тому подобного. Завод неизбежно вступает в отношения кооперации с другими производителями, кто выпускает необходимые ему изделия. Это и другие заводы, и даже артели. Вот эта артель, которая точила болты, уже развалилась, закрылась, а люди разлетелись, кто на фронт, кто на лесозаготовки. Но это все мелочи, ребята. Я вам сейчас такие цифры назову, что вы ахнете!

Все с интересом уставились на Бориса, а он извлек из папки несколько листов бумаги, на которых делал пометки во время работы с заводской документацией, роясь в архивах и межведомственной документации.

— Михаил нам вот рассказал, что завод за первые месяцы этого года не смог выйти на плановые показатели производства. А я вам добавлю, какими мерами удалось выйти на эти показатели, какие меры были приняты, чтобы танки без остановки поступали на фронт. Последующий рост показателей выпуска основной продукции основывался, с одной стороны, на четкой и рациональной организации производства, а с другой — на снижении трудоемкости изготовления танков. Был произведен подетальный пересмотр конструкции машины, в результате которого упростили изготовление… Я вам сейчас буду называть реальные цифры… Упростили изготовление 770 наименований деталей и совсем отменили изготовление 5641 наименования деталей. Были отменены также и 206 покупных изделий. Трудоемкость механической обработки корпуса снизилась с 260 до 80 нормо-часов. Чего вы хотите от такой машины? Она стала надежнее в бою? Нет, она стала дешевле, и выпуск танков увеличился. И эту ситуацию знают наверху, она согласована. Поэтому, Виктор, во всем этом искать диверсии сложно, потому что…

Так и не найдя подходящего слова, Коган просто развел руками. Буторин кивнул, соглашаясь. Но Коган продолжил:

— Танки не стали хуже, они стали проще! Может быть, тяжелее в эксплуатации, но проще для производства, и поэтому выпуск продукции увеличивается. Знаете, как на Руси говорили, что голь на выдумки хитра. Так вот не от хорошей жизни изобретаются многие вещи и сейчас.

— Ты про линию автоматической сварки? — спросил Буторин, закуривая. — Расскажи, ребятам будет интересно.

— А что, действительно. Наука у нас передовая, и нам есть чем гордиться. И даже война не останавливает движение научной мысли, а может и наоборот, мотивирует ее. В этом году наращиванию выпуска «тридцатьчетверок» помогло внедрение сначала на этом заводе, а затем и на других предприятиях линий автоматической сварки под слоем флюса, разработанной академиком Патоном. Повезло Нижнему Тагилу, что Институт электросварки Академии наук УССР был эвакуирован именно сюда, причем на территорию Уральского танкового завода. Они еще в январе этого года в порядке эксперимента изготовили корпус, у которого один борт был сварен вручную, а другой борт и нос — под слоем флюса. После этого для определения прочности швов корпус отправили на полигон. Я разговаривал с инженерами, которые проводили испытания. Так вот, танк подвергли жесточайшему обстрелу из противотанкового орудия и с короткой дистанции бронебойными и фугасными снарядами. Первые же попадания в борт, сваренный вручную, вызвали сильное разрушение шва. После этого танк повернули, и под огонь попал второй борт, сваренный автоматом… Семь попаданий подряд, ребята, семь! И эти швы выдержали, не поддались! Они оказались крепче самой брони. Также выдержали проверку огнем швы носовой части. Вот вам победа науки и автоматической скоростной сварки.

— И все же, — вставил Шелестов. — Полковник Иноземцев предоставил нам убедительные факты того, что на заводе кто-то умышленно или по неведению нарушает технологию производства, отчего часть танков становится легко уязвимой для немецких снарядов. Часть танков! Подчеркиваю это. И нам следует определить, какая именно часть танков и почему оказалась уязвимой. И перед нами по-прежнему стоят два вопроса: кто это делает и как?

Постышева смотрела на Сосновского широко раскрытыми глазами, и в этих глазах рано повзрослевшей девушки было столько мыслей, сомнений, страха и восторга одновременно, что Михаил невольно смутился. Правда, он не подал вида, но внутри у него вспыхнули такие ощущения, которых он давно не испытывал.

Лариса держала в руках обычный листок бумаги — казенный бланк официального уведомления гр. Постышевой Л. В. о том, что дело ее отца за номером таким-то по обвинению в измене Родине и… возвращено на пересмотр, о результатах чего будет сообщено гр. Постышевой Л. В. в соответствии с… и т. д. и т. п. Лариса несколько раз опускала глаза, жадно перечитывала содержание документа и снова смотрела на Сосновского, не веря своим глазам, не веря в происходящее. Он хорошо понимал, что все пережитое в одночасье может оказаться страшным сном и девушка сможет вдруг вздохнуть полной грудью и посмотреть в глаза окружающим с другим чувством: я не дочь врага народа, мой отец невиновен. Он осужден и расстрелян по ошибке, по навету.

— Михаил Юрьевич? — выдавила из себя девушка. — Вы кто? Как это вдруг стало возможно, и до этого ли сейчас нашим органам, чтобы в такую годину общей беды разбираться с каждым отдельным человеком…

— Я самый обычный человек, Лариса, — улыбнулся Сосновский. — И просто делаю свое дело. А в наркомате посчитали, что вас могут подозревать здесь из-за вашего отца, и решили разобраться в его деле. Не верят там, что вы способны на предательство, что ваш отец способен был на него. Вы напрасно думаете, что в тяжелые годы государству не до каждого человека. До каждого есть дело, потому что каждый человек сейчас сражается с врагом. И в тылу, и на фронте. А когда кончится война, то каждый будет сражаться за восстановление народного хозяйства. И это все непрекращающиеся действия и события.

Михаил говорил, а Лариса только согласно кивала, явно все еще не веря в это событие. Правда, Сосновский не стал уточнять, в каком наркомате принято решение пересмотреть дело ее отца и то, что он сам имеет отношение к этому наркомату. Незачем пока освещать такие подробности. И сам он считал, что Шелестов и Платов молодцы, что занялись этим делом и убедили Берию отдать соответствующий приказ. Постышева была хорошим специалистом и очень нужным помощником на этой стадии расследования. И ее энтузиазм и знания сейчас очень помогут.

— Ну, а к вам-то это письмо как попало? — продолжала настаивать Лариса, начиная уже улыбаться. — Почему его передали мне через вас, почему, например, не по почте, не через заводскую…

— Да просто так быстрее — с нарочным, — пожал Сосновский плечами. — Да и я ведь работник этого наркомата, так кому же еще и поручать передать вам письмо, как не мне. Да и будет об этом. Вы вот лучше скажите мне, что вы надумали за эти дни, что вынужденно бездельничаете тут, в больнице.

— Надумала, Михаил Юрьевич, — ответила Постышева, и лицо девушки помрачнело. Она как-то боязливо посмотрела по сторонам вдоль аллеи больничного парка и продолжила: — Если проанализировать брак, то можно предположить, что мы с вами нашли следы интеллектуального саботажа. Я не уверена, все нужно еще раз проверить, убедиться, поработать в лаборатории…

— Стоп, стоп, Лариса, — поднял руку Сосновский. — Ну-ка еще раз — что вы имели в виду под словами «интеллектуальный саботаж»?

— Ну, я просто так выразилась, — вздохнула технолог. — Неприятно сознавать, что рядом могут жить и работать люди, которые хотят вреда моей стране, но факты остаются фактами. Я имела в виду то, что дефекты невозможно обнаружить при обычном контроле, они проявляются только в боевых условиях. Кто-то тонко меняет технологические карты и допуски. Этот кто-то не простой рабочий, это не сборщик и не слесарь. Это кто-то из инженеров.

— Хорошо, тогда давайте мы с вами шаг за шагом попробуем проследить каждое возможное технологическое изменение, которое может критически повлиять на качество и не определяется на полигоне, а только впоследствии, в боевых условиях…

Буторин, продолжая заниматься аварией кран-балки, заподозрил, что не все комплектующие пришли вместе с краном из Куйбышева, и часть из них поставлялась позднее с других предприятий-изготовителей. Начальник цеха Леваков очень нервно относился к расспросам представителя наркомата Буторина.

— Я, конечно, извиняюсь, Виктор Алексеевич, — Леваков бросил в ведро с песком окурок и снова полез за папиросами. — Вы вот все меня расспрашиваете, а я-то тут при чем, моя вина здесь какая, по-вашему? Мне передали, я смонтировал своими силами все по чертежам. Тут и следа никакой отсебятины не найдете! Чист я как стеклышко!

— Ну, ну, — покровительственно улыбнулся Буторин. — Я же вас не обвиняю ни в чем, Петр Афанасьевич. Я с вами советуюсь, как с инженером, как с опытным производственником. Мне кажется, что вы раз увидите — и сразу сможете поставить диагноз, предположить причину произошедшего. Ведь такие конструкции сами по себе не падают. У всякого следствия есть своя причина. А как мы с вами знаем из физики, причина никогда не бывает одна, и на каждое действие всегда существует противодействие.

И все же винить начальника цеха было не в чем. Это Буторин прекрасно понимал, а к вечеру Коган принес ценную информацию. Группа, как обычно, собралась вечером на своей квартире. Все обсуждения происходили за ужином. Когда на улице темнело, приходил и Шелестов, сняв военную форму и одевшись неприметно в гражданскую одежду, чтобы не привлекать внимания к их конспиративной квартире.

— Ну, что у нас, ребята? — спросил Максим, глядя на молчаливых задумчивых оперативников. — Мне кажется, что вы приуныли? Тупик?

— Скорее, ложный путь, — возразил Буторин. — С этим краном, с технологом Постышевой мы возимся, а ведь за этим делом нет ничего. Обычный несчастный случай! Нет, не падают краны от такого повреждения. Там конструкция просчитана и усилена как раз из расчета прочности конструкций и соединений, а еще и поднимаемого и перемещаемого груза. Не так просто обвалить кран-балку. Тем более из-за каких-то болтов. А уж тем более подгадать, чтобы неугодный человек в момент обрушения оказался в зоне несчастного случая. Нет!

— Определенная польза все же есть, — покачал головой Коган. — Зря ты так, Витя. Мы, например, выяснили, что с большими нарушениями в документации, без согласования, что называется «втихую», проводятся некоторые закупки. Как, например, с этими крупногабаритными болтами. Их по заказу завода точили в местной артели, которая уже не существует. Такое сотрудничество с производителями — обычное дело, но то, что по документам прошел почти «слепой» заказ, это нарушение. Но вот умышленное и имеющее дальний прицел или просто кто-то решил заработать на этом заказе, кому-то заплатили за заказ? Но от левых заказов до измены Родине «дистанция огромного размера», как говорил старик Грибоедов. Я к чему все это говорю: настоящий враг может использовать ситуацию, может использовать своих помощников и кого-то из инженеров «втемную» для своих целей. И не всегда они безобидные. Чаще это просто маскировка. А вот сам он всегда в тени, своими руками ничего не делает. Нам его вычислять надо.

— Согласен, — сказал Шелестов. — Судя по результатам, кто-то ведет осторожную и целенаправленную вредительскую работу. Мы пока не можем понять, кто этот человек, но он явно из среды руководителей производства, инженерного состава. Этот человек не просто вредит, а точечно бьет по узким местам производства, искусственно создавая «бутылочные горлышки». Его цель — не единовременный взрыв, а долгосрочный спад выпуска. А это говорит о серьезных продуманных планах. А возможно, и о том, что у него есть кураторы из абвера. Михаил, плотнее поработай с Постышевой. У тебя наметился с ней хороший контакт, а она специалист, у нее есть свои выводы.

— Постышева, кстати, тоже делает примерно такие же выводы, — ответил Сосновский. — Кстати, решение о пересмотре дела ее отца очень помогло. Она почувствовала свою правоту и свое право разобраться в происходящем. Она боец, толковый инженер и умная девушка. Но есть одна загвоздка — майор Громов видит в ней скрытого врага и вредителя. И не скрываясь угрожает Постышевой. Рвение неуемное, но все не в ту сторону.

— Он допрашивает рабочих, инженеров, — стиснув зубы, процедил Шелестов. — И это при том, что я запретил ему самостоятельно действовать. Выслуживается майор перед своим начальством. Или его начальство старается опередить нас с разоблачениями и арестами. Это уже становится опасным. Придется с ним еще раз поговорить.

Учить Когана работать со свидетелями и потенциальными подозреваемыми было не надо. Несколько лет работы следователем в особом отделе НКВД дали ему хорошую школу. И сейчас на заводе, имея документы представителя наркомата танковой промышленности, он умудрялся беседовать с инженерами и другими специалистами завода и тем более с руководством таким образом, что это не выглядело как допрос. Иногда было доверительной беседой, иногда предупреждением, что в наркомате будет доложено и человек получит «волчий билет» до конца своей жизни и никогда не устроится работать на приличный завод. Много разных «ролей» было в запасе у Бориса, и он умело использовал их все.

Довольно быстро он разобрался в том, что заместитель директора завода Юрлов — карьерист и человек, который готов идти по чужим головам, чтобы сделать карьеру. И если ему представится такая возможность, он сдаст с потрохами своего директора, оклевещет его, чтобы занять его место или вообще перебраться в Москву, в наркомат.

Парторг Крутин был пешкой помельче, но тоже имел свои амбиции и низкие цели. Тут дело было еще хуже. Этот человек, прикрываясь партийными лозунгами, идеологией, проворачивал какие-то свои делишки. То ли укреплял свое положение и метил выше в партийные органы, то ли расставлял своих людей на случай, если его вдруг снимут, и тогда будет кому отстоять его кандидатуру. Чего он боялся, понять пока было сложно.

Более или менее понятно было с начальником цеха Леваковым. Человек он несамостоятельный и никогда не станет настоящим «командиром производства». Отсутствие инициативы, боязнь за свое место — вот что отличало этого, в общем-то, неплохого инженера от других «командиров производства». Порой Когану казалось, что Леваков боится кого-то, а не чего-то. Хотя потерять достигнутое им положение тоже страшно, когда хорошая зарплата и паек.

Начальник ВОХР Гоголев был человеком прямолинейным и, пообщавшись с ним пять минут под видом просто постороннего человека, а не представителя вышестоящего наркомата, сразу начинаешь понимать, почему представителей милиции называют легавыми, а конвойников — вертухаями. Полжизни этот человек прослужил на зонах, и даже в обычной жизни все, кто был ниже него по положению, чувствовали его пренебрежение, презрение. Все, кто ниже него, были для Гоголева неполноценными людьми. Возможно, потенциальными зеками или теми, кто по глупой случайности еще не сел, но должен сидеть. Мир его делился на тех, кто сидит или должен сидеть, и тех, кто за ними надзирает, сажает их. Впервые пообщавшись с бывшим капитаном конвойных войск, Коган почувствовал это отношение на себе. Илья Матвеевич говорил с ним уважительно, даже в чем-то подобострастно. Но Когана не оставляло ощущение, что думал о собеседнике в этот момент Гоголев только одно: «Эх, не попался ты мне на зоне в свое время. Я бы там тебе харю отрихтовал бы!»

Снова и снова Коган изучал документы, накладные, книги приказов, личные дела сотрудников завода, составлял для себя портреты этих людей, модели их поведения в той или иной ситуации. Ведь кто-то же занимался вредительством на заводе, свой человек занимался. И необходимо понять, а что могло толкнуть его на эти поступки, принять это мировоззрение. Почему он это делает? Ведь не враг же, не прислан сюда с чужими документами абвером. Инженеры, руководители — эти люди работали в разное время в разных местах, учились, их знали на протяжении многих лет десятки и сотни людей. Он в этом убедился. Нет, ни один из них не может оказаться присланным парашютистом с поддельными документами. У каждого за спиной свое советское прошлое. И все же факты вредительства были налицо. Кто? Этот вопрос даже снился Когану по ночам. И ответ приснился тоже ночью. Если есть человек, который замыслил не просто вредительство, а целенаправленный срыв плана производства танков на заводе в промышленных масштабах, то у него должны быть помощники. У человека с такими планами или таким заданием от врага просто обязаны быть помощники. И он с ними никак не должен быть связан. Даже по рабочим вопросам, иначе легко заподозрить связь. Значит, ее маскируют, эту связь. Очень тщательно маскируют. И ее надо искать.

Буторин почти все время проводил в цехах, общаясь с рабочими, инженерами, вникая во все тонкости производства. К нему уже привыкли, не удивлялись, если он подходил, угощал папиросой, расспрашивал. Да и сам Виктор уже привык к этой атмосфере крупного производства, к цехам, где даже воздух гудел от напряжения и, казалось, был пропитан запахом разогретого металла, машинного масла и человеческого пота. Танковый завод, гигантский, закопченный, бился в лихорадочном ритме, день и ночь рождая стальные махины для фронта. Буторина знали уже почти все, ему улыбались, завидев его седую шевелюру, стриженную под ежик, его серую кепку, вечно сдвинутую на затылок. С ним интересно было поговорить во время короткого перекура, людям нравилось его внимательное лицо и спокойные глаза. Даже стрелки ВОХР приветливо кивали ему, не проверяя пропуска, хотя с этим вопросом на заводе было строго.

Тот день был жарким, пыльным. Буторин, делая вид, что изучает документацию у склада готовой продукции, на самом деле наблюдал. Его взгляд, привыкший отмечать мелочи, скользнул по грузовой полуторке, подъехавшей к соседнему продовольственному складу. Машина была обычной, шофер в засаленной спецовке — тоже. Но вот люди… Их было четверо. Они суетились слишком деловито, слишком уверенно. Старший, коренастый, с бычьей шеей, что-то резко говорил кладовщику, тыча пальцем в бумаги, которые лежали на пачке с концентратами. Что-то подтолкнуло Виктора, и он походкой сильно занятого человека прошел мимо машины, грузчиков-экспедиторов и кладовщика. Бросив взгляд на накладные, он уловил неестественную четкость печати, излишнюю «парадность» подписи. Фальшивка. Добротная фальшивка.

Что-то дрогнуло внутри, как будто колесо соскочило с привычной колеи. Что? Это же нелепость! Невероятно, но это происходит здесь и сейчас! Буторин прошел еще несколько шагов дальше продуктового склада и остановился, чтобы не привлекать к себе внимания. Логика вредителя иная: портить станки, нарушать технологию, срывать график. Грабеж продсклада — удел обычных крыс, спекулянтов, пользующихся мутным военным временем. Но в условиях тотального дефицита кража продовольствия у завода-фронтовика была диверсией не меньшей. А главное — наглость. Наглость расчета на общую усталость, на рутину.

Буторин не стал действовать в одиночку. Он отступил в тень, к проходной, где стояли два вохровца, молодые люди с винтовками, уставшие от монотонности службы. Подойдя, Виктор заговорил спокойно, почти по-деловому, с легкой тревогой в голосе: «Бойцы, вы посмотрите-ка на ту машину. По бумагам там должен быть технический груз для цеха № 5. А они колбасу да сало втихаря грузят. И начальник смены вроде не подписывал… Не проверить ли?» В его тоне не было сомнений, и бойцы сразу насторожились, настолько высок был среди рабочих и охраны авторитет этого «московского инженера». Это сработало. Взгляды вохровцев, прежде сонные, теперь стали строгими и хмурыми.

Они двинулись к полуторке вместе, но потом Буторин чуть отстал и сунул руку под пиджак за спину, где за брючным ремнем находился пистолет. Коренастый преступник, увидев приближающихся, мгновенно прервал разговор, сразу все поняв без слов. Его рука метнулась под спецовку.

— Стой! Руки на капот! — крикнул один из стрелков, срывая с плеча винтовку.

Но было поздно. Выстрел оглушительно грохнул, перекрывая заводской гул. Пуля просвистела рядом с ухом Буторина, когда тот, уловив опасное движение главаря этой банды, отшатнулся в сторону, к стене склада. ТТ мгновенно оказался в руке. Завязалась бешеная короткая схватка. Стрелки заводской охраны оказались ребятами неробкого десятка, да и пусть короткая, но все же подготовка, которую они прошли, дала свои результаты. Оба парня рассредоточились по территории — кто за стеллаж с досками, кто за груду кирпича. Бандиты заметались на открытом пространстве. Грохот выстрелов смешался с лязгом железа и криками. Пыль взметнулась столбом. Один из бандитов, метнувшийся к кабине, был срезан точным выстрелом вохровца и рухнул на землю. Второй, стреляя навскидку, вжался спиной в борт машины.

Буторин перебежал открытое пространство и, упав рядом с вохровцем на землю за грудой кирпича, крикнул ему:

— По ногам, по ногам стреляй!

Стрелок удивленно уставился на оружие в руке инженера, а Буторин, уже дважды выстрелив, бросился вправо, ко второму бойцу. Он не добежал всего нескольких шагов, когда вохровец метким выстрелом свалил второго бандита. Буторин выругался, глядя, как и водитель полуторки медленно сползает по сиденью на землю из кабины грузовика. За ним тянулся кровавый след. «Они же сейчас всех перебьют, — подумал Виктор с ожесточением. — Герои, мать вашу!» Буторин, прицелившись в ногу коренастого главаря, выстрелил. Тот с хрипом свалился. Четвертый, молоденький, испуганный, бросил пистолет и, рыдая, замер, уткнувшись лицом в пыльный асфальт.

— Не стрелять! — заорал Буторин что было мочи. — Прекратить огонь!

Тишина после того, как стихли выстрелы, не наступила. Наоборот, по двору разнеслись крики, раздался топот десятков ног. Буторин быстро оглянулся, стараясь не выпускать из поля зрения раненого бандита и пистолет в его руке. К машине возле продуктового склада бежал начальник охраны Гоголев с десятком своих стрелков — нескольких крепких мужиков, пожилого усатого рабочего и двух дородных женщин с наганами в руках.

«Ну, хоть вовремя появились», — подумал Буторин и, под прикрытием машины, бросился к раненому бандиту. Несмотря на рану, тот все еще был опасен и ситуацию мог оценивать по-своему. Ему жить хочется, и он будет драться за жизнь до последнего. Понимает, что по законам военного времени ему светит «вышка». И Буторин не ошибся. Бандит, стиснув зубы, вдруг собрался весь в комок, подобрал выроненный пистолет и вскочил. Оперативник увидел его лицо лишь на миг, когда высунулся из-за борта грузовика: бледное, полное ярости и желания жить, любой ценой выбраться из переделки. Бандит мгновенно выстрелил в Буторина, уловив движение сбоку. Пуля отщепила кусок борта возле лица оперативника, и тот быстро опустился на корточки за задним колесом машины. Виктор видел, как раненый проковылял несколько шагов, вытащил за шиворот из-за какой-то деревянной бочки перепуганного кладовщика в сером брезентовом фартуке и приставил к его голове ствол пистолета.

Прозвучали несколько ружейных выстрелов и выстрелов из нагана, и Буторин мысленно простонал от того, что не может повлиять на ситуацию. Дурак Гоголев, останови своих людей, прекрати стрельбу! Ты ведь человека убьешь вместо бандита.

— Не стрелять! — снова заорал Буторин, сидя за колесом грузовика и отчаянно размахивая рукой с зажатым в ней пистолетом. — Гоголев, прекрати огонь!

Начальник ВОХРа удивленно уставился на вооруженного инженера, на двух своих стрелков поблизости и распростертые тела убитых и остановился, сделав знак своим подчиненным тоже остановиться. Начать задавать вопросы он не успел, потому что раздался хриплый голос раненого бандита, который прикрывался перепуганным кладовщиком.

— Не двигаться! Никому не двигаться, или я ему башку снесу! Чтобы ни одна сука не стреляла!

— Спокойно, ты! — взял на себя переговоры Буторин. — Мы не стреляем. Чего ты хочешь? Тебе же не уйти, а если сдашься, то убережешь себя от высшей меры.

— Да хрен там в военное время меня кто-то жалеть станет! — огрызнулся бандит. — Ушли все подальше, на другой край двора! Ворота открывай, я на машине уеду. А этого с собой возьму, чтобы вы там не рыпались по дороге и не шмаляли в меня.

— Эй, ты! Шавка подзаборная! — вдруг закричал самоуверенным тоном Гоголев. — Ты еще условия ставить собрался!

— Идиот, — прошептал Буторин и с ненавистью посмотрел в сторону начальника ВОХРа.

Оперативник понимал, что сейчас ситуация накалилась до состояния почти критического. В Гоголеве взыграла его спесь капитана конвойников, ненависть и презрение к уголовникам. Он решил, что и этот здоровяк сейчас бросит оружие и будет просить о пощаде? Видать, Гоголеву за время службы в ГУЛАГе ни разу не довелось преследовать бежавших из колоний вооруженных зеков, которые захватили оружие у убитых конвоиров. Те отстреливались до последнего, зубами дрались, потому что понимали, что пощады не будет. И этот бандит тоже все понимает, знал, на что шел. Этого уговорами не возьмешь. Хотя, может быть еще сложнее уговорами остановить самого Гоголева.

Единственное, что мог Буторин в этой ситуации сделать — использовать ситуацию, использовать вмешательство начальника ВОХРа как отвлечение. Бандит ранен, у него нарушена ориентация, у него бешенство и паника. Стрелки охраны не решались больше стрелять, рассмотрев, что на самом деле происходит, но как они поступят, если Гоголев им прикажет? Меткость стрельбы вохровцев оставляет желать лучшего, а значит, скорее всего пострадает кладовщик. Убьют они его нечаянно, это было ясно. А сейчас пререкаться с Гоголевым было глупо и несвоевременно. До него еще надо было добежать, а значит, выдать бандиту место своего положения. А оно было выгодным.

— Дайте мне сесть в машину, откройте ворота! — рычал бандит, хромая, корчась от боли в простреленной ноге и волоча к кабине заложника.

И он обходил полуторку спереди, а Буторин находился за задним колесом. Это давало шанс захватить бандита. Стараясь не делать резких движений и не шуметь, Буторин за машиной переместился к кабине и присел за передним колесом. Сейчас появится бандит, и тогда у Виктора будет всего одна попытка, единственный шанс спасти кладовщика и взять бандита живым. Очень он нужен был живым и пригодным для допроса. Тот сопляк, что лежал на асфальте, плача от отчаяния, не в счет. Он вряд ли чего-то знает. Его позвали, посулили хороший куш, вот он и согласился. Теперь смоделировать ситуацию! Раненный в правую ногу бандит толкает перед собой заложника, закрывается им. Значит, он будет идти левым боком вперед, а перед ним кладовщик. Раненая нога волочится сзади, бандит опирается на левую. В этом случае рука с пистолетом в его… левой руке. Он же левша! Сейчас оперативник осознал это окончательно. И это значит, что нападать удастся на бандита именно с левой стороны.

Буторин, услышав шаркающие шаги, постанывания, осторожно положил на асфальт пистолет, чтобы освободить руки. Он стоял почти как бегун-легкоатлет на низком старте. Еще немного, еще несколько секунд… Главное, чтобы носки ботинок кладовщика появились из-за машины, не торопиться, но и не опоздать. Если бандит заметит человека, который готов на него напасть и прячется за машиной, он выстрелит в этого человека сразу. Сократить расстояние до выстрела не удастся. Значит, доводить дело до выстрела никак нельзя. «Во что я ввязался, — подумал Буторин. — Как мне везет на такие выходки. Шелестов меня прибьет… если я жив останусь».

Напряжение было такое, что вот-вот начнут дрожать руки. Спина и подмышки под пиджаком были мокрыми от пота, но Буторин думал только об одном-единственном моменте. Шаги ближе, что-то угрожающее кричит Гоголев, но, слава богу, не предпринимает никаких действий. Вот ноги мелькнули за колесом, вот один ботинок кладовщика, вот… Пора!

Буторин распрямился, как пружина, бросаясь вверх и вперед. За ту долю секунды, что его фигура появилась над капотом грузовика, раненый бандит среагировать не успел. Удар под локоть — и рука с пистолетом ушла в сторону, чтобы не угрожать дулом голове заложника. Дальше оперативник действовал, как в спортзале на тренировке по самбо: захват кисти противника, резкий поворот в сторону и вниз, и бандит с криком от боли в руке и раненой ноге полетел на асфальт, едва не перевернувшись через голову. Ошарашенный кладовщик тряс головой и на четвереньках отползал в сторону, а Буторин, уперев носок ботинка бандиту под мышку, заломил ему руку за спину, отбросив в сторону пистолет, а потом придавил противника коленом. Все!

Двое вохровцев, ловко орудуя брючным ремнем пленного, стягивали ему руки за спиной. Другие занимались плачущим молодым уркой. Буторин, медленно поднимаясь, смахнул пыль с колен брюк. Он чувствовал боль в руке от удара во время падения на асфальт и тяжесть на душе от того, что теперь неизбежно придется рассекретиться самому. Это было неизбежно, вся группа понимала, что такой момент наступит, но оттягивать его хотелось подольше. Так можно работать продуктивнее, если вокруг никто не знает, что ты сотрудник НКВД.

Две женщины поднимали бледного кладовщика, отряхивали его, пытаясь выяснить, а не пострадал ли он, не ранен ли? Но мужчина только мотал головой, растерянно улыбаясь и глядя по сторонам. Тяжело ступая, уверенной походкой хозяина положения к месту происшествия подошел начальник заводской ВОХР Гоголев. Он окинул взглядом тела, пленных, бледных вохровцев и остановил его на Буторине, на том самом «инженере из наркомата», который стоял с боевым пистолетом в руке, который только что обезвредил вооруженного бандита.

— И что здесь происходит… товарищ инженер из наркомата? — начал Громов, и в его голосе прозвучало не столько недоумение, сколько горечь неприятных лично для него предчувствий.

Буторин вздохнул. Вся тщательно выстроенная легенда, неделя кропотливой работы, конспирация — все это рассыпалось в прах в эту жаркую минуту. Он демонстративно поправил пистолет сзади под пиджаком за брючным ремнем и, глядя Гоголеву прямо в глаза, уже другим, твердым и лишенным всякой прежней мягкости голосом язвительно сказал:

— Простите за некоторую секретность моей миссии, товарищ Гоголев. Позвольте представиться — майор госбезопасности Буторин. Действовать пришлось неофициально, но вот эта ситуация… сами понимаете. Но давайте с вами договоримся, что кроме меня и вас о моем положении никому. Это понятно?

— Да, — уныло кивнул Гоголев и тут же, спохватившись, поправился: — Так точно!

— Ну, вот и славно, Илья Матвеевич. Но, сами понимаете, что теперь придется проверять вашу охрану и решать режимные вопросы вместе. Как бандиты смогли проникнуть на территорию завода? — Виктор был зол на весь белый свет из-за этого нападения и того, что ему в результате него пришлось раскрыться. Но поделать уже ничего было нельзя. — Ну, а этих, — он кивнул на пленных, — нужно немедленно изолировать. Они могут знать интересные сведения. Раненого в медпункт под охраной двух крепких стрелков охраны. Круглосуточно и в одиночную палату.

В словах Буторина не было ни торжества, ни упрека. Было лишь недовольство тем, что сложилась такая ситуация, что произойдет утечка информации о том, что на заводе секретно работают представители Главного управления НКВД. Но работать все равно надо, как бы ни складывалась ситуация. Вот так бывает тоже. Война далеко, грохочет, полыхает огнем, а завод продолжал гудеть, трудиться день и ночь в далеком тылу. А война все равно пришла. И сюда тоже. К самому заводскому забору, к стенам продуктового склада, как выяснилось, шла не только на фронте, но и здесь, в заводском дворе, в жаркой пыли уральского лета.

Оперуполномоченный городского отдела НКВД Громов ходил по кабинету, потирая руки, то ли от нервного напряжения — ведь ему выпала такая удача, — то ли он уже готовился отрапортовать своему начальству о том, что все заводское руководство замешано в преступных деяниях. И теперь все зависит от допроса вот этого сопливого урки, который сгорбился на стуле, шмыгая носом и подергивая головой.

Буторин сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и с интересом наблюдал за мечущимся по кабинету Громовым. Виктора раздражала эта беготня, но он молчал, понимая, насколько окружающая обстановка действует на задержанного бандита.

Воздух в кабинете был спертым, пахло махоркой и пылью от старых бумаг. Лето за окном, знойное и пыльное, казалось несуществующим миром. Окно, завешенное простыней вместо шторы, как мертвенно-белое пятно в тени нависающего снаружи над окном массивного козырька. Со стены сурово взирал лик вождя. Громов наконец остановился возле стола и достал из коробки папиросу. Ну, угомонился, подумал Буторин с усмешкой. Наблюдая и за молодым уголовником, пребывавшим в состоянии полного отчаяния, и за оперуполномоченным, который теперь стоял, прислонившись к печке, Виктор почувствовал даже какое-то сочувствие к тому, кто сидел на стуле посреди комнаты. Совсем мальчишка, который хочет казаться блатным до мозга костей, а, по сути, шавка, шестерка у воров. Таких оперативники ломают в два счета. Незавидная судьба. Таких колония не исправляет, а ломает до конца. Да и кого она исправляет, если уж быть честным перед самим собой.

Парню было лет двадцать. Щеки впалые, глаза огромные, воспаленные от бессонницы и слез. Рубашка на нем была порвана у плеча, там, где его грубо схватили. Руки, заведенные за спину, все время мелко дрожали, и цепь наручников позванивала об ножки стула. Его звали Веня, Вениамин Рыжов. Свежий след от удара кулаком — заводская отметина — краснел на скуле.

Он только что видел, как в лучах полуденного солнца, у ворот заводского склада № 7, его товарищей — Сашку Боцмана и старого вора по кличке Профессор — скосили пули охраны. Те сухие, отрывистые хлопки выстрелов, крики, падение тел в пыль двора… Картинка стояла перед глазами ярче любого сна. А теперь — эта комната, этот каменный человек за столом и неминуемость, которая давила на грудь, не давая дышать.

Буторин посмотрел на Громова, как тот основательно усаживается за стол, раскрывает папку, достает чистый лист бумаги, берет чернильную ручку. Взгляд оперуполномоченного не злой, не гневный. Он был пустой, как взгляд хирурга перед операцией.

— Итак, Рыжов, — голос у Громова был тихий, ровный, без интонаций. — Повтори-ка еще раз для протокола, кто тебя позвал?

Парень вздрогнул, словно от удара. Губы его дрогнули.

— Да я ж говорил… Мне сказали… Мне сказал Сашка. Сашка Боцман. Он сказал, работа простая. Документы есть, грузовик будет. Надо только погрузить да отвезти на Базарную гору. Долю дадут. Большую долю. Хлеба, сала… консервов американских. Мать… у меня мать с сестренкой голодают. На пайке заводском… — голос его сорвался, перешел в шепот. — Они ж…

— Сашка Боцман лежит в морге с тремя пулями в груди, — равнодушно вставил Громов. — Кто дал Боцману документы? Кто обеспечил грузовик? Кто ждал на Базарной горе?

— Не знаю! Клянусь, не знаю! — Парень дернулся всем телом вперед, стул скрипнул, но тут же замер, и Рыжов опустил голову. Слезы наконец хлынули из его глаз, потекли по грязным щекам. — Сашка только сказал — люди серьезные, из бывших. Не лезь, мол, в их дела. Бери свое и радуйся.

Громов откашлялся, бросил окурок в железную пепельницу.

— «Бывшие» — это кто? Кулаки? Вредители? Беляки? Конкретно, Рыжий.

— Я не спрашивал! Боялся! — Он всхлипнул, по-детски неуклюже вытирая лицо о плечо порванной рубашки. — Обещали, что все чисто… что охрана своя…

— Охрана, — Буторин медленно проговорил это слово, — была не своя. Она выполнила свой долг. А ты сидишь здесь. И знаешь, что по закону военного времени за хищение государственного имущества в особо крупных размерах, да еще на оборонном предприятии…

— Расстрел, — хрипло выдохнул Веня и закрыл глаза. — Знаю. Знаю…

Наступила тишина. Громов взял со стола пачку «Казбека», не спеша вытащил одну папиросу, закурил. Дым кольцами поплыл в луче света, пробивавшегося из-под простыни. В кабинете было уже нечем дышать от накуренного. Буторин поморщился, но решил не делать замечаний оперуполномоченному. Сейчас главное не это. Главное — вот он, который сидит на стуле весь в соплях, и его надо раскручивать. На завод банда не могла попасть без помощи кого-то из местных. И этот помощник — не рядовой сотрудник, не рабочий, не стрелок ВОХРа.

— Единственный шанс избежать высшей меры, — сказал Буторин, глядя на темя опущенной головы вздрагивающего на стуле парня, — это доказать, что твоя вина меньше, чем вина тех, кто стоит за тобой. Что ты — пешка. Орудие в руках врагов. Врагов государства, которые в голодное время грабят не фронт даже, а рабочих, которые день и ночь льют сталь для танков. Для твоих же братьев на фронте.

Он смотрел на арестованного и чувствовал, что тот не просто сидит в состоянии полной прострации, а прислушивается, теплится в этой жалкой душонке надежда на спасение от расстрела. И это хорошо, значит, можно рассчитывать, что будет стараться вспомнить, рассказать все, что знает.

— Они обрекли тебя на смерть! — снова заговорил Громов, подойдя к Веньке вплотную. — Они знали, на что идут. Они сожгли бы и тебя, и твою мать, и сестренку, лишь бы спасти свою шкуру. А ты их покрываешь.

— Да я не покрываю! — закричал парень, и в крике его было отчаяние загнанного зверя. — Я ничего о них не знаю! Клянусь жизнью матери!

— Не ори! — оборвал арестованного оперуполномоченный и снова отошел к стене.

Громов мрачно наблюдал за этой сценой допроса, слушал, как и что говорит Буторин. Не битьем, не угрозами — холодной неумолимой логикой и давлением абсолютной, беспросветной правды он выстраивал перед Веней стену, оставляя лишь одну узкую лазейку — лазейку предательства тех, кого он даже не знал. Буторин говорил, а Рыжий только кивал, шмыгал носом и смотрел на него с надеждой и мольбой. Буторин это понял, почувствовал, как внутри молодого бандита уже что-то меняется, появляется внутренняя готовность на все согласиться. Виктор молча встал, подошел к окну, отодвинул простыню. Яркий летний свет ворвался в комнату, как струя свежего обнадеживающего воздуха, вдыхая который хочется жить.

— Подумай, Веня. Не сейчас. Час. У тебя есть час, — Буторин повернулся, и его глаза уставились на Рыжего, как будто прожигали насквозь. — Ты можешь лечь в землю как бандит, мародер. И твоя мать получит бумажку: «Ваш сын — враг народа, расстрелян». Или… — он сделал паузу, — ты можешь помочь Родине выкорчевать настоящую нечисть. И тогда, возможно, суд учтет твое чистосердечное раскаяние и сотрудничество.

Он не стал говорить, что «возможно» — это приговор к десяти или пятнадцати годам вместо расстрела. Это и так было понятно.

— Часа много, — веско, голосом хозяина кабинета, сказал Громов, глядя на сломанную фигуру на стуле.

Он и пяти минут не выдержит. Буторин мысленно согласился, глядя в окно на раскаленный, живущий тяжелой жизнью город-завод. Рыжий Веня уже сломлен. Он просто еще не знает, как это сказать. Сейчас он будет копаться в памяти, выискивая любую мелочь: слово, оброненное Боцманом или кем-то из дружков-корешков, случайный взгляд, марку грузовика, которую видел мельком. Страх смерти — лучший катализатор для памяти.

— Пусть его уведут в соседнюю комнату и дадут сладкого горячего чая, — строго приказал Буторин, а когда арестованного увели, добавил, как будто разговаривая сам с собой: — Час на раздумье. Ищут не людей. Ищут нить. А он — тот самый кончик, который торчит из клубка. Дернешь за него — распутается все дело. Даже то, о чем мы пока и не подозреваем. Не надо его торопить свыше меры, Василий Архипович. Его теперь надо осторожно и вдумчиво расспрашивать. Позвоните еще раз в уголовный розыск, поторопите их. Что у них там с опознанием убитых, что по этой банде есть?

В дверь постучали, и вошел начальник заводского ВОХРа Гоголев. Вид у него был хмурый и виноватый. Понимал, что по головке его не погладят за такую ситуацию. Да и как за такое не взгреть, как говорится, «по первое число», когда бандиты среди бела дня заехали на территорию завода и чуть было не вывезли из продуктового склада целую машину провизии. Мыслимое ли это дело!

— Вот, вы просили, — Гоголев помедлил и положил на стол не перед Громовым, а перед Буториным несколько заводских бланков с подписями и печатями.

— А ну-ка, давай накладную, которую бандиты предъявили, — сразу оживился Буторин. — И лупу давай!

Гоголев не уходил, продолжая стоять у стола, нервно покусывая губы. Он смотрел, как сотрудники НКВД сверяют печати и подписи, и мысленно молился, чтобы виноватым оказался не он, а кто-то другой. Получить за такую промашку, да еще и по подозрению в причастности к преступлению можно как минимум лет десять лагерей. Буторин пока ничего не комментировал. Он рассматривал через увеличительное стекло печать на накладной бандитов и на принесенной Гоголевым, на которой была поставлена настоящая печать. Виктор сразу заподозрил, что с печатью на второй накладной что-то не так.

— Смотрите, — с довольным видом заявил Буторин. — Печать на второй накладной не имеет таких четких границ, если ее рассматривать через лупу. Но скопирована она точно. Знаете, как достигается такой эффект? В воровском мире мастера освоили эту технологию давно — оттиск настоящей печати прокатывается очищенной от кожуры сырой картофелиной или очищенным вареным яйцом. Потом этой картофелиной или яйцом оттиск наносят на документ. Ну и сушат потом, чтобы штемпельные чернила не смазались.

— Подпись выглядит натуральной, — ткнул пальцем в накладную Громов, и начальник ВОХРа весь поджался от страха, глядя сверху на оперативников НКВД.

— Выглядит натуральной, это точно, — тихо произнес Буторин и снова замолчал. Потом задумчиво добавил: — Вот и разница… Настоящая подпись на настоящем бланке нанесена перьевой ручкой. Отчетливо видна степень нажима на перо, когда подпись ставил обладатель подписи. Здесь толще, когда перо идет вниз, а когда вверх или в сторону, то тоньше. Помните, как вас в школе учила учительница в первом классе, когда после карандаша вы взялись за перьевые ручки и стали осваивать такой предмет, как чистописание? «Нажим» и «волосок». «Нажим» и «волосок». Помните? А на второй накладной все линии проходят точно так же, как и на оригинале, только нет утолщения и утончения линий. Подпись копировали через стекло с лампочкой. Или на оконном стекле, используя дневной свет. Вот и вся разгадка!

— Остается только вторая часть разгадки, — с угрозой в голосе произнес Громов, — где бандиты взяли оригиналы оттисков печати и подписей? Кто им передал документы для подделки?

Два сержанта в белых халатах поверх военной формы вскочили с лавки, когда Шелестов подошел к палате. «Лучше было бы их вообще переодеть в больничные пижамы, — подумал Максим, глядя на этих крепких ребят, охранявших палату, в которой лежал раненый бандит. — А еще было бы лучше, если бы Буторин взял его целым, без дырки в ноге. Но что есть, то есть. У Виктора и выбора особого не было. Еще минута, и вохровцы застрелили бы этого мерзавца».

Воздух в палате сразу напомнил Шелестову его пребывание в госпиталях после ранений. Да, такое долго не выветрится из памяти. Особенно если ты попадаешь в госпиталь, пребывая в состоянии между жизнью и смертью. И никто, даже врачи не могут дать гарантий, что ты выкарабкаешься. Запахи карболки, лекарств и человеческого пота — тошнотворный дух войны, хорошо знакомый миллионам фронтовиков.

На койке, откинувшись на жесткие подушки, лежал молодой человек с землистым лицом, небритый, с темными впадинами под скулами и цепким, злым взглядом из-под полуприкрытых век. Его нога, закованная в гипс и подвешенная на блоках, казалась чужеродным громоздким механизмом, привинченным к живому телу. Рука была пристегнута наручниками к железному изголовью койки. Взгляд скользнул по форме, по петлицам и стал из-за этого еще злее. Наверняка к милиции у него отношение другое, подумал Шелестов, попроще.

Максим снял фуражку, провел рукой по коротко остриженным, тронутым ранней сединой вискам. Здесь, в тылу, ковался броневой хребет страны, и каждый сбой, каждый брак в броне, каждый «несчастный случай» на производстве отзывался гибелью экипажей на фронте. Группа Шелестова, по меткому сравнению Сосновского, приехала искать тень. Тень вредителя, саботажника, чья рука, дрогнув или намеренно скривившись, могла погубить десятки жизней.

И сейчас эта тень, возможно, касалась лежащего на койке человека. Банда с фальшивыми накладными, грузовик, полный дефицитнейших продуктов, попытка внаглую вывезти с завода этот груз… Слишком нагло. Слишком дерзко. Значит, была уверенность, что получится. Значит, был «проводник» изнутри. Парнишка, «Веня Рыжий», уже пел Буторину, как обезумевший соловей, о притонах, о сбытчиках, о планах. Но о самом главном — о лице на заводе, которое обеспечило идеально подделанные печати, знало график патрулей и слова для пропуска, — он лишь бессвязно лепетал: «Козырь… он дядьку одного знал… я не в курсе…»

«Козырь». Вот он. Лежит, смотрит в потолок, будто не замечая вошедшего офицера.

— На правый бок его поворачивают? — тихо, без предисловий, спросил Шелестов у санитара, вошедшего с ним следом.

Тот вздрогнул, забормотал: «Так точно, товарищ подполковник, по расписанию…»

— Зря. Пуля прошла в сантиметре от бедренной артерии. При повороте швы могут потревожить. Останется хромым на всю жизнь. Если, конечно, она у него будет, — голос Шелестова был ровным. — Выйдите, мне нужно поговорить с раненым.

Человек на койке медленно повернул голову. Глаза, маленькие и черные, как пуговицы из обгоревшего дерева, уставились на подполковника.

— Я тебе ничего не скажу, — хрипло проскрипел он. — Что, песню свою Венька спел? Ну и хрен с ним. Мне терять нечего.

Шелестов подошел к окну, дождался, пока санитар выйдет и прикроет за собой дверь палаты. За стеклом пылил, нагретый солнцем, госпитальный двор. Где-то там, за кварталами, упираясь в небо дымящими трубами, стоял гигант, гудящий день и ночь, — танковый завод. Каждый час там рождалась стальная мощь, которая должна была остановить врага. И где-то там, в теле этого гиганта, сидела раковая клетка.

— Ты ошибаешься, — так же тихо сказал Шелестов, не оборачиваясь. — Тебе есть что терять. Тебя зовут Игнат. Игнат Семенов по кличке Козырь. У тебя в Челябинске, в землянке на окраине, живет сестра с тремя ребятишками. Младший, Алешка, болен. Цинга. Ему нужны витамины, яблоки, картошка. А у нее — талончики на брюкву. Ты для них и хотел пригнать этот грузовик? Герой.

Игнат молчал, но Шелестов почувствовал, как напрягся за его спиной Козырь. Максим резко повернулся и с усмешкой сказал, уже громче:

— Хоть врать не стал, а это уже хорошо. Ты свою сестру и ее детей не видел уже три года. И знать не знаешь, что с ними и как они живут. Плевать тебе на них — на женщину и детей, как и на других женщин, детей, стариков.

— Ты на жалость меня, начальник, не бери. Пробовали уже. У тебя свой мир, а у меня свой.

— Это точно. Но ты в моем мире пытаешься жить по своим законам, а это гарантированная смерть, Козырь. Ты это понимаешь! Венька Рыжий не знает, как попали к вам бланки накладных со всеми подписями и печатями завода. Не знает, кто сказал, когда будет меняться караул у восточных ворот. Он думает, что ты всем этим делом руководил. Что ты — голова. Так его показания и записаны. — Шелестов подошел к кровати и оперся руками о спинку в ногах раненого. Его серые глаза, холодные и усталые, встретились с горящими черными глазами бандита. — Он считает, что ты глава операции, пытавшийся украсть у фронта еду. В военное время. Приговор за такое тебе известен, Козырь?

— Я ничего… — начал Игнат, но голос его сломался. — Расстрел? Ну, стреляй! Можешь прям здесь…

— Я не спрашиваю, сделал ты это или нет. Мне нужна одна фамилия. Человек, который дал тебе документы. Который знал график. Который продал тебя, твою банду и, по сути, твоих голодных племянников, потому что знал, что операция провалится. Он подставил вас под пули ВОХРа, чтобы замести следы. Чтобы отвлечь внимание от того, что делает сам. От куда более страшных вещей, чем кража мешков с картошкой.

Шелестов обошел кровать и уселся на стул. Он не повышал голос, но каждое слово падало, как стальной брусок на железный пол, отдаваясь в голове бандита страшным грохотом.

— Этот человек не просто жулик, — говорил Максим. — Он — вредитель. Из-за его работы горят в танках наши ребята. Из-за его «ошибок» гибнут люди. И пока ты тут храбришься, он продолжает свое дело. А твоя сестра хоронит Алешку.

Тишина в палате стала абсолютной, звенящей. Игнат судорожно сглотнул. Он смотрел в лицо подполковника, ища ложь, насмешку, угрозу. Но видел лишь утомленную страшную правду. Правду войны, которая не знает пощады ни к героям, ни к бандитам, но безжалостно перемалывает всех, кто встает у нее на пути. Долгий мучительный вздох вырвался из его груди. Он закрыл глаза, отвернулся к стене, к выцветшим обоям. Видать, не полностью очерствела душа этого человека. Теплилось в ней еще что-то человеческое. Не ошибся Шелестов.

— Федоров, — прошептал он так тихо, что Шелестов едва расслышал. — Контролер ОТК, пятый цех… Он… он брал за свои шпаргалки. Не только с нас… Говорил, бывают заказы посерьезнее…

Шелестов не двинулся с места, лишь пальцы его, лежащие на фуражке, чуть сжались. Пятый цех. Сборка башен. Федоров.

— Подробно, — сказал он, и его голос впервые за весь разговор стал мягче, почти усталым. — Все, что знаешь. От первого слова до последнего.

Максим достал из планшета блокнот и карандаш. Снаружи, за окном, раздался гудок с завода — смена. Начинался новый этап в его охоте. Тень наконец обрела имя. Шелестов, не меняя выражения лица, сделал в блокноте запись и снова заговорил, не поднимая головы.

— Подробно, — повторил он, и его голос прозвучал как приговор всему, что было до этого момента.

Но Козырь, выдохнув это имя, словно выпустил из себя последний сгусток воли. Его землистое лицо исказилось не от боли от раны, а от чего-то более страшного — внезапного леденящего осознания. Он предал. В его мире, мире воровских понятий и сурового «законника» это был последний, непрощаемый грех. Он только что подписал себе не просто смертный приговор от государства — он отрекся от всего, что давало хоть какую-то опору в его падшей жизни. Он стал «отщепенцем», «ссученным». И для таких в его среде не было места ни среди живых, ни среди мертвых.

Глаза Игната, до этого момента цепкие и злые, остекленели. В них вспыхнула чистая животная паника, перемешанная с бесконечным отчаянием. Он не видел больше ни Шелестова, ни палаты.

— Нет… — простонал он хрипло. — Нет, нет, нет…

Дальнейшее произошло мгновенно. С рычанием, полным немыслимой для раненого человека силы, Козырь рванулся всем телом. Его руки, одна из которых была пристегнута к койке, дернулись не к окну, не к двери — а к железной спинке кровати, к изголовью. Раненый человек изогнулся, и с размаху, со всей яростью отчаяния, попытался удариться виском о его массивный железный шарик. Шелестов, уронив на пол фуражку и планшет, бросился к бандиту, прижимая его к кровати. В палату тут же влетел санитар. Он на миг опешил, не сразу поняв, что происходит. Но инстинкт и опыт сработали быстрее мысли. Он бросился вперед. Его плечо и предплечье приняли на себя основную силу рывка, голова Игната с глухим стуком ударилась не о железо, а о тело санитара. Раздался приглушенный крик — то ли от боли, то ли от ярости.

— Держи его! — скомандовал Шелестов резко, но без крика, отступая на шаг, чтобы дать место медработнику.

Вот, значит, как! Алкоголь, распутная жизнь, марафет… Сломленная психика, измотанные нервы, припадки, неконтролируемые приступы агрессии. А тут еще и… Вот и результат — попытка суицида, импульсивная, от безысходности. Вбежавшие охранники стали помогать санитару. Но бандит не унимался. Казалось, рана в ноге перестала для него существовать. Он вырывался, как загнанный зверь в капкане, хрипло крича, захлебываясь от собственного ужаса:

— Отстаньте! Отвалите! Пусти… Все равно не жить! Слышишь, палач? Мне теперь везде не жить! Он меня… они меня… зарежут, как барана! Лучше уж здесь! Пусти!

Он бился, метался, срывая простыни, тряся тяжелой гипсовой ногой на подвесе. Надрывный крик, полный первобытной, неконтролируемой муки, разрывал стерильную тишину госпиталя. В дверях уже показалось испуганное лицо санитарки, за спиной Шелестова слышались торопливые шаги.

Двум крепким охранникам и санитару с трудом удалось прижать обезумевшего мужчину к койке. Он продолжал выкручиваться, плеваться, глаза закатились, на губах выступила пена. Крики перешли в нечленораздельное душераздирающее рычание.

— Доктора! И срочно! — бросил Шелестов санитарке, и та мгновенно исчезла.

Прибежавший врач, пожилой мужчина с усталым, но решительным лицом, одним взглядом оценил обстановку. Он быстро подошел, не обращая внимания на крики, ловко зажал голову Игната, чтобы та не дергалась.

— Держите крепче. Нужен укол, — голос его был спокоен, как будто он видел такое не в первый раз.

Игла шприца блеснула в потоках летнего солнца, вонзилась в мышцу плеча. Игнат вздрогнул всем телом, издал последний короткий вопль, больше похожий на стон, и постепенно его яростное напряжение стало спадать. Судорожные рывки сменились мелкой дрожью, затем и она утихла. Веки сомкнулись. Дыхание из хриплого и прерывистого превратилось в тяжелое, ровное, почти храпящее.

В палате наступила тишина. Слышно было только это дыхание и тяжелые вздохи санитара и охранников-сержантов в белых халатах, удерживавших теперь уже расслабленное тело. Запах лекарств перебил резкий, кислый запах пота. Шелестов, не сказав больше ни слова, перевел взгляд с бесчувственного лица Игната на свой блокнот. На аккуратно выведенную фамилию Федоров. Цена этой информации теперь была ясна как никогда. Это была цепочка. Он кивнул врачу, надел фуражку и вышел из палаты.

…Еще не стемнело, когда вся группа собралась на конспиративной квартире. Шелестов, переодетый уже в гражданскую одежду, заговорил сразу, как только оперативники расселись вокруг круглого стола под зеленым абажуром.

— Приезжал оперативник из уголовного розыска. Он подтвердил, что тела убитых бандитов опознаны. Мне передали копии протоколов опознания. Кроме мелкого воришки Вени Рыжего, который и в человека-то ни разу не стрелял, а все только мечтал о фарте и сладкой жизни, которая начнется сразу, как только ему повезет, был и матерый уголовник Игнат Семенов по кличке Козырь.

— Это который лежит с простреленной ногой в госпитале, — пояснил Буторин, все еще чувствующий себя виноватым за то, что продырявил бандита.

— Да, второй, который попал к нам в руки живым, — кивнул Шелестов. — Убитые — это Леха Батон и Земнухов по кличке Профессор. Батон известный налетчик, и крови на нем немало. А вот человек, который сидел за рулем полуторки, на которую пытались погрузить продукты, личность примечательная. Петр Васильевич Земнухов — мастер на все руки, талант в криминальном мире. Пользы от него стране было бы много, если бы его таланты и энергию направить в мирное русло. Это он угнал машину и навесил на нее самодельные, хорошего ручного исполнения регистрационные номера. Не хотели бандиты идти на дело с крадеными номерами. А завести автомобильный мотор без ключа для Профессора — пара пустяков. Он же в криминальной среде промышлял подделкой документов. Так что, вне всякого сомнения, поддельная накладная — его рук дело.

— Любопытная компания, — сказал Сосновский, — в этой группе я не вижу никого, кто претендовал бы на роль лидера, организатора этой операции. Сопляк, который начал биться в истерике при первых же выстрелах? Что он может организовать, с кем договориться? Что в своей среде, что с работниками завода, которые хотят получить куш. Профессор? Так он исполнитель, у него золотые руки и не более того. Козырь и Батон — налетчики. Они мастера кровь пустить, не интеллектуалы, а тут работала голова.

— Согласен, — вставил Коган. — Кого-то мы здесь упустили из виду. Опер из уголовного розыска не подсказал нам? Не было у него догадки?

— У него не было, — ответил Буторин. — А вот мы, когда Козырь в минуту слабости назвал фамилию пособника Федорова из 5-го цеха, посмотрели его личное дело. Интересный сюжет, прямо для авантюрного романа.

— Ну-ка, поделись! — оживился Коган.

История была простая, обычная для первых лет советской власти, пока страна еще уверенно не встала на экономические, правовые да и многие другие рельсы. Иван и Прокопий выросли в семье охотника Захара Федорова на окраине Перми, которую в 40-м году переименовали в Молотов, были погодками, но по характеру различались. Прокопий был спокойным, основательным парнем, который любил во всем ясность и порядок. Весь в отца, как говорили соседи. А Ванька — шебутной, веселый, непостоянный. Поговаривали, что в мать пошел — певунью, веселую девку, которая любила наряды, обожала плясать. Да только вот судьба повернулась так, что Прокопий пошел на завод, а потом по комсомольскому набору попал в милицию. А Ванька все искал легких денег, вербовался в артели, даже золото мыл на прииске. А дальше жизнь прошлась катком. Отца задрал медведь в лесу, мать умерла от воспаления легких. Некому стало взять за руку да мудрый совет дать сыновьям. Прокопий стал в люди выходить, уважение заслуживать, а Ванька так и сгинул в тайге или еще где. Кто поговаривал, что он с приисковым золотом сбежать пытался, а кто говорил, что в пьяной драке убил кого-то, сунув финку в бок.

Не все ладно да складно оказалось и в судьбе Прокопия. Вдруг уволился из милиции и подался на Южный Урал. Лежал в больнице после несчастного случая, а после выписки выучился на механика, перебрался в Нижний Тагил, где и осел бобылем, человеком нелюдимым, спокойным и уравновешенным. Друзей не имел, баб домой не водил. На демонстрации дважды в год не вытянуть его было — болел часто. Но работник был хороший, и это ему сходило с рук, не трогали его ни профсоюзные активисты, на партийные.

— Ну? — спросил Сосновский. — Надломился человек. Считай, всю семью растерял. А может, у него кровная привязанность к близким такая была, что след оставила навсегда? Не бывает такого? А Козырь мог его и оговорить. С чего бы это бывшему милиционеру криминалом заниматься?

— Бывает, — согласился Шелестов. — Поэтому поступаем следующим образом: за Федоровым устанавливаем наблюдение, изучаем его связи, образ жизни. Завтра утром я уезжаю в Пермь и попробую там навести справки об этой семье, о прошлом Прокопия. Что-то мне кажется, что мы о нем не все знаем. Как, собственно, и отдел кадров завода.

Это случилось вечером, во время пересменки в цехах. Уставшие, в серых выгоревших, застиранных спецовках, со сдвинутыми на затылок кепками рабочие вдруг стали скапливаться возле продуктового склада заводской столовой. Гул голосов, резкие отдельные выкрики вдруг стали привлекать внимание остальных, и толпа увеличивалась буквально на глазах. Начальник цеха Леваков, остановившись в дверях, поспешил ретироваться и закрыться в своем кабинете. Гул голосов висел в воздухе, чувствовался запах раскаленного металла, машинного масла и пыли, вечной пыли, въевшейся в кожу, в одежду, в легкие. Сам завод, огромный, дымящий, пыхтел вокруг, не останавливаясь ни на секунду. Но здесь, во внутреннем дворе, вдруг стало закипать иное — человеческое, с накопившейся за годы войны тревогой, горем от потерь близких.

Собрались не по гудку. Собрались тихо, исподволь, словно муравьи, почуявшие беду в своем муравейнике. Рабочие. Лица, опаленные жаром мартенов и бессонными ночными сменами. Руки в ссадинах и мазутных пятнах, но еще не успевшие остыть от станка. Женщины в платках, плотно повязанных, с глазами, в которых читался не столько гнев, сколько страх за тех, кто остался дома, за исхудавших ребятишек. До них дошли слухи. Не бумажка из отдела кадров, а шепоток по цеху, украдкой брошенная фраза у проходной. Что с пайками станет еще хуже. Что даже «иждивенческие», эти последние крохи для детей, урежут. А без этих крох — уже не жизнь, а медленное, тихое угасание.

И тут же в этой же толпе стали всплывать истории, якобы виденные кем-то самим или рассказанные человеком, который врать не будет. И история с задержанием двух каких-то проходимцев, пойманных с поддельными накладными у самых ворот. И перестрелка, когда кто-то попытался даже вывезти продукты с завода. Но бдительные вохровцы пресекли… Формально — победа. Бдительность. Но в цехах шептались об ином. Шептались, озираясь на толстые стены: а что, если эти «преступники» — просто мелкие сошки? А если это начальство склада, да, может, и повыше рангом, решило сплавить ценные продукты — тушенку, масло, крупу — на черный рынок, а «воров» подставило, чтобы замести следы? Чтобы нажиться на их, рабочих, голоде.

— Да они жируют, пока наши детки пухнут! — сорвался с места парень с бледным от усталости лицом. В его голосе дрожала незрелая, оттого еще более страшная ярость.

— Кто жирует-то? Митронин, начальник склада? Или повыше? — крикнула женщина с изможденным лицом, обхватив себя руками, будто от холода. — Они документы любые сделают! У них все схвачено!

— Где правда, Степаныч?! — обернулись к притиснувшемуся к дверям склада кладовщику, немолодому испуганному мужику. — Ты же тут, ты видел! Гоняли они эти ящики ночами? Говори!

Кладовщик, Степаныч, мялся, глаза бегали по толпе, ища просвет, куда бы шмыгнуть. Он был серой исполнительной мышью в этой системе, знал многое, но говорить смертельно боялся. Страх перед начальством боролся в нем со страхом перед этой внезапно ощетинившейся голодной массой.

— Ребята… товарищи… не вашего ума дело… — бормотал он. — Вы что же думаете, что кто-то свой народ объедать будет? Да окститесь вы…

— Нашего! — рявкнул кто-то с задних рядов, и гул злого одобрения прокатился по двору. — От вашей баланды потом желудки вяжет! На детский паек позарились! Где продукты?

Слова, раскаленные, как искры из-под фрезы станка, летели в тяжелый воздух. Предположения, самые дикие и самые правдоподобные, переплетались. Называли имена. Считали предполагаемую прибыль. Требовали не просто правды — требовали крови, требовали немедленной расправы. Это уже был не ропот, а вулканический гул, готовый вот-вот прорваться и вылиться в действие. Сорвать с петель эти крепкие складские ворота и увидеть своими глазами пустые полки или, того хуже, сложенные в углу ящики с заветными надписями «масло коровье», «мясо тушеное».

Они не заметили его появления. Оперуполномоченный городского управления НКВД Громов стоял в тени арки цеха № 5, не торопясь, курил папиросу. Высокий, в хорошо сшитой, но поношенной гимнастерке. Его лицо, как всегда хмурое и неподвижное как маска, ничего не выражало. Только глаза, холодные и методичные, как штурманские приборы, медленно скользили по толпе. Он не вслушивался в смысл криков. Он фиксировал. Вычленял из массы отдельных лиц.

Вот этот — молодой, горячий, с размашистыми жестами. Лидер. Потенциальный зачинщик. Вот та женщина, что кричит про детей, — ее истерика заразительна, разжигает. Вот этот старый мастер, молчаливый, но авторитетный, — кивает в такт самым резким речам. Его мнение весомо. Громов мысленно давал им метки: «№ 1 — агитатор», «№ 2 — провокатор-истерик», «№ 3 — подстрекатель из авторитетов». Его пальцы, не занятые папиросой, чуть шевелились, будто вписывая невидимые строки в невидимый блокнот. Он запоминал лица. Особенности. Шрам у первого. Родинку над губой у женщины. Особую шаркающую походку старого мастера. А многих он знал и так, кто в каком цеху работает, а кого-то и по фамилиям. Выбежавший из административного здания парторг Крутин вытирал рот рукой. Явно только из столовой. Он бежал, спотыкаясь об обломки кирпича, торопился обратиться с речью. За ним спешил и начальник цеха Леваков. Теперь он уже не боялся толпы, он был уверен в авторитете парторга. Неторопливо подходил и начальник заводского ВОХРа Илья Матвеевич Гоголев.

— Гоголев, поди-ка сюда! — позвал Громов, не выходя на открытое место и слушая, как парторг обращается к рабочим, как клеймит и успокаивает одновременно.

— А, это ты, Василий Архипович, — кивнул Гоголев. — Что это тут за буза такая?

— А кто-то слухи всякие распускает, в том числе и про воров, которые на продукты покушаются. Наше с тобой дело разобраться, запомнить зачинщиков. Сейчас предпринимать ничего не будем — не надо злить толпу. В такие минуты народ слеп. А вот когда успокоится, завтра, например, мы с тобой кое-кого возьмем под руку и проводим на беседу ко мне в кабинет. Кого в цех потом после беседы отпустим, а кого и передадим в другое место. Понял меня?

— Да какие же они изменники родины, ты что, Василий Архипович! Рабочие они, выматываются в цехах…

— Ишь, жалостливый какой! — процедил сквозь зубы оперуполномоченный. — Только ты сейчас не о них думай, бывший капитан, а о себе. Про приказ слышал или нет? Решение принято уже — передавать будут ведомственную вооруженную охрану в подчинение НКВД. Так что ты отношение со мной лучше не порть, не ломай себе послужной список. Что сказал, то и выполнишь, понял меня, Илья?

…Через два дня, в разгар самой напряженной смены, когда цех гудел, работая на износ, чтобы не выбиться из графика выпуска танков, к станкам тихо, без суеты подходили: сам Громов, молодой лейтенант из управления и двое стрелков ВОХРа с наганами в брезентовых кобурах. Вежливо, но неумолимо: «Товарищ, пройдемте. Для беседы». Забрали того самого парня прямо у раскаленного стана. Женщину с конвейера. Старого мастера из инструментальной. Тех самых, чьи лица отпечатались в памяти Громова в том пыльном дворе.

Их не вели по улице с позором. Их аккуратно, как бракованные детали, изъяли из производственного процесса. Чтобы допросить. Чтобы выяснить, не были ли эти стихийные волнения в голодном дворе тщательно спланированной акцией. Диверсией. Попыткой организовать массовые беспорядки и сорвать священный график выпуска важной оборонной продукции. В кабинете с зеленым абажуром и портретом на стене раздавались слова, которые стегали, как кнутом: голодный бунт, саботаж, связь с «врагами народа». Логика была железной, как броня танков, которые продолжали сходить с конвейера. Без тех, чьи голоса недавно звучали так громко под глухой стеной продуктового склада.

Рапорт и протоколы допросов, объяснения руководителей цехов и участков уже вечером легли на стол начальника городского управления НКВД. Для отчета перед Москвой очень нужна была такая работа, неусыпная бдительность. Не дай бог диверсия, а тут как раз бдительность, сигналы! Оперативный состав работает, вскрывает…

— Что он творит? — Шелестов едва не выругался, сдержав эмоции. — Я же запретил Громову без согласования со мной предпринимать какие-то самостоятельные шаги!

Буторин рассказал о происшествии на заводе, как только встретил Шелестова после его возвращения из Молотова. Максим помолчал пару минут, потом уже более спокойным голосом сказал:

— Ладно, с Громовым разберемся потом. Его начальство выслуживается перед Москвой, а он перед своим начальством. Его можно понять — мы завтра уедем, а ему тут жить и работать. Незавидное положение для карьериста.

— Черт с ним, пусть пока резвится, — отмахнулся Буторин. — Какие новости ты привез?

Шелестов прошел по комнате, расстегивая на ходу портупею, бросая ремни на диван и расстегивая воротник гимнастерки. Он стал говорить медленно, как будто размышлял на ходу.

— Побывал я в организациях и учреждениях, где их знали, где бывали братья Федоровы. И особенно когда один из них уехал из родительского гнезда, да и второй потом тоже. Если честно, то Ивана Федорова никто и не искал. Никаких обременений со стороны государства не было, на работе он нигде не числился, а родственники не подавали заявлений о его розыске. Вот я и подумал о том, что помер или убили Ивана где-нибудь в тайге, а может, дикий зверь постарался, как с его отцом получилось много лет назад.

— И что, никаких сомнений? Два брата и такая разница? Один серьезный, другой шалопай?

— Знаешь, Витя, — Шелестов уселся за столом напротив Буторина и задумчиво посмотрел ему в глаза. — Такое бывает среди братьев и сестер. Ничего удивительного. Но одну вещь мне захотелось проверить. Интуиция, что ли, говорит, а может, сам еще не до конца для себя сформулировал подозрения. Видишь ли, Ивану еще в молодости операцию делали — аппендицит у него приключился.

— Шрам? — сразу ухватился Буторин за эту мысль. — Ты не уверен, что на заводе в 5-м цеху работает Прокопий Федоров, думаешь, что это Иван? А где тогда Прокопий? Ведь он…

— Можно сделать запрос, ты прав, — кивнул Максим. — Да только уже сколько лет прошло с тех пор, как Прокопий в том городе в милиции по комсомольской путевке работал. А они похожи были с братом внешне. Это многие подтверждают.

— Ладно, я устрою проверку, — пообещал Буторин. — Бани тут нет, душевых для рабочих тоже. Но раздеться я его заставлю.

— На всякий случай надо предусмотреть еще одну вещь, — начал говорить Шелестов, и тут открылась дверь, и в комнату вошел Коган.

Борис сразу понял ситуацию правильно. Если есть серьезные подозрения насчет человека, то для оперативной разработки Буторин не годится. Многие могли сообразить, что он не тот, за кого себя выдает после истории с бандитами и грузовиком, на котором они хотели похитить продукты. Когана чаще видят среди документов в заводоуправлении, а в цехах его никто толком никогда и не видел. Значит, ему удобнее вести наблюдение. Если Федоров враг, то он не резидент, он всего лишь пособник вредителя, немецкого агента, это мелкая рыба, но через этого рядового исполнителя можно выйти на руководителя. Надо зафиксировать их контакт.

Буторин вполне отдавал себе отчет, что увидеть место, где у Прокопия Федорова может иметься шрам после операции, а скорее, где у него нет шрама, будет сложно. Не в баню же с ним проситься или на реку вести купаться. Для такого плана нужно как минимум войти к человеку в доверие, подружиться с ним. А если Федоров пособник врагов, то любой новый контакт его насторожит. А уж его шефа-вражеского агента тем более. Значит, нужно создать обычную ситуацию, которая не вызовет подозрений и не укажет на истинные цели произошедшего.

Не имея возможности использовать помощника из числа рабочих, которому пришлось бы многое рассказать, а значит, рассекретить операцию, Буторин решил все сделать сам. Подготовить у выхода тачку, на которой стояла большая квадратная емкость с отработанным моторным маслом, ему удалось. Правда, на весь день ее там не оставишь, потому что придется объясняться, зачем она нужна московскому инженеру. Но часок-другой она там простоит. Как раз там, где в обычное время пройдет на смену Прокопий Федоров.

Поглядывая на часы, Виктор стоял в воротах цеха. Вот и группа рабочих. Федоров, как и рассчитывал оперативник, шел один. Рядом никого, ни с кем он не разговаривал. На это и был расчет, на нелюдимость Федорова. Не хватало еще, чтобы посторонний пострадал. Высчитанное количество шагов и скорость движения с тачкой. Здесь и сейчас. Главное, чтобы все произошло неожиданно, тогда ситуация будет оправданной. Буторин усмехнулся и налег на тачку, выкатив ее из ворот цеха.

Федоров даже не повернул головы, привычный к тому, что вокруг постоянно кипит работа, что-то перемещается, двигается. И когда раздался возглас, а колесо тачки наехало на обломок кирпича, мужчина повернул голову, но отскочить в сторону от надвигавшейся опасности так и не успел. Буторин выругался, пытаясь удержать тачку, но она предательски накренилась, и емкость с маслом опрокинулась, окатив Федорова. Досталось ему не так сильно, потому что Буторину не хотелось очень большого скандала, но правая пола рабочей робы, рукав и штанина оказались густо облиты маслом.

— Да чтоб тебя! — выкрикнул Федоров, отскакивая в сторону, хотя смысла в этом уже не было. Он, расставив ноги и разведя в стороны руки, со злостью смотрел на свою спецовку. — Косорукий, что ли!

— Эх, е… Вот меня угораздило… — Буторин схватился за голову, обходя вокруг Федорова.

Несколько рабочих, проходя мимо, со смехом прокомментировали событие. Сам Федоров готов был разразиться трехэтажным матом, но Буторин схватил его за чистый рукав и потащил к воротам.

— Снимай ты к чертям это все. Я тебе свою спецовку сейчас отдам… переоденешься. Я только что получил со склада. Отчитаюсь твоей масляной… Пошли!

Федоров сразу осознал смысл слов «сейчас» и «переоденешься». Любой человек сразу чувствует момент, когда проблема, которая казалась трудноразрешимой, вдруг переставала быть проблемой. На это Буторин и рассчитывал. Они зашли в цех, остановились в стороне от ворот, и Виктор взял со стеллажа приготовленную чистую спецовку, завернутую в газету. О подходящем размере он позаботился заранее.

Пострадавший контролер стягивал рабочую одежду, продолжая ругать на чем свет стоит косорукого. Кто-то из рабочих принес пучок ветоши, которым они оттерли немного колено и руку, забрызганную маслом. За всей этой суетой Буторин не забывал о главном — правая сторона паха человека, след от операции, шов… Он шутил, извинялся, обещал все решить с одеждой и складским начальством и чуть было не поперхнулся, когда увидел… Шрам на паховой области был! Не свежий, а именно старый, многолетней давности шрам после операции. И как раз там, где обычно он и бывает у людей после удаления аппендикса.

Шелестов смотрел на Виктора спокойно со странной задумчивостью. Оперативник сидел на стуле перед ним в кабинете Громова, оттирая руки от моторного масла, и рассказывал. То, что они установили, местному оперуполномоченному пока знать не следовало, учитывая его склонность к скоропалительным действиям. Поэтому сейчас в кабинете Шелестов с Буториным были одни.

— Это что же получается, Максим? — Буторин поднял голову, перестав тереть руку, и посмотрел на командира. — Значит, Прокопий Федоров — не Прокопий? Если только ему самому не делали в свое время такую же операцию, как и Ивану. Но это можно установить по медицинской карте, узнав у участкового врача. Ведь болел же когда-то Федоров, обращался же к врачу, и в опросах обязательно должна фигурировать информация о перенесенных операциях. Скорее всего, она там есть и указан срок. Значит, он не совпадет со временем операции Ивана, значит… это Иван?

— Ну, вот ты и провел полный анализ ситуации, — кивнул Шелестов и уселся напротив Буторина, положив ногу на ногу. — Я предлагаю примерно такой план. Чтобы нам не распылять силы и не терять время на побочные действия, я попрошу Платова, чтобы он озадачил местные органы НКВД проверкой семьи Федоровых в Молотове, судьбы детей — Ивана и Прокопия. Мы же здесь сосредоточимся на поиске немецкого агента, с которым он должен быть связан, наладим серьезное наблюдение за Федоровым.

— Если агент действует прямо на заводе, — вставил Буторин, — то, скорее всего, их встречи здесь происходить не будут. Обязательно за пределами завода. Это азбука конспирации.

— Согласен, — кивнул Шелестов. — Сейчас это ваша с Борисом основная задача.

Коган тоже был согласен, что Федоров, если он является помощником, а то и курьером немецкого агента, не станет с ним встречаться на территории завода. Слишком опасно, завод, по мнению немцев и предателей, может быть наводнен агентами НКВД. Да и спрятать наблюдателя за спинами десятков и сотен рабочих проще простого. Нет, они встречаются за пределами завода, и информацию, полученную на заводе, Федоров относит за пределы завода. Скорее всего, существует некий «почтовый ящик» для связи.

По своей должности контролера Федоров осуществлял проверку комплектации танковых приборов, выдаваемых в сборочный цех. У него была своя каморка и большой стол, сколоченный из струганых досок. Здесь он готовил приборы к выдаче, комплектовал и выдавал под расписку. В промежутках у него оставалось время, чтобы прибраться в помещении, выбросить упаковочную бумагу в большой контейнер.

Здесь же Коган заметил Федорова, который что-то быстро писал на куске оберточной бумаги химическим карандашом. Надо бы найти место наверху, откуда с помощью бинокля можно попытаться прочитать, что он там строчит на бумаге, подумал Коган и посмотрел вверх. Закуток Федорова располагался возле склада, но, в отличие от самого склада, он не имел крыши, потолка, да и самой двери не имел. Чтобы наблюдать сверху в бинокль, нужно забираться под самую крышу цеха, но тогда каждый заметит человека, который лазит почему-то под швеллерами крыши. Если это записка, то после смены Прокопий ее отнесет кому-то или оставит где-то, где ее заберет адресат.

Жара стояла невыносимая, даже для Урала. Воздух над танковым заводом дрожал от зноя, смешивая запах раскаленного металла, мазута и горячего асфальта. Смена заканчивалась, и из проходных выплескивались усталые люди — серые от пыли, с потными землистыми лицами. Коган шел среди этого потока, неотличимый внешне от других рабочих, в заношенной рубахе и брюках навыпуск. Кепка надвинута на глаза, руки в карманах. Но при всем своем виде усталого человека, идущего с работы, Коган успевал держать в поле зрения окружающее пространство и особенно фигуру Прокопия Федорова.

Высокий сутуловатый мужчина маячил метрах в тридцати впереди и явно торопился. Чего он нервничает? Борис задумался. Или несет срочные сведения для хозяина, или у них ограничено время использования «почтового ящика». Раньше или позднее оговоренного времени, и это считается провалом, предупреждением, что ведется слежка? Возможно.

Коган вспомнил, как Федоров, озираясь, что-то быстро нацарапал на клочке бумаги, а затем с особым тщанием сунул записку в карман спецовки. Он торопился и боялся быть увиденным. Это совершенно точно. И уж кончено, Федоров писал не почтовое письмо — не было ни конверта, ни наклеиваемой марки. Все выглядело как оперативное действие. Майор знал этот почерк шпионов — краткость, скрытность, передача через «слепую» точку.

Солнце клонилось к закату, отливая медно-багровым светом, и длинные тени ложились поперек улиц. Федоров, выйдя за ворота, не присоединился к группам рабочих, потянувшимся к баракам и общежитиям, а свернул в сторону центра. Коган двинулся за ним, изображая случайного прохожего. Федоров вел себя странно. Он не шел прямо, а петлял, будто гулял без цели: зашел в пустующий сквер, постоял у доски с военными сводками, закурил, внимательно осматривая местность. Коган замер за углом кирпичного дома, продолжая наблюдать за подозреваемым. Федоров вел себя, как будто его учили конспирации. Хотя, может быть, как раз и учили! Это был классический прием — проверка на «хвост», сброс слежки. Агент явно шел к почтовому ящику.

Вот Федоров снова двинулся, вышел на окраинную улицу с одноэтажными деревянными домами и запущенными палисадниками. Сумерки сгущались, синеватый сумрак наползал между домами, стирая четкие контуры. Воздух остывал, запахло полынью и пылью с проселочной дороги. И именно здесь Коган совершил ошибку, которой не мог себе простить. Федоров, дойдя до покосившегося забора, резко пригнулся и шагнул в проем между двумя домами — темный узкий проход, больше похожий на щель. Коган прибавил шагу, но когда достиг этого места, Прокопия там уже не было. Только скрип половицы в глубине двора да внезапный звук падающей железки — возможно, случайный, а возможно, маневр для отвлечения.

Коган со злостью стиснул зубы, соображая, что еще он может сейчас предпринять. Он бросился вперед, обежал дом, оглядел пустынный переулок, огороды. Никого. Лишь старая яблоня шелестела листьями в сумерках. Он побежал дальше, слушая топот собственных шагов. И только через два перекрестка, вынырнув на более оживленную улицу, он увидел знакомую сутулую фигуру. Федоров шел уже быстрым ровным шагом, без петель и оглядок — шагом человека, завершившего работу и спешащего домой.

Больше ничего не произошло, да и не могло произойти. Коган довел Федорова до самого порога его барака. Контролер, не оборачиваясь, скрылся за дверью. В окне через несколько минут вспыхнул тусклый свет коптилки. Стоя в тени акаций, Коган закурил, делая медленные, тягучие затяжки. В горле стояла горечь от собственной ошибки. Записка — та самая, что он видел, — уже покоилась в тайнике. В укромной щели, в дупле дерева, под определенным камнем или еще черт знает где. Проследить за тем, кто ее заберет, теперь будет невозможно. «Почтовый ящик» остался где-то там, в пределах двух небольших кварталов. Возможно, что как раз в том пыльном переулке между двумя деревянными домами. Придется завтра в светлое время суток не спеша пройти и осмотреть эти два квартала. У «почтовых ящиков» есть свои признаки. Это не любая щель, не ямка под камнем. Это место надежное, гарантирующее, что никто посторонний случайно в него не заглянет и не найдет записку. И возле «почтового ящика» должен быть ориентир и что-то, что служит указателем опасности или безопасности. Получатель или отправитель, взглянув на этот условный сигнал, должны понять, можно пользоваться «ящиком» или, наоборот, нельзя.

— Ну что? — спросил Буторин, вскочив со стула, когда Коган отпер дверь своим ключом и вошел в квартиру, в которой жила группа.

— Прокол, — угрюмо заявил Борис, вешая на гвоздь кепку и засучивая рукава возле раковины. — Упустил я его. В самом важном месте упустил.

— Так, — вздохнул Виктор и посмотрел на Сосновского. — Значит, «почтового ящика» у нас нет. Где ты его потерял?

— На углу Садовой и 1-го Базарного переулка, — умываясь и отфыркиваясь, отозвался Коган.

— Окончательно? — уточнил Сосновский, покусывая кончик карандаша.

— Нет, потом догнал, но он был уже явно пустой. Довел спокойно до общежития, — Коган снял с вешалки полотенце и принялся вытирать лицо, шею. — Завтра придется обойти два квартала и присмотреться.

— Да ладно вам убиваться, ребята, — Сосновский бросил карандаш и достал из буфета тарелку с хлебом и консервы. — Мы знаем, что Федоров пособник врага, мы знаем, что он на связи через «почтовый ящик». Мы же решили подсунуть ему дезинформацию. Теперь уже мы не будем слепо вести Федорова через весь город, а организуем наблюдение на том участке, где Борис его потерял. Все просто.

— Просто, — проворчал Коган, садясь к столу. — Если у них нет второго «почтового ящика». И если они и не чередуют по датам. Что вы там придумали?

— Постышева навела на хорошую мысль, — ответил Сосновский. — Она сказала, примерно раз в месяц приходит с фельдъегерем документация на узлы и агрегаты, в которые внесены изменения. И мы вот решили, что, если имитировать не поступление новой технической документации, а чего-то более интересного для вражеского агента. Например, секретную опытную партию легирующих добавок к стали. Враг попытается познакомиться с сопроводительной документацией, а особенно с образцами, похитить образец.

— Нет, не пойдет этот вариант, — покачал головой Коган, ломая кусками ржано-пшеничный хлеб и отправляя его в рот. — У нас несколько подозреваемых в руководстве завода, и они даже по должности обязаны знать об этом поступлении. В чем секретность?

— Сначала мы сузим круг подозреваемых, — покачал пальцем в воздухе Сосновский, — а потом каждый получит из разных источников приказ не разглашать. Давайте по порядку: Исаак Моисеевич Зальцман. Вообще-то на него уже подписан приказ о назначении его наркомом танковой промышленности СССР. Я думаю, что он пользуется заслуженным доверием в верхах. И там его проверяли, как никого другого, прежде чем назначать. Плюс, Зальцман герой переброски оборонных заводов на Урал. Великий организатор, его лично Берия ценит. Нет, это не наш клиент. Дальше — Сергей Несторович Махонин? Он фактически создатель так называемого Танкограда. Это слово сам Сталин придумал. Эти кандидатуры отметаем. Дальше у нас идут специалисты масштабом поменьше. От уровня заместителя директора по общим вопросам и транспорту, как Николай Аркадьевич Юрлов… До войны бывал за границей, в частности, в Германии…

Оперативники перебрали несколько фамилий специалистов высшего звена, ведущих инженеров, проектировщиков — тех, кого можно было подозревать в преступлении, кто по своей должности имел доступ ко всей технологической документации, к большому числу производственных процессов, кто имел право приказывать на производстве и кого обязаны были слушаться согласно должности инженеры. Теоретически никто их них не должен был в первую очередь быть оповещен о прибытии секретных добавок на завод. Значит, если кто-то из них враг, то он ухватится за эту информацию, воспримет ее как ценную, чудом добытую.

Лариса вошла через проходную, все еще немного прихрамывая. Ничего не изменилось, да и что могло меняться сейчас на этом заводе. Он жил своей стальной жизнью, бился лихорадочным пульсом. В его стенах ковался щит родины — тяжелые машины, сходящие с конвейеров прямо на фронт. Постышева вздохнула, ощутив приятную дрожь в теле. Она снова здесь, она снова нужна, снова может взяться за работу. Как же ей надоело валяться в больнице из-за этого растяжения и сотрясения мозга.

Но взяться за работу, по которой она соскучилась, технологу не удалось. Высунувшись в окно проходной, девушка в берете закричала:

— Постышева! Постышева, подойди к внутреннему телефону!

Лариса удивленно пожала плечами и подошла к окну, откуда вахтерша подала ей черную трубку телефона.

— Лариса Викторовна? — раздался знакомый голос, от которого сразу расхотелось улыбаться, а внутри все похолодело. — Вы уже на заводе? Я просил сообщить мне, когда вы появитесь. С выздоровлением вас, и жду у себя в кабинете.

Постышева сникла, стянула с плеч тонкий платок и, держа его в сжатом от напряжения кулаке, пошла к административному корпусу. Здесь в душном коридоре располагались кабинеты начальства разного уровня, а в самом конце кабинет представителя органов — оперуполномоченного городского управления НКВД Громова, курировавшего танкостроительный завод. Постучав и услышав в ответ хриплое «войдите», Лариса потянула ручку двери и вошла. В кабинете за эти дни ничего не изменилось, да и что могло измениться. Девушке даже подумалось, что дай волю таким, как этот Громов, так не только в кабинете, но и в стране ничего не изменится с годами, а может, и с десятилетиями.

В скупо обставленной комнате было по-прежнему мрачно. Точно так же плотно занавешено окно и на столе горит лампа под массивным абажуром. Накурено, пахнет пылью и мужским потом. Все то же зеленое сукно на столе, тяжелый сейф в углу и портрет Сталина над головой Громова. Атмосфера абсолютной власти. Лариса подошла к столу, стараясь скрыть дрожь в коленях. Глаза у Громова были красными то ли от недосыпания, то ли с похмелья. Под мышками гимнастерки пятна пота.

— Гражданка Постышева, — сухо произнес оперуполномоченный. — Садитесь. Вопросы есть к вам. Серьезные вопросы. Вы думали, что, пока отлеживаетесь там по больницам, у нас тут дело стоит? Нет, работаем мы, вскрываем!

Громов начал издалека, методично, как и полагалось сотруднику его профессии. Расспрашивал о коллегах, о технологических процессах, о «случайных» разговорах у станков. Потом тон изменился. Из папки на столе появились листки протоколов допросов. Громов не называл людей, как будто это были анонимные доносы. Он смаковал формулировки, наслаждался реакцией сидевшей напротив девушки. По сведениям Громова, Ларису обвиняли в «связях с вредительскими элементами», в «сомнениях в расчетах», в том, что она, дочь «неблагонадежного» инженера, могла умышленно занижать параметры закалки бронелистов. Каждое слово било, как молот. Мир сузился до стола, до этих листков и до спертого воздуха кабинета. Неужели все снова, неужели ничего не изменилось? Это же нелепые обвинения, это же полная чушь!

И Лариса пыталась оправдываться, голос у нее срывался, предательски дрожал. И вот тогда, в этом ее смятении, Громов увидел нечто иное. Его взгляд, прежде казенный, вдруг ожил, стал тяжелым, снисходительным. Он встал и медленно обошел стол, приближаясь не как следователь к подследственной, а как хищник к беззащитной добыче. Лариса сжалась на стуле, чувствуя интуитивно опасность, какую-то новую, страшную, отвратительную.

— Все можно уладить, Лариса Дмитриевна, — голос Громова стал тихим, сиплым. — Все зависит от меня. И… от тебя.

Запах его одеколона, дешевого и резкого, смешался с запахом пота, и от этой отвратительной смеси Ларису затошнило. Его рука, тяжелая и влажная, легла на ее плечо. Лариса вскочила, отпрянув к стене. Бежать! Но на пути к двери стоял Громов, и его глаза горели каким-то отвратительным огнем.

— Не дури! — прошипел он, и маска служаки исчезла, обнажив голую, животную наглость человека, чувствующего свою безнаказанность.

Он чувствовал здесь свою абсолютную власть. Ее судьба, честь, жизнь — все висело на волоске, и этот волосок он держал в своих кулаках. Он был царь и бог в этих четырех стенах.

Его объятия были словно стальные тиски. Лариса отбивалась отчаянно, молча, стиснув зубы, царапая его грубые щеки, пытаясь вывернуться. Но силы были слишком неравны. Отчаяние нарастало с каждой секундой. Ее платье затрещало по шву. Звонкий звук порванной ткани прозвучал как приговор. Громов, тяжело дыша, прижал ее к холодной стене рядом с портретом. В его глазах плясали победные огоньки. Еще миг, еще одно усилие — и он добьется своего. Лариса попыталась кричать, но голос ее был слаб. Она зажмурилась, мир поплыл в горькой пелене бессилия и стыда. И в этот миг дверь кабинета с грохотом распахнулась.

На пороге, в свете пыльной лампочки коридора, стоял Михаил Юрьевич Сосновский, тот самый инженер из наркомата, который находился на заводе в служебной командировке. Тот самый человек, что принес ей в больницу теплую весть о том, что дело ее отца будет пересмотрено. И сейчас в этом человеке Лариса почувствовала все — спасение, жизнь, надежду. Его лицо с резкими чертами и бледное было искажено от холодной ярости. Он не кричал. Он даже не сказал ни слова. Он стремительно вошел внутрь, и его сжатая в кулак рука со всей силы врезалась в одутловатую физиономию Громова. Тот, не издав ни звука, рухнул на пол, как мешок с цементом, оглушенный и беспомощный.

Вслед за Сосновским в кабинет вошел еще один человек в чистой опрятной военной форме со шпалами подполковника на петлицах. Она не знала этого человека, но понимала, что они с Михаилом Юрьевичем знакомы, иначе бы как они могли сейчас оказаться тут вместе. И этот подполковник с лицом, как будто высеченным из гранита, с плотно сжатыми губами подошел к Громову, дождался, пока тот торопливо с виноватым видом поднимется с пола, держась за скулу. Он холодно, без тени эмоции, смотрел на Громова, который одергивал гимнастерку под ремнем, старясь придать себе опрятный вид.

— Майор Громов, что вы здесь устроили? Что за обращение с гражданкой? Вы хоть понимаете, куда вы скатились? Мало того, что вы не выполнили мои указания и вмешались в ход операции, так вы еще и допрашиваете женщину с применением силы! Или мы, может быть, с инженером из наркомата все правильно поняли — это была попытка склонения женщины к сожительству или даже попытка изнасилования? За такое отношение к должностным обязанностям, за превышение полномочий, разложение я вас под трибунал отдам! Приведите себя в порядок. Следовать за мной!

Громов, мгновенно превратившийся из хищника в затравленного зверя, смертельно побледнел. Его чувство безнаказанности в одно мгновение испарилось, оставив лишь животный ужас. Лариса, съежившись у стены, смотрела на все происходившее широкими невидящими глазами, всхлипывая и не в силах сдержать конвульсивную дрожь. Она только стягивала на плече порванное платье, обнажившее бретельку ее сорочки. И тогда Сосновский, закрыв дверь за вышедшим незнакомым подполковником и оперуполномоченным Громовым, повернулся к ней. Вся суровость с его лица ушла, сменившись напряженной, сдержанной мягкостью.

— Все хорошо, Лариса Викторовна. Вы в безопасности, все хорошо. — Его голос был теперь совсем другим — тихим, уверенным, каким-то человечным.

Он неловко, но бережно привлек ее к себе. Она, не в силах более сопротивляться ничему, бессильно уронила голову ему на грудь, на синюю ткань его чистой спецовки, и дала волю рыданиям — горьким, исцеляющим, вымывающим из души только что пережитый ужас. Он молча гладил ее по волосам, коротким и светлым, повторяя одно: «Тихо, тихо… Все уже позади». И лишь сейчас, сквозь пелену слез и облегчения, до ее сознания начали доходить странные детали. Не его слова, а его сущность. Та безупречная выправка, та леденящая, мгновенно парализующая волю эффективность, с которой он вошел и обезвредил Громова. Нет, он просто врезал по морде мерзавцу, не боясь последствий, вообще ничего не боясь.

Она думала, что Сосновский — инспектор из наркомата танковой промышленности, «важная птица» из Москвы, прилетевшая проверить ход производства. Так он и представился при первой мимолетной встрече несколько дней назад. Но теперь, чувствуя под щекой уверенный стук его сердца, силу и теплоту его руки, она поняла. Он не из наркомата. Он из самого сердца могущественной и страшной машины. Он тоже из НКВД, из Москвы. Поэтому и распоряжение, касающееся ее отца, оказалось у него, и еще много чего… Но в этот миг для нее Михаил Юрьевич был просто спасителем. Защитником. Человеком, который вернул ей из мрака и бесчестья — свет, воздух и саму жизнь.

…Отправив Громова в управление, Шелестов из кабинета директора завода набрал номер телефона Платова. Это был внеплановый звонок, но Максим считал, что вопрос не терпит отлагательства и несет в себе угрозу всей операции. Платов оказался в кабинете и сразу поднял трубку, когда помощник доложил ему, что звонит Шелестов.

— Что-то срочное, Максим Андреевич? — как всегда спокойным и невозмутимым голосом осведомился Платов.

— Петр Анатольевич, вопрос очень короткий, но важный. Я вам докладывал про оперуполномоченного Громова, курирующего завод. Его действия несут прямую угрозу всей операции, особенно в настоящий момент, когда мы нащупали ниточку, ведущую к вредителю, к немецкому агенту.

— Он не выполняет ваши приказы?

— Хуже, он действует без согласования и по своему усмотрению, и начальство на его стороне. Вам наверняка докладывали из Нижнетагильского Управления. А только что мы с Сосновским пресекли попытку изнасилования подозреваемой Громовым.

— Я понял вас, Максим Андреевич. Я сейчас позвоню к ним в Управление, и Громова уберут с завода. Не отвлекайтесь от операции. Вечером в обычное время я жду вашего доклада и анализа ситуации…

А Сосновский и Лариса еще долго стояли у окна вот так, как она прижалась к нему с самого начала, как к самому надежному человеку на земле, к единственной защите, которой не ощущала, может быть, с детства. И Михаил не отстранялся, не нарушал этих минут полного спокойствия. Лариса чуть отстранилась, снова смущенно поправила порванный рукав платья, посмотрела на дверь, через которую только что выпроводили Громова, а потом снова на своего спасителя.

— Спасибо, — голос Ларисы был тихим, но твердым. Она выпрямилась, смахнув со щеки непослушную прядь волос. — Я… я не знала, что вы… из органов.

Сосновский улыбнулся, старясь незаметно для девушки сжимать и разжимать кулак. Боль в пальцах от удара еще ощущалась. Он видел, как меняется взгляд Постышевой: испуганная благодарность инженеру из наркомата сменилась осознанием и новой, иной тревогой.

— Не за что, — отрывисто бросил он, переводя взгляд на сломанную защелку двери. — Я просто вовремя вошел, вот и…

— Я не о том, то есть, я не то хотела сказать, Михаил Юрьевич, — Лариса сделала шаг вперед. Ее глаза, широко открытые минуту назад от ужаса, теперь сузились, стали проницательными, но все же остались женственными, теплыми. — Я догадываюсь, кто вы на самом деле. И зачем вы здесь, под легендой инженера из наркомата. И именно поэтому… я за вас испугалась. Громов — для вас свой же.

«Свой же». Эти слова, казалось, повисли между ними, тяжелые, как броневая плита. В них была вся горечь и весь ужас их времени. Сосновский молчал, изучая ее. Не испуганную жертву, а технолога завода. Умную, наблюдательную и, судя по всему, отчаянно смелую.

— Ваши опасения могут быть опасны для вас, товарищ Постышева, — наконец сказал он, опускаясь на стул у стола. — Прости, не буду больше так называть тебя. Ты же для меня Лариса, Лариса Викторовна, замечательная девушка-технолог, умная и красивая. Ты же мне разрешила так к тебе обращаться, помнишь? А вообще-то лучше забудь, что здесь произошло. И о моей… истинной роли.

— Забыть? — В ее голосе прозвучала горькая ирония. — Когда у станков из-за «случайных» сбоев срывается план, когда из-за этих сбоев на фронте горят наши танки и гибнут бойцы? Когда партии бронелиста внезапно не проходят контроль? Когда чертежи самых уязвимых узлов «теряются»? Это забыть?

Ух, изумился Сосновский, глядя, как вдруг загорелись глаза Постышевой. Вот она какой может быть, оказывается! Лариса подошла ближе, оперлась руками о край стола, глядя на Михаила с такой строгостью, что ему стало не по себе.

— Я вижу, как вы ходите по цехам. Вы не просто проверяете планы, вы смотрите на людей. Ищете. И я… я могу помочь. Я знаю этот завод, как свои пять пальцев. Знаю, кто здесь работает со времен деда-прадеда, а кто появился после эвакуации. Знаю, у кого «случайно» ломается резец, а у кого — вечно все в порядке, даже когда металл барахлит.

В ее словах была железная логика и холодная ярость, которая рождается не из страха, а из любви — к своему делу, к заводу, к стране. Сосновский почувствовал, как в его расследовании, которое до сих пор буксовало в тумане подозрений и бюрократии, появился первый реальный луч.

— Это очень серьезные заявления, — сказал он тихо. — Игра не по правилам. Ставка — жизнь.

— Я понимаю, — кивнула Лариса, как-то сразу поняв, что раз Сосновский не стал возражать, значит, правда.

А она до последнего надеялась где-то глубоко внутри, что он скажет, что простой инженер и никакого отношения к НКВД не имеет. И теперь вдруг ее твердая уверенность дрогнула. Лариса отвела взгляд, пальцы дрогнули и сжались в кулачки, которые она спрятала за спину. Да и голос ее стал заметно тише, в нем проскользнула неуверенность совершенно иного свойства.

— Просто… я хотела вам помочь. Не только заводу. Вам лично.

Внутри у нее все сжалось в тугой горячий комок. Мысли, которые она не смела высказать, кричали в душе: «Потому что с той самой секунды, как ты вошел и увидел то, что происходило, я перестала дышать. Потому что ты рискнул всем — карьерой, свободой, жизнью — ради незнакомой девушки-технолога. Потому что в твоих глазах я вижу ту же боль и ту же решимость, что и в себе. Я влюбилась в тебя, Михаил. И теперь мне страшно за тебя в тысячу раз больше, чем за себя».

Но вслух она сказала другое:

— У меня есть кое-какие записи: статистика, исследования… Неофициальные. По браку и нештатным ситуациям. Могу принести завтра. Если… если вы считаете это важным.

Сосновский смотрел на нее: на растрепанные волосы, на решительно выставленный подбородок, на дрожащие ресницы, которые она опустила, чтобы скрыть слишком откровенный взгляд. Он видел не только толкового сотрудника и, возможно, умного помощника в его деле. Он видел хрупкость и силу, собранные в одном человеке. И чувствовал опасность, исходящую не от вредителей, а от этого внезапного невысказанного доверия, от тепла, которое начало разливаться в его окоченевшей от подозрений и одиночества душе.

— Хорошо, — согласился Михаил, и его собственный голос вдруг прозвучал мягко. Он неожиданно для себя улыбнулся. — Приноси. Но осторожно. И… — он запнулся, — спасибо. За смелость.

Сосновский поднялся. Им нужно было расходиться. Каждую лишнюю минуту наедине могли заметить. Лариса кивнула, снова став собранным и строгим инженером. Но в уголках ее губ дрогнул едва уловимый живой луч надежды.

— До завтра, товарищ Сосновский.

— Для тебя я просто Михаил, — тронул пальцами девичью щеку оперативник и кивнул. — До завтра.

Он вышел в наполненный гулом мартенов и лязгом железа двор. Лариса осталась в комнате, хотя ей хотелось бежать из этого проклятого помещения. Но все же именно здесь она ощутила себя женщиной, его прикосновение к щеке, его глаза, такие теплые… Лариса стояла у окна, прижав ладонь к груди, где бешено стучало сердце, полное страха за Михаила, ненависти к врагам и смутной, трепетной надежды, которую она не смела назвать даже в своих мыслях. Теперь у нее был не только враг. Теперь у нее был союзник. И тот, ради кого хотелось быть храбрее, чем когда-либо.

…Шелестов согласился, что факт принадлежности Буторина к НКВД теперь многим на заводе известен. И если то, что об этом задумываются или просто думают рабочие, вызывало сомнения, то руководство завода, цехов, узнавших о перестрелке у продуктового склада, поняли, что Буторин не инженер из наркомата танковой промышленности. Значит, его можно использовать в оперативной операции — решил Шелестов. Он единственный из членов группы, кто действовал на заводе официально, как представитель Главного управления НКВД из Москвы.

Коган подал знак Буторину, когда от «каптерки» отошла группа рабочих и Федоров остался один. Первым к дальней стене из досок подошел Шелестов в форме и остановился, закуривая. Он всем своим видом показывал, что кого-то ждет, причем ждет нетерпеливо. Цех затих на время пересменки, и Федоров, конечно же, услышал, что рядом за стеной стоит человек, и даже увидел военную форму Шелестова. Он подошел к стене, стараясь не издавать шума, и посмотрел в щель. Контролер хорошо знал, кто этот человек. От греха подальше он решил было уйти, тем более что его смена закончилась, но увидел, что вдоль стены спешит инженер из наркомата. После того как этот инженер участвовал в перестрелке с бандитами возле склада, Федоров стал подозревать его в том, что он тоже имеет отношение к НКВД. И сейчас на его глазах состоялась встреча этих двух людей. Прокопий перестал дышать и весь обратился в слух.

— Ты где задержался? — недовольно спросил Шелестов, стараясь говорить настоящими недовольными интонациями. Сыграть свои роли им предстояло натурально, как в театре.

— Да человек один встретился, — принялся объяснять Буторин. — Подозреваю я его. Не хотелось, чтобы он меня видел, вот и пришлось обождать немного. Что, какие новости?

— Состав приходит послезавтра, — затягиваясь дымом папиросы, сообщил Шелестов. — Груз, как я тебе и говорил. В том числе новые легирующие добавки к броневой стали. Состав секретный, по документам проходит, как я тебе и сказал в прошлый раз. О добавках знают только три человека. Наверное, они сразу и пойдут в мартен.

— Значит, новая сталь будет? — обрадовался Буторин. — Новая броня? Говоришь, немецкие болванки буду отскакивать как мячики?

— Посмотрим, что будет, — осадил собеседника Шелестов. — Ты, главное, безопасность обеспечь. Контейнер номер 17.

Кивнув Буторину, Максим бросил окурок в ведро с песком и зашагал к выходу из цеха. Тот постоял немного, делая вид, что размышляет о чем-то, а потом заторопился в другую сторону, к выходу из сборочного цеха к мартеновскому. Коган смотрел в бинокль. Ночью им удалось организовать для него закуток, из которого видно было всю «каптерку» контролеров возле склада. Федоров высунул голову, убедился, что все разошлись и возле стены никого нет. Он сразу заторопился, заметался, хлопая себя по карманам. Наконец поднял из-под сломанного стеллажа обрывок какой-то упаковочной бумаги синего цвета и, склонившись над столом, стал что-то писать на нем, то и дело слюнявя во рту химический карандаш.

Буторин стоял на улице среди куривших рабочих, когда через проходную мимо прошел Федоров. Он уже переоделся, но на нижней губе виднелся фиолетовый след от химического карандаша. Следом прошел Коган, обменявшись взглядом с Виктором. Тот кивнул и указал пальцем на губу. Он понял, что Прокопий торопливо писал сообщение и теперь несет его в «почтовый ящик». Они еще вчера с Коганом вдвоем прошли по всему участку, на котором мог быть тайник для «почты». После длительного осмотра оба пришли к выводу, что мест для «почты» много, но все они на виду, а тайник должен быть в таком месте, чтобы положить в него записку и взять можно было, не привлекая внимания. Не прилюдно же поднимать камень или совать руку под лавку, где выбит в доске старый сучок и осталось цилиндрическое отверстие. И таких возможных места они определили два. Первое — пустое пространство после выкрошившегося раствора под подоконником окна первого этажа разрушенного старого дома рядом с проходом, где в прошлый раз Коган потерял Федорова. Второе место — через пятьдесят метров от первого. Фактически край пустыря, на котором возле тропы стоит проржавевшая рама грузовика. Спущенная шина заднего колеса прорезана в верхней части, и в разрез легко просунуть руку, почти не останавливаясь. Сначала Буторин отмел этот вариант, полагая, что записка может легко свалиться внутри шины вниз и ее не достать. Но когда для проверки он сунул туда руку, то убедился, что «почтовый ящик» был хорошо подготовлен. Места, где записка могла свалиться внутри шины вниз от места пореза, были плотно забиты каким-то тряпьем. Так что записка никуда не денется и не попадет под атмосферные осадки, ее не унесет ветром. Осталось проследить, куда Федоров сунет свою записку.

Оперативники решили рискнуть и не вести Федорова через весь город. Оба устроились в наблюдательных пунктах, которые присмотрели себе вчера. Оттуда хорошо видны и потенциальные тайники, и то, положит связник туда записку или пройдет мимо. Потом придется ждать, кто и когда заберет записку, а это уже ниточка, желанная ниточка от клубочка, который можно будет распутать.

На машине, маневрируя вокруг маршрута пешего движения Федорова, оперативники доехали до нужного места и только потом разошлись, чтобы занять наблюдательные позиции, с которых каждому будет виден свой «почтовый ящик». Буторин просидел в своем тайнике три часа, но Коган так и не появился. В назначенное время оставленный для подстраховки Сосновский пришел к Буторину и проверил почтовый ящик. Как они и предполагали, он был пуст. У первого «почтового ящика» Когана на точке наблюдения тоже не было. И его «ящик» был пуст. Непонятным оставалось, а положил ли туда Федоров свое послание. И, соответственно, непонятным было, получил ли послание адресат.

…Коган хорошо видел, как Федоров, бросив беглый взгляд вокруг, быстро сунул руку под подгнивший подоконник полуразрушенного одноэтажного дома и пошел дальше все той же неспешной походкой. Все, письмо в «почтовом ящике». Борис хищно улыбнулся. Расчет оказался верным: предательство Федорова доказано, и появилась возможность выйти на получателя письма. Либо непосредственно, если он лично возьмет из тайника письмо, либо через его помощника, которого он пришлет. Но все остальное — уже дело техники и времени. Главное, они выходят на адресата. Будет человек, будут и цепочки от него ко всей цепочке пособников, схеме вредительства. Все вскроется, все будет как на ладони: и причины срыва графика, и внезапные поломки станков, «случайный» брак в бронелистах. Многое теперь будет ясно.

Коган сидел на старой доске за грудой битого кирпича в углу заброшенного огорода. Он ждал, мысленно отсчитывая время. Не может быть такого, чтобы письмо пролежало тут несколько дней. Наверняка у них есть свой график. Теперь главное. Коган едва заметно переменил позу, разминая затекшие мускулы. Он прислушался к привычным звукам: отдаленный гул завода, лай собак, редкие шаги прохожих, звук мотора проехавшей по соседней улице машины. Ничего подозрительного.

Тень накрыла его стремительно и бесшумно. Он лишь успел почувствовать движение воздуха за спиной — и мир взорвался от ослепительной, резкой боли в затылке. Еще удар. Коган не успел встать, повернуться. Он сразу провалился в рваное мутное марево. В остатках сознания промелькнула мысль, что он не услышал, как к нему подошли. Значит, были рядом, знали, что он будет здесь. Засада на засаду…

Борис боролся с накатывавшим мраком, пытался зацепиться за реальность, но его тело, одеревенев, не слушалось. Сквозь гул в ушах доносились сдавленные ругательства, тяжелое дыхание. Его грубо подхватили под мышки и за ноги, приподняли и швырнули на что-то жесткое, пропахшее грязью, бензином. Лязгнул металл запоров кузова грузовика. Кто-то влез следом и уселся рядом прямо на пол. Захлопнулась дверь, потом вторая. Коган старался не шевелиться, не стонать. Он пытался не провалиться в темноту… Только не потерять сознание, только не потерять…

Заурчал мотор. Машина рванула с места, и каждое попадание колеса в колдобину отзывалось в его разбитой голове новым приступом тошноты. Сознание возвращалось волнами, отступая и накатывая вновь вместе с качкой и болью. Он лежал на боку в кузове грузовика, почти прижавшись лицом к борту, руки связаны за спиной тонкой, врезавшейся в запястья веревкой. Или каким-то шпагатом. Сквозь щиты бортов пробивался тусклый свет угасавшего дня. И доносились голоса.

— …На хазу вези, пахан ждет. — Обстукали чисто, ни одной шестеренки не зацепили. — Мент, а гнида, как все.

Не немецкая речь. Даже не акцент диверсанта-переводчика. Грубый блатной жаргон. Уркаганы. Бандиты. Логика, сквозь боль, начала выстраивать чудовищную цепочку: он для простых воров — пустое место. Значит, они на крючке. Работают по заказу. На кого? Ответ был очевиден. Немецкая агентура использовала городское дно для грязной работы. Бить, вязать, увозить и, вероятно, хоронить в лесу слишком любопытных чекистов.

Мысль о лесе пронзила его, как укол адреналина. Если повезут в лес — шансы исчезнуть навсегда становятся стопроцентными. Действовать нужно сейчас, пока едут по разбитой дороге на окраине, пока в кузове с ним только один конвоир, чья сигарета тускло светилась в углу.

Каждый ухаб был Когану союзником. Под прикрытием грохота и тряски он согнулся, изогнув связанные руки, подтянул ноги. Ботинок, старый, поношенный, непривлекательный, не имеющий ценности. Был бы новый — эти урки могли бы снять. А там, в ботинке, за резинкой носка складной перочинный ножик. Последний аргумент, последняя надежда — тонкая и острая как бритва. Пальцы, онемевшие от веревки, с огромным трудом нащупали ножик, извлекли его из носка. Теперь открыть его двумя руками, связанными за спиной. Сложная задача. Но если хочешь жить, то сделаешь. И Борис, стараясь не уронить ножик, ломая ногти, снова и снова пытался раскрыть его.

Получилось! И не уронил… Теперь взять его пальцами, такими непослушными, почти ничего не чувствующими. Голова ныла так, что Борис чувствовал, что его вот-вот вырвет от боли. Надо пилить, не пилить — резать, вгрызаясь в волокна шпагата, молясь, чтобы лезвие не сломалось, чтобы очередной толчок не выбил нож из потерявших чувствительность пальцев.

Веревка поддалась внезапно. Это произошло, и Коган уронил голову, стукнувшись лбом о доски. От удара он снова чуть не застонал, снова чуть не потерял сознание. Но последними усилиями воли собрал в кулак остатки сил и стал разминать пальцы. Кровь хлынула по венам, пронзая их тысячью иголок. Он не двигался, все еще притворяясь связанным, оценивая обстановку. Машина замедлила ход, съезжая на более узкую дорогу. Впереди сквозь щели замелькали стволы сосен. Лес.

Конвоир зевнул, потянулся, встал, чтобы выглянуть за борт. Кепка на затылке, брюки заправлены в сапоги с голенищами «гармошкой», выгоревшая на солнце несвежая рубашка… Это был его шанс спастись. Другой возможности, может, уже и не будет. Коган распрямился как пружина. Не вставая с колен, он рванулся вперед и вверх, всей массой тела налетев на бандита. Голова конвоира ударилась о толстую доску борта, раздался короткий хрип. Не давая опомниться, Коган одной рукой вцепился в глотку противника, другой — выхватил из ослабевших пальцев конвоира его же собственную «финку». Последовал быстрый, точный удар рукоятью в висок, и тело безвольно осело.

Не раздумывая, Коган перевалился через низкий борт грузовика и бросился в сторону, в густую темноту подлеска. Голова кружилась, тошнота подступала к горлу, а ноги не слушались, норовя подогнуться, не удержать тело. Борис успел сделать три прыжка, упал за бурелом, затаился. Передохнуть, еще немного восстановить кровообращение. С лесной дороги раздался истошный крик, резко скрипнули автомобильные тормоза, хлопнули двери.

— Свалил! В лесу! Лови падлу!

В тишину вечернего леса ворвались дикие неистовые звуки погони. Топот ног, треск сучьев, яростная бессильная ругань. Лучи карманных фонарей, еще редкие и неуверенные, заплясали между стволами, выхватывая из мрака причудливые тени. Коган, прижимаясь к земле, пополз прочь от дороги. Глубже. В самую чащу. Они не знают, в какой момент я выскочил из машины, думал Коган. Они толком не знают, где меня искать. Боль в голове пульсировала в такт бешеному сердцебиению, одежда цеплялась за колючки, но он двигался на ощупь, инстинктивно, как раненый зверь. Он вырвался. Он был жив. А в его голове билась мысль о синем листке под старым подоконником и о том, что охота, едва начавшись, уже перешла в новую, смертельно опасную фазу. Теперь он был не только охотником. Он стал и дичью.

Лес поглотил его сразу, едва Борис отполз от разбитой лесной дороги. Ночь на Урале была не просто темной. Воздух, холодный и сырой, обжигал легкие, вырываясь изо рта с паром. Каждый шаг отдавался в разбитой голове глухим раскатистым гулом, будто кто-то бил в натянутую кожу внутри его черепа. Боль была не точкой, а целой вселенной — пульсирующей, разливающейся горячим свинцом от виска к виску, сползающей вниз по шее и сковывающей плечи.

Он шел, вернее, брел, почти не видя. Темные стволы сосен и елей колыхались, наклонялись, будто хотели его задеть. Он обходил их, спотыкаясь о невидимые корни и кочки. Руки, освобожденные от веревок, но все еще онемевшие, цеплялись за шершавую кору, чтобы удержать равновесие. Пальцы ничего не чувствовали, кроме леденящей влаги дерева.

Силы покидали его постепенно. Сначала подкашивались ноги, потом накатывала тошнота — горькая, пустая, от которой сводило желудок и горло. Он останавливался, опирался лбом о холодный ствол и ждал, пока мир перестанет вращаться. Потом снова двигался вперед, глубже, подальше от дороги, от любых признаков людей. Они будут искать. Не могут не искать. Для них он теперь не просто Коган. Он — человек, который знает о вредительстве, о немецком агенте, он живое доказательство их провала. И они знают, сколько он знает. О Федорове. О «почтовом ящике». О письме. Его смерть — это не просто необходимость. Это тайна, которую нужно похоронить так, чтобы даже тень от нее не упала на землю. Он должен исчезнуть. Наверняка именно такой приказ и получили от своего хозяина эти урки. Только они не знают, что он враг, фашистский агент.

Ноги наконец отказались слушаться совершенно. Он рухнул на землю, в мягкую, но холодную подушку из опавшей хвои и мха. Дышать стало чуть легче, но холод тут же начал пробираться сквозь рваную одежду, цепляться к телу ледяными когтями. Спать. Нужно просто на час прикрыть глаза. Но уснуть здесь — значит замерзнуть насмерть. Собрав последние крохи воли, Борис пополз. Руки нащупали недавно сломанную буреломом молодую ель — ковер из густых колючих лап, все еще пахнущих смолой. Он зарылся в них, как зверь в логово. Колючки впивались в кожу, царапали лицо, но еловый лапник был сухим внутри и держал холод снаружи. Тело, измученное, начало бешено дрожать — мелкой неконтролируемой дрожью. Это был хороший знак, он где-то читал. Значит, еще не замерзает.

Ночь тянулась бесконечно. Холодные звезды, пробивающиеся сквозь редкие просеки в черном небе, казались ледяными осколками. Каждое движение, каждый вздох отзывался болью в голове. Сознание то уплывало в забытье, где ему чудились голоса, свет фар, ощущение веревок на запястьях, то возвращалось к ледяной реальности леса и ночи. Он боролся со сном, кусал губы до крови, чтобы резкая боль вернула ясность сознания. «Исчезнуть…» — стучало в висках. Он не имел права просто уснуть.

Утро пришло без солнца, серое и промозглое. Влага покрыла его импровизированное ложе. Каждая мышца стонала, голова гудела сплошной монотонной болью. Тошнота вернулась, теперь уже от слабости и голода. Борис выкарабкался из-под еловых ветвей, весь в хвое и смоле, и снова заставил себя двигаться. День был его врагом — в лесу светлее, его могли заметить. Он шел, держась самой чащи, обходя поляны, прислушиваясь к каждому шороху, который могла издать не птица и не белка, а люди, преследователи. Голод сводил желудок спазмами, но о еде не могло быть и речи — только движение, только подальше уйти в лес.

Боль стала его постоянным спутником. Она была в ритме шагов, в стуке сердца, в каждом мигающем пятне света перед глазами. Иногда Когану казалось, что он уже умер и происходящее — его личный ад: бесконечный холодный лес, разбитая голова и одинокая животная необходимость идти вперед, просто чтобы не дать им победить, не дать им убить его. А он должен был выжить. Пусть через боль, через голод, через эту всепоглощающую тошноту. Шел и думал, вспоминал, о чем говорили бандиты, какие упоминали имена. Нужно выявить их связь с немецким агентом. Как они обращались друг к другу. Нет, кажется, ни одного имени или клички он не слышал. Хотя нет, они его везли не просто в лес, а куда-то. Борис вспомнил и даже остановился, прижавшись лбом к прохладному стволу березы. Вспомнил, ими руководит, их послал некий Шура Гагра. Так его называли, и кто-то из уголовников добавил, что Гагра скор на расправу, не любит шутить.

Солнце било в макушку, превращая мир в ослепительное немилосердное марево. Начинался жаркий день, в рот и глаза лезла мошкара, гудели насекомые. Боль в затылке снова начала пульсировать. Нужно перевязать голову, понял Борис. Он не услышал звука ручья, а скорее почувствовал в воздухе влагу. И только спустя пару минут, когда продрался сквозь густой папоротник, то увидел ручей с чистой ледяной водой.

Он пил долго, наслаждаясь влагой, вкусом хрустальной воды. Потом лежал на теплом песке на краю ручья и пил снова. Голова возвращала его мысли назад, и тогда Коган снял рубашку, майку, разорвал майку на полосы и, промыв водой рану на голове, старательно перевязал ее, чтобы защитить от грязи и насекомых.

После утоления жажды снова напомнил о себе пустой желудок. Каждый шаг давался с трудом; казалось, не ноги, а свинцовые колодки шаркали по лесной подстилке. Голова раскалывалась на части. За виском пульсировала тупая живая боль, и с каждым ударом сердца в ушах звенело, а в глазах плясали черные и золотые мушки. Горло было сухим и шершавым, как наждачная бумага, язык прилипал к небу. Снова хотелось пить. Пить и спать. Борис брел, почти не видя дороги, инстинктивно уходя от той страшной просеки, где ему удалось сбежать из машины. Лес гудел в его ушах однообразным убаюкивающим гулом. Сознание то уходило куда-то в темноту, то возвращалось резкой вспышкой: надо идти, идти, идти.

И вот, споткнувшись о корень, он повалился в траву на краю небольшой поляны. В глазах поплыло. Он уперся руками в землю, чтобы подняться, и взгляд его упал на странное движение у опушки. Что-то билось, хлопая крыльями по траве. Приглядевшись сквозь пелену боли, Коган увидел — силок. Примитивная петля из тонкой крепкой проволоки на гибком пруте. И в ней — рябчик. Птица, уже обессилевшая, лишь изредка вздрагивала, закатив глаз с диким испугом.

На мгновение в голове Бориса все прояснилось, будто ледяной ветер пронесся. Голод, звериный и острый, скрутил желудок. Он подполз, движением не мысли, а инстинкта схватил птицу. Теплая, живая, трепещущая. Раздался глухой хруст. Трепет прекратился. Пальцы сами, будто чужие, расстегнули проволочную петлю, высвободили еще теплую тушку. Он привязал ее за лапки к своему брючному ремню. Теперь надо было уйти. Тот, кто поставил силки, мог быть где-то рядом. Охотник. А в его положении любой человек — угроза.

Он поплелся дальше, глубже в чащобу. Мысль о еде жгла его изнутри. Нужен огонь. Нужно спокойное скрытое место. Через час он нашел подходящее — овражек, заваленный буреломом, скрытый от посторонних глаз. Дрожащими руками он достал из кармана брюк спасительную коробку спичек, промокшую насквозь. Спички превратились в бурые кашицеобразные палочки с почерневшими головами. Ни одна не годилась для разведения огня. Он пытался с отчаянным упрямством, раз за разом, пока не растер всю коробку в мокрую труху.

Отчаяние накатило, густое и липкое. Он смотрел на рябчика, висевшего у его пояса. Перья, пух, теплое мясо под ними. Мысль съесть птицу сырой вызывала спазм в горле, но голод был сильнее брезгливости. Он уже взялся было за тушку, но внутренний барьер, тонкая, но крепкая культурная перегородка не позволила. Еще нет. Не сейчас. Солнце поднялось высоко, и его лучи, пробиваясь сквозь листву, жгли разбитую голову. Борис, почти уже не надеясь, брел, цепляясь за стволы. И вдруг, за очередным поворотом тропы, которая угадывалась под ногами, лес расступился.

На окраине небольшой, давно некошеной поляны стояла изба. Не дом даже, а именно охотничья заимка — низкая, почерневшая от времени, сложенная из толстых бревен. Кривое крылечко. Одно маленькое, затянутое пыльной паутиной окошко. Труба из ржавой жести. Тишина вокруг была абсолютной, мертвенной. Вот откуда тропа, протаптываемая к этому домику годами. Коган замер, прислушиваясь. Ни лая, ни шагов, ни скрипа двери. Только шорох листьев. Подкравшись ближе, он увидел, что дверь приперта не замком, а просто деревянным чурбаком, вставленным в скобы. Знак, что хозяев нет. Трава была высокая, нетронутая. В этом году, по крайней мере, с зимы здесь никто не появлялся. Но это все равно тепло, крыша над головой, сон…

Осторожно, стараясь не шуметь, Коган вынул чурбак. Скрипнула ржавая петля. В лицо пахнуло затхлостью, запахом старого дерева, печной золы и сушеных трав. Внутри было сумрачно. Простая печка-буржуйка, нары, покрытые жестким половиком, стол, пара табуреток. На полке — жестяная кружка, пустая бутылка из-под керосина, скрученный в клубок шпагат. И — о чудо! — на краю стола, будто оставленные специально, несколько спичечных коробков.

Борис бросился к ним, сгреб в ладонь. Сухие. Твердые. Он стиснул их так, что картон хрустнул, и прислонился лбом к прохладному бревну стены, закрыв глаза. Слез не было — организм был обезвожен. Была только дрожь, идущая из самой глубины, смесь дикого облегчения и остаточного ужаса. Он был спасен. Пока что. У него есть стены, скрывающие от мира. У него есть огонь. И у него наконец будет еда.

В первом часу ночи Шелестов хлопнул ладонью по столу и резко поднялся.

— Одевайтесь, ребята. Тут что-то не так.

— В милицию? — спросил Буторин.

— Да, — кивнул Шелестов. — Мы с Михаилом — в дежурную часть. Надо выяснить, не было ли происшествий, нападений, может быть, кого-то сбила машина. А ты, Виктор, займись больницами и моргами, узнай насчет неопознанных тел. Могли еще не успеть сообщить в милицию.

Доверять телефонам не хотелось. Человек мог отойти, могли быть неполадки на линии, да и, что греха таить, человек, дежуривший у телефона, мог уснуть, замотаться. Буторин подбросил Шелестова и Сосновского к зданию городской милиции, отправился объезжать со списком адресов больницы, особенно те, в которых есть морги. Сейчас не время и не место таиться, и Буторин стал пользоваться своим служебным удостоверением сотрудника НКВД. Да и как информация сможет попасть из ночной больницы на завод! Сейчас было не до этого — Коган пропал и, скорее всего, с ним случилась беда. Ведь не просто так, не на пустом месте, а возле «почтового ящика». Значит, кто-то его увидел, понял, вычислил. В таких ситуациях все решает время. Возможно, жизнь товарища висит на волоске, и тут важна каждая минута.

Больница за больницей. В первую очередь те, где есть отделения экстренной терапии, хирургические отделения, куда могли доставить человека с ранением, сбитого машиной, просто найденного на улице без сознания или… тело человека. О последнем думать не хотелось, но, к сожалению, это могло быть. И Буторин поднимал дежурных врачей, подробно опрашивал, сам спускался в морг, чтобы убедиться, что погибший в результате несчастного случая электрик — это не Коган. Что утопленник, который три дня пробыл в воде, это совершенно иной случай. Проверять приходилось, чтобы ни капли сомнений не оставалось за спиной. Только стопроцентная уверенность, что труп не принадлежит Когану.

Проверив все больницы, уже ближе к рассвету Буторин приехал на станцию скорой помощи. Если сейчас выяснится, что за время с момента исчезновения Когана кого-то привозила машина скорой помощи, то придется снова ехать в ту больницу, куда доставили пострадавшего. И когда Буторин уже собрался вернуться в городскую клиническую больницу, дежурная по станции спросила:

— Простите, а неподтвержденные вызовы вас интересуют, их проверять будете?

Буторин замер в дверях, а потом медленно повернулся. А вот об этом он не подумал. Как хорошо, что эта женщина, уставшая от бессонного дежурства, сама сделала такой правильный вывод.

— Что значит «неподтвержденный вызов»? — спросил Виктор.

— Ну, два вызова у нас были, куда бригада выезжала, а пострадавшего или пациента не оказалось на месте.

— Рассказывайте, — Буторин вернулся к столу, на ходу снова доставая из кармана блокнот с записями и карандаш.

— Было два вызова. Один недавно, по поводу того, что на улице машина сбила человека. Это было в половине двенадцатого ночи в Дзержинском районе на улице Кооперативной. Бригада выехала, но на месте потерпевшего не оказалось. Там милиционеры осматривали машину, которая сбила человека, а самого пострадавшего они своими силами отправили в больницу… Во 2-ю городскую.

Во 2-й городской больнице Буторин сегодня ночью был и видел этого человека, сбитого машиной, которого привезли милиционеры. Не ахти какой важный факт, но он сделал пометку себе уточнить детали происшествия. И он спросил про другой случай. Оказалось, что вечером на углу Пролетарской улицы и 1-го Базарного переулка женщина увидела лежавшего без сознания мужчину со следами крови на голове и побежала звонить по телефону на станцию скорой помощи. Посчитав, что скорая помощь сама разберется в произошедшем, женщина на месте происшествия не осталась и больше не звонила. А бригада никого в указанном месте не нашла.

Буторин подошел к карте, висевшей на стене, и нашел указанный адрес. Так и есть, тело женщина видела в том месте, где за своим «почтовым ящиком» вел наблюдение Коган. Теперь ее не установить, не опросить о том, что видела эта женщина. Можно попробовать с помощью сотрудников уголовного розыска попытаться установить личность звонившей. Это первый вывод. Второй — если тело исчезло, значит, его кто-то забрал. Кто? Тот, кто ударил, кто не хотел оставлять следов? Теперь другой вызов — машина, сбившая человека, и водитель, скрывшийся с места происшествия в Дзержинском районе. Ничего необычного, но оба происшествия случились в одну ночь, оба произошли на юго-востоке города и не могут быть проверены детали этих происшествий. Поблагодарив женщину, Буторин бросился к машине и помчался в городской отдел милиции. К счастью, Шелестов был еще там.

— Водителя не нашли, — удивленно смотрел на сотрудников НКВД немолодой старшина милиции из ОРУДа, который первым прибыл на место происшествия. — Точнее, как это было. Водитель дома спал, а машину его угнали еще во второй половине дня. Он и знать не знал, что был угон. А тот, что сбил человека на Кооперативной, скорее всего, и был угонщиком. Приметы для рассылки мы подготовили, да только там примет кот наплакал. Свидетелей не было, а пострадавший только мельком видел лицо человека за рулем полуторки.

— С какой стороны ехала угнанная полуторка? — спросил Буторин.

— В город она въезжала, со стороны, стало быть, Кушвы.

— Сейчас машина у вас? — Шелестов и Буторин поднялись. — Осмотр проводился?

— Все как положено, — с готовностью вскочил со стула старшина. — И описание в протоколе, и осмотр, и отпечатки пальцев снимали с баранки.

Шелестов и Буторин с фонариками осматривали машину долго, около получаса. Снова и снова вчитывались в описание, изложенное в милицейском протоколе. Совпадало время угона и адрес с местом и временем исчезновения Когана и временем вызова кареты скорой помощи неизвестной женщиной. Потом этот наезд.

— Скорее всего, за рулем был неопытный или выпивший водитель, — сделал вывод Шелестов, когда они на корточках осматривали пол в кузове грузовика. — Они хотели вернуть машину на то место, откуда угоняли. Чтобы никто не узнал об этой поездке.

— Может быть, — согласился Буторин. — Хотя опытный водитель сразу заметит, что машина трогалась с места. Невозможно с ювелирной точностью поставить машину у забора так, как она стояла до угона. Возможно, они рассчитывали, что водитель не станет поднимать шум и заявлять, а махнет на это дело рукой. Обошлось — ну и хорошо!

— Смотри! — Шелестов встал на одно колено и нагнулся к полу, подсвечивая фонариком. — Здесь кровь! Два пятнышка крови.

— Может, это не кровь? — предположил Буторин. — В протоколе про кровь не говорится.

— Может, и не кровь, а может, никто не заметил. Описали поверхностно. Никто же не мог предположить, что на этой машине перевозили тело. Вызывай эксперта. Будем делать анализ.

Помочь в этой ситуации наиболее эффективно могла только милиция. Здесь, в кабинете заместителя начальника управления, Шелестов устроил штаб поиска. Был доставлен и тщательно допрошен водитель угнанной полуторки Демин. Никакой полезной информации из его показаний почерпнуть не удалось. Оперативники и участковые милиционеры провели поквартирный обход в месте исчезновения Когана. Никакой конкретики это не дало. Прохожих много, каждый день ходят люди, и никто из местных жителей особенно и не присматривается к прохожим, ни одного описания подозрительных мужчин, женщины, которая могла звонить в скорую помощь. Правда, нашелся один старичок, и он дал описание подозрительного человека, который заглядывал в окно разрушенного дома. В этом человеке он потом опознал самого Буторина. Временно образовался тупик в расследовании.

— Разрешите? — В кабинет вошел худощавый старший лейтенант лет пятидесяти со шрамом на щеке. — Товарищ подполковник, начались поиски в лесных массивах. Лес разбит на квадраты, каждый квадрат прочесывает отдельная группа. В группы входят сотрудники милиции, дружинники, общественники из местного населения, охотники.

Шелестов кивнул. Провести такие поиски они были обязаны, но надежды, что удастся что-то найти в уральских лесах, не было никакой. Огромная территория была ограничена расчетом, сколько времени могла проехать машина туда и обратно от места похищения до места происшествия со сбитым мужчиной. Фактически за десять часов. Искать предстояло на расстоянии, которое машина могла проехать по лесным дорогам и проселкам за пять часов. Даже если она плелась по ухабам со скоростью тридцать километров в час, то это уже круг поисков с диаметром в сто пятьдесят километров. Полная безнадежность.

— Максим, я поеду туда и буду координировать поиски, — предложил Буторин. — Там охотники, а они хорошо понимают, где можно пройти, а где нет. Они знают эти места, они могут предложить что-то полезное. Я поговорю с ними.

Отпустив Буторина, Шелестов сел за стол рядом с Сосновским. Михаил, разложив перед собой листы бумаги, рисовал схемы, чертил стрелочки, подписывал квадратики, соответствующие определенным должностным лицам завода.

— Смотри, вот что мы имеем на сегодняшний день, — заговорил Сосновский. — Это Юрлов, Зальцман, Махонин. Вот главный инженер, главный энергетик. Я даже не берусь подозревать кого-то из этих людей. Они в сфере влияния наркомата, им доверяют там, они проверены работой, годами. Хотя…

— Продолжай, — кивнул Шелестов. — Что ты надумал?

— Наблюдение за Федоровым мы продолжаем. Это обязательно. Отслеживать, с кем контактируют руководители заводов, цехов и главные специалисты, бессмысленно. Они, согласно своим должностным обязанностям, все общаются и часто встречаются. Это ничего не даст. У нас есть только два перспективных направления в розыске. Первое — это внеслужебные встречи за пределами завода определенных лиц и второе — список руководителей, которые будут иметь доступ к железнодорожным накладным. Кто-то будет искать контейнер номер 17, будет искать и не найдет, и выдаст себя неосторожным проявлением интереса. Я надеюсь, что он позвонит в наркомат и попытается выяснить про этот контейнер, но это со стороны немецкого агента будет уж совершенной глупостью.

— Согласен. Давай ознакомим с твоим списком тех ребят, что нам в помощь выделило местное Управление НКВД. Молодые люди, неопытные, но толковые. Я с ними разговаривал. Поручим им наблюдение за нужными нам людьми за пределами завода, выявим, с кем встречались, тогда и станем делать выводы.

— Разрешите? — В дверь кабинета сунул голову помощник дежурного. — Там звонят из Москвы, просят Шелестова. Соединять?

Звонил Платов. Редкий случай, но если он звонил сам, значит, что-то случилось или появилась очень важная информация, которую он хотел срочно довести до своей группы.

— Что вы делаете в Управлении милиции, Максим Андреевич? Что у вас произошло?

— Как вы узнали, что я здесь? — удивился Шелестов.

— Это сейчас несущественно, — равнодушно отозвался Платов. — Я слушаю.

Максим коротко обрисовал ситуацию с «почтовым ящиком» и исчезновением Когана. Высказал свои подозрения о возможном похищении Бориса. Либо с целью убить и спрятать его тело, либо допросить, а затем все тот же сценарий.

— Вы сильно наследили, Максим Андреевич, вы насторожили агента, — без укоризненных интонаций, просто констатировал факты Платов. — То, что вы нащупали ниточку, как раз и подтвердилось покушением на Когана. Так что вы на правильном пути. Поднимайте всех, кого можете, и организуйте поиски в лесах. Машина — это зацепка, это важно. Будем надеяться, что Борис Коган не так просто сдастся и вы успеете его спасти. Это первое. Второе, я отправил вам по телетайпу информацию. Если коротко на словах, то дело в следующем. Из действующих руководителей и главных специалистов завода, кроме Юрлова, никто за границей до войны не был, связей в капиталистических странах не имел. Была делегация из пятерых специалистов-машиностроителей, которая посещала Великобританию в тысяча девятьсот тридцать четвертом году. Давно забытая поездка, информация о которой почему-то была утеряна. Но за фактом утери криминала нет. Обычное дело. Но есть интересный факт — в составе той делегации был нынешний заместитель главного инженера завода Потапчук Иван Евсеевич. В его личном деле информация не отражена. Это может быть тоже объяснимо, но возможен и умысел. Важно другое — из пятерки инженеров той делегации в живых остался только Потапчук.

— Он их убрал? — сразу сделал вывод и спросил в лоб Шелестов.

— Сомневаюсь, — без всяких эмоций отреагировал Платов. — Я навел справки: один погиб во время испытаний на флоте, второй умер от воспаления легких. Двое погибли на фронте в первый год войны. Присмотритесь к Потапчуку, информацию по остальным участникам той поездки и вообще ее цели я вам отправил.

Начальник отделения уголовного розыска майор Харламов был человеком энергичным, резким в движениях. И голос имел хриплый и низкий, в котором чувствовались мрачные интонации. Майор не был циником, но чувствовалось, что со своей профессией он сросся, как со второй кожей. Он чувствовал преступный мир, ощущал изменения по каким-то неприметным фактам, явлениям. И выводы делал неожиданные, но почти всегда правильные. Порой начальство не очень одобряло оперативные шаги и методы майора, но поскольку он закона не нарушал, то многое сходило ему с рук. Тем более что раскрываемость в городе была намного лучше, чем, например, в Челябинске или Свердловске. Надо отдать должное, блатные относились к Харламову с уважением. За все время работы майора в нынешней должности ему не приходилось ни разу применять личное оружие. Борьба с преступностью в Нижнем Тагиле под его руководством больше была похожа на шахматную партию. Противники признавали свое поражение после мата, и до стрельбы или финок дело никогда не доходило. Да и звали Харламова в преступном мире не иначе, как по имени-отчеству. Когда Шелестову дали характеристику майора, он подумал, что Харламов во многом похож на своих оппонентов. Могла, к примеру, так сложиться его судьба, что он не стал бы милиционером, а наоборот, очутился среди представителей преступного мира. Хотя сам Харламов так не считал.

— Я, Максим Андреевич, рожден для борьбы с преступностью в государстве, это мое призвание, — через несколько минут после знакомства и начала беседы заявил Харламов. — Знаете, почему я так думаю? Я уголовников понимаю, каждого из них понимаю: почему он попал в эту среду, что произошло и как в его жизни, что его подтолкнуло на скользкую дорожку и почему каждому уже не выбраться в светлое наше настоящее.

— Ну что же, значит, вашему городу повезло, что вы на этой стороне, а не на другой, — усмехнулся Шелестов. — Ну, расскажете нам про эту банду, что мы накрыли на заводе при попытке украсть продукты питания?

— Да, я хорошо знаю этих деятелей, — кивнул Харламов, и непослушный русый чуб упал ему на глаза. — Все жду, когда вы нам их отдадите. О многом с ними придется поговорить. Но, строго говоря, это не банда. Это преступная группа, которая сформировалась только для одного дела. Все эти четверо никак между собой не связаны, делишки свои обделывают в разных районах и конкурентами друг для друга не являются. Да и приятелями-корешами тоже. Вы спросите, а кто же их собрал вместе? Тут, наверное, вам виднее, ваш профиль. Уголовный элемент к заводу отношения не имеет, и делать ему там нечего. Продукты? Куда безопаснее ограбить магазин, вагон поезда, но их кто-то уговорил лезть на завод. Это мне непонятно.

— Дайте характеристику всем четверым, — попросил Шелестов.

— Пожалуйста, — пожал Харламов худыми плечами, и лопатки шевельнулись на его спине под пиджаком. — Игнат Семенов по кличке Козырь всегда был любителем применять силу. Две судимости по тяжким телесным и разбою. На зоне отсидел от звонка до звонка, потому что и там силу показывал. Прислуживал разным паханам в качестве грубой силы. Быком был. Его и на воле легко было уговорить на нападение, пообещав хороший куш. Не удивлен, что он согласился. А вот почему с ними пошел Профессор?

— Петр Васильевич Земнухов? — переспросил Шелестов.

— Да, он. Документы подделать, номера, да хоть государственные награды — его конек. А вот почему на дело сам пошел, я не понимаю. Скорее всего, шантажировал его кто-то, были рычаги. Хотя Профессор — лицо почти независимое в преступном мире. Его все ценят, но им никто не управляет. Одно в голову приходит — создавалась эта группа наскоро, до кого дотянулись, кого уговорили хорошими посулами, того и отправили на дело. Такое ощущение, что не особенно на результат надеялись, но все равно рискнули.

— У меня такое же впечатление было, — согласился Шелестов. — Кому-то не продукты были нужны для продажи на черном рынке, а сам факт такой вот попытки ограбления, сам факт покушения на продуктовый склад на территории завода.

— Понимаю, — прищурил серые внимательные глаза майор. — Вредительство? Кто-то хотел посеять панику среди рабочих, волнения в народе устроить? Но это уже ваша епархия. А так все совпадает. И Леха Батон был на крючке, ему незачем было сейчас рисковать. Ему отсидеться следовало по всем правилам после последнего дела, в тину зарыться, а он сунулся с оружием на склад. Про Веню Рыжего и сказать нечего. Мелочь, которую на такое дело брать опасно, а его взяли. Взяли, потому что было все равно, чем закончится, и никого было не жалко.

— Но это означает и то, что через эту четверку мы не выйдем на организатора, заказчика преступления? — спросил Шелестов. — Для этого и собрал кто-то эту разношерстную группу, чтобы она нам никакой информации не дала бы.

— Ну, одну все-таки дает, — хмыкнул майор. — Похоже, что заказчик не среди блатных нашего города, а кто-то другой. Из гражданского городского мира.

«Или заводского», — подумал Шелестов, но вслух говорить не стал. Вывод был правильным, и умница майор Харламов эту мысль Шелестова подтвердил. Не уголовники затеяли аферу со складом, их просто использовали. Жаль, что уголовный розыск не располагает информацией на этот счет. Значит, придется самим разбираться. Но Харламов снова удивил.

— Могу вам одну наколочку дать. Есть у нас одна личность, которую я за руку не могу несколько лет поймать. Знаю, что преступник, а вот не подобраться. Редко на нем что-то в уголовной среде сходится. То ли умный очень, то ли редко в таких делах участвует. Но сейчас вот подумал, что у него связи всегда были за пределами криминального мира. А если это он организовал попытку кражи из продуктового склада завода? Он вполне мог найти там тех, кто подскажет, посоветует, в долю войдет. Шура Гагра его кличут в тех кругах. По той информации, что я на него по крупицам собирал, он и мать родную не пожалеет, если дело выгодное. Исключительно беспринципный человек.

Сосновский стоял у карты города, приколотой кнопками к стене, булавками с цветными флажками он отмечал места, где бывают подозреваемые в городе, кроме дома, магазина, заводской ведомственной поликлиники. Ни одной зацепки, ни одного подозрительного адреса или хотя бы хоть одна подозрительная поездка или пешеходный визит в подозрительную точку города. Телефонный звонок, который раздался в комнате, даже заставил задумавшегося Сосновского вздрогнуть.

— Михаил Юрьевич, это Постнов, — раздался в трубке молодой задорный голос одного из сотрудников городского управления НКВД, прикомандированных к группе Шелестова.

— Что у тебя, Глеб?

— Михаил Юрьевич, Потапчук прошел мимо «почтового ящика» сегодня в девятнадцать часов тридцать две минуты.

— Что? Потапчук? — Сосновский едва не выронил телефонную трубку, так у него сразу вспотела рука. — Подробнее?

— Он от проходной прошел четыре квартала, а потом сел в автобус в обратном направлении. Доехал до Садовой и еще два квартала дворами прошел до того места. Хорошо видно, что он быстро сунул руку под подоконник и пошел дальше. Почти не останавливаясь. Дальше мы его вели до дома номер десять по 1-му Базарному переулку. Там он пробыл полчаса, а затем вернулся домой. На обратном пути очень торопился.

— У Потапчука что-то было в руках?

— Так точно. Обычная хозяйственная сетка, а в ней два свертка в обычной упаковочной бумаге. Когда он вышел из 10-го дома, сетки со свертками у него не было.

Сосновский задумался. С одной стороны, Потапчук сильно перестраховывался, явно боялся слежки, но, с другой стороны, он почти не скрывал того, что в сетке-авоське. Продукты питания. Он прошел мимо «почтового ящика» и проверил его, а потом, не скрываясь, вошел в дом и вернулся домой.

На следующий день Сосновский в обеденный перерыв «случайно» столкнулся с Зоей — секретарем Потапчука, с которой уже был знаком, и, разговорившись, вытянул из нее информацию. Секретарь сама собирала ему продукты. А навещал Иван Евсеевич одного одинокого пожилого рабочего, который пострадал во время аварии зимой, остался инвалидом. Вообще-то по линии профсоюза многих рабочих навещают, не оставляют, кто раньше работал на заводе, тем более если потерял там свое здоровье. Почему сам заместитель главного инженера лично ходит навещать рабочего, она не понимала. Кажется, Иван Евсеевич считает себя отчасти виноватым в том, что тот рабочий зимой пострадал.

Пришлось Сосновскому снова включать свое обаяние и через профсоюз выяснить, что действительно своих бывших рабочих завод не забывает. А Васильчиков, который в декабре 41-го года, когда завод перебросили в Нижний Тагил, на морозе собирал конструкции ангаров, занимался монтажом станков, сломал ногу. Сложный перелом, в результате которого он остался инвалидом. Посоветовавшись предварительно с Шелестовым, Сосновский отправился домой к Васильчикову. Дверь открыла пигалица лет шести с веснушчатым носом и в цветастом платьишке. Она заявила, что деда нет дома, что дед на работе у себя в конуре, что обедать он не придет, а обедает в конуре, а домой придет только вечером.

Сведения от внучки несколько озадачили Михаила. Выяснив, где находится конура, он отправился на ее поиски. Конурой оказалась деревянная будка возле хлебного магазина. В ней сидел еще не старый мужчина с бородой и с внушительной «козьей ножкой» во рту, который чинил обувь. Беседовать сейчас, задавать вопросы было бы слишком подозрительно, отвлекать от работы человека тоже не хотелось. Присмотревшись к тому, что и как делает бывший рабочий, Сосновский убедился, что обувное дело Васильчиков знает. Работает споро, и заказов у него немало. Навещать такого специалиста, приносить ему продукты от завода? Как-то все это выглядело не очень убедительно…

Сосновский снова позвонил в дверь квартиры в девять вечера. Дверь открыла молодая женщина, которая обувалась в прихожей, а возле нее топтались и шумели две девочки, с одной из которых Михаил недавно познакомился. Женщина крикнула в глубину комнаты, что они уходят и что пришел товарищ с завода. Извинившись, она убежала с девочками, а из комнаты вышел сухощавый мужчина с бородой, опираясь на толстую палку. Прихрамывая, он с доброжелательным видом протянул руку, выслушал, что Сосновский пришел от заводского профсоюза, и пригласил пройти в комнату.

— Мне как-то неудобно, товарищи, — смущенно улыбаясь, говорил Васильчиков. — Оно, конечно, производственная травма и все такое, да только время какое сейчас. Каждый последнее для победы отдает, для фронта. Ну, случилось, так чего ж теперь. Я вот и Ивану Евсеевичу благодарен от всей души, что навещает, девчонок балует. Да только не стоит, я ведь и сам могу прокормиться, и дочь моя с внучками не голодает. На фабрике она работает.

— Ну вы нас тоже поймите, мы от имени государства вам помогаем, это же власть наша так распорядилась, — пытался выкрутиться Сосновский. — А Потапчук душевный человек, добрейший. От чистого сердца все делает. И часто он вас навещает?

— Да когда как. Бывает, что и часто, когда рыбки подбросят там по линии профсоюза, консервы там разные. А когда по месяцу не приходит. Я уж думаю, хорошо, что не стали из-за меня дергать такого человека. А он вот опять…

— А когда Потапчук в последний раз приходил, кроме вчерашнего дня?

— Так вот недавно… — и Васильчиков назвал ту самую дату, когда пропал Коган. — Сгущенное молоко он по случаю достал, вот внучек моих и забежал побаловать.

…На квартире Сосновский до полуночи ждал Шелестова, и когда тот пришел, сердце снова сжалось. Никаких сведений о Борисе не было. Звонил Буторин и сказал, что пока ничего не известно и никаких следов. Сосновский рассказал о своем открытии, беседе с секретарем и рабочим, которого иногда навещает Потапчук.

— Значит, он проверял «почтовый ящик» в тот день, когда туда отнес послание Федоров, — сделал вывод Максим. — Это очевидно. Получается, что Потапчук принимает «почту». А вот кто он? Тоже посыльный или сам агент? Есть идеи?

— Есть, — кивнул Сосновский. — Его секретарь Зоя. Надо с ней поработать. Было бы проще в открытую просить ее помочь нам, но она деваха далекая от комсомольских дел, любительница легкой красивой жизни.

— И?..

— Она кое-кого в заводоуправлении снабжает дорогими американскими нейлоновыми чулками и духами. Жен, конечно, заводского начальства.

…В кабинете, которым раньше пользовался оперуполномоченный Громов, по-прежнему пахло пылью и куревом. Мрачные, давно не крашенные стены, тягостная тишина и мерное, выводящее из себя нервное тиканье часов на стене. Сосновский сидел за столом, покрытым потертым зеленым сукном, и старательно, как настоящий актер давил на Зою твердым, непроницаемым взглядом. Молодая женщина сидела перед ним, натягивая на пухлые колени короткую юбку, глаза секретаря бегали по стенам. Она никак не могла справиться с собой. Дикая, непонятная метаморфоза случилась с этим милейшим, учтивым, всегда благодушным и, чего греха таить, симпатичным мужчиной. И вдруг он оказывается не инженером из Москвы, а сотрудником НКВД, да еще из центрального аппарата, прямо с Лубянки. Зоя теребила пальцами край юбки и еле дышала от страха.

— Зоя Петровна, — начал Сосновский, и его голос прозвучал удивительно мягко, почти отечески, — вы понимаете, какое сейчас время. На фронте льется кровь, а здесь, в тылу, мы куем оружие для нашей победы. Каждый винтик, каждый чертеж — это жизнь или смерть нашего солдата.

Девушка кивнула, не поднимая глаз. Она знала это лучше многих — каждый день видела измученные лица рабочих, слышала гул цехов, работавших круглосуточно.

— Ваш непосредственный начальник, товарищ Потапчук, — строго продолжил Сосновский и неожиданно сделал паузу, — вызывает у нас определенные вопросы. Есть основания полагать, что через него или с его помощью на заводе происходят неприятные вещи, которые принято на языке закона называть вредительством. А может быть, это и измена Родине, но мы пока еще не разобрались.

И тут в Зое что-то изменилось. Она вдруг резко подняла голову. В ее широко распахнутых глазах отразилось непонимание, смешанное с возмущением. В глубине души Михаил даже порадовался за эту женщину, за ее гражданскую позицию.

— Товарищ Потапчук? Иван Евсеевич? Но он… он почти сутками не выходит из цехов! Он…

— Именно «почти», Зоя Петровна, — отозвался Сосновский, следуя тактике допроса с давлением, когда каждую фразу, каждое определение подследственного ставят ему в вину, выворачивая суть наизнанку. — Именно те часы, когда он выходит, нас и интересуют. Его связи, разговоры, маршруты. Мы просим вас помочь Родине в этом деликатном деле.

— Просите? — В голосе женщины впервые прозвучали нотки вызова. — А если я откажусь? Я секретарь, а не… не шпионка! У меня нет права следить за своим начальником! Это… это низко!

Сосновский медленно выдохнул. Молодец, девчонка, но увы, тебе придется соглашаться. В серых глазах оперативника мелькнула тень усталости, почти сожаления. Михаил откинулся на спинку стула, и его голос потерял ту искусственную мягкость, которой до этого обладал.

— Хорошо. Давайте поговорим тогда о другом. О вашем скромном и для многих незаметном способе зарабатывать, помимо заработной платы на заводе… побочном доходе. Американские нейлоновые чулки. Роскошь, недоступная даже женам многих командиров. А у вас — целая партия. Интересно, через какой канал они попали в Нижний Тагил? Через кого из тыловых снабженцев? Или, может, через того же Потапчука? Спекуляция дефицитным товаром в военное время… Да еще на оборонном предприятии. Вы понимаете, что за это полагается?

Лицо Зои побелело как мел. Все ее недавнее возмущение испарилось, уступив место животному страху. Она смотрела на Сосновского широко раскрытыми глазами, в которых читался ужас.

— Я… я просто хотела… денег не хватает… мать больная…

— Все хотят, Зоя Петровна. Но не все торгуют вражеским ширпотребом, пока наши девчонки в окопах портянки стирают, — слова Сосновского били, как пощечины, заставляя Зою вздрагивать.

И девушка сломалась. Плечи ее ссутулились, она закрыла лицо ладонями. Тишину нарушили лишь сдавленные всхлипы. Сосновский смотрел на Зою и ждал. Решение она должна принять сама.

— Ладно… — прошептала женщина сквозь пальцы. — Что… что мне делать?

Сосновский хотел закурить, но и без курева он почему-то почувствовал во рту горький привкус. Ему было неприятно то, что он только что сделал. Давить на молодую, видимо, честную в душе девушку, используя ее отчаянную попытку выжить в этом аду тыловой жизни. Он видел перед собой не врага, а запуганное дитя войны. Да, она виновата, но и у Михаила выбора не было. Времени на более серьезные и тонкие оперативные разработки не хватало. На кону слишком многое, там же жизни наших танкистов, других бойцов, которые могли оказаться в смертельной опасности из-за подбитых «тридцатьчетверок», которые должны были выдержать попадания вражеских снарядов. Тень Потапчука маячила слишком зловеще, а нити вели к немецкому агенту. И тут уже было не до сантиментов.

— Прекратите эти ваши аферы с чулками, это первое, что от вас требуется. Верните вашему поставщику эти чулки, выбросьте, сожгите. Забудьте, как страшный сон, — говорил Сосновский уже без прежней жесткости. — А теперь слушайте внимательно.

Он начал давать инструкции, методично, подробно, как врач, объясняющий сложную процедуру.

— Записывайте всех, кто приходит к нему вне приемных часов. Запоминайте или кратко отмечайте темы разговоров, которые ведутся за закрытой дверью, особенно если упоминаются номера цехов, графики испытаний, маршруты отправки. Обращайте внимание на любые бумаги, которые он пытается уничтожить не в общей корзине, а отдельно. Запоминайте его настроение после определенных телефонных звонков. Если он просит вас отправить письмо не через заводскую почту, а лично — запомните адрес, кому предназначено письмо. Но главное — ни единого слова, ни намека. Вы просто исполнительный секретарь. Вы ничего не знаете и ни о чем не догадываетесь. Встречи со мной через день, там, где скажу. Ваша помощь будет оценена по достоинству. И ваша… неблаговидная история будет забыта.

Зоя кивала, утирая мокрое от слез лицо краем платья. В ее глазах читалась полная опустошенность и покорность.

— Я… я брошу это дело, Михаил Юрьевич. Честно. И помогу. Только… только не нужно позорить меня. Я стану примерной. Примерной советской девушкой, честно, — бормотала Зоя, словно заклинание. — Я же потом ни на один завод не устроюсь, ни в одно учреждение.

Сосновский встал и подошел к окну. За ним раскинулся суровый уральский пейзаж, дымные трубы завода, ковавшего броню для страны. Не оборачиваясь, он произнес:

— Идите, Зоя Петровна. И помните — сейчас вы действительно помогаете Родине. Пусть и не так, как мечтали.

Дверь тихо закрылась. Михаил Сосновский долго стоял у окна, глядя на клубы дыма, поднимавшиеся к свинцовому небу. Горечь во рту не проходила. Он ненавидел эти грязные методы работы, эту необходимость ломать людей. Но иногда приходилось делать и так. И не с честными патриотами своей страны, а вот с такими хитренькими, кто за спинами других тружеников пытался приспособиться за счет других. За это им и приходится платить. Тем более что за спиной у него была другая тень — тень войны, где цена одной утекшей формулы брони измерялась сотнями жизней. Михаил сжал кулаки. Выбора не было. Совсем не было.

Прибытие состава, в котором было несколько вагонов для завода, не вызвало сколько-нибудь заметных изменений в динамике работы предприятия и тем более поведения руководства. Естественно, прибытием интересовался и Юрлов. Но заместителю директора по общим вопросам и транспорту интересоваться было положено по должности. Но вот Потапчук обращался в транспортный отдел и интересовался накладными и сопроводительными документами на груз, который идет на завод. Разумеется, ему ответили, что в транспортной документации указаны только номера контейнеров, количество грузомест на платформах и в грузовых вагонах. Содержимое в прилагаемой документации идет вместе с составом и находится в самих контейнерах.

Зоя сидела на своем рабочем месте за пишущей машинкой и разбирала последнюю почту. Потапчук, злой и нервный с самого утра, даже не заметил, что у его помощницы красные глаза, что она утром встретила его без обычной улыбки. Хотя что мог заметить заместитель главного инженера после бессонной напряженной ночи? Он отвечал за сборку и поступление комплектующих, а на линии неожиданно встал сварочный автомат, а потом сгорел распределительный шкаф. Всю ночь в цеху был аврал, а потом пришлось наверстывать упущенное время.

Вернувшись из цеха, Потапчук не закрыл плотно дверь, и сразу схватился за телефон. Он кого-то распекал, потом кого-то уговаривал, а кому-то даже грозил карами из Москвы из самого наркомата. Зоя, как хороший секретарь, поднялась из-за машинки и подошла к двери, чтобы прикрыть ее плотнее, но в этот момент в приемную как вихрь ворвался заместитель директора Юрлов. Зоя вскочила, не зная, как поступить, то ли броситься докладывать начальнику о визитере, то ли ничего не предпринимать, потому что Юрлов был рангом повыше ее шефа и имел право входить без доклада, без стука и даже вызывать к себе в кабинет. Да и вообще, Зоя видела Юрлова таким взволнованным, скорее, даже взбешенным впервые. Замдиректора явно скрывал свое состояние, но уж опытный секретарь всегда умеет читать по лицам.

Юрлов ворвался в кабинет, и там мгновенно воцарилась тишина. Потом дверь решительно захлопнулась, и девушка осталась стоять, не зная, что делать. Она помнила приказ Сосновского. Наверное, ему надо будет сообщить, хотя что тут такого? Нет, он приказал про всех ему сообщать. И о чем говорят. Может, им чаю налить, подумала Зоя и включила плитку. Маленький чайник всего на 350 граммов был еще горячим, и Зоя быстро управилась с двумя чашками, поставив их на поднос. Ожидая как минимум благодарности, похвалы за заботу, она открыла дверь и вошла с подносом, как всегда тихо, чтобы поставить его на столик в углу. В кабинете шел разговор на повышенных тонах, и секретарь сразу пожалела, что решила принести этот дурацкий чай. Стоило ей войти, как оба мужчины замолчали и уставились на нее.

— Какого черта, Зоя! — взорвался Потапчук. — Без стука… А ну, выйди отсюда и никого не впускай! Никого, поняла?

Красная от стыда, с навернувшимися на глаза слезами обиды Зоя выскочила в приемную и, захлопнув дверь, прижалась к ней спиной. За что! Почему так со мной? Я же всегда… я же для него… Девушка готова была залиться горькими слезами, и больше всего ей хотелось сейчас со злостью грохнуть об пол что-нибудь. Чайник, например. Злость, негодование; и тут же им на смену пришло воспоминание о наставлениях Сосновского. Ах, вот так вы со мной? Я все расскажу, обо всем доложу Михаилу Юрьевичу. Про какой-то контейнер номер 17 они там говорили, замолчали, когда я вошла. Потеряли они его, что ли, или не пришел он… Все расскажу!

Горькая обида сменилась желанием отомстить, готовностью сделать все, чтобы только из памяти ушло это ощущение позора. Я не девочка им, думала с тихой ненавистью Зоя, тоже мне, нашли бесплатное приложение к кабинету. Я тоже человек, и у меня есть самолюбие и гордость. Может, и прав Михаил Юрьевич, что подозревает Ивана Евсеевича. Ишь как он себя показал. Никогда себе такого не позволял, всегда я у него первая помощница была и в делах, и напомнить, чтобы таблетку вовремя выпил, и напомнить, что в детском саду у внука утренник. И цветы напомнить купить жене на день рождения, и в магазин сбегать…

Многое передумала Зоя, сидя в приемной и теребя носовой платок. Слезы высохли, а в душе осталась только решимость. И когда минут через двадцать из кабинета начальника вышел Юрлов, Зоя мстительно даже не оторвалась от стула и не подумала, проявляя вежливость, встать. Пусть знает, что я обижена, пусть знают, что нельзя так поступать с женщиной.

Леса под Нижним Тагилом стояли густые, темные, как непроницаемая стена, отделявшая мир людей от мира древней безмолвной тайги. Во время побега из машины Коган даже и не задумывался о том, что окунуться, уйти в эти дебри без снаряжения, без еды, без оружия — это верная смерть. И неважно, сколько километров тебя отделяет от города — тридцать, сто. Борис старался не думать об этом, когда его тело уже отказывалось слушаться, когда он шел на автомате, спотыкаясь о корни, обдирая в кровь руки и лицо. Он старался не думать о том, что в своем желании выжить поступил безрассудно, но у него не было выбора. И это было на грани чуда в его состоянии, когда в глазах уже плыли круги, в ушах стоял звон, когда он уже готов был рухнуть и не подняться. И тогда сквозь частокол стволов мелькнул неестественный угол, темная линия, выведенная не природой, а человеком. Охотничья заимка. Борис понимал, что найти ее случайно в этих дебрях практически невозможно. Но он ее нашел…

Коган готов был поверить в бога, в лешего, в кого угодно, когда ввалился внутрь, увидел на столе спички и рухнул на пол из грубо оструганных досок. Внутри пахло пылью, сухой смолой и мышами. Луч света из маленького запыленного окошка выхватил стол, нары, застеленные желтым сеном, и главное — металлический ящик, придавленный сверху толстым березовым поленом. Припасы охотники обязательно оставляют на случай, если самому придется выживать, если кто-то пострадает в тайге и выйдет на заимку. Так принято, если ты побывал здесь и что-то использовал из запасов, то должен восполнить их, оставив что-то после себя.

Долго Коган лежать не мог. От мыслей о еде урчало в животе, и непроизвольно выделялась слюна. Руки дрожали так, что он едва развязал узел. Здесь было спасение: немного муки, пшена, несколько банок консервов. Тут же нашелся и берестяной туесок с крупной серой солью, сахар, немного чая, сухих трав для отваров. И, конечно же, немного медикаментов. Бинты, йод. В углу у двери топор в хорошем состоянии, ножовка, на столе тяжелый охотничий нож ручной ковки, с деревянной ручкой.

Собрав волю в кулак, чтобы не наброситься на консервы и сахар, Коган развел огонь в грубом каменном очаге, нашел котелок, ложку и решил, что рядом должен быть родник и в его положении сейчас лучше сварить кашу, вскипятить чай. Потом можно будет распотрошить и ощипать рябчика, подумать о безопасности. Главное — наладить быт и поднабраться сил. Потом уже стоит подумать и о том, как, каким путем вернуться в город. Пока что Коган представления не имел, в каком направлении находится Нижний Тагил. Он шел без сил, едва не теряя сознания, буквально плутал, так что сориентироваться ему еще придется и голову поломать о том, где он оказался.

Нашелся и родник, и пока варилась каша, Борис заварил щепотку чая в маленьком чугунке, добавив туда немного чабреца. Глоток горячего горьковатого чая вернул его из мира теней в мир живых. Он пробовал кашу, проверяя, не готова ли, солил ее и снова сидел с жестяной кружкой чая. И, умяв приличную порцию каши, Борис позволил себе немного расслабиться. Силы не вернулись, но исчезла та леденящая слабость, что грозила обратить его в безвольную тряпку. Выхода не было — нужно обязательно отдохнуть, иначе смерть, и, найдя задвижку на двери изнутри, он заперся и рухнул на лежанку, провалившись в сон.

И только проснувшись ближе к вечеру следующего дня, Коган понял, что может теперь ясно мыслить и что-то предпринимать. Он поставил разогреваться в очаге открытую банку тушенки и остатки вчерашней каши. Ощипал и выпотрошил рябчика. Еще день, может быть, два или три ему предстоит тут пожить, осмыслить свое положение и только потом попытаться сориентироваться и двинуться в путь. Всегда есть опасность, что ты пойдешь не к городу, а в противоположную сторону. А это верная смерть. Второй раз, скорее всего, не повезет натолкнуться на охотничью избушку.

Лежа в полумраке избы, прислушиваясь к треску поленьев и далекому стуку дятла, Коган анализировал все с ним произошедшее. Уголовники — слепое орудие. Их нанял агент немцев, работающий на заводе: Потапчук или кто-то другой. Может быть, даже какой-то его помощник или его связной — это неважно, важно, что уголовники не знают, чей заказ выполняют. Даже среди них есть люди, которые четко отделяют свои отношения с государством и измену Родине, связь с врагами. Это уже другой уровень понимания окружающей действительности!

Хорошо, допустим, они выполняют задание своего пахана, а тот связан с кем-то на заводе. Не это важно. Они не знали его лица раньше, но теперь знают. Но знает ли агент или его связник, знает ли кто-то из них, что им попался и они везли в лес одного из инженеров, прибывших на завод из Москвы, из наркомата? Если знают, тем более, если возникли подозрения, что Коган не тот, за кого себя выдает, и подозревают, что он из органов, тогда… Тогда это смертный приговор. Для них он — сбежавший свидетель, опасная помеха. Человек, который видел положившего в «почтовый ящик» послание или забравшего его. Они будут искать. Искать будут здесь, в лесу, вокруг дорог. Искать будут человека, который вышел на их след. Найдут — убьют. Без сомнений и разговоров.

Значит, оставаться здесь, у приметной заимки, — самоубийство. Значит, нужно уходить. Но не сразу. Нужно превратиться из обессиленной жертвы в бойца. Использовать эту передышку. Хоть какое-то подобие оружия у него есть. Можно взять с собой топор или вот этот самодельный тесак. Борис отмерил себе для нахождения в заимке еще сутки. Сушил у огня одежду и ботинки. С помощью найденных иголки и ниток починил порванные рубашку и брюки, застирал на штанинах грязь. Готовил еду и одновременно составлял в уме четкий план: идти не напрямки к городу, где на всех подступах могут быть выставлены «дозоры», а кружным путем, по глухим просекам, выйдя к дальнему рабочему поселку, откуда можно влиться в поток людей. Документы у него были при себе, и хорошо, что его не успели обыскать, а то бы эти урки уже доложили бы хозяину его фамилию. Это был его главный козырь. Отсутствие оружия — главная слабость.

Подолгу Коган восстанавливал в памяти свой путь сюда от лесной дороги, каким он его представлял, запомнил. Его бросили в кузов, но машина долго не плутала по городу, она не поехала через центр. Это совершенно точно. Вспоминая свое состояние, Коган поморщился и потрогал голову. Его снова от таких мыслей стало подташнивать. Так, через город его не везли, за пределы города выехали быстро, и сразу начались леса. Ясно, его вывезли в направлении на восток или на юго-восток. Но дорога вилась по лесу, часто меняя направление. Наверное, это не важно, потому что дороги в лесу, проселки в полях, они ведь не накатываются для движения по кругу. Они накатаны в направлении куда-то. Значит, основное направление можно считать восточным или юго-восточным. Дальше, когда он сбежал из машины? Через полчаса. Это примерно. Сознания Борис не терял до такой степени, чтобы вообще ничего не соображать, значит, примерно полчаса. Скорость полуторки по грунтовой дороге, да еще по лесу, максимум тридцать километров в час. Так близко от города? Эта мысль обрадовала, но и насторожила.

Охотничья заимка на таком расстоянии от города? Такого не бывает, и незачем так ее устраивать. Насколько понимал Борис, такие хижины охотники строят одну от другой на расстоянии дневного перехода по своим угодьям, где есть на что охотиться, что добывать. «Первая должна быть как минимум в 20–30 километрах от города. Мог я в полубессознательном состоянии отмахать пять-десять километров? Мог. Когда жить хочешь, еще и не то сделаешь. Но шел я прямо или плутал? Здравый смысл подсказывает, что плутал. Выход один, — решил Коган, — завтра осмотреться снаружи, выбрать самое высокое дерево и забраться на него. Сверху можно многое увидеть — например, дым из труб мартеновских печей, дым от паровоза, линии электропередач, шоссе и машины на нем».

Наутро Борис почувствовал в себе силы. Последний раз поел, тщательно затушил огонь, замел золу. Взглядом окинул свое временное пристанище. Здесь он воскрес. Здесь он перестал быть добычей. Взвесив в руке самодельный большой нож, найденный в хижине, Коган прикинул, а как ему нести нож? Постоянно в руке? Неудобно. Сунуть сзади под ремень — запросто выронишь и потеряешь. И тогда, увидев тонкий кожаный ремешок, он решил использовать его. Он завязал его на рукоятке ножа и повесил на шею. Ну вот, теперь и на дерево можно забраться, не опасаясь выронить нож или потерять его.

Он вышел из избы, подпер снова дверь чурбаком, как это было во время его прихода сюда, и осмотрелся. Теперь лес, да и вообще окружающий мир воспринимались по-другому. Лес встретил человека прохладным дыханием, свежестью, щебетанием птиц. Борис вдохнул полной грудью, расправил плечи. Голод, страх и отчаяние остались позади, в темноте заброшенного сруба. Появилась уверенность, цель и реальные пути достижения этой цели. Искать большое дерево, желательно на возвышенности, но не терять дорогу к заимке. Она еще может пригодиться. Углубившись в лес и увидев впереди склон, Коган стал подниматься по нему и тут же услышал выстрел. Стреляли из охотничьего ружья и совсем рядом. Метрах в ста…

Сосновский помрачнел, когда пришло сообщение от Буторина, что никаких следов Когана, никаких известий о его судьбе пока нет. Лариса Постышева остановилась, подождав Михаила, и посмотрела ему в глаза.

— Михаил Юрьевич, что-то случилось? На вас лица нет, — прозвучал тихий, но уверенный голос.

Сосновский вздрогнул, на мгновение с трудом возвращаясь из глубин своих не слишком радостных мыслей. Перед ним стояла Лариса Постышева, молодой инженер-технолог, с которой он сегодня очень хотел встретиться, о многом поговорить, но как-то не получилось. И вот Лариса стоит перед ним на этой тихой улочке. Ее ясные серые глаза смотрели не с робостью, как это было раньше, а с пониманием и доверием. Недавно он буквально спас девушку от бесчестья, врезав по физиономии Громову. Но в той ситуации, когда появился Шелестов в форме и приказал Громову уйти, Лариса все поняла. Она догадалась, кто он на самом деле, и Михаилу пришлось сознаться, успокаивая девушку. Он решил, что теперь больше пользы для его работы будет от общения в открытую. Но Сосновский даже не догадывался, что теперь, когда она увидела его таким — отрешенным, несущим на своих плечах невидимый груз, — в ее сердце, давно уже тосковавшем по теплым отношениям, родилось безрассудное решение.

— Здравствуйте, Лариса Викторовна, — кивнул Сосновский, останавливаясь. — Вы здесь? Не ожидал вас встретить. Вы где-то рядом живете?

— Я очень рада, что встретила вас, — засмеялась Постышева. — Я хотела вас увидеть, весь день думала об этом, но встретила вас случайно только сейчас и здесь. Это символично!

— Почему? — рассмеялся Сосновский. — Какие символы вы в этом увидели?

— Михаил Юрьевич, а мы договаривались с вами, что на правах старшего товарища вы будете говорить мне «ты» и звать просто по имени. Забыли? — Девушка слегка коснулась его руки. Жест был легкий, почти невесомый, но он заставил что-то внутри наполниться необыкновенным теплом.

— Лариса, — снова мягко улыбнулся Михаил, еще не понимая, что он скажет. То ли — не надо, оставим все как есть, то ли… что-то большее? Ведь я намного старше нее. Зачем я ей…

— У меня… небольшая беда, — заглядывая в глаза мужчине, сказала Постышева. — Сломалась электроплитка. А я так хотела чаю… Вы не могли бы на нее взглянуть? Вы же, кажется, разбираетесь в технике?

Она смотрела прямо, чуть улыбаясь, но уголки ее губ едва уловимо подрагивали. И тут же, словно стесняясь своей просьбы, поспешно добавила:

— Мама из Ташкента посылку прислала. Изюм, курага… Хотите, я вас угощу? Как настоящим гостям положено.

Сосновский задержал взгляд на ее лице. Нет, это не просто просьба о помощи. И не только благодарность. В ее глазах читался вызов, тихое, отчаянное приглашение в свою одинокую жизнь. И в этот миг он понял, что его расчетливая осторожность отступает перед иной необходимостью. С Ларисой надо поговорить. Серьезно. Не в казенном кабинете, а там, где стены не имеют ушей. Она — ценный честный специалист. Она видит то, что происходит в ее цехе, она же догадывается о причинах «случайных» сбоев технологического процесса, которые так интересовали Москву.

— Хорошо, — услышал он свой голос, сухой и деловой. — Попробую починить. Только я не гарантирую, что получится.

…Ее комната в коммунальной квартире была крошечным островком женственности среди военной суровости рабочего поселка: вышитая салфетка на комоде, герань на подоконнике, аккуратно заштопанная накидка на одеяле. Пахло мылом, сушеными травами и теплом от недавно погасшей печки.

Плитка действительно была неисправна. Сосновский, скинув пиджак и засучив рукава, с профессиональной ловкостью, которая вновь выдавала в нем не кабинетного работника, разобрал нехитрый прибор. Лариса молча готовила чай, ставя на стол драгоценные гостинцы из материнской посылки: темный изюм, янтарную курагу, несколько плиток темного горьковатого шоколада.

— Вот, — сказал Михаил через несколько минут, вкручивая последний винтик. — У тебя спираль перегорела. Хорошо, что у самого болтика. Я ее просто немного укоротил. Теперь плитка должна работать.

Они сели пить чай. Разговор поначалу шел натужно, о работе, о цехе, о странных «нестыковках» в чертежах. Сосновский задавал вопросы, Лариса отвечала сбивчиво, странно волнуясь. Но с каждым ее словом становилось яснее, что многие нарушения были умышленными или их можно было избежать, вмешавшись вовремя в технологические процессы, в производственный процесс. В комнате повисла тяжелая гнетущая тишина, которую не мог разогнать даже сладкий чай.

Сосновский еле сдержал себя, узнав, что Лариса слышала вчера, как заместитель главного инженера пытался выяснить про какой-то контейнер номер 17, который должен был прийти, но в транспортном цехе ничего не знали о такой маркировке. А еще тот же самый Потапчук с заместителем директора Юрловым говорили о новых легирующих добавках к броневому сплаву. Лариса даже и не слышала об этих добавках, что они разрабатывались. Использовались старые, которые разработаны в прошлом году. Но новые… Михаил хотел рассказать девушке об их задумке и дезинформации, чтобы выявить немецкого агента, но решил, что Лариса и так уже слишком много знает. А это опасно и для нее, и для дела. И тогда Сосновский перевел разговор на цветы в комнате девушки.

И вдруг Лариса отставила чашку. Ее руки слегка дрожали.

— Михаил Юрьевич… Михаил, — поправилась она, и в голосе ее прозвучала такая большая, не скрываемая более нежность, что у него заныло под сердцем. — Зачем вы притворяетесь? Я же знаю, кто вы. И я… я не боюсь. Я буду вам помогать, потому что этого требует мое сердце. Враг топчет нашу землю, и каждый честный человек, каждый гражданин…

Лариса вдруг замолчала, прервала свою путаную речь, как будто она не имела никакого значения сейчас и здесь. Она поднялась и, прежде чем он успел опомниться, обняла Сосновского, прижалась щекой к его груди. Михаил почувствовал легкий запах ее волос, тонкую дрожь ее плеч.

— Я так долго смотрела на вас. Каждый день. Вы такой… другой. Сильный. Вы настоящий. И вы спасли меня, — она говорила быстро, горячо, слова будто обжигали. — Я люблю вас. Понимаете? Просто люблю. И мне все равно, кто вы на самом деле, какая у вас профессия.

В этот миг все его тревоги, расчеты, долг, глупая маска московского инженера из наркомата — все рухнуло, смытое волной человеческого тепла и отчаянной искренности. Он, Михаил Сосновский, на несколько безумных секунд перестал существовать. Остался только мужчина, измученный одиночеством и тяжким бременем, в душной комнате, в объятиях прекрасной, влюбленной в него женщины. Он потерял голову. Его руки сами нашли ее хрупкую спину, притянули ближе. Он наклонился, и губы его встретились с ее губами — жадно, безрассудно, забыв обо всем на свете. Мир сузился до жаркого дыхания, шепота и сладкого вкуса кураги на губах.

…Комната тонула в густых сумерках, нарушаемых только неровным квадратом окна и тусклым светом торшера. Тишина была густой, звенящей, нарушаемой лишь прерывистым дыханием и стуком собственной крови в висках. Аромат ее духов, ландыша и чего-то теплого, нежного, смешался с запахом книг и старых шпалер на стенах — душный, опьяняющий коктейль, который кружил и кружил голову.

Сосновский целовал ее с отчаянной жадностью человека, нашедшего источник жизни в пустыне. Его губы скользили по ее горячей щеке, находили уголок рта, снова погружались в ее влажный отзывчивый рот. Лариса не сопротивлялась, нет. Ее тело, сначала напряженное как тетива, поддалось, обмякло, ответило тихим стоном. Женские пальцы впились в складки его рубашки, не отталкивая, а притягивая, будто боясь, что этот якорь уйдет и ее унесет в темное бездонное море.

Мужская рука, горячая и умелая, скользнула под блузку. Лариса вздрогнула, но не отстранилась, а лишь сильнее прижалась к нему. Ее шея, изящная и белая, как стебель лилии, сама потянулась навстречу его губам. Он целовал эту трепетную впадину у ключицы, чувствуя под губами бешеный пульс. Мысли расплылись, превратились в смутные горячие образы. Забытье. Забвение. Вот он, миг, когда можно сжечь все мосты, устранить все «почему» и «зачем», утонуть в простом, ясном, животном тепле.

Лариса запрокинула голову, ее глаза, огромные и темные в полумраке, были закрыты. Ресницы отбрасывали трепетные тени на щеки. Она была готова. Готова отдаться этому порыву, этому мужчине, этой иллюзии выбора в мире, где выбора не оставалось. Ее пальцы уже неумело пытались расстегнуть пуговицу на его воротнике.

И в этот миг, когда грань была уже не просто стерта, а сожжена жаром поцелуев, Сосновский с какой-то ослепительной яркостью представил, как он уедет отсюда, уедет навсегда, а Лариса останется. И все… и больше ничего и никогда… «Что я делаю!» — ударила в голове эта мысль. Именно не прозвучала, а грохнула внутри, как обвал. Это был не голос совести — это был голос инстинкта самосохранения, голос того самого железного порядка, частью которого он был. Это была измена мужчины женщине. Сосновскому некому было изменять. Но это была измена долгу, той страшной и ясной логике, которой была подчинена их жизнь. В этом поцелуе была сладость яда, за которым следовала неминуемая гибель. Нет, не физическая, а гораздо более страшная — крушение мира. Одинокая женщина и покинувший ее мужчина, который уехал, но обещал вернуться, зная, что не вернется. Вряд ли когда-нибудь вернется, не располагая собой, своей жизнью ни на минуту.

Он оторвался так резко, будто ее кожа внезапно стала раскаленным железом. Дыхание сбилось, сердце в груди колотилось как в клетке. Лариса открыла глаза. В них было непонимание, испуг, а затем — медленно нарастающая, жгучая волна стыда. Она инстинктивно запахнула на себе блузку, поправила бретельку лифчика, отодвинувшись на диване назад, в тень, прочь из полосы света, будто пытаясь спрятаться. Они смотрели друг на друга, разделенные внезапно выросшей между ними пропастью в полшага, тяжело дыша, не в силах вымолвить слово. Опьянение испарилось, оставив после себя только горький осадок и недоумение от того, в какую бездну они едва не шагнули вместе. Он — гость, который придет и уйдет, оставив за собой ее выжженную душу. А она останется здесь, одна, с позорным клеймом и разбитым сердцем, на растерзание.

— Нет… — хрипло вырвалось у Сосновского, и он отстранился. — Нет, Лариса. Это неправильно. Прости меня. Господи, прости…

Она смотрела на него бледная, с широко раскрытыми глазами, в которых медленно нарастало недоумение, а потом — все сокрушающее понимание. По ее щекам беззвучно потекли слезы.

— Почему? — прошептала она.

— Потому что я уеду, — голос у него был жестким, как уральская сталь, но в нем слышалась невероятная усталость. — Меня здесь не будет. И ты… ты не должна быть со мной. Это опасно. Не для меня. Для тебя.

Он взял пиджак, движения у него были резкими, механическими.

— Прости меня, — повторил он, не глядя на девушку. — Забудь этот вечер. Забудь, что ты… догадалась. Ради тебя самой. Я… я не имел права.

— Миша! — Постышева вскочила, догнала его у двери и рывком развернула лицом к себе. — Миша, я хочу, чтобы ты знал. Я буду ждать тебя всегда, каждую минуту, каждый год, всю жизнь. Я не забуду всего этого, это моя тайна и мое богатство. Но если когда-то тебе захочется тепла, семьи, просто своего дома, а не казенных квартир, ты просто приезжай. Или позови меня. Знай, я все понимаю и просто буду ждать…

Михаил вышел в душную ночь промышленного уральского города, оставив за собой тишину, нарушаемую лишь сдавленными рыданиями, и в душе горький осадок от той сладости, которой он едва коснулся и которую вынужден был отбросить, как мину с заведенным часовым механизмом.

Шелестов пришел к Вене Рыжему в полночь. Паренька подняли с лежанки, где он забылся тревожным сном на вонючем тонком матрасике, и повели по коридору в комнату для допросов. Ночь промышленного города, пропитанного тяжелым запахом войны, не была спокойной. Заводы дышали, гремели, ни на миг не забываясь коротким сном. Воздух даже ночью был густ от запаха металла и угля, от пыли, поднятой тысячами ботинок рабочих и гусениц танков, выходящих из цехов. Веня, услышав шум завода за стенами здания, сразу вспомнил двор перед продовольственным складом завода, как тишину разорвали внезапно сначала приглушенные возгласы, потом сухой, трескучий звук выстрелов. Перестрелка была яростной и короткой. Двое — те, что решили отстреливаться, — остались лежать на липком от крови растрескавшемся асфальте. Профессор и Леха Батон купились на обещания и оба полегли там под пулями вохровцев.

Веня Рыжий не стал стрелять. В тот миг, когда свинец начал рвать воздух, в нем что-то оборвалось, перегорело, как тонкая проволока. Животный ужас сжал все внутренности в ледяной ком. Он выронил холодный пистолет, будто тот вдруг раскалился докрасна, и повалился на землю, вонючую от мазута и глины, зажав голову руками. Казалось, если не видеть этого ада, то и его самого не увидят. Но его нашли, подняли с земли, трясущегося от страха.

Теперь он сидел в камере городского управления милиции, но допрашивал его и вызывал к себе только Шелестов из НКВД. От этого Вене становилось еще страшнее. Милиционеры хоть свои, с ними хоть понятно все. И загремишь после их допросов в колонию, а вот после НКВД куда загремишь? Дадут тебе «вышку», и опомниться не успеешь, как в расстрельном коридоре тебе пулю из нагана в затылок всадят — и все.

Комната была скупо освещена тусклой лампочкой под абажуром, выхватывавшей из полумрака чистую поверхность стола, на котором лежал только лист бумаги, перьевая ручка и стояла пепельница, полная окурков. И, как обычно, усталое, но неумолимо внимательное лицо этого Шелестова с тремя армейскими «шпалами» в петлицах гимнастерки. Шелестов тоже смотрел на арестованного, пытаясь прочитать по его лицу, по фигуре, по дрожи рук, насколько тот осознал свое положение, насколько он готов сотрудничать или, наоборот, упираться до последнего. От Вени исходил запах страха — кислый, потный. Он уже третий день мямлил одно и то же: мол, сами предложили, сами сказали, куда ехать, он только за рулем, он ни при чем.

Шелестов молчал. Он не кричал, не стучал кулаком по столу. Но его молчание тяжелее было переносить, чем любой крик. Он смотрел на Веню, на его трясущиеся пальцы, на рыжую щетину на бледных щеках, и в этом взгляде было только одно — терпение и желание докопаться до сути. Сегодня Шелестов вел себя как-то по-другому, и это смущало, сбивало парня с толку.

— Веня, — голос Шелестова прозвучал негромко, но так, что арестованный вздрогнул, будто от прикосновения к раскаленному утюгу. — Хватит врать. За рулем был Профессор, а не ты. То, о чем я не спрашиваю, я знаю и без тебя. А мне нужны твои ответы на мои вопросы. Ты слышишь меня, слышишь, что я у тебя спрашиваю? Ты понимаешь, на каком месте сидишь? Не на лавочке у подъезда. Завод работает для фронта. Продукты нужны рабочим, их семьям. Там люди у станков падают от усталости и недосыпания. Ты хоть понимаешь истинную ценность продуктов питания? Не здесь, не на «черном рынке», куда вы их хотели сбагрить, а в Сталинграде, в Ленинграде, где этой зимой люди умирали не сотнями и не тысячами, а сотнями тысяч от голода и холода. Каждая банка тушенки, каждый мешок муки — это шанс для кого-то выжить там. А вы решили урвать… Кто?

— Да я же говорю, Максим Андр… виноват… гражданин следователь… не знаю я! — Голос Вени стал писклявым. — Козырь, он все знал…

— Козырь молчит, — хмыкнул Шелестов, скрывая, что Козырь все же кое-что сказал. — Молчит, как воды в рот набрал. Значит, у него есть на то причины. А у тебя, Веня, причин молчать нет. Только страх. Но тут страшнее я буду, если ты не заговоришь.

Шелестов откинулся на стуле, тень от абажура скрыла его глаза. Казалось, он забыл о воришке. Минуты тянулись будто резиновые. Веня слышал только тиканье часов на стене и гулкую дробь собственного сердца. В голове, сжатой тисками паники, мелькали обрывки воспоминаний: лицо Лехи перед выстрелами — острое, решительное; хриплый смех Козыря; пыльный двор, где их повязали… И вдруг — как вспышка. Не образ, а звук. Слово, оброненное кем-то тогда, в суматохе, и забытое. Тогда, когда они уже готовились выезжать с поддельными документами на завод. Веселые и уверенные в своем фарте.

— Шура… — невольно вырвалось у Вени шепотом.

Шелестов не пошевелился, только чуть приподнял бровь.

— Шура? Какой Шура? — спросил Максим скучным голосом.

— Не знаю, честно говорю! Падла буду, гражданин начальник! — залепетал Веня, уже испугавшись того, что вспомнил. — Слышал только… Козырь, когда обсуждали план, сказал… «У Шуры с маршрутом все ясно». И все. Больше ничего!..

Тишина в кабинете стала иной. Она будто наэлектризовалась. Шелестов медленно потянулся к пачке с папиросами, открыл ее и достал одну. Постучав мундштуком по пачке, сунул папиросу в рот и зажег спичку. Время тянулось так, будто сейчас заскрипят его шестеренки несмазанные или что там у него, этого времени, есть. Эта пауза вытягивала из Вени все жилы.

— Шура… — повторил Шелестов, и на кончике его папиросы во время затяжки появился яркий огонек тлеющего табака. — Не Гагра ли? Шура Гагра?

Имя как удар хлыста щелкнуло в памяти Вени. Да! Именно так! Он кивнул, заморгал часто-часто.

— Гагра, кажись… Да, вроде Гагра! Я только слышал, он же… он же «в законе» вроде!

Да, майор Харламов говорил о нем, и вот Рыжий вспомнил оброненное кем-то имя. Много чего про Гагру рассказал начальник местного угрозыска. Шура Гагра был и не был одновременно. Он существовал где-то рядом со всеми бандитскими делишками на Урале и никогда не оказывался сам в поле зрения милиции. Было ему около сорока лет. В молодости Гагра слыл дерзким, жестоким, неуловимым. Его имя связывали с разбоями, грабежами, черным рынком, который цвел буйным ядовитым цветом на теле истерзанной страны. А потом Гагра как-то поутих и сам перестал оказываться в центре событий. Он был все время сбоку. Вроде бы даже и ни при чем.

Шелестов затушил в пепельнице окурок и взялся за ручку. Ну что же, хитрая шарада начала разгадываться. Мелкий воришка Веня Рыжий, валявшийся в грязи от страха, оказался еще одной ниточкой. Ниточкой, которая могла привести к большой, страшной фигуре. Нет, не уголовника, воровавшего продукты, а врага, фашистского агента, чья деятельность стоит стране и фронту многих жизней и подбитых танков.

— Так, — тихо сказал Шелестов, и в его голосе опять появились стальные нотки. — Теперь, Веня, будем вспоминать дальше. Вспоминать очень подробно. Про каждую твою встречу, про каждое услышанное слово. Потому что этот Шура… он уже не твоя легенда. Он теперь наша с тобой работа.

…После бессонной ночи, проведенной в допросной комнате, Шелестову пришлось ехать в госпиталь, где под охраной в отдельной палате лежал раненый бандит. Жаркое июльское солнце, будто раскаленный кусок металла, уже висело над городом, хотя на часах не было еще и десяти часов утра. Город, задыхающийся от заводского дыма и напряжения войны, жил своей суровой жизнью. Машина, промчавшаяся мимо бесконечных заборов и бараков, остановилась у кирпичного здания с окнами, до половины закрашенными мелом.

Госпиталь. Раненый бандит по кличке Козырь лежал в отдельной палате на втором этаже. У двери сидели два молодых оперативника из городского управления НКВД, одетые в белые больничные халаты. Увидев Шелестова, они вскочили и вполголоса доложили, что происшествий не было, раненый на месте, попыток вступить с ним в контакт тоже не было.

В палате пахло карболкой, каким-то лекарствами и немытой мужской плотью. Козырь, бледный, с землистым лицом, похожим на ком глины, лежал, уставившись в потолок. Его правая нога, туго забинтованная, была уложена на валик. Но даже в этом беспомощном положении в нем чувствовалась озлобленная, затравленная сила. Не то что Веня Рыжий, который сразу поплыл. Этот — отстреливался отчаянно, яростно, пока пуля не срезала его, как подкошенное дерево.

Шелестов придвинул к койке табурет, скрипнувший в тишине. Не спеша достал блокнот, положил его на колени. Так же медленно достал папиросу. Молчание в палате, казалось, сгущалось, становясь почти осязаемым, как туман. Его нарушало только тяжелое, чуть хриплое дыхание Козыря. И все же в Козыре что-то изменилось. Шелестов помнил ту последнюю его истерику, когда тот хотел убить себя после вырвавшегося признания, жалкой попытки выторговать себе жизнь. И какие мысли теперь бродят в этой лобастой голове, о которую можно без вреда разбивать кирпичи?

— Нога как? — наконец спросил Шелестов, не глядя на раненого и прикуривая папиросу.

— Отмирает, — хрипло бросил Козырь. — Чего хотели, начальник? Говорите, а нога полежит еще. Шлепнуть меня можете и в гипсе.

— Мое дело — это выяснить, кто организовал вывоз. Кто наводчик. Кто помогал с завода. Ты понимаешь, в какое время живем? Тут не до мелкой твоей войны.

Козырь язвительно, болезненно усмехнулся, глядя в потолок:

— Война везде. И у нас своя.

— Ну, если для тебя твоя страна, твоя Родина, твои родственники, предки — это все не важно, и ты в стороне от войны, которую ведет весь народ, тогда разговора не будет. А если ты все-таки часть нашего народа, хоть и живешь своей жизнью, тогда нам есть о чем поговорить.

Шелестов был терпелив. Он не кричал, не угрожал. Покуривая, методично, словно скальпелем, разделял ложь и полуправду, возвращался к нестыковкам, давил тяжестью фактов. Он говорил о голоде в городе, о рабочих, стоявших у станков сутками, о детях, которые не видели хлеба. Говорил тихо, но каждое слово падало как гиря.

Козырь метался в постели, злился, бравировал, снова замолкал, уставившись в стену. Он пытался цепляться за кодекс воровской чести, которой уже не было и в помине, выжженной войной. Но Шелестов бил не по блатным законам, а в больное — по страху. Страху перед расстрелом за мародерство в военное время. Страху перед полным беспамятством, перед тем, что его имя станет грязным клочком бумаги в деле, а его гибель — никому не интересной в нем строкой. И главное — Шелестов давал тонкую, едва уловимую надежду. Не на свободу, нет. На жизнь. На то, что признание может что-то изменить. И даже на обиду, ведь Козыря подставили как пацана, ведь эта попытка с кражей продуктов с самого начала не должна была получиться. Козырь и остальные были обречены теми или тем, кто их послал.

Тени за окном уже исчезли. Полуденное солнце жгло подоконник и пятно пола напротив кровати. И Шелестов вдруг почувствовал, что стена между ним и Козырем дала трещину. Она стала расширяться, а потом уголовник заговорил. Сначала скупо, отрывисто. Потом быстрее.

Да, собрали группу. Веня Рыжий — мелкая сошка, подвозка. Сам Козырь и Батон — охрана и те, кто устраняли проблемы. На Профессоре машина и документы. Вывоз по поддельным накладным и печатям. Продукты со склада завода — сало, консервы, крупа — золото в голодное время.

— Кто главный? — Голос Шелестова стал тише, но в нем появилась стальная острота.

Козырь замялся, сглотнул. Его глаза бегали по углам палаты, будто ища спасения.

— Гагра… — выдохнул он наконец почти шепотом. — Он все организовал. Связи, сбыт… Он.

Шелестов кивнул. «Гагра» — фигура известная, тень из уголовного мира, плавающая в мутной воде военного времени. Но это был лишь один винтик. Самый важный был здесь, внутри завода.

— А наводчик? Кто с завода?

Козырь зажмурился, будто от боли.

— Не знаю имени… Клянусь. Видел раз, мельком. Гагра с ним говорил. Называл его… Петром Афанасьевичем. Мужик солидный, в очках, но трусоват. Говорил, что он… образцы печатей и бланки передал. Чтоб подделать.

В палате воцарилась тишина. Шелестов медленно закрыл блокнот. Вот так, значит. Петр Афанасьевич… Тот, кто имеет доступ к документации, кто знает порядок оформления грузов через проходную. Начальник цеха Леваков. Вот значит, как выглядит этот образцовый хозяйственник нашего заводского тыла. Тот самый Леваков, который в случае чего всегда остается в стороне и который от всех зависит. Который всегда с краю. А ведь это не его инициатива, он «шестерка», по меркам уголовников. Не мог он додуматься до этого сам, не мог сообразить. Его заставили, им прикрылись. А кто?

Шелестов встал, отодвинув табурет. Козырь лежал, отвернувшись к стене, его плечи слегка вздрагивали — от слабости, от стыда, от облегчения, что пытка допроса закончилась. Максим бросил ему несколько ободряющих слов и вышел. Теперь на завод. Где у меня сейчас Сосновский. Эх, как бы сейчас пригодился Коган. Боря, Боря, как же ты так «прокололся»?.. И Буторин далеко. Придется вдвоем все проворачивать.

— Простите, у вас огонька не найдется, — Шелестов, покручивая в пальцах папиросу, остановил Сосновского.

— Да, где-то были у меня спички, — с готовностью полез щупать себя по карманам Михаил, глядя в серьезное озабоченное лицо Максима.

— Миша, сейчас выходи за проходную и на бульваре жди нашу машину. Придется брать Левакова. Есть для того серьезные основания. У тебя что-то есть?

— Есть, — протягивая спички и глядя, как Шелестов не спеша прикуривает, ответил Сосновский. — Есть подтверждение, что Потапчук и Юрлов интересуются контейнером № 17. Они общались и были на таких эмоциях, что секретаря чуть инфаркт не хватил.

— Хорошо, — кивнул Шелестов, возвращая спички. — Странная связь. Давай, жди машину.

…Когда на бульваре Сосновский запрыгнул в «эмку», Леваков, сидевший под охраной молодого оперативника Глеба Постнова в машине, сначала уставился на московского инженера с удивлением, потом опустил голову. Кажется, теперь до него все дошло. И о том, какая ждет его самого участь, начальнику цеха стало тоже понятно.

В городском управлении милиции Левакова сразу провели в подвал, где рядом с камерами располагалась комната для допросов. Проходя мимо камер, Петр Афанасьевич с тоской смотрел на двери с мощными задвижками, прислушивался к звукам, доносившимся из камер. Пока Леваков ждал допроса, Сосновский возле машины еще раз пересказал Шелестову все о ситуации с Потапчуком и Юрловым.

— Не врет? — на всякий случай спросил Максим. — Ты уверен в показаниях этой секретарши Зои?

— Уверен. Ей незачем врать, не в ее интересах. Тем более в транспортном цехе тоже удивлены тем, что руководство ищет накладные и транспортные документы на несуществующий груз. Но в цехе сами толком ничего не знают. Говорят, что пока вагоны не пришли, а перечень содержимого в контейнерах — в сопровождающих документах. Так что они будут ждать.

…Леваков вскочил со стула, когда Шелестов и Сосновский вошли в комнату. Нервы у начальника цеха расходились не на шутку. Дрожащие руки, пальцы, которые постоянно находились в движении, то сплетаясь, то расплетаясь. Он покусывал губы, и глаза его бегали по комнате. И когда ему разрешили сесть, беспрестанно ерзал на стуле.

— Надеюсь, что вам не надо долго объяснять, что раз вы находитесь здесь, то известно нам многое, достаточно для того, чтобы гарантировать вам, что срок вам грозит большой за эту авантюру с поддельными документами и попыткой обманным путем получить продукты на складе завода, — Шелестов с многозначительным видом развел руками. — Тем более что в результате ваших действий возникла перестрелка, и двое бандитов были убиты. Но двое взяты живыми, и… теперь настало время поговорить и с вами, гражданин Леваков.

— Простите, но я не понимаю, что вы имеете в виду… — начал было лепетать Леваков, но Шелестов окатил его таким взглядом, что начальник цеха сник и замолчал.

— Хватит, Леваков, хватит! — повысил голос Шелестов. — Вы знали, на что шли, когда передавали бандитам образцы накладных, по которым они изготовили документы с печатями и подписями, очень похожими на оригиналы. Нас больше интересует другое: зачем вы это сделали? Вам угрожали, вас заставили, это произошло под действием алкоголя?

— Да, да! — ухватился за эту мысль Леваков. — Меня заставили, у меня не было другого выхода! Я не виноват, я сам бы никогда, поверьте мне…

— У вас никогда не было связей с уголовным миром, Леваков, — вставил Сосновский. — Что это вдруг вам пришло в голову провести с ними вместе это дело? Вы сами их искали, наводили справки? Через кого вы наладили чуждую вам связь с уголовниками? Ну, фамилии, адреса, место работы? Быстро!

Вопросы задавали быстро, меняя одно направление в разговоре на другое. Левакова вопросами дергали из стороны в сторону, не давая сосредоточиться на выдуманных фактах, не давая возможности придумать оправдание. И в конце концов он заврался до того, что сам понял — это предел, это уже неправдоподобно, а сотрудники НКВД знают очень много, почти все о его преступлении. Мужчина повесил голову, продолжая шевелить губами, машинально оправдываясь, как школьник перед учителем. Он уже сам понимал, что это выглядит именно так. Но вот суд, срок и колония будут реальными. А может, и не колония, а высшая мера?

— Мне будет снисхождение, если я признаюсь во всем? — тихо спросил поникший Леваков.

— Добровольное признание, сотрудничество со следствием суд всегда признавал как факт того, что подсудимый уже встал на путь исправления.

— Это не я придумал, и я никого не искал. Ко мне сами обратились. Точнее, это все придумал…

Леваков вдруг побледнел, схватился за стул, на котором сидел, и повалился на бок. Сосновский едва успел его подхватить и уложить на полу, расстегивая воротник рубашки.

— Быстро скорую!

Вторые сутки поисков, и никаких следов. Буторин метался на мотоцикле от одной группы поисковиков к другой, но новостей не было. Коган как в воду канул. Виктор понимал, что это все закономерно, что надежды на какой-то след очень минимальны и они сейчас просто надеются на чудо, на везение. Прочесывая эти дебри, проходя все дороги и тропы, поисковики могли сто раз пройти мимо тела человека, находившегося под листьями папоротника, мимо озерца, в котором оно могло находиться. Да мало ли еще мест, где можно спрятать человека. Если он вообще здесь, а не увезен куда-то дальше на другой машине, в которую Когана переложили из угнанной полуторки. В этом тоже была логика, и Буторин ее здраво оценивал. Ехать далеко на угнанной машине опасно, рискованно. Ее попытались вернуть на место до рассвета, но неудачно. Можно надеяться на какой-то успех, потому что по соседним районам разосланы ориентировки. Но чем дальше от Свердловска, Нижнего Тагила, тем меньше плотность населения, тем больше площадь диких лесов.

Расстелив карту на сиденье мотоцикла, Буторин сдвинул на затылок кепку и снова стал рассматривать изображенную топографическими значками местность. Но что еще он мог придумать? В каждой группе были опытные охотники-промысловики, которые хорошо знали леса, охотились в них зимой и летом. Правда, из самого Нижнего Тагила были только двое, а остальные прибыли по просьбе властей из соседних районов. Но искать они умели и знали, как.

Сзади раздались шаги, и кто-то несмело кашлянул. Обернувшись, Виктор увидел местного охотника Лопатина. Буторин был уверен, что старика подведут ноги и он уже в первый день откажется участвовать в поисках. Но опытный охотник не уступал молодым и казался даже в чем-то неутомимее их.

— Что, Фетис Макарович, — понимающе покивал оперативник, — сдает организм? Устали?

— Это я-то? — улыбнулся охотник, и его коротенькая неопрятная бороденка ощетинилась в разные стороны, как иголки дикобраза. — Да я тут каждого хожу-перехожу. Не про то я, товарищ начальник. Покумекал я тут, шагаючи от дерева к дереву, и что хочу сказать: надеяться надо и на то, что умный ваш товарищ, везучий и так просто не пропадет. Есть у него опыт кое-какой, а?

— Кое-какой есть, — вздохнул Буторин, а потом с интересом посмотрел на старика. — А как ты, Фетис Макарович, догадался, что этот человек, которого мы ищем, мой товарищ?

— А глаза человеку для чего дадены? Не впустую же по сторонам буркать, а видеть то, что видеть надо. Вот и вижу я, как ты, товарищ дорогой, извелся весь с этими поисками. По чужому так не переживают, себя не сжигают, а на тебе лица нет.

— Ну, так и есть, — согласился Буторин. — А вы, охотники, народ наблюдательный. Думал я, что ты предложить чего-то хочешь, идея есть какая-нибудь.

— С тем и пришел, есть о чем еще подумать, — старик подошел, прислонил к мотоциклу свое ружье и полез в карман за кисетом. Пока он доставал табак, крутил «козью ножку», не умолкая продолжал рассуждать: — Мы вот все стежки-дорожки, все тропки прошли, обнюхали. Человека не нашли, но мы же и следов его не нашли. Помнишь, следы машины мы видели, которая резко остановилась, дерн колесами на краю лесной дороги содрала. Место не езженное давно, а следы колес свежие. Правда, дождь прошел небольшой, но следы ясные.

— Так мы и облазили там все вокруг, — согласился Буторин, вспомнив, что они попытались сравнить отпечатки шин на лесной дороге с отпечатками шин угнанной «полуторки». Но никаких характерных признаков так и не нашли. Не факт, что это была та самая машина.

— Было дело — облазили, — затягиваясь, ответил старик. — Я к чему говорю-то! Если человек в лесу, а следов его нет, значит, он не ходит, а сидит где-то и выжидает. Если живой, конечно. Не хмурься, не хмурься, товарищ начальник — жизнь, она такая вот бывает. Но я тебе хочу вот что сказать. Сидеть и не помереть можно только на какой-нибудь заимке. Раньше ими пользовались, когда промысел был хороший. А теперь побросали. Но крыша — она хоть какая над головой полезна. Не зима, чай.

— И ты все заимки знаешь? — догадался Буторин, куда клонит охотник.

— В каких ночевал, те помню. Проверить надо заимки первым делом. Пусть народ продолжает лесом ходить, а мы с тобой верхами по заимкам. Их тут в этих местах три всего. Одна от другой километров пятнадцать-двадцать. Не найдем, так хоть за это совесть не будет мучить.

— Ну-ка, показывай! — загорелся Виктор, тыча пальцем в карту.

Он не столько верил в удачу этой идеи, сколько не мог уже просто методично прочесывать местность. Охотник долго смотрел на карту, поворачивая голову то на один бок, то на другой, как охотничья собака, потом уверенно указал пальцем на карте.

— Вот энта первая будет. От нее распадком аккурат ко второй выйдем, у ручейка. Там через ручей еще перейти вброд можно, тогда и к третьей выйдем между двумя холмами.

— Агеев! — крикнул Буторин, подзывая участкового милиционера. — Иди сюда. Есть идея.

Виктор сразу сообразил, что объезжать вдвоем все три хижины будет делом долгим. Но охотник был прав, и проверить эту идею стоило. Да только не вдвоем. И Буторин отправил еще две маленькие группы на лошадях на две другие заимки, а сам с Лопатиным отправился на ту, что ближе всего была к дороге, на которой остались следы грузовика.

Они ехали вдвоем молча вот уже несколько часов. Душный знойный день склонялся к западу. Воздух над болотцами дрожал, а в чащобах висел тяжелый смолистый запах хвои и преющей листвы. Старый охотник часто останавливался, перегибался, глядя на землю, на траву и снова понукал свою невзрачную лошадку. Буторин не мешал, не задавал вопросов. Если что-то важное будет, то Лопатин сам скажет, а лишнего разговора в лесу лучше избегать. Лес шума не любит.

Над ручьем и в низинках начинал собираться туман. В воздухе сразу стала чувствоваться свежесть, прохлада. Конь Буторина, гнедой и нетерпеливый, нервно перебирал копытами. Лошадь же Фетиса Макаровича, низкорослая мудрая мохнатая сибирская кобылка, стояла неподвижно, словно часть пейзажа. Старик правил ею не столько поводьями, сколько тихим присвистом да легким движением колен. И казалось, что животное и человек понимают друг друга без слов. Когда надо, встанет, а когда надо, послушно тронется в путь.

Их путь лежал к дальней заимке — одинокому срубу в лесной глуши, куда, по догадке Буторина, мог выйти измотанный, преследуемый бандитами Борис. Но он понимал также, что если Бориса преследуют бандиты, то они тоже его ищут и тоже могут сообразить и про заимку, и про то, что Коган постарается уйти подальше от города, спасая свою жизнь. Дороги туда не было, в лесах вообще нет дорог, а есть только места, где можно пройти, а где нет. Это или звериная тропа, или русло ручья, или распадок. Этот путь, если даже присматриваться, едва угадывался среди бурелома, подросшего сплошного «карандашника», папоротников в рост человека и колючей малины, протягивающей цепкие лапы к самым стременам.

День заканчивался, а Буторин с охотником так и не добрались до заимки. Солнце, пробиваясь сквозь плотную сень вековых елей и кедров, бросало на землю золотистые пятна. Лес жил своей несуетной жизнью: где-то стучал дятел, шуршала в валежнике невидимая живность, с ветки капала тяжелая смола. Буторин, напряженный, всматривался в каждую тень, каждый необычный изгиб сучка. Фетис Макарович же ехал, покачиваясь в седле, его зоркие навыкате глаза охотника читали следы в лесу как книгу, без единого звука: здесь прошел лось, тут устроила засаду рысь, а эта сломанная ветка — свежая, дело человеческих рук, но было это еще зимой.

Сумерки в лесу наступили как-то сразу. Лопатин остановил лошадь, похлопал ее по шее и подождал, когда его догонит Виктор.

— Ну, видел чего-нибудь? — спросил старик.

— Нет у меня такого опыта, как у тебя, Фетис Макарович, — покачал Виктор головой. — Смотреть и видеть — вещи, оказывается, разные.

— А ты не ищи глазами, Виктор Алексеевич, — тихо сказал охотник, не оборачиваясь. — Слушай. И чутьем. Лес все скажет, коли ухо приложить.

Было ясно, что засветло до заимки не успеть. Тащиться в темноте по такой чаще было безумием. Лопатин покрутился вокруг и нашел небольшую сухую полянку чуть выше ручья. Пока Буторин расседлывал лошадей и привязывал их на длинный повод, чтобы они могли попастись, Фетис Макарович уже собрал хворост, сложил между двух камней неказистый, но надежный очаг. Огонь запылал быстро, жадно, отбрасывая на стену окружающего леса трепещущие тени. Уселись на седла. Над костром уже повисли два котелка для чая и похлебки. Треск поленьев, запах дыма и заваренного в котелке чая создавали уют в маленьком лагере среди бескрайних лесных просторов. Крошечный островок человеческого тепла и уюта.

Охотник, закурив «козью ножку», смотрел в огонь и тихо рассказывал о том, как зимовал здесь в голодные годы, о том, что разговаривать с тайгой нужно на «вы», иначе не выжить. Буторин слушал рассказ, одновременно прислушиваясь и к окружающему их лесу. Лопатин сразу заметил, как его спутник постоянно крутит головой, прислушивается.

— Да ты не слушай, не слушай. Лес, он тебе сам скажет, если кто поблизости: зверь ли, человек ли. Вон и кони ухи навострят, и птица лесная с ветки сорвется, перелетит на другую, потревоженная. Нету никого вокруг. Но были не так давно.

Буторин едва не поперхнулся чаем и уставился на охотника. Старик что-то увидел и промолчал? Наверное, тогда было не так важно. А когда стало важно, то и заговорил. Не поймешь этих лесных людей. Из другого теста они сделаны, как из другого мира к нам приходят в городскую жизнь. И на мир, на лес смотрят по-другому, и на людей, на общество.

— След видел, запах кострища слышал, — спокойно рассказывал Лопатин. — Одно дело — охотник был. Опытный. Тот следов мало оставил, аккуратно по лесу ходит. А был и другой след — чужой. В лесу он чужой, лес не уважает, и лес его тоже не уважает, вот и выдает след.

— А след какой? Что за след? — настороженно стал допытываться Буторин.

— Сапог кирзовый. Обычный след. Охотник по своим делам шел, а эти, — старик помолчал и добавил, — эти по своим. Может, тоже твоего товарища ищут, а может, хоронятся, беспокоятся.

Перед рассветом Фетис Макарович разбудил Буторина легким прикосновением. Рядом уже горел костерок, закипала в котелке вода для чая.

— Пора. Зверь на водопой идет — время тихое, самое слышное.

Мужчины все делали молча: выпили горячего чая, оседлали лошадей. Лес тихо просыпался, как будто потягивался после сна. Пришпорив лошадей, тронулись в путь в серых предутренних сумерках, когда не слышно было даже птиц.

Пофыркивая, лошади углубились в зеленый сырой полумрак лесной чащи. С каждым шагом знакомое старику место становилось все ближе. Уже пахло не просто сыростью, а знакомым болотцем. У Медвежьего лога ели стали реже встречаться, их сменяли березняки, и сквозь них виднелся просвет — признак близкой поляны с избушкой.

«Версты полторы осталось, не больше, — обернулся Фетис Макарович, и в его голосе впервые прозвучала обнадеживающая нота. — Сейчас выйдем на суходол, а там уж…»

Он не договорил.

Из чащи, прямо перед ними, грянул выстрел. Звук был гулкий, резкий, сразу будто впитавшийся в мглу леса. Птицы разом смолкли. Лошадь Буторина шарахнулась в сторону, фыркнув от страха. Старик мгновенно замер, его рука взметнулась вверх, призывая к тишине и остановке. Они сидели, не двигаясь, вжимая ноги в стремена, вслушиваясь в наступившую леденящую тишину. Выстрел был один — стреляли из охотничьего ружья. И выстрел прозвучал оттуда, где должна была быть заимка.

А в городе Шелестов и Сосновский продолжали допрос. Теперь нужно было спешить, потому что арест Левакова скрывать долго не удастся. И тогда самая важная птица в этой стае может или улизнуть, или устроить такую защиту, что до нее не добраться и ничего не доказать. Этот человек, например, может убрать свидетелей, ближайшего помощника, убрать то звено цепочки, которое ведет к самому немецкому агенту.

Скорая помощь, приехавшая по вызову к Левакову, потерявшему сознание во время допроса, ничего угрожающего в состоянии его здоровья не нашла. Переутомление, нервный срыв. А по его собственным словам, в предыдущий вечер он очень много выпил алкоголя.

И все же Шелестов посчитал возможным дать Левакову отдохнуть ночь в камере, а утром его снова привели на допрос. Сегодня арестованный выглядел немного лучше, но всклоченные волосы и небритое лицо все же делали его узником даже визуально. Как-то неожиданно во внешности этого человека отпечаталось его ближайшее будущее, его дальнейшая судьба. Не быть ему уже ни начальником цеха, ни инженером на солидном производстве. В лучшем случае в какой-нибудь артели механиком по ремонту керогазов. А может, и механиком в гараже местного колхоза.

— Мы вас слушаем, Петр Афанасьевич, — Шелестов сидел напротив за столом.

— Я… не знаю, — еле шевеля губами и глядя в пол перед собой, пролепетал арестованный. — Я не понимаю…

— Вы все понимаете и все знаете. — Сосновский подошел и, поставив стул, уселся напротив Левакова на расстоянии вытянутой руки. — Вы все знали и понимали, когда согласились участвовать в этом обмане, в этом дерзком ограблении продуктового склада. Вы расскажите, как они на вас надавили, как заставили вас это сделать!

Начальник цеха несколько секунд смотрел в пол, а потом его растерянное лицо вдруг стала искажать гримаса боли, стыда и страха. Леваков закрыл лицо руками и вдруг, к удивлению оперативников, разрыдался. Сосновский, сидя перед ним, стал не успокаивать человека, а задавать вопросы, гася эту истерику. Леваков очень хотел, чтобы его поняли, и поэтому говорил о том, что оказался в безвыходной ситуации. Здесь была и крупа, которую он украл год назад по слабости и от безысходности, потому что у него болела дочь и ее надо было кормить, тут и авария, от которой его во второй раз спас парторг, замолвив словечко перед руководством. А потом еще зимой вдруг всплыло вредительство, и опять стрелки сошлись на начальнике цеха. Так ему по секрету рассказал все тот же Крутин. А потом, месяц назад, парторг Крутин посвятил Левакова в свои дела. Он сказал, что нужно обязательно вывести на чистую воду начальника ВОХРа Гоголева. И к тому никак не подобраться, и что по совету НКВД надо пойти навстречу неким людям, сыграть с ними спектакль. И тогда их возьмут с поличным, и самого Гоголева тоже. Леваков не сразу согласился, но Крутин припомнил ему все, что он для него сделал, как отстаивал перед начальством, и убежденно заявил, что если бы не Крутин, то сидеть бы Левакову уже давно.

Арестованному налили воды, дали закурить, и он понемногу стал успокаиваться. Чувствовалось, что, выговорившись, он почувствовал себя немного легче. Теперь нет тайн, теперь все пусть будет так, как будет.

— Скажите, Петр Афанасьевич, — проговорил Шелестов, когда Леваков чуть успокоился. — Каково ваше мнение? Ведь Крутин не враг, не агент фашистов на заводе. Зачем ему это все нужно было?

— Он хуже, чем враг, — угрюмо ответил арестованный. — Он карьерист, который по трупам пойдет вверх. Ему нужно пробиться в обком партии, а потом со славой борца, победителя, разоблачителя и верного ленинца перебраться в Москву. Хотя, если на все это посмотреть с точки зрения вреда, то, наверное, он враг. И я с ним стал врагом. Только он по убеждению, а я по слабости своей, по доверчивости и по глупости. Я ведь и начальником цеха стал благодаря Крутину.

— Но вы же хороший инженер, — возразил Сосновский. — Вы и так заслуженно стали начальником цеха. Но вот вы скажите, как вы считаете, а откуда в топливной системе прибывших танковых моторов оказалась металлическая микростружка?

— Ее не было, когда пришли двигатели. Она появилась там по нашей вине, по вине кого-то из руководства завода. Я еще тогда говорил, что нельзя делать развальцовку концов медных топливных патрубков холодным способом. Медь хоть и мягкий, ковкий металл, но могут из-за перепада температур, от нагрузки появляться микротрещины, и это приведет к утечке топлива, к нарушению целостности стыковочного места. Развальцовку делают горячим способом, но наше руководство решило сэкономить свои ресурсы, в том числе и человеко-часы, ускорить процесс. Мне тогда Потапчук очень грубо и с угрозами рот заткнул, когда я пытался возражать. Только что во вредительстве не обвинил, сказал, что настоящего момента не понимаю.

Левакова увели в камеру, а Шелестов и Сосновский задержались в комнате. Картина происходящего на заводе вдруг стала вырисовываться в странном свете. Только в странном ли? Каждый начальник имеет определенные привилегии, и каждый хочет эти привилегии сохранить, а значит, и свое начальственное кресло. И используют для этого не всегда честные средства. Кто-то жизни и здоровья не щадит ради общего дела, ради того, чтобы помогать фронту изо всех своих сил. А для кого-то фронт, война, которую ведет страна, отходят на второй план. Для них даже военные условия производства являются способом сохранения привилегий или даже карьерного роста, а значит, повышения количества и качества привилегий. Но ведь должны же быть хоть какие-то нравственные рамки или их уже нет у этой категории людей?

— Ты хочешь сказать, что никакого вредительства в угоду фашистам на заводе нет? — спросил Сосновский. — Только неумно предпринятые шаги карьеристов?

— Нет, я думаю, что немецкому агенту выгодно, чтобы эти карьеристы оказались рядом, чтобы на них в самый нужный момент можно было все свалить, а самому остаться в стороне. Он их взращивал возле себя, этих карьеристов, поощрял. Он где-то рядом с ними, Миша, совсем рядом.

— И он теперь чувствует, что мы подбираемся к нему, — согласился Сосновский. — И времени у нас остается очень мало. Когда он все поймет, то попытается скрыться. А мы никак не найдем Когана. И не можем понять, что произошло: связано его исчезновение с делами на заводе или нет. Эх, Боря, Боря…

…Коган тоже думал о своих друзьях, когда собирался найти дерево повыше и осмотреться в лесах, найти нужное направление. Он понимал, что его будут искать, будут за него переживать и ломать голову над тем, что произошло. И чтобы ответить на все вопросы, он должен любым способом вернуться. Других вариантов нет и быть не может. И только выстрел, раздавшийся где-то рядом в лесу, заставил Бориса отвлечься от своих мыслей и присесть за рябиновым кустом.

Человек вышел из леса возле самой заимки минут через десять. Он не осторожничал, не озирался по сторонам. Он был занят тем, что тащил за задние лапы убитого зайца и все время задирал тушку повыше, чтобы она не цеплялась за кустарник. Ружье на плече охотника то и дело при соприкосновении с кустарником издавало металлический звук. Это был немолодой, лет шестидесяти мужчина с рваным шрамом на щеке, недельной щетиной на лице, а на левой руке у него не хватало двух пальцев. Да и одет этот человек был как настоящий охотник: сапоги, брюки из плотной ткани, заправленные за голенища, клетчатая рубашка, брезентовая куртка с капюшоном. Вокруг пояса патронташ с десятком охотничьих патронов, большой нож в кожаных ножнах на ремне.

Буторин с сомнением смотрел на этого человека. Нельзя сказать, что лицо охотника располагало к себе. Скорее, это был угрюмый человек, который проводил в лесу времени больше, чем в городе. Может быть, он одинок в жизни, а может быть, охота — это единственный способ прокормить себя. Почему-то желание выходить из укрытия и радостно бросаться к этому человеку навстречу у Когана не появилось. Интуиция? Ладно, надо присмотреться, решил Борис. Как он поведет себя, когда увидит, что в заимке кто-то недавно был? А как себя должен в такой ситуации повести охотник? Никак. Был и был, такой же, как и он, охотник из этих мест. Может, даже знакомый. Хотя охотники — люди осторожные, особенно те, кто старой закалки. Как-то в прошлом Коган слышал уже от одного сибиряка, что в лесу не так опасно встретить на тропе зверя, как человека. Борис снял с шеи висевший там на ремешке нож, взялся поудобнее за рукоятку и стал ждать. Ему есть куда отступить, укрыться за деревьями и уйти дальше в леса. Вопрос, как поведет себя охотник.

Из кустарника Когану было хорошо видно, как мужчина постоял возле двери, осматривая землю, явно заметив признаки того, что здесь недавно был человек. Он повесил тушку зайца на крюк у двери, снял с плеча ружье и еще раз осмотрелся, теперь уже пристально, явно прислушиваясь. Уйдет? Нет, охотник отвалил колоду от двери и открыл ее. Войдя внутрь, он ходил там, загромыхал металлической посудой. Наверняка пытался понять, сколько человек здесь ночевали. И, скорее всего, этому охотнику не понравилось, что человек, ночевавший здесь, добрался до припасов и ничего не оставил. Это могло означать, что человек, побывавший на заимке, попал в беду, и эти припасы спасли ему жизнь. Или сюда забрел недобрый человек, который скрывался от властей. Может быть, беглый заключенный одного из лагерей. А их на Северном Урале немало. Коган хорошо знал, что зимой 1938 года на месте расформированного треста «Севураллес», который не выполнил план, был основан Севураллаг. Созданному лагерю перешли «по наследству»: 2 конторы, 5 лесопромышленных хозяйств, 4 лесхоза, 8 механических пунктов, 3 железных дороги и строительство Верхнетурской и Тавдинской узкоколеек. Руководство расположилось в городе Ирбит. Так что встретить в лесу можно не только медведя или росомаху, но и зверя пострашнее — голодного, озлобленного, пытающегося выжить любой ценой беглого зека.

И все же что-то заставило Когана пока не выходить из своего укрытия. Интуиция предлагала подождать. Если этот человек не опасен, то выйти, показаться ему никогда не поздно, а если… И то, что случилось, в очередной раз показало Борису, что на интуицию надо полагаться. Сам Коган ничего не услышал, а вот охотник в хижине насторожился. Он вдруг вышел с ружьем, постоял у двери, а потом, прислонив ружье рядом с собой у двери, принялся ножом строгать лучину для разжигания печи.

Второй человек появился неожиданно для Когана и, на его взгляд, совершенно бесшумно. Просто никого не было, а потом очутился у крайнего дерева человек. Это был невысокий старик в старой цигейковой шапке, брезентовом плаще. Борода с проседью и ружье на плече, да и постарше он был первого охотника. Вроде бы ничего необычного, но встреча была какая-то странная.

— Здоров, Игнат! — сказал старик, не трогаясь с места. — Чую, есть кто-то, а это ты. Никак зайца промышляешь?

— Ты как тут, Фома Гордеевич? — бросив свое занятие, спросил охотник. — И тебе не хворать. Далече забрался, я смотрю. Нужда какая погнала иль в городе душно? Смотрю, без дичи ты.

— Дичь — дело наживное, — нехотя ответил старик и все же шагнул к заимке. — Я тут вроде проводника. Люди попросили проводить, вот и нанялся.

И только теперь Коган обратил внимание, что глаза охотника возле хижины ни на секунду не оставались на месте — бегали по кустам, по зарослям, чувствуя присутствие еще кого-то. И следом за стариком из леса вышли трое. Коган стиснул нож в руке и мысленно выругался самым длинным и витиеватым ругательством, которое только знал. По внешнему виду сразу было понятно, что это за люди. Один постарше — чуть за сорок, двое помоложе и одеты все не как охотники, по-городскому. Правда, на ногах у каждого «кирзачи» и штаны заправлены в них. На старшем короткая кожанка, на втором вельветовая куртка с манжетами, а третий в брезентовой спецовке, которая ему была великовата. И все трое были вооружены. Тот, что в кожанке, держал наган, второй — обрез, сделанный из винтовки, а у третьего — одноствольный дробовик. И по манерам, по походке сразу чувствовалось, что эти ребятки сиживали в лагерях, и не помалу. Уголовники! И, коль скоро старик сказал, что его в проводники взяли, то первая же мысль в голову Борису пришла, что ищут именно его.

Охотники стояли рядом, а бандиты рассыпались. Один прошелся вокруг, озираясь, другие вошли в дом, чем-то там погремели. Старший вышел, не выпуская нагана из руки, взял ружье Игнатия и бросил своему дружку с обрезом.

— Игнатием тебя зовут? — спросил он охотника. — Ты тут, что ли, ночевал? Печка теплая еще.

— Я, а кто ж еще, — пожал охотник плечами. — Кому тут еще-то быть?

«Соврал, — отметил мысленно Коган, вслушиваясь в каждое слово. — Меня он не знает, а им соврал. Значит, не нравятся они этому Игнатию заранее». Борис решил, что не будет рисковать и пытаться уйти в лес. Его могли услышать. Хуже, если эти уркаганы начнут вокруг осматривать местность, решат, что был еще кто-то в доме, кроме Игната. Вот тогда дело будет худо. Но Игнат его не выдал, и это внушало надежду, что все обойдется. А может, удастся и сговориться с этим Игнатом, когда уйдет старик с бандитами.

В животе заурчало, когда Коган понял, что люди в доме принялись готовить еду и скоро приступят к трапезе. Ладно, за два дня я отъелся и отдохнул, решил Борис. Голова еще трещит, но и это можно перетерпеть. Из дома запахло горячей похлебкой с тушенкой. Через полчаса все пятеро вышли с мисками и котелками наружу и расселись кто где, гремя ложками. За едой старший из бандитов завел разговор о том, не видел ли Игнат в лесу человека или следов. Не охотника, а городского. Сбежал, мол, один, и его милиция ищет, а они с Фомой милиции помогают и ищут этого человека.

Рассуждения были глупыми, и нормальный человек не поверил бы ни единому слову. Наверняка и Игнат не поверил. Уж больно хорошо видно даже неопытным взглядом, что эти трое к милиции не имеют никакого отношения даже в роли добровольных помощников. Скорее, наоборот. Когда все поели, старший со своим приятелем ушли в дом и, видимо, завалились поспать. Самого молодого оставили караулить, и он с обрезом ходил вокруг, скучая и пиная щепки и камни.

Игнат со стариком отошли к ручью и принялись разделывать зайца на большом плоском камне. Они сейчас были очень близко к Когану, и тот слышал их голоса.

— А ведь ты только пришел, а, Игнат? — спросил старик. — Кто тут ночевал? Не знаешь?

— Не знаю. Я тут ночевал, — резко отозвался охотник, сдирая с тушки шкурку.

— Ну да, — кивнул старик, — ну да.

— Ты как с ними связался-то? — прервал молчание Игнат. — На што они тебе?

— Так я себе спутников не выбирал, — хмыкнул со злостью старик. — Попросили они меня, очень попросили. А когда трое с пистолетами и обрезами одного посредь леса об чем просят, так и отказать неловко.

— Ну и куда дальше лыжи навострили?

— Заимки проверять, следы искать. Они тоже не дураки, понимают, что в лесу путей не много.

— Понятно, — Игнат вымыл в ручье окровавленные руки и закурил папиросу. — Найдут они этого человека или нет, а я для твоей компании свидетель ненужный. Так? Зачем им знать, что я кому-то расскажу про эту нашу встречу. Нет человека — и бояться нечего.

— Ты меня не стыди, Игнат, не по доброй воле я с ними, не мне решать тут. Сам под богом хожу и на завтра не загадываю.

— И что? — спросил Игнат, не поворачивая головы. — Так, как телок, и пойдешь с ними до конца?

— Старый я, Игнаша, с людьми спорить, — мрачно ответил охотник. — Ты помоложе будешь. Уходи, коли сумеешь. А мне выпадет, что на роду написано.

— Аль не сговоришься с ними? Ты, кажись, десять лет на лесоповале отмахал топором. Ужель не свой им?

— А не поминай мне этого. Не по своей воле. Не было моей вины тогда. И сейчас нет. Жертва я, а не преступник!

— Ты не шуми, Фома Гордеевич. Ты лучше думай, как нам с тобой живыми остаться. Да и этого человека от беды уберечь. Они же его на ремни порежут. Видно по ним, какие они на него злые. Как кобели цепные.

— Поди сыщи его, — отмахнулся старик. — Его уж и след простыл. Ты когда его видел? То-то и оно. Он рано утром ушел отсюда. Глаз у меня верный.

— Верный-то верный, — усмехнулся Игнат, — да только видит плохо. Тут он. Недалече от нас. И слышит, что мы тут болтаем с тобой. Смекает, я думаю.

Коган перестал дышать. Говорили о нем, и этот Игнат совершенно точно знает, что незнакомец, ночевавший на заимке, никуда не ушел, а сидит совсем рядом и все слышит. Самое разумное было пробраться за кустарником ближе к ручью и поговорить с охотниками. Тогда справиться с бандитами будет проще. Старик, может, и смирился со своей участью и, чтобы сохранить свою жизнь, скорее всего, пойдет с бандитами на любую сделку. Но теперь в курсе событий и этот Игнат, а он уж точно не собирается умирать вот тут так просто — не за понюшку табаку. В общем, нужно с ними побеседовать.

Борис, не сводя взгляда с молодого бандита, стал перемещаться влево, в сторону ручья. Парень болтался, пиная камешки и зевая во весь рот, охотники занялись зайцем и замолчали. Коган надеялся, что, услышав его, они не выдадут, а начнут переговоры, и они вместе решат, что и как сделать, чтобы спастись самим и обезвредить бандитов. И тут случилось то, чего угадать было нельзя. Случайность, и, как часто бывает, произошедшая не в самое лучшее время. Под ногой Когана хрустнула ветка. Борис замер на месте, стиснув от досады зубы. Черт, надо же так не вовремя! Бандит, бродивший по поляне, тут же насторожился, вытаращив глаза, и с громким криком выстрелил в сторону кустов, откуда раздался звук.

Пуля из обреза пролетела в метре от головы Когана, и в тот же миг из дома выскочили двое других бандитов. Молодой стал орать: «Там! Там!» Он тыкал пальцем в сторону кустов и пытался передернуть затвор обреза, но что-то там у него заело или просто от волнения его, что называется, «заколодило». Второй бандит, в вельветовой куртке, вскинул ружье и тоже выстрелил. Крупная дробь стегнула по кустам, и Коган понял, что, пока оружие не перезаряжено, у него есть шанс скрыться.

Когда он, не скрываясь, бросился в ближайший густой березняк, ему вслед дважды выстрелили из нагана, но стрелок был неопытным, и пули прошли мимо. Это мало успокаивало, потому что частенько и неопытные стрелки случайно попадают. А когда они начнут палить и из охотничьего ружья, и из обреза с наганом, тогда дело будет худо. А еще там два охотника-промысловика. И чью они сторону примут? Чтобы свою жизнь продлить, могут и помочь бандитам в надеже на пощаду. Чужая душа — потемки. Коган бежал, виляя из стороны в сторону, чтобы не дать возможность стрелять по себе прицельно. Еще метров тридцать — и его закроют толстые стволы деревьев и плотная раскидистая крона старых деревьев. Он дорого бы дал, чтобы узнать, что происходит на поляне возле заимки, но сейчас главным было скрыться, уйти подальше.

Но бандиты поступили хитрее, чем рассчитывал Борис. Главарь навел наган на охотников и приказал им хватать свои ружья и искать беглеца, пока тот не ушел далеко. Под дулом охотникам ничего не оставалось, как брать свои двустволки и идти в ту сторону, куда бежал незнакомец. Бандиты шли следом, целясь больше в охотников, чем в ту сторону леса, куда сбежал человек.

— Под ноги смотрите, следы ищите, — приказал главарь. — Если вздумаете юлить, я вас тут обоих положу. Ноги прострелю и брошу подыхать! Вперед! Пошли!

Пять человек шли не толпой, а растянувшись. Если они выйдут на беглеца толпой, то ему конец, а если он станет убегать, то от развернувшихся цепью настороженных преследователей это сделать будет сложно. Расстояние маленькое, у них пять стволов, размышлял Коган. Был бы у меня ствол, мы бы еще поговорили, а с этим тяжелым тесаком, выкованным, скорее всего, из автомобильной рессоры, только в рукопашную ходить, а не воевать в стрелковом бою. Врукопашную? А что мне терять? Если охотники не окажутся сволочами, тогда шансы победить у меня есть. Из трех вурдалаков бойцов всего два. Третий сопляк не в счет. Он только с перепугу может меня подстрелить. Самый опасный вон тот, с наганом. Он главный, он самый жестокий и хитрый. И Коган встал так, чтобы встретить бандита, если только тот не изменит своего маршрута, у этой березы. У него будет только один шанс нанести удар. И тогда появится возможность захватить наган. Сейчас это самое удобное оружие. Правда, в барабане не хватает трех патронов, которые этот тип уже выстрелил. Но и четырех хватит, чтобы защититься.

Коган стоял за толстым стволом березы, прижавшись к нему спиной и повернув голову направо — туда, где мимо этого дерева должен пройти главарь. Главное, не дальше двух метров, иначе ничего не выйдет. Других вариантов сейчас нет. Бежать — это шанс в конце концов получить пулю или заряд дроби, и если не быть убитым сразу, то прикончат потом, когда догонят. Борис весь обратился в слух, слушая переговоры бандитов, определяя по слуху, как они далеко от него и кто где находится. Охотники шли молча.

Треснул сук под ногой совсем близко, чертыхнулся кто-то из бандитов, но он еще далеко, метрах в двадцати. Кашлянул главарь — всего метров пять, и он появится справа. Это уже секунды… Ну, Боря… Он держал нож перед собой острием вверх. Не колоть, а бить, как тесаком, как топором, бить в то место, которое окажется доступным, чтобы наверняка поразить. И реакция не подвела! Первое, что увидел Коган, это носок сапога, который ступил на траву, и только потом показался корпус человека, державшего перед собой наган в полусогнутой руке и целившегося куда-то вперед.

Коган рванулся вправо на человека, не поднимая руки для удара. Замах — это потеря целой секунды, а такой роскоши Борис себе позволить не мог. Бросок был молниеносным, расстояние в три метра оперативник преодолел почти мгновенно. Бандит успел повернуть голову, и только потом следом в сторону нападавшего пошла его вооруженная наганом рука. Он даже не успел отступить, видимо, рассчитывая нажать на спусковой крючок, прежде чем до него доберется этот человек. Не успел!

Удар тесака пришелся по оружию, потому что главным было предотвратить выстрел. Выстрела и не последовало. Лязгнул металл о металл, страшно вскрикнул человек, и на траву полетел наган и три пальца правой руки. Ударом рукоятки в висок Коган свалил главаря. Крик услышали, движение заметили — это было очевидно; теперь не мешкать. Но Коган не успел даже сделать шаг, а тем более поднять наган. Бандит в вельветовой куртке с обрезом в руках появился слева и очень близко. Хищный оскал, кровожадная улыбка садиста. Он был всего метрах в десяти. Коган больше не раздумывал, действуя автоматически. Короткий замах — и тяжелый тесак полетел в сторону бандита.

Борис нагнулся, схватил наган за окровавленную рукоятку и, перекатившись по траве, замер с оружием в руке, стоя на одном колене. Неподалеку, хрипя, падал на траву бандит, из груди которого, из самой середины торчал брошенный Коганом тесак. Ранен, убит — это не главное. Главное, что он выведен из строя и не сможет стрелять. Коган круто развернулся в сторону охотников и только теперь увидел самого молодого из банды, который, бросив ружье, бежал в лес. Борис, держа наган двумя руками, повел стволом, прицелился и сделал два выстрела. Они хлестко ударили по кронам деревьев, отдались эхом, и парень упал, словно споткнувшись. Коган с удовлетворением понял, что попал все же ему в ногу.

Охотники стояли в отдалении, настороженно глядя на незнакомца. Ружья они держали наготове, но на Бориса их не направляли. Хотя направить и нажать на спусковой крючок — дело одной секунды. Они стояли и смотрели друг на друга. Первым повесил свое ружье на плечо Игнатий. Спокойный и рассудительный мужик. Это уже было хорошо. Не выдал сразу, как только банда появилась на поляне, решил все правильно и сейчас.

— Тебя они искали? — кивнув на тела, спросил охотник. — А с этим чего делать будем?

Держа оружие в опущенной руке, Коган подошел к раненому бандиту. Парень стонал, плевался и отползал на спине к деревьям, со страхом глядя на черноволосого человека с большим носом, который с бешеными глазами приближался к нему. Чего ждал этот молодого урка от Когана? Конечно, он ждал только смерти и больше ничего. Он же считал, что весь мир живет по его волчьим законам и все люди поступают так, как и он, как принято в его среде. А тут еще с этим человеком и второй охотник подходит.

— Нет! Нет! Не убивайте, — заголосил побледневший как смерть парень, вцепившись пальцами в зеленую траву.

— Не ори, — осадил его Коган. — Никто тебя убивать не собирается.

Они с Игнатием присели на корточки, вспороли окровавленную штанину раненого. Потом, заставив его снять рубашку, отрезали от нее охотничьим ножом несколько полос ткани. Перебинтовали рану. Делали все молча. И только потом, когда успокоившийся, но все еще стонущий бандит был хорошо перевязан, Коган и охотник встали.

— Спасибо, Игнатий, не знаю, как вас по батюшке, — тихо сказал Борис, глядя охотнику в глаза.

— По батюшке меня Савельевич кличут, — спокойно, без всякой позы отозвался охотник. — Пантелеев я, Игнатий Савельевич. А вот кто ты будешь? И чего меня благодаришь? Я вроде ничего такого и не сделал.

— Сотрудник НКВД из Москвы Коган, Борис Михайлович, — представился оперативник. — А благодарить есть за что. Я же слышал, как вы меня не выдали, когда бандиты вышли к заимке. Сказали, что это вы тут ночевали. Понимали, что они меня ищут, а не выдали.

И тут рядом грохнул выстрел из охотничьего ружья. Коган рванул револьвер из-за брючного ремня, Игнатий резко обернулся на звук. Невдалеке, держа ружье стволом вниз, стоял Фома и смотрел в траву. Борис подбежал к нему и теперь только понял. Старик застрелил главаря.

— Какого черта? — процедил со злостью оперативник. Ему хотелось врезать старику прямо рукояткой нагана по башке.

— Так он… это… — охотник пожал плечами, выкидывая из ствола стреляную картонную гильзу и вешая ружье на плечо. Очнулся он и за ножом полез. А может, у него и еще пистолет был. Ну, я и подумал, что застрелить вас хочет. Не мог позволить врагу это сделать. Защитил вас.

«Не простой старичок, — подумал Коган. — К такому спиной поворачиваться нельзя. Тем более в лесу. Вон и Игнатий промолчал, воздержался от комментариев. Ну, хоть на этого можно надеяться. Придется допрашивать старичка прямо здесь и сразу. Чертова ситуация — неизвестно еще, что лучше и кто опаснее. То ли откровенные бандиты, у которых на рожах написано, что они ищут меня, чтобы убить, то ли эти двое, по которым вообще ничего понять нельзя. То ли спасли они меня, то ли сами через пять минут убьют, потому что что-то такое я про них не знаю. Хотя Фома, судя по словам Игнатия, отсидел десять лет в свое время за какое-то преступление».

— Так вы расскажите, Фома Гордеевич, чего хотели от вас эти бандиты? — поинтересовался Коган, не отходя от тела убитого.

— Да что уж тут говорить, — пожал старик плечами. — Одно слово — уголовники. Чего с них взять.

— Ну, вообще-то они меня искали и вас заставили быть проводником, — продолжал настаивать Борис. — Что они вам говорили, зачем меня хотели найти и чем вам угрожали? Они вам сказали, что я сотрудник НКВД? Или какую-то другую сказку придумали?

— Нет, ничего такого я не слышал, — торопливо начал оправдываться охотник. — Проводником наняли, это точно. Говорят, друг заблудился, надо бы найти.

Коган не стал говорить, что прекрасно слышал разговор старого Фомы с Игнатием. И как тот говорил, что бандиты ему угрожали, заставляя идти проводником в лес, чтобы найти человека. Если сейчас на Фому надавить, он ведь и сбежать может. А может и подстрелить из кустов самого Когана. Нет, пусть успокоится, пусть считает себя спасителем и помогает всем вернуться в город, а там уж посмотрим, решил Борис. Нам ведь еще раненого тащить на себе. И не один километр. Услышав стук, Коган обернулся. Он увидел, что Игнатий срубил две молодых осинки и уже устраивает из них носилки. Сообразительный мужик, оценил оперативник. Вести под руки раненого в ногу человека долго и утомительно. Проще нести его на носилках.

— Давайте тела оттащим к хижине, — предложил Коган. — Надеюсь, засветло до города доберемся. Или хотя бы завтра. А потом пришлем сюда милицию и экспертов.

Наступил полдень, солнце стало клониться к западу, а лесу все не было конца и краю. Несмотря даже на ремни, которые приспособили охотники, чтобы их накидывать на шею, а не нести, используя только силу рук, усталость сказывалась. Да и путь был нелегким. Это не по лужайке или асфальтированной дороге идти. Дикий лес, он такой, чередуются распадки и холмы, непроходимые заросли, болотистые участки. Идти по прямой было невозможно. Игнатий и Коган несли носилки, а во главе процессии шел старый Фома, выбирающий путь, где легче пройти с грузом. За весь день никто толком не проронил и слова, ничего не обсуждали. Только стонал раненый уголовник, у которого начала подниматься температура. И хотя охотники сделали ему перевязку, проложив рану целебными травами, чтобы обеззаразить ее, вытянуть из раны жар, состояние парня было не очень хорошим. Коган даже подумывал, а не остановиться ли, не попытаться подробно допросить раненого, пока он не умер у своих носильщиков на руках. Нет, не должен умереть, решил Борис. Не сегодня, так завтра дойдем, а там медики, там приведут его в порядок. Да и что он расскажет? Кто их послал в лес? Это не самое важное. Важнее, как тот, кто послал их в лес, связан с кем-то из руководства завода, с немецким агентом. Вот что важно — через банду выйти на агента, на врага. А этот мелкий шкет информацией вряд ли владеет.

Неожиданно Фома Гордеевич остановился и присел на корточки. Не вставая, стал озираться по сторонам. «Носильщики», воспользовавшись временной передышкой, опустили раненого на траву.

— Что случилось? — Коган подошел к старику.

— Верхами тут недавно кто-то проезжал. Копыта подкованные.

Борис нахмурился. Неприятная новость. А если это еще одна группа бандитов, только лучше оснащенная: с верховыми лошадьми, опытными проводниками? Вот это уже совсем нехорошо. С раненым на руках, да еще и пешком, им не уйти.

— Может, несвежий след? — попытался усомниться оперативник, но тут же почувствовал запах, который принес легкий ветерок.

— Свежий, — спокойно возразил старик и поднялся.

Пахнуло свежим конским навозом. Не недельным и не месячным, а сегодняшним или вчерашним. Еще толком не заветрившимся. Коган невольно оглянулся по сторонам и поймал себя на том, что это у него получилось как-то затравленно, отдавало какой-то паникой. Мелькнула дикая, абсолютно дурацкая мысль бросить все и уходить самому в сторону города, для очистки совести приказав охотникам доставить раненого в милицию и пообещав им выслать помощь.

— Пошли, надо торопиться, — постарался спокойным голосом произнести Борис и подошел к носилкам.

И тут он услышал топот копыт. Характерный звук, который немного заглушала трава.

— Борис! — раздался зычный голос. Он так разнесся по лесу, что лошади этих людей, что приближались сзади, шарахнулись и заржали.

Топот копыт приближался, и вот из-за елей вынесло гнедого жеребца, и с него чуть ли не на ходу соскочил Буторин. Он бросил поводья и ринулся обнимать Когана, не глядя ни на кого. Он обхватил сильными руками друга, тискал его, мял, отстранял, чтобы взглянуть в глаза, и снова обхватывал, прижимая к себе.

— Борька! Живой, стервец, — шептал Буторин. — Как же мы за тебя переживали, как искали. Знал бы ты… Живой, зараза!

— Никак Лопатин нас выследил, — рассмеялся Игнатий, глядя на мужика с неопрятной бороденкой, который, не слезая с лошади, смотрел на людей. — Ну, от этого не укрыться, этот с лесом дружит.

— Что-то вы запетляли, ребятки, — усмехнулся Лопатин. — Я думал, вы распадком пойдете, там посуше сейчас будет, а вы через кряж пошли. Да еще с носилками. Ну, пришлось вот поторапливаться!

Груз прибыл, и вражеский агент, который имел доступ к информации из заводоуправления, об этом должен был узнать. Сосновскому предстояло взять того, кто будет знакомиться с грузом, а для этого за площадкой на конце железнодорожной ветки на территории завода надо установить наблюдение. Сосновскому очень хотелось помчаться вместе с Шелестовым и увидеть Когана, которого привезли из леса измученного, смертельно усталого, но живого и здорового. Да еще с раненым пленником — одним из бандитов, которые его искали по лесам. Получалось, что с одной стороны его искал Буторин, а с другой — банда, от которой Борис так удачно сбежал. И встретились они все в одном и том же месте. Везение? Вообще-то все молодцы: и Боря, который ушел от бандитов и выжил, и Виктор, который сумел его найти там, где сам черт ногу сломит.

Поежившись, Сосновский снова стал смотреть на площадку, где под звездным небом были складированы ящики, бочки, какие-то упакованные агрегаты на поддонах. Завод гремел, дымил и полыхал огнями совсем рядом. И от его соседства было жарко. И от мартенов, и от пара проходивших маневровых паровозов, тащивших свои производственные грузы от цеха к цеху. Звезды отражались от подрагивающей глади поверхности большой лужи неподалеку, за которой и начиналась сплошная темень. Безлунная ночь, перегоревший фонарь на краю грузовой площадки, третьи сутки на ногах. Сосновский зевнул во весь рот, сделав это с удовольствием, ведь в темноте никто этого не видит. Только вот начальник ВОХРа Гоголев, кажется, услышал и удивленно посмотрел на оперативника.

Здесь, у самой тупиковой линии, где из вагонов выгружали прибывшие грузы, двигалась одна-единственная тень. Человек крался вдоль штабелей ящиков и массивных деревянных контейнеров, сгруженных прямо под открытым небом. Он двигался странно: порывисто, с частыми остановками, прислушиваясь к каждому шороху. Изредка в его руке вспыхивал узкий луч карманного фонарика. Свет, желтый и призрачный, скользил по грубо оструганным доскам, выхватывая из мрака трафаретные надписи: «Осторожно», «Верх», номера и загадочные маркировки.

Этот человек и не предполагал, что напротив, из тени узкого служебного прохода между двумя складами, за происходящим наблюдали двое. Один — оперуполномоченный НКВД Михаил Сосновский, которого многие на заводе еще считали инженером, присланным для инспекции из наркомата. А вторым, тяжело дыша от возбуждения, ерзая на месте, был начальник заводской военизированной охраны Гоголев, грузный мужчина с налитыми кровью щеками.

— Михаил Юрьевич, — прошипел Гоголев, хватая Сосновского за рукав чистой спецовки. — Да сколько можно? Явный вредитель! Прямо сейчас брать надо, пока не смылся! Смотрите, щупает уже все!

Сосновский медленно, но твердо высвободил рукав. Его голос прозвучал тихо и бесстрастно, как будто он комментировал погоду:

— Подожди. Ты же опытный человек, в конвойных войсках служил. Надо увидеть цель. Понять, зачем пришел, что ищет, что возьмет.

В этот момент со стороны главной проходной послышался рокот мотора. На освещенную площадку перед складами, метров за пятьдесят от таинственного незнакомца, выкатилась полуторка. Лучи ее фар на мгновение задели край грузовой площадки. Фигура у ящиков мгновенно присела, слившись с темным углом контейнера, и замерла. Казалось, даже воздух вокруг нее перестал колебаться. Грузовик, покряхтев, проследовал дальше. И лишь когда звук его мотора окончательно растворился в ночи, тень снова ожила. Фонарик вспыхнул снова, задержался на одном из средних контейнеров, и человек, будто найдя наконец то, что искал, суетливо полез в карман.

— Все, пошел на дело, — почти беззвучно выдохнул Сосновский.

Они увидели, как человек достал какой-то инструмент из брезентовой сумки, висевшей на плече, — отвертку или нож. Судя по звукам, он начал что-то энергично соскабливать с доски контейнера, явно пытаясь стереть или сколоть маркировку. Потом неизвестный уперся инструментом в щель между досками и попытался отодрать одну из них, чтобы заглянуть внутрь. Раздался негромкий, но отчетливый скрежет отрываемого гвоздя.

— Ну ладно, — сказал Сосновский и кивнул. — Пора, Илья Матвеевич.

Они вышли из укрытия быстро и бесшумно — два размытых силуэта. Гоголев, несмотря на свою грузность, не рванул вперед, как медведь, а осторожно и почти беззвучно обошел со стороны ящиков и стал приближаться к неизвестному слева. Человек у контейнера, все же услышав шаги, резко обернулся. Луч фонарика, выпавшего у него из рук, кувыркаясь, осветил на мгновение его собственные испуганные, искаженные ужасом глаза и рот человека, готового вскрикнуть. Мужчина сделал неловкое движение, чтобы броситься бежать, но было поздно.

— Стой! Руки вверх! — прогремел голос Сосновского.

Вместо ответа человек метнулся в сторону, споткнулся о шпалу и едва не упал. Гоголев был уже рядом. Он не стал церемониться — подставил ногу, а когда неизвестный споткнулся, нанес один-единственный удар своим пудовым кулаком. Фигура в темном плаще с шумом рухнула на землю, в пыль и щебень. Гоголев тут же навалился сверху, придавил коленом спину.

— Лежи, гад, не дергайся!

Сосновский подошел, поднял фонарик и направил луч прямо в лицо задержанного.

Свет выхватил из мрака знакомые черты: широкие скулы, темные, сейчас растрепанные волосы, высокий лоб, теперь покрытый каплями холодного пота. Это был парторг завода, член бюро горкома Феликс Леонидович Крутин. Человек, чьи речи о трудовой доблести и бдительности гремели на партсобраниях. Наступила секунда тишины, люди в крайнем недоумении смотрели друг на друга. Даже Гоголев на миг ослабил хватку, не веря своим глазам.

— Крутин? — глухо произнес Сосновский. Его каменное лицо впервые за ночь выразило что-то, кроме невозмутимости. Недоумение и жгучую досаду.

Парторг, прижатый щекой к земле, задыхался. Его тело била мелкая дрожь. Паника в его глазах постепенно сменялась животным беспомощным страхом.

— Я… я могу все объяснить… — хрипло выдавил он.

— Объяснишь, — холодно отрезал Сосновский, переводя луч света на контейнер. На его боку были свежие царапины, а рядом валялся острый сапожный нож. — Это что? Образцы новой броневой стали с Уралмаша? Государственная важность? Ты что хотел, Феликс Леонидович? Испортить? Украсть образец, формулу?

Гоголев, оправившись от шока, снова надавил коленом, заставив Крутина крякнуть от боли. В голосе начальника ВОХРа звучала уже не просто ярость, а ликование, горькое и злобное торжество.

— Вредитель! Диверсант! Я-то ведь тебе никогда не доверял, Крутин! Никогда! — Гоголев говорил с такой убежденностью, как будто готовил эти слова давно, дожидаясь момента произнести их вслух. — А ты меня за это ненавидел! Потому что я не из твоей, партийной, компании? Нет! Потому что твой челябинский дружок, тот самый, что в лагере теперь гниет за растрату, на допросах много чего про тебя наболтал! И ты боялся, что я это знаю! Хотел меня со смены снять, в окопы отправить, лишь бы я рот закрыл! Думал, избавишься от меня? Так вот получай, парторг! Теперь-то мы во всем разберемся, троцкист недобитый!

Крутин закрыл глаза. В свете фонаря было видно, как по его грязной щеке скатывается единственная жалкая слеза. Все — карьера, жизнь, все, во что он верил и что строил, — рухнуло в одно мгновение, здесь, в пыли у железнодорожных путей, под тяжелым коленом охранника. Ночь, пахнущая металлом и полынью, вдруг стала для него последней свободной в его жизни ночью.

Сосновский молчал, внимательно слушая этот монолог вохровца, вспоминая то, что уже раньше знал о Крутине. Любопытные вещи вскрываются, очень любопытные! Но как-то не верилось, что именно Крутин немецкий агент. Сосновский вздохнул и вынужден был сказать:

— Встать. Руки перед сбой… Гоголев, вы впереди. Не надо, чтобы его кто-то увидел с нами раньше времени.

На запястьях Крутина защелкнулись наручники. Сняв с себя спецовку, Сосновский накинул ее на руки парторга и повел его в сторону легковой машины, стоявшей вдали от фонарей у глухой задней стены заводоуправления.

Всех задержанных перевезли уже в здание городского управления НКВД. Харламов у себя в уголовном розыске работал с арестованными уголовниками, допрашивал привезенного из леса бандита. Оперативники из милиции вовсю искали уголовника по кличке Шура Гагра, но тот как в воду канул.

В кабинете, который выделили группе Шелестова, на стуле сидел перепуганный до смерти Крутин. Шелестов не сразу стал задавать нужные вопросы, заполняя в протокол личные данные, историю жизни, данные о родственниках. Эта простая, но такая утомительная для допрашиваемого пауза довела парторга до исступления, он в итоге упал со стула и стал биться в судорогах, крича, что он не виноват, он не хотел.

Шелестов подошел к лежащему на полу парторгу и, глядя на него сверху вниз, резко спросил:

— Кто приказывал? Кто приказал устроить саботаж, связанный с продуктами? Кто приказал привлечь уголовников для кражи продуктов, кто приказал подделать документы, кто приказал выкрасть образец новой присадки? Кто враг на заводе?

— Нет, нет, не я! — Крутин попытался встать на колени, но Глеб Постнов поднял его за плечи и снова водрузил на стул. — Не я это… меня заставили…

— Ну, а теперь спокойно, рассудительно и только факты, — уже более миролюбиво предложил Шелестов и уселся на край стола, покачивая носком сапога.

— Я не сам, — тихо заговорил Крутин. — Я сначала хотел избавиться от Гоголева. Я знал, что он припомнит мне мою связь в молодости с троцкистами. А потом мой старый друг сел за растрату. Гоголев вокруг да около меня ходил, намекал. Я предложил устроить эту историю с продуктами, чтобы его подвести под монастырь, виноватым сделать, чтобы его убрали с завода. Он под меня копал, у него были знакомые в НКВД, тот же самый Громов, которому Гоголев на меня все время жаловался и подговаривал его. Да только в горкоме партии не верили, говорили, что это все мышиная возня.

— Не отвлекайтесь, Крутин, мы знаем, что вы были дружны с Леваковым, что именно начальник цеха передал бандитам образцы печатей и подписей для накладных. Кто стоял над ним? Кто всем этим заправлял? Медная стружка в системе питания двигателей, левые комплектующие, которые имеют низкие характеристики. Кто вредил на заводе?

— Я не знаю, — прошептал Крутин. — Поверьте, это лишь видимость, что Леваков от меня зависел. Он ждал помощи от меня, и я обещал его взять с собой в Москву, вот он и старался, унижался. Но ему приказы отдавал не я. Я лишь боялся разоблачения своей старой связи с троцкистами. Я не враг, я не агент фашистов.

— А кто?..

Шелестов, переодевшись в гражданскую одежду, вместе с Сосновским дожидались Постышеву в парке. Увидев Михаила, девушка не засмущалась, не опустила глаза. Она просто посмотрела в глаза Михаила, чуть улыбнулась, как будто намекала, что она все помнит, каждое свое слово, обещание, и будет ждать столько, сколько нужно. Сосновский мужественно выдержал этот взгляд и сказал:

— Здравствуй, Лариса.

— Здравствуйте, товарищи, — сказала девушка и кивнула Шелестову.

— Мы вас долго не задержим, Лариса, поэтому вот предложили здесь встретиться, — заговорил Шелестов, предложив всем сесть на лавку.

В этой части парка было тихо и безлюдно. Очень удобное место для короткого, но важного разговора подальше от знакомых глаз. Тем более что Ларису с завода отправили в горисполком, в комиссию по озеленению, согласовать от имени завода план мероприятий по высаживанию зеленых насаждений у заводской территории и на самой территории предприятия в целях очистки воздуха от производственных выбросов. Так что ничего удивительного не было, что Постышева оказалась в этой части города, почти в центре.

— Вот Михаил предложил еще раз задать вам несколько вопросов, Лариса, — продолжил Шелестов. — Ваш совет нам сейчас очень нужен. Так сказать, подвести итог своим размышлениям, на которых будут основываться выводы. А ошибаться, как вы понимаете, нам никак нельзя.

— Я вас слушаю, — кивнула технолог.

— Мы вам сейчас расскажем, Лариса Викторовна, вещи, о которых пока никому знать нельзя. Поэтому прошу вас об этом помнить.

И Шелестов рассказал Постышевой и о махинациях Крутина, и о его отношениях с Гоголевым. Рассказал он и о том, что рассказал о Крутине Леваков. Особенно отметив, что и начальник цеха, и парторг сейчас валят друг на друга, и непонятно, кто кем манипулировал на самом деле. Ясно, что Крутин догадывался, но толком не знал о вредительстве — скорее всего, но все списывал на чью-то борьбу за власть, за карьеру. А вот Леваков знал и получал от кого-то приказы. Можно ему верить или нет, пока на сто процентов не ясно, но если рассуждать логически и не принимать пока во внимание показания ни Левакова, ни Крутина, то на каком уровне мог находиться человек, который имел возможность вредить, саботировать производство?

Постышева вздохнула и почти сразу ответила, что руководит вредительской деятельностью наверняка тот, кто имеет доступ ко всем этапам производства, кто знает все слабые места и кто может так искусно направлять подозрения на других.

— Или у кого есть помощник, который может направлять и держать в руках всю информацию обо всех этапах производства, — добавил Сосновский. — Так?

— Да, наверное, и так можно выразиться, — согласилась девушка. — Я же с самого начала говорила, что этот человек или сам владеет информацией, или как паук сидит в центре паутины, а его помощники, вольные или невольные, доставляют ему информацию и дают советы. И не все ведь понимают, что он враг, тут многие карьеру делают, за теплое место бьются. Кое-кто норовит в Москву перебраться, в наркомат. А для этого нужно кого-то здесь утопить, вскрыть заговор, найти недостатки и на них вовремя указать.

Лариса ушла по своим делам, а Шелестов и Сосновский вернулись к машине, оставленной на соседней улице. Шелестов сел за руль, но не стал заводить мотор. Он некоторое время смотрел вперед вдоль улицы, по которой проезжали машины, а потом спросил:

— Ну что, Миша, мы с тобой одинаково мыслим, да? Ты тоже так считаешь, считаешь, что пора?

— Да, пора брать Потапчука, — согласился Сосновский. — Брать тихо, незаметно и так, чтобы его хозяин ничего не заметил. Иначе вспугнем.

Потапчука в заводоуправлении не было с самого утра. Кто-то говорил, что видели его в цехах, потом он куда-то ушел. На проходной никто не мог сказать, что Потапчук выходил. И только на заднем КПП у железнодорожной ветки охрана сказала, что заместитель главного инженера выехал на маневровом паровозе за пределы завода осматривать запасную ветку. И до сих пор не возвращался через эту проходную. А паровоз ушел на станцию.

— Выясним, был ли он на этой запасной ветке, и с кем! — приказал Шелестов и, садясь в машину, быстро сказал: — Я на квартиру к нему!

…Соседка по квартире трясла на улице в тени большого тополя половики и явно не спешила домой. Возле нее крутились вялые голуби в поисках хлебных крошек или семечек. Полуденное марево плыло в воздухе, нагоняя лень и сон.

— Иван Евсеевич-то? — Хозяйка зевнула и бросила трясти половики. Как показалось Шелестову, не без радости. Чего их трясти, когда с новым человеком можно поговорить. А то сидишь дома одна-одинешенька, и словом перекинуться не с кем.

— Да, да! Иван Евсеевич, — стараясь не выдавать своего волнения и спешки, подтвердил Шелестов.

— Так он утром ушел на работу, а часа два назад прибежал, переоделся и снова убежал. Может, на рыбалку. Странный какой-то был.

— Почему странный? Оглядывался? — на всякий случай предположил Максим.

— Да нет. Он брезентовый плащ надел, кепку на глаза надвинул. Дождя, что ли, боялся, так какие дожди в такое время года. Сухо все вокруг. Я вот помню…

— А с собой-то он чего взял? — стал настаивать Шелестов. — Удочки, может, если на рыбалку.

— Нет, удочек не было, — махнула женщина рукой и, сняв с головы платок, вытерла потный лоб. — Вещевой мешок. Такой вот, солдатский, обычный взял. А чего в нем, не видала. Может, и прикормка для рыбы. У нас тут рыба…

Позвонив в управление НКВД, Шелестов поднял на ноги всех, в том числе и милицию. Сообщения были разосланы по всем вокзалам, на посты милиции на загородных трассах. Когда Сосновский узнал о том, что Потапчук, скорее всего, почувствовал опасность и скрылся, сразу побежал к его секретарю. Он запер дверь изнутри на ключ и подсел к перепуганной его поведением девушке.

— Зоя, — вкрадчивым голосом заговорил Михаил. — Теперь давайте медленно, обстоятельно и очень спокойно вспомним, какие близкие друзья, родственники в городе или поблизости есть у Ивана Евсеевича.

— А он что? Сбежал? — сразу предположила девушка.

— Зоя, Зоенька, не отвлекайся, милая, — улыбнулся Сосновский и взял девушку за руку. — Еще раз, давай вспоминать, кто из близких Потапчука есть в городе или по соседству в пригородах. Может, о ком-то он говорил или кого-то упоминал, или кто-то приходил к нему, с кем-то разговаривал. Давай, Зоенька, давай, милая!

— Да нет же у него никого, это я точно знаю. Один он на белом свете. Никого из близких. Он же в детдоме рос, а потом… А, ну так у него же любовница есть!

Сосновский облегченно с шумом выдохнул и откинулся на спинку стула, с удовольствием и почти с нежностью глядя на девушку. Вот чем хорош секретарь, хороший секретарь, так это тем, что она про своего шефа знает все и даже больше. Для шефа плохо, а вот для других заинтересованных лиц хороший секретарь — кладезь информации.

— Зоенька, как ее зовут, где она живет или где работает?

— Она модистка. На дому работает. Хорошо шьет, и к ней многие женщины с положением обращаются. К некоторым она сама выезжает. Для примерок.

— Зоя, хотя бы примерно — где она живет, в каком районе, как ее зовут?

— Почему примерно? — удивилась секретарь. — Я точно знаю. Я же у нее к Новому году платье шила. Ее зовут Маргарита Владимировна, а живет она… улицу не помню, не знаю, как называется, но если от нашей проходной на машине ехать, то получается…

По адресу отправились впятером. Шелестов, кроме Буторина и Сосновского, взял с собой молодого и хорошо проявившего себя оперативника Глеба Постнова. Но потом, подумав, решил, что стоит взять из райотдела милиции женщину из детской инспекции. Если в дверь постучит женщина и представится, это не так насторожит хозяйку. Это лучше, чем мужчина или несколько мужчин. Наблюдение, которое установили за домом, показало, что с середины дня и до самого вечера в дом никто не заходил и не выходил. Выхода было два, и оба находились под наблюдением. Свет в окне загорелся, когда на улице стало темнеть. Значит, хозяйка дома.

Оперативники разделились. Буторин отправился ко второму выходу на случай, если кто-то решит уйти тем путем. Постнов присел на корточки под окнами гостиной, а Шелестов и Сосновский встали по обеим сторонам от двери.

— Кто там? — раздался голос изнутри, когда женщина постучала.

— Маргарита Владимировна, я вам обещала ткань принести. Вы просили, прежде чем измерять, на ткань взглянуть.

— Ткань? Какая ткань? — Дверь открылась, и показалось миловидное лицо молодой женщины с красиво подведенными бровями. — Вы…

— Тихо! — Шелестов показал свое удостоверение. — НКВД! Иван Евсеевич у вас? Он здесь?

Модистка закивала, испуганно глядя на мужчин. Шелестов достал пистолет и, приложив палец к губам, велел Маргарите Владимировне возвращаться в комнату и сказать, что женщина, которая стучала в дверь, ушла. Ткань, мол, не подошла для платья. Оперативники встали по краям дверного проема, ведущего в комнату. Модистка открыла дверь, вошла, и мужчины услышали ее голос, когда она стала рассказывать о гостье. Но то ли голос выдал, то ли интуиция у Потапчука была сильно развита. Он вскочил с дивана и, схватив женщину за шею, прижал к себе, держа пистолет у ее виска. Оперативники все поняли и ворвались в комнату, когда прозвучал первый выстрел.

Пуля разбила зеркало за спиной Сосновского, и он отскочил в угол к шкафу. Потапчук выстрелил снова и попятился ко второму выходу. Пуля едва не задела Шелестова, которому пришлось снова вернуться в прихожую.

— Назад! Пропустить меня, или я бабе башку снесу! — орал Потапчук и пятился к двери.

Занавеска за его спиной неслышно отодвинулась, и на голову заместителя главного инженера обрушилась пустая бутылка из-под водки. Рука ослабла, и пистолет вывалился из пальцев предателя. Маргарита Владимировна сразу вывернулась, но не убежала, не закричала, прося помощи. Она, как разъяренная кошка, повернулась к своему любовнику и взвизгнула:

— Бабе, ты сказал? Что бабе башку снесешь? Ах ты, подонок!

И звонкая пощечина обрушилась на лицо мужчины, которого и без того не держали ноги. Потапчук повалился на пол, прямо на красивые вязаные половички, где его поймал и аккуратно уложил на пол Буторин.

Шелестов обхватил женщину за плечи и оттащил от ее любовника, пока та не огрела его еще чем-нибудь тяжелым. Он начал ее успокаивать, а заодно спросил, нет ли еще кого-то в доме. И тут Маргарита Владимировна стала серьезной. Она зажала рот рукой, как будто только сейчас вспомнила. Продолжая зажимать рот, взглядом женщина стала показывать на дверь чулана в углу. Сосновский кивнул, а Шелестов стал отводить женщину в сторону. Буторин помог подняться оглушенному Потапчуку и перевел его на диван, где приложил к голове мокрую тряпку, намочив ее из графина с водой. Маргариту Шелестов вывел в другую комнату и передал на попечение Постнова. Сейчас могло произойти все что угодно. Не хотелось, чтобы из-за стрельбы преступника пострадали свидетели. А Гагра и в самом деле понял, что о нем стало известно людям, которые пришли в дом и взяли Потапчука. Это был конец, и так просто Шура сдаваться не привык.

Шура Гагра, прижавшись спиной к шершавым доскам, слышал каждый звук с той стороны двери: сдавленные выкрики, тяжелое падение тела, металлический лязг наручников. Слов было не разобрать, но смысл был ясен: предатель Потапчук сломался. Сломался быстро, по-хамски, без достоинства. Значит, теперь знают и про него. Знают, что он здесь, в этой мышеловке. Зря Гагра стал прятаться здесь, но другого выхода у него не было. Дом наверняка окружен сотрудниками милиции или НКВД. Мысль пронеслась острее и быстрее любой финки: ждать — смерть. Ждать, когда они аккуратно, по всем правилам, возьмут в клещи этот чулан. Нет. Только рывок. Только напролом.

С той стороны двери доносились шаги, осторожные, но уверенные. Гагра вжался в стену, пальцы до боли сжали рукоять ножа. Дверь распахнулась без предупреждения. В проеме, залитый светом из комнаты, стоял человек в гражданской одежде, по виду простой инженер, в спецовке и с карандашом в нагрудном кармане. Лицо резкое, скуластое, глаза сузились, вглядываясь в темноту. В его руке был черный пистолет ТТ.

И в этот миг Гагра рванулся. Не назад, вглубь кладовки, а вперед, в свет, в дверной проем, превратив свое тело в живой, сжатый до предела снаряд. Он выскочил не как человек, а как хищник, спугнутый из логова, — низко, стремительно, с гортанным выдохом. Свет ударил в глаза, но он уже видел наметанным взглядом цель — распахнутую дверь на кухню, а за ней — черный прямоугольник ночного окна, свобода.

Пистолет Сосновского дернулся, ствол, направленный в грудь Гагры, не выстрелил. Мгновение колебания — и уголовник понял, что он им нужен живым! Эта мысль ударила в виски выбросом адреналина, горьким и пьянящим. Он был не мишенью, а добычей, которую нельзя портить. Михаил, не стреляя, бросился наперерез. Он был на пути, как каменная глыба. Пистолет он отшвырнул в угол комнаты, ему нужны были свободные руки. Гагра, не сбавляя скорости, взмахнул рукой. Финка блеснула тусклым стальным полумесяцем, описав короткую, смертельную дугу в сторону горла противника.

Сосновский отпрянул. Лезвие просвистело в сантиметре от кадыка, рассекая только воздух. Гагра крутанулся на пятке, пытаясь обойти, но оперативник снова был перед ним, ловя его движения всем телом, как тень. Второй удар — резкий, снизу, в живот. Сосновский совершил невозможное — провернул корпус, и финка лишь порвала край спецовки, цепляясь за плотную ткань. Гагра зашипел от ярости, замахиваясь в третий раз, широко, наотмашь, целясь в лицо. Но азарт и ярость ослепили его. В этот миг Сосновский, отклонив голову, рванулся вперед, внутрь размаха. Его левая рука, жесткая, как стальной прут, легла на запястье Гагры, правая вцепилась в локоть.

Началась борьба. Немая, страшная в своей тишине. Только прерывистое дыхание, скрежет сапог по половицам, глухие удары тел о стены. Гагра, сильный, зверино-жилистый, выгибался, пытаясь вырваться, ударить головой, коленом. Он хрипел, и слюна брызгала с его губ. Но хватка Сосновского была методичной, неумолимой. Каждый рывок противника встречался контрдвижением, каждый напряженный мускул преступника находил свою точку приложения силы. Искусство ломать волю, а не кости.

Через несколько таких сокрушительных энергичных контрударов рука Гагры, зажатая в стальном замке, дрогнула. Пальцы разжались, и финка, звякнув о пол, отскочила от края печи и затихла. Гагра ахнул, не от боли, а от внезапной пустоты в кулаке. И этого мига хватило. Сосновский, не теряя темпа, резко провернул захват. Послышался сухой неприятный щелчок в суставе. Дикая боль пронзила плечо. Шура Гагра пошел вниз, его ноги подкосились. Он рухнул на колени, а затем на живот. Его свободную руку молниеносно заломили за спину, вторую, онемевшую, притянули следом. Холодный ободок наручников щелкнул сначала на одной, потом на другой кисти.

Все кончилось. Он лежал, уткнувшись лицом в пыльный коврик, и хрипел. Хрипел не от удушья, а от невыносимой, унизительной боли в вывернутом суставе и от яростного всепоглощающего стыда. Стыда перед самим собой. Его мир, мир силы, скорости и острого лезвия, рухнул в тишине этого частного дома, под тяжелыми, умелыми руками человека, который даже не счел нужным выстрелить. Сосновский, тяжело дыша, встал над ним, посмотрел на порванную спецовку. Его лицо было спокойным и усталым. Он поднял с пола финку, взвесил ее в руке, потом аккуратно убрал в карман.

— Вставай!.. Максим, готово…

— Давайте, ребята, их по машинам и в управление, — приказал Шелестов и в знак благодарности похлопал Михаила по плечу.

В управлении ждали Шелестова, которому срочно требовалось позвонить в Москву. Платов ждал его, хотя опаздывал на совещание к Берии. Узнав о том, что пришлось задержать Потапчука и удалось взять Шуру Гагру, Платов обрадовался. Но еще больше его обрадовало известие, что удалось найти Когана и что с Борисом все в полном порядке.

— Вот что, Максим Андреевич, — торопливо заговорил Платов. — Даю вам все полномочия. Теперь уже таиться поздно. Все допросы активизируйте, привлекайте и местных следователей, и своих ребят. Особенно Когана, если он в порядке. Теперь времени терять нельзя ни минуты — нашумели, и большая рыба может улизнуть. Это Потапчук у любовницы прятался, а агент уйдет абсолютно незаметно. Для него, я думаю, план бегства давно разработан. И еще вам подсказка. По своим каналам я получил информацию по Нижнему Тагилу. Есть основания полагать, что агент немцев, который работает в Танкограде, имеет оперативный псевдоним у немцев Шмидт. Используйте эту информацию. Думаю, что он может сломаться, поймет, что мы знаем намного больше, чем есть на самом деле. Он вряд ли немец, скорее, просто завербованный специалист. Удачи! Жду сообщения после 24-х часов.

Сомнений, что агентом является именно заместитель директора Юрлов, не было ни у кого. И когда группа шла на квартиру к модистке Маргарите Владимировне, за Юрловым уже велось наблюдение. Очень плотное и профессиональное. Кажется, Николай Аркадьевич заподозрил, что не так просто не найдут на заводе Потапчука, что парторг Крутин куда-то делся и не пришел на «летучку». Сказав секретарю, что едет в горисполком, Юрлов сел в свою служебную машину и выехал с территории завода. Его вели три квартала, когда Юрлов попросил водителя остановиться и купить ему газету в киоске. Водитель оставил машину и пошел к киоску. И тогда Юрлов быстро пересел за руль и рванул машину с места. За ним сразу увязались три машины управления НКВД.

Заместитель директора завода Николай Аркадьевич Юрлов, человек с безупречным, на первый взгляд, партийным прошлым, уже несколько дней ловил на себе цепкие изучающие взгляды. В цехах, на совещаниях, в заводской столовой, даже возле собственного подъезда — везде ему казалось, что за ним наблюдают. Это сдают нервы, уговаривал себя Юрлов. Но то, что еще вчера было лишь смутной тревогой, сегодня превратилось в леденящую уверенность. Все его помощники, доверенные люди, на работу которых он опирался, вдруг исчезли в течение дня по разным причинам. Но Юрлов не верил в совпадения и случайности. Он понял: органы вышли на него. Тень НКВД, не падавшая на него все военные годы, наконец настигла его в уральской глубинке.

Сердце зашлось в груди, но годы конспирации взяли свое. Он ровным голосом отдал несколько распоряжений, попросил подать служебную «эмку» — темно-синий «ГАЗ М-1». Когда машина подъехала к заводскому крыльцу, Юрлов, не оборачиваясь, шагнул на подножку и бросил водителю, молодому пареньку из ремонтного цеха: «В горком, срочно».

Голова работала привычно спокойно и рассудительно. Можно уйти, отработан канал, по которому его спрячут без следа. И отправив водителя за газетой в киоск, Юрлов сам схватился за баранку. Мотор взревел, «эмка» рванула вперед, подбрасывая на колдобинах.

Так началась бешеная скачка по Тагилу.

Грузовики, трамваи, женщины с сумками, выскакивавшие на дорогу — все это мелькало в калейдоскопе смертельной опасности. Юрлов, некогда учившийся водить на лихаческих гонках, лихорадочно крутил руль, ныряя в узкие переулки между деревянными бараками. За ним, как привязанные, неслись уже три автомобиля: серая полуторка, черный «воронок» и легковая «эмка» оперативников. Гонка превратилась в кошмарный спектакль под палящим солнцем. Из «воронка» стреляли в воздух, требуя остановиться. Юрлов отвечал тем, что давил на газ сильнее, снося по пути заборы и тарные ящики. Его машина, помятая, с разбитым крылом, вырвалась на загородное шоссе, ведущее в горы.

Здесь, на гравийной дороге, петляющей между соснами и скальными выступами, погоня стала еще напряженнее. Машины летели, поднимая тучи рыжей пыли, скрывавшей из виду обочины и обрывы. Юрлов, обливаясь потом, давил педаль в пол, но бесполезно — оперативники начали умело сжимать кольцо вокруг «эмки». Одна машина рванула вперед, пытаясь обогнать и отрезать ей путь, другая прижимала к обочине, третья неотступно висела на хвосте. Юрлов видел перед собой крутой поворот, отмеченный покосившимся километровым столбом. За ним — глубокий овраг, поросший ельником. Инстинкт велел сбросить скорость, но позади уже почти поравнялся «воронок», из окна которого показался ствол пистолета. В глазах у Юрлова потемнело. Он рванул руль влево, пытаясь отрезать обгоняющую машину, но слишком резко.

Раздался оглушительный скрежет металла, лопнувшего стекла и треск ломающихся сосен. «Эмка», перевернувшись через крышу, снесла столб и кубарем полетела в овраг, ударяясь о камни и стволы деревьев, а потом замерла на боку кучей искореженного железа, в нескольких метрах от ледяного горного ручья.

Когда оперативники, спустившись по осыпающемуся склону, вытащили Юрлова из обломков, он был жив. Чудом он не свернул себе шею, не сломал позвоночник, а отделался только ушибами. Из разбитого лица текла кровь, смешиваясь с пылью и машинным маслом. Но глаза его, полные душевной боли и ярости, были широко открыты. Он попытался что-то сказать, возможно, проклясть или, наоборот, взмолиться, но из горла вырвался лишь хрип.

Старший опергруппы, мужчина с каменным лицом и холодными глазами, наклонился над ним, обыскал карманы, нашел спрятанный под подкладкой пиджака фальшивый паспорт и маленький флакон с ядом, который Юрлов уже не успел использовать.

— Николай Аркадьевич Юрлов, — произнес чекист без всякого выражения, констатируя факт. — Вы арестованы за шпионаж и измену Родине.

Шелестов сидел и смотрел на забинтованную голову Юрлова, на его лицо, перемазанное йодом. Хороший инженер, замечательный организатор, производственник, уважаемый человек, член партии, и вдруг…

— Знаете что, Юрлов, — заговорил Шелестов. — Мы сейчас не будем с вами говорить о ваших помощниках, о том, какой умышленный вред производству и вообще стране вы нанесли своим предательством. Не будем говорить об этом. Тут все понятно, доказательств и свидетельств собрано много. Даже больше, чем вы можете себе представить, «Шмидт».

Юрлов вскинул голову, и впервые на его лице проявились эмоции. Он был удивлен, полагая, что в Советском Союзе его оперативного псевдонима не знает никто, и вдруг… Это могло означать, что до него НКВД добрался с двух сторон. И со стороны его помощников, через завод, и через его работодателей. Это было неожиданно и очень грустно сознавать. Ведь его убеждали там, в Берлине, что все надежно, как в стальном сейфе.

— Меня другое интересует в вас, Юрлов. И этот вопрос очень простой — почему?

— Вы уже знаете, я так думаю, что меня завербовал абвер еще до войны, — тихо ответил Юрлов и взглядом попросил разрешения взять со стола папиросу. Он закурил, выпустил дым, и Шелестову показалось, что говорить арестованному стало легче.

— Продолжайте, — сказал Шелестов.

— Мне угрожали компроматом на мою семью, а я тогда был на взлете, у меня были блестящие перспективы. Не буду вам рассказывать, что за компромат. Главное, если бы вскрылись кое-какие данные, я не только погубил бы свою карьеру, я бы еще и сел лет на двадцать. И навредил бы и жене, и дочери. А может быть, меня бы уже расстреляли. Я долго думал тогда, я не сразу дал ответ, и на той стороне это оценили, поняли меня как человека вдумчивого, думающего на несколько шагов вперед.

— На что же вы рассчитывали?

— Сначала просто выжить, а потом, когда началась война, я поверил в победу Германии и даже желал ее. Только не спешите с осуждением!

Юрлов с горящими от возбуждения глазами уставился на Шелестова, но тот сидел спокойно и не бросался обличать и оскорблять. Он просто слушал. И предатель продолжил говорить:

— Я видел ужас, я видел множество смертей, я понимал, что это трагедия не одного народа и даже не одной Европы. Это гибель всего мира в огне страшной войны. И я понял, что нужно… Нужно, чтобы война быстро прекратилась, закончилась. И быстрее всего она закончится, если победят немцы, потому что в сорок первом они были сильнее. Чем быстрее конец, тем меньше смертей, быстрее прекратится весь этот ужас.

— Вы надеялись потом, при новом режиме, занять положение в обществе?

— Конечно, — согласился Юрлов. — И я бы, поверьте, все делал для русских, для рабочих, которые работали бы на Германию, на немцев. И я делал все, что мог. Я вредил производству, отдавая приказы, которые выглядели как «ускорение производства» или «экономия ресурсов». Именно я продвинул закупку некондиционной стали через поддельные документы и позаботился, чтобы прошел приказ об изменении режима закалки брони.

Он говорил и говорил, и не слышал ничего в ответ. И это изводило Юрлова, заставляло его терять самообладание, как будто это молчание человека напротив было смертным приговором, полным непониманием. А Юрлову очень хотелось, чтобы его поняли, хоть в чем-то. И он перешел на истерический крик.

— Ты думаешь, я не любил эту страну, Шелестов? Я ее строил! Но я видел, во что она превратилась. Я не с Гитлером, я — за выживание. Мои танки горят под Харьковом, мои люди гибнут тысячами. Я просто хотел остановить эту бойню, встав на сторону сильных. Немцы взяли Ростов. Они будут здесь через месяц. Что ты сделаешь? Будешь защищать строй вместе с технологом Постышевой, строй, который сожрал отца Постышевой? Который выжжет все дотла, лишь бы не сдаться?

— А вам не понять, Юрлов, — спокойно возразил Шелестов. — Никогда вам не понять вместе с вашими хозяевами, что есть не просто люди на этой планете, а целый народ, который никогда и никому не покорялся, не позволял себя завоевать, унизить. Народ, который всегда побеждал, несмотря на то что в его среде иногда и рождались такие вот моральные уроды, как вы. Отец Постышевой, к слову, принял приговор, но не стал врагом. И она не стала врагом. Вся страна от мала до велика бьется с врагом и победит. И знаете почему? Она просто не понимает, а как может быть иначе. Только победа над врагом, и все.

Перрон станции Нижний Тагил. Стоял прохладный августовский вечер. Воздух все еще был густым, пропитанным запахом угольной пыли, горячего металла и далекого дыма уральских заводов, но в нем уже витала осенняя пряность. Небо над низкими деревянными строениями вокзала светилось багровым заревом заката. Михаил Сосновский стоял под козырьком перрона, в тени, отбрасываемой грузовой платформой. Его фигура в обычном гражданском костюме ничем не отличалась от множества других фигур на перроне. Может быть, только лицо, вот эти виски, тронутые сединой, осунувшееся лицо и грустный взгляд делали его особенным для этой молодой женщины, что стояла напротив и смотрела на него во все глаза.

Он только что завершил сложное, муторное дело — предатель на танковом заводе найден, шпионская сеть выкорчевана. Работа выполнена чисто, как и положено. Но вместо привычного холодного удовлетворения в душе оставалась странная пустота, которую заполнял лишь образ женщины, стоявшей напротив. Лариса Постышева, инженер-технолог того же завода, смотрела на него, не скрывая чувств. Ее руки, привыкшие к чертежам и каленому металлу, сжимали папку с документами. Бумаги, ради которых она жила все эти годы — реабилитация отца, расстрелянного в 1937-м по навету. Сегодня ей вернули комсомольский билет. Казалось бы, она должна ликовать. Но главное облегчение принесло не это. Главным был взгляд этого сурового, молчаливого человека, сказавший ей больше любых слов: «Я знал. Я верил в тебя. И в правду о твоем отце».

Она была в него влюблена. Безнадежно, безоглядно, как можно любить только в двадцать пять лет, даже на краю войны. Любила его сдержанную силу, его ум, который видел суть вещей, его негромкий голос, говоривший о справедливости. И он… Он отвечал ей тем же. Это было ясно без признаний. В редкие моменты, когда их руки случайно соприкасались, мир замирал. Но оба понимали — вместе им не быть. Его жизнь — это приказы, командировки, опасность. Ее — цех, танки, долг здесь, на Урале. А еще — война, перечеркнувшая все личные планы.

Рядом, на запасных путях, стоял состав, от которого веяло мощью и надеждой. Ряд за рядом приземистые, суровые, еще пахнущие свежей краской и маслом, выстроились новенькие Т-34. На скошенных лобовых листах каждой бронированной громады алым, как кровь, цветом было выведено: «На Сталинград!» Завод, где работала Лариса, перевыполнил план. Эти стальные машины уже завтра пойдут на запад, навстречу огню. В реве их моторов был смысл жизни Ларисы сейчас.

Ей хотелось верить, что там, в Москве, куда уезжает Михаил, в бесконечных коридорах власти и среди новых дел он будет вспоминать ее. Не только сейчас, в пылу расставания, а потом, через годы. Что когда-нибудь, когда отгремит война, он устанет от борьбы и опасностей и захочет того простого, тихого, уютного счастья, о котором она мечтала: дома, где пахнет хлебом, смеха детей, тепла ее руки на его плече. Что она родит ему сыновей и дочерей, будет ждать с работы, пришивать подворотнички к его гимнастерке…

Но это были мечты. А сейчас был август 1942-го. Сталинград горел. Немцы рвались к Волге. О многом, в том числе и о любви, приходилось забывать. Оставлять на «потом», которое казалось таким призрачным.

Раздался второй, предпоследний гудок паровоза. Белый клуб пара взметнулся в багровеющее небо. Пора. Они не обнялись. Не поцеловались. Даже руки не пожали. Просто стояли друг напротив друга, разделенные двумя шагами и целой вечностью войны. И смотрели. Смотрели в глаза, пытаясь запечатлеть каждую черту, каждый отсвет, каждую неуловимую дрожь ресниц. Во взгляде Ларисы была вся ее душа — открытая, трепетная, полная обещания ждать. В его — глубокая, мучительная нежность, запретная и потому еще более сильная, и железная воля, заставляющая эту нежность сковать.

Третий, последний гудок прорезал воздух, протяжный, тоскливый. С лязгом и стуком тронулись вагоны. Он резко кивнул в знак прощания. Повернулся и шагнул к уже движущемуся вагону, ловко вскочил на подножку. Не обернулся. Не мог.

Девушка стояла на перроне, провожая глазами удаляющийся состав, пока он не превратился в точку, а затем и вовсе не растворился в сгущающихся сумерках. Только тогда Лариса прижала папку с документами к груди, где под тканью платья билось ранимое сердце, и медленно пошла назад — к заводу, к танкам, к войне. Унося с собой его образ в самой глубине своей девичьей души.

КВ (от «Клим Ворошилов») — семейство советских тяжелых танков и САУ.

БТ («Быстроходный танк») — название серии советских легких колесно-гусеничных танков.

Бешанов В. В. Год 1942 — «учебный». — Мн.: Харвест, 2002. С. 266.

58-я статья УК РСФСР предполагала наказание вплоть до высшей меры за контрреволюционную деятельность, измену Родине, шпионаж и т. п.

ТПУ — танковое переговорное устройство.