© Into the Silence: The Great War, Mallory, and the Conquest of Everest

© 2011 by Wade Davis

© Бойко С.В., перевод и научная редактура, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Утром 6 июня 1924 года на высоте 7 километров на ледовом уступе высоко над ледником Восточный Ронгбук и чуть ниже Северного седла Эвереста руководитель экспедиции подполковник Эдвард Нортон попрощался с двумя восходителями. Эти двое готовились предпринять последнюю отчаянную попытку штурма вершины. Джордж Ли Мэллори в свои 37 был самым известным британским альпинистом. Двадцатидвухлетнему студенту Оксфорда Сэнди Ирвину альпинистского опыта недоставало. И время играло против них. Погода пока держалась, но на юге виднелись огромные гряды облаков, означавшие, что муссон достиг Бенгалии, подбирается к Гималаям и, как выразился один из альпинистов, скоро накроет все. Мэллори, впрочем, сохранял свойственный ему оптимизм. В письме домой он сообщал: «На этот раз мы нацелились прямо на вершину, и, надеюсь, Бог на нашей стороне, иначе будем пробиваться, идя против ветра».

У Нортона настрой был не столь оптимистичный. «Несомненно, – сказал он Джону Ноэлю, ветерану гималайских исследований и фотографу экспедиции, – Мэллори знает, что пошел на безнадежное дело». Возможно, Нортона тяготили воспоминания о потерях. Семь шерпов погибли на горе в 1922 году, еще двое – в этом, а во время разведки подступов к Эвересту в 1921 году умер врач экспедиции Александр Келлас. Да и сейчас опасных ситуаций было предостаточно. Сам Мэллори, техничный и сильный альпинист, трижды едва не погиб на Эвересте.

Нортон на собственном опыте знал, как жестока гора. Очевидный маршрут к вершине со стороны Тибета идет от Северного седла по Северному, а затем по Северо-восточному гребню. Всего день назад Нортон и Говард Сомервелл предприняли попытку добраться до вершины из штурмового лагеря с отметки 8168 метров. Чтобы избежать ураганного ветра на гребне, они поднимались траверсом до большого кулуара, который разделяет Северную стену Эвереста и идет от основания вершинной пирамиды до ледника Ронгбук, лежащего тремя километрами ниже. Сомервелл сдался на высоте 8534 метра. Нортон пошел дальше, дрожа от холода так сильно, словно у него начался приступ малярии. Чуть ранее, карабкаясь по скалам, он по глупости снял солнцезащитные очки. Теперь же, в кулуаре, в глазах стало двоиться, и все, что он мог сделать, – попытаться не сорваться. Нортон добрался до отметки 8573 метра, отсюда до вершины оставалось еще 275 метров по вертикали. Сомервелл спас подполковника, сведя его вниз по покрытым льдом скалам. Но на подходе к седлу сам Сомервелл упал на снег не в состоянии сделать ни единого вдоха. Из последних сил он ударил себя в грудь, выбил комок слизи, заблокировавший дыхательное горло, и смог откашляться.

Вскоре Нортон совсем перестал видеть из-за снежной слепоты. Мучаясь от сильнейшей боли в глазах, начальник экспедиции обдумывал план штурма вершины. Мэллори решил подниматься не по кулуару, а по гребню, где путь преграждали два серьезных препятствия: хорошо различимая скала, прозванная Первой ступенью, и дальше за ней – Вторая ступень, по сути сорокаметровый взлет, который тоже придется преодолеть. Нортон беспокоился из-за неопытности Ирвина, но не стал менять состав штурмовой связки. Мэллори был одержимым. Он участвовал в трех первых экспедициях на Эверест и знал гору лучше всех.

Утром 8 июня Мэллори и Ирвин вышли из палатки штурмового лагеря и направились к вершине. Яркий утренний свет вскоре сменился мягкими тенями – над горой поплыли облака. Ноэль Оделл, блестящий альпинист из группы поддержки, в последний раз разглядел штурмовую связку в 12:50: две темные точки двигались вверх по гребню. Затем снова надвинулся туман, словно занавес опустился. Оделл стал последним и единственным свидетелем. Больше живыми Мэллори и Ирвина никто не видел. Их исчезновение стало притчей во языцех и величайшей загадкой в истории альпинизма.

Оделл не сомневался, что они достигли вершины и погибли на спуске. Также никогда у него не возникало сомнений относительно величия цели, к которой стремились альпинисты. Они преодолели сотни километров пешком по Индии и Тибету, только чтобы добраться до подножия горы. Оделл так сказал о погибших друзьях: «Я последний раз увидел того, кто обладал столь замечательным характером, что нравился всем, и чьи природные дарования позволили подняться выше всех и разделить с другим прекрасным человеком такое видение великого, которое мало кому из смертных доводилось иметь. Познавая запредельное, они растворились в нем».

В день, когда Джордж Мэллори и Сэнди Ирвин пропали без вести на Эвересте, другая группа британских альпинистов медленно поднималась к вершине другой горы и при совсем иных обстоятельствах. Грет-Гейбл высотой почти 900 метров, несложная для восхождения, но ее называют «самым прекрасным из английских пиков». Это одна из вершин Кембрийских гор, отделяющих Уэльс от Англии, и с нее видно с десяток холмов и скалистых обрывов Озерного края, где многие британские альпинисты впервые почувствовали свободу открытого пространства и испытали на себе силу ветра, дождя и снега, нащупывая замерзающими руками надежные зацепы на стенах из гранита и сланца.

Печальная процессия состояла примерно из 80 мужчин и женщин, в основном членов альпинистского клуба Fell and Rock Climbing, основанного в 1906 году любителями восхождений исключительно в английских холмах. Среди присутствующих были секретарь клуба Лесли Сомервелл, чей брат Говард поднимался сейчас на Эверест, и Артур Вейкфилд, президент клуба с 1923 года. Вейкфилд работал врачом в экспедиции на Эверест в 1922 году и был первым, кто пришел на помощь альпинистам, сметенным лавиной на Северном седле, которая заживо похоронила семерых шерпов-носильщиков. Что такое смерть, Вейкфилд знал не понаслышке.

Наиболее заметной фигурой на Грет-Гейбл в тот день был Джеффри Уинтроп Янг. Он шел позади всех, поддерживаемый своей супругой Элеонорой, и медленно перебирался по мокрым скользким валунам. Дождь лил так сильно, что сорвал накидку со спины Янга. Многие считали его величайшим английским альпинистом своего времени, он был наставником Мэллори, и именно благодаря ему Мэллори и Вейкфилд получили приглашение в экспедицию на Эверест. Для Янга восхождение на Грет-Гейбл стало первым после потери ноги от взрыва австрийского снаряда в ночь на 31 августа 1917 года на горе Сан-Габриэль в битве при Изонцо в Италии. Тогда после ампутации он самостоятельно преодолел более 25 километров, чтобы не попасть в плен. Впоследствии Янг, одаренный поэт и прекрасный оратор, взойдет на Маттерхорн с протезом собственной конструкции, но пока он пытался сохранить равновесие и не отставать от других. Янг отправился на Грет-Гейбл по приглашению Вейкфилда, чтобы участвовать в открытии мемориальной бронзовой доски с именами погибших на войне членов клуба и освятить в их память участок земли, купленный оставшимися в живых и переданный британскому народу. Несколькими месяцами ранее, 13 октября 1923 года, Вейкфилд вручил документы на землю представителю Национального треста на традиционном ежегодном ужине клуба в близлежащей деревне Конистон.

«Эти бумаги, – сказал он, выступая в тот вечер перед собравшимися, – напоминание о наших друзьях, которые погибли за страну, с которыми мы ходили по этим горам и чьей дружбой дорожили. Они заплатили высочайшую цену. Мы вверяем вам память об этих людях, надеемся и верим, что грядущие поколения будут вдохновляться тем же чувством самопожертвования и преданности великой цели». Затем в полной тишине зачитали имена погибших.

Многие из присутствовавших на октябрьской встрече теперь собрались на вершине Грет-Гейбл. Мемориальную доску прикрывал промокший от дождя «Юнион Джек» – тот самый флаг, который развевался на мостике линкора «Бархэм» 5-й эскадры Королевского флота в Ютландии[1]. Артур Вейкфилд решил предварить открытие памятника речью. Он говорил о родине, о красоте окружающих пустошей, о духе свободы, который побудил людей отправиться на войну. Присутствовавший репортер газеты Manchester Guardian напишет позднее, что это были «вдохновляющие слова, которые напомнили о страшных годах испытаний и самопожертвования».

Риторика Вейкфилда была проникновенной и искренней, однако Янга поразила его внешность. Последний раз они виделись еще до войны. Оба были представителями британской элиты. Они родились с разницей в полгода в 1876-м, вместе учились в Тринити-колледже во время, когда не менее 190 членов британского парламента, то есть треть палаты, были выпускниками Кембриджа, и 68 из них – из Тринити. Янг запомнил Вейкфилда как невысокого широкоплечего парня с привлекательной улыбкой и вьющимися волосами, который нравился всем. Он порекомендовал Вейкфилда капитану Перси Фаррару из Альпийского клуба и Комитета Эвереста как кандидата в экспедицию из-за его недюжинной силы. Вейкфилд, известный в кругу друзей как Неспящий, очень любил ходить. В 1905 году он установил рекорд в Озерном краю, за 22 часа и 7 минут пройдя по горам 95 километров, поднявшись и спустившись в общей сложности более чем на 7 километров. Восхождениями Вейкфилд начал заниматься в Швейцарии в 1893 году, а весной 1894-го впервые попробовал свои силы на скалах Озерного края. Мощный, осторожный, методичный, он всегда лазал надежно, без срывов.

Но теперь рядом с Янгом стоял и готовился стянуть с монумента флаг совсем другой человек: будто тень прежнего Вейкфилда, мужчина со взглядом, устремленным в прошлое, сосредоточенный на том, что невозможно забыть, от чего невозможно избавиться. Неожиданно тучи ненадолго расступились. Как писал Янг, «лучи солнца пробились к земле, и в туманном ореоле моросящего дождя я на несколько мгновений снова увидел Вейкфилда таким, каким он был в беззаботной юности». Другие вспоминают, как Вейкфилд, когда монумент открыли, внезапно прекратил говорить, словно запнулся, а затем начал всхлипывать. На мемориальной доске теперь были видны имена погибших – тех, кто превратился в кровавый туман, застрял навсегда в колючей проволоке, утонул в грязи, задохнулся в маслянистой слизи газа, повис с переломанными конечностями на таких же обломанных ветвях сожженных деревьев; имена тех, чьи тела, раздувшиеся и почерневшие от мух, с черепами, обглоданными крысами, лежали в окопах, и чья кожа быстро стала цвета серой земли – цвета смерти. По словам сына Вейкфилда, на Грет-Гейбл его отец последний раз проявил эмоции. До конца жизни он ни разу не заговорил о войне, но был снедаем лютой ненавистью ко всему немецкому.

Один из присутствующих начал медленно читать вслух фамилии погибших: Бейнбридж, Бенн, Блэр, Клей, Флетчер… Всего их было 20. 20 членов клуба, в котором состояли 450 мужчин и женщин – от юных до пожилых. Такие списки стали слишком обыденными. Свою последнюю книгу «О горном ремесле», опубликованную в 1920 году, Янг посвятил 50 безвременно ушедшим друзьям, лишь немногие из них погибли в горах, остальные – в окопах. В другой книге, «Горы Сноудонии», он вспоминает веселое довоенное время, когда альпинизм был свеж, как рассвет, и таких же юных альпинистов того поколения – Джорджа Мэллори, Зигфрида Херфорда, Джона Кейнса и Джеффри Кейнса, Котти Сандерс, Дункана Гранта, Роберта Грейвса, Джорджа Тревельяна и многих других[2]. Они часто собирались в Уэльсе, у перевала Ланберис, в месте, известном как Пен-и-Пасс. Днем занимались скалолазанием, а по вечерам пели, декламировали стихи, спорили и даже ссорились. Они были до невозможности наивны, их помыслы и устремления в новом веке – чисты, а значение имели искренность и красота, верность и дружба. Янг был вдохновителем и организатором этих собраний и с самой первой встречи в 1903 году фиксировал каждое событие в фотоальбоме, названном «Дневник Пен-и-Пасс». Красивые, с тонкими чертами лица, невинные взгляды – 23 героя фотоальбома погибнут на войне, еще 11 – получат такие тяжелые ранения, что либо навсегда оставят альпинизм, либо им придется преодолеть огромные физические трудности, собственно, как и самому Янгу.

В числе имен, прочитанных с мемориала в этот холодный и ветреный день, было два, которые особенно занимали мысли Янга. Первое – Хилтон Лоуренс Слингсби, брат его жены Лен, стоявшей сейчас недвижно рядом. Джеффри был старше ее на 20 лет, и, вглядываясь в скалы и туман, он видел лицо Хилтона – тогда девятилетнего мальчика, которого впервые привел на эту самую гору. Затем Янг вспомнил 20 августа 1917 года, когда в Италии получил письмо с сообщением, что Хилтон после трех лет на фронте, уже получивший тяжелое ранение, «пал в бою» – формулировка, которая могла означать какую угодно смерть.

Второе имя – Зигфрид Херфорд. Зигфрид, погибший под Ипром в 1915 году, – друг Мэллори и, возможно, лучший скалолаз своего времени. По воспоминаниям Янга, он был «поэтом в душе», человеком, который появлялся и исчезал, «словно ветер, и был настолько близок к свету и духу гор, что его мастерство на скалах казалось совершенно естественным». Херфорд более других завсегдатаев Пен-и-Пасс вдохновлял Янга мечтать. «Когда мы собирались здесь, – пишет он, – то оказывались выше всех забот, которые оставались внизу, как облака по обе стороны перевала».

Памятные мероприятия, подобные тому, в котором сейчас участвовал Янг, проводились, чтобы уменьшить боль переживаний. В августе 1917 года, когда всем казалось, что война будет продолжаться вечно, Янг записал в дневнике перечень погибших друзей – 25 имен и оставил место для 25, кого считал знакомыми. Но еще в Ипре в 1915 году он обходился без перечней и говорил о погибших на гораздо более личном уровне, что отмечено в его книге «Благодать забвения»:

«Я знал, что в моем окружении на фронте было много юношей, которые могли бы стать лидерами как в альпинизме, так и в политике. Я видел Твигги Андерсона, отличного наездника и яркого ученого, кстати, он окончил Итон; Теренса Хикмана из Кингса, который дружил со многими альпинистами; футболиста Дж. Рафаэля, которого я как-то пригласил в Уэльс на восхождение и который бегал по крутым склонам, пружиня на мысках и объясняя мне, что это самый правильный способ подъема на гору.

Все они погибли неподалеку от нас, и новости об этих смертях поступали постоянно и неотвратимо. Число потерь, и не только среди друзей-скалолазов, продолжало расти. Самые дорогие из ушедших – Уилберт Спенсер из Ла-Басе, замечательный спортсмен Кеннет Пауэлл, мой близкий друг Найджел Мэдан, Вернер из Кингса, двоюродные братья Джон и Хорас Кеннеди. На других фронтах от нас ушли К. К. Карфри, Гай Батлин, братья Руперт и Бэзил Брук, Джулиан и Билли Гренфелл… Гилберт Хузгуд, красивый высокий юноша, прибежал ко мне взволнованный, он случайно встретил своего брата, когда тот с ротой маршировал через Ипр, и они, разговаривая, шли рядом довольно долго. А вскоре после этого я повез Гилберта на юг, чтобы он мог навестить могилу брата – его похоронили в тихом красивом месте, и Ги дю Морье, полковник, под началом которого служил брат Гилберта, был более чем любезен с нами. Едва мы успели вернуться в Ипр, как узнали о гибели дю Морье. Хузгуд вскоре занял место брата и тоже пал на поле брани».

Летом 1914 года Янг был в Церматте – совершал восхождение вместе с Херфордом. Во всей Европе держалась такая прекрасная погода, что ее будет вспоминать целое поколение – последние тихие дни до того, как мир превратился в грязь, а солнце в небе стало просто свидетельством того, что ты пока еще жив. Ошеломленный мешаниной чувств и эмоций – ужаса, недоверия, растерянности, ожидания катастрофы, Янг примчался в Лондон. Он вспоминал: «Я присутствовал на митинге за мир на Трафальгарской площади, последнем протесте тех, кто вырос в эпоху цивилизованного мира, затем псы войны взвились на дыбы». Сорок лет спустя, незадолго до своей смерти, он напишет: «После двух мировых конфликтов люди ожесточились, и теперь едва ли кто вспомнит колоссальный крах жизненных устоев, коим стал для нашего поколения рецидив варварской войны».

Янг – второй сын сэра Джорджа Янга, баронета Формоза-Плейс, родился в семейном доме XVIII века на берегу Темзы. Его мать была ирландкой, великолепной рассказчицей и прекрасной хозяйкой. В доме постоянно принимали множество гостей, в числе которых были далеко не безызвестные личности: и Роберт Баден-Пауэлл, британский военачальник, основатель скаутского движения; и поэт-лауреат лорд Альфред Теннисон; и Роджер Кейсмент, британский дипломат, ирландский националист и борец за права человека, который в 1911 году был посвящен в рыцари за разоблачение зверств работорговцев в Бельгийском Конго, а в 1916-м повешен в Лондоне за государственную измену. Детство Янга нельзя назвать спокойным, он жил за городом и днями напролет пропадал на улице в любую погоду и в любое время года, играя и гуляя средь серебристых буков, плакучих ив, могучих тисов и старых вишневых деревьев, плоды которых были до невозможности кислы. Благодаря такому времяпрепровождению он полюбил все краски и проявления природы – реки и ветер, горы и дождь… Янг не был религиозен в ортодоксальном смысле этого слова, но все существо его было пронизано радостным стремлением к чуду красоты и дружбы, жаждой жизни.

В Мальборо, в школе, 733 выпускника которой погибли в окопах, он был популярен: красивый юноша, обладавший поэтическим даром и выдающимися спортивными способностями. В Кембридже он стал альпинистом, лазая как по горам, так и по готическим крышам университетских колледжей. Это он написал анонимный «Путеводитель скалолаза по крышам Тринити», положив, таким образом, начало долгой традиции незаконных полуночных вояжей по черепице, водосточным трубам и горгульям. По окончании университета в 1898 году Янг уехал за границу, прожил три года во Франции и Германии и выучил оба языка. Германия захватила его сердце; он перевел баллады Шиллера и стихи немецкого лютеранского теолога Дитриха Бонхёффера, ставшего впоследствии участником антинацистского заговора. В 1902 году Янг вернулся в Англию, чтобы занять должность преподавателя в Итоне, где познакомился с молодым Джоном Мейнардом Кейнсом, с которым позже стал заниматься восхождениями в Альпах.

Джорджа Мэллори Янг впервые увидел в 1909 году на ужине в Кембридже. На Пасху он позвал Мэллори в Пен-и-Пасс, а следующим летом пригласил отправиться в Альпы, где к ним присоединился Дональд Робертсон, близкий друг Янга. Они поднялись на несколько вершин, и на одной из них, на юго-восточном гребне Нестхорна, Мэллори чуть не погиб. На том восхождении он лидировал, пробираясь по неровному льду в поисках пути в обход третьей из четырех огромных скальных башен, преграждавших путь по гребню. Как позже вспоминал Янг: «Внезапно я увидел, как сапоги Мэллори совершенно беззвучно соскочили со скалы; и так же бесшумно что-то промелькнуло мимо меня и исчезло из виду. В момент срыва Мэллори проходил нависающую часть стены, так что зацепиться ему было не за что. Я успел подумать, бросившись всем телом на связывавшую нас веревку, что она не выдержит такого рывка. В следующий момент меня дернуло и потащило, веревка терлась о скалу вместе с моими руками. Я даже не успел сообразить, что делать дальше, – настолько быстро пролетели в голове мысли».

Чудом веревка выдержала, и Мэллори остался невредим. В другой своей книге – «На высоких холмах» – Янг восхищался своими спутниками на том драматическом восхождении: «Оба они ценили жизнь, она для них была сокровищем, но одновременно и талантом, который тратился на благо других. Ни один из них не задумался бы рискнуть и потерять ее, если бы таким образом смог помочь сохранить в мире великий дух приключения».

Робертсон погиб через год, сорвавшись со скалы в Уэльсе. В память о нем построили часовню, воздвигли памятник недалеко от места гибели и учредили фонд для привлечения молодежи в горы. Такими были чувства и убеждения в предшествовавшие войне годы. Это было время, когда сильные и мужественные мужчины могли без стеснения говорить о любви и красоте, а закаты и рассветы еще не стали, как напишет художник Пол Нэш, «насмешками над человеком».

В свои 38 Джеффри Янг не подлежал призыву 1914 года. Но в течение недели после возвращения из Швейцарии он устроился корреспондентом в газету Daily News и 2 августа, за два дня до официального вступления Великобритании в войну, отправился во Францию. К тому времени пять немецких армий, насчитывавших более миллиона человек, начали широкое наступление через Бельгию. Целью был Париж. На юге французы попали в немецкую ловушку, направив свои армии на восток, в Арденны и Эльзас. Сотни тысяч французских солдат, одетых в ярко-красные брюки и мундиры цвета электри`к, браво маршировали по открытой местности, словно на параде. Результатом стала резня невиданных масштабов в военной истории. За две недели в так называемом Приграничном сражении Франция потеряла более 300 тысяч человек. За три дня, начиная с 20 августа, когда Янг вел репортаж из Намюра на бельгийском фронте, погибло около 40 тысяч французов, причем первые 27 тысяч только за сутки 22 августа. К Рождеству, после четырех месяцев конфликта, Франция потеряет около миллиона человек. А впереди были еще четыре года войны.

Немцы атаковали 86 дивизиями, французы – 62 дивизиями, а британцы собрали всего 4, которые спешно бросили в бой под Монсом в Бельгии. Здесь, среди шлаковых отвалов и выработок угольных месторождений, 100 тысяч солдат и офицеров британских регулярных войск вступили в сражение со всей немецкой Первой армией, втрое большей по численности. Сразу же пришлось отступать, сражаясь и захлебываясь в собственной крови. И так англичане бились, отходя на протяжении более чем 270 километров почти без отдыха. Ноги у солдат распухали до такой степени, что снятые сапоги невозможно было надеть снова.

Пока британцы отступали, сражаясь в арьергардном бою у Ле-Като, немецкий командующий Гельмут фон Мольтке потерял самообладание и приказал трем своим армиям повернуть на юг, отказавшись от попытки окружить Париж с запада, и тем самым обнажил фланг перед французами до реки Марна. В результате французской атаки 5 сентября в бой вступило более двух миллионов человек, и с каждой стороны полегло более чем полмиллиона. Немцев удалось остановить, но не разбить, и началась гонка за море – армии двинулись на север и запад, постоянно пытаясь обойти друг друга и повернуть линию фронта, которая с каждым днем все глубже врезалась в территорию Франции. Последняя отчаянная попытка немцев достичь портов Дюнкерка, Булони и Кале была сорвана британцами у средневекового города Ипр, в сражении, которое немцы назвали «Резней невинных»[3].

Лобовые атаки на британцев начались 20 октября и не прекращались до третьей недели ноября. Линию фронта удалось удержать ценой огромных потерь. Когда зимние дожди, самые сильные за последние сорок лет, заставили замолчать орудия с обеих сторон, британские экспедиционные силы, то есть почти вся регулярная армия империи, прекратили свое существование. Треть из 160 тысяч человек погибли. Батальоны, отправившиеся во Францию в августе в составе сорока офицеров на тысячу солдат, в среднем сократились до одного офицера и тридцати солдат. Седьмая дивизия, прибывшая во Францию в октябре, насчитывала 400 офицеров и 12 тысяч солдат, за 18 дней она потеряла 9 тысяч человек.

Стратегический и тактический ход, который решил судьбу десятков тысяч человек, позволил британцам занять оборонительные позиции в Ипре на гряде невысоких пологих холмов, огибающих город с востока. Тем самым был создан выступ в линии фронта, который на протяжении всей войны будет обстреливать немецкая артиллерия, расположенная на господствующих возвышенностях с трех сторон. Оборона Ипрского выступа, не превышавшего 6,5 километра в глубину и 19 в ширину, в течение войны обошлась британцам в 90 тысяч человек убитыми и 410 тысяч ранеными. Еще почти 90 тысяч просто исчезли, утонув в грязи или превратившись в ничто от взрывов снарядов. Немецкие потери были сопоставимы. За четыре года на территории, которую можно обойти за день, погибло не менее 1,7 миллиона человек. В этом котле смерти средневековый центр Ипра с красивыми зданиями и известной Палатой суконщиков – одним из крупнейших светских готических сооружений Европы постройки XIII века – попросту исчез. Остались лишь почерневшие от огня руины, а гражданское население и военные жили буквально под землей – в подвалах и погребах на уцелевших улицах, где дождь, нефть и кровь смешивались воедино, смывая любые воспоминания о мирной жизни.

Так за последние недели 1914 года сложилась топография Армагеддона. Линии окопов протянулись на 740 километров от швейцарской границы до Ла-Манша. В британской зоне ответственности находились самые трудно обороняемые участки местности. Низменности Фландрии с пропитанной водой почвой почти не имели высот – наивысшая точка не превышала 60 метров. Малейший холмик приобретал стратегическое значение, и люди тысячами гибли за высоту, которая в графстве Суррей с его холмами осталась бы попросту незамеченной. Линия британских окопов оказалась поразительно короткой. От Ипра до Ла-Манша оборону держали бельгийские войска. На юге французы контролировали фронт от Пикардии и Соммы до швейцарской границы. Британский сектор, опирающийся на города Армантьер, Аррас и Альбер, простирался от Ипра на юг и немного на восток в северную Францию, через шахты Ланса, к хребту Вими, через реку Скарпе у Арраса и вниз к Сомме. На протяжении большей части войны длина этой линии составляла всего 136 километров и ни разу она не превысила 200.

Британская зона боевых действий, в которой жили, учились воевать и умирали миллионы человек, имела размеры всего 80 на 96 километров. На западе было море и крупные перевалочные порты и базы – Этапль, Гавр и Руан. На востоке стояли немцы. Для снабжения и обороны примерно 160 километров линии фронта британцам пришлось вырыть более 9600 километров траншей. Стандартный запас лопат для армии в военное время составлял 2,5 тысячи штук, а в грязи Фландрии их потребуется более 10 миллионов. Тысячи британских шахтеров круглосуточно рыли туннели под линией фронта к германским укреплениям и устанавливали заряды, а грохот от взрывов был слышен в Лондоне.

Янг писал в дневнике в феврале 1915 года: «Историй о сумасшествии очень много. Долго выносить тяжесть артобстрела, по всей видимости, не может никто. Например, в одной нашей траншее почти все люди оказались мертвы, когда через четыре дня удалось отбить атаку. Оставшийся в живых младший офицер спасался тем, что пил бренди, чтобы вынести все это, – ему пришлось заколоть штыком своего командира, который обезумел и пытался застрелить его».

Янг пробыл в Ипре с ноября 1914 по конец июля 1915 года. Его отчеты и заметки, собранные в книге «Из окопов», стали одними из первых и ярчайших свидетельств очевидца конфликта, не похожего ни на один из известных ранее.

«Это не война, – писал он. – Это чудовищное извращение цивилизации. Называть это войной – значит подразумевать, что где-то еще есть солнце и свет. А мы существуем под вспаханным разрывами небом чернильных ночей и дождя».

Однажды ночью он ехал на машине, время от времени тьму прорезал колеблющийся свет церковных свечей, горящих в придорожных святилищах. В какой-то момент Янг заглушил двигатель, и во внезапно опустившейся тишине послышался лишенный эмоций женский голос, вопросивший: «Это что, смерть?»

Потоки человеческого страдания – беженцы, спасающиеся от немецкого террора, заполонили дороги Бельгии. В развалинах Ипра раненые и контуженные британские солдаты, покрытые грязью, пробирались по изрытым взрывами улицам. Неподалеку, на выжженной, словно пятнами проказы покрытой земле, лежали распухшие и почерневшие трупы тысяч человек, и над всем висел ужасающий смрад разложения.

«В полуразрушенном помещении, которое ранее, возможно, было ризницей, молодой хирург Медслужбы королевских войск в одиночку с ураганной скоростью работал с ранеными. Их лежало бесконечно много на залитом кровью и разбитом полу, а с улицы заводили и заносили новых. Я запомнил его лицо – неподвижную, застывшую маску и стальной взгляд голубых глаз. Точность, с которой он разрезал одежду, перевязывал раны, бинтовал конечности и переходил к следующему пациенту, делая все это молча, была столь же поразительна, как и скорость его работы. Внутри помещения, более походившего на разделочную, было тесно, шум снаружи отвлекал, все вокруг покрывала горячая пыль от шрапнели, рвущейся над разрушенными стенами. Часто те, кто приводил или приносил пострадавших, сами получали ранения, пока добирались до медпункта. Поразительно, как мог доктор выдерживать все это в течение многих часов, да еще в одиночку».

Янга поражало количество страданий. Налицо была острая необходимость в увеличении медицинской поддержки войск. Янг бросил журналистику и начал работать в им самим созданном подразделении неотложной помощи. Он вовсю использовал связи, чтобы держать медперсонал ближе к линии фронта – так можно было сохранить больше жизней. Сначала во Фландрии, а затем в Италии Янг и его коллеги за четыре года спасут более 100 тысяч раненых солдат, прежде чем сам он получит тяжелое ранение. Если можно так выразиться, источником вдохновения здесь стал Ипр. Янг был в городе 22 апреля 1915 года, когда немцы впервые в истории атаковали с применением отравляющего газа[4].

«В тот день бомбардировка казалась особенно тяжелой… Я в беспокойстве ходил по кабинетам и палатам. В одной палате лежал раненый солдат. Он был в полукоматозном состоянии, которое впоследствии назвали «снарядным шоком», за ним ухаживали, а он непрерывно бормотал: «Белые лица… лунный свет… белые лица». Я вышел на улицу и увидел солдат на фоне каких-то бледно-желтых облаков – фигуры в хаки бежали через поля к северо-востоку от нас… Потом начали поступать первые жертвы газа. Сперва происходящее было слишком чудовищным, чтобы в него поверить. Но когда это случилось, когда стало понятно, как далеко мы ушли от цивилизованного мира, в котором жили всего несколько месяцев назад… Вид людей, лежащих на полу медпунктов и в полях, задыхающихся и исходящих пеной, заставил меня бушевать с такой яростью, которая никогда более не проявлялась, даже когда род человеческий деградировал до создания лагерей смерти в Германии. Ведь вначале мы все еще считали всех людей – людьми».

Артур Вейкфилд прошел свой путь через отчаяние и агонию. Он попал на войну глубоко верующим человеком, ярым приверженцем англиканской церкви, соблюдавшим все предписания: никогда не брал в рот спиртного и не пропускал воскресную службу. Как вспоминал Джеффри Янг, Вейкфилд при росте 1 метр 173 сантиметра, весе 72,5 килограмма был очень сильным и стал чемпионом по боксу и гребле в университете. Жажда приключений заставила его в 1900 году прервать учебу на медика, записаться кавалеристом в 70-й эскадрон Имперской йоменской армии и отправиться на Англо-бурскую войну. Год жизни в Южной Африке выковал в нем имперский характер и заставил уверовать в высокое предназначение христианина и европейца. По завершении медицинского образования в Эдинбурге и Гейдельберге Вейкфилд начал работать в Королевской национальной ассоциации рыбаков и свел знакомство с миссионером Уилфредом Гренфеллом, основавшим не одну миссию на скалистых берегах Ньюфаундленда и Лабрадора, первого и старейшего владения британской империи[5].

Вейкфилд прибыл в Ньюфаундленд в 1908 году, когда море еще было черно от трески, а мойва ходила на нерест в таком количестве, что ее икра покрывала всю прибрежную полосу. Шесть лет он вел полную лишений жизнь: страшные морозы зимой, тучи комаров летом, рацион из муки, сала, патоки, чая, мяса карибу и соленой рыбы. Он патрулировал на собачьих упряжках, лошадях и оленях, пешком или на лодке все побережье Лабрадора – изрезанную береговую линию протяженностью почти 8 тысяч километров. Будучи одним из двух дипломированных врачей в огромном регионе, Вейкфилд лечил любые болезни – от цинги и туберкулеза до травм от нападения медведя и пулевых ранений. В один приснопамятный день он удалил 149 зубов. Преданный Богу и королю, невосприимчивый к физическим страданиям, умеющий лечить и потому считавшийся всемогущим у всех, кого он спас, Вейкфилд стал одним из столпов колониализма на дикой окраине империи. На фотографии из семейного альбома он сидит на айсберге в трусах и майке, собираясь прыгнуть в темные океанские воды, чтобы поплавать – одна из обязательных составляющих его утреннего моциона.

Весть о войне пришла в Ньюфаундленд летом, когда все население края находилось в море на промысле трески. Едва новости достигли Лабрадора, Вейкфилд немедленно отплыл в столицу Сент-Джонс на первом же рыболовецком судне. 10 августа он присутствовал на заседании местного правительства, поскольку, будучи в чине капитана, принимал непосредственное участие в создании ньюфаундлендского подразделения Легиона пограничников – общеимперского ополчения, появившегося во времена Англо-бурской войны. На собственные средства Вейкфилд экипировал и снабдил оружием все местные силы.

В 1914 году винтовки в Ньюфаундленде были в дефиците, и когда 21 августа правительство объявило о призыве 500 добровольцев с хорошим жалованьем и бесплатным проездом до Сент-Джонса из любого уголка колонии, стало очевидно, что первыми откликнутся те, кого Вейкфилд отбирал и вооружал. Это были молодые люди, многих из них он знал еще подростками, – учителя, звероловы, фермеры и рыбаки из сотни бухт и речных долин, небольших городков и миссионерских постов. Так, благодаря чувству долга и высокого предназначения Артура Вейкфилда возникла легендарная Первая пятисотка, ядро Ньюфаундлендского полка, в составе которого на войну отправится более 7 тысяч человек, и каждый второй из них будет ранен или убит.

Ни сам Вейкфилд, ни его парни, проходившие мимо толпы на улицах Сент-Джонса 3 октября 1914 года, не представляли, какими будут потери. У причала стояло военное транспортное судно Florizel, которое должно было доставить новобранцев в Англию. Юноши с нетерпением взяли винтовки с примкнутыми штыками и промаршировали на борт корабля под полковым знаменем. Толпа ликовала, и все присутствующие, включая солдат, радостно исполнили «Auld Lang Syne»[6].

Переход через Атлантику занял 11 дней. После высадки в Плимуте будущих бойцов перевезли в тренировочный лагерь на Солсберийской равнине. Здесь они пробыли долгую осень и сырую зиму, промокнув на всю оставшуюся жизнь, так как за четыре месяца, пока они маршировали и отрабатывали навыки, которые старые учебники по военной подготовке называли необходимыми и лишь немногие из которых пригодились на войне, выпало более 600 миллиметров осадков – вдвое больше нормы.

Британия уже 100 лет не вела большой континентальной войны, высшее командование давно оторвалось от реальности, и отрыв был настолько сильный, что граничил с преступлением. Этот культ дилетанта и воинствующий антиинтеллектуализм привели к тому, что военное руководство, за редким исключением, было недалеким, нетерпимым к переменам и оказалось неспособно мыслить и действовать по-новому. Военачальники, участвовавшие в 1898 году в битве при Омдурмане – колониальном сражении, в котором британцы, потеряв всего 48 человек, уничтожили из пулеметов Максима 11 тысяч суданцев и ранили еще 15 тысяч, тем не менее в 1914 году не считали пулемет подходящим для войны оружием. В марте 1916 года, после 20 месяцев боев, британский главнокомандующий Дуглас Хейг, который в 1898 году служил в Судане штабным офицером лорда Китченера – на тот момент командующего англо-египетскими войсками, пытался ограничить количество пулеметов на батальон, опасаясь, что их наличие «ослабит наступательный дух бойцов». По той же причине он выступал против введения стальных касок, которые, как было доказано, снижали травмы головы на 75 процентов. Летом 1914 года Хейг раскритиковал применение аэроплана, назвав его переоцененным устройством, и разрешил лишь в небольших количествах использовать легкие минометы, которые со временем стали самым эффективным видом оружия в окопной войне. Даже винтовка оказалась под подозрением. Главными, по мнению, Хейга, были конь и сабля.

Они отплыли поздним вечером и вскоре присоединились к флотилии из 31 судна в сопровождении крейсера Princess Royal. На этих судах в Англию отправились первые канадские воинские подразделения вместе с почти 7 тысячами лошадей. В воскресенье, когда все на корабле собрались на молитву, именно Вейкфилда выбрали читать ее.

«Необходимо усвоить следующее, – говорится в учебном пособии для кавалерии 1907 года, – винтовка, как бы ни была действенна, не может заменить эффект, который дает скорость лошади, стремительность атаки и ужас от вида холодной стали».

На протяжении всей войны Хейг держал в резерве три полные кавалерийские дивизии численностью 50 тысяч человек, готовых в любое время воспользоваться прорывом на фронте, которого, однако, так и не произошло. В 1926 году, когда нация оплакивала гибель почти миллиона человек, Хейг писал о грядущих войнах: «Я считаю, что ценность лошади и ее возможности, скорее всего, будут так же востребованы, как и прежде. Аэропланы и танки – лишь вспомогательные средства для кавалериста, и я уверен, что в будущем породистая лошадь будет так же необходима». Но те, кто непосредственно воевал, знали лучше. Один из ветеранов как-то обмолвился о кавалерийском резерве: «С таким же успехом их можно было посадить на чертовых карусельных лошадок, может, было бы больше пользы».

Ничего этого бойцы Ньюфаундлендского полка, усердно тренировавшиеся на Солсберийской равнине, разумеется, не знали. Их учили, что члены сплоченного отряда, готовые к умеренным потерям, «обладающие отвагой, решимостью и упорством преследователя», могут легко захватить пулеметную позицию. Важнейшим условием успеха, отмечалось в официальном учебном пособии 1909 года, является сохранение бойцами на протяжении всей атаки «спортивного духа, присущего каждому представителю британской нации». Во время атаки нужно кричать как можно сильнее, «чтобы громкими звуками действовать на нервы неприятеля». «Основное оружие – штык, который должен быть направлен в горло противника, так как острие легко входит на несколько сантиметров и наносит смертельную рану, а если противник видит штык перед глазами, это заставляет его отступать. Другими уязвимыми и незащищенными частями являются лицо, грудь, нижняя часть живота и бедер, а также область почек, если враг стоит спиной. Проникновения на глубину от 10 до 15 сантиметров достаточно, чтобы обезвредить противника и быстро отступить. Если же штык вогнать глубоко, часто вытащить его невозможно. В таких случаях следует выстрелить, чтобы разрушить препятствие». На практике в Первую мировую штыковые ранения составляли лишь сотые доли одного процента потерь. Треть убитых и раненых приходилась на пулеметный и винтовочный огонь, остальные две трети – на снаряды и бомбы. Большинство жертв войны беспомощно ожидали своей участи, цепляясь за грязные стены окопов, когда с неба обрушивался шквал раскаленного металла.

Вейкфилд, ставший военным медиком, строго следил за порядком в лагере и настаивал на том, что чистота и порядок – обязательное условие хорошего здоровья и сильного морального духа. За глаза его называли Мусорщиком из-за одержимости чистотой. Каждое утро подчиненные содрогались, глядя, как Вейкфилд вне зависимости от времени года выливал на себя несколько ведер холодной воды. Будучи ветераном другой, почти позабытой войны и уже в возрасте – многим солдатам он годился в отцы, Вейкфилд проявлял большую заинтересованность в их здоровье. Однако 17 августа 1915 года он отправил срочный запрос о переводе его в Медицинскую службу Королевских сухопутных войск.

Причины ухода Вейкфилда из полка неясны, но, безусловно, не страх перед передовой заставил его принять решение, поскольку уже через неделю он был прикомандирован к 29-му полевому лазарету, который участвовал в самых тяжелых боях во Франции. Вейкфилд стал работать в лазарете, когда британцы только начинали осознавать масштабы потерь и медицинских проблем.

В первые месяцы войны количество убитых и раненых было невероятным, люди получали травмы и ранения невиданной ранее тяжести, а осложнения не поддавались классификации. Тем не менее медики пытались сделать хоть что-то. Поначалу раненые, принесенные с поля боя, лежали на носилках на голом полу или на земле, но в их ранах быстро поселялись непонятные патогены из богатых органикой почв Фландрии. Стерильные пески Южной Африки быстро стали для армейских хирургов лишь приятным воспоминанием. Теперь им приходилось иметь дело с газовой гангреной и чудовищными инфекциями, а вонь от таких ран проникала всюду и вызывала рвоту даже у самых стойких и видавших виды медсестер.

Ампутации и радикальная хирургия стали нормой, поскольку врачи старались опередить распространение инфекции. Об антибиотиках тогда, конечно, никто не слышал, и доктора почти ничего не знали о микробной теории инфекций. Рентгеновская технология тоже была еще слишком примитивной, и поиск железа в теле раненого, изрешеченном шрапнелью, представлял серьезную проблему. Британские мобильные станции переливания крови стали прорывом в ходе войны, и близкий друг Мэллори Джеффри Кейнс сыграл в этом большую роль, но во время первых таких попыток тысячи человек просто истекли кровью. Вейкфилд и его коллега по Эвересту Говард Сомервелл, были, по сути, следующим поколением врачей после старомодных докторов-ортодоксов, которые большинство болезней лечили пиявками, тиф – слабительным из ревеня, а сифилис – комарами[7].

Первостепенной задачей являлась эвакуация раненых с линии фронта. Кто мог идти или ползти, добирались самостоятельно до полевого медпункта, обычно расположенного неподалеку от поля боя или во второй линии окопов. В медпункте санитар сортировал раненых, маркируя лоб каждого несмываемыми чернилами с указанием подразделения и характера ранения, чтобы врачи могли отличить тех, кто может выжить, от тех, кто наверняка умрет; затем вводил обезболивающее, при необходимости отрезал остатки конечностей, которые невозможно было спасти, часто с помощью обычного ножа, и перевязывал раны. Тем же, кто остался на поле боя и был не в состоянии двигаться, приходилось ждать наступления темноты в надежде на санитаров. В основном такие раненые солдаты были обречены, поскольку в каждом батальоне из тысячи человек имелось 32 санитара – всего 16 команд, соответственно, эвакуация всех раненых в битве являлась непосильной задачей. Санитары постоянно подвергались смертельной опасности. Пробираясь во тьме по грязи и через заваленные трупами окопы, спотыкаясь о разложившуюся плоть лошадей и людей, убитых в предыдущих боях, они несли раненого зачастую час и более до медпункта или до дороги, откуда пострадавшего могли доставить на санитарной машине до ближайшего полевого лазарета – ключевого звена в логистической цепи спасения.

Полевые лазареты находились вне непосредственной зоны обстрела, но как можно ближе к линии фронта и функционировали одновременно как госпиталь и как распределительный центр. Здесь медицинские бригады – как правило, восемь хирургов, работавших круглосуточно, по два человека в шестичасовую смену, отделяли тех, кто мог быть немедленно эвакуирован по железной дороге в стационарные госпитали, от тех, чьи ранения требовали срочной операции. В третью группу попадали безнадежные. Таких бойцов помечали красным и помещали в палаты для умирающих, где их успокаивали, обмывали и утешали медсестры, делавшие все возможное, чтобы отвлечь парней от мыслей о неизбежном. А наутро похоронщики зашивали изуродованные останки в одеяла или рогожу и увозили их, чтобы закопать в братских могилах, на которых через много лет аккуратными рядами установят кресты, создав иллюзию нормальности для живых.

Нагрузка на медиков в лазаретах была огромной. Они делали все возможное, чтобы сохранить рассудок и поддерживать хорошее настроение, однако приходилось иметь дело с нескончаемым потоком живого мяса – итогом очередного боя, работать по ночам, под грохот орудий, в неровном свете осветительных ракет и вспышек от разрывов, выхватывавших из тьмы призрачные силуэты в хаки и окровавленных одеялах. А мерцающие ацетиленовые фонари давали так мало света, что едва получалось определить характер ранений у вновь прибывающих пациентов.

Врачи в заскорузлых от крови халатах в тошнотворной смеси запахов сепсиса, сгоревшего пороха и экскрементов, наполнявших операционные, резали, кромсали, пилили и прижигали такие раны, которые никогда не видели в обычной жизни. Пулеметные пули, летящие со скоростью более 3,5 тысячи километров в час, могли раздробить толстое дерево или отрезать ноги человеку. Наибольший урон наносила шрапнель – зазубренные раскаленные осколки стали загоняли в раны обломки, куски обмундирования и плоти трупов на поле боя. Взрывы снарядов разрушали внутренние органы так, что люди без внешних повреждений лежали мертвые рядом с теми, чьи тела были изуродованы до неузнаваемости.

Травмы лица были самыми тяжелыми: юноши с безгубыми ртами, кровавыми дырками вместо ноздрей, копной светлых волос, выросших на сожженной коже головы… Пластическая хирургия – детище войны. Она возникла из необходимости восстановить, насколько возможно, лица, искалеченные столь сильно, что до конца своих дней эти люди жили под масками и собирались в специальных лагерях в сельской местности, где могли ощутить ветер и солнце на своих горгульих чертах, не боясь насмешек или жалости. В дополнение к 108 миллионам бинтов и повязок Медслужбе сухопутных войск Великобритании к концу войны потребовалось более 22 тысяч искусственных глаз.

В ответ на нечеловеческое напряжение, посреди вакханалии безумия хирурги пытались уйти в собственный внутренний мир. Некоторые просто отключались от войны и сосредоточивались исключительно на долге, будто все, что находилось за пределами света мерцающих ламп и вне досягаемости скальпелей, не имело смысла и не было реальным. Однажды ночью уже в конце войны друг Мэллори Джеффри Кейнс оперировал в подземелье цитадели в Дуллане молодого солдата, гениталии которого изуродовало осколком снаряда. Когда он на мгновение остановился, чтобы вытереть пот со лба, то увидел короля Георга V, который стоял подле него и наблюдал за операцией. Не промолвив ни слова, Кейнс вернулся к работе, полностью игнорируя своего государя.

Говард Сомервелл, один из близких друзей Мэллори на Эвересте, на войне служил в 34-м полевом лазарете в Векмоне между Амьеном и Альбером в битве на Сомме[8]. Как и Вейкфилд, Сомервелл был верующим юношей из Озерного края. Он родился в 1890 году в городе Кендале, графство Вестморленд, в пресвитерианской семье, владевшей процветающей компанией по производству сапог. Сомервелл рос в мире природы, музыки и искусства, был физически крепок, склонен к творчеству. В юности он, не задумываясь, проехал на велосипеде из Рая, Восточный Сассекс, в Лондон, чтобы послушать в Квинс-холле произведения Бетховена, Шопена и Шумана. Путь туда-обратно составил около 240 километров.

После окончания школы Регби Сомервелл получил возможность учиться в колледже Киз, одном из самых старых и престижных в Кембридже, где почти сразу стал заигрывать с атеизмом – вступил в общество «Еретики». «Здесь все мои религиозные убеждения разнесли в пух и прах, так что в течение двух лет я упорно отказывался верить в Бога», – вспоминал он. Однако в конце второго года обучения Сомервелл случайно попал на молитву в местной церкви в Кембридже, пережил откровение и стал ярым и страстным евангелистом. «Прошло совсем немного времени, – отмечал он, – и я с дрожью в коленях и сильно бьющимся сердцем уже проповедовал на открытых собраниях, проходивших на площади, где обычно для жителей Кембриджа устраивали ярмарки». Повзрослев, Сомервелл пришел к заключению, что этот период жизни представлял собой «посев своего рода духовного дикого овса, что стало заменой увлечению противоположным полом и естественным выплеском юношеской энергии, перенаправленной в духовное русло». Поздне´е религиозное рвение уменьшилось, тем не менее он оставался человеком глубоко верующим, убежденным в силе молитвы.

В начале войны Сомервелл, будучи студентом-медиком, испытывал искушение сразу же пойти на фронт, но прислушался к мудрому совету своего наставника, сэра Фредерика Тревеса, который понимал, что потребность в хирургах будет только расти. Сомервелл продолжил обучение в Королевской коллегии хирургов Англии. В 1915 году он закончил учебу в звании капитана и поступил в Медслужбу сухопутных войск. Его медицинские записи, одни из немногих уцелевших во время Большого Блица[9], рассказывают о каждой операции, которые он проводил в Первую мировую. Например, 18 августа 1915 года к Сомервеллу поступил младший капрал Дикенсон из 1-го Линкольнского полка. Этот крепкий парень 20 с небольшим лет получил множественные ранения глаз, лица, рук, плеч, груди и брюшины. Сомервеллу пришлось удалить раненому правый глаз и ампутировать несколько пальцев.

Выборка из записей показывает, что в следующие два дня Сомервелл лечил ранение в плечо, затем ранение левой руки, после чего отправился в палату к рядовому Гриффитсу из 2-го Королевского Уэльского полка фузилёров, которому требовалась «ампутация из-за раздробленного коленного сустава». Затем Сомервелл занялся огнестрельным ранением в голову рядового Рида из 6-го Дорсетского полка, а после ампутировал левую ногу младшему капралу Торнтону из 10-го Западного йоркского полка.

На следующее утро эта «рутина» продолжилась. В записях значатся рядовой Рассел из 7-го Линкского полка с раздробленной левой рукой, затем рядовой Смит из 10-го Западного йоркского полка с перебитыми взрывом снаряда бедрами, затем Сомервелл удалил осколки кости из легких младшего офицера 1-го Линкольнского полка, после чего обработал еще несколько ран, а затем бросился в палату № 5, чтобы сделать хоть что-то для спасения рядового Филтона из 15-го Уэльского полка, у которого в результате огнестрельного ранения оказались сломаны обе челюсти и перебиты лицевые артерии. Далее на очереди был рядовой Ганн из 10-го Западного йоркского полка с запущенной раной правой ягодицы. Затем Сомервелл перешел в 9-ю палату, чтобы обработать огромную рану груди и раздробленные ребра рядового Манна также из 1-го Линкольнского полка. Оттуда он отправился к другому рядовому с огнестрельным ранением в спину – пуля раздробила лопатку и третье ребро. Наконец, Сомервелл возвращается в 5-е отделение, чтобы заняться ранением левой ягодицы рядового Ричардса. Двенадцать серьезных операций за два дня, в том числе две ампутации, тяжелое ранение лица, раздробленные кости и так далее. Все мыслимые и немыслимые травмы, и это всего за 48 часов начала карьеры военного врача. Карьеры, которая в таком темпе и с такой нагрузкой продлится почти четыре года.

По всей видимости, Сомервелл смог не лишиться рассудка, так как начал смотреть на происходящее как бы со стороны – исключительно с профессиональной точки зрения. Он просто стал хирургическим механизмом, который к своим 28 годам имел дело почти со всеми возможными травмами и ранениями. В свободные от работы минуты Совервелл рисовал, более всего, как он позже напишет, его «привлекала природа, а сердце радовало даже самое малое живое существо». Он по-прежнему верил в Бога, но теперь по-новому понимал и чувствовал хрупкость человеческой натуры. Во время дежурства он заходил в госпиталь или палатку-лазарет и видел там десятки тел умерших или груды ампутированных ног и рук. Ночью из палат слышались стоны и проклятия раненых – мальчишек, мечущихся в бреду и кричавших «Заряжай!» во всю силу своих легких. Обычно к утру, когда вставало солнце и бабочки садились на обгоревшие коряги и выжженную траву, неиссякаемый поток умирающих и искалеченных спадал. В свободное время Сомервелл вместе с сослуживцами отъезжал далеко от линии фронта и устраивал пикники в дубовых и кленовых рощах. Здесь, вне пределов досягаемости снарядов, пели жаворонки и малиновки, а ужас, тревогу и боль можно было ненадолго забыть. Так война превратилась в дурной сон, в инверсию реальности.

Артур Вейкфилд находился у линии фронта на Сомме с конца 1915 года. За несколько недель до начала битвы он был прикомандирован к 29-му полевому лазарету в городке Жезенкур к юго-западу от Дуллана и менее чем в дне пути от места, где работал Сомервелл. Суровая простота дневниковых записей Вейкфилда отражает ценности и мировоззрение поколения мужчин, которые не особо вдавались в размышления и не занимались анализом своих эмоций. Он описывает распорядок дня: пробежка по пересеченной местности ранним утром, горячая ванна и завтрак. Затем следует обход, потом начинается неизбежный «парад» больных. Обрабатывая раны, Вейкфилд по мере сил следит за отправлением религиозных обрядов, посредством которых на фронте пытались придать хоть какую-то нормальность бесконечным похоронным процессиям. Вечером он читает и пишет письма, а за ужином беседует и обменивается новостями в столовой. Как и Сомервелл, Вейкфилд по возможности уезжает подальше от передовой в поисках красок жизни вместо безнадежности и мрачности фронта. Он сажает сад, ставит силки на кроликов, наслаждается полевыми цветами французской весны, но фоном постоянно идут звуки далекой и не очень канонады. Ежедневно Вейкфилд заполняет одну страницу дневника, каждая запись завершается описанием погоды.

О своей работе и раненых он упоминает мало, и только официальные военные записи 29-го полевого лазарета раскрывают масштабы потерь – от 50 до 100 человек в день, и это ранней весной 1916 года, когда на фронте было сравнительно тихо. Постоянную гибель людей, которую высшее командование, сидевшее в своих замках далеко от фронта, обозначало как «сопутствующие потери», можно относительно нормально воспринимать только в контексте войны, которая продолжалась четыре года и четыре месяца. В эти тихие дни только в британской армии в среднем погибали около 600 человек в день, еще 1700 получали ранения.

4 апреля в дневнике Вейкфилда появилась запись о прибытии 29-й дивизии, в составе которой, к его удивлению и восторгу, были бойцы Ньюфаундлендского полка. Он не видел своих парней с Лабрадора почти год: он остался во Франции, а полк отправили в Египет, а затем перебросили для участия в Дарданелльской операции. Вейкфилд знал из сводок, что парни высадились в бухте Сувла и около полугода провели на чужбине, где свирепствовали холера, дизентерия, тиф и траншейная стопа[10], пока наконец уцелевших не эвакуировали из района Дарданелл в первые дни 1916 года. И 22 марта они прибыли в Марсель. По удивительному совпадению лазарет Вейкфилда располагался на том же участке фронта, где сражались его земляки. С чувством гордости Вейкфилд стоял на обочине дороги в Жезенкуре и высматривал знакомые лица. Зрелище было впечатляющее: 12 тысяч человек, 6 тысяч лошадей, тяжелая и легкая артиллерия, повозки с припасами, санитарные машины и полевые кухни растянулись на 25 километров. Весь день шел холодный дождь, и подразделениям потребовалось пять часов только на то, чтобы пройти через город. «В местечке атмосфера ожидания, ходят разные слухи, – записал Вейкфилд в дневнике в тот вечер. – Отпуска отменены, а те, кто успел уехать отдыхать, отозваны обратно».

Во вторник, 16 мая, Вейкфилд смог оторваться от работы и на велосипеде проехал через Бокен и Марьё, чтобы посетить полк, расквартированный в городе Луванкур. Позже он напишет, что великолепно провел время: обед со старшими по званию, осмотр штаба батальона, где удалось пообщаться с младшими офицерами и поболтать с новобранцами. После чаепития в штабе в шесть вечера Вейкфилд отправился назад и добрался до своего лазарета за час – получилась «совершенно замечательная поездка» в безоблачную погоду при легком южном ветре. Он не подозревал, что больше никогда не увидит этих людей. Месяц спустя все дороги в окрестностях были забиты оружием и боеприпасами. 21 июня Вейкфилд записал: «Все готово к приему большого количества пациентов в результате наступления. Настроение у всех приподнятое. Ветер юго-западный, умеренный, хорошо и солнечно. Потеплело».

Атака на Сомме планировалась шесть месяцев. После всех провалов 1915 года, неудачной попытки прорыва у Нев-Шапель в марте, разочарования у Дарданелл, самоотверженного сопротивления канадцев при Ипре в апреле, краха в битве за хребет Обер и сентябрьской катастрофы, названной немецкими историками «Поле трупов в Лоосе»[11], британцы возлагали надежды на одно большое наступление, которое должно прорвать немецкую оборону, превратить позиционную войну в наступательную, тем самым облегчив положение французских войск и в целом избавив людей от мучений в окопах. Слово «наступление» звучало как обещание для полумиллионной так называемой Четвертой армии. Все было готово к атаке.

В условиях, когда исход войны и судьба империи, можно сказать, стояли на карте, ничего нельзя было оставлять на волю случая. Боевые приказы для битвы на Марне в 1914 году – масштабном сражении, которое спасло Францию, – были изложены в шести абзацах. Для Соммы британский генеральный штаб в составе примерно 300 офицеров, работавших под командованием Хейга в его роскошном замке далеко за линией фронта – в Монтрёе, разработал огромный документ. На 57 страницах скрупулезно, до мелочей, были расписаны сроки, учтена каждая деталь, прописаны все действия, предвиден каждый поворот событий. Британская армия с 1914 года выросла с 4 до 58 дивизий. На Сомме британцы должны были превосходить немцев по численности в семь раз. Для предварительной бомбардировки Хейг хотел пустить в ход около 3 миллионов снарядов. За неделю планировалось выпустить больше снарядов, чем британцы до сих пор использовали с начала войны, – около 20 тысяч тонн стали обрушатся на немецкие линии. Затем войска пойдут в атаку: 13 дивизий, 66 тысяч человек в первой волне наступления поднимутся из окопов по всей линии фронта протяженностью 22,5 километра. Победа была гарантирована, хотя, как предупреждалось в штабном документе, «требуется быть готовым и к потерям». На бумаге это был мастерский план, который обязательно увенчается успехом. Однако историки считают, что именно он привел к колоссальным потерям.

Генералы не доверяли своим солдатам и считали их неспособными контролировать ситуацию на поле боя. В этой войне все силы промышленности были брошены на увеличение огневой мощи армии, однако коммуникации оставались на совершенно примитивном уровне. Радио только начинали применять, а телефонные кабели редко выдерживали бомбардировку. Поэтому, когда артиллерийский заградительный огонь стих и бойцы пошли в наступление, они буквально оказались предоставлены сами себе. Связь с командованием ограничивалась лишь сигналами и сигнальными ракетами, а также сообщениями, наспех нацарапанными карандашом на клочках бумаги и переданными курьерами или с почтовыми голубями. План по идентификации подразделений с воздуха посредством пришивания к военной форме ромбовидных кусочков светоотражающей жести провалился полностью и привел к тому, что отдельные солдаты стали хорошими мишенями. Приказ из штаба в подразделение на передовой мог идти до шести часов. Зачастую такие депеши были полностью оторваны от реальности и приносили больше вреда, чем пользы. Их по возможности игнорировали, если, конечно, они не содержали спасительного приказа об отходе.

Для Хейга и генерального штаба самой большой неопределенностью являлось качество войск. Регулярная армия, солдаты, с которыми эти генералы получили славу в Южной Африке и Судане, на Северо-западной границе Индии и на многих других окраинах империи от Гибралтара до Барбадоса, лежали мертвые в грязи Фландрии. Из бойцов, спешно набранных из различных местных ополчений, добровольцев и йоменов, к концу 1914 года сформировали 14 пехотных дивизий и 14 кавалерийских бригад. Изначально этих людей отправили за границу, чтобы высвободить регулярные войска для войны во Франции, но в итоге почти все новобранцы тоже оказались в окопах. Смерть стала настолько обыденным явлением, что физические критерии для принятия на службу менялись ежемесячно. Например, в начале войны рост военнослужащего должен был составлять не менее 1 метра 72 сантиметров, но уже к ноябрю 1914 года в армию охотно брали мужчин ростом 1 метр 60 сантиметров.

Фельдмаршал лорд Китченер, военный министр, оказался единственным среди британских лидеров, кто с самого начала предвидел долгую, тяжелейшую войну промышленностей, которая поглотит все богатства сторон. Он мало верил в территориальные воинские подразделения, называя их «армией городских клерков», и постарался сформировать из 2 миллионов добровольцев, вставших под знамена в течение первых 18 месяцев войны, «новую армию», способную побеждать. К середине 1916 года, когда Китченер погиб – крейсер, на котором он отплыл в Россию на встречу высшего военного руководства союзников, подорвался на мине, – его армия была готова – самая большая за всю историю страны и лучше всего оснащенная. Основой ее стали новобранцы 1914 года, обычные юноши и мужчины из городов и весей, набранные из всех гильдий, клубов и добровольных гражданских объединений и обществ. Из 143 батальонов, отправленных в битву на Сомме, 97 представляли эту самую новую армию. Многие молодые люди записывались на службу вместе, привлеченные обещанием Китченера, что смогут сражаться в одном подразделении. Их объединяли почти мистический патриотизм, чувство долга и чести, которые сегодня трудно вообразить. Эти мужчины действительно были цветом британской нации.

Но главнокомандующий Дуглас Хейг сомневался. Ни один из солдат Китченера не прошел испытание боем, а они должны были противостоять немецкой армии, находящейся на пике своей мощи. Офицеры «новой армии» были молодыми и неопытными либо набирались из числа, как выразился Хейг, «профессиональных любителей» – отставных командиров Индийской армии и пенсионеров. В 1916 году почти любой британский джентльмен теоретически мог приобрести патент, но это не гарантировало, что он будет знать, как воевать[12]. Уцелевших ветеранов старой, довоенной армии рассредоточили по атакующим подразделениям, но ни в одном батальоне, отправленном на Сомму, не набралось и четверти состава военнослужащих регулярной армии. Из одиннадцати дивизий Четвертой армии, вступивших в сражение, шесть никогда не участвовали в боях.

Хейг относился к сражению в целом как к сложным учениям, военному параду под реальным огнем. В приказах Четвертой армии это требование было четко сформулировано: «Солдатам надлежит подчиняться инстинктивно, не задумываясь. Продвижение вперед должно осуществляться, как на учениях». То есть, согласно требованию командующего, британские войска не должны были предпринимать никаких попыток застать врага врасплох. После предварительной бомбардировки, беспрецедентной по масштабам и разрушительной силе, армия в соответствии с планом будет наступать ровными рядами. Два батальона, по тысяче человек в каждом, выберутся из окопов и траншей по лестницам, сформировав четыре линии. Линии пойдут друг за другом на расстоянии 20 метров, расстояние между бойцами в цепи не должно превышать 2 метра. Каждый солдат должен нести, помимо винтовки со штыком, 30 килограммов снаряжения, в частности кусачки, чтобы перерезать проволочные заграждения, 220 патронов, котелок и ложку, пустые мешки для грунта, необходимые для создания фортификационных укреплений, сигнальные ракеты, саперную лопатку, индивидуальную аптечку, 2 противогаза и 2 гранаты. Очевидно, что при такой нагрузке ряды атакующих сформируются небыстро, поэтому порядок будут поддерживать офицеры при помощи тростей – стеков, сделанных из полированного терновника (для ирландских полков), ротанга и ясеня (для всех остальных). В бою эти стеки оказались так же полезны, как дирижерская палочка. Обязанностью командного состава было руководить, а не убивать, поэтому из оружия у офицеров имелись только табельные револьверы. Чтобы гарантировать дисциплину и порядок, Хейг приказал осуществлять наступление нарочито неспешным маршем. Расстояние между параллельными линиями солдат варьировалось по всему фронту и местами достигало 2,5 километра. Но командование не беспокоилось по этому поводу, так как артобстрел гарантировал, что вражеские проволочные заграждения будут уничтожены и ни один немец не выживет.

В воскресенье, 25 июня, в дневнике Вейкфилда появилась единственная короткая запись: «Вчера вечером началось большое наступление. Мы почти ничего не слышали, но поздно вечером в небе беспрестанно виднелись вспышки от стрельбы из орудий. Несильный западный ветер. Прекрасная погода, лишь несколько раз шел дождь. Жарко».

Начавшись, бомбардировка сразу перешла в крещендо, и ураган несмолкающего грохота понесся над всей линией фронта. Ничего подобного не было в истории войн. Наполеон в битве при Ватерлоо выпустил 20 тысяч снарядов, у англичан на Сомме было более 1,5 тысячи батарей, каждая из них могла выпускать по тысяче снарядов в день. Сержант 22-го Манчестерского полка так описывал канонаду: «Грохот отличался не только по силе, но и по качеству от всего, что доводилось слышать до сих пор… Он был всюду. Казалось, пространство заполнено огромной агонизирующей страстью – то стонами и вздохами, то пронзительными криками и жалобным воем. Все вибрирует, словно от мрачной пульсации огромных крыльев, а земля содрогается под страшными ударами, раздираемая неземными кнутами. Это сверхъестественное буйство не имеет направления, начала или конца. Оно висит в воздухе – недвижная звуковая панорама – и кажется природным катаклизмом, а не делом рук человека».

Опытные бойцы жалели врага, ведь они на собственной шкуре знали, что такое ожидание атаки под артобстрелом. Лежать в окопе в разгар бомбардировки, по воспоминаниям одного солдата, это все равно что оказаться привязанным к железному столбу и подвергнуться нападению врага с кувалдой. Вот следует замах, и кувалда летит вперед, «но не попадает по голове, а со страшной силой врезается рядом в столб; и тебя засыпает осколками, и дрожь от удара передается всему телу». В постоянном грохоте взрывов кровь приливает к голове, жар сжигает тело, нервы, натянутые до предела, не выдерживают. Люди теряют контроль над собой, начинают стонать и плакать, а их глаза проваливаются глубоко в глазницы, чтобы никогда более не узреть света.

Канонада наполнила британцев надеждой. Однако им не суждено было сбыться. Хейг выбрал Сомму для наступления отчасти потому, что местность позволяла войскам избежать заросших дерном полей и жидкой грязи Фландрии и сулила возможность прорыва. Но условия Пикардии, привлекшие его внимание, были на руку и немцам, которые буквально вгрызались в землю, устраивая блиндажи и укрытия в меловой почве на глубину до 20 метров, вне пределов досягаемости даже небольшого количества тяжелых гаубиц, задействованных британцами. Имелась и другая проблема: подавляющее большинство британских орудий стреляли шрапнелью, которая очень эффективна против пехоты, но она не уничтожала проволочные заграждения и уж точно не пробивала землю. Более того, треть снарядов оказались болванками. Британцы не предполагали, что немцы, безусловно ошеломленные массированным обстрелом, страдающие от кровотечений из ушей и носа и дрожащие от страха смерти, тем не менее не собирались сдаваться. Немецкие войска сидели глубоко под землей в ожидании наступления.

У германского командования было два года на подготовку обороны, а Хейг был не из тех, кто действует инстинктивно или под влиянием импульса, при этом он обладал поразительной способностью выбирать для атаки наиболее сильные места в обороне противника. Немцы создали три линии обороны на возвышенностях. Помимо этого они превратили равнинные сельскохозяйственные угодья в заросли колючей проволоки, за которыми в глубине на расстоянии более 3,5 километра располагались огневые точки, находящиеся далеко за пределами досягаемости британской артиллерии. Чтобы наступление удалось, британцам пришлось бы не только перейти линию фронта и резервные траншеи, но еще прорваться через ряд серьезных препятствий. На тридцатикилометровой линии фронта немцы сделали неприступными редутами девять деревень, названия которых навсегда войдут в анналы истории: Монтобан, Маме, Фрикур, Ла-Буассель, Овилле, Тиепваль, Бомон-Амель, Серр и Гоммекур. Каждая возвышенность стала укреплением. Было установлено более тысячи пулеметов. И атакующие оказались перед губительным выбором: штурмовать опорные пункты в лоб непосредственно под огнем или предпринять обход по флангам, подвергаясь обстрелу со всех сторон.

В отличие от британцев немцы в полной мере поняли, насколько мощное оружие пулемет. Даже самый лучший стрелок из винтовки должен выбрать цель, отключиться от отвлекающих факторов, сосредоточиться только на стрельбе, и лишь в этом случае он будет выпускать 15 пуль в минуту. Пулемет же представляет собой концентрированную сущность войны. Пулеметчики не целились и даже, по сути, не стреляли. Они просто своевременно подавали ленты с боеприпасами в механизм, следили за его охлаждением и точными движениями перемещали ствол пулемета в заданном диапазоне. Поток выпускаемых пуль был настолько плотным, что на расстоянии 1,5 километра никто не мог остаться в зоне обстрела целым. Пулемет механизировал смерть. Такое оружие, правильно откалиброванное, в считаные секунды сметало бруствер окопа. И немцы постарались, чтобы их пулеметы работали как следует.

В ночь на 30 июня 1916 года, накануне атаки, Вейкфилд писал: «Небо усеяно вспышками, но почти не слышно звуков взрывов. Один из пациентов рассказал, что мы использовали много чрезвычайно ядовитого газа – один вдох этого газа вызвал у него отравление. Утверждает, что, согласно донесению разведгруппы, немецкие окопы полны трупов. Ветер несильный, юго-западный, дождь в первой половине дня, вечером штиль, затем ясная ночь». Накануне Вейкфилд узнал другие новости от своих старых друзей, Грина и Стронга, молодых офицеров Ньюфаундлендского полка, которые были тяжело ранены при атаке на немецкие позиции. Грин лично убил шестерых врагов. Вейкфилд отметил: «Немного поболтал с ними, затем отправился на станцию и подождал, пока их не посадили в поезд. Потом совершил обход. После обеда осмотрел новых раненых и немного поработал в саду. Ветер северо-западный умеренный, облачно, но день хороший». Новых раненых поступило 135, то есть вдвое больше обычного. Это заставило Вейкфилда задуматься – он начал понимать, что вскоре последует. Конечно, он не мог знать тогда, что Грин и Стронг, так же как командир и его адъютант, будут единственными офицерами Ньюфаундлендского полка, пережившими первый день битвы на Сомме.

Днем 30 июня Дуглас Хейг верхом в сопровождении адъютантов на прекрасных скакунах с великолепными седлами и сбруей, начищенной до блеска, быстрой рысью пронесся по платановой аллее, уходящей вдаль от его штаб-квартиры в замке Монтрёй. Он не любил нарушать распорядок, и послеобеденный прием всегда становился одним из самых ярких событий дня. Хейг на любимом коне с впечатляющей свитой в безупречном костюме для верховой езды был воплощением иллюзии, что мир по-прежнему создан для джентльменов, что в нем царит порядок и что война – это праздник, парад, не утративший блеска и славы. За четыре года руководства самой большой армией, которую Британская империя выставляла на поле боя, армией, которая потеряла более 2,5 миллиона убитыми только во Франции и Бельгии, Хейг ни разу не побывал на линии фронта и ни разу не навестил раненых. Уже после войны его сын пытался дать хоть какое-то объяснение: «Страдания людей в Великую войну причиняли моему отцу огромную боль. Полагаю, он считал своим долгом воздерживаться от посещения лазаретов, потому что вид этих страданий делал больным его самого».

Накануне битвы на Сомме Хейг был убежден, что ключ к сражению – в руках Провидения и что Бог на его стороне. «Я чувствую, что каждый пункт плана, – говорил он жене, – написан с Божьей помощью. Войска в прекрасном расположении духа… Никогда еще проволочные заграждения врага не были так хорошо перерезаны, а наш артиллерийский обстрел никогда не был столь планомерным и тщательным». Боевой дух британских войск после долгих месяцев подготовки и ожидания действительно был на высоте. Но с проволокой дело обстояло куда хуже. Точнее, даже на протяжении 43 километров – непосредственной длины линии немецкого фронта – она почти везде осталась целой.

В последние часы перед атакой на немецкие укрепления обрушилось более четверти миллиона снарядов. А затем ненадолго наступила своеобразная тишина. Ошеломляющие оглушающие мгновения внезапной пустоты и ожидания, словно сама Земля получила отсрочку от смертного приговора. Время встало. Британские солдаты, столпившиеся у лестниц, ведущих из окопов наверх, в этот туманный день вдруг услышали стоны раненых во вражеских траншеях, жужжание огромного количества мух, отвратительный писк крыс и даже где-то высоко едва различимые голоса жаворонков и горлиц, которые воевавший поэт Зигфрид Сассун позже опишет как «пение, что принято звать небесным».

Пепельно-серые лица, секунда в секунду идущие часы, последний глоток бренди, последнее письмо родным, приколотое ножом к стенке окопа, вполголоса произнесенная молитва, взгляд на товарища, кривая улыбка, которая тоже наверняка станет последней. В окопах пахло страхом, потом, кровью, рвотой, дерьмом, сгоревшим порохом и разлагающейся плотью.

Ровно в 7:30 утра пронзительные свистки возвестили о начале атаки. 84 батальона, 66 тысяч человек, зажатых в траншеях неделями напролет, рванули по лестницам наверх. В тот же момент из глубины блиндажей, сложность и масштаб которых британцы не могли себе даже представить, к солнечному свету устремились уцелевшие бойцы шести немецких передовых дивизий. За минуту, которая потребовалась им, чтобы достичь брустверов, итог сражения был предрешен.

Немцы, разумеется, знали о готовящемся наступлении. В течение нескольких недель их агенты в Лондоне неоднократно слышали разговоры о «Большом ударе». Невозможно было скрыть наращивание сил в районе Соммы, строительство сотен километров путей, дорог и траншей, накапливание миллионов снарядов, концентрацию в одной точке фронта 2 тысяч орудий и десятков тысяч человек Четвертой армии генерала Генри Роулинсона. Артобстрел предвещал штурм. Хейг всегда атаковал в 7:30 утра, после того как смолкали орудия. Сделать что-то более хитроумное, например приостановить обстрел, чтобы немцы выбрались из укрытий и заняли окопы, и обрушить на их головы новую порцию снарядов, было недоступно его воображению. Более того, сообщение Роулинсона, отправленное ночью в 34-ю дивизию, немцы перехватили. Они не просто знали, что будет атака, они знали время ее начала с точностью до минуты.

Немцев поразила британская тактика. Пулеметчик 169-го полка Карл Бленк писал: «Когда англичане начали наступать, мы испугались; казалось, они одолеют нас. И мы крайне удивились, когда поняли, что они идут, а не бегут в атаку, мы никогда такого не видели. Они были повсюду – сотни, тысячи. Впереди шли офицеры. Я разглядел одного из них, он спокойно шагал, держа в руках стек. Когда мы открыли огонь, единственное, что приходилось делать, – заряжать и перезаряжать. Англичане падали тысячами. Даже целиться не требовалось, мы просто стреляли. Если бы они атаковали бегом, мы бы проиграли».

Зигфрид Сассун был свидетелем того, как бойцы выбирались из траншей, у некоторых из них поклажа превышала 40 килограммов, строились в цепи, а затем плечом к плечу с винтовками наперевес с примкнутыми штыками наклонялись и шли вперед, в бурю свинца. В 7:45 он увидел в резервном окопе солдат, которые подбадривали своих товарищей криками, словно болельщики на футбольным матче. Два часа спустя он писал: «Птицы выглядят растерянными. Жаворонок устремляется вверх, но почти сразу идет к земле, словно передумав, и как бы нехотя пролетает мимо. Другой порхает над траншеей с жалобными криками, будто ослабел на крыло». В 10:05 новая запись: «Я гляжу на освещенную солнцем картину ада, и ветерок по-прежнему качает желтые одуванчики, маки алеют вдалеке, где несколько минут назад взрывались снаряды». В 2:30 пополудни: «Я вижу, как человек двигает руками вверх-вниз, лежа на боку; вместо лица у него темно-красное пятно».

Из батальонов первой волны 20 были полностью уничтожены на нейтральной полосе. В течение первого часа, возможно, первых минут атаки, погибли либо были ранены более 30 тысяч человек. К концу дня в пределах видимости от немецких проволочных заграждений не осталось в живых ни одного британского солдата. Британцы не смогли взять ни одной деревни, не достигли ни одной из поставленных целей. Пулеметы косили людей, как траву. Те немногие, кто достиг немецких укреплений, подорвались на минах либо были изрешечены пулями и сожжены из огнеметов. Тела их повисли на проволоке, «как подстреленные вороны на изгороди», и оставались там, пока плоть не отпала от костей.

Это была самая большая катастрофа в истории британской армии. В тылу не хватало «канцелярской силы», просто чтобы записать погибших – перечисление 19 240 имен заняло 212 страниц журнала. Раненых было более 35 тысяч, это число удвоится к концу третьего дня сражения, которое продлится четыре месяца. Потери полков, расположенных вдоль линии фронта, составляли более трех четвертей личного состава. К концу утра 1 июля 1916 года «Новая армия» Китченера перестала существовать. Ее солдаты лежали рядами, их кители покраснели от крови. «Нас создавали два года, – писал рядовой Пирсон из батальона приятелей[13], – и уничтожили за десять минут».

В полевых лазаретах за линией фронта санитары и врачи, в том числе Говард Сомервелл и Артур Вейкфилд, ждали наплыва пациентов. 1 июля было единственным днем за всю войну, когда Вейкфилд пренебрег дневником. 2 июля он вспоминал часы ожидания: «Мы чувствовали: в воздухе что-то витает, все вокруг было наэлектризовано. Всего в нескольких километрах от нас люди гибли тысячами и, возможно, решалась судьба и войны, и империи, а мы по-прежнему ничего не слышали и не видели».

Первые раненые стали прибывать около 14:30, и поток не спадал, пока более 2 тысяч человек не скопились вокруг лазарета. «Было очень трудно игнорировать их крики и стоны, – вспоминал один из санитаров, – но мы должны были сосредоточиться на тех, кого могли спасти».

«Я работал изо всех сил, – писал Вейкфилд, – останавливаясь лишь на пару минут, чтобы съесть что-нибудь… Но мы не успевали – приток пострадавших был нескончаем… Очередной подвоз раненых был около 9:30 вечера, и я перевязывал раны до 2:30 ночи, затем, когда прибыло больше врачей и медсестер, мы стали работать посменно. Я наконец смог пойти вздремнуть в три ночи. В четыре меня подняли – привезли еще одну партию, к 5:30 мы сумели их всех принять, я снова лег и проспал до половины одиннадцатого утра. Ветер переменный, слабый, тепло, солнечно. Ночью очень холодно».

Сомервеллу в 34-м полевом лазарете в Векмоне сообщили, что в первый день сражения будет не более тысячи пациентов. Вместо этого он и еще один хирург оказались словно на кладбище страданий – сотни и сотни юношей и мужчин лежали с побелевшими лицами, холодные и неподвижные, в залитой кровью униформе и бинтах: «Никогда за всю войну мы не видели такого ужасного зрелища. Очереди санитарных машин длиной в 1,5 километра ждали разгрузки… Раненых укладывали не только в наших палатках и хозяйственных постройках. Вся территория, примыкающая к лазарету, – поле площадью около двух с половиной гектаров было сплошь покрыто носилками с ранеными и умирающими. Санитары раздавали питье и еду и перевязывали раны, какие могли. Мы, хирурги, были заняты в операционной – хижине, вмещавшей четыре стола. Закончив с очередным пациентом, мы бросали быстрые взгляды по сторонам, чтобы выбрать из тысяч лежавших немногих счастливчиков, чьи жизни или конечности успеем спасти. Это была страшная работа. До сих пор меня преследуют ждущие взгляды этих парней, они просто смотрели на нас, когда мы проходили вдоль рядов. Никто из них не произнес ни слова, разве что просили воды или облегчения боли. Ни один не потребовал спасти себя вместо лежащего рядом. Они умоляли молча, а мы быстро осматривали их, чтобы понять, кого спасать. Бойцов с ранениями в брюшину и другими травмами, требующими длительных трудных операций, мы просто оставляли умирать. Приходилось в первую очередь думать о спасении жизни путем ампутации или о сохранении конечностей посредством широкого раскрытия ран. Такие операции можно сделать за несколько минут. Вокруг нас лежал искалеченный цвет британской нации».

Всю ночь, пока грохотали орудия и вспышки от далеких разрывов неверным светом освещали поля, Сомервелл и его коллеги трудились, их руки и халаты были залиты кровью 12 тысяч раненых. В первый день битвы на Сомме только в Четвертой армии ранения получили 32 тысячи человек. Общая вместимость всех медицинских учреждений у линии фронта составляла всего 9,5 тысячи человек. А пострадавшие все прибывали и прибывали: одни на своих двоих, другие на носилках, третьи в повозках или на листах гофрированной жести, которые несли легкораненые. Вновь прибывшие лежали на земле как попало, словно небрежно сваленные дрова, вспоминал один солдат, – брошенные на произвол судьбы, корчащиеся в агонии, их некому было лечить. И все очень надеялись, что не пойдет дождь.

Из дневника Вейкфилда следует, что для осознания масштаба катастрофы потребовались не дни – недели. Лондонские газеты, попадавшие на фронт в течение суток, просто перепечатывали официальные военные сводки, которые имели мало общего с действительностью. «Сэр Дуглас Хейг телефонировал вчера вечером, – писала 3 июля газета Times, – и сообщил, что ситуация складывается благоприятная… Все идет по плану… Наблюдается хороший, даже существенный прогресс … Мы надлежащим образом осуществили первый удар, и есть все основания быть уверенным в успехе… Войска выполнили поставленные задачи, все контратаки отбиты, взято большое количество пленных». Этому сообщению вторил Observer: «Новые армии, сражаясь с непревзойденными доблестью и мужеством, превзошли наши лучшие надежды».

Daily Mail, как и многие другие газеты, описывала мертвых в цветистых выражениях, будто лживая риторика могла воскресить их: «Погибшие лежат как шли – устремленные вперед. Можно сказать, они умерли со светом ожидаемой победы в глазах». 4 июля Times объявила о полном успехе сражения, отметив, что раненые держатся «необычайно весело и стойко». Большинство ранений легкие, говорилось в отчете, а доля тяжелых травм невелика. Артиллерийский обстрел был очень эффективным, продолжала газета, хотя «были места, где траншеи и проволочные заграждения чудом уцелели; колючая проволока нанесла нашей пехоте ощутимые потери».

Эти самые ощутимые потери Артур Вейкфилд воочию наблюдал в своем полевом лазарете. Однако, когда он шел по бесконечному полю раненых, решая, кому жить, а кому нет, он так и не услышал хорошо знакомый ему говор. Ни один раненый не носил синих краг – отличительного знака Ньюфаундлендского полка, и ни на одной солдатской фуражке не было особого знака отличия – головы карибу. Казалось, полк просто исчез.

6 июля, почти через неделю после начала сражения, Вейкфилд впервые услышал рассказ очевидца о судьбе одного из своих ньюфаундлендцев. Он отправился пешком в Дуллан под проливным дождем, предусмотрительно надев плащ и резиновые сапоги, чтобы получить хоть какую-то информацию. «Киносеанс был в шесть вечера, – свидетельствует запись в дневнике, – но я не пошел. Прибыл лейтенант Бейли, рассказал о гибели капитана Даффа и о том, что его подразделение разнесло в клочья. Дафф возглавлял атаку, был ранен в руку, едва выбрался из окопа, но встал и пошел дальше. Получил новое ранение в грудь, но сумел подняться. Он добрался до немецкой траншеи с несколькими своими людьми. Дафф заранее взял много гранат, ими он убил 30 немцев, прежде чем ему взрывом оторвало голову. Ветер южный, легкий, днем дождь, вечером пасмурно, но без осадков».

Через два дня Вейкфилд обнаружил среди раненых еще одного знакомого – офицера по фамилии Саммерс, но тот был без сознания. Затем он лечил двух пациентов с газовой гангреной и узнал в одном из них парня по фамилии Гандинер: «Мы долго разговаривали, затем я написал для него письмо родным. Потом прогулялся, принял ванну перед ужином. Ветер северный, слабый, солнечно и тепло». Только 21 июля, как явствует из дневника, Вейкфилд узнал, что случилось с Ньюфаундлендским полком в первый день сражения на Сомме.

Именно это стало последней каплей – новости сломили его, тогда же стали появляться приступы ярости, которые останутся с Вейкфилдом до конца жизни. Полученная психическая травма заставила его скрываться в лесах Канады, привела к отчаянным, но безуспешным попыткам взойти на Эверест в 1922 году и к плачу на вершине Грет-Гейбл в тот самый день, когда Джордж Мэллори и Сэнди Ирвин поднимались к вершине Эвереста навстречу своей смерти. Ведь именно Вейкфилд привел на войну всех ньюфаундлендцев, которые погибли в Бомон-Амеле.

В день наступления на Сомме Ньюфаундлендский полк переподчинили 29‐й дивизии, одной из четырех дивизий 8-го корпуса, который должен был атаковать немецкие линии на пятикилометровом участке фронта на северном фланге. В центре немецкой обороны находилась крепость Бомон-Амель, откуда просматривалась долина, через которую планировали пойти в атаку британцы. Ширина нейтральной полосы здесь варьировалась от 180 метров на севере до 450 – на юге, это был открытый и полностью лишенный растительности участок местности. Поле боя, по сути, имело форму амфитеатра. С обеих сторон крепости располагались возвышенности, и на этих высотах немцы за два года построили блиндажи, бункеры и установили пулеметные гнезда, так что в зоне обстрела находился фактически каждый сантиметр долины. Из-за особенностей местности британцы пошли в бой частично вслепую, не имея возможности видеть участки немецких укреплений и определить степень ущерба от предварительного артобстрела.

За несколько недель до битвы саперы прорыли тоннели в 30 метрах от немецкой линии и заложили 18 тонн аммонала непосредственно под редутом Хоторн-Ридж, прямо напротив деревни Бомон. Вместо того чтобы активировать взрывчатку в момент атаки, британский генеральный штаб настоял на том, чтобы совершить подрыв ровно в 7:20 утра – идеальное время, чтобы предупредить немцев о предстоящем нападении.

В немецком полковом отчете отмечено следующее: «Земля вокруг побелела от меловой пыли, будто шел снег, а в склоне холма после взрыва зиял, как открытая рана, гигантский кратер около 50 метров в диаметре. Взрыв послужил сигналом к атаке пехоты, и все мы собрались и встали на нижних ступеньках блиндажей с винтовками в руках, ожидая окончания артобстрела. Через несколько минут канонада стихла, и мы бросились вверх и вышли на позиции. Впереди волна за волной британские солдаты выбирались из окопов и шли в нашу сторону шагом, их штыки блестели на солнце».

Взрыв поднял грязь и землю более чем на километр в воздух. И тут заговорили немецкие орудия. 66 артиллерийских батарей, не обнаруженные и не поврежденные, вели сильнейший огонь по британской пехоте, скопившейся в траншеях и готовой к атаке. Проходы, прорезанные в колючей проволоке для штурмующих, были слишком малочисленны и узки. Немецкие пулеметы били через каждую щель, уничтожая людей прямо на выходе из траншей, и вскоре британские проволочные заграждения стали настолько сильно завалены трупами своих же солдат, что следующим волнам пехоты приходилось перебираться через горы тел, просто чтобы попасть на нейтральную полосу. Физическое передвижение по траншеям стало невозможным. Люди корчились от боли, плакали и кричали. Безголовые тела, сожженные лица, кровь, текущая потоками, куски плоти, словно после разделки туш в мясной лавке, осколки стали в мозгах, раздробленные позвоночники – через все это приходилось пробираться, хлюпая по грязи.

В грохоте и хаосе битвы все коммуникации прервались. Ложное сообщение о славной победе привело к тому, что еще больше людей пошло на убой. В 9:15 утра Ньюфаундлендский полк получил приказ наступать. Его правый фланг оказался обнажен, потому что Эссекский полк – следующее подразделение в линии – задержался на исходной позиции из-за огромного количества погибших. Снаряды попадали в горы тел, и разлетающиеся фрагменты плоти и костей ослепляли живых. Некоторые бойцы от увиденного сходили с ума и начинали сражаться друг с другом. Солдаты любимого Вейкфилдом Ньюфаундлендского полка едва смогли выбраться из окопов, но не имели возможности пройти дальше бруствера, потому что все пространство простреливалось. Очень немногие бойцы продвигались вперед, но быстро замедлялись и падали, отягощенные поклажей, в попытке пригнуться ниже к земле, чтобы спастись от шквала свинца.

Британская артиллерия, действующая строго по плану, уже давно перенесла заградительный огонь вперед и в сторону от поля боя. Солдаты гибли на каждом метре, но полк все равно продолжал наступать. Несколько человек чудом достигли немецкой линии обороны, но полегли в грязи либо повисли на колючей проволоке, которая так и не была перерезана. Последним чувством многих этих храбрецов, задыхающихся от усталости, истекающих кровью и обезумевших от страха, был ужас оттого, что немецкая линия обороны не пострадала. Большинство укреплений не получили повреждений. Предварительная бомбежка прошла мимо. В ярости бойцы кидались к проволоке, бросая гранаты, но их крики быстро превращались в предсмертные хрипы.

Всего в то утро 810 военнослужащих Ньюфаундлендского полка сумели выбраться из окопов. Только 68 человек вышли из боя без травм и ранений. Погибли все офицеры, включая трех, которые вообще не должны были участвовать в атаке. Лишь командир и его адъютант выжили, чтобы услышать похвалу генерального штаба. «Это была великолепная демонстрация дисциплины и доблести, – сообщил один из штабных офицеров Хейга премьер-министру Ньюфаундленда, – атака не увенчалась успехом только потому, что мертвецы не могут идти дальше».

После 1 июля Хейг не мог отменить наступление на Сомме, не признав катастрофических потерь. Поэтому он просто пересмотрел цели кампании и заявил, что планировал истощение войск врага, а не прорыв. Битва на Сомме продолжалась 140 дней, ценой 600 тысяч раненых и убитых британские войска продвинулись на 10 километров и остановились в 6,5 километра от Бапума, который Хейг планировал взять в день начала атаки. Около 600 тысяч немцев также были убиты или ранены. Через четыре месяца сражений поле боя площадью в несколько десятков квадратных километров было покрыто трупами в несколько слоев. Тела вздувались, кости беспорядочно торчали из этой массы, плоть погибших была черной от падальных мух.

12 октября 1916 года, когда битва на Сомме еще продолжалась, служба Вейкфилда подошла к концу: после двух лет на войне его демобилизовали и отправили домой, в Канаду. В Булони 21 октября он впервые за год спал в кровати, а после недели пребывания в Лондоне отплыл на пароходе Ionian – потрепанном судне с палубами, все еще испачканными кровью после перевозки раненых в битве при Галлиполи. 13 ноября Вейкфилд прибыл в Монреаль. Но дома он оставался недолго. За два дня до Рождества он записался в канадскую армию и в течение следующего года служил сначала на госпитальном судне Letitia, а затем на судне Araguaya, плавая туда-обратно через Атлантику по линии Ливерпуль – Галифакс. Письма Вейкфилда, написанные в 1917 году, утеряны, как полагают члены его семьи – сожжены. Но в официальных отчетах об этих рейсах говорится о сотнях молодых людей, списанных после военных действий. Вейкфилд отвечал за самых тяжелораненых: лежачих больных, бойцов с ампутациями, за сумасшедших, которых при необходимости привязывали ремнями к койкам. Это была страшная и отупляющая рутина: бесконечные обходы палат, где лежали ослепшие от газа, искалеченные до неузнаваемости, потерявшие память. День начинался в 8:00 с завтрака с офицерами отделения, затем проводился осмотр больных, потом общее собрание в полдень, далее обед, работа с больными до полдника, физические упражнения на палубе перед ужином в шесть вечера.

С каждым трансатлантическим переходом Вейкфилд все больше погружался в депрессию, хотя по-прежнему был способен на подвиги. Так, он организовал спасение раненых 1 августа 1917 года, когда всего в 20 километрах от гавани Галифакса судно село на мель в тумане. Но Вейкфилд не мог избавиться от воспоминаний, его постоянно преследовали случаи, которые оставались почти незамеченными. Например, днем 19 сентября один из его пациентов, обезумевший от войны инвалид, прыгнул за борт. «В тот день штормило, – вспоминал Вейкфилд, – волны захлестывали палубу. Вахтенный увидел случившееся и сразу бросил два спасательных круга, один упал рядом с этим парнем, но он ушел под воду и больше не показался».

Вейкфилд оставался на службе на Araguaya до 12 декабря 1917 года. Через две недели он был в Англии, 29 декабря отправился в Кент, чтобы посетить своего хорошего друга по фамилии Легетт, единственного выжившего из четырех сыновей в семье. Трое остальных погибли во Франции.

Вейкфилду к этому моменту исполнилось 42. Он служил с самого начала войны и в любой момент мог вернуться домой. Но вместо этого вновь поступил на службу и к февралю 1918-го опять оказался во Франции в составе медподразделения Канадского полевого госпиталя, сначала на его резервной базе у моря, а затем в Утро́, недалеко от фронта. Уже к 1918 году ненависть к немцам сквозила почти в каждом письме Вейкфилда. В дневнике он писал о детях, застреленных при оказании помощи голодающему пленному, о жене врача, привязанной за волосы к дому, о десятках реальных и воображаемых поступков людей, которых он называл «звероподобными фрицами». Он ждал победы как шанса призвать к ответу всех, кого считал ответственными за войну: всю немецкую нацию, каждого мужчину и женщину, которых, по его мнению, не коснулись боль и последствия их поступков. Любой мести было мало. 4 декабря 1918 года Вейкфилд писал из Тюнгена, из Баварии: «Фрицы не знают, что такое война. Мы должны преподать им урок. Уверяю вас, я делаю для этого все возможное».

Шесть лет спустя Вейкфилд стоял на вершине Грейт-Гейбл. Когда туман рассеялся и, по словам репортера, «уступил место золотым лучам», собравшиеся сняли дождевики и подняли глаза к небу. Джеффри Янг ступил на камень над памятной бронзой и по знаку Вейкфилда заговорил. Его голос был глубоким, сильным и разносился далеко. Альпинисты, которые добрались только до вершины Грин-Гейбл, расположенной через седловину, говорили потом, что слышали каждое слово, звучавшее так же отчетливо, как горн на поминальной службе. «Они хотели стихов, – вспоминал позже Янг, – но я чувствовал, что лучше говорить прозой».

«Мы собрались, чтобы посвятить это пространство свободе. Здесь начертаны имена людей – наших братьев и товарищей, которые тоже считали, что нет свободы там, где дух человека в рабстве, и которые отдали себя и растворились в этих холмах, ветре и солнечном свете, чтобы свобода нашей земли осталась нетронутой… Этот символ означает освобождение духа через щедрое служение, и наша земля будет давать свободу снова и снова, и так будет всегда. Наследие, которое оставили по себе эти дети холмов, надлежит помнить вечно».

После речи группа кадетов из школы Сент-Бис исполнила гимны «Веди нас, добрый свет» и «Господь нам щит из рода в род». Распогодилось, и, как написал корреспондент газеты Advertiser, «в клубящемся тумане пение было самым впечатляющим моментом церемонии; затем один из присутствующих прочитал псалом “Возведу очи мои горе, откуда прибудет помощь”, а преподобный Дж. Смит произнес молитву».

Лишь Вейкфилд не молился и не склонял головы. Никогда более он не говорил о Боге и не посещал религиозные службы. И никогда не водил своих детей в церковь.

Церемония на Грет-Гейбл закончилась пением гимна «Боже, храни короля».

Одиннадцатый вице-король Индии Джордж Натаниэль Керзон страдал от врожденного искривления позвоночника, из-за чего носил корсет и испытывал боль при каждом шаге. Но это не мешало ему совершать долгие путешествия по Азии. В 1887 году Керзон отправился в кругосветную поездку по морю и железной дороге, побывал в Канаде, Японии, Гонконге, Индии и вернулся домой через Аден. Годом позже он попал в ханства Центральной Азии, отправившись по суше из Москвы, пересек Каспийское море, добрался до Бухары и Самарканда, а затем на конной повозке до Ташкента и Черного моря. В 1889 году он пересек Персию, проезжая по 120 километров в день по пустыне и заполняя наблюдениями сотни страниц записных книжек, которые опубликовал в 1892 году в виде двухтомника «Персия и персидский вопрос», имевшего большой успех. У Керзона был наметанный глаз, глаз шпиона. Казалось, ничто не ускользало от его внимания.

В 1894 году, после второй кругосветки, Керзон отправился в Индию и сумел добиться от индийского правительства разрешения прибыть с дипломатической миссией к новому эмиру Афганистана. Маршрут Керзон выбрал весьма извилистый. Он предпринял путешествие на север субконтинента – от Гилгита до Памира, увидел дикую красоту Хунзы и стал первым человеком Запада, попавшим к истоку Окса[14] в Русском Туркестане. Этот подвиг был удостоен золотой медали Королевского географического общества. Наконец Керзон с большой помпой въехал в Кабул. Он был облачен в прекрасный мундир с массивными золотыми погонами, сверкающими медалями и орденами, с огромной саблей на боку. Все это заранее было заказано у театрального костюмера в Лондоне. Наряд – чистая фантазия, однако требовалось произвести впечатление.

Лорд Керзон шел по жизни с высоко поднятой головой, компенсируя неуклюжую походку «абсолютной уверенностью в себе». Он во многом олицетворял суть и противоречия британского правления в Индии. Керзон был потомком семисотлетней аристократической фамилии, сыном холодного равнодушного отца и воспитанником няни-садистки, которая однажды заставила мальчика написать записку дворецкому, чтобы тот велел изготовить трость, которой можно было бы бить его. Учась в Итоне и Оксфорде, Керзон носил маску «непробиваемого превосходства». В лондонском обществе поговаривали, что его либидо соперничало с его интеллектом. Керзон унаследовал земли и титулы, получил вдобавок хорошее состояние, женившись на красавице американке Мэри Лейтер. В 1899 году, не достигнув еще сорокалетнего возраста, он воплотил свою мечту, став вице-королем Индии.

Являясь ярчайшим представителем британской имперской авантюры, Керзон был одновременно высокопарным, тщеславным, искренним, бескомпромиссным, находчивым и абсолютно преданным идее превосходства белого человека. Он писал книги об индийских коврах, восстановил Тадж-Махал, сохранил Жемчужную мечеть в Лахоре, королевский дворец в Мандалае и храмы Кхаджурахо. Он требовал чисто абстрактной справедливости и ответственности, наказывая, например, целые армейские полки за надругательство над одной индианкой, в то же время его правительство бездействовало, когда голод охватил Индию и стаи одичавших собак пожирали трупы детей на улицах. Как и английская королева, чьи знания об Индии были почерпнуты из донесений и наблюдения за слугами – Виктория, индийская императрица, ни разу не посетила жемчужину своей короны, – Керзон считал, что у него особое чутье на настоящих индийцев, колоритных и необычных крестьян, которые так не похожи на представителей образованных классов, которых вице-король откровенно презирал. «В правительстве Индии отсутствуют индийцы, – заметил он однажды, – поскольку из всех 300 миллионов жителей субконтинента не найдется ни одного, способного выполнять такую работу». Имперское воображение Керзона разжигала идея Индии, а не ее реальность.

Он единолично возглавлял штат из всего лишь 1300 британцев, состоявших на индийской государственной службе. Эти люди управляли пятой частью населения Земли. Индийская армия была сильной и хорошо обученной, но она насчитывала всего 200 тысяч человек, и только треть ее составляли британские полки, рассредоточенные на огромной территории от Сиама до Персии. На большей части Индостана основным представителем британской власти являлся окружной офицер. Эти люди весь день проводили в седле, переезжая из деревни в деревню, разрешая споры, взимая налоги, обеспечивая верховенство закона и поддерживая порядок на тысячах квадратных километров с населением, иногда исчисляемым миллионами. Нещадная эксплуатация, жестокое подавление любого инакомыслия, ниспровержение местных элит – вот на чем держалось британское правление. Но основным столпом его была дерзость и беззастенчивая наглость маленького островного государства, которое никогда не задавалось целью править миром, но тем не менее делало это с поразительным успехом.

Керзон прекрасно понимал, что его власть держится исключительно на презумпции силы. Эта сила демонстрировалась ежедневно, в том числе посредством законов и постановлений. Все было направлено на то, чтобы привить местным жителям чувство неполноценности. В этом и заключается суть колониализма. Имидж имел значение. Во дворце вице-короля в летней столице Британской Индии – Симле работало триста слуг и не менее сотни поваров. Обычно в сезон Керзон устраивал с десяток грандиозных приемов помимо примерно тридцати мероприятий, которые сопровождали важные события лета: государственный бал, второй, не менее роскошный бал-маскарад, детский бал. Кроме того, устраивались вечерние приемы, дневные приемы на открытом воздухе на тысячу персон и танцевальные вечера с сотнями приглашенных гостей. Будучи приверженцем ритуалов и протокола до мельчайших деталей, Керзон требовал, чтобы его слуги носили ливреи и шелковые чулки, и не гнушался лично измерять длину красных ковровых дорожек, разворачиваемых перед ним в торжественных случаях.

Бриллиантовый юбилей Виктории в 1897 году – шестидесятилетие с момента восшествия на престол – считается самым дорогим празднованием за всю историю человечества, но по красочности, пышности и экзотике он не шел ни в какое сравнение с Дурбаром 1903 года, организованным Керзоном в честь коронации сына Виктории Эдуарда VII[15]. Новый король не смог приехать, в Дели монарха представлял его брат герцог Коннаутский, и все двухнедельное празднество стало, по сути, данью уважения вице-королю, на что и рассчитывал Керзон. Более миллиона индийцев собрались на улицах Дели посмотреть на пышную процессию, двигавшуюся из центра на специальное поле в пригороде. Чтобы справиться с потоком приглашенных гостей, которых насчитывалось 173 тысячи, пришлось проложить 8 километров железной дороги, по ней людей доставляли на место празднества. На равнине построили большой амфитеатр и великолепные павильоны, в которых были представлены всевозможные образцы индийского искусства, первый раз в таком количестве собранные в одном месте: ковры и шелка, керамика и эмали, бесценные предметы старины… Каждое княжество Индии занимало отдельный павильон со своими красочными шелковыми знаменами, которые сверкали на солнце.

Вице-король принял всех правителей княжеств, многие эти навабы, низамы и махараджи увидели друг друга впервые. Молитвы и гимны ознаменовали вступление в должность десятков представителей местных элит – мужчин и женщин, удостоенных такой чести за верность и службу британцам. Огромное облако желтой пыли поднялось над равниной, когда первые из 67 эскадронов кавалерии и 35 батальонов пехоты, артиллерии и инженерных войск продефилировали перед собравшимися. Военный смотр продолжался около трех часов. Наконец к помосту и трону на нем подъехал глашатай на коне и велеречиво провозгласил коронацию нового правителя. Грянул залп имперского салюта из ста одного орудия. Не успели пушки умолкнуть, как Керзон выступил вперед и призвал толпу к верности британской короне и преклонению перед неоспоримым могуществом Англии. «В мировой истории никогда не было ничего более великого, – напишет он позже, – чем Британская империя – великолепный инструмент, созданный для блага человечества»[16].

Британцы действительно преобразили облик Индии, построив тысячи километров каналов и железных дорог и возведя города. Но на глубинном уровне присутствие чужеземцев оказалось лишь эфемерным покрывалом над древней цивилизацией, которая на протяжении 4 тысяч лет существовала как империя мысли и духа, а не территориальных владений. Индия часто уступала натиску захватчиков, но в конце концов всегда побеждала, впитывая принесенное извне, и, видимо, в силу мощи своей истории неизбежно превращала любое новое влияние в нечто неизгладимо индийское.

Однако как единое целое Индия была британским изобретением, воображаемой страной, с постоянно меняющимися и расширяющимися границами политических и коммерческих интересов. Эти интересы становились реальными благодаря математикам и сотрудникам Индийской геодезической службы. Карты стали ключом к понятию «Индия». Они вместили в два измерения географические и культурные особенности субконтинента и создали логическое обоснование для дальнейших завоеваний. Мифологический ландшафт огромного пространства, Индия как мечта становилась конкретной и осязаемой, когда ее переносили на бумагу. Не случайно одним из величайших научных исследований XIX века стало измерение и картографирование рельефа Индостана, и не случайно благодаря этому была открыта самая высокая гора в мире.

Географы давно знали, что Земля не является идеальной сферой. Но степень этих искажений, имеющих огромное значение для науки, никто не представлял. В 1802 году началось Великое тригонометрическое исследование, целью которого стало разгадать загадку кривизны земного шара посредством измерения дуги долготы через всю Индию. Математическая база такого исследования довольно проста: если можно на ландшафте отметить три видимые точки и если известно расстояние между двумя из них, то можно измерить угол наклона в каждой из них к третьей, неизвестной точке, и с помощью тригонометрии определить ее положение и расстояние до нее. Как только третья точка определена, она может образовать вместе с одной из известных точек основание нового треугольника, по которому можно установить координаты новой контрольной точки на горизонте, часто горы или другого заметного ориентира. Таким образом, со временем возникла цепь измеренных треугольников – Великая дуга, протянувшаяся более чем на 2,5 тысячи километров с юга на север через весь субконтинент.

Расстояние определялось с помощью калиброванных цепей и измерительных реек. Это предполагало наличие команд геодезистов, продирающихся сквозь джунгли, перебирающихся через болота, карабкающихся по ледникам. Для измерения углов с надлежащей точностью требовались тончайшие приборы – огромные латунные теодолиты, весившие до полутонны. Чтобы перемещать такую махину, привлекали до десяти носильщиков. Фактически это сложно сконструированные телескопы, которые могут поворачиваться вертикально и горизонтально, позволяя измерять все углы в плоскости. Теодолит устанавливали на круглой платформе, прикрученной к вершине десятиметровой опоры, которую вкапывали в землю и подпирали длинными стойками. Рядом устанавливали еще одну платформу с лесами и местом для наблюдателя, откуда он мог проводить измерения. Малейшее движение или смещение теодолита делало все расчеты бесполезными.

Более 40 лет сотрудники Индийской геодезической службы, сопровождаемые армиями рабочих, которые страдали и погибали десятками, перемещались с этими тончайшими инструментами по всему полуострову. Времени для работы всегда было отчаянно мало, ведь только с приходом муссона дымка над Индостаном рассеивается и появляется хорошая видимость. Страдая от тропических болезней, укрываясь от непогоды на заснеженных склонах гор или в безлюдных пустынях, исследователи скрупулезно записывали наблюдения. Ничто не могло заставить их свернуть с пути. Если требовалось установить точку триангуляции и правильно расположить теодолит, уничтожались целые деревни, священные холмы ровнялись с землей, сносились древние храмы.

К 1830-м годам Великая дуга, начавшаяся с юга Индии, достигла подножия Гималаев – гряды самых высоких и самых молодых гор на Земле, протянувшейся изгибом более чем на 2300 километров от Брахмапутры до Инда – расстояние, примерно равное дистанции от Лондона до Москвы. У Гималайского хребта геодезические группы повернули на восток и запад и пошли через предгорья и малярийные джунгли – тераи, где стали создавать новые точки отсчета. Исследователи возводили наблюдательные пункты из глинобитных кирпичей высотой все те же 10 метров, откуда всматривались в горные хребты. Над зноем и пылью индийской равнины, начиная от лесов Бирмы и далее на запад, вздымается свыше тысячи гор более 6 километров в высоту, – это едва ли доступно воображению.

Красота математической науки позволила рассчитать высоту этих вершин с огромных расстояний. В 1846 году группа исследователей под руководством Джона Армстронга обратила внимание на скопление пиков примерно в 225 километрах к западу от Канченджанги, которая в то время считалась высочайшей горой Земли. По сравнению с потрясающе красивым массивом Канченджанги, который доминирует в небе за Дарджилингом, эти далекие горы казались ничем не примечательными – просто белые выступы на горизонте. Армстронг обозначил самую высокую из них как Пик B. Несколько последующих сезонов она оставалась скрытой облаками и дымкой, и только в ноябре 1849 года другой сотрудник геодезической службы, Джеймс Николсон, смог провести серию наблюдений с шести различных станций, ближайшая из которых находилась примерно в 170 километрах от горы, известной к тому времени как Пик XV. Только в 1854 году в штаб-квартире Индийской службы в Дехрадуне и в Калькутте началась обработка полученных Николсоном данных.

Глава Геодезической службы Эндрю Во поручил эту задачу главному вычислителю – блестящему индийскому математику Радханату Сикдару. Учитывая расстояние до объекта и проблему атмосферной рефракции, задача была грандиозной. Сикдару потребовалось два года, чтобы определить, что высочайшая вершина в группе этих неизвестных пиков выше любой другой горы на планете – 8840 метров. Это был потрясающий вычислительный подвиг. Фактическая высота горы, измеренная сегодня с помощью спутниковых технологий, составляет 8849,4 метра. Но Гималаи поднимаются со скоростью примерно сантиметр в год. В 1850-х, когда Сикдар проводил свои расчеты, вершина была чуть ниже. Таким образом, используя карандаш, бумагу и математические премудрости, индиец ошибся всего примерно на 9 метров.

Последующее наименование горы вызвало споры. Британские исследователи по возможности старались давать таким объектам местные названия. Но в письме от 1 марта 1856 года, адресованном сэру Родерику Мёрчисону – президенту Королевского географического общества, Во предложил назвать гору в честь своего предшественника, сэра Джорджа Эвереста, руководившего исследованиями с 1829 года. Сам сэр Эверест принял предложение в штыки. Это выдающийся географ, в основном благодаря ему Великое тригонометрическое исследование оказалось столь успешным. Но Эверест был несчастным человеком, язвительным и раздражительным, имевшим мало друзей в Индии, отчасти из-за пренебрежительного отношения к религиозным памятникам, которые он считал храмами праздности, и к языческим суевериям, мешавшим работе. Фамилия правильно произносится «Иврист» с ударением на первом слоге, и есть некая ирония в том, что гору назвали, навсегда исказив слово. Хотя открытие высоты Пика XV стало достоянием общественности в 1858 году, Королевское географическое общество официально утвердило название только в 1865-м, за год до смерти Джорджа Эвереста.

Впрочем, спор о наименовании прошел почти незамеченным для британской элиты в Индии, недавно пережившей Восстание сипаев. Да и сама гора не вызвала тогда большого интереса. Пройдет почти 20 лет, прежде чем британец Уильям Вудман Грэм отправится в Гималаи исключительно с целью занятия альпинизмом, и еще 10 лет, прежде чем в 1893 году офицер 5-го гуркхского стрелкового полка Чарльз Брюс и молодой, но уже прославившийся своими путешествиями исследователь и политический агент[17] Фрэнсис Янгхазбенд встретятся в Читрале, на афганской границе, на поле для игры в поло и впервые обсудят идею восхождения на Эверест[18]. Сама гора, как писал Янгхазбенд, «необычайно отдаленная и малозаметная, скрытая за другими пиками». С индийской стороны – единственной площадки для наблюдения, так как Непал и Тибет были закрыты для иностранцев, – «вершина Эвереста виднеется среди могучего скопления других гор, которые ближе к наблюдателю и кажутся выше». Для британских властей Индии наибольший интерес вызывали территории за Эверестом. Тибет – таинственная страна, где великие реки зародились задолго до поднятия Гималаев, а непроходимые ущелья и труднодоступные долины стали убежищем для всего, что священно для буддистов, индуистов, джайнов и последователей религии бон.

Если карты можно назвать метафорой, с помощью которой британская власть в Индии обрела площадь, расстояния и границы, то фундамент, на котором держалась вся имперская авантюра, обеспечили знания и информация. Ботаник, археолог, торговец, геодезист и миссионер стали основными разведчиками империи. Антропология возникла вследствие необходимости изучить и понять народы и культуры, чтобы управлять людскими массами. «Если не рассматривать коммерческую и военную составляющие, – отмечал Керзон, – наш долг состоит в том, чтобы в равной степени заниматься раскопками и делать открытия, классифицировать, описывать, копировать, расшифровывать, а также беречь и сохранять».

Всего за десятилетие до того, как Керзон стал вице-королем, под контроль британцев перешли новые территории Индии, в 50 раз превышающие размеры старой доброй Англии. Британская империя, занимавшая четверть поверхности суши, была в шесть раз крупнее Римской империи в период ее расцвета и почти в сто раз больше, чем собственно Британские острова. Королева Виктория являлась повелительницей каждого четвертого жителя планеты, в общей сложности она правила землями с населением около 500 миллионов человек, а ее флот господствовал на море. На те регионы, куда руки британцев не дотягивались, они оказывали влияние вплоть до доминирования. Весь мир измерял время и долготу по Гринвичу, британские телеграфные и телефонные кабели опоясывали Землю. На английских почтовых марках изображался только профиль королевы, поскольку ни в какой иной национальной идентификации не было необходимости. «В империи, – писал Керзон, – мы нашли не только ключ к славе и богатству, но и призыв к долгу, и средство служения человечеству».

Индия называлась жемчужиной британской короны, павлином в золотой клетке, и для британцев было невыносимо, что самое ценное владение империи окружено малоизученными районами и горами. В начале XIX века предметом одержимости Лондона стали Афганистан и северо-западная граница империи, позднее стратегическую обеспокоенность начали вызывать независимые княжества и королевства на севере. В 1850-х Британия присоединила Ладакх к Кашмиру. Десятилетие спустя англичане аннексировали южные районы Сиккима, вмешались в гражданскую войну в Бутане и стали плести интриги в королевских дворцах Катманду. Однако основным поводом для беспокойства оставался Тибет.

«Границы – это лезвие бритвы, на котором стоит вопрос войны и мира и жизнь целых народов», – писал Керзон. Разочарование британцев обусловливалось тем, что обширные пространства Азии оставались белым пятном на карте, а распространить Великое тригонометрическое исследование на этот регион не представлялось возможным. Рубежи были слишком расплывчаты. Никто не знал, где заканчиваются Гималаи и начинается Гиндукуш. Горы Каракорума, Памира и Куньлуня были не исследованы, равно как и Тибетское нагорье. С 1750 по 1900 год лишь несколько человек с Запада достигли тибетской столицы Лхасы. В конце XIX века британцы все еще не открыли в Тибете дипломатическое представительство. Керзон, несмотря на свой статус, не мог наладить канал связи с тибетскими властями, хотя Лхаса находилась всего в 400 километрах от Дарджилинга, крупного британского торгового и сельскохозяйственного анклава на северо-востоке Индии, откуда чай попадал в каждую английскую деревню.

Тибет, ставший империей в VII веке, завоеванный монголами в XIII, затем, с 1642 года, находился под властью лидеров буддийской школы гелуг – далай-лам, которых тибетцы считают воплощениями Ченрезига, бодхисатвы сострадания[19]. Первым политический контроль над Тибетом получил Далай-лама V, или, как его называют, Великий Пятый, который дал своему духовному учителю, настоятелю монастыря Шигацзе, почетный титул Панчен-лама, Великий ученый. В дальнейшем эти две великие духовные фигуры, дополняющие друг друга, стали столпами тибетского теократического государства.

В буддизме Махаяны бодхисатвой называют просветленного, отказавшегося уходить в нирвану, остающегося в этом мире ради спасения всех живых существ. Бодхисатва Сострадания на санскрите называется Авалокитешвара, что значит «сострадательный взгляд» или «владыка, смотрящий с высоты», по-тибетски – Ченрезиг.

В 1720 году маньчжурская империя Цин, в состав которой входил Китай, начала проявлять большой интерес к тибетской и монгольской политике и учредила посольство в Лхасе, где постоянно находилась титулованная, но политически довольно номинальная фигура – амбань. Британцы признавали и использовали в своих целях фикцию маньчжурского владычества в Тибете, даже когда Цины стали терять могущество. Власть маньчжуров в Китае была свергнута в результате Синхайской революции 1911–1912 годов. Но еще в 1876 году англичане подписали Чифускую конвенцию, которой признали контроль маньчжуров над Тибетом в обмен на признание Цинами права Великобритании на колонизацию Бирмы. Тибет не был участником этого соглашения[20].

С ослаблением цинского влияния власть в Лхасе сосредоточилась в руках тибетской аристократии, здесь доминировали высшие ламы крупнейших монастырей школы гелуг – Гандена, Сера и Дрепунга. Регенты при молодых Далай-ламах назначались Национальным собранием и носили почетный титул Сикьонг Ринпоче, или Драгоценный защитник государства. Другим ядром правительства был Кашаг, Совет четырех, состоящий из трех мирян и одного монаха, которые осуществляли контроль над гражданской администрацией во всех вопросах – политических, судебных, финансовых. В подчинении Кашага находился церковный совет из четырех монахов, отвечавших за все монастыри страны. Тибет был разделен на округа, каждый из них возглавлял уполномоченный, под началом которого находились два окружных чиновника, или дзонгпёна, один – монах, а другой – мирянин. Дзонгпёны непосредственно отвечали за местное управление. Они поддерживали порядок, собирали налоги, разрешали споры и вершили правосудие.

Тибет конца XIX века, безусловно, обладал налетом таинственности, но еще не приобрел в полной мере ореол мистики, который в дальнейшем повлиял на восприятие этой страны иностранцами как на бытовом, так и на метафизическом уровне. В 1890‐х годах мало кто в дипломатических кругах считал Тибет просветленной меритократией и уже тем более не рассматривал его как рай на Земле, находящийся на Крыше мира. Это была просто далекая горная страна. На улицах Лхасы отсутствовали европейцы, но было много кашмирцев, непальцев, ханьцев, монголов, русских – купцов и торговцев, приехавших со всех концов Азии. Монастыри привлекали монахов и паломников из самых дальних уголков. На протяжении тысячи лет тибетское влияние ощущалось на огромном пространстве – от Пекина и степей Монголии до дворов персидских правителей и побережья Черного моря.

Вид на дворец Потала в Лхасе, гравюра на дереве

Как и в любом сложном обществе, в Тибете существовало огромное неравенство. Наказания были суровыми и по современным меркам совершенно несоразмерными преступлениям. Тибетское общество было неидеально, со своими противоречиями. Страна знала, что такое долгие войны, также тибетцам приходилось отбивать вторжения. И когда тибетские правители смотрели на юг, в сторону Индии, они видели в британцах нового геополитического игрока, грозную державу, вступившую в союз с давним врагом – воинственным Непалом, с которым Тибет неоднократно конфликтовал, последняя стычка имела место в 1855 году. Поэтому тибетские власти возмущались захватами индийских княжеств, отправкой британских шпионов на Тибетское нагорье и с большим подозрением относились к поползновениям англичан установить контакты.

В начавшейся шпионской игре, впервые описанной Редьярдом Киплингом в романе «Ким», британцы с 1851 года стали готовить индийцев, живших на севере региона, в качестве исследователей-геодезистов, маскировали их под паломников, монахов и торговцев и отправляли через Гималаи, чтобы узнать, что находится за стеной высочайших гор, в стране, которая отбивала любые дипломатические инициативы Лондона и Калькутты. Целью этих шпионов, или, как их называли, пандитов, то есть ученых, была Лхаса, они пытались выведать информацию о тибетском правительстве, силе армии, численности населения, объеме урожая и так далее. Но чаще пандитам поручали исследовать приграничные районы и собрать географические данные, в частности узнать высоту пиков, направление горных цепей, местонахождение и доступность основных перевалов, найти истоки и высчитать протяженность рек, текущих с Тибетского нагорья в Индию.

Инструменты для исследований пандитам давали самые простые, которые можно было замаскировать и носить с собой как монашескую утварь – в Тибете религиозные принадлежности, как правило, не досматривали. Будущих шпионов обучали ходить с точностью до 2 тысяч шагов на милю, выдавали буддистские четки со 100 бусинами вместо традиционных 108, чтобы можно было перебрасывать по бусине на каждые 100 пройденных шагов и так мерить расстояние. Вместо свитков с молитвами в ручные молитвенные барабаны вкладывали рулоны чистой бумаги, на которой тайно записывались полученные данные. Первого такого шпиона звали Наин Сингх, он прошел от Сиккима до Лхасы, а затем по всему Центральному Тибету, преодолев в общей сложности более 2500 километров и сделав 3 миллиона 160 тысяч шагов. Для определения координат он использовал ртуть, которую пронес через Гималаи в раковинах каури, запечатанных воском[21].

Но самый поразительный подвиг совершил пандит Кинтуп, посланный, чтобы разгадать одну из наиболее интересных географических загадок Гималаев. Англичане знали, что река Цангпо, исток которой находится в Западном Тибете в районе горы Кайлас, считающейся священной у индуистов, буддистов, джайнов и бонцев, течет на восток на протяжении почти 2 тысяч километров и исчезает в Гималаях. На другой стороне гималайского хребта Брахмапутра, одна из величайших рек Индии, появляется из гор в районе местечка Садия, примерно в 2 сотнях километров от места исчезновения Цангпо. Перепад высот очень большой, и исследователей давно мучил вопрос, не являются ли эти две реки одной. Если это так, то что за фантастическое ущелье, через которое столь полноводная река прорывается так стремительно и так быстро теряет высоту? Слухи о таинственных водопадах, превосходящих по высоте все известные на Земле, будоражили воображение англичан.

Ракушки каури (ципреи) были популярны во многих азиатских странах – использовались в качестве денег и в азартных играх.

В 1880 году Кинтуп получил задание проникнуть в Тибет под прикрытием и найти путь вниз по течению Цангпо до места, где он мог бы бросить в реку помеченные бревна, которые с другой стороны Гималаев в верховьях Брахмапутры высматривали бы специально посланные наблюдатели. Кинтупу потребовалось семь месяцев, чтобы добраться до деревни Гьяла, расположенной в начале одного из глубочайших ущелий мира – Большого каньона Ярлунг-Цангпо, куда утекала таинственная река, но здесь спутник пандита предал его и продал в рабство. Более чем через год Кинтупу удалось бежать, но его поймали. Однако он не собирался отступать. Прошло четыре года, прежде чем Кинтуп освободился, смог проследить течение и понял, что Цангпо и Брахмапутра – одна и та же река. Он отправил с нарочным записку в Индию, к англичанам, заготовил 500 бревен, пометил их и бросал в реку по 50 штук в день. Но записку адресатам не доставили, в Индии Кинтупа давно уже считали пропавшим без вести, и никто не следил за бревнами.

Когда в сентябре 1884 года Кинтуп наконец сумел вернуться в Дарджилинг, те, кто отправил его на задание, либо уже давно покинули Индию, либо умерли. Его рассказам никто не поверил. Открытие, сделанное индийцем, не признавали до 1913 года, когда британцы Фредерик Бейли и Генри Морсхед подтвердили полученные Кинтупом данные, причем сами едва не погибли, пока исследовали Цангпо с юга. В дальнейшем на страницах этой книги мы еще встретимся с Бейли, равно как и с Морсхедом, который нанес на карту маршрут к Эвересту, участвовал в экспедициях на гору в 1921 и 1922 годах, а позже был убит в джунглях Бирмы. Благодаря Морсхеду и Бейли Кинтупа, к тому времени уже старика, пригласили в Симлу, где его лично наградил за службу вице-король.

Невзирая на шпионаж и интриги, британцы не имели серьезных территориальных амбиций в отношении Тибета. Они хотели, чтобы Тибет оставался буферным государством, изолирующим Британскую империю от единственного серьезного соперника, который действительно представлял угрозу для англичан в Южной Азии. Российская империя, доминирующая на суше так же, как англичане на море, в конце XIX века расширялась на юг и восток от Аральского моря к афганской границе с поразительной скоростью – более 140 квадратных километров в день. К началу XХ века русские военные и исследователи проникали в горы Гиндукуша и Памира с севера, в то время как англичане занимались тем же с южной стороны. Это ожесточенное соперничество, известное британцам как «Большая игра», а русским как «Игра теней», со времен Крымской войны дважды ставило оба государства на грань конфликта, причем в 1885 году военные действия казались настолько неизбежными, что Государственная канцелярия Великобритании напечатала документы, объявляющие состояние войны с Россией.

Столкновение удалось предотвратить благодаря территориальному компромиссу, выработанному в 1885 году англо-русской пограничной комиссией, которая создала буферную зону, отдав Афганистану узкий участок земли вдоль Гиндукуша, чтобы обе империи не соприкасались друг с другом. Так появился Ваханский коридор. Однако кризис заставил Лондон изменить стратегию. Менее чем за век Россия расширилась на 3 с лишним тысячи километров, буквально уперевшись в Индию с севера. И по некоторым признакам, у русского царя имелись планы на Китайский Туркестан и далее. Поэтому британцы не могли более довольствоваться номинальным контролем над территорией у подножия гор и начали проводить агрессивную политику: создавать форпосты, строить дороги и проникать в неизведанные районы на границе от Каракорума и Памира на севере до Белуджистана на юге.

Россия оставалась сильным конкурентом, но теперь фактическим противником британцев стали жители приграничных земель. Контролировать перевалы, ведущие в Индию, означало держать гарнизоны на далекой враждебной территории, где около 200 тысяч представителей свирепых пуштунских племен, в частности афридии, махсуды, вазиры, не выпускавшие из рук оружие, жили по кодексу чести, который требовал мстить за любой вред или оскорбление. За шесть лет пребывания Керзона на посту вице-короля произошло более 600 набегов и стычек, и далеко не один британский солдат остался навсегда на непокоренной территории, причем смерть была страшной. Для подразделений индийской армии, расквартированных в Гилгите и Читрале, единственным способом уцелеть являлся жесткий отпор. Ударами возмездия занимались специальные отряды, действовавшие по принципу «убей и отступи». Британия решила не допустить русских к своим границам, чего бы это ни стоило.

Напряженность на границе с Тибетом тоже оставалась высокой: пограничные стычки между тибетскими и британскими войсками привели к открытому военному конфликту в марте 1888 года, когда 2 тысячи британских солдат послали, чтобы отразить вторжение тибетских войск в Сикким. В 1890 году Британия аннексировала это княжество, и по условиям англо-маньчжурского договора, зафиксировавшего границы, и торговых соглашений, подписанных в 1893 году, англичане получили право держать своего постоянного представителя в местечке Ятунг в долине Чумби – участке тибетской территории, вклинивающемся между Сиккимом и Бутаном. Здесь проходил традиционный торговый путь из Индии в Тибет. Лхаса не участвовала ни в одном из упомянутых выше соглашений, поэтому активно препятствовала торговле, облагая китайцев таможенными пошлинами в Пхари, в начале долины, и заблокировав долину за Ятунгом, чтобы не допустить туда британцев.

Керзон, ставший вице-королем Индии в 1899 году, не собирался мириться с таким оскорблением британского престижа. Поняв, что сотрудничество с Пекином мало что дает в тибетском вопросе, он попытался установить прямые отношения с Лхасой. Вопрос торговли оставался животрепещущим, но гораздо большее беспокойство вызывали слухи о растущем российском влиянии в тибетской столице. 24 мая 1899 года Керзон обратился к британскому министру по делам Индии и сообщил, что при дворе тибетского правителя присутствуют русские агенты. Таковым Керзон считал Агвана Доржиева[22], буддистского монаха из Забайкалья, российского подданного, который постоянно сопровождал Далай-ламу XIII. Доржиев являлся одним из семи наставников Его Святейшества. Британцы, однако, полагали, что Доржиев торговал оружием и вел переговоры о заключении соглашений с Тибетом от имени царя Николая II.

Осенью 1899 года Керзон отправил два официальных письма Далай-ламе, но они вернулись нераспечатанные. Тибетцы не собирались подтверждать торговые права, предоставленные англичанами Пекину по договору, заключенному в обход Лхасы. Керзон воспринял отказ как оскорбление короны и поклялся в третьей и последней ноте, отправленной в столицу Тибета, принять все меры, которые он сочтет нужными, для обеспечения британских торговых интересов в регионе. Эта прямая угроза вновь осталась без ответа, что только усилило подозрения вице-короля. Японский монах Экай Кавагучи[23], неоднократно бывавший в Лхасе в то время, сообщил британцам, что тибетцы получают стрелковое оружие из России и что более 200 бурят-монгольских студентов, предположительно, приспешников Доржиева, живут в тибетских монастырях, что является идеальным прикрытием для шпионажа со стороны русских. Как выяснилось позднее, информация Кавагучи была ошибочной.

22 октября 1900 года в Министерство иностранных дел в Лондоне пришла телеграмма из Санкт-Петербурга, в которой сообщалось, что Доржиев привез царю приветственное письмо от Далай-ламы. Министр иностранных дел России граф Ламсдорф отрицал, что это официальное посольство из Тибета. Тем не менее российские газеты широко освещали приезд Доржиева, называли его чрезвычайным посланником и сообщали, что он очаровал царский двор. Менее чем через год, в июне 1901 года, Доржиев вновь оказался в России во главе миссии из восьми высокопоставленных тибетцев, пресса снова отвела репортажам о нем первые полосы в газетах, также монаха щедро одарил царь. Не только англичанам казалось, что Далай-лама активно ищет поддержки России в качестве противовеса Англии. Появилось множество слухов о тайном соглашении между Россией, Цинской империей и Тибетом. Поговаривали о строящейся русскими железной дороге в Тибет, о караванах верблюдов, доставлявших русские винтовки в арсенал в Лхасе, который построили казаки. Утверждалось, что влияние Доржиева было столь велико, что он мог самолично отдавать приказы тибетской армии.

Что из этого правда, а что нет – доподлинно тогда никто не знал. Однако любое влияние России в тибетском регионе было неприемлемо для британцев. И Керзон считал своим долгом «сорвать эту маленькую игру, пока возможно». Единственным выходом могло стать англо-тибетское соглашение, подписанное в Лхасе и гарантирующее если не преференции британцам, то, по крайней мере, нейтралитет, который сделал бы Тибет недоступным как для англичан, так и для русских.

Весной 1903 года Керзон послал в Лондон представителя, чтобы получить разрешение на отправку в Тибет военного отряда в 1200 штыков. Но в британской столице не желали враждовать с Цинами или открыто угрожать русским, поэтому санкционировали только тайную торговую миссию для переговоров с тибетцами в крепости Кампа-Дзонг, расположенной менее чем в дне пути от перевала Серпо-Ла высотой более 5100 метров, по которому проходит граница Сиккима с Тибетом. Присмиревший Керзон решил, что возглавит миссию его старый друг Фрэнсис Янгхазбенд, на которого можно было положиться и в продвижении агрессивной политики, и в преодолении сложностей, которые наверняка возникнут во враждебной неизведанной стране.

Будучи военным, философом, мистиком, авантюристом, шпионом и империалистом до мозга костей, Янгхазбенд обладал железной волей, но мягким характером. Он родился в 1863 году в Индии, в предгорьях Гималаев, учился в британской школе в Клифтоне, затем в Королевской военной академии в Сандхерсте, а в 1882 году вернулся в Индию офицером Королевского драгунского гвардейского полка. В 1886-м, после нескольких экспедиций в Гималаи и разведывательных операций в верхнем течении Инда и в районе афганской границы, Янгхазбенда включили в состав исследовательской группы, направлявшейся в Маньчжурию, чтобы заново открыть Длинную белую гору – священную вершину, описанную двумя веками ранее странствующим монахом-иезуитом[24]. После семимесячного путешествия Янгхазбенд, которому исполнилось 25, оказался один в Пекине, и надо было как-то возвращаться в Индию. Он решил идти назад пешком и стал первым европейцем, пересекшим пустыню Гоби. Затем Янгхазбенд добрался до Кашгара и Яркенда и попал в неизведанные районы Куньлуня и Каракорума. Преодолев опасный перевал Музтаг высотой более 5400 метров в поисках пути домой, в Балтистан и Кашмир, он оказался в стране гигантских ледников и бурных рек, пробивающих путь через огромные горы. В числе прочего Янгхазбенд стал первым европейцем, увидевшим северный склон К2, второй по высоте вершины мира.

Примерно год спустя он вернулся в Каракорум уже в звании капитана для расследования нападений на торговые караваны. Грабежом занимались жители княжества Хунза. Помимо этого Янгхазбенд хотел исследовать перевалы и реки как в Каракоруме, так и на Памире и отследить присутствие русских в этих крайне труднодоступных приграничных районах. Сопровождала его небольшая группа военнослужащих 5-го гуркхского стрелкового полка под командованием Чарльза Брюса, который, как и Янгхазбенд, сыграет большую роль в истории исследования высочайшей горы в 1921–1924 годах. Дружба двух этих людей, закаленная в горниле Большой игры, станет той движущей силой, которая приведет британцев на Эверест.

Летом 1891 года казачий патруль задержал Янгхазбенда на Памире и выдворил его назад, в Индию. Инцидент стал поводом для крупного дипломатического скандала и заставил Янгхазбенда поверить в серьезность русской угрозы. Это убеждение он, как оказалось, разделял с Керзоном, с которым два года спустя впервые встретился в Читрале, где занимал пост политического агента. Керзон был тогда молодым членом парламента, занимался исследованиями в Индии, писал статьи для Times и одновременно изучал британскую оборону на дальних рубежах, высматривая слабые места.

Когда уже вице-король Керзон в 1903 году попросил своего друга возглавить миссию и военный поход в Тибет, Янгхазбенд, по сути, был одним из наиболее известных географов эпохи – обладателем золотой медали и самым молодым членом Королевского географического общества за исследования Памира и Каракорума, автором трех из двадцати шести книг, которые он напишет за долгую и выдающуюся жизнь. Пресса называла его «героем потрясающих приключений и опасных экспедиций, писателем с прекрасным английским языком, смелым солдатом и джентльменом до мозга костей». А еще он был рекордсменом в беге на короткие дистанции, что не осталось незамеченным его многочисленными поклонниками-школьниками.

19 июня 1903 года Янгхазбенд, одетый в брюки, гетры, куртку защитного цвета и обутый в коричневые кожаные сапоги, отправился из Дарджилинга вверх по долине реки Тисты, чтобы томиться от пота в духоте под муссонными дождями, – такова первая часть пути из Сиккима в Тибет. С ним отбыл переводчик – капитан Фредерик О’Коннор, один из немногих военных британской армии, знавших тибетский язык. Сопровождал англичан отряд из 500 сипаев 32-го Сикхского пионерского полка[25], это были ветераны жестоких боев за освобождение Читрала в 1895 году. В Гангтоке к экспедиции в качестве переводчика с китайского присоединился Джон Клод Уайт, политический агент в Сиккиме. Это был заносчивый и мнительный человек, сильно переживавший, что его назначили заместителем Янгхазбенда. Сиккимом Уайт управлял как своей вотчиной. В его присутствии местные жители снимали шапки и простирались перед ним, касаясь лбом земли. Янгхазбенда это не впечатлило.

4 июля Янгхазбенд отправил основные военные силы через Серпо-Ла в Тибет, а сам остался в тылу, собирая гербарий на окрестных лугах и читая стихи Теннисона. Он намеренно не спешил, чтобы войско успело как следует разместиться в Кампа-Дзонге, ведь чиновнику его уровня требовалось появиться с надлежащей помпой. В Тибет он отправился 18 июля верхом. В сопровождении конного вооруженного эскорта Янгхазбенд в черном плаще поднялся на перевал и направил своего коня вниз, на открытую и лишенную растительности равнину Тибета в направлении Кампа-Дзонга. Белые палатки британского лагеря были окружены колючей проволокой и окопами, а за ним высилась массивная тибетская крепость, доминировавшая над долиной.

В Кампа-Дзонге Янгхазбенду пришлось провести пять долгих и тоскливых месяцев. Он тщетно ждал, когда тибетцы пришлют представителей достаточно высокого ранга для полноценных переговоров. «Никогда еще я не встречал столь упрямого и неуступчивого народа», – писал он позднее. Тибетцы не были заинтересованы в диалоге, особенно на своей земле. Они настаивали на том, что переговоров не будет, пока британские войска не отойдут на границу. Возникла дипломатически патовая ситуация, впрочем, неизбежная в сложившихся обстоятельствах: Его Святейшество Далай-лама ушел в трехлетнее духовное затворничество, а без него важные государственные решения не принимались. По сути, это было столкновение культур, к которому британцы оказались совершенно не готовы. Неделями напролет им пришлось скучать, хотя время от времени устраивались развлечения – охота на газелей, стрельба по уткам, сбор растений и скачки. В конце концов Янгхазбенд и его люди вернулись в Сикким. Для тибетцев это была пиррова победа, они не понимали простого факта: потеря англичанами лица гарантировала, что они вернутся, и на этот раз уже совсем не с дипломатической миссией.

Правда, предлог для войны не сделал чести британцам. 3 ноября 1903 года лорд Керзон, вице-король Индии и правитель 300 миллионов человек, отправил в Лондон телеграмму об открытом акте враждебности: группа тибетских солдат похитила непальских яков, пасшихся на границе. Миссия Янгхазбенда, начавшаяся с попытки навязать тибетцам торговые соглашения, о которых британцы договорились с Цинской империей, превратилась в полномасштабное военное вторжение из-за кражи нескольких животных.

В начале декабря британские войска сконцентрировались в Дарджилинге и Гангтоке. Всего к отправке в Тибет подготовили около 5 тысяч пехотинцев (в основном гуркхов и сикхов), а также саперов, инженеров, артиллерийские и пулеметные подразделения регулярной армии. Кроме того, в состав группировки включили представителей военной полиции, медиков, связистов, дипломатов, поваров и нескольких журналистов, прибывших из Великобритании для освещения событий. В помощь войску наняли примерно 10 тысяч носильщиков и 20 тысяч вьючных животных, которые ежедневно перевозили около 18 тонн продовольствия, боеприпасов и снаряжения по сложной и труднопроходимой линии снабжения, протянувшейся от Дарджилинга до Лхасы.

Стояла очень холодная погода – настолько, что в небе были видны белые радуги. Британский отряд направился не на север, к Серпо-Ла и Кампа-Дзонгу, а на восток, к перевалу Джелеп-Ла высотой 4386 метров, ведущему в долину Чумби, по главному торговому пути из Сиккима в Тибет. Это был прямой путь к городу Гьянцзе, определенному как ближайшая цель, и к Лхасе – конечной цели. Янгхазбенд преодолел Джелеп-Ла в воскресенье, 13 декабря, под страшным ветром и при температуре в минус 30. Он, должно быть, размышлял о дерзости зимнего перехода через Гималаи. Эти горы до сих не видели европейскую армию.

На границе англичане сопротивления не встретили, и после трех недель пребывания в Чумби Янгхазбенд отдал приказ двигаться дальше. Войско преодолело перевал Танг-Ла в верхней части долины и наконец вышло на Тибетское нагорье. Передовой лагерь разбили в местечке Туна, подверженном жестоким зимним ветрам. Холод был беспощадным. Старые солдаты просыпались ночью и обнаруживали, что их зубные протезы смерзлись. Сильнейший ветер буквально не давал сделать вдоха, а отсыревшая одежда замерзала настолько, что ее можно было сломать, как палку.

Янгхазбенд решил перезимовать в Туне. Однако генерал Джеймс Макдональд, непосредственно командовавший войском, посчитал, что здесь солдаты будут слишком уязвимы, и отдал приказ вернуться в Чумби, выделив для дипломатической партии на плато небольшой отряд охраны. Оставшимся предстояло прожить три месяца под жестокими ветрами в условиях ограниченного числа припасов, сильного мороза и с ячьим кизяком в виде топлива. Сам Янгхазбенд, по всей видимости, от холода страдал не сильно. В его багаже, состоявшем почти из 30 больших ящиков и двух огромных обитых железом сундуков, был даже отдельный чемодан для шляп. Как настоящий джентльмен, Янгхазбенд имел соответствующую одежду на все случаи жизни. Это 18 пар ботинок и туфель, 28 пар носков, 32 воротничка и 67 рубашек – фланелевых и саржевых, белых и цветных, а также запонки и большое количество галстуков. Кроме того, он привез в Тибет десять костюмов с соответствующими жилетами. Из зимней одежды была китайская шуба, однобортное пальто до колен в талию с бархатным воротником, старый ольстер – повседневное рабочее пальто Викторианской эпохи с накидкой, тулуп, два шерстяных пальто и непромокаемый плащ. Из головных уборов имелись белый пробковый шлем, шлем защитного цвета, коричневая фетровая шляпа, две фуражки, белая панама, треуголка, толстая и тонкая шляпы от солнца и, наконец, охотничья шапка, предназначавшаяся только для стрельбы по куропаткам в долине Чумби. С таким количеством багажа у англичан неудивительно, что в целом за время этой кампании 88 носильщиков умерли от непосильной работы.

К несчастью для Янгхазбенда, в Туне возможности продемонстрировать гардероб были сильно ограничены. Три месяца бесплодных ожиданий завершились встречей с тибетскими чиновниками невысокого ранга 3 марта 1904 года, во время которой посланники Лхасы продолжали настаивать, что Доржиев всего лишь простой бурятский монах, что Россия и Тибет не имеют дипломатических отношений, не говоря уже о каком-либо союзе. Но британцы уже закусили удила и не собирались отступать. Например, в Кампа-Дзонге они узнали, что Доржиев доставил Его Святейшеству фонограф. Дабы не ударить в грязь лицом и доказать свое техническое превосходство, англичане трудились всю ночь, чтобы сымитировать устройство, которое к всеобщему восторгу тоже записывало и воспроизводило голоса. В борьбе с Россией не должно было быть никаких полумер и уступок. Поэтому Доржиев – русский агент, и точка! Только так получалось оправдать крайние меры, к которым Керзон принуждал Янгхазбенда.

Янгхазбенд – замерзший, скучающий, возмущенный несговорчивостью тибетцев и жаждущий разрешения ситуации, решил идти на Лхасу, даже если встретит решительный отпор местного населения. В конце марта войско прошло маршем около 80 километров и возле перевала Гуру наткнулось на каменную стену высотой примерно в человеческий рост, за которой стояли несколько тысяч тибетских солдат, одетых в разноцветные одежды. Большинство из них были вооружены фитильными ружьями, пращами, топорами, мечами и копьями – оружием, которое в Европе не видели уже много лет. Часть вражеского войска была верхом, но к тибетским пони англичане относились с презрением из-за их невысокого роста. Изначально никто не хотел кровопролития. Британцы выстроились в классический боевой порядок, отточенный годами завоеваний: пехота впереди, артиллерия в тылу и пулеметы Максима на флангах.

С достойной восхищения выдержкой пехота двинулась вперед в надежде, что очевидное превосходство заставит врага капитулировать либо бежать. К удивлению англичан, ни один тибетец не шелохнулся[26]. Оба войска сошлись так близко, что солдаты ощущали тепло от дыхания друг друга. Ничто пока не предвещало беды, хотя ситуация сложилась критическая. Британцы решили довести ее до логического завершения и потребовали от тибетцев разоружиться. В какой-то момент солдат-сикх схватил поводья лошади тибетского генерала. В ответ генерал выхватил пистолет и выстрелил индийцу в лицо. На мгновение все замерли, затем начался ад.

Тибетцы даже не успели выхватить мечи, как заработали пулеметы. Люди, чьи знания об огнестрельном оружии ограничивались мушкетами, впервые столкнулись с убийственной эффективностью современного оружия. Это была словно еще одна битва при Омдурмане – легкая колониальная победа. За несколько минут погибли более 600 тибетцев, сотни получили ранения. Британцы потеряли ранеными девять человек: семь сипаев, одного офицера и одного журналиста. Эдмунд Чандлер из Daily Mail получил несколько ударов мечом и в итоге лишился руки. Но тибетцы не сдались. Они просто развернулись, словно были невосприимчивы к пулям, и стали отходить в сторону Лхасы. «Это было ужасное зрелище, – писал британский офицер своей матери, – надеюсь, мне больше никогда не придется стрелять в спину отступающим». Янгхазбенд назвал случившееся «страшным и отвратительным».

После поражения при Гуру тибетцы бежали на север, а британцы продолжили продвигаться вглубь страны и несколько раз вступали в стычки с отрядами противника. Кульминацией стала двухмесячная осада Гьянцзе, в ходе которой наступающие потеряли убитыми и ранеными пару десятков человек, а обороняющиеся – около пяти тысяч. При таком соотношении потерь неудивительно, что к началу Первой мировой британские генералы воспринимали войну как повод для славы. Их военная стратегия, принесшая успех в бесчисленных колониальных битвах, лаконично выражена в двустишии 1898 года – своеобразном гимне писателя и историка Хилэра Беллока во славу пулемета как средства подавления мятежей:

К моменту, когда Янгхазбенд увидел сверкающие золотом крыши дворца Потала и прошел со своими солдатами через Западные ворота священной Лхасы, были убиты более 2600 тибетцев, тогда как общие потери британцев убитыми и ранеными составили всего несколько десятков человек.

Так или иначе, Лхасы англичане достигли. Корреспондент газеты Times Персеваль Ландон вспоминал об этом моменте довольно выспренне: «И вот наконец она предстала перед нами – недостижимая цель стольких отчаявшихся странников, вместилище всего оккультного мистицизма, который только есть на Земле. Фата-моргана бесследно растворялась, уходила, вместо нее проступали реальные и уже близкие очертания золотых крыш и белых стен. Глядя на них, мы почти не разговаривали».

Впрочем, мечтательное настроение продлилось недолго. Через несколько дней Ландон попал в место в городе, где жили рогъяпы, или «разрушители мертвых», – люди, занимающиеся разделыванием останков умерших. Рогъяпы скармливали расчлененную плоть стервятникам, посредством драматизма происходящего напоминая живым, что все материальное в конце концов истлеет и исчезнет. Англичане, ставшие свидетелями тибетских небесных похорон, не имели ни малейшего представления о том, что видят, но относительно рогъяпов Ландон не сомневался: «Трудно представить более отвратительное занятие, более отталкивающих представителей рода человеческого, но, прежде всего, более мерзкие и грязные лачуги, чем те, в которых ютятся эти люди. Немытые, полураздетые, в непристойных лохмотьях, они живут там, где отказалась бы поселиться любая уважающая себя свинья».

Лхаса разочаровала во всех смыслах. Далай-лама XIII, послушавшись совета оракула, прервал затворничество и бежал в Монголию за четыре дня до того, как британцы вошли в город. Это вынужденное изгнание продлится пять лет. В отсутствие Его Святейшества Янгхазбенд изо всех сил старался найти хоть кого-то, с кем можно провести переговоры. Представители Цинской империи здесь оказались бессильны. Попытка британцев заменить Далай-ламу Панчен-ламой и вступить в переговоры с ним ни к чему не привела. Выход удалось найти только с помощью Тонгса-пенлопа, впоследствии короля Бутана[27]. При его посредничестве Янгхазбенд в конце концов достиг соглашения с четырьмя членами Кашага – тибетского кабинета министров. Навязанная тибетцам конвенция, которую подписали 7 сентября 1904 года, давала британцам контроль над долиной Чумби на 75 лет и открывала свободный доступ в Лхасу британскому торговому представителю. Кроме того, Тибет должен был выплатить фантастическую контрибуцию в 7,5 миллиона рупий, также властям страны запрещалось вести любые дела с любой иностранной державой без согласия Великобритании. Последний пункт в сложившихся обстоятельствах стал формальностью. Янгхазбенд не обнаружил в Лхасе никаких признаков российского влияния, ни тем более арсенала, железной дороги, дипломатической или военной миссии. Доржиев, с которым англичане встретились, оказался простым монахом. Сама мысль о том, что Российская империя может угрожать Индии через Тибет, писал Эдмунд Чандлер для читателей Daily Mail, – абсурд ввиду чисто географических сложностей, в чем англичане могли убедиться, пока добирались до Лхасы.

Сам священный город, невзирая на красоту Поталы и храма Джокханг, показался захватчикам обветшалым и старым. По улицам бродили бездомные голодные собаки, не лучше выглядели и дети, слоняющиеся без призора и курившие дикий табак и ревень. В лавках англичане нашли пачки душистого мыла, пролежавшие на полках десятки лет. Их никто не покупал. Люди мылись раз в год. У них были молитвенные колеса, но не было колесного транспорта. Огнестрельное оружие тибетцы называли «огненными стрелами» и считали само собой разумеющимся, что Земля плоская. Они разрешали женщинам выходить замуж за нескольких мужчин, а мужчинам – заключать браки с несколькими женщинами. Они старались не убить самое малое насекомое и не повредить травинку, но выкалывали глаза и отрубали конечности за простую кражу. На религиозных службах монахи извлекали звуки из вырезанных из бедренной кости человека труб и принимали подношения в чашах, сделанных из человеческих черепов. Отшельники-монахи всю жизнь проводили во мраке пещер и замурованных келий. Все это оказалось слишком для тонкой английской душевной организации. Даже реинкарнация – малая часть сложнейшего буддийского мировоззрения – воспринималась англичанами как жестокость и самодурство, как обман, чтобы держать свободный человеческий дух в вечном заточении[28].

После подписания соглашения британцы не стали задерживаться в Лхасе. Опасаясь наступления зимних холодов, они отправились назад, в долину Чумби. Двух недель в Запретном городе оказалось достаточно, чтобы развеять романтические иллюзии, по крайней мере, для Персеваля Ландона. «Тибетцы – недоразвитый и грязный маленький народ, их религия – не что иное, как чудовищная паразитическая болезнь», – писал он, называя правящий теократический режим неэффективным, диким, тираническим и коррумпированным. Эти характеристики, передаваемые в журналистских депешах по телеграфным проводам, которые завоеватели тянули из Индии с самого начала похода на Лхасу, на некоторое время определили восприятие англичанами Тибета. Однако в последующие годы политическая ситуация в мире изменилась, британским властям стало на руку культивировать образ Тибета как далекой и таинственной мистической страны, и именно таким он в конце концов и закрепился в современном западном воображении.

Политический и военный успех вторжения в Тибет оказался для Янгхазбенда недолгим. Экспедиция широко освещалась в британской прессе. Он получил поздравительные телеграммы от короля Эдуарда VII, а также от Керзона и других видных представителей короны. Янгхазбенд мог рассчитывать на теплый прием в Лондоне, включая аудиенцию в Букингемском дворце. Но хвалили итоги тибетской кампании далеко не все. Индийские и европейские газеты назвали переговоры фарсом, соглашение – «бесполезным клочком бумаги», вторжение – кровожадной имперской авантюрой, анахронизмом, а самого Янгхазбенда – тщеславным и своекорыстным. Ходили слухи о разграблении монастырей, о длинных караванах с богатой добычей на пути в Индию. Но самый жестокий удар нанесло британское правительство, которое дезавуировало ключевые пункты соглашения еще до того, как англичане ушли из Лхасы. За несколько дней до отбытия из Запретного города Янгхазбенд получил телеграмму, предписывающую возобновить переговоры с тибетцами и изменить условия, в частности уменьшить размер контрибуции и отменить требование о размещении в Лхасе британского торгового агента. Последний приказ Янгхазбенд проигнорировал как невыполнимый, учитывая, что наступала зима.

Многие участники вторжения уезжали из Лхасы разочарованными. У них появилось ощущение, что они разрушили нечто исключительное и неповторимое. Речь шла не о побежденной стране, а о самой идее места – о запретной земле, одном из последних белых пятен на карте. Накануне вступления отряда в тибетскую столицу Чандлер отправил по телеграфу в свою газету сообщение о том, что после Лхасы «более нет ни запретных городов, ни настоящих тайн, ни неизведанного царства грез». Керзон в своем стиле писал знаменитому шведскому исследователю Свену Гедину, который неоднократно бывал в Тибете и пытался проникнуть в Лхасу, но так и не попал в нее: «Невеста, к которой вы стремились, потеряла девственность». В Лондоне писатель Джон Бакен, впоследствии лорд Твидсмур и генерал-губернатор Канады, размышлял: «Невозможно не почувствовать некоторого сожаления из-за того, что сорваны покровы с тайны, которая много значила для нашего воображения. С открытием Лхасы пал последний оплот настоящей романтики».

Янгхазбенд, несмотря на неудачу, напротив, отправился в обратный путь 23 сентября в приподнятом настроении. Он чувствовал, что стал свободен духом. Тибет преобразил его. За день до отъезда регент Тибета Три Ринпоче подарил в знак примирения изображение Будды, которое Янгхазбенд будет иметь при себе до конца жизни и которое положат в гроб, когда он, став свидетелем двух мировых войн, скончается в 1942 году. Надгробие на могиле Янгхазбенда представляет собой барельеф Поталы с надписью «Блаженны чистые сердцем». Очевидно, что-то сильно повлияло на этого человека за время, что он провел в Тибете. Из военного похода он вернулся преображенным – воином-мистиком, которого в дальнейшем влекла духовная жизнь. Будучи поначалу убежденным империалистом, Янгхазбенд стал открыт миру и впоследствии основал Всемирный конгресс религий.

Как-то, когда для любого англичанина в Индии было естественным открыто выражать презрение к «черномазым азиатам», а выдающиеся люди вроде Махатмы Ганди вызывали лишь насмешку, сидевшие у костра офицеры попросили Янгхазбенда назвать историческую личность, которой он восхищается. Он назвал Рамакришну – гуру, проповедника и реформатора индуизма, которого британцы считали безумным факиром. После Лхасы взор Янгхазбенда был устремлен в другой мир, в другую реальность.

Когда англичане отбыли из Запретного города, Янгхазбенд при первой же возможности ускользнул от своей свиты, желая побыть один. Небо было интенсивного синего цвета, а окрестные горы, писал он, словно горели сиреневым. Янгхазбенд смотрел на теперь уже далекие очертания Лхасы, вспоминал напутственные слова регента о мире и вдруг испытал глубокое чувство сострадания и сопереживания: «Угасающее тепло осеннего вечера было восхитительным, и незаметно меня охватило пьянящее чувство восторга и благоговения. Оно росло, пока не завладело мною полностью. Отныне я не мог более помыслить зло или испытать ненависть. Такие переживания крайне редки, к тому же они быстро затмеваются повседневностью и насущными делами. Но именно эти мгновения проживаешь по-настоящему. Остальное же эфемерно и несущественно. Тот единственный час, когда я уезжал из Лхасы, стоил всей моей жизни».

Янгхазбенд попал в Запретный город человеком, которого преследуют враги – реальные и воображаемые, а вышел из него с мыслями о небе, звездах и горах, которые видел вокруг. Тибет затронул в нем нечто очень глубокое. Вера и убеждения остались тверды, идеализм – непоколебимым, но теперь Янгхазбенд окинул мысленным взором горизонт в поисках новой цели, о которой можно было бы мечтать. Опустошенное реальностью вторжения место, которое до недавнего времени занимала Лхаса в его и в целом в британском воображении, недолго оставалось пустым.

Пока войско возвращалось в Индию, пока солдаты протаптывали тропы по глубокому снегу, а офицеры холодными вечерами собирались в палатке-столовой, Янгхазбенд строил новые планы. Будучи теперь свободным от каких бы то ни было политических обязательств и глядя на юг, на совершенно неизвестную британцам сторону Гималаев, Янгхазбенд задумал провести два больших исследования. Во-первых, стоило попасть в ущелье, в котором скрывалась река Цангпо и где так много мучений претерпел пандит Кинтуп, чтобы выяснить, существует ли вдоль русла путь через Гималаи в Ассам. Возглавить экспедицию должен был Джон Клод Уайт, а в помощь ему в качестве офицера-исследователя планировалось прикомандировать капитана Чарльза Райдера. Начальником второй экспедиции назначили капитана Сесила Роулинга – бесстрашного исследователя, который всего за несколько недель до вторжения в Тибет вернулся из тайного путешествия длиной более 1600 километров. Роулинг через Кашмир и Ладакх проник в Западный Тибет и исследовал более 90 тысяч квадратных километров не нанесенной на карту территории. Теперь его задача, по замыслу Янгхазбенда, была еще более амбициозной. Роулинг получил приказ отправиться на запад, чтобы отыскать исток Цангпо, где бы он ни находился, а затем найти путь через Гималаи с севера и вернуться в Индию. Все это требовалось сделать до наступления зимы.

Но правительство Индии запретило исследовать ущелье Цангпо, опасаясь, что участников экспедиции могут убить «агрессивные племена на границе Тибета и Ассама». В итоге исследовательскую группу Роулинга усилили двумя выдающимися людьми: лейтенантом Фредериком Бейли – военным, который вошел в историю как шпион, и уже упомянутым Чарльзом Райдером, который впоследствии занял пост генерального геодезиста Индии и много сделал для организации экспедиций на Эверест в 1921–1924 годах.

Особенно увлекал Янгхазбенда маршрут, которым он предложил следовать к верховьям Цангпо. Этот путь длиной примерно в 1,5 тысячи километров по неизведанным землям позволял, пусть на расстоянии, рассмотреть куда более труднодоступную цель, чем Лхаса, объект более чистый по природе и более опасный, который почти 20 лет манил его как исследователя. Впервые Янгхазбенд увидел Эверест из Дарджилинга, и оттуда он показался ему совсем небольшой горой – белым выступом на горизонте, который затмевала собой великолепная Канченджанга. В Читрале в 1893 году Янгхазбенд и Чарльз Брюс обсуждали возможность восхождения на Эверест с юга с подходом по территории Непала. Но до первой дипломатической миссии Янгхазбенда в Кампа-Дзонг в 1903 году, за год до вторжения в Тибет, ни один англичанин не осмеливался проникнуть за Гималайский хребет[29]. За исключением пандита Хари Рама, который в 1871 году тайно прошел из Шигацзе в Ньялам, на границу с Непалом, и, возможно, смог взглянуть на Эверест из долины Тингри, ни один британец никогда не видел гору с севера.

Янгхазбенду повезло стать одним из первых морозным утром 19 июля 1903 года. В тот день он проснулся в тени крепости Кампа-Дзонг. Палатка стояла на голом участке земли, по соседству росли лишь несколько жестких пучков полыни. Накануне прошли дожди, и к моменту его прибытия весь лагерь окутал туман. Но теперь воздух был кристально чист, и Янгхазбенд рассмотрел далеко на юго-западе «позолоченную рассветными лучами верхнюю часть Эвереста – устремившийся ввысь белый пик без единого пятнышка». В тот миг, вспоминал он позже, гора стала знаком судьбы, а ее вершина – символом духа.

Первым англичанином, попавшим в Лхасу в 1811 году, стал китаист и врач Томас Мэннинг, который удостоился нескольких аудиенций у Далай-ламы IX.

Джон Клод Уайт, тоже находившийся в тот день в Кампа-Дзонге, сделал панорамный снимок на широкоформатную камеру. Фотография хранится в коллекции Керзона в Министерстве по делам Индии в Лондоне. На переднем плане видны холмы в тени без видимых признаков растительности. Над холмами – облака. А над ними, на непостижимых для человека высотах, вершины Макалу, Чомолонзо и Эвереста, как бы прорывающие линию горизонта.

Экспедиция Роулинга отбыла из Гьянцзе 10 октября 1904 года и направилась на северо-запад от главного хребта Гималаев, чтобы выйти к реке Цангпо в районе Шигацзе, второго по величине города Тибета, где находится монастырь Ташилунпо – резиденция Панчен-ламы и где в то время проживало около 4,5 тысячи монахов. После аудиенции у Панчена и нескольких дней, потраченных на закупку меховой одежды, толстых шерстяных одеял и новых вьючных животных, экспедиция в составе 35 человек на 44 пони в сопровождении сотни вьючных животных и достаточного числа погонщиков выступила из Шигацзе 16 октября.

Через четыре дня отряд достиг Лхацзе – крепости и монастыря, расположенных на скалистом уступе над широкой равниной и охраняющих с запада подступы к сердцу Центрального Тибета. Здесь участники разделились. Бейли и еще один офицер, капитан Вуд из Королевских инженерных войск, с тяжелой поклажей и караваном отправились по традиционному торговому пути, который на протяжении примерно 250 километров шел параллельно реке, но значительно севернее. Роулинг и Райдер решили налегке продвигаться на запад по орографически правому берегу Цангпо. Путь был сложным, порой приходилось пробираться на высоте 60 метров над водой по скальным уступам, слишком узким для груженого пони. Три дня они шли этим опасным берегом и лишь иногда могли передохнуть, когда попадались изолированные между длинными участками скал и льда зеленые долины. После монастыря Руже, расположенного на краю крутого обрыва над рекой, путь преградили отвесные скалы, преодолеть которые не представлялось возможным, и англичане повернули на юг, в низменность со множеством заболоченных лугов, на которых паслись многочисленные стада яков и овец. Здесь на господствующих высотах виднелись руины башен и крепостей, разрушенных армией гуркхов в ходе непальско-тибетской войны полвека назад.

Ранним утром 27 октября Роулинг с Райдером, проведя ночь на высоте около 600 метров над рекой под сильным и холодным ветром, быстро свернули лагерь и по глубокому снегу поднялись на перевал Кура-Ла высотой 5456 метров, с которого видна равнина Тингри. Они остановились на перевале, а потом решили пройти выше по крутому склону, с верхней точки которого открывался отличный вид на юг. Утро выдалось морозным и ясным, и с вершины с расстояния примерно в 100 километров просматривалась во всем великолепии и дикости центральная часть Гималайского хребта. Доминировала по высоте лишь одна гора, и даже мысли не возникало об ошибке – северная стена Эвереста, никогда прежде не виденная европейцами с этого ракурса, отвесная и настолько страшная, что даже с такой дистанции увиденное заставило Роулинга содрогнуться.

«Сверкающий Эверест возвышается на тысячи метров, словно гигант среди пигмеев. Он примечателен не только высотой, но и совершенством формы. Ни одна соседняя вершина не бросает вызов его превосходству. От подножия горы во все стороны расходятся холмы, на севере опускающиеся до равнины Тингри, лежащей на 4,5 километра ниже. На востоке и западе видны другие великие горы, каждая из которых прекрасна, но все равно не сравнится величием с Эверестом. Невозможно описать его колоссальную высоту, ослепительную белизну и подавляющие размеры, потому что нет соответствующего мерила», – писал он.

Ветер дул сильный, оставаться долго на Кура-Ла не стоило, и вскоре англичане пошли вниз, достигнув в итоге узкого ущелья – буквально расщелины в скалах. Ущелье тянулось многие километры, но все же вывело их на равнину Тингри, где путешественники оказались только в сумерках. На следующий день заболел повар Роулинга, и пришлось на сутки задержаться. Райдер воспользовался возможностью и отправился на юг по обширным травянистым просторам, простирающимся до подножия Гималайского хребта. В тот день он вновь увидел Эверест. В разреженном воздухе гора казалась ближе, чем на самом деле. Вероятно, Райдер находился от нее в 80 километрах – достаточно близко, чтобы рассмотреть ведущие к высшей точке гребни и рассказать Роулингу, что, по всей видимости, на вершину можно взойти, если удастся проложить маршрут по нижним склонам, скрытым от его взора. С этого момента Роулинг поклялся себе вернуться и найти подступы к горе и место, откуда можно начать восхождение.

Пока же маршрут экспедиции вел от Эвереста. Наступила зима. Температура падала с каждым днем, а река теперь несла огромные куски льда. Трава высохла и пожелтела, лошадям стало нечего есть, люди ослабели от холода и от постоянного западного ветра, который почти каждое утро усиливался до шторма. Роулинг и Райдер так спешили, что, когда 1 декабря наконец достигли истока Цангпо в районе болот к северо-востоку от горы Кайлас и священных озер Манасаровар и Ракшас, у них даже осталось несколько дней, чтобы исследовать местность, которая дает начало еще двум величайшим рекам Индии, помимо Цангпо, – Инду и Сатледжу.

Оба англичанина, нанеся на карту основные географические объекты региона, пытались, так же как и многие другие европейцы, которые окажутся здесь после них, понять смысл места, посещение которого – заветная мечта миллионов паломников. В чем сущность священного ландшафта и Кайласа – горы, почитаемой настолько, что ступить на ее склоны означает обречь себя на проклятие не только в этой жизни, но и в тысяче последующих?

Северный склон горы Кайлас (Тибет)

Для индуистов Кайлас – обитель бога Шивы и его супруги, богини Парвати. Это место, где воды Ганга, самой священной из всех рек, проливаются с небес, незримо протекают сквозь шелк волос Шивы, а затем уходят в землю, чтобы явиться миру из устья ледника, находящегося гораздо западнее[30]. Для буддистов Кайлас – место, где, согласно легенде, Будда Чакрасамвара уносит Шиву в объятия мандалы блаженства[31]^‌‌‌. Кроме того, Кайлас – место победы тибетского йога Миларепы, поэта и мистика XII века, который с помощью магии, присущей высшей духовной чистоте, взлетел на вершину священной горы, победив своего соперника Наро Бхунчона – жреца и шамана добуддийской религии Бон. Считается, что после этого состязания буддизм окончательно укоренился в Тибете[32]. Говорят, что именно Миларепа создал недалеко от Кайласа жилища для 500 буддийских святых, достигших просветления, их молитвы до сих пор слышат паломники, обходящие гору по кругу.

Ничего этого Роулинг не знал, тем не менее он ощутил и понял величие и важность Кайласа. «Действительно, трудно вообразить, насколько красива может быть гора, – писал он. – Она почти правильной формы и напоминает собор, а покрытый вечными снегами гребень – крышу… Неудивительно, что это место считается обиталищем богов и люди верят, что из озера божества пьют, а в таинственных пещерах живут».

3 декабря экспедиция отправилась дальше, на северо-запад, пересекла верховья Сатледжа и вскоре добралась до местечка Гарток, относящегося уже к бассейну Инда. В Гартоке Янгхазбенд поручил основать торговую миссию. В этом маленьком поселении англичане пробыли недолго. Зима грозила закрыть перевалы, и они поспешили завершить исследование и вернуться в Индию, перейдя через перевал Айи-Ла высотой 5700 метров, затем через Шипки-Ла. Дальше местность постепенно понижалась в сторону Симлы – летней столицы Британской Индии, куда участники экспедиции прибыли 11 января 1905 года, через три месяца и один день после того, как выступили из Гьянцзе.

Это был большой успех. В тяжелых условиях, когда температура часто падала ниже 40 градусов, Райдер исследовал более 103 тысяч квадратных километров, за что получил золотую медаль Королевского географического общества. Роулинга же награда ждала в местности, куда еще только предстояло попасть. На географической карте к югу от Цангпо оставалось большое белое пятно – территория площадью около 33 тысяч квадратных километров между собственно рекой и северным склоном Гималаев. В центре этих неизведанных земель, на границе Тибета и Непала, вздымался Эверест, дозорный могучего узла гор, которые, как Роулинг смог убедиться, были самыми высокими в мире.

Проводив отряд Роулинга, Янгхазбенд с основным войском поспешил из Гьянцзе на юг по старому торговому пути, который его саперы и инженеры превратили в тракт. В гонке с зимой армия проиграла. Снежная буря обрушилась на перевал Танг-Ла и накрыла передовые колонны в районе Пхари в начале долины Чумби. Метель при ярком солнечном свете стала причиной снежной слепоты у сотен солдат, а хаос в рядах один из офицеров сравнил с отступлением Наполеона из Москвы. Это было печальное завершение последней из великих авантюр империи – военной кампании длиною в год, которая для нападавших, можно сказать, обошлась без жертв. Когда 28 октября Янгхазбенд добрался до Дарджилинга и составил список потерь, то среди раненых значилось 30 офицеров и солдат, убитых было всего пять. Сипаи понесли в общей сложности 145 потерь убитыми и ранеными, тогда как только убитых тибетцев насчитывалось более 3 тысяч.

После почти месячного отпуска Янгхазбенд вернулся в Англию в надежде, что поток критики в его адрес уменьшился. Его родня и сторонники требовали посвящения в рыцари, и этот титул Янгхазбенд получил к концу года. Он прибыл в Порт-Саид в последних числах ноября 1904-го и здесь случайно встретил Керзона, направлявшегося в Индию, чтобы вновь, вторично вступить в должность вице-короля. Керзон горячо хвалил тибетскую авантюру и заверил, что Янгхазбенд может рассчитывать на его поддержку. Тот, в свою очередь, рассказал могущественному другу и покровителю не только о тибетском походе и его последствиях, но и о мечте покорить Эверест. Позднее в письме жене Янгхазбенд охарактеризовал эту встречу как «одну из наиболее запомнившихся в моей жизни».

Керзон тоже давно имел виды на высочайшую гору. Еще в июле 1899-го, всего через полгода после вступления в должность вице-короля, он написал бывшему президенту Альпийского клуба Дугласу Фрешфилду и рассказал о желании получить разрешение на экспедицию к Эвересту у махараджи Непала во время предстоящего государственного визита в Катманду. Однако из этой затеи ничего не вышло. Несколько лет спустя, когда Янгхазбенд собирал войско для вторжения в Тибет, Керзон отправил в Королевское географическое общество и Альпийский клуб 13 фотографий, сделанных летом 1903 года в Кампа-Дзонге геодезистом Генри Хейденом, прикомандированным к миссии Янгхазбенда. На снимках запечатлена панорама всей северной стены Гималаев – от Канченджанги до Эвереста и дальше на запад. Фрешфилд сразу понял значение этих изображений, их опубликовали в Alpine Journal. На снимках видно, что пространство Тибетского нагорья безлесное, а второстепенные хребты на первом плане низкие. Во всем пейзаже, писал Фрешфилд, «горизонталь преобладает над вертикалью, это открытая местность». Фотографии не оставляли сомнений в том, что к Эвересту можно найти подход с севера.

Энтузиазм Фрешфилда значил много. В свои 59 Дуглас Уильям Фрешфилд был одним из самых маститых географов Великобритании. В молодости он побывал на Кавказе, совершил первое в истории восхождение на Казбек и второе – на восточную вершину Эльбруса, а позже написал фундаментальный двухтомный труд о регионе «Исследование Кавказа». С 1872 по 1880 год Фрешфилд работал редактором Alpine Journal, в 1893–1895 годах занимал пост президента Альпийского клуба, а затем, с 1914 по 1917 год, возглавлял Королевское географическое общество. Здесь Фрешфилд совершил маленькую революцию, нарушив традиционный подход, – несмотря на серьезную оппозицию, настоял на том, чтобы принимать женщин в члены Общества. Он стал первым исследователем, обошедшим массив Канченджанги. Эта экспедиция привлекла большое внимание британской общественности, результатом стала популярная книга «Вокруг Канченджанги», вышедшая в 1903 году. Тогда же Фрешфилд получил медаль основателя Королевского географического общества. Его влияние в Лондоне выходило далеко за пределы альпинистской среды, и Керзон прекрасно знал это.

Политические инициативы вице-короля в отношении Тибета все больше сдерживались общественными настроениями, но в первую очередь – правительством в Лондоне, поэтому Керзон, как и Янгхазбенд, увидел в Эвересте возможность для грандиозного имперского жеста. Еще в 1885 году английский хирург Клинтон Дент опубликовал книгу «Над линией снегов», в которой сравнил восхождение на гору со стремлением достичь полюсов, и такое сравнение, очевидно, пришлось вице-королю по душе. Впоследствии Дент в статье, опубликованной в октябре 1892 года в журнале Nineteenth Century, первым в печати предложил взойти на Эверест. Изучив влияние высоты на человека, он понял, что альпинисты смогут приспособиться к кислородному голоданию посредством акклиматизации. «Я не утверждаю, что лезть на Эверест здравая мысль, – предостерегал Дент, – но твердо уверен в том, что это возможно. Не исключено, что уже в наш век истинность этих суждений будет доказана на практике».

Еще до того, как Роулинг и Райдер прибыли в Симлу, Керзон сформулировал новый вызов для исследователей и альпинистов: Эверест может и должен быть покорен исключительно британцами. Весной 1905 года, вдохновленный рассказом Роулинга о наблюдении Эвереста с близкого расстояния, Керзон снова обратился к Фрешфилду: «Есть некий позор в том, что вторая по высоте гора мира большей частью находится на британской территории, самая высокая – в соседнем и дружественном государстве, а мы, лучшие альпинисты и первопроходцы на планете, не предпринимаем настойчивых попыток взойти на их вершины». Керзон говорил о Канченджанге[33] и Эвересте. И он предупредил Фрешфилда, что именно сейчас наиболее подходящее время для решения этой задачи.

«Мое пребывание в Индии в любом случае не продлится долго, а преемник, возможно, не будет так интересоваться этой темой. Я готов оказать содействие от имени индийского правительства группе хорошо подготовленных альпинистов и швейцарских гидов, которая попытается взойти на одну из этих гор. Могу попросить у махараджи Непала разрешение на восхождение на Эверест с территории его страны, но непальские власти очень подозрительны и несговорчивы, и он, скорее всего, откажет. Кроме того, не представляю, как в столь отдаленном регионе можно нанять носильщиков и достать провизию. Заинтересованы ли вы в проведении такой экспедиции? Возможно, ее могли бы осуществить Альпийский клуб и Королевское географическое общество совместно. Поэтому можете передать мои слова их президентам. Полагаю, лучше всего идти на восхождение в период с августа по октябрь. Мне кажется, на организацию уйдет два или три года.

Можно устанавливать лагеря один за другим и так продвигаться выше, пока наконец передовой лагерь не окажется в месте, откуда удастся сделать бросок к вершине. Наверняка можно обучить кули, можно пытаться взойти на гору с разных сторон… Я не знаю, сколько стоят такие экспедиции. Но, наверное, общественные организации в Англии могут покрыть половину расходов, а правительство Индии – другую половину. Я не советовался с экспертами, однако думаю, что в состоянии обещать сумму до 3 тысяч фунтов стерлингов, то есть половину общих расходов в размере 5–6 тысяч фунтов. Неужели мы не можем сделать это?»

Фрешфилд передал письмо в Альпийский клуб, который сразу назначил комиссию для рассмотрения предложения вице-короля. В ее состав помимо Фрешфилда вошел Мартин Конвей, один из выдающихся британских альпинистов. Конвей был историком искусств и талантливым писателем, в горы его влекли красота и свобода. Пожалуй, именно он, за исключением, возможно, герцога Абруццкого, создал прецедент, организовав большую национальную экспедицию в большие горы в военном стиле. И такой подход будет господствовать в гималайском альпинизме на протяжении значительной части XX века. В 1892 году Конвей отправился в неисследованный Каракорум, к К2. Когда стало понятно, что взойти на гору невозможно, он установил рекорд высоты в 6501 метр, поднявшись на второстепенную безымянную вершину в массиве Балторо Кангри, названную Пионер-Пиком.

Конвей отлично понимал масштаб и необъятность Гималаев с точки зрения альпиниста. Он первым использовал в больших горах палатки Уимпера и Маммери[34], первым начал применять кошки, первым задумался о важности диеты на восхождении, об угрозе, которую несет высота, и о необходимости надлежащего потребления жидкости в условиях сухого разреженного воздуха и сильной инсоляции. Он почти всегда использовал военную риторику, описывая экспедиции: горы нужно штурмовать, высоты – покорять, хребты – атаковать. Отчасти так произошло потому, что Конвей шел в горы буквально по стопам военных. Он смог попасть в Каракорум только потому, что военная кампания 1891 года в Хунза-Нагаре принесла на какое-то время мир в этот регион[35]. Сопровождали экспедицию солдаты 5-й гуркхского стрелкового полка под командованием все того же молодого офицера Чарльза Брюса, который помогал Янгхазбенду в 1888 году во время его непростых исследований в Каракоруме. Мир на северных границах, принесенный на штыках, открыл дорогу восходителям, а они, в свою очередь, привели военных в мир высотного альпинизма.

Пожалуй, абсолютным олицетворением этого симбиоза является Чарльз Брюс – солдат, которому суждено было стать альпинистом. Брюс родился в долине Абердэр в Южном Уэльсе. Промышленная революция превратила местные болота среди скал в угольные копи и чугунолитейные заводы, а мужчины, добывавшие из этой земли 2 миллиона тонн угля в год, просаживали заработок в пабах и публичных домах. Брюс появился на свет в 1866 году и был последним из 14 детей в семье. Родители его жили в эпоху Георга III – монарха, потерявшего американские колонии. В детстве Чарльз познакомился с графом Албемарлом, воевавшим под началом герцога Веллингтона в битве при Ватерлоо, а дед Брюса, генерал Уильям Нейпир, официальный историк Пиренейских войн против Наполеона, много рассказывал ему о битвах и искусстве войны.

В возрасте пяти лет Брюса отдали в старейшую и известнейшую британскую школу для мальчиков – Харроу. Здесь он побил рекорд, став самым наказываемым ребенком за всю историю учебного заведения, основанного в 1572 году. Директор лично порол его. Последним проступком Брюса в школе стал бросок горшка с геранью в уважаемого адвоката с крыши дома директора. Среди прочих приобретенных в школе навыков было умение держать вертикально павлинье перо на кончике носа, подбрасывать его и снова ловить носом – трюк, которому Брюс честно и безуспешно пытался научить друга семьи, архиепископа Йоркского[36].

По семейной традиции Брюс должен был поступить в высшее военное учебное заведение Великобритании – Королевскую академию в Сандхерсте, однако, дважды не сдав экзамены – еще один рекорд, – он попал в ополчение, расквартированное в Йорке, где в течение двух лет занимался, как потом писал в мемуарах, «минимально службой, максимально спортом». Летом 1887 года он впервые отправился в Альпы, где за особый стиль восхождения и амбиции получил прозвище из трех букв: БГМ – Безумный Горный Маньяк. Тем же летом Брюс вступил в 1-й батальон Оксфордской и Бакингемширской легкой пехоты, в котором служил его дед во время Наполеоновских войн. Через год Брюс получил приказ отправиться в Индию, где ему предстояло прославиться в 5-м гуркхском стрелковом полку, базировавшемся в Абботтабаде, на северо-западной границе.

Служба в индийской армии разительно отличалась от непринужденной жизни, которую вели офицеры-аристократы регулярной армии и ополчения. Индийская армия была по-настоящему профессиональной, ее офицерский корпус состоял из британцев – выходцев из верхних слоев среднего класса, которым военная служба давала возможность построить хорошую карьеру. А в рядовые набирали лучших бойцов субконтинента: сикхов, раджпутов, пуштунов и маратхов. Все они шли добровольцами, поскольку военная служба считалась в высшей степени почетным занятием. В отличие от собственно британской армии, которая не участвовала в сражениях со времен Крымской войны середины столетия, армия в Индии имела хороший боевой опыт, отточенный бесконечными стычками на северо-западной границе. И это были вовсе не легкие битвы. В афганских пограничных кампаниях 1897 года погибли тысячи человек, десятки деревень были сожжены, а пленные с обеих сторон уничтожались без пощады. «Вне всяких сомнений, мы очень жестокий народ», – писал домой Уинстон Черчилль, участвовавший в подавлении восстания пуштунских племен. «Жестокость всегда, справедливость – когда возможно», – гласил британский девиз того времени.

Война нравилась Брюсу. Он был человеком действия и делал все со скоростью и грацией буйвола. Любящий шутки и розыгрыши, блестящий пародист с голосом мощным и гулким, как бас-барабан, и заразительным раскатистым смехом… Он был словно создан, чтобы восхищать Киплинга: офицер, беззаветно преданный своему полку, по-отечески опекающий подчиненных, знающий в совершенстве с десяток местных наречий, обожавший выпить, поесть, увлекающийся спортом и любящий все индийское. Мартин Конвей лаконично описывал Брюса с его напористостью и целеустремленностью как «паровоз и товарный поезд в придачу». В молодости Брюс был настолько силен, что мог за ножку оторвать от земли стул с сидящим на нем человеком, поднять и держать его на уровне глаз на вытянутой руке. Чтобы не терять форму, Брюс бегал вверх-вниз по краям Хайберского ущелья на границе с Афганистаном, неся на закорках своего ординарца. В зрелом возрасте он любил побороться и выступал одновременно против шести соперников, которые не могли одолеть его. Злые языки поговаривали, что Брюс переспал с женами всех своих солдат. Друзья называли его не иначе как Здоровяк Брюс, а подчиненные окрестили его Бхалу – медведем, либо просто обращались к нему Бара-сагиб, то есть Большой человек (господин)[37].

Как и все старшие офицеры, Брюс внимательно следил за своими подчиненными и был хорошо осведомлен о боевых способностях различных племенных и этнических групп, из которых набирали солдат. По его мнению, ни брахманы, ни неприкасаемые – представители, соответственно, высшей и низшей каст Индии – не умели воевать, в то время как тибетцы, напротив, были очень хороши в этом деле. Тибетцы противостояли захватчикам, отказывались признавать власть над собой и соблюдать основное правило, гласившее, что ни один туземец не может нападать на белого человека ни при каких обстоятельствах. Тибетцев невозможно было сломить. Из пуштунов и пенджабцев получались отличные солдаты – выносливые и дисциплинированные, однако гордые и не терпящие унижения. Но никто не мог сравниться с непальскими гуркхами в ведении боевых действий в горной местности. Гуркхи – общее обозначение для мужчин, которых набирали из примерно десятка народностей, проживающих на территории Непала, – гурунгов, магаров, тамангов, раи, лимбу, шерпов и так далее. Брюс создал уникальное воинское подразделение – Пограничных скаутов, которые специализировались на диверсионной деятельности, засадах и убийствах[38]. Гуркхи отлично зарекомендовали себя как диверсанты, и Брюс сделал из них горных воинов, способных вести серьезные бои с врагами – в основном с объединениями пуштунских приграничных племен. Деревни этих пуштунов разрушали, старейшин убивали, а население приводили к покорности.

Еще в 1888 году в Каракоруме Янгхазбенд стал свидетелем доблести гуркхов, и когда впоследствии разговор зашел об Эвересте, и он, и Брюс точно знали, кого стоит привлечь к работе в экспедициях. Навыки гуркхов, полученные в горах с детства, подкреплялись в боях в условиях, сравнимых с теми, что наверняка будут на склонах Эвереста.

По стечению обстоятельств Чарльз Брюс в конце 1906 года отправился в отпуск и оказался в Лондоне, когда интерес к идее восхождения на Эверест вновь разгорелся – ее наконец стали рассматривать всерьез. Альпийский клуб с энтузиазмом воспринял инициативу лорда Керзона, но выделил на поддержку планируемой экспедиции всего 100 фунтов стерлингов вдобавок к тем 3 тысячам, которые пообещал вице-король. Узнав о нехватке средств, член Альпийского клуба Арнольд Луис Мамм предложил компенсировать разницу, если станет участником альпинистской группы. Так что можно сказать, что традиция покупки места в экспедицию на Эверест состоятельными людьми зародилась с момента возникновения самой мечты взойти на него.

Мамм был не просто богатым меценатом. Этот альпинист и предприниматель быстро понял и привлекательность, и экономический потенциал горы. Мамм владел издательством Edward Arnold & Co., которое опубликовало все основные ранние работы об Эвересте, включая официальные отчеты экспедиций 1921, 1922 и 1924 годов, а также мемуары нескольких альпинистов. В 1907 году Мамм рассматривал восхождение на гору как отличную возможность отпраздновать юбилей Альпийского клуба, основанного в 1857 году. Он предложил, чтобы на Эверест отправилась группа в составе его самого, блестящего британского альпиниста Тома Лонгстаффа, нескольких швейцарских гидов и Чарльза Брюса с девятью солдатами-гуркхами в качестве поддержки.

Но главной проблемой оставались подступы к горе. Непал был закрыт. Несмотря на все старания Керзона, махараджа Непала не согласился допустить экспедицию в страну – политические интересы Великобритании в этом чувствительном регионе взяли верх над желанием альпинистов. Оставался единственный путь – по Тибету, через те перевалы, которые преодолело войско Янгхазбенда несколькими годами ранее. Президент Королевского географического общества сэр Джордж Голди поддержал кампанию, и надежды альпинистов выросли, когда лорд Минто, будучи восходителем и членом Альпийского клуба, стал преемником Керзона на посту вице-короля в 1905 году.

К несчастью для эверестовской затеи, либеральное правительство, пришедшее к власти в 1905 году в Лондоне, стремилось дистанцироваться от агрессивной политики Керзона и от последствий вторжения Янгхазбенда в Тибет, которое оно считало имперской блажью. Главным оппонентом идее восхождения в правительстве стал министр по делам Индии Джон Морли – строгий, чопорный, некомпетентный и глупый человек, которого коллеги по кабинету называли не иначе как «тетушка Присцилла» либо «взбалмошная дева». Не желая предпринимать ничего, что могло бы спровоцировать Цинскую и Российскую империи, особенно после подписания англо-русской конвенции 1907 года, Морли запретил любые несущественные путешествия в Тибет, к которым, по его мнению, относились и альпинистские экспедиции. Когда 23 января 1907 года Голди написал от имени Альпийского клуба и Королевского географического общества письмо с просьбой помочь организовать экспедицию через Тибет, Морли ответил категорическим отказом, сославшись на вопрос национальных интересов и безопасности.

Этот отказ британская альпинистская общественность встретила с презрением. На общем собрании Альпийского клуба 3 марта 1908 года Керзон, почетный член клуба, выступил с язвительной критикой в адрес правительства. Затем последовали не менее едкие замечания Дугласа Фрешфилда. «Что касается экспедиции, мы с лордом Керзоном являемся в некотором роде ее крестными отцами: он, как вице-король, подал идею, а я нашел людей. Однако в последний момент, как это случается в сказках, появилась злая фея, которую не позвали на крестины. Правительство его величества нашло причины, по которым ни одна британская экспедиция не может быть допущена к Эвересту. Странно наблюдать, как доктор Свен Гедин, швед по национальности, являющийся почетным членом нашего клуба, свободно перемещается по территории, почему-то запретной для англичан»[39].

Однако у правительства имелись веские причины отказать альпинистам. Не последнюю роль здесь сыграло полномасштабное вторжение в Тибет цинской армии, имевшее место в 1910 году, и первые звоночки прозвенели уже в 1908-м. Военная кампания маньчжуров стала следствием вакуума власти, образовавшегося в Лхасе после уничтожения тибетской армии Янгхазбендом и последующим поспешным уходом британских сил из страны[40]. Эти геополитические реалии, которые Керзон, как ни странно, игнорировал, мало что значили для большинства членов Альпийского клуба, их интерес к восхождению на Эверест подогревался тем, что Британия проиграла гонку за Северный и Южный полюсы.

В 1908 году Брюс предпринял еще одну попытку получить разрешение на штурм горы через Непал. Годом позже герцог Абруцци безуспешно пытался добиться позволения на подход к Эвересту через Тибет как итальянец. В октябре 1911 года Керзон очередной раз и опять безрезультатно обратился к махарадже Непала.

Два года спустя Сесил Роулинг и Том Лонгстафф заручились поддержкой Королевского географического общества и Альпийского клуба для проведения масштабного двухлетнего исследования. Первая экспедиция к Эвересту должна была провести рекогносцировку местности и разведать маршрут восхождения, а вторая – стать собственно альпинистской. В команду вошли Александр Уолластон, с которым Роулинг путешествовал по Новой Гвинее, а также Генри Морсхед из Индийской геодезической службы, исследовавший нижнее течение Цангпо вместе с Фредериком Бейли, который, в свою очередь, с Роулингом участвовал в разведке верховьев Брахмапутры. В состав также включили двух замечательных исследователей: врача и ученого Александра Келласа и искателя приключений, художника, фотографа и режиссера Джона Ноэля. Первую экспедицию запланировали на 1915 год, а попытка восхождения должна была состояться годом позже. Разумеется, эту идею правительство Индии снова не одобрило. Впрочем, вскоре до противостояния альпинистов и политиков уже никому не было дела – началась война.

В отсутствие возможности законно попасть в Тибет и к Эвересту в последние предвоенные месяцы это решили сделать тайно два человека, действовавшие независимо друг от друга, – Келлас и Ноэль. Келласом двигал чистый интерес, признание и слава для него мало что значили, Ноэль же создал интригу и был более заинтересован в известности. Ноэлю не удалось достичь цели, однако он подобрался к горе на расстояние 60 километров, ближе, чем Роулинг, Райдер и тем более Янгхазбенд. Келласа никто не видел, никто не знал, куда он отправился и как ему удалось совершить невероятное. Он вернулся с фотографиями, сделанными в долине Кама на восточных подступах к горе. Точка съемки находилась на расстоянии 15 километров от стены Кангшунг – восточной стены Эвереста.

Один из этих людей почти незаметно умрет во время первой экспедиции на Эверест в 1921 году, и о нем едва ли кто вспомнит впоследствии. Другой переживет всех участников экспедиций 1921–1924 годов и оставит после себя такое литературное, фото- и видеонаследие, которое навсегда закрепит в общественном сознании вызов и загадку Эвереста.

Александр Митчелл Келлас родился в третьем по величине городе Шотландии Абердине в 1868 году, в юности в одиночку не раз забирался на вершину второй по высоте горы региона Бен-Макдуи и бродил по хребту Кернгормс в Грампианских горах – самых высоких в Великобритании.

Это был странник, которого всегда тянуло к неизведанному. К 1913 году Келлас провел на экстремальной высоте больше времени, чем кто-либо из смертных. Он отличался уникальным взглядом и восприятием мира, не интересовался рекордами и первовосхождениями, а, будучи одиночкой, считал себя не альпинистом, но ученым, который просто часто оказывался на вершинах гор. Келлас получил образование в Эдинбурге, Университетском колледже Лондона и в Гейдельбергском университете, с 1900 по 1919 год преподавал химию в медицинской школе при Мидлсекском госпитале. Его специализацией была физиология человека и влияние высоты на организм. Лекции Келлас читал в Лондоне, но «лаборатория» его располагалась на склонах Гималаев. С 1907 по 1921 год с перерывом на войну он осуществил восемь серьезных экспедиций в Азии, почти всегда путешествуя в одиночку и иногда в компании нескольких преданных непальских носильщиков. В 1910 году он провел четыре месяца в горах, редко спускаясь ниже отметки в 4 километра, и за один сезон взошел на девять гор высотой 6 километров и более. Келлас первым поднялся на Чомиомо (6829 метров), Паухунри (7128 метров) и Канченджау (6889 метров) – огромные пики на границе Сиккима с Тибетом. И это были не просто восхождения – он поднимался по одной стороне горы, а спускался по другой, то есть делал первые в истории траверсы в Гималаях. Для невысокого щуплого человека в очках и с академической сутулостью это более чем серьезные достижения.

Исследования Келласа имели огромное значение для перспектив восхождения на Эверест. По опыту Альп было давно известно, что на высоте люди быстро слабеют, ухудшается самочувствие, такое состояние быстро прогрессирует вплоть до летального исхода. Симптомы горной болезни тогда тоже хорошо знали: общее недомогание, вялость, снижение умственных способностей, посинение конечностей, тошнота, потеря аппетита и острая головная боль. Эта таинственная болезнь поражала всех по-разному. Хотя было очевидно, что жители альпийского высокогорья страдают меньше, от чего зависит появление недуга, никто не понимал. Не существовало и определенной высоты, при превышении которой организм начинал умирать. Ботаник Джозеф Далтон Хукер, один из выдающихся ученых XIX века, плававший к Южному полюсу и не один год проживший в Гималаях, описал это состояние просто, но наглядно: «На высоте 4 километров у вас словно по полкило свинца в каждой коленке, килограмм в желудке и железный обруч на голове».

На протяжении веков причина этого явления оставалась загадкой. Иезуиты, попавшие в Гималаи в 1600-х годах, винили ядовитые растения, диковинные минералы и газы, идущие из-под земли. Кто-то считал, что это результат несварения желудка из-за плохой пищи, кто-то говорил о дезориентации, вызванной электрическими помехами от молний, о последствиях нервного напряжения и стресса… Лишь в 1878 году установили истинного виновника: недостаток кислорода вследствие пониженного атмосферного давления на высоте. Несмотря на это открытие, псевдонаучные теории оставались популярными и даже появлялись новые. Кто-то утверждал, что болезнь вызвана интенсивностью солнечного света. А кто-то, в том числе многие члены Королевского географического общества и Альпийского клуба, возлагал вину на застойный воздух, которым якобы дышали альпинисты, пробираясь по низинам и глубоким ущельям.

Келлас придерживался научных взглядов и делал выводы на основе точных расчетов, исследований и наблюдений. Усталость, холод, недостаток сна и неправильное питание – способствующие факторы, не более, утверждал он. Главная причина горной болезни – кислородное голодание. Человек делает от 12 до 18 вдохов в минуту. Воздух в основном состоит из кислорода и азота. Чистый азот токсичен и при вдыхании вызывает потерю сознания в течение нескольких секунд, а через несколько минут наступает смерть. Кислород – газ жизни. По мере набора высоты атмосферное давление снижается, и на вершине Эвереста оно составляет треть от давления на уровне моря. Таким образом, при нормальном режиме дыхания на такой высоте альпинист получает лишь треть необходимого кислорода.

Но достаточно ли этого, чтобы выжить? Многие сомневались. Однако Келлас утверждал, что организм обладает поразительной способностью к адаптации. Он отмечал, что тибетцы прекрасно чувствуют себя на 4–5 километрах, при этом, например, в поездах, останавливающихся на вершине Пайкс-Пика в Колорадо (4302 метра), неподготовленные туристы регулярно теряют сознание. Исследования Келласа насыщения крови кислородом показали, что восхождение на Эверест возможно, но при этом необходимо учитывать два критических фактора. Во-первых, указывал он, существует пороговая отметка порядка 6500 метров, выше которой организм адаптироваться не в состоянии. Можно продолжать восхождение – в 1909 году, например, герцог Абруцци установил рекорд, достигнув 7498 метров на пике Чоголиза в Каракоруме, но во время, проведенное выше предела акклиматизации, здоровье деградирует, а организм разрушается. Это второй критический фактор. Таким образом, отмечал Келлас, альпинист должен подниматься на очень высокую гору и спускаться с нее как можно быстрее.

В случае Эвереста ситуация осложнялась. Келлас, изучив потребление кислорода и затраты энергии, установил, что чем выше поднимается человек, тем ниже скорость движения. Он примерно подсчитал, что альпинист может проходить от 180 метров в час на высоте 7 километров при умеренной крутизне склона до, возможно, 100 метров в час на отметке более 7600 метров. Это означало, что экспедиции на Эверест придется установить минимум два лагеря на высоте, на которой никогда не ночевал человек, впоследствии ее назовут «зоной смерти». В этом достижение Третьего полюса разительно отличалось от достижения первых двух. Одно дело – столкнуться с экстремальным холодом и плохой погодой, идя по горизонтали, совсем другое – подниматься в таких условиях по вертикали при постоянном уменьшении количества кислорода в воздухе.

На этом вклад Келласа в решение проблемы Эвереста не закончился. Если Чарльз Брюс первый отметил замечательные качества солдат-гуркхов, то Келлас обратил внимание европейских альпинистов и исследователей на шерпов, этнических тибетцев, которые, как считается, в XV веке перешли Гималаи и поселились в регионе Солу-Кхумбу в Непале, на южных подступах к Эвересту. С ростом объемов британской торговли в Индии многие шерпы перебрались в Дарджилинг и начали наниматься носильщиками или чернорабочими, некоторые преуспели и стали торговцами. В докладе «Рассмотрение возможности восхождений в Гималаях», представленном в Королевском географическом обществе 18 мая 1916 года, Келлас размышлял об уникальном характере и особенностях этого этноса: «Выбирая носильщиков из многих местных народностей, я пришел к выводу, что непальцы бхотия[41] значительно лучше остальных. Бхотия сильные, добродушные, а поскольку они буддисты, не возникает трудностей с особым питанием. У народностей лепча и кумаони телосложение хуже. Кашмирцы, живущие на равнинах, ненадежны в горах. Гархвальцы уступают бхотия на больших высотах, потому что являются индуистами и возникает много трудностей с продуктами, которые они могут либо не могут есть. У меня не было возможности путешествовать с гуркхами и балти, о которых много хороших отзывов. Путешественнику-одиночке целесообразно взять в личные слуги в любой горный регион несколько тщательно отобранных непальцев бхотия».

Сейчас такие рекомендации воспринимаются примерно как отзывы о скоте, но в то время они означали большую похвалу. Келлас, как никто другой из альпинистов эпохи, доверял шерпам, потому что из года в год по несколько месяцев кряду пропадал в Гималаях. Между ним и его спутниками были и доверие, и товарищество, и дружба, которые возникают только между людьми, которые съели не один пуд соли и вместе рисковали жизнью. Дав такие рекомендации шерпам, Келлас круто изменил – к лучшему или к худшему – их судьбу. Выносливость, сила и работоспособность на высоте, упорство и преданность, а также культурные особенности, позволяющие спокойно и с достоинством принимать превратности судьбы, сделали шерпов фундаментом, на котором базируются почти все современные альпинистские экспедиции в Гималаях.

Для Келласа высочайшая гора являлась одновременно и научным вызовом, и призванием. Как и многие современники, он был воспитан на мистическом патриотизме, чувстве принадлежности к огромной империи, призванной нести миру свет и справедливость. Эту убежденность разделяли многие из тех, кто погиб на войне. В начале XX века этот импульс был еще настолько силен, что выдержал четыре года кровавой бойни. Келлас не воевал, так как уже не подходил по возрасту, но для него Эверест стал символом личного перерождения.

22 февраля 1916 года Келлас писал своему коллеге Уолластону, натуралисту и исследователю, который станет врачом в экспедиции к Эвересту в 1921 году: «Я рассматриваю эту проблему в следующем ключе: мы не были первыми на обоих полюсах, являясь главной силой на море в течение 300 лет, и будет странно, если упустим Эверест, господствуя в Индии в течение 160 лет… Я не получал вестей от Роулинга с самого начала войны, поэтому не знаю, разрешит ли тибетское правительство провести малую экспедицию… Я, например, был бы рад попасть в Тибет с несколькими носильщиками или даже в одиночку, чтобы исследовать небольшую часть региона во благо Великобритании. Боюсь, что рассматриваю сейчас Гималаи как британский заповедник… Англия должна победить в войне, и с этой точки зрения, конечно, экспедиция – дело второстепенное. И все же мы наверняка в состоянии найти одного-двух исследователей, не подлежащих призыву вследствие возраста. Я готов стать одним из них, как только мое госпитальное начальство одобрит длительную отлучку».

Известно, что с затеей Келласа попутешествовать по Тибету ничего не получилось, но он нашел тех, кто смог это сделать. В этой истории до сих пор много неясностей, но, несомненно, не обошлось без верных друзей-шерпов. Келлас знал, что отправной точкой к Эвересту был Кампа-Дзонг, куда можно попасть из Сиккима, поднявшись вверх по реке Тисте и преодолев перевал Серпо-Ла, как это сделал Янгхазбенд в 1903 году. От Кампа-Дзонга путь идет на северо-запад, и надо пересечь реку Бум-Чу, которая с южной стороны Гималаев, в Непале, известна как Арун. Это ключевое препятствие. Далее можно пройти на юг, вдоль Бум-чу и мимо поселения Пхарук в долину Кхарта, расположенную примерно в 40 километрах к северо-востоку от Эвереста. Из Кхарты ближайший путь к горе – вверх вдоль реки Кхарта-Чу и через перевал Лангма-Ла. С перевала видны ледники долины Кама, стекающие с восточной стены Эвереста.

По всей видимости, Келлас, не имея возможности самостоятельно попасть в Тибет, обучил одного или нескольких своих шерпов работе с малоформатной фотокамерой и отправил их к Эвересту. Результатом стали две идеально экспонированные панорамные фотографии ледника Ракар (Рагарсанба) и окрестностей. Если бы анонимные фотографы прошли еще 1,5 километра вниз, мимо морены, и если бы погода оставалась хорошей, они бы увидели полностью стену Кангшунг Эвереста, а также Лхоцзе и Южное седло с расстояния менее 15 километров. Как бы то ни было, шерпы вернулись в Сикким, сообщили Келласу подробную информацию о маршруте и предоставили потрясающее фотодоказательство, как он выразился, того, что «пики группы Эвереста – высшего порядка».

Тем временем в Лондоне Джон Ноэль строил свои планы относительно Эвереста. По профессии он был военным, по духу – художником, по необходимости – блестящим фотографом и кинооператором. Он родился в Девоне в 1890 году, был крещен под именем Батист Луций и приходился внуком второму графу Гейнсборо. Ноэль учился в швейцарской школе, воспитывал его отец, историк и армейский офицер, который брал ребенка в командировки по всей империи – от Гибралтара до Индии и Дальнего Востока. Мать Ноэля была хорошей художницей, любила рисовать альпийские цветы. Она советовала сыну изучать живопись в академии во Флоренции. Однако отец видел его военным, и Ноэль неизбежно, хотя и не с первой попытки, поступил в Сандхерст. По окончании академии в 1908 году он сменил имя на Джон и попал в Восточно-Йоркширский полк, расквартированный в то время в Файзабаде на севере Индии – регионе отдаленном, трудном для жизни из-за жары, где никто не хотел служить. Однако для Ноэля это оказался идеальный вариант – он понимал, что служба на таком форпосте, где жара ограничивает любую военную активность, будет сравнительно легкой, а значит, останется время на увлечения – занятия фотографией и исследования.

В 1913 году Ноэль задался целью добраться до Эвереста с востока. Он не знал, что Келлас занимается тем же, и планировал путешествие на основе трудов бенгальца Сарата Чандры Даса, который, будучи буддийским ученым и одновременно шпионом, сумел дважды проникнуть в Тибет в 1879 и в 1881 годах[42]. Как и Дас, Ноэль отправился на Тибетское нагорье под видом паломника из Индии, соответственно одевшись и выкрасив волосы и лицо темной краской. Его сопровождали три человека: шерпа, тибетец, проживавший в Дарджилинге, и гархвалец, с которым Ноэль ранее исследовал Гархвальские Гималаи. Все снаряжение они уместили в два небольших сундука, купленных на местном базаре вместе с запасом одеял и двумя шатрами. В сундуки Ноэль спрятал два фотоаппарата, инструменты для рисования и картографирования местности, разобранную винтовку, револьвер, высотомер, автоматические пистолеты и хороший запас патронов.

Группа направилась вверх по долине Тисты, по главному пути из Гангтока в Лачен, но затем, вместо того чтобы продолжить путь на север к Серпо-Ла и в Тибет, повернула на запад у деревни Тханго и проследовала вдоль притока Тисты к его верховьям и перевалу Чортен Ньима-Ла. Через него мало кто ходил, поскольку он выше Серпо-Ла на 600 метров. Когда Ноэль перешел перевал и увидел крутой спуск к обширному Тибетскому плато, начались сложности. Стараясь избежать поселений или стойбищ кочевников, Ноэль с товарищами направился на запад, не теряя высоты. Какое-то время они пробирались по хребтам и отрогам, пересекали ледниковые долины, но в конце концов были вынуждены спуститься на равнину. Дальше пришлось передвигаться ночами, обходить стороной деревни, чтобы избежать бдительных и опасных тибетских сторожевых собак. Так группа сумела дойти до перевала Лангбу-Ла, откуда путь вел в долину Таширак, к Эвересту.

Выбравшись на очередной перевал, Ноэль был ошеломлен «великолепным видом снежных гор с причудливыми нависающими ледяными карнизами». Сверившись с картой-схемой, он рассмотрел на ней долину Таширак, уходящую на запад, к реке Бум-чу недалеко от впадения в нее Кама-Чу – речки, берущей начало в ледниках Восточной стены Эвереста. Этим путем Ноэль планировал добраться до горы. Но сейчас впереди он видел неизвестную горную цепь высотой до 7 километров, преграждавшую путь. Пока Ноэль рассматривал гряду, облака разошлись, и показались более высокие горы, а среди них «остроконечный пик», вершина которого была гораздо выше ближайшего хребта. Сверившись с компасом, Ноэль понял, что видит Эверест. Он оставался на перевале более часа, высматривая возможный проход. Сложив из камней чортен и развесив молитвенные флажки, путешественники отправились вниз по крутым травянистым склонам к деревушке, где остановились на ночь в хижине с большим количеством трещин в стенах, которые пришлось замазать глиной.

На следующее утро они продолжили путь вниз вдоль реки Таширак, которая текла на юг. Не было никаких признаков того, что она повернет на запад и впадет в Арун. На тропе встретился непальский торговец, сообщивший, что место слияния рек находится в двух полных днях пути вниз у переправы под названием Хатия, которая расположена уже за границей, в Непале, при этом сама граница охраняется. Пока Ноэль размышлял, что делать дальше, судьба экспедиции повисла на волоске. Их нагнал конный отряд из шести вооруженных всадников во главе с дзонгпёном Тингри, который проехал за три дня более 240 километров, чтобы перехватить нарушителей. Начался жаркий спор – тибетцы настаивали, чтобы Ноэль покинул страну. В конце концов ему пришлось уступить. Продуктов оставалось мало, спутники Ноэля были измотаны тяжелым путешествием. За день до встречи с дзонгпёном Ноэль удвоил их жалованье, потому что они стали подумывать о возвращении домой.

Встреча с вооруженным отрядом была чревата проблемами. Ноэль притворился возмущенным, отметил могущество британской короны и потребовал, чтобы с ним обходились как подобает, поскольку он английский офицер. Дзонгпён и бровью не повел. Ноэль опасался не за себя, а за спутников. Он прекрасно знал, что тибетцев, помогавших Сарату Чандре Дасу, казнили, зашив живьем в кожаные мешки и бросив в реку.

На следующее утро, даже после того как Ноэль согласился уйти, началась новая перепалка с тибетцами, завершившаяся демонстрацией силы с обеих сторон: и тибетцы, и англичанин несколько раз выстрелили в воздух. Очень неохотно Ноэль отступил в Сикким, не дойдя до Эвереста всего 65 километров[43].

Получив отпуск после пяти лет службы в Индии, Ноэль приехал в Лондон и показал свои записи Келласу, который стал его другом и наставником. Как вспоминал Ноэль в своих мемуарах: «В эту долгую паузу между моим путешествием 1913 года и экспедицией к Эвересту 1921 года мы с Келласом при каждом удобном случае обсуждали Эверест, и доктор рассказывал о своих планах и о работе, связанной с горой, много интересного, о чем никто не знал. Он сообщил, как получил замечательные снимки ледника Эвереста. Он показывал их картографам, но никому не хотел говорить, каким образом их раздобыл».

Двое исследователей часто встречались в лаборатории Келласа в медицинской школе при Мидлсекском госпитале, и в какой-то из дней 1914 года Келлас поделился с Ноэлем своей тайной. Существовали разные пути к горе и множество способов преодолеть реку Арун – главное препятствие на пути к Эвересту после перехода через Гималаи. Келлас несколько раз рассказывал об этих вариантах пути на неофициальных встречах с коллегами из Альпийского клуба и Королевского географического общества. Ноэлю, однако, он признался, что сам выбрал перевал, через который никогда еще не ходили европейцы, но который известен тибетцам. Этот перевал находился в том самом горном хребте, который преградил путь Ноэлю в Ташираке. Получалось, что долина Кхарта сравнительно легко достижима. Через Арун можно было перебраться по мосту, сделанному из веревок и ремней из ячьих шкур. Дальше можно подняться вдоль Кхарта-Чу до перевала Лангма-Ла, который ведет в долину Кама и к Кангшунгской стене Эвереста. Этим маршрутом постоянно пользовались жители Кхарты, отгонявшие летом стада на высокогорные пастбища почти у самого Эвереста.

Келлас тщательно продумал, как разместить запасы продовольствия в высокогорье – в безлюдных долинах к западу от Канченджанги. Планировалось, что его доверенные шерпы выполнят втайне эту работу. Затем Келлас хотел нелегально проникнуть в Тибет, добраться до Кхарты и долины Кама и штурмовать Эверест с востока. Этот план, вспоминает Ноэль, был «разработан до последней мелочи, с учетом еды и воды вплоть до граммов». Келлас предложил Ноэлю составить компанию, как только закончится война. Они хотели отправиться либо до начала муссона в июне, либо в конце лета, когда муссон пойдет на убыль. В качестве участников также рассматривались Роулинг или Лонгстафф, Морсхед, Уолластон, Бейли или Брюс. С такой командой, полагал Келлас, ничто не помешает взяться за гору всерьез. Ноэль согласился, не раздумывая. Требовалось только одно: чтобы закончилась война. Она не могла продолжаться вечно.

10 марта 1919 года сэр Томас Хангерфорд Холдич, президент Королевского географического общества, подъехал к Эолиан-холлу на Нью-Бонд-стрит и поспешил в фойе. Пройдя мимо мраморных колонн и миновав большой выставочный зал с отделанными дубом стенами, заставленный новейшими моделями пианол и других музыкальных инструментов нью-йоркской компании, которой принадлежало здание, Холдич вошел в концертный зал, располагавшийся в задней части первого этажа. Он опоздал – помещение было заполнено до отказа его коллегами и гостями общества. Восьмое собрание в этом году обещало стать судьбоносным. В зале присутствовали патриархи британского альпинизма: Дуглас Фрешфилд, описавший путешествие к Канченджанге; президент Альпийского клуба Перси Фаррар; Норман Колли, который участвовал в экспедиции на Нанга-Парбат в 1895 году с Альбертом Маммери и Чарльзом Брюсом и который сменит Фаррара на посту президента клуба в 1920 году. Также присутствовали Александр Келлас и Фрэнсис Янгхазбенд, который специально организовал эту встречу в надежде на новую волну интереса к штурму высочайшей горы.

Холдич поднялся на сцену, чтобы сказать приветственное слово и представить приглашенного докладчика. Он осмотрел зал, и мысль его ненадолго погрузилась в прошлое. Холдичу исполнилось 76, войну, которая завершилась всего год назад, он помнил смутно, однако воспоминания о Тибете и Эвересте были по-прежнему ярки. В 1906 году Холдич опубликовал книгу «Таинственный Тибет», посвященную экономическому потенциалу региона – почти безграничным, по мнению автора, запасам шерсти, серебра, мускуса, меди, свинца, железа и, прежде всего, золота. Все это, считал Холдич, может быть освоено после состоявшегося британского вторжения в Тибет. Он утверждал, что тибетские ресурсы превосходят все, что удалось найти на Юконе и в Клондайке в 1898 году. В книге Холдич также отдавал должное подвигам Сесила Роулинга и Чарльза Райдера и восторженно отзывался об их экспедиции к истокам Брахмапутры. Будучи географом, Холдич знал, что одним из главных интересов Британии в Тибете была торговля. Тем не менее он, как и многие члены Королевского общества его возраста, чувствовал то, что можно назвать зовом Гималаев, – британцев не один год влекло к высочайшим горам. В 1912 году один из авторов журнала Badminton Magazine задался вопросом, почему Эверест до сих пор не покорен. «Только в прошлом веке, – отмечалось в статье, – на достижение полюсов потратили более 25 миллионов фунтов стерлингов, погибли около 400 человек, было потеряно 200 кораблей. И никто так и не предпринял серьезных усилий достичь вершины Эвереста, на это не потратили ни пенса, не погиб ни один альпинист».

19 декабря 1918 года, спустя месяц после окончания войны, Холдич написал министру по делам Индии Эдвину Монтегю письмо относительно экспедиции к горе. Черновик письма распространили среди членов общества за неделю до отправки, текст отредактировал Фрешфилд и одобрил Фаррар. В письме автор обозначил несколько проблем, которые предстояло решить. В частности, необходимо было разработать шлем, который каким-то образом обогащал бы кислородом разреженный воздух, и продумать диету, рассчитанную на пониженный аппетит и плохую усвояемость пищи на большой высоте.

«Стоит организовать предварительную экспедицию на высокую, но доступную гору, – говорилось в письме, – например, повторить попытку восхождения на Камет (7756 метров) в Гархвальских Гималаях, до сих пор не покоренную, но известную Брюсу, Келласу, Лонгстаффу и Мамму. На этом восхождении требуется исследовать проблему кислородного голодания и найти пути ее решения. Подход к Эвересту должен осуществляться с севера, через Тибет, при содействии Геодезической службы Индии, на которую можно рассчитывать в плане подготовки людей, поскольку ее сотрудники на собственном опыте знают, что такое работа в отдаленных и труднодоступных районах Гималаев». Послание заканчивалось предупреждением, что, если не начать действовать незамедлительно, то первыми на вершине Эвереста могут оказаться иностранцы. Это письмо стало первым в канцелярии министра в новом году, его получили 17 января 1919 года.

Шли недели, а власти хранили молчание. И тогда Янгхазбенд сказал Холдичу, что стоит поднажать. Поэтому и решили пригласить выступить в Обществе малоизвестного исследователя, но с уникальной историей.

Джон Ноэль вышел на сцену под бурные аплодисменты. Собравшиеся увидели высокого тридцатилетнего мужчину с пронизывающим взглядом и тонкими чертами лица. Ноэль взялся руками за пюпитр, словно хотел найти в нем опору, и по его сигналу зал погрузился в темноту. Освещался лишь силуэт лектора на фоне потрясающего изображения Гималаев, проецируемого на экран из глубины помещения. Проектор на мгновение ослепил Ноэля. Луч пронизывал дым многочисленных сигар и сигарет.

«В последние несколько лет все больше исследователей уделяют внимание Гималаям, – начал он. – Теперь, когда на обоих полюсах побывали люди, считается, что следующая не менее важная задача – исследование Эвереста. Наверное, пройдет не так много времени, и нога человека ступит на вершину высочайшей горы, а окрестные хребты, долины и ледники сфотографируют и нанесут на карту. Возможно, мы бы уже сделали это, если бы не война и не гибель генерала Роулинга. Исследование Эвереста было мечтой всей его жизни. Так давайте воплотим ее в память о нем!»

Зал разразился овациями. Все встали, отдавая дань уважения павшему герою, и Ноэль смог рассмотреть присутствующих. Большинство были одеты в черные вечерние смокинги и платья, но около 30 человек в форме защитного цвета невольно притягивали взгляд. Они сидели в разных местах зала – такие же военные, как и Ноэль, пережившие бойню, грохот орудий, разреза́вшие колючую проволоку и видевшие серые лица мертвецов. Только эти люди могли понять, чем, по крайней мере, для него стал Эверест: дозорным неба, целью и одновременно местом надежды и искупления, символом целостности в сошедшем с ума мире.

Сесил Роулинг участвовал во многих тяжелых битвах Первой мировой. Он выжил в бою в самом опасном месте Ипрского выступа – так называемом Уголке преисподней летом 1915 года, и был в деревне Хуге, в трех километрах от Менинской дороги, 30 июля, когда немцы в 3:15 ночи впервые в истории атаковали британские войска с помощью огнеметов. Солдаты, которые уцелели в огне, сражались до утра врукопашную, а с рассветом отступили. Контратака в середине дня позволила отвоевать часть потерянных позиций, но вечером второго дня британцам пришлось пережить еще одну огнеметную атаку. Таковы были будни Роулинга в те мрачные дни – весьма далекие от его мечтаний об Эвересте, снеге и льде.

Даже когда наступало относительное затишье в боевых действиях, британцы теряли погибшими и ранеными на Ипрском выступе около 300 человек в сутки. Когда Роулинг готовил свои войска в конце лета, он знал, что южнее назревает еще одно сражение, первое серьезное наступление британцев в войне. Среди офицеров оно было известно как «Большой удар» – отчаянная попытка прорвать немецкую оборону и сдвинуть линию фронта, а то и победить. Неудача была немыслима, потому что немцам приходилось сражаться с русскими на востоке, а союзники во Франции превосходили противника по численности по меньшей мере на 300 тысяч человек.

Но, как выяснилось, британцы оказались не готовы. Не хватало снарядов, орудий, и было очень мало пулеметов. Однако имелся хлор, и 25 сентября 1915 года британские войска провели первую газовую атаку, погубив больше своих солдат, чем солдат неприятеля. Генералы отправили территориальные силы[44] и остатки регулярной армии в бой, однако немцы заняли отличные позиции среди терриконов и угольных шахт Лооса. Британская пехота в сопровождении верховых офицеров продвигалась вперед десятью колоннами, в каждой насчитывалось более тысячи человек. Как отмечалось в полевом дневнике 15-го немецкого резервного полка, «никогда еще пулеметчикам не доводилось так эффективно выполнять свою работу: они просто перемещали раскаленные стволы туда-обратно в заданном диапазоне, поливая огнем вражеские ряды. Каждый пулемет выпустил в тот день порядка 12,5 тысячи пуль. Некоторые бойцы даже покинули огневые точки, поднялись на брустверы и, буквально ликуя, стреляли в массу людей, наступавших по открытому полю. Вся вражеская пехота оказалась в зоне поражения, и эффект был сокрушительным».

Той же ночью на место перебросили еще 22 британских батальона. Не евшие более двух суток люди со стертыми до крови после тяжелого марша ногами сразу вступили в бой. Немцы не могли поверить своим глазам. Из 10 тысяч человек, атаковавших в первой волне, британцы потеряли убитыми и ранеными 385 офицеров и 7861 солдата. «Эта резня, – докладывал командир немецкого батальона, – была тошнотворна». Масштабы бойни оказались таковы, что немецкие солдаты после провала пятого и последнего британского штурма 26 сентября из жалости прекратили стрельбу и просто наблюдали, как уцелевшие солдаты противника, кто спотыкаясь, кто ползком, покидают поле боя. В сражении, которое длилось две недели, погибло более 60 тысяч англичан. В их числе оказались поэт Чарльз Сорли, в окровавленном кителе которого обнаружили первые строки нового стихотворения о «миллионах умолкнувших мертвецов», и Джон Киплинг, отец которого Редьярд Киплинг после Лооса больше не напишет ни одного художественного произведения.

Пережить Лоос означало пережить тысячи смертей. После битвы поэт Роланд Лейтон отправил письмо своей невесте – впоследствии известной английской писательнице Вере Бриттен, которая потеряла на войне брата и двух лучших друзей, а вскоре потеряет и жениха: «Блиндажи почти все уничтожены, проволочные заграждения взорваны, в хаосе искореженного железа, расщепленных деревьев и вспаханной взрывами земли видны почерневшие обожженные кости солдат. Пусть тот, кто считает войну славным делом, кто любит говорить о патриотизме, любви к родине и взывать к чести… Пусть он посмотрит на эту кучу грязно-серых лохмотьев, прикрывающих половину черепа, берцовую кость и то, что осталось от ребер, или на этот скелет, лежащий на боку с поджатыми ногами и без головы, но все еще в лоскутьях обмундирования… Пусть он поймет, насколько это великое и замечательное дело – превратить молодость, радость и жизнь в кучу отбросов! Ни один из переживших бойню не скажет, что победа стоит гибели хотя бы одного из этих ребят».

Эти строки можно назвать предзнаменованием того, что будет преследовать нацию на протяжении многих лет: непреодолимая пропасть между отвоевавшими и теми, кто сидел далеко от фронта и воспевал войну, пустословя, пытаясь сохранить ощущение нормальности и рассуждая о мире, саму память о котором уничтожили в окопах. В Англии газеты скрупулезно, как подобает, перечисляли имена погибших – четыре полных колонки в Times только за 25 сентября – и при этом лгали о судьбе солдат. «Наконец-то две настоящие победы», – с триумфом провозглашала Daily Mail 29 сентября, через пять дней после сражения. Однако через неделю, когда последствия катастрофической атаки стали очевидными, газета умерила пыл и опубликовала новую порцию лжи. Но кто сидел в окопах, знали правду, а газетная риторика не вызывала ничего, кроме ненависти.

В тех же газетах публиковались заметки о забастовках на заводах по производству боеприпасов. Забастовки порою начинались по пустяковым причинам, но приводили к потере миллионов человеко-часов – времени, за которое можно было произвести снаряды и патроны. Солдаты, рисковавшие жизнью за мизерное жалованье – шиллинг в день, не испытывали сочувствия к профсоюзам, защищавшим права тех, кто остался в тылу. Каждый военный знал, что в случае дезертирства его ждет трибунал и расстрел, поэтому можно понять негодование военных, когда они узнавали, что рабочие устроили стачку, только чтобы побыстрее вернуться к домашнему очагу. Отпуск у рядовых военнослужащих был редкостью. По закону солдату полагались 10 дней отдыха за 15 месяцев полевой службы, но уже в 1916 году многие рядовые не видели родных по 20 месяцев кряду.

У офицерского состава дела обстояли иначе. С началом войны офицеры стали получать больше отпусков, но во время отдыха они все глубже чувствовали и понимали абсурд происходящего. Писатель Пол Фассел позднее назвал это «отвратительной близостью фронта» – менее чем в 100 километрах от окопов отпускника ждали комфорт и спокойная жизнь. Это ничтожное расстояние одновременно поражало и углубляло психологический разрыв. От Лондона до Ипра всего 200 километров. Канонаду можно было слышать в графстве Кент. Для тех, кто жил вдали от фронта, единственной связью с ушедшими на войну родственниками была армейская почта, которая к 1916 году обрабатывала более 11 миллионов писем в неделю и 60 тысяч посылок в день, отправляемых буквально в пустоту, поскольку вместо адреса указывалось только имя получателя и название полка. Сидевшие в землянках и окопах в грязи и вони молодые офицеры получали письма из дома, пахнущие духами, свежие номера журналов Country Life, Tatler, Spectator и Sphere, а также посылки с пряниками, паштетом, шоколадом и вишневым бренди, специально упакованными для военных магазинами Harrods и Fortnum & Mason. Получив двухнедельный отпуск, эти самые молодые офицеры утром выбирались из окопов и уже вечером могли отужинать со своими женами и родителями в лондонских ресторанах или отправиться в театр или клуб.

Такие встречи, как писал Роберт Грейвс, порою превращались в агонию, ведь домашние не имели ни малейшего представления о том, что пришлось пережить их молодому родственнику. По воспоминаниям участников войны, им при встрече с родными иногда хотелось кричать, но почти всегда это желание удавалось в себе подавить. В итоге разговоры велись банальные, правда скрывалась не только из опасения за близких, но и потому, что не существовало слов, чтобы описать реальность войны, и любые попытки были бессмысленны. А постоянно звучащие патриотические речи, иллюзия нормальности, за которую отчаянно цеплялись матери, отцы и жены, вдруг видевшие в родном и близком им человеке незнакомца, оставляли у воевавших чувство пустоты и злости.

Пропасть между теми, кто пережил ужасы войны, и теми, кто лишь слышал о них, станет определяющей особенностью жизни общества в послевоенные годы. Воевавшие долго не могли поверить, что война закончилась. Осенью 1918 года немецкий фронт рухнул, Германия оказалась на грани голода и революции. Но немецкие войска контролировали поле боя до самого конца, и ни один солдат союзников не приближался к берегам Рейна. С началом немецкого весеннего наступления в марте 1918 года бои стали еще более ожесточенными. В ходе контрнаступления, которое закончилось победой союзников, британцы потеряли 300 тысяч человек менее чем за три месяца. Пушки стреляли буквально круглосуточно. Когда 11 ноября весть о мире разнеслась по фронту, ее встретили, с одной стороны, с облегчением и ликованием, а с другой – с оцепенением и неверием. Люди будто приходили в себя после долгой серии бурных галлюцинаций. Британцы готовились к тому, что война продлится еще два года, многие солдаты думали, что она будет продолжаться вечно.

Политики, уговорившие население своих стран ввязаться в войну, не представляли, что натворили. Около миллиона погибших только в Великобритании, около 2,5 миллиона раненых, 40 тысяч потерявших конечности, 60 тысяч лишившихся зрения. Итог: два с четвертью миллиона инвалидов через десять лет после окончания войны, включая 65 тысяч человек, которые так и не смогли оправиться от психических травм. И тогда это казалось грандиозной победой, несмотря на ужасные потери. Германия и ее союзники были повержены, в России бушевали революция и гражданская война, Францию обескровили настолько, что никто не знал, смогут ли французы оправиться от потерь как нация. Англичане вышли из конфликта с самой мощной армией в мире, превосходным военно-морским флотом, а государство стало еще больше благодаря новым колониальным приобретениям. К 1935 году Британская империя достигла наибольшего географического охвата.

Рядовые граждане далеко не сразу поняли, что война уничтожила благосостояние, которое создавалось столетиями. То, что этот конфликт породит нигилизм, разочарование в новом веке и массу психических расстройств, тоже никто не мог предугадать. В военные годы поумерить аппетит пришлось даже наиболее состоятельным жителям Англии. Крикет и скачки не проводились, а надевать вечернее платье в театр считалось дурным тоном. Продукты начали нормировать для всех, они стали настолько дефицитными, что законодательно запретили бросать рис на свадьбе, кормить голубей и бродячих собак, и это при известной любви англичан к животным. Из-за недостатка угля люди постоянно мерзли, особенно в страшную зиму 1917 года – одну из наиболее суровых за последнее столетие. Пабы закрывались рано, чтобы на военных заводах трудились трезвые рабочие. Такие ограничения, безусловно, раздражали общественность, но не шли ни в какое сравнение с лишениями, которые терпели солдаты в окопах.

Отвоевавшие возвращались совсем в другой мир, причем сами они тоже сильно изменились. Молодые ветераны, потерявшие годы – часто лучшие – своей жизни и перенесшие невыразимые страдания, попадали в общество, которое хотело предать забвению все, что связано с войной. Ветераны тоже многое бы отдали, чтобы забыть ее. Роберт Грейвс и Томас Лоуренс, более известный как Лоуренс Аравийский, даже договорились, что никогда не заговорят о ней. Они жаждали тишины. Но Грейвс, как и многие другие, ничего не мог поделать со своей памятью. Война возвращалась ночью в виде кошмаров, и люди просыпались, крича от ужаса.

Грейвс учился под началом Джорджа Мэллори в Чартерхаусе, и Мэллори был шафером у него на свадьбе. В 19 лет Грейвс записался в полк Королевских уэльских фузилёров. 20 июля 1916 года, когда его подразделение находилось в резервной траншее в ожидании атаки на Сомме, немцы накрыли сектор из артиллерии. Треть бойцов погибла сразу, Грейвс был тяжело ранен. Один осколок снаряда раздробил ему палец, другой прошил бедро с внутренней стороны, третий пробил грудь и правое легкое. Потерявшего сознание юношу посчитали мертвым, отнесли на перевязочный пункт и сложили вместе с телами других погибших. Извещение о гибели сына мать Грейвса получила через четверо суток, в день, когда ему исполнился 21 год и когда его имя появилось в «Почетном списке погибших» в Times. Однако Грейвс пережил первую ночь, и когда утром 21 июля пришли могильщики, оказалось, что он еще дышит. Пострадавшего переправили в другой медпункт, где из-за огромного количества раненых он пролежал на носилках в летнюю жару пять суток, прежде чем его наконец эвакуировали в госпиталь в Руане. Еще через два дня Грейвса привезли на вокзал Виктория в Лондоне – Ворота прощания, где пересекались судьбы живых и умирающих и где толпы родных провожали новобранцев на войну и встречали раненых с фронта.

Грейвс получил не только физические травмы. Когда объявили мир, он психологически оказался совершенно не готов к нему и позднее вспоминал, что война никуда не делась. Ему снились разрывы снарядов, а лица незнакомых людей на улице вдруг превращались в лица погибших друзей. Он не мог пользоваться телефоном, от поездки на поезде ему становилось плохо. Если за день Грейвс встречал более двух незнакомцев, то не мог заснуть. Он был не в состоянии пойти по открытой местности, не проведя заранее рекогносцировку. Гром и вообще любой резкий звук, например громко закрытая дверь, заставляли его бросаться на землю. Запах спиленного дерева и струганых досок сразу вызывал в памяти подвергшийся артиллерийскому обстрелу лес и трупы, наколотые взрывами на сломанные сучья. Брак Грейвса распался, и он уехал из Англии на Майорку, чтобы больше никогда не возвращаться на родину.

О войне Грейвс, как и многие ветераны, молчал просто потому, что сам язык не давал возможности выражения. Не существовало слов, чтобы описать пережитое. После войны, как отмечал писатель Джон Мэйсфилд, «требовался новый термин для грязи, новое слово для смерти». «Счастливы те, кто умолк навсегда», – говорила писательница Вирджиния Вулф. Понимали это только те, кто воевал. «Люди, пережившие войну в самом худшем ее проявлении, – писал Зигфрид Сассун, – оставались навсегда с этим клеймом и разительно отличались от других».

После заключения мира солдаты и офицеры вернулись в страну, где и в социуме, и в политике доминировали те, кто не знал, что такое война. Поэт Герберт Рид, награжденный Военным крестом и орденом «За выдающиеся заслуги» и потерявший брата в последний месяц войны, писал: «Во мне укоренилась мысль, что я не в состоянии говорить с этими людьми на одном языке и тем более взаимодействовать с ними. Это не презрение, я искренне им завидовал. Но между нами была завеса ужаса и насилия, и через нее невозможно было столковаться. Такие чувства испытывали все воевавшие. Мы остались по другую сторону и были теперь словно изгнанники в чужой стране».

Аудитория Джона Ноэля в Эолиан-холле олицетворяла образовавшийся раскол. Фрешфилд родился в 1845 году, Фаррар и Колли – десятилетием позже, Холдич – в 1843-м. Келлас всю войну работал совместно с профессором Джоном Холдейном в Министерстве авиации и продолжал свои исследования по изучению влияния высоты и кислородного голодания. Эта работа стала более чем актуальна, когда пилоты Королевских ВВС начали летать на высотах, немыслимых в начале войны.

Янгхазбенд в военные годы стал агитатором, воодушевляя британскую общественность на борьбу. Он начал свою миссию в пьянящие дни августа 1914 года, когда война все еще казалась возвышенным и славным делом. Благодаря духовному импульсу, полученному в Лхасе, и мистическому чувству патриотизма Янгхазбенд нашел новое призвание – служение в национальном движении «Борьба за правду». «Мы будем бороться, – гласил манифест движения, – не за Высокое, но за Наивысшее – за небо над вершиной горы! Мы добьемся того, что кодекс джентльмена, а не обычай варвара станет правилом всех народов». Англия «вела битву за все человечество», и Янгхазбенд призывал всех мужчин и женщин служить священному делу и поддерживать тех, кто взял в руки оружие и готов умереть. В широко распространенном памфлете объявлялось о намерении движения организовать по всей Великобритании в воскресные дни серию собраний, на которых люди, вдохновленные борьбой за правду, посредством музыки, песен и речей будут делиться этим вдохновением и поднимать боевой дух нации.

Первая такая встреча состоялась 7 ноября 1915 года в том же самом Эолиан-холле. Эти мероприятия стали небольшим утешением для тех, кто воевал, но служили интересам правительства, которое все больше беспокоилось из-за роста недовольства в обществе. В конце августа 1914 года министр иностранных дел Эдвард Грей и тогда еще канцлер казначейства, а впоследствии военный министр Дэвид Ллойд Джордж создали Бюро военной пропаганды для продвижения британских интересов как внутри страны, так и за рубежом. 2 сентября на встрече в помещении Бюро, расположенном недалеко от Букингемского дворца, собрались самые известные британские писатели: Томас Харди, Герберт Уэллс, Артур Конан Дойл, Джон Мейсфилд, Редьярд Киплинг, Джордж Тревельян, Гилберт Честертон и Джеймс Барри. Накануне в Times поэт-лауреат Роберт Бриджес назвал конфликт священной войной, и эти слова напечатали в манифесте, который появился в газете две недели спустя и который подписали все перечисленные писатели. В течение нескольких месяцев некоторые авторы, включая Мейсфилда и Конан Дойла, были приняты на работу в правительство. За год Бюро пропаганды выпустило и распространило 2,5 миллиона экземпляров книг и памфлетов.

Бриджес написал всего три стихотворения за годы войны. Почти все время у него ушло на создание и редактирование антологии поэзии «Дух человека», в которой намеренно собрали стихи не по военной теме. Антология, предназначенная для воодушевления общества после поражений и потерь 1915 года, по сути, представляла собой поэзию как пропаганду. Что любопытно, именно эту книгу Мэллори взял с собой на Эверест и именно из нее он читал вслух своим спутникам в лагере на высоте более 7 километров.

В 1917 году Бюро пропаганды перешло в ведение Департамента информации, и его возглавил Джон Бакен, который, будучи другом Сесила Роулинга, Тома Лонгстаффа и Фрэнсиса Янгхазбенда, ранее привлекался к проведению рекламной кампании в прессе экспедиций на Эверест в 1913–1915 годах, которые пришлось отменить из-за войны. К 1917 году, как писал Ллойд Джордж, «страшные потери без ощутимых результатов вызвали чувство разочарования и усталости от войны у всей нации». Задача Бакена заключалась в том, чтобы свести на нет пацифистские настроения и поддерживать мысль, что война – по-прежнему нечто благородное, даже когда политики во многих странах стали призывать к прекращению бойни и к переговорам. «Если бы народ действительно знал всю ситуацию, – сказал однажды Ллойд Джордж редактору газеты Manchester Guardian (ныне – The Guardian) Чарльзу Скотту в декабре 1917 года, – война бы закончилась уже завтра».

Задачей Бакена было сделать так, чтобы народ ничего не узнал. В этом его ближайшими союзниками стали братья Хармсворт – лорд Нортклифф, владевший Times и Daily Mail, и лорд Ротермир, контролировавший издания Daily Mirror, Sunday Pictorial и Glasgow Daily Record. Вместе они задавали тон всей британской прессе, контролируя важнейшие из 37 ежедневных газет. Цензура позволяла журналистам давать волю воображению – писать можно было что угодно, лишь бы это очерняло врага и поднимало боевой дух. «Если говорить о Британии, – вспоминал Бакен, – без газет война не продлилась бы и месяца». Сама правда стала жертвой пропаганды. «Пока одни патриоты отправлялись на войну и гибли, – писал автор работы “Европейская пропаганда и американское общественное мнение” Альберт Бьюканан, – другие оставались дома и лгали ради нее».

Когда Джон Ноэль выступал в Эолиан-холле в тот вечер, он вновь вспомнил Эверест, вздымающийся над гребнем безымянного хребта, противостояние с дзонгпёном и его свитой, разочарование, потому что не удалось сфотографировать гору из-за бури… Возвращаясь из воспоминаний к реальности, Ноэль снова видел перед собой прокуренный зал, сидевших в первом ряду Янгхазбенда, Фаррара и Бакена. Янгхазбенд вновь нанял Бакена для работы с прессой. Предполагалось, что продажа отчетов и докладов о ходе экспедиции, о чем Бакен договорился с Times, обеспечит значительную часть бюджета. Позднее Бакен употребил все свое красноречие, говоря о цели миссии на Эверест: «Война высветила лучшие качества человеческой натуры. С наступлением мира возникла опасность, что мы вновь скатимся к унылому материализму. Взяться за дело, не имеющее материальной ценности, – значит подтвердить идеализм, присущий человеческому духу». Такие слова мог произнести только человек, ничего не знающий о войне, тем не менее они раскрывают чувства, заставившие отчаявшуюся нацию предпринять штурм Эвереста как жест имперского искупления.

Для Ноэля эти слова мало что значили. В зале сидели ветераны, для которых само выживание стало наградой. Из 15 человек, принятых в тот вечер в члены Королевского географического общества, 10 были старшими офицерами, 7 – в звании капитана. На фронте в их обязанности входило написание похоронок, извещавших семьи о гибели сыновей. Это были нежные послания, сладкая ложь, призванная смягчить боль. В письмах говорилось о мужестве и доблести, о славных походах и великих подвигах. С течением войны эти похоронки становились все более абстрактными, а их язык – таким же трафаретным, как и текст почтовых открыток, прошедших цензуру перед выдачей солдатам, в которых требовалось ставить галочки: «здоров», «ранен, но здоров», «болен, но выздоравливаю». Правда перекочевала во фронтовые дневники, и эти тексты не были доступны широкой аудитории. Например, капитан Теодор Уилсон сделал в своем блокноте запись 1 июня 1916 года: «Вчера пришлось собрать куски мяса и кости, сложить в мешок и похоронить, а всего несколькими минутами ранее это был наш товарищ, который думал, смеялся и разговаривал».

Эти люди, как и Ноэль, прекрасно понимали, что на самом деле произошло с Сесилом Роулингом. Роулинг пережил долгую зиму 1915 года в Ипрском выступе и битву на Сомме, взятие Фрикура, Маметц-Вуда и Гедекура. Получив звание бригадного генерала, он провел весну и лето 1917 года в боях на линии Гинденбурга[45], а затем получил приказ выдвинуться на север для наступления на Пашендейл – эту битву историк Алан Тейлор назвал «безрассуднейшей бойней безумной войны».

Целью наступления стала очередная фантазия Дугласа Хейга, который решил вырваться из Ипрского выступа и захватить Антверпен и порты Бельгии. Для британских солдат это оказалась самая страшная битва за всю войну. Земля была без единой возвышенности и насквозь промокшей, изрытой взрывами. В первую ночь атаки, начавшейся 31 июля, пошли дожди, которые после короткой паузы в сентябре не прекращались до ноября. 3 тысячи британских орудий выпустили более 4 миллионов снарядов – почти 5 тонн взрывчатки на каждый метр немецкой траншеи. В результате образовалась черная трясина, бесконечное море жижи и ям от снарядов с трупами людей и лошадей, по которым сновали крысы размером с кошку. А надо всем этим висели облака желтого и коричневого тумана, невыносимая вонь гнили и разложения, перебиваемая иногда вдруг ароматом фиалок. Это был аромат смерти – так пах отравляющий газ.

Чтобы передвигаться по топкой поверхности, сооружали дощатые настилы. Сойти, особенно раненому, с этой деревянной тропы почти всегда означало утонуть в бездонной грязи. Артиллеристам приходилось работать по пояс в воде. При передвижении по открытой местности трупы убитых часто использовались как ступеньки и точки опоры. На следующий день после очередного штурма старший офицер британского штаба, приближенный Хейга, генерал-лейтенант сэр Ланселот Киггел впервые в своей жизни посетил фронт. Проехав на машине настолько далеко, насколько позволяла местность, Киггел разрыдался, потрясенный увиденным. «Боже правый! – восклицал он. – Неужели мы послали людей сражаться в этом?!» Сидевший рядом с ним сопровождающий офицер, который участвовал в боевых действиях, резко ответил: «Дальше будет только хуже».

Спустя три месяца, в течение которых погибли более 400 тысяч британцев, деревня Пашендейл, которую Хейг планировал захватить в первый день атаки, так и не была взята. И снова, как и в битве на Сомме, в официальных документах отмечалось, что «нет возможности установить точное число потерь». Немецкое командование сравнивало Пашендейл с Верденом – сражением, в котором погибли или были тяжело ранены более миллиона французских и немецких солдат. «Ужас Вердена, – вспоминал немецкий генерал Эрих Людендорф, – был превзойден. Это нельзя назвать жизнью. Это невыразимые страдания. И в этом мире грязи медленно, но неуклонно тащились вперед британские солдаты. Попав в зону нашего огня, они просто падали, и мало кому из них удавалось уцелеть в воронках от снарядов».

Немцы в итоге просто отступили на вторую и третью линии обороны. Генералы умоляли Хейга отменить атаку, но он отказался. Когда наступила зима и орудия умолкли, Хейг спросил своего старшего связного во французском штабе Сиднея Клайва: «Неужели мы потеряли полмиллиона человек?» Да, именно такие потери понесла армия, продвинувшись при этом всего на 8 километров. Среди погибших был бригадный генерал Сесил Роулинг, убитый 28 октября снарядом, разорвавшимся рядом с его полевым штабом в Хуге. Останки Роулинга так и не нашли. Тела более чем 90 тысяч британцев, погибших при Пашендейле, были изуродованы так, что не подлежали опознанию. Роулинг оказался в числе примерно 42 тысяч бесследно пропавших.

Джон Ноэль более чем кто-либо из собравшихся в зале мог разделить судьбу Роулинга. В начале войны, когда подразделение Ноэля все еще находилось в Индии, он был прикомандирован к Королевскому Йоркширскому полку легкой пехоты. В расположение полка, расквартированного в Дублине, Ноэль прибыл 13 августа 1914 года, за день до отправки во Францию. Уже через неделю Ноэль оказался в городе Монсе, на оборонительных позициях на южном берегу канала, когда немцы начали масштабное наступление. Бои 23 августа были крайне интенсивными, и, хотя британская линия держалась, вечером пришел приказ отступать. Немцы прорвали оборону французов справа, а поступившие сообщения о том, что вражеская кавалерия перемещается по открытой местности между британцами и морским побережьем, свидетельствовали о том, что британские экспедиционные силы оказались под угрозой окружения.

Полк Ноэля отступил, пройдя за ночь более 30 километров, чтобы днем 25 августа занять позиции для битвы при Ле-Като. На рассвете следующего дня англичане столкнулись с превосходящими силами немецкой армии. К полудню Саффолкский полк, занимавший позиции правее, оказался уничтожен, таким образом обнажился фланг, и в последовавших атаках полк Ноэля потерял 600 солдат и 20 офицеров. В официальном списке потерь, опубликованном в Times, Ноэль значился как «пропавший без вести, считается погибшим». На самом деле он попал в плен, оказавшись одним из немногих выживших. Ему чудом удалось сбежать из-под конвоя, пока группу пленных вели в лагерь для заключенных. Десять суток Ноэль ночами пробирался обратно к своим – без карты, без компаса по абсолютно неизвестной местности, ориентируясь только по звездам. Единственным источником пищи было то, что он находил в карманах и ранцах мертвецов на поле боя.

Представить, что Ноэль увидел, почувствовал и пережил в эти дни, невозможно, поскольку не поддается описанию. Он не шел, а перебирался по полям через горы изуродованных тел. 5 сентября Ноэль добрел до британской части, и его сразу эвакуировали в Англию, чего удостаивались только тяжелораненые. Согласно медицинскому заключению, сделанному 14 сентября в военном госпитале королевы Александры в Лондоне, врачи решили не допускать Ноэля к боевым действиям по крайней мере два месяца, по истечении которых вновь проверили его психическое состояние. И вновь доктора посчитали, что отправлять его на фронт нельзя, несмотря на то что опытные офицеры были крайне необходимы. Состояние Ноэля описали как «перенапряжение вследствие военной службы» – любопытный эвфемизм, наводящий на мысль, что врачи не имели ни малейшего представления о том, что творилось с их подопечным. В медицинском отчете указывалось, что «пациент страдает от сильного нервного расстройства, очень слаб и истощен».

На раннем этапе войны никто не говорил о так называемом снарядном шоке – диагнозе, который впоследствии будет уточняться и расширяться. В ходе прошлых войн солдаты, несомненно, страдали от подобных расстройств, но потребовались сражения Первой мировой, беспрецедентные по масштабам и длительности, чтобы стало понятно, что солдаты, особенно пехотинцы, получали такие психические травмы, для которых в медицине просто не существовало классификации. На понимание ситуации ушел год, поскольку только после битвы при Лоосе британский офицер-медик капитан Джонсон заметил взаимосвязь между тем, что он наблюдал после этого катастрофического сражения, и тем, что он видел во время отступления из Монса. А видел он мужчин – от молодых до зрелых – скрюченных, с искаженными чертами лица, немых от страха, трясущихся, словно в ознобе, с безумным взглядом. Они вернулись из мест, которые Зигфрид Сассун назвал «надвигающимися сумерками ада». Днем такие больные находились в состоянии ступора и не реагировали на внешние стимулы, подобно глухонемым. Ночами они изрыгали проклятия, рыдали и кричали, возвращаясь во снах на тот участок фронта, где впервые столкнулись с посиневшими лицами мертвецов.

Прошло еще два месяца, и Ноэль вернулся на действительную службу. Он провел первую военную зиму на Ипрском выступе и был там и 22 апреля 1915 года, когда немцы впервые применили газ. Несколько британских бригад были уничтожены, и только самоотверженное сопротивление 1-й канадской дивизии предотвратило прорыв противника. Газ разъедал легкие, и человек умирал, захлебываясь и исходя пеной. «Бойцы бежали с передовой, падали и бились в конвульсиях, – писал капитан Куинтон из 2-го Бедфордского полка фузилёров. – Я никогда не видел людей, охваченных таким ужасом, они кричали во все горло с выпученными глазами. Кто падал, уже не могли подняться из-за того, что по ним в панике бежали напиравшие сзади. Потом падали и эти, и тела мертвых лежали в несколько слоев».

Ноэль стал свидетелем атаки и в тот же день едва не погиб от фугасного снаряда, взорвавшегося неподалеку. Его эвакуировали в Англию с тяжелой контузией. Через 11 дней, 3 мая 1915 года, медицинская комиссия отмечала: «В сентябре прошлого года Ноэля отправили домой по той же причине, но позднее он вернулся на службу. Пациент находится в очень возбужденном психическом состоянии и угрожает покончить с собой». У Ноэля диагностировали, помимо контузии, тяжелую неврастению, и предполагалось, что его состояние улучшится не ранее, чем через три месяца. На самом деле он больше не вернулся на фронт. 3 августа медкомиссия отметила, что состояние пострадавшего «медленно улучшается, но он по-прежнему не может спать и очень слаб». Повторное обследование, проведенное в военном госпитале в городе Грантеме 6 ноября, показало, что «все еще наблюдаются выраженные симптомы неврастении, которые, вероятно, сохранятся в течение многих месяцев». Только 9 марта 1917 года, спустя почти два года после травмы, медицинская комиссия пришла к выводу, что Ноэль «почти выздоровел». Остаток 1917 года он провел в должности инструктора по стрельбе в корпусе пулеметчиков и писал армейские пособия, в том числе книгу рецептов для солдат в окопах и руководство по оказанию первой ветеринарной помощи лошадям. Лишь в феврале 1918 года Ноэль вернулся на фронт и в составе небольшого отряда из 6 тысяч человек отправился на север Персии для участия в Месопотамской кампании. Впоследствии сам он никогда не рассказывал о состоянии своего здоровья во время войны.

По завершении лекции Ноэля в соответствии с традицией Королевского географического общества высказывались уважаемые члены из числа присутствующих. Первым выступил Фрешфилд, который сделал несколько общих замечаний о климате и географии и поддержал идею подхода к горе через Тибет во избежание проблем с непальскими властями. Келлас согласился и подробно описал различные маршруты с севера и востока, включая тот, по которому Ноэль шел к Эвересту в 1913 году. Затем Фаррар предложил использовать дирижабли для решения проблемы снабжения – слабое место любой подобной экспедиции, что, по его словам, «затрудняло работу исследователей прошлых лет». Что еще более важно, Фаррар как президент Альпийского клуба пообещал финансовую поддержку и услуги «двух или трех молодых восходителей, способных справиться с любыми альпинистскими трудностями, которые встретятся на Эвересте». Затем слово предоставили Янгхазбенду, который выступил от имени Королевского географического общества.

«Прошло уже 26 лет, – начал он, – с тех пор как наш старый друг капитан Брюс, а ныне генерал Брюс впервые обсудил со мной идею восхождения на Эверест. Тогда дальше разговора дело не пошло, но спустя годы, в 1903 году, я оказался в Кампа-Дзонге и в течение трех месяцев мог наслаждаться великолепными видами Эвереста… Выступавший только что лектор выразил надежду на то, что первым на гору взойдет англичанин или шотландец. Могу сказать только: все мы убеждены, что это должна быть британская экспедиция. Королевское географическое общество заинтересовано в проекте, и мы слышали президента Альпийского клуба, сказавшего, что у него есть великолепные молодые альпинисты, готовые отправиться на восхождение. Мы должны сделать это».

Когда стихли аплодисменты, Холдич завершил вечер, поблагодарив оратора за великолепный рассказ о «самом авантюрном и дерзком путешествии». Затем он сказал, что ему не терпится узнать больше о предполагаемой экспедиции, и выразил убеждение, что любую попытку добраться до горы стоит предпринимать через Непал.

По правде говоря, никто из присутствовавших в тот вечер, за исключением, пожалуй, Келласа, Ноэля и Янгхазбенда, не имел ни малейшего представления, что ждет тех, кто отправится к Эвересту. Эту наивность обыграли в вышедшем на следующее утро репортаже «Гималайцы за игрой», опубликованном в юмористическом журнале Punch. «Сэр Фрэнсис Олдмид сообщил, что предпочтительный путь на вершину проходит по долине Юлмаг до границы Чиккима в Лор-Луми, затем требуется пересечь Пилдаш в Гонгламе и обойти глубокое ущелье Спудгьял… Председатель выразил сожаление, что сэр Маркон Тинвей не присутствовал на встрече и не рассказал о своих экспериментах с воздушными змеями, могущими поднять человека, и дрессированными альбатросами. После исполнения тибетского национального гимна собравшиеся разошлись».

Янгхазбенд, воодушевленный успехом заседания, не говоря уже о внимании прессы, сколь бы сатирически она его ни освещала, 28 марта 1919 года отправил письмо министру по делам Индии Эдвину Монтегю с просьбой о встрече. Однако его вера в добрую волю и разум властей не оправдалась. Телеграмма Министерства по делам Индии 19 апреля напомнила лондонскому правительству, что японцы стремятся взять под контроль все радио- и телеграфные станции Китая. В противовес британцы начали тайные переговоры с тибетцами, желая получить разрешение на установку радиостанций в Гьянцзе и Лхасе. Эти контакты пока не привели к результату, однако, отмечалось в телеграмме, «присутствие британского исследовательского отряда на границах Тибета может помешать реализации этих намерений».

Янгхазбенд не собирался сдаваться и совместно с Фарраром стал разрабатывать план восхождения на Эверест, во многом повторяющий предложение Роулинга: сначала разведывательный отряд, который найдет подходы и определит маршрут восхождения, затем, годом позже, вторая – альпинистская экспедиция. Фаррар взял на себя подбор кандидатур восходителей и продумывание логистики, а Янгхазбенд направил всю энергию на решение политических проблем. В июне 1919 года он сменил Холдича на посту президента Королевского географического общества, и подойти к решению этой задачи стало проще. Янгхазбенд считал, что стоит связываться непосредственно с вице-королем и индийским правительством, минуя Уайтхолл и Министерство по делам Индии, поскольку именно власти в Калькутте так или иначе взаимодействовали с властями Тибета. Требовалось найти кого-то, кто имел соответствующие связи и кому можно было поручить столь деликатное дело. И Янгхазбенд знал такого человека.

Подполковник Чарльз Кеннет Говард-Бери, имевший колоссальный опыт выживания на войне, награжденный всеми медалями за доблесть, за исключением Креста Виктории, был связан кровными и классовыми узами с высшими слоями британского общества. А являясь воспитанником своего двоюродного брата лорда Лансдауна, бывшего вице-короля Индии, он имел свободный доступ во властные кабинеты в Симле и Калькутте.

Говард-Бери ничего не знал об обращении Холдича к властям в последние недели 1918 года и не слышал об официальных планах проведения экспедиции на Эверест. Гора оставалась в его воображении, Говард-Бери вынашивал свои идеи в течение почти пяти лет войны и плена. В декабре 1918 года он находился в немецком лагере для военнопленных в городе Клаусталь-Целлерфельд в Нижней Саксонии, куда его перевели после побега из лагеря в Фюрстенберге.

Побег иначе как дерзким назвать нельзя. Сослуживцы Говарда-Бери отвлекли внимание охраны, а он прорвался через три ряда колючей проволоки, разорвав в клочья не только одежду, но и кожу. Однако в последний момент побег заметили и открыли стрельбу. Под градом пуль Говард-Бери сумел добежать до лесополосы, но едва успел отдышаться, как послышался лай собак и крики охранников, обыскивавших подлесок. Беглец заполз в канаву, заросшую крапивой и камышом, и лег в воду. Она была ледяной, но Говард-Бери пролежал около двух часов, не двигаясь, даже когда один из преследователей раздвинул камыши в паре метров от его головы, чтобы умыться. Дождавшись наступления темноты, англичанин покинул убежище, но почти сразу наткнулся на часового, который стал стрелять в него из револьвера. Говарду-Бери удалось скрыться в лесу. Он прятался оставшуюся часть дня, а с наступлением ночи снял оставшиеся лохмотья защитного цвета и переоделся в крестьянскую одежду – фермерские штаны с жилетом и черное пальто, дополнив наряд немецкой фетровой шляпой. Зеленый рюкзак довершил маскировку, и, сделав себе крепкую палку, англичанин начал долгое путешествие на север, к датской границе.

В темноте под проливным дождем и мокрым снегом он преодолевал каждую ночь по 30–40 километров. Из еды было только то, что удавалось найти на полях: сырые репа, капуста, картофель. Днем Говард-Бери прятался где мог, но из-за холода и снега найти подходящее укрытие, чтобы вздремнуть, не удавалось. Девять суток он почти не спал. На десятый день удача отвернулась от него. Говард-Бери смог заснуть, но менее чем через час пробудился от лая собаки и увидел направленное в лицо дуло винтовки. Его отвезли на поезде в ближайшую тюрьму и посадили в карцер на несколько дней, пока не прибыл конвой и не доставил беглеца обратно в Фюрстенберг. Случись такой побег во Вторую мировую, англичанина наверняка застрелили бы на месте. Но в Германии 1918 года храбрость чтили и уважали врага, особенно из аристократов.

Говард-Бери был завидным пленником. Он приходился правнуком шестнадцатому герцогу Саффолку. Отец Чарльза, капитан Королевской легкой кавалерии Кеннет Говард, увлекался ботаникой, много путешествовал, охотился на крупную дичь и был хорошим художником, предпочитавшим писать акварелью. Матерью Говарда-Бери была ирландка из богатой семьи, леди Эмили Альфреда Джулия Бери. Родители познакомились в Алжире во время ботанической экспедиции, а после свадьбы поселились в Шарлевиле, готическом замке в Ирландии, который стал родовым поместьем семьи. Когда Чарльзу было три года, отец умер, и лорд Лансдаун, доверенное лицо и советник короля Эдуарда VII, стал его опекуном. Однако подавляющую часть времени Чарльз оставался с матерью, переезжая из Шарлевиля в семейное шале в Доломитовых Альпах и обратно. Именно в Альпах Говард-Бери полюбил ходить в горы и стал заниматься альпинизмом. Получив домашнее образование под руководством немецкой гувернантки, Чарльз поступил в Итон в 1897 году, где преуспел в истории и языках. Дальше можно было выбирать между Оксфордом или Кембриджем, но Говард-Бери выбрал армейскую карьеру и поступил в Сандхерст в 1902 году, окончив его три года спустя в чине капитана.

В 1905-м в Индии Говард-Бери начал путешествовать всерьез. Он замаскировался и незаконно пробрался в Тибет, к священной горе Кайлас, впоследствии получив от Керзона строгий выговор за эту авантюру. Затем Говард-Бери переключился на Россию и в 1906 году отправился из Санкт-Петербурга на юг, на Памир и в Русский Туркестан, снова замаскировавшись и покрасив кожу в коричневый цвет соком грецкого ореха. Годом позже он получил отпуск, который провел в Кашмире и Каракоруме. Его всегда тянуло к сакральному. Говард-Бери читал работы Джидду Кришнамурти и Халиля Джебрана, посещал и буддийских монахов в Ангкор-Вате, и настоятелей монастырей в Китае, и мистиков в Тибете. В Индии он отправился в паломничество вдоль русла Ганга, чтобы приобщиться к учению брахманов в Бадринатхе. А вскоре получил известность, застрелив в священном городе Амаркантак в Центральной Индии тигра-людоеда, погубившего 21 человека, в том числе паломников и факиров. Блестящий писатель, прекрасный фотограф, увлеченный натуралист, Говард-Бери был еще и полиглотом – владел 27 азиатскими и европейскими языками. Неудивительно, что в рапорте от 17 декабря 1908 года командование характеризовало его как «великолепного кандидата на дипломатическую или разведывательную работу или на любую тайную службу, требующую серьезной умственной и физической деятельности».

Однако военная карьера Говарда-Бери закончилась в 1912 году, после того как он унаследовал Бельведер – огромное поместье на берегу озера Лох-Эннелл в ирландском графстве Уэстмит. Вместе с землей и усадьбой, построенной в качестве охотничьего дома в 1740 году, к нему перешла большая коллекция произведений итальянского искусства, включая работы Тициана и Рафаэля. В возрасте 31 года Говард-Бери стал очень состоятельным человеком и вскоре уволился со службы, чтобы посвятить жизнь путешествиям. В 1913 году со своим единственным постоянным спутником, любимой собакой Нагу, он поехал в Сибирь, откуда отправился к Тянь-Шаню, Небесным горам, которые гораздо древнее Гималаев и ограничивают с севера Таримскую впадину, где по дюнам пустыни Такла-Макан проходит Шелковый путь. Путешествие заняло полгода. Говарда-Бери привлекли оазисы и места паломничества древнего торгового пути, на котором даосская мысль встретилась с мудростью Будды, а религиозные воззрения Греции и Персии – с верой монголов. Он занимался исследованиями, собирал растения, записывал впечатления и жил свободной жизнью.

В Омске Говард-Бери буквально завалил свое купе полевыми цветами, купленными за копейки у оборванцев, торговавших на перроне. Позже он посадил лужайки этих цветов в Бельведере в память о русских детях, погибших во время революции. В путешествии на Тянь-Шань Говард-Бери купил на одном из местных рынков дикого медвежонка, которого назвал Агу. Он выхаживал детеныша на протяжении всей экспедиции, возил его с собой на лошади и в конце концов привез домой в Ирландию. Агу вырос в двухметрового зверя и прожил всю свою жизнь в саду в Бельведере. Борьба с медведем стала для Говарда-Бери одним из любимых видов физической активности[46]. Он также привез из Центральной Азии горных жаворонков в надежде, что их прекрасные песни будут напоминать о землях, которые так вдохновляли его.

Когда началась война, Говард-Бери посчитал долгом вернуться на службу в свой полк. Как и Роулинг, Говард-Бери был в Хуге на Ипрском выступе в июле 1915 года, когда немцы впервые атаковали из огнеметов; участвовал в бойне под Лоосом в сентябре и пережил жестокую зиму 1915 года в окопах под Аррасом. Лето 1916 года принесло битву на Сомме, которая, подобно урагану, затянула на поле боя почти все подразделения британской армии. Говард-Бери участвовал и в этом сражении, в том числе 10 августа. Тот день закончился моросящим дождем и визитом короля на фронт, а также известием об уничтожении всего 16-го батальона в Дельвильском лесу, который британские солдаты называли исключительно Дьявольским лесом. Через пять дней Говард-Бери отпраздновал свой день рождения. Тем же вечером он получил приказ возглавить группу из 300 человек для рытья соединительной траншеи длиной около полукилометра через Лонгёваль к участку, где погиб батальон, – к окровавленным остаткам Дьявольского леса. До места начала работ было более 10 километров, и в темноте бойцы, каждый из которых нес винтовку, боеприпасы, кирку, лопату и мешки с песком, смогли добраться до места назначения по жидкой грязи только к ночи. Завершить работу требовалось до рассвета, три других подразделения объявили задание невыполнимым, так как вся территория, по которой предстояло вести траншею, простреливалась немецкой артиллерией. Говард-Бери позже писал в полковом дневнике: «Не знаю края, который мог бы сравниться с этим по ощущению запустения: нигде ни травинки, земля так изрыта воронками, что они перекрывают друг друга. Сначала мы копали прямо по ним, затем траншея прошла через бывшие фруктовые сады и дома, от которых ничего не осталось. Вонь ужасная. Приходится рыть через трупы. Они повсюду – тела наших и немецких солдат, их головы, конечности – все на последней стадии разложения, кишат личинками. Ужас этого места невозможно описать, а отвратительные виды невероятны. Едва мы начали копать, как рядом разорвались шесть или семь снарядов и ранили двух человек. Я никогда не видел, чтобы люди так быстро копали. За полчаса они вырыли ямы глубиной в человеческий рост, а затем стали соединять их, делая траншею».

Говард-Бери прошел всю войну. Каждый день приносил новые ужасы, которые он заносил в свой дневник: раненые, съежившиеся в грязи и нечистотах, солдат с оторванной нижней частью тела в окопе холодным январским утром, молодой офицер, белый от боли и плачущий, как ребенок, потому что его достали из траншеи с сожженными ногами… 11 апреля Говард-Бери получил приказ бросить своих людей в атаку, которая была равносильна самоубийству, поскольку немецкие позиции на господствующей высоте оставались нетронутыми. Он подал протест в штаб дивизии, который находился более чем в 15 километрах от линии фронта. Штабные офицеры, отдавшие приказ, не знали обстановки на месте и настаивали на продолжении атаки. В итоге британская артиллерия начала обстреливать своих. Кто сумел выбраться из окопов, погибли под фланговым пулеметным огнем, как и предсказывал Говард-Бери. Раненым пришлось целый день лежать на снегу и льду в ожидании помощи. Через двое суток немцы самостоятельно оставили возвышенность, и британцы заняли позиции без единого выстрела. Вся атака была напрасной вследствие упрямства и глупости штабных офицеров, которые, как с горечью писал Говард-Бери, «сидели в комфорте и безопасности далеко позади, за что, несомненно, получат множество орденов».

С течением времени в его дневниковых записях и письмах прослеживается все больше безысходности. День за днем Говард-Бери видел героизм своих людей, сводившийся на нет глупостью генералов. К 1917 году слово «депрессия» потеряло значимость и смысл. 15 мая он писал: «Обошел траншеи в 4 утра. Вонь страшная. Часть тел успели зарыть под бруствер, но много трупов по-прежнему не убраны». 18 августа он писал из Ипра накануне битвы при Пашендейле: «Местность, по которой я путешествовал в 1914 году, неузнаваема. Нигде ни листочка, ни травинки, только воронки от снарядов, полные воды. Запахи и виды чудовищны». Четыре дня спустя на позицию подошли танки, под их гусеницами погибли несколько солдат, которые дрожали от холода в окопах, где вода поднялась до пояса. На глазах Говарда-Бери одного часового разорвало взрывом на куски, другого сожгло и обезобразило до неузнаваемости фосфором. Обломки вооружения лежали вперемешку с частями тел. «Что это за существование, – писал он в отчаянии. – Только политики и военачальники хотят продолжения войны».

К 1918 году ряды 9-го полка Корпуса королевских стрелков обновлялись так часто, что от первоначального состава 1914 года никого не осталось, кроме Говарда-Бери. То, что он выжил, можно назвать статистическим чудом. Весной 1918 года полк отправили на юг, за Сен-Кантен, на спокойный участок Западного фронта. Однако в 4:30 утра 21 марта солдаты проснулись от грохота артобстрела, который доносился сразу отовсюду. Это была чудовищная какофония, ничего подобного за всю войну им слышать не доводилось. Говард-Бери отправился проверить провода телефонной связи, но в темноте попал в такой густой туман, что ничего не видел на расстоянии вытянутой руки. Связь с тылом прервалась из-за бомбардировки, а вскоре к туману стали примешиваться облака отравляющего газа.

Так получилось, что Говарду-Бери и его людям пришлось выдержать самую сильную германскую атаку за всю войну – Весеннее наступление 1918 года. Желая переломить ход войны на Западном фронте до того, как в бой вступят американские войска, немецкое верховное командование решило нанести по союзникам мощнейший удар. После краха России немцы перебросили свои войска на запад, доведя их общую численность до 192 дивизий. У союзников было всего 169 дивизий, разбросанных от Швейцарии до моря. Немцы сконцентрировали на этом участке фронта 730 самолетов, 3500 минометов и 6600 орудий, которые только в первую ночь выпустили более миллиона снарядов. В первый день атаки немцы захватили больше территории, чем британцы за 140 дней битвы на Сомме. К концу третьего дня у англичан осталось только 50 человек из восьми полков, удерживавших линию фронта; 7950 человек были убиты, ранены либо взяты в плен.

Туман позволил немцам проникнуть на британские позиции, и, когда он рассеялся около 11:00 утра, Говард-Бери понял, что штаб полка с небольшим гарнизоном в пятьдесят человек окружен. Он послал голубя-связного[47] в тыл с сообщением, что они пока держат оборону. Немцы начали обстреливать противника из окопных минометов и пулеметов, затем применили огнеметы. Горстка выживших, на которых враг наступал со всех сторон, была вынуждена капитулировать около 15:30. Сразу после сдачи в плен Говард-Бери сосредоточил внимание на раненых и помог перенести нескольких пострадавших в соседний блиндаж, где немцы организовали медпункт. В тылу он с удивлением увидел, что организацией германских атак занимаются штабные офицеры, находящиеся у линии фронта. Отсюда Говард-Бери начал долгий путь – сначала пешком, затем на поезде в лагерь для военнопленных в Фюрстенберге.

Одним из наиболее грустных и неожиданных результатов наступившего мира стало желание многих ветеранов отправиться куда угодно, только не домой. Для выживших, писал Пол Фасселл, путешествия стали источником иррационального счастья, радостным ощущением того, что они живы. Для этих людей Англия осталась воспоминанием о потерянной молодости, предательстве и лжи, о «четырех годах репрессий, списков жертв и массовых убийств, санкционированных епископами». Поэт и композитор Айвор Герни, отравленный газами и получивший ранение, умер в 1937 году, по-прежнему веря, что война продолжается и что он часть ее. Перед тем как окончательно сойти с ума и оказаться в психиатрической лечебнице, откуда выйти ему было уже не суждено, Герни на короткое время пришел в себя и отправился из Глостера пешком к морю, чтобы найти корабль – любой корабль, который увезет его.

Писатель и журналист Генри Томлинсон, едва не замерзший насмерть под Ипром и постоянно преследуемый воспоминаниями о разрывах снарядов, раскалывающих замерзшую мраморную землю, уехал, как только смог, чтобы греться под солнцем Карибского моря и слагать элегии о тропиках.

Морис Уилсон, получивший Военный крест и раненный в руку и спину немецким пулеметным огнем, в течение десяти лет скитался по Австралии, Северной Америке и Африке, прежде чем придумал фантастический план через десять лет после гибели Мэллори взойти на Эверест в одиночку. Он купил подержанный биплан, научился летать и добрался по воздуху до Северной Индии, где был вынужден продать самолет и нелегально пробраться в Тибет. Закончилась одиссея Уилсона гибелью на склоне Эвереста[48].

Судя по дневникам, подобные навязчивые идеи и страдания обошли Говарда-Бери стороной. Через месяц после объявления мира его и других пленных освободили и доставили поездом из лагеря в Клаустале на побережье, где англичане пересели на датское судно и отправились в Копенгаген. Там в дружеской и теплой атмосфере они четыре дня наслаждались вкусной едой и свободой, а потом отплыли домой на британском корабле, прибыв в порт Эдинбурга за неделю до Рождества, как писал Говард-Бери, «благодарные за то, что снова оказались на родной земле».

Любопытно, что человек, отвоевавший четыре года, проведший девять месяцев в плену, имевший проблемы с любимым поместьем в Ирландии, охваченной в то время волнениями и революцией, где существовала угроза всему поместному дворянству, через три месяца после возвращения с войны решил отправиться в Индию, чтобы заручиться согласием Калькутты для обращения к тибетским властям. И все это ради мечты о восхождении на Эверест. Говард-Бери написал письмо с соответствующим предложением секретарю Королевского географического общества Артуру Хинксу 19 марта 1919 года, через неделю после выступления Джона Ноэля в Эолиан-холле.

Говард-Бери изложил план посещения Шигацзе и Гьянцзе с целью получить аудиенцию у Панчен-ламы. В случае отказа тибетцев он собирался отправиться в Катманду и убедить махараджу пропустить экспедицию через Непал. Кроме того, вне зависимости от результата переговоров Говард-Бери планировал встретиться с начальником управления авиации Индии, чтобы организовать вылет самолета для разведки, осмотра и фотографирования горы с близкого расстояния. Все это он собирался сделать за свой счет. Именно последнее привлекло внимание Хинкса, известного своей скупостью. Хинкс немедленно связался с Янгхазбендом, который с радостью согласился на участие Говарда-Бери в проекте. Однако правительство Индии по-прежнему выступало категорически против отправки исследовательской группы в Тибет и не желало обсуждать с Лхасой даже перспективу восхождения на Эверест. Янгхазбенд был взбешен бюрократической неуступчивостью и с сожалением пришел к выводу, что миссия Говарда-Бери в Индию пока преждевременна.

Почти год спустя Янгхазбенд написал Говарду-Бери и уговорил его прервать скитания по Северной Италии и Доломитам и вернуться в Лондон, чтобы попасть на закрытую встречу членов Альпийского клуба и Королевского географического общества 26 апреля 1920 года. К тому времени Янгхазбенд, десять месяцев занимавший пост президента Общества, сделал Эверест одной из главных целей в жизни. «Я хочу, чтобы эта идея закрепилась в умах и сердцах общественности, – цитировали его английские газеты. – Мы отказываемся признать, что самую высокую гору мира нельзя покорить. Человек, который первым станет на вершине Эвереста, поднимет дух британцев для нескольких поколений вперед и даст хороший пример для покорения других гор». Янгхазбенд верил, что альпинисты станут примером, а военные, политические агенты, географы и исследователи, не говоря уже о простом люде Великобритании, вдохновятся этим свершением. Интерес прессы к Эвересту постоянно рос: гора превращалась в мощное средство отвлечения от суровых реалий. Здесь уже чувствуется опытная рука Джона Бакена, умело подогревавшего внимание и привлекавшего все больше публики к предстоящему восхождению, которое рассматривалось как высший жест имперского искупления.

Результатом заседания 26 апреля стало принятие нескольких резолюций, которые определили параметры работ на Эвересте. Собравшиеся постановили, что подход к горе будет осуществляться по территории Тибета, а не через Непал. Королевское географическое общество будет отвечать за предварительные переговоры с британским, индийским и тибетским правительствами, а официальная делегация во главе с Янгхазбендом немедленно обратится за поддержкой к министру по делам Индии. Совместный комитет из представителей Общества и Альпийского клуба начнет работу по организации и планированию экспедиции, которая продлится два года. Все альпинисты должны быть британцами, участие иностранцев не предполагается и не допускается. Чтобы перевести заявленные планы в практическую плоскость, комитет официально обратился за помощью к полковнику Говарду-Бери и уполномочил его отправиться в Индию и воплотить в жизнь предложения, которые он сделал Хинксу в своем письме от 19 марта 1919 года.

Месяц спустя, 31 мая 1920 года, Янгхазбенд воспользовался поводом и в своей инаугурационной речи на юбилейном собрании Общества провозгласил новую эру географических исследований, в которой эстетика духа должна превалировать над материальными целями. «Землю следует рассматривать не как увеличенный бильярдный шар, а как живое существо, это Мать-Земля», – сказал он. В витиеватых выражениях, предвосхитивших его поздние метафизические труды, Янгхазбенд смело утверждал, что наиболее достойным в познании мира является красота природы, универсальная сила, которая растет «тем больше, чем больше людей ее видит». Географическое общество под его руководством, продолжил Янгхазбенд, будет требовать новых стандартов – каждый географ, отправляясь в экспедицию или проводя исследование, должен иметь чувствительность поэта и глаз художника.

В тот вечер, когда в Королевском географическом обществе вспоминали подвиги сэра Эрнеста Шеклтона в Антарктиде и обсуждали выступление генерала сэра Фредерика Сайкса о «воздушных путях империи» после войны, «теме, представляющей высочайший имперский интерес», трудно сказать, как собравшиеся восприняли взывание Янгхазбенда к духу. Но он совершенно точно использовал возможность обратиться к критикам, которые ставили под сомнение необходимость рисковать жизнью для достижения вершины Эвереста: «Если меня спросят, какая польза от восхождения на высочайшую гору, я отвечу – никакой. В этом не больше пользы, чем от пинания футбольного мяча, танцев, игры на фортепиано, написания стихотворения или картины… Однако ценность такого свершения несомненна. Этот подвиг возвысит человеческий дух, даст почувствовать, что мы обретаем истинное господство над природой… Если человек окажется на самой высокой вершине Земли, у него возрастет гордость и уверенность в себе в борьбе за превосходство над материей. Вот в чем заключается неисчислимое благо, которое принесет восхождение на Эверест».

На следующий день после инаугурационной речи, которая широко освещалась в газетах, Янгхазбенд вновь написал министру по делам Индии Эдвину Монтегю, призывая его поддержать экспедицию на Эверест. Месяц спустя делегация в составе Янгхазбенда, Говарда-Бери, Фаррара и Брюса, находившегося в отпуске, собралась в 16:55 в приемной Министерства по делам Индии в Лондоне. Оказалось, что премьер-министр неожиданно вызвал к себе главу ведомства, и члены делегации встретились с его заместителем лордом Синхой[49] и несколькими сотрудниками. Говарду-Бери предстояло отплыть в Индию через два дня, и было необходимо, чтобы он отбыл при молчаливой поддержке министерства и Уайтхолла. Янгхазбенд представил наработки и подступы к теме, задачи миссии, а затем эффектно открыл панорамную фотографию всей северной стороны Гималаев от Канченджанги до Эвереста. Панорама, составленная из снимков, сделанных геологом Генри Хейденом во время тибетского похода Янгхазбенда, потрясала, хотя масштаб был обманчив. Янгхазбенд сообщил Синхе, что подступы к горе не представляют серьезной проблемы. «С северной стороны довольно ровный склон, – отметил Янгхазбенд, – это выглядит многообещающе… По сравнению с другими пиками Гималаев форма Эвереста перспективна с точки зрения восхождения. Еще один аргумент: гора мало подвержена влиянию муссонов. В течение трех месяцев – июля, августа и сентября, когда я был в Тибете, то видел Эверест почти каждый день».

Все эти утверждения Янгхазбенда были совершенно неверны, но его уверенность, по всей видимости, поколебала лорда Синху, который дал согласие, правда, с оговоркой, что правительство Индии должно со своей стороны тоже одобрить начинание с учетом обстановки в Тибете. Не совсем то, на что рассчитывали пришедшие, однако слов Синхи было достаточно, чтобы на следующий день Янгхазбенд отправил Говарду-Бери записку с указанием сразу же по прибытии в Индию добраться до Симлы и добиться личной беседы с вице-королем. Британцы так мало знали об Эвересте, его масштабах и нраве, что Янгхазбенд наивно предложил попросить разрешения на поход по Тибету только для трех человек – «опытного альпиниста, геодезиста и их помощника-европейца», чтобы разведать подступы к горе и проложить путь для трех альпинистов, которые отправятся на вершину годом позже.

После утомительного плавания по жаре через Красное море, тяжелого перехода из Адена в Бомбей и на удивление легкой железнодорожной поездки по равнинам Индии ввиду прохладной погоды и отсутствия пыли Говард-Бери прибыл в летнюю столицу Британской Индии. Оказавшись в Симле в понедельник, 12 июля 1920 года, он не терял ни минуты. Через три дня в письме, написанном из отеля, Говард-Бери сообщил Янгхазбенду, что встретился с исполняющим обязанности генерального геодезиста Индии полковником Колдстримом, который пообещал предоставить в распоряжение экспедиции нескольких геодезистов с опытом работы в горах, жалованье которым будет выплачивать индийское правительство. Затем Говард-Бери переговорил с исполняющим обязанности министра иностранных дел Кейтером, который заверил его, что отношения с Тибетом в настоящий момент хорошие, однако вопрос довольно деликатный, так как многое зависит от важного решения, которое сейчас принимается министром по делам Индии в Лондоне. Деталей Кейтер не привел, однако очевидно, что дело касалось поставок оружия и боеприпасов, которые запросили тибетские власти. По словам Кейтера, пока этот вопрос не решится, гарантировать поддержку исследователям правительства Индии и тибетских властей невозможно[50].

Следующая встреча Говарда-Бери – в штаб-квартире Королевского летного корпуса – оказалась разочаровывающей. Воздушная разведка Эвереста влетела бы в копеечку. Самолеты того времени не могли достичь горы с существующих аэродромов в Аллахабаде и Калькутте. Военно-воздушные силы были готовы снабдить Говарда-Бери записывающей аппаратурой и консультировать его по полетам на больших высотах, но предложение создать временную авиабазу ближе к горе, в Пурнии, встретило недвусмысленный отказ[51]. Такая реакция со стороны представителей летного корпуса не понравилась вице-королю, с которым Говард-Бери встретился утром 15 июля. Лорд Челмсфорд всесторонне поддерживал Говарда-Бери и пообещал оказать экспедиции поддержку, однако сообщил, что даже у него связаны руки. Все зависело от результатов переговоров с тибетцами. Затем вице-король подал идею, которая показалась многообещающей: отправиться в Ятунг и спросить совета и содействия у политического офицера в Сиккиме Чарльза Белла. Стоило сделать все возможное, чтобы заинтересовать Белла и тибетские власти в эверестовском проекте. Ранее Говард-Бери получил такой же совет от Бэзила Гулда, занимавшего пост британского торгового агента в Тибете, в Гьянцзе в 1913 году. Казалось, что все пути к Эвересту идут через Чарльза Белла – единственного представителя британской администрации на границе с Тибетом, с которым охотно общались высшие круги тибетской знати и перед которым, очевидно, преклонялся даже вице-король Индии.

Пять дней спустя, получив официальное разрешение на пересечение границы с Тибетом, чтобы попасть в Ятунг – в британскую торговую миссию, основанную Янгхазбендом в долине Чумби у границы с Сиккимом, Говард-Бери отобедал с исполняющим обязанности министра иностранных дел Кейтером. За обедом чиновнику принесли телеграмму от Белла.

«Белл говорит, что возле Эвереста похоронен какой-то святой поэт, – писал Говард-Бери в письме Янгхазбенду от 20 июля, – и что тибетцы, вероятно, с подозрением отнесутся к альпинистам… Боюсь, что Белл – еще одно препятствие, и пока он занимает нынешний пост, трудностей не избежать».

Полное содержание депеши, посланной Беллом 19 июля, приведено в телеграмме вице-короля с пометкой «Тайный Эверест», отправленной в Министерство по делам Индии в Лондон 24 июля: «Относительно экспедиций на Эверест через Тибет в 1921 и 1922 годах… В окрестностях горы есть несколько священных мест, там жил тибетский поэт-святой Миларепа, достигший просветления. Тибетцы не хотят, чтобы европейцы передвигались по этим местам. Они не верят, что исследования проводятся только в интересах науки, и подозревают, что за этим что-то кроется. Пока тибетский вопрос не будет урегулирован, экспедиции к Эвересту крайне нежелательны».

В телеграмме содержалась приписка от лорда Челмсфорда: «Пока не будет решен вопрос о поставках оружия и боеприпасов, а также несколько других политических моментов в отношении Тибета, мы не можем обращаться к тибетскому правительству от имени Королевского географического общества. Я разъяснил положение дел Говарду-Бери».

Неделю спустя, 27 июля, Говард-Бери снова написал Янгхазбенду: «Проблема в том, что ни Монтегю, ни Керзон не соглашались на просьбу правительства Индии продать оружие Лхасе». Он попросил Янгхазбенда использовать свое влияние, чтобы решить вопрос с поставками оружия, и добавил: «Чем больше узнаю о Белле, тем меньше рассчитываю на его помощь. Все говорят, что с ним очень нелегко иметь дело – он крайне медлителен и осторожен и не допускает ошибок».

Эта оценка, как вскоре убедился Говард-Бери, была неверной. Чарльз Белл действительно не совершал ошибок. Он проявлял осторожность, потому что знал, что в его руках без преувеличения будущее Тибета. Белл, разумеется, был лоялен британской короне, однако с Далай-ламой XIII его связывала крепкая дружба, мало того, его святейшество считал англичанина близким и доверенным лицом. Янгхазбенд назвал нелепостью опасения Белла по поводу святых поэтов, в телеграмме в Министерство по делам Индии он писал, что «священные места, о которых говорит Белл, можно легко обойти». Говард-Бери, однако, с бо`льшим пиететом относился к религиозным чувствам тибетцев и подозревал, что у Белла имеется определенная личная заинтересованность. Однако, наведя справки – побеседовав с различными официальными лицами в Калькутте, Говард-Бери узнал достаточно об удивительной биографии Белла, чтобы воздержаться от дальнейших поспешных суждений.

Чарльз Альфред Белл родился в Индии в 1870 году, учился в Винчестерском колледже и Оксфорде, а в 1891-м поступил на индийскую гражданскую службу. В 1900-м его направили в Дарджилинг, и здесь он всерьез увлекся Тибетом. Белл выучил тибетский язык, свободно на нем изъяснялся и впоследствии составил первый словарь и грамматику разговорного тибетского языка. В 1906 году Белла назначили исполняющим обязанности политического офицера в Сиккиме, официально он сменил Джона Клода Уайта на этом посту в 1908 году и прослужил до 1918 года, после чего ушел в отставку и занялся научными исследованиями. В отличие от Янгхазбенда, Бейли, О’Коннора и большинства политических агентов и офицеров на северных границах Британской Индии, Белл был не военным, а ученым с глубоким и искренним интересом к Гималайскому региону, что сразу поставило его особняком от большинства проживающих в Индии британцев. Отношения Белла с Далай-ламой XIII завязались в годы изгнания его святейшества, когда тибетский правитель жил в Дарджилинге, начиная с 1910 года.

Во многом благодаря Беллу Лхаса во время Первой мировой войны заняла сторону британцев. В 1914 году Далай-лама собрал отряд в тысячу человек, чтобы отправить его сражаться на стороне Лондона. Предложение его святейшества было дипломатично и со всеми реверансами отклонено. Тем не менее военное подразделение оставалось в полной боеготовности на протяжении всей войны, а в монастырях Тибета проводились специальные религиозные церемонии в поддержку британцев. Именно дружба с Чарльзом Беллом побудила Далай-ламу написать: «Таким образом, народ Тибета и я стали единомышленниками, а британцы и тибетцы – одной семьей». Такое заявление всего через десять лет после вторжения отряда Янгхазбенда в Тибет и устроенной им резни само по себе весьма примечательно.

31 июля Янгхазбенд получил сообщение, что правительство Индии официально отказало Комитету Эвереста. Он воспринял эту новость стоически и немедленно написал Говарду-Бери, призывая его отправиться в Тибет и встретиться с Беллом, который к этому моменту стал их последней надеждой.

Чтобы добраться до Ятунга, где в тот момент находился Белл, Говард-Бери проследовал по маршруту вторжения англичан, за один день поднявшись из тропических лесов Сиккима к снегам Джелеп-Ла на высоту почти 4400 метров, а затем немного спустился в умеренный климат долины Чумби. После пиявок и муссонных дождей южных склонов Гималаев посланник Янгхазбенда оказался среди серебристых елей и рододендроновых рощ, прошел по лугам, заросшим ломоносом, ирисами и дикой земляникой. Однако дорога вымотала его. Восхождение на Джелеп-Ла, как писал Белл, «похоже на подъем по бесконечной лестнице. Вверх. Вверх. Прямо на крышу мира. Голова кажется пустой и легкой, а конечности – свинцовыми, слышится лишь шумное дыхание людей и мулов, нарушаемое периодическими приступами кашля».

Говард-Бери добрался до Ятунга и, даже не поужинав, лег в постель из-за недомогания вследствие высоты. На следующее утро, 14 августа, он проснулся полностью восстановившимся и устроил себе небольшой отдых: прочитал почту и несколько относительно свежих газет. На карте того времени Ятунг выглядит изолированным, на самом деле это был хоть и небольшой, но оживленный перевалочный пункт, через который проходила половина всей торговли между Тибетом и Индией. Непрерывный поток яков и мулов доставлял с Тибетского нагорья шерсть, соль, мускус и лекарственные травы. Из Индии тибетцы получали чай и промышленные товары. Путь в 280 километров от Гангтока в Сиккиме до Гьянцзе в Тибете занимал 11 дней, если нигде подолгу не задерживаться, но тибетские гонцы и посыльные преодолевали это расстояние всего за 72 часа. Письма и газеты из Калькутты доходили до Лхасы за 10 дней. Во многих отношениях связь в 1920 году была намного лучше, чем 50 лет спустя. Со времен вторжения Янгхазбенда британцы поддерживали в рабочем состоянии не только телеграфную линию до Гьянцзе, но и 11 хорошо обставленных придорожных постоялых дворов, расположенных в дне пути друг от друга, и небольшими чайными лавками при них, где чиновники могли купить продукты и предметы первой необходимости. Предшественник Белла, Джон Уайт, запретил тибетским торговцам и паломникам останавливаться в этих заведениях, опасаясь, что они станут непригодными для европейцев, Белл же этот запрет немедленно отменил.

Позднее в то утро Говард-Бери встретился с британским торговым агентом Дэвидом Макдональдом, назначенным на эту должность Беллом в 1909 году. Макдональд – сын шотландского чайного плантатора и матери-лепча из Сиккима – с рождения носил фамилию Дордже, но воспитывался в британской традиции, посещая школу-интернат в Дарджилинге, а позже принял христианство под влиянием жены, которая сама была полуангличанкой-полунепалкой. Макдональд был близким другом Белла, свободно владел многими местными языками и наречиями. В 1904 году он сопровождал британцев в Тибет, дошел с ними до Лхасы и некоторое время работал переводчиком Янгхазбенда в ходе Тибетской кампании.

В полдень Белл пригласил Макдональда и Говарда-Бери отобедать, по пути в резиденцию англичан сопровождал тибетский военный оркестр с барабанами, горнами и флейтами, весьма затейливо исполнивший гимн Великобритании. Белл произвел на Говарда-Бери приятное впечатление, был гостеприимен и общителен, однако чувствовалось, что в своих взглядах политический офицер непреклонен. В письме к Янгхазбенду Говард-Бери сообщал, что Белла сильно беспокоит нерешительность Лондона, который по-прежнему тянет с вопросом отправки оружия в Лхасу: «Он откровенно сказал, что ему не нравится идея с экспедицией, пока не решится вопрос отношений Китая, Индии и Тибета… В то же время он дал понять, что может спросить тибетское правительство и, мало того, выразил уверенность, что экспедицию разрешат, но не думает, что это целесообразно в настоящее время».

Белл разрешил Говарду-Бери предпринять путешествие вверх по долине Чумби, но при условии, что он не пройдет дальше Пхари и не обмолвится ни словом местным властям о планируемой экспедиции. Просьба вернуться в Сикким через Кампа-Дзонг была отклонена как дипломатически провокационная. Говард-Бери отбыл из Ятунга 15 августа, оставшись под большим впечатлением от личности Белла. Он миновал британское кладбище на окраине города, стал подниматься по ущелью реки Амо-Чу и по-прежнему думал об этом удивительном человеке, чьи знания языка и культуры Тибета оказались поистине энциклопедическими. Белл по вечерам читал классиков в оригинале на греческом, а занимаясь прямыми должностными обязанностями, проявлял такую интуицию, что учитывал все тонкости и особенности тибетского этикета и церемоний. Эта чувствительность поразила Говарда-Бери, который, как отмечалось выше, сам был далеко не чужд всему духовному и метафизическому. Он узнал, что Белл специально ездил на лошади определенного цвета, который считался благоприятным у тибетцев, и планировал все дипломатические дела в соответствии с тибетским календарем. Когда монахи оставались дома в сезон дождей, боясь случайно раздавить и тем самым лишить жизни насекомых, коих появлялось на поверхности земли во множестве, Белл не осуждал их и не смеялся над ними. Он считал небесные похороны не диким и варварским обычаем, а правильным и эффективным способом погребения умерших в стране, где плодородной земли совсем мало, где почва каменистая и большую часть года находится в замерзшем состоянии.

Несмотря на увлеченность Тибетом, Белл придерживался манеры поведения, присущей британскому офицеру. Только так он мог оказывать влияние как на власти в Лхасе, так и на высшие дипломатические круги Индии. Знания Белла, равных которым не было ни у кого на индийской гражданской службе, делали его слово решающим во многих спорных политических ситуациях и дипломатических интригах. О китайцах Белл прямо говорил, что они «склонны относиться к тибетцам как к второсортному народу и угнетать их способами одновременно жестокими и глупыми». Он сразу и безоговорочно признал духовный авторитет Далай-ламы: «Считается, что неземной свет исходит из чела Его Святейшества, когда он благословляет паломников; на спине его есть метки Ченрезига; он известен как Кундун – Присутствие». Тибетцы объясняли способности Белла тем, что в прошлой жизни он был одним из них, верховным ламой, который переродился в представителя более могущественной нации, чтобы помочь тибетскому народу.

Говард-Бери исследовал Чумби, не торопясь, целых десять дней. Это была плодородная долина, по крайней мере в нижней части: на полях росли ячмень, пшеница и картофель, груши и яблони в садах давали хороший урожай, а дикие азалии, розы и карликовые рододендроны покрывали склоны гор так густо, что вся долина благоухала. Крестьянские хозяйства были очаровательны: дома с двускатными крышами из сосновой дранки, прижатой от ветра тяжелыми камнями. Каждый дом был увешан молитвенными флажками с начертанными на них мантрами. Мужчины приветствовали англичанина высунутыми языками и повторяли этот жест в конце каждой фразы в знак почтения и уважения, а женщины оказались менее стеснительны, чем жительницы Сиккима и Индии. Точнее говоря, Говард-Бери обнаружил, что они совершенно беззастенчиво разглядывают его. Позже Белл показал Говарду-Бери одну из 76 тибетских книг в его библиотеке, написанную Ринчен Лхамо[52]. В этом издании кратко изложен взгляд тибетской женщины на белого мужчину: «Среднестатистический европеец по нашим представлениям некрасив. Мы считаем, что ваши носы слишком большие, часто они подобны носикам чайников; уши тоже велики – как свиные; глаза голубые, словно детские шарики, и сидят слишком глубоко, а брови чересчур выступают, что делает вас похожими на обезьян».

Говард-Бери, как и другие путешественники до него, счел Пхари весьма неприятным местом. Деревня будто стояла на собственных отходах, грязные улицы больше походили на открытые сточные канавы, и лишь утренний холодный ветер давал передышку от всепроникающего смрада. Однако за Пхари во всей красе виднелась белая вершина семитысячника Джомолхари, и Говард-Бери пошел по направлению к нему. Он миновал заболоченную местность между травянистыми холмами, преодолел перевал Камбу-Ла высотой 4876 метров и попал в глубокую узкую долину, усеянную полевыми цветами – горечавками, колокольчиками, орликами и незабудками.

Здесь он наткнулся на девять священных серных источников, в одном из них купался лама в окружении своих помощников. Лама радушно встретил англичанина – напоил чаем с маслом и угостил английским печеньем. Затем последовала основная трапеза: баранина и нарезанные кубиками овощи, яйца и макароны, которые Говард-Бери, ко всеобщему восторгу, пытался есть по-китайски палочками. В ходе трапезы к ламе подошли несколько жителей долины, страдавшие от различных недугов, и трижды преклонили колена. Получив благословение, просители медленно удалились, пятясь задом, чтобы не поворачиваться к ламе спиной. Позднее высокопоставленный тибетец проводил Говарда-Бери обратно в Пхари более коротким путем. Англичанин потом писал, что лама оказался самой колоритной фигурой, какую ему довелось видеть. Он сидел верхом в красных одеждах, держал в руках четки, волосы его были намаслены и заплетены в косы такой длины, что свисали до ярко украшенного седла. На голове лама носил головной убор желтого цвета в несколько ярусов, напоминающий по форме пагоду и украшенный китайскими иероглифами и портретом святого.

В последнюю неделю августа Говард-Бери преодолел 45 километров от Пхари до Ятунга, где Макдональд накормил его досыта и даже уговорил сыграть в теннис в безветренный полдень. В Ятунге Говард-Бери задержался на двое суток, в течение которых несколько раз встретился с Чарльзом Беллом, и их беседы были откровенны и содержательны. Он записал в своем дневнике: «Белл изложил всю историю наших отношений с Тибетом с 1904 года и сказал, что сейчас они в наихудшем состоянии, чем в предыдущие десять лет, из-за того что мы не выполняем обещаний. Он сообщил, что китайцы упорно работают, чтобы вернуть утраченное влияние в Лхасе, и преуспели в этом, что едва ли не один только Далай-лама сейчас мешает китайцам стать полновластными хозяевами и что его могут отравить в любой момент».

Рассказанное Беллом действительно представляет собой историю двуличия и предательства. Целью вторжения отряда Янгхазбенда было не допустить русских в Лхасу и обеспечить лояльность тибетцев британской короне хотя бы посредством коммерческих соглашений. Конвенция 1904 года, навязанная британцами тибетскому правительству, подразумевала контрибуцию в полмиллиона фунтов стерлингов, которую требовалось выплатить 75 ежегодными платежами. Эти условия гарантировали британское присутствие в Лхасе и неограниченный контроль над долиной Чумби – единственным на тот момент возможным маршрутом вторжения из Индии. Цинскую империю намеренно исключили из конвенции. В письме министру по делам Индии от 8 января 1903 года Керзон недвусмысленно обозначил британскую позицию: «Мы рассматриваем сюзеренитет Цинов над Тибетом как конституционную фикцию». Тибет, по мнению вице-короля, был независимой страной.

Аннулирование результатов экспедиции Янгхазбенда либеральным правительством, пришедшим к власти в 1905 году, стало для Пекина очевидным сигналом. Отказавшись от агрессивной политики Керзона и стремясь при этом пресечь происки России, британцы решили задобрить Цинский Китай, прекратив продажу оружия Тибету и сократив сумму репараций до 166 тысяч фунтов стерлингов. Эту небольшую сумму Цины с готовностью выплатили, подтвердив таким образом свой контроль над Лхасой. По условиям англо-цинского договора 1906 года, заключенного в Пекине без участия Тибета, британское правительство фактически отменило все, чего добился Янгхазбенд вторжением, и официально вернуло Тибет в сферу влияния Цинской империи. Подписанная годом позже англо-русская конвенция закрепила признание цинского сюзеренитета над Тибетом в обмен на британское признание российского господства в Монголии. В 1904 году британцы фактически уничтожили тибетскую армию, оставив народ без защиты, нанесли удар по репутации Цинов, что заставило Пекин обратить внимание на далекую страну, которую он долгое время игнорировал. Последующее дипломатическое предательство Тибета не только открыло дверь для агрессии Цинской империи, но, по сути, обязало Пекин предпринять решительные действия.

Военную кампанию возглавил военачальник Чжао Эрфэн, известный в Тибете как Мясник Чжао. Это был безжалостный китайский генерал, поклявшийся не оставить в живых ни человека, ни собаки. Еще в 1905 году, когда произошло антикитайское восстание в Юньнани и Сычуани, Чжао со своим войском прошел через города Батанг и Дерге, утопив в крови весь Восточный Тибет и оставив после себя разрушенные монастыри и опустошенные деревни. По пути до Чжао дошли сведения о том, что в расположенном неподалеку крупном монастыре в Литанге неспокойно. Он вызвал двух тибетских чиновников и, когда они подтвердили информацию, приказал их обезглавить. После чего Чжао послал в Литанг войска, устроившие резню, – были убиты 1210 монахов и мирян. В июне 1906 года отряды Чжао окружили монастырь Гонкар, обезглавили четырех монахов, посланных для переговоров, а затем принялись убивать, грабить и уничтожать священные книги. На третий день первого тибетского месяца года Железной Собаки армия Мясника Чжао ворвалась в Лхасу, обстреляла из пушек Джокханг и Поталу. Город был разграблен, солдаты насиловали женщин и убивали любого, кто оказывал хоть малейшее сопротивление. К концу февраля 1910 года Чжао взял Лхасу под контроль, в результате этого рейда погибли тысячи тибетцев.

Далай-лама, вернувшийся из фактической ссылки в декабре 1909 года, бежал в Пхари, и все население долины Чумби сплотилось, чтобы защитить его. На следующий день он добрался до Ятунга и нашел приют у Дэвида Макдональда, который предоставил в распоряжение его святейшества свою спальню и накормил его настоящим английским обедом – куриным супом, жареной бараниной, а на десерт подал запеченное кремовое яблоко. С наступлением ночи Макдональд выставил у дверей охрану, а когда на следующее утро прибыли китайские чиновники, потребовавшие от британцев выдать беглеца, Макдональд приказал схватить их и обыскать. Узнав, что вскоре в Ятунг прибудет большой китайский отряд, Далай-лама, переодевшись почтовым гонцом, бежал ночью со своей свитой в сторону Джелеп-Ла, преодолел заснеженный перевал и добрался до ближайшей к границе сиккимской деревни. Там тибетцы нашли убежище в помещении телеграфной станции, которую всю ночь охраняли британские солдаты. При свете дня беглецы продолжили путь в Калимпонг и далее в Дарджилинг, где Чарльз Белл выделил для размещения Далай-ламы дом. Такое хорошее к себе отношение еще недавних врагов его святейшество, разумеется, не забыл.

Британцы под руководством Янгхазбенда проявили твердость и даже жестокость, когда вторглись в Тибет в 1904 году. Однако это не идет ни в какое сравнение с тем, что устроили китайцы. Англичане платили местному населению за продукты, топливо и фураж, оказывали медицинскую помощь раненым тибетцам, защищали гражданских, соблюдали условия капитуляции, уважали священные места и религиозные чувства местного населения. Когда 14 марта 1910 года Далай-ламу в сопровождении Чарльза Белла встретил в Калькутте вице-король лорд Минто и дал в его честь салют из 17 пушек, его святейшество имел все основания надеяться на поддержку англичан в противостоянии китайцам. Однако скоро эти надежды развеялись как дым. Вице-король, безусловно, лично симпатизировал Далай-ламе, но у него были связаны руки. Министр по делам Индии лорд Морли, являвшийся архитектором либеральной политики британского правительства, приветствовал вторжение в Тибет как законное утверждение притязаний Цинского Китая на эти земли. Морли охарактеризовал Далай-ламу как «надоедливое и вредное животное, которое следует оставить вариться в собственном соку». В мае 1910 года его святейшеству сообщили, что, несмотря на устроенную Чжао бойню в Тибете, правительство Индии вмешиваться не будет.

Спасла тибетцев Синхайская революция 1911 года – китайцы свергли Цинов и разрушили властную структуру маньчжурской империи. Узнав о событиях в столице, китайские войска в Лхасе оказались дезорганизованы. Почти сразу в Тибете вспыхнуло антикитайское восстание, возглавляемое монахами крупнейших монастырей Сера и Ганден, и китайцев изгнали. Мяснику Чжао пришлось отступить в Сычуань, где он был схвачен китайскими республиканскими революционными силами и обезглавлен. В июне 1912 года Далай-лама покинул Индию и, не торопясь, пустился в обратный путь на родину в ожидании, когда последний китайский чиновник покинет Лхасу. В Ятунге его святейшество в течение пяти дней был вновь гостем Дэвида Макдональда. А когда Далай-лама отправился дальше, Макдональду с трудом удалось предотвратить кражу приходящими тибетцами дверных ручек и стульев, веников и остальных предметов обихода – любая вещь, к которой прикасается Далай-лама, сразу считается реликвией. В январе 1913 года Далай-лама наконец триумфально вернулся в Лхасу. И в течение 20 лет, вплоть до смерти его святейшества в 1933 году, ни одного представителя Китая в Лхасе не было.

Чарльз Белл, потрясенный действиями британских властей, решил, что раз в Лондоне решили не защищать Тибет, то он сделает все возможное, чтобы страна смогла защититься самостоятельно. При поддержке Белла тибетское правительство создало символы независимого государства: национальный флаг, валюту, почтовые марки и даже футбольную команду. Англичанин приветствовал усилия Далай-ламы по модернизации экономики и изменению внутренней политики, благодаря которой были перераспределены налоги и часть земель, также отменено страшное наказание – калечение за преступления[53]. Белл неустанно работал над расширением торговых, дипломатических и военных связей Лхасы с Калькуттой. При активной поддержке Далай-ламы он добился того, чтобы телеграфную линию, проложенную из Индии в Гьянцзе, продлили до Лхасы. В городе заработал дизельный генератор, его поднимали на Тибетское нагорье по частям. Так в домах тибетской знати появился свет, кстати, многие ее представители получили образование в Дарджилинге и свободно говорили по-английски. Сам Далай-лама владел телефоном и двумя автомобилями, в том числе «Доджем» с номерным знаком TIBET 1. Машину тоже доставили в Тибет по частям и собрали в Лхасе. Но, пожалуй, самое важное – Белл убедил Далай-ламу модернизировать вооруженные силы, увеличив численность армии с 5 тысяч до 15 тысяч человек, и оснастить ее современным оружием.

В сентябре 1913 года Белл получил указание отправиться в Симлу и от имени британского правительства начать переговоры с Китаем и Тибетом. Официальной целью встречи называлось определение границы между странами от Бутана до водораздела рек Ирравади и Салуин, которая стала известна как линия Макмагона. Однако на самом деле британцы пытались официально оформить политические и территориальные изменения, произошедшие после падения Цинов. Когда Пекин потерял власть над Лхасой, в Лондоне в очередной раз изменили политику и признали Тибет независимым государством. Одновременно британцы продолжали признавать сюзеренные притязания Китая на Тибет, но отказывали ему в праве вмешиваться во внутренние дела страны. Со своей стороны представители Тибета приехали в Симлу, чтобы подтвердить свою независимость, англичане же, как и раньше, хотели обеспечить буфер на северной границе Британской Индии. Китайцы прибыли на конференцию, чтобы восстановить свои прежние позиции в Тибете. Проект Симлской конвенции вместе с картой, на которой были указаны границы, парафировали все три стороны, однако, когда китайцы выяснили, что своих целей не достигнут, они отказались подписывать договор. Тибет и Британия продолжили переговоры в двустороннем формате, фактически превратив Китай в стороннего наблюдателя.

Согласно заключительным условиям Симлской конвенции, тибетские власти уступили британцам небольшой участок территории, граничащий с восточным Бутаном. Более того, они согласились разделить свою страну на Внутренний и Внешний Тибет – это решение имело далеко идущие последствия и доставляет тибетцам неприятности по сей день. По дипломатическим причинам в соглашении ни словом не упоминалось об оружии, но уже через несколько недель правительство Индии отправило в Лхасу 5 тысяч винтовок и полмиллиона патронов, а позднее тибетцы получили еще 200 тысяч боеприпасов. Три месяца спустя грянула Первая мировая война.

С ее началом Тибет для британцев отошел даже не на второй план, что открыло новые возможности для Китая. К 1918 году китайцы начали вести военные действия в Кхаме, однако тибетцы с помощью британского оружия сумели отбить территории и заняли земли к западу от реки Янцзы. Правительство Индии отправило Тибету еще полмиллиона патронов. В остальном англичане, увязшие в боях во Франции, не желая враждовать с китайцами и стремясь по возможности разрешить кризис, отклонили мольбы тибетцев о поставках современного вооружения, в частности пулеметов, которые, по словам Чарльза Белла, им обещали. Британцы решили отправить в Лхасу военного представителя хотя бы для установления контакта с китайцами, но тибетские власти не разрешили это делать. К лету 1920 года, когда Говард-Бери общался с Беллом, ситуация накалилась. Недопоставка британцами оружия усилила подозрения консервативных элементов в Лхасе, которые и без того принимали в штыки усилия Далай-ламы по модернизации страны по западному образцу. Это противодействие еще больше затрудняло попытки его святейшества предпринять необходимые шаги для защиты от китайцев и более того – способствовало усилению их влияния.

Говард-Бери сообщал в письме Янгхазбенду от 2 сентября: «Тибетцы снова смотрят в сторону Китая, так как, по их словам, мы только даем обещания, но не выполняем их. Я разделяю эту точку зрения. Раньше мы давали им винтовки, а теперь, когда у них закончились боеприпасы, мы только оправдываемся. Далай-лама по-прежнему хочет дружить с нами, но вся тибетская знать настроена очень прокитайски, в том числе генерал, командующий армией, который должен с китайцами сражаться. Белл только что узнал об этом в частной беседе и обратился к правительству Индии с просьбой позволить ему встретиться с Его Святейшеством, пока не стало слишком поздно. Я думаю, такое разрешение он получит».

В конце 1919 года Белл вышел в отставку с конкретной целью – помочь Далай-ламе. В течение лета и начала осени 1920 года, пока Говард-Бери продолжал путешествовать по долине Тисты по маршруту, пройденному Ноэлем в 1913 году, и даже ненадолго увидел Эверест, Белл с тревогой ждал вестей из Симлы и Лхасы. Ему не терпелось добраться до тибетской столицы, однако он не собирался, как уже знал Говард-Бери, ехать с пустыми руками, потому что не хотел участвовать в очередном предательстве тибетцев.

К середине октября Говард-Бери, переговорив с махараджей Сиккима, вернулся в Дарджилинг и остановился у губернатора Бенгалии лорда Рональдсея. Его путешествие подходило к концу, однако результат был совершенно неясен. 13 октября Говард-Бери написал Янгхазбенду: «Я отплываю из Бомбея 20 ноября и должен прибыть в Марсель 4 декабря. Лорд Рональдсей и его чиновники обещали нам все возможное содействие. Махараджа Сиккима тоже сделает все, что в его силах, и мы можем всемерно рассчитывать на Макдональда, торгового агента в Ятунге и Гьянцзе». Однако он добавил: «Пока там находится Белл, мы сильно ограничены в возможностях, но я пытаюсь выяснить, кто станет его преемником».

Разумеется, нельзя сказать, что Говард-Бери недолюбливал Белла. Напротив, чем больше он узнавал о нем, тем больше восхищался этим человеком. Его разочарование было связано с его собственной поездкой. Только Далай-лама мог разрешить экспедицию к Эвересту. У Белла был доступ к Далай-ламе, но он не собирался ничего предпринимать, пока тибетцы не получат оружие, в котором отчаянно нуждались. Говард-Бери был согласен с такой позицией Белла и уважал ее. Но это не решало проблему Эвереста.

Однако 28 октября Говард-Бери вновь написал Янгхазбенду, на этот раз с поразительной новостью: Белла пригласили в Лхасу для переговоров с Далай-ламой. Насколько знал Говард-Бери, Министерство иностранных дел не согласилось на просьбу Тибета о поставке оружия, и никто не знал, как примут Белла в тибетской столице, тем не менее это можно было назвать дипломатическим прорывом. «Теперь все зависит от того, как Белл представит ситуацию властям Тибета, и придется подождать его ответа, который получим не раньше, чем через пару месяцев».

Белл ждал приказа отправиться в Лхасу десять лет, и наконец Симла дала разрешение. Это была первая европейская миссия такого уровня, официально приглашенная в столицу Тибета. Белл тщательно спланировал поездку, организовав все таким образом, чтобы попасть в священный город 17 ноября – в день, который, как он знал, считался очень благоприятным в тибетском календаре.

10 декабря 1920 года, менее чем через месяц после прибытия в Лхасу, Белл отправил телеграмму министру по делам Индии. В Дели депешу получили 13 декабря. Через два дня вице-король передал ее содержание в Лондон, а 20 декабря Янгхазбенд получил личную записку от политического секретаря Джона Шакбурга.

«Мой дорогой сэр Фрэнсис, – писал Шакбург, – вам будет интересно узнать, что мы только что получили телеграмму от вице-короля со следующей информацией: “Белл телеграфирует, что он объяснил Далай-ламе цель желаемой экспедиции, необходимость прохода ее участников по территории Тибета и получил согласие тибетского правительства”. Мы сообщим вам об этом официально, но я не хочу терять время, поэтому написал лично. Человеческий фактор как помеха, о чем вы недавно говорили, сходит на нет!»

В канун Рождества 1920 года Белл написал из Лхасы записку непосредственно Янгхазбенду, в которой он упомянул о визите Говарда-Бери. «В тот момент я был вынужден выступить против исследования Эвереста через тибетскую территорию. Но благодаря визиту в Лхасу и личному общению с тибетскими друзьями обстоятельства изменились. Я с большой радостью получил от Далай-ламы разрешение на проведение экспедиции под эгидой Королевского географического общества. Искренне ваш, Чарльз Белл».

Какие именно обстоятельства изменились, неизвестно. Белл в итоге провел в Лхасе почти год. Это был очень непростой период, и временами его жизнь была в опасности. Проводимый Беллом курс на усиление тибетской армии и смену внешней и внутренней политики угрожал власти монастырей. Во время Монлам Ченмо[54] по всей Лхасе появились плакаты с призывами к убийству англичанина. Однако Далай-лама XIII был на стороне Белла и лично убеждал его остаться в тибетской столице на зиму 1920 года. Первоначально правительство Индии требовало, чтобы Белл не предлагал тибетцам оружие. Однако еще до отъезда из Лхасы, в октябре 1921 года, Белл добился фактически невозможного: разворота британской политики на 180 градусов и подписания соглашения, по которому Тибет получит вооружение, боеприпасы, техническую помощь и помощь в подготовке армии. Условия договора были выполнены в 1922 году: Лхасе поставили горную артиллерию, пулеметы Льюиса, 10 тысяч винтовок «Ли-Энфилд» и сотни тысяч патронов. Можно не сомневаться, что разрешение, полученное британцами на экспедиции к Эвересту, стало лишь малой частью очень большой и сложной дипломатической игры, придуманной и воплощенной в жизнь Чарльзом Беллом, – сделки по продаже оружия, от которой зависело будущее свободного Тибета.

Весть о том, что Тибет разрешил экспедицию к Эвересту, облетела Лондон утром 11 января 1921 года после официального заявления, сделанного накануне Янгхазбендом на вечернем заседании Королевского географического общества. Пресса, контролируемая Бакеном, не подкачала. Все британские газеты от Ливерпуля до Глазго и от Плимута до Эдинбурга сообщили об этом событии на первых полосах. Газеты вещали о предстоящем приключении, однако ведущие британские альпинисты остро ощущали грандиозность и сложность задачи.

Несколькими неделями ранее опытный гималайский альпинист сэр Мартин Конвей, видевший сложности такого предприятия во всей полноте, сообщал на страницах газеты Daily Chronicle, что, несмотря на ажиотаж, об Эвересте ровным счетом ничего не известно. Ни один европеец не побывал у его подножия, и ближайшие подступы к нему оставались неисследованными. Почти не было информации о геологическом строении горы, рельефе, характере ее снегов и льдов. Неделю спустя Конвей пошел еще дальше в интервью газете Observer. Он отмечал, что на верхних склонах Эвереста ни один человек не сможет подниматься более чем на 600 метров в сутки. Это означало, что минимум два лагеря придется устанавливать на отметках 7600 метров и 8200 метров, а на таких высотах еще никто не бывал, не говоря уже о ночевках. Самой большой высоты на тот момент достиг герцог Абруцци – во время одиночного восхождения в Каракоруме он поднялся до отметки 7500 метров, а самую «высокую» ночь на 7138 метрах провел английский альпинист Чарльз Мид на горе Камет в Гархвальских Гималаях в 1913 году. Что будет с человеческим организмом выше, оставалось полной загадкой.

В ходе печально известного эксперимента в 1875 году французский метеоролог Гастон Тиссандье совершил быстрый подъем на воздушном шаре на огромную высоту. Преодолев восьмикилометровую отметку, он потерял сознание, а придя в себя обнаружил, что оглох, а оба его спутника мертвы. В Первую мировую летчики обычно надевали кислородные маски на высоте 5,5 километра и сообщали о серьезных проблемах со здоровьем на отметке более 6 километров, если живительный газ был недоступен. Акклиматизация, конечно, должна была смягчить некоторые последствия кислородного голодания. Тем не менее выше 7600 метров люди попадали в зону, почти такую же неблагоприятную и неизведанную, как поверхность Луны. «Человек, который надеется взойти на Эверест, – предсказывала газета Daily Mail, ссылаясь на известного английского альпиниста того времени Джорджа Абрахама, – должен быть в состоянии без подготовки пробежать на хорошей скорости последние 100 метров до вершины Монблана». При этом бежать придется, дыша воздухом, содержащим лишь треть от нормы кислорода на уровне моря.

12 января Фрэнсис Янгхазбенд провел первое официальное заседание Комитета Эвереста. Альпийский клуб представляли его президент Перси Фаррар и два самых видных члена – Норман Колли и Чарльз Мид. От Королевского географического общества были Янгхазбенд, полковник Эван Джек и банкир Эдвард Сомерс-Кокс, которого назначили почетным казначеем комитета. Комитет постановил, что целью экспедиции является вершина Эвереста. Главной задачей первого года исследований была разведка. Если время и условия позволят, исследовательская партия сможет подняться как можно выше, но только после того, как район горы и сам Эверест будут изучены, и альпинисты определят наиболее оптимальный маршрут восхождения.

Очевидно, что обе организации интерпретировали цель и ее достижение по-разному. Для Альпийского клуба во главе угла стояло восхождение. У Королевского географического общества имелось еще несколько целей, в частности исследование и картографирование неизвестных районов в окрестностях горы. По настоянию Янгхазбенда в состав партии вошли топографы и картографы из Индийской геодезической службы, геолог из Геологического управления Индии и натуралист, которому предстояло собрать зоологические и ботанические образцы. Но первым делом назначили двух почетных секретарей комитета – Артура Хинкса из Королевского географического общества и Джона Итона из Альпийского клуба. Вскоре Хинкс с молчаливого согласия Янгхазбенда фактически узурпировал административные полномочия, сведя деятельность Итона к нулю и отобрав власть даже у Фаррара. После многочисленных споров с Хинксом Фаррар вышел из состава Комитета в 1922 году.

У Артура Хинкса был тяжелый характер. Этот блестящий математик и картограф, точнее, даже мировой авторитет в сфере картографических проекций, по иронии судьбы мало интересовался полевыми исследованиями и вовсе не имел опыта работы в экспедициях. До прихода в Королевское географическое общество в 1913 году Хинкс работал в обсерватории Кембриджа, в частности занимался вычислением массы Луны. Он родился в 1873 году и весьма скептически относился ко многим современным вещам и событиям. «Телефон – это большая ошибка, – убеждал он генерала Брюса, – вам лучше от него избавиться. Я бы ни за что не стал держать такой аппарат в своем доме». Хинкс был нетерпим к людям, саркастичен, скуп и начисто лишен такта и скромности. При этом он пребывал в постоянном восторге от собственного таланта и был убежден в непогрешимости своих суждений. Как видно из писем, этот человек только и делал, что презирал и возмущался.

Вместе с тем его отличали поразительные трудолюбие, скрупулезность и требовательность. С самого начала Хинкс занимался организацией и решением всех экспедиционных вопросов – от сбора средств и приглашения участников до закупки припасов и создания нового снаряжения. Ни одна деталь не ускользала от его внимания, будь то колебание цен на билеты в Индию, подбор подходящего шоколада для альпинистов, проектирование специальных горелок для большой высоты, соответствующие модификации фотокамер, экспедиционные запасы топлива, кислородные баллоны, альпийские ботинки, солнцезащитные очки или химикаты для проявки пленки и печати фотографий в горных условиях. Хинкс руководил всеми контактами с прессой, контролировал все поездки, вел переговоры о публикации отчетов об экспедициях, производстве фильмов, продаже фотографий и ботанических образцов, составлении карт, бронировании международных лекционных туров. Последнее сыграет немаловажную роль в подогревании интереса общественности к экспедициям. Любое решение, конфликт или спор проходили через письменный стол Хинкса, и, хотя этот человек вообще не выбирался за пределы Лондона, он, без сомнения, стал связующим звеном всего предприятия, своего рода клеем, который удерживал все вместе. Его корреспонденция заполняет около 40 коробок и десятки папок в архивах Королевского географического общества. Хинкса почти никто не любил, и все же без его несгибаемой воли и маниакальной тяги к контролю экспедиции могли бы просто не состояться.

Еще до официального вступления в должность Хинкс с головой ушел в работу. Начал он с проверки людей и набора команды. Уже 30 декабря 1920 года он написал Джону Ноэлю, который в то время служил в Школе стрелковой подготовки в графстве Кент. Ноэль сразу же согласился участвовать в экспедиции, однако отметил, что военное ведомство, скорее всего, не даст ему отпуск. Так и произошло. Поэтому позже Ноэль уволился со службы, чтобы войти в состав экспедиции в 1922 году.

Том Лонгстафф, легко переживший войну в Индии в составе Гилгитских скаутов и в октябре 1917 года комиссованный в результате прямого удара мячом для поло в висок, предложил свою кандидатуру в качестве врача экспедиции, притом что он не был заинтересован в докторской работе. Лонгстаффу тоже придется подождать 1922 года. Пока Хинкс думал над очередной кандидатурой, Норман Колли, член Комитета Эвереста, предложил включить в список себя. Колли было 62. То, что такое предложение вообще возникло, показывает, насколько мало знали тогда об ужасных условиях, с которыми придется столкнуться в Тибете. Предложение Колли было вежливо отклонено. Джон Хазард, весьма опытный альпинист, которого Александр Келлас пригласил в экспедицию на Камет в 1920 году, также получил отказ, хотя поддерживал связь с Хинксом насчет Эвереста с 1919 года. В числе имевшихся у Хазарда проблем были незаживающие раны на спине и бедре, полученные в битве на Сомме. Время Джона Хазарда наступит в 1924 году, когда, несмотря на постоянную боль, он поднимется на Северное седло Эвереста.

За несколько дней до момента официального объявления об экспедиции, пока Хинкс рассматривал список известных британских альпинистов, Королевское географическое общество получило десятки писем с заявками. Некий Уильям Брадфорд из Техаса писал о священном огне внутри себя – о внутренней силе, которая никогда его не подводила. Отмечалось также, что Брадфорд умеет ездить верхом и хорошо стрелять. Из Индии пришло письмо от полицейского, свободно владеющего просторечным и почтительным тибетским[55], а также непальским и бенгальским языками. Юноша, состоящий членом Королевского географического общества и работающий в банке Barclays, описывал свои таланты стенографиста и машинистки, а также умение водить автомобиль и обращаться с «различными туземными племенами». Большинство авторов писем были военными в отставке. Пронзительный призыв поступил от некоего Ф. Ванкинсбурга, который получил тяжелое ранение в битве при Галлиполи, а затем едва не погиб, когда его госпитальное судно торпедировали немцы. «Я служил во время Египетской, Палестинской и Сирийской кампаний, – писал он. – Мне 24 года. С момента демобилизации я работаю на складе и чувствую, что задыхаюсь. Постоянно думаю об открытых пространствах, бескрайних пустынях и, кажется, отдал бы все, чтобы уехать куда-нибудь за границу». Из Бирмингема пришло письмо от мужчины по фамилии Мейсон, который с гордостью сообщал только одно: он провоевал с ноября 1914-го по апрель 1919-го и за все это время провел всего неделю в госпитале. Очевидно, этот человек был и вынослив, и удивительно удачлив. То, что он никогда не бывал в горах, по его мнению, не имело никакого значения.

Пожалуй, наиболее неожиданным был отказ Хинкса двум участникам злополучных экспедиций в Антарктиду. Эрнест Джойс служил под началом Роберта Скотта и Эрнста Шеклтона, и его обращение к Хинксу было подкреплено рекомендациями самого сэра Клемента Маркема, знаменитого географа, бывшего президента Королевского географического общества и известного покровителя полярных исследований. В 1915 году Джойс отправился через море Росса, чтобы заложить склады для экспедиции Шеклтона, которая должна была пересечь Антарктиду. Оставшись в одиночестве на корабле «Аврора», группа Джойса преодолела затем около 3 тысяч километров по льду за полгода. Часто бывало так, что они за 15 часов проходили всего 3 километра. Путешественники страдали от мороза и цинги, в итоге трое мужчин умерли. Джойс, питаясь сырым тюленьим мясом, терпеливо ждал экспедицию, которая так и не появилась. Два года он просидел, не имея никакой связи с внешним миром и ничего не зная о судьбе предприятия, для обеспечения которого рисковал жизнью.

Шеклтон отплыл из Лондона 1 августа 1914 года, в день, когда Германия объявила войну России. Он предлагал повернуть назад, но сам Черчилль, будучи тогда первым лордом Адмиралтейства, призвал Шеклтона не отказываться от экспедиции и отправил единственное слово: «Продолжайте». 18 января 1915 года корабль Шеклтона «Эндьюранс» был заперт льдами в море Уэдделла на девять месяцев, затем льды разрушили судно. Экипаж разбил лагерь на льдине и дрейфовал еще пять с половиной месяцев, прежде чем достиг открытой воды и острова Элефант (остров Мордвинова), скалистого утеса примерно в 1300 километрах от Южной Георгии, ближайшей земли. Шеклтон с пятью членами команды отправился в одно из самых эпических морских путешествий – на открытой лодке исследователи плыли 17 суток в тяжелейших зимних условиях и сумели успешно высадиться на берег Южной Георгии. 20 мая 1916 года они наконец добрались до китобойной станции и узнали, что война в Европе продолжается. Восстановив силы всего за три дня, Шеклтон пустился в обратный путь, чтобы спасти своих людей. Непогода долго не давала сделать задуманное, он достиг острова Элефант только с четвертой попытки, спустя 18 недель после отплытия. Ни один член команды Шеклтона не погиб. В январе 1917 года в рамках новой экспедиции Шеклтон высадил Джойса на побережье моря Росса.

Среди спасенных на острове Элефант был Томас Орде-Лис, который неоднократно писал Хинксу, добиваясь места в экспедиции на Эверест. Орде-Лис отметил свой рекорд – «73 парашютных спуска с аэропланов» и в письме от 26 января 1921 года приложил тайно сделанную фотографию самого себя в свободном падении незадолго до раскрытия парашюта. Орде-Лис был убежден, что на Эверест невозможно подняться без искусственного кислорода, и изложил план сбрасывания баллонов с самолета. Почти наверняка можно сказать, что такое предложение покоробило Хинкса, считавшего, что восхождение с кислородом – это не по-джентльменски. Не получив ответа, Орде-Лис написал последнюю записку 14 июня 1921 года: «Мне 42 года. Я окончил школу в Мальборо, 20 лет прослужил в армии и был с Шеклтоном в его последней экспедиции. Шесть месяцев на льдине, четыре с половиной месяца жизни под лодкой на безлюдном покрытом льдом острове в условиях нехватки продуктов. Десять с половиной месяцев я не мылся и не снимал одежду. Я могу вынести все и, хотя считаю себя безбожником, дал себе слово никогда не ругаться в этой экспедиции, и слово сдержал и даже не выходил из себя».

И раз уж письма от таких людей, как Джойс и Орде-Лис, не пробили броню Хинкса, можно только представить его реакцию на запрос, направленный Министерством по делам Индии, от австрийца, военного офицера, который все четыре года провоевал на стороне немцев. Хинкс дал едкий ответ чиновнику министерства: «Благодарю Вас за письмо от 17 сентября, в котором Вы просите нас ответить герру Лехнеру. Сегодня я направил ему официальное заявление о том, что, по моему мнению, нет никакой возможности рассмотреть его кандидатуру. До сих пор я сразу же отправлял в мусорную корзину все заявления от бывших врагов на участие в экспедиции».

Хинкс был непреклонен в том, что экспедиция должна быть исключительно британской, и это убеждение шло вразрез с желанием Фаррара пригласить самых лучших альпинистов из других стран, например выдающегося картографа Марселя Курца[56]. Исключение всех иностранцев – позиция, одобренная комитетом, – создавало фундаментальную проблему, которую Том Лонгстафф весьма сдержанно обозначил в записке редактору Alpine Journal Сиднею Спенсеру: «Из-за войны количество молодых альпинистов у нас меньше, чем раньше».

Наверное, именно этим можно объяснить ошибочный выбор шотландца Гарольда Рэберна в качестве руководителя альпинистов в первой эверестовской экспедиции. На бумаге выбор казался разумным. Рэберн был известным альпинистом и орнитологом, его книга «Искусство альпинизма» (Mountaineering Art), опубликованная в 1920 году, получила восторженные отзывы. Он совершал восхождения без гидов и часто в одиночку, был первопроходцем на Бен-Невисе – наивысшей точке Британских островов, установил не один рекорд в Альпах и Гималаях и сделал девять первовосхождений на Кавказе. Но в свои 56 Рэберн уже был, по выражению Мэллори, «сварливым и дряхлым стариком». Срыв и серьезное падение на одном из склонов Шотландии лишило его веры в собственные силы. Кроме того, Рэберн страдал от болей в животе – предположительно, от недиагностированной язвы желудка или двенадцатиперстной кишки. Если добавить сюда жесткий характер, желание постоянно защищать себя и полное отсутствие чувства юмора, то очевидно, что работать с Рэберном было очень нелегко. Он выживет после первой экспедиции на Эверест, но столь непосильное бремя сведет его с ума. По окончании экспедиции это будет сломленный человек, уверенный в том, что из-за него умер доктор Келлас. В сумеречном состоянии сознания Рэберн доживет до 61 года и умрет в 1926 году.

Очевидным кандидатом на руководство экспедицией, включая восхождение, был Чарльз Брюс. Выступление генерала на собрании Королевского географического общества 8 ноября 1920 года в Эолиан-холле, в котором он рассказал об истории и задачах экспедиции на Эверест, широко освещалось в британских газетах, его речь полностью опубликовали в Geographical Journal – официальном издании Общества в январе 1921 года, как раз в то время, когда подбиралась команда. Уже 12 ноября 1920 года газета Western Mall сообщила, что генерал станет руководителем экспедиции.

Однако у Артура Хинкса, который относился к Брюсу весьма нейтрально, были другие планы. Через несколько дней после публикации имени Брюса как руководителя Хинкс, действуя от имени Комитета Эвереста, предложил возглавить экспедицию Чарльзу Говарду-Бери. 21 января 1921 года Говард-Бери написал из своего поместья в Ирландии, что согласен, хотя и намекнул на внутренние политические проблемы, которые через несколько месяцев превратят в пепел один из домов его матери: «Здесь сейчас довольно спокойно, но никто не знает, что произойдет завтра». Неделю спустя Говард-Бери направил второе письмо в Комитет Эвереста, в котором предложил назначить Брюса руководителем следующей экспедиции, отметив: «Будет правильно, если Брюс возглавит первую серьезную попытку восхождения на Эверест».

Официально об утверждении кандидатуры Говарда-Бери стало известно 24 января. Генерал Брюс, как указывалось, не смог участвовать в экспедиции, поскольку получил новое назначение в армии. Это кажется сомнительным. Летом 1920 года Брюс официально уволился с действительной службы, и объявленное назначение, по сути, было не переводом на новое место, а своего рода церемониальной должностью, стандартной для офицеров индийской армии, которые возвращались на пенсию в Англию. Трудно представить, что Брюс не смог бы получить отпуск, как он и сделал в 1922 году. Очевидно, что Комитет Эвереста считал Говарда-Бери более подходящей кандидатурой, о чем Хинкс сообщил в письме от 22 января Джону Шакбургу из Министерства иностранных дел: «Мы объявим в понедельник вечером, что начальником экспедиции назначен полковник Говард-Бери, его хорошо знает и правительство Индии, и тибетцы благодаря поездке в Тибет от Королевского географического общества в прошлом году. Я думаю, министр по делам Индии может быть уверен, что экспедиция, возглавляемая Говардом-Бери, сделает все возможное, чтобы упрочить отношения с правительством Индии и Далай-ламой, и что взаимодействие с тибетцами будет наилучшим».

Говард-Бери заслужил право возглавить экспедицию, наладив отношения с Чарльзом Беллом и другими ключевыми фигурами в индийском правительстве, кроме того, он обладал всеми необходимыми дипломатическими навыками. Деликатность, такт и осторожность не были сильными сторонами генерала Брюса. Кроме того, оставалось неясно, способен ли генерал физически справиться с трудностями. Закрывая заседание Королевского географического общества 8 ноября в Эолиан-холле, Янгхазбенд поблагодарил Брюса за его доклад и напомнил аудитории о звездном послужном списке генерала: «Вероятно, большинству из вас известно, что в Галлиполийской кампании одно его присутствие стоило целой бригады». Собственно, в этом и заключалась проблема. После того, что Брюсу пришлось пережить в бою, было неясно, сможет ли он вообще ходить, не говоря уже о восхождении на Эверест.

Чарльз Брюс направлялся в экспедицию в Ладакх, когда узнал о начале войны в Европе. К ноябрю 1914 года Брюс со своим 1-м батальоном 6-й стрелковой дивизии гуркхов прибыл в Египет для защиты нефтяных месторождений Месопотамии и Суэцкого канала – спасительного пути в Индию. Поначалу интенсивность боевых действий была весьма низкой. За пять месяцев бойцы получили больше травм, играя в регби, лазая по пирамидам или борясь с командиром, чем в сражениях с турками. Однако весной 1915 года обстановка изменилась.

Призрак бесконечной войны к тому времени вовсю преследовал британцев. Первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль был одним из немногих чиновников, кто содрогался при мысли о генералах, «подставлявших под немецкий пулеметный огонь бравых английских пехотинцев». Став членом парламента, Черчилль отказывался замалчивать происходящее в окопах: «Я каждый день говорю себе: “Что происходит, пока мы сидим здесь, пока ходим на обед или сладко спим? Около тысячи наших мужчин каждые сутки превращаются в куски мяска в окровавленном тряпье, чтобы быть поспешно зарытыми недалеко от поля боя”». Черчилль не разделял мнение ряда военачальников о том, что войну можно выиграть во Франции, и задумал стратегическую альтернативу – морское нападение на наиболее уязвимое место вражеского альянса: Дарданеллы. Победа здесь позволила бы захватить Константинополь, что выбило бы Турцию из войны и существенно облегчило положение русских, открыв линию снабжения через Босфор, то есть из Средиземного моря в Черное.

Это был опасный план. К западу от Дарданелл лежат засушливые земли Галлиполийского полуострова, на востоке – горы Анатолии. Пролив, отделяющий Европу от Азии, тянется на 60 километров от Эгейского до Мраморного моря и в одном месте сужается менее чем до 1,5 километра. По обоим берегам турки установили орудийные батареи, а в самом проливе было полно мин.

18 марта 1915 года союзные войска на десяти линкорах в сопровождении миноносцев и крейсеров вошли в пролив. В течение нескольких часов три британских линкора были уничтожены, четвертый получил серьезные повреждения, потери составили около 700 человек. Французский линкор Bouvet взорвался и затонул за три минуты. Не желая подвергать флот столь большой опасности, британцы решили заставить замолчать турецкие орудия, высадившись на Галлиполийский полуостров с запада в ходе крупнейшей морской десантной операции за всю войну.

Однако с самого начала все пошло не по плану. Организация кампании в Англии оказалась из рук вон плохой – настолько, что все силы пришлось высадить в Египте, только чтобы реорганизовать подразделения и пути снабжения. Каждый докер в Александрии и Порт-Саиде знал, что будут делать британцы с точностью до дня, а турецкие и немецкие агенты в Каире докладывали в Берлин о каждом их действии. Британский командующий сэр Ян Гамильтон планировал кампанию по двум туристическим путеводителям, устаревшей карте и учебнику по турецкой армии 1905 года. Он рассчитывал на небольшое сопротивление и надеялся захватить южную часть полуострова за три дня.

25 апреля 29-я британская дивизия при поддержке 30 тысяч солдат Австралийского и Новозеландского армейских корпусов высадилась на мысе Геллес на южной оконечности Галлиполийского полуострова. Турки встретили их во всеоружии. Австралийцам и новозеландцам пришлось сходить не на пологий берег, как планировалось, а на скалы в бухте под шквальным огнем турецких пулеметов. Шлюпки, полные мертвых солдат, плавали в окрестных водах несколько дней. Чуть южнее переоборудованный под перевозку людей углевоз с 2 тысячами ирландских солдат сел на мель и попал под такой сильный обстрел, что солдаты в отчаянии прыгали в море, где их, как писал один турецкий офицер, «добивали, словно рыбу». Убитых ирландцев на мелководье было столько, что англичане, прибывшие чуть позже, перебирались к берегу по трупам.

Через три дня после первой высадки настала очередь Чарльза Брюса и его гуркхов вступить в бой. Они высадились сразу после полуночи у крепости Седд-эль-Бар, чтобы усилить 29-ю индийскую бригаду – единственное британское резервное соединение. Бойцы покидали плавсредства в свете вспышек в ночном небе – британский флот обстреливал турецкие позиции. Когда подразделение продвинулось от береговой линии вглубь на 1,5 километра, последовала серия отчаянных лобовых атак турок, которые продолжались днем и ночью до 6 мая, когда британцы так же безуспешно контратаковали. Обе стороны понесли потери и были сильно измотаны. На левом фланге у британцев по-прежнему оставался скальный девяностометровый утес, и эту высоту надлежало взять. Два штурма 8 и 9 мая, предпринятые Королевскими Мюнстерскими и Дублинскими фузилёрами, закончились провалом. Вечером 9 мая Брюс и гуркхи получили приказ возобновить атаку с наступлением темноты 12 мая. Преодолев овраг, простреливаемый пулеметным огнем, атакующие пробились к основанию массива, но были отброшены с большими потерями. В течение десяти дней гуркхи прятались в траншеях в считаных метрах от противника. Но 22 мая турки внезапно атаковали британскую линию и сошлись с британцами врукопашную. В результате ожесточенной схватки с обеих сторон были сотни погибших, многие попали в плен. Трупы никто не убирал, они долго разлагались на солнце, а в оврагах, воздух которых был пропитан запахом тимьяна и сожженного пороха, умирали раненые, брошенные на произвол судьбы.

Утром 27 мая выяснилось, что британский флот покинул Галлиполи в поисках более безопасной стоянки. В то же утро гуркхи заняли крайний левый фланг британской линии. Тщетные, точнее даже отчаянные атаки британцев продолжались. Кульминация наступила 4 июня, когда наиболее масштабная атака захлебнулась буквально в нескольких десятках метров от цели. На левом фланге гуркхи сумели выбраться на утес, но были снова отброшены турками и потеряли 7 офицеров и более 120 рядовых. На следующее утро Брюс получил приказ возобновить атаку, на этот раз с 5-м отрядом гуркхов, которым он ранее командовал. Он понимал, что это почти верная гибель. «Не припомню, – отмечал Брюс позднее, – чтобы получал более страшный приказ, я прекрасно осознавал, насколько опасна задача, и был уверен, что последний раз вижу своих друзей. Разумеется, атака провалилась».

Выжившие вернулись в окопы и следующие недели страдали от жары и дизентерии. Мух было так много, что порою под ними солдаты не могли разглядеть свою форму, а вонь разложения – столь сильной, что приходилось затыкать ноздри и дышать ртом. Генерал Гамильтон приказал снова атаковать 28 июня. Согласно поставленной задаче, гуркхам предстояло штурмовать пять линий турецких окопов. 1 июля, находясь в безопасности на борту эсминца в море, Гамильтон записал в дневнике: «Хорошие новости с мыса Геллес… Гуркхи во главе с полковником Брюсом, которого они обожают, вновь заняли траншею и впервые смогли как следует использовать свои кхукри[57], рубя головы. На рассвете полбатальона турок попытались контратаковать вдоль кромки обрыва и были уничтожены».

На самом деле почти полностью оказались уничтожены силы гуркхов – офицеры, кроме врача, получили ранения или погибли. Брюс потерял всех своих друзей в батальоне. Самому ему пулеметным огнем едва не оторвало ноги. Позже он лаконично вспоминал: «Я получил маленький подарок – отбыл с полуострова в Англию, в госпиталь, почти на год». В медицинской карте Брюса указано, что одна пулеметная пуля вошла в голень правой ноги и вышла с обратной стороны чуть ниже коленного сустава, а вторая раздробила малоберцовую кость левой ноги. Лежа на койке госпитального судна, Брюс мог лишь беспомощно наблюдать через иллюминатор, как немецкая подводная лодка потопила два корабля его конвоя, причем оба судна находились всего в 1,5 километра. В Англии врачи посоветовали полковнику вести спокойный образ жизни, соблюдать осторожность при ходьбе и никогда не носить тяжести.

Разобравшись с Брюсом и утвердив кандидатуры Говарда-Бери и Рэберна, Хинкс обратился к своему старому другу с предложением занять место врача и натуралиста экспедиции. Александр Фредерик Ричмонд Уолластон, или Сэнди, как его называли друзья, был застенчивым, но благородным человеком с немного странным чувством юмора. Уолластон мог, как писал его друг Джон Мейнард Кейнс, «словом и взглядом открывать сердца, а также умел сохранять силы тогда, когда у остальных энергии уже не оставалось». К началу войны Уолластону было 39. Он служил хирургом на торговом крейсере, переоборудованном под военные нужды, который патрулировал Северное море от шотландской гавани Скапа-Флоу до Норвегии и от Фарерских островов до Исландии. Плавание проходило в условиях зимних штормов, когда, по воспоминаниям Уолластона, «море вздымалось не волнами, это были горы», и где слово «ветер» «неприменимо к той силе, с которой двигался воздух в этих широтах». Через девять месяцев службы он перешел на Agincourt – самый большой дредноут британского флота.

Боевое крещение Уолластон прошел в начале 1916 года, получив приказ присоединиться к морскому десанту в Германской Восточной Африке[58]. 80 тысяч британских солдат при поддержке полумиллиона туземцев-носильщиков должны были найти врага и вступить с ним в сражение среди колючих кустарников и лесов, по площади вдвое превышающих размеры Германии. Эта забытая пятимесячная военная кампания стала борьбой на истощение – от болезней погибло больше людей, чем от боевых действий. Проведя два года в Африке, Уолластон вернулся на море и служил до 1919 года, пока наконец в октябре, после нескольких тяжелых плаваний в Мурманск, его не демобилизовали.

Жизнь в Лондоне оказалась невыносимой. «Если знаешь кого-нибудь, кто не наживался на войне и поддерживает сейчас географические исследования, пожалуйста, познакомь меня. Я не нахожу общего языка с людьми этой страны», – писал Уолластон другу в начале 1920 года. Можно представить его радость, когда в январе 1921 года пришла записка от Хинкса с вопросом, не заинтересован ли он участвовать в экспедиции на Эверест. 16 января Уолластон написал ответное письмо: «Если, по вашему мнению, я хоть сколько-нибудь подхожу для этой работы, то это большой комплимент, который я очень ценю. Ответ, конечно же, положительный. Я не думал отправлять запрос в Комитет Эвереста, полагая, что наверняка на примете много других, более подходящих людей, но если есть хоть какой-то шанс принять участие… Роулинг хотел, чтобы я участвовал в планируемой им экспедиции в 1914 или 1915 году, которая не состоялась из-за войны. Я не разочаруюсь, если мне откажут, но если отправлюсь в Гималаи, то буду безмерно счастлив».

Неделю спустя Уолластон отправил Хинксу новую записку: «Ничто не обрадовало меня больше, чем приглашение в экспедицию». 6 февраля Хинкс ответил, официально предложив Уолластону место в команде и спросив, готов ли он взять на себя свои расходы. Они встретились на следующий вечер, и Уолластон, по словам Хинкса, согласился «добраться до Дарджилинга за свой счет».

Для Уолластона, как и для Говарда-Бери, покупка билета в Индию не представляла сложности, да и добраться он мог, в общем-то, куда угодно. Можно сказать, что род Уолластона в Королевском географическом обществе был представлен больше всех других фамилий Великобритании – сплошь ученые и художники. Его отец – заведующий пансионом Клифтонского колледжа был беспощаден и строг и охотно порол провинившихся учеников, в том числе собственного сына. Единственный брат Уолластона благоразумно сбежал из дома, уехав в Канаду, и Сэнди рос в окружении шести старших сестер. Спасение от всего этого он находил в природе, на открытых болотах Вест-Кантри и в сосновых лесах Лапландии, куда попал в возрасте 21 года, будучи студентом Кембриджа. Мысль стать врачом была противна, но он выбрал медицину как единственную профессию, которая позволит путешествовать. Учась в медицинской школе в Лондоне, Уолластон сбежал оттуда зимой 1901 года, чтобы составить компанию банкиру и энтомологу Чарльзу Ротшильду в зоологической экспедиции в Судан. Став членом Альпийского клуба в 1903-м, в год окончания учебы, Уолластон спасся от незавидной доли рядового доктора – Ротшильд вновь пригласил его в Судан в очередную экспедицию, в ходе которой они собрали более 600 видов редких птиц и млекопитающих.

Благодаря покровительству Ротшильда и дружбе с ним Уолластон предпринял несколько путешествий на Цейлон, в Австралию, Новую Зеландию, а затем на архипелаг Бисмарка, по острову Новая Гвинея и через Голландскую Ост-Индию. Путешествия лишь разожгли желание к настоящим исследованиям. Уолластон вернулся в Лондон в 1905 году и предпринял попытку образумиться – устроился хирургом в больницу Адденбрука в Кембридже. Он продержался на работе целых два дня. А затем узнал об экспедиции Британского музея в горы Рувензори на границе Уганды и Бельгийского Конго, которая отбыла в Африку без ботаника, энтомолога и врача. Уолластон знал и то, и другое, и третье. Он добрался на корабле до города Момбаса на юге Кении и сел на поезд до озера Виктория. Затем на пароходе прибыл в колониальный форпост Энтеббе. Отсюда рикша доставил его в Кампалу, столицу нынешней Уганды, и дальше Уолластон предпринял двухнедельный марш-бросок через тропические леса. В целом ему потребовалось три месяца, чтобы догнать экспедицию.

Следующие восемь месяцев он прожил в этих джунглях, изобилующих, по его воспоминаниям, удивительной флорой и фауной. Здесь Уолластон собирал все, что было новым для него, а значит, и для науки. Дикая природа очаровывала, но его всегда тянуло к горам, поэтому он взобрался на одну из самых высоких вершин Рувензори, заснеженный пик высотой более 4500 метров. Узнав, что герцог Абруцци со свитой из 400 человек также проводит исследования где-то на этих безграничных просторах, Уолластон предпринял «прогулку», преодолев около сотни километров по девственным джунглям, чтобы засвидетельствовать герцогу свое почтение и дать научные советы, если потребуется. Абруцци оценил этот поступок и назвал в честь Уолластона безымянную гору – жест, который тот, как джентльмен, признал, но от которого отказался, поскольку предпочитал, чтобы в таких случаях использовались местные названия.

Когда экспедиция подошла к концу, Уолластон и натуралист Дуглас Каррузерс отправились через всю Африку на запад. Следуя по одному из старых маршрутов арабских работорговцев, они месяц шли через болота и заросли слоновьей травы, пока не достигли притока большой реки. Отправившись вниз по течению на выдолбленном из ствола дерева каноэ, они день за днем плыли мимо деревень, украшенных человеческими черепами, а дети на берегу кричали, показывая на них пальцами: «Мясо! Мясо!» Оба исследователя увидели дикость и зло Бельгийского Конго во всем великолепии: мальчишку, получившего 25 ударов плетью за разбитую чашку; молодого солдата, обезумевшего от страха, из-за того что буквально за каждым кустом путешественника поджидали хищники или каннибалы; тронувшегося умом торговца, который наряжался к ужину в лучшие одежды и ел в компании воспитанного шимпанзе, хлебавшего из тарелки суп серебряной ложкой…

Позднее Уолластон утверждал, что главное в путешествии по Африке – разбивать лагерь перед рассветом, когда трава блестит от росы, и идти позади носильщиков на хорошем расстоянии. «Невозможно привыкнуть, – писал он, – к своеобразному аромату африканцев». Контролировать туземцев, по его словам, было тяжелым трудом, требующим большого количества табака и хорошей работы палкой, которую англичане пускали в ход по любому поводу. Уолластон мог спокойно влепить пощечину африканцу, требовавшему непомерную плату за свой труд, а однажды сломал зонтик о голову носильщика. «Не смейтесь над туземцами, – советовал он, – но выучите их приветствия и не отказывайтесь проходить любой обряд кровного братства». Что касается поддержания морального духа и благопристойности в путешествии по дикой африканской природе, то все, что нужно англичанину, – «ежевечерняя горячая ванна или обтирание мочалкой, неизменная каша на завтрак, ночная доза Livingstone Rouser[59] и хорошая книга». Руководствуясь этим замечательным сводом правил и принципов, Уолластон и Каррузерс прошли всю реку Конго и стали первыми со времен британского исследователя Генри Мортона Стэнли европейцами, совершившими путешествие через весь Африканский континент.

Не успела книга Уолластона «От Рувензори до Конго» выйти из печати, как он присоединился к экспедиции Британского союза орнитологов в Новую Гвинею в 1909 году. Возглавлял ее не кто иной, как Сесил Роулинг. Экспедиция планировала найти путь к неизведанным горам острова и нанести на карту местность от мангровых болот побережья до горы Карстенз – самой высокой точки Австралии и Океании и самой высокой островной вершины мира.

Эта огромная экспедиция была, в общем-то, обречена с самого начала: 6 исследователей-натуралистов, 3 голландских солдата, 40 яванских солдат, 10 гуркхов, 60 каторжников и десятки носильщиков из Восточной Индии. Последние объявляли забастовки, калечились и умирали с ужасающим постоянством. Из-за разлива рек и залитых водой лесов в низменностях потребовался почти год, чтобы просто перетащить припасы и багаж экспедиции на расстояние 30 с лишним километров от побережья до передовой базы, откуда можно было начать поход вглубь острова. «Никогда не доводилось видеть такой отвратительной страны, – писал Уолластон коллеге-ботанику. – В ней нет ничего прекрасного, ничего романтического, ничего, что взволновало бы душу. Если я не ступлю на этот снег на горе, то можно считать, что год жизни прошел впустую».

В ходе экспедиции один исследователь умер, еще двое так мучились от лихорадки, что их пришлось отправить домой. Два работника из числа заключенных поссорились из-за еды и зарезали друг друга. Еще один исследователь заблудился в джунглях, его нашли мертвым. Один солдат подвинулся рассудком и сделался настолько буен, что его пришлось заковать в цепи. В дневнике Уолластон дает чудесную зарисовку повседневного быта: река снова поднимается и начинает затапливать лагерь, один из трех оставшихся белых мужчин мечется в малярийном приступе на постели, устроенной на консервных банках, чтобы ее не залило. Уолластон и еще один уцелевший исследователь ужинают, сидя за столом, вода доходит им уже до колен. Чтобы сполоснуть тарелки после первого блюда из сухарей и консервированных сардин и положить десерт в виде тех же сухарей и джема, джентльмены просто окунают тарелки в текущую под столом речную воду и продолжают разговор.

Экспедиции грозил полный крах, но в какой-то момент из леса появились два обнаженных туземца, если не считать чехлов на гениталиях в виде небольших и узких тыкв, удерживаемых на талии веревкой[60]. Взяв в проводники этих странных людей, Уолластон предпринял последнюю попытку – марш-бросок наверх, в облачный лес, и далее, за линию деревьев на безлесные склоны горы, откуда он впервые за год смог увидеть горизонт. Лесной ковер уходил к морю, от которого исследователи так и не сумели далеко уйти. А выше громоздились снега и льды горы Карстенз. Измученные пятнадцатимесячным пребыванием в джунглях, англичане были не в силах добраться до вершины.

Поразительно, но уже через год Уолластон вернулся в Новую Гвинею, чтобы повторить попытку восхождения. Сначала он прибыл на остров Борнео и набрал 70 человек из племени даяков – охотников за головами, которым, однако, он доверял. Получилась огромная экспедиционная партия – 220 человек, для которых пришлось закупить 17 тонн риса, тонну сушеной свинины, полтонны сушеной рыбы. И это не считая палаток, одеял, кроватей, винтовок и прочего снаряжения. За четыре месяца экспедиции удалось продвинуться на 160 километров и оказаться на склоне горы, но снова смерть, болезни и плохая погода заставили Уолластона развернуться примерно в часе ходьбы от вершины.

Во время отчаянного отступления Уолластон, пробиравшийся сквозь джунгли в малярийном бреду, имел виде´ние, которое будет преследовать его до конца жизни. Сквозь туман и ливень он разглядел европейца, который шел впереди, словно показывая путь к морю. Европеец двигался невероятно быстро, но тем не менее всегда держался неподалеку. Добравшись до побережья, Уолластон сразу навел справки, и тут выяснилось, что других белых людей в этих краях нет. Годы спустя, примеряя как-то костюм в одной из лондонских мастерских, Уолластон взглянул в зеркало и вдруг увидел знакомую фигуру – плод его воображения, ангела-хранителя в образе исследователя и проводника.

В 1912 году Уолластон опубликовал свою вторую книгу «Пигмеи и папуасы». Два года спустя, когда он собирался вернуться в Новую Гвинею для третьей попытки восхождения на Карстенз, пришло известие, что Великобритания объявила войну Германии. Уолластон тотчас же отправился в Адмиралтейство и добровольно записался на фронт хирургом.

Хинкс, обсуждая с Уолластоном экспедицию к Эвересту, параллельно редактировал для Geographical Journal заметку о проблеме кислорода на большой высоте, написанную автором, которого по умолчанию включили в состав экспедиции, и всеми это воспринималось как само собой разумеющееся. На самом деле его кандидатуру не следовало рассматривать – по сути, этот человек стал первой жертвой Эвереста. После восьми экспедиций в Гималаи доктор Келлас имел больше опыта восхождений на высоту более 6 километров и знал о подходах к Эвересту больше, чем любой из живших тогда исследователей. Он определил шерпов как лучших местных носильщиков. Он рассмотрел и отверг как непрактичный вариант поддержки экспедиции с воздуха. Эксперименты, проводимые в военное время, дали Келласу колоссальный объем знаний о влиянии высоты и кислородного голодания на организм, и он часто делился этими данными с Уолластоном. Они активно переписывались всю войну, даже когда Уолластон служил в Африке и на Северном море.

В июне 1920 года Келлас отправился в Дарджилинг и вместе с Генри Морсхедом из Индийской геодезической службы начал серию научных экспериментов. Англичане стали проверять конструктивные особенности кислородных баллонов и практичность переноски сжатого газа на высоту. Поднявшись на отметку 7200 метров на горе Камет, Келлас пришел к выводу, что вес аппарата – очевидный недостаток, сводящий на нет все преимущества, которые дает искусственный кислород. Келлас также выяснил, что горелки Primus, предназначенные для использования на Эвересте, очень капризны, что их фактически невозможно разжечь выше 6 километров. Всю эту, а также другую важную информацию Келлас передал Хинксу в отчете, который готовился три недели и был отправлен 12 января 1921 года, на следующий день после того, как информация об экспедиции на Эверест появилась в газетах. Почти одновременно Хинкс написал Келласу с приглашением стать участником. Доктор в тот же день отправил Хинксу записку, посоветовав включить в состав только британских альпинистов: «Экспедиция будет в некоторой степени скомпрометирована, если в ней примут участие горные гиды-иностранцы. Их наличие даст повод для упреков всех заинтересованных сторон. Кому-то может показаться, что мы не в силах все сделать сами».

Эти слова наверняка стали музыкой для Хинкса. Он, наравне с многими, восхищался достижениями Келласа как в лаборатории, так и в полевых условиях и не принимал в расчет, что в 53 года Келлас был староват для Эвереста. Сам доктор тоже, кажется, подошел несколько недальновидно к этому вопросу. В письме, написанном 9 апреля, после того как Говард-Бери, Мэллори и другие участники экспедиции отплыли из Англии в Индию, Келлас поделился своими надеждами на то, что к экспедиции присоединится еще один человек – Норман Колли, которому на тот момент исполнилось 62.

Однако кое-кто все же проявлял осторожность. 27 января Говард-Бери написал Янгхазбенду и пообещал предоставить Гарольду Рэберну как руководителю альпинистской группы полную свободу действий на горе. Это скорее был реверанс, поскольку Говард-Бери испытывал серьезные сомнения относительно здоровья и физической формы Рэберна. Уолластону было 46, Рэберн был на 10 лет старше. Говард-Бери в свои 37 выглядел молодо, хотя, учитывая поставленную задачу, тоже мог испытывать сложности. По политическим и логистическим соображениям число участников восхождения было ограничено четырьмя, и Говард-Бери настаивал, чтобы двое из них были молодые альпинисты, хорошо подготовленные как в физическом, так и в профессиональном плане.

Наилучшим образом под эти критерии подпадали два человека, выделявшиеся профессиональными качествами из всех восходителей Великобритании на тот момент. Первый, разумеется, Джордж Мэллори – лучший скалолаз своего поколения, переживший войну. Кандидатура второго была куда более противоречивой. Если Мэллори представлял собой идеал британского альпиниста и джентльмена – учился в Кембридже, был мужественным и очень красивым внешне, то Джон Финч появился на свет среди выжженных солнцем скал австралийской глубинки, а родители его бросили вызов ортодоксальности и не признавали иллюзий о совершенстве викторианского общества. Такого человека во время войны империя с радостью отправила на убой и не хотела признать своим. Финч, безусловно, обладал весьма непростым характером. Но на льду и снегу он не имел себе равных, и именно это было важно для Перси Фаррара, который определился с кандидатурой Финча для Эвереста еще в марте 1919 года.

Джордж Ингл Финч родился в Новом Южном Уэльсе на юго-востоке Австралии в августе 1888 года. Детство его прошло в основном на свежем воздухе, в частности, приходилось ездить в школу на пони 16 километров в одну сторону, а партнерами для игр были брат Макс и ядовитая гадюка, которую Финч держал в качестве домашнего питомца и кормил молоком. Отец мальчиков Чарльз, которому на момент рождения Джорджа исполнилось 45, приходился четвертым сыном богатому владельцу ранчо. Мать Джорджа Лора была на 24 года моложе мужа, а замуж ее выдали не по любви, а чтобы покрыть долги ее отца.

Жизнь на скотоводческой ферме в глухомани оказалась не по душе рожденной в высшем обществе молодой женщине, которая всегда носила с собой серебряную коробочку с кусочком тоста «Мелба», чтобы инструктировать официантов, как правильно готовить хлеб для завтрака[61]. Когда Джорджу было шесть, Лора попала в Сиднее на лекцию известного теософа Анни Безант и настолько вдохновилась идеями о существовании скрытых сил и Вселенского братства, что уговорила мужа отвезти семью в Париж, где в 1902 году они поселились в особняке с видом на Люксембургский сад – дворцово-парковый ансамбль в центре города. Когда через год мужу потребовалось вернуться в Австралию, жена отказалась ехать. Сердце Чарльза Финча было разбито. Он продолжал содержать семью до конца своих дней, но больше никогда не видел сыновей и жены и не упоминал ее имя. Впрочем, для Лоры это не имело значения. Она с головой ушла в богемную жизнь Парижа, влюбилась во французского художника и вскоре забеременела. Спиритуализм, оккультизм, легенды о таинственном Востоке и тому подобные вещи, описанные в трудах мадам Блаватской, стали ее навязчивой идеей. Чем глубже Лора погружалась в мистику, тем больше отдалялась от сына. Джордж Финч не простил матери то, как она поступила с отцом.

Джордж презирал метафизические бредни, из-за которых, как он считал, разрушилась его семья, и стремился к рациональному познанию мира, используя для этого любые возможности. Сначала он учился медицине в парижском университете, затем в Швейцарском технологическом институте в Цюрихе, кроме того, завершил изучение физической химии в Женеве. Став лучшим учеником и получив золотую медаль, Джордж сразу же продал ее, чтобы профинансировать альпинистскую экспедицию. Впервые его потянуло в горы в 1907 году, когда он жил в Цюрихе. Финч с самого начала привнес в альпинизм дисциплину и новаторство, которые позволили ему преуспеть и как ученому. В то время, например, большинство британских альпинистов носили на восхождениях те же твидовые пиджаки, в которых отправлялись на загородные прогулки. Финч разработал и сшил легкую ветрозащитную куртку, беспрецедентную по практичности. Для Эвереста он изобрел первый пуховик. В статье, опубликованной в 1913 году, Джордж превозносил технику современного альпинизма и прозрачно намекал, что средний возраст членов Альпийского клуба превышает 50 лет. Он, кроме того, утверждал, что традиционная зависимость от местных проводников – а восхождение с гидом считалось единственно правильным для английского джентльмена – весьма опасна, поскольку притупляется чутье и не дает возможности приобрести личный уникальный опыт.

Финч был сильным альпинистом – не хуже любого швейцарского гида, при этом он не желал, чтобы кто-то руководил им в горах. Он совершал восхождения в одиночку или вместе с братом, всегда тщательно планируя маршруты, учитывая состояние снега и льда, солнечное освещение, изменение температуры в течение дня и ночи, если восхождение было ночным. Его репутация росла с каждым первопрохождением: северная стена Кастора в Пеннинских Альпах в 1909 году, юго-западный гребень Эгюй-дю-Миди в массиве Монблана в 1911-м, западный гребень Бифертенштока в Гларнских Альпах в 1913‐м. В 1909 году, всего через два года после того, как Финч всерьез занялся восхождениями, признанный итальянский альпинист граф Альдо Бонакосса назвал молодого австралийца великим скалолазом и наиболее выдающейся личностью в Альпах. Высокий, статный Финч с глазами цвета ледникового льда, по словам графа, обладал «экзотической внешностью и был совершенно не похож на других мужчин Швейцарии».

Перси Фаррар спокойно относился к тому, что Финч австралиец с неанглийским образованием, поскольку сам тоже учился в Германии и Швейцарии. Но все это сильно взволновало не только Хинкса, но даже Янгхазбенда, который отмел кандидатуру Финча, не соизволив даже написать в объяснении его фамилию: «Лучшего альпиниста вряд ли можно найти, но некоторые особенности характера, по мнению нескольких членов Комитета Эвереста, знающих его, могут вызвать трения и разрушить сплоченность коллектива, которая жизненно необходима в экспедиции на Эверест». На самом деле единственным аргументом против Финча были его неанглийское происхождение и отличная от английской культура. Между тем сам Финч считал себя британцем и отреагировал на начало войны в истинно имперском духе.

Тем не менее 16 февраля Комитет Эвереста под влиянием Джеффри Янга, который состоял в дружеской переписке с Финчем с 1911 года, проголосовал за включение Джорджа Мэллори и Джорджа Финча в состав экспедиции. Финч прошел первое собеседование 9 февраля и получил официальное письмо с предложением 17 февраля. Одновременно Хинкс написал в очень провокационной манере записку, в которой спросил Мэллори, готов ли он ночевать в одной палатке на высоте 8 с лишним километров с таким человеком, как Финч. Мэллори хорошо знал Финча, первый раз они встретились на перевале Пен-и-Пасс в 1912 году. Будучи редактором журнала Climbers’ Club Journal, Мэллори опубликовал драматический отчет Финча о его попытке восхождения на Эгюй-дю-Дрю в 1911 году. Летом 1920 года они вместе совершили восхождение в Альпах, поднявшись на Маттерхорн и Цинальротхорн. Мэллори ответил Хинксу, что ему все равно, с кем делить палатку, лишь бы оба добрались до вершины.

Таким образом, несмотря на неприятие Хинкса, Янгхазбенда и особенно Брюса, который сильно недолюбливал норовистого австралийца, Мэллори и Финч, два лучших альпиниста Британии, один – мастер в скалолазании, другой – в ледолазании, должны были отплыть в Индию на корабле Sardinia 8 апреля 1921 года. Оставалось всего семь недель, чтобы подготовиться и разработать план восхождения.

7 марта все участники, а также те, кто был причастен к саге об Эвересте, собрались на заседание Королевского географического общества, чтобы обсудить организацию экспедиции. Первым выступил Янгхазбенд, который повторил свой призыв, упомянув Керзона и покойного Роулинга. Норман Колли сообщил о научных перспективах экспедиции, предполагалось, что более половины растений и животных Тибета неизвестны науке. Говард-Бери сказал просто, что предвкушает «замечательную экспедицию, в которой будет много интересного». «Когда мы вернемся, надеюсь, будет что рассказать», – добавил он. Рэберн подчеркнул необходимость поиска защищенного маршрута на вершину, чтобы солнце по утрам смягчало воздействие холода и высоты. Полковник Джек рассказал об оптических приборах, которые требовалось взять с собой, о карманных анероидах и фотоаппаратах, а Мид, поднявшийся на Камет на высоту 7138 метров, подчеркнул важность качественного снаряжения – солнцезащитных накидок для палаток Уимпера, прочных ботинок с чехлами для них, а также вкусной еды для высокогорных лагерей, где пропадает аппетит. Уолластон отметил, что самые интересные наблюдения будут проводиться над людьми, над их разумом и телом. «Мне говорили, что, когда поднимаешься выше 4800 метров, портится характер, – заметил он. – Что с ним будет, когда они поднимутся на высоту Эвереста, предстоит выяснить». Ноэль рассказал о трудностях и прелестях процесса фотосъемки в горах, на снегу, о необходимости использования желтых фильтров для уменьшения ультрафиолетового излучения и специального проявителя.

Наиболее предметно и по делу говорил Финч – человек со стороны. Он предсказал, что альпинисты столкнутся с огромными трудностями и опасностями. Сравнение с полярными экспедициями, затяжными многомесячными походами на выносливость по большей части было бессмысленным. Подступы к Эвересту восходители будут исследовать на своих двоих, подъем на высоту 6 километров при условии, что удастся найти подходящий маршрут, обойдется без серьезных опасностей. Но оставшиеся 3 километра до вершины, последние 10 дней восхождения потребуют «колоссальных усилий, каких не требовала ни одна экспедиция». «Каждый из нас должен будет вспомнить весь опыт работы в снежных условиях», – отметил Финч. Ссылаясь на эксперименты Келласа, он напомнил аудитории, что на вершине Эвереста температура в минус 50 даже очень вероятна. «Само по себе это может показаться несерьезным, но следует помнить, что на больших высотах скорость обезвоживания и теплопотеря гораздо выше, чем на уровне моря. То же касается и мощности ультрафиолетового излучения. На уровне моря мы защищены атмосферой. На высоте солнечные лучи при попадании на кожу буквально сжигают ее, а у восходителя начинается лихорадочное состояние, которое, на мой взгляд, вряд ли способствует нормальной работе», – сказал Финч.

Неизвестно, прислушался ли к этим словам Янгхазбенд, который в завершение вечера еще раз напомнил о британской храбрости. Какой бы трудной ни была задача, сказал он, «вы можете рассчитывать на то, что эти молодые люди поднимутся так высоко, как только возможно».

Внезапно возникла проблема. Менее чем за две недели до отъезда Мэллори и Финча в Индию Хинкс и Уолластон предложили обследовать альпинистов у двух врачей, выбранных Комитетом Эвереста, – доктора Андерсона и доктора Ларкинса, работавших в Лондоне на Харли-стрит, 75. Почему решили провести обследование так поздно, точно неизвестно, но результаты оказались в высшей степени драматичными. В медицинском заключении Андерсона указано, что Мэллори при росте метр восемьдесят, весе 72 килограмма, окружности грудной клетки от 89 до 94 сантиметров, пульсе 68 и кровяном давлении 115 «идеально готов для экспедиции». Ларкинс вторил своему коллеге, утверждая, что Мэллори – «человек во всех отношениях подходящий». С Финчем дела обстояли гораздо хуже. В отчете Ларкинса, датированном 18 марта, говорится, что Финч плохо питается, имеет усталый общий вид, бледный цвет лица, плохое телосложение, налицо признаки недавно перенесенной малярии, 17 зубов отсутствуют. «Этот человек, – заключил Ларкинс, – находится не в лучшей форме, теряет вес, у него наблюдается небольшая анемия, отсутствует много зубов. Возможно, состояние улучшится после тренировок». Андерсон пришел к аналогичному выводу: «бледный, плохо питается, худой, дряблый, физическое состояние плохое». 18 марта, в тот же день, когда Финч написал Хинксу, что выбрал для них с Мэллори места на судне Sardinia, эти медицинские отчеты были переданы Уолластону, за которым как за врачом экспедиции оставалось последнее слово. 22 марта Уолластон сообщил Хинксу следующие новости: «Мэллори превосходен во всех отношениях, Финч охарактеризован как “не в состоянии отправиться в экспедицию в настоящее время”. Я твердо убежден, что требуется найти замену, если это возможно». Новость опубликовали в прессе 24 марта. Всего за несколько дней до отплытия в Индию Финчу объявили, что он исключен из состава экспедиции по состоянию здоровья.

И Перси Фаррар, единственный член Комитета Эвереста, хорошо знавший Финча, и сам Финч были в ярости, они сразу же заподозрили, что за этим стоят либо Хинкс, либо Брюс. Справедливости ради стоит отметить, что вопросы о физической форме Финча возникали еще весной. Зная, что ни Келлас, ни Рэберн не смогут подняться выше 7 километров, если вообще будут нормально себя чувствовать даже на более низких высотах, Мэллори 21 февраля написал Джеффри Янгу и выразил беспокойство относительно здоровья Финча. 3 апреля, после того как Финча исключили, Мэллори снова написал Янгу: «Мне всегда казалось, что приглашать Финча в экспедицию – это риск. Он не выглядел здоровым, и я не уверен в его выносливости. Мне жаль Финча. Медобследование надо было провести гораздо раньше. Но его поведение сводит на нет мое сочувствие».

И все же очевидно, что отношение врачей к Финчу оказалось более чем предвзятым. Всего год спустя те же самые Ларкинс и Андерсен вновь по просьбе Комитета Эвереста признали годным для экспедиции генерала Брюса, которому на тот момент исполнилось 56, у которого давно было диагностировано заболевание сердца, требующее медикаментозного лечения, и который с трудом ходил из-за тяжелых боевых ранений. Мало того, личный врач Брюса настоятельно советовал ему остаться дома, вести размеренную жизнь и не ездить даже в Дарджилинг. «Если смотреть только с точки зрения врача, – писал Ларкинс о Брюсе в отчете от 27 октября 1921 года, – то можно сделать вывод, что этот человек непригоден. Но если посмотреть шире, то я считаю его очень подходящим для экспедиции. Различные травмы, полученные в результате несчастных случаев и ранений, не имеют никакого значения». Так что Ларкинс, возможно, не без помощи третьей стороны, легко поступился медицинской этикой, чтобы сделать заключение в пользу Брюса. Таким образом, в аналогичной ситуации он наверняка бы одобрил участие Финча. Это подтверждается результатами другого и куда более тщательного обследования Финча, которое провели всего через несколько дней.

За четыре дня до официального исключения Финч, все еще считавший себя участником экспедиции, отправился в Оксфорд, чтобы поработать с профессором Перси Унной над улучшением конструкции экспедиционных горелок. Фаррар выхлопотал Финчу разрешение на испытания в барокамере, созданной во время войны для подготовки пилотов к полетам на больших высотах. Профессор Джордж Дрейер, являвшийся пионером в использовании искусственного кислорода в Королевских военно-воздушных силах, подверг Финча тщательному медицинскому осмотру, обязательному для всех, кто собирался войти в декомпрессионную камеру. В заключении Дрейера от 28 марта, то есть спустя всего десять дней после вердикта врачей с Харли-стрит, говорится, что Финч чуть располневший, однако отличного телосложения и с настолько хорошей физической подготовкой, что «способен переносить серьезные нагрузки на большой высоте лучше, чем большинство людей». «Необычная способность Финча адаптироваться к воздействию высоты» была столь поразительной, что Дрейер назвал его самым здоровым из тысячи молодых людей, обследованных в этом центре: «Мы не сталкивались ни с одним подобным случаем, когда испытуемый обладал бы столь отличными характеристиками». Пропорции тела Финча были нормальными, объем грудной клетки – идеальным, жизненная емкость легких на 40 % выше средней, кровяное давление чуть ниже нормы.

29 марта Фаррар написал Хинксу: «Исключение Финча сейчас расстраивает все планы. Я крайне удивлен таким решением, поскольку в пятницу в Оксфорде наблюдал за Финчем в барокамере в течение двух часов – он работал с примусами, будучи “поднят” на высоту 9130 метров с подачей кислорода. Его поведение было абсолютно нормальным, он спокойно с нами общался, делал необходимые для работы записи. На следующий день по предложению профессора Дрейера он провел еще два часа в барокамере, на этот раз без искусственного кислорода, на “высоте” 6400 метров и с шестнадцатикилограммовым грузом на спине, делая различные физические упражнения. Полный отчет об этом эксперименте будет чуть позже. Вот такого “слабака” вы выбросили на улицу!»

Финч в итоге провел лето 1921 года в Альпах, совершив несколько выдающихся восхождений, в частности по маршруту Экклеса на Монблан с ледника Френе. В письме от 9 сентября Фаррар сообщил Хинксу, что «ваш инвалид Финч участвовал в самом серьезном восхождении, совершенном в Альпах этим летом».

Но в этой истории было нечто большее. Конечно, у Финча имелись враги, как альпинист он шел против ценностей и предубеждений английского классового общества, которое не любило чужаков. Королевское географическое общество, равно как Альпийский клуб, явно не представляли собой меритократию. Известен случай, когда кандидата в члены Альпийского клуба Арнольда Лунна, впоследствии сэра Арнольда Лунна, исключили только потому, что его фамилия совпадала с названием популярной туристической компании, хотя он никак не был связан с этой фирмой. Имел место и другой весьма показательный случай. Редактор Alpine Journal Сидней Спенсер, обсуждая ситуацию вокруг Финча со Скоттом Расселом, зятем и биографом Финча, увидел в окно дворника и сказал как бы между прочим, что будь он сам главой Альпийского клуба, он никогда бы не позволил такому человеку стать членом организации, пусть даже дворник будет лучшим альпинистом мира.

Все же трудно поверить, что медицинские бумаги Финча подделали только для того, чтобы не допустить его в команду. В таком случае в заговоре должен был участвовать Сэнди Уолластон – человек, по общему мнению, неспособный на обман. Мэллори так и отмечал в письме Янгу: «Не могу представить его участником такого рода интриг, как бы ни хотели получить нужные результаты те, кто выступает против Финча». В письме Уолластона Хинксу от 22 марта особо отмечается, что оба врача, Ларкинс и Андерсон, «не знали об этих двух молодых людях на момент обследования ничего, кроме их имен». Если это правда, что почти наверняка так, значит, преднамеренную попытку манипуляции результатами медицинского обследования следует исключить. Что же произошло?

Формулировки обоих медицинских заключений о Финче не оставляют сомнений в том, что осмотр проводился более чем поверхностно. Оба врача используют одни и те же термины и характеристики: цвет лица бледный, питание плохое, общий вид усталый. И слова нет о каком-нибудь серьезном диагнозе. Все, на что намекали Ларкинс и Андерсон, что на момент осмотра Финч плохо питался и выглядел не очень – истощенным и анемичным. Однако у Финча имелись веские причины для этого. События в его жизни приняли столь серьезный оборот, что могли подкосить и более сильного человека.

Началась эта история одним весенним вечером 1915 года на офицерских танцах. Младший лейтенант Королевской полевой артиллерии Джордж Финч служил на фронте с первого дня войны. Он пережил отступление из Монса и все страшные сражения первых месяцев войны и попал проездом в Портсмут в ожидании дальнейших распоряжений. Алисия Глэдис Бетти Фишер была двадцатидвухлетней начинающей актрисой, весьма кокетливой и красивой. Эти двое имели мало общего, но все решилось на первой же встрече. Не уведомив родителей, пара поженилась 16 июня 1915 года, причем Финч указал свой домашний адрес как «Ничья земля». Они решили, что Бетти переждет войну в пригороде Портсмута, пока Финч будет на фронте.

Осенью 1915 года Финч наконец получил приказ отправляться на передовую, но не во Францию, а в Египет. Вскоре после прибытия в страну, в январе 1916 года, Финч заразился церебральной, то есть наиболее тяжелой формой малярии, в результате чего на несколько месяцев потерял трудоспособность. После частичного выздоровления его отправили в распоряжение Королевского корпуса армейских орудий на Салоникский фронт в Македонии, где он провел остаток войны, экспериментируя с боеприпасами, разбирая бомбы, испытывая детонаторы и изобретая новые взрывные устройства. Среди инноваций Финча – авиабомба, которую можно было отправить на воздушном шаре и активировать удаленно с земли. Во время первого испытания бомбы Финч сбил немецкий самолет.

Но наиболее значительный вклад в победу он сделал в июле 1916 года, когда выяснилось, что почти все артиллерийские снаряды на македонском театре военных действий, а также большинство бомб Королевского летного корпуса пришли в негодность вследствие жары. Из-за высокой температуры расплавился аматол – взрывчатое вещество, представляющее собой смесь аммиачной селитры и тротила, что сделало взрыватели неработоспособными. Пути снабжения Египта оставались весьма нестабильны, и требовалось придумать, как спасти снаряды. Финч нашел, как это сделать, и заменил поврежденные взрыватели. Это была невероятно опасная работа – один взрыв едва не стоил Финчу жизни, но в итоге удалось восстановить около 60 тысяч боеприпасов. За эту работу Финч стал кавалером Ордена Британской империи, который ему вручили на церемонии в Букингемском дворце в декабре 1919 года.

В последние дни 1916 года Финч узнал, что его жена серьезно больна. Получив отпуск по семейным обстоятельствам, он примчался в Лондон в конце января и с восторгом узнал, что Бетти жива-здорова. Правда, радость тут же сменилась печалью – оказалось, что Бетти 28 сентября 1916 года родила мальчика, которого нарекли Питером. Финч выяснил, что его жена, поклявшаяся хранить верность, свое слово сдержала не больше месяца. Когда Финч отбыл в Египет, в доме, где они с Бетти жили, поселилась миссис Повис Скетчли, ее муж воевал в Галлиполи. В январе 1916 года, когда Финч едва не умер от малярии, брат миссис Скетчли капитан Уэнтворт Кэмпбелл из Кавалерийского полка королевы Виктории приехал из Франции в десятидневный отпуск и, навестив сестру, соблазнил Бетти. К чести Финча стоит сказать, что он не отверг ребенка, наоборот, принял его и дал свою фамилию. В оставшиеся дни отпуска Финч отправился во Францию и разыскал своего соперника. Позже он вспоминал: «Я избил его до потери сознания, но, к сожалению, не убил».

Чудом избежав военного трибунала и взяв с жены новое обещание, Финч вернулся в свое подразделение и к концу февраля оказался на Салоникском фронте. Регулярные письма из дома приходили в течение трех месяцев, но затем переписка стала сходить на нет, и Финч, заподозрив неладное, нанял сыщика следить за Бетти. Вскоре худшие его опасения подтвердились.

Поняв, что все кончено, Финч бросился в объятия другой женщины. Ее звали Глэдис Мэй, она служила медсестрой в отряде добровольной медпомощи в Салониках. 10 октября 1918 года Финч написал Мэй письмо с рассказом о своей первой жене. В письме от 16 ноября он пообещал ей, что его прошлое не помешает их будущему: «Ты и мальчик-мечта, который у нас родится, – вы всегда будете у меня на первом месте. Питер не останется с нами, потому что моя мать, которая не знает историю его появления на свет, собирается воспитывать его вместе с моим младшим братом, которому 14 лет».

Когда удалось получить следующий отпуск, Финч вернулся в Лондон и подал на развод с Бетти. В заявлении о разводе указывалось, что она совершила супружескую измену с мистером Кэмпбеллом 4–12 апреля 1918 года в отеле Moorlands в Хиндхеде и 2–3 мая 1918 года в отеле South Western в Саутгемптоне.

Развод Финч получил 29 сентября 1920 года, пять недель спустя он женился на Глэдис Мэй. 10 апреля 1921 года она родила ему сына, который был зачат, еще когда Финч состоял в браке с Бетти. Учитывая последующие события, очевидно, что, Финч, узнав о беременности Глэдис, поступил благородно и женился на ней, как только его развод с Бетти был окончательно оформлен. Однако к тому времени его чувства к Глэдис угасли, и она осталась на пятом месяце беременности одна. 5 декабря 1920 года Глэдис отправила Финчу письмо: «Мой дорогой Джефф, я убита горем. Письмо, которое ты написал после отъезда на прошлой неделе, потрясло меня и значит для меня больше, чем ты можешь себе представить. Умоляю, вернись ко мне и давай жить как муж и жена, невзирая на прошлое. Что бы ты ни сделал, я готова забыть обо всем, если ты вернешься. Вечно любящая тебя жена, Г.».

Вскоре Глэдис получила более чем холодную записку, отправленную с лондонской улицы Сассекс-плейс, 30: «Дорогая Глэдис, я получил Ваше письмо. Когда мы расстались, я все написал и объяснил причину отъезда. С сожалением вынужден констатировать: ничто из того, что Вы можете сказать или сделать, не заставит меня изменить решение. Сожалею, что причинил Вам боль. Я буду продолжать выплачивать Вам пособие в размере ста фунтов в год. Дж. Финч».

Весной следующего года, незадолго до того, как Глэдис должна была родить, ситуация подошла к логическому завершению. 2 марта 1921 года судья вынес вердикт, что Финч уклоняется от выполнения супружеского долга. Ему предписывалось «вернуться к жене в течение двух недель и соблюдать ее супружеские права». Финча также обязали оплатить судебные издержки.

Но он сдаваться не собирался и спустя две недели намеренно создал ситуацию, которая неминуемо привела к расторжению брака. Из дальнейших судебных документов известно, что в ночь с 15 на 16 марта Финч совершил прелюбодеяние с неизвестной женщиной в номере 477 отеля Strand. Вопиющий акт супружеской неверности являлся стандартной практикой того времени – так джентльмены могли получить быстрый и легкий развод. Как и предполагал Финч, Глэдис Мэй оказалась перед выбором: быть публично униженной или дать ему развод. Финч официально развелся с женой 12 декабря 1921 года.

Через две недели Финч женится снова, и это будет любовь на всю жизнь. Агнес Изабель Джонстон родила ему троих детей и была с ним до конца его дней. Он никогда не говорил никому, даже своей любимой Агнес, что Питер не его настоящий сын. Даже после того, как Питер Финч стал известным британским актером, Джордж Финч никогда не упоминал его имени. Что касается Глэдис Мэй, Финч просто вычеркнул ее из памяти. В обширном биографическом очерке Скотта Рассела, написанном в качестве введения к переизданию классической книги Финча «Становление альпиниста», нет ни слова о его втором браке.

Насколько Комитет Эвереста был осведомлен обо всех этих перипетиях личной жизни Финча, доподлинно неизвестно. Очевидно, что Янгхазбенд беспокоился по этому поводу и, когда пришло время собирать команду для восхождения в 1922 году, написал профессору Колли. В ответном письме от 26 ноября 1921 года Колли неодобрительно отозвался о Финче: «Разумеется, я знаю, что он прекрасный альпинист, идеально подходящий для экспедиции. Я ничего не слышал об отношениях Финча с женщинами. Если что-нибудь разузнаю, то сообщу».

Возможно, Колли действительно не знал о ситуации, в которой оказался Финч, но трудно представить, что в чопорном лондонском обществе слухи о скандале не дошли до членов Королевского географического общества и Альпийского клуба. Несомненно то, что 17 марта 1921 года, в день, когда Финча осматривали врачи с Харли-стрит, у него было много забот. Двумя неделями ранее судья приказал ему вернуться к жене, которую он презирал и которая была на последнем месяце беременности. После первой неудачной связи он взял ответственность за мальчика, носившего его имя, но не являющегося его сыном. Пытаясь избавиться от второй жены, Финч обязался бессрочно выплачивать ей ежегодное пособие в сто фунтов стерлингов – немалая сумма для того времени, особенно для человека, у которого единственным источником дохода были лекции. Все семейные деньги Финча, предусмотрительно вложенные в акции Транссибирской магистрали, превратились в ничто с началом революции в России. А в день медицинского обследования Финч собирался совершить прелюбодеяние и, таким образом, освободиться от брачных уз, чтобы жениться на женщине своей мечты. Неудивительно, что у него был «усталый вид и бледный цвет лица».

Потерю Финча для экспедиции трудно переоценить. Для него самого это было колоссальное публичное унижение, поскольку имена участников уже опубликовали в февральском номере Geographical Journal. В свою очередь Перси Фаррар был не только взбешен происходящим, но и крайне обеспокоен последствиями для команды. 4 марта он предупредил Янгхазбенда: «Если по какой-то причине Финч либо Мэллори выбывают из игры, то вынужден сообщить, что им на замену нет никого. Я наилучшим образом осведомлен о талантах как всех британских, так и многих зарубежных альпинистов и делаю свое утверждение с полным на то основанием».

Мэллори тоже был зол, особенно после того, как узнал, что Гарольд Рэберн предложил заменить Финча своим старым приятелем и партнером по восхождениям сорокавосьмилетним Уильямом Лингом, президентом Шотландского альпинистского клуба. Линг, поразмыслив, предложение отклонил. Выдвигались и другие кандидатуры, в том числе Говарда Сомервелла и Ноэля Оделла. Оба – великолепные альпинисты, которые сыграют большую роль в экспедициях 1922 и 1924 годов. Однако в 1921 году Оделл только-только женился и потому отказался, а кандидатуру Сомервелла необъяснимым образом пропустили. С Вейкфилдом, которого решили пригласить, оказалось невозможно связаться. Как писал Фаррар в письме Джеффри Янгу 25 февраля 1921 года, «Вейкфилд уехал в Канаду, и, говорят, жена не хочет его отпускать». На самом деле Вейкфилд, потрясенный событиями войны, отправился в отдаленный регион, в непроходимые леса восточной канадской провинции Нью-Брансуик в надежде переосмыслить жизнь. «Сожалею о Вейкфилде, – писал Мэллори, – в некотором смысле даже больше, чем о Финче».

В письме Янгу 24 марта, в день, когда Финча официально исключили из состава команды, Фаррар даже предложил отказаться от альпинистской составляющей экспедиции 1921 года в пользу географической разведки. Финч, по его мнению, «обладал обширными познаниями о снежно-ледовом покрове в горах, как никто другой. Если знаний у альпинистов об этих условиях недостаточно, не исключен несчастный случай. Более того, Финч – единственный лыжник в команде. Я склонен думать, что, если альпинистская партия в этом году не будет по-настоящему сильной, Географическому обществу лучше вернуться к первоначальному плану – провести в этом году только разведку, а в следующем сформировать действительно сильную альпинистскую партию. Конечно, нельзя исключать, что в следующем году экспедиция может не состояться по тем или иным причинам».

Мэллори довольно быстро стал сомневаться в силе и сплоченности команды. 9 марта, за месяц до запланированного отъезда в Индию, он написал Янгу письмо, в котором жаловался на то, что Рэберн до сих пор не приобрел высотные палатки и не подготовил провизию для высотных лагерей. «Рэберн совершенно некомпетентен. Он даже посоветовал нам не брать каски. Это, мягко говоря, упущение, которое такие люди, как Мид и Лонгстафф, считают полнейшим безумием», – заключил он.

Гораздо больше его впечатлили другие участники экспедиции и члены Комитета Эвереста. «Мне очень понравился Уолластон, Говард-Бери тоже кажется приятным человеком, хотя ощущения пока все же неоднозначные. С Финчем мы хорошо ладим, приятно видеть, что он много знает. Эти знания будут полезны в экспедиции и уже принесли плоды при выборе снаряжения. Но вот Янгхазбенд радует меня больше, чем кто-либо, – старый добрый апостол красоты и приключений! Для него экспедиция к Эвересту что-то вроде паломничества. Думаю, закончу тем, что буду сидеть у его ног, слушая рассказы о Лхасе и Читрале».

Мэллори хотел, чтобы Финч отправился с ним на гору, и был готов отказаться от экспедиции, если его обеспокоенность не примут во внимание. 27 марта он написал Хинксу: «Когда стало известно, что Финча исключили, я серьезно задумался. В команде должен быть еще один человек, которого следует выбрать не столько за мастерство, сколько просто за выносливость. С самого начала я считал, что состав едва ли достаточно сильный для такого масштабного предприятия, которое наверняка окажется тяжелым не только физически, но и психологически. Без Финча мы будем недостаточно сильны. И в этом случае приходится беспокоиться о себе – я женатый человек и не могу броситься во все это очертя голову».

В ответ Хинкс напомнил Мэллори, что в экспедицию от Индийской геодезической службы включен Генри Морсхед, который был с Келласом на восхождении на Камет. Хинкс писал: «Не думаю, что стоит беспокоиться. Вы будете находиться под руководством очень опытных альпинистов, которые позаботятся, чтобы не загружать вас невыполнимой работой. Наверняка на вас повлияло мнение Фаррара, которое мало кто разделяет, что главная цель экспедиции в этом году – взойти на Эверест. Рэберну предоставлена полная свобода действий во время восхождения, но оно состоится после полной рекогносцировки горы. Что касается Морсхеда, в конце концов, он прекрасный и очень быстрый восходитель. Полагаю, вам будет нелегко угнаться за ним после нескольких месяцев работы в полевых условиях. Это, пожалуй, наилучшая тренировка».

Снисходительный ответ человека, который никогда не поднимался по чему-либо сложнее лестницы, еще больше разозлил Мэллори. В письме Джеффри Янгу от 9 марта он одобрил участие Морсхеда: «Я очень рад, что Морсхед отправится с нами. Я знаю двух его братьев; это хорошая семья, и, судя по тому, что доводилось слышать, он наверняка отличный парень». Тем не менее вопрос оставался открытым. Мэллори согласился участвовать в экспедиции не без колебаний. Он понимал – что бы ни утверждал Хинкс, он остался единственным альпинистом, подходящим для работы на Эвересте по возрасту, опыту, физической и психической подготовке.

Мэллори попытался решить вопрос в обход Хинкса и позвать в участники своего старого школьного друга Гая Буллока. 31 марта Мэллори писал Янгхазбенду: «Вот немного фактов о Буллоке. Я познакомился с ним в Винчестере, он хорошо учился и был отличным бегуном – лучшим на длинных дистанциях, хорошо проявлял себя во всех спортивных состязаниях. Стойкий и крепкий парень, который никогда не терял головы… Он необычайно вынослив, и сейчас, оглядываясь назад, не могу вспомнить никого, кто смог бы продержаться дольше меня, за исключением него. Уверен, Буллок станет ценным кадром в экспедиции, он уравновешенный и компетентный во всех отношениях, на него можно положиться в чрезвычайной ситуации, поскольку, случись что, он сломается одним из последних».

Гай Буллок, конечно, не мог полностью заменить Джорджа Финча, однако это был действительно хороший выбор. Как и Мэллори, Буллок являлся протеже Грэма Ирвина – их учителя в Винчестере, и они совместно совершали восхождения еще в совсем юном возрасте, например поднялись на вершину Дан-Бланш (4356 метров) в Пеннинских Альпах летом 1905 года. Буллок стал членом Альпийского клуба в 1909 году в свои 22, за год до того, как в состав включили Мэллори, которому к тому моменту исполнилось 24. Буллок был хорошим альпинистом, собранным и опытным, являясь противоположностью рассеянному и забывчивому Мэллори, собственно говоря, на горе они бы представляли идеальную связку. Буллок был невосприимчив к холоду, мог заснуть где угодно и при любых условиях, не терял головы в кризисных ситуациях. Его отец работал дипломатом, был знатоком Китая и преподавал китайский язык в Оксфорде. Гай пошел по его стопам, поступив на консульскую службу в 1913 году. Первым местом работы стал Новый Орлеан, где он занимался в основном британцами, бежавшими от мексиканской революции. В апреле 1914 года Буллок отправился из Луизианы на остров Фернандо-По, где с началом Первой мировой войны организовывал операции против Германского Камеруна – на тот момент западноафриканской колонии Германской империи. В ноябре 1916-го Буллок получил назначение в Марсель и, таким образом, вернулся в Европу, однако в следующем году его отправили в столицу Перу Лиму.

До отъезда участников в экспедицию оставалось всего две недели, и Янгхазбенд немедленно написал в Министерство иностранных дел с просьбой разрешить Буллоку, который все еще находился в Лиме, присоединиться к экспедиции. Ведомство ответило отказом, аргументировав, что столь опытного сотрудника, как Буллок, невозможно отпустить с работы на восемь месяцев. Тогда Янгхазбенд обратился с просьбой непосредственно к министру иностранных дел. Эту должность в тот момент занимал лорд Керзон. Благодаря вмешательству Керзона Буллоку не только дали восьмимесячный отпуск, но и сохранили половинное жалование на время отсутствия. 1 апреля Буллок получил официальное приглашение в экспедицию. Ведомство предоставило ему отпуск до 31 декабря 1921 года без возможности продления, так что, по сути, если все пойдет, как планировалось, у Буллока будет только одна попытка взойти на гору.

У Комитета Эвереста оставалась последняя проблема: найти деньги. Еще в январе Янгхазбенд обратился к членам и друзьям Королевского географического общества с официальным призывом сделать взнос в Фонд Эвереста. «В лучшие дни, – отметил он, – Общество смогло бы собрать бо`льшую часть суммы самостоятельно. Но сейчас мы едва восстановили потери, понесенные во время войны». Поступления значительно сократились просто потому, что много членов Общества погибло во Франции. Альпийский клуб оказался в такой же ситуации. Требовалось собрать 10 тысяч фунтов стерлингов – предполагаемую стоимость экспедиций в ближайшие два года. Альпийский клуб справился с поставленной перед ним задачей, собрав к 4 марта около 2 тысяч фунтов. Королевское географическое общество сумело собрать менее половины этой суммы, несмотря на значительно большее число членов. 25 февраля Янгхазбенд опубликовал новый призыв. На этот раз дело пошло лучше, особенно после 16 марта, когда общественность узнала, что принц Уэльский пообещал пожертвовать Фонду Эвереста 50 фунтов стерлингов, а его отец, король Георг V, – вдвое больше.

Однако все эти усилия не помогли получить требуемую сумму, и тогда Комитет Эвереста стал изыскивать другие способы финансирования. Здесь к чести Артура Хинкса стоит отметить, что он взял на себя инициативу, отбросив и гордость, и самолюбие, и буквально выбивал средства из любого источника, какой мог найти, всеми возможными способами. В результате первые британские экспедиции на Эверест, задуманные в джентльменских традициях эдвардианской Англии, оказались удивительно современными по финансированию. Средства в конечном счете выделяло не правительство Индии, не Министерство иностранных дел и не частные общества. Это была комбинация сделок, скидок и эксклюзивных маркетинговых договоренностей о правах на материалы экспедиций – фильмы, лекции, книги и так далее. Такой способ финансирования стал общепринятым в мире альпинизма впоследствии. Отбросив ханжество, Хинкс заключал сделки и вел дела Комитета Эвереста с рвением прожженного торгаша. Он договорился о бесплатном проезде по железной дороге в Дарджилинге, сумел добиться снижения тарифов для перевозки экспедиционных грузов морем и отмены ввозных пошлин на огромное количество снаряжения, отправляемого в Индию. Он договорился о продаже ботанических и зоологических образцов Музею естественной истории в Лондоне и обязал Королевское садоводческое общество и Королевский ботанический сад Эдинбурга, а также богатых частных лиц, интересующихся ботаникой, участвовать в торгах за право получить первые семена тибетских растений, независимо от того, прорастут они или нет. Лайонел Ротшильд согласился заплатить вперед 100 фунтов стерлингов за рододендроны и магнолии, а состоятельный торговец хлопком Артур Булли, основавший Ботанические сады Несса, впоследствии включенные в британский Национальный реестр исторических садов и парков, выложил такую же сумму за право получить семена полевых цветов.

Чтобы снарядить экспедицию, Хинкс закупил товары и услуги у 33 крупных поставщиков. От каждого из них он сумел добиться скидок. Это и изготовитель лагерного снаряжения – спальных мешков и палаток Мида и Уимпера Бенджамин Эджингтон, и компания Army and Navy Stores, отвечавшая за упаковку и доставку продовольствия, и поставщик шерстяных одеял Hudson’s Bay Company, и фирма W. H. Smith, снабжавшая экспедиции писчей бумагой, бланками и канцелярскими принадлежностями. Прижимистость Хинкса не знала пределов и распространялась даже на участников экспедиции. Уолластон и Говард-Бери сами оплачивали свои расходы, однако Хинкс беззастенчиво пытался выжать деньги почти из всех остальных. Когда в 1922 году Том Лонгстафф, тоже согласившийся взять на себя свои расходы на дорогу, попросил 10 фунтов на оплату научной иллюстрации для публикации, посвященной достижениям экспедиции, Хинкс ответил с негодованием: «Печально, что никто, кроме Комитета Эвереста, не в состоянии оплатить публикацию цветных иллюстраций растений, за сбор которых он отвечал».

В дополнение к извлечению выгоды почти из всех аспектов приключения, начиная от телеграмм о ходе экспедиции, статей участников в журналах, статей экспертов, заканчивая фотографиями, картами и кинофильмами, Хинкс добился того, что Комитет Эвереста получал профит из любой возникавшей возможности. Лекции обещали быть особенно прибыльными. Когда сначала бывший президент альпийского клуба Fell and Rock Climbing Эшли Абрахам, а затем директор Имперского военного музея сэр Мартин Конвей попросили одолжить несколько снимков для своих публичных выступлений, им было категорически отказано. Та же участь постигла Библейское общество, полковой журнал 17-го уланского полка (собственный полк герцога Кембриджского) и издателя детских книг. Американскому Национальному географическому обществу недвусмысленно намекнули, что стоит хорошо заплатить, просто чтобы получить право на публикацию изображений, после того как их опубликуют в Британии. За четыре года работы Комитета Эвереста Хинкс скрепя сердце расстался только с двумя предметами: маленький пакетик семян различных растений он отправил британскому королю, и единственное фотографическое изображение Эвереста получил сын махараджи Непала, использовавший его для своей рождественской открытки.

По мнению Хинкса, нельзя было уступать ни пенни, которые могли пойти на финансирование экспедиций. В 1922 году Хинкс получил письмо от мисс Джесселл, представлявшей Ассоциацию помощи детям-инвалидам, патроном которой была ее величество королева. Мисс Джесселл попросила установить ящик для пожертвований перед рождественским показом фильма «Эверест» 1922 года. Хинкс незамедлительно ответил: «Неудобно и нежелательно проводить подобные сборы на лекциях и показах такого рода… Мне очень жаль, что приходится отказывать в вашей просьбе…»

Беспринципная погоня Хинкса за рекламой одновременно восхищала и ужасала членов Комитета Эвереста. 26 февраля Норман Колли посоветовал Хинксу поговорить с потенциальным спонсором. «Обратитесь к лорду Леверхалму – мол, дайте нам тысячу фунтов, и мы возьмем большой кусок мыла Sunlight и флаг с надписью “Sunlight Soap” и поднимем их на вершину Эвереста. Тогда он сможет говорить, что, во‐первых, мыло Sunlight побило рекорд по продажам, во‐вторых, оно “держится на высоте” и “выше всех на Земле”, в‐третьих, “с мылом Sunlight можно не беспокоиться, оно всегда позволит отдохнуть”»[62].

Секретарь Географического общества, равно как и Колли, не испытал восторга, узнав о наиболее дерзком плане Хинкса. Хинкс при содействии Джона Бакена договорился о продаже эксклюзивных прав на новости экспедиции двум газетам – Times и Philadelphia Public Ledger, а о продаже прав на фотографии – изданию Graphic. Согласно условиям сделки, любые сообщения или новости из Тибета должны были публиковаться в СМИ только через 24 часа после того, как попадут в редакцию Times. Это привело в ярость владельцев других печатных изданий как в Великобритании, так и в Индии, поскольку остальной прессе пришлось бы ждать, пока новости об Эвересте отправят по телеграфу в Лондон, а затем снова телеграфируют их обратно в Калькутту. В дело вмешался вице-король Индии, потребовав от руководителя Геодезического управления Индии полковника Райдера, чтобы участники исследовательской группы, которая не финансировалась Комитетом Эвереста, предоставляли отчеты непосредственно в индийские газеты. Здесь имелось рациональное зерно, так как в отсутствие новостей другие газеты были бы вынуждены печатать самые дикие домыслы, которые наверняка бы навредили экспедиции, не говоря уже об отношениях с Тибетом.

В ответ Хинкс заявил, что всегда презирал средства массовой информации, в которых работают сплошь «гнилые люди, акулы и пираты». В письме к Говарду-Бери Хникс писал: «Никто не сожалеет сильнее, чем я, что хорошее начинание должна освещать пресса. Я, как вы помните, всегда был против, но, к сожалению, я ограничен инструкциями и положениями Комитета Эвереста».

И действительно, прессу Хинкс не жаловал. Даже когда контракт с Times подписали, Хинкс предоставил газете лишь самую необходимую информацию, отказавшись передавать биографические сведения об альпинистах и блокировав журналистам доступ к участникам и их семьям. Он сумел даже сохранить в тайне отъезд экспедиции из Англии – ни прощальных интервью, ни фотографий репортеры сделать не успели. Уже когда Мэллори находился в Индии, Хинкс писал ему: «Мы очень горды тем, что не позволили создать шумиху вокруг вашего отъезда. Очень хочется повторить этот успех. Пожалуйста, проявите немного хитрости при возвращении. Будет очень жаль, если репортеры пролезут туда, куда до сих пор столь успешно их не пускали».

Но как бы ни боялись прессы Хинкс и Янгхазбенд, отказываться от денег никто не собирался: тысячу фунтов стерлингов Times выплатила в начале экспедиции и пообещала еще 2 тысячи, если альпинисты взойдут на вершину. 28 апреля Хинкс сообщил Говарду-Бери, что после оплаты счетов в Англии и отправки 2 тысяч фунтов в Индию в лондонском банке на счету Комитета Эвереста остался резерв примерно в тысячу фунтов.

Итак, экспедиция началась. Александр Келлас уже находился в Индии, равно как геолог Александр Херон и офицеры-геодезисты Генри Морсхед и Оливер Уилер. Гарольд Рэберн отбыл из Англии в середине марта на корабле City of Lahore. Говард-Бери к 13 апреля после тяжелого и холодного плавания по Средиземному морю находился в дне пути от Порт-Саида на судне Malwa. Три дня спустя Сэнди Уолластон и Гай Буллок отплыли из Марселя на пароходе Naldera, шедшем в Бомбей. Мэллори же отправился один с большей частью снаряжения экспедиции 8 апреля, став 43 пассажиром первого класса до Калькутты на судне Sardinia.

Глава Альпийского клуба Перси Фаррар после отъезда участников по-прежнему испытывал сомнения. 12 апреля он писал Джеффри Янгу: «Не думаю, что экспедиция многого добьется в этом году. Состав, на мой взгляд, недостаточно сильный, опыта зимних восхождений нет почти ни у кого». В письме в Комитет Эвереста Янг был еще более откровенен: «Мэллори и Буллок имеют ограниченный альпинистский опыт, они не ходили в связке, поэтому речь идет о недостатке квалификации для продолжения разведки выше места, где Рэберн окажется не в состоянии руководить». Янг мало что знал о Буллоке, но не сомневался в Мэллори, который, как он предполагал, вряд ли будет ограничиваться в своих амбициях указаниями Рэберна. Правда, Янг по-прежнему видел скорее образ Мэллори, составленный по рассказам Фаррара и Янгхазбенда. Когда на обеде 9 февраля Мэллори предложили место в экспедиции, он, как отметил Янгхазбенд, согласился «без видимых эмоций, будто взвалил на плечи ношу, уготованную судьбой».

26 апреля в Лондон поступила большая телеграмма от Чарльза Белла из Лхасы. В ней содержался сделанный Беллом перевод указа Далай-ламы XIII для дзонгпёнов Пхари, Тингри-Дзонга, Кампа-Дзонга и Кхарты – всех поселений на пути через Тибет к Эвересту. Именно этот документ являлся паспортом экспедиции и вступал в силу, когда ее участники пересекут тибетскую границу. Указ гласил: «Правительство Великобритании направило группу сагибов для осмотра горы Ча-Ма-Лунг. Это проявление дружбы по отношению к тибетцам. Великий министр Белл попросил нас издать указ о том, что сагибов надлежит снабжать пони для верховой езды, вьючными животными и носильщиками. Таким образом, по прибытии сагибов и их слуг вы обязаны обеспечить их необходимым транспортом, расценки на который стоит установить к взаимному удовлетворению и в соответствии с действующими в стране тарифами. Любая иная помощь, которая потребуется сагибам в любое время дня и ночи в пути или на остановках, должна быть добросовестно оказана ради дружеских отношений между британским и тибетским правительствами. Отдайте соответствующие приказы своим подчиненным. Отправлено в год Железа-Птицы»[63]. Печать.

28 апреля 1921 года Янгхазбенд отправил телеграмму Говарду-Бери в Дарджилинг: «Мы выпьем за экспедицию на юбилейном ужине 31 мая и надеемся, что к этому времени получим телеграмму, что вы достигли Тибета». Двумя неделями ранее Янгхазбенд написал Говарду-Бери длинное письмо с указаниями относительно важности сообщений от экспедиции, отметив, что «в зрителях, неотрывно следящих за вами, буквально весь мир». Главе Геодезического управления Индии Райдеру Янгхазбенд отправил более осторожную записку: «Чтобы начатое увенчалось успехом, им придется работать вместе, как братьям».

Утром 12 апреля 1921 года Джордж Мэллори вглядывался с верхней палубы в светлеющий край неба на горизонте. Над океаном занимался рассвет, когда судно Sardinia прошло пролив Гибралтар и оказалось в Средиземном море. Мэллори не любил морские поездки и с момента посадки на корабль переживал не лучшие времена. Переход вдоль европейского побережья до мыса Сан-Висенте занял не один день, погода держалась холодная и сырая, а корабль представлял собой старую, медленную, такую же сырую, как погода, посудину. Низкие потолки в каютах вызывали клаустрофобию. В Англии у Мэллори остались любимая жена Рут и трое детей – дочери Клэр и Беридж 6 и 4 лет и семимесячный сын Джон. В письме жене Мэллори сравнивал свою каюту с тем, что ему довелось пережить на Западном фронте в течение 16 месяцев. Дрожь и скрип корпуса корабля, звук работающего двигателя, свет, льющийся в иллюминатор в любое время суток, не давали возможности остаться наедине с собой, «не было ощущения отдаленности от берега или изоляции». В блиндажах и окопах приходилось вести подземное существование, но, по крайней мере, если не считать крыс и мышей, «человек оставался один, и мало где можно было испытать такое чувство одиночества, как в глухой тишине подземелья».

Попутчиков Мэллори тоже переносил с трудом. «Уже сейчас, – писал он после первого дня плавания, – меня раздражает их вид, мало того, черт возьми, я ненавижу их самих». Особенно тяжелыми были трапезы и хуже всего – ужины. «Я оказался между полковником Фрезером и совершенно непримечательным человеком по фамилии Холиоук, который с начала плавания не сделал ни одного замечания никому из соседей по столу, хотя его манеры лучше, чем у других. Полковник – высокий худой англо-индиец довольно грозного вида, но в противоположность этому характер его мягок, а еще он очень медлителен. Похоже, это действительно приятный человек, однако не имеющий ни малейшего представления о том, как получать удовольствие от разговора. Он обрывает все попытки вступить в беседу – словно страшными ударами дубинки разносит первые фразы или впечатывает их в пыль. Я задыхаюсь».

Капитан, «веселый рассказчик», принес некоторое облегчение, внес разнообразие и ветеран индийской армии, вернувшийся с чужбины. Это был солдат, попавший в плен к туркам во время осады Эль-Кута и чудом переживший смертельный марш по пустыням Месопотамии, где в каждом поселении арабы забивали пленных камнями и сдирали последнюю одежду с раненых, засыпая им в рот песок, чтобы заглушить крики. Эти образы вызвали у Мэллори отвращение и, описывая солдата в письме к Рут, он делал это несколько снисходительно. Снисходительность стала защитной броней, необходимой еще с первого года учебы в Кембридже. «На своем уровне он незлой, – признавал Мэллори, – не вульгарен и не человеконенавистник, как можно было бы предположить, просто он скучен».

Мэллори чувствовал себя лучше лишь на открытом ветру, когда сидел на носу корабля, или при физической активности. Он много вышагивал по палубе, проходя целые километры, и делал комплекс упражнений, чтобы, как говорилось в письме домой, мышцы оставались «тренированными и эластичными». Периодически Мэллори возвращался к рукописи своей «Книги Джеффри» – сборника моральных и патриотических наставлений для молодежи. Впервые он задумал написать такой текст, еще воюя на Сомме, впрочем, книга эта так и не увидит свет. Мэллори читал роман Диккенса «Мартин Чезвилт», пробовал вникнуть в философию Джорджа Сантаяны и буквально проглотил «Королеву Викторию», написанную его другом Литтоном Стрейчи. Но в основном он думал о Рут и доме.

От плохого настроения не осталось и следа, когда серый туман стал медленно расходиться, открывая вид на Гибралтарскую скалу. Вскоре ее силуэт четко вырисовывался на фоне голубого неба. «По мере приближения смутные поначалу очертания все больше приобретали законченную форму, – писал он Рут, – величественную, впечатляющую и одновременно прекрасную в своей простоте. Это самый великолепный мыс, который только можно представить». Сам того не осознавая, Мэллори пытался определить линию подъема к вершине. «Очень красивая стена, слышал, что она очень крута, теперь видно, что это правда, – отвес такой, что с вершины почти можно прыгнуть в воду. Высота, полагаю, порядка 250 метров».

Для Мэллори Средиземное море стало словно другим миром – миром тепла и сияния, далеким от «дикого океана с непрекращающимися волнами». С повышением окружающей температуры и на душе стало легче: «Я чувствовал, что теперь мы попали в страну удовольствий: безоблачное небо и спокойная сверкающая гладь моря вокруг». На севере розовые облака висели над землей – то был испанский берег, а на бесцветном горизонте вдруг появилась цепь «чистых и сияющих гор, наполовину покрытых снегом… Прекраснейшее зрелище, какое только можно представить, – заснеженные горы над морем».

Каждый день приносил новые великолепные виды. По правому борту была Северная Африка, берег находился настолько близко, что в полевой бинокль Мэллори различал не только отдельные дома в небольших деревнях, но мог определить, что растет на полях. Посевы кукурузы и пшеницы покрывали склоны, поднимавшиеся к подернутому дымкой горизонту. А за ними, упираясь в небо, виднелись в лучах заходящего солнца вершины Атласских гор. 15 апреля, накануне прибытия на Мальту, Мэллори написал Рут: «Красота освещенного солнцем Средиземного моря и покой. Мы тихо плывем дальше. Я сижу на носу в одиночестве и смотрю на воду и проплывающие мимо земли… Стоянка на Мальте 6 часов, хочу сойти на берег и посмотреть на цветы. Прощай, милый ангел. Огромной любви тебе и много поцелуев детям».

После Мальты корабль направился к Египту. Когда Sardinia вошла в Суэцкий канал, пассажиры увидели на обоих берегах эхо ушедшей войны: обломки вооружения и техники, развалины – последствия турецких атак. Этот огромный пустырь, «гигантское уродливое скопление вещей войны», вызвал у Мэллори «отвращение и презрение». В его воображении Sardinia будто скользила над песками. Корабль миновал канал без происшествий, однако возникло растущее чувство меланхолии, которое Мэллори сначала приписал симптомам дизентерии. Недуг охватил не только пассажиров, но и экипаж и свалил даже капитана. Отчаяние углублялось, и к моменту, как корабль вышел из Красного моря и приблизился к Адену, Мэллори охватили мрачные предчувствия, как он писал Рут, «грядущей то ли опасности, то ли катастрофы». Ночи стали невыносимо жаркими, заснуть не получалось, и он лежал голый на койке, спасаясь потоком воздуха от вентилятора. Днем теперь оставалось созерцать лишь море и горизонт. Бесконечное однообразие нарушали стаи дельфинов и летучих рыб, проносящихся над волнами. Накануне прибытия в Коломбо, когда корабль перешел через Индийский океан, Мэллори окончательно погрузился в уныние. «Вся эта видимость цивилизованной жизни – пустое притворство, – писал он 2 мая. – Море столь же глубоко порочно, сколь и привлекательно… В океане тревожный беспокойный дух даже в мертвый штиль, когда поверхность воды кажется неподвижной, застывшей и когда сердце бьется медленно и мы плавно и лениво покачиваемся на воде, убеждая себя, что так может продолжаться до скончания времени… На самом деле рядом грубая природа, не позволяющая забыть о жестокости, на которую способен океан».

Однако переменчивость характера Мэллори не позволила ему долго унывать. 9 мая к нему вернулась обычная жизнерадостность, он проснулся утром в предвкушении прибытия в Калькутту. Мэллори уже тронуло чудо Индии. В Мадрасе он сошел на берег на несколько часов, и, как писал Рут на подходе к Бенгальскому заливу, туземный квартал был «захватывающим, не поддающимся описанию: огромное количество людей на столь маленьком пространстве, и на каждом шагу немыслимые достопримечательности, а люди и их образ жизни отличаются от наших так же, как египетская пирамида от Вестминстерского аббатства».

Однако 10 мая в Калькутте Мэллори столкнулся с суровой реальностью. Никто его не встречал. В письме, полученном на борту корабля днем ранее от Говарда-Бери, говорилось, что придется самостоятельно проделать путь по докам до таможни – 3 километра под жарким солнцем, чтобы сопровождать несколько сотен килограммов снаряжения и припасов, вверенных ему Комитетом Эвереста. В конце письма Говард-Бери с уверенностью человека, знающего Индию и понимающего, как она устроена, написал, что Мэллори, обеспечив доставку грузов в Дарджилинг, может далее не торопясь, в свое удовольствие, прийти на железнодорожную станцию и сесть на ночной поезд, идущий в горы. «Отправляюсь в Дарджилинг сегодня вечером и прибуду туда в полдень следующего дня, – писал Мэллори Рут из Калькутты. – Предстоит остановиться у губернатора Бенгалии, будут пышность и великолепие, а так не хочется официоза. Я предпочел бы поселиться в отеле “Эверест”, где, как полагаю, остановился Буллок. Остальные участники уже в Дарджилинге. Все, кроме Келласа, о котором в последний раз приходили вести 5 апреля, в которых сообщалось, что он взошел на какую-то из окрестных гор. Рэберн наверняка беспокоится о нем. Сейчас очень жарко, но я с большим удовольствием прогулялся перед завтраком. Твой Джордж».

Человек, чью смерть на Эвересте оплакивала вся измученная войной британская нация, родился 18 июня 1886 года. Джордж был первым сыном викария Мобберли, это большой приход в графстве Чешир в 25 километрах от промышленного Манчестера. Отец Джорджа, преподобный Герберт Ли Мэллори, был набожным, уважаемым и степенным мужчиной консервативных взглядов. Представители рода Мэллори стояли за церковной кафедрой с 1621 года. Мать Джорджа, Энн Беридж Джебб, также из семьи викариев, наоборот, была эмоциональна, порывиста и непредсказуема. Это была совершенно неорганизованная, расточительная, при этом очень веселая, любящая, хотя и в чем-то несчастная женщина, по-своему набожная и с интересом относившаяся ко всему неортодоксальному. У Энн случались приступы ипохондрии, она имела расстройство пищевого поведения и настаивала, чтобы слуги каждый день готовили полный набор блюд для всех приемов пищи – первого завтрака, второго завтрака, ланча, обеда, полдника, чая, ужина и еще закуску поздним вечером. Вследствие всего этого, а также из-за достаточно конфликтного характера весной 1904 года у Энн случился нервный срыв. В ответ на ее тихое отчаяние муж симулировал глухоту, хотя ежедневно созывал слуг к столу, чтобы они слушали, как он читает вслух из Библии.

Джордж унаследовал некоторые черты характера матери, в частности свободомыслие и эмоциональную неустойчивость. Он испытывал недостаток в деньгах и постоянно искал заработок, а еще был настолько рассеянным, что доводил своих коллег на Эвересте до исступления. Однако проблемы матери, похоже, не сильно отразились на детстве Джорджа. Он был красивым, но озорным мальчиком, которого опекали две сестры Эйви и Мэри и обожал младший брат Траффорд. Мэллори начал искать приключения, едва научившись ходить. Как-то в возрасте семи лет он был отправлен в свою комнату за плохое поведение, но через несколько минут родные увидели его на крыше церкви, куда мальчик забрался по водосточной трубе. Затем Мэллори по-кошачьи залез по отвесной стене на колокольню. Эйви описывала его как постоянный источник проказ и одновременно вдохновения: «Он умел делать вещи захватывающими и довольно опасными. Он забирался на все, на что только можно было. Я быстро поняла: говорить ему, что, например, на это дерево не залезть, смертельно опасно. Само слово “невозможно” являлось вызовом. Однажды, когда он сказал, что может лечь между рельсов и пропустить над собой поезд, я и виду не подала, как будто считала это само собой разумеющимся. В противном случае Джордж сразу бы отправился к ближайшей железной дороге».

В 13 лет Мэллори выиграл стипендию по математике в Винчестере. В сентябре 1900 года мальчика с блестящими академическими перспективами определили в Колледж-Хаус, где в первый год обучения его поселили в общежитии на четвертом этаже вместе с десятью другими одногруппниками – детьми британской элиты. Мэллори нравилось все в Винчестере: игры, в которых он преуспел, дух патриотизма, ценность чести, верности, спортивного мастерства и долга, молитвы и песнопения, а также зажигательные исполнения национального гимна. Все это готовило мальчиков к выполнению высоких имперских задач.

Мэллори принадлежал к поколению, вскормленному империей, он родился во времена, когда господство Британии во всем мире было неоспоримым. За год до рождения Мэллори губернатор Судана Чарльз Гордон принял мученическую смерть в Хартуме. В 9 лет Мэллори прочитал в газете Boy’s Own Paper о мести Китченера и увидел в газетах фотографии окровавленной головы Махди, насаженной на пику[64]. Джордж и его сверстники росли на историях о приключениях, о героях империи, которые благодаря лишь мужеству и отваге, присущим англичанам, одолевали намного превосходящие силы варваров. От Клондайка до Гвианы, от малазийского Саравака до Замбези, от Гонконга до Калькутты все земли принадлежали Британии. Быть британцем означало «оседлать судьбу», причем сделать это с моральным превосходством. «Мы – лучшие люди в мире, – сказал организатор английской колониальной экспансии в Южной Африке Сесил Родс, – и чем больше стран мы заселим, тем лучше для человечества».

Все британские закрытые частные школы, вне зависимости от того, насколько старыми они были, например Итон, Харроу, Винчестер, или новыми, появившимися в XIX веке, достигли своего расцвета в последние десятилетия перед Первой мировой. Школы существовали, чтобы формировать кадры для империи: гражданских служащих для управления удаленными территориями и аванпостами, офицеров для руководства армейскими подразделениями, политиков, которые вершили судьбы миллионов темнолицых подданных короны. Образование, безусловно, ценилось – более половины времени занятий посвящалось классическим наукам, однако по большей части атмосфера в этих учебных заведениях была воинственно антиинтеллектуальной. Основная цель таких школ – дать ученикам определенную идеологию и набор моральных принципов. Это, в частности, слепое повиновение тем, кто выше рангом, рефлекторная склонность к доминированию над нижестоящими и, прежде всего, чувство превосходства, столь необходимое для стабильности империи.

Мальчики из высших слоев общества и дети состоятельных родителей поступали в первые классы таких школ, как Винчестер, и сразу же лишались личности. Они носили одинаковую униформу, не имели собственных вещей, жили в открытых общежитиях, вели спартанское существование, начиная от холодных ванн и интенсивных физических нагрузок, заканчивая скудной пищей. Эти дети отдавались под руководство более взрослых учеников, которые, будучи старостами, имели право следить за дисциплиной, как они ее понимали. Учителя, пускавшие в ход трость, были не лучше. И мальчики учились подчиняться, приспосабливаясь к новой жизни и подавляя эмоции, спасаясь остроумием и взаимными пикировками.

Нельзя было быть ни слишком умным, ни слишком медлительным. Нельзя было плакать. То, что происходило за закрытыми дверями, никогда не выносилось на публику.

В Винчестере Мэллори попал к необычному учителю, наставнику Грэму Ирвингу, который в свои 27 уже состоял членом Альпийского клуба и был опытным и неординарным альпинистом. Ирвинг стал первым из многих наставников, обративших внимание на физическую красоту Мэллори. «Мэллори был милым, обычным ребенком, – писал он, – не особо трудолюбивым, скорее отстающим, нежели опережающим сверстников в интеллектуальной сфере, счастливым мальчиком, который чувствовал себя здесь как дома… Он высокого роста с длинными сильными конечностями, но без перекачанных мускулов, свойственных гимнастам. Он был чрезвычайно хорош собой, с благородными чертами лица. Кожа его была такой гладкой, что человека, не знающего Мэллори, это наводило на мысль об изнеженности и слабости, но при первом же общении это ощущение пропадало».

Летом 1904 года Ирвинг пригласил Мэллори и еще одного школьника, Гарри Гибсона, отправиться с ним в Альпы. Альпинистский сезон под руководством Ирвинга оказался столь плодотворным, что в Альпийский клуб пришло официальное письмо от Джеффри Янга, Тома Лонгстаффа и Дугласа Фрешфилда с требованием отказаться от безрассудной тактики. Ирвинг, Мэллори и Гибсон совершили восхождение без проводников, несколько раз попали под камнепады, едва не провалились в трещину, падение в которую стало бы фатальным, выдержали настолько яростные штормовые ветра, что их срывало со склона. Мэллори наслаждался каждым моментом. На этом первом серьезном восхождении его тошнило не менее десятка раз, но он продолжал подниматься, невзирая ни на что, пока наконец не был вынужден повернуть, чуть не дойдя до заснеженной вершины пика Велан. Ирвинг был поражен способностями мальчика: «Увидев, как он работает на крутых скалах и льду, как идеально держит равновесие, увидев естественную грацию движений, я понял, что тело Мэллори идеально подчиняется мозгу, и это, прежде всего, мозг альпиниста». После особенно опасного и трудного восхождения на Монблан, вспоминал Ирвинг, «Мэллори понял, что нашел в горах идеальную среду для самовыражения как физического, так и духовного».

В ответ на выговор Альпийского клуба эти трое продолжили заниматься лазанием, а по возвращении осенью в школу создали Ледовый клуб, в который, среди прочих, привлекли Гая Буллока. К последнему году учебы Мэллори действительно чувствовал себя в Винчестере как дома. Летом 1904 года, пока Мэллори занимался альпинизмом во Франции, его отец по неизвестным причинам поменялся приходами с настоятелем церкви в городе Биркенхеде, в мрачных промышленных доках на реке Мерси. Переезд оказался связан с неким скандалом, поговаривали о долгах и возможной любовной связи. Однако, что бы ни послужило причиной, семейный кризис подстегнул Мэллори к дальнейшему развитию.

В 17 лет он провалил вступительные экзамены в Королевскую военную академию в Вулидже, избежав, таким образом, карьеры в армии. Ничуть этим не обескураженный, Мэллори переключился с математики на историю и получил стипендию в Колледже Магдалины – одном из более чем 30 колледжей Кембриджа. Прежде чем перевестись в Кембридж, Мэллори летом 1905 года вновь отправился на континент и вместе с Ирвингом и Буллоком совершил восхождение на гору Дан-Бланш высотой 4357 метров в Швейцарских Альпах. Рассвет 21 августа застал их на открытом и опасном южном гребне на пути к вершине. «Пик за пиком, – вспоминал позже Мэллори, – загорался под первыми лучами солнца, свет медленно распространялся, пока все не превратилось в пылающий костер на фоне неба цвета разнообразных оттенков свинца». Все трое поднялись на вершину незадолго до полудня – весьма необычное достижение для группы школьников, поскольку на этой сложной горе погиб далеко не один альпинист.

В Кембридже Мэллори ждал замкнутый мир, монашеский в своих идеалах, по воспоминаниям эссеиста Артура Бенсона, мир «книг, музыки и красивых молодых людей», в то же время бурлящий философскими, политическими и эмоциональными идеями нового века. Бенсон, ставший наставником Мэллори в колледже Магдалины и руководивший его учебой в течение трех лет, стал работать в Кембридже после ухода из Итона, где он преподавал два десятилетия, при скандальных обстоятельствах. Это был поэт и плодовитый писатель со сложным характером, записывавший каждый поворот своей эмоциональной жизни в дневнике. Эти записи разрослись до четырех миллионов слов, став одним из самых длинных дневников в истории, но все тексты Бенсон приказал запереть и достать из-под замка лишь спустя 50 лет после его смерти. Сейчас он в значительной степени забыт, однако в свое время считался одним из наиболее авторитетных писателей Великобритании.

Причина депрессии Бенсона возникла еще в детстве. Его отец, директор Школы Веллингтона, а затем архиепископ Кентерберийский, одобрял в воспитании детей применение кнута. Мать – сломленная и подвергавшаяся насилию женщина, пережила серьезный нервный срыв. Из их шести детей двое умерли в молодом возрасте, остальные братья и сестры так и не женились и не вышли замуж, а двое, включая самого Бенсона, унаследовали от отца биполярное расстройство. Неудивительно, что Бенсон обратился за утешением к молодости, поэзии и дружбе, связывающей наставника и ученика, как отца и сына, как братьев. Бенсон вспоминал о радостях университетской жизни в популярном сборнике эссе «Из окна колледжа»: «Я люблю дух молодости, освещающий каждый уголок этих старых дворов, словно темно-оранжевая желтофиоль с ее диким ароматом, что расцветает каждую весну на наших заплесневелых стенах. Это приятная прекрасная жизнь для тех, кто любит покой и размышления, силу и молодость».

Верным товарищем и единомышленником Бенсона был Джордж Мэллори. Впервые Бенсон увидел Мэллори в часовне Королевского колледжа на утренней воскресной службе перед началом осеннего триместра 1905 года. Мэллори тогда только-только вернулся из Швейцарских Альп. «Утром в Королевском колледже я увидел прямо перед собой юношу, очевидно первокурсника. Когда он подошел ко мне, оказалось, это Мэллори из Винчестера, один из наших новых стипендиатов. Он посидел рядом со мной немного. Более простого, бесхитростного, искренне заинтересованного мальчика я никогда не видел. Он будет учиться у меня, и я рад этому. Он полон восхищения перед этим миром, и в нем нет ни капли ханжества».

На протяжении последующих месяцев, пока Мэллори привыкал к жизни в Кембридже, преодолевая тоску по Винчестеру и с удовольствием участвуя в соревнованиях по гребле за свой колледж, они с Бенсоном часто встречались – в основном Мэллори готовился к различным экзаменам, но также Бенсон знакомил юношу с трудами Джеймса Босуэлла и Джорджа Тревельяна, другой литературой, искусством. В декабре 1906 года Мэллори на время каникул уехал в Хинтон-холл – загородный дом недалеко от Кембриджа.

Для двадцатилетнего Мэллори пребывание в Хинтон-холле было безоблачным, как, впрочем, и все последующие визиты туда. «Здесь хорошо останавливаться, – писал он. – Обычно стараешься успеть к полднику, после которого А. Б. рассказывает о литературе, и мы оба читаем до ужина в 20:15… Прелесть этого места в том, что можно делать, что нравится, и все так мирно, тихо и уютно». Он, безусловно, восхищался Бенсоном как ученым и писателем. Когда летом 1907 года у Бенсона началось обострение психического состояния и он впал в депрессию, которая в конечном счете вынудила его оставить кафедру в Кембридже на много месяцев, Мэллори, узнавший о случившемся во время университетского спектакля, бросился к другу, даже не сняв сценический костюм и не смыв с лица грим. На протяжении всей мрачной осени Мэллори не забывал Бенсона и часто навещал его. Эта дружба была чрезвычайно важна для Мэллори, поскольку имела определяющее значение для его интеллектуального и личностного роста, и понять ее можно только в контексте культуры того времени.

30 ноября 1906 года Мэллори и Артур Бенсон пришли на премьеру пьесы Эсхила «Эвмениды» в Новом театре. Компанию им составил Чарльз Сейл – университетский библиотекарь, поэт, бывший сотрудник Нью-колледжа в Оксфорде. Благодаря Чарльзу Сейлу Мэллори попал в коллектив, который в культурном отношении вывел его далеко за рамки скромных возможностей Артура Бенсона. К тому моменту Мэллори уже был готов воспринимать новые идеи. Проучившись год в Кембридже, он отказался от мысли пойти по стопам отца, стал агностиком, увлекся идеями фабианства[65] и представлял свой колледж в Кембриджской ассоциации за предоставление женщинам избирательного права. Искусство тоже не обошло его стороной – вдохновившись новой волной постимпрессионистов – Пикассо, Сезанном и Ван Гогом, малоизвестными в то время художниками, Мэллори отрастил длинные волосы и стал эпатажно одеваться, предпочитая черные фланелевые рубашки и яркие галстуки. Увлекшись театром, он вместе со своим другом Джеффри Кейнсом, братом Джона Мейнарда Кейнса, вступил в университетский любительский драматический клуб и получил роль вместе с поэтом Рупертом Бруком в пьесе «Доктор Фауст» драматурга Кристофера Марло. Джеффри играл Злого Ангела, Мэллори – папу римского. Игру обоих зрители посчитали ужасной по сравнению с Бруком, который блистал в роли Мефистофеля.

Количество друзей росло, и корнями эти связи уходили в семью и школу. Руперт Брук и Джеффри Кейнс были знакомы еще по школе Регби. Через Брука Кейнс и Мэллори познакомились с психологом и переводчиком трудов Зигмунда Фрейда на английский язык Джеймсом Стрейчи, который в детстве учился с Бруком в школе Хиллброу. Двоюродным братом Джеймса был художник Дункан Грант, а его старшим братом – писатель и литературный критик Литтон Стрейчи. Через Литтона и Чарльза Сейла Мэллори стал вхож в тайное сообщество «Кембриджских апостолов», членами которого были Эдди Марш, философ и математик Бертран Рассел, а также писатель Эдвард Форстер, который списал с Мэллори главного героя своего романа 1908 года «Комната с видом». Мейнард Кейнс был секретарем клуба и, таким образом, отвечал за поиск потенциальных «эмбрионов» – так называли двух-трех молодых людей, которых ежегодно принимали в Сообщество.

«Апостолы», основанные в 1820 году, стали эксклюзивным и элитным кружком, члены которого должны были быть умными, а лучше, если еще и красивыми. Еженедельно здесь читали лекции такие знаменитости, как Генри Джеймс, Хилэр Беллок и Герберт Уэллс. От каждого члена клуба требовалось быть готовым в любой момент вступить в дискуссию со всем обществом на любую тему. Отсутствие готовности являлось основанием для исключения. Руперта Брука приняли в клуб в январе 1908 года. Мэллори, хотя и был частым гостем, но так и не стал членом клуба. Несмотря на это, его круг общения продолжал расширяться, он водил дружбу с историком Джорджем Тревельяном, Олдосом и Джулианом Хаксли – соответственно известными писателем и биологом, и со всеми членами Блумсберийского кружка: писательницей Вирджинией Вулф, художницей Ванессой Стивен, их мужьями, «апостолами» Леонардом Вулфом и Клайвом Беллом; братьями Стрейчи, художником и критиком Роджером Фраем и, конечно же, с Дунканом Грантом. Мэллори, как вспоминал Джеффри Кейнс, «совершенно естественно влился в нашу компанию».

Всех этих людей объединяли различные идеи, рожденные новым веком. Отправной точкой стала книга «Принципы этики», опубликованная в 1903 году кембриджским философом и членом «Апостолов» Джорджем Муром. Мур бросил вызов самому понятию морали. Социальные нравы, утверждал он, правила поведения, понятия честности и чести не имеют объективной основы, но являются лишь отражением общественных и личных страхов. Имеет значение только состояние ума, правда и свобода дружбы, «удовольствие от человеческого общения и наслаждение прекрасным». Мур призывал молодых людей жить простой и осознанной жизнью, признавая последствия своих поступков и говоря всегда чистую правду. Для студентов, по сути, не так давно избавившихся от бесконечных условностей викторианской Англии, книга Мура стала источником вдохновения. Литтон Стрейчи ставил ее в один ряд с трудами Аристотеля и учением Христа.

Блумсбери – это район Лондона, где жили многие из перечисленных выше людей. Вирджиния Вулф называла друзей Руперта Брука неоязычниками. Упомянутые общественные и художественные движения, столь известные сегодня, тогда были просто группами по интересам, состоящими из художников и мыслителей, из поэтов и драматургов, а в случае с Мэллори – и из альпинистов. Все эти молодые люди искали новые формы самовыражения и свое место в новом веке. Несколько лет спустя Мэллори пытался объяснить это в письме к отцу, написанном всего через пять дней после окончания войны: «Мое поколение выросло с отвращением к иллюзиям нашей цивилизации, отвращением настолько сильным, что оно ощущалось как постоянный духовный дискомфорт, своего рода недомогание, отравлявшее жизнь. Мы не просто критиковали зло, которое видели, и не просто поддерживали изменение статус-кво, мы испытывали столь всепоглощающее чувство абсолютного зла, что были безнадежно несчастны».

Мэллори очутился среди этих людей случайно. Мнения о его интеллекте разнились, но что касается харизмы, тут все были единодушны.

Страсть Мэллори к альпинизму росла на протяжении всех университетских лет и укрепила его связь с кембриджской средой, для которой альпинизм являлся частью традиции. Артур Бенсон едва не погиб, упав в трещину в Швейцарских Альпах. Лесли Стивен, отец Вирджинии и Ванессы, был президентом Альпийского клуба и написал книгу о европейском альпинизме, высоко оцененную современниками. Чарльз Сейл был одним из основателей Клуба альпинистов, созданного в 1898 году для популяризации нового вида спорта – скалолазания. Мэллори познакомился с Янгом, в то время самым известным альпинистом Великобритании, через Сейла и Мейнарда Кейнса на ужине Чарльза Лэмба в 1909 году – главном ежегодном событии в светском календаре Кембриджа. Янга, как и Бенсона, уволили после пяти лет работы в Итоне, и тоже за неблаговидные поступки. Мейнард Кейнс был его студентом, и они вместе совершали восхождения в Альпах. Младший брат Янга Хилтон жил в семье Стивена. Хью Уилсон, который часто ходил в горы с Мэллори и Джеффри Кейнсом и который погибнет на войне, был братом Стюарта, дружившего с Рупертом Бруком. Дункан Грант лазал с Мэллори и Янгом в Уэльсе. Как отметил биограф Мэллори Дэвид Робертсон, который сам был альпинистом: «Невозможно было вращаться в интеллектуальных кругах Кембриджа и не встретить людей, занимавшихся альпинизмом или интересующихся им».

Джеффри Янг порекомендовал Джорджу вступить в Альпийский клуб, а затем предложил провести сезон восхождений в Альпах. Мэллори принял приглашение, и летом 1909 года они отправились в Европу.

4 августа Мэллори с товарищем совершил первовосхождение по юго-восточному гребню Нестхорна – сложной горы в Бернских Альпах. «Мы были на горе 21 час, – писал он матери, – и остались очень довольны собой». На самом деле, как уже отмечалось выше, Мэллори едва не погиб. Добравшись до большого скального нависания, Мэллори продолжил подъем буквально на кончиках пальцев. Снизу его страховал Янг, который не видел ни одной подходящей точки опоры. Мэллори, на мгновение остановившись у основания этого карниза, внезапно взрывным прыжком, поразившим Янга, перебросил свое тело вверх, стремясь найти зацепы выше. Этого сделать не удалось, и в следующий миг он полетел вниз. Янг, предусмотрительно набросивший веревку на скальный выступ, смог удержать ее, несмотря на сильнейший рывок. Мэллори повис в воздухе, затем с помощью ледоруба сумел подтянуться к стене. Он долез до Янга, который был ошеломлен невозмутимостью напарника, и они нашли более безопасный путь в обход препятствия. На вершину двойка выбралась как раз вовремя, чтобы увидеть, как писал Мэллори, самый прекрасный закат в жизни. «Этот молодой человек долго не проживет», – сказал австрийский альпинист Карл Блодиг после дня, проведенного с Янгом и Мэллори на восхождении.

Блодиг, взошедший более чем на 50 гор в Альпах выше 3600 метров, тем не менее не сумел прочувствовать класс Мэллори как альпиниста и скалолаза и считал его поведение в горах неоправданной самоуверенностью. Но, как справедливо заметил друг Мэллори, неоднократно восходивший с ним, Джордж на самом деле был «более чем благоразумен, но только согласно его собственным стандартам, а они значительно превышали дарования среднестатистического альпиниста». Трудные скалы для Мэллори давно стали привычным элементом. Пределы его возможностей были гораздо выше среднего – большая физическая сила, блестящая техника в сочетании с почти кошачьей ловкостью позволяли ему чувствовать себя комфортно на очень сложных маршрутах, которые другие альпинисты считали опасными. Другой альпинист из Пен-и-Пасс, Герберт Рид, выразил это более лаконично: Джордж Мэллори «не смог бы упасть, даже если бы захотел».

Мэллори привнес в скалолазание беспрецедентный уровень атлетизма, сочетая грацию и силу гимнаста – еще один вид спорта, в котором он преуспел, – с сильнейшей концентрацией, редко встречающейся в альпинизме в то время. В повседневной жизни он часто был рассеянным, но стоило ему оказаться на горе в поисках маршрута наверх, его сосредоточенность становилась подобной лучу лазера. «Его память, – отмечает один из друзей-скалолазов, – часто подводившая во многом, здесь работала идеально». Казалось, он мог проложить маршрут вверх даже по стеклу. На единственной сохранившейся фотографии, сделанной Джеффри Янгом во время спуска с гребня Муан на Монблане, Мэллори снят в профиль, он стоит на узком заснеженном выступе и вглядывается в окрестные горы. Одной рукой держась за скалу, другую уперев в бок, он не обращает внимания на пропасть под ногами. Мэллори не любуется видами – он намечает новый маршрут, возможно, по Ден-дю-Жеан, Гран-Фламбо или Эгюй-Нуар-де-Петре – все эти пики в пределах видимости с того места, где он стоит. Он в своей стихии.

Но едва Мэллори спускался с горы, он становился совсем другим человеком. В конце августа молодая английская путешественница Котти Сандерс увидела Джорджа, сидящего в переполненном кафе отеля Monte Rosa в Церматте. «Он читал роман, – вспоминала она позже, – и ни на что не обращал внимания, лишь иногда поднимал руку, чтобы откинуть прядь каштановых волос, которая постоянно спадала ему на лоб. Он был очень живописен, хотя выглядел неаккуратно – в расстегнутом спортивном фланелевом костюме серого цвета, с повязанным на шее ярким платком. Но главное, что привлекало внимание, – его внешность и цвет лица… его кожа была чистой и светлой».

Следующую неделю они часто встречались, иногда вдвоем, иногда компанию им составлял Джеффри Янг. Говорили в основном о горах и об их красоте. Но Котти увидела нечто большее: «В общении с Джорджем с первых же минут чувствовалось, что у него настоящая страсть. Его манера говорить, его красивый голос, то, как он строил фразы, – все это очень отличалось от обычных бесед в Monte Rosa». О своих достижениях в горах Мэллори говорил очень скромно, рассказывая даже о «самых отчаянных выходках», словно о легком приключении, чем совершенно очаровал Котти. Перед расставанием она приняла приглашение посетить Пен-и-Пасс осенью.

Котти Сандерс, впоследствии ставшая не очень счастливой женой ирландского аристократа и дипломата О’Мэлли и писательницей под псевдонимом Энн Бридж, понимала Джорджа Мэллори, как никто другой. Они снова встретились в Лондоне в декабре, а затем в горах Уэльса. В Пен-и-Пасс Мэллори провел ее по своим любимым маршрутам: траверсу Лливеда, носу Парсона на Клогвин-и-Персон и центральному контрфорсу Трифана. А благодаря Котти он, в свою очередь, узнал, что такое дружба с женщиной. Сандерс прежде всего была альпинисткой, однако литературой и искусством она интересовалась так же страстно, как и Мэллори. Она разделяла его идеалы и понимала, что они оба испытывают мистическую любовь к горам. «Самое большое желание Мэллори, – писала она, – чтобы дух человека был свободен, бесстрашен и радостен, подобно альпинисту на восхождении».

Вернувшись в Англию осенью, Мэллори навестил свою семью в Биркенхеде, а затем вернулся в Кембридж, чтобы доделать биографию шотландского писателя Джеймса Босуэлла – единственную книгу, которую он допишет и опубликует.

Окончив университет, Мэллори решил вернуться на континент и приехал сначала в Париж, а затем отправился на юг Франции, где прожил несколько месяцев в гостях у французского художника Симона Бюсси и его жены Дороти, сестры Джеймса и Литтона Стрейчи. Он проводил время за чтением французских романов, купался в море, засиживался допоздна за вином, обсуждая картины Матисса и Ренуара, с которыми дружили хозяева. Не забывал Мэллори и о горах, бродя по холмам над Рокбрюн-Кап-Мартеном, но и эти прогулки приходилось ограничивать из-за травмированной лодыжки, которая все еще сильно болела, хотя после серьезного падения в заброшенном карьере недалеко от дома родителей Мэллори в Биркенхеде прошло больше трех месяцев. В основном Джордж думал о своем будущем и о друзьях.

Прошел месяц, у Мэллори почти закончились деньги, и он написал Мейнарду Кейнсу с просьбой одолжить 10 фунтов. Тот переслал необходимую сумму. Мэллори ответил пространным письмом с благодарностью. Его финансовое положение не улучшалось до начала лета 1910 года, когда пришло письмо от директора школы Чартерхаус с приглашением преподавать историю, математику, французский и латынь. Начальная зарплата на должности составляла 270 фунтов стерлингов в год – очень неплохие деньги. В то время, например, для земского врача хороший годовой доход был на уровне 400 фунтов.

Мэллори принял предложение и проработал в Чартерхаусе 10 лет, но он плохо подходил для преподавательской деятельности. Как заметил друг Джорджа Дэвид Пай, в 26 лет Мэллори выглядел таким юным, что родители учащихся принимали его за студента, а сами ученики с трудом видели в нем преподавателя. После Кембриджа Мэллори не находил ничего интересного в жесткой педагогике, стиль которой не изменился со времен его учебы в Винчестере. На том этапе жизни он вместе с Котти Сандерс спешил полюбоваться «изысканной экономией линий и цвета» на выставке китайской живописи, специально оставался на ночь в Лондоне, чтобы послушать оперу Дебюсси «Пеллеас и Мелизанда», позировал для Дункана Гранта, писавшего его портрет, и не испытывал энтузиазма относительно режима «произвольной дисциплины», когда учителя могли пороть мальчиков по прихоти, а все, что действительно имело значение в школе, происходило лишь на игровых полях. Мэллори сделал все возможное, чтобы изменить ситуацию. Он читал хорошо подготовленные лекции о Боттичелли, Рафаэле и Микеланджело и разрешил студентам проводить дебаты, это познакомило учащихся с миром политики, этики и философии. Вместе с тремя наиболее одаренными студентами Мэллори издавал Green Chartreuse («Зеленый шартрез») – пародию на официальный студенческий журнал Carthusian («Картезианец»). Обложку первого номера нарисовал Дункан Грант, изобразив пьяного зеленого монаха, пьющего вино из бокала[66].

В классе Мэллори, как отмечали многие, царил полнейший хаос, а постоянные шум и гам не оставляли сомнений в том, кто здесь главный. Мэллори был просто неспособен смотреть с традиционной точки зрения на роли учителя и ученика после всего, что он пережил и во что успел поверить. Многие студенты с простым и прямолинейным характером видели в этом слабость и реагировали соответственно – с презрением. Другие, более чувствительные, прозревали в Мэллори вдохновение. Поэт Роберт Грейвс, которому на момент знакомства с Мэллори было всего 16, вспоминал о нем как о лучшем учителе: «Он относился ко мне как к равному, и в свободное время я мог прийти и почитать книги в его комнате или погулять с ним за городом. Он открыл мне мир литературы и творчество современных авторов… Я никогда не слышал о Бернарде Шоу, Руперте Бруке, Герберте Уэллсе». Мэллори также познакомил Грейвса с Дунканом Грантом, Литтоном и Джеймсом Стрейчи, с Эдди Маршем. Вместе с Дунканом они отправились в Пен-и-Пасс, где Джеффри Янг, увидев Грейвса на восхождении, сказал, что у него самый лучший природный баланс из всех известных ему альпинистов. Это была серьезная похвала для юноши, проведшего большую часть времени в Чартерхаусе и неоднократно становившегося жертвой насмешек местных задир.

Грейвс и Мэллори оставались друзьями до смерти последнего. Грейвс писал: «Мэллори по большей части зря растрачивал себя в Чартерхаусе, где, по крайней мере в мое время, мальчики в целом презирали его как недисциплинированного и не интересующегося крикетом или футболом педагога. Он относился к ученикам по-дружески, а это и озадачивало, и раздражало большинство из них, поскольку в школе издавна существовала традиция скрытого противостояния между учениками и учителями. Мы не считали зазорным жульничать, лгать или обманывать учителя, хотя подобное поведение в отношении одноклассника считалось аморальным. К Джорджу плохо относились и наставники, поскольку он отказывался участвовать в этой тихой войне и старался дружить с учениками. Когда два недружелюбно настроенных к Мэллори учителя скоропостижно скончались за короткий промежуток времени, он мрачно пошутил: «Видишь, Роберт, недруги бегут от меня». Я всегда называл его по имени, так же поступали еще несколько его друзей в школе. Потакание такому панибратству со стороны Мэллори выводило из себя не только многих учащихся, но и всех без исключения учителей и воспитателей. В конце концов это противостояние стало сказываться на настроении Мэллори, однако ему всегда удавалось найти нескольких учеников, которые, как и он, не чувствовали себя в школе в своей тарелке, подружиться с ними и сделать их жизнь в Чартерхаусе сносной».

Осенью 1911 года в школе сменился директор – Фрэнк Флетчер увлекался альпинизмом и состоял в Альпийском клубе, но одновременно являлся сторонником жесткой дисциплины среди учащихся, и вскоре Мэллори его возненавидел. Он все сильнее разочаровывался в работе в Чартерхаусе и стал проводить больше времени в Лондоне. В феврале 1912 года Мэллори познакомился с Эдди Маршем, который позже укорял Руперта Брука за то, что тот не представил их друг другу раньше. Марш писал: «У Мэллори редкое обаяние ума и не менее поразительный характер».

Марш, будучи личным секретарем Уинстона Черчилля, возведенного в ранг первого лорда Адмиралтейства, вращался в высших кругах британского общества. Среди его друзей и единомышленников были премьер-министр Герберт Асквит, писатели Редьярд Киплинг, Генри Джеймс и Дэвид Лоуренс, поэты Уильям Батлер Йейтс, Джон Мейсфилд, Уолтер де ла Мар, Зигфрид Сассун и Роберт Бриджес, вскоре ставший поэтом-лауреатом. Марш был на 14 лет старше Мэллори и в свое время предпринял путешествие к истокам Нила, в числе прочего сумев остановить нападавшего носорога с помощью зонта розового цвета, который открыл перед самым носом изумленного животного. Но более всего Марша знали как покровителя поэзии, и его предложение помочь с редактированием черновика биографии Босуэлла, которую Мэллори закончил в конце 1911 года, было принято с благодарностью. Следующие несколько месяцев они с Мэллори встречались время от времени в Лондоне, где к ним присоединялся Руперт Брук, или в Чартерхаусе, где Марш читал вслух стихи, которые ему понравились. В январе 1914-го они вместе отправились на открытие выставки картин Дункана Гранта, Ванессы Белл и Роджера Фрая в Альпийском клубе.

Летом 1912 года Мэллори в шестой раз отправился в Альпы и снова занимался восхождениями вместе с Джеффри Янгом. По словам Янга, мастерство Мэллори стало еще лучше: «Он безостановочно поднимался, настолько быстро и мощно двигаясь вверх, что, казалось, скала либо продавится, либо рассыплется». Они достигли вершины Пуан-де-Женевуа, шпиля высотой 3674 метра, а затем поднялись по новому маршруту на Дан-Бланш, на которую Мэллори впервые взошел еще школьником. Но в Церматте они узнали, что два близких друга, Хамфри и Мюриэль Джонс, погибли на массиве Мон-Руж-де-Петре. Гид сорвался и в падении сбил их со склона. Тела погибших доставал, в том числе, Джеффри Янг. Эта потеря омрачила сезон, который стал для Мэллори последним в Альпах на долгие 7 лет.

В начале 1914 года Мэллори было уже 28, жизнь шла своим чередом, но все изменилось в одно мгновение. Как-то он получил роль в спектакле в местном саду. Среди других актеров оказалась Рут Тернер – девушка неземной красоты. Мэллори быстро выяснил, что она вторая дочь известного архитектора Хью Теккерея Тернера, вдовца, который жил со своими тремя детьми в Уэстбруке, в красивом загородном доме, построенном на холме, через долину Вэй от Чартерхауса. Двадцатидвухлетняя Рут была немного застенчивой, но при этом милой и доброй девушкой. Для Мэллори это стало не просто любовью с первого взгляда: словно прорвало плотину, и сдерживаемые много лет эмоции и чувства нашли выход. Он был просто вне себя от радости. «Петли в почерке, – писал он ей в одном из первых любовных писем, – это поцелуи, а штрихи и хвостики букв, выходящие за пределы строчки по вертикали, – это руки, чтобы обнять тебя. Мне кажется, стоит перечитать письмо и сделать их длиннее». На Пасху Джордж получил приглашение составить компанию семье Тернеров в Венеции. Пожалуй, трудно найти более романтичный город для первой любви. «Жизнь с тобой будет прекрасной», – сказала ему Рут. Он утверждал, что им придется создать новый словарь для слов любви. 1 мая они обручились, свадьбу назначили на 29 июля. В качестве приданого отец Рут предложил гарантированный ежегодный доход в 750 фунтов стерлингов, а также новый дом стоимостью 1600 фунтов, который он передал Рут в бессрочное пользование. Так что в материальном плане Мэллори теперь был обеспечен на всю жизнь.

Он стал планировать медовый месяц. Рут любила пешие прогулки и много ходила, и Джордж хотел отправиться в Альпы, но не был уверен, что ей достанет сил лазать. Матери Мэллори идея с Альпами понравилась, она считала, что новобрачным хорошие физические нагрузки пойдут на пользу. Однако жены нескольких товарищей Мэллори по Чартерхаусу отреагировали неоднозначно. Джордж написал своему шаферу Джеффри Янгу, который тоже посоветовал быть осторожнее. Тогда Мэллори обратился за советом к знакомому доктору, который успокоил его. И Мэллори ответил Янгу так, словно обсуждал самочувствие экзотического и неизвестного существа: «Не вижу пока каких-то особенных физических факторов, по которым не стоило бы этого делать, хотя твое мнение, разумеется, заставило меня задуматься над тем, чтобы не переусердствовать. Будем действовать по ситуации».

Но медовый месяц в Альпах пришлось отложить. 28 июня 1914 года в далеком городе Сараево эрцгерцог Фердинанд пал от пули убийцы. Месяц спустя, за день до свадьбы Джорджа и Рут, Австро-Венгрия объявила войну Сербии. Международный кризис нарастал и ширился, на этом фоне свадебная церемония была скромной, но красивой, а жених и невеста, по словам одного из свидетелей, – «так хороши, что даже не верилось». Через шесть дней после свадьбы Британия объявила войну Германии. Вместо Швейцарских Альп Джордж и Рут отправились на побережье Северного Девона побродить по берегу моря, но эта идиллия быстро прервалась, когда их задержали, приняв за немецких шпионов. Покрывало страха и недоверия уже опустилось на Британские острова.

Война изменила все. Однажды, еще зимой 1910 года, Дункан Грант, Вирджиния Вулф, тогда еще носившая фамилию Стивен, и еще несколько друзей замаскировались под членов абиссинской королевской семьи и с братом Вирджинии Адрианом в роли переводчика сумели проникнуть на борт флагмана Королевского военно-морского флота. Мистификаторы обманули всех офицеров командования, заставив их поверить, что прибыла официальная делегация во главе с принцем Абиссинии, потребовали и получили полные воинские почести. Адриан говорил со своими замаскированными и украшенными драгоценностями друзьями на латыни, декламируя длинные отрывки из «Энеиды» Вергилия, которую выучил наизусть еще в детстве. «Принцы» что-то отвечали на смеси латыни и греческого. Один из старших офицеров корабля, приходившийся Адриану двоюродным братом, тоже оказался совершенно одурачен. Он извинился за отсутствие на борту абиссинского флага, приказал корабельному оркестру сыграть национальный гимн Занзибара – обе мелодии чем-то похожи – и сообщил делегации, что будет дан салют из восемнадцати пушек. От салюта «принцы» отказались, сославшись на плотный график. К этому моменту участники розыгрыша находились на грани паники. Начался дождь, грозивший смыть грим, а у Дункана Гранта стали отклеиваться усы, поэтому пришлось быстро закругляться. Назад «принц» и его свита ехали в особом вагоне, как и подобает королевским особам. Когда обман, впоследствии получивший название «Мистификация на Дредноуте», раскрылся, Дункана и Адриана как джентльменов попросили лишь извиниться перед первым лордом Адмиралтейства.

К концу октября 1914 года, когда на фронте погибли десятки тысяч молодых людей, а все ресурсы нации мобилизовали для войны, превосходящей все войны, известные до этого, такая проделка была уже немыслимой. Война уничтожила само понятие нормальности. Также она разрушила и разметала драгоценный мир поэтических и художественных талантов этого небольшого сообщества друзей. В первые дни многие друзья Мэллори записались на фронт: его младший брат Траффорд, его бывший студент Роберт Грейвс, брат Котти Сандерс Джек, альпинисты Зигфрид Херфорд и Хью Уилсон. «Мы теперь, – писал Руперт Брук, – стали частью нашего наследия». Через две недели Джеффри Янг попал на передовую сначала как журналист, а затем стал офицером медицинской службы. Джеффри Кейнс, ближайший друг Мэллори, вскоре проводил операции при мерцающем свете керосиновых ламп в подвалах разбомбленных домов. Сам Мэллори был освобожден от службы – школьным учителям полагалась отсрочка. Он всей душой надеялся на победу, но пока оставался в стороне от войны, ограничиваясь чтением лекций в Чартерхаусе.

Дух Блумсберийского кружка не имел ничего общего с войной. «Я работаю на правительство, которое презираю, ради целей, которые считаю преступными», – признавался Мейнард Кейнс в письме к Дункану Гранту. И все же он работал по 20 часов в день кряду на протяжении всей войны, объясняя финансовые премудрости в высоких правительственных инстанциях. Другие участники кружка оставались верны принципам или переходили в пассивное противостояние властям. Бертран Рассел угодил в тюрьму. Эдвард Форстер подписал контракт с Красным Крестом в Египте. Дункану Гранту разрешили пройти альтернативную службу, и он провел войну на ферме, выращивая репу. Клайв Белл писал, что он выступал против войны даже не из-за огромного числа потерь, а потому что она сделала мир беднее и лишила всех самого́ удовольствия жизни. Литтон Стрейчи, которому тогда было 34, в ответ на вопрос, почему он не сражается за цивилизацию, сказал: «Я и есть цивилизация, за которую вы сражаетесь». Стрейчи предстал перед военным трибуналом, поскольку отказался воевать по идейным соображениям. Когда судья спросил, что бы он сделал, увидев, как немецкий солдат насилует его сестру, Стрейчи с самым невинным и добродетельным видом ответил: «Я бы попытался встать между ними». Однако по мере того, как росли потери на фронте, такое остроумие ценилось все меньше.

В первые месяцы войны, когда британская регулярная армия оказалась почти полностью уничтожена, Мэллори часто ускользал из школы, чтобы навестить раненых в близлежащем госпитале, где Рут работала волонтером. Единственными его контактами с фронтом были ура-патриотические газеты и переписка с Джеффри Янгом, из которой он получал куда более правдивые сведения. «Мне все труднее оставаться школьным учителем, – писал он Янгу в конце ноября. – Сегодня прочел мрачную историю о сырости и холоде в окопах, мой камин теперь кажется настоящим позором… Я хочу избежать армии ради Рут, разве нельзя делать ту же работу, что и ты?»

С каждым днем мучения Мэллори становились сильнее. Он боялся за жену, которая в декабре забеременела, но новости с фронта не давали покоя, как и вид раненых на больничных койках. Каждую неделю приходили вести о смерти очередного друга или бывшего ученика школы; только за первые три месяца войны погиб 21 выпускник Чартерхауса. Мэллори ежедневно видел, как мальчиков учат воевать в кадетском Корпусе подготовки офицеров. Каждый месяц армии требовалось 10 тысяч новых младших офицеров, чтобы просто заменить погибших. В первые годы войны эти новобранцы поступали почти исключительно из университетов и государственных школ – целые классы выпускников отправлялись прямиком во Францию в звании младших лейтенантов. В 1915 году ни один выпускник Винчестера не пошел в Оксфорд, а Чартерхаус выпустил 411 юношей, и все они сразу пошли в окопы.

В 1914 году шансы британца в возрасте от 13 до 24 лет пережить войну были один к трем. Школы в среднем потеряли учеников пяти выпусков. В Итоне учились 1100 человек, а в войну погибли 1157 итонских «стариков». Веллингтон, где обучались всего 500 человек, лишился в итоге 699. Аппингем потеряет 447 человек, Винчестер – 500, Харроу – 600, Мальборо – 733, а Чартерхаус – 686. Клуб государственных школ Лондона лишился более 800 членов, и его пришлось закрыть. Из тысяч учащихся государственных школ, которые ушли на фронт, погиб каждый пятый. Кому повезло, служили на штабных должностях за линией фронта. А из тех, кто стал младшим офицером и попал в окопы, погибла половина.

Ранней весной 1915 года с помощью Эдди Марша Мэллори направил запрос в Адмиралтейство. Но Флетчер не одобрил эту идею. Он считал Мэллори ценным сотрудником, а по законам того времени отпускать или нет учителя на фронт решал исключительно директор учебного заведения. Однако другим учителям Чартерхауса Флетчер отправиться на войну разрешил. Гарольд Томпсон записался в армию в январе 1915 года и был убит на Сомме. Гарри Кембл вступил в Лондонский полк, дослужился до подполковника и погиб в бою в 1917 году. Уильям Габейн был разведчиком во Франции до возвращения в Англию в ноябре 1916 года. Ланселот Аллен служил капелланом на Сомме, Бернард Уиллет попал в артиллеристы, а Филип Флетчер с первых недель войны служил в войсках связи.

Ушедших коллег заменяли старые педагоги или калеки-ветераны, и Мэллори чувствовал себя все более одиноким в университетском городке, где количество ребят, носивших траурные повязки вследствие потери отца, дяди или брата на войне, продолжало стремительно расти. В апреле пришло известие, что брат Котти Сандерс – Джек, друживший с Мэллори, погиб в результате газовой атаки под Ипром. Это случилось в тот же день, когда Руперт Брук умер от заражения крови на маленьком острове в Средиземном море. Брук служил на флоте, был свидетелем осады Антверпена, а по возвращении в Англию, проживая в замке Уолмер с Вайолет Асквит, дочерью британского премьер-министра, написал сонет «Солдат», ставший самым известным англоязычным стихотворением войны:

Этот и еще несколько сонетов Брука опубликовали в сборнике «1914 и другие стихи» – тонкой книжке, которую за 5 лет переиздали 28 раз. Брук не дожил до своего успеха. По пути из Египта в Галлиполи корабль, на котором он плыл, 17 апреля сделал остановку на острове Скирос. Брук отправился побродить несколько часов по оливковым рощам, благоухающим тимьяном и шалфеем, и вскоре у него начался жар. Он получил письмо от Эдди Марша с вырезкой из Times, в которой был напечатан «Солдат». В пасхальное воскресенье декан собора Святого Павла читал стихотворение с амвона перед паствой – несколькими сотнями вдов, родителей и сирот. К утру 22 апреля Брук впал в кому, к вечеру температура у него поднялась до 41 градуса. На следующий день он умер от сепсиса, причиной которого стал укус инфицированного комара. Брука похоронили в «уголке средь поля на чужбине» на острове Скирос.

Мэллори был потрясен. «Боюсь, это правда, – писал он Артуру Бенсону 25 апреля, – что мне слишком повезло. Есть что-то неправильное в том, чтобы продолжать заниматься своим делом, когда столько друзей переживают тяжелые страдания. Сегодня я узнал, что Руперт Брук умер от заражения крови. Я отчасти смирился с тем, что друзья погибнут, но погибнут в бою, а не из-за нелепой случайности».

Еще более странным казалось то, как стали эксплуатировать смерть Брука люди, которые изо всех сил пытались найти образ героя в войне, которая превратила само это понятие в насмешку. Эдди Марш написал некролог для Times, текст подписал Уинстон Черчилль. Бруку стали писать посвящения и произносить в его честь хвалебные речи. Однако сам он, ни разу не побывавший в окопах, не писал о войне так, как это делали другие поэты, например Зигфрид Сассун или Уилфред Оун, но видел и чувствовал достаточно, чтобы понять, что война не возвышенное и благородное дело. «Это чертово кровопролитие, – писал он через три месяца после начала конфликта. – Половина молодежи Европы сгорела, ушла в небытие в непрекращающейся механической бойне современных сражений. Можно только поражаться человеческому упорству».

В мае пришли новые плохие известия: брат Мэллори Траффорд, поначалу воспринявший войну с восторгом, позднее писал домой о горах трупов, о тошнотворной вони в окопах, о черепе сослуживца, пробитом пулей… Вскоре он получил тяжелое ранение в ногу, но, к счастью, выжил. Через несколько дней Мэллори узнал, что еще один его хороший друг Гарри Гарретт погиб в Галлиполи. Наивно полагая, что служба пилота безопаснее службы солдата, Мэллори написал Эдди Маршу, ища связи, которые могли бы помочь пройти комиссию в Королевском летном корпусе, но из этой затеи ничего не вышло. Той весной в Чартерхаусе у Мэллори в классе было 20 учеников. Все, за исключением одного, ушли на войну, четверо погибли в бою. Лето 1915 года Мэллори провел в Пен-и-Пасс, в это время британская армия во Франции готовилась к битве при Лоосе.

В сентябре Рут родила девочку, которую назвали Клэр, одновременно пришло известие о гибели Хью Уилсона – друга Мэллори и его напарника по восхождениям. Роберт Грейвс, участвовавший в битве при Лоосе, писал, что за 8 месяцев его батальон обновил состав полностью пять раз. Лучший способ выжить на войне – получить ранение. И здесь существовала даже определенная градация. Наилучшие ранения, по совету Грейвса, можно получить тихими ночами на открытой местности, когда вероятность того, что пуля попадет в руку или ногу, наиболее высока, а спокойствие на линии фронта гарантирует, что пункты приема раненых не слишком загружены. Чтобы оказаться в такой ситуации, требовалось попасть в состав ночного патруля, прочесывавшего нейтральную полосу, хотя это занятие доставляло мало удовольствия – приходилось перебираться по трупам и наблюдать за борьбой крыс за обладание отрубленной рукой или головой.

Наконец поздней осенью 1915 года директор Чартерхауса сдался и предоставил Мэллори отпуск для вступления в армию. Джордж благоразумно добился назначения в подразделение гарнизонной артиллерии и после трехмесячного курса обучения распределился в подразделение, которое, как он заверил Рут, находится в безопасном месте за линией фронта. Накануне отправки в часть он ужинал с молодым офицером, впервые за 8 месяцев приехавшим домой в отпуск. «Подумать только, что переживают эти люди, – мрачно писал Мэллори жене, – похоже, жизнь ровным счетом ничего не значит, если в ней есть место войне».

На самом деле на фронте не существовало безопасного места. В первую же ночь на позиции немецкая пуля прошла между Мэллори и солдатом, шедшим в метре впереди. «И мы сразу тогда поняли, – писал он позднее, – что теперь смерть всегда будет рядом».

Мэллори распределили в расчет, обслуживающий четыре гаубицы. Они занимали позицию к северу от Арментьера, в 13 километрах к югу от Ипрского выступа. Командовал батареей капитан Литгоу, добродушный и пылкий шотландец. Младший лейтенант Джордж Мэллори делил комнату с лейтенантом Беллом, который отвечал за орудие № 4. Впервые Мэллори попал под артиллерийский обстрел в ночь на 14 мая 1916 года. Еще через 10 дней немецкий снаряд угодил в заднюю часть постройки, где они находились, но само помещение чудом уцелело. Он писал Рут 27 мая: «До сих пор я нисколько не нервничаю. Нас не сильно обстреливали. Постоянно слышишь то долгий нарастающий свист и следом взрыв, то быстрый свист и взрыв. Ухо быстро тренируется различать изменения тона звука и определять приблизительное расстояние до взрыва».

Два дня спустя, когда после интенсивной бомбежки пошел черный дождь, подразделение получило приказ переместиться южнее и занять новую позицию в Пикардии под Альбером, плацдармом для наступления на Сомму. «Очевидно, мы прибыли в горячую точку, – писал Джордж Рут. – Держись, милая. Я пришел сюда, чтобы сражаться».

«Никогда не забуду ночь, когда мы вышли из Арментьера и направились в Вими, – вспоминал денщик капитана Литгоу по фамилии Рэмси, который шел с Мэллори. – Лошади едва тащили повозки со снарядами и пушки. Мы еле-еле продвигались вперед. Солдаты пригибались как можно ниже к грязной колее, стараясь не намокнуть под дождем».

«После нескольких дней бомбардировки Вими, – писал Рэмси, – мы направились к Сомме, объединились с другой батареей и заняли позицию на Пионер-роуд, недалеко от Альберты… Это место хорошо запомнилось. Мы беспрерывно разгружали и подавали снаряды, стволы орудий были раскалены от постоянной стрельбы так, что не прикоснешься. Всюду, куда ни глянь, горы снарядов и пушки разного калибра и назначения, и все они стреляли, обрушивая снаряды на немецкие позиции. Пока мы работали, соседняя батарея потеряла всех своих офицеров – немецкий снаряд прилетел в столовую, где они ужинали. Двух наших младших офицеров отправили на замену, но на следующую ночь убило и их».

Мэллори не упоминал об этих потерях, лишь рассказывал в письме Рут от 16 июня об опасности обстрела с воздуха. Но была и другая «разновидность» ужаса – огромное количество трупов. Любая попытка что-либо вырыть в земле заканчивалась тем, что копавший натыкался на полуразложившееся тело. На новой позиции Мэллори жил в землянке, вырубленной в меловой породе. Под землей пахло гнилью и крысами, на поверхности – порохом, потом и кровью. Подразделение Мэллори, 40‐ю осадную батарею, прикрепили к 30-й группе тяжелой артиллерии, которая, в свою очередь, входила в состав 2-го артиллерийского корпуса. Для наступления на Сомме британцы установили по гаубице или миномету на каждые 15 метров немецкой линии. За семь дней, начиная с 24 июня, орудия выстрелили по немецким траншеям больше снарядов, чем было выпущено за весь первый год войны. Мэллори, Белл и их команды работали круглосуточно, сменяя друг друга каждые четыре часа. Новое утро начиналось с тяжелейшего обстрела, длившегося полтора часа, причем орудия работали так по всей линии фронта. Остаток дня темп бомбардировки несколько снижался, однако стрельба все равно шла без перерыва, и каждое орудие выпускало около тысячи снарядов. Ночью часть артиллеристов отдыхала, так как в ход шли тяжелые пулеметы, обстреливавшие тыл немецких линий с целью свести на нет попытки противника пополнить ряды.

Когда немцы открыли не менее мощный ответный огонь, земля вокруг позиции Мэллори начала дрожать, а воздух стонал от летящих снарядов, взрывы которых задували лампы и сотрясали бревна в самых глубоких укрытиях. Накануне штурма, 1 июля, Мэллори написал Рут длинное письмо, «судорожное размышление», как он его назвал, о природе религии и надеждах на духовное воспитание дочери. Он отмечал: «Понятие Бога должно формироваться постепенно на основе собственного духовного опыта ребенка».

Через три дня подошел грозовой фронт и наступили холода. Батарея продолжала стрелять круглосуточно, в темноте стволы орудий светились красным. Время от времени приходил полевой артиллерист и рассказывал чудовищные истории из окопов. Мэллори искал утешения в Шекспире, перелистывая карманное издание четырех пьес: «Ромео и Джульетты», «Гамлета», «Отелло» и «Короля Лира». Отцу он писал о погибших и умирающих, о целых полках, «сметенных пулеметами». 11 июля, перед началом второй фазы сражения, Джорджа отправили на передний край, в окопы, где в течение трех суток он занимал наблюдательный пункт, «малозаметное проволочное ложе в сырой глиняной яме». Его задачей было регистрировать артиллерийский огонь по дальнему редуту, ветряной мельнице на расстоянии более 7,5 километра. Открывавшийся ландшафт был истерзан разрывами снарядов, кое-где гротескно торчали остатки деревьев, а траншеи – полны «гниющих тел и разнообразных ужасов». В те дни Мэллори впервые увидел, как огнеметы сжигают заживо людей и как «жидкий огонь взрывается с огромными вспышками».

25 июля он дочитал роман Генри Джеймса «Крылья голубки» и написал Рут о чистоте и правде – о том, чем он дорожил в их отношениях. Реальность, однако, была совершенно ужасной. «Мои нервы не страдают от увиденного, чего не скажешь о носе. Слишком часто я вижу трупы. И испытываю гнев, потому что никто их не хоронит».

29 июля Мэллори оказался на волосок от гибели. Он сопровождал нескольких солдат в тыл от линии фронта, в какой-то момент группа попала под артобстрел. Позади Мэллори шли два его бойца, несших тяжелый моток колючей проволоки. Когда со всех сторон стали рваться снаряды, Мэллори и еще несколько человек тут же прыгнули в соседний окоп и переждали шквал огня. Когда наступила тишина, Мэллори выбрался наружу и увидел валявшуюся катушку с проволокой, а оба парня лежали в грязи и крови. Уцелевшие провели с телами весь день. Оба погибших были шотландцами из Порт-Глазго. Джону Форресту недавно исполнилось 22, а Александру Крейгу было всего 19. Мэллори настоял, чтобы их отнесли на станцию помощи, хотя все понимали, что они мертвы: взрывной волной им почти полностью оторвало головы.

Письма, написанные в течение долгого лета на Сомме, свидетельствуют о нарастающем отчаянии. 2 августа из грязной, кишащей крысами норы, в которой приходилось спать, Мэллори писал: «Куда ни глянь, везде неописуемое запустение, кое-где виднеются маленькие кресты… Бои очень тяжелые… Дело идет медленно. Я не герой и постоянно задаюсь вопросом: сколько еще осталось?» Через две недели, 15 августа, он признался Рут: «Я спокойно отношусь к мертвецам вокруг, но только если они недавно погибли. Обнаружил, что могу порассуждать с ними: между мной и вами разница лишь в одном – как между жизнью и смертью. Мужчин убивают на войне, это банальная истина, и вы тому подтверждение. А различия между нами не так уж и велики. Лишь отвисшая челюсть, меняющийся цвет кожи и все еще сочащаяся кровь из ран. С ранеными иначе. Всегда больно смотреть на них».

Через два дня Джордж узнал от Рут, что имя Роберта Грейвса опубликовали в списках погибших в Times, а затем – о чудо! – оказалось, что он выжил. Мэллори отреагировал на новость несколько странно, по всей видимости, его чувства сильно притупились – он уже привык к постоянному присутствию смерти. «Я не увидел имя Роберта в списках погибших, – написал он Рут 18 августа. – Я смотрю списки в Weekly Times. Должно быть, ему посчастливилось спастись. Он милый юноша, но я разочарован его стихами, жаль, что он их опубликовал».

Снова оказавшись на передовой в середине сентября, Мэллори в один из дней торопился по своим делам, но вдруг, проходя мимо какого-то солдата, остановился, чтобы рассмотреть его лицо. Он словно вглядывался в свое прошлое. Поначалу Мэллори даже не понял, жив этот человек или нет, видит он настоящего солдата или призрак. Он писал Рут: «Я сразу понял, что этот человек обладает качеством, которого почти ни у кого в окопах не осталось: для него явно существовал мир и за пределами фронта. У него были прекрасные проницательные глаза, и он задумчиво смотрел на меня, отвечая на вопросы. Уверен, что спроси я его осторожно: “Вы, наверное, ненавидите все это?”, он, вероятно, ответил бы очень сдержанно».

К октябрю мир Мэллори представлял собой плоскую, пустынную равнину до горизонта, покрытую топкой грязью. Он вспоминал, что не было ни сантиметра земли, не изрытого взрывами, и на всем пространстве не росло ни травинки. В этой трясине незаметно тонули люди. «Если когда-нибудь я скажу другу: “Иди в ад”, – размышлял Мэллори в письме домой, – он, вероятно, ответит: “Мне все равно. Разве я там уже не был?”»

4 октября пришло долгожданное известие о том, что Роберт Грейвс остановился погостить у Рут. 29 октября Грейвс написал Эдди Маршу, сообщив, что у Мэллори уже долго нет отпуска. В письме домой от 9 декабря Мэллори сообщил, что за 20 дней ни разу не видел солнца. «Нравится ли мне жизнь? – размышлял он после очередного дежурства на передовой. – Пожалуй, лучше сказать, что мне нравится жить».

Рождество 1916 года принесло долгожданные перемены. Благодаря вмешательству Эдди Марша Мэллори наконец получил отпуск и смог провести 10 дней дома с Рут и Клэр. По возвращении на службу его переподчинили одному из многочисленных полковников, которые обретались при штабе далеко от линии фронта. И забот у Мэллори оказалось не очень много, поскольку полковник, насколько можно судить, ничего не делал. Он напоминал, как писал Мэллори, китайского мандарина из оперы Гилберта и Салливана. Денщик Мэллори на гражданке работал парикмахером, так что теперь утро Джорджа начиналось с бритья в постели. После всех ужасов передовой жизнь полковничьего камердинера, которого, в свою очередь, балует собственный слуга, казалась совершенно сюрреалистичной. «Чувствую себя изгнанником в чужой стране», – писал он Рут 4 февраля 1917 года. Через три дня Мэллори узнал, что его рекомендовали на штабную должность офицера связи с французским командованием. После двух месяцев утомительного сидения в штабе он подал прошение о возвращении в свою батарею. 7 апреля Мэллори вновь оказался на передовой, сидел в открытом наблюдательном пункте и корректировал огонь артиллерии в подготовке к битве при Аррасе. За 6 дней, начиная с 9 апреля, 14 дивизий союзников при поддержке 2817 орудий продвинулись на 5 километров, и канадцы захватили хребет Вими. Потери составили 40 тысяч убитыми и 128 тысяч ранеными. Британцы считали это большой победой.

За день до битвы Мэллори по счастливой случайности выбыл из строя. Уже несколько месяцев его беспокоила лодыжка, поврежденная 8 лет назад в карьере возле родительского дома в Биркенхеде. Травма, которую тогда так и не диагностировали, на самом деле оказалась серьезной: это был перелом, кость срослась неправильно и теперь буквально разваливалась на части. Единственным решением была операция. К началу мая Мэллори вернулся в Лондон и прошел курс лечения в офицерском госпитале на Портленд-Плейс. Он не чувствовал стыда за то, что избежал таким образом смерти на фронте. Травма стала избавлением. «Траффорд, мой дорогой Траффорд, – писал Мэллори брату вскоре после возвращения в Англию, – я вернулся навсегда, слава богу».

Но пауза оказалась недолгой. Лодыжка зажила только к сентябрю, но уже летом Мэллори вернулся на действительную службу. Его командировали в Винчестер учиться использовать тяжелую артиллерию – новые орудия с дальностью стрельбы более 10 километров. Каждые выходные он был свободен и все время проводил с семьей. К тому времени Рут вновь была на последнем сроке беременности. Джеффри Янг, узнав об этом, писал из Италии, что с радостью станет крестным отцом. Ребенок у Мэллори родился в третью неделю сентября, в день, когда они с Рут получили ужасное известие о том, что Джеффри, раненный в начале месяца, потерял ногу. Для Мэллори это стало равносильно гибели мечты. «Это словно порча безупречной, идеальной вещи, – писал он матери Джеффри леди Элис Янг. – Мы обещали друг другу, что не вылезем из гор, если оба выживем, и я чувствую боль Джеффри как свою собственную».

В октябре Мэллори произвели в лейтенанты и направили во Францию. В Бельгии битва при Пашендейле продолжалась с конца июля. После трех месяцев непрерывных бомбардировок вся территория, подконтрольная британской армии, представляла собой дерновую пустошь из топкой грязи, отравленную газом и усыпанную военным мусором вперемешку с телами убитых людей и животных. Единственным способом избежать попадания в трясину было, как уже отмечалось выше, перемещение по дощатым настилам, проложенным поверх грязи. Эти настилы, являясь жизненно важными линиями снабжения, днем просматривались и простреливались врагом, передвигаться по ним можно было только по ночам. И люди шли в полной темноте вслепую, цепляясь за натянутые вдоль досок леера, а из темноты доносились стоны, причитания и отчаянные крики раненых, когда кто-нибудь все же сбивался с пути и тонул в бездонной грязи. «Чудовищный позор Пашендейла, – писал драматург Роберт Шеррифф, который был ранен в этом сражении, – доказательство того, что генералы полностью утратили связь с реальностью».

Избежав боя под Аррасом благодаря старой травме, Мэллори чудом пропустил и битву при Пашендейле. 8 октября он ехал на мотоцикле в Винчестер, чтобы отправить письмо, и заднее колесо заблокировалось на повороте. Мотоцикл занесло, Мэллори выбросило из седла, он врезался в столб ворот, раздробив правую ногу и вдобавок повредив большой палец. 16 октября его выписали из госпиталя Магдалены, все еще нетрудоспособного.

3 ноября все отпуска в британской армии отменили, а те, кто находился в отпуске, спешно возвращались к месту службы. На фронте назревал кризис. Старшие офицеры на передовой требовали прекратить сражение во Фландрии. Фельдмаршал Хейг, наоборот, продолжал наступать, с каждым днем пересматривая стратегические и тактические цели, чтобы рационализировать бессмысленную бойню. Мэллори смирился со смертью. «Со своей стороны, – писал он Джеффри Янгу 5 декабря, – я не намерен оставаться в живых до конца во что бы то ни стало». К счастью, ранение в ногу оказалось достаточно серьезным, и только после Рождества Мэллори признали годным к службе. К этому моменту зима окончательно вступила в свои права, и инициатива Хейга сошла на нет сама собой.

Новый год принес небольшую радость. Роберт Грейвс в свои 22 женился на восемнадцатилетней художнице Нэнси Николсон, Мэллори был шафером. Как писал Грейвс Эдди Маршу 29 декабря 1917 года, Мэллори «мой самый старый друг, оставшийся в живых». Свадьба состоялась 23 января 1918 года и прошла, как вспоминал позже Грейвс, «одновременно бурно и сдержанно». Жених был в парадной форме и при шпаге, в сапогах со шпорами. Невеста надела голубое платье и отказывалась соблюдать другие формальности[68]. В условиях военного времени почти нельзя было достать ни сахара, ни масла, и, когда Мэллори «снял с торта гипсовую имитацию глазури, гости разочарованно вздохнули; шампанское тоже являлось крайне редким товаром, и все поспешили к столу, на котором стояло несколько бутылок. Нэнси решила получить хоть что-то от собственной свадьбы и удрала с бутылкой шампанского».

Весной 1918 года Мэллори не покидала удача. 21 марта немцы пошли в Весеннее наступление, которое началось с самой интенсивной бомбардировки за всю войну. За 5 часов на британскую 5-ю армию обрушилось более 3 миллионов фугасных и газовых снарядов. Немецкие штурмовики в считаные дни отвоевали то, что англичане захватили на Сомме за полгода. В первые сутки в плен попала 21 тысяча британских солдат, за 9 дней это число выросло до 90 тысяч. Немцы захватили 1300 британских орудийных позиций. 9 апреля они вновь атаковали Ипр, и Хейгу пришлось воззвать к своим войскам: «Нас прижали к стене, но мы, веря в справедливость своего дела, будем сражаться до конца». К началу июня немцы достигли Марны и вышли на позиции для удара на Париж, как и летом 1914 года. Отчаянно пытаясь переломить ход сражения, британцы погнали на фронт всех трудоспособных мужчин. Только из госпиталей ежемесячно возвращалось 60 тысяч солдат, чьи раны и травмы признали «достаточно вылеченными», чтобы снова бросить этот человеческий материал в пекло войны.

Получив необъяснимым образом назначение на учебу, на этот раз на курсы командиров батарей в артиллерийской школе в Лидде, Мэллори остался дома. В его переписке имеется перерыв с конца 1917 года по сентябрь 1918 года, когда он счастливо жил с Рут и ее семьей в приморской деревушке Литтлстоун. Из портов Ла-Манша можно было слышать звуки канонады во Франции. Летом 1918 года, когда французы контратаковали на Эне, а американцы, приняв боевое крещение, выбили немцев из Белло Вуд, когда 15 тонн газа обрушились на линию союзников в ходе всего одной атаки, а немецкие потери превысили миллион убитыми и ранеными, Джордж и Рут отправились в отпуск в Шотландию, чтобы заняться скалолазанием. Как Мэллори удавалось не попасть на фронт 16 месяцев во время кульминации Первой мировой, остается загадкой, хотя тут чувствуется рука Эдди Марша. Когда Мэллори вновь оказался на передовой во Франции в конце сентября 1918 года, его перевели в 515-ю осадную батарею, занимавшую позицию между Аррасом и побережьем, достаточно далеко от линии фронта. Его командиром был майор Гвилим Ллойд-Джордж, сын премьер-министра. Британцы уже потеряли одного сына премьера – Раймонд Асквит был смертельно ранен на Сомме в 1916 году – и не собирались терять еще одного. Так Мэллори получил свой билет на выход из войны.

3 ноября Ллойд Джордж был вызван в Париж – его отец желал увидеться с сыном. «Счастливчик! – писал Джордж Рут. – Хотел бы я, чтобы мой отец был премьер-министром». Пять дней спустя, «прекрасным морозным и солнечным утром», Мэллори объявил о намерении «отправиться сегодня куда-нибудь, возможно, на поиски Джеффри Кейнса, который находится примерно в 30 километрах отсюда». Кейнс служил в пункте эвакуации раненых под Камбре. Вечером 11 ноября друзья поставили палатку и легли спать, но вскоре проснулись от криков и рева моторов. Выглянув наружу, они увидели, как весь фронт вспыхнул тысячами огней, зажженных в честь наступления мира. Брат Мэллори Траффорд присоединился к ним на следующий день, и они отметили мир вечеринкой в офицерском клубе в Камбре.

«Это был отличный вечер, – написал Джордж Рут утром, – таким должен быть обычный вечер британского офицера, обучающегося в государственной школе. Самое большое чувство, которое переполняет меня, – это восторг, который приходит после напряженной игры или гонки, после выигранной борьбы, где каждый израсходовал себя без остатка. И какая свобода сейчас! Меня захлестывают волны безудержной радости, какой мы не знали все эти четыре года. Сомневаюсь, осознавал ли я раньше, какой груз мы постоянно тащили на себе… Хочется сбросить с себя суровость, забыть об истерзанных нервах и стать прежде всего спокойным и добрым. Я чувствую, что победа нужна более всего, чтобы мы имели возможность успокоиться и стать добрее».

Роберт Грейвс не праздновал окончание войны. Он чувствовал лишь отчаяние и боль. Когда во Фландрии замолчали пушки, он вышел на улицу и в ту ночь «шел в одиночестве вдоль дамбы, проклиная войну, рыдая и думая о погибших».

С окончанием войны сразу возникла необходимость демобилизовать 6 миллионов человек и как-то их трудоустроить, притом что в экономике, поставленной на военные рельсы, две трети промышленных мощностей и рабочей силы были заняты производством оружия.

На бумаге победа была полной. Британия стала еще сильнее, ее города и пашни остались невредимыми, флот – непобедимым, армия – сильной, а враги были побеждены. На самом же деле война разделила нацию, духовно истощила ее и разорила финансово. Золотые запасы оказались исчерпаны, а государственный долг превысил валовой национальный продукт. Инфляция и безработица достигли невиданного уровня за последние 100 лет. Одни только налоги, в том числе пошлины на наследство, стали причиной настоящей экономической агонии – с 1918 по 1921 год четверть всех английских земель сменили владельца, переход богатств и собственности произошел в таких масштабах, каких не наблюдалось со времен Нормандского завоевания.

Старый друг Мэллори Джон Мейнард Кейнс констатировал: «Осенью 1919 года, когда я пишу эти строки, мы находимся в полнейшем застое. Усталость от напряжения, страхов и страданий последних пяти лет достигла апогея. Наша способность чувствовать, заботиться, выходящая за рамки вопросов личного материального благополучия, временно отключилась. Величайшие события и самые страшные предзнаменования не сдвинут нас с места… Мы совершенно выбились из сил и хотим отдыха. Никогда еще в наше время огонь в душе человека не горел так тускло». К 1922 году 2 миллиона безработных и полмиллиона ветеранов жили на улицах и побирались, выпрашивая одежду и еду.

Долгий кошмар войны вызвал всеобщее оцепенение и меланхолию, чувство изоляции, потерю жизненных ориентиров, желание к постоянной перемене мест – все это писатель Кристофер Ишервуд назвал «огромным музеем уродств нашего поколения». У некоторых, как, например, у Роберта Грейвса, война наложила колоссальный отпечаток на всю взрослую жизнь, каждый момент которой, как он вспоминал позже, вызывал внутренний крик и желание бежать без оглядки.

«Мы вышли из войны, – писал Герберт Рид, – точно такими же, какими попали в нее: ошеломленными, равнодушными, неспособными создавать и творить. У всех появилось лишь одна новая черта: истощение и изнеможение». Любая деятельность после войны, писала Вера Бриттен, была «не чем иным, как страстным жестом отрицания – отрицания всего того, чему нас научила бесконечность боли». Она потеряла жениха, брата и двух лучших друзей-мужчин, и ей более «не с кем было танцевать». «Война закончилась, началась новая эра, но мертвые не оживут», – констатировала Бриттен.

Официальные переговоры в Париже затянулись до 1919 года, и британское правительство создало Комитет мира, чтобы решить, как отметить победу. На первом заседании под председательством министра иностранных дел Керзона предлагалось провести четырехдневное празднование в августе 1919 года. Под давлением ветеранов и миллиона с лишним солдат, все еще ожидавших демобилизации, которые посчитали это пустой тратой денег, мероприятие сократили до одного лишь парада, назначенного на 19 июля. Толпы людей съехались в Лондон, чтобы посмотреть, как 15 тысяч военнослужащих пройдут маршем мимо временного памятника из дерева и гипса в Уайтхолле – кенотафа «Павшим героям». Если бы все погибшие смогли пройти по улице Уайтхолл в один ряд, парад продлился бы четыре дня. Если бы каждому погибшему отвели всего одну страницу, на которой он написал о своей жизни, то получилась бы библиотека из примерно 26 тысяч томов с объемом каждой книги в 600 страниц.

Педагогов, в том числе школьных, демобилизовали одними из первых, и к концу января 1919 года Мэллори вернулся в Чартерхаус. К тому моменту он вспомнил не одну причину, почему начал презирать директора школы (хотя Фрэнк Флетчер наверняка спас Мэллори жизнь, просто уберегая его от конфликта в первые два года войны). Он попал в стены, где витал дух убитых подростков, которых он учил. Бесконечные и заумные ритуалы и правила школы не давали Мэллори покоя, теперь он находил их еще более невыносимыми.

Мэллори попытался переосмыслить себя как учителя. Он написал письма своим старым друзьям Дэвиду Паю и Джеффри Янгу и предложил видение нового типа школы, которая не будет забирать мальчика из семьи, а наоборот, объединит ребенка с родителями. Написал о педагогике, которая будет поощрять воображение и вознаграждать эксперименты, чтобы содействовать личностному росту учеников. Мэллори также описывал школу, в которой спорт будет лишь одной из дисциплин, а не мерилом, определяющим человека.

Это была неосуществимая мечта. Понимая, что в Чартерхаусе нет будущего, Мэллори в поисках работы написал в Лигу Наций. 25 августа 1920 года у него с Рут родился третий ребенок – «здоровяк с кулачками и ножками, большим подбородком и очень толстыми щеками». Осенью Лига наняла его для подготовки репортажа о беспорядках в Ирландии. Со времен Пасхального восстания 1916 года остров был охвачен насилием[69]. Подавляющее большинство населения поддерживало «Шинн Фейн», что в переводе с ирландского означает «Мы сами», – политическую партию независимости. В ответ британцы направили 40 тысяч солдат, объявили вне закона ирландский парламент, запретили местные газеты и начали репрессии. Мэллори, симпатизировавший ирландцам, оказался в нужное время в нужном месте. Он дружил с Конором О’Брайеном, альпинистом с перевала Пен-и-Пасс, который снабжал ирландцев оружием. Мэллори написал О’Брайену и был допущен во внутреннюю структуру протестного движения. Он узнал о зловещих покоях Дублинского замка[70], стал свидетелем рейдов печально известных английских карательных отрядов, наблюдал, как Королевская ирландская полиция устраивает поголовные обыски. Однажды в Дублине его самого ночью разбудил неизвестный с пистолетом и потребовал сообщить, является ли он протестантом. «Обе стороны совершили ошибки, – писал Мэллори, – но национальные устремления и страстный идеализм наблюдается только у одной стороны. Именно к этому апеллируют ирландцы, когда восклицают: “Если бы только народ Англии знал! Если бы только они приехали и увидели!”»

Вернувшись в Лондон в первые дни нового, 1921 года, Мэллори находился в растерянности. Он хотел уйти из Чартерхауса, понимая в полной мере, что свои литературные замыслы, какими бы они ни были, невозможно реализовать, работая школьным учителем. Оставшиеся друзья – те, кто пережил войну, – по-прежнему были рядом, но жизнь у всех изменилась. Дункан Грант, так и не попавший на фронт, после войны жил вместе с Дэвидом Гарнеттом и Ванессой Белл, которая все еще была замужем за Клайвом. В 1917 году Джеффри Кейнс женился на Маргарет Элизабет Дарвин, внучке великого натуралиста. Весной 1918 года Джеффри Янг отправился к алтарю с молодой альпинисткой и актрисой Лен Слингсби, Мэллори был шафером у него на свадьбе. В том же году, вопреки всем ожиданиям, Мейнард Кейнс, о распущенности которого в Кембридже ходили легенды, влюбился в русскую балерину Лидию Лопухову (Лопокову), танцевавшую у Дягилева, на которой в итоге женился. К 1920 году даже Джеймс Стрейчи остепенился и вместе со своей женой, психоаналитиком Аликс Сарган-Флоренс, погрузился в работу всей своей жизни – перевод трудов Фрейда на английский. Да и сам Мэллори уже был отцом троих детей, верным и преданным мужем.

Пароксизм домашнего уюта стал хорошим противоядием, но так и не смог смягчить наследие войны. Этот эффект похмелья никуда не делся, даже когда упоминания о конфликте исчезли из вежливых бесед и заменились, как насмехался Роберт Грейвс, тривиальными вещами вроде свадьбы первой красавицы Лондона, актрисы леди Дианы Мэннерс, или обсуждением победы любимой лошади на скачках. Окончательное разрушение надежд пришло вместе с Версальским договором, официально завершившим Первую мировую войну, который подписали те же политики, что развязали конфликт в 1914 году. Зигфрид Сассун назвал его «миром, который положит конец всему миру». Вера Бриттен, прочитав условия договора, была вне себя, потому что документ полностью предавал все, за что сражались и умерли столько молодых людей: «Все эти политики знали, что из-за договора вспыхнет новая война, но им было плевать».

Мэллори чувствовал то же самое, что и большинство людей его поколения. Зима 1921 года принесла полную неопределенность. Работать в школе было невыносимо, Чартерхаус стал местом призраков, а его директор ничего не знал о бойне Первой мировой и вел дела так, словно ничего не изменилось, как будто война была всего лишь коротким эпизодом.

«Война выбила пол в бальном зале из-под ног английского среднего класса, – отмечал писатель и поэт Стивен Спендер. – Люди напоминали танцоров, подвешенных в воздухе и притворяющихся, что они все еще пляшут».

Джордж Мэллори по-прежнему «висел в воздухе», когда 22 января 1921 года получил записку от Перси Фаррара из Альпийского клуба: «Похоже, Эверест действительно будет покорен этим летом. Альпинистская партия отправится в начале апреля и вернется в октябре. Есть планы на это время?» Поначалу Мэллори колебался, не желая оставлять семью, тем более что сыну исполнилось всего 5 месяцев. Джеффри Янг, предложивший кандидатуру Мэллори Комитету Эвереста, рассматривал экспедицию как билет Джорджа из Чартерхауса в большой мир. Рут выступила категорически против, и Мэллори едва не отказался. Но Янг отправился к ним домой и привел свои аргументы. Он вспоминал: «Я застал их обоих, и за 20 минут разговора Рут поняла мою точку зрения – как много значило бы покорение Эвереста для карьеры Джорджа и его образовательных планов. И она посоветовала ему ехать в экспедицию».

9 февраля Мэллори встретился в Лондоне с Перси Фарраром, Фрэнсисом Янгхазбендом и Гарольдом Рэберном, назначенным руководителем альпинистской партии. Мэллори, по словам Янгхазбенда, принял предложение «без видимых эмоций». Через день он поблагодарил Джеффри Янга: «Только что меня утвердили участником экспедиции… Похоже, это очень важное событие наравне с новой работой, которую я надеюсь найти по возвращении, кроме того, это неплохо, чтобы встряхнуться от устоявшейся легкости теперешней жизни. Честно, требуется более серьезная платформа для обращения к выдающимся умам, чем статус учителя в школе… Надеюсь, у меня не будет причин сожалеть о твоих уговорах в пользу Эвереста. Я прямо воодушевлен открывающимися перспективами, и Рут тоже. Спасибо тебе за это». Итак, Мэллори принял решение. Через два месяца ему предстояло отплыть в Индию.

Две недели судно Hatarana со снаряжением и запасами экспедиции стояло на якоре в водах реки Хугли в ожидании свободного причала в доках Калькутты. Наконец утром 10 мая, когда Джордж Мэллори сошел на индийский берег с корабля Sardinia, место освободилось. Планировалось, что разгрузка займет день, но нетерпеливый Мэллори, обремененный собственным багажом, который занимал 35 мест, договорился, что основную часть экспедиционного груза отправят следом за ним, и поехал на станцию Силда, чтобы сесть на вечерний поезд Darjeeling Mail, шедший на север, до Силигури. В Силигури – небольшом торговом поселении в 11 километрах от холмов, вырастающих из Индийской равнины и образующих предгорья Восточных Гималаев, Мэллори пересядет на поезд «Дарджилинг» Гималайской железной дороги. Эта узкоколейка, петляя по горным склонам, поднимается на высоту более 2 километров к горной станции Дарджилинг – летней резиденции правительства Бенгалии. Дарджилинг стал перевалочным пунктом для экспедиции.

Поездка длиной около 650 километров началась в жаре и пыли. Дарджилингский почтовый, пуская клубы дыма и пыхтя, понесся по однообразному ландшафту рисовых полей и бамбуковых рощ, мимо плантаций кокосовых пальм, бетеля и бананов. Через три часа поезд с оглушительным грохотом промчался по длинному мосту через реку Падму и ушел в ночь – в длинные тени от яркой луны и слабый свет сотен умолкших деревень с таким количеством жителей, которое Мэллори даже вообразить не мог. На рассвете, когда поезд приблизился к городу Джалпайгури, на горизонте впервые ненадолго показались заснеженные вершины. Они выглядели одновременно и пугающе, и захватывающе. В Силигури Мэллори оказался вскоре после шести утра и выпил чаю в уютной столовой, предназначенной, как и все подобные заведения на линии, исключительно для европейцев. Местные носильщики тем временем быстро выгружали багаж, чтобы перенести его на поезд Дарджилинг-Гималайской дороги, который отправлялся ежедневно через 35 минут после прибытия почтового поезда из Калькутты.

За Силигури путь около 11 километров шел по открытой местности мимо огромного поля, где стоял отряд Янгхазбенда перед вторжением в Тибет в 1904 году, до станции Сукна, где наконец начался подъем, сначала постепенный, через лес огромных бомбаксов и салов, а затем почти игрушечные вагоны поезда стали подниматься все выше и выше в туман. В Курсеонге, в 50 километрах от Силигури и в 30 от Дарджилинга, Мэллори сошел с поезда и отправился пешком, чтобы размяться. Он поднимался, любуясь зелеными равнинами Бенгалии, лежавшими теперь на 1,5 километра ниже, и реками, похожими с такой высоты на серебряные ленты. Взглянув вверх в какой-то момент, Мэллори впервые увидел массивы Кабру и Канченджанги, их высота превосходила все, что ему доводилось видеть в Альпах. Глубокий и ровный зеленый цвет чайных полей завораживал, но больше всего Мэллори поразил, как он написал Рут в первом письме из Дарджилинга, «лес, красивый и таинственный, покрывающий окрестные холмы ковром невероятных оттенков зеленого – от самого темного до очень яркого. В одном месте, особенно там, где я шел впереди поезда, увиденное точь-в-точь напомнило лесистые склоны на китайских картинах, посредством которых выражают некие глубокие религиозные чувства».

Вскоре пошел дождь, и пришлось снова занять место в вагоне. Состав продолжал подниматься мимо кукурузных полей, через пихтовый и сосновый лес. От знойных низин, откуда Мэллори отправился всего несколько часов назад, остались лишь смутные воспоминания. Воздух на станции Гум – самой высокой на линии (2255 метров) – был холодным, а ветер пронизывающим. Отсюда начинался спуск длиной 6,5 километра к Дарджилингу. Мэллори надеялся еще раз увидеть Канченджангу, но теперь на горизонте были облака.

На вокзале Дарджилинга толпа женщин-носильщиц с налобными обвязками для поддержки груза, который переносят на спине, ждала, чтобы поднять багаж на холм к Дому правительства, где Мэллори отвели место как личному гостю губернатора Бенгалии лорда Рональдсея. Он добрался до особняка на рикше, которую тянули и толкали три человека народности лепча – коренных жителей Сиккима. Мэллори в письмах называет их просто кули – этим термином англичане обозначали любого работающего туземца, будь то тибетец, непалец или индиец.

Он предпочел бы остановиться в отеле Everest на Окленд-роуд, где поселились Буллок и его молодая жена-американка, либо в отеле Bellevue, в котором разместились сотрудники Индийского геодезического управления Оливер Уилер и Генри Морсхед с супругами по приезде из штаб-квартиры в Дехрадуне. Чета Уилер прибыла в Дарджилинг 30 апреля, Морсхеды – тремя неделями ранее. Но руководитель экспедиции Чарльз Говард-Бери решил поселить Мэллори и врача Сэнди Уолластона в гостевом доме Дома правительства – в роскошных апартаментах с отличным видом на город. Мэллори прибыл в Дарджилинг 11 мая в три пополудни, а уже вечером его ждали на официальном приеме, который устраивал лорд Рональдсей.

Мэллори писал Рут, что мероприятие оказалось нарочито показным в викторианском стиле. Списки гостей и приглашения были отпечатаны на бумаге с тиснением, за гостями ухаживали слуги, разодетые в красные ливреи, играл оркестр, роскошь сервиза поражала – красивые тарелки, блюда, чаши и посуда из хрусталя. Гостей было 30, они прибывали парами. Мэллори сопровождал Иви Морсхед. Он был знаком с братьями ее мужа по Винчестеру. Генри Морсхед шел в паре с миссис Грэм, ее муж руководил миссией и школами в Калимпонге. Уилеры, поженившиеся всего за 7 недель до этого в Бомбее, прибыли вместе с Буллоками и сразу же разговорились с Сэнди Уолластоном, который приехал в Бомбей из Марселя 30 апреля. «По морю добрались хорошо, – сообщал Уолластон в письме Артуру Хинксу, – но поездка через всю Индию была отвратительной и долгой». В Дарджилинг Уолластон попал только 9 мая и пробыл, таким образом, в городе всего два дня.

Руководитель альпинистской группы Гарольд Рэберн жил в отеле Everest с 23 апреля. Он не терял времени и нанял обслуживающий персонал для экспедиции – 4 поваров и около 40 носильщиков-шерпов. Шерпы – тибетский этнос, однако большинство их давно живет в районе Солу-Кхумбу, в окрестностях Эвереста с непальской стороны Гималаев. С помощью Говарда-Бери, который приехал в Дарджилинг в начале мая после визита к вице-королю лорду Редингу, Рэберн снабдил всех нанятых работников сапогами, одеялами, шапками, меховыми рукавицами и теплой одеждой. Носильщикам, которым предстояло работать в высотных лагерях, сверх того выдали спальные мешки на гагачьем пуху. Требовалось еще найти переводчика, так как только Генри Морсхед говорил по-тибетски. Говард-Бери вскоре подобрал две подходящие кандидатуры. Это Гьялцен Кази, выросший в Сиккиме и свободно владевший тибетским – мог читать и переводить даже сложные буддийские писания, и тибетец Цетен Вангду, служивший сначала в тибетской, а затем в индийской армии в Египте во время войны.

Рэберн, будучи шотландцем, равнодушно относился к британской помпезности. Он тихо беседовал с геологом Александром Хероном, назначенным в экспедицию Геодезической службой Индии, когда прибыл Говард-Бери, а следом лорд Рональдсей в сопровождении двух адъютантов в полном парадном облачении. В зале воцарилась тишина – губернатор обходил гостей, здоровался и обменивался несколькими фразами с каждым, как того требовал протокол. Дальше вечер пошел заведенным порядком. Слуги проводили гостей к их местам за столом и на протяжении всего вечера стояли позади, готовые прийти на помощь по первому требованию. Играла музыка, все непринужденно беседовали до десерта, затем лорд Рональдсей поднялся, чтобы выпить за здоровье императора. Все встали, когда оркестр заиграл «Боже, храни короля».

Дальше спокойное течение вечера было прервано. Едва все вновь расселись по местам, в зал ввалилась весьма странная фигура в поношенной и помятой одежде. Александр Келлас, отсутствие которого в Дарджилинге уже сильно беспокоило Говарда-Бери и Уолластона, прибыл в Дом правительства, одетый по-походному, к тому же он насквозь промок, пройдя пешком более 6 километров из Гума. Келлас находился в Индии с июня 1920 года и почти весь год провел в экспедициях, исследуя горные хребты на северо-восточной границе Непала и испытывая кислородный аппарат, предназначенный для восхождения на Эверест. В Дарджилинг он вернулся только вечером 10 мая, сильно уставший и с плохим самочувствием, и поэтому сразу же лег в постель и проспал почти весь следующий день, в итоге опоздав на губернаторский обед. В свои 53 года Келлас был не так молод, чтобы выдерживать такой темп путешествий и восхождений. Он понимал, что вымотался, кроме того, его мучала дизентерия, однако он ни словом не обмолвился о своем состоянии. Ни Говард-Бери, ни даже старые друзья Келласа Морсхед и Уолластон ничего не знали и были рады, что ветеран-альпинист, незаменимый участник экспедиции, наконец появился.

Мэллори, так же, как и Рэберн, не терпевший формальностей, сразу же почувствовал симпатию. «Келлас прекрасен, – писал он Рут 17 мая. – Этот шотландец с совершенно чудовищным английским не вписывается ни в какие рамки. Он прибыл на ужин у губернатора, когда все уже сидели за столом, и выглядел очень растрепанным… Его внешность идеально подошла бы для фарса о каком-нибудь алхимике. Он очень худощавый, невысокого роста, узкогрудый и к тому же сутулится. Лицо кажется гротескным из-за маленьких очков и длинных усов с заостренными кончиками».

Мэллори отмечал, что «писать о персоналиях рано», однако за несколько дней в Дарджилинге он составил впечатление обо всех своих коллегах, и оно, в общем-то, оставалось неизменным до конца экспедиции. С Буллоком все было понятно – старый школьный друг ничуть не изменился. Уолластона Мэллори тоже знал и восхищался им: «абсолютно преданный и бескорыстный человек». Морсхеда он посчитал «очень милым человеком, весьма скромным и вежливым, очень похожим на братьев и внешне, и манерами, но значительно ниже их ростом».

Другим спутникам Мэллори дал менее лестные оценки. Геолога Херона он посчитал скучным. Гарольда Рэберна назвал человеком «крайне раздражающим» с диктаторскими замашками, без чувства юмора, начисто лишенным спокойствия и «постоянно ошибающимся в своих суждениях». Что касается руководителя экспедиции Говарда-Бери, Мэллори счел его «слишком крупным землевладельцем, не только с предрассудками тори[71], но и с сильно развитым чувством иерархии и презрением к людям другого статуса; он очень любезен с лордом Рональдсеем, слишком любезен, как мне иногда кажется».

Самые резкие комментарии Мэллори приберег для Оливера Уилера – человека, которого он никогда не видел и чьи потрясающие достижения на Эвересте так никогда и не признал. «С Уилером почти не общался, но ты знаешь мою неприязнь к канадцам. Думаю, придется проглотить большой комок в горле, прежде чем смогу привыкнуть к нему. Боже, ниспошли мне слюну».

В последующие дни, пока участники экспедиции и их жены наслаждались отдыхом в Дарджилинге – теннисом, бадминтоном и гольфом, неспешно пили чай в клубе Gymkhana, сидя в кожаных креслах и почитывая Times и Illustrated London News месячной давности, посещали послеобеденные скачки в Лебонге, танцевали и пили коктейли по вечерам в отеле Everest, в общих чертах вырисовывался маршрут экспедиции. На встрече утром 12 мая Говард-Бери рассказал Мэллори, Буллоку и Уолластону – новичкам в Гималаях, что из Дарджилинга в Тибет ведут два пути, оба хорошо известные британцам еще со времен миссии Янгхазбенда. Первый путь идет прямо на север через Сикким к Кампа-Дзонгу – через Гангток, долину Тисты и перевал Серпо-Ла, который Янгхазбенд преодолел в июле 1903 года во время первого дипломатического визита в Тибет. Предполагалось, что этим маршрутом пойдет Морсхед, основной обязанностью которого как сотрудника Индийской геодезической службы было заполнить белые пятна – нанести на карту неизведанные земли шириной более 100 и длиной более 360 километров, расположенные к северу от непальской границы и к югу от реки Цангпо/Брахмапутры, русло которой исследовали Райдер и Роулинг в 1904 году. В итоге благодаря исследованию Морсхеда на британских картах появилось 39 тысяч квадратных километров новых территорий.

Второй путь частично совпадал с традиционным торговым маршрутом между Индией и Тибетом, по которому в 1904 году прошел отряд Янгхазбенда, а в 1920 году – сам Говард-Бери во время разведки. Этот путь идет из Дарджилинга в Калимпонг, через перевал Джелеп-Ла и тибетскую границу в Ятунг, затем по долине Чумби в Пхари и далее на север в Гьянцзе и Лхасу. Примерно в 50 километрах за Пхари есть ответвление – тропа ведет через перевал Дуг-Ла и дальше на запад, по ней, согласно источникам Говарда-Бери, за 4–5 дней было можно добраться до Кампа-Дзонга.

Путь в Кампа-Дзонг, которым предстояло идти Морсхеду, был несколько короче, но, как выяснил Янгхазбенд еще в 1903 году, трудно проходим для большого войска. В течение нескольких дней тропа вилась по знойной долине Тисты, где в большом обилии выпадали осадки и было полно пиявок, и была узкой – ее проложили по скальным выступам над рекой и ее не менее бурным притоком Лачен – и совершенно непригодной для мулов и лошадей. Сейчас сезон хорошей погоды подходил к концу, над равнинами Бенгалии повисли муссонные тучи, и оба пути в Тибет обещали быть непростыми. В Дарджилинге осадки уже начались, ни дня не проходило без проливных ливней. Говард-Бери торопил всех. Экспедиции требовалось как можно быстрее оказаться на Тибетском нагорье в надежде, что горы не пропустят муссонный фронт в Чумби и в долины к северу от Эвереста.

В соответствии с планом Говарда-Бери Морсхед и его команда геодезистов отправились из Дарджилинга 13 мая. Основной костяк экспедиции разбили на две части по 50 мулов и 20 носильщиков в каждой, одна группа стартовала 18 мая, другая – днем позже, чтобы не перегружать жилье – почтовые бунгало специально располагались в дне пути друг от друга на всем протяжении до Гьянцзе. Первыми отправились Уолластон, Уилер, Мэллори и Говард-Бери, за ними последовали Рэберн, Келлас, Буллок и Херон. Пока экспедиция шла по главному торговому пути, она оставалась на постоянной связи с внешним миром. Телеграфные линии работали на всем пути от Дарджилинга до Гьянцзе, а письма, отправленные из Пхари с почтовыми курьерами, попадали в Дарджилинг всего через три дня. Все три экспедиционные группы должны были встретиться в Кампа-Дзонге, а дальше им в буквальном смысле слова предстояло сойти с карты и отправиться по неизведанному пути, по которому, как предполагалось, британцы через 7 дней достигнут Тингри-Дзонга – местечка, где находились гарнизон тибетской армии и торговый склад. Эту деревню планировалось использовать как базу для исследования северных подступов к Эвересту.

Наверное, единственным человеком в экспедиции, кого Говард-Бери мог с полной уверенностью отправить одного в неизвестность, был Генри Морсхед. Морсхед родился в графстве Корнуолл в 1882 году и был убит при невыясненных обстоятельствах в джунглях Бирмы в 1931-м. Это был человек действия, настоящий исследователь, решительный и рассудительный, физически сильный, крепкий и неимоверно выносливый. Один из друзей Морсхеда называл его карманным Гераклом среднего роста (метр семьдесят шесть) с несгибаемой волей. Он был абсолютно равнодушен к неудобствам, наделен от природы луженым желудком, способным переваривать любую еду. При этом Морсхед, тяжело работая, мог обходиться без еды и даже воды в течение нескольких дней. Он получил образование военного инженера, специализирующегося на топографии, картографии, проектировании и строительстве укреплений, и стал сотрудником Индийской геодезической службы в 1906 году. Затем последовало целое десятилетие необычных экспедиций, наиболее драматичной из которых стала серия путешествий вверх по течению Брахмапутры с южной стороны Гималаев через джунгли северо-восточного Ассама в самое сердце ущелья Ярлунг-Цангпо.

Ни Цинский Китай, ни Британия не смогли разместить войска на северо-восточной границе Индии, поэтому примерно девятисоткилометровый рубеж, протянувшийся от Бутана до северной Бирмы, оставался неделимитированным. С 1858 по 1894 год британцы предприняли четыре неудачные попытки укротить местное население. Каждый раз британского представителя убивали аборы, или, как их ныне называют, ади – представители этого народа использовали стрелы и копья, отравленные смертельным ядом, получаемым из растений. Когда в 1911 году очередной политический офицер, посланный в регион, был найден мертвым, терпение британцев лопнуло. Объявив тактической целью умиротворение ади, а стратегической – проникновение в регион и картографирование притоков Брахмапутры, британцы организовали масштабную карательную экспедицию, главным компонентом которой стал исследовательский отряд Морсхеда. 2 тысячи солдат, в основном гуркхи, получили аптечки с большим количеством хинина и противоядием. Поддержку отряду оказывали 35 сотен представителей племени нага – заклятых врагов ади, вооруженные копьями. Каждый воин-наг надеялся вернуться домой с головой врага в качестве трофея. Это был неравный бой: винтовки и пулеметы Максима против камней, отравленных копий и стрел[72].

Едва аборигенов усмирили, настало время исследователей. Геодезические партии отправились вверх по рекам Дибанг и Лухит – крупным притокам Брахмапутры. Условия для работы оказались поистине чудовищными: горные склоны крутизной до 40 градусов, покрытые непроходимыми джунглями, речные потоки, стекающие по отвесным стенам, невыносимая жара и огромное количество пиявок внизу. Выше в горах ночами температура падала настолько, что люди замерзали насмерть. «Лично я отдал бы границу китайцам, если бы они попросили, – писал офицер одной из партий своей матери. – Я никогда не видел более ужасного места».

Морсхед, однако, был в своей стихии. В 1911 году он провел четыре месяца в горах Лухит (территория современных штатов Ассам и Аруначал-Прадеш), питаясь только рисом, собачатиной, жуками и личинками, продираясь сквозь бесконечные заросли малоизученных и ядовитых растений и подвергаясь постоянной опасности наткнуться на тигра или разъяренного слона. Приходилось выживать в тлетворном климате – влажность была как в турецких банях, вспоминал он. И все это только для того, чтобы установить «Юнион Джек» на спорной территории, на которую претендовали китайцы и которая была отмечена единственной деревянной колонной, обозначавшей южную границу империи Цин.

К маю 1913 года Морсхед успешно составил карту всего бассейна Дибанга, добравшись до истока реки и доказав, что он берет начало на южном склоне Гималаев, а не прорезает Гималайский хребет. Исследуя верховья Дибанга, Морсхед встретил тибетцев из Кхама, которые предложили провести его вверх по Брахмапутре в Тибет. Так появилась возможность решить одну из самых больших загадок гималайской географии – тайну ущелья Ярлунг-Цангпо. В 1884 году, как уже упоминалось выше, пандит Кинтуп выяснил, что Цангпо, текущая на восток от Кайласа вдоль северного склона Гималаев, и Брахмапутра, вытекающая из гор более чем на 3,5 километра ниже, – одна и та же река, но никто ему не поверил. Теперь, когда воинственные племена были подавлены, а притоки нижней части Брахмапутры успешно исследованы, Морсхед объединил усилия с Фредериком Бейли в поисках ответа на загадку.

Отправившись в неизвестность 16 мая 1913 года, оба исследователя преодолели два высоких перевала и добрались до деревушки Шоуа в верховьях Диханга – так в Аруначал-Прадеше называют Брахмапутру, где были сразу же схвачены тибетцами, которые никогда не видели европейцев и посчитали их китайскими шпионами. Спасая жизнь, Бейли и Морсхед сумели бежать, а затем отправились на север, сделав большой обход с запада и вновь вышли к реке, но уже со стороны Тибета. Они попытались спуститься вниз по течению в Индию, но вскоре путь преградила огромная пропасть, в которой ревела вода, а отвесные стены поднимались на высоту нескольких километров. Вернувшись вверх по реке, они достигли местечка Цетанг (ныне четвертый по величине город Тибета), недалеко от Лхасы, и после продолжительных походов по региону в середине ноября прибыли в Индию через Бутан, а Морсхед составил карту всего маршрута. Удалось подтвердить, что река Цангпо действительно протекает по одному из самых глубоких и длинных ущелий на Земле и что, прорезав горы, она поворачивает и течет в обратном направлении на протяжении почти сотни километров, прежде чем делает новый поворот на юг, в леса Ассама. Именно за счет такой интересной и неожиданной конфигурации получался резкий перепад высот – более 2 километров по вертикали менее чем за 160 километров по прямой.

Когда наконец Бейли и Морсхед, преодолев почти 3 тысячи километров пешком, добрались до Индии, то остались без гроша в кармане, а внешний вид их был, мягко говоря, жалок. Бейли вспоминал, как долго пришлось объяснять индийским пограничникам и полиции, кто они такие: «На пограничном посту я по-новому взглянул на Морсхеда. В Тибете мы вообще не обращали внимание на одежду. Там было больше про духовные ценности, а не про то, кто в каких лохмотьях ходит. Но теперь, когда мы стояли перед инспектором полиции, пришлось признать, что в плане гардероба Морсхед выглядит не очень».

Бейли ни в чем не уступал своему коллеге. И вообще это тоже был парень не промах. Бейли участвовал во вторжении Янгхазбенда в Тибет, вместе с Райдером и Роулингом в 1904 году исследовал верховья Цангпо/Брахмапутры, дошел до Кайласа. В 1910 году именно Бейли придумал план переодеть Далай-ламу XIII в почтового гонца во время побега его святейшества в Индию, это был единственный раз, когда живое божество разносило почту его величества. В 1911 году Бейли прошел более 2700 километров по юго-восточному Тибету, исследуя верховья рек Меконг и Салуин, и добрался до Индии с северо-востока. Помимо этого Бейли был блестящим натуралистом, открывшим десятки новых видов растений, в том числе легендарный гималайский голубой мак, носящий ныне его имя – Meconopsis baileyi. Однажды он спасся в лавине, сумев самозадержаться или, как говорят альпинисты, самозарубиться на склоне с помощью сачка для ловли бабочек. В Первую мировую войну, воюя во Франции и Галлиполи, Бейли был трижды тяжело ранен, а затем стал британским шпионом, мастером перевоплощений и путешествовал под видом буддийского священника и австрийского солдата. В Ташкенте и Самарканде Бейли устроил большевикам такие проблемы, что за его голову назначили большую награду, но поймать так и не смогли[73].

В Морсхеде Бейли нашел достойного попутчика. Через четыре дня после начала экспедиции в верховья Брахмапутры он записал в своем дневнике: «Заметил еще одну особенность Морсхеда, которая поначалу меня весьма встревожила. Во время исследований здесь невозможно не подцепить пиявок и приходится останавливаться, чтобы снять их. Однажды на привале я обнаружил на себе более 150 этих тварей. А Морсхед, казалось, был к ним совершенно равнодушен. Вначале я подумал, что такое безразличие – следствие того, что он заболел лихорадкой, но позже убедился, что это не так. Он, безусловно, был в полном здравии, но стоял, покрытый пиявками так, что кровь вытекала у него из ботинок. Он был поглощен своим занятием, словно маленький ребенок, не обращающий внимание на перемазанное вареньем лицо». Бейли понял, что для Морсхеда вообще не существовало препятствий, и такие пустяки, как несколько десятков пиявок, уж точно не могли потревожить его покой. Бейли также обнаружил, что его компаньон совершенно бесстрашен: он «так мало думал об опасности, что не подозревал о существовании такой вещи, как риск».

Морсхед не был альпинистом, экспедиция на Камет с Келласом в 1920 году – единственный случай, когда он пытался взойти на настоящую трудную гору. Тем не менее Эверест уже давно был у него на уме. В мае 1914 года, узнав, что Роулинг планирует провести разведку летом 1915 года, а штурм горы назначить на 1916 год, Морсхед сразу же предложил свои услуги в качестве геодезиста и был принят. Однако очевидно, что Эвереста было бы недостаточно. С энтузиазмом школьника Морсхед спешно написал Бейли записку: «Зимой 1915–1916 годов, пока остальные члены группы Роулинга будут отдыхать в Дарджилинге перед последним этапом исследования, мы с тобой могли бы прогуляться и исследовать северную границу Бутана. Сообщи как можно скорее, что думаешь по этому поводу».

Прежде чем Бейли успел ответить, началась война. Морсхед в составе полевой роты инженерных войск, как и следовало ожидать, активно участвовал в боевых действиях, в частности в битве при Лоосе. Он был дважды отмечен в донесениях командованию, награжден орденом «За выдающиеся заслуги» и чудом выжил в битвах на Сомме, при Аррасе и в Пашендейле, чтобы слечь из-за окопной лихорадки[74]. Война для него закончилась 25 сентября 1918 года, когда во время поиска переправы через канал близ французского города Камбре рядом с Морсхедом разорвался снаряд. Пострадавшего с тяжелым ранением в ноги доставили в пункт разбора раненых, на следующий день прооперировали и эвакуировали в госпиталь в Руане. К декабрю 1919 года Морсхед вернулся в Индию, служил на северо-западной границе в Вазиристане, что принесло ему еще одну награду – медаль «За службу в Индии» с тремя пряжками. Едва вернувшись со службы, Морсхед вместе с Келласом отправился на восхождение на Камет.

«Я недолго отдыхал в Дехрадуне, – писал Морсхед старому другу Джеку Хазарду, своему заместителю командира на Сомме. – Пришлось оставить жену и спешно уехать». «Оставить жену» означало, что супругу Морсхеда Иви, впервые приехавшую в Индию без денег, без друзей, никто не встретил в порту. Очевидно, какими бы ни казались эти люди потомкам, сентиментальными они точно не были.

К моменту, когда утром 13 мая геодезическая партия Морсхеда собралась в Дарджилинге, ее участники уже нанесли на карту почти 6,5 тысячи квадратных километров территории Сиккима. Сделать это удалось за несколько недель, пока остальные члены экспедиции на Эверест добирались до Дарджилинга. Морсхед рассматривал предстоящую задачу как вызов, как возможность завершить то, что начали много лет назад люди, которыми он восхищался, – Роулинг, Бейли и Райдер, а также пандиты Хари Рам и Кинтуп. Если ради этого требовалось оставить жену и четырехмесячного ребенка, то так тому и быть – Морсхед чувствовал себя обязанным завершить исследование.

На одной из групповых фотографий участников экспедиции на Эверест 1921 года видно, что они одеты в широкие куртки с поясом и бриджи, геолог Херон – в пальто из верблюжьей шерсти, Говард-Бери – в твидовое пальто, с подходящим по цвету галстуком и жилетом, на шее Мэллори шерстяной шарф. Когда писатель Джордж Бернард Шоу увидел этот снимок, он произнес фразу, ставшую весьма известной: эта сцена напоминает «пикник в Коннемаре, застигнутый снежной бурей». И действительно, в начале экспедиции никто из ее участников не выглядел героем.

Утром 18 мая Мэллори и Уолластон пришли к Уилеру в отель Bellevue, и тут обнаружилось, что 18 носильщиков, прибывшие тремя часами ранее, все еще сортируют грузы и спорят, кому что нести. Вскоре группа приросла четырьмя поварами и денщиком, которые привели 50 мулов. Вскоре, впрочем, все отправились в путь, причем Мэллори, Уилер и Уолластон поехали на машине. Пунктом назначения было бунгало Пашок, расположенное на отроге с видом на слияние рек Ранджит и Тиста в 30 километрах и на высоте около 1,5 километра. Автомобильная дорога заканчивалась в 10 километрах от селения Гум, и предполагалось, что оттуда уже все пойдут пешком.

Но автомобиль почти сразу же вышел из строя, и Мэллори с Уолластоном пересели на пони, а Уилер, чувствовавший себя в Азии как дома, быстро нашел рикшу. Затем начался дождь. Говард-Бери остался, чтобы проводить вторую группу 19 мая. Позднее он намеревался совершить двойной марш и догнать авангард в Калимпонге. Говард-Бери писал Янгхазбенду: «Муссон обрушился на нас со всей мощью, и ливень идет до сих пор». На самом деле это был еще не муссон, а то, что местные жители называют «чхоти барсат» – дожди, предвещающие приход муссона, то есть дальше должно было стать только хуже. Мэллори ехал, держа в руках зонтик от солнца, прикрыв пробковый шлем промасленной тканью и с рюкзаком на спине, выпирающим из-под плаща. Выглядел он, по его собственному признанию в письме к Рут, нелепо и смешно. Но Мэллори радовался, что они, по крайней мере, выбрались из Дарджилинга.

Дорога от деревни Гум шла по хребту, поросшему каменными дубами, а затем круто спускалась через чайные плантации и заросли древовидных папоротников высотой до 9 метров, стволы которых были усыпаны орхидеями и венериными волосами. Дождь не прекратился, даже когда путешественники около шести вечера добрались до деревянного бунгало на четыре комнаты, расположенного на высоте более чем 600 метров над рекой. В одной комнате находился магазин, две другие были заняты, а четвертая предназначалась для всех троих. Окна выходили на долину, за которой виднелся Калимпонг – следующий пункт назначения. По воспоминаниям Уилера, всю ночь шел сильный ливень, и «шум от него походил на ураган».

Уолластон, однако, был в восторге. Он и в самых смелых мечтах не мог представить такой роскоши, особенно после того, что довелось пережить в Африке и Новой Гвинее. «Вы просто входите в помещение, – писал он, – а там мебель, ножи и тарелки, лампы и даже библиотека со старыми журналами и романами». Пока это была не экспедиция, а экскурсия в классическом имперском стиле. При каждом бунгало состоял чоукидар – смотритель, который обеспечивал постояльцев дровами, молоком, кухонной утварью, кроватями и даже матрасами. В объявлении указывалось, что партиям из двух человек надлежит путешествовать с тремя слугами: поваром, носильщиком и уборщиком, последнему вменялось в обязанность чистить туалеты и подметать бунгало после использования. Наем кули для помощи повару и для организации пикников считался необязательным, но путешественникам настоятельно рекомендовали нанимать такого помощника. Ни один кули не должен был нести более 23 килограммов, каждому из них выплачивали, как говорилось в уведомлении, треть дневной стоимости мула. Если путешественник отправлялся в Тибет, рекомендовалось взять несколько упаковок печенья, флаконов туалетной воды и упаковок душистого мыла в качестве подарков высокопоставленным чиновникам и ламам. Эти дары подносились слугой, кроме того, обязательно дарились хадаки[75].

Следующее утро не отличалось разнообразием – дождь не стихал, и Уилер решил идти пешком, а Мэллори и Уолластон снова поехали верхом. По крутой дороге вниз примерно за 5 километров путешественники потеряли более 600 метров высоты, спустившись к Тисте, затем они разделились. Тракт, по которому могла проехать повозка, зигзагами уходил в гору на 16 километров, а тропа для кули, по которой пошел Уилер, шла гораздо круче вверх – на расстоянии 8 километров набор высоты через густые леса до Калимпонга составил километр.

Калимпонг оказался довольно крупным поселением с лавками, церквями, чайными плантациями, почтой и телеграфной линией. Бунгало было большим и красивым – на шесть комнат с верандой, а в саду росли розы и гибискусы. Уилер прибыл около трех пополудни, всю вторую половину дня писал письма и дневник, а затем вместе с Мэллори, Уолластоном и Говардом-Бери, который приехал на муле в конце дня, отужинал в компании местного миссионера и трех его дочерей. Еда была восхитительной, а вот с выпивкой не заладилось. «TT!» – записал Уилер в дневнике[76]. К десяти вечера все уже были в своих кроватях, но прежде Говард-Бери сообщил неутешительные новости.

Выяснилось, что армейские мулы, в Дарджилинге выглядевшие упитанными и холеными, оказались совершенно непригодными для работы и в жару, и в горах. Шесть из них выбыли из строя в первый же день, еще несколько отказались работать во время крутого подъема в Калимпонг. Получилось так, что экспедиция вообще была крайне плохо оснащена вьючными животными. Из 100 мулов 27 несли пожитки погонщиков. При самых благоприятных обстоятельствах каждое животное могло взять не более 75 килограммов. Имея в наличии только 73 мула, Говард-Бери был вынужден оставить часть грузов в Доме правительства. Отправляясь в горы, британцы запаслись всем необходимым на три с половиной месяца. А чтобы пробыть в регионе до сентября, как планировалось, потребуется доставить оставшиеся грузы в июле или августе. Если бы армейские мулы совсем отказались работать, экспедиции пришлось бы полагаться исключительно на добрую волю тибетцев, которые менее чем поколение назад видели, как их отцов убивал отряд Янгхазбенда. Однако хорошей новостью стала встреча Говарда-Бери с Дэвидом Макдональдом, исполняющим обязанности политического агента в Сиккиме, пока старый друг Морсхеда Фредерик Бейли, недавно назначенный на эту должность, добирался из Англии. Макдональд тут же телеграфировал в Ятунг и тибетским властям в Пхари с указанием подвезти припасы и обеспечить транспорт в долине Чумби.

На следующий день, 20 мая, предстоял сравнительно легкий переход чуть более 20 километров. Маршрут пролегал вдоль самых красивых изгородей из дурмана, которые Говарду-Бери доводилось видеть, – густых зарослей шестиметровой высоты, украшенных огромными белыми цветами, которые буквально светились в сумерках. Однако все мысли начальника экспедиции по-прежнему были заняты мулами, которые продолжали доставлять неприятности. Дождь тоже добавлял проблем, он лил такими потоками, что непромокаемая одежда приходила в негодность за считаные минуты.

От Педонга до Ронгли, следующего этапа пути, дистанция всего 20 километров, но тропа спускалась более чем на 900 метров до реки Риши-Чу, затем, после пересечения границы с Сиккимом, пришлось набирать ту же высоту, однако теперь тропа оказалась мощенной камнями, что затрудняло передвижение. Путники пообедали в скромном бунгало в местечке Ари, а затем продолжили спуск еще на 600 метров, в удушающую жару, чтобы достичь Ронгли, где остановились на ночлег. Говард-Бери вновь восхищался флорой, здесь росли нежно-розового цвета орхидеи, шелковица и грецкий орех, и повсюду в полном цвету потрясающие деревья из семейства чайных с белыми цветами, известные на местном языке как чилауни. Уилер, в свою очередь, лечил мозоль на ноге размером с шиллинг. Желудок тоже не давал ему покоя. Один из мулов умер в пути от истощения, и Уилер стал опасаться, что такая же участь ожидает кого-то из людей. Дела с транспортом обстояли настолько плохо, что пришлось сделать незапланированную остановку. Первая группа отдыхала в Ронгли, вторая – в Ари.

23 мая предвещало быть жарким, и вскоре после рассвета Буллок отправился на поиски бабочек. Внизу, в Ронгли, Уилер, Мэллори и Уолластон тоже встали рано и, пройдя около 8 километров по правому берегу Ронгли-Чу, через леса с огромными лиственными деревьями до 12 метров в диаметре, начали крутой подъем к Седонгчену – скучному скоплению бамбуковых хижин, расположенному всего в 15 километрах, но на высоте 2130 метров. Из 50 мулов, с которыми передовой отряд вышел из Дарджилинга, только 14 были готовы к работе. Когда же караван достиг Седонгчена, ни одно животное не смогло пойти дальше. Говарду-Бери ничего не оставалось, кроме как отправить всех мулов обратно в Дарджилинг и искать новый транспорт. С этой целью пришлось вступить в переговоры с торговцами шерстью, чьи караваны с перевала Джелеп-Ла в Тибет шли непрерывным потоком. Лица этих людей были темными от жира, они носили длинные черные волосы, перевязанные красными шнурками, а в ушах – красивые серьги из кораллов и бирюзы. Эти тибетцы «дружески улыбались и радостно здоровались», вспоминал Говард-Бери, но оказались настолько искушенными торговцами, что у британцев почти не осталось возможности для маневра.

На следующий день пришлось набрать 1,5 километра высоты по каменной тропе, точнее, даже по ступенькам. Однако теперь остались позади джунгли и пиявки, а путешественники оказались в сказочной стране дубов, магнолий, серебристых елей, нежных примул и цветущих рододендронов всевозможных оттенков и цветов – красных, сиреневых, желтых, белых. Наконец распогодилось, нанятые уже на этой высоте пони и мулы оказались очень выносливыми и без проблем несли самые тяжелые грузы. Говард-Бери смог вздохнуть спокойно.

Альпинисты остановились на ночь в Гнатонге, эта деревушка на высоте 3650 метров представляла собой скопление каменных хижин в ложбине. Все деревья здесь давно пустили на дрова, в результате место, как отметил Уилер в дневнике, выглядело «грязным и мрачным». Кладбище, на котором похоронили погибших британцев в результате вторжения Янгхазбенда в 1904 году, тоже никому не подняло настроения. Говард-Бери назвал деревню «самым унылым местом», которое обязано своим существованием только тому, что это первый британский форпост по ту сторону Джелеп-Ла и тибетской границы. Из-за постоянных туманов и осадков, которых здесь выпадало до 5 тысяч миллиметров в год, грязь была такой же ужасной, как и во Франции во время войны. Тем не менее в деревне имелись почтовое отделение и телеграф, и Говард-Бери смог отправить послание через Джелеп-Ла в Ятунг «мистеру Айзексу, главному клерку мистера Макдональда, с просьбой договориться о пони и мулах в Ятунге и Пхари».

Говард-Бери, кроме того, предложил Мэллори и Уилеру отказаться от дарджилингских пони сразу после перехода через Джелеп-Ла. Это помогло бы сэкономить сколько-то рупий, однако идея никому не понравилась. Мэллори придержал язык, но выплеснул чувства в письме к Рут, написанном той же ночью: «Я чувствую, что мы никогда с ним поладим. Говард-Бери нетерпимый человек. Он умный, имеет свое мнение, но ему не нравится, когда кто-то знает то, чего не знает он. Ради хорошего климата в коллективе я стараюсь не затрагивать некоторые темы, есть сферы, которые нам обоим вообще обсуждать не стоит». Мэллори, кроме того, признался, что его сильно беспокоит Рэберн. Руководитель восхождения и Говард-Бери были как масло и вода, а Рэберн – критичный, всегда недовольный и начисто лишенный чувства юмора, уже настроил против себя Уилера и Буллока, не говоря уже о Мэллори. Такая напряженность спустя всего неделю после начала экспедиции не сулила ничего хорошего. «До свидания, прекрасный лесистый Сикким, – писал Мэллори 24 мая, – и добро пожаловать бог знает куда! Посмотрим».

На следующее утро Уилер поднялся в пять утра, но из-за отказа одного из тибетских сирдаров, то есть руководителей носильщиков, вставать так рано, пришлось задержаться до половины девятого, к этому времени туман окутал окрестные склоны, а холодный дождь лил стеной. Уилер сначала пошел пешком, чтобы согреться, а затем верхом отправился на четырехтысячный перевал Туку-Ла. Пройдя мимо жалкого местечка, называвшегося Купуп, Уилер преодолел разлившийся от дождей ручей и продолжил подъем по крутой тропе серди карликовых ив и рододендронов, по камням и через осыпи и еще через 4 километра достиг перевала Джелеп-Ла высотой 4386 метров – ворот в Тибет. В непогоду и на пронизывающем ветру отдохнуть на перевале не удалось. Не обращая внимания на сложенные из камней чортены и молитвенные флаги, обозначавшие высшую точку, Уилер погнал своего мула вперед и вниз. Через несколько минут быстрого спуска по крутой и каменистой тропе он вдруг вышел из тумана и дождя и впервые за несколько недель увидел чистое лазурное небо, а вдали – белую снежную вершину Джомолхари, вздымающуюся более чем на 7300 метров.

Отчасти назло Говарду-Бери, а отчасти чтобы проверить свое состояние, Мэллори поднялся на Джелеп-Ла пешком и, к своему удивлению, обнаружил, что именно спуск на 1,5 километра с перевальной седловины вызвал головную боль и усталость. Буллок, отстававший на день, тоже почувствовал недомогание из-за высоты и отправился спать, не поев перед переходом через Джелеп-Ла. За три дня они набрали более 3600 метров высоты.

Уилер, напротив, оказался в отличной форме. Он радовался, что перешел перевал и что более не придется идти под дождем, а на пути вниз сосновые и пихтовые леса напомнили ему о канадских Скалистых горах, где прошла его юность. Отец Уилера, блестящий геодезист и картограф, основал Альпинистский клуб Канады, и Уилер начал серьезно заниматься восхождениями в возрасте 12 лет. В 15 он проводил четыре месяца – каждое лето и часть осени – поднимая грузы и исследуя самые отдаленные уголки этих горных районов. Его мастерство и огромная физическая сила обратили на себя внимание Тома Лонгстаффа, который в 1910 году вместе с Уилером взошел на вершину «канадского Маттерхорна» – горы Ассинибойн (3618 метров). Восхождение заняло 21 час, Лонгстафф позже назвал его самым трудным в своей жизни. Двадцатилетний Уилер произвел на него впечатление выносливого и сильного альпиниста. В 1911 году Уилер стал самым молодым человеком, принятым в Альпийский клуб, его кандидатуру одобрили такие знаменитости, как Колли, Мамм и Лонгстафф, которые видели его в действии в канадских горах.

Несмотря на все достижения и признание, никто из участников экспедиции 1921 года не считал Уилера альпинистом. Его взяли в экспедицию лишь геодезистом, и его главной обязанностью было найти подступы к горе. Если задача Морсхеда состояла в картографировании нескольких тысяч квадратных километров неизвестной местности, то от Уилера требовалось с максимальной точностью нанести на карту рельеф ближайших окрестностей Эвереста – 520 квадратных километров самой суровой горной местности в мире. В течение двух месяцев Уилер будет предоставлен самому себе, он проведет больше времени на огромных высотах, чем остальные участники, работая ежедневно и помногу, невзирая на погоду. «Ему было труднее и тяжелее всех нас, – писал позже Говард-Бери, – он заслуживает самой большой благодарности за работу». Он мог бы добавить, что именно Уилер, а не Мэллори, найдет маршрут на гору.

Тропа круто пошла вниз, и Уилер, не сбавляя темпа, спустился к реке к трем пополудни, поднялся по правому берегу Амо-Чу до деревни Чумби, где еще раз пересек реку и продолжил путь к Ятунгу, прибыв в бунгало около 17:30. Опередил его только Говард-Бери. Их встретил слуга с подносом, на котором, как писал Уилер в письме своей жене, «стоял чайник со свежим молоком и сахаром!» Угощение прислала миссис Макдональд, супруга торгового агента. Уилер также с радостью узнал, что его ждут несколько писем от жены, отправленных из Дарджилинга 23 мая. Таким образом, корреспонденция всего за двое суток преодолела более 160 километров. Говард-Бери объяснил, что почтовые курьеры двигаются по маршруту, разбитому на восьмикилометровые отрезки, по эстафете, не останавливаясь ни днем ни ночью, и каждый курьер преодолевает свой отрезок бегом. Говард-Бери надеялся, что эту практику удастся распространить значительно дальше и таким образом организовать регулярное почтовое сообщение до самого Эвереста.

Когда подтянулись остальные участники, миссис Макдональд, как записал Уилер в дневнике, превзошла саму себя, приготовив «роскошный ужин… белая скатерть и салфетки, суп, отбивные, индейка и овощи, холодное мясо и салат, клубника со сливками, галеты и редис, кофе и под конец виски с содовой и мятный ликер». Ужин оказался очень кстати, ведь, как писал Мэллори Рут, «мы перебивались совершенно невкусной едой. То, что нам подают вместо хлеба, отвратительно, а наши повара готовят каши, которые попросту несъедобны».

Говард-Бери предусмотрительно распорядился остаться на день в Ятунге, чтобы отдохнуть, пополнить запасы сахара, ячменной муки и картофеля, а также нанять новых носильщиков и мулов для подъема по долине Чумби и на Тибетское нагорье. Последняя задача «оказалась не из легких», отметил Уилер в дневнике. Слыша жаркие споры, которые доносились из палатки Говарда-Бери, Уилер радовался, что эту обязанность с него сняли. В общей сложности экспедиция наняла 17 запасных носильщиков, 46 мулов и 4 пони, и это только для авангардной группы.

Утром 27 мая новобранцам устроили смотр, и экспедиция отправилась в путь. По воспоминаниям Говарда-Бери, выглядела процессия внушительно: Уолластон и он сам на пони, переводчики Гьялцен Кази и Цетен Вангду тоже верхом, сопровождал всех небольшой эскорт из военного гарнизона. Перед отъездом из Ятунга Говард-Бери отправил телеграмму Янгхазбенду. Депеша достигла Лондона как раз вовремя – ее зачитали на юбилейном ужине Королевского географического общества. Новость о том, что экспедиция прибыла в Тибет, встретили овациями.

К участникам на целый день присоединился заведующий канцелярией в Ятунге мистер Айзекс, который любезно согласился сопровождать Говарда-Бери на экскурсию в два ближайших монастыря. Путь шел вдоль берегов Амо-Чу по усыпанной полевыми цветами долине. Здесь росли желтый барбарис и карликовые рододендроны, белые клематисы и орхидеи, а еще ветер приносил аромат диких роз. Эти запахи напомнили Говарду-Бери прошлогоднее путешествие.

В 5 километрах от Ятунга долина сузилась, и сразу за руинами крепостной стены, возведенной китайцами, высоко на склоне холма стал виден бонский монастырь Пунаганг, как сообщил Айзекс. В красивой деревушке Галинка они задержались, чтобы посетить храм, более новый, принадлежащий школе гелуг. Говард-Бери остановился перед массивным молитвенным барабаном высотой в два человеческих роста и почти 2 метра в диаметре. Внутри него хранились свитки более чем с миллионом молитв, и при каждом полном обороте барабана раздавался звук колокольчика, означавший, что молитвы произносятся. «Ом мани падме хум – да здравствует драгоценность в лотосе!» – сделал примерный перевод Говард-Бери. Он несколько раз покрутил барабан и позже написал, что лишь отчасти сделал это в шутку в надежде, что «миллионы молитв помогут нам».

За Галинкой на реке начался каскад впечатляющих водопадов, а когда тропа пошла через рощу диких вишен и задул ветер, воздух наполнился белыми лепестками. Вскоре путникам пришлось еще раз пересечь реку и пройти через большое поле валунов, после чего они попали на прекрасную травянистую равнину – долину Лингматанг, которая в незапамятные времена находилась на дне древнего озера. На отроге над долиной виднелся монастырь Донка, где Говард-Бери надеялся увидеть своего старого друга Геше-ламу, «очень образованного и пользующегося большим авторитетом человека». Как оказалось, лама уехал в Лхасу, но молодые монахи тепло встретили путешественников. Говард-Бери восхитился, увидев 108 томов Канджура – первой части тибетского буддийского канона – и сравнил мастерство тибетской каллиграфии с лучшими манускриптами Средневековья. Затем ему показали святилище оракула, который тоже был в отъезде – принимал целебные воды в горячих источниках Камбу, которые Говард-Бери хорошо помнил. Тибетцы считали, что священные источники способны излечить каждую из 440 болезней, от которых страдает человечество.

Трон оракула был золотым, его одеяния – пурпурными, а богато украшенный головной убор, который он надевал, перед тем как впасть в транс, – украшен серебряными черепами, символами непостоянства жизни. Этот символизм отлично поняли все участники экспедиции. Когда Говард-Бери вышел из тускло освещенного масляными лампами святилища на открытую веранду, то замешкался, пока глаза привыкали к солнечному свету. Затем все расселись на низких скамейках, и монах внес поднос с агатовыми чашками, прикрытыми серебряными крышками. Говард-Бери внутренне поморщился: ему уже далеко не впервые доводилось пробовать тибетский чай, вкус которого весьма специфичен. Такой чай готовят с маслом и солью, иногда добавляют ячменную муку, для европейца это скорее суп, но приличия требовали пить его с удовольствием. Говард-Бери так и не смог привыкнуть к вкусу прогорклого масла в чае, хотя в ходе экспедиции выпил не одну сотню чашек, соблюдая этикет.

Оставив монастырь, они спустились в лощину, а затем пустили пони в галоп по открытой равнине, пока она не сузилась. Затем вновь начался смешанный лес из березы, лиственницы, можжевельника, ели, пихты и рябины. Преодолев ручей, путники стали подниматься вверх по узкому ущелью и примерно через 20 километров добрались до Гаусты, название в переводе с тибетского означает «луг радости». Это была не деревня, а пост для почтовых курьеров с маленьким бунгало на две комнаты, несколькими глинобитными хижинами и единственной чайной лавкой. Пост располагался посреди огромного ущелья на высоте более 3600 метров. Уолластон и Уилер обрадовались остановке, так как оба заболели. Уилер сразу же лег в постель и не вышел к ужину, который, кстати, оставлял желать лучшего. Правда, перед сном успел написать жене письмо, умоляя ее прислать шоколад. «Экспедиционная еда совершенно не в моем вкусе, – отмечал он. – Мэллори говорит, что на восхождении ест больше 100 граммов шоколада в день, и я с ним согласен – нужно есть сладкое».

Всю ночь шел дождь, но к утру подморозило и распогодилось, а возле бунгало лег свежий снег. Говард-Бери позавтракал гусиными яйцами и все утро любовался новыми для него растениями: бледным ирисом, одной из разновидностей калины, желтой жимолостью, несколькими необычными рододендронами и прекрасными экземплярами голубого мака Бейли. Уилер, в свою очередь, ничего не ел, но, по крайней мере, был в состоянии передвигаться. Судя по его дневнику, день выдался сырым и холодным, шел сильный дождь, пока они преодолевали 26 километров до Пхари с набором высоты в 700 метров – до отметки 4360 метров. Часть пути Уилер проделал на пони Говарда-Бери, затем пересел на пони Уолластона, а последние несколько километров прошел пешком вместе с Мэллори. Через примерно 7 километров пути по пологой местности с мягкой почвой они впервые увидели крепость Пхари, а за ней белую вершину Джомолхари – гору-богиню[77] на фоне яркого синего неба. Сильный ветер срывал снег с вершины, и путники испытали нечто вроде благоговения. Как позже напишет Мэллори Рут, «Джомолхари, вертикально вырастающая из равнины на высоту более 2700 метров, конечно, представляет великолепное зрелище, но при свете дня, как бы ни были огромны ее утесы, они не очаровывают, а скорее ужасают, от них веет холодом». Они знали, что Эверест выше еще на 1,5 километра.

Название деревни Пхари в переводе с тибетского означает «священный холм». Трудно было представить себе более неподходящее название для поселения, буквально утопающего в нечистотах. Деревня располагалась на широкой, плоской и бесплодной каменистой пустоши, подверженной постоянным ветрам. От лютого холода местные жители спасались лишь огнем, топливом для которого служил исключительно ячий кизяк. «Это самое грязное обиталище, которое только можно себе представить», – писал Мэллори. На улицах, покрытых отбросами, своры собак дрались за иссохший труп пони, в лавках под открытым небом продавали уже давно просроченные мясо и сыр, а дети с немытыми волосами выпрашивали еду, глаза их были красны от ветра, а лица – темны от жира.

Тем не менее здесь пришлось задержаться, чтобы подтянулась вторая группа и чтобы люди и животные успели отдохнуть. После Пхари назревала транспортная проблема, так как вскоре после деревни каравану предстояло сойти с основного торгового пути Дарджилинг – Лхаса и повернуть на запад, к Кампа-Дзонгу. Говарду-Бери требовалось несколько дней, чтобы нанять новых носильщиков и животных и снова встретиться с дзонгпёном, без сотрудничества с которым британцы не могли продолжать путь. Более того, нужно было перегруппировать и участников экспедиции. После выхода из Дарджилинга прошло всего 11 дней, за которые караван преодолел почти 200 километров, но, как писал Мэллори домой, «полагаю, если оценивать состав экспедиции объективно, очевидно, что шансов подняться на Эверест у нас немного. Трудности, выпавшие на нашу долю за этот короткий срок, сказались на всех. Доктор Келлас прибыл в Пхари, страдая от энтерита, и, хотя сейчас ему уже немного лучше, его несут на импровизированных носилках. Уилер который день страдает от несварения желудка, в последние два дня он совсем плох и путешествует с трудом. Рэберн выглядит слабым. Однако Херон, Говард-Бери и я в полном порядке, а Буллок и Уолластон, похоже, идут на поправку».

Бунгало оказалось жалким и слишком маленьким для всей группы, дров тоже не имелось, однако, по крайней мере, это жилье находилось на некотором расстоянии от деревни. Говард-Бери решил поднять моральный дух и приказал вскрыть экспедиционные запасы продуктов, потому что все уже устали от маленьких порций местной еды, приготовленной все «теми же отвратительными поварами». Свежая почта тоже подняла настроение, и Уилер был поражен, получив письма от жены, доставленные в Дарджилинг всего двое суток назад.

Во второй половине дня прибыл дзонгпён со своей свитой и подарком для иностранцев – овцой. «По обычаю, – вспоминал позже Уилер, – принято дарить шарф, который дают, когда приходит время расставаться. Чиновникам большого ранга шарф кладут на стол или на поднос, вручают равным по положению и надевают на шею нижестоящим». Вместо хадака Уолластон подарил дзонгпёну большую сигару, которую тот, «очевидно, не оценил. И вообще дзонгпён выглядел уставшим и нездоровым».

На следующий день Говард-Бери нанес ответный визит дзонгпёну и подарил несколько электрических фонарей. Ранее невиданная диковинка сначала напугала, а потом обрадовала хозяина. После чайной церемонии и обмена любезностями Говард-Бери и Херон отправились в монастырь, в котором начальник экспедиции побывал годом ранее, чтобы подарить монахам фотографии и подарки. В монастырь британцы попали в разгар службы. В темном помещении, освещенном сотнями масляных ламп, монахи нараспев читали из священных книг. По возвращении в Пхари участники экспедиции узнали, что дзонгпён пригласил их на ужин на следующий вечер, хотя было очевидно, что прийти смогут не все. Келлас, в частности, не вставал с постели с тех пор, как прибыл со второй группой около часу ночи. Уилер провел утро, наблюдая за установкой палаток. Поздно вечером пришла труппа танцоров, которые устроили небольшое представление во дворе бунгало. Актеры в масках, одетые в красные шаровары и малинового цвета кофты и увешанные пучками из ячьей шерсти, исполнили, как писал Уилер, «различные бессмысленные трюки и несколько полусальто. Один мужчина играл на барабане, женщина – на цимбалах. Бери дал артистам две рупии, что несказанно их обрадовало».

На следующее утро Говард-Бери, взяв в провожатые только чоукидара, отправился верхом в тумане к ближайшей гряде невысоких холмов в надежде найти хорошее место, чтобы сфотографировать Джомолхари. Вскоре всадники поднялись выше облаков, которые теперь простирались перед ними, подобно белому морю, а над головой сияло солнце. Выбравшись на высоту почти 4900 метров, дальше Говард-Бери и его спутник пошли пешком, пока не оказались прямо напротив горы. Ветер дул очень сильный и холодный, поэтому, сделав несколько кадров, начальник экспедиции поспешил назад.

Пока Говард-Бери отсутствовал, среди носильщиков в Пхари произошел небольшой мятеж, который поднял сирдар, чтобы отвлечь внимание от своих проделок. С самого начала экспедиции он уреза́л продовольственные пайки и продавал излишки на стороне. Сирдара уволили вместе с парой поваров, которые хуже всего готовили и любили выпить. Улучшенное питание и отдых позволили Уилеру и Уолластону немного поправиться, однако Келлас, по словам Говарда-Бери, «отказывался от еды и был очень подавлен своим состоянием».

Так что в гости к дзонгпёну вечером 30 мая отправились только Буллок, Мэллори, Рэберн и Говард-Бери. Их ждал прекрасный ужин: сначала печенье и сухофрукты, затем подали рубленую баранину, макароны и овощи на пару. Запивали все это бренди и крепким имбирным вином, способствующим пищеварению. В ходе беседы через переводчиков дзонгпён, родившийся в небольшой деревушке между Кампа-Дзонгом и Шегаром, сообщил много полезной информации о маршруте – названия деревень, имена их старост, рассказал о наличии вьючных животных, качестве фуража и источниках хорошей воды по пути. Он также сообщил, что напишет своему брату, который жил в одной из деревень впереди, с тем чтобы тот оказал англичанам содействие. Говард-Бери вернулся в лагерь под глубоким впечатлением от авторитета Далай-ламы, а еще он мысленно благодарил своего старого друга и коллегу Чарльза Белла, усилия которого открыли и существенно облегчили путь к Эвересту. Один-единственный приказ из Лхасы пошел, будто волна, по Тибетскому нагорью, гарантируя сотрудничество и содействие всех местных властей.

Уилер и Херон в отсутствие начальника занялись сортировкой припасов. Они вскрыли 21 ящик, чтобы изучить содержимое, которое изначально было рассортировано по типам продуктов, а не по количеству. Уилер, в юности организовавший в Канаде не один десяток экспедиций, взял ответственность на себя и перепаковал припасы в шесть партий из расчета на две и три недели, «как и следовало делать», отметил он в своем дневнике. Он рано лег спать, мысли его занимал Уолластон, который по-прежнему болел, и особенно Келлас, плохое состояние которого «уже как бы стало нормой». Ветер, обычно стихавший ночью, в этот вечер, наоборот, усилился до штормового. Когда Уилер дописывал в дневник последние наблюдения, он услышал, как Говард-Бери с товарищами вернулись в лагерь после ужина. К этому моменту сильно похолодало. Несмотря на мороз, Мэллори медлил забираться в палатку. Тибет впервые показался ему прекрасным. «Вечером, – писал он Рут, – все в этой местности словно приглушается. Тени смягчают очертания холмов, сумерки сглаживают резкость, и в обнаженности и чистоте пейзажа становится видна красота форм, своего рода абсолютная гармония».

При содействии дзонгпёна экспедиция получила в свое распоряжение 40 мулов, которые пойдут до самого Кампа-Дзонга. Еще 44 животных – пони, мулов, буйволов и яков – предстояло менять после каждого перехода. Дальше участники поехали верхом на мулах, все, кроме Келласа, которого вновь пришлось нести. Уолластон, выехавший из Дарджилинга 18 мая и не видевший Келласа до этого дня, как врач уговаривал его остаться в Пхари. Однако Келлас настаивал, что способен продолжить путь. Он стоически переносил невзгоды и, как позже вспоминал Мэллори, «хитрил, не желая быть отправленным назад». Чтобы скрыть свое состояние, Келлас с момента отъезда из Дарджилинга отправлялся в путь позднее остальных членов группы. 31 мая, при отбытии из Пхари, Келлас все же передумал, однако уговоры остаться будто подстегнули его. Никто, включая Уолластона, похоже, не знал и не понимал, насколько болен шотландец. В дневнике Уилера 31 мая, в день, когда они выехали из Пхари, записано просто: «Купил высокое шикарное тибетское седло из шагрени, отделанное серебром… В итоге выехали около девяти. Келласа понесли на стуле шесть кули. Сыро». Больше внимания все уделяли Рэберну, который дважды умудрился упасть со своего мула по выезде из Пхари, и двум поварам, которых обнаружили пьяными по пути. Между тем Александр Келлас медленно умирал.

От Пхари предстояло преодолеть 13 километров подъема до перевала Танг-Ла, где на высоте 4750 метров проходит гималайский водораздел. За перевалом уже был бассейн реки Яру-Чу, крупного притока Аруна, текущего через Гималаи к востоку от Эвереста. Маршрут экспедиции в Тингри пролегал по долине Яру-Чу до Кампа-Дзонга и дальше на запад до Тингри-Дзонга. Оттуда предстояло двинуться на северо-запад, обогнуть несколько горных массивов, преодолеть один высокий перевал, потом путь снова возвращался к Яру-Чу у Шилинга – небольшой деревни чуть выше места слияния Яру с Пхунг-Чу, отсюда на юг текла уже река Арун.

Караван весь день шел в тени Джомолхари, в спину дул сильнейший южный ветер. Время от времени мимо пробегали стада тибетских дзеренов и киангов, или диких ослов. Позади клубились темные тучи надвигающегося муссона, но на севере и над перевалом Танг-Ла небо оставалось чистым. Преодолев более 30 километров, экспедиция остановилась на ночлег в Туне, где Янгхазбенд провел несколько длинных зимних месяцев в 1903–1904 годах. Это было не более чем скопление каменных хижин на бесплодной, продуваемой всеми ветрами каменистой равнине. Восемь участников экспедиции разместились в бунгало, ночь прошла ужасно.

На следующее утро Келласу, по-видимому, стало лучше, Говард-Бери несколько успокоился в отношении него и в сопровождении местного жителя отправился через равнину Танг Пунсум на поиски газелей. Их стада попадались на глаза, но всегда издалека, и ни одно животное так и не подпустило его к себе на расстояние выстрела. Зато весь день можно было наслаждаться великолепными видами Джомолхари. Кроме того, Говард-Бери не уставал восхищаться флорой – различными видами подушкооборазных растений и диковинными пурпурными цветами в форме раструба, которые росли на песке и устилали равнину. В начале вечера он вернулся на тропу, которая на протяжении нескольких километров шла вдоль берегов Бам-Цо, мелководного озера длиной около 29 и шириной около 16 километров с насыщенной минералами и солями водой. Говарду-Бери ранее не доводилось видеть водоема с таким количеством цветов – от темно-синего и пурпурного до зеленого и даже ярко-красного в месте, где росли водоросли. Бунгало в поселении Дочен в 21 километре от Туны стояло прямо у воды, в водной глади отражались заснеженные горы, по озеру медленно плыли сотни водоплавающих птиц – горные гуси, огари и крачки, на берегу прыгали и перелетали трясогузки.

Между тем ситуация по-прежнему была не очень. Уолластон и Уилер все еще болели, Рэберну тоже нездоровилось, и было очевидно, что Келлас вряд ли сможет на следующее утро самостоятельно идти или ехать верхом. Еще до прибытия в Дарджилинг он похудел более чем на 4 килограмма, а теперь, после двухнедельного отсутствия аппетита, стал совсем как щепка. Единственным веселым моментом было известие, что один из поваров, никогда не видевший консервов, положил банку с рыбой в кипящую воду, чтобы сварить. Когда повар стал открывать банку, она взорвалась и содержимое разлетелось по всей кухне. Среди персонала из местных сразу пошли слухи, что все британские запасы взрывоопасны. Говард-Бери не предпринял ничего, чтобы развеять их. Отныне воровство продуктов почти сошло на нет.

После Дочена экспедиция наконец свернула с торгового тракта на Лхасу и направилась на северо-запад через пятитысячный перевал Дуг-Ла. Переход получился короткий – всего 18 километров, после чего караван прибыл в грязную деревушку Кхе. По воспоминаниям Говарда-Бери, это было мрачное место, когда-то знававшее лучшие времена – в окрестностях виднелись руины, а некоторые признаки указывали на то, что раньше тут было озеро, давно превратившееся в пыль. «Ветер – проклятие этой страны, – писал Уилер, – лицо просто разрывает на части». Мэллори назвал его «нашим главным врагом»: «Сухой, несущий пыль, непрекращающийся ветер… Поставить палатку на ветру – настоящая проблема, но только так можно получить хоть какое-то убежище». Впереди оставалось последнее комфортабельное правительственное бунгало.

Утро 3 июня выдалось ясным. Уилер чувствовал себя по-прежнему неважно, но отметил, что лекарство значительно улучшило ситуацию. Рэберн тоже чувствовал слабость, но вот Келлас, к счастью, выглядел лучше. Его, как позже вспоминал Уолластон, было очень трудно понять: он явно страдал и стеснялся своей слабости, «но переносил долгие переходы с удивительной стойкостью и никогда не терял хорошего настроения».

День был жарким, и Говард-Бери решил остановиться всего через 16 километров на стоянке кочевников под названием Кхеру, где надеялся раздобыть новый вьючный скот. Около 20 семей кочевников стояли лагерем в небольшой боковой долине. В ожидании британцев они установили большой шатер из черной ячьей шерсти и приветствовали гостей чаем и сладостями. Уилер хотел побыть в тепле, поэтому провел вторую половину дня, лежа у очага, который топили кизяком. Говард-Бери снова отправился охотиться на газелей. Буллоку удалось подстрелить горного гуся. Вечером Уилер пригласил Херона, Уолластона и Бери в свою палатку на коктейль, точнее, на отличный бренди, а затем мужчины пообедали превосходным супом, гусем с горохом и картофелем, а на десерт были рисовый пудинг и какао. «Получил огромное удовольствие», – написал Уилер.

В субботу, 4 июня, дела пошли лучше: Уилер почувствовал себя здоровее, а Уолластон полностью поправился. Караван сделал сравнительно простой переход длиной 25 километров через два высоких перевала к Тацангу – «Соколиному гнезду». Говард-Бери снова отклонился от основного маршрута пути и пошел по холмам. Келлас, возможно, вдохновленный видом пиков Джомиомо, Паухунри и Канченджау, на которые он уже восходил, тоже решил ехать верхом на яке. Уилер и Уолластон сопровождали его до второго перевала в 5212 метров, а затем поспешили вперед. Келлас по-прежнему чувствовал недомогание, как позже признался Уилер, но, похоже, был в порядке.

По счастливой случайности Мэллори, Буллок и Херон остались позади и отъехали в сторону поохотиться на голубого барана. Они как раз добрались до перевала и остановились перекусить, как прибежал запыхавшийся переводчик Гьялцен Кази и сообщил, что Келлас потерял сознание и лежит чуть ниже перевала. Мэллори и Херон бросились на помощь, а Буллок сразу поскакал вперед, чтобы догнать Уолластона и Уилера.

К прибытию Уолластона Келлас пришел в себя, но был плох. Он дрожал от холода, губы посинели. Уолластон дал больному горячий концентрат мясного бульона, бренди и молоко. Требовалось доставить его в лагерь. В своем дневнике Уилер позже описал случившееся вскользь: «Прошли около 5 километров и узнали, что с Келласом стряслась беда, поэтому Уолластон поехал назад. Мы с Буллоком пошли дальше по бесплодной равнине к Тацангу – крошечной деревне и монастырю над ней, вершине большой скалы. Лагерь разбили в ложбине у небольшого ручья». Несколько носильщиков отправили к перевалу с носилками для Келласа. «Бог знает, – писал Уилер, – когда они его дотащат». Буллок тем временем успел порыбачить и поймать несколько форелей сачком для бабочек. Говард-Бери объяснял поварам, как приготовить мясо газели, которую ему наконец удалось подстрелить. Температура упала до минус 10, и ручьи успели замерзнуть к тому времени, когда Келласа наконец доставили в лагерь.

На следующий день он выглядел бодрее и отправился в путь на носилках в 7 утра в Кампа-Дзонг, где ждал Генри Морсхед со своей исследовательской группой. Требовалось преодолеть 34 километра и перевал высотой 5242 метра. Уолластон и Говард-Бери решили отправить Келласа обратно в Дарджилинг при первой же возможности, но пока выбора не оставалось, и они продолжали путь. Говард-Бери проводил Келласа, а затем посетил находящийся неподалеку женский монастырь, где 30 монахинь с обритыми головами в красивых шерстяных головных уборах медитировали в небольшом помещении перед десятками задрапированных статуй Будд. Монахини молча вращали молитвенные барабаны разных размеров – одни маленькие, а другие достаточно большие, чтобы вместить тексты полумиллиона молитв.

Засвидетельствовав свое почтение пожилой настоятельнице, Говард-Бери пустил пони в галоп по сухой и бесплодной долине, чтобы догнать партию. Он настиг Келласа и его носильщиков задолго до начала подъема на второй перевал, ведущий к Кампа-Дзонгу. Келлас выглядел неплохо, поэтому Говард-Бери поехал вперед. Выбравшись на перевал, он увидел неподалеку трех крупных гималайских голубых баранов и начал преследовать их. Где-то через 1,5 километра удалось сделать удачный выстрел и добыть самого большого. Торжествуя, начальник экспедиции поскакал вниз, к Кампа-Дзонгу, через луга сине-белых ирисов. Долина сужалась, пока не превратилась в узкое ущелье, и уже здесь стал виден силуэт огромной крепости, венчающей массивный скальный утес. Крепость находилась в 120 метрах над долиной, а у подножия скалы, на открытой травянистой поляне, стояли палатки индийского геодезиста Гуджара Сингха и его напарника Генри Морсхеда. Уилер тоже был там, он обогнал караван, желая быстрее получить свежую почту и обсудить работу с Морсхедом. Морсхед и Сингх оказались в полном здравии, однако выяснилось, что продукты у них на исходе, кроме того, они стремились отправиться дальше как можно быстрее, поскольку отряд Говарда-Бери пришлось ждать 9 дней. Однако даром исследователи время не теряли и проверили триангуляционные станции полковника Райдера, сделанные в 1904 году.

В четыре дня в лагере появился дзонгпён, чтобы поприветствовать участников экспедиции и преподнести подарки: пять живых овец, сотню яиц и небольшой ковер, сотканный в его мастерской в крепости. Едва стороны успели обменяться любезностями, как прибежал носильщик и сообщил, что Келлас умер. Уолластон, только что прибывший в лагерь, не мог поверить в это. На спуске с перевала он получил записку от доктора, в которой значилось, что тот здоров, отдохнет пару часов на перевале и прибудет в Кампа-Дзонг к вечеру. Уолластон немедленно отправился обратно в надежде, что произошло какое-то недоразумение. К своему ужасу, он обнаружил, что Келлас мертв и что причиной смерти стал обширный инфаркт, несомненно, вследствие полного истощения. «Нужно ли говорить, – писал он 11 июня Янгхазбенду, – каким потрясением это стало. Я считаю себя виноватым. Если бы знал раньше, что у него совсем не осталось сил, то никогда бы не позволил ему ехать дальше Пхари. Но после Пхари назад пути уже не было. Теперь я считаю, что Келласа вообще нельзя было выпускать из Дарджилинга».

Больше всех смерть доктора потрясла Мэллори. «Можешь представить себе, – писал он своему хорошему другу Дэвиду Паю, – что-то менее похожее на альпинистскую партию, чем наша? Но у нас был договор, который изначально мне очень не нравился и который ужасает сейчас, особенно в свете того случившегося – Келлас умер один, никого из нас не оказалось рядом». Правда, потом Мэллори пишет, что Келлас сам настоял, чтобы двигаться позади всех. «Когда едешь первым и оказываешься на запыленной и продуваемой всеми ветрами равнине, невольно поспешишь. Сначала мы беспокоились о Келласе, но никто не стал задерживаться ради него. В конце концов, останься кто-то с ним, все равно ничего нельзя было сделать, да и сам он не хотел этого».

Уилер описал это событие с лаконичностью, которая современному читателю может показаться шокирующей: «Вскоре после прибытия мы узнали, что бедный старина Келлас умер на перевале. Он становился все слабее и слабее, а тряска и высота сделали свое дело. Это несчастье, и все мы очень расстроены. Однако уже ничего не поделаешь». Следующие строки в его дневнике совсем о другом: «Здесь не так холодно, как в Тацанге. Прекрасный вечер с хорошим видом на Джомиомо, Канченджангу и группу пиков в районе Лхонак на западе».

Утром 6 июня Келласа похоронили на горном склоне к югу от Кампа-Дзонга, в месте, откуда открывается вид на равнины Тибета и Главный Гималайский хребет. На горизонте виднелись Джомиомо, Паухунри и Канченджау – горы, которые доктор знал лучше, чем кто-либо. Еще дальше на запад, примерно в 160 километрах, частично скрытый в облаках, возвышался Эверест – гора, на изучение которой Келлас потратил так много сил. «Похороны были, – писал Мэллори Джеффри Янгу, – трогательными. Не смогу забыть четырех парней Келласа, которые ходили с ним и которых он обучил, этих горцев, детей природы. Они сидели, потрясенные, на большом камне возле могилы, пока Бери читал отрывок из Первого послания к Коринфянам. Мы сделали из камней чортен и на одном из них выцарапали инициалы доктора».

Вот запись в дневнике Уилера в день погребения Келласа: «Абдул Джалил и местный житель отправились в Пхари, чтобы сообщить о смерти Келласа и поменять рупии на тонки[78], и все воспользовались возможностью отправить с нарочным письма. Температура в палатке в 6:30 утра около 0 градусов (солнце на палатку не попадало). Я провел день за проявкой фотографий и получил неплохие результаты. Похоже, я недоэкспонирую снимки Kodak, так что придется поработать над этим. Съемка более или менее удалась. Утром похоронили Келласа. Я не знал об этом, так как планировалось, что церемония пройдет во второй половине дня, и поэтому пропустил. Жаль, что не попал, но я ненавижу похороны».

«Уилер бывает эдаким колониальным занудой, – рассказывал Мэллори Рут в письме, написанном в Пхари за семь дней до смерти Келласа, – но, по крайней мере, он мне не противен». Оливер Уилер не считался очень уж сложной личностью, и если Канада спустя 50 с лишним лет после объединения колоний на ее территории в новое государство оставалась, по мнению Мэллори, британской колонией, то, возможно, в его замечании Рут есть доля правды. Но занудой Уилер точно не был, а о смерти он знал гораздо больше, чем Мэллори мог себе представить.

С юности мечтая стать военным, Уилер летом 1907 года поступил в Королевский военный колледж, канадский аналог Сандхерста, блестяще сдав экзамены. Все годы обучения он получал наивысшие оценки по всем дисциплинам, а по окончании колледжа в июне 1910 года забрал 12 из 13 наград, вручаемых выпускникам, включая заветный Почетный меч. Ростом 1 метр 76 сантиметров, с темными волосами и темно-карими глазами, Уилер, как и Мэллори, был превосходным спортсменом – играл в теннис, хоккей, футбол, отлично боксировал и ездил верхом, преуспел в гимнастике. Он также являлся прекрасным актером и при этом высококвалифицированным топографом. Позднее Уилер займет пост руководителя Индийской геодезической службы, в 1941 году получит чин бригадного генерала, а в 1943-м король Георг VI посвятит его в рыцари. Благодаря деятельности Уилера на посту генерального геодезиста во время Второй мировой войны ежегодно публиковалось 20 миллионов карт, это стало важнейшим вкладом в победу союзников. Именно благодаря Уилеру удалось сорвать японский план вторжения в Индию после завоевания Японией Бирмы в 1942 году.

Но в начале карьеры молодой офицер, окончивший колледж и отправленный на два года в Чатем, в Англию, для продолжения учебы, был известен просто как блестящий, перспективный и веселый студент. В 1912 году Уилер получил направление в Индию, два года прослужил начальником инженерной службы гарнизона сначала в Дехрадуне, а затем в Мируте на северо-западе полуострова. Затем началась война. Двадцатичетырехлетнего младшего офицера направили в 3-ю полевую роту 1-го Бенгальского полка саперов и минеров имени короля Георга V в составе 7-й Мирутской дивизии. Получив 9 августа приказ о мобилизации и направившись 23 августа в Карачи, Уилер отплыл с первым транспортом индийских войск во Францию. Конвой вошел в Суэц 4 октября и через десять дней уже был в Марселе. Менее чем через неделю 45 тысяч индийских солдат, в большинстве своем выходцев из южных регионов, отправились в северную Францию. Эти люди не были привычны к европейской погоде, к тому же их плохо экипировали.

К концу месяца индийцы сражались под Ришбуром, облегчив положение сильно потрепанного британского корпуса на линии фронта, протянувшейся от Живанши через Нев-Шапель до Фокиссара. За день до того, как Уилер прибыл на передовую, четыре индийских подразделения атаковали вражеские укрепления, пройдя около 650 метров открытой местности, и вытеснили немцев после ожесточенного рукопашного боя. Однако почти сразу немцы провели успешную контратаку. К концу дня индийцы потеряли убитыми и ранеными всех офицеров и треть солдат. «Это не война, – писал один сипай из Франции домой, – это конец света». За два месяца на фронте Индийский корпус лишился 9579 человек. При этом индийским солдатам из-за кастовой системы не разрешалось обедать совместно с представителями других имперских войск и лечиться у белых медсестер.

Перед саперами Уилера стояли две основные задачи: защита траншей союзников, что включало создание защитных заграждений из колючей проволоки, обезвреживание бомб, укрепление блиндажей и траверсов[79] и выполнение всего необходимого для уничтожения оборонительных сооружений противника. Работа велась в основном ночами и почти всегда под огнем врага. В ноябре 1914 года, когда отделение Уилера было расквартировано у деревни Фестюбер, выяснилось, что немцы планомерно роют сапы – траншеи в сторону британских оборонительных сооружений. Был получен приказ уничтожить эти траншеи, причем так, чтобы немцы более не захотели прибегать к такой тактике. 16 ноября дозорные в секторе Уилера сообщили, что две сапы оказались на расстоянии 10 метров от оборонительного рубежа, удерживаемого 107-м пионерским отрядом. Следующей ночью 125 сипаев под командованием майора Дандаса при поддержке Уилера и капитана Келли провели, как позже писали в военной хронике, «лихой маленький налет».

В 20:55 бойцы выдвинулись вперед, получив строгий приказ соблюдать тишину, пока не достигнут вражеских сап. Но не успели они преодолеть собственные проволочные заграждения, как с флангов по ним начали стрелять. Дандас и его команда бросились по диагонали к правой сапе, а Уилер со своим отделением – к левой. В обеих сапах оказалось полно немцев, которые, как выяснилось, тоже собрались идти в атаку. Началась страшная битва: в полной темноте люди сражались врукопашную ножами, штыками, дубинками. Индийцы в итоге потеряли 34 человека, но уничтожили врага. Уилер сначала позаботился о раненых, а затем под непрекращающимся огнем всю ночь руководил своими людьми, которые засыпали ямы, хороня мертвых с обеих сторон, лежавших на дне траншей, – тела, переплетенные в схватке, с окровавленными лицами-масками, у многих немцев было удивленное выражение. Все эти парни были слишком молоды, чтобы умереть. Офицер, который вел хронику подразделения, записал в дневнике: «Отмечу отделение под командованием лейтенанта Уилера, действовавшее с хладнокровием и смелостью».

Это был далеко не первый боевой опыт Уилера. Собственно, за два месяца с момента прибытия во Францию ему приходилось убивать немцев почти ежедневно, но возможно, в ту ночь он впервые сделал это голыми руками. И не исключено, что кто-то из его людей, оказавшихся на дне сап под грудой мертвых тел, уцелел, но получил ранение и был похоронен заживо, поскольку в темноте в вое снарядов и грохоте взрывов искать выживших не было никакой возможности. Вскоре после рейда Уилер записал в своем дневнике: «Следующие несколько дней прошли довольно спокойно, в том смысле, что ничего не происходило, кроме снайперской стрельбы и бомбежки. Погода очень холодная, мороз, дороги стали скользкими и труднопроходимыми для конного транспорта».

Уилер оставался во Франции с октября 1914 года до последних дней 1915-го. По сути, он являлся представителем немногочисленной армии военных инженеров, которые проектировали и строили то, что стало Западным фронтом. Уилер рисовал карты вражеских траншей и туннелей, находил наилучшие точки для размещения пулеметов и снайперских огневых позиций и обучал подчиненных вслепую строить инженерные сооружения – в темноте и в тишине и под огнем противника. Индийцы под его командованием стали первыми, кто изобретал и испробовал новое оружие и приспособления для позиционной войны: траншейные минометы, гранаты, перископы, бангалорские торпеды[80]. В сентябре под Лоосом Уилер и его люди, работая в нескольких десятках метров от немецкой линии, за ночь установили почти 1300 метров колючей проволоки, а на следующий день наблюдали, как 4 тысячи их товарищей из Индийского корпуса погибли в атаке. 24 декабря 1915 года канадские газеты сообщили о награждении Уилера большим крестом ордена Почетного легиона. К тому времени он отбыл из Франции в Месопотамию. За 13 месяцев на Западном фронте Индийский корпус – две дивизии общей численностью 48 тысяч человек – потерял убитыми и ранеными 1525 офицеров и 32 727 солдат. Более тысячи британских офицеров Индийской армии погибли. Уилеру, который сражался с первого дня, повезло выжить.

Индийский корпус прибыл в Месопотамию в самый трудный момент. В начале войны британские войска отплыли из Бомбея с задачей обеспечить безопасность нефтяных месторождений. К ноябрю 1914 года они захватили город Басру, таким образом, стратегическую проблему удалось решить. Но весной 1915 года британское командование возжелало обуздать турецкие амбиции, ослабить давление на Галлиполи и захватить Багдад. Так началось вторжение в страну, завершившееся катастрофой. Уилер провоевал всю кампанию, заслужив Военный крест. Семь раз его имя упоминали в донесениях наверх. Уцелев в невероятных переделках, Уилер в конце июня 1916 года слег с брюшным тифом и был отправлен на лечение в Индию. Осенью 1917 года его признали выздоровевшим и годным к службе, но к тому времени британцы взяли Багдад, и задачи Уилера стали менее опасными: охрана военных лагерей, прокладка кабелей и монтирование освещения, строительство мостов, дорог и железнодорожных линий.

По окончании войны Месопотамия осталась захолустьем, земли эти были охвачены смутой, так как население придерживалось революционных взглядов. Уставшие от войны британцы, страдавшие имперским похмельным синдромом и боровшиеся с остатками турок-османов, придумали королевство, которое назвали Ираком, а затем пришлось искать людей, которые могли бы понять, что же это за страна. В июне 1919 года Уилер уже в звании майора получил задание провести разведку иракской территории вплоть до города Сулеймания – более 200 километров по пустыне, занятой народами, настроенными к британцам враждебно. В приказе определялись следующие обязанности: описать рельеф местности, узнать состояние и направление основных коммуникаций, определить источники воды, пищи, вьючного транспорта и фуража, узнать названия кочевых племен, нанести на карту места возможных засад и предусмотреть пути отхода войск. Уилер выполнил этот приказ так же, как и многие другие задачи в ходе геодезических экспедиций в Канаде, так же, как убил первого немца, и так же, как искал маршрут к Эвересту, – подобравшись к предмету изучения ближе, чем кто-либо до него.

Если кто-то из членов экспедиции и обиделся на Уилера за то, что тот пропустил похороны Келласа, в документах об этом ни слова. Мэллори, чьи письма к Рут полны мелких тайн, не поднимает эту тему. Говард-Бери, вполне готовый в переписке с Хинксом и Янгхазбендом дать критический отзыв о коллегах, в частности о Мэллори и Рэберне, молчит. В дневнике Буллока тоже никаких упоминаний. В письмах Уолластона, Херона и Морсхеда, в биографиях, экспедиционных отчетах и мемуарах участников экспедиции нет ничего на этот счет. И в дневнике самого Уилера ни намека на неодобрение со стороны остальных. Сейчас это может показаться довольно странным. Ведь немыслимо, чтобы один участник экспедиционной команды пропустил погребение другого без уважительной причины. Но для людей того времени война изменила сам гештальт смерти. В окопах они жили со смертью бок о бок каждое мгновение, а некоторые, как Уилер, – годами напролет. К своим 28 он видел гибель сотен, если не тысяч человек, а сколько тел убитых – вряд ли сосчитать. Сила смерти заключается в страхе, который становится сильнее вследствие неизвестности. Уилеру смерть не могла показать ничего нового, кроме конца его собственной жизни.

В послевоенные месяцы и годы само понятие смерти стало определяться иначе, а выжившие искали новые способы справиться с разлукой с погибшими. В 1890-х годах кремация умерших почти не применялась – за год во всей Британии таким образом утилизировали менее сотни тел. К 1920-м кремация стала выбором десятков тысяч. Ежедневное созерцание ужаса гниющей плоти – трупов, изгрызенных крысами, и как альтернатива традиционному погребению – чистое, не оставляющее никаких следов сожжение. Вера и ортодоксальная религия оказались в числе жертв войны, а бесконечное количество мертвецов вызвало всплеск интереса к нетрадиционным представлениям о духе, и чем эзотеричнее, тем лучше, ведь мистики, медиумы и прорицатели обещали возможность, пусть и эфемерную, общения с ушедшими в мир иной.

Сотни тысяч родителей в Британии так и не узнали, что случилось с их мальчиками. Они просто получили официальные телеграммы со стандартной фразой: «Пропал без вести, примите соболезнования». Более 200 тысяч военнослужащих просто исчезли, уничтоженные взрывами снарядов. В 1918 году в зонах боевых действий оставалось более полумиллиона безымянных могил. Тщательно ухоженные кладбища, появившиеся после войны благодаря имперской комиссии по военным захоронениям и сохранившиеся до наших дней как мемориалы, создавали иллюзию, что под аккуратными рядами надгробий похоронены как положено погибшие. На памятниках высечены имена, но эти могилы в основном не содержат ничего, кроме надежд и мечтаний живых.

Те, кто пережил войну, подобных иллюзий не разделяли. Для них смерть стала фоном жизни. Они ждали ее прихода ежедневно. Шансы на то, что молодой офицер вроде Уилера переживет 4 с лишним года войны, были ничтожны. И каждый такой человек имел право справляться с ожиданием смерти так, как мог или считал нужным. Если в окопах и соблюдались приличия и правила хорошего тона, то как раз в сфере чувства собственного достоинства. Оно уважалось всеми, и каждый солдат культивировал его в себе, предвидя и собственный конец, и гибель своих товарищей. Никто не вторгался в это личное пространство, поэтому никто из участников экспедиции не осудил Уилера за то, что он сделал или не сделал в утро, когда хоронили Келласа.

Так или иначе, у Говарда-Бери было мало времени оплакивать потерю. Гарольду Рэберну было 56 лет, и с момента отъезда из Дарджилинга его мучили приступы дизентерии, кроме того, он дважды упал с мула и оба раза сильно ударился головой. Потеряв Келласа, Говард-Бери и Уолластон не собирались рисковать еще одним человеком. В Кампа-Дзонге они решили отправить Рэберна обратно в Сикким, где его могли подлечить на более низкой высоте, – в христианскую миссию в Лачене, которую держали шведские монахини. Уолластон и Гьялцен Кази должны были сопровождать Рэберна, а затем как можно быстрее вернуться на Тибетское нагорье, чтобы через две недели встретиться с экспедицией в Тингри. Таким образом, менее чем за сутки экспедиция потеряла сразу двух альпинистов, имевших гималайский опыт (он был только у них) и, по крайней мере до возвращения Уолластона, двух врачей.

Но сложившаяся ситуация сулила новые возможности, особенно для смены состава альпинистской группы. Рэберн, как писал Мэллори Рут, уже списан, поскольку совершенно непригоден для работ на высоте, это «изможденный, вздорный старик, совсем неподходящий для такой деятельности». Отъезд Рэберна способствовал поднятию морального духа. Относительно Келласа, с учетом его физического состояния и возраста, планировалось, что он не поднимется выше базового лагеря. Херон оказался «просто сокровищем»: прекрасно руководил носильщиками, однако не имел альпинистского опыта. Уолластон, самый близкий друг Мэллори в экспедиции, – одаренный натуралист, но в свои 46 не годился для работы на снегу и льду. У Буллока была хорошая физическая форма, кроме того, он обладал особым умением читать рельеф, и Мэллори надеялся на его способности. Ему также понравился Морсхед, «который постоянно ходил по холмам пешком до высоты 5,5 километра и при этом выглядел совершенно здоровым и не уставал». Говард-Бери тоже оказался хорошим ходоком и подавал большие надежды как альпинист – он мог стать четвертым в группе восходителей. «Другой геодезист, Уилер, хотя и имеет значительный опыт альпинизма в Канаде, – хромая утка с плохо работающим желудком. Он может справиться, но у меня мало надежды, что он будет полезен», – писал Мэллори Янгу.

Проблемы со здоровьем у Рэберна и потеря Келласа просто, что называется, расчистили путь. В день похорон, сразу после рассвета, еще до того, как все в лагере встали, Мэллори и Буллок поднялись по склону, ведущему к крепости, и испытали «странный восторг», когда впервые увидели Эверест.

«Утро было идеальным, – вспоминал Мэллори. – Мы поднялись уже на 300 метров, когда повернулись и увидели то, зачем пришли сюда. Невозможно было перепутать две огромные вершины на западе. Левая, должно быть, Макалу, серая, суровая и в то же время очень красивая, а другая, чуть дальше и правее, – кто бы усомнился? Огромный белый клык, торчащий из пасти мира. Мы видели Эверест не совсем четко из-за легкой дымки, но это придавало ему больше таинственности. Высочайшая из гор не разочаровала нас».

По правде говоря, из Кампа-Дзонга полностью рассмотреть Эверест невозможно. До горы оттуда более 160 километров, и нижнюю ее часть закрывают другие горы – хребет Гьянгкар выше 6 километров, тянущийся с севера на юг перпендикулярно Главному Гималайскому хребту. До хребта Гьянгкар от лагеря было около 65 километров. Но с крыши крепости, где дзонгпён принимал Говарда-Бери, Морсхеда и Уолластона в день похорон Келласа, можно было разглядеть некоторые важные вещи. Если смотреть с севера, то расстояние по вертикали, которое предстояло преодолеть, выглядело не столь страшным, как при взгляде из Дарджилинга. Северные склоны Эвереста казались менее крутыми, а линия снега проходила высоко. Огромные муссонные тучи, плывшие на север и несшие обильные осадки, казалось, обрушивали весь свой запас влаги на южную сторону Гималаев, покрывая дождем и снегом даже предгорья. В Сиккиме выпадало более 500 сантиметров осадков в год, а в поселениях на Тибетском нагорье – всего около 35. Возможно, предположил Говард-Бери, северная сторона Гималаев не подвержена влиянию муссонов, в этом случае перспективы альпинистов значительно улучшатся. Однако он ошибался.

Смена вьючных животных, отправка писем и телеграммы Янгхазбенду с известием о смерти Келласа, а также подготовка Рэберна и Уолластона к отъезду в Сикким задержали экспедицию в Кампа-Дзонге до утра 8 июня, когда наконец после долгих торгов и споров с носильщиками о грузах караван отправился на запад, в регион, где не проходил еще ни один европеец. В первый день британцы преодолели более 25 километров, пересекли реку Яру-Чу, которая здесь оказалась просто большим ручьем, затем проследовали через прекрасные ивовые рощи, а после попали на скалистый отрог. Дальше путь привел к «самой красивой долине из всех виденных за это путешествие», по воспоминаниям Уилера, – огромной зеленеющей равнине, простиравшейся до самого Тингри. Буллок и Мэллори, как всегда ехавшие вместе, поднялись на небольшой холм и провели там полтора часа, «греясь на солнце и осматривая местность». Мэллори отмечал, что долина «своеобразно красива – в тибетском стиле: здесь больше воды, и темная зелень резко контрастирует с речным песком и желтой сухой травой. А еще красота в форме – пологие склоны, поднимающиеся от равнины, словно языки холмов… Холмы повсюду, их бесконечно много».

Экспедиция остановилась на ночлег в небольшой деревне Лингга, находившейся в местности, где было полно болот и прудов и где дикие травы буйно росли рядом с посадками ячменя нежно-зеленого цвета. На юге просматривался весь хребет Гималаев, и время от времени удавалось разглядеть Эверест, который притягивал взгляд как магнит. Морсхед отправился дальше и поставил палатку в нескольких километрах к северу от монастыря, он собирался пройти по хребту, параллельному долине. С его высоты Морсхед наблюдал окрестности и на север, и на юг, изучая неизведанную страну, а на следующий вечер догнал основной отряд. Путь от Лингги до Тингри-Дзонга составил 21 километр по плоской равнине, через луга, болота и небольшие пруды, в которых в изобилии водились чирки, кряквы и горные гуси. Огромные стада яков и овец тянулись, казалось, до самого горизонта. Это была богатая водой местность с пасторальными картинами, если бы не одно но: москиты и другая мошкара тучами вились над каждым животным и всадником.

Дальше путь шел через диковинное скопление песчаных дюн высотой порядка 6 метров, которые под действием ветра перемещались по всей длине. За дюнами до самого горизонта простирались огромные водные просторы, мерцающие в полуденном свете. Вскоре в лучах солнца Говард-Бери разглядел приближающихся всадников. Это был дзонгпён Тингри верхом на прекрасном белом пони в сопровождении свиты из нескольких человек. Дзонгпён, вспоминал позже Говард-Бери, оказался человеком безупречных манер, тяготевший к китайской культуре, он был одет в шелковый халат с вышивкой, носил длинную косичку и диковинную шляпу.

После короткого обмена приветствиями дзонгпён проводил гостей на поляну у пруда, где уже стояли несколько палаток и ждали женщины с напитками – чаем и пенистым ячменным пивом. На другой стороне водоема виднелись полуразрушенные стены крепости. Над лагерем находилась небольшая деревня, еще выше – монастырь, укрытый в священной роще древних ив. На официальной церемонии приветствия дзонгпён подарил Говарду-Бери 4 овец и около 200 яиц, а также учтиво попросил британцев не стрелять и не пугать птиц, которых в долине были тысячи. Несколько лет назад, пояснил чиновник, Далай-лама прислал из Лхасы монаха с особыми указаниями приручить животных Тингри. С того момента любое живое существо здесь считалось священным. Вечером Говард-Бери был поражен, обнаружив, что дикие птицы, которые обычно крайне осторожны, спокойно подходят к его палатке в поисках пищи и мешают ему писать письма.

Задержка в обеспечении транспортом вынудила экспедицию задержаться на день в Тингри. Требовалось 90 животных – яков, пони и мулов. Заминка произошла из-за того, что главы 45 семей, которых обязали предоставить животных, были уверены, что его яку или мулу достанется самый тяжелый груз. Чтобы обеспечить беспристрастность, в мешок сложили вышитые повязки, взятые у каждого члена семьи и отличавшиеся узором. Мешок перетряхивали, а затем доставали наугад повязку за повязкой, по мере того как сирдар переходил от груза к грузу. Таким образом, вес груза был случаен, а против кармической предопределенности никто из тибетцев не возражал. После дня отдыха и написания писем экспедиция отправилась в путь в 8:00 утра 11 июня.

Дальше по долине за Тингри начался затяжной, но пологий подъем к перевалу высотой 5212 метров, за которым находилась долина Яру. На перевале Говард-Бери остановился. Погода держалась хорошая, и он решил подняться еще примерно на 200 метров, откуда увидел на востоке Тингри и Кампа-Дзонг, а также всю северную стену Гималаев – более чем на 160 километров до Джомолхари. На юге и западе неизвестные хребты все еще закрывали вид на Эверест, но было очевидно, что через пару дней, когда экспедиция минует хребет Гьянгкар, гору можно будет рассмотреть. Говард-Бери сорвал с земли красивый бело-розовый цветок, похожий на волчеягодник, сунул его в петлицу куртки и направился обратно к мулу и людям, ожидавшим его на перевале. Только когда все спустились к Яру-Чу и разбили лагерь на равнине возле деревни Чушар Нанго с разрушенной каменной башней и большими стаями воронов, местные рассказали, что цветок смертельно ядовит и как минимум вызовет сильную головную боль.

С каждым днем и с каждым пройденным километром гора начинала занимать все больше места в мыслях Мэллори. Однако шло это ощущение откуда-то из глубин – как внутреннее переживание. В отличие от остальных участников, которые все еще страдали кто от несварения, кто от других хворей, Мэллори становился только сильнее и размышлял над восхождением больше, потому что продумывал свои действия. В Тингри они с Буллоком устроили смотр носильщикам и отобрали из них 12 лучших и сильных, чтобы учить их, как ходить по снегу в горах. По ночам Мэллори подбивал их сапоги, вгоняя гвозди не до конца для лучшего сцепления на льду. «Моя деятельность словно бутон, который скоро раскроется, – писал он Рут из Тингри. – Это начинает выглядеть как профессия». В тот же день он отправил письмо Джеффри Янгу, где отмечал: «Мы вот-вот сойдем с карты, составленной экспедицией в Лхасу. До сих пор удалось лишь раз как следует взглянуть на Эверест из Кампа-Дзонга, и я не верю, что северный склон легок. Надеюсь, в ближайшую неделю или около того мы увидим его примерно в 50–60 километрах с некоторых склонов по эту сторону долины Арун. Знаешь, Джеффри, это начинает становиться интересным».

Ночью шел дождь, но к утру распогодилось. После очередной смены животных караван стартовал около десяти утра, однако уже через 2 километра, после того как удалось преодолеть вброд Яру-Чу, которая здесь уже была более 70 метров в ширину и метр глубиной, начались проблемы. Новые яки оказались почти дикими, они не привыкли ходить под грузом, и вскоре равнина была усеяна снаряжением и припасами, которые упрямые животные ни за что не хотели нести.

На протяжении 13 километров караван двигался вдоль подножия холмов на западной стороне долины, а затем вышел на широкую заболоченную местность, где большая тропа превратилась в множество узких троп, расходящихся во все стороны. Вскоре британцев встретил староста Гьянгкар Нангпа – следующего пункта назначения. Староста оказался братом дзонгпёна Пхари. Он проводил гостей в деревню, где их ждал пир с большим количеством пельменей-момо. Женщины ни разу не видели европейцев, лишь слышали, что это очень большие люди, поэтому каждому гостю приготовили по 15 момо с острым соусом, все это запивали супом и чангом. «Довольно вкусно, но совершенно нельзя есть при больном желудке, – вспоминал Уилер. – Чай очень противный». Британцы стали лагерем на одном из полей старосты, защищенном от ветра каменной стеной. «Сегодня пересекли реку Яру, – писал Уилер жене. – Мы теперь на неизвестной земле, есть только общая карта Тибета, в основном составленная по отчетам проходивших здесь исследователей, она весьма схематичная и с лакунами. Но тем интереснее».

На следующее утро Мэллори и Буллок стартовали в семь утра, окрыляло то, что они наконец ступили на terra incognita. Они последовали вдоль русла реки и вскоре оказались в глубоком ущелье, где бурная вода теряла около 60 метров высоты примерно на 1,5 километра. Около трех часов оба британца пробивались наверх по покрытой грязью тропе, затем преодолели неглубокий брод и вскоре оказались на широкой равнине, где Яру поворачивала на юг. Мэллори понял, что они оказались по другую сторону хребта Гьянгкар, горы которого закрывали вид на Эверест из Кампа-Дзонга. Южнее Яру сливалась с Пхунг-Чу, далее текла на юг и запад, принимая три притока – Дзакар-Чу, Кхарта-Чу и Кама-Чу, берущих начало на восточных склонах Эвереста, а затем уже набравшие мощь воды реки Арун низвергались через Гималаи в Непал. Через два дня Мэллори восторгался в письме Рут: «Когда мы выехали на эту песчаную равнину и осмотрели окрестности, чтобы соотнести увиденное с картой, я почувствовал себя настоящим путешественником. Дело не только в том, что здесь еще не бывали европейцы, но и в том, что мы проникли в тайну – заглянули за горный барьер, тянущийся с севера на юг, который блокировал вид на запад. Совсем издалека, правда, Макалу и Эверест выглядывали поверх этой горной цепи, но вот уже несколько дней – с момента отъезда из Кампа-Дзонга – нам вообще не удавалось увидеть эти пики. Что же увидим теперь? Неужели Эверест откроется во всем своем величии? Сейчас глядим в ту сторону, но пока всюду только облака».

Мэллори и Буллок решили привязать пони и подняться на небольшую возвышенность в надежде на лучший обзор. После часа трудного подъема они остановились и стали смотреть на горизонт, ожидая, что, «быть может, какое-то чудо уберет облачную завесу». И чудо произошло. «Внезапно мы разглядели блеск снега сквозь облака, – писал Мэллори жене. – Целая группа гор стала появляться гигантскими фрагментами, словно порождение фантастического сна. Вот из глубины тумана показалась странная треугольная глыба, край ее уходил вверх под углом примерно в 70 градусов и казался бесконечным. Слева от нее в небе, словно сам по себе, висел совершенно невероятный черный зубчатый гребень. Медленно, очень медленно нам открывались великие склоны, ледники и целые массивы – то одна часть, то другая проступали сквозь прорехи в облаках, пока наконец не показалась белая вершина Эвереста. Она была гораздо выше, чем могло предположить самое смелое воображение. И вот мозаика проблесков вдруг сложилась в единое целое, позволив нам истолковать этот сон. Многое по-прежнему оставалось скрытым, но центр теперь имел четкие очертания, мы рассмотрели форму Эвереста».

«Мы увидели не только вершину, – продолжал Мэллори, – но и всю Восточную стену, а также не менее четырех пиков, уходящих на север, огромные и совершенно неизвестные вершины, возможно, на полкилометра ниже Эвереста с юго-восточной стороны, и, наконец, две огромные седловины слева и справа, отделяющие великую гору от соседей. Облака постепенно отходили, но огромная облачная масса по-прежнему висела поперек склона Эвереста. Наконец мы отправились вниз, чтобы догнать остальных».

У других участников день прошел не так вдохновенно. Утром Уилер, по-прежнему чувствующий себя плохо, перешел на диету из каши, супа, яиц и молочного пудинга. Произошла еще одна смена вьючных животных, сопровождавшаяся обычными спорами и криками. Вновь пришлось прибегнуть к случайному распределению грузов, после чего багаж клали на деревянные седла и привязывали веревками из ячьей шерсти. Брат дзонгпёна провел караван через ущелье Яру до маленькой деревни Ронгконг. Через 5 километров после деревни тропа разделилась, налево уходил путь на юг. Попрощавшись с сопровождающими, экспедиция направилась вправо, по песчаным, покрытым рогозом холмам, к широкой равнине с дюнами и зыбучими песками. Когда во второй половине дня поднялся обычный для этих мест ветер, он понес песок. Через несколько часов ветер перешел в шторм, началась песчаная буря, сведя видимость к нулю.

Говард-Бери хотел остановиться, но проводники настаивали, что ветер облегчит переход, нанеся сухой песок поверх мокрого. Поэтому они продолжили продвижение, одетые, по его воспоминаниям, «как для газовой атаки: с очками на глазах, закрыв рты и носы шейными платками и шарфами». Порывы ветра не давали ни крикнуть, ни услышать ответный крик. Носильщики оказались полностью дезориентированы. Говард-Бери поскакал назад и сумел собрать их, строго приказав держаться в пределах видимости – чтобы каждый видел идущего впереди и идущего позади. К этому моменту ситуация напоминала дурной сон. Ветер глушил все чувства. Не было видно ни горизонта, ни неба, лишь коричневая дымка, заслонявшая солнце. Пыль и песок взмывали над землей, и невозможно было разглядеть даже копыта собственного пони. Местами земля подавалась, и животные в панике начинали метаться в поисках твердой почвы. В такие моменты люди держались за седла, пригибаясь как можно ниже к земле. Вскоре двигаться дальше стало невозможно, и Говард-Бери приказал разбить лагерь в вое ветра среди дюн.

Буря лишь немного зацепила отставших Мэллори и Буллока. Когда они добрались до лагеря, худшее уже миновало, и в угасающем свете дня, вспоминал Мэллори, открылась удивительная картина: «Ветер вздымал песок впереди, издали это выглядело как извивающийся ужас из полинявшего шелка. Мы нашли караван на небольшом участке зелени – на этой сухой равнине каким-то чудом сохранился источник воды. Наши друзья дрожали в палатках от холода, но ближе к вечеру ветер стих, и стало теплее. Мы прошли вперед метров 200 или около того до небольшого возвышения, и там, на юге, стоял Эверест, он был виден целиком, абсолютно ясно».

На следующее утро один человек в лагере поднялся раньше всех, потому что был не в силах заснуть, одержимый тем, что увидел накануне. Уилер заметил, как Мэллори пошел по дюнам, едва рассвело, в пижаме и тапочках.

На следующий день экспедиция покинула негостеприимные пески и отправилась вверх по долине Пхунг-Чу. Уилеру стало лучше, но он все еще чувствовал слабость и остался с вьючными животными. Говард-Бери отделился от каравана, поднялся на километр выше долины на отрог, находящийся в северной ее части, и был вознагражден фантастической панорамой более чем на 400 километров от Джомолхари на востоке до Госайнтана на западе[81]. Эверест, расположенный в самом центре гряды, казалось, возвышался над всем миром. Начальник экспедиции оставался на месте в течение пяти часов, наслаждаясь солнечным теплом и рассматривая гору. Через некоторое время он заметил далеко внизу Морсхеда и нескольких человек, которые быстро поднимались по склону. Говард-Бери улыбнулся, вспомнив ночь в Чушаре, когда Буллок и Мэллори вернулись в лагерь без сил – всего день они пытались не отстать от ветерана-геодезиста. Тогда они втроем поднялись на 300 метров по склону, после чего Мэллори с Буллоком остановились на отдых и с изумлением смотрели, как Морсхед без остановки набрал еще более 450 метров по вертикали. Он был самым сильным и выносливым в экспедиции. С того момента Говард-Бери знал, что, если удастся в этом году штурмовать Эверест, Морсхед будет в составе альпинистской партии.

Поприветствовав Морсхеда и его спутников-геодезистов, Говард-Бери оставил их заниматься своими делами, а сам отправился вниз догонять караван. Выяснилось, что в долине свирепствовала чума рогатого скота, и из вьючных животных приходилось рассчитывать только на ослов. Стоило поинтересоваться, как эти миниатюрные животные переносят нагрузку.

Когда Говард-Бери отправился глядеть на Эверест, Мэллори и Буллок двинулись в другом направлении, надеясь рассмотреть подступы к горе с другой стороны. Рано стартовав, они вернулись к Аруну и перешли вброд Пхунг-Чу чуть выше места слияния. Буллок переправился без происшествий, но Мэллори завел своего пони на глубину, и животное и седока едва не унесло течением. Пугливые пони отказались подниматься от реки по крутому песчаному склону, но после некоторых поисков удалось найти расщелину, которая вывела на равнину. Затем двое англичан поскакали к самой высокой горе в окрестностях. Оставив пони пастись на широком холме на высоте 300 метров над долиной, мужчины поднялись по осыпям еще на 600 метров до северной вершины, высота которой, по показаниям анероида, составляла 5380 метров. Облака закрывали вершины на западе, но Эверест и Макалу были видны. Мэллори и Буллок вновь ощутили своеобразное чувство радости, смешанной с тревогой. В их альпинистском опыте попросту отсутствовали ориентиры для понимания гор такого масштаба. Собственно говоря, тогда они мало у кого были. Отправиться на вершину Эвереста в 1921 году было такой же фантастикой, как слетать на Луну.

Путешественники сделали несколько фотографий и решили не задерживаться. Уже вечерело. Отчасти чтобы не идти в темноте, а отчасти для того, чтобы проверить силы, Мэллори и Буллок побежали вниз с горы и добрались до пасущихся пони за полчаса. Когда они в очередной раз пересекли Пхунг-Чу и догнали экспедицию у старого китайского дома для отдыха путников в Трангсо-Чумбаб, расположенного через реку от деревни Чукор, опустились сумерки. Для Буллока эта поездка оказалась нелегкой – он промок до пояса, преодолевая реку.

Утром стало понятно, что следующий переход будет сравнительно простым: по правому берегу Пхунг-Чу около 27 километров на северо-запад, до деревни Кьишонг. Говард-Бери вновь отделился от каравана, пересек широкую равнину, чтобы осмотреть боковую долину. Как всегда, он не мог не восторгаться флорой: по пути попались черные клематисы, несколько разновидностей ракитника, целый луг диких желтых роз. Удалось подстрелить газель, куропатку и несколько зайцев. Некоторое время Говард-Бери отдыхал у родника, наблюдая для Уолластона птиц, которые прилетали пить: черные дрозды, голуби и огари – все удивительно ручные.

Теплая и солнечная погода в начале дня внезапно изменилась: над горами нависли темные грозовые тучи, и вскоре пошел град. Огромные градины били по земле, уничтожая ячмень и разнотравье и покрывая долину серым покрывалом. Начинался муссон, это значило, к утру на холмах наверняка выпадет снег. Говард-Бери поспешил вернуться в главную долину и по пути наткнулся на четыре больших белых чортена, расположенных в виде квадрата, в центре которого возвышалась ступа. Для тибетцев чортены и ступы – это символические горы, используемые для подавления тьмы[82]. Как позже узнал Говард-Бери, тибетцы считали, что под ступой находится демон, а четыре чортена поменьше помогали удерживать его, раздавленного весом миллионов молитв, вмурованных в эти сооружения.

На следующий день караван проследовал по долине реки Пхунг Чу через болотца с чахлыми ивами, валерианой и клематисами, а затем британцы прошли по нескольким ущельям и равнинам, заросшим облепихой. Через 10 километров караван повернул на север, в сторону от реки, и двинулся по боковой долине, в конце которой постепенно открылось самое удивительное зрелище, которое Говарду-Бери довелось пока увидеть в Тибете. Вдали возвышался похожий на замок массив высотой около километра в высоту с острой вершиной. Он казался не скалой, а порождением фантазии. На отвесных стенах примерно на середине горы находились белые строения, прижавшиеся к стене, как ласточкины гнезда. Эти здания, а их было несколько десятков, соединялись стенами и башенками с внушительной крепостью, расположенной гораздо выше, от которой до самой вершины поднимались массивные оборонительные стены, увенчанные круглой башней в готическом стиле, из которой вырывались белые клубы дыма. Кружево молитвенных флагов, флажки красного, синего, зеленого и желтого цветов, нанизанные на веревки длиною в сотни метров, украшали склоны горы, делая живым каждый камень и словно соединяя скальную породу с ветром и небом.

Подойдя поближе, британцы увидели у подножия горы сверкающие на солнце беленые стены городка Шегар, столицы округа. Бо́льшая часть населения высыпала навстречу, так как местные жители ранее не видели европейцев. Установили небольшую экспедиционную палатку, но толпа так наседала, что Говард-Бери решил отступить за каменную стену. В Шегаре находились два дзонгпёна – монах и светский чиновник, но ни один из них не появился. Говард-Бери отправил Чхетена Вангди разузнать, что происходит. Вскоре тот вернулся с одним из дзонгпёнов, несших подарок – корзину яиц. Выяснилось, что произошла какая-то путаница и никаких официальных известий из Лхасы в Шегар об экспедиции не поступало. Дзонгпён поначалу отнесся к чужеземцам с недоверием, но вскоре принес глубокие извинения и привел их в травянистый загон в тени ивовой рощи, где для кухни быстро установили праздничную китайскую палатку. Говард-Бери настойчиво попросил дзонгпёна не продавать алкоголь носильщикам. Дзонгпён попрощался и хотел было уйти, как вдруг замер, увидев, что несколько британцев разделись, чтобы помыться. Как и все тибетцы, чиновник мылся только раз в год поздней осенью, поэтому можно понять его удивление.

Экспедиция отдохнула в Шегаре всего сутки. Буллок два часа гонялся за бабочками и подумывал о восхождении на красивую известняковую гору на северо-западе в надежде увидеть оттуда Эверест, но вместо этого вскарабкался на высоту на южном берегу реки. Мэллори же занялся приготовлениями к ночевке на большей высоте. Его целью было рассмотреть Эверест, а гора между Шегаром и Тингри обещала отличные виды. В своем дневнике Буллок почти не упоминает об остановке в Шегаре, за исключением того, что в ночь на 16 июня «на лагерь напал сумасшедший… Я выгнал его, пригрозив ледорубом и отобрав ружье». Утром оказалось, что виновник нападения – молодой человек, страдающий лунатизмом, которого родители запирали в помещении в периоды обострения. Однако в ту ночь юноша сумел сбежать из-под замка.

Говарда-Бери поразил вид монастыря и крепости в лунном свете. Мэллори часто осуждал начальника экспедиции за консерватизм и за узость убеждений, но в духовной сфере Говард-Бери был более чем открыт миру, причем так, как Мэллори даже не снилось. Он учился у пандитов в Бадринатхе, познавал мудрость Тхеравады у монахов Индокитая и ходил в паломничество по Гангу. Духовные поиски вдохновляли его на путешествия в юности, и хотя война украла почти все, она не умерила фундаментального любопытства и даже больше – усилила тоску по духовному миру.

Утром Говард-Бери вместе с Морсхедом отправился с ответным визитом к дзонгпёну, который скромно жил в маленьком домике у начала тропы, поднимавшейся к постройкам на горе. Официальная резиденция находилась в крепости, но дзонгпён был уже слишком стар, чтобы преодолевать такое расстояние вверх. Британцы узнали у него о дальнейшей дороге в Тингри и попросили отправить гонца в поселения дальше по маршруту с вестью о том, что экспедиции потребуется жилье, вьючные животные и припасы. Правда, в тот момент интересы Говарда-Бери находились в буквальном смысле слова гораздо выше нужд экспедиции – он проследил взглядом, что тропинки, вьющиеся вверх по горе, вели к святилищу и двору храмового комплекса.

Втроем с Уилером и Морсхедом он добрался туда около трех часов дня. Войдя в темные помещения святилища, они с изумлением увидели с десяток статуй, украшенных бирюзой и драгоценными камнями, а за ними – огромную 15-метровую фигуру Будды, полностью покрытую золотом. Жуткие фигуры с демоническими лицами – гневные божества-охранители стояли вкруг святилища. Масляные светильники отбрасывали тени и заставляли драгоценности блестеть, а за счет многочисленных зеркал света получалось больше и создавалась иллюзия, будто комната простирается в бесконечность, символизируя безграничную мудрость Будды.

С крыши храма, где они сели выпить чаю, открывался удивительный вид на поля далеко внизу и на реку, уходящую на запад. Говард-Бери попросил разрешения сфотографировать группу послушников, и тут выяснилось, что никто из них не видел раньше фотоаппарат. Перед отъездом британцы получили аудиенцию у главного ламы Лингкора Ринпоче, который прожил в монастыре 66 лет. Он являлся перерождением предыдущего настоятеля и почитался как бодхисатва. По просьбе Говарда-Бери Ринпоче согласился сфотографироваться, и англичанина проводили во двор, где лама позировал, «облаченный в одеяния из прекрасной золотой парчи на фоне драпировки из великолепного китайского шелка с висячими украшениями. Ринпоче сидел на возвышении, а перед ним поставили столик тончайшей резной работы, на котором лежали атрибуты ламы – ваджра и колокольчик». Слух о сделанном изображении распространился по окрестностям, подобно пожару, и до конца экспедиции Говарда-Бери осаждали просьбами о копиях, ведь этот лама почитался как живое божество.

Разумеется, у Шегар-Дзонга была богатая и сложная история, лишь малую часть которой Говард-Бери узнал в тот день. Крепость располагалась на перекрестке двух основных торговых путей – с севера на юг и с востока на запад – из Центрального Тибета в Непал и издавна имела стратегическое значение. Стены Шегара были свидетелями многих конфликтов и сражений, как внутренних – между соперничающими тибетскими кланами в XIV веке, так и недавних разрушительных войн с Непалом. В частности, в 1788 году восьмитысячная армия гуркхов осаждала Шегар.

Монастырь же, как сообщили Говарду-Бери, возник благодаря пророчеству. К северу от Бодхгайи, где Будда Шакьямуни достиг просветления, находилась страна высоких гор, уходивших вверх, словно небесные опоры. У подножия гор были прекрасные озера, выглядевшие как мандалы бирюзового цвета. Снег и лед представляли собой ступы из белых кристаллов. Склоны были золотыми. Утверждалось, что в царстве, где осень окрашена золотыми цветами, а летом луга имеют аромат ладана и оттенок бирюзы, можно найти истинный духовный рай, дом защитника Страны снегов. Среди этих гор, владений Ченрезига, бодхисатвы Сострадания, возвышалась гора в форме Тары – женской сущности. Пророчество гласило, что однажды на этой вершине поселятся короли, монахи и ламы и она станет великим центром передачи буддийского учения.

В VIII веке, когда гуру Падмаcамбхава принес буддизм в Тибет, он увидел эту гору, населенную демоническими богинями. Гуру укротил их дикий нрав и превратил их в защитниц буддийского учения, а самую гневную и темную из демониц сделал трансцендентной фигурой, белое тело которой стало сияющим кристаллом. Гора стала местом пребывания богини, королевы дакинь, или небесных танцовщиц[83]. Тело королевы стало буквально фундаментом монастыря, первый храм его построен над ее левой грудью. Под ее вульвой в тайном месте была сокрыта белая раковина, из которой исходили мудрость и учение.

Со временем монастырь Белый Кристалл – так переводится «Шегар» с тибетского – стал крупным центром буддийской науки и учения, куда съезжались ламы и монахи со всего Тибета. В историях о Падмасамбхаве много мифологического, но это также реальная личность, принесение им буддийского учения в Тибет стало вехой в истории. Падмасамбхава руководил строительством первого тибетского монастыря в Самье и положил начало переводу буддийского канона с санскрита на тибетский язык. Он приглашал в Тибет ученых из Индии и отправлял туда молодых тибетцев учиться. В конце XII века началось исламское вторжение в Индию, в течение столетия оно привело к истреблению монахов и разрушению монастырей и библиотек, и тогда Тибет стал хранилищем буддийской дхармы. Шегар, расположенный недалеко от непальской границы, отчасти являлся святилищем. Строительство храма и главного зала завершили в 1385 году, в год Дерева-Быка. В 1643 году, в год Воды-Овцы, по указанию Далай-ламы V Шегар стал монастырем школы гелуг, со временем его репутация как священного центра росла. Говорили, что в Шегаре пространство между землей и небом заполнено лазурным светом и повсюду звучат наставления и мудрые поучения.

К моменту прибытия британцев в Шегаре действовало 21 учебное заведение, здесь послушники изучали тантру, искусство дебатов, метафизику, сотни монахов сдавали духовные экзамены на высшую ученую степень в буддизме – геше. Ритуалы и религиозные диспуты, свидетелями которых стали участники экспедиции, не изменились и проводились так же, как почти 400 лет назад.

Любопытно, но только Говард-Бери, похоже, осознал смысл и значение этого места. Буллок и Мэллори почти не обратили на Шегар внимания. Уилер написал жене, что Шегар оказался «самым живописным местом, где мы побывали». Людей он назвал «чертовски интересными», а также сообщил: «Боюсь, я не очень хорош в описаниях, но позже пришлю фотографию».

Надо сказать, что ни один участник экспедиции не обладал достаточным кругозором для понимания увиденного. Описания тибетского варварства, сделанные Генри Сэвиджем Ландором и Персевалем Ландоном во время вторжения Янгхазбенда, были в основном опровергнуты, а ореол мистики и привлекательность Тибета в том виде, в котором они существуют сейчас, еще предстояло создать. Американский антрополог и писатель Уолтер Эванс-Вентц попал в Дарджилинг в 1919 году, но его перевод «Тибетской книги мертвых» опубликовали только в 1927 году. Художник Николай Рерих начал четырехлетнее путешествие по Тибету и Индии только в декабре 1923 года, а его книга об этом «Сердце Азии» увидела свет лишь в 1930 году. Французская оперная певица и путешественница Александра Давид-Неэль впервые попала в Сикким в 1912 году, но путешествие в Лхасу, которое принесло ей мировую славу, состоялось в 1924-м. Ее рассказы о летающих йогах и ламах, обладающих тантрической силой, оказали большое влияние на других авторов, например на Джеймса Хилтона, написавшего в 1933 году «Потерянный горизонт» – вымышленный рассказ о стране Шангри-Ла, эта книга стала первым в мире бестселлером в мягкой обложке. Но книги Давид-Неэль «Мое путешествие в Лхасу» (1927) и «Магия и тайна Тибета» (1929) опубликовали уже после первых попыток британцев взойти на Эверест. Подобно большому корпусу военных мемуаров, которые в конечном итоге определили наше представление о «потерянном поколении», масса рассказов, воспевающих мистические чудеса Тибета, включая возможность перерождения, появилась в конце 1920-х – начале 1930-х. Эти две тенденции не связаны между собой, но обе они возникли слишком поздно, чтобы повлиять на Говарда-Бери, когда он поднимался по ступеням Шегар-Дзонга.

То есть можно сказать, что во время первых британских экспедиций, после того как вторжение Янгхазбенда развеяло миф о Тибете, существовал информационный вакуум об этой стране. И Говард-Бери просто сообщал о том, что видел, однако делал это с открытым сердцем и удивительной терпимостью. Когда газета Times попросила его рассказать читателям о жизни и обычаях тибетцев, Говард-Бери упомянул, что они носят одежду, сотканную из овечьей и ячьей шерсти, и собирают урожай ячменя и гороха на самых высоких горах. Тибетцы действительно моются только раз в год из-за холода и сухости воздуха. А женщины смазывают лица жиром и сажей, чтобы защитить кожу от страшных ветров. Тибетцы практикуют полиандрию – когда, как правило, жена старшего брата становится женой и другим братьям, что, как деликатно отмечает Говард-Бери, позволяло женщине получать поддержку более чем от одного мужчины.

Самый странный для европейца обычай, по его признанию, – избавление от тел умерших. Специальные люди разделывают трупы и скармливают куски стервятникам. «Эта практика совершенно чиста, – писал Говард-Бери, – поскольку все съедается до малейшего фрагмента». Жизнь на Тибетском нагорье, по его словам, нелегкая. Каждую ночь становится холодно, как зимой, а жара в летние дни бывает настолько сильной, что «вытягивает из человека всю энергию, едва встает солнце». Местные жители проявили «величайшую доброту и были удивительно гостеприимны, хотя раньше никогда не видели европейцев». Такие чувства заметно контрастировали с мнением Мэллори, который в порыве гнева назвал Тибет «ненавистной страной, населенной ненавистными людьми».

Мэллори и Буллок отбыли из Шегара с пятью носильщиками в 7:00 утра 18 июня, взяв с собой лишь пару палаток Маммери, одеяла и немного продуктов. Они планировали провести две ночи к югу от реки Пхунг-Чу, чтобы подняться как можно выше и рассмотреть массив Эвереста. «Эверест стал больше, чем просто сказочным видением, – писал Мэллори Рут. – Мы начали видеть его как настоящую гору, а проблема великих хребтов и окрестных ледников дала задачу для ума. Куда отправиться, чтобы взглянуть на него с другой стороны, чтобы приоткрыть еще хоть ненамного великую тайну? Этот вопрос все время стоял перед нами».

Сразу после выхода из Шегара Буллоку пришлось много внимания уделять своему не в меру резвому пони. Так они добрались до Пхунг-Чу, но почему-то приняли ее за боковой ручей. Продолжая искать главную реку, британцы пошли по незначительному притоку в боковую долину, затем вернулись, преодолели вброд несколько глубоких ручьев по пояс в воде и только через 7 часов оказались на южной стороне Пхунг-Чу в 8 километрах от Шегара, выбравшись на тропу, по которой должны были идти с самого начала. Мэллори к этому моменту промок весь вплоть до шляпы, потерял свой плащ-макинтош и намочил полевой бинокль. Они с Буллоком выглядели весьма жалко, когда их догнали остальные участники, которые из-за различных задержек выехали из Шегара только к полудню. Уилер сообщил об этом инциденте одной строчкой в дневнике: «Мэллори и Буллок отбыли около 7 утра, а в 14:30 мы их встретили. Они ухитрились заблудиться и были вынуждены переходить реку вброд по горло!»

Горе-исследователям пришлось смириться с неудачей, и весь отряд отправился дальше на юг и вверх по долине, которая привела их к перевалу Панг-Ла. Здесь разбили лагерь на высоте 4360 метров. На следующий день Мэллори с Буллоком встали до восхода солнца. Отправившись в путь в 4:30, они поднимались около двух часов и наконец достигли перевала, с которого открылся поразительный вид на весь массив Эвереста и соседние пики – от Макалу на западе до ряда неизвестных вершин на востоке, возвышающихся на 8 километров и более. Все, что британцы могли рассмотреть с перевала, было неизученным. На западе, в 20 километрах за Эверестом, перевал Нангпа-Ла вел в Непал, в район Солу-Кхумбу, где жили шерпы. Дальше виднелась Чо-Ойю, шестая по высоте вершина в мире – 8201 метр. Неподалеку от нее Гьячунг-Канг возвышалась на 7952 метра. Эверест доминировал над всеми горами, однако ему почти не уступали расположенная рядом Лхоцзе (8516 метров) и стоящие восточнее Чомолонзо (7790 метров) и Макалу (8485 метров).

Все эти горы казались элементами единого целого – мощной стены изо льда и скал, которая тянулась по кривой примерно на 65 километров, прежде чем хребет обрывался в большое ущелье реки Арун. Мэллори и Буллок не знали, что за те четверть часа, проведенные на Панг-Ла, прежде чем облачность закрыла горизонт, они увидели четыре из шести самых высоких гор на Земле. Даже седловины, разделявшие вершины, были на 3 километра выше Монблана, высочайшей горы Европы и самой большой высоты, на которой Мэллори довелось побывать.

Чувствуя одновременно умиротворение и вдохновение, предвкушая поиск решения сложной задачи, британцы отправились вниз и вернулись в лагерь в 8:00 утра. Уже через час они снова были в пути, проехав под жарким солнцем и – капризы погоды – небольшим градом мимо деревни Цакор. На следующий день они вышли из лагеря в шесть утра, оставив носильщиков далеко позади, проехали вперед по великим равнинам Пхунг-Чу и к полудню добрались до Тингри.

Основная экспедиционная группа тем временем двинулась по прямой дороге из Шегара, встав лагерем в Цакоре. Вьючные животные с грузами подошли только после наступления темноты, и вся команда устроилась на ночлег в большом шатре, любезно предоставленном местными пастухами. На следующий день встали рано и не спеша двинулись по расширяющейся долине реки Пхунг-Чу, которая уже в это время разливалась, выходя из пологих берегов. Еще через месяц дожди приведут к тому, что река разольется на всю ширину долины. Вода уже добралась до некоторых болот и полей, и здесь можно было встретить десятки цапель и черношейных журавлей. Мошкара доставляла много неприятностей. В какой-то момент Говард-Бери, пытаясь получше прикрыться от мошек платком, внезапно увидел нечто поразительное: вдалеке шел человек, очень странно передвигавшийся. Он словно то и дело спотыкался, затем снова вставал и опять падал. Все это происходило с регулярностью метронома. Когда британцы приблизились, Говард-Бери понял, что этот странник, по всей видимости, монгол. На нем было шерстяное одеяние, совершенно, впрочем, мокрое, а руки и колени обмотаны грязными тряпками. Волосы путника были всклокочены, лицо – черно от жира, зато лоб блестел там, где жир стерся.

Монгол оказался паломником, который 11 месяцев назад вышел из Лхасы и преодолел более 1 тысячи километров по направлению к Катманду. Он шел, измеряя расстояние длиной своего тела в ритуальном простирании. Простирания осуществлялись следующим образом. Монгол в положении стоя смотрел вперед, поднимал над головой сложенные в жесте молитвы руки как мог высоко, затем последовательно касался ими макушки, подбородка и груди. Потом он становился на колени и касался земли руками и лбом, создавая пять точек соприкосновения, после чего ложился на живот, вытягивая руки вперед. Таким образом он очищал свое существо от пяти ядов – ненависти, желания, неведения, гордыни и ревности. Снова встав, путник молитвенно прижимал руки к груди – символический жест, указывающий на готовность начинающего бодхисатвы принять на себя страдания всех живых существ, затем проходил несколько шагов до точки, которой коснулись его пальцы в положении лежа, и цикл повторялся. С каждым таким простиранием монгол приближался к цели, которая была не столько физическим местом, сколько состоянием ума, не пунктом назначения, но путем спасения и освобождения. Это и является конечной целью паломника.

Для Говарда-Бери, менее чем три года назад пережившего ужасы войны во Фландрии, это было потрясающим примером религиозного предназначения. Он некоторое время ехал рядом с монголом. Копыта пони скрежетали по камням, но начальник экспедиции слышал лишь шорох мокрой шерстяной ткани и звук ладоней паломника, скользящих по грязи.

Облака на юге разошлись, и на фоне лазурного неба появился белый массив Эвереста. Экспедиция пришла в Тингри сразу после полудня 19 июня, ровно через месяц после отъезда из Дарджилинга, преодолев 582 километра.

В VIII веке войска тибетского царя Трисонг Децена свергли императора китайской династии Тан, захватили и разграбили столицу Китая. Помимо этого тибетцы на западе грозили Арабскому халифату и правителям Ближнего Востока. На пике своего могущества Тибетская империя контролировала бóльшую часть Центральной Азии, и в какой-то момент царь решил избавить своих подданных от насилия и варварства. Он пригласил в Тибет Падмасамбхаву, чтобы тот представил тибетцам буддийскую дхарму – учение, способное смягчить демонический нрав народа, заставить замолчать свирепых горных богов и принести людям мир и мудрость[84].

Считается, что, получив приглашение прибыть в Тибет и не зная, с чего начать, Падмасамбхава обратился за помощью к самому Будде, ушедшему в нирвану. Будда Шакьямуни, явившись в блистательном облике, поднял с земли камень, легкий, подобно птице, поиграл и бросил через Гималаи. Когда камень упал, во всей Вселенной раздался звук – одна-единственная совершенная нота. Будда назвал это место Тьинг-Ри и отправил Падмасамбхаву найти камень и начать учение.

Сначала Падмасамбхава отправился в горы к северу от Пхунг-Чу – реки, по которой британцы шли из Шегара. Там, в месте силы, известном сегодня как Цибри, Падмасамбхава встретил дакини, горную богиню, которая привела его через долину к холмам Лангкора, где он и нашел священный камень, брошенный Буддой.

По одной из версий, Падмасамбхава до конца жизни, пока не убыл в рай медноцветной горы, оставался в долине Тьинг-Ри, медитируя и уча, вдохновляя верующих на строительство монастырей, наполняя саму землю сутью дхармы, которую Будда изложил в Четырех благородных истинах. Во-первых, жизнь – это страдание. Под этим подразумевается не то, что вся жизнь негативна, а лишь то, что случаются ужасные вещи. Зло не является чем-то исключительным, оно только часть существующего порядка вещей, следствие человеческих поступков, или кармы. Во-вторых, причиной страдания является невежество. Под ним Будда имел в виду не глупость, а склонность человеческих существ рьяно держаться иллюзии о собственной значимости и своей отделенности от Вселенной. Третья из благородных истин гласит, что невежество можно преодолеть, а четвертая и самая важная – описание созерцательной практики, которая, если ей следовать, приводит к прекращению страданий и дает подлинное освобождение и преображение. Цель не в том, чтобы убежать от мира, а в том, чтобы не оказаться порабощенным им. Цель практики – не устранение собственного «я», а уничтожение невежества и раскрытие истинной природы будды, которая, подобно сокрытой драгоценности, ярко сияет в душе каждого человека в ожидании своего часа. Если говорить в терминах современности, Падмасамбхава предлагал не что иное, как дорожную карту к достижению просветления.

Падмасамбхава, то есть «рожденный из лотоса», почитаемый как Гуру Ринпоче – «Драгоценный учитель», Учитель учителей, со временем был обожествлен тибетским народом. Его странствия были подобны молитвам, его присутствие запечатлевалось в ландшафте как священный знак. Его чудесные деяния привлекли нескончаемый поток паломников и святых в Тьинг-Ри и ее окрестности, к горным потокам, осушающим ледники самого высокого и сурового горного узла Земли. Падмасамбхава стал героем из героев, бодхисатвой, светочем мудрости, он вел осмысленное существование и достиг просветления, но остался в царстве сансары, страданий и невежества, чтобы помочь всем живым существам достичь освобождения.

Чтобы направить людей в их поисках и обеспечить непреходящий интерес к учению о мудрости, Гуру Ринпоче спрятал на своем пути духовные сокровища – терма́, священные тексты и тантрические учения, чтобы они пережили времена гонений на буддизм, оставаясь магическим образом скрытыми до тех пор, пока не придет время обнаружить их. Некоторые такие сокровища – настоящие манускрипты, запечатанные в чортенах или спрятанные в пещерах. Другие представляли собой инструкции, записанные мистическим письмом и скрытые в пяти элементах мира – земле, воде, огне, воздухе и эфире. Некоторые сохранялись только в пространстве медитации. Чтобы способствовать постоянному расцвету дхармы, Гуру Ринпоче через пророчество обратился к будущему, дав жизнь традиции искателей терма. Таких людей называют терто́нами, – духовными адептами, им, как придет время, суждено открыть эти сокровища дхармы, различные эзотерические техники, которые, как вспышки духа, позволяют ищущему вырваться из рутины и повседневности, избежать многажды повторяемых шаблонных ритуалов и постичь суть состояния будды.

В дополнение к терма, сокрытым в разных местах Гималайского хребта, Гуру Ринпоче создал в горах священные долины, или бею́лы, скрытые плодородные земли, тайные места, где просто родиться и жить означало освободиться от бесконечного цикла жизни, смерти и перерождения. Эти беюлы, как и мифическое царство Шамбала, которое, по преданию, находилось на севере Тибета за безграничными просторами Чангтанга, вдохновили западное представление о счастливой стране Шангри-Ла. Но для тибетцев гималайские беюлы были реальными местами, существовавшими одновременно и в физическом, и в метафизическом смысле. Это и настоящие убежища – зеленеющие долины, где господствовали горные божества – охранители, где люди могли искать истину, приходя как паломники, или спасаться от насилия всей общиной во время войны.

Вне материального мира беюлы существуют в иных, мистических, измерениях, видимых и доступных только наиболее преуспевшим практикам буддизма. В древних текстах, известных как ламьи́г, то есть путеводителях, которые, как утверждается, были созданы самим Падмасамбхавой, описаны местонахождение и ландшафты беюлов, объяснены ритуальные действия, которые требуется совершить, перед тем как попасть в такое место, указаны надлежащие сезон и время, когда путешествие через божественные порталы наиболее благоприятно. Эти условия прописаны детально, как и последствия, которые ждут нарушителей святости потаенных земель. Просто пройти по ландшафту, освященному Гуру Ринпоче, означало обрести заслуги и получить великую силу, если намерения пришедшего чисты и он оказался в нужное время в нужном месте. Попасть в беюл неподготовленным или до того, как это пространство духовно откроет кто-либо из просветленных, означает большие проблемы. Гуру Ринпоче сделал четкое предупреждение: «О избранные, кто откроет мои сокровища, храните это духовное завещание в своих умах. Если не сможете выдержать учение, вас непременно постигнет несчастье… Если раскроете тайное учение раньше времени, готовьтесь к удару. Сделайте свое видение и помыслы высокими, как небо… будьте уверены в том, что делаете… Если будете действовать в соответствии с моими советами, благословения приумножатся сами и вы найдете Будду внутри себя… Если поступите вопреки советам, потеряете Будду и познаете несчастье… Встав на путь в ад, вы растратите свое драгоценное физическое тело».

Говард-Бери, разумеется, не знал, что к Тингри и от него во все стороны и во все измерения идут мистические пути паломников. Он увидел небольшой и вполне земной – без метафизики – городок, улочки которого представляли собой каменный лабиринт. Сразу обращало на себя внимание отсутствие деревьев. Сизый дым от протапливаемых кизяком очагов вился в свете дня. Уличная торговля шла бойко: на прилавках и кошмах лежали шерсть, соль, высились груды красного перца чили и огромные курганы белого масла, ячменная мука россыпью и куски сушеного мяса. Говард-Бери по укоренившейся военной привычке видел стратегическое положение: около 200 домов тесно прижимались друг к другу, уходя вверх по пологому склону единственного холма, высшая точка которого – чуть более 90 метров над долиной, широкой и продуваемой всеми ветрами, с трех сторон окруженной горами. Местные жители, в особенности кочевники, называли этот город Ганггар, или «Высокий лагерь».

Тингри издавна был центром пограничной торговли с Непалом, этому способствовало расположение города на перекрестке древних торговых путей. На восток отсюда дорога вела в Шегар и Лхасу, примерно в 100 километрах к западу находился пограничный поселок Ньялам, из которого попадали в Катманду, а на юг – прямо через Гималаи – можно было пройти на родину шерпов в Солу-Кхумбу. Как и в большинстве пограничных форпостов, население Тингри предавалось различным порокам. Местные прокуренные харчевни славились азартными играми, попойками и потасовками, которые устраивались вне зависимости от времени суток. Здесь разбойники и воры смешивались с ремесленниками и монахами, а должники растворялись среди десятков крепостных, бежавших из монастырей. Для британцев, которые почти месяц исследовали подступы к Эвересту, Тингри был, как писал позже Уолластон, местом «невообразимо грязным, населенным людьми с мерзкими привычками». Увиденное оскорбляло чувства джентльменов; впрочем, и в самом Тибете Тингри имел плохую репутацию. Здесь был один из самых высоких показателей незаконнорожденных и самый низкий уровень рождаемости в стране, поскольку многие жители Тингри были бесплодны вследствие широкой распространенности венерических заболеваний.

На вершине холма Тингри находилась старая китайская крепость, лишь недавно оставленная, но уже разрушающаяся. Говард-Бери обнаружил, что помещения крепости все еще завалены документами и книгами на мандарине, а стены внутри украшены яркими фресками с крылатыми драконами и воинами, несущимися верхом в бой. Когда индийский пандит Хари Рам проходил через Тингри в 1885 году, гарнизон крепости насчитывал около 600 человек, это были китайские и тибетские военные, призванные защищать страну от непальских гуркхов. К 1921 году гарнизон сократили почти до нуля – остались всего 4 солдата, сержант и депо́н, или военный губернатор, главной задачей которого являлась передача 5 тысяч рупий ежегодной дани непальцам, которых тибетцы по-прежнему боялись, хотя тех же китайцев, которых в Тибете не любили, успешно изгнали из страны десятью годами ранее[85].

У подножия холма находился большой гостевой дом, построенный китайцами, где размещались приезжие правительственные чиновники и другие высокопоставленные лица. Дом теперь стоял заброшенный – тибетцы не хотели селиться в месте, где обитали призраки убитых китайцев. Однако для британцев это жилье оказалось идеальным. В маленьких комнатах были глинобитные полы. Крыша, как выяснилось в первую же ночь, требовала хорошего ремонта, но в целом причудливое и живописное здание с фантастическими фресками летающих собак и демонов оказалось прочным. Внутри постройки имелись три двора, где Говард-Бери смог разместить всю экспедицию. Носильщиков поселили во внешнем дворе, исследовательскую группу в составе Морсхеда, Уилера и Херона – в среднем, а остальных участников – во внутреннем. Второй проблемой после крыши оказалась вода – жидкость, набираемая в окрестностях, была коричневого цвета и непригодной для питья. Но вскоре нашелся чистый источник в нескольких сотнях метров. Рассортировав припасы и снаряжение, британцы смогли определить, что повредилось либо потерялось на пути сюда из Дарджилинга. Затем первоочередной задачей стало строительство фотолаборатории, поскольку обрабатывать негативы и печатать снимки в полевых условиях невозможно и требовалось защищенное от ветра и пыли помещение. Всего через несколько часов после прибытия британцы оштукатурили пол, потолок и стены небольшой комнаты глиной, и к концу дня первые фотоотпечатки сушились на веревке, натянутой между деревянными столбами в форме драконов.

20 июня рано утром Говард-Бери и остальные участники экспедиции, за исключением Мэллори и Буллока, которые еще не прибыли в Тингри, отправились на вершину холма в надежде рассмотреть как следует горы к югу. Однако облака закрывали большую часть горизонта, хотя Эверест был хорошо виден, а западнее так же хорошо просматривалась грозная вершина Чо-Ойю. Зрелище было пугающим, чувство неизвестности и неуверенности лишь усилилось. Первой задачей стал поиск пути к горе, да еще при начавшемся муссоне. Требовалось попасть и исследовать все долины у подножия Эвереста, которые наверняка отделены друг от друга высокими хребтами. Через них придется проложить маршруты и найти перевалы. Как только экспедиция окажется на близком расстоянии от горы, начнется настоящая работа. Люди будут изучать все грани и гребни, тщательно исследовать подходы к каждой седловине или перевалу. Форма и структура горы – характер пород, из которых она состоит, природа льда и снега – все это представляло загадку. «Мы должны выявить уязвимые места в броне Эвереста и применить свое мастерство для преодоления препятствий, перепробовав все пути к вершине, пока эти возможности не будут исчерпаны», – писал Мэллори.

До сих пор были известны только основные географические сведения о регионе. А, например, неизведанный исток реки Пхунг-Чу находился где-то высоко в горах, образующих водораздел между бассейном Аруна и бассейном Цангпо. У Тингри в Пхунг-Чу впадает еще одна река, которую тибетцы называют Ра-Чу. Говард-Бери предположил, что, следуя по ее течению вверх, за пару дней можно достичь обширного ледяного поля, спускающегося со стены Чо-Ойю, ледника Кьетрак, в верховьях которого находится Нангпа-Ла – коварный перевал высотой 5716 метров, доступный лишь несколько месяцев в году и ведущий в Солу-Кхумбу и на южную сторону Гималаев, в Непал. В этом горном узле помимо великанов Чо-Ойю, Гьячунг-Канг, Лхоцзе, собственно Эвереста, Чомолонзо и Макалу есть довольно много вершин поменьше – Пумори, Лингтрен, Чангцзе, Петангцзе…

Очевидно, что традиционный торговый путь через Нангпа-Ла открывал путь к Эвересту с запада. Чтобы получить больше информации, Говард-Бери отправился к чиновнику, исполняющему обязанности губернатора, – депону. Тот жил в квартале, населенном в основном богатыми купцами. Чиновник оказался удивительно молодым и жизнерадостным мужчиной, одетым в элегантный расшитый халат. В левом ухе у него была длинная серьга из жемчуга и бирюзы – символ статуса. Супруга и теща носили сложные прически – волосы в огромных ореолах из ниток жемчуга и кораллов. На шеях у них были длинные цепочки из бирюзовых и коралловых бусин и янтаря, а также маленькие золотые амулеты – коробочки с молитвами, инкрустированные драгоценными камнями. Обе женщины оказались очень застенчивы и нервничали, перебирая пальцами свои украшения, поскольку впервые увидели европейцев. Предложение Говарда-Бери сфотографировать семью вызвало слезы и протесты у женщин, и депону стоило большого труда их успокоить.

Депон родился не в Тингри, и его знания о регионе и окрестностях базировались больше на легендах и слухах, нежели на географии. Как и все тибетцы, он измерял расстояние временем и рассказывал не столько о местах, сколько о личностях и событиях, о великих йогах и их мифических деяниях. Говард-Бери воспринял это с недоумением, хотя и извлек из разговора кое-какую важную информацию. Выяснилось, что торговый маршрут вверх по течению Ра-Чу до Нангпа-Ла в летние месяцы был достаточно оживленным, но все равно представлял опасность. Весной и осенью он был совершенно непроходим, отправиться зимой к перевалу означало пойти на верную смерть. Но из долины Ра-Чу имелись пути на запад и на юг через перевал, известный как Пхусе-Ла, в бассейн реки Ронгшар-Чу и к долине Лапче, где жил и умер тибетский поэт Миларепа, почитаемый как бодхисатва, эта долина считалась священной. Дальше путь вел к границе с Непалом в пограничный поселок Ньялам. Говард-Бери узнал имя Миларепы, ведь именно почитание тибетцами этого легендарного святого стало предлогом для Чарльза Белла воспротивиться предложениям о разведке местности в районе Эвереста.

Существовал и второй маршрут, продолжал депон, он шел на восток из долины Ра-Чу, через перевал Ламна-Ла, к реке Дзакар-Чу – еще одному притоку Аруна, которая текла на восток и северо-восток параллельно Пхунг-Чу примерно в 25 километрах южнее. Река Дзакар-Чу образована двумя небольшими потоками, один из которых, Ронг-Чу, по преданию, истекал из ледников Северной стены Эвереста. В долине, где заканчивался лед, есть монастырь, а в пещерах над ним годами напролет живут отшельники, проводя все время в затворничестве и молитвах. Говорят, по ночам они танцуют в одиночестве, поют под аккомпанемент барабанов и играют на трубах, вырезанных из бедренной кости человека, и призывают духов и божеств Вселенной. Им не страшны ни ветер, ни холод. Следуя по тропе, ведущей к Ронгбуку – самому высокому монастырю Тибета, британцы доберутся до сердца горы, сказал депон.

Говард-Бери поменял план исследования с учетом полученной, пусть и не очень ясной информации. С учетом угрозы муссона, который уже неистовствовал с южной стороны Гималаев, руководитель экспедиции решил рассредоточить людей в поисках подхода к Эвересту, чтобы максимально увеличить охват и эффективность разведки. Задачей Генри Морсхеда стало исследование и картографирование верховьев Пхунг-Чу с целью завершить работу, которую он и его команда начали после отъезда из Дарджилинга, – дополнить карту бассейна Цангпо, составленную экспедицией Роулинга в 1904 году. Майор Уилер в сопровождении геолога Херона отправился исследовать Ра-Чу, чтобы обследовать и сфотографировать подходы к Эвересту с запада, со стороны Нангпа-Ла и Чо-Ойю. Одной из основных задач, поставленных перед Уилером и Хероном, было выяснить, не является ли ледник Кьетрак у основания Чо-Ойю продолжением гипотетически существующего ледника, стекающего с Западной стены Эвереста. Если эта теория подтвердится, можно считать, что откроется еще один потенциальный путь к горе. Тем временем группа Мэллори и Буллока отправится на юг, к Ронгбук-Чу и ледникам самого Эвереста. Говард-Бери будет выполнять роль связующего звена между всеми партиями, совершая долгие переходы по мере необходимости. Второй фазой исследования станет изучение подхода к горе с востока. Из разговора с депоном Говард-Бери уяснил, что Эверест, или Джомолунгма, почитается как место особой силы. Однако он ошибался. На самом деле Эверест считался не более священным, чем другие горы, и даже менее, чем некоторые из них. Священной была сама земля. С какой бы стороны британцы ни собирались подступиться к Эвересту, они должны были следовать путями Гуру Ринпоче, заходить в скрытые долины – беюлы и, таким образом, вторгаться в сферу запретного и божественного.

Мэллори и Буллок прибыли в Тингри утром 20 июня, посовещались с Говардом-Бери и сразу составили план исследования. Еще во время долгих переходов из Кампа-Дзонга Мэллори выделил группу из 16 наиболее выносливых шерпов и снабдил каждого альпинистскими ботинками, ледорубом и теплой одеждой. В повара он определил Дукпу – лучшего из них и назначил сирдара, надежного и энергичного. Чтобы более-менее нормально общаться с сирдаром, который будет управлять остальными людьми, Мэллори выучил полтораста слов на тибетском языке, записав их для подстраховки в блокнот, который всегда держал под рукой. На всю группу имелось 15 яков, а также еда и припасы на две недели. Эти 14 дней, как позже писал Мэллори, превратились в месяц. Отправиться к Эвересту он планировал 23 июня.

21 июня над горами сгустились тучи. Буллок отдыхал, уединившись в палатке, и читал «Три черных пенни» Джозефа Хергесхаймера и сказки Оскара Уайльда. На следующий день он перепаковал снаряжение, оставив в лагере розовый зонт, большую сумку с вещами, а также несколько сувениров – кинжал и два браслета, купленных утром на рынке Тингри по две рупии за штуку.

22 июня, ко всеобщему изумлению, врач экспедиции Сэнди Уолластон после тринадцатидневного отсутствия нагнал экспедицию, благополучно сопроводив больного Гарольда Рэберна из Кампа-Дзонга в Сикким. Это было опасное путешествие. Уолластон с переводчиком Гьялценом Кази перешли перевал Серпо-Ла под пронизывающим ветром, были вынуждены заночевать под открытым небом и едва не умерли от холода. Оставив Рэберна на попечение монахинь и поручив помощнику хирурга эвакуировать его в Гангток, Уолластон, отдохнув лишь сутки, отправился назад по Тибетскому нагорью. Чтобы добраться до Тингри к 22 июня, эти двое совершили тяжелый и долгий ночной переход. Врач оказался как нельзя кстати – помощники Говарда-Бери и Уилера заболели брюшным тифом.

Уолластон остался в Тингри ухаживать за больными, и Говард-Бери мог наконец приступить к реализации своего плана. Морсхед в сопровождении индийского коллеги Гуджара Сингха отправился на север исследовать верховья реки Пхунг-Чу. 24 июня Уилер и Херон отбыли в сторону ледника Кьетрак и перевалу Нангпа-Ла. Их команда состояла из 10 носильщиков, 3 высотных носильщиков, приданных из исследовательской партии Морсхеда, и, как писал Уилер, одного «пьяного повара» вместо его заболевшего помощника Асгар Хана. Несколько носильщиков были родом из долины Кхумбу в Непале. Они предупредили Уилера, что маршрут будет очень тяжелым и что их 8 яков, скорее всего, не дойдут до перевала. Немногие торговцы рискнули бы провести караван в такое время, так что, скорее всего, они будут совершенно одни. Втайне Уилер радовался этой перспективе, поскольку хотел пересечь запретную границу. «Надеюсь, поблизости никого не будет, – писал он в своем дневнике. – Может, смогу заглянуть в Непал и увидеть Эверест с юга».

Мэллори и Буллок, приняв в свою партию переводчика Гьялцена Кази, вышли из Тингри в семь утра 23 июня. Почти сразу же начались трудности. Ближайшей целью отряда была небольшая деревушка Чобук и монастырь на берегу Дзакар-Чу недалеко от ее слияния с рекой Ронгбук, по которой они планировали подняться до ее истока на Эвересте. Не прошли они и 5 километров, как стало очевидно, что караван движется не в том направлении, а на юг и юго-запад, и все это с очевидной целью удлинить маршрут. После долгих споров Мэллори и Буллок оставили Гьялцена разбираться с носильщиками и отправились на восток к большой морене, перерезавшей почти всю долину. Около двух часов дня пришлось поставить палатку ввиду угрозы дождя. Еще пару часов англичане с тревогой ждали появления яков. Наконец подошли Гьялцен с носильщиками, после чего отряд набрал более 300 метров высоты, пересек морену и спустился к узкой реке. Здесь, в местечке Назурга, на лугу, где паслись газели, разбили лагерь на 1,5 километра ниже моста через реку. Буллок, весь день проклинавший «негодного пони», утешился почтой, которую получил утром: письмами от жены и коробкой шоколада и сливочной помадки. Мэллори был доволен тем, что «сорвал кампанию туземцев, желавших помешать нашему продвижению».

На следующий день они переправились через реку и снова пошли по морене на юго-восток через ряд массивных отрогов, пока не достигли перевала Ламна-Ла высотой 4937 метров в верхней части долины. Спустившись, группа поздним вечером добралась до деревни Замбу, расположенной в долине Дзакар-Чу. С перевала англичане долго смотрели на Эверест. Северная стена, отметил Буллок в своем дневнике вечером, была «очень крутой, так же как и Западный гребень». Некоторые из носильщиков, злорадствовал он, уже «изрядно устали».

Суббота прошла в напряженном ожидании – группа пошла вверх по течению, к месту слияния с Ронгбук-Чу и долгожданному маршруту к горе. Примерно через час они достигли Чобука и остановились разгрузить животных. Грузы и люди попали на другой берег реки по шаткому навесному мосту, а яки пустились вплавь, подгоняемые криками и градом камней. Теперь оставалось лишь следовать вверх по течению Ронгбук-Чу, идя по ее орографически правому берегу. К полудню они вошли в узкое ущелье с красными известняковыми скалами, дождевая вода стекала по каменной поверхности, питая луга с желтыми астрами и примулами, карликовыми рододендронами и дикими розами. Увиденное напомнило Мэллори Альпы: жаркое летнее солнце, недвижный воздух, аромат можжевельника… У него возникло сильное желание лечь и уснуть, ведь они почти не видели зелени с тех пор, как попали в Тибет. Но Мэллори переборол искушение и пошел вверх по длинной долине, окруженной бесплодными холмами, склоны которых выглядели однообразными и унылыми в ярком солнечном свете. По обеим сторонам тропы время от времени виднелись туры из камней, сложенные паломниками.

Наконец тропа вывела на горизонтальную местность, и впереди англичане увидели две белые ступы, буквально затянутые в кружево из красных и желтых молитвенных флажков. Носильщики останавливались и выкрикивали приветствия. Несколько человек бросили на ветер пачки белых бумажек, на каждой из которых была начертана мантра Гуру Ринпоче «Ом ма ни пад ме хум» – шесть слогов, представляющих шесть сфер существования, которые необходимо пройти, прежде чем сансара очистится через сердечную сущность Будды[86]. Мэллори с Буллоком тоже остановились на перевале в «полном изумлении», но они смотрели на юг. Позднее Мэллори вспоминал, что они ожидали увидеть Эверест с перевала, «надеясь получить ответы на многие вопросы. Но вид Эвереста заставил забыть обо всем. Мы забыли о трудностях пути, о каменистых пустошах… Мы не задавались более вопросами и не обменивались впечатлениями, а просто глядели».

Они созерцали один из самых замечательных горных пейзажей. Длина долины Ронгбук, ведущей к Эвересту, 32 километра, перепад высот в нижней и верхней части более 1200 метров, при этом долина удивительно прямая и кажется плоской, а массивные ледяные образования на дне ее выглядят оторванными от горы, с которой стекают. Высокие хребты по бокам дают направление взгляду на юг, где грандиозная Северная стена Эвереста, возвышающаяся на 3 километра, разрушает перспективу, создавая одновременно иллюзию и близости, и глубины, и кажется, что горы можно достичь в одно мгновение либо вообще никак. «В конце долины, – писал Мэллори, – над ледником Эверест возвышается не как отдельный пик, но как огромный массив».

Видимость была абсолютной, и Мэллори не терял ни минуты. Он любил лазать по гребням, и, поскольку о подъеме по Северной стене не могло быть и речи, его взгляд сразу же устремился на линию горизонта. Мэллори понятия не имел, каков Эверест с южной стороны, но с северной взгляд притягивали два отходящих от вершины гребня. Один шел на запад, обрываясь на несколько тысяч метров. Это было невозможное лезвие изо льда и снега длиной не менее 5 километров. Другой гребень казался более перспективным, он вел от вершины вниз, постепенно крутизна росла – гребень под крутым углом уходил на северо-восток на протяжении примерно 5 километров.

Северо-восточный гребень в нижней части выглядел не менее страшным, чем западный. Но Мэллори разглядел, что в точке, где гребень становился более пологим, от него на север отходит плечо. Разглядеть его подножие не получалось – скрывали горы, образующие восточный фланг долины Ронгбук. Но Мэллори правильно предположил, что эти горы образуют неразрывный хребет, перпендикулярный Северо-Восточному гребню Эвереста, из чего следовало, что у плеча наверняка имелось понижение – седловина. Поднявшись на это седло, альпинист сможет выбраться на Северо-восточный гребень, минуя большинство опасностей, и, судя по всему, оттуда получится подняться на вершину. Но даже в этом случае восхождение будет сложным. Мэллори писал Рут: «Достаточно сказать, что здесь самые грандиозные гребни и ужасающие пропасти, которые доводилось видеть, а все предположения о легком снежном склоне – миф». Тем не менее Мэллори почти сразу, с расстояния 30 километров определил то, что впоследствии окажется ключом к горе, – Северное седло, которое он позже назовет «седлом наших устремлений». Оставалось понять, как добраться до этой седловины.

Утром 24 июня Говард-Бери планировал отправиться из Тингри вместе с Уилером и Хероном, однако он провел слишком много времени в фотолаборатории, надышался химикатами и потерял голос. Начальник экспедиции поправился через два дня, в течение которых Уолластон с товарищами, к ужасу местных жителей, занимались поимкой и убийством крыс, птиц, ящериц, жуков и рыб для Британского музея. Наконец утром 26 июня Говард-Бери отправился на юг догонять Уилера и Херона. Он пересек равнину Тингри и через 15 километров достиг деревушки Шарто. По пути Говард-Бери нанял нового слугу, тибетца по имени Пу, «умного парня, который очень редко напивается». Пу оказался великолепным поваром и остался с англичанами до конца экспедиции. В первую ночь возле Эвереста дул сильнейший ветер, небо освещали вспышки от молний, а Говард-Бери изысканно отужинал диким чесноком, листьями репы и другой зеленью, которую удалось собрать, и понаблюдал за стадом диких ослов, пасшихся на окрестных ячменных полях.

На следующее утро он стартовал рано, намереваясь по пути на юг подняться на небольшой холм высотой около 5400 метров. Однако путь оказался длиннее, чем предполагалось, гора – дальше, холодная Ра-Чу, берущая начало на леднике, – труднопроходимой, и только около девяти утра Говард-Бери достиг вершины холма. Отсюда местность просматривалась на север примерно на 160 километров до Цангпо и дальше – «очаровательная картина света, тени, цвета и облаков». На востоке из моря снежных пиков выглядывала вершина Эвереста, а впереди, куда лежал путь, высилась Чо-Ойю. Говард-Бери никогда раньше не видел таких огромных массивов и обрывов, склоны гор отвесно спускались на несколько тысяч метров к «великим извилистым ледникам». Поначалу небо в районе перевала Нангпа-Ла было чистым, но пока Говард-Бери рассматривал подступы к нему, с юга стали появляться длинные облака, которые пронеслись по снегу и льду и в считаные минуты закрыли перевал и все окружающие горы. Англичанину рассказали, что даже летом целые караваны яков погибали из-за внезапных метелей, которые обрушивались на перевал, неся мелкий порошкообразный снег. Вихри были такими сильными, что люди и животные задыхались насмерть под открытым небом. Было очевидно, что в этих горах любая перемена погоды несет угрозу.

Уилер и Херон разбили лагерь на высоте пяти километров возле деревушки Кьетрак – скопления каменных домов на мрачной без единой травинки равнине, расположенной примерно в полутора километрах ниже устья ледника всего в 32 километрах к югу от Тингри. Говард-Бери пришел в лагерь в конце дня, когда Уилер и Херон вернулись к палаткам у стен разрушающегося чортена, чуть выше деревни. Начальник экспедиции сообщил последние новости, в том числе о денщике Уилера Асгаре, который впал в бессознательное состояние из-за тифа. Уилер, в свою очередь, поделился тем, что ему удалось узнать об окрестностях. По счастливой случайности в тот день через Нангпа-Ла перешел торговец солью из Непала, и они некоторое время беседовали на хинди, которым Уилер владел в совершенстве. Кроме того, канадец сумел много чего исследовать за минувшие два дня при ясном небе и слабом ветре. В частности, он поднялся насколько мог высоко по восточному краю долины, откуда сфотографировал Чо-Ойю, Гауризанкар[87] и Гьячунг-Канг, а также весь ледник Кьетрак, включая подходы к Нангпа-Ла на юге и западе, и Пхусе-Ла, второй и более низкий перевал, который вел в долину Ронгшар и в священную долину – родину Миларепы.

Уилер радовался проделанному объему работы за минувшие дни. С помощью фотоаппарата он не просто снимал пейзаж, это стало началом одного из самых замечательных экспериментов в новейшей истории Геодезической службы Индии. Начиная с XVII века геодезисты использовали в основном одни и те же методы исследований в полевых условиях. Планшет на штативе устанавливался на известной точке, выравнивался по сторонам света с помощью компаса и по горизонтали посредством уровня и регулировки ножек штатива. К планшету прикреплялся лист чертежной бумаги, а над ним помещался телескопический видоискатель, соединенный с линейкой. Расстояния, углы, азимут и высоты вдоль линии горизонта измерялись, а затем записывались прямо на бумагу. То есть карту создавали в полевых условиях буквально точку за точкой.

Этот традиционный метод, хорошо зарекомендовавший себя на холмах Британских островов, оказался крайне неудобным в высоких горах империи, будь то Рувензори, Гималаи или Памир, где хотя бы только из-за капризной погоды геодезисту требовалось работать быстро и эффективно. Отец Оливера Уилера – Артур стал первопроходцем, он изобрел то, что ныне известно как канадский фототопографический метод. Артур Уилер заменил визирную линейку и планшет теодолитом и фотокамерой с фиксированным фокусом F45. Измерительные станции устанавливались как обычно – путем тщательной триангуляции, а углы и экспозиция скрупулезно фиксировались в полевых условиях. Фотографии запечатлевали рельеф именно так, как его видел бы глаз геодезиста, работающего по старинке с планшетом. Изображение-негатив со стеклянной пластины можно было проявить позже, а снимок изучить в лаборатории. Теперь зарисовывание в полевых условиях не требовалось, высвобождалось время, за которое можно было установить больше станций и охватить исследованием гораздо большую территорию. Повышалась и точность, поскольку геодезист, занимавшийся картографированием, мог теперь полагаться не только на память, но и на реальное изображение ландшафта на фотоснимке, визуальные ориентиры дополняли исходные данные.

Канадский фотографический метод, естественно, имеет свои ограничения. Как и в любой картографии, требуется соблюдать точки триангуляции. Фиксированные точки должны быть верными. Станции желательно устанавливать как можно выше – важно получить несколько снимков одного и того же рельефа с разных позиций, причем чем больше перекрытие и охват, тем лучше. Кроме того, при такой съемке необходима ясная погода, несильный ветер, надежное положение камеры, чтобы обеспечить четкую экспозицию в несколько секунд. И хотя новый метод требовал менее громоздкого оборудования, оно все же оставалось тяжелым.

По поручению Индийского геодезического управления Уилер приобрел и собрал базовый комплект для съемки в Канаде еще в 1920 году. С собой у него были фотокамера, запас из 11 стеклянных пластин, а также блокноты и карандаши в прочном кожаном футляре. Все это складывалось в ранец, весивший около 13 килограммов. Теодолит разделялся на две части, каждая из них хранилась в защитном деревянном ящике. Вместе со штативом груз весил еще 12 килограммов. Основание теодолита, запасные держатели для пластин, измерительные ленты, холщовые мешки, наполненные землей или камнями, чтобы обеспечивать устойчивость штатива, и прочие мелочи довели общий вес полевого набора почти до 40 килограммов. Кроме того, имелся запас стеклянных негативов, которые Уилер упаковал сам, завернув каждую пластину в бумагу, а затем поместив их по отдельности в защитные кожухи и в жестяные коробки, которые лично запаял. Каждая такая коробка весила почти 15 килограммов.

Перед отъездом в Дарджилинг Уилер провел несколько первых испытаний в Дехрадуне. Правда, ввиду ограниченного времени много сделать не удалось, и было очевидно, что настоящая работа начнется в настоящих полевых условиях на неизведанных склонах Эвереста. «Эта местность казалась подходящей для эксперимента, – писал позже Уилер. – Участок для исследования занимал около 3100 квадратных километров, то есть примерно на сезон работы при хорошей погоде, и давал возможность сфотографировать все типы местности: от холмов с деревнями и посевами до ущелий, ледников и огромных гор, покрытых снегом и льдом. С одобрения майора Морсхеда я решил заняться этим районом, чтобы составить карту».

Говард-Бери отлично понимал, что самая сложная работа в экспедиции достанется Уилеру. За пять с половиной месяцев разведки на Эвересте он проведет в изоляции со своими людьми почти три месяца – гораздо больше остальных участников. В общей сложности Уилер прожил 41 день в палатке на моренах и ледниках на высоте от 5500 до 6700 метров и сделал более 240 снимков. Каждая из этих фотографий подразумевала выход из лагеря утром затемно и изнурительное восхождение с тяжелым снаряжением. На каждый день хорошей погоды приходилось 5–6 дней, когда ветер гнал снег и когда установка станции с огромными усилиями оказывалась напрасной, потому что местность заволакивало облаками. Это сильно подрывало боевой дух, но в то же время обязывало Уилера сохранять постоянную концентрацию. Он смотрел на пейзаж с точностью объектива, он фактически сам превратился в инструмент, чтобы не упустить ни одной детали. Тяжелый груз буквально тормозил Уилера. Зато при таком медленном движении мало что ускользало от его внимания.

В ночь на понедельник, 27 июня, ударили сильные морозы, и на следующее утро, пока Уилер готовил свое снаряжение и команду, Говард-Бери и Херон отправились к Нангпа-Ла. Первые 11 километров они шли вместе по восточной стороне морены. Херон передвигался медленно, внимательно рассматривая ландшафт. Будучи геологом, он пытался определить, почему на такой огромной высоте попадаются морские окаменелости и огромные фрагменты осадочных пород. Говард-Бери нетерпеливо ждал, желая добраться до перевала, пока не подошли облака. Наконец оставив своего пони коллеге, он отправился вверх с носильщиком пешком и 6,5 километра задавал невероятный темп на крутой и скользкой морене. Каждая новая боковая долина подпитывала ледник очередной великолепной рекой льда. Когда они добрались до конца морены, сапоги носильщика пришли в негодность. Взвалив на плечи тяжелую камеру, Говард-Бери отправился дальше один по твердому льду. Однако вскоре ледовая поверхность стала мягче, и пришлось брести по колено в воде и мокром снегу. Так Говард-Бери добрался до трещины, вдоль которой пришлось пройти почти километр до скальной стены. Затратив немало усилий, он сумел подняться по стене и оказался на перевале Нангпа-Ла.

Говард-Бери очень устал. Он заглянул в Непал, но мало что сумел рассмотреть. Солнце палило, было очень жарко, Говард-Бери прилег отдохнуть и почти сразу заснул. Но через несколько минут он пробудился от холода и бури и, к своему изумлению, обнаружил, что лежит уже под двухсантиметровым слоем снега. С перевала начальник экспедиции спустился только около шести вечера и едва ноги волочил. Херон и его носильщик ждали у края морены, чтобы отвести Говарда-Бери обратно в Кьетрак, где они с удивлением узнали, что Уилер отправился вверх к Нангпа-Ла, намереваясь провести около двух недель в этой местности.

В тот вечер Уилер, разбив лагерь на высоте более 5500 метров всего в 6,5 километра от перевала, отдыхал в одиночестве в палатке Мида, «достаточно комфортной, но ужасно неудобной для входа и выхода». Палатка размером 2,1 на 1,8 метра и высотой около 1,5 метра была сделана из тонкой парусины. Вместе с колышками и опорными стойками она весила около 7 килограммов. Три помощника – высотные шерпы Угьен, Дава и Ринджи Намгьял – делили более просторную палатку Уимпера. Не имея возможности сделать костер из ячьего кизяка с помощью кремня, они достали печь Primus на две конфорки, которую Уилер приобрел в Калькутте. Хотя разжечь ее на большой высоте оказалось непросто, она работала стабильно. Все четверо как следует подкрепились супом из ячьих хвостов, бараниной, жареным картофелем и сладким печеньем и черносливом на десерт. Уилер удалился к себе в палатку с чашкой какао и книгой Дугласа Фрешфилда «Вокруг Каченджанги», которую ему дал почитать Херон. Вскоре выяснилось, что Уилер не может заснуть. «Обнаружил, что начинаю засыпать, – писал он в дневнике, – как вдруг происходит задержка дыхания, и я просыпаюсь, хватая ртом воздух. То есть я хочу заснуть, но не могу этого сделать». Недосып добавлял забот. «Идется тяжело, – писал Уилер 28 июня. – Огромные морены, боковые ледники, падающие камни. Туземцы говорят, что много людей погибло… Скалы везде страшно рыхлые, со всех сторон постоянно что-то сыплется. Склоны окрестных пиков очень крутые, и осыпи тоже. Я никогда не видел столь огромных и крутых стен».

На следующий день после подъема на Нангпа-Ла Говард-Бери и Херон отправились разведать долину Ронгшар. На рассвете они перешли вброд реку Ра-Чу у Кьетрака, прошли по морене на западной стороне ледника и достигли травянистых холмов, которые плавно поднимаются к Пхусе-Ла высотой 5394 метра – второму из основных перевалов в этой местности. Облака закрывали большую часть горизонта, хотя на юге виднелся великолепный пик. Говард-Бери наткнулся на стадо самок бхарала, животные оказались настолько непугаными, что подпустили его верхом на пони совсем близко. Длинный спуск с перевала на запад, в долину Ронгшар, оказался хорошо натоптанной тропой над бурной речкой Шунг-Чу, которая ниже становилась совершенно непроходимой, так как принимала воды, стекавшие с других ледников. Альпийские луга с барбарисом и жимолостью, белыми и розовыми спиреями сузились в большое ущелье, которое через какое-то время вновь стало расширяться, а далее показались ячменные поля деревушки Тасанг. Исследователи нашли ровную площадку выше деревни и поставили палатки на ночь. После перевала они сбросили порядка 1200 метров и были рады вновь оказаться в стране лесов и полей. Ужин готовили на костре из можжевельника, что было крайне приятно, так как едкий запах ячьего кизяка портил вкус любой еды.

Утром Говард-Бери проснулся в беюле – месте, считавшемся таковым отчасти из-за обилия можжевельника, священного для тибетцев дерева. Аромат можжевеловой древесины всегда напоминал ему о доме в Ирландии. Всюду над долиной, рассказали ему, в окрестных пещерах жили отшельники. Они использовали ветки можжевельника как благовоние, ежеутренне и ежевечерне зажигали их у входа в свои кельи, проводя обряд очищения. Жители деревни каждый день снабжали отшельников продуктами. Прямо над лагерем высоко в скалах жил монах, который ушел в затворничество до конца жизни. Говард-Бери видел голубой дым его костра. Местные говорили, что после 10 лет медитации этот святой может прожить всего на несколько зерен ячменя в день. «Была еще одна женщина-затворница, – писал Говард-Бери, – которая, как утверждали, прожила 138 лет, ее очень почитали. Эта монахиня запретила убивать животных в долине, и именно поэтому бхаралы здесь очень доверчивы».

Оставив носильщиков и пони в деревне на день, Говард-Бери с Хероном отправились вдвоем дальше по тропе. На протяжении примерно 13 километров путь шел через узкие овраги, заросшие карликовой березой, ивой и дикой розой. У каждого источника в большом количестве росли анемоны и желтые примулы, а на более сухих участках в изобилии встречались заросли крыжовника с таким количеством ягод, что за час удалось набрать запас на несколько дней. Согласно показаниям анероида, они спустились до отметки 3650 метров. Местный пастух сообщил, что по тропе надо идти еще три дня, чтобы добраться до ущелья на границе Тибета и Непала.

Исследование этого пограничного района могло подождать. Говард-Бери больше беспокоился о Мэллори с Буллоком в долине Ронгбук – самом перспективном из всех подходов к горе. В последний день июня Говард-Бери и Херон отправились назад из долины Ронгшар и проделали весь путь в обратном направлении. В Тасанг пришли под холодным дождем после долгого и изнурительного марша. На следующее утро в густом тумане британцы вновь преодолели Пхусе-Ла и спустились в долину Ра-Чу. В Кьетраке выяснилось, что Уилер остался в своем лагере на леднике чуть ниже Нангпа-Ла. Когда они повернули на север, чтобы перейти вброд реку и подняться на Ламна-Ла, а затем попасть в долину Ронгбук, Говард-Бери оглянулся на пройденный путь. Шел мокрый снег с дождем, и морена уже побелела от выпавших осадков. С Уилером Говард-Бери теперь увидится только через три недели.

Монахи монастыря Ронгбук не очень благосклонно отнеслись к иностранным гостям, прибывшим в шестом месяце года «Железа-Птицы» в их высокогорное пристанище в тени Джомолунгмы. Когда Говард-Бери предъявил свою верительную грамоту – паспорт с печатью Далай-ламы XIII, выяснилось, что настоятель находится в многодневной медитации и не принимает посетителей. В низких каменных монастырских постройках постоянно жили всего 20 монахов, но в сезон – в летние месяцы – приходили еще несколько сотен, а в кельях и пещерах дальше по длине долины проживали до 400 затворников и отшельников – мужчин и женщин, давших пожизненные обеты уединения. Присутствие британцев наверняка нарушало их покой, не говоря уже о покое местных животных, а также демонов и божеств.

Говард-Бери попросил через переводчика прощения за беспокойство, пообещал соблюдать местные обычаи и воздерживаться от охоты. На подходе к монастырю он раз за разом поражался бесстрашию диких животных. «Они вообще не боялись людей, – писал он. – Поднимаясь по долине, мы прошли в 40 метрах от стада прекрасных баранов, а на обратном пути – мимо нескольких самок, которые оказались настолько любознательны, что подошли к нам менее чем на 10 метров. Сизые голуби ели с рук, точно так же поступали во́роны и все остальные птицы. Было очень интересно наблюдать за их повадками в непосредственной близости». Так говорил в Говарде-Бери британский натуралист. Но то, что происходило в Ронгбуке, стало для него совершенно новым опытом. «Я видел, как дикие овцы спускались ранним утром к кельям отшельников и кормились меньше чем в сотне метров от нашего лагеря», – писал он. Когда Говард-Бери вышел из главного здания монастыря после первой встречи с монахами, он миновал большой белый чортен, подпертый длинными деревянными столбами. Сбоку по чортену проходила трещина, и казалось, что он может разрушиться в любой момент. Как и весь монастырь, чортен казался очень старым, но одновременно выглядел вполне новым – был древний, как земля, и вечный, как небо.

Ронгбук привлекал буддийских искателей еще со времен Падмасамбхавы, который, по преданию, провел в долине 7 месяцев в полном затворничестве в темноте и оставил в земле терма. В XI веке тибетская йогиня Мачиг Лабдрон пришла в Ронгбук, чтобы разрушить догматизм посредством духовной практики, которая стала известна как чод, что буквально значит «отсечение» – отсечение привязанности. В молодости Мачиг Лабдрон слыла известным буддистским ученым, но впоследствии решила освободиться от любого умствования, считая, что истинного освобождения можно достичь лишь путем разрыва привязанностей в физическом мире. Согласно идее Лабдрон, катализатором перемен является природа, самые страшные места ее – наиболее дикие и пустынные пейзажи, где нет места человеку. «Пока реальность не станет ужасающей, – писала она, – нельзя достичь освобождения… Поэтому отправляйтесь в страшные и пустынные места, уединяйтесь в горах… не отвлекайтесь на доктрины и книги, а получайте реальный опыт, посмотрите в лицо своим демонам, уничтожьте гордыню, тщеславие и привязанности и отдайте свое тело в дар дикой глуши».

Просветление в священном экстазе стало сутью практики чод. Мужчины и женщины уходили в самые отдаленные горные ущелья, чтобы не просто жить в пещерах, а обратить взор внутрь себя, в собственный мир. Со временем они принимали облик тех самых демонов, которых стремились победить: лица черные от сажи, не стриженные годами ногти, спутанные и свисающие до земли волосы. В самые холодные зимы у них не было ничего, кроме трезубца и куска ткани, чтобы прикрыться, чаши из человеческого черепа, ритуального колокольчика, двустороннего барабана и трубы, также сделанной из кости человека. Спали адепты чод в вертикальном положении. Утром, прежде чем выпить горячей воды, они насухую глотали ячменную муку, чтобы накормить червей в своих внутренностях. Ночами они танцевали с барабаном и трубой перед божествами и дакинями, попирая ногами цепи и привязанности сансары. Говорили, что, когда такие отшельники умирали, на небе появлялась радуга – знак того, что их душа снова растворилась в ясном свете.

Среди тех, кто медитировал в долине Ронгбук в конце XIX века, был молодой монах по имени Нгаванг Тензин Норбу. Он родился в долине Кхарта, неподалеку от Эвереста, в год Огня-Кролика, то есть в 1866 году. Жизнь его была тяжелой, мальчик знал, что такое нищета и боль потерь. Его брат умер в 14 лет, сестра – при родах в 20. Отец был пьяницей. Нгаванг учился в монастыре Миндролинг в нескольких десятках километров к юго-востоку от Лхасы, но без денег и поддержки был вынужден просить милостыню, чтобы выжить. Однако он не терял присутствия духа. В свое первое затворничество мальчик ушел в 14 лет, и так велико было его сострадание, что одно только пение птиц напоминало ему о глубине человеческих страданий. Когда юноша завершил испытание, лама Трулшик Ринпоче велел ему отправиться в долину Ронгбук. Нгаванг запротестовал, ибо земля эта непригодна для жизни. «Кто сказал, что для познания дхармы нужны трава и деревья?» – спросил учитель. И тогда Нгаванг отправился в Ронгбук и более 3 лет медитировал в пещере без двери, зная, что в любой момент может прийти гималайский медведь и сожрать его. Поначалу у Нгаванга был сопровождающий, который, однако, быстро ушел, поскольку условия, в которых жил Нгаванг, оказались непосильно тяжелыми. Но сам юноша упорно продолжал медитировать, несмотря на то что не имел ни теплой одежды, ни нормального убежища, ни еды. Когда Нгавангу исполнилось 25, он отправился в Шегар, чтобы принять монашеские обеты.

В то время единственными строениями в Ронгбуке были несколько хижин, в которых медитировали монахини. Но в 1901 году Нгаванг Тензин Норбу в возрасте 35 лет вернулся в долину, решив основать монастырь в этом высочайшем из святилищ. Он возвел храм и построил жилье для растущего круга учеников – монахов и монахинь, заручившись покровительством купцов в Тингри и шерпов в Солу-Кхумбу. Харизма и духовная сила Нгаванга оказались столь велики, что его стало почитать население, живущее в окрестностях Эвереста как с тибетской, так и с непальской стороны.

Дети, пораженные его необыкновенным сходством с Шакьямуни, называли его Будда из Ронгбука. Для их родителей он был Дзатрул Ринпоче, открыватель терма, живое воплощение Гуру Ринпоче. Будучи признанным мастером чод, Дзатрул Ринпоче отправил в горы более тысячи человек, чтобы они встретились со своими демонами. Однажды, когда Ринпоче было уже много лет, новичок-аскет спросил, как поступить, если у входа пещеру появится йети и прервет его медитацию, на что тут же получил ответ: «Конечно же пригласить его на чай!»

Как и многие великие тибетские ламы, Дзатрул Ринпоче надиктовал намтар, духовную автобиографию. Это не отчет о личной жизни, но скорее сборник ритуальных практик, придающих жизни смысл и трансцендентность. В тексте со множеством подробностей описывается знание Ринпоче более чем сотни тайных обрядов, обетов, благословений и очищений, а также перечисляются основные жизненные вехи в связи с этими церемониями. Но содержатся в автобиографии и вполне «земные» события, хотя представлены они хронологически не всегда линейно. Так, большую ступу в Ронгбуке, как говорится в намтаре, построили только в 1919 году, то есть за два года до того, как ее увидел Говард-Бери, посчитавший это сооружение весьма ветхим. Ринпоче сам замешивал раствор, соединяя землю, воду и священные реликвии, включая прах мумифицированных останков искателей терма и волосы, которые, как говорят, принадлежали Миларепе. Закончив строительство, Дзатрул отправился в Непал, чтобы освятить новый монастырь – Тьянгбоче, который он впервые увидел во сне. Чтобы добраться до Кхумбу, пришлось перейти Нангпа-Ла. Через перевал его перенесли в паланкине 8 человек, такой чести удостаивались только высшие ламы. День был прекрасным, вспоминал Ринпоче, «никаких метелей, только небольшой весенний дождь». Когда он со спутниками достиг Тьянгбоче, над новым монастырем возникла пятицветная радуга, а на следующий день, когда Дзатрул делал подношение можжевельником, на небе одновременно появились солнце, луна и звезды.

Путешествия и паломничества заняли большую часть 1920 года, в том числе поездка в долину Кхарта, где Дзатрул совершил пуджу – религиозный обряд поклонения и сделал подношения защитнице беюлов Гуру Ринпоче – беловолосой женщине, окутанной драгоценностями, которая явилась ему в видении. Но в 1921 году Дзатрул остался в Ронгбуке, занимаясь делами монастыря, вполне мирскими обязанностями настоятеля: строительством, оформлением документов, бюрократическими проблемами, налогами, которые требовалось платить властям в Шегаре. На пятом месяце, согласно намтару, Дзатрул Ринпоче увидел вещий сон. Он писал: «С востока донесся ревущий звук… После этого в Ронгбук прибыли 6 английских сагибов, 30 их слуг и 70 вьючных животных с грузами. Они разбили лагерь недалеко от восточного источника. Их начальники отправились к снежной горе, пробыли там 20 дней, но не смогли подняться на нее. Затем они ушли, не причинив вреда ни животным, ни людям в округе. Они ушли через Кхарту».

Прибытие экспедиции на Эверест – первых европейцев, которых увидели монахи Ронгбука, – удостоилось лишь краткого упоминания в намтаре, всего нескольких строк. Для Дзатрула Ринпоче лето выдалось напряженное. В монастыре проживали более 450 монахов. Нужно было провести тантрические инициации, прочесть весь Канджур – основной канон буддизма, подготовиться к большим празднествам. После завершения медитации община провела для настоятеля ритуал долгой жизни. Выше по долине Ронгбук затворники, практикующие чод, выходили из пещер, чтобы танцевать свой танец. Это было одно из наиболее пустынных и отдаленных мест Тибета.

27 июня Мэллори и Буллок вместе с пятью носильщиками стартовали рано, еще при свете луны. Предстояло исследовать ледник Ронгбук. Через полтора часа они достигли конца морены, а затем, перейдя в темноте через водный поток, который тек из льдов выше, пересекли котловину с массивными валунами и нагромождением льдин, покрытых перетертой скальной породой, и отправились вверх по западной стороне ледника. Солнце взошло около семи утра, и группа остановилась в тени большого камня на завтрак. Еще час тяжелой ходьбы вымотал носильщиков. Мэллори отметил, что они поднялись всего на 600 метров, а настроение уже упало, и смех сменился ворчанием от усталости. Буллок тоже страдал. На такой высоте все они были словно новорожденные, только научившиеся дышать. Лагерь возле монастыря, откуда вышел отряд, находится на отметке 4876 метров – весьма скромная по гималайским меркам высота, но, как отметил Мэллори, это выше вершины Монблана. Он решил по возможности проверить себя на выносливость и стал шагать все быстрее, но один из носильщиков пока держал его темп. Спутник Мэллори был невысоким, напишет он позднее, «крепким, с развитой мускулатурой, но он не владел искусством ритмичной ходьбы и гораздо хуже балансировал, прыгая с камня на камень».

Вскоре Мэллори мчался вперед по-прежнему вдоль края ледника, который постепенно отклонялся к западу. Наконец он остановился, чтобы подождать остальных. Носильщики сели отдохнуть, а Мэллори с Буллоком поднялись выше по близлежащему склону, чтобы осмотреться. Как и предполагалось, они подошли к устью бокового ледника, который сливался с Ронгбуком. Сейчас они находились на высоте 5638 метров. Облака скрывали путь дальше, но этот новый ледник, названный Мэллори Западным Ронгбуком, казалось, поднимался все выше, устремляясь к широкой котловине, которая, по всей видимости, находилась у подножия Эвереста. Было очевидно, что все это пространство придется исследовать.

Британцы решили вернуться в лагерь другим путем – пересечь ледник Главный Ронгбук и пойти назад по противоположной его стороне. Это оказалось большой ошибкой. В Альпах ледники, если в них немного трещин, являются наиболее простым путем к горе. В Гималаях же это скорее хождение по мукам, ледники здесь представляют собой лабиринт из озер талой воды, трещин, ледовых башен невероятной величины. Три часа кряду Мэллори рубил ступени во льду, пока они пробирались через «нагромождение удивительных льдин, многие из которых были более пятнадцати метров в высоту». Это стало хорошей тренировкой для носильщиков, которые не знали базовых навыков работы с альпинистской веревкой, и весьма изнурительным занятием для Мэллори, который дважды провалился под лед и основательно вымок. Яркие солнечные лучи отражались от изломанной поверхности ледника, вызывая у людей вялость, словно от теплового удара. Когда они наконец достигли противоположного края ледника, преодолев за все это время не более 1,5 километра, пришлось дать себе более часа отдыха. Затем люди поднялись на край ледника и побрели обратно к лагерю, куда прибыли только вечером, совершенно измотанные семнадцатичасовым походом.

На следующее утро было решено отдохнуть. Буллок раздал всем кошки. Мэллори большую часть утра изучал верхнюю часть Эвереста. Длинных пологих снежных склонов, которые видны на фотографиях, сделанных издалека, похоже, на самом деле не существовало. «Нужны хорошие альпинисты, а не растерявшиеся и уставшие люди, – размышлял он, – работа сложнее, чем я предполагал… Эта гора будет трудной для восхождения». Буллок считал подъем по Западному гребню в принципе невозможным. Мэллори смотрел на проблему с бо́льшим оптимизмом. Но очевидно, что предпочтительнее было попробовать Северо-Восточный гребень. Однако сначала требовалось подобраться ближе к горе и разведать Северное седло, а также исследовать местность с запада и с юга – оставалась надежда на то, что удастся найти менее страшную стену, чем Северная стена. Они решили оставить одного носильщика в лагере, подняться с остальными вверх по долине и поставить передовой лагерь в 1,5 километра ниже устья Западного Ронгбука. Оттуда планировалось исследовать верховья обоих ледников, ориентируясь на вершину Эвереста. Мэллори чувствовал себя прекрасно и был очень воодушевлен. «Моя дорогая, это потрясающее дело, – написал он Рут. – Не могу передать, как оно захватывает и какие перспективы открывает. И как все это прекрасно!»

Где-то около пяти дня Мэллори и Буллок пришли в монастырь Ронгбук, чтобы договориться о снабжении продовольствием. Они осмотрели святыню и богато украшенный, недавно построенный молитвенный зал, но в целом монастырь не произвел на них большого впечатления. «Не особенно интересно после Шегар-Дзонга, – отметил Буллок в своем дневнике. – Ни один старший монах не появился, чтобы показать нам окрестности. Утром настоятель, который уже год ни с кем не встречается, прислал подарки – муку, соль и молоко».

Проснувшись утром 29 июня, Буллок увидел облака, ползущие вниз по леднику. Он плохо спал, болела голова. Мэллори злился. Накануне вечером следовало наполнить несколько банок керосином и спиртом для горелок, но этого никто не удосужился сделать. Переводчик Гьялцен Кази почувствовал раздражение Мэллори и чисто по-тибетски постарался не замечать этого. «Грузы требуется лучше подготовить, если мы хотим эффективно поработать, – писал Мэллори. – Гьялцен реагирует, когда его подгоняют, – начинает завязывать узлы или собирать колышки от палаток, но он не имеет ни малейшего представления, как руководить». Вышли в 8 утра, на час позже, чем планировали, и 13 тяжело нагруженных носильщиков вместе с поваром Дукпой начали медленный и трудный подъем к месту следующей стоянки, которое толком еще даже не определили. Кули несли две палатки Уимпера, две палатки Маммери, а также продукты и топливо из расчета на четыре дня для двух англичан и шести носильщиков. Мэллори планировал разбить лагерь недалеко от устья ледника Западный Ронгбук, отправить половину носильщиков назад, на базу, и в ближайшие дни разделить их на три группы, которые, сменяя друг друга в передовом лагере, будут учиться альпинизму. На оставшихся в базовом лагере возлагалась задача по снабжению продовольствием и топливом.

Мэллори вновь недооценил сложность местности. До ледника все дошли более-менее нормально, но на подъеме несколько носильщиков выбились из сил. Когда караван достиг места, где Мэллори с Буллоком остановились позавтракать утром 27 июня – примерно в четырех часах пути от базового лагеря, часть пожилых носильщиков, в том числе один по имени Ньима, стали сильно кашлять. Мэллори отметил про себя, что нужно облегчить поклажу. Он приказал остановиться и разрешил людям поесть, а сам с Гьялценом пошел вперед, поднявшись на высокую полку на морене, по которой они шли около 40 минут в поисках источника воды и хорошего места для палаток.

Мэллори уже готов был сдаться и повернуть назад, как вдруг заметил красивое озерцо и родник – отличное место для лагеря, защищенное от ветра. Площадка находилась на отметке 5303 метра, намного выше монастыря Ронгбук и, что еще важнее, на 6 часов ближе к Эвересту[88]. «Когда привыкнем к этой высоте, можно будет разведать главный ледник и ледовый бассейн на западе, не перенося лагерь дальше», – писал он. Носильщики, пришедшие в лагерь в 16:30, уже после того, как солнце скрылось за горами, не разделяли этой уверенности. Дневниковая запись Буллока за этот день заканчивалась фразой: «Все кули остались на ночевку вопреки плану».

Ночью выпал снег, а утро наступило холодное и бессолнечное. Никто не был в форме. Мэллори и Буллок решили пройтись дальше налегке и отправились из лагеря, когда прояснилось, – около половины десятого утра. Они шли по полке на морене и примерно через 1,5 километра добрались до места слияния ледников. Здесь две реки льда сталкивались друг с другом, вдоль кающихся льдов[89] и сераков образовалась насыпь из камней и перетертой породы, фактически образующая тропу на всю ширину Западного Ронгбука. По этому наносу англичане прошли чуть больше часа. Назад они вернулись лишь в конце дня, обнаружив путь к верховьям ледника Главный Ронгбук и Северной стене Эвереста. Альпинисты появились в лагере воодушевленные, но уставшие и промокшие из-за дождя, который, едва подморозило, превратился в кусочки льда на их щетине.

Буллок, который весь день чувствовал себя неважно, ужинал, лежа в постели, консервированной курицей и горохом. «Довольно неплохо, особенно горох, – записал он в дневнике. – И вполне вкусно в холодном виде». Мэллори, предпочитавший горячую пищу, чуть не спалил палатку-столовую, пытаясь разжечь плиту. На следующее утро он едва не устроил пожар снова.

Буллок остался в лагере охотиться за бабочками и к вечеру поймал три разновидности, а также несколько видов мух и пчел. Мэллори с пятью носильщиками отправился на ледник, намереваясь добраться до истока главного ледника у подножия Северной стены. Легко преодолев Западный Ронгбук, вся группа скоро начала барахтаться в мягком снегу. После трех часов изнурительной работы Мэллори увидел, что подошли облака. «В гонке с облаками, – писал он позже, – мы проиграли и так и не смогли выяснить, что с ледником под Северо-Западным гребнем».

Несмотря на нереализованный до конца план, день прошел успешно. Они поднялись на высоту 5812 метров и оказались примерно в 1,5 километра от места, которое не давало британцам покоя с тех пор, как они впервые увидели долину Ронгбук. Видимость была ограниченной, но Мэллори смог рассмотреть плечо Северо-Восточного гребня и различить очертания того, что он теперь называл Северным седлом, или Чанг-Ла на тибетском языке, – седловину между Эверестом и уходящим на север хребтом, высшей точкой которого был Чангцзе, Северный пик. Мэллори имел возможность как следует изучить Северо-Западный гребень Эвереста, чтобы рассматривать его только как крайний вариант. Правда, изломанный лед и крутой склон, ведущий к Северному седлу с запада, тоже казались не особо привлекательными. Когда Мэллори повел своих измученных спутников обратно в лагерь, он понимал, что если Северное седло станет ключом маршрута, брешью в броне горы, то придется найти к нему подход с востока. Пока же это было проще сказать, чем сделать.

13 часов похода по снегу вымотали всех, и, поскольку Буллок все еще чувствовал себя неважно, Мэллори 2 июля решил дать отдых и себе, несмотря на хорошую погоду. Пока его спутник опять ловил бабочек (к полудню удалось поймать представителей четырех новых видов), Гьялцен принес припасы – ящик с альпинистским снаряжением, две упаковки галет и по ошибке кожаную сумку Буллока. Мэллори воспользовался передышкой, чтобы написать длинный отчет капитану Фаррару в Альпийский клуб.

«Вам захочется узнать, – начиналось письмо, – побольше об этой горе, и кое-что рассказать довольно просто. Это колоссальный скальный массив, покрытый снегом, таких крутых склонов мне еще видеть не доводилось». Наш лагерь, продолжал он, располагался над левым берегом «удивительно узкого ледника, правый берег его – Северный гребень горы. Этот ледник уходит вверх, в цирк, под трехкилометровую стену и, как я видел вчера, огибает что-то вроде Коль дю Лион со стороны склона Тифенматтен на Маттерхорне. Склоны первого пика в северном хребте (это Чангцзе) везде, за исключением, возможно, Северного седла, невероятно круты. Я не смог разглядеть все это как следует – помешал туман».

Обратив внимание на другой край огромного цирка, Мэллори отмечал: «Одна сторона цирка образована огромным контрфорсом (Северо-Западным гребнем), круто спускающимся к широкой седловине, где ледник, по всей видимости, течет на западо-северо-запад, но туда мы не попали».

Мэллори говорил о перевале Лхо-Ла, который большую часть дня 1 июля был скрыт в облаках. Тем не менее Мэллори правильно предвидел, что за седловиной будет еще одна ледовая котловина, идущая вдоль обратной стороны Северо-Западного гребня Эвереста. На самом деле это так называемый Западный цирк – маршрут, по которому Эдмунд Хиллари и Тенцинг Норгей в 1953 году совершат успешное восхождение на Эверест с юга. В 1921 году пройти такой маршрут было невозможно, поскольку Непал не допускал иностранцев на свою территорию. Впрочем, Мэллори уже оказался у горы, и никакие политические соображения не могли остановить его в поисках пути на вершину. Он писал Фаррару, что планирует добраться до Западного цирка либо через Ронгбук и Лхо-Ла, либо через Западный Ронгбук, который в верхней своей части тоже мог, по его мнению, быть сопряжен с Западным цирком. Если для этого потребуется нелегально пересечь непальскую границу, то так тому и быть.

Тем не менее перспективы не давали повода для радости. «Вся Северная стена, – писал Мэллори, – совершенно неприступна. Северо-западная сторона непроходима у вершины. То же самое наверняка можно сказать относительно Северо-восточной и Юго-восточной стен, которые удалось увидеть с нескольких точек, но лишь издалека. Остаются гребни. Западный заканчивается очень крутыми скалами – больше мы ничего не разглядели. С северо-запада можно было бы подняться до снежного плеча, о котором я упоминал. Если бы такой рельеф встретился в Альпах, я бы сказал, что можно взойти в кошках. Выше плеча длинный участок заснеженного гребня ведет к крутым скалам, но, похоже, там имеются кулуары, которые, полагаю, проходимы. Сама вершина представляет собой скалу, ее угол не очень крутой. Северный гребень отходит не от вершины, а от Восточного гребня, который сравнительно некрутой и заснеженный. Я думаю, что здесь возможен подъем, если удастся добраться до седла между Эверестом и первой вершиной к северу от него.

Это почти все, что мы знаем о горе сейчас с точки зрения восхождения… Все стены с северной стороны страшно крутые, и есть сомнения, что здесь найдется доступная седловина рядом с Эверестом, даже если линия восхождения пойдет по Западному гребню… Масштабы невероятны, это будет крайне сложная и огромная работа. У меня нет ни малейшей надежды добраться до вершины, но конечно, мы будем действовать так, как будто хотим там оказаться».

Мэллори завершил отчет краткой характеристикой своих спутников. Носильщики получили высокую оценку, как и Морсхед, который, к сожалению, пока не присоединился к альпинистской партии. «Буллок по-прежнему чувствует высоту. Уилер постоянно страдает от несварения желудка, и не думаю, что он будет полезен. А я в отличной форме».

3 июля Мэллори решил посмотреть, смогут ли носильщики работать на льду. Они вышли из лагеря около пяти утра, поднялись по полке к Западному Ронгбуку, перешли ледник и продолжили путь по его южной стороне к заснеженной седловине между двумя высокими безымянными вершинами, с которых, по словам Буллока, «постоянно летели камни». Сама седловина была защищена «нависающим льдом и непрочными сланцами», а через весь склон на высоте 6400 метров проходил бергшрунд[90]. Мэллори связал две веревки и, пока Буллок с носильщиками ждал под бергшрундом, начал рубить ступени во льду, идя вверх крутым траверсом. Примерно через 30 метров он добрался до скального островка в снегу.

Остальные скоро отправились следом, Буллок пошел четвертым. Тибетцы раньше никогда не ходили по твердому вертикальному льду. Один из них поскользнулся – тот, что шел позади Буллока, и разбился бы насмерть, если бы англичанин не остановил его падение. Мэллори согласился прервать эксперимент. Спуск, написал он, был «куда лучше». В дальнейшем Буллок ни словом не обмолвился о случившемся в своем дневнике, он отметил лишь, что оба они с Мэллори остались довольны своей физической формой на большой высоте. Однако это происшествие вполне могло послужить поводом для ухудшения отношений. Спустя сорок лет, в 1960 году, вдова Гая Буллока Элис вспоминала: «Мой муж считал, что Мэллори пошел на неоправданный риск, когда повел необученных носильщиков по опасному льду. По крайней мере, в этом случае Буллок отказался вести связку носильщиков дальше по маршруту, предложенному Мэллори. Мэллори остался недоволен. Он не очень охотно принимал критическое расхождение во мнениях».

Целью Мэллори была гора, и он стремился быстрее подняться выше, чтобы уйти подальше от долин с их невозможными ледниками туда, где он чувствовал себя уверенно. Поэтому и нацелился на вершину, возвышающуюся над местом слияния ледников чуть западнее их лагеря. Утром 4 июля они уже собирались было отправиться в путь, когда увидели, что другие сагибы поднимаются по долине к лагерю.

Говард-Бери и Херон отправились от монастыря Ронгбук на рассвете и наслаждались подъемом по языку ледника – получилась прогулка при ярком солнце длиною более 11 километров. К передовому лагерю они подошли около 9:30 утра, получился короткий, но, как вспоминал Мэллори, «очень приятный визит». Говард-Бери рассказал о любопытных жилищах, мимо которых они проходили, – многочисленных кельях, где «отшельники и затворники жили в уединении и медитации». Буллока больше интересовало то, что Херон мог рассказать ему о скальных породах. «Черная порода здесь – роговая обманка[91], а ниже – гранит», – записал Буллок в дневнике в тот вечер. Они сравнили показания своих анероидных высотомеров, отметив, что прибор Буллока, по всей видимости, несколько занижает высоту. Говард-Бери был рад увидеть, что лагерь хорошо обустроен, разведка идет полным ходом, а носильщиков готовят к работе на льду. От Уилера пока не поступало известий, он все еще в одиночку сидел где-то в районе Нангпа-Ла. Единственное, что Говард-Бери мог сказать Буллоку и Мэллори определенно, что погода на той стороне была ужасной. К радости Мэллори, вновь прибывшие принесли немного свежего мяса: «Прекрасная нога газели гораздо лучше, чем те кожа и кости, которые в этих краях выдают за баранину».

Начальник экспедиции также сообщил о планах отправиться в долину Кхарта и создать там базу для второго этапа разведки – исследования стены Кангшунг и восточных подходов к Эвересту. Если все пойдет как надо, Говард-Бери надеялся вернуться в Тингри в середине месяца, чтобы снять лагерь и начать переброску всей экспедиции в Кхарту. Мэллори и Буллоку было велено готовиться к переезду к 20 июля, хотя дата могла сдвинуться. Говард-Бери и Херон отправились назад ближе к вечеру, когда солнечный свет стал более мягким. Вершина Эвереста, вспоминал Говард-Бери, парила высоко над облаками, ее силуэт вырисовывался на фоне идеально чистого вечернего неба. Они добрались до Ронгбука сразу после наступления темноты, в лагере ожидали несколько монахов, которым требовалась медицинская помощь. Получив лечение, монахи удалились, но на следующее утро пришли с подарком – большой миской свежих яиц.

5 июля Мэллори и Буллок с носильщиками начали подъем по крутым осыпям сразу за лагерем в 4:15 утра, ненадолго остановившись, чтобы сфотографировать великолепный рассвет. К семи утра они выбрались на плечо, набрав 760 метров высоты. Дальше в связке траверсировали широкую и открытую скально-ледовую южную стену, после чего понадобилось целых три часа, чтобы добраться до седловины, от которой отходил выше вершинный гребень. Двое носильщиков, один из которых нес фотокамеру, выбились из сил и, несмотря на сорокаминутный отдых, не могли продолжать путь. Буллок приказал им оставаться на седле. Мэллори тем временем осматривал дальнейший маршрут: длинный извилистый снежный гребень кое-где с карнизами вел к скальному плечу, которое шло к покрытой снегом предвершине. Настоящая вершина находилась еще выше. Англичане отправились вверх по снегу с оставшимися четырьмя носильщиками. Через час все четверо выдохлись один за другим, и их пришлось сопровождать до места, откуда они смогли самостоятельно спуститься к тем, кто остался на седловине.

Подъем становился все круче. Скоро стал сдавать Буллок, и Мэллори пошел первым. «Мы поднимались очень медленно, – позже писал он, – пытаясь сохранить энергию, борясь с усталостью и апатией и делая частые глубокие вдохи. Это был колоссальный труд». Им удалось добраться до скального гребня, дальнейшее Мэллори помнил смутно. Казалось, вершина с каждым шагом не приближалась, но отдалялась. Они шли все медленнее и постоянно останавливались, чтобы просто отдышаться.

Наконец двойка достигла основания ледяной стены. Мэллори потребовались все оставшиеся силы, чтобы прорубить ступени наверх. Наконец в 14:45 они оказались на вершине. Плотные облака висели на юго-западе и на севере, а долину Ронгбук скрывали грозовые тучи. Анероид Буллока показывал 7147 метров, это означало, что после выхода из лагеря они набрали почти 1700 метров по вертикали – замечательное достижение на такой высоте. «Мы прямо грудь колесом сделали, когда увидели цифры, – написал Мэллори день спустя в письме Рут. – Лонгстафф поднялся на 7193. После всего недели, проведенной в лагере, я считаю это хорошим результатом». Будь число более точным, это означало бы, что они взошли на вторую по высоте вершину, на которую вообще поднимались люди. Мэллори хотел назвать гору в честь Келласа, но все же решили дать ей тибетское название Ри-Ринг. Ее истинная высота 6864 метра[92].

Но рекорды на тот момент были вторичны. Оба альпиниста не ели и не пили целый день, и Мэллори чувствовал «явную горную болезнь». Ниже, на седловине, шестеро носильщиков уже более трех часов ждали в снегу. На вершине Мэллори с Буллоком провели всего четверть часа и использовали это время по максимуму. Они находились всего в 16 километрах по прямой от вершины Эвереста. Глядя на запад, Мэллори увидел огромные массивы Гьячунг-Канг и Чо-Ойю и впервые понял размеры, направление и другие географические особенности ледников Ра-Чу и Кьетрак, где работал Уилер, а также топографию долины Ронгбук. Посмотрев на юг, он увидел за Северо-западным гребнем Эвереста второй, столь же массивный гребень, идущий параллельно. По оценке Мэллори, этот второй гребень не опускался ниже 7600 метров, а отдельные вершины, в том числе одна, которую он назвал Нупцзе, то есть дословно Западный пик, были выше. Англичане также увидели, что второй гребень упирался не в Эверест, а в еще одну гигантскую «страшную скальную изрезанную вершину», которую Мэллори нарек Южным пиком, или по-тибетски Лхоцзе. Между двумя хребтами лежала ледяная долина – Западный цирк, а между Лхоцзе и Эверестом располагалась на огромной высоте седловина, получившая имя Южное седло, откуда путь к вершине «самый легкий из всех, что мы видели». Именно по этому маршруту в 1953 году на Эверест взошли Хиллари и Тенцинг. Но с вершины Ри-Ринга невозможно рассмотреть, как добраться до Южного седла. Мэллори писал Рут: «С восточной стороны седло почти наверняка неприступно, и предстоит выяснить, можно ли подойти к нему с запада». Требовалось исследовать Западный цирк, нижняя часть которого с Ри-Ринга также не видна.

Затем Мэллори посмотрел на восток. Именно в этот момент, когда начиналась буря и к горе подходили плотные облака, он допустил роковой просчет. Ему в общих чертах уже были понятны форма и топография Эвереста и его Северо-восточного гребня. Он быстро окинул взглядом фрагмент стены от вершинной пирамиды вниз, к плечу, которое круто обрывалось к Северному седлу. С другой стороны седловины был Чангцзе, или Северный пик, – самая высокая точка на гребне, уходящем на север и образующем восточный фланг долины Ронгбук. Эта стена обрывалась в одном месте, примерно в 3 километрах от их лагеря, здесь небольшой поток прорезал хребет с востока. Мэллори знал это место. Возвращаясь в базовый лагерь 27 июня, в первый день на леднике Ронгбук, они наткнулись на эту опасную, полноводную от таяния снега реку, которую не смогли преодолеть. Уставшим альпинистам пришлось тогда идти вдоль потока до его слияния с ледником, где он исчезал подо льдом. Мэллори намеревался исследовать верховья этой речки, но задача не была в числе первоочередных. Долина, откуда вытекал поток, казалась слишком маленькой и узкой, и это впечатление теперь только укрепилось благодаря тому, что Мэллори наблюдал с вершины Ри-Ринга. Как оказалось, он глубоко заблуждался.

Еще одно наблюдение только усугубило ошибку. Навязчивой идеей для Мэллори оставалось Северное седло. Он понимал, что это единственный возможный маршрут к вершине, к которому, как он определил, нельзя подступиться со стороны ледника Ронгбук. Но с Ри-Ринга он увидел, что от вершины Чангцзе еще один гребень отходит на восток, и предположил, что эта стена «некоей долины, выходящей к реке Арун». В этой неизвестной долине по логике должна была находиться еще одна речка, текущая в восточном направлении, а исток ее мог находится с другой стороны Северного седла. Пик Чангцзе и его главный хребет, казалось, препятствовали любому доступу к седлу с запада или севера. Мэллори не мог просчитать рельеф этой местности и пришел к ошибочному выводу, что нужно уйти из долины Ронгбук и подобраться к седлу с востока, чтобы получить шанс на восхождение на Эверест. С вершины Ри-Ринга он спускался, воодушевленный открывающимися перспективами. Говард-Бери был прав, решив отправиться в Кхарту, считал Мэллори. «Фортуна благоволила нам, – писал он позже. – Дул легкий бриз, температура умеренная, шторм каким-то чудом рассеялся, не причинив вреда. Мы встретились с кули на седловине еще до пяти дня и вернулись в лагерь в 19:15, довольные, что не пришлось спускаться в темноте». Буллок пришел в лагерь только в 19:30, потому что на высоте 6400 метров увидел «красивую черную бабочку с красными отметинами на крыльях».

В ночь на 6 июля на район Эвереста обрушилась муссонная буря. Снег накрыл лагерь, и альпинисты два дня вынужденно сидели в палатках. Мэллори упал духом. В тот день его письмо Рут, как всегда, начиналось с описания горы. Эти короткие текстовые фрагменты стали походить на мантры, каждая из них передавала смену настроения. «Что касается формы горы в целом, – начинал Мэллори как будто впервые, – прежде всего, это большой массив, покрытый снегом, с огромными обрывами… Скальный пик с несколько притупленной вершиной, белый от свежевыпавшего снега, который, кажется, никогда не растает. Он неизмеримо больше и выше всех гор, что доводилось видеть в Альпах, но это не тонкий шпиль, а гигант с огромными плечами-гребнями, суровый и величественный. С точки зрения альпиниста и того, что мы увидели, более ужасающего пейзажа и представить нельзя».

Ближе к концу письма, которое читается скорее как альпинистский отчет, он извиняется за формальный тон и пишет в более личном ключе: «Что же я думаю обо всем этом? Во-первых, движущая сила исходит от меня, и иногда я немного удручен тем, что так много энергии приходится отдавать… Я мог бы обойтись без носильщиков и проблем с пайками и припасами из базового лагеря. Я устал от неудобств, от тесноты палатки, от снега, который ветер задувает внутрь, от маленьких проблем каждую ночь – как поудобнее устроиться, чтобы поспать, и от холода по вечерам. Я начал писать это письмо, сидя на солнце в скалах, а сейчас уже пришлось подложить под себя свернутый спальник и надеть овчинные сапоги. Два с лишним месяца такой жизни, не говоря уже о неудобствах в высотных лагерях, – долгий срок, и я с нетерпением жду возвращения в Дарджилинг, когда я стану ближе к тебе. Однако не думай, что я подавлен. В целом это захватывающая жизнь, и я в прекрасной форме – ни разу не было проблем с пищеварением… И будет что рассказать, даже если мы, как мне кажется, не взойдем на Эверест… Теперь пора писать отчет Говарду-Бери, чтобы отправить его завтра вместе с этим письмом. Спокойной ночи, очень люблю тебя. Мы видим одни и те же звезды».

Мэллори был не одинок в мыслях о доме, пока бушевала непогода. Уилер со своими носильщиками уже 12 суток стоял лагерем на морене Нангпа-Ла, и дела шли хуже некуда. «30 июня пошел такой сильный дождь, что ничего не оставалось, как лечь в постель и ждать», – записал он в дневнике. На следующее утро, 1 июля, Уилер с двумя носильщиками несколько часов поднимался на близлежащую гору, таща теодолит и необходимое снаряжение по «безнадежно разрушенной скале, по камням весом в несколько тонн, готовым покатиться вниз при малейшем прикосновении». В полдень, когда они наконец нашли место, пригодное для установки прибора, начался снегопад, «зверская буря, продлившаяся до 15:30». Так и не дождавшись улучшения погоды, Уилер сложил все инструменты, как вдруг все вокруг «чудесным образом прояснилось». Но едва он занялся измерениями, как налетел очередной снежный вихрь. В результате в лагерь Уилер с носильщиками шел в темноте, потеряв целый день, «полумертвый и готовый упасть от усталости».

На следующий день пришлось восстанавливать силы, «поэтому, разумеется, утро выдалось прекрасным». Оставив носильщиков в лагере, Уилер разведал несколько возможных мест для точек съемки и понял, что придется пройти выше по морене. В ту ночь выпало более 30 сантиметров снега. Утром 3 июля Уилер проснулся «с отвращением к мысли о том, что надо перемещать лагерь и работать». Готовить пришлось на улице, а на ветру плиту разжечь не удалось. Позавтракав в сухомятку, в 7:45 он отправился наверх и провел все утро на точке съемки к югу от места, которое назвал «Грязным ледником». Удалось сделать несколько качественных фотографий, но из-за погоды Уилер и не смог получить хорошие результаты на точке геодезической съемки. «Я должен хоть что-то сделать!» – написал он в отчаянии. Уилер вернулся к палаткам около половины одиннадцатого, немного подкрепился, а затем повел носильщиков вверх по льду в поисках нового места для лагеря. Они расположились рядом с небольшим ледниковым озерцом с талой водой на морене всего в 3 километрах от Нангпа-Ла. Анероид показывал высоту 5639 метров – это была самая высокая и самая холодная ночевка.

На другой день бушевала снежная буря, и пришлось остаться в палатке. К счастью, накануне вечером посыльный принес почту, и Уилер занялся письмами. «Моя палатка выглядела словно в рождественское утро», – написал он. Его жена Долли прислала коробку имбирного печенья, которое закончилось «очень быстро». Уолластон оставался верен себе – от него Уилер получил продукты, немного сладостей, а также печальное известие о том, что его помощник Асгар Хан 27 июня умер от тифа. «Бедняга, – писал Уилер. – Он был очень плох. Бредил три дня перед смертью. Надо что-то сделать для его семьи. Быть может, получится выхлопотать государственное пособие».

Уилер рассчитывал пробыть в высотном лагере четверо суток, а остался на восемь и не уходил, даже когда муссон обрушился на Нангпа-Ла. 5 июля он встал еще затемно и весь день провел у перевала, но так ничего и не смог сделать. На обратном пути они с носильщиками заблудились в белесой мгле и вслепую блуждали по леднику среди сераков и трещин. Когда тучи наконец разошлись, носильщики, не взявшие солнцезащитные очки, получили снежную слепоту. «Я потерял терпение, – писал Уилер, – потому что они не хотят делать, что им велено!» Он пригрозил кули лишить их зарплаты, но безрезультатно. Еще больше сложностей возникло с продовольствием. Линия снабжения тянулась из Тингри: 32 километра по ровной и открытой местности, а затем около 13 километров «отвратительного пути», чтобы добраться до высотного лагеря на Нангпа-Ла. Из жалости Уилер взял в слуги человека, которого Говард-Бери изгнал из лагеря. «Один из разгильдяев и бездельников экспедиции», – назвал его Уилер. Тибетец оказался безнадежен и не способен готовить.

На следующий день удача улыбнулась ему. Утро выдалось ясным, Уилер смог забраться повыше и «наконец-то увидеть великолепную панораму, которую облака не скрывали целых три часа». После полудня он занялся нанесением рельефа на карту и установил высоту и точные координаты двух ключевых вершин, являвшихся геодезическими ориентирами в его съемке. «Теперь весь район получится нанести как следует, – написал он вечером. – Сделаю еще две точки измерения, этого должно хватить, чтобы точно зафиксировать перевал, водораздел и горный амфитеатр. Насчет водораздела есть еще некоторые сомнения, но эту проблему решу завтра».

Утром решить не удалось ничего. Уилер проснулся от снежной бури, однако затем выглянуло солнце, и он поспешил наверх. Он поднялся на отрог высотой 6400 метров, с которого открывались виды на восток, юг и запад, но вскоре вершину окутали облака. Канадец оставался на месте до 16:45, но все было тщетно. Следующие два дня снег шел беспрерывно. Исследование, казалось, провести не удастся. «Нельзя устраивать лагерь для плохо подготовленных и плохо одетых людей на леднике на высоте 5800 метров при такой погоде. Мне понадобится пять горелок и десятки литров топлива, чтобы прокормить носильщиков, а сейчас Мэллори и Буллок используют почти все топливо, что есть. Эту экспедицию готовили для восхождения на Эверест, а не для его картографирования», – писал он.

Уилер сделал последнюю попытку 10 июля, поднявшись один в легком тумане и жутком холоде на другую точку. «Как обычно, носильщиков пришлось оставить… Погода ужасная, весь день снег и всюду облака. Это расплата – дождались муссона, хорошего, настоящего… Вечером по-прежнему снегопад, который, похоже, не закончится. Думаю, лучше всего убираться отсюда… Отвратительный день… лютый холод, метель, мокрый снег всю ночь. Верхняя одежда, штаны, сапоги – все промокло… 10 градусов мороза».

После следующих суток, проведенных в палатках под снегом, четверо носильщиков заболели, здоровье Уилера тоже пошатнулось, и 12 июля они наконец спустились в нижний лагерь, куда носильщики снизу принесли почту и припасы. Уилер узнал, что Говард-Бери и Херон в преддверии переезда из базового лагеря, который запланировали на конец месяца, отправились на разведку в долину Кхарта, оставив Морсхеда и Уолластона, «к их большому отвращению», в Тингри. В верховьях Пхунг-Чу Морсхед и Гуджар Сингх «нанесли на карту почти 7800 квадратных километров новых территорий» – потрясающее достижение, которое только подчеркивало разочарование Уилера. «Просто отвратительно пробираться по этому снежно-ледовому хаосу и так ничего и не добиться, но что я могу поделать? Дома, в Канаде, это был бы сущий пустяк – пара часов подъема, ничего особенного. Но здесь чудовищная высота буквально высасывает жизнь».

Он чувствовал себя разбитым, погода держалась отвратительная, носильщики были на грани бунта. Денег у Уилера тоже почти не осталось: последние 50 серебряных и медных тамок, 1 золотой санг и банкнота в 5 рупий. По сути, заплатить людям было нечего, не говоря уж о том, чтобы купить дров и ячьего кизяка. «Время идет, а в этой стране огромные расстояния, – констатировал Уилер. – И да, это, конечно, настоящий муссон».

По пути ему предстояло осмотреть еще несколько геодезических станций, и прошло шесть дней, прежде чем он наконец вернулся в Тингри. Здесь удалось помыться в горячей воде, выпить виски и нормально поесть впервые почти за целый месяц. Говард-Бери вернулся из Кхарты с хорошими новостями, и они с Уилером проговорили до поздней ночи 18 июля, «рассказывая друг другу об увиденном». Весь следующий день Уилер проспал. «Как великолепно наконец ничего не делать», – написал он.

Уилер бился с погодой на Нангпа-Ла, а Мэллори и Буллоку пришлось заниматься тем же в верхней части долины Ронгбук. 8 июля с новоприбывшими семью носильщиками, взяв минимум снаряжения и продуктов всего на трое суток, они отправились навстречу муссону, надеясь за два дня разгадать загадку Западного цирка. Группа проследовала по моренной полке до слияния ледника Ронгбук с ледником Западный Ронгбук и, вместо того чтобы пересечь ледник, продолжила путь по его северному краю, пока не достигла удивительного маленького оазиса жизни – небольшого пятачка почвы, покрытого травой и мхом. Земля здесь была обращена на юг и открыта солнцу. Это место находилось примерно в 8 километрах от высотного лагеря. Англичане почти сразу поняли, как отметил Мэллори, «ошибочность выбранного подхода». Невысокие палатки Маммери с тонкими стенками, хорошо защищавшие в обычных условиях, оказались почти бесполезными в снегах Эвереста. Неспособность Мэллори работать с техникой привела к тому, что обе горелки вышли из строя, а от керосиновых паров тошнило и его, и Буллока. Ночью не удалось поспать и получаса. Утром выяснилось, что все вокруг покрыто слоем свежего снега. Погода заставила пересмотреть планы. Чтобы добраться до Западного цирка и полноценно исследовать местность за Северо-западным гребнем и в верховьях ледника Западный Ронгбук, требовалась надлежащая поддержка.

Несмотря на сильный снегопад, утром 9 июля Мэллори вернулся в базовый лагерь возле монастыря. Он планировал переместить базу вместе с людьми и необходимыми припасами в место чуть ниже ледникового языка, которое находилось в пределах одного перехода от высотного лагеря, который Мэллори теперь называл вторым передовым лагерем. Тем временем Буллоку было поручено вернуться в первый передовой лагерь и перенести наверх основную часть снаряжения, главным образом палатки Уимпера. Таким образом, первый передовой лагерь, лишенный большей части снаряжения и припасов, должен был, по словам Мэллори, служить «гостиницей на полпути» – там осталась «в гордом одиночестве» большая палатка, куда сложили все, что не получилось унести. Перетаскивание грузов и оборудование лагерей дались сложно, о чем свидетельствуют записи в дневнике Баллока: «Жуткая погода, холодный дождь и снег, ветер в лицо. Ставили палатки под снегом. Верхняя одежда промокла. В непромокаемых карманах хлюпает вода. Холодная ночь, снег пошел в четыре утра».

Переезд завершили за двое суток, и к вечеру 10 июля команда была готова к выходу. Но ночью начался самый сильный снегопад, который им доводилось видеть в Тибете, и утром никто не смог отправиться выше. Разжечь костер носильщикам не удалось, и пришлось отрядить людей в нижний лагерь за мешком ячьего кизяка. Небо очистилось лишь в конце дня, и Мэллори впервые увидел горы на границе с Непалом – хребет, ограничивающий с юга ледник Западный Ронгбук. Самой высокой горой в этом хребте был пик Пумори, вздымавшийся на 7161 метр. «Облака, – писал он, – расходились, закручивались, снова надвигались, поднимались, а потом текли вниз, открывая разные фрагменты гор. Солнечный свет давал плотные тени и выхватывал из тумана резкие грани. Это было удивительное зрелище». Прямо через ледник от лагеря находился пик Лингтрен высотой 6712 метров. Ледник уходил на запад, но рукав его ответвлялся на юг, огибая массив Лингтрена и как бы отделяя его от Пумори. Мэллори было очевидно, что этот рукав соединен с Западным цирком или в крайнем случае отделен от него лишь высокой седловиной. Как бы то ни было, сейчас это место являлось ключом к разгадке.

12 июля они стартовали в 5:45 утра, надеясь на удачу и чувствуя радость оттого, что наконец-то идут, как писал Мэллори, «под ясным небом». Группа легко преодолела большую часть ледника и «посчитала, что основные трудности позади и что солнце даст им заряд тепла и бодрости». Но вскоре альпинисты натолкнулись буквально на стену, «узкий поток белого льда», через который они рассчитывали пройти за полчаса. Однако люди в итоге оказались словно в бухте, вокруг которой возвышались «высокие ледовые башни и торосы». Обойдя одну такую башню, отряд уперся в другую, после другой – в третью и так далее. Чтобы выбраться из этого ледяного лабиринта, Мэллори в конце концов стал рубить ступени наверх в ледяной стене. Так восходители выбрались на гребень, за которым открылась отвесная тридцатиметровая пропасть к морене. Потеряв почти три часа, группа оказалась вынуждена повернуть назад. Погода ухудшалась, и стоило побыстрее вернуться в лагерь в надежде, что на следующий день повезет больше.

Случившееся сильно подорвало боевой дух. За четыре с половиной часа получилось преодолеть не более 1,5 километра. Вечером пришел посыльный с почтой, и Мэллори написал своему старому другу Руперту Томпсону: «Считаю тебя цивилизованным человеком, способным сочувствовать бесшабашной жизни и диким привычкам такого горемыки, как я. Возможно, ты даже сможешь объяснить мне, зачем я ввязался в эту историю. Здесь, в этом глухом и странном месте на краю мира, мы сидим в палатке, слушая, как снежинки бьются о стенки. Радует хотя бы то, что можем написать письма женам и друзьям и что завтра кули унесет их вниз… Иногда мне кажется, что эта экспедиция – большое мошенничество от начала до конца, которое благодаря своему бурному воображению и энтузиазму придумал один-единственный человек – Янгхазбенд и которое раздули некоторые многомудрые авторитеты Альпийского клуба и навязали твоему покорному слуге, воспользовавшись его юношеским пылом. Действительность очень сильно отличается от их мечтаний. Описанные ими пологие склоны северной стороны Эвереста и некрутые стены оказались на деле ужасающими отвесами высотой в 3 километра. Эверест – это огромная скала, оштукатуренная снегом, с гигантскими гребнями и невозможными стенами. Перспектива восхождения с любой стороны почти нулевая, и наша задача сейчас – упереться в невозможное и убедить человечество, что благородное героическое начинание в очередной раз завершилось провалом. А героизм сейчас заключается в том, чтобы терпеть неудобства жизни на леднике на высоте почти 6 километров в компании тибетцев, чей язык я почти не понимаю, и уговаривать этих добрых людей подняться до рассвета и точно так же уговаривать себя в тщетной надежде, что ко времени, как мы куда-нибудь доберемся, получится что-то разглядеть в надвигающихся облаках».

Мэллори словно предвидел то, что случилось на следующий день. Выйдя из лагеря в 4:20 утра 13 июля, группа преодолела ледник всего за полтора часа при отличной погоде, сумев миновать вчерашний лабиринт. Идя по краю морены, альпинисты уверенно двинулись вокруг массива Лингтрен сначала на запад, а затем на юг, но вскоре со стороны Непала надвинулся грозовой фронт. Люди продолжали идти вслепую в заданном направлении. Мэллори чувствовал неведомые вершины вокруг, «разверзнутые трещины и тусклые ледовые лабиринты повсюду». В 9:30 утра группа достигла подножия снежного гребня, который, как предполагалось, являлся перевалом, но участники едва видели друг друга, не говоря уже о горах и Западном цирке. И снова пришлось отступить.

Они перегруппировались и посвятили 14 июля отдыху. Затем Буллок с двумя носильщиками предпринял новую попытку добраться до таинственного седла, но снова был застигнут облаками. На следующий день, 16 июля, Мэллори отправился в одиночку, стартовав ночью, и вскарабкался на отрог массива Лингтрен, расположенный прямо напротив лагеря. На гребень он вышел на рассвете. Пришлось повозиться с камерой Kodak, которая не хотела работать. Увиденное впечатляло. Мэллори рассмотрел, что, как и предполагалось, существуют два прохода в Западный цирк: один в верховьях главного ледника Ронгбук, этот перевал он окрестил Лхо-Ла, то есть Южный, и второй, расположенный гораздо дальше на запад и известный тибетцам как Нуп-Ла, остававшийся недосягаемой целью для альпинистов всю последнюю неделю. Мэллори сидел на гребне до семи утра, сделав около десятка кадров, и спустился в лагерь к завтраку, пораженный видами. Пока Буллок отдыхал после своей фотоэкскурсии, Мэллори провел приятное утро, собирая цветы «с восхитительным медовым ароматом, иногда попадались красивые голубые маки».

За время пребывания на леднике англичане усвоили характер погоды, которая портилась ежедневно по мере приближения солнца к зениту. Чтобы иметь хоть какие-то шансы достичь Нуп-Ла и Западного цирка до прихода облаков, требовалось стартовать с большей высоты. Мэллори поручил сирдару подготовить продукты на два дня для десяти человек. В понедельник, 18 июля, когда Уилер вернулся в Тингри, Мэллори и Буллок, надев снегоступы и рюкзаки со снаряжением, в сопровождении восьми носильщиков отправились наверх, чтобы разбить лагерь на отметке 5670 метров. Вечером они сидели в тонкостенной палатке Маммери в ожидании луны. В три ночи, когда на снег легли черные тени, англичане отправились к седлу. «На рассвете, – вспоминал Мэллори, – мы увидели всю картину. Северный гребень Эвереста был без единого облачка еще до восхода солнца. Мы вышли на седло в пять утра, это было фантастически красиво. И наконец-то удалось посмотреть на Западный цирк, лежавший в темноте и холоде под Эверестом».

После долгих попыток разгадать загадку увиденное вызвало разочарование. Вся гряда – огромные белые пики, сияющие в утреннем небе, были как на ладони. Однако везде вниз уходил почти полукилометровый обрыв, «безнадежная ледяная пропасть». Мэллори осмотрел гребень, тщетно пытаясь найти траверс, позволяющий безопасно спуститься. «Это тоже совершенно безнадежно», – сетовал он.

Но когда они с Буллоком изучили как следует Западный цирк, разочарование сменилось облегчением. «Мы видели это нагромождение льда, – писал позже Мэллори, – и нисколько не жалеем, что не пришлось идти по нему вверх».

С точки, где они находились, хорошо просматривалась вся ледовая котловина, поднимающаяся к Южному седлу и склонам Лхоцзе и Эвереста. Стена Лхоцзе с этой стороны имеет уклон местами до 80 градусов. Даже в наши дни с современным снаряжением и по обработанному маршруту это изнурительное восхождение, длящееся далеко не один час. Передние зубья у кошек изобрели только в 1929 году, поэтому для Мэллори подъем был возможен только по ступеням во льду, которые пришлось бы вырубать одну за другой на невозможную высоту. Еще более пугающим выглядел ледовый хаос ниже Западного цирка – ледопад Кхумбу. Ледник Кхумбу, движущийся с поразительной скоростью – от полуметра до метра в день, буквально стекает с горы на 600 с лишним метров. Это лабиринт из трещин, ледовых глыб и башен размером с крупное здание. Мэллори никогда не видел такого «жутко крутого и изломанного ледника». Даже если бы удалось спуститься с седловины, на которой они находились, восхождение на гору с непальской стороны, заключил Буллок, «не представлялось возможным».

«19 июля наша разведка этого района завершилась», – писал Мэллори. К вечеру следующего дня они сняли лагерь и отправились вниз, доставив запасы и снаряжение на базу в начале ледника Ронгбук. Они одновременно и преуспели, и потерпели неудачу. «Если Эверест будет покорен, – отмечал Мэллори, – маршрут не пойдет по всей длине его колоссальных гребней». Слишком много альпинисты бы встретили препятствий. Также, считал он, невозможен подход с юга, запада или севера. Оставалась только одна сторона горы. «Теперь перед нами главный вопрос: как туда добраться? Можно ли попасть к Северному седлу с востока, и как это сделать?»

В базовом лагере у монастыря Ронгбук Мэллори получил известие, что Говард-Бери скоро отправится в Кхарту. 23 июля он отбыл из Тингри и через два дня прошел через Чобук, который предложил сделать местом встречи. Это давало Мэллори пять дней, чтобы отправиться со всей экспедицией из Ронгбука. Однако события по роковому стечению обстоятельств вышли из-под его контроля. Началась буря, которая продолжалась двое суток. Утром 23 июля снег толщиной более трети метра покрыл все вплоть до отметки 4900 метров. Носильщики были измотаны. Возник организационный и логистический кризис. В официальном отчете об экспедиции Мэллори, не стесняясь выражений, обвинил сирдара, этого «подлеца, из-за хитрости и вероломства которого носильщики часто оставались без еды и чья вопиющая некомпетентность была не менее отвратительной, чем позорное двуличие». Это были чересчур грубые эпитеты для человека, которого Мэллори лично назначил на эту должность и который, кстати говоря, обеспечивал работу экспедиции в сложнейших условиях в течение месяца. Если сирдар действительно был настолько некомпетентен, почему никто не принял меры раньше? На самом деле Мэллори переживал момент сильного унижения.

Ночью 22 июля гонец принес из Тингри записку, в которой говорилось, что все фотографии, сделанные Мэллори во время исследования Западного Ронгбука, испорчены. Как оказалось, вследствие полной технической некомпетентности он вставлял пластины в камеру задом наперед. Это был сокрушительный удар. «Я ничего не знал о пластинах, – жаловался Мэллори в письме Рут тем же вечером, – а следовал инструкциям, которые дал Херон. Много сил пришлось потратить на эти снимки, многие из них сделаны на рассвете из мест, куда ни я, ни кто-либо другой больше не попадет… Однако я намерен исправить ситуацию, насколько возможно… Это означает еще пару дней тяжелой работы, хотя я надеялся, что работа в этих краях закончена».

Разумеется, за два дня невозможно наверстать то, что делалось месяц, но к чести Мэллори стоит сказать: он сделал все, что было в его силах. Буллок тоже не терял времени даром. В воскресенье, 24 июля, он прошел обратно по всему леднику Главный Ронгбук, чтобы еще раз осмотреть Северное седло и разведать наконец перевал Лхо-Ла. Поднявшись на 6 километров, Буллок сквозь туман смог различить очертания ледопада Кхумбу у подножия Западного цирка. Вид оказался весьма непривлекательным. По пути назад пришлось три часа идти под дождем. До лагеря он добрался только незадолго до наступления темноты.

Ночью пошел сильный снег, развеяв смутные надежды Мэллори на то, что удастся напрямую через горы добраться до Кхарты. Это крайне тяжелый переход, особенно в такую погоду. Но если бы он предпринял такую попытку, существовал только один возможный маршрут. Вдоль всей долины Ронгбук, от Эвереста к Северному седлу и от Чангцзе по всей длине хребта, идущего на север, есть только одно место, через которое можно пройти в восточном направлении. Мэллори и Буллок в первый день своего пребывания на леднике Ронгбук прошли мимо узкого устья этой долины. Вытекающий из нее поток талой воды заставил их совершить обход. С вершины Ри-Ринга англичане снова увидели это место и вторично обратили на него внимание. Они, безусловно, сделали много значительных открытий за месяц, но главной задачей экспедиции была разведка, и не исследовать этот проход, учитывая его доступность, было серьезным упущением, если не нарушением долга. В конечном счете это гораздо более постыдная промашка Мэллори, чем неравная борьба с фотокамерой.

Утром 25 июля после месяца работ на большой высоте Мэллори и Буллок поспешили с носильщиками вниз по Ронгбуку, мимо монастыря и по тропе в Чобук, желая начать новую разведку из долины Кхарта. Когда они спустились, у Мэллори возникло странное ощущение: «Долина как-то изменилась и стала более приятной для глаза. Довольно быстро я понял причину этого ощущения. Пока нас не было, на склонах выросла трава. Мы спускались в летнюю зелень».

Поспешив покинуть долину Ронгбук, Мэллори упустил возможность найти ключ к Северному седлу и, соответственно, к Эвересту.

Пока Мэллори и Буллок пробивались через снега и льды Ронгбука, а Уилер у Нангпа-Ла тщетно ждал солнца, Говард-Бери строил планы относительно заключительного этапа разведки 1921 года – исследовать подходы к Эвересту через долину Кхарта и неизвестные реки, берущие начало в ледниках стены Кангшунг. 5 июля после визита к Мэллори и Буллоку Говард-Бери в компании Херона начал долгий спуск по реке Ронгбук-Чу, оставив позади, как он писал, «дикую и мрачную, но поразительно священную долину». Монахи Ронгбука сообщили, что Кхарта находится всего в двух днях пути. Начальник экспедиции решил не возвращаться на базу в Тингри, а разведать маршрут напрямую и определить место для базы, откуда можно начать разведку в августе и сентябре. Экспедиция потерпела неудачу, исследуя подходы к Эвересту с севера и запада, правительство Непала исключало возможность разведки с юга, поэтому все надежды теперь возлагались на восточное направление.

Они отправились в путь холодным утром, свежевыпавший снег на Эвересте сиял в лучах солнца. Двигались медленно – вьючные яки идут неспешно, но уже в полдень караван достиг первых полей в Чобуке, на которых поспевал ячмень. Когда экспедиция пришла в Тингри, ячмень только начинал прорастать, и теперь Говард-Бери забеспокоился – время шло слишком быстро. Он решил увеличить бакшиш, чтобы побудить тибетских погонщиков нарушить традицию и преодолевать бо`льшие расстояния, а не менять животных в каждой деревне, что приводило к постоянным задержкам. После трех дней начался крутой подъем на перевал над Чобуком, целью была деревня Халунг с большими и хорошо орошаемыми полями ячменя и горчицы, где планировалась ночевка. На травянистом лугу у горного ручья жители деревни поставили три палатки, собрали топливо, принесли подушки и еду для сагибов. На высоте 4500 метров воздух довольно хорошо прогрелся, и англичане впервые за несколько дней как следует выспались.

Утро выдалось ярким и ясным. Погонщики перетащили грузы вручную через шаткий мост над речкой, яков и пони перегнали вброд и снова навьючили на них поклажу, затем караван потянулся через несколько маленьких деревень, соединенных оросительными канавами, вдоль которых росло удивительное множество полевых цветов: черные и желтые ломоносы, лютики и примулы разных оттенков. Очередная смена животных задержала путников в живописной деревне Ребу, стоящей на берегу речки с кристально чистой водой, вид которой, по воспоминаниям Говарда-Бери, доставлял радость после грязных ледниковых потоков Ронгбука. Когда они остановились на обед, десятки маленьких птичек, бесстрашных и удивительно ручных, прыгали вокруг, склевывая крошки. Они напомнили Говарду-Бери о стрижах и певчих птицах Франции, которые всегда возвращались, даже во время войны, и садились на уцелевшие ветви мертвых деревьев.

Война изменила так много, но мало кто победил в ней. Мир превратился в хаос и продолжал стремительно меняться. В Германии и России бушевала революция. Ирландия превратилась в котел насилия и межконфессиональных распрей. Через год после восстания в Египте весной 1919 года последовал арабский мятеж в Месопотамии, на подавление которого бросили тысячи британских солдат. В Индии все новости были плохими. На северо-западной границе не менее 340 тысяч британских и индийских солдат – две трети всей армии – вели открытую войну с Афганистаном и вазирами, махсудами и афридиями. Против воинственных племен применяли авиацию и поговаривали о возможном применении отравляющего газа, отчего ветераны Западного фронта приходили в ужас.

Более 2,5 миллиона индийцев, воевавших на стороне Великобритании, вернулись домой, ожидая, что их вознаградят за верность короне. Вместо этого англичане продлили действие законов, приостановивших гражданские свободы на время войны. Мохандас Карамчанд Ганди призвал индийцев к забастовке, бойкоту британских товаров и национальной кампании ненасильственного сопротивления. Но почти всегда эти протесты, инициированные Махатмой, вызывали насилие и конфликты, которые он так искренне осуждал.

В апреле 1919 года в пенджабском городе Амритсар англичанка, занимавшаяся миссионерской деятельностью, подверглась нападению и получила тяжелые травмы. В отместку британский генерал Реджинальд Дайер приказал всем индийцам, проходившим мимо места нападения, делать это ползком. Такое унижение стало причиной нескольких демонстраций, которые Дайер запретил проводить. Однако вечером 13 апреля, в день праздника, толпа из нескольких тысяч безоружных мужчин, женщин и детей собралась, вопреки запрету, в Джаллианвала Баг, закрытом дворе возле Золотого храма – главной святыни сикхов. Дайер, взбешенный неповиновением, вывел на площадь отряд из 90 белуджей, пуштунов и гуркхов, выстроил их в боевой порядок и приказал открыть огонь. Стрельба длилась 10 минут. Говард-Бери хорошо знал, что это означает. Британский солдат, вооруженный винтовкой «Ли-Энфилд», был обучен поражать цель на расстоянии 270 метров 15 раз в минуту, многие могли значительно превзойти этот показатель. Солдаты стреляли почти в упор в плотную толпу из оружия, способного убивать на расстоянии 1800 метров. Спасения не было. Некоторые пули пробивали сразу по четыре человека. В результате 379 индийцев погибли на месте, вчетверо больше были тяжело ранены. Дайер приказал не оказывать помощь пострадавшим. Оставив детей оплакивать убитых родителей, а мужчин разбирать кучи тел в поисках родных, генерал приказал отряду вернуться в казарму. Если бы его машины смогли проехать через узкий вход в Джаллианвала Баг, отмечалось позже, он бы без колебаний применил против толпы установленные на них пулеметы[93].

Это событие, вошедшее в историю как Бойня в Амритсаре, имело далеко идущие последствия. Единственным наказанием Дайера стала досрочное увольнение с военной службы. В Великобритании общественность разделилась на тех, кто считал случившееся преступлением, и на тех, кто называл Дайера героем. Английские дамы собирали деньги, чтобы купить ему почетную шпагу. Сторонники генерала организовали фонд по сбору средств, в который в итоге внесли 26 тысяч фунтов стерлингов – целое состояние на старость Дайеру. Утверждается, что свой взнос в фонд сделал и Редьярд Киплинг. Население Индии, разумеется, было в ярости. В феврале 1921 года, когда Комитет Эвереста разрабатывал планы первой экспедиции, герцог Коннаутский, младший брат короля Эдуарда VII, заявил, что «события в Амритсаре легли длинной тенью на прекрасное лицо Индии». По мнению ряда историков, эта бойня стала одним из факторов, существенно ускоривших падение британского владычества в регионе.

Для Говарда-Бери, общавшегося с королевскими особами на равных и лично знавшего герцога Коннаутского, Индия в 1921 году оставалась страной его юности, пышных праздников и собраний принцев, парадов и слонов, лихих молодых английских офицеров, позирующих рядом с убитыми бенгальскими тиграми… Он слишком много видел крови во Франции, чтобы оправдать действия Дайера в Амритсаре, но тем не менее оставался империалистом, убежденным, что британское владычество, твердое и справедливое, – лучшая форма правления для субконтинента. В 1923 году в Палате общин Говард-Бери выступал против Ганди и настаивал, что нельзя делать никаких уступок национализму. Индия, по его мнению, была не готова к независимости, потому что индийский народ не понимал демократии.

Говарду-Бери, как и многим представителям его сословия, нравилась идея Индии: боевые традиции индийской армии, экзотическая культура и обычаи и так далее, он испытывал чувство праведной гордости вследствие распространения британской цивилизации. Но он не воспринимал индийцев, которые действительно достигли уровня образованности, предлагаемого англичанами, которые учились в Харроу и Итоне, Оксфорде и Кембридже и вернулись на родину вполне готовые к тому, чтобы управлять свободным народом. Янгхазбенд говорил от имени многих британцев, когда писал, что «лучшие индийцы, обладающие самыми лучшими качествами, – это солдаты и слуги, которые, возможно, неграмотны, но которые прожили жизнь в честной атмосфере английского общества. Хуже всего так называемые высокообразованные индийцы, которые узнали, что такое алгебра и Джон Милль»[94]. Такое отношение вкупе с событиями, подобными Бойне в Амритсаре, доводило индийских политиков и интеллектуалов, а также британских общественников-реформаторов до бешенства.

Мэллори с самого начала невзлюбил Говарда-Бери, описав его в письме к Рут как «слишком крупного землевладельца, не только с предрассудками тори, но и с сильно развитым чувством иерархии и презрением к людям иного статуса». Последнее утверждение несправедливо, но на фотографиях контраст между двумя мужчинами очевиден: Говард-Бери стоит в твидовом пиджаке и бриджах, он при галстуке и часах на золотой цепочке, фетровая шляпа надвинута на глаза; и неряшливый Мэллори с расстегнутым воротничком, небрежно наброшенным на шею шарфом сидит, подтянув ноги к груди, почти как ребенок.

Не могло помочь сокращению дистанции между этими двумя и то, что Мэллори побывал в Ирландии и симпатизировал республиканцам. С точки зрения Говарда-Бери, левая националистическая партия «Шинн Фейн» развязала террористическую войну. Кроме того, для него это еще был и сугубо личный вопрос. Всего 10 месяцами ранее, в сентябре 1920 года, протестующие сожгли егерский домик его матери, а также мост и ворота в ее поместье в Шарлевилле. Ровно через год они сожгут ее дом в Брукфилде. Из-за кризиса в Ирландии Говард-Бери отправился в экспедицию к Эвересту не без сомнений. Судьба страны и благополучие его родных не давали покоя начальнику экспедиции все время, пока он находился в Тибете, это как раз одна из причин, почему Говард-Бери так беспокоился о своевременной доставке почты. Он открывал каждое письмо, не зная, какие вести получит, и не будучи уверенным в том, что вообще сможет вернуться домой.

Дорога из Ребу несколько километров шла по долине, по обе стороны которой возвышались огромные скалы из песчаника и известняка, затем начался постепенный подъем на перевал Дойя-Ла высотой 5181 метр, который фактически являлся границей двух климатических миров. Не доходя несколько сотен метров до перевала, Говард-Бери обнаружил первый признак – участок почвы, на котором в изобилии росли альпийские цветы: голубые маки, розовые, желтые и белые камнеломки, синие горечавки и еще с десяток других неизвестных ему видов. К северу от Дойя-Ла земля была иссушенной ветрами, суровой и бесплодной, если не считать искусственно орошаемых полей горчицы и ячменя. За перевалом воздух был влажным, здесь господствовал наступающий муссон – ветер гнал вверх по реке Арун и ее притокам огромные гряды облаков с юга. На спуске с перевала отряд прошел через заросли можжевельника и ивы, через леса розовых и белых рододендронов и по лугам с десятками видов полевых цветов и растений – клематисов, смородины, анемонов, диких роз и спирей.

Если пейзаж доставлял радость, то люди – нет. Никто из местных жителей раньше не видел европейцев. Преодолев более 40 километров и не обнаружив никаких признаков долины Кхарта, Говард-Бери и Херон хотели узнать верное направление, но в каждой деревне тибетцы при их приближении в страхе разбегались. В конце концов пришлось пуститься в погоню и поймать человека, который был вынужден привести их в деревню Чулунгпху, где они остановились на ночлег. Жители с большой неохотой выходили из своих домов, чтобы обеспечить путешественников топливом и другими предметами первой необходимости, несмотря на предписание дзонгпёна. В ту ночь англичане стали лагерем на лугу душистых желтых примул, а проснулись от того, что дождь барабанил по стенкам палатки. Как оказалось, здесь это были первые осадки в году, и теперь жители деревни, обрадованные таким благоприятным поворотом событий, умоляли европейцев не уезжать, чтобы вырос хороший урожай.

Однако путешественники отправились вниз по долине. С каждым пройденным километром встречалось все больше полей, склоны холмов теперь были покрыты лесным ковром из можжевельника и ив, помимо деревень стали попадаться усадьбы в рощах гигантских тополей. Затем тропа вывела к большой реке, которая, как знал Говард-Бери, называлась Пхунг-Чу, вдоль нее они месяц назад шли к Шегар-Дзонгу и Тингри.

Даже здесь она представляла собой грозную преграду. Англичанам сообщили, что примерно в 30 километрах выше по течению есть веревочный мост, но в половодье он бесполезен. Поэтому они продолжили идти вниз по реке на юг на протяжении 5 километров, пока не наткнулись на бурный поток, который тоже не получилось преодолеть вброд. Эта река текла из долины, уходящей на запад, в сторону Эвереста, хотя самой горы отсюда видно не было. Местные жители утверждали, что ничего не знают ни об истоке этой реки, ни о землях, которые круто поднимались вдали к заснеженным вершинам. Немного пройдя против течения боковой речки, англичане попали в деревушку Кхарта Шикха, где жил местный дзонгпён.

Чиновник рассказал, что Кхарта не место, а целый район, включающий несколько деревень и монастырей, расположенных в окрестностях слияния рек Кхарта-Чу и Пхунг-Чу. Это была долина с умеренным климатом, на который, однако, сильно влияла роза ветров, дувших в основном из Непала. Дзонгпён встретил путников радушно, одарил сладостями, поднес хадаки и пригласил их остановиться в своем саду, в котором росли прекрасные ивы, кусты дикой розы и гигантский тополь, превосходивший по размерам деревья, что им доводилось видеть. Через сад тек ручей, а возле тополя стояло расписное молитвенное колесо высотой в 2,5 метра. Оно безостановочно вращалось, приводимое в движение водой. С другой стороны тополя стояла красивая китайская палатка – пристанище на ночь. Однако палатка оказалась скорее декоративной, нежели функциональной. Дождь, возвещавший о наступлении муссона, начался вечером, и англичане провели ночь, кутаясь в свои макинтоши, а плотный туман, стелившийся по округе, намочил все вокруг. Но прибытие чужеземцев накануне первых по-настоящему сильных дождей в сезоне не осталось незамеченным дзонгпёном и жителями деревни, это стало очень хорошим совпадением.

Утром Говард-Бери, оставив Херона отдыхать и взяв в попутчики переводчика Четена Вангди, дзонгпёна и местного богача по имени Хопапхема, отправился на поиски подходящего места для базового лагеря экспедиции. Они прошли чуть ниже по долине, осмотрели несколько домов и выбрали наиболее подходящий. Дом стоял недалеко от реки, из него открывались прекрасные виды, рядом имелся источник чистой воды, а еще был чудесный сад из тополей и ив, где участники экспедиции могли поставить палатки. Хозяин согласился сдавать дом и участок за 30 тамка в месяц, что равнялось 3,5 пенса в день. Впервые в истории в этой долине кто-то решил взять жилье в аренду, и, как подумал Говард-Бери, не приходилось опасаться агентов по продаже недвижимости, которые бы сразу взвинтили цену.

Пообедав макаронами с мясом, чаем, молоком и чангом, мужчины отправились обратно в Кхарту. Дождь шел не переставая, но к вечеру распогодилось, и в ясном закатном свете Говард-Бери прогулялся к развалинам старой крепости неподалеку от лагеря. По пути он наткнулся на заросшую ивами и алыми розами лощину, где также росли примулы и гигантские тополя до 9 метров в окружности, и почувствовал себя словно заново родившимся. Это была очень красивая местность, которая послужит отличной базой, даже если исследования приведут снова на лед и скалы. Говард-Бери пока не знал, что находится в верховьях Кхарта-Чу, но ему рассказали, что на юге есть параллельная долина Кама, куда ведут три разные тропы – все через высокие перевалы – и куда лишь изредка попадают пастухи, паломники и торговцы, направляющиеся в Непал. Говард-Бери полагал, что в верховьях одной из этих долин есть проход к Северному седлу Эвереста.

Начальник экспедиции совершенно точно не имел представления о том, что в долине Камы британцы попадут в одно из самых священных мест Тибета – беюл Кампалунг[95], по поверьям, созданный Падмасамбхавой. Тибетцы считали долину огромной мандалой, точки и границы которой определялись священными вершинами, домами горных божеств, а центр ее был настолько благотворен, что просто пребывание на этой земле означало познание и восприятие на все более глубоких уровнях сострадания, мудрости и любви. Считалось, что воды Кампалунга излечивают любые недуги, будь то болезни ума, тела или духа. Женщины, испившие из Кама-Чу или любого другого ручья долины, делались красивее и рожали красивых и здоровых детей, а мужчины становились сильными, как мифические воины Тибетской империи, быстрыми и ловкими, как хищные птицы. Годичная медитация в Кампалунге давала больше, чем молитвы в течение тысячи лет в других местах.

Подходящее время для поиска убежища в Кампалунге, расположение четырех священных входов и ритуалы, которые необходимо совершить перед тем, как перешагнуть эти пороги божественного, были изложены в терма – документе о сокрытых сокровищах, оригинальном путеводителе, оставленном Гуру Ринпоче. Беюлы предназначались только для верующих, чтобы укрыться в них во время опасности и потрясений. Для ищущих беюл – место мира и плодородия, положительной энергии, вечной молодости, религиозной добродетели и мудрости. Для продвинутых практиков Кампалунг представлял высшую реальность, где духовно пробужденные существа могли без усилий погрузиться в ауру интенсивных мистических переживаний.

Красота и благодать беюлов представляет противоположность злонравию, отчаянию и ужасу, которые наверняка испытывали все, кто оказывался на рубежах этих мистических убежищ. В терма утверждается, что, только когда цивилизация превратится в руины, когда монахи откажутся от обетов и будут бродить по земле, как одичавшие собаки, когда люди станут без стыда пожирать плоть себе подобных, войны сведут их с ума и кровь потечет реками, настанет время для добродетельных представителей рода человеческого искать убежища в сокровенных землях.

Оказавшись в пространстве скрытой долины, в сиянии присутствия Будды, паломник, согласно терма, увидит бесконечные чудеса, растения, не знающие времен года и исцеляющие от всех болезней, фрукты и цветы, благоухающие сущностью Будды, и множество животных: снежных львов и лисиц, медведей, леопардов, обезьян, шакалов, черных птиц с красно-желтыми клювами. Здесь облака и туман скрывают рассвет, а с неба доносится рев драконов. Здесь есть ядовитое горящее озеро, а в центре белых гор – хрустальный дворец, где обитает тайный защитник всех скрытых сокровищ Чекьонг Сурра, лучезарная богиня с тремя налитыми кровью глазами[96].

Для тибетцев было немыслимо попасть в Кампалунг, не произведя соответствующих ритуалов. Паломники носили на шее небольшие серебряные амулеты с религиозными текстами, которые нужно было держать близко к сердцу, чтобы отпугнуть демонов и укрепить дух. Паломники шли, постоянно вращая молитвенные колеса с начертанной на них мантрой «Ом мани падме хум». Внутри колес находились свитки с сутрами и духовными заклинаниями. С каждым оборотом такой молитвенной мельницы и молящийся, и сама земля заряжались религиозным потенциалом. Поднимаясь на любой перевал, паломники складывали из камней чортены в качестве подношения хранителям гор, а на крупных перевалах вывешивали молитвенные флаги с мантрами, изображениями коней ветра, выполненные в цветах пяти элементов. Желтый означает землю, зеленый – воду, красный – огонь, белый – воздух, синий – пространство (эфир). С каждым дуновением ветра, шевелящего флаги, произносились молитвы. Когда паломники поднимались на высшую точку, они кричали: «Ла гьело» – «Да победят боги», ибо каждый горный перевал напоминает о победе Гуру Ринпоче, укротившего духов местности.

Тем не менее демоны никуда не деваются, и одни из самых страшных обитают на горных вершинах. Это боги огня и ярости, безжалостные и жестокие в гневе. От них исходят ядовитые эманации, ослепляющие путников. Они испускают молнии, срывают лавины и камнепады, мучают путников градом и ледяным дождем. Эти страшные демоны – лишь одна из духовных опасностей, подстерегающих того, кто неискренен. Любая часть ландшафта – обитель жизненных сил, могущественных духовных сущностей, которые повсюду: в пещерах, озерах, речном потоке, листе растения, певчей птице или травинке. Когда паломники движутся по священному ландшафту, они участвуют в постоянном взаимообмене духовной энергией, полностью отдавая себя, чувствуя, слыша, видя глазами, разумом и сердцем, произнося молитвы. Обходя вокруг священного места – ступы или святилища, они фокусируют энергию, создают духовный заряд силы в себе и в этом месте.

Попасть в сокровенные земли Кампалунга без надлежащей духовной защиты, что собирались сделать британцы, было признаком безумия.

Говард-Бери, естественно, ничего этого не знал. Он с интересом и доброжелательностью наблюдал, как носильщики делают различные любопытные жесты и проводят ритуалы, особенно при переходе через перевалы. Его трогала искренность их духовных побуждений. Он никогда не возмущался, если тибетцы останавливались на тропе, чтобы сделать подношения, очистить пространство, сжигая ветки можжевельника. Но в целом эти ритуалы оставались для него загадочными обычаями, в основном лишенными смысла и значения. Он знал лишь, что река Кама-Чу недалеко и что где-то рядом с ее истоком может находиться путь к Эвересту, который участники экспедиции так долго искали. О духовной силе долины он думал в последнюю очередь.

Утром 9 июля Говард-Бери и Херон, съев приготовленные Хопапхемой на завтрак молоко, репу и мясо, отправились в долгий поход назад, в Тингри. Они спустились по Кхарта-Чу, а затем, вместо того чтобы возвращаться на запад и переходить через Дойя-Ла, около 16 километров шли по орографически правому берегу Пхунг-Чу вверх по течению. Большие поля ячменя, гороха и горчицы постепенно сходили на нет, уступая место бесплодной местности. Вскоре река вплотную подошла к горам, тропа теперь вилась по отвесным скалам, возникла опасность камнепадов. Затем путники пересекли несколько широких каменистых террас и попали в деревушку Дак, где сменили вьючных животных. За Даком река круто поворачивает на восток и исчезает в грозном ущелье. Англичане же пошли прямо и поднялись высоко по боковой долине, ведущей на запад. Оказалось, что это нижнее течение реки Дзакар-Чу, исток которой находится в скалах и льдах Ронгбука, и где она известна как Ронгбук-Чу. Говард-Бери планировал пройти вверх по Дзакар-Чу около 65 километров, завершить большой круг исследований, а затем направиться на северо-запад, к Тингри, добавив таким образом к уже разведанным территориям несколько сотен квадратных километров новой местности.

В первую ночь они остановились в деревне Луме, в красивом деревенском доме, в саду которого росли огромные тополя, посаженные, по словам жителей, около 500 лет назад, одно дерево достигало поразительных 12 метров в окружности у основания. За садом виднелись наделы пшеницы и ячменя, несмотря на высоту 3900 метров, а поля кишели зайцами и сороками. Вечером и ночью снова шел дождь, а к утру на окрестных горах выпал снег. Снежный покров опускался ниже отметки 4800 метров – верный знак того, что сезон подходит к концу, и к Говарду-Бери вернулось беспокойство. На следующий день британцы шли вверх по Дзакар-Чу, причем большую часть пути пришлось двигаться прямо по руслу реки, потому что она оказалась зажата скалами, а кое-где разливы представляли опасность. Время от времени скалы расступались, и получалось недолго отдохнуть на небольших диких галечных пляжах, поросших тамариском и облепихой. Но в основном приходилось бороться с течением. Через 24 километра Херон захотел остановиться, так как носильщики из Кхарты выдохлись, но Говард-Бери настоял на том, чтобы пройти еще 11 километров до деревни Пулме, куда они добрели под дождем и в темноте. Здесь они с радостью увидели установленные палатки и жителей, ожидавших их прибытия с горячей едой и несколькими чанами ячменного пива.

11 июля Говард-Бери проснулся затемно и, дав указание Чхетену Вангди вести Херона и остальной караван в неспешном темпе, отправился вперед. Перебираясь вброд через Дзакар-Чу, он не учел, что течение было очень сильным. Пони сбило с ног, и начальник экспедиции оказался в воде, цепляясь за седло. Не самое приятное начало дня, который обещал быть долгим. Через несколько километров, в Таши-Дзонге, Говард-Бери сменил лошадь и нашел проводника, который повел его прочь от реки, к перевалам, ведущим в Тингри. Все утро лил холодный дождь, и мрачная долина, по которой они ехали, казалось, пережила какое-то бедствие в незапамятные времена. Англичанин увидел множество руин – деревни, разрушенные, как он предположил, во время гуркхских войн XVIII века, когда Непал вторгался в пограничные районы Тибета. С некоторым облегчением они наконец выбрались из долины, и вскоре узкая тропа снова вилась меж больших валунов, медленно подводя путников к перевалу, за которым на запад уходила обширная равнина Тингри. Когда до конца пути оставалось совсем немного, налетел ветер и пошел дождь. Только к вечеру, преодолев около 65 километров, промокший до костей Говард-Бери наконец прибыл на базу в Тингри. Все его вещи остались с караваном, поэтому начальник экспедиции спал в ту ночь без одеяла и спальника, завернувшись в запасную палатку. Но он не жаловался.

На следующее утро Уолластон и Морсхед рассказали Говарду-Бери о проделанной работе. За время его отсутствия исследовательская группа под командованием Морсхеда прошла севернее и западнее Тингри, несмотря на постоянные задержки из-за надвигающегося муссона, который разразился в полную силу 7 июля, заставив их вернуться на базу. Работая в окрестностях в Тингри, Уолластон собрал большую коллекцию насекомых, крыс, птиц и растений, несмотря на отсутствие сотрудничества в этом вопросе со стороны тибетцев, не желавших убивать даже самой малой твари. Мнение Уолластона о стране и людях не улучшилось, настроен он был мрачно. Тингри, писал он, «место невообразимо грязное, люди мерзки в своих привычках: они так же неописуемо грязны и до невозможности невежественны и суеверны, ежедневно вижу большое количество толстых розовых языков». Очевидно, традиционное тибетское приветствие раздражало Уолластона. Суровый пейзаж его тоже не вдохновлял. «Воздух в Тибете прекрасный и бодрящий, – признавал он, – но это не моя страна. Не вижу ничего интересного в огромных пиках, возвышающихся над голой равниной, и даже не уверен, что можно найти красоту в чистом виде в снежных горах».

Неприязнь Уолластона к тибетцам и Тибету была обусловлена не физическим дискомфортом или недовольством коллегами. Экспедиция к Эвересту, писал он Хинксу, была просто пикником по сравнению с тем, что ему пришлось пережить в Новой Гвинее. Уолластон также восхищался Говардом-Бери и как человеком, и как руководителем, в том числе потому, что между участниками экспедиции почти не возникало трений. Основной проблемой Уолластона, как позже отметит его сын, была ненависть ко всем религиям. Возникло это чувство вследствие научного образования, но укоренилось после того, что Уолластону довелось пережить на войне. В отличие от Говарда-Бери, любопытство и интерес которого к буддизму рос, Уолластон все больше злился на теократию, которая, по его мнению, позволяла монахам и монахиням вести праздную жизнь и паразитировать, эксплуатируя трудолюбивых крестьян и тратя богатства нации.

В конечном счете его интересовали не культура и даже не восхождение на Эверест, а «неописуемая красота цветов и вид этих гор, ледники, спускающиеся к высоким елям». Поэтому, когда Уолластон и Морсхед сообщили Говарду-Бери о приглашении от дзонгпёна посетить деревню Ньялам – один из центров торговли на границе с Непалом, к юго-западу от Эвереста, очевидно, что их в первую очередь привлекла возможность исследовать новый край, увидеть Госайнтан и Гауризанкар – горы, которые европейцы неоднократно путали с Эверестом, и «закрасить» очередное белое пятно на карте площадью несколько сотен квадратных километров. Уолластона, в частности, мало интересовало, что маршрут пройдет через Лапче – родину Миларепы и одно из самых священных мест паломничества в Тибете, что путешествие начнется с посещения храма Лангкор, которому, как утверждалось, тысяча лет и где хранился камень, брошенный Буддой Шакьямуни через Гималаи для Гуру Ринпоче. Для доктора гораздо важнее была возможность встретить по пути неизвестные науке растения, насекомых и даже, возможно, животных.

Утром 13 июля Морсхед и Уолластон в сопровождении переводчика Гьялцена Кази и геодезиста Гуджара Сингха отбыли в сторону Ньялама. Планировалось, что путешествие займет три недели. Говард-Бери, несмотря на желание поскорее отправиться в долину Кхарта, остался в Тингри в ожидании, пока Мэллори и Буллок завершат свое исследование в Ронгбуке, а Уилер доделает фотосъемку верховьев Кьетрака и Нангпа-Ла. Работы было много: требовалось печатать фотографии, сделанные участниками, писать отчеты и отвечать на письма, поддерживать линии снабжения. Херон то пропадал на несколько дней, то снова появлялся в Тингри, продолжая геологические изыскания. Тем не менее Говарду-Бери удалось сделать несколько коротких экскурсий. Он съездил верхом на север, к священной горе Цибри, где паломники со всех уголков Тибета приобрели, как он писал, «много заслуг», совершив «обход горы» за пять дней путем ритуальных простираний и произнося молитвы. В другой раз он пересек болота на пути к горячим источникам в Цамде. Но когда Говард-Бери собирался окунуться в горячую воду в одной из природных купелей и впервые за несколько недель как следует помыться, появились жители деревни, которые стали горячо его отговаривать, поскольку подходящее время для ежегодного купания – лишь осень, когда собран весь урожай.

Но куда бы ни поехал Говард-Бери по равнине Тингри, он встречал помимо вездесущих стад диких киангов и антилоп воду, которая с каждым днем прибывала, превращая долину в одно огромное болото, на котором в изобилии селились водоплавающие птицы. Каждый вечер начиналась гроза, а ночи были полны сверкания молний. К удивлению Говарда-Бери, непогода чаще всего приходила с севера, из-за Цибри и хребта, отделявшего Пхунг-Чу от Цангпо. Очень редко дождевые тучи приносило с юга. Даже часто бывало так, что, когда дул южный ветер, дождь вовсе прекращался. Это несколько успокаивало начальника экспедиции. Возможно, думал он, у них еще будет время для попытки восхождения. Днем 22 июля вокруг солнца возникло желто-зеленое гало, а вечером впервые за несколько дней открылся прекрасный вид на Эверест и другие гималайские вершины вплоть до Чо-Ойю.

Однако время хорошей погоды подходило к концу. Уилер, вернувшийся в Тингри в ночь на 18 июля, рассказал о проблемах с климатом у массива Эвереста. 21 июля от Мэллори пришло сообщение о том, что разведка северного и западного направлений завершена и они готовы двигаться на восток. «Сегодня вечером пришла весточка от М., – записал Уилер в дневнике. – Он немногословен, но, как я понял, север и запад почти не обсуждаются». На следующий день Уилер добавил: «Мэллори сообщил, что собирается двигаться на восток, по возможности через перевал между гор группы Эвереста, который, как он надеется, приведет в долину Кхарта».

Но, как уже отмечалось выше, когда Уилер писал эти строки, посыльный доставил Мэллори письмо от Говарда-Бери, в котором говорилось, что все снимки, сделанные его камерой, испорчены. Поэтому идею отправиться напрямую в Кхарту пришлось отложить. А этот маршрут, несомненно, привел бы исследователей к открытию пути к восточной стороне Северного седла. Вместо этого, пока Буллок совершал последний рывок к Северной стене, Мэллори потратил два драгоценных дня, стараясь заново отснять, насколько возможно, бракованные кадры. Он сильно переживал по этому поводу и отправил с нарочным сообщение, что его группа будет возвращаться через Ронгбук-Чу и встретится, согласно плану, с Говардом-Бери и Уилером 25 июля в Чобуке.

24 июля Херон остался проводить геологические работы к северу от Тингри, а Говард-Бери с Уилером отправились в Кхарту через Чобук. Первая часть пути на юг шла по знакомой местности – около 32 километров по равнине до местечка Незог, где через реку Кьетрак-Чу имелся мост и где был лагерь Уилера. Путники с радостью увидели, что к их приходу палатки уже поставили, а еду приготовили. Говард-Бери подстрелил антилопу, и в тот вечер они хорошо поели. Ночью и утром шел снег, и оставшиеся 24 километра до Чобука они шли совсем медленно. Говард-Бери решил сделать крюк выше по хребту к югу от перевала и тем не менее намного опередил караван, прибыв на место к четырем часам дня – как раз когда появились измотанные работой на леднике Ронгбук Мэллори и Буллок.

Уилер, напротив, был в отличной форме. Он прошел весь путь от Кьетрака пешком, «чувствуя себя бодрым, как никогда, впервые с тех пор, как попал в Тибет». На перевале Ламна-Ла он свернул с тропы, которая вела к Чобуку, решив получше изучить местность. Он преодолел несколько отрогов и вышел на главный гребень, с которого можно было хорошо рассмотреть и деревню, расположенную теперь далеко внизу, и долину Ронгбук, откуда, по его воспоминаниям, открывался «великолепный вид на Эверест».

Прошел ровно месяц с того дня, когда эта же перспектива заставила Мэллори и Буллока застыть в благоговейном ужасе. Уилер впервые увидел Северную стену Эвереста с расстояния 24 километров в совершенно ясный полдень. Он и представить не мог, что в ближайшие недели мало когда доведется так хорошо рассмотреть гору и вообще увидеть солнце. Его задачей было нанести на карту рельеф Эвереста, но погода окажется настолько плохой, что для установки одной станции Уилеру придется три, а иногда и четыре раза преодолевать тысячи метров по одному и тому же склону наперегонки с облаками, чтобы получить только одно фотоизображение. Но в тот день вид был потрясающим, и Уилер, наметив в уме все точки для хорошей перспективы, «спустился по отрогу к Чобуку, куда пришел около 17:30. Тот вечер мы провели, вдоволь наболтавшись и обменявшись сплетнями».

По непонятным причинам Мэллори питал стойкую неприязнь к канадцам и с самого начала относился к Уилеру с некоторым презрением. Однако теперь его мнение стало постепенно меняться. Они с Буллоком собирались в Кхарту, где климат, предположительно, был несколько лучше. А Уилер, как прекрасно понимал Мэллори, возвращался в Ронгбук, чтобы попытаться совершить невозможное, потому что погода портилась все больше с каждым днем. В письме Рут, начатом 22 июля, когда впервые стало известно о бракованных фотографиях, и законченном шесть дней спустя в Кхарте, Мэллори писал: «Уилер появился поздно вечером. Он проводил фотосъемку на западе, занимаясь примерно тем же, что и я в тот последний день, но он делал это в одиночку! Ужасная работа в такую непогоду. Однако в Тингри он немного отдохнул и выглядел бодрым и здоровым, а теперь отправляется вверх по долине, откуда мы только что вернулись. Глупо, что он не мог работать там с нами, мы бы рассказали ему много полезного».

Уилеру досталась самая тяжелая работа, и все это знали. Он был хорошим альпинистом, никогда не поступался долгом и не жаловался. Это стало теперь очевидно для всех, включая Мэллори. Морсхед, в частности, с огромным уважением относился к своему коллеге из Индийской геодезической службы. «Тому, кто не сталкивался с этими условиями, – писал он Хинксу, – трудно представить степень душевного и физического дискомфорта от длительного пребывания в палатке во время муссона на 5800 метрах и выше в ожидании хорошей погоды, которая может никогда не наступить. Такова судьба Уилера с тех пор, как он отбыл из Тингри три месяца назад».

Утром 26 июля, оставив Уилера и его носильщиков в Чобуке, Говард-Бери, Мэллори и Буллок отправились в Кхарту. Стартовали поздно – только в девять утра. Ночью у Говарда-Бери, Чхетена Вангди и нескольких носильщиков сильно заболели глаза – первый признак снежной слепоты. Предыдущий день был пасмурным, но сила солнечного света в Гималаях такова, что даже при малейшем снегопаде, как понял Говард-Бери, необходимо надевать очки. Он больше не повторял этой ошибки, но другие участники были более беспечны, что приводило к серьезным последствиям.

Утром заболевшим стало легче, пони отдохнули как следует, и удалось быстро наверстать время, пустив пони вскачь по долине. Преодолев невысокий перевал и достигнув деревни Халунг, группа остановилась перекусить. С отрога по пути открылся захватывающий вид на Эверест. Гора выглядела, как писал Говард-Бери, «все такой же недоступной». И Мэллори в тот момент не хотел иметь с ней ничего общего. Он по-прежнему радовался окружающему: «Видеть снова, как все растет, наслаждаться дождем и солнцем – это настоящее счастье».

Можно подумать, что он спустился с луны, и в каком-то смысле это действительно так. «Часть времени я просто испытывал восторг, – писал Мэллори, вспоминая короткий переход от Чобука через Дойя-Ля в Кхарту. – Мы подошли к красивому и нетрудному перевалу высотой около 5180 метров между двумя грядами заснеженных гор. Здесь большое разнообразие диких цветов, они укрываются под большими плоскими камнями. Красивее всего голубой мак, маленькая розовая камнеломка и прекрасная горечавка… И вот мы в долине Арун, здесь река широка, а ниже она уходит в узкое и страшное ущелье к Непалу и Индии, в низины, где господствует муссон».

Вечером после ужина Мэллори отправился на прогулку и вернулся с букетом полевых цветов – болотных белозоров, белых и желтых анемонов, живокости и лапчаток. «Моя милая Рут, – писал он, – ты даже не представляешь, как все это прекрасно после сурового мира ледников! Очень хорошее место, Бери сделал удачный выбор». Буллок восторгался не столь сильно, но и он радовался, что наконец-то оказался среди зелени, хотя его взор по-прежнему был устремлен к вершинам. «Макалу видно сквозь облака на юге, – записал он в дневнике. – Местность довольно каменистая, ехать долго. На ужин у нас ревень, а на топливо – можжевельник!»

Они проснулась в Кхарте поздним утром в пятницу, 29 июля, обрадованные перспективой того, что целый день можно ничего не делать. Буллок писал письмо своей жене Элис, а Мэллори отправился на прогулку, чтобы осмотреть местность. Через долину на юге муссонные облака пытались надвинуться на ущелье, но рассеивались в солнечных лучах, давая радугу. Темная полоса елей и берез обозначала границу, где заканчивался туман и открывался вид на долину с ее лугами. Далеко на востоке шел дождь. На севере, за горным хребтом, небо потемнело от тяжелых туч. Кхарта же, напротив, оказалась в дождевой тени, здесь было ясное небо и «восхитительный климат». Когда Мэллори вернулся в лагерь, стало даже жарко. В тот день Говард-Бери измерил температуру воздуха в палатке, она составила 23 градуса – приятная перемена после Тингри, не говоря уже о Ронгбуке.

Пока Мэллори и Буллок отдыхали и перепаковывали вещи, Говард-Бери, проследив за тем, что новая фотолаборатория обустраивается как надо, решил разведать перевал Самчунг-Ла – ближайший и самый восточный из трех проходов в долину Кама. Он отправился из Кхарты налегке рано утром 30 июля, взяв хороший темп и преодолев Кхарта-Чу по первому же доступному броду. Каменистая тропа затем пошла вверх, и после набора примерно 900 метров высоты Говард-Бери оказался на перевале. Облака закрывали вид, и, только спустившись на 150 метров с другой стороны, начальник экспедиции увидел прекрасную поляну, а за ней вереницу из 14 небольших озер разных размеров, форм и цветов – бирюзового, голубого, зеленого, черного. Все эти водоемы выглядели словно драгоценные камни, рассыпанные по долине, конец которой скрывал туман. Говард-Бери двинулся в южном направлении по тропинке из сыпучих камней в надежде рассмотреть долину как следует. Вместо этого тропа вновь круто пошла вверх, и уже по глубокому снегу англичанин взошел на перевал Чог-Ла, на высоту 4900 метров. На седловине в лицо ударил сильный ветер, несший снег, так что не только не удалось увидеть верховья долины и Эверест, но с трудом удавалось различить местность в паре десятков метров. Укрывшись за развалинами каменной стены, Говард-Бери прождал час, надеясь на изменение погоды, но в итоге пришлось отправиться назад через красивую долину с озерами.

Перейдя обратно через Самчунг-Ла, он остановился и решил передохнуть. Ему нравилось брать такие небольшие паузы во время одиночных путешествий. Сейчас вся долина Кхарта лежала внизу, и видимость тут была отличной – никаких признаков снега или дождя. На карликовом рододендроне сидел вьюрок, из ивовых зарослей доносились крики кустарниц и черных дроздов. Над долиной необычайно высоко летали вороны и соколы, а еще удалось разглядеть темный силуэт ягнятника, летевшего на восток. Кхарта-Чу с перевала казалась серебристой полоской, протянувшейся через поля и деревни, которые отсюда выглядели игрушечными.

География определяла новый вызов, а обстоятельства, как знал Говард-Бери, определяли игроков. Келлас – единственный британец, исследовавший долину Кама и с помощью друзей-шерпов сфотографировавший, хотя и издалека, основные ледники и подходы к Эвересту, был мертв. Рэберн, назначенный руководителем альпинистской группы, который должен был организовать штурм горы, оказался эвакуирован в Сикким. Уилер был занят съемкой в долине Ронгбук, а Морсхед и Уолластон исследовали пограничные районы с Непалом. Оставались Мэллори и Буллок – им предстояло пройти по Кхарта-Чу до ее истоков, перейти в долину Кама и выяснить, откуда можно подойти к горе.

Мэллори, отдыхавший в Кхарте целый день, думал примерно о том же. Бездействие неизменно вызывало у него всякие мысли, которые легко переходили в меланхолию. «Досадно, что мы так мало пообщались с Уолластоном и Морсхедом, – писал он Рут 31 июля. – Бедняге Уолластону вообще пришлось несладко. Он добрался до Тингри за день до нашего отъезда, после того как сопроводил Рэберна в Сикким, и тут его ждали два случая тифа. А Тингри ему не нравится так же, как и мне… О Рэберне пока больше никаких новостей… Буллок хороший парень, но скучноват».

В тот же день Буллок и Говард-Бери нанесли визит дзонгпёну, который встретил их вместе со своей женой, молодой женщиной, носившей множество украшений из драгоценных камней – аметистов, бирюзы, жемчуга и неограненных рубинов. «У нее был сложнейший головной убор из кораллов и жемчуга и с массой накладных волос по обе стороны головы», – вспоминал Говард-Бери. По его мнению, «это выглядело некрасиво».

Мэллори, оставшись один на базе, сосредоточился на предстоящей задаче. Местные жители знали название Джомолунгма, точнее Чомолунгма, но едва ли удалось получить больше полезной информации, кроме того, что к горе можно подойти только через перевал Лангма-Ла, расположенный выше по течению Кхарта-Чу. Это все заявляли буквально в один голос. Также местные утверждали, что там британцы найдут другую долину, очевидно, Кама, по которой доберутся до подножия горы. Но что дальше, похоже, никто не знал. Откуда берет начало Кхарта-Чу, сказать не мог никто. С расстояниями дело тоже обстояло из рук вон плохо. Его измеряли в днях или в чашках чая. После многих проб и ошибок британцы определили, что три чашки чая эквивалентны дистанции примерно в 8 километров пешком. Но и это не всегда было точно.

Даже тибетское название горы имело множество переводов и значений. Говард-Бери опросил местных пастухов, которые называли ее Чомо Ури, что он перевел как Богиня Бирюзового пика. В Лондоне Дуглас Фрешфилд переводил название Чомолунгма как Богиня – Мать страны, которое вскоре превратилось в еще более причудливое Богиня – Мать мира. Чарльз Белл авторитетно утверждал, что правильное тибетское название Канг Чамолунг, что означает Снег в Стране птиц. Дэвид Макдональд – британский торговый агент в Ятунге и Гьянцзе, предложил другое, более описательное название, которое в переводе звучало как «Гора, видная с девяти сторон, вершину которой не разглядеть вблизи, и такой высоты, что птицы, пролетающие над ней, слепнут»[97].

2 августа Мэллори планировал пойти вместе с Буллоком, но столкнулся с кризисом в отношениях с носильщиками, «которые подняли шум, желая выяснить, какой у них будет паек». Поэтому весь день и следующее утро пришлось переупаковывать грузы и закупать дополнительные соль, муку и перец чили для носильщиков. Сирдар Гьялцен, ответственный за эту работу, потерял доверие не только англичан, но и большинства тибетцев. Говард-Бери, подозревавший Гьялцена в систематическом хищении и перепродаже продуктов, лишил его полномочий. Однако это случилось лишь накануне вечером, и теперь бывший сирдар слонялся без дела, подначивая носильщиков. Мэллори отреагировал на ситуацию не лучшим образом. Он стал жестко подгонять тибетцев, позже отметив, что «в долине, где много отдельных домохозяйств и небольших деревень, путь кули полон искусов в виде выпивки; без поддержания дисциплины на должном уровне сагиб может легко оказаться вечером с половиной груза, который так никуда и не отправился». Но такое отношение, о чем прекрасно знал Говард-Бери, приводило лишь к тому, что люди работали еще меньше. В первый день пути из Кхарты караван прошел всего 13 километров, а потом все 30 носильщиков просто остановились и стали обустраивать лагерь, несмотря на протесты Мэллори. Он потребовал на следующий день совершить двойной переход.

Несмотря на эти затруднения, Мэллори не терял оптимизма. Говард-Бери заверил его, что Эверест находится всего в двух днях пути на запад, а логика подсказывала, что исток Кхарта-Чу должен быть в ледниках Эвереста. Левый рукав реки, полагал Мэллори, наверняка берет начало у подножия Северного седла. Он писал Рут обо всем этом, представляя поход прямо по долине Кхарта к «перевалу нашей мечты». Через четыре дня он надеялся наконец-то подняться на Северное седло и, глядя вниз, на огромный язык ледника Ронгбук, наметить маршрут по Северо-восточному гребню, который считал единственным возможным путем на вершину.

Но что-то пошло не так. Староста деревни описал маршрут к Джомолунгме, и, по его словам, путь занимал пять дней, причем надо было идти в сторону от Кхарта-Чу, по тропе, которую пересекал ручеек, совсем непохожий на ледяной поток, который, как можно было предположить, течет из огромного ледника. Мэллори, не представляя точно, где они находятся, упрямо твердил, что до горы можно дойти за два дня, как предполагал Говард-Бери. Староста пожал плечами, носильщики тоже промолчали. Утро покажет, решил Мэллори, но 3 августа началось с дождя и тумана. Согласно дневнику Буллока, они вышли сразу после семи утра. Пока англичане с носильщиками пробирались сквозь густые заросли рододендронов и можжевельника, видимость продолжала ухудшаться. К полудню отряд вышел к небольшому голубому озеру. Мэллори был в полном недоумении. С каждым шагом они продвигались на юго-запад, удаляясь и от долины Кхарта, и от известного направления к Эвересту. После обеда отряд продолжил подниматься на перевал – шли медленно и долго под дождем и в тумане. Перевал, согласно показаниям анероида, находился на 1200 метров выше места, где они остановились на ночь. Наконец они добрались до Лангма-Ла, самого высокой из седловин, ведущих к Кама-Чу. Это был северный вход в беюл Кампалунг. Туман здесь сгустился настолько, что заглушал радостные крики людей.

Дальше путь шел дальше на юг, и Мэллори, все еще озадаченный направлением движения, заметил, что настроение у людей изменилось. «Они перестали ворчать и стали дружелюбнее», – писал он. Несмотря на то что груз становился тяжелее из-за дождя, «все шли великолепно». Когда наконец через два часа группа сбросила более 750 метров высоты и оказалась на травянистой площадке, где паслись яки, а в каменных хижинах можно было укрыться от ветра, Мэллори обнаружил, что носильщики «совершенно не переживают, что придется разбивать лагерь под дождем». В тот вечер в ходе очередных попыток получить информацию от старосты с помощью сирдара, который переводил, Мэллори разгадал часть загадки. Существовали две горы, известные жителям Кхарты как Чомолунгма[98]. «Нетрудно было догадаться, – вспоминал он позже, – что, если одна из них Эверест, то вторая должна быть Макалу, которая находится в 20 километрах к юго-западу от Эвереста. Мы объяснили старосте, что хотим пойти на ту, что справа».

Утро 4 августа ситуацию не прояснило. Снова стартовав в семь утра в тумане и при моросящем дожде, группа отправилась по тропе вниз. Они спустились на двести метров на дно долины, где заросли гигантских рододендронов скрывали шаткий мост через ручей. Перейдя по мосту, отряд продолжил идти по заболоченным лугам и в конце концов добрался до устья ледника, который, очевидно, пересекал долину с юга под прямым углом к течению Кама-Чу, приглушенный рев которой слышался неподалеку. Тропа вела дальше вверх по льду, вдоль высоких скал, верхняя часть которых скрывалась в тумане. Ближе к полудню небо внезапно очистилось – всего на мгновение – и показались «гигантские стены и обрывы, проступающие сквозь облака». Это был восьмитысячник Макалу. Вершина горы была так высоко, а вид настолько страшным, что англичане почувствовали некоторое облегчение, когда серые тучи смокнулись вновь и пошел дождь. Группа прошла еще порядка 5 километров, следуя по боковой морене еще одного ледника, пока не наткнулась на Петанг Рингмо – лагерь кочевников на высоте почти 5 километров. Здесь решили переночевать. «Нет смысла идти дальше, – писал Мэллори. – Мы не собирались упереться лбами в Восточную стену Эвереста, стоило подождать, когда откроется вид».

Разбудил их утром звон колокольчиков яков, который разносился по лугам, ограниченным мореной и льдом. Почти везде лежал снег. По словам Мэллори, «погода была обнадеживающей, когда я выглянул из палатки, и мы решили посвятить день разведке долины».

Наконец удалось кое-что разглядеть. Палатки стояли на северной стороне долины. За спиной с востока на запад шел грозный высокий хребет с большими скальными отрогами, каждый из которых был отделен от другого ледовыми котловинами. Этот хребет они пересекли, пройдя через Лангма-Ла. Ледник, по которому шли накануне, назывался Кангдошунг, он действительно стекает к речке Кама с юга, с нижнего склона Чомолонзо (7804 метра) – соседки Макалу. Действуя подобно плотине, Кангдошунг блокирует путь гораздо более крупному леднику Кангшунг – ледяной реке шириной более 1,5 километра, берущей начало на Эвересте. Здесь находился исток Кама-Чу, скрытый подо льдом. С Петанг Рингмо, глядя на восток, Мэллори мог различить колоссальное нагромождение льда – место встречи ледников. Из гор, которые, как они знали, находились недалеко на юге, ничего не было видно, кроме белой вершины Петангзце высотой более 6700 метров, которая возникла из облаков и казалась настолько высокой, что оба англичанина задумались, уж не ошиблись ли они.

Послав носильщиков вниз нарубить запас можжевельника для костра, Мэллори и Буллок ненадолго задержались в лагере, ожидая, пока улучшится погода, а затем отправились исследовать ледник Кангшунг. Сильный ветер кружил облака, и хотя они по-прежнему висели на горах, днем небо немного очистилось, открыв пейзаж фантастических размеров. Сначала из тумана показались склоны Макалу и Чомолонзо, возвышающиеся более чем на 3300 метров над дном долины, а затем, как вспоминал Буллок, открылся «жуткий склон» в нижней части Лхоцзе. К полудню англичане взобрались на ответвление хребта. Впервые Мэллори увидел Восточную стену Эвереста и грозный Северо-восточный гребень, «рассекающий небо вправо». Все, что он пережил ранее как альпинист, померкло, когда глазам предстала «картина, великолепная в своей колоссальности», вызвавшая «совершенно новые ощущения и яркий восторг».

Эверест и Лхоцзе, разделенные Южным седлом, образуют единую стену – нагромождение контрфорсов, снега и льда высотой более 3 километров. У основания этой стены начинается ледник Кангшунг, представляющий собой массивный цирк с огромными языками снега и льда. При взгляде с востока Эверест и Лхоцзе представлялись не отдельными горами, а единым массивом невообразимых размеров. От Лхоцзе на восток отходило «невероятной величины» плечо – хребет со страшными обрывами, который тянулся по всей длине долины Кама, чтобы через 19 километров превратиться в не менее грозный бастион Макалу и многочисленные пики гряды Чомолонзо. Мэллори прослеживал взглядом возможные линии подъема на каждый отрог, изломанные края каждого нависающего ледника. Впервые европейцы стояли в тени трех из пяти самых высоких гор в мире – Лхоцзе, Макалу и Эвереста.

Однако сколько ни были волнующими виды вокруг, Мэллори сосредоточился на основной задаче. Хребет, тянувшийся от Лхоцзе на восток, обозначал границу с Непалом. Если бы тут можно было пробраться к Эвересту, Мэллори, возможно, нарушил бы границу, но очевидно, что подходящего пути с этой стороны не существовало. Когда Мэллори посмотрел на запад, на сам Эверест, то понял, что проблему представляет неизвестная гряда гор справа от него. Этот хребет шел на северо-восток от Северо-восточной стены Эвереста. Мэллори намеревался достичь Северного седла из Кхарты, но «после трех дней поисков в облаках», писал он Рут, они оказались «совершенно в другом месте и были отрезаны от Северного седла горным барьером». Буллок был уверен, что долина Камы не выведет их прямо к седлу, о чем он написал в дневнике в ночь на 5 августа, когда они вернулись в лагерь. Но оставался шанс – по мнению Буллока, ближе к подножию Эвереста, возможно, существовал перевал, позволяющий преодолеть преграду.

На них лежала обязанность тщательно изучить визуально Восточную стену и Северо-восточный гребень. С этой целью Мэллори решил взойти на одну из окрестных вершин. Даже сквозь облака он увидел «выдающийся снежный пик». Носильщики называли его Карцзе. С вершины, был уверен Мэллори, удастся как следует рассмотреть всю стену Кангшунг, а также определить, что находится дальше на севере и западе, в верховьях ледника Кхарта. Он предполагал, что ледовые поля простираются вплоть до подножия неуловимого Северного седла.

Утром 6 августа они двинулись вверх по долине Кама и прошли по краю ледника около двух часов, прежде чем смогли обогнуть массив и поставить палатку на высокой полке на отметке 5400 метров. Буллок провел вторую половину дня, охотясь на бабочек на снегу. Мэллори нашел хороший наблюдательный пункт у ручья, протекавшего по морене, и стал изучать предполагаемый маршрут восхождения. Хотя Карцзе и уступал Эвересту в высоте, тем не менее на этот пик еще никто не поднимался, он был как минимум на полтора километра выше любой горы в Европе, и, кроме того, находился в неизведанной местности, и никто не знал, какие будут условия на восхождении. «Наша цель на завтра – узнать, что находится за этой горой. Сейчас идет снег», – записал Буллок в тот вечер в дневнике.

Проснулись рано – в два ночи и вышли в темноте с четырьмя носильщиками при свете фонарей и свечей. Свежий снег хрустел под ногами. Воздух был холодным, а небо чистым. «Ночь молодой луны», – вспоминал Мэллори. Они поднимались в хорошем настроении, потому что небосклон оставался безоблачным. «Еще до первых признаков рассвета, – писал Мэллори, – заснеженные горы каким-то образом начали светиться слабым голубым светом, его оттенок менялся по мере того, как зарождался день». Сначала солнечные лучи коснулись вершины Макалу, и, когда сияющий красный свет, «дающий розовые и фиолетовые тени», лег на массив Чомолонзо, Мэллори повернулся и посмотрел на Эверест. «Гора не заставила себя ждать, занавес был поднят. Вздымающийся из яркого тумана Эверест над нами огромен и мощен. Это не мимолетная мечта неуловимой формы – ничто не могло быть более незыблемым и вечным. Он как звезда Китса – “неизменная и счастливая”[99], страж всех ночей, распространяющий, казалось, всюду возвышенное сияние».

Столь поэтическое описание, сделанное значительно позже, не соответствовало реалиям. То утро выдалось очень морозным. Повар заболел. Носильщики, кутавшиеся в шерстяные одеяла, отказывались вставать, пока Мэллори не поднял их угрозами. Верхняя одежда, обувь и снаряжение замерзли. Только после долгих уговоров группа отправилась на восхождение. Ближайшей целью Мэллори определил седловину Карпо-Ла восточнее Карцзе. Линия восхождения шла прямо вверх по крутой скале. Мэллори наслаждался, идя первым и чувствуя твердый гранит, а носильщики, хотя и не имели опыта восхождений, оказались слишком беззаботны. Приходилось время от времени сбрасывать вниз камень-другой, чтобы напомнить им об опасности. Пока они поднимались, Мэллори смотрел на Эверест и устрашающую стену Кангшунг. Самую большую опасность, по его мнению, представляли массивные висячие ледники. «Достаточно было хорошо посмотреть, чтобы убедиться, что почти вся местность внизу подвергалась бомбардировке льдом, падающим с этих ледников. Может, где-то и можно подняться, но это слишком трудно, займет очень много времени и вряд ли удастся найти подходящее место для лагеря. Короче говоря, кто-то другой, может, и попытается взойти по стене Кангшунг, но мы понимали, что это точно не для нас».

Когда группа поднялась на Карпо-Ла около девяти утра, Мэллори с Буллоком отвергли идею восхождения на Эверест из долины Кама. (Сторона Кангшунг окажется самой сложной, успешное восхождение на Эверест с востока с частичным прохождением этой стены состоится только в 1983 году.) Однако оставалась возможность пройти по Северо-восточному гребню. Мэллори уже стал одержим идеей найти путь с востока к Северному седлу, так как видел из Ронгбука, что с этой седловины идет наиболее оптимальный маршрут. Но можно ли подняться на Северо-восточный гребень от его подножия? С Карпо-Ла узнать это было невозможно, потому что вид на Эверест и нижнюю часть гребня закрывал массив Карцзе.

Наскоро позавтракав, Мэллори повел группу по снежному гребню, который тянулся на запад к вершине. Они шли на высоте 6 километров, и с учетом штормового ветра с юга восхождение оказалось далеко не тривиальным. Пропасть выглядела страшной, а лавинная опасность была высокой. Чтобы преодолеть кулуар с глубоким порошкообразным снегом, Мэллори сделал точку страховки на скальном островке и, подавая сигналы рукой, терпеливо руководил людьми, которые никогда прежде не сталкивались с такой опасностью. Когда все благополучно переправились, он доверил свою жизнь Ньиме, крепкому восемнадцатилетнему парню, самому надежному спутнику с начала экспедиции. Единственный приемлемый маршрут вверх вел по чрезвычайно крутому склону, в верхней части которого виднелся карниз изо льда и твердого снега. Ньима страховал, а Мэллори «прорубил карниз над головой при помощи ледоруба, пролез выше и выбрался на гребень». За ним наверх потянулись остальные. Тибетцы преодолевали препятствие, «громко охая», ни с чем подобным им еще не приходилось иметь дела. Уставшие люди стояли, прижавшись к склону, пока Мэллори рубил ступени в твердом снегу на протяжении примерно 120 метров, пока наконец не выбрался на относительно ровный участок. Было уже за полдень, когда группа поднялась по плечу и рухнула на снег примерно в 150 метрах ниже вершины.

Для Мэллори работа только началась. С этой точки он мог наконец посмотреть прямо на Северо-восточный гребень Эвереста, расположенный менее чем в 5 километрах. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять, что этим путем на вершину не попасть. Гребень, как позже отмечал Буллок, был «чрезвычайно длинным», местами ужасающе крутым с несколькими огромными непроходимыми жандармами, расположенными гораздо ниже места смычки с Северным гребнем.

На севере открывался не совсем понятный пейзаж. От Карпо-Ла они видели широкий ледник, уходящий на восток. Это море льда, как правильно предположили англичане, было верховьями долины Кхарта. На западе в могучем узле гор и хребтов виднелся Чангцзе, Северный пик, вершину которого Мэллори смог разглядеть в облаках. Неуловимое Северное седло отделяло Чангцзе от Эвереста. В течение получаса Мэллори всматривался, пытаясь разглядеть получше, но все подступы к седлу оставались скрыты. Он решил подняться еще выше. Оставив Буллока с двумя носильщиками, Мэллори взял с собой Ньиму и еще одного тибетца по имени Дасно, который хорошо проявил себя ранее, и они отправились на вершину.

Вскоре снизу подошли тучи, и видимость резко ухудшилась. В месте, где склон стал еще круче, Мэллори и его спутники сняли снегоступы и, поднимаясь по пояс в снегу, преодолели опасную трещину. Дасно сдался и пошел вниз, чтобы дождаться восходителей вместе с Буллоком и другими носильщиками. Мэллори и Ньима полезли выше, каждые несколько минут останавливаясь, чтобы прислушаться к звукам сходящих лавин. Оглянувшись в какой-то момент, Мэллори вдруг увидел, что горизонт на западе начал проясняться, и сквозь просвет в облаках снова показался Чангцзе. Он с нетерпением наблюдал за гребнем, спускавшимся к Эвересту. Лишь на мгновение в поле зрения показалась верхняя часть Северного седла. Ни склона под ним, ни ледника у его подножия рассмотреть не получилось.

До вершины Карцзе они добрались только через час напряженной работы. Погода словно дразнила, открыв взгляду часть ледников к северу. Но затем надвинулась густая пелена облаков, предвещавшая наступление ночи. Мэллори был растерян и разочарован. «Эта игра сбивала с толку, – писал он позже. – И тут было нечто большее: мы чувствовали, что нас обманули. Как будто получили пощечину. Мы разрешили все имевшиеся до сих пор сомнения относительно Восточной стены и Северо-восточного гребня, и сделали это быстро. Но путь к Чанг-Ла [Северному седлу], который мы почти рассмотрели, внезапно скрылся в облаках, и когда мы теперь сможем его увидеть, неизвестно. Фактическое расстояние отсюда до Северного седла наверняка невелико, но возможность отыскать ледник, по которому к нему можно подойти, мизерная. Таковы наши перспективы».

Разочарование дало Мэллори много пищи для размышлений. Он начал спешить и стал спускаться с вершины Карцзе с такой скоростью, что Ньима поскользнулся и едва не сорвался. Мэллори разработал новый план еще до того, как добрался до кулуара, который в кратчайшие сроки вывел группу на ледник к Буллоку и остальным носильщикам. С этого момента Буллок взял руководство на себя, освободив измученного Мэллори, который продолжал обдумывать варианты. Требовалось, не теряя времени, подняться на перевал Лангма-Ла. За ним должен быть ледник, ведущий к Северному седлу, и эта неуловимая ледяная река должна идти на восток, «в таком случае текущие с ледника воды должны впадать в реку Кхарта», рассуждал Мэллори. Время, проведенное в долине Кама, не было потрачено впустую, но в конечном итоге это исследование оказалось отвлекающим маневром, а сезон заканчивался. Самое раннее, когда группе удастся вернуться в долину Кхарты, перейдя через Лангма-Ла, – 9 августа, то есть через два дня. По расчетам Мэллори, первоначальная разведка должна была завершиться к 20 августа, если они хотели иметь достаточно времени для отдыха и перегруппировки в Кхарте, прежде чем начать попытку восхождения на Эверест. Таким образом, оставалось чуть больше недели, чтобы завершить исследование неизвестных ледовых полей в верхней части долины Кхарта, там тайну Северного седла наверняка удастся разгадать.

К сожалению, Мэллори при всей его решимости не учел собственное физическое состояние. Еще утром он чувствовал усталость, точнее, даже некоторую вялость. К моменту, когда группа пробирались по глубокому снегу на леднике, проваливаясь по колено даже в снегоступах, у него уже раскалывалась голова. В лагерь пришли вечером, и Мэллори сразу же залез в палатку и лег. Ночь он провел, дрожа от озноба, а на следующий день смог только дотащиться вниз по долине к лагерю Петанг-Рингмо. Новость о том, что неожиданно прибыл Говард-Бери и проводит разведку в окрестностях, не подняла настроения. Мэллори сразу же лег и проспал всю вторую половину дня понедельника, 8 августа, пока Буллок собирал гербарий и ловил бабочек.

2 августа Чарльз Говард-Бери имел все основания быть довольным. Мэллори и Буллоку удалось уладить конфликт с носильщиками и начать исследование долины Кама. Сразу после обеда, который Говард-Бери съел в одиночестве, пришел караван с продуктами: 11 мулов, груженных мукой, картофелем, рисом и сахаром, которые отправили из британской торговой миссии в Ятунге 15 июня. Реки на Тибетском нагорье вследствие муссона разлились, многие тропы стали непроходимыми, но, по крайней мере, было понятно, что важнейшая линия снабжения из Дарджилинга по-прежнему как-то действует. Не прошло и трех часов после ухода Мэллори с Буллоком и их 30 носильщиков, как появились Уолластон и Морсхед, измотанные 400-километровым переходом от непальской границы в Ньяламе. Отдавая должное свежему гороху, картофелю, тушеным грибам, мясу с чили и запивая все это горячим молоком, вновь прибывшие начали описывать свои приключения, а рассказать им было что.

Основной целью предпринятого путешествия было исследование региона к западу от Эвереста. Уолластон, в частности, считал, что главная задача экспедиции, как ее определили Янгхазбенд и Королевское географическое общество, – разведка и исследование, а не восхождение. Морсхед и Уолластон отправились из Тингри 13 июля и вскоре добрались до деревни Лангкор. На следующее утро в сильный снегопад они преодолели перевал Тхонг-Ла высотой 5480 метров и попали в ненаселенную местность в верховьях реки, которую непальцы называют Бхоте Коси, то есть дословно «Тибетская река», вдоль русла которой двинулись на юг через массивные ущелья, чтобы за четыре трудных перехода добраться до пограничной деревни Ньялам. Встретили чужеземцев холодно. Дзонгпён, приглашавший их изначально, оказался весьма двуличной особой в шелковых одеждах, его длинные ногти свидетельствовали о высоком статусе. Этот чиновник заявил, что ничего не знает о приглашении. Торговцы на местном рынке, в основном индийцы и невары из долины Катманду, отказались сообщать сведения о торговых маршрутах и географии района даже за деньги, либо же рассказывали то, что не соответствовало истине.

Несмотря на трудности, англичане пробыли в Ньяламе три дня. Уолластон пополнил свои коллекции несколькими диковинными растениями, а также насекомыми, птицами и мелкими млекопитающими, которых убивал демонстративно нарочито. Морсхед, чтобы отвлечься от бесплодных разговоров с торговцами, направился вниз по узкому ущелью Бхоте Коси в надежде найти какие-нибудь следы экспедиции пандита Хари Рама, предпринятой в 1871 году. Река оказалась сплошь порожистой, со множеством водопадов и теряла примерно 300 метров высоты на каждые 3 километра. Морсхеду пришлось попотеть и четырежды перебираться через поток, прежде чем он сдался и повернул назад, пройдя в глубь непальской территории порядка 16 километров.

Путь из Ньялама начался с пересечения хребта Лапче Канг, после чего они попали в священную долину Лапче, родину святого-мистика Миларепы, где раньше не бывал ни один европеец. Вскоре рельеф стал слишком сложным для яков, и англичане в первой же деревне – Ташишонге – наняли носильщиками всех молодых людей, способных нести грузы, после чего направились на восток, поднимаясь по крутой боковой долине к массивной морене у подножия ледника. Вдруг у них над головой пронесся ягнятник – самая крупная из гималайских птиц. Сделав большой круг, ягнятник сел на лед в нескольких десятках метров от людей. Уолластон разглядел черный клюв и радужку глаза с красной каймой. Эти птицы питаются костями, которые бросают на камни с большой высоты, чтобы добыть костный мозг, составляющий основу рациона. Они могут проглотить и целые кости размером с бедро ягненка.

Дальше британцы поднималась по леднику, идя по мягкому снегу и преодолевая трещины с помощью гнилых досок, оставленных паломниками. Перевал был окутан таким густым туманом, что каменные чортены, увешанные молитвенными флажками, казалось, движутся, словно группа молящихся. Носильщики по пути останавливались, чтобы сделать подношения, и к тому времени, когда все выбрались на гребень и начался затяжной спуск, стемнело. Ночь пришлось провести под открытым небом на высоте 4450 метров под дождем. Грелись у маленького костра, поддерживая огонь ветками карликового рододендрона. Тибетцы собрались в плотную толпу и говорили, смеялись и пили до рассвета.

Тропа в долину вела через луга, на которых росли рябина и барбарис, затем путники попали в густой можжевеловый лес, стволы деревьев были покрыты лишайником и опутаны гирляндами молитвенных флажков. Казалось, что едва ли не на каждом камне высечена молитва, любой мало-мальский выступ превращен в святилище, усыпанное цветами и уставленное масляными лампадками. На огромных валунах были высечены огромные символы мантры «Ом мани падме хум». Монахи-отшельники, жившие в небольших пещерах, молча принимали подношения от паломников, которые так же, как и британцы, шли по тропе.

Лапче оказалась маленькой деревней, здесь жили около десятка семей, наполовину тибетских, наполовину непальских, которые ухаживали за святыней. Знаменитый храм представлял собой простое, но крупное сооружение – каменный квадрат со сторонами около 60 метров, в стены которого были вделаны по сотне молитвенных барабанов. Стены окружали вымощенный булыжником двор с навесами по периметру, чтобы было где укрыться паломникам. В центре находилось святилище – простой валун с крышей над ним в виде пагоды, сделанной из меди. Уолластон с трудом верил, что сюда со всего Тибета приезжают люди, чтобы поклониться отпечатку ноги святого, который когда-то жил в келье под скалой, и что такое убогое пространство, пропахшее прогорклым маслом из-за горящих лампад, – одно из наиболее священных мест тибетского буддизма. Настроение испортилось еще больше, оттого что пришлось пройти мимо десятков новых растений и насекомых – их невозможно было присовокупить к коллекции, не разозлив, как он выразился, «постоянно бредущих паломников с восковыми лицами».

Англичане отправились дальше, перешли через перевал Канчен-Ла и начали долгий спуск в долину Ронгшар. В какой-то момент облака разошлись, открыв на несколько минут потрясающую вершину Гауризанкар, «сверкающую в лучах солнца». Эту гору высотой 7134 метра долгое время принимали за Эверест, и европейцы никогда не видели ее вблизи с тибетской стороны. На следующее утро распогодилось, и Уолластон смог сфотографировать весь семитысячник, возвышающийся на 3 километра над сосновыми и березовыми лесами Ронгшара, – «острый заснеженный гребень со сверкающей вершиной». Уолластон был одним из самых опытных фотографов экспедиции 1921 года, и из всех сделанных им фотографий именно этот снимок, прекрасный своей «чистотой и простой», висел на стене у него дома до самой смерти хозяина.

Они теперь находились в хорошо изученной местности. В последние дни июня Говард-Бери и Херон пришли в долину Ронгшар через Пхусе-Ла из Кьетрака, спустились на 13 километров за деревню Тасанг и добрались примерно до того же места, где Морсхед с Уолластоном, спустившись с западной стороны, вышли на основную тропу. Таким образом, удалось завершить большой круг исследований. Дальше путь шел вверх по долине через те же заросли прекрасных роз, аромат которых так очаровал Говарда-Бери. Оказалось, что и эта долина священная. Повсюду встречались молитвенные колеса, приводимые в движение ветром или водой. Ни одно животное не боялось людей. Когда англичане разбили лагерь в ивовой роще, стадо газелей пришло пастись возле палаток. Эта сцена напомнила Уолластону, как много лет назад, задолго до войны, он кормил с руки диких оленей в Японии. Но сейчас что-то нужно было есть. Пришлось купить козу, из уважения к жителям Ронгшара подняться с ней на Пхусе-Ла и только там ее зарезать. Мяса хватило на четыре дня – как раз столько времени потребовалось, чтобы добраться до базы в Кхарте.

Имея запас продуктов, с прикрытым Уолластоном и Морсхедом тылом Говард-Бери теперь планировал отправиться следом за Мэллори и Буллоком через перевал Лангма-Ла. В сопровождении Чхетена Вангди и десятка носильщиков начальник экспедиции 5 августа пошел вверх по долине Кхарта. Двигались медленно, преодолев за шесть часов всего 10 километров. Говард-Бери не хотел нарушать традиций, поэтому в каждой деревне по пути мужчины останавливались и пили чанг. На ночевку встали на высоте 4907 метров – выше деревья уже не росли и невозможно было раздобыть топливо для костра. Позавтракав рано утром, группа выступила уже в 5:30. Говард-Бери по привычке замыкал караван, идя с двумя верными носильщиками Анг-Тензи и Ньимой Тенду, которые несли его винтовку, дробовик и три фотоаппарата.

Они перешли перевал Лангма-Ла при переменчивой погоде, облака плыли примерно на отметке 6700 метров, закрывая вершины. Сразу за перевалом Говард-Бери поймал сурка с голубовато-серой шерстью. Это был любопытный экземпляр, который отправили назад, на базу, с одним из носильщиков для коллекции Уолластона. Отряд сбросил несколько сотен метров высоты, прошел по лугам и вдоль красивого голубого озера, а затем носильщики поставили палатки на длинной террасе, протянувшейся на 300 метров выше дна долины Кама. Говард-Бери провел остаток дня, лежа среди карликовых рододендронов и наблюдая за тем, как ветер гонит облака через заснеженные утесы Макалу и Чомолонзо.

На следующее утро он поднялся еще на 300 метров на хребет за лагерем, а затем спустился в долину, пройдя через заросли можжевельника и ясеня по лугам, усеянным полевыми цветами. В числе прочих начальник экспедиции обнаружил голубую примулу, неизвестную ранее, этот же вид Уолластон видел в Лапче двумя неделями ранее. К полудню Говард-Бери добрался до Петанг-Рингмо и с удовлетворением узнал, что Мэллори и Буллок выбрали это место для базового лагеря. Тут он провел остаток дня, греясь на солнце и слушая грохот лавин, срывающихся с окрестных склонов.

На следующее утро лагерь окутал туман, но, увидев проблески синего неба, Говард-Бери поспешил вверх по долине, желая добраться до хребта напротив Эвереста. Поднимаясь в тумане, начальник экспедиции прошел недалеко от передового лагеря, где Мэллори и Буллок отдыхали после трудного дня на Карцзе. Друг друга британцы не увидели. Говард-Бери двигался по гребню, набрав в итоге более 900 метров высоты и выйдя из тумана на отметке 5943 метра примерно в 5 километрах от Эвереста. Он оставался на высшей точке нескольких часов, любуясь растительностью, безуспешно гоняясь за образчиками нового вида крыс, слушая грохот огромных масс льда, которые срывались с висячих ледников стены Кангшунг, и фотографируя поразительную панораму от Эвереста и Лхоцзе через Петангцзе к Макалу и Чомолонзо и далее на 160 километров к востоку, где вершина Канченджанги плыла над океаном облаков, скрывавших земли Непала.

Говард-Бери вернулся в лагерь Петанг-Рингмо в отличном настроении. У Мэллори настроение было куда хуже. «Бери пришел около двух дня, был приветлив, много говорил, – писал он Рут. – Замучил меня вопросами относительно продуктов и пайков». На самом деле, как отмечает Буллок, Говард-Бери просто подтвердил, что проблемы с носильщиками в Кхарте спровоцировал сирдар Гьялцен, которому все же дали шанс исправиться, грозя в противном случае пожаловаться властям в Дарджилинге. Чтобы порадовать Мэллори, Говард-Бери сообщил, что отныне они будут выдавать ячменную муку, рис и другие продукты, а также платить за работу напрямую носильщикам, минуя посредников. Но Мэллори чувствовал себя плохо, был не в настроении обсуждать эти вопросы, лег в постель и остаток дня проспал.

Буллок рассказал о восхождении на Карцзе и о планах исследовать ледники в верхней части Кхарты. Говард-Бери согласился, что, если Мэллори поправится, они вместе вернутся утром к подножию Лангма-Ла. Пока Буллок и Мэллори на следующий день пойдут на перевал, он продолжит исследовать верховья долины Кама. Десятью днями ранее Говард-Бери из Кхарты перешел Самчунг-ла, пересек долину 14 озер и в облаках поднялся на Чог-Ла. Это был самый восточный путь в долину Кама, находившийся дальше всего от Эвереста. Лангма-Ла они знали хорошо. Очевидно, на полпути вниз по Каме был и третий перевал, Шао-Ла, который также вел обратно в Кхарту. Почему бы не исследовать его?

Проснувшись, Мэллори почувствовал, что температуры нет, однако болели голова и горло. Почти всю ночь шел дождь, и он плохо спал. Едва прикоснувшись к завтраку, Мэллори отправился вместе с Буллоком и Говардом-Бери по сырости и холоду. Медленный темп яков раздражал его, равно как и энергичность начальника, который, оставив группу на тропе, вскарабкался на 300 метров вверх по скалам, чтобы сфотографировать Макалу и ледник Кангдошунг, стекающий с Чомолонзо. «Бери отправился полазать, – жаловался Мэллори позже в письме к Рут. – Мне кажется, он прекрасно обходится без нашего общества». Нагнал он их поздно вечером, уже после того, как установили лагерь, а затем, коротко пообщавшись с Буллоком, решил поставить свою палатку чуть дальше, в месте, где паслись яки. На Макалу бушевала непогода.

Несколько месяцев спустя, уже в Англии, Мэллори подробнее расскажет о пребывании в долине Кама: «Уже все сказано о Джомолунгме, Богине – матери мира… Я же возвращаюсь к долине, где стояли наши палатки, где тибетцы пасли скот и делали масло, к маленькой речке, по берегу которой мы шли вверх по долине, бродили по ее красивым берегам под высокой мореной и видели немного цветов – камнеломки, горечавки и примулы. Этот мягкий, чистый воздух… Я преклоняюсь перед богинями, но не могу забыть дух долины у их подножия, более нежный и, наверное, трудноуловимый из-за переменчивых ветров и характера окрестных гор, но всегда дружелюбный».

Но в тот момент Мэллори было далеко не до пасторальных зарисовок. Он болел, и его спутники все больше беспокоились по этому поводу. Они и так потеряли много времени – после почти 7 недель, проведенных в районе Эвереста, загадка Северного седла по-прежнему оставалась нерешенной. Пока они спускались, Мэллори где-то обронил свой жилет, и пришлось отправить Ньиму на поиски. Надо сказать, что своей рассеянностью Мэллори нисколько не гордился. На следующее утро, 10 августа, они перешли через Лангма-Ла в плотной завесе облаков.

Говард-Бери был больше сосредоточен на своей цели, которая заключалась не в восхождении, а в картографировании и изучении региона. Именно он в отличие от Мэллори постоянно возвращался мыслями к долине Камы и ее микроклимату, который создают окрестные горы. Влажность, которая каждую ночь проявлялась в виде туманов, окутывавших даже верховья долины, способствовала росту прекрасных лесов. Река Кама-Чу, вырывающаяся из-под ледника Кангдошунг, на протяжении 37 километров теряет более 4 километров высоты, низвергаясь серией впечатляющих водопадов и уходя в одно из самых глубоких ущелий на Земле, каньон реки Арун, которая старше Гималаев. Под черными скалами и ледниками Макалу, всего в 24 километрах от подножия Эвереста, растут огромные леса можжевельника и серебристой ели, причем деревья достигают огромной высоты, а еще ниже по течению начинаются впечатляющие заросли бамбука, ясеня, березы и рододендронов.

Когда Говард-Бери спускался в долину, идя высоко по-над берегом, он проходил через целые поляны голубых ирисов и вдоль склонов, буйно поросших диким ревенем. Каждую прогалину в лесу устилал ковер из неизвестных видов цветов, образцы которых начальник экспедиции вкладывал между страниц Библии, которую всегда носил с собой. К полудню солнце разогнало облака, и стали видны силуэты серебристых елей на фоне белой стены Макалу. Ночь он провел у подножия Шао-Ла в лощине, которую тибетцы называли «полем календул». На следующий день Говард-Бери «едва ли не ползком добрался до перевала», поднявшись на высоту 5 километров под проливным дождем, и вернулся в Кхарту к вечеру.

В тот же вечер Мэллори и Буллок поднялись вверх по Кхарта-Чу и поставили палатки на травянистой полке на высоте 5 километров. Впереди виднелась развилка, и требовалось исследовать оба рукава. Но после трех изнурительных переходов Мэллори никак не мог поправиться и подозревал, что заработал тонзиллит, поэтому решили сделать 12 августа днем отдыха. Буллок отправил тибетцев заготовить дров, а Мэллори витал мыслями далеко – думал о доме. Он написал Рут, предложив ей встретиться с ним по возвращении в Марселе, чтобы прогуляться по Провансу, или в Гибралтаре, или в Италии, куда он мог доехать на поезде. Если встречаться в Марселе, писал он, то стоит остановиться в отеле Louvre et Paix. Если он не найдет ее там, то оставит записку в ближайшем почтовом отделении и на всякий случай будет наведываться туда «каждые три часа, начиная с 9 утра, и ждать пять минут у входа».

Другое предложение Мэллори было и вовсе необычным: он намеревался привезти одного из носильщиков экспедиции в Англию и сделать его слугой. Выбор пал на Ньиму: «Я не знаю, сколько ему лет, может, около 18. Он идеально подойдет для работы, которую хочу ему предложить. Мы ему поручим убирать и мыть полы, таскать уголь, колоть дрова, разжигать на кухне плиту так рано, как потребуется, стирать одежду… Его можно также научить подавать еду и ждать у стола… Чистка сапог, заточка ножей, вынос мусора – это все тоже будет входить в его обязанности… И он будет таскать тяжести, ведь он кули, и его работа заключается в том, чтобы носить. Если тебе потребуется принести со станции ящик весом в 30 килограммов, ты просто пошлешь его… Он сэкономит много поездок, доставляя багаж на станцию… Его обычный рацион – мука, вода, рис, иногда мясо и, если шиковать, то немного чая и масла… Мы можем поселить его, например, в погребе, или освободить для него угольный сарай, перенеся уголь в погреб… Найдет ли он общий язык с другими слугами? Ну, он чистоплотное животное, и, хотя поначалу будет казаться им немного странным, он не может не понравиться. У него не очень темная кожа».

Ночью Мэллори снова температурил и к утру чувствовал вялость. Буллок не мог бездействовать второй день подряд. Мэллори утверждал, что и не думает о соперничестве, но перспектива оказаться не у дел, если вдруг без него обнаружат проход к Северному седлу, угнетала. Тем не менее, как он выразился, время идет, охота должна продолжаться, поэтому утром 13 августа Джордж помахал Буллоку рукой из «не очень желанного комфорта» спального мешка и пожелал ему удачи.

С вершины Карцзе они видели южную ветвь ледника Кхарта, но не были уверены, что она ведет к Северному седлу. Буллок в сопровождении тибетца Санглу, который немного говорил по-английски, и еще нескольких носильщиков решил исследовать это ответвление. Они проследовали до ледника, а затем, держась северной стороны, двинулись вверх и вдоль боковой морены, поднявшись за утро примерно на 600 метров, чтобы достичь места, где скалы окончательно скрывались под снегом. Там Буллок решил устроить лагерь. Вскоре он увидел, что один из носильщиков по имени Анг Пасанг отстал и, по всей видимости, заблудился. Буллок послал другого носильщика за грузом, дав ему записку для Пасанга с просьбой вернуться к Мэллори. Содержание этой записки и время ее отправки имели большое значение.

Наскоро перекусив, отряд вышел на ледник, который, как оказалось, был покрыт глубоким снегом. Буллок пошел вперед вместе с Санглу, оставив носильщиков идти с тяжелым грузом в своем темпе. Остановился он только с началом вечера, где-то через час стали подтягиваться измученные носильщики. Они выровняли с помощью камней место под палатку. Буллок поужинал консервированной говядиной, галетами и джемом. Утро 14 августа выдалось холодным и ясным, и по твердому снегу группа за два часа добралась до перевала в верховьях долины. Его высота, по показаниям анероида Буллока, составляла 6025 метров. Перевалив через седловину, они спустились в следующую долину, достаточно далеко, чтобы увидеть, что она упирается в гору Кхарта Чангри высотой 7055 метров. Буллок понял, что это явно не Северное седло. Они вернулись на седловину к десяти утра и поспешили вниз по леднику, пока снег не начал таять на солнце, и к полудню пришли на базу. Оставив Санглу и остальных носильщиков обустраивать лагерь, Буллок и тибетец по имени Дорджи Гомпа после короткой остановки на обед продолжили спуск, чтобы встретиться с Мэллори.

Утром 13 августа Мэллори, измученный мыслью, что может упустить «радость вырвать у горы ее последний секрет», выбрался из палатки и сидел на солнце, изливая тревогу в письме к Рут, но с радостью отложил письма, увидев прибывшего из долины Кхарта Морсхеда, с которым они не виделись почти два месяца. Морсхед был, как обычно, собран и полон энергии, привез продукты, а также «медицинские штучки», которые Уолластон передал для лечения Мэллори. Впрочем, само присутствие Морсхеда стало для Мэллори лекарством, и он сразу же «начал питать надежды на завтрашний день».

В сумерках пришел носильщик с запиской для Мэллори, которую Буллок написал ранее в тот же день. Точная формулировка неизвестна, так как записка не сохранилась. В дневниковой записи Буллока за тот день говорится лишь, что он отправил «сообщение М. о том, что эта долина – не та, которую мы искали». В официальном отчете экспедиции, написанном несколькими месяцами позднее, Мэллори цитирует: «Вижу впереди ледник, который ведет к другому высокому перевалу. Завтра утром доберусь туда, если получится, и надеюсь с высоты увидеть наш ледник. Но, похоже, что правильное – самое маловероятное решение, и ледник выходит в долину Ронгбук». Далее в отчете Мэллори пишет, что они с Буллоком ранее обсуждали возможность того, что ледник от подножия Северного седла течет не на восток, а на север, в долину Ронгбук. Однако никаких упоминаний об этом нет ни в дневнике Буллока, ни в письмах, написанных Мэллори во время экспедиции. Когда они вдвоем вели разведку долины Ронгбук, то дважды прошли мимо устья ледника Восточный Ронгбук, но так и не исследовали его, посчитав, что слишком маленький водный поток, вытекавший оттуда, не предполагает наличие большого ледника.

Буллок отправил записку до того, как поднялся на седловину. Непонятно, как он мог предвидеть, что ждет впереди, с уверенностью, которую приписывает ему Мэллори. И если в тот день Буллоку вдруг было некое откровение относительно ледника Восточный Ронгбук, как предполагает Мэллори, то, учитывая значимость такого открытия, странно, что он не упомянул об этом в дневнике. Мэллори в письме от 13 августа тоже не упоминает Ронгбук и не дает никакого намека на то, что подход к Северному седлу найден. Напротив, он пишет: «Записка Буллока вечером удручающа, похоже, и тут разведка мало что даст».

Утром 14 августа Мэллори и Морсхед пошли по южному ответвлению ледника Кхарта, которое Буллок не исследовал. Мэллори еще не оправился от болезни, поэтому поднимались не спеша. К счастью, небо оставалось ясным до полудня, и они поднялись достаточно высоко, чтобы увидеть, что ледник упирается в небольшую седловину впереди. За этой широкой седловиной, известной тибетцам как Лхакпа-Ла, они, к своему изумлению и восторгу, увидели пик Чангцзе, соединенный перемычкой – Северным седлом – с Эверестом. Возможности рассмотреть, что лежит за Лхакпа-Ла, между перевалом и подножием Чангцзе, не было. Но если разведать эту местность, возможно, удалось бы наконец найти подход к горе. Оба англичанина, воодушевленные увиденным, вернулись на базу, намереваясь на следующее утро вернуться и тщательно разведать местность.

Однако, когда они пришли в лагерь, чтобы рассказать обо всем Буллоку, «в нашу тушенку», как позже написалМэллори, «бросили свежую кость»[100]. Посыльный принес письмо от Говарда-Бери. К нему прилагалась набросанная от руки карта Уилера, которая объясняла топографическую головоломку, мучившую их все эти недели. В официальном отчете об экспедиции Мэллори дает понять, что получил письмо уже после того, как они с Буллоком разгадали загадку Северного седла. Карта Уилера, значение которой Мэллори так старательно преуменьшал, на самом деле имела указание на существование ледника Восточный Ронгбук. Это свое досадное упущение Мэллори постарался скрыть, когда готовил официальный отчет об экспедиции. Но можно с полным основанием утверждать, что ключ к горе первым обнаружил не Мэллори или кто-то из его английских компаньонов. Это был канадец Оливер Уилер, работавший в одиночку в долине Ронгбук.

Вечером 26 июля, в день, когда Говард-Бери, Мэллори и Буллок отправились в долину Кхарта, Уилер, сидевший в палатке в зарослях облепихи в Чобуке, имел все основания для оптимизма. Судя по тому, что он разглядел с тропы, горы в восточной части Ронгбука были более доступными, а боковые долины короче тех, что лежат к западу от Эвереста. В отличие от альпинистов, основное внимание Уилер уделял не самому массиву Эвереста, а окрестным, более низким горам и хребтам, на которых можно было устроить станции для съемки. Чем больше станций в разных точках, тем качественнее карта, но Уилер, конечно же, не испытывал желания затаскивать стокилограммовый комплект оборудования выше необходимого. Основным дестабилизирующим фактором для исследования оставалась непредсказуемая погода.

От Чобука до монастыря Ронгбук более 16 километров, набор высоты около 450 метров по хорошо натоптанной тропе, которая утром 27 июля была переполнена караванами яков и носильщиков, везущих вязанки дров для отшельников и бревна для строительства гомпы в долине. Поставив палатку неподалеку от монастыря, Уилер посетил его. Монахи были настроены недружелюбно, точнее, их даже возмущало его присутствие, и никто не хотел продавать продукты. «Это мрачное холодное место, – писал Уилер в дневнике, – в окружении высоких сланцевых стен, немного выше уже начинается гранит». На следующее утро он вышел в восемь утра, чтобы подняться на отметку 6 с лишним километров, «проделать огромный путь» и добраться до отрога, где пришлось ждать весь день под дождем, чтобы сделать единственный снимок. И это было лишь началом сложностей, что ждали впереди.

В течение следующих двух дней Уилер переносил лагерь выше по долине и в итоге остановился в 1,5 километра от ледника Главный Ронгбук, где стояли лагерем Мэллори и Буллок. В тот момент внимание Уилера привлекла «группа пиков высотой около 7 километров к востоку». Стоило заглянуть «на сторону долины Кхарта». 30 июля он отправился на вторую станцию, поднявшись за три с половиной часа на отметку 5913 метров, где снова пришлось ждать почти до сумерек, когда ненадолго «открылся вид и можно было сделать несколько средненьких снимков». Погода помешала снова, однако появилась возможность изучить всю долину Ронгбук почти от монастыря до массивного ледового цирка под Северной стеной Эвереста. Наметанный глаз геодезиста сразу заметил, что стена гор с восточной стороны долины Ронгбук в одной точке имеет понижение и там, по всей видимости, можно пройти. Уилер не видел, что находится за хребтом, поэтому нацелился на этот проход.

На следующее утро он прошел 6,5 километра вверх «по главному леднику и 1,5 километра влево, к следующей боковой долине, расположенной восточнее и идущей, как я полагаю, от группы семитысячников». Чтобы преодолеть устье, пришлось подняться как можно выше. Сам ледниковый поток, прорывающий горный хребет, оказался слишком глубоким и быстрым, чтобы перейти вброд. Уилер остановился на ночлег рано, зная, что с рассветом уровень воды снизится. Одной из подсказок о размерах неизвестного водосбора был сильно увеличивающийся объем талой воды в конце дня, это свидетельствовало о большой поверхности ледника, открытой солнцу. «Как бы то ни было, – записал он в дневнике тем вечером, – это очень большая долина, и куда она ведет, еще предстоит выяснить».

Понедельник 1 августа оказался полным разочарования. Уровень воды действительно снизился, но течение по-прежнему оставалось слишком сильным, а окрестные скалы – покрыты льдом. «Было чертовски трудно переправляться через поток», тем не менее Уилеру при помощи носильщиков удалось это сделать. Затем он предпринял очередной тяжелый подъем, проторчав под дождем до пяти часов дня и так и не сумев сделать ни одной фотографии из-за «проклятой погоды». Уилер чувствовал, что может заболеть, тем не менее на следующее утро он перенес лагерь еще на 6,5 километра вверх по леднику Восточный Ронгбук, расположившись на жалком участке льда, покрытом обломками камней. Четверо носильщиков сумели добраться до него только к ночи. Спать им пришлось без одеял. Сагиб выдал каждому по тибетской монете, «что, похоже, их вполне устроило».

Утром 3 августа Уилер почувствовал себя бодрее, преодолел около километра по слякоти и льду до удобного места, откуда начал подниматься по замерзшей каменной осыпи на высокий хребет. На высоте более 6 километров он установил очередную станцию. Вскоре тучи разошлись, и Уилер понял, что находится в нужной точке: «Дальше долина немного отклоняется к югу, идет правее Эвереста до перевала в конце его восточного гребня, который гораздо больше, чем я предполагал». По его подсчетам, от места слияния с ледником Главный Ронгбук ледник Восточный Ронгбук простирался на 24 километра до самого подножия Эвереста. Единственное ответвление его находилось прямо напротив станции и тянулось на расстояние порядка 10 километров, упираясь в горный узел, за которым вдалеке виделась Кхарта Чангри. На юго-востоке Уилер разглядел Макалу, а значит, в этот ясный полдень он видел и перевал Лхакпа-Ла, высокую седловину в верховьях ледника Кхарта, которую Мэллори и Морсхед увидят только утром 14 августа. Уилер вернулся в лагерь к 15:30 после «великолепного съезда по идеальному снегу примерно на 300 метров». Носильщики, писал он в своем дневнике, «были в полном восторге». Они никогда не видели, чтобы человек съезжал с горы в ботинках, словно на лыжах.

Ночью начался снегопад, который продлился полтора дня. Около полудня 4 августа сквозь снег к Уилеру пробилась партия носильщиков с припасами и долгожданной почтой, в том числе деликатесами от жены, также Уилер получил несколько настоящих европейских сигарет. Их он в пароксизме желания выкурил сразу одну за другой, после чего почувствовал себя плохо. К следующему утру после бессонной ночи он действительно уже был болен, почти метр свежего снега лишил возможности делать что-либо, и оставалось лишь лежать в палатке и писать письма. «Насколько понимаю после исследований характера местности с этой стороны Гималаев, – писал он жене, – работа в сентябре будет довольно легкой. Думаю, что справлюсь». Далее он описал сложность рельефа поверхности ледника. Между боковыми моренами лед образовывал кальгаспоры высотой до 30 метров, на которые невозможно забраться и которые на протяжении километров теснятся и громоздятся друг на друга. Чтобы пересечь ледник, требовалось преодолевать каждое такое препятствие, взбираясь по вертикальным стенам, чтобы, едва не сорвавшись на спуске с другой стороны, проваливаться в ямы и целые пруды с талой водой. Однажды на преодоление 1,5 километра ушло четыре часа, при этом Уилер и его люди «выдохлись еще до того, как приступили к работе». Долина, писал он в последующем письме Долли, которое отправил 6 августа, «проходит вдоль всего северного склона Эвереста, с севера на восток, и я думаю, ее удастся нанести на карту. Существующая карта, конечно, совершенно неверна».

После недели пребывания на Восточном Ронгбуке Уилер сделал эскиз карты. Чтобы установить новые станции, требовалось пройти по всей длине ледника, а это было невозможно, учитывая состояние людей. У самого Уилера и одежда и ботинки были уже сплошь в дырах. Один из носильщиков, пуштун по национальности, тяжело заболел. Оставалось вернуться на Главный Ронгбук, где еще было много работы. После долгого пути Уилер прибыл на базу в устье ледника Ронгбук поздно вечером 7 августа, опередив на несколько часов носильщиков. Двое из них наконец добрели к нему после восьми вечера и принесли постельные принадлежности как раз в тот момент, когда Уилер «устроился поудобнее, положив под себя запасное белье, носки, и завернулся в непромокаемый чехол от спальника, который дал Мэллори». На следующий день или, возможно, уже 9 августа он отправил письмо Говарду-Бери с картой, которая показывала наиболее прямой и простой путь к Северному седлу с востока. Этот маршрут шел не через долину Кхарта, а по леднику Главный Ронгбук и льдам Восточного Ронгбука.

Уилер оставался в долине Ронгбук еще 16 дней, и все это время держалась плохая погода. Каждое утро он просыпался в надежде, что все наладится, но, поднявшись на очередную точку съемки, оказывался в облаках. 11 августа закончилась еда. К 13-му числу, несмотря на то что запас продуктов удалось пополнить, он был в отчаянии. 18 августа, поднимаясь выше последнего высотного лагеря на леднике, он сорвался и едва не разбился. «Погода, погода, погода! – сетовал Уилер. – Опять эта чертова непальская граница! Муссонные тучи застилают все вокруг, но мне надо сидеть на перевалах главного хребта Эвереста, пока не нанесу их на карту. Стоит признаться, я сыт по горло. Лагерь расположен в неудобном месте, палатка маленькая – а я сижу в ней далеко не первый день – еды не хватает. И нет курева! Очень неприятно курить заплесневелую дрянь, но это лучше, чем ничего. Я нашел три старых окурка, разломал их и свернул содержимое в одну папиросу, получилось более-менее сносно».

Через два дня посреди ночи разразилась снежная буря, и палатку завалило метровым слоем снега. Дождавшись утра, Уилер бежал вниз по льду сквозь слепящую бурю и больше трех часов добирался до основного лагеря, куда прибыл промокший, голодный, усталый, «но здоровый, слава богу». Его ждало сообщение от Говарда-Бери – начальник экспедиции просил уходить из Ронгбука в Кхарту, где предстояло много работы. Зато климат в Кхарте был гораздо лучше, росли фруктовые деревья и цветы на лугах, ледники спускались до отметки 3600 метров, и открывались прекрасные виды на Макалу и Эверест. Утром 22 августа Уилер отправил с посыльным записку Говарду-Бери: «Сейчас тут очень холодно и невесело, облака опустились. Я никогда не сталкивался с такой погодой – невозможно вести изыскания». Чуть позже Уилер последовал за тибетцем, окончательно покинув долину Ронгбук, спустился в Чобук, где, как и Мэллори раньше, получил огромное удовольствие от зеленых полей, ручьев и полного отсутствия снега и льда.

Увидев карту Уилера, Мэллори первым делом усомнился в ее точности. Он писал, что, хотя на карте ясно виден «ледник огромных размеров, идущий на север от Эвереста и стекающий в долину Ронгбук… очевидные неточности в некоторых аспектах заставили нас, возможно, чересчур сильно усомниться в сделанных выводах… Не думаю, что она окажется полезной». Карта действительно была всего лишь эскизом, предназначенным только для того, чтобы ознакомить Говарда-Бери со значением ледника Восточный Ронгбук. Но Уилер был профессионалом своего дела. Впоследствии он станет генеральным геодезистом Индии, а позднее будет посвящен в рыцари за картографическую работу во время Второй мировой войны. Его способности как топографа и картографа были поразительными, что признавали знавшие его сотрудники Индийской топографической службы, в том числе Морсхед. Мэллори, однако, относился к Уилеру с некоторым предубеждением и боялся, что он ошибся, кроме того, его беспокоило, что экспедиция, переместившая базу в долину Кхарта, не успеет снова вернуться в Ронгбук – не позволят время и погода. Да и моральный дух тоже оставался не на высоте: все были измотаны. Если и имелся шанс предпринять попытку восхождения на Эверест в этом сезоне, это надо было делать из Кхарты, здесь условия позволяли запастись провизией, климат был лучше, что позволяло людям готовиться к испытанию высотой.

Утром 15 августа, ознакомившись с картой Уилера, Мэллори, Морсхед и Буллок отправились на седловину в верховьях южного рукава ледника Кхарта, за которой просматривалась вершина Чангцзе. Они рассчитывали добраться туда за день. Но потребовалось целых четыре, причем с самого начала все пошло не так.

Носильщики Буллока работали очень медленно, перенося снаряжение и припасы с северного рукава ледника, и в первый же вечер пришлось стать лагерем на неудобном скальном склоне в мощный снегопад. На следующее утро густой туман скрыл все вокруг, и альпинисты решили подняться с ледника на гребень сразу за лагерем в надежде, что удастся пройти траверсом к седловине. Но, набрав более чем полкилометра к 6:30 утра, восходители увидели, что вернуться на ледник можно, только сбросив порядка 300 метров, что и пришлось сделать, затратив на это еще два часа. Уставшие и измученные, не видя как следует рельефа из-за тумана, альпинисты продолжали идти на снегоступах. Наступил день, когда они уперлись в ледовую стену, которую оказалось невозможно ни обойти, ни перелезть в их плачевном состоянии, и они вернулись в лагерь. Попытки пополнить запасы и перенести палатки выше по леднику сорвались из-за некомпетентности сирдара. Из-за этого они потеряли еще одни сутки, а затем начался снегопад. Только поздно вечером 17 августа альпинисты установили высотный лагерь на отметке 6 километров.

В три часа ночи 18 августа трое англичан в сопровождении единственного носильщика, сильного и надежного Ньимы, отправились в путь. Позже Мэллори назовет этот выход критическим за все время экспедиции. Он уже давно понял, что 20 августа – крайний срок, к которому нужно определить окончательный маршрут восхождения, в противном случае все усилия именно альпинистской группы надлежит прекратить. По подсчетам Мэллори, остался всего день, возможно, два. Слабая надежда на то, что ночной холод позволит затвердеть снежной корке, развеялась как дым, едва люди ступили на ледник. Даже в снегоступах ноги уходили в снег по колено. Каждый шаг давался с трудом. Однако главным врагом стало не отсутствие наста, а невыносимая жара – едва солнце начало освещать ледник, его свет стал многократно отражаться ото льда. За все время пребывания в Тибете британцы не испытывали ничего подобного. Мэллори постарался описать это в письме Рут: «Нас окутал тонкий пар, закрывавший обзор и сделавший все окружающее одинаковым – и снег, и небо. Это обжигающий туман, если только ты сможешь себе такое представить, в котором жарче, чем на ярком солнечном свете. Временами казалось, что мы шли по белому раскаленному противню».

Морсхед сравнил это явление с невыносимой жарой индийских равнин, только сейчас получилось гораздо хуже: туман превращался в пар, обволакивая все вокруг и отнимая все силы. Но остановиться хотя бы на мгновение означало потерять последний импульс, поэтому они шли вперед. «Никогда еще наши легкие не подвергались столь серьезному испытанию», – вспоминал позже Мэллори. Он двигался впереди, тропя, и впервые Морсхед не мог за ним угнаться и отстал, сев отдохнуть. Мэллори позже назвал этот путь самым трудным испытанием из всех, с чем приходилось сталкиваться в горах. Лишь после полудня он наконец выбрался на седловину, подъем длился более 9 часов. Следом подтянулись Буллок и Ньима, а еще через четверть часа, к всеобщей радости, группу нагнал упорный Морсхед.

Панораму закрывали облака, и дул сильный ветер. Весь хребет от Эвереста до Чангцзе и далее – все вершины над долиной Ронгбук были в белой пелене. Однако альпинисты могли рассмотреть верхнюю часть ледника Восточный Ронгбук и наконец Чанг-Ла – Северное седло. После стольких недель усилий и неудач увиденное, должно быть, заставило Мэллори облегченно выдохнуть. Он предполагал, что от седловины до ледника порядка 250 метров. Оказалось, что более чем на сотню метров больше. Тем не менее эта местность оказалась вполне проходима, и участок через верховья ледника к подножию Северного седла тоже особых трудностей не представлял. Мэллори прикинул, что высота седловины около 150 метров (опять же, он недооценил размеры) и, по крайней мере, издалека она не представляла непреодолимых трудностей. А вот что находится за седлом, на плече, поднимающемся к Северо-восточному гребню, оставалось загадкой. Почти весь Эверест скрывался в облаках. И все же успех теперь, казалось, был близок. «Мы увидели то, за чем пришли, – писал позже Мэллори Рут. – Мы нашли путь к великой горе». Перевал Лхакпа-Ла, который британцы вскоре назовут Ветреным проходом, несомненно, открывал путь к подножию Северного седла, которое для Мэллори было единственным возможным маршрутом к вершине Эвереста.

Возвращение на базу было долгим, изматывающим, а Морсхед совершенно выбился из сил. Они сошли с ледника только после наступления темноты и вскоре заблудились. Только «слабый лунный свет» позже позволил разглядеть оставленные следы. Лишь после 2 часов ночи, через 23 часа после выхода, люди добрались до безопасного нижнего лагеря. Это был триумф, омраченный, пожалуй, лишь некрасивым отказом Мэллори признать вклад Уилера. «Экспедиция успешна, – писал он Рут 22 августа. – За перевалом, несомненно, находится предполагаемый ледник, уходящий на север от Северо-восточной стены Эвереста. Мы очень хотели проследить течение ледника». На самом деле, даже когда Мэллори рассказывал эту историю своей жене, второй раз упомянув в письме о «леднике, устье которого еще предстоит найти», он знал, откуда и куда течет Восточный Ронгбук. Знал благодаря карте Уилера, которую увидел неделей ранее.

Теперь все зависело от погоды. Была надежда, что муссон пойдет на спад в конце месяца, и в первые дни сентября установится хорошая погода. Мэллори, Буллок и Морсхед вернулись на базу в Кхарту 20 августа. Херон прибыл туда накануне, пройдя через все хребты к северу от Тингри и Шегара вплоть до Брахмапутры. Говард-Бери и Уолластон уже были на базе, а Уилер ожидался со дня на день. Из первоначального состава группы, отправившейся из Дарджилинга тремя месяцами ранее, не хватало только Гарольда Рэберна, отправленного в Сикким, и Артура Келласа, покоящегося в могиле в Кампа-Дзонге.

Вопрос о возвращении в Ронгбук для подхода к Северному седлу не стоял – времени не было. Или альпинисты пойдут из долины Кхарта, или проиграют. План Мэллори, поддержанный Говардом-Бери, заключался в том, чтобы создать передовой базовый лагерь на относительно комфортной высоте 5200 метров. Далее предполагалось поставить палатки на отметке 6 километров и установить еще два, а возможно, и три лагеря. Первый, по возможности укрытый, – на Лхакпа-Ла на высоте около 6800 метров, второй – у подножия Северного седла, по подсчетам, на отметке 6550 метров, и, наконец, третий – выше седловины, «где-то под плечом», как предполагал Мэллори, «на высоте около 8 километров». Оттуда они должны были подняться как можно выше в надежде достичь стыка Северо-восточного плеча с Северо-восточным гребнем. «Мы не видели причин, – писал Мэллори, – чтобы не попробовать пойти и на саму вершину».

В ретроспективе очевидно, что это была совершенно невыполнимая цель, показывающая, как мало альпинисты знали о горе и ее размерах, об опасности предприятия и о том, насколько может быть страшной непогода на Эвересте. Они были похожи на мифических героев, которые преодолели невозможные трудности и добрались до входа в пещеру, где сидит дракон, но им еще предстоит узнать, что значит войти внутрь и вступить в битву. Тем не менее теперь у Мэллори появилась новая серьезная задача: он часами сидел на базе в Кхарте, рассчитывая вес грузов, график работы носильщиков, выстраивая логистику обеспечения лагерей, чтобы пройти с самого низа до последнего шага на вершину мира.

Теперь, когда разведка в целом была завершена и начиналась альпинистская часть экспедиции, лидерство перешло к Мэллори. На следующий день после возвращения в Кхарту он написал Артуру Хинксу в Королевское географическое общество. Тон письма был несколько вызывающим, словно он хотел напомнить секретарю в Лондоне, что теперь альпинисты контролируют ход событий. Мэллори начал с практических вещей, обозначив условия сделки по лекциям, а закончил самым главным: «Раз уж все так сложилось, сдается, я наиболее подходящий человек, чтобы просветить общественность относительно альпинистской части экспедиции. Это хорошая история, и есть все основания ожидать, что ее кульминация будет не менее интересной… Полагаю, до того как придет это письмо, возможно, вы получите новости о нас каким-то другим способом и будете знать, добрались мы до вершины или как далеко нам удалось зайти. “Рекорд высоты побит двумя смелыми англичанами” и тому подобная ерунда. А пока мы для богов – что для мальчишек мухи[101]. Это игра по-крупному. Мы так часто сбивались с пути, выясняя рельеф местности, ища подходы к горе… У нас есть шанс взойти, больше добавить нечего. Счастливо. Надеюсь, встретимся в декабре».

Сложность и длительность экспедиции стала сказываться на людях. Буллок и Мэллори все время делили небольшую палатку, и, несмотря на то что в долине Кхарта держалась довольно приятная погода, похожая на классическое английское лето, они уже слишком долго были напарниками. «Мы стали менее терпимо относиться друг к другу, что часто случается, когда живешь в стесненных обстоятельствах, – писал Мэллори Рут, – мы даже ссоримся, и каждый следит за тем, чтобы другой его в чем-то не ущемлял. Я считаю, что Б. слишком ленив, это касается многих мелких дел, которые требуется делать. Поэтому стремлюсь договориться, чтобы их делал он. А у него сложилось мнение, что я, как всегда, пытаюсь переложить на него грязную работу. И вот мы оба забываем о христианской благопристойности и даже – страшно признаться! – следим, чтобы один не объедал другого».

Мэллори и Говард-Бери часто спорили по поводу продовольствия и выплат носильщикам. Мэллори и Буллок платили из своих карманов за мясо и чай для носильщиков в высотных лагерях. «Бери не позволяет им ничего сверх базового рациона. Он думает лишь, где бы сэкономить, а я не выношу такой мелочности», – сообщал Мэллори. Говард-Бери тоже был сыт по горло. 23 августа, через три дня после возвращения альпинистов в Кхарту, он вместе с Уолластоном отправился в долину Кама, чтобы исследовать ее низовья. Мэллори вздохнул с облегчением. «Честно говоря, я очень рад, что Бери ушел, – писал он. – Ничего не могу поделать со своей неприязнью к нему».

За шесть дней Говард-Бери и Уолластон совершили удивительные вещи. Они преодолели несколько хребтов, спустились в долину Камы, прошли через заброшенный торговый склад в Сакединге, полный призраков и демонов[102], а затем отправились вниз по ущелью. Три дня они шли вдоль Кама-Чу до ее слияния с Аруном, сбросив более 1200 метров высоты и остановились в роще голубых сосен и широколистных ольх, кишащей пиявками. Рано утром следующего дня эти двое поднялись по топкой грязи на Попти-Ла – сезонный перевал высотой 4267 метров, откуда открывается вид на Непал. На перевале обнаружили древний пограничный камень, исписанный китайскими иероглифами. Здесь британцы оставались около часа, глядя, как непальские женщины молча шли под дождем, неся 36-килограммовый груз соли каждая. Выяснилось, что пять месяцев в году перевал закрыт снегом, в остальное время из Непала в Тибет поступал перец чили, красители и рис, которые в Сакединге обменивали на тибетскую соль. Торговля шла только бартерная.

Ночью исследователи снова поставили палатку во влажном лесу и развели костер из рододендрона и можжевельника, чтобы отпугнуть пиявок. На следующее утро, проходя по долине, багряной от растущих на склонах рябины и барбариса, они увидели обезьян-лангуров. Для Говарда-Бери и Уолластона это было замечательное времяпрепровождение – целая неделя вдали от повседневных проблем, ответственности и руководства экспедицией. Будучи натуралистами, они наслаждались фауной и флорой, не обращая внимания на неудобства, и обнаружили много новых видов. Но к тому времени, когда начальник экспедиции и врач отправились назад и 29 августа вернулись обратно в Кхарту, историю Эвереста уже создавал Мэллори.

Уилер появился на базе двумя днями ранее, 27 августа, и выглядел «вполне здоровым», как отметил Буллок в дневнике. За 93 дня у него было всего 9 выходных. Когда Уилер не переносил лагерь, он каждый день совершал восхождения, а однажды пришлось подниматься на станцию на высоте 6248 метров три раза за три дня, и только с третьей попытки получилось сделать снимок не очень хорошего качества. Очевидно, что Уилер был рад вернуться к своим коллегам, и конечно же, он сразу предложил свою помощь. Мэллори, однако, не был в нем уверен. «Уилер хочет помогать на горе, – писал он Рут, – а наши лагеря использовать для своих съемок, но ему будет трудно совмещать эти дела, и я не верю, что он будет полезен. Он постоянно жалуется на какое-то внутреннее расстройство и выглядит неважно. К тому же у него нет такой натренированности, как у нас с Б. Уилер много ходил пешком и долго жил на большой высоте, но никогда не поднимался более чем на 600 метров за день и, как я полагаю, недостаточно тренировался. Впрочем, поживем – увидим».

Уилер, который провел в высокогорье фактически три месяца в одиночку, был просто счастлив «снова есть со стола, сидеть на стуле и болтать после обеда!» Он скучал по Херону, который 26 августа снова отправился в десятидневное исследование, но рассказал остальным, что узнал. «Уилер подтвердил важную вещь, – писал позже Морсхед, – что ледник, на который мы смотрели с Лхакпа-Ла, впадает в долину Ронгбук через узкое ущелье, которое альпинисты пропустили в тумане во время первой разведки Главного Ронгбука». Мэллори теперь точно знал, что карта Уилера верна. «Но это знание, – писал он, – не могло повлиять на планы, нас устроил найденный путь, поэтому больше не стоит беспокоиться о леднике Восточный Ронгбук».

Вечером 29 августа после возвращения в Кхарту Говарда-Бери и Уолластона Мэллори и Буллок воспользовались тем, что погода, казалось, немного улучшилась, и стали строить планы продвижения вверх по долине для установки базового лагеря на высоте 5270 метров. 30 августа Буллок отправил с носильщиками наверх свой матрас и запасной комплект одежды. На следующий день они с Мэллори отбыли верхом с тремя носильщиками, которые понесли остальное снаряжение. Через два часа пришлось спешиться, но уже к середине дня альпинисты добрались до места новой базы. Мэллори чувствовал себя не очень. Говард-Бери считал, что так скоро вновь идти наверх – ошибка, о чем сообщил в письме Хинксу в первый день сентября: «Буллок и Мэллори ушли вчера в верхний лагерь. Думаю, это глупо, так как они вряд ли что-то смогут сделать в плохую погоду, но боюсь, они стали слишком нетерпеливыми и хотят вернуться к своим женам».

Местные жители предсказывали последнюю метель перед началом сезона. Относительно хорошая погода держалась несколько дней, но Мэллори и Буллоку оставалось лишь ждать, пока носильщики – в общей сложности 30 человек – снабжали верхние лагеря дровами. Таким образом, два альпиниста в передовом базовом лагере бездействовали пять дней, находясь в сырости и дискомфорте, а могли бы отдыхать и беречь силы внизу, в Кхарте. Буллок убивал время, играя с двумя пойманными птенцами, он пускал их бегать по веревке и радовался, когда мать прилетала их покормить. Он сумел смастерить клетку из корзины, и птенцы стали есть у него с руки. Но в ночь на понедельник, 5 сентября, похолодало, пошел мокрый снег, и к утру птицы умерли.

1 сентября Уилер всерьез взялся за свою фотоколлекцию, обрабатывая стеклянные пластины и делая снимки, чтобы отправить их курьером в Дарджилинг и в конечном итоге Артуру Хинксу в Королевское географическое общество. Несколькими фотографиями он остался недоволен, поскольку, очевидно, недооценил яркость солнечного света на больших высотах, даже смягченного облаками. После полудня Уилер вышел из лаборатории, чтобы посидеть на солнце и чистом воздухе, а не вдыхать химические испарения. Вдруг он увидел маленькую, похожую на призрак фигуру, которая, спотыкаясь, брела к лагерю. К всеобщему удивлению, это оказался Гарольд Рэберн, о котором они ничего не слышали с тех пор, как Уолластон оставил его на попечении моравских монахинь в Сиккиме 12 июня. В возрасте 56 лет Рэберн пересек часть Тибета, чтобы присоединиться к экспедиции.

Все участники экспедиции собрались за обедом, чтобы послушать историю вновь прибывшего. В Сикким Рэберн прибыл действительно в очень плохом состоянии. Но, к счастью, вечером 18 июня температура спала. Махараджа Сиккима был столь любезен, что послал своих личных носильщиков, которые посадили Рэберна в прекрасный паланкин и три дня несли его через горы в Гангток, где он вскоре выздоровел, живя в британской резиденции. Восстановив силы к концу июля, Рэберн купил четырех пони и отправился назад, в Тибет. В сопровождении одного лишь переводчика он перешел через Серпо-Ла и 15 августа добрался до Кампа-Дзонга, где отдохнул всего день и побывал на могиле Келласа. Затем Рэберн отправился в Кхарту, хотя ни он сам, ни дзонгпён Тингри не имели ни малейшего представления, где искать экспедицию. Но Рэберн припомнил из рассказа пандита Сарата Чандры Даса описание веревочного моста через Пхунг-Чу примерно в 50 километрах к востоку от Эвереста. Рэберн шел пять дней, но обнаружил, что из-за муссонных ливней река превратилась чуть ли не в море воды и зыбучих песков. Не удалось отыскать никаких признаков моста, на его месте виднелся только ствол старого дерева, торчащий из воды. Пытаясь отыскать путь дальше, Рэберн понял, что вообще все реки вышли из берегов, и только после нескольких дней поисков удалось найти нечто похожее на брод. Рэберн и его переводчик разделись догола и взялись за руки. «Переправлялись тяжело, дул ледяной ветер, вода была жутко холодной и несла массу тяжелого песка. Поток доходил мне до плеч, а маленькому тибетцу вода доставала до подбородка. Перебравшись, мы дрожали около двух часов». Лишь по счастливой случайности они встретили местного жителя, одного из носильщиков Морсхеда из Кхарты, который направил Рэберна в нужную долину.

В официальном отчете экспедиции возвращение лидера группы восходителей отмечено как радостное событие. «Мы радовались, – писал Мэллори, – что снова увидели его». В частном порядке, однако, все высказывались иначе. «К нашему большому удивлению, вчера после трехмесячного отсутствия появился Рэберн, – сообщал Говард-Бери в записке Янгхазбенду. – В Тингри лежали пять мешков с почтой для нас, а он не взял их… Можно ли представить более дурацкий поступок!»

Мэллори был еще более прямолинеен в письме Джеффри Янгу: «Рэберн заявился… Выглядит еще более постаревшим и обрюзгшим, собственно, не выглядит, так и есть. Когда он не занудствует, я чувствую жалость. Но это бывает редко. К счастью, он не принимает участия… Неужели он всегда был таким глупцом? Невозможно представить, что он вообще смог бы руководить альпинистами на горе».

Врач экспедиции Уолластон, лично сопровождавший Рэберна в Сикким, в безопасное место, был потрясен его возвращением. Он считал, что Рэберн представляет серьезную угрозу для всех: «Рэберн, конечно, поправился, но он определенно старик, причем как умственно, так и физически, и я надеялся, что сюда он не вернется, поскольку тут ему просто нечего делать… Он совсем одряхлел после болезни».

3 сентября Уилер и Морсхед вышли с базы в Кхарте при плохой погоде и сильном снеге, желая нанести на карту подходы к Лхакпа-Ла. Они впервые работали вместе, и Морсхеду не терпелось освоить канадскую технику фотосъемки, которая позволила Уилеру сделать так много. Они прошли 11 километров вверх по долине и поставили палатку у последнего моста. Пообедав, поднялись на 1200 метров, чтобы разведать место для съемки, и повторили этот путь на следующий день, причем Морсхед задавал темп. 5 сентября они продвинулись еще на 13 километров по долине Кхарта, миновав последнюю деревню, и стали лагерем примерно в 8 километрах от передового базового лагеря Мэллори и Буллока. В тот же день Говард-Бери, Уолластон и Рэберн тоже отправились вверх, поставив палатки в 3 километрах ниже лагеря Уилера и Морсхеда. Таким образом, в разведке участвовали три группы, и все они в конечном итоге направлялись к заснеженному и ветренному перевалу Лхакпа-Ла.

На следующий день Говард-Бери, Уолластон и Рэберн присоединились к Мэллори и Буллоку в их лагере на высоте 5273 метра. 7 сентября Морсхед с утра заглянул к ним, а после обеда вернулся к Уилеру и рассказал план Мэллори. Согласно ему, Мэллори и Буллок будут ждать в передовом лагере первого ясного дня, а затем сразу же поднимутся в лагерь на 6 километрах и в течение четырех дней будут поднимать туда дрова и припасы, после чего отправятся на Лхакпа-Ла на отметку 6766 метров. Мэллори предложил, чтобы Уилер и Морсхед присоединились к нему, как все будет готово. Уилер был в восторге: такой график давал ему время завершить работу, принять участие в восхождении на Эверест и даже оставлял сутки на акклиматизацию.

Морсхед также сообщил об обстановке в верхнем лагере. «Судя по всему, Бери, Уолластон и Рэберн живут в одной палатке, – записал Уилер в своем дневнике, – а Мэллори и Буллок в другой! Довольно забавно. Бери и Мэллори не ладят друг с другом, как и Рэберн с Уолластоном, так что, если плохая погода продержится, быть ссорам». Морсхед рассказал и более важные новости, которыми Уилер поделился в письме жене. Мэллори намеревался пересечь верхнюю часть ледника Восточный Ронгбук и установить лагерь на высоте «7600–7900 метров на перевале, соединяющем Северный гребень с массивом Эвереста, и далее подниматься по этому гребню. Удастся ли это сделать – другой вопрос. Как бы то ни было, мы с Морсхедом собираемся участвовать в восхождении, и это здорово!»

Известие о штурме воодушевило их, но еще больше боевой дух в тот день подняли три тяжело нагруженных носильщика, которые медленно шли по долине вверх. «Мы внимательно рассмотрели их в бинокль, – писал Уилер, – и решили, что это, должно быть, почта!»

Почту отправили из Дарджилинга еще 1 июля, около десяти недель потребовалось, чтобы груз пересек затопленные разлившимися реками пространства Тибета. Только в передовом базовом лагере Говард-Бери получил более 200 писем, а также различные посылки и документы. Для Мэллори, пережидавшего непогоду в сырости и холоде, новости из дома были десятью «неделями любви» в конвертах. «Это всегда чудесный момент, – писал он позже, – когда получаешь почту и любовь и счастье заглядывают в каждую палатку».

В числе многих писем, полученных в тот день Мэллори, было одно, датированное 20 июля, от Джеффри Янга. Старый друг и наставник призывал к осторожности: «Организуй правильно попытку восхождения. Стремление к результату не должно подвергать вас опасности… Если вершина окажется с первого раза вне пределов досягаемости, нестрашно… Удачи! Главное – вернуться, даже вопреки амбициям». Мэллори ответил сразу же, отложив даже письмо жене.

«Возможно, еще до того, как ты получишь это письмо, будет результат, и мои предположения здесь покажутся глупыми. Но я должен их написать, потому что не могу думать ни о чем другом. Волнение, вызванное рекогносцировкой, позади, это было захватывающее приключение, и мы нашли хороший путь к горе… Сейчас вся ответственность лежит на мне. Буллок работает хорошо и надежно, но ты знаешь, насколько долго и изнурительно все время быть первым… Морсхед и Уилер присоединятся к нам на штурме. Морсхед поразительно вынослив, но, боюсь, у него не хватит легких для такой работы. Как будет подниматься Уилер, пока не знаю, но не жду от него многого. Если они оба не придут из своего лагеря, я возьму одного-двух кули, они прекрасные ходоки… Тут все дело в легких.

Господи, как бы я хотел видеть тебя, чтобы все обсудить… Джеффри, это все в целом довольно утомительно… Отношения с Бери были нелегкими, но теперь, кажется, они восстановлены, после того как вчера мы полезли по довольно легкой скальной гряде. Бери – человек со странностями, когда-нибудь я расскажу тебе, а я не люблю разногласия. В общем, нелегкое время…

Джеффри, где мне стоит остановиться? Это ужасно трудное решение, и есть не поддающаяся учету составляющая, связанная с физическим состоянием остальных, тем более в таких нестандартных условиях. И я отчасти даже надеюсь, что первым не выдержу!

Мне не жаль будет вернуться в цивилизацию и узнать, что происходит в мире. Возможно, наш мир плох, но я интересуюсь им даже здесь хотя бы как контрастом с Тибетом – ненавистной страной, населенной ненавистными людьми. У больших гор своя красота, Макалу, например, поразительна. Но в целом они разочаровывают, они бесконечно менее красивы, чем Альпы».

Мэллори, разумеется, не делился ни с кем этими сомнениями. Но он чувствовал, как на него ложится бремя экспедиции, и старался следить за каждым участником, чтобы не пропустить признаков слабости. Его мнение о Говарде-Бери действительно улучшилось. Начальник экспедиции получил письма с вестью о перемирии в Ирландии, чему все обрадовались. «Довольно легкая скальная гряда» накануне фактически стала первой совместной работой на горе, и пришлось преодолеть несколько жандармов. «Я нахожу эту гимнастику на высоте более 5800 метров очень утомительной, – писал Говард-Бери, – но Мэллори, казалось, ничуть не возражал против нее». В свою очередь, Мэллори написал о Говарде-Бери: «Он шел довольно хорошо, уверенно и в целом оказался не столь неуклюжим на скалах, как можно было бы ожидать от сорокалетнего новичка».

И все же, несмотря на очевидную силу и хорошую физическую форму начальника экспедиции, Мэллори не мог довериться ему во время предстоящего штурма. То же самое касалось и Херона с Уолластоном, которые ему искренне нравились. Мэллори пообещал вечно «веселому и добродушному» Херону «взять образцы скал с вершины Эвереста». Уолластон поражал Мэллори, но он не был альпинистом: «Уолластон, на мой взгляд, вещь в себе, он трясется над своей коллекцией, в ней чего только нет – от дохлых крыс, которых невероятное количество, до бабочек. Он всегда весел и дружелюбен, но у меня сложилось впечатление, что он устал от экспедиции больше всех нас. Конечно, сейчас мы отчасти вынуждены плыть по воле ветра, подобно облакам, и стараемся не считать дни и не думать, что время поджимает».

Основными проблемами оставались нехватка времени и погода. 10 сентября Мэллори под влиянием импульса решил сдвинуть график, отправив записку Уилеру и Морсхеду, чтобы они пришли в лагерь на следующий день. «Два дня вместо четырех, – записал Уилер в своем журнале. – Мэллори довольно часто меняет планы. Ничего не остается, придется все бросить и завтра идти наверх. Как смогу закончить работу в этой долине, непонятно».

На следующее утро они с Морсхедом прошли 8 километров, набрав 600 метров по вертикали. В лагерь прибыли в полдень, но обнаружили, что Мэллори и Буллок пошли еще выше. «Здесь гораздо холоднее, – писал Уилер, – сыро и неприятно. В обед всего плюс 4 градуса».

Мэллори зря торопился. Через сутки им с Буллоком пришлось вернуться. Выпало почти 1,5 метра снега, и оставалось лишь ждать, пока днем не будет солнца, а ночью мороза, чтобы снег начал держать. Спускались они под дождем со снегом, и Буллок воспользовался своим розовым зонтиком. Пока они шли, выпало еще 15 сантиметров снега. «Куртка промокла, – записал Буллок в дневнике в тот вечер, – ночь пришлось провести в свитере. К счастью, у меня их два».

Бездействие стало пыткой. «С тех пор как я поднялся сюда с базы, не сделано ровным счетом ничего, – сетовал Уилер, – целых девять дней впустую. Это отвратительно. Мэллори, конечно, совсем измучился. Он очень азартен».

На следующее утро, 13 сентября, мороз усилился, время от времени шел снег, а к завтраку небо совсем затянуло. «В лагере очень сыро, – писал Уилер. – Делать нечего, остается только лежать в постели. Ноги почти замерзли, несмотря на двое носков и домашние туфли из шерсти. И все это я еще засунул в голенища сапог. Ночью в палатке отрицательная температура. Вода в стакане замерзла, сапоги тоже».

Днем, когда похолодало до минус 10, Говард-Бери, Мэллори, Буллок и Уилер собрались в одной палатке, чтобы сыграть в бридж. «Впервые с марта сели поиграть, – вспоминал Уилер. – Мне понравилось. Довольно равная игра». Затем выпал еще метр снега. В лагере не осталось топлива, так как любую деревяшку приходилось тащить за 8 километров из долины. «Холод и сырость пробирают до костей», – писал Уилер в письме Долли. Ему не давала покоя мысль о ящике прекрасной мадеры, обещанном экспедиции, чтобы отметить день рождения короля. Возможно, это вино уже доставили в Кхарту. «Было бы, ей-богу, неплохо! Просто слюнки текут», – думал Уилер.

Утром пришел Херон. Без вина, но с новой почтой. Некоторые письма пришли в Дарджилинг всего двумя неделями ранее. В остальном все было по-прежнему, только холод отнимал все больше сил. Даже в передовом базовом лагере британцы спали на высоте, превышающей Монблан на 600 метров. Никогда прежде люди не проводили столько времени на таких высотах и не подозревали, что с каждым часом слабеют. «Теперь Мэллори словно переключился, – отмечал Уилер 14 сентября, – с сильной спешки на ожидание. Нужна по крайней мере неделя после наступления хорошей погоды, чтобы предпринять восхождение». Мысль переждать непогоду имела все основания, но только делать это стоило значительно ниже. Днем Мэллори мечтал, как вернется к Рут, о встрече с ней на набережной в каком-нибудь залитом солнцем средиземноморском портовом городке. По ночам Буллок будил его, потому что Мэллори часто переставал дышать, как ему казалось, на несколько минут.

У Морсхеда одежда затвердела от пота и мороза, а лицо почернело от ветра и холода. Больше всех страдал Рэберн. В письме к Рут Мэллори назвал его «дряхлым, болтливым, пустым и вызывающим жалость стариком». В тот вечер Рэберн сделал любопытный жест, подарив Уилеру экземпляр своей книги «Искусство альпинизма», которая вышла из печати всего год назад. Это была не только книга, но и руководство по скалолазанию, в нем Рэберн собрал все, что знал и пережил как альпинист. Уилеру книга понравилась, но он поразился тому, что автор тащил ее с собой из Дарджилинга[103].

Мэллори видел уныние в «странных бородатых лицах» своих спутников. «Уже слишком поздно для столь масштабной затеи, – писал он Рут. – Наверняка столкнемся с сильным холодом, я не сомневаюсь, что чем дольше задержка, тем холоднее будет. С другой стороны, наконец-то наступит хорошая погода. Мои шансы, а это шанс всей жизни, полагаю, к тому времени будут уже невелики, и все мои надежды и планы улетят, куда подует муссон».

Но случилось чудо. Погода переменилась, и утро 16 сентября выглядело очень многообещающе. «Чудо из чудес! – восклицал Мэллори в письме Рут. – Мы проснулись и обнаружили, что все изменилось: небо чистое, никаких плотных низких туч, несущихся по долине, только прохладный ветер гонит высокие облака с севера». Уилер проснулся рано, отправился наверх и установил на высоком холме напротив лагеря лучшую станцию, сумев впервые сделать круговую фотосъемку на 360 градусов – всего восемь фотографий местности под безоблачным небом. Мэллори, Морсхед и Буллок пошли вверх по той же стороне долины, на некоторое время разделились, но вернулись вместе из-за начавшейся после полудня бури.

К вечеру снова прояснилось, и было решено сделать групповой портрет в полном составе в горах. Мэллори с трубкой в руке сидит, словно деревянный, на походном стуле рядом с Уилером, сзади Говард-Бери, выглядящий несколько щегольски – он в жилете, клетчатом пальто и при галстуке. Почти у всех мрачные лица. «Собрались для великого штурма, – писал Мэллори своему другу Герберту Риду. – Альпинисты и геодезисты, начальник, врач, геолог, требующий камень с вершины, даже старина Рэберн, в последний момент примчавшийся сюда, – все мы в ожидании желанного друга, который, наверное, никогда не покажется, – солнца, которое может растопить для нас снег. С каждым днем шансов все меньше. Ночи становятся холоднее, кули все тяжелее работать на такой высоте… Дым от костра придает нашей поиздержавшейся компании некоторую бесшабашность».

17 сентября Уилер и Херон установили две новые станции на высоте около 6 километров. В тот же день Мэллори, Морсхед и Говард-Бери вышли из лагеря около двух часов ночи, чтобы подняться на Кама Чангри, одну из доминирующих вершин на юге, с которой открывается вид на долину Камы. Восхождение началось при свете полной луны. Позднее Говард-Бери писал, что, пока они шли, царила напряженная тишина. На юге всю ночь сверкали молнии, а горы – Канченджанга, Макалу и Эверест – выглядели как острова над облаками. «Внезапно луч солнца коснулся вершины Эвереста и вскоре залил золотым светом снег и гребни, а позади темная синева неба сменилась на оранжевый цвет. Макалу следующим поймал солнце и будто ожил, когда засветился. Затем лучи упали на белое море облаков, и все оно, подсвеченное, стало медленно подниматься и, казалось, начало биться о вершины-острова огромными белыми волнами. Такой восход редко удается увидеть, и его вряд ли забудешь».

Однако с рассветом «подъем стал еще более неприятным», отметил Говард-Бери. Потребовалось более шести часов на то, чтобы, проваливаясь в снег под ярким солнцем, пересечь ледник и взойти на гору высотой 6492 метра. Стояла сильная жара, и казалось, что нет ни глотка свежего воздуха. Мэллори и Морсхед чувствовали высоту, и это не сулило ничего хорошего. На вершине альпинисты отдыхали около трех часов, а затем спустились по более легкому пути, добравшись до лагеря к ужину и, как уже вошло в привычку, хорошо поиграли в бридж. В тот день участники набрали 1200 метров по вертикали за 16 часов накануне дня, когда надеялись начать штурм Эвереста.

18 сентября оказалось выходным: снегопад свел на нет любые попытки выйти из лагеря. Весь день британцы играли в карты, установив, как пошутил Говард-Бери, рекорд по высотному бриджу. Мэллори был не столь весел. «Я явно не в лучшей форме, – признался он в письме Рут. – Грустно, моя дорогая, но сейчас, да и в целом надежды нет».

Последний план Мэллори, изложенный в письме Джеффри Янгу, был прост, хотя в ретроспективе оптимистичен до невозможности. Они планировали сначала подняться в лагерь на 6 километрах, где уже все было готово – дрова, легкие палатки и продовольствие, а оттуда как можно скорее перебраться через Лхакпа-Ла, пересечь верхнюю часть Восточного Ронгбука и разбить третий лагерь, «на высоте около 7300 метров, надеюсь, где-то рядом с тем местом, которое мы называем Северным седлом. Оттуда легко подняться до плеча Северо-восточного гребня, высота 8200 метров или около того, а от него до вершины не должно быть никаких препятствий, разве что на крутом последнем отрезке, который выглядит очень грозно. Естественно, многое зависит от того, как высоко мы сможем довести кули с Северного седла на третий день от первого лагеря. И еще предстоит найти место для палатки. Если сможем поднять носильщиков на 600 метров [выше седловины], будет шанс, полагаю, не очень большой, доползти до вершины».

Вопрос, кто именно пойдет на штурм и как это все логистически обеспечить, занимал Мэллори бо́льшую часть дня. Теперь Морсхед и Уилер, по сути, вошли в альпинистскую группу. Они как бы стали единым целым с Буллоком и Мэллори и прекрасно ладили друг с другом. Морсхед, Буллок и Мэллори делили на троих палатку Уимпера, Уилер присоединялся к ним на каждый прием пищи, было «много разговоров и отличное настроение», а «остальные», как обозначил Мэллори, имея в виду Уолластона, Говарда-Бери и Рэберна, «обедали по-барски за столом в палатке-столовой». Однако, несмотря на новый костяк восходительской группы, Мэллори продолжал сомневаться в Уилере. «Он все еще кажется мне неподходящим, – писал Мэллори Рут. – Если не проявит больше выносливости, чем я от него ожидаю, то не смогу взять его с собой в день штурма».

Однако оставалось еще одно неизвестное – никто не мог предугадать, как поведут себя носильщики на большой высоте. Чтобы у британцев были шансы на вершину, требовалось установить штурмовой лагерь на высоте, на которую еще никогда не поднимался человек, не говоря уже о ночевке. По расчетам Мэллори, от Северного седла понадобятся 10 семикилограммовых рюкзаков – половина стандартного веса – только для того, чтобы занести наверх палатки, спальники и провизию для группы из четырех человек. Это означало, что до штурмового лагеря дойдут 14 носильщиков, 4 останутся, а 10 вернутся в нижний лагерь на Северном седле или ниже. Этим десяти потребуется укрытие, следовательно, как минимум 6 палаток, а также продукты и топливо для 18 человек придется перенести через Лхакпа-Ла, по верховьям Восточного Ронгбука, а затем вверх по не пройденному склону Северного седла. У экспедиции было 19 носильщиков, имевших опыт работы на льду. 16 научились это делать, работая с Мэллори и Буллоком, еще 3 подготовил Уилер. Но не все кули были здоровы, кроме того, экспедиция не имела достаточного количества высотных ботинок, чтобы обеспечить ими даже тех, кто оставался в хорошей физической форме. План изначально не имел шансов на успех, но пока люди делали все возможное, а гора и погода диктовали условия.

После холодной ночи – было минус 16 – Мэллори, Буллок, Морсхед и Уилер в 8:30 утра 19 сентября отправились из передового базового лагеря и за четыре часа добрались до лагеря на 6 километрах. Вечером прояснилось, и Уилер описал в своем дневнике великолепное зрелище: они видели Макалу и весь хребет, ведущий к Эвересту, а на востоке – «ложный закат, огромные розовые лучи света на темном небе». Позже вокруг луны появился красивый ореол, и в его свете Мэллори и Морсхед с 16 носильщиками отправились в 2:30 ночи к Лхакпа-Ла, неся 14 грузов и намереваясь установить там лагерь. Буллок остался с Уилером, который в то утро планировал установить станцию на седловине с видом на долину Кама.

У Мэллори и Морсхеда поначалу все шло хорошо. Ночь была холоднее предыдущей, согласно дневнику Уилера, а наст «хрустящий и твердый». Они поднимались первыми вместе с Санглу, который теперь исполнял обязанности сирдара, и одним резервным носильщиком по имени Дорджи Гомпа, который шел налегке. 14 носильщиков с грузами шли следом. Снегоступы оставили в лагере: их все равно на всех не хватало.

Менее чем через час они добрались до ледопада, который не дал Мэллори и Морсхеду перейти Лхакпа-Ла во время первой попытки ровно месяц назад. В августе Мэллори удалось миновать ледопад, поднявшись по скалам сбоку. Но теперь он вел группу людей с грузом, и требовалось найти проход. Мэллори пошел вперед по гладкому и многообещающему коридору во льду, который, однако, внезапно закончился несколькими трещинами, перебираться через которые было чересчур опасно в неверном лунном свете. «Мы попали в лабиринт и некоторое время шли, перебираясь по хрупким мостам через трещины фантастической глубины и преодолевали небольшие отвесные стены, но в какой-то момент стало понятно, что у нас серьезные неприятности». Носильщики боялись, решение Мэллори перепрыгнуть через особенно большую трещину не добавило им уверенности. Остановившись на «остром гребне между двумя чудовищными пропастями», Морсхед и Мэллори «обсудили ситуацию». Они решили обследовать участок левее и обнаружили еще один проход, который вел вверх и мимо опасных мест ледопада.

Наступил рассвет, и Мэллори объявил привал, чтобы дать людям возможность отдохнуть и «накопить немного тепла в озябших пальцах ног». Солнце осветило огромные снежные просторы, простирающиеся до перевала, но выше ледопада условия оказались гораздо хуже, чем представлял Мэллори. Снежной корки не было, только порошкообразный снег, настолько мелкий, что тропить было почти бессмысленно – сделанный след тотчас засыпало на ветру. Дорджи Гомпа, самый сильный из носильщиков, пошел вперед, прокладывая путь, – изнурительная работа, которая почти не облегчала подъем идущим следом. Каждый кули нес 13,5 килограмма груза и, по сути, каждый прокладывал дорогу сам себе. По воспоминаниям Мэллори, носильщики «сильно отстали». Сначала Китар, а затем и Нима Дордже и Анг Данел выбились из сил и отказались идти дальше. Мэллори отправил Дорджи Гомпу за одним из грузов, а сам продолжил тропить, чередуясь с Морсхедом и Санглу. Шаг за шагом люди брели к седлу, вскоре уже каждый двигался в своем темпе. Во время одной из частых остановок Мэллори и Морсхед оглянулись и увидели в некотором отдалении последнего носильщика, а рядом с ним что-то черное на снегу. Это был выбившийся из сил Дорджи Гомпа, который принес не один, а два брошенных груза.

Мэллори первым вышел на перевал в 11:20 утра. Вскоре подтянулись носильщики, поднявшие в общей сложности 11 грузов, которые сложили в ложбине неподалеку. Впервые Мэллори увидел полностью Северное седло, которое находилось менее чем в 5 километрах. Все планы, подробно описанные в письмах и обсужденные на совещаниях, развеялись сразу как дым. Седло оказалось гораздо более грозным препятствием, чем предполагалось. Это была колоссальная отвесная стена изо льда и снега высотой не менее 300 метров с огромными бергшрундами. О восхождении с этой стороны прямо на Эверест не могло быть и речи. Седловина оставалась единственным шансом. Внимательно рассмотрев все подступы к ней, Мэллори решил, что подъем возможен, но не так, как он представлял. «Туда нельзя идти неподготовленным людям, – писал он позже, – которые будут подниматься в одной связке с несколькими тяжело нагруженными кули, страдающими в той или иной степени от горной болезни. Да и сами сагибы тоже наверняка будут испытывать на себе воздействие высоты, так что невозможно представить успешное восхождение сейчас».

Любые мысли об установке лагерей на Северо-восточном гребне, да и вообще где бы то ни было выше подножия Северного седла, более не имели смысла. Перво-наперво требовалось просто найти маршрут вверх по этой устрашающей стене, и для этого, понял Мэллори, придется собрать «самую сильную партию, насколько возможно». И только потом, если все удастся, можно подумать о лагере выше, но это будет уже совершенно отдельная операция. Когда Мэллори вел усталых носильщиков прочь от Лхакпа-Ла, обратно вниз, через ледник Кхарта и через коварный ледопад к высотному лагерю, он точно знал, кто должен быть в составе последней партии. Говард-Бери и Морсхед еще пригодятся в последующих выходах, и, конечно, Уолластону как врачу, надо будет подняться, по крайней мере, на Лхакпа-Ла. «Но лишь Уилер, – писал Мэллори, – обладал достаточным альпинистским опытом, и я решил, что только он будет сопровождать Буллока и меня в первой попытке восхождения на седло».

Пока Мэллори и Морсхед отступали от Лхакпа-Ла, остальные участники экспедиции, наоборот, поднимались. Буллок и Уилер ранее пришли в лагерь на 6 километрах и должны были вернуться с изыскательских работ сразу после полудня. В то же утро, 20 сентября, наверх пошли Говард-Бери, Рэберн и Уолластон, оставив тибетского переводчика Гьялцена Кази ответственным за линию снабжения в Кхарте. Говард-Бери постарался и сумел добраться до верхнего лагеря за четыре часа, Уолластон и Рэберн с трудом дошли туда только двумя часами позже. Все трое были измотаны. «Всю дорогу я испытывал усталость, – вспоминал Говард-Бери. – Чтобы идти, требовалось прилагать усилия, но понадобилась уже вся сила воли, чтобы добраться до лагеря». Сложности заключались в высоте и жаре, во льду, отражавшем солнечный свет, а еще существовала постоянная опасность обезвоживания. Холодные ночи сменялись жаркими днями. «Солнце на этих высотах, – писал он, – один из главных врагов. Климат испытывает нас на прочность, а разброс температурных значений настолько велик, что ноги могут болеть от обморожения, но при этом получаешь солнечный удар».

Мэллори и Морсхед вернулись сразу после 16:00, последние носильщики пришли в лагерь незадолго до наступления темноты. Стоял прекрасный вечер. Когда солнце опустилось за Эверест, кольцо облаков вокруг вершины засияло янтарным светом. Сама гора была в тени, за исключением огромных струй снега, которые срывало «по всей длине гребней», вспоминал Говард-Бери. Люди стояли молча «и некоторое время наблюдали за этим необычным зрелищем, надеясь, что ветер утихнет». «К сожалению, вскоре предстояло испытать на себе, что значит сильный ветер на таких высотах», – писал начальник экспедиции.

На следующий день Уилер решил продолжить работу и, пока остальные отдыхали в ожидании перехода к Лхакпа-Ла и Северному седлу, он сделал станцию на высоте 6250 метров на возвышенности к северу от лагеря. Говард-Бери занялся ботаническими изысканиями и был поражен, обнаружив на такой высоте карликовую живокость и нежную белую камнеломку. Вечером Уолластон занялся медицинским обследованием участников. Рэберн явно выбился из сил и планировал остаться в лагере на 6 километрах. Пульс Уилера тоже вызвал беспокойство. Если раньше показания были в пределах 86 и 89 ударов, то теперь он оказался на отметке 93 – выше, чем у других альпинистов. «Похоже, у меня довольно высокий пульс, – записал Уилер в своем дневнике, – у большинства он около 90… Снег пошел в 2:30 дня».

На следующее утро, 22 сентября, Уилер с тремя носильщиками отправились наверх в 3:30 при семиградусном морозе. Они намеревались пройти до Лхакпа-Ла, устанавливая по пути станции фотосъемки. Остальные участники – Буллок, Уолластон, Мэллори, Морсхед и Говард-Бери – вышли за час до рассвета с 26 носильщиками, разделенными на четыре группы-связки. Снег держал, поэтому шли хорошо, и каждый дышал так, как велел Мэллори: один сильный и глубокий вдох на каждый шаг с короткой паузой через каждые несколько шагов. Рассвет застал их на леднике, свет зажег вершину Эвереста, которая была прямо впереди. Буллок и Морсхед шли первыми, повторяя маршрут, проложенный ранее по ледопаду. На подъеме к перевалу они вышли на мягкий порошкообразный снег. Говард-Бери крайне удивился, увидев клушицу, черного дрозда и следы лисиц и зайцев на снегу.

Также участники экспедиции увидели еще один отпечаток, удивительно похожий на след босой человеческой ноги. Носильщики точно знали, что это след йети, метохкангми, «дикого человека снегов», чудовищного существа, которое спускается в деревни, чтобы убивать мужчин, красть женщин и пить кровь детей и яков. Говард-Бери посчитал, что это след животного, скорее всего, волка, и счел историю о йети фольклором. В Англии тоже верили в буку, которым детей пугали, или в призраков. Но одно лишь упоминание об этой забавной находке в отчете начальника экспедиции в Times вызвало бурную реакцию в Лондоне. И возникла легенда об «отвратительном снежном человеке», а затем появились сообщения о возможном существовании целого племени диких горных людей, «высоких, мускулистых и очень волосатых», потомков некогда побежденной расы, нашедшей убежище в ледяных пещерах Гималаев. Позднее Говард-Бери очень удивился, узнав, что из всех достижений экспедиции 1921 года именно это «открытие», по сведениям прессы, «вызвало широкое обсуждение в научных кругах»[104].

Снежный человек совершенно точно недолго занимал умы участников экспедиции, поднимавшихся на Лхакпа-Ла. Говард-Бери первым вышел на седловину около половины одиннадцатого утра, спустя более чем шесть часов после выхода. Небо оставалось ясным, но дул сильный северо-западный ветер. Мелкий снег больно сек лицо, когда он впервые увидел размеры Восточного Ронгбука. По оценке Говарда-Бери, только спуск на ледник составлял не менее 370 метров. Затем придется преодолеть порядка 5 километров до, как ему показалось, «крутой и бесперспективной» ледовой стены. Он попытался сфотографировать местность, но пальцы буквально примерзали к металлу фотоаппарата. Стоило подумать, где разбить лагерь и в каком месте спускаться на ледник. Ветер сдувал огромные снежные флаги со всего гребня Эвереста. Было очевидно, что погодные условия только ухудшаются.

Вскоре подошли Буллок, Морсхед и несколько носильщиков. К этому моменту ветер задул с такой силой, что приходилось кричать, чтобы быть услышанным. Уилер тоже был на подходе, а вот Мэллори и Уолластон остались далеко позади. Уилер признался вечером в своем дневнике, что «это тяжелая работа, я шел довольно медленно», хотя он достиг седловины вершины к 11:30. Для Мэллори утро выдалось плохим, он чувствовал себя «беспричинно очень уставшим, когда поднимался по склону». Выйдя на седловину, он увидел, что остальные, кроме Уолластона, который брел следом, «прятались от ветра за кромкой перевала – лучшим укрытием, которое можно было найти в текущих условиях, и дрожали от потоков снега, поднимаемого с земли каждым порывом ветра». Мэллори высказался против того, чтобы «спуститься и разбить лагерь на другой стороне», беспокоясь о состоянии людей и понимая, какие могут возникнуть трудности на обратном пути. Он писал: «Я не заметил у своих спутников ни энтузиазма, ни бодрости, Санглу почти обессилел, да и остальные кули тоже были измотаны».

Все, что они смогли сделать, – установить семь палаток в неглубокой впадине, дававшей небольшую защиту от пронизывающего ветра, и залезть внутрь. Буллок и Уилер делили одну палатку Мида, Говард-Бери и Уолластон – другую. Мэллори и Морсхед ютились в палатке Маммери, в четырех других разместились носильщики. Говард-Бери позже сравнил это с залезанием в саквояж, но то был единственный способ выжить на таком холоде. Усилия, которые пришлось предпринять, чтобы забраться в палатку, словно «в собачью конуру», отнимало столько сил, что в процессе приходилось отдыхать. Несмотря на тесноту, никто не разговаривал. И не могло быть и речи о приготовлении еды. «Какое-то время, – писал Мэллори, – все было неподвижно… никто не шевельнулся от мысли, что мы наконец-то остановились на отдых; все хотели только покоя, но это был не привычный покой от уюта и тепла, а оцепенение, похожее на смерть, как будто дух нашей партии умер. Так оно и было; мы похоронили его наутро».

Весь долгий и тоскливый день выл ветер, а створки палаток, как вспоминал Морсхед, трещали и бились, словно под пулеметным огнем. Уолластон не мог вынести тесноты. «Мы все какие-то тупые и бестолковые, – писал он. – Удивительно, что до сих пор не перессорились». Говард-Бери физически чувствовал себя сносно, но «был довольно ленивым» и испытывал трудности с концентрацией внимания. Он сохранил аппетит, но только после захода солнца, когда температура упала, а ветер на время утих, Уилеру удалось разжечь спиртовку и разогреть мясной бульон, который все поели с галетами и консервированной холодной ветчиной. Только Мэллори более-менее проспал сносно всю ночь, предусмотрительно прорезав две щели в верхней части палатки. Остальные лежали в полузабытьи или вообще без сна, не в силах нормально дышать в стиснутом, плохо проветриваемом пространстве и до невозможности разреженном воздухе на высоте 6812 метров. К утру, вспоминал Говард-Бери, их «лица и руки приобрели странный синюшный оттенок», который Уолластон диагностировал как цианоз вследствие кислородного голодания.

Было морозно, но небо оставалось чистым, а ветер, дувший всю ночь, с рассветом утих. Уилеру удалось сделать чай, который пришлось пить быстро, потому что он почти сразу начинал замерзать. Мэллори смог разморозить сардины. Солнце поднималось выше, лагерь постепенно оттаивал, и, как писал Мэллори, «мы все становились чуть живее». Однако это не касалось носильщиков. Из 29 человек, вышедших накануне из нижнего лагеря, только 8 остались работоспособными. Высоту почувствовали все, несколько человек были сильно больны. Чтобы собрать команду из 10 носильщиков, пришлось тянуть жребий, и двух заболевших мужчин привлекли для переноски грузов против их воли.

Продолжать дальше в таком составе было опасно для всей экспедиции. На «небольшом совещании», которое Уилер назвал «конференцией», решили, что Уолластон, Морсхед и Говард-Бери начнут спускаться, пойдут назад, а Мэллори, Буллок и Уилер отправятся дальше. Для себя Уилер принял решение не отступать. За день до этого, даже в условиях очень сильного ветра, он понаблюдал и понял топографию окрестных гор с перевала Лхакпа-Ла. «Когда добрался до седловины, – вспоминал он в письме Долли неделю спустя, – узнал многих “старых друзей” в этой долине и полностью разобрался в географии, которая до сих пор оставалась весьма туманной».

С помощью Морсхеда Уилер установил станцию на Лхакпа-Ла, благодаря чему смог связать все, что сделал на леднике Восточный Ронгбук, с точками съемки в долине Кхарта. Далось это нелегко. Вскоре снова начался ветер. Они с Морсхедом ухитрились установить камеру на мягком снегу, в который человек проваливался «наполовину до колена… Теодолит и камеру получилось зафиксировать, а штатив опирался на ледорубы и на мешки с продуктами». Таким образом, Уилер зафиксировал самую высокую точку, достигнутую геодезистами Индии за все время существования Геодезической службы.

Говард-Бери, Морсхед и Уолластон собрали палатки и пошли назад, уведя большую часть носильщиков и снаряжение, которое могли унести. Среди десяти оставшихся носильщиков были все трое людей Уилера – Анг Пасанг, Лагай и Горанг, которые молча и неподвижно стояли на снегу, наблюдая, как уходят их друзья, а затем занялись упаковкой снаряжения, которое планировалось оставить на перевале. Мэллори сказал, что торопиться не стоит. На ветру и холоде на любую деятельность уходило больше времени – и на сортировку грузов, и на обработку веревок антиобледенителем, и на создание аварийного запаса. В итоге вышла группа около полудня (в половине одиннадцатого, по записям Уилера) с максимально облегченными рюкзаками, в которые упаковали лишь самое необходимое: палатки, спальники, одеяла и минимум еды. Серьезной проблемой оставалась вода. Даже Уилеру, признанному Говардом-Бери единственным экспертом по печкам Примуса, не удалось разжечь их на такой высоте. Люди растапливали лед с помощью спиртовой лампы, но ее хватило лишь для чая, и то не все могли напиться как следует. Спуск на ледник отряд начал, страдая от жажды. Мэллори и Буллок шли в одной связке с носильщиками, Уилер – в другой. К счастью, у подножия осыпи Уилер нашел воду и смог наполнить все бутылки: «Это большое подспорье при условии, что она не замерзнет».

Спуск на ледник оказался длиннее, а расстояние, которое они прошли по Восточному Ронгбуку, больше, чем предполагалось. Люди буквально тащились по снегу и льду и стали лагерем около 16:00 в 1,5 километра от подножия Северного седла, которое теперь возвышалась над ними. Высота здесь была 6553 метра. Место оказалось мрачное, закрытое почти со всех сторон, и было жутко холодно. Всюду лежал снег, а масштабы рельефа пугали не только неопытных носильщиков, но и Мэллори. «Мы все еще находились так низко, – писал он, – а все вокруг выглядело таким огромным… Колоссальные горы с трех сторон ощущались как нечто потустороннее и неземное». Люди надеялись, что хотя бы в тени гор найдут «штиль и умиротворяющее спокойствие бездвижного мороза». Ничего подобного: «Ветер нашел нас и здесь, и никогда еще не сталкивались мы с таким упорным и злобным врагом».

Они с трудом поставили пять палаток. Мэллори и Буллок делили одну, Уилер ютился один в другой, которая служила кухней. Носильщики разместились в двух «Маммери» и «Уимпере». Уилер считался «главным поваром», но все, что ему удалось разогреть, – чай, какао и бульон. Ветчина, печенье, шоколад, инжир, финики и изюм замерзли. Да и ни у кого не было аппетита. «На таких высотах и в таком дискомфорте много не съешь», – отмечал Уилер.

Наступила ночь. Страшные порывы ветра трепали палатки, угрожая сорвать их. Уилер лежал без сна, уверенный, что его убежище вот-вот унесет. Буллок провел «отвратительную ночь», у него замерзли ноги, тело окоченело, и он никак не мог избавиться от надоедливых мыслей. «Атмосфера, – отметил Мэллори, – не располагала ко сну». Но оказалось, что он отдохнул на удивление хорошо, как и накануне на Лхакпа-Ла, чего нельзя было сказать о носильщиках. Когда в шесть утра над ледником засияло солнце, только трое кули оказались готовы к работе – Горанг, Лагай и Анг Пасанг из команды Уилера.

Холод исключал ранний старт, и Мэллори решил дождаться, когда солнце поднимется выше. Уилер смог нагреть воду для чая и разморозить несколько банок сардин. Буллок оделся как следует для восхождения: «три пары подштанников и три шетландских свитера». В семь трое тибетцев и трое британцев отправились в путь в одной связке. Чтобы сохранить силы альпинистов, Мэллори послал Анг Пасанга и Лагая вперед – тропить. Они двинулись через широкую осыпь, уверенно поднимаясь по твердому снегу до правой, или северо-западной, стороны стены, а затем повернули налево и длинным траверсом пошли к седловине.

Для Мэллори этот маршрут не представлял технической сложности. «В моей памяти не сохранилось ничего примечательного относительно подъема, – писал он позже, – за исключением, пожалуй, черной бороды Уилера, который шел за мной». Если не считать нескольких ступеней, вырубленных во льду, чтобы преодолеть глубокую трещину, в остальном все было сравнительно просто. Взгляд Мэллори постоянно возвращался к стене Эвереста, он глядел на огромное округлое плечо, поднимающееся от Северного седла, и на скалы под Северо-Восточным гребнем. С первых же дней разведки Мэллори понял, что это единственная возможная линия восхождения. Теперь, когда весь маршрут оказался в поле зрения, он убедился, что был прав, кроме того, путь выглядел довольно простым, по крайней мере, до Северо-Восточного гребня. Масштаб горы искажал перспективу. Вершина была близкой, будто рукой подать, на самом деле до нее оставалось более 3 километров по горизонтали и около 2 – по вертикали. «Если раньше и были сомнения, что Северо-восточный гребень доступен, – писал он позже, – то теперь они исчезли. Ведь долгий путь вверх по этим легким скальным и снежным склонам [sic!] не представляет ни опасности, ни сложности».

Перспектива воодушевила Мэллори. Он чувствовал себя отлично и вышел вперед, чтобы преодолеть единственное сложное место, с которым они столкнулись на подходе к седлу, – крутой и мягкий снег, «достаточно глубокий, чтобы доставить неприятности». Это была, как вспоминал Уилер, «очень тяжелая работа», 500 изнурительных шагов, которые наконец-то привели альпинистов туда, куда они так долго стремились. Группа находилась на высоте 7010 метров. По оценкам Мэллори, они взошли на седловину около половины двенадцатого, это означало, что подъем занял чуть больше четырех часов. Уилер написал, что группа была на седле в десять утра, «всего в 2,5 часа от лагеря». Обоим можно простить эти неточности, ведь то, что пришлось вскоре испытать на Северном седле, потрясло всех до глубины души.

Первые признаки этого события проявились еще на подходе к седловине: в какой-то момент каждый человек вдруг оказался в морозном ореоле, «ореоле ветра» и вихрящегося снега. Затем, едва они вышли на высшую точку, ударил ветер неимоверной силы, ничего такого им ранее испытывать не доводилось. Это был безумный и дезориентирующий хаос, подобный тому, что Уилер испытал во Франции в грохоте взрывов снарядов во время сражения. Поначалу, признался он жене, ему было «страшно до невозможности», возникла непреходящая уверенность: все они погибнут, задохнувшись в снежном вихре. С трудом держась на ногах, Уилер закрыл лицо руками и с дисциплиной, отточенной в ужасе битв, сосредоточился на своем дыхании – постарался замедлить этот мир неистовства, пока не нашел новый ритм, делая вдохи во время затишья между взрывами бури.

Буллок с Мэллори чувствовали себя не лучше. Когда они приблизились к седловине, Мэллори ощутил «присутствие дьявола, танцующего во внезапном снежном вихре, который лишил меня дыхания». Он рефлекторно склонил голову, что позволило нормально дышать, и посмотрел на спутников. Горанг не выглядел растерянным, но измученные Анг Пасанг и Лагай сидели на снегу, прижавшись друг к другу. В тот же миг все скрыло пеленой снега. «Внезапный порыв ветра, – писал позже Мэллори, – сотворил миниатюрный смерч, в котором мы оказались чуть ниже гребня». Их спасла особенность рельефа седловины – двойная полка изо льда и снега, идущая по всей длине седла. Она обеспечила некоторую защиту от ветра, который дул с запада. Но дальше альпинистам предстояло ощутить всю силу шторма. Пока же они сидели с подветренной стороны и собирались с силами.

Люди прислушивались к своим ощущениям. Мэллори был здоров и чувствовал себя хорошо, надеясь, что сможет пройти вверх еще 600 метров – намного выше, чем кто-либо поднимался до сих пор. Его готовность поразила Уилера: «Мэллори был в наилучшей форме из всех нас. С Буллоком дело было табак. Я чувствовал себя более-менее, за исключением ног. Ни кровотечения из носа, сердце тоже не выделывало никаких забавных вещей». На самом деле Уилер к тому моменту потерял чувствительность в ногах и едва мог идти. Буллок собрал волю в кулак и был полон решимости подниматься дальше, но, как отметил Мэллори, у его старого школьного товарища «смелость по-прежнему никуда не делась, но явно закончились силы». Буллок позднее писал в дневнике: «Я был готов последовать за Мэллори, если бы он захотел пойти дальше, но был рад, что он решил этого не делать».

На самом деле за всех решил ветер. Пока альпинисты отдыхали, Уилер попытался погрызть замерзший инжир и допил воду, а Мэллори смотрел на высившийся над ними Эверест. Он вглядывался, ища препятствия на огромном плече, поднимающемся от седла к Северо-Восточному гребню. «Мы смотрели на грань плеча, сглаженную с левой стороны, оно шло вверх под не очень большим углом, – писал позже Мэллори Янгхазбенду, объясняя рельеф горы старому исследователю, благодаря которому у британцев появилась мечта об Эвересте, – легкие скалы и снег на всем пути к Северо-восточному гребню. Все, что мы видели раньше и на что надеялись, подтвердилось при ближайшем рассмотрении. Я не видел ни одного настолько сложного препятствия, чтобы партия подготовленных альпинистов не смогла преодолеть или обойти и выбраться на гребень».

Мэллори был настолько заворожен горой, что, казалось, не замечал жутких порывов ветра, дувшего прямо над ними. Волосы на его голове и ресницы покрылись инеем, но взгляд словно находился в другом мире. По правде говоря, Мэллори испытывал искушение пойти вперед, даже в одиночку. Но по мере того, как он изучал склон, надежда угасала. «Невозможно смотреть без содрогания. Этот взлет по всей длине открыт буре с северо-запада, которая обрушивалась на него со всей силой, – писал он Ягнхазбенду. – Снег на великом лице Эвереста взметался в беспрерывной пляске, и гребень, по которому пролегал маршрут, принимал на себя его неукротимую ярость. Мы видели, как выдуваемые потоки снега на мгновение отклонялись вверх в месте, где ветер бил в гребень, чтобы затем с ужасающей скоростью устремиться вниз метелью с подветренной стороны».

Линия снабжения тоже была весьма длинной и сложной. Отсюда, с семикилометровой высоты, она шла через ледник Восточный Ронгбук, а затем поднималась на 6766 метров на перевал Лхакпа-Ла, а дальше путь лежал к лагерям в долине Кхарта. У альпинистов уже не хватило бы сил для такого геройства. Даже если бы они поднялись еще на 600 метров над Северным седлом, что бы это дало? Рекорд высоты для Хинкса и Комитета Эвереста, имперскую славу для Янгхазбенда и статьи в британской прессе? Все это совершенно не интересовало Мэллори. Продолжать было просто глупо. Но он все же колебался и посмотрел на Уилера и Буллока. Никто не произнес ни слова. Напоследок Мэллори решил испытать силу ветра. Оставив носильщиков, все три британских сагиба пошли, точнее, повлеклись дальше по седловине, к высшей точке спасительного гребня, «чтобы проверить все на практике». Они преодолели менее 200 метров и «на несколько мгновений вышли на открытое пространство, а затем попятились назад». Ни у кого более не возникло желания продолжать. Ни один человек, полагал Мэллори, не продержался бы на таком ветру более часа. Уилер выразил эту мысль проще: «Мы бы умерли на этом гребне».

Таким образом, первые альпинисты в истории, ступившие на склоны Эвереста, испытывали смешанное чувство разочарования и облегчения, когда повернулись к ветру спиной и начали долгий и мучительный путь назад. Они не сомневались лишь в одном – что поступили правильно. Первой проблемой оказался спуск с седла. Ступени, с таким трудом вырубленные в снегу, исчезли под лавиной. В вое ветра никто даже не услышал, как она сошла. Мэллори понял, что рельеф Седла постоянно меняется и каждый раз будут возникать новые трудности, что этот склон представляет опасность все время. Он не мог знать, что в следующей экспедиции здесь погибнет 7 человек, что заставит даже британских джентльменов задуматься о силе стихии и мистическом предназначении горы.

Теперь Мэллори понимал, что обязан довести людей до лагеря. Уилер совсем перестал чувствовать ноги ниже колен и спотыкался, будто шел по пням. Когда они наконец добрались до подножия Северного седла, Буллок сел отдохнуть, велев остальным идти дальше. Они так и поступили и добрались до своих жалких убежищ из парусины чуть позже часа дня. Буллок появился только через два часа. От усталости и обезвоживания он потерял ориентацию и лишь с большим трудом нашел дорогу к лагерю. Мэллори сосредоточил все внимание на Уилере, ноги которого «показывали первые признаки обморожения». Более часа он растирал их китовым жиром, пока кожа не пришла в норму. В дневнике Уилер отмечает, что Мэллори спас ему ноги и, по сути, жизнь. Всю долгую холодную ночь Мэллори оставался рядом с пострадавшим, а Буллок, не в силах заснуть, сидел в другом конце палатки, наконец-то получив возможность «с удовольствием выкурить трубку».

Во второй половине дня 23 сентября Говард-Бери, Уолластон и Морсхед без происшествий спустились с Лхакпа-Ла в лагерь на высоте 6 километров. Разница в 600 метров по вертикали была поразительна, как и «роскошь» экспедиционной жизни: теплые палатки, нормальные походные постели, хорошие еда и вода. Спали все хорошо, кроме начальника экспедиции, которого разбудил носильщик, распевавший молитвы посреди ночи. Утром в лагере повисло напряженное ожидание. Уолластон как врач с самого начала не одобрял идею подъема на Северное седло. Рэберн все еще тешил себя иллюзией, что сыграет какую-то роль в экспедиции. Обычно невозмутимый Морсхед был огорчен несколькими письмами Хинкса, написанными в весьма раздраженном тоне, – секретарь Комитета Эвереста требовал меньше заниматься восхождениями и больше – геодезической работой, потому что комитет отчаянно нуждался в карте. Говард-Бери просто беспокоился о своих людях. В течение дня он наблюдал за горой и видел, как усиливается ветер и как с каждым часом снежные флаги, сдуваемые со склонов горы и окрестных хребтов, становятся все длиннее. Вскоре Лхакпа-Ла исчез в белой пелене, и можно было только гадать, в каких условиях оказалась передовая группа на Северном седле.

Следующий день выдался теплым и ярким, и британцы даже позавтракали на улице. Говард-Бери отправился на прогулку и поднялся чуть выше лагеря, откуда открывался «превосходный вид на Эверест и Макалу с их ужасающими обрывами и красиво рифленными снежными склонами». Но в верхней части гималайских гигантов ветер не унимался по-прежнему, и «гребни Эвереста белели в ореоле сдуваемого снега». Только значительно позже Говард-Бери узнал, что это типичная сезонная погода. Когда муссон подходит к концу, шквальные ветры обрушиваются на Гималаи с северо-запада, особенно сильно они дуют на высотах более 7 километров. Взойдя на Северное седло в последнюю неделю сентября, группа Мэллори, по сути, оказалась едва ли не в эпицентре урагана.

После прогулки начальник экспедиции грелся на солнце с чашкой чая, не спуская глаз с Лхакпа-Ла. Внезапно на перевале появились черные точки, которые медленно двинулись вниз. Уолластон с облегчением насчитал 13 человек, цепочкой шедших по леднику. Они с Говардом-Бери следили за их продвижением до полудня.

Обратный путь передовой группе дался нелегко. После второй тяжелой ночи на ветру и холоде у Уилера теперь сильно болели ноги, и Мэллори отбросил все мысли о повторной попытке подъема на Северное седло. Похоже, только он был в форме. Носильщики передвигались с трудом, состояние Уилера не могло не беспокоить. То, что Мэллори ждал рассвета 25 сентября, чтобы принять окончательное решение, возможно, показывало растущую одержимость, которая вскоре станет доминирующей и приведет его к смерти. По словам Уилера, они выдвинулись в 8:15 утра, Мэллори пошел первым. Ветер не стихал, поэтому он повел группу к скальному гребню южнее Лхакпа-Ла, где носильщики могли бы иметь под ногами надежную опору. Медленно, шаг за шагом, они поднимались к перевалу, а ветер все усиливался. В какой-то момент Дорджи Гомпа отстал, и Буллоку с Горангом, которые сами едва шли, пришлось вернуться, чтобы спасти отставшего. Уилер и Мэллори шли впереди, ведя в связке носильщиков.

Когда люди наконец поднялись на перевал спустя почти пять часов после выхода, налетел снежный вихрь такой силы, что все от страха застыли, задыхаясь и не зная, куда податься, вперед или назад. Несколько носильщиков были на грани паники. Мэллори подвел их к укрытию в углублении, где раньше стояли палатки высотного лагеря. Они дрожали, стоя спиной к ветру, возле тайника с припасами, оставленного партией Говарда-Бери. «Вдруг, – вспоминал он позже, – мы разом подтащили все припасы к краю, столкнули их и смеялись, как дети, наблюдая, как они, подпрыгивая, катятся примерно метров на 200 вниз». Эта выходка придала сил, она символизировала окончание экспедиции.

Все следы на леднике от Лхакпа-Ла оказались под слоем свежего снега. Он был глубоким, и спуск с седловины получился долгим, а последний подъем на 90 метров от ледника до лагеря – мучительным. Уилер пришел «около четырех дня, очень уставший, но довольный». Буллок появился незадолго до заката, а вскоре подошел и Мэллори. «Мне понравилась прогулка, – писал Уилер Долли вечером, – но, если пришлось бы вновь пойти на перевал, я бы как следует утеплил ноги». Буллок в своем дневнике размышлял о товарищеской обстановке в лагере: «Мы провели приятный вечер – последний вечер перед фактическим завершением экспедиции». А Мэллори писал Рут: «Сомневаюсь, что хоть одно подобное восхождение совершалось с меньшим запасом прочности, чем у нас. Я вел за собой всю партию до конца».

Можно было ожидать, что после таких испытаний участники экспедиции отдохнут, спустятся в нижний лагерь, а затем вернутся в Кхарту и начнут планировать долгий поход через Тибет в Индию. Вместо этого люди просто разошлись, словно игроки по окончании долгого матча. 26 сентября Уилер, Уолластон и Говард-Бери отправились на юг, в долину Кама, через перевал Карпо-Ла. Уилер еще не бывал здесь. Несмотря на больные ноги, он упорно выполнял свой долг и установил станции и на Карпо-Ла, и на Шао-Ла, и в нескольких промежуточных пунктах. Говарда-Бери что-то влекло обратно в долину. Он поднялся на горную гряду между Макалу и Эверестом на отметку 6700 метров, доказав в первую очередь самому себе, что имеет хорошие задатки альпиниста, хотя Мэллори сомневался, что ему удастся. Уолластона, конечно же, более всего интересовали растения. И он вообще был рад уйти с больших высот. «Воздух в Тибете прекрасен, бодрит, – писал он позже, – но это не мое, не моя страна».

Буллок остался в верхнем лагере еще на сутки, пока последние носильщики спускались с Лхакпа-Ла, и пока еще 20 кули, которые должны были спустить снаряжение и оставшиеся припасы, не прибыли из Кхарты. Утром 26 сентября Мэллори и Морсхед спустились в долину, чуть позже Буллок и Рэберн догнали их, прибыв на базу 28 сентября как раз к обеду.

Буллок давно планировал отправиться назад вместе с Мэллори по самому короткому пути – на юг от Кампа-Дзонга через Серпо-Ла в долину Тисты и вниз, в Гангток и Дарджилинг. Но даже он удивился скорости Мэллори – тот хотел выступить уже утром 30 сентября. Таким образом, у Буллока остался всего день, чтобы попрощаться с дзонгпёном, забрать несколько сувениров (серебряное молитвенное колесо, старый меч и буддийскую тханку) и собрать вещи для трехнедельного путешествия. Как отметил Мэллори в записке Рут 29 сентября, «теперь домой на всех парах».

Говард-Бери вернулся из долины Кама поздно вечером 30 сентября и был шокирован, узнав, что Мэллори и Буллок ушли всего несколькими часами ранее, не попрощавшись. Он поручил им спустить все запасы из высотных лагерей в долине Кхарта, но они, очевидно, доверили эту задачу Гьялцену Кази и Чхетену Вангди. Руководитель экспедиции был настроен не очень благодушно, когда 2 октября писал Хинксу в Королевское географическое общество: «Мэллори и Буллок оказались совершенно бесполезны. Они никогда не пытались помочь, а теперь так торопятся вернуться в цивилизацию, что просто ушли. Им обоим не нравится Тибет и мелкие неудобства, связанные с путешествием». Во втором письме, написанном в тот же день, Говард-Бери пожаловался на альпинистов Янгхазбенду.

Но Мэллори было все равно. Он не видел семью уже пять месяцев. Его дочерям было соответственно 6 лет и 4 года, он пропустил дни рождения обеих девочек, которые родились с разницей в три дня в сентябре, и первый день рождения сына. Мэллори действительно нес на своих плечах бремя восхождения и делал все возможное для достижения успеха. Лишь время и история покажут, сколь тесно он связал свою судьбу с Эверестом. Но когда он отправился в обратный путь в последний день сентября, его мысли были только о доме.

Оставшиеся участники разошлись в разные стороны – кто завершал работу, а кто удовлетворял в последнюю минуту желание увидеть новую страну. К ужасу Уолластона, не слишком выносливый Рэберн 1 октября отправился в четырехдневный поход по долине Кама. Морсхед отбыл из Кхарты днем позже вместе с Гуджаром Сингхом вверх по Пхунг-Чу, чтобы завершить изыскательские работы к северу от Тингри на южных берегах Брахмапутры. Херону тоже предстояло заполнить кое-какие пробелы в геологической съемке. Они с Морсхедом планировали нагнать экспедицию в Шилинге, в четырех днях пути от Кампа-Дзонга.

4 октября Рэберн вернулся из своего вояжа, на следующий день основной экспедиционный отряд в составе 4 сагибов и 150 носильщиков свернул базовый лагерь и отправился в путь. После Кампа-Дзонга Уилер, Херон и Рэберн пошли на юг вслед за Мэллори и Буллоком через Серпо-Ла в Сикким. Говард-Бери и Уолластон с основной частью запасов продолжили путь на восток до Пхари, чтобы затем пойти в Дарджилинг через долину Чумби и британское торговое представительство в Ятунге, где чуть более года назад, 14 августа 1920 года, Говард-Бери встретился с Чарльзом Беллом и попросил у него помощи для разведки Эвереста. Теперь, когда начальник экспедиции прибыл в Ятунг, отряд 90‐го пенджабского полка в полном составе выстроился, чтобы воздать почести и отметить таким образом достижения экспедиции.

Один за другим участники покидали Тибет и возвращались домой через Индию. Буллок встретился со своей женой Элис 8 октября в Лачене в верхней части долины Тисты, где монахини выхаживали Рэберна после того, как он едва не умер. Морсхед прибыл в Дарджилинг 16 октября, здесь его ждала жена Иви, беременная вторым ребенком, и маленький сын, который совсем не помнил своего отца. Долли дождалась своего мужа Уилера 19 октября. Они переночевали в Пашоке и на следующий день спустились в Дарджилинг. В тот же день прибыли Рэберн и Херон. Говард-Бери и Уолластон вернулись в цивилизацию последними и оказались в Дарджилинге только 25 октября, через 20 дней после ухода из Кхарты.

К тому времени Мэллори уже давно уехал. Он написал Рут 20 октября из Бенареса, промежуточной остановки на железной дороге из Дарджилинга в Бомбей, подтвердив, что его корабль Malwa отплывает 29 октября и должен прибыть в Марсель 12 ноября. Мэллори писал о всяких мелочах, начиная от экскурсий вдоль Ганга, покупке шелка до мелких недомоганий, которые начались после спуска с Тибетского нагорья: распухшего горла и ревматических болях в ногах. Он ничего не написал об Эвересте, хотя знал, что уже обсуждается новая экспедиция на гору. За четыре дня пребывания в Дарджилинге, которые Мэллори назвал «очень веселым временем», его чествовали на вечеринках, и не было отбоя от женщин, желавших потанцевать с ним на официальном балу у лорда Рональдсея. 15 сообщений Говарда-Бери в Times, подготовленных в Лондоне Джоном Бакеном, вызывали ажиотаж всякий раз, как публиковались. Эти депеши, отправленные из экзотического Тибета сначала курьером, а потом по телеграфу, все равно поступали с большими перерывами, что лишь усиливало напряжение и разжигало воображение британцев не хуже романов Диккенса. Права Times на эксклюзивные материалы побуждали всю остальную прессу как в Британии, так и в Индии изворачиваться и приукрашивать действительность, что в конечном счете только возвышало приключение в общественном сознании.

Артур Хинкс, этот «Свенгали Эвереста»‌[105], бомбардировал письмами команду исследователей, в частности донимая Уилера и Морсхеда требованиями и просьбами предоставить карты. «Нам не на что полагаться, – писал он Морсхеду 12 октября, – кроме как на туманные сообщения в телеграммах и бессистемные названия, написанные карандашом на обратной стороне фотографий. Мы не можем понять запутанную географию ледника Восточный Ронгбук, верховьев долины Кхарта, нескольких перевалов на Северном гребне и его продолжении, то же касается и Северо-восточного гребня».

«Боюсь, вы, скорее всего, плохо представляете трудности, с которыми нам пришлось столкнуться из-за ужасной погоды… В августе мы сами еще не до конца разобрались в географии долин Восточного Ронгбука и вряд ли могли послать вам информацию, которой не имели», – отвечал Морсхед.

Хинкса это не остановило, в ответном письме он писал: «Мы начинаем отчаиваться и боимся, что вообще от вас ничего не получим».

В публичной плоскости дела обстояли иначе. Участников экспедиции, в частности геодезистов, приветствовали за выдающиеся достижения. Более 31 тысячи квадратных километров неисследованной территории были нанесены на карту в масштабе четверти дюйма, а еще 62 тысячи квадратных километров ранее исследованных земель были картографированы с гораздо большей точностью. Уилер со своей фототехникой картографировал более 1,5 тысячи квадратных километров территорий, непосредственно прилегающих к Эвересту, в самом сердце горного массива, в масштабе одного дюйма[106]. Уже одно это было серьезным техническим прорывом. Стоимость работ для Индийской геодезической службы измерили с бюрократической точностью, получилось 3,9 рупии за квадратную милю – выгодная сделка для империи, которую по достоинству оценил даже Хинкс, известный своей скупостью.

Еще до отплытия участников из Бомбея предварительную цветную карту отправили Комитету Эвереста. К концу ноября Уилер, все еще находясь в Дарджилинге, завершил составление примерной карты района Эвереста в масштабе полдюйма. Всю зиму он провел в Дехрадуне и работал, не поднимая головы, над созданием окончательного варианта карты в масштабе одного дюйма. Когда три листа карты получили в Лондоне вместе со всеми координатами и высотами, отмечалось, что погрешность точек пересечения была в пределах одной-двух секунд по широте и долготе и в пределах 15 метров по высоте. Учитывая условия на горе, точность измерений Уилера оказалась поразительной. Его карта станет основой для всех последующих картографических работ в регионе. Уолластон, с некоторым презрением думавший о Хинксе и других членах Комитета Эвереста, сидевших все это время в мягких креслах, специально написал в своем публичном отчете для Королевского географического общества: «Лишь те, кто побывал на этих высотах, могут понять, какого труда стоила эта работа».

Из всех многочисленных достижений экспедиции – открытия новых видов растений и насекомых, геологических исследований Херона, имевших серьезные последствия, расширения британского присутствия на всей северной стороне Гималаев – было одно, которое Мэллори не мог выбросить из головы, пока добирался домой через огромные пространства Индостана. Экспедицию отправили к Эвересту в то же время, когда наступает высокий сезон в Альпах, видимо, по наивности кто-то посчитал, что и для Гималаев это время будет оптимальным. Таким образом, участники экспедиции впервые достигли горы лишь в июне, и работать в окрестностях Эвереста пришлось в самый разгар муссона – наиболее неблагоприятное время, за исключением конца сентября, когда дуют ураганные ветры. Альпинисты и исследователи испытали на собственной шкуре и то и другое, и весьма примечательно, что все, кроме Келласа, вернулись живыми. Как писал Морсхед Джеку Хазарду, своему второму командиру на Сомме и прекрасному альпинисту, которого не взяли в экспедицию 1921 года из-за военных ран, «похоже, что май и июнь наиболее подходящие месяцы для восхождения, но я сомневаюсь, что удастся организовать экспедицию в мае 1922 года».

Однако именно этим уже вовсю занимался Комитет Эвереста. Янгхазбенд стремился не упустить волну общественного интереса, который мог ослабнуть, если следующую экспедицию отложить до 1923 года. Хинкс беспокоился, что Тибет, открывшийся благодаря Чарльзу Беллу, может закрыться вновь. Белл все еще был в Лхасе, ведя секретные переговоры, и продолжал заниматься этим, пока экспедиция находилась в стране. Хотя инициативы Белла поддерживал Далай-лама XIII, против ожесточенно выступало консервативное настроенное духовенство.

Белл помог экспедиции, но ради исследования Эвереста он не собирался поступаться ни британскими интересами, ни тем более ставить под угрозу свою безопасность и положение. Жалобы на поведение альпинистов привели его в ярость. 13 октября, то есть уже довольно поздно, он приказал Говарду-Бери, который двумя неделями ранее отбыл из Кхарты, прекратить убийство животных. Исследовательская работа Морсхеда стала огромной дипломатической проблемой. Еще до того, как экспедиция начала путь к Эвересту из Дарджилинга, Белл через Министерство иностранных дел дал специальные указания Индийскому геодезическому управлению, чтобы Морсхед не проводил изыскательских работ «вдали от основных путей и окрестностей Эвереста, чтобы не вызвать подозрений у тибетцев». 29 марта 1921 года глава Индийского управления полковник Чарльз Райдер, знавший о требованиях Белла, написал Янгхазбенду, потребовав, чтобы в прессу не просочилось никаких упоминаний о географических исследованиях. Однако Хинкс и Королевское географическое общество поступили с точностью до наоборот. Янгхазбенд получил довольно язвительную записку от Бейли через две недели после возвращения альпинистов в Англию: «Белл не очень-то рад. Он считал, что основное это Эверест, а экспедиция занялась картами».

Геолог Херон не менее сильно оскорбил чувства тибетцев. 28 сентября, через четыре дня после штурма Северного седла, Чарльз Белл получил письмо от тибетского премьер-министра с жалобой от властей Шегара. Утверждалось, что постоянные перемещения британцев беспокоят монахов и отшельников в Ронгбуке, кроме того, отмечалось, что альпинисты выкапывали из земли драгоценные камни, бирюзу и рубины в священной долине Ронгшар и в Шегар-Дзонге. «Мы согласились на исследование Эвереста, – писал премьер-министр, – но это согласие используют как предлог для раскапывания земли и добычи камней из самых священных холмов Тибета, населенных свирепыми демонами. Могут вспыхнуть смертельные эпидемии и среди людей, и среди скота. Пожалуйста, не позволяйте вашим исследователям делать сверх позволенного и добейтесь их скорейшего ухода».

Белл понимал, что никаких драгоценных камней участники экспедиции не крали и не занимались добычей полезных ископаемых, но он знал и тибетский дипломатический этикет, и тибетскую культуру, и объяснение Херона не доставило Беллу радости, особенно в свете эпидемии скарлатины, которая охватила Тибет в последние месяцы 1921 года. «Вынужден заявить, – писал Херон, – что никоим образом не нарушал покоя демонов. Я не занимался добычей ископаемых, а легкого постукивания молотком, уверен, недостаточно, чтобы встревожить даже самых робких представителей подземного братства. Может, это Уилер виноват из-за его склонности сооружать чортены и ставить станции? Однако в следующий раз я изгоню демонов благочестивым припевом тибетской мантры под аккомпанемент молотка».

Именно такое отношение привело Белла в ярость и стало причиной того, что ни один геолог, особенно Херон, не будет более сопровождать следующие экспедиции на Эверест. Также, учитывая пожелания тибетцев, в состав новых экспедиций не войдут сотрудники Индийского геодезического управления. Натуралист сможет поехать, но только при условии, что ни одно животное, птица или насекомое не пострадают.

Все члены Комитета Эвереста прекрасно понимали влияние Белла как в Лхасе и Калькутте, так и в Министерстве иностранных дел в Лондоне, поэтому начали активно действовать. 3 ноября, когда Мэллори еще плыл на корабле по Индийскому океану домой, Хинкс написал Уолластону о «срочной необходимости продолжать работу, поскольку ситуация в Тибете может измениться». В тот же день Хинкс отправил письмо Мэллори, сообщая, что вторая экспедиция состоится в 1922 году и что уже определены даты. Чтобы отправиться из Дарджилинга к горе 21 марта, альпинисты должны были отплыть из Англии 1 марта, то есть до начала новой экспедиции оставалось чуть более трех месяцев. Местность разведана. Это будет сугубо альпинистское мероприятие, все восходители отправятся на ледник Восточный Ронгбук и Северное седло, а все силы будут брошены на достижение вершины. Хинкс надеялся не только на то, что Мэллори снова поедет в Тибет, но и на то, что большую часть января и февраля 1922 года он проведет, разъезжая по стране с лекциями и собирая средства для новой экспедиции. Написал Мэллори и Янгхазбенд: «Мы не можем ждать 1923 года. Интерес общественности к Эвересту сейчас настолько высок, что нельзя допустить его охлаждения. Мы очень надеемся, что в следующем году вы снова отправитесь к горе».

Мэллори ответил уклончиво. «Я заеду к вам, как только вернусь домой, – написал он Хинксу 10 ноября. – Но когда это будет? Моя жена должна сначала хоть немного отдохнуть на юге Франции, она этого заслуживает. Между нами: мне до смерти надоели путешествия и путешественники, отдаленные регионы, поезда и корабли, яркое солнце, иностранные порты, темнокожие лица. Я хочу видеть только свой маленький дом, а уже потом, может быть, пройтись по Пэлл-Мэлл, насладиться красотой площади Сент-Джеймс и прогуляться по району Блумсбери в тумане».

На самом деле Мэллори был потрясен. Когда пароход подошел к Марселю, где ждала Рут, Мэллори написал записку своей сестре Эви, в ней сквозит отчаяние: «Они не могут организовать новую экспедицию так скоро, тем более я сообщил им, что не стоит пытаться лезть на гору без восьми первоклассных альпинистов. Они не сумеют найти восьмерых, на это, возможно, уйдет год. Но Хинкс хочет знать сейчас, пойду ли я снова. Когда они потребуют ответа, я скажу, что пусть сначала получат согласие остальных семи. Пусть изучают список членов Альпийского клуба, а потом пишут письма с просьбой высказать мое мнение о различных кандидатах. Я не поеду в следующем году, как говорится, за все золото Аравии».

На следующий день, 11 ноября, отмечалась третья годовщина окончания войны. По всей Британской империи мужчины и женщины застыли в минуте молчания. Ритуал поминовения, который соблюдали капитан, команда и пассажиры на борту, вызвал у Мэллори еще более сильную тоску по дому, семье и друзьям. «Бог с ними, с Эверестом и дикой красотой, – писал он своему старому товарищу по Кембриджу Дэвиду Паю, заимствуя некоторые строки из письма Хинксу. – Я устал от путешествий и путешественников, далеких стран и невоспитанных туземцев, поездов и кораблей, сверкающих мавзолеев, иностранных портов, темнокожих лиц и ослепительно яркого солнца. Я хочу увидеть знакомые лица и, возможно, Блумсбери в тумане, а потом английскую речку и скот, пасущийся на лугах».

Он был благодарен просто за то, что остался жив. Сожаление, возникшее после отступления с Эвереста, сошло на нет при зрелом размышлении. В письме другу и наставнику Джеффри Янгу Мэллори благодарил Бога за то, что условия на Северном седле были настолько тяжелыми, что не возникло соблазна идти дальше: «Мы вернулись без происшествий. Суть не в том, что что-то нехорошее могло произойти выше, а в том, что оно случилось бы совершенно точно. В конце концов, наша жалкая компания совершенно не подходила для восхождения».

Но, вспоминая день, когда они так близко подошли к смерти, Мэллори не мог не задуматься над тем, кто бы мог стать его спутником, если он примет предложение Хинкса и пойдет на Эверест в 1922 году. Буллок был вынужден вернуться на свой дипломатический пост в Гавре. Уилер, получив восемнадцатимесячный отпуск, впервые с начала войны поехал домой, в Канаду. Рэберн, по понятным причинам, уже не попадет в Тибет, как и Херон. Уолластону Тибет не понравился, кроме того, он не был альпинистом. Морсхед точно хотел снова побывать на Эвересте, и конечно, его стоило взять при условии, что он откажется от всех геодезических работ и получит согласие Белла и тибетских властей.

Говард-Бери провел вдали от Ирландии и родных мест почти два года и, как знал Мэллори, жаждал вернуться домой. Начальник экспедиции написал Хинксу еще 2 октября из Кхарты, что не собирается участвовать в следующей экспедиции, так как это стало бы для него третьим сезоном, проведенным в Гималаях. Говард-Бери подтвердил эту позицию в письме от 6 ноября, отправленном из Дели: «В следующем году хочу остаться дома и понять, как решится ирландский вопрос и какие последуют события».

Мэллори знал, что Хинкс под давлением Янгхазбенда еще в феврале 1921 года пообещал, что руководить следующей экспедицией будет Чарльз Брюс, и Говард-Бери тогда же поддержал это решение. Но это произошло задолго до того, как британцы получили опыт восхождения на Эверест, до смерти Келласа и до провала Рэберна как руководителя альпинистской партии. И Говард-Бери, и Мэллори уважали генерала, но его выбор не внушал доверия и свидетельствовал о том, что члены Комитета Эвереста ничему не научились по итогам экспедиции 1921 года. Говард-Бери, намекая на Брюса, которому в 1922 году должно было исполниться 56, писал о необходимости «медицинского обследования каждого участника следующей экспедиции и исключении всех, кому за 50». 3 ноября Хинкс сообщил Говарду-Бери, что генерала осмотрели врачи с Харли-стрит Ларкинс и Андерсон и признали его годным, несмотря на ранения и высокое давление. Как будто желая усилить оскорбление, Хинкс публично объявил о назначении генерала Брюса начальником второй экспедиции еще до отплытия Говарда-Бери из Индии, дав прессе возможность поспекулировать, что ирландца освободили от должности за какие-то недочеты.

По правде говоря, Хинкс тоже сомневался насчет здоровья генерала. В письме от 14 июля 1921 года он настоятельно рекомендовал Говарду-Бери отправиться во вторую экспедицию в качестве заместителя Брюса. С некоторой горечью Говард-Бери, так много сделавший для того, чтобы экспедиции вообще стали возможными, и который как никто другой из участников почувствовал и проникся мистической атмосферой Тибета, написал Хинксу последнее письмо относительно Эвереста, отметив: «Я рад, что все закончилось и что теперь я могу снова уйти в тишину и безвестность». На самом деле его вклад в исследование Эвереста никто не забыл. В 1953 году, когда Эдмунд Хиллари и Тенцинг Норгей совершили первое восхождение на Эверест и благополучно спустились, новость об этом событии скрывали от британской прессы целые сутки, чтобы сообщить ее как раз к коронации королевы Елизаветы II. Только два человека во всей Великобритании были извещены об успехе заранее – королева-мать и подполковник Чарльз Кеннет Говард-Бери.

Зимой 1921 года Мэллори стал главным действующим лицом эпопеи об Эвересте. Он знал, что те самые врачи, которые одобрили кандидатуру генерала Брюса, всего несколькими месяцами ранее признали непригодным Джорджа Финча, который тем же летом установил рекорд в Альпах. Финч должен быть в числе участников экспедиции, настаивал Мэллори, поскольку это лучший ледолаз Британии. На ум приходили и другие кандидатуры, которые рассматривались еще на этапе отбора участников для первой экспедиции. Например Джон Ноэль, если ему удастся получить отпуск у военного командования. Помимо прочего это была бы дань уважения доктору Келласу, близкому другу и наставнику Ноэля. Джеффри Янг неизменно высоко отзывался о способностях Артура Вейкфилда, который отказался от приглашения в 1921 году. Смущал возраст Вейкфилда, но он мог выступать и как врач, и как альпинист. Мэллори надеялся, что удастся уговорить его вернуться из канадской глуши. Том Лонгстафф тоже мог бы поехать, но его отправили в экспедицию на Шпицберген. В 47 лет он, конечно, был слишком стар, но в 1922 году мог бы работать в экспедиции врачом. Говард Сомервелл являлся более подходящей кандидатурой: врач с прекрасной репутацией, которому было всего 32. К списку вскоре добавились и другие кандидатуры: Тедди Нортон, которого еще в детстве научил лазать в Альпах его дед сэр Альфред Уиллс – один из основателей Альпийского клуба; Билл Стратт, опытный гид и солдат; Ноэль Оделл – еще один сильный альпинист, который, как Стратт и Джон Ноэль, полностью восстановился после травм и ранений, полученных на войне.

12 ноября, когда корабль Мэллори вошел в порт Марселя, он написал Хинксу еще одно уклончивое письмо, сообщив, что отложил решение, присоединяться к экспедиции 1922 года или нет, до личной встречи в Лондоне. Но в этом же письме, написанном, по всей видимости, уже после встречи с любимой Рут, Мэллори нашел время, чтобы дать подробный отзыв о снаряжении экспедиции. Так, он высказался в пользу палаток Мида, а не Маммери, так как в первые легче забираться и выбираться из них. Спальные мешки были прекрасными, солнцезащитные очки – отличными, смазка для лица Gletscher Crème и китовый жир – незаменимы. А вот рюкзаки оказались очень плохими, это были слишком маленькие, «простенькие квадратные мешки из плохого материала». Печи Primus оказались фактически бесполезны на высоте более 6 километров. Зубья кошек были чересчур длинные, снегоступы – бесценны, лыжи участники экспедиции не использовали ни разу. Мэллори отправил отчет и пошел гулять с женой под теплым средиземноморским солнцем. Четыре дня спустя он снова напишет Хинксу после посещения древнеримского акведука Пон-дю-Гар: «Не помню точно, что писал в спешке из Марселя, но, пожалуйста, не говорите членам Комитета, если возникнет вопрос, что я не хочу ехать… Это не так. Я чувствую, что, несмотря на многие препятствия, которые существуют на Эвересте, у нас все-таки есть шансы».

Первые послевоенные годы Джон Моррис провел в Индии, живя в 160 километрах к северу от города Лакхнау, недалеко от границы с Непалом. Он вспоминал, что пытался «без особого успеха привести свою хаотичную жизнь в порядок». Будучи офицером гуркхского полка, Моррис вполне мог жить как сагиб – в комфорте и роскоши, как и подобало военному Британской империи. Но он предпочел поселиться в палатке возле развалин заброшенной военной части, где пахло смертью, а сады заросли бурьяном. Бильярдный стол в одном из помещений покрылся желтой плесенью, штукатурка на стенах была вся в трещинах и местами осыпалась. Слуга-индиец бросил этого странного англичанина, не желавшего жить, как полагалось европейцу, и Моррис взял в услужение парня-гуркха, совсем необученного манерам.

Теперь это была далекая от войны жизнь с мелкими бытовыми проблемами, но, по сути, Моррис словно находился на распутье: прошлое хотелось забыть, а будущее оставалось слишком неопределенным. Он вообще был не похож на солдата. О стратегии он знал мало, а о том, как сражаться в ближнем бою, – очень много. Вследствие сильной близорукости он почти не видел без очков, но в рукопашной всегда выходил победителем. Моррис являлся кадровым офицером, не имевшим, однако, никаких военных амбиций: «Годы войны воспитали во мне отвращение к фронтовому обществу и братству. Я чувствовал острую потребность отдалиться от всего этого».

Его навязчивой идеей стал Тибет. Моррис выучил тибетский и непальский языки, проштудировал все доступные книги и отчеты о регионе и через знакомых искал и находил информацию о маршрутах во внутренние районы страны. Несмотря на жизнь в индийской глуши, он пристально следил за перипетиями первой эверестовской экспедиции и несколько месяцев переписывался с генералом Брюсом. Генерал хотел включить Морриса в состав экспедиции 1922 года, но отпуск офицеру на действительной службе давали очень неохотно. В конце концов Брюс обратился в высшие военные инстанции Британской Индии, надавил, и вскоре из Дели в часть пришла телеграмма с указанием освободить Морриса. Его командир согласился только при условии, что месяцы отсутствия будут засчитаны как домашний отпуск. Это означало, что Моррису придется ждать три-четыре года, прежде чем получится поехать в Англию и увидеть родителей. Тем не менее Моррис согласился. Он не был дома с 1915 года и не испытывал большого желания оказаться там снова[107].

В отличие от многих сверстников Моррис не поддался военной лихорадке, охватившей Лондон летом 1914 года. Сухое и деревянное лицо лорда Китченера, глядящее с каждого военного плаката, напоминало лицо фанатичного ветхозаветного пророка, который «отрастил усы и надел костюм для маскарада». Моррис не испытывал никакого желания идти служить. Причиной, по которой он все-таки записался в армию, стали должность банковского клерка и скука. Моррис получил, по его мнению, вопреки всякой военной целесообразности, офицерский чин и отправился служить в 5-й Лестерширский полк. Перед отъездом во Францию он попытался развлечься с девушкой из Ноттингема, но, оставшись с женщиной наедине, он испугался и понял, что ничего не выйдет, и выбежал из номера. На следующее утро Моррис отправился к врачу, уверенный, что подцепил какую-нибудь страшную болезнь, несмотря на то что даже не успел снять штаны. Ему было всего 19. Он любил рисовать, а его страстью была музыка – «изысканная палитра звуков» Дебюсси и гений Рахманинова, на выступлении русского композитора и пианиста в Лондоне Моррис побывал.

Он оказался на фронте страшной весной 1915 года и первое яркое впечатление получил почти сразу же, заблудившись в системе окопов. Пытаясь найти дорогу обратно, Моррис подошел к радисту в наушниках, который стоял один, прислонившись к стенке траншеи, и, казалось, что-то слушал. На самом деле мужчина был мертв, хотя на теле не было видно ни царапины. Моррис в ужасе отпрянул, но затем, к своему стыду, начал смеяться. Уже скоро такую реакцию он считал нормальной.

Через несколько месяцев службы Моррис получил приказ возглавить ночной рейд на немецкие позиции. Несколько дней он разведывал местность, выползая из окопа с наступлением темноты и пробираясь по грязи в высокой траве, «сдобренной» мертвецами 1914 года. Тут мирно соседствовали останки французов и бельгийцев в лохмотьях красного и синего сукна, немцев в серой форме и британцев в истлевшем хаки. В ночь атаки 20 подчиненных Морриса погибли, еще 20 получили ранения, а рейд ничего не дал. Выжившие вернулись, не добыв полезной информации и не захватив пленных. Солдаты взвода, занимавшего позиции по соседству, «сумели принести немецкую каску с запекшейся кровью и мозгами, ее владельца, по всей видимости, разорвало на куски».

На следующий день Морриса отпустили в недельный отпуск. Когда он ехал на поезде в Кале, товарный состав на соседней колее сошел с рельсов. В результате аварии паровоз воинского эшелона взорвался, и пламя охватило первые вагоны, битком набитые солдатами. По счастливой случайности Моррис находился в конце состава и отделался ушибами и царапинами. Для тех же, кто ехал впереди, спасения не было. «Крики людей, оказавшихся в ловушке в горящих искореженных вагонах, ужаснули меня так, как никогда не ужасала война. Эта долгая агония – неподобающая смерть для солдата, она так не похожа на быструю гибель в бою».

Он добрался до Лондона тем же вечером и вместе с матерью пошел в театр «Альгамбра» на популярный мюзикл The Bing Boys. Но перед глазами по-прежнему стоял горящий поезд. «Я дотерпел до середины представления, но больше не мог этого вынести, и мы уехали», – вспоминал он. Как и многим солдатам, вернувшимся с бойни, Моррису было теперь нелегко находиться с родителями. «Казалось, говорить более не о чем, – объяснял он. – Я вернулся из мира, который они понять не могли, и считал дни до конца отпуска». Когда Моррис шел на вокзал, чтобы ехать обратно в часть, его задержал представитель военной полиции, никогда не бывавший на фронте, и строго отчитал за подвернутые брюки. Это было нарушение правила, которое придумали тыловые вояки, пока Моррис находился на передовой.

Он догнал свой батальон в Марселе – солдат перебрасывали в Египет, что все они считали неожиданным избавлением от «жуткой жизни в окопах». Но в последний момент, когда половина личного состава уже погрузилась на суда, тем, кто все еще находился на берегу, приказали садиться в поезда и отправляться на север Франции, на линию фронта в Гоммекурском лесу. Это была весна битвы на Сомме. Несколько недель Моррис и подчиненные спали днем и подносили боеприпасы ночью, но однажды рядом с ним разорвался снаряд. Моррису сильно повезло – он получил незначительное ранение. В полевом госпитале капеллан настоятельно просил и даже умолял его причаститься. Моррис отказался. После выздоровления его отправили в гущу сражения. Вечером 30 июня он получил приказ отойти непосредственно с линии фронта и занять позицию в траншеях поддержки в нескольких сотнях метров в тылу. Моррис ждал всю ночь, ничего не зная о судьбе своего отряда, немцы вели плотный обстрел из артиллерии, и снаряды ложились все ближе. В какой-то момент солдат, находившийся неподалеку, был тяжело ранен – большой осколок фактически отсек ногу. Морриса поразило отсутствие крови. Юноша умер стоически, без жалоб.

Вскоре в траншею начали приходить раненые, среди них оказался и сержант взвода Морриса, который за время утренней атаки, казалось, постарел лет на 20: пепельного цвета лицо его было перепачкано кровью, а одежда пропитана ею, он истерически кричал. Почти все, кто пошел в атаку из передовых траншей, погибли, не удалось отвоевать ни сантиметра территории. Такая ситуация была во всех секторах этого участка фронта. Всюду виднелись тела, втоптанные в грязь, мешанина из конечностей и расщепленных бревен разбитых блиндажей – «фрагменты тел были разбросаны по ничьей земле, словно какой-то огромный пикник пошел не по плану».

Ночью Моррис и другие уцелевшие занимались поиском и извлечением останков, чтобы похоронить их. На рассвете над полем боя повис едкий туман. Люди ходили, не боясь врага, словно в трансе, как сомнамбулы. Моррис писал: «Все звуки стихли, оглушительная тишина стояла над взрытым воронками лунным пейзажем».

Накануне 21-го дня рождения Моррис дотащил на себе изувеченного солдата в медпункт. Передав пострадавшего медикам в госпитальной палатке, он застыл – смесь тошнотворного запаха гангрены и эфира поразила его. Появился хирург, сказавший, что, если Моррис решил остаться, ему вряд ли понравится то, что он увидит. И Джон поспешил назад, на передовую. В последующие дни все вокруг пропиталось чудовищной вонью разлагающейся плоти. На жаре тела вздувались, а лица приобретали необычную зеленоватую бледность. «Эти картины преследуют меня до сих пор, – писал позже Моррис, – особенно когда остаюсь один ночью в лесу».

Довольно быстро все, кого он знал на фронте, погибли. Оставалось только ждать своей очереди. Спасение пришло неожиданно. Неизвестно как в окопы попал информационный листок, предлагавший младшим офицерам подать заявку на переобучение с последующей отправкой в индийскую армию. Листовка была оформлена как рекламный туристический буклет, создавалось впечатление, что служба в Индии – один большой отпуск. Моррис ничего не знал о Востоке, однако точно было понятно одно: это не Франция.

30 марта 1917 года, когда британцы начали атаковать под Аррасом и строили планы летнего наступления под Пашендейлом, Моррис сидел в Лондоне перед военной комиссией и рассказывал, почему хочет попасть в индийскую армию. Один из генералов поинтересовался, отчего он не носит золотую полоску на рукаве, свидетельствующую о полученном в бою ранении. Моррис ответил, что те, кто действительно воюет, презирают такие знаки отличия. Генерал одобрительно кивнул, и Моррис получил билет на выход из войны и от почти верной смерти, которая ждала его на Западном фронте.

Военная служба в Индии в большинстве случаев означала отправку на Северо-западную границу. И тогда, и сейчас этот регион – очаг племенного насилия. Во время Первой мировой Афганистан сохранял нейтралитет, но в 1919 году правитель страны эмир Хабибулла-хан, почувствовав слабость британцев, приказал своей армии двинуться на Индию. Это наступление удалось остановить, но разгорелся пожар, на тушение которого уйдут годы и вся индийская армия[108]. В конце 1921 года Моррис снова оказался на войне, на этот раз на границе с Афганистаном, служа в составе полевых сил Вазиристана.

11 декабря он вел колонну с транспортом снабжения и войсками – пенджабцами и гуркхами – через стратегически важный горный перевал Спинчилла-Нарай, возле которого бойцы из племени махсудов устроили засаду. Моррис двигался в авангарде. Нападение произошло с тыла и застало британцев врасплох. Более сотни человек были убиты, включая старшего офицера, майора Пейджета, и командование перешло к Моррису. Когда враг фактически взял оставшихся в кольцо, ему ничего не оставалось, как пробиваться из окружения, бросив раненых. В какой-то момент, словно из ниоткуда, перед Моррисом появился афганец. Англичанин выхватил револьвер, но выстрела не произошло. Пистолет дал осечку, а Моррис обделался.

Только 30 человек спаслись, сумев добежать под защиту близлежащей крепости. Моррис хотел возглавить отряд для спасения раненых, но полковник, командовавший крепостью, запретил выход, опасаясь новых жертв.

Моррис взобрался на вышку часового, откуда открывался вид на равнину, но не увидел никакого движения, только недалеко в небе кружили стервятники в предвкушении пиршества. Он долго стоял там, «наблюдая за удлиняющимися тенями, оцепенев и будучи не в силах сдвинуться с места». «Когда опустились сумерки, я заметил одинокую фигуру, которая двигалась очень медленно и, по-видимому, с большим трудом. Когда человек приблизился, я понял, что это солдат из нашего отряда. Он был совершенно голый. Его ударили ножом в живот и отрезали мошонку, которая болталась, кровоточа, на обрывке кожи. Мы выбежали к нему, но он не мог говорить и, увидев нас, упал и потерял сознание».

На рассвете Моррис отправился с ротой на поле боя в надежде найти раненых. Но все бойцы были мертвы, над каждым из них жестоко надругались. Говорить было не о чем, требовалось отомстить.

Через два месяца после этого страшного сражения Джон Моррис окажется в отеле Everest в Дарджилинге, прикомандированный к экспедиции на Эверест 1922 года в качестве транспортного офицера. Почти никого из остальных участников он не знал. Он отбыл из Калькутты на почтовом поезде и быстро понесся через равнины Бенгалии. В горы состав начал подниматься уже в сумерках. Моррис видел, как молодые парни, сидевшие в кабине и на передке паровоза, сыпали горстями мелкий гравий на рельсы для лучшего сцепления.

Когда он, полностью измотанный дорогой, наконец устроился в гостиничном номере в Дарджилинге, в дверь неожиданно постучали. Прежде чем Моррис успел отреагировать, в комнату ввалился огромный англичанин и громко заговорил на непали, «в основном сыпя ругательствами и изрыгая непристойности, после чего разразился громовым хохотом». Это был руководитель экспедиции генерал Чарльз Брюс. Так состоялась их первая личная встреча. Позже Брюс признался, что его ужаснуло небритое лицо Морриса, который походил на кого угодно, только не на военного. Однако Моррис ответил на тираду Брюса шуткой на прекрасном непали, и это спасло положение.

Когда участники экспедиции собрались в Дарджилинге, некоторые из них увидели друг друга впервые. Поначалу люди держались довольно отчужденно, но позднее, на горе, все стало совсем иначе. Пока же велись формальные разговоры, каждый оценивал остальных. «В свойственной британцам манере, – вспоминал Моррис, – мы старались выяснить подробности биографии друг друга, не задавая прямых вопросов». Атмосфера была несколько напряженной отчасти потому, что изначально в экспедиции существовали две фракции: альпинисты и те, кто их поддерживал, то есть военные, выбранные генералом Брюсом с учетом их опыта службы в Индии и знания местных языков. «В первые дни восходители были склонны рассматривать нас, неальпинистов, как обслуживающий персонал, – отмечал Моррис, – но это быстро прошло, когда стало ясно, насколько экспедиция зависит от транспорта».

Колин Кроуфорд из Индийской гражданской службы оказался как бы меж двух лагерей, не принадлежа ни к одному из них. Все друзья называли его Ферди из-за необычайного сходства с царем Болгарии Фердинандом I. Кроуфорд служил с гуркхами во время войны, не будучи уже солдатом. Это был альпинист с достаточно большим опытом – семь сезонов в Альпах и несколько восхождений в Кашмире. В 1920 году Кроуфорд сопровождал Гарольда Рэберна во время исследования Канченджанги. В экспедицию на Эверест тридцатидвухлетнего Кроуфорда взяли, как и Морриса, транспортным офицером, он, по оценке Брюса, оказался «очень веселым, но совершенно бесполезным», приличным скалолазом, но «безнадежным на большой высоте». Другие участники экспедиции высказывались несколько иначе, включая заместителя Брюса полковника Эдварда Стратта, который признал, что «большие способности Кроуфорда были полностью проигнорированы почти на протяжении всей экспедиции – преступление, за которое в основном я несу ответственность». Профессионализм Кроуфорда действительно недооценили, но он был приятным собеседником, держался всегда приветливо и часто смеялся. Он умер на 70-м году жизни с улыбкой на лице, отбив мяч на крикетной площадке в Роузмарки – своем родном городе в Шотландии[109].

Третьим транспортным офицером был племянник генерала Джеффри Брюс, который пошел в солдаты в возрасте 17 лет, а сейчас, в свои 25, являлся одним из лучших спортсменов индийской армии. Он не имел никакого опыта восхождений, но преуспел в так называемой охоте на свиней – этот, как говорят англичане, вид спорта долгое время считался «неоценимым для развития мужества британского солдата». В охоте участвовал человек с копьем длиной 2,7 метра на лошади. Он выходил фактически один на один с диким индийским кабаном, вес которого мог достигать 140 килограммов, а длина клыков – до 16 сантиметров. Разъяренный секач не знает страха и может убить не только тигра, но даже слона. Задача охотника состояла в том, чтобы поразить кабана одним ударом, вогнав копье под лопатку, чтобы оно вышло через грудь, пробив легкие. Это можно было сделать, только преследуя животное, лицом к лицу с ним встречаться не стоило. Только самые лучшие и бесстрашные боролись за Кубок Кадира – самый желанный трофей в Индии, и в 1920 году Джеффри Брюс дошел до полуфинала.

Как и Моррис, Брюс воевал в гурхкском полку на Северо-западной границе с начала Третьей англо-афганской войны. Всего за несколько недель до прибытия в Дарджилинг вместе с дядей Брюс-младший был награжден Военным крестом за доблесть в бою. Смертельная стычка произошла 13 июня 1921 года в тот самый день, когда Мэллори и Буллок с горы над рекой Яру-Чу впервые рассмотрели как следует вершину Эвереста. В официальном отчете отмечалось, что Брюс и его люди, «недавно прошедшие всю страшную Великую войну», находились «не в том состоянии, чтобы ласково обращаться с племенами махсудов». Точнее говоря, тактика подразделения оказалась настолько безжалостной, что командование решило от греха подальше перевести батальон Брюса-младшего в более спокойный район, где имелось не так много шансов спровоцировать «политически проблемные инциденты возмездия».

Врачом в экспедиции 1922 года стал Том Лонгстафф, сорокасемилетний альпинист-ветеран. Он был староват для Эвереста, но, несомненно, его спокойствие и уверенность в себе благотворно влияли на остальных участников. Лонгстафф – отец семи дочерей – не любил большие экспедиции, на подступах к горе и на восхождении предпочитал питаться «с земли» и передвигаться быстро, не обременяя альпинистов багажом сверх необходимого. Лонгстафф стал врачом и натуралистом экспедиции только для того, чтобы оказаться в Тибете и испытать себя восхождением на Эверест. Его настоящей страстью была орнитология. Лонгстафф был худощав, обладал пронзительным взглядом и манерой резко двигаться. Во всем этом, даже в ярко-рыжей бороде его, действительно просматривалось что-то птичье.

13 марта, когда Лонгстафф прибыл в Дарджилинг, произошло землетрясение. Он обвинил в подземных толчках генерала Брюса, посоветовав ему сбросить лишний вес, а затем разъяснил своему старому другу условия, на которых отправился в экспедицию. Во-первых, Лонгстафф был богатым человеком и оплатил свое путешествие в Индию. Он сказал Брюсу: «Стоит сразу прояснить кое-что. Я – официальный медработник экспедиции. По сути, я квалифицированный врач, но должен напомнить тебе, что никогда не занимался практикой. Поэтому ни в коем случае не рекомендую следовать моим профессиональным советам, поскольку они наверняка окажутся неверными. Однако я готов при необходимости подписать свидетельство о смерти». Лонгстафф, разумеется, на протяжении всей экспедиции лечил людей, даже когда его собственное здоровье подводило. Это был честный и прямой человек. «Его ненависть к мелочности и подлости, – писал один из альпинистов, – была общеизвестна, а обаяние и острый ум сразу располагали к себе. Лонгстафф ругал Мэллори за снобизм, поскольку у того не имелось никаких оснований так вести себя».

Как отмечалось выше, Моррису по прибытии в Дарджилинг показалось, что участники экспедиции держатся обособленно. Отчасти это объяснялось тем, что большинство успели познакомиться друг с другом во время путешествия из Англии. В 1921 году большинство участников прибывали в Дарджилинг поодиночке. Генерал Брюс посоветовал Хинксу сделать так, чтобы в этом году все отправились вместе. Так и вышло: 2 марта основной костяк экспедиции переехал из Фолкстона в Булонь, а затем добрался до Марселя и сел на судно Caledonia.

Заместителем начальника экспедиции был кадровый военный и дипломат полковник Стратт, имевший множество наград. Стратт являлся богатым аристократом, свободно владел помимо родного немецким и французским языками. А еще он оказался превосходным альпинистом, правда, в свои 48 был тоже староват для Эвереста. Врачи, осмотревшие полковника 20 ноября 1921 года, признали его годным для участия в экспедиции, отметив, что «легкая рана нижней челюсти слева, полученная в 1914 году, не привела к инвалидности, за исключением того, что обследуемый носит зубной протез». Стратту действительно повезло остаться в живых. Он командовал 2-м батальоном Королевского шотландского полка во время отступления из Монса в самом начале войны и попал под бомбежку на открытой местности. В результате взрыва полковник получил тяжелую контузию, был частично парализован и не мог ходить около 9 месяцев. Только через два года реабилитации, летом 1916 года, его признали годным к службе и отправили на штабную работу в Салониках вдали от боевых действий.

Стратт был сложным человеком, и война не улучшила его характер. По общему мнению, он твердо отстаивал свои позиции, был напыщенным и высокомерным. Моррис назвал его «величайшим снобом, которого я когда-либо знал… Он добрый и великодушный, но это скорее рудимент ушедшей эпохи». Когда в первые месяцы мира в Вене началась революция, Стратт лично спас австрийскую королевскую семью, членов которой знал с детства, сопроводив последнего императора Карла I и его императрицу в безопасное место в Швейцарии. Это был смелый шаг, который предотвратил, как писал Уинстон Черчилль, еще одну «бойню в стиле Романовых». Однако у Керзона поступок Стратта вызывал серьезное неодобрение. Будучи тогда министром иностранных дел, Керзон обвинил полковника в предательстве и пригрозил военным трибуналом. Когда Мэллори услышал эту историю на борту корабля на пути в Индию, он сразу предположил, что в человеке, которого невзлюбил бывший вице-король, должно быть что-то хорошее[110].

Мэллори наслаждался вторым путешествием в Индию. Это была желанная передышка от вихря событий предыдущих недель. Помимо написания объемного текста для книги «Everest: Reconnaissance, 1921» о первой экспедиции, которую торопились отправить в печать, работы над отчетами о снаряжении и над подготовкой новой экспедиции с Хинксом и Комитетом Эвереста, Мэллори объездил всю страну, прочитав за 10 недель 30 лекций. Английская общественность все больше вдохновлялась Эверестом. В зале Свободной торговли Манчестера в помещении, рассчитанном на 3 тысячи человек, не осталось свободных мест, и многие не сумели попасть на выступление, так как билеты раскупили. Мэллори не мог уделить семье ни минуты и теперь снова уезжал на несколько месяцев. На борту корабля он по-прежнему искал уединения, моменты «естественной тишины», когда можно было почитать и остаться наедине со своими мыслями. С собой он взял несколько книг, в том числе роман «Ночь и день» Вирджинии Вулф и «Экономические последствия мира» – критику Версальского договора, написанную Мейнардом Кейнсом. Но кроме того, Мэллори наслаждался общением со спутниками и почти не чувствовал отчуждения, которое так омрачало путешествие в Индию в 1921 году. «День за днем мы спокойно идем по морю под теплым солнцем, – писал он Рут 7 марта недалеко от Порт-Саида. – Компания подобралась хорошая, много общаюсь».

Cпутники Мэллори были действительно людьми неординарными. Говард Сомервелл совершил около 400 восхождений в одной только Великобритании, прежде чем отправился в Альпы, где за полтора месяца отпуска взошел более чем на 30 вершин. Он был неимоверно силен – будто сгусток энергии. И с такой большой головой, что его часто дразнили за размер шляпы. Но при этом Сомервелл обладал мягким характером, это был порядочный, сострадательный и глубоко верующий человек с почти всегда неизменно хорошим настроением. В 31 год он преуспел на многих поприщах: блестящий хирург, художник, писавший красивые акварели, а в классической музыке он разбирался настолько, что в экспедиции намеревался провести первое серьезное исследование по тибетской музыкальной этнографии. Как альпинист он обладал безграничным запасом энергии и, подобно Мэллори, не мог устоять, едва видел подходящий объект для восхождения. Когда корабль причалил к Гибралтару всего на пару часов, Сомервелл, как сообщил один из участников экспедиции в письме Хинксу, «полез на скалу, забрался на нее за 10 минут, но был остановлен полицейским недалеко от вершины. Ему приказали спуститься, так как он попал на закрытую военную территорию».

Артура Вейкфилда Комитету Эвереста рекомендовал друг и наставник Мэллори Джеффри Янг, который не забывал о рекорде, установленном Вейкфилдом в Озерном краю в 1905 году по длительности и общей высоте подъема и спуска менее чем за сутки. Янг хотел пригласить Вейкфилда в разведывательную экспедицию в 1921 году, но тот не мог бросить медицинскую практику, которую открыл в маленьком городке в лесах восточной Канады. Вейкфилда взяли в экспедицию 1922 года как альпиниста, а не врача, но возраст – 46 лет – играл против него. Генерал Брюс позже скажет, что Вейкфилд «благородный и достойный джентльмен, по сути, оказался лишь пассажиром… и он плохо переносил высоту». Другой альпинист, Джордж Финч, высказался куда жестче, предположив, что Вейкфилд «растратил всю свою энергию на нервозность, доходящую до истерии».

Родные Вейкфилда признавали, что после войны он страдал от депрессии и нервного расстройства, потому что стал едва ли не свидетелем гибели всего Ньюфаундлендского полка – сотен молодых людей, которых он, работая врачом в Лабрадоре, буквально привел в этот мир. Совершенно точно то, что Вейкфилд, отправившийся на Эверест в 1922 году, был совсем не тем человеком, которого Янг знал до войны. Однако суждения Брюса и Финча, как будет видно в дальнейшем, оказались все же несправедливыми, а в чем-то и сильно преувеличенными. Когда у Лонгстаффа начались проблемы со здоровьем, Вейкфилд взял на себя обязанности экспедиционного врача, и альпинисты, которых он спас, безусловно, были ему благодарны.

Война, пришедшая словно бы из ниоткуда и уничтожившая целое поколение, оставила после себя пустоту и одиночество. Отвоевавшим пришлось самостоятельно примириться с пережитым. Судьба уготовила Сомервеллу быть хирургом в битве на Сомме. В первый день сражения он один шел через огромное поле, уставленное носилками с ранеными и умирающими, выбирая, как врач, кто будет жить, а кто нет. Это был самый страшный опыт в его жизни, который, однако, научил сострадать, а уже сострадание помогло избавиться от психической травмы. На пути в Индию на палубе корабля Сомервелл болтал со Страттом, играл в теннис с Вейкфилдом и в шахматы с Мэллори. Он еще не знал, что, по сути, не вернется из этого своего первого путешествия по Азии. После экспедиции он отказался от прибыльной карьеры хирурга в Лондоне и с 60 фунтами в кармане отправился в путешествие по Индии, поселившись в итоге на самом юге страны, в Траванкоре, и став сотрудником миссионерского госпиталя. Более 40 лет Сомервелл стирал все воспоминания о мертвых, спасая живых, леча с небольшим штатом врачей-добровольцев более 200 тысяч больных в год, проводя до 15 тысяч операций и став пионером в лечении проказы. До выхода на пенсию Сомервелл один принимал ежедневно до 150 пациентов из беднейших слоев населения, работая при необходимости в выходные дни. При этом в своей вере он никогда не был догматиком. На пути в Индию как-то вечером коллега-пассажир, истово верующий узколобый христианин, укорил его за то, что он терпимо относится к выпивке и танцам.

Фотограф Джон Ноэль стал, по мнению Мэллори, сокровищем для экспедиции. Ноэль задолго до войны вынашивал планы восхождения вместе с Александром Келласом даже вопреки желаниям Чарльза Белла и тибетских властей. В 1913 году он, переодевшись туземцем, добрался до Таширака всего примерно в 60 километрах от Эвереста, прежде чем местные власти вынудили его вернуться в Сикким. Именно лекция Ноэля в Эолиан-холле 10 марта 1919 года вдохновила Фрэнсиса Янгхазбенда и Перси Фаррара действовать и привела в движение цепь событий, кульминацией которых стала разведывательная экспедиция на Эверест 1921 года.

Ноэль был необычным человеком, хорошим предпринимателем в современном смысле этого слова и прирожденным промоутером, придумывавшим необычные затеи. Проблема использования искусственного кислорода на горе, ставшая предметом серьезных дискуссий в 1922 году, заставила его задуматься о возможности прокладки трубопровода для подачи газа на вершину горы. Когда решили использовать стальные баллоны, Ноэль предложил сбрасывать их с самолета. Для поддержания линии снабжения через Тибет к Эвересту он предлагал перевезти трактор Citroën через перевал Джелеп-Ла и вверх по долине Чумби. В конце концов, несколько автомобилей раньше доставили далай-ламе в Лхасу, почему бы не сделать это для альпинистов на Эвересте? Ноэль оказался просто кладезем идей для сбора денег на экспедицию, в том числе поэтому Хинкс так высоко ценил его.

По мнению всех участников, Ноэль был прекрасным рассказчиком. На протяжении долгого плавания в Бомбей он регулярно рассказывал о своих путешествиях по Лабрадору, о работе шпионом в Персии, о ранних попытках достичь Эвереста и о военном опыте, когда, будучи инструктором, он стал одним из лучших стрелков из пистолета в британской армии. Естественно, Ноэль не сказал ни слова о месяцах, проведенных в госпиталях, и о нервных расстройствах, от которых долго лечился. С не меньшим энтузиазмом он делился своим увлечением фотографией, в этом искусстве он был более чем подкован. Ноэль-фотограф находился под глубоким влиянием работ итальянца Витторио Селлы, который фактически создал искусство горной фотографии, а также изобрел оборудование, позволявшее делать снимки высокого качества в горах[111]. Вдохновением для Ноэля в кинематографе стал Герберт Понтинг, снимавший антарктическую экспедицию Скотта в 1910–1911 годах. Этот фильм Ноэль смотрел 16 раз, прежде чем отправиться на Эверест.

Подобно Понтингу и Селле, Ноэль разрабатывал и модифицировал свое оборудование для работы в горах. Помимо камер, штативов и тысяч метров пленки он взял светонепроницаемую палатку, контейнеры для проявки и химические фиксаторы, а для сушки негативов – специальную печь, которую можно было топить ячьим кизяком. Фотокамеру он модифицировал по образцу 35-миллиметровой модели Newton-Sinclair, которую Понтинг использовал в Антарктиде. Корпус 30 × 45 сантиметров для легкости был сделан из дюралюминия со специальными подшипниками, не требующими смазки. На окуляр Ноэль придумал надеть защитную резиновую крышку, позволявшую прижимать лицо и не опасаться, что кожа примерзнет к металлу. В контейнер вмещалось 122 метра пленки, подавать ее можно было вручную либо от аккумулятора. Камера была снабжена 50-сантиметровым телеобъективом фирмы Taylor Hobson с оптикой, испытанной и доведенной до ума во время войны. К верхней части камеры Ноэль прикрепил специальный шестикратный телескоп для поиска объектов на горе. В снаряженном состоянии камера весила менее 9 килограммов.

Ноэль взял в экспедицию не только самое современное оборудование, он еще обладал вполне современной по нынешним меркам эстетикой, основанной на редком понимании того, что такое фильм как носитель информации. Технологии, которая породила коммерческую киноиндустрию, тогда не исполнилось и 20 лет. В частности, у британской публики еще не оформились предпочтения: художественные и документальные фильмы показывались в кинотеатрах наравне, и оба формата вызывали восторг тем, что из небытия, из черной коробки, появлялись живые изображения. Самым популярным фильмом, снятым во время войны, стала официально разрешенная к показу лента «The Battle of the Somme» («Битва на Сомме»), выпущенная в августе 1916 года, когда сражение было в самом разгаре. Несмотря на то что фильм был сильно цензурирован, кадры с поля боя и сцены фронтовой жизни ошеломили нацию, не имевшую представления о реалиях войны.

С наступлением мира документальные фильмы открыли красоту дальних стран, это была манящая возможность побега для тех, кто воевал. Когда Ноэль и его спутники отплыли в Индию, фотограф, режиссер-кинодокументалист и путешественник Фрэнк Хёрли строил планы путешествия в Новую Гвинею, где снимет фильм «Жемчуг и дикари», а один из первых антропологических фильмов «Нанук с Севера» об эскимосах, снятый основоположником и классиком мирового документального кино Робертом Флаэрти, шел в кинотеатрах Британии с неизменными аншлагами.

Планы Ноэля относительно Эвереста стали частью творческой волны приключений, которая в 1920-е годы привела кинематографистов во все уголки мира. Это было связано со стремлением измученных войной людей показать, что жизнь и смерть все еще имеют смысл, что война не уничтожила все героическое и вдохновляющее. Образ благородного альпиниста, восходящего на вершину, идущего в зону смерти, чтобы достичь небес, подняться высоко над отвратительной реальностью и грязью мира, возник сначала в воображении Ноэля, а затем был передан через его объектив. На горе Мэллори жаловался, что приехал в Тибет и отправился на Эверест не для того, чтобы стать кинозвездой. Но именно кинозвездой Мэллори и станет, независимо от того, понимал он это или нет. «Святой Ноэль Камерский», как ласково называл генерал Брюс оператора, который, как оказалось, был католиком, позаботился о создании образа. Два фильма, снятые Ноэлем, – «Climbing Mount Everest» 1922 года и «The Epic of Everest» 1924 года – превратили восхождение в национальную миссию, в символ имперского искупления, а Мэллори – малоизвестного для широкой публики альпиниста – вознесли в царство титанов. «Жить так, как жили они, и умереть в самом сердце природы. Наверное, нет на свете лучшей могилы», – говорит Ноэль в конце второго фильма.

Еще одним радикальным новшеством экспедиции 1922 года стал искусственный кислород. Благодаря исследованиям доктора Келласа, проведенным до и во время войны, стало известно, что на вершине Эвереста человек получает лишь треть кислорода, доступного на уровне моря. Кислородное голодание ослабляет организм и приводит к горной болезни, под этим обманчиво мягким термином подразумеваются тяжелые последствия вплоть до отека мозга и легких. Эксперименты, проведенные в барокамерах в Оксфорде, показали, что последствия пребывания в высокогорье можно смягчить с помощью искусственного кислорода. К концу войны почти каждый самолет Королевских ВВС был оснащен соответствующим аппаратом. Польза такого аппарата в горах была очевидна. Все, что требовалось, – стальные баллоны со сжатым газом, надежный регулятор и маска.

Но проблема искусственного кислорода оказалась не столько технической, сколько этической и эстетической. Такие традиционалисты, как Хинкс и генерал Брюс, считали, что его использование неспортивно. Вейкфилд тоже относился к этой идее крайне настороженно. Мэллори называл искусственный кислород «проклятой ересью». Хинкс, ничего не знавший об альпинизме, стал самым ярым критиком новшества. «Только подлецы могут использовать кислород», – утверждал он в письме Брюсу. Люди с научным складом ума, в частности Сомервелл и Финч, исходили из фактов и считали использование кислорода приемлемым наравне, например, с хорошей, сделанной на заказ альпинистской обувью и ледорубом.

В целом вопрос был куда серьезнее. С одной стороны, существовала опасная неопределенность. Профессор Джордж Дрейер из Оксфорда, работавший с Келласом, не давал никаких гарантий. «Не думаю, что вы подниметесь без кислорода, – предупреждал он, – но, если вам это удастся, вы можете уже не спуститься». Никто не знал, что произойдет на огромной высоте, если аппарат откажет. Сама мысль об использовании маски вызывала неприятные ощущения вплоть до паники. Джон Ноэль стал первым, кто сказал о «мертвом мире Эвереста», так называемой зоне смерти, возвышающейся над «сферой жизни», в которой альпинист «может задохнуться, словно от некоего невидимого, не имеющего запаха газа». Подъем на гору с закрытым маской лицом, столь сильно напоминающей о жизни в окопах, не казался героическим.

С другой стороны, целью альпинистов была вершина. Профессор Джон Холдейн, один из ведущих физиологов мира, оказавший влияние на Сомервелла, считал, что вершины можно достичь и без кислорода, но только использование живительного газа обеспечит успех. Лонгстафф, который поначалу выступал категорически против, постепенно пришел к этой же мысли. 10 февраля, за три недели до отбытия экспедиции из Англии, президент Альпийского клуба Перси Фаррар написал Янгхазбенду: «Хочу прямо заявить, что с большой охотой отказался бы от кислорода. Однако я уверен, что Лонгстафф прав, когда утверждает, что мы дойдем до вершины только с помощью кислородных баллонов».

Предстояло создать достаточно легкий аппарат, чтобы альпинист мог его занести на себе на высоту почти 9 километров, и найти человека, который бы справился с обслуживанием и ремонтом оборудования при необходимости, а также научил участников экспедиции пользоваться кислородной системой. Очевидным кандидатом являлся Джордж Финч – лучший ледолаз Великобритании и ученый, работавший над проблемой искусственного кислорода в Оксфорде вместе с Келласом и Холдейном. В 1921 году врачи забраковали его кандидатуру, годом позже у Комитета Эвереста по-прежнему оставалось немало сомнений, но компетенция Финча была очевидной. Мэллори, безусловно, желал его участия. Фаррар всегда верил в Финча. «Финч, по словам Стратта, был экспертом по газам в Салониках, – писал глава Альпийского клуба Янгхазбенду. – Он знает свое дело». Когда Янгхазбенд навел дополнительные справки у Стратта, тот ответил: «Я лично знаком с Финчем совсем немного, но не возражаю против его участия. Он служил в британской Салоникской армии в то же время, что и я, отлично выполнял свою работу, и сослуживцы хвалили его. Думаю, мы с Чарльзом Брюсом справимся с ним. Однако Финч может не понравиться другим участникам, не исключено, что это послужит причиной трений. И все же, отвечая на ваш вопрос, я – за Финча. Он – один из тех, кто в состоянии взойти на вершину, и об этом всегда стоит помнить!»

3 декабря 1921 года Янгхазбенд отправил Финчу письмо с вопросом, может ли он присоединиться к экспедиции. Хинкс распорядился провести новое медицинское обследование, но поспешил сообщить, что прохождение медосмотра не означает автоматического получения статуса участника. Финч сидел как на иголках до 15 декабря, когда наконец пришло официальное приглашение. Но только после того как он подписал документ о неразглашении информации и вытерпел упреки Хинкса относительно фотографий, появившихся в прессе без разрешения Королевского географического общества, его кандидатуру утвердили.

Финчу не доводилось бывать в Гималаях, но он подошел к восхождению на Эверест с научной и практической точки зрения. Предвидя, что работать придется в условиях сильного холода, он обратился к фирме S. W. Silver & Co., специализирующейся на изготовлении экспедиционного снаряжения и пошиве военной формы, и попросил сделать на заказ одежду его собственного изобретения: брюки, перчатки и пальто длиной до колен на гагачьем пуху. Все это доставили для инспекции Янгхазбенду 13 февраля 1922 года. По сравнению с элегантным покроем норфолкского твидового пиджака первое в мире пуховое пальто выглядело совершенно непрезентабельно. Но в горах его достоинства оказались неоспоримы.

Одновременно Финч работал над усовершенствованием кислородных аппаратов с английской компанией Siebe Gorman – передовым разработчиком технологий для глубоководных погружений. Во главу угла фирма ставила безопасность ныряльщиков, поэтому делала шлемы, регуляторы, трубки и костюмы, способные выдерживать большое давление. Результатом сотрудничества с Финчем стало относительно простое изобретение – рюкзак Bergen, вмещающий четыре баллона из шведской стали. Каждый из них, полностью заправленный кислородом, весил 2,6 килограмма, общий вес системы составлял 14,5 килограмма. Регулятор был рассчитан на подачу кислорода при атмосферном давлении на высоте 4600 метров в течение 7 часов. Предвидя, что у некоторых участников могут возникнуть психические проблемы от ношения кислородной маски, Финч разработал второй вариант в виде трубки с обычным загубником. Он испытал прототип в лаборатории в Оксфорде и, внеся ряд изменений и доработок, заказал изготовление 11 кислородных комплектов. 10 из них отправили в Индию вместе с багажом экспедиции, один комплект Финч взял с собой на пароход, чтобы научить остальных участников пользоваться системой.

Но даже этот выдающийся научный вклад в экспедицию не снискал Финчу уважения, а наоборот, еще больше разозлил Хинкса, который в письме к генералу Брюсу высмеял всю работу: «Сегодня днем сходим на лекцию – узнаем, как обращаться с кислородной системой. Они придумали замечательный аппарат, который заставит вас умереть от смеха. Позаботьтесь, чтобы фотограф сделал снимок Финча в его патентованном альпинистском снаряжении с этим кислородным аппаратом. С удовольствием готов поставить немного денег на то, что Мэллори взойдет на 7500 метров без баллонов и маски».

Брюс был не менее радикален в суждениях. В отчете, в котором он признал Финча лучшим альпинистом экспедиции, а также «необычайно смекалистым во всем, а не только в науке», генерал добавил: «Финч чистит зубы 1 февраля и принимает ванну в тот же день, если вода горячая, в противном случае отложит мытье до следующего года. В одной палатке с ним я бы смог поселиться лишь после полугодичного курса послушника ламы в монастыре». Трудно понять, чем было вызвано такое презрение. Брюс писал эти язвительные замечания, когда тридцатичетырехлетний Финч показал себя на горе настоящим героем, установив вопреки всему новый рекорд высоты и отказавшись от шанса взойти на вершину, чтобы спасти жизнь племянника генерала и своего напарника по восхождению Джеффри Брюса.

Джон Моррис впоследствии вспоминал случай, имевший место вскоре после прибытия альпинистов в Дарджилинг. От Комитета Эвереста пришла посылка со свежими английскими газетами, среди которых был выпуск Illustrated London News, где целый разворот отвели фотографиям Финча. На одном снимке он сосредоточенно чинил свои ботинки. Генерал Брюс и полковник Стратт могли смириться с тем, что Финч не учился в лучших британских школах и выбрал научную карьеру, то есть профессию, неподходящую для джентльмена. Но то, что он сам чинил свою обувь, было достойно всяческого презрения. Особенно был возмущен Стратт. «До сих пор вижу выражение лица Стратта, когда он смотрел на фото, – писал Моррис. – Он произнес с кривой усмешкой: “Я всегда знал, что этот парень – дерьмо”, а остальные сидели в полном молчании».

Как выяснилось, Хинкс намеренно выслал экземпляр Illustrated London News, зная, какая последует реакция. Снимки были сделаны задолго до того, как Финч получил официальное приглашение присоединиться к экспедиции. Предположение Хинкса о том, что Финч нарушил соглашение о неразглашении с Комитетом Эвереста, было неверным.

На борту парохода дебаты о кислороде стали причиной небольшой драмы. С одной стороны был Вейкфилд, весьма скептически относившийся к кислородным баллонам, с другой – догматичный Финч, компетентность и уверенность в себе которого раздражала многих. «Должен сказать, в этой ситуации Финч меня веселит, и я скорее на его стороне, – писал Мэллори Рут. – А еще меня интригует форма его головы, которая, кажется, растет в стороны в тех местах, где могла бы расти вверх. Он несколько фанатичен, рассмешить его не так просто. И он очень серьезно подходит к обучению нас работе с баллонами». Сомервелл несколько снизил градус напряженности, набросав серию зарисовок альпинистов, спускающихся с горы и высасывающих кислород прямо из баллонов. Однако Финча это не забавляло. Он был уверен, что только с помощью искусственного кислорода альпинисты смогут достичь вершины. Никто еще не ставил подобных экспериментов, они были сопряжены с немалым риском, а склон Эвереста на высоте 8,5 километра в бурю – не самое подходящее место для того, чтобы учиться пользоваться кислородным аппаратом. Финч считал, что все участники должны тренироваться, пока баллоны фактически не станут продолжением их легких. Мало кто разделял его убеждение, что польза от искусственного кислорода компенсирует тяжесть восхождения с 15 килограммами стали на спине.

Мэллори, однако, уходил с лекций Финча полный надежд, чувствуя, что кислород «поможет избежать физиологических проблем, связанных с пребыванием в палатке на большой высоте». Он был готов принять все, что даст возможность взойти на вершину. Но ощущение от резиновой трубки во рту было отвратительным. «Меня тошнит от одной мысли, что слюна будет стекать вниз», – писал он. Как и другие участники, Мэллори решил, что после одного занятия усвоил, как работать с системой, и втайне разделил всеобщее облегчение, узнав, что полковник Стратт отменил учения в утро, когда пароход вышел из Красного моря в Индийский океан.

Экспедиция прибыла в Бомбей в пятницу, 17 марта, оставалось всего пять часов до отправления поезда в Калькутту. Весть об аресте Махатмы Ганди участники получили еще в Адене вместе с новостями о всеиндийской забастовке и закрытии железных дорог. Лонгстафф, отправившийся в Дарджилинг 12 марта, оказался втянут в этот хаос. Но вмешалась армия, которая разогнала митинги, и основной состав экспедиции добрался до места назначения без задержек. Мэллори и его товарищи пересекли Индостан менее чем за два дня, оказавшись на вокзале Хаура в Калькутте незадолго до полудня в воскресенье. Пообедав в отеле и посетив местный рынок и печально известную Черную яму[112], они отправились на Северный вокзал, чтобы в 16:50 сесть на «Дарджилинг-экспресс», идущий до Силигури. На следующее утро их догнал на машине генерал Брюс, вместе они проехали последние несколько километров до Дарджилинга, куда прибыли вскоре после полудня в понедельник, 20 марта.

Мэллори сразу же отправился к чете Морсхед, которая провела зиму в Дарджилинге после рождения второго сына. По итогам серии дипломатических переговоров Морсхед добился разрешения на участие в новой экспедиции, но не в качестве геодезиста, а как член альпинистской группы. Тибетские власти не хотели более никаких картографических работ, и Чарльз Белл позаботился о том, чтобы вторая экспедиция не имела полномочий исследовать что бы то ни было от лица Индийской геодезической службы. Мэллори картография не интересовала, но он испытал глубокое облегчение, узнав, что Морсхед, «старая рабочая лошадка» экспедиции 1921 года, будет с ним на горе. В тот вечер они отправились на ужин, устроенный генералом Брюсом в отеле Everest, где остановились альпинисты, а также Моррис, Лонгстафф и Джеффри Брюс. Экспедиция впервые собралась в полном составе, и возникли и формальность, и неловкость, на которые не мог не обратить внимания Моррис.

Разумеется, все следили за своими словами и за тем, что говорят другие. Больше всего внимания уделялось Финчу, и он тоже не остался в долгу, о чем свидетельствуют дневники. Свои записи он начал с жесткой оценки Индии и ее жителей – страны, где он никогда раньше не бывал и о которой почти ничего не знал. «Край удивительно богат и поразителен, – писал он. – Жители равнины бедны и физически, и умственно, по положению они немногим лучше животных. Я не прозреваю для них никакой надежды, им требуется авторитарное правительство. Население предгорий совсем другое. Это прекрасные, хорошо воспитанные и уверенные в себе люди. Они презирают, на мой взгляд, с полным на то основанием жителей равнины».

Не слишком милосердное суждение человека, впервые оказавшегося на Индостане, но такой точки зрения, в общем, придерживалось подавляющее большинство англичан, и это одна из причин, по которой они в конце концов ушли из Индии. Ганди арестовали в течение двух недель, пока экспедиция находилась в море, по обвинению в разжигании смуты и недовольства в индийской армии, в чем он с радостью признал себя виновным. На суде Махатма защищал себя сам, рассказывая, как подвергался дискриминации в Южной Африке, о невыполненных обещаниях королевы о том, что миллионы индийцев, служивших в Галлиполи и на Западном фронте, будут вознаграждены за верность короне, о мечте, преданной законом Роулетта[113] и утопленной в крови в Амритсаре. По словам Ганди, Британия нарушила свое слово. «По моему мнению, – сказал он на суде, – не сотрудничать со злом – такой же долг, как и творить добро». И он попросил судью назначить самое суровое наказание, предусмотренное законом. Через два дня после приезда участников экспедиции в Дарджилинг Ганди приговорили к 6 годам тюрьмы. Британский анклав в Дарджилинге встретил приговор ликованием.

Финч смотрел оценивающим пристальным взглядом на Индию и на все, что попадалось на пути. Его товарищи не стали исключением. 21 марта он записал в дневнике анализ личности каждого участника, несмотря на то что с некоторыми из них познакомился менее суток назад. Характеристики эти многие бы назвали скорее высокомерными. «Стоит понять, насколько грядущие события подтвердят или опровергнут мое суждение о членах группы, поэтому записываю мнение, которого сейчас придерживаюсь, относительно возможностей каждого на восхождении». Генерала Брюса, Тома Лонгстаффа и Джона Ноэля Финч сразу включил в список «не участвующих в бою». Капитан Брюс «хорош для 7000 метров, слишком молод (не хватает выносливости), объем легких не очень выражен (грудная клетка несколько узка), не альпинист». Капитан Моррис «хорош для 7000 метров. Носит очки. Не альпинист. Довольно неуклюж. Тело длинное, ноги короткие». Капитан Кроуфорд «годен для 6700 метров, нервный, склонный к истерии, судя по внешнему виду, сейчас у него даже легкая бессонница».

Составив характеристики, Финч внимательно перечитал их. Полковник Стратт мог бы подняться до 7300 метров, «если бы не фундаментальная неуверенность в себе, которая наверняка остановит его на 7000». Вейкфилд, как и Кроуфорд, выглядел нервным, «явно истеричным и поэтому вряд ли сохранит свои силы. Возраст совсем не в его пользу». У майора Морсхеда имелись возможности, но «он не прирожденный альпинист». Говард Сомервелл был бы хорош для 7300 метров, хотя он «довольно тяжелый и, вероятно, имеет перекачанные мускулы. 7000 метров в барокамере в Оксфорде доконали его». Один лишь Мэллори проходил по всем параметрам: «Он справится с высотами 7300–7600 метров, возможно, немного больше, но не выше 7770 метров. Я склонен считать его сильнейшим из группы, если он научится подниматься не торопясь и не будет суетиться и нервничать». Что касается собственных перспектив: «Капитан Финч, надеюсь, будет равен Мэллори. Но также надеюсь, что мне не придется совершать попытку без кислорода… Убежден, что Эверест без кислорода не покорить». Отметив рекорд высоты, установленный герцогом Абруцци в Каракоруме, Финч добавил, что любой, кто попытается подняться выше 7500 метров без баллонов, несомненно, будет неспособен на новую попытку, даже если пойдет с кислородом. То есть второго шанса на восхождение в рамках одной экспедиции не представится.

Финча впечатлил еще один член альпинистской группы. Майор Эдвард Феликс (Тедди) Нортон присоединился к экспедиции, приехав из Бенгалии. Он неделю лечился в калькуттской больнице, так как после выхода в финал Кубка Кадира у него случилось обострение геморроя. Операция не потребовалась, но состояние Нортона было тяжелым. Геморрой из-за тромбоза – достаточно распространенный в Гималаях недуг – источник сильных болей. Мэллори сомневался, что Нортон успеет подлечиться и отправится с ними. Финч видел большие перспективы: «Нортон хорош для 7000, тело длинное, ноги короткие в соотношении. Выносливость хорошая. Он может пройти и на 7300».

Тридцативосьмилетний Тедди Нортон, по сути, стал открытием экспедиции 1922 года. Это был человек необыкновенных лидерских качеств, честности и смелости. В юности Нортон выбрал путь военного, в 1902 году окончил Королевскую военную академию в Вулидже. В 23 года был распределен в Королевскую конную артиллерию в Мируте, служил по всей Индии, в конце концов стал адъютантом вице-короля, а в конце лета 1914 года отправился со своим полком во Францию. Нортон сумел пережить войну, и иначе как статистическим чудом это не назовешь, поскольку он участвовал почти во всех военных кампаниях, начиная с самых первых британских битв на Эне и Марне, заканчивая Ипром, Лоосом, Соммой, Аррасом и немецким весенним наступлением 1918 года. Нортона трижды упоминали в донесениях вышестоящему командованию, он был награжден Военным крестом, орденом «За выдающиеся заслуги» и удостоен всех медалей за храбрость и боевые заслуги, за исключением Креста Виктории.

Нортон воевал и в Бапоме 21 марта 1918 года в рамках Амьенской операции, когда немцы устроили самую сильную бомбардировку за всю войну. Девять батальонов были уничтожены – бомбардировка и применение отравляющего газа деморализовали солдат Четвертой и Пятой армий, позволив 45 немецким дивизиям пойти на прорыв. Брат Нортона погиб в бою, личный состав батареи Нортона скосило пулеметным огнем. Шесть месяцев спустя он был в Камбре, когда в войне произошел перелом. Линия из тысяч артиллерийских орудий союзников, поставленных колесо к колесу и тянувшаяся, казалось, через весь мир, открыла анфиладный огонь[114], что позволило войскам начать финальное наступление. Эта ожесточенная битва стала своего рода реваншем за Сомму. Один немецкий солдат в одиночку подбил пять британских танков. Нортон видел, как его взяли в плен и закололи штыком, – не то воспоминание, которое он хотел бы сохранить в памяти. Нортон также помнил, что его брат был убит случайным французским выстрелом. Он слишком долго и много видел смерть, и оставалось лишь радоваться, что выжил сам.

На войне майор Нортон развил в себе определенные качества – спокойствие, уверенность, а еще он всегда оставался предельно вовлеченным в то, что делает. Чувствуя это, люди почти всегда следовали за ним. «Нортон – один из лучших, – восторгался Мэллори в письме к Рут, – необычайно чуткий, полный интереса, обаятельный. Возможно, он будет моим напарником, не сомневаюсь, что мы сработаемся». Два года спустя, в 1924 году, когда руководство экспедицией на Эвересте по воле судьбы перешло к Нортону, один из альпинистов восхищался тем, как он принимал решение, затем созывал всех участников на совещание, и «неизменно после обсуждения они соглашались с его мнением».

В ретроспективе можно заметить, что Нортон как бы случайно оказался свободен, чтобы присоединиться к восхождению на Эверест, несмотря на то что едва закончил обучение в Академии Генштаба и его явно видели на большом посту в армии. Артур Хинкс обратился к фельдмаршалу Генри Уилсону – начальнику Имперского Генерального штаба, чтобы выбить для Нортона восьмимесячный отпуск. Такой отпуск был предоставлен, о чем Уилсон уведомил Хинкса письмом 23 января 1922 года. Здесь явно чувствуется длинная рука Янгхазбенда, который прекрасно передал характер и харизму Нортона в кратком биографическом очерке, написанном после экспедиции: «Майор хорошо известен членам Альпийского клуба, прекрасно разбирается в альпинизме. Дополнительное преимущество – он служил в Индии и неоднократно охотился в Гималаях, владеет хинди и знает, как обращаться с коренными народами. Он всегда подтянут и собран, прямодушен и открыт, умеет командовать и сразу внушает доверие, которое становится еще сильнее, когда в Нортоне прозреваешь доброту и вежливость. В нем действительно сочетается множество качеств. Будучи офицером Королевской конной артиллерии, он считался хорошим командиром, с отличием прошел всю войну, семь лет руководил соревнованиями на Кубок Кадира – одним из крупнейших соревнований в Индии. А еще он прекрасный орнитолог-любитель и художник со способностями гораздо выше средних. Нортон системно и методично подходит к решению любых задач… Он поразительно пунктуален: приходит ни слишком рано, ни слишком поздно. Уезжая в экспедицию, он за минуту до отправления поезда прибыл на перрон, не спеша попрощался с друзьями и вошел в вагон, продолжая разговор, когда поезд уже тронулся. Он не потеряет головы в экстренных ситуациях».

Разведывательная экспедиция 1921 года стартовала из Дарджилинга в середине мая, прошла по Тибету в первые дни лета, но испытала на себе всю силу муссона, который обрушился на Гималаи во вторую неделю июля. Задача новой экспедиции состояла в том, чтобы попасть в горы как можно позже, чтобы избежать последствий зимы, но при этом успеть достичь Эвереста и штурмовать вершину до прихода муссона. Это узкое погодное окно означало, что придется поторопиться.

Генерал Брюс прибыл в Дарджилинг со своим племянником Джеффри 1 марта и сразу же принялся за дело. Он закупил недостающие припасы, провел смотр 150 носильщикам, отобрав из них 50 лучших, включая 13 человек, которые работали с Мэллори годом ранее. Брюс также решил дать второй шанс сирдару Гьялцену, который доставил столько хлопот Говарду-Бери, и взял в качестве переводчика Карму Пола, хорошо образованного тибетца, родившегося в Лхасе, но жившего в Дарджилинге и работавшего школьным учителем. Немалое внимание генерал уделил поварам, отобрав четырех, чье умение проверил лично. Питание и по количеству, и по качеству, особенно для носильщиков, стало главным предметом разногласий в 1921 году. Генерал, сам отличавшийся непомерным аппетитом, такой ошибки не допустил. Провизия для экспедиции 1922 года, отправленная с лондонских армейских складов, занимала почти 900 легких фанерных ящиков. Помимо стандартных пайков – сыров, ветчины, говядины, галет, овсянки и растворимых супов – в рацион включили лимоны и имбирь, консервированных перепелов в желе, ящик лучшего французского шампанского и несколько бутылок рома 120-летней выдержки. Ромом генерал собирался отметить свой день рождения 7 апреля. «Питание и транспорт потрясающие, – с восторгом заметил Морсхед в письме к жене, – особенно по сравнению с экономией Бери в прошлом году».

Не обошлось без дополнительных расходов. Через две недели после прибытия в Дарджилинг генерал Брюс потребовал от Королевского географического общества выделить еще 2 тысячи фунтов стерлингов, что вызвало приступ страшного негодования у скупого Хинкса. Однако генерала это не беспокоило. Его любимым трюком на вечеринках было разрывание колоды карт пополам, а в качестве легкой разминки он бегал со своим адъютантом на спине вверх и вниз по любой горе, попадавшейся на пути. Его тело было сплошь в пулевых ранениях. Так что в борьбе характеров Хинкс за своим столом в Лондоне был не более чем блохой на теле медведя. Если Комитет Эвереста рассчитывал на то, что огромный груз фотооборудования Ноэля – камеры, объективы, химикаты, штативы, специальные палатки и километры пленки, а также 11 ненужных, по мнению генерала, тяжелейших комплектов кислородного оборудования общим весом более 400 килограммов – будет доставлен в целости и сохранности на Эверест, то шерпы и тибетские носильщики под командованием Брюса будут хорошо накормлены, чего бы это ни стоило.

Караван получился впечатляющим: более 300 яков, 50 мулов, пони для 13 сагибов, Кармы Пола и 4 сержантов-гуркхов, а также буйволы, ослы, волы и от 50 до 100 тибетских и непальских носильщиков на каждом этапе пути. Первоначально шли по маршруту разведывательной экспедиции 1921 года: вниз до Калимпонга и вверх по долине Тисты, через перевал Джелеп-Ла до Ятунга, затем последовал долгий подъем по долине Чумби до Пхари и выход на Тибетское плато. Выступала экспедиция по частям. Лонгстафф и Моррис отправились по железной дороге в Калимпонг 22 марта. Генерал Брюс и его племянник, Ноэль, Морсхед, Мэллори и Вейкфилд стартовали четырьмя днями позже, Стратт, Нортон и Сомервелл – вечером 27 марта. Геолог Херон, которого тибетцы не желали видеть за совершенные, по их мнению, проступки в 1921 году, встретился с караваном в Калимпонге, все еще надеясь, что сможет присоединиться к экспедиции. За ужином 27 марта генерал Брюс был вынужден сообщить прискорбную новость: Министерство иностранных дел в последний момент запретило Херону отправляться в Тибет, пойдя навстречу требованиям Чарльза Белла и тибетских властей. Херон с грустью отправился назад, в Дарджилинг, где в то время жил вместе с женой. Морсхед был близок к тому, чтобы разделить участь геолога. Утром 28 марта Брюс написал записку Хинксу: «Должен сказать, поздравляю себя с тем, что смог “протащить” Морсхеда, поскольку он не только знает тибетский, но и сможет работать дальше над своими картами». Тибетцы очень не хотели продолжения картографических исследований, но дипломатические тонкости генерала интересовали мало.

Финч и Кроуфорд пока оставались в Дарджилинге в ожидании кислородного оборудования. Судно, на котором везли баллоны, ожидалось в Калькутте только в конце месяца. Задержка не могла испортить настроение генералу Брюсу, который с презрением относился к эксперименту с кислородом. Но Финч сильно переживал. Каждый вечер он просматривал калькуттскую газету Statesman в надежде увидеть заметку о прибытии корабля. Но даже 29 марта о нужном судне не было ни слова. Требовался день на разгрузку баллонов и еще три, чтобы доставить оборудование в Калимпонг. Затем Финчу и Кроуфорду при условии, что удастся найти транспорт, придется фактически одним совершить марш-бросок, чтобы догнать экспедицию в Кампа-Дзонге. Что еще хуже, альпинисты не имели возможности продолжить тренировки с кислородным снаряжением. Финч понимал, что хваленая английская смелость никого не доведет до вершины, а вот кислород поможет. Но у него не было ни инструментов, ни времени, чтобы внести необходимые изменения в десять комплектов оборудования.

Оставалось только ждать, и Финч четыре дня занимался тестированием фотокамеры Kodak Vest Pocket, переделывал высотные ботинки, собрал «отличную ловушку с резиновыми трубками» для ловли птиц и улучшил защиту от влаги комплекта географических карт, покрыв их дюрапреновым составом собственного изобретения. Наконец 31 марта пришла телеграмма о том, что судно встало на якорь в Калькутте, а груз прибудет в Калимпонг через четыре дня. Финч и Кроуфорд отбыли 2 апреля, на неделю отстав от авангарда экспедиции. На станции они наняли 10 мулов для перевозки баллонов, 10 – для снаряжения и припасов и еще 9 носильщиков для переноски кислородных аппаратов – рюкзаков, регуляторов и дыхательных трубок на расстояние 560 километров по Тибетскому нагорью к подножию Эвереста.

Основная группа перешла через Джелеп-Ла 3 апреля и медленно продвигалась вверх по долине Чумби к запланированному месту встречи в Пхари. В целом экспедиция представляла «веселую и счастливую» компанию. Морсхед и Вейкфилд отпраздновали бегство от цивилизации, побрив головы, парикмахером выступил слуга Морсхеда Мунир Хан. Через несколько дней их примеру последовали Нортон, Лонгстафф и Мэллори. Последний писал Рут: «Я с короткой стрижкой и небритым подбородком похож на гунна». Моррис и Сомервелл из бесед друг с другом узнали, что оба служили на Сомме в 46-й дивизии. Впрочем, о войне они говорили мало. Сомервелл хотел выучить непали и с помощью Морриса преуспел в этом. Тем временем генерал Брюс предпринимал «героические усилия, чтобы избавиться от живота» – все чаще спешивался и шел пешком, поднимаясь за день до 1,5 километра по высоте. «Ты знаешь его мощную комплекцию, – восклицал в письме Мэллори с восхищением, – и можешь представить, как он потеет на тропе, но какая энергия!» Сам он, не имея при себе сменной одежды, которая осталась с багажом, предпочитал ехать верхом. Мэллори с его тонкой чувствительностью испытывал сильное и, наверное, даже неожиданное отвращение к ощущению липкого пота на коже.

Нортон и Лонгстафф, путешествуя вдвоем, восхищались красотой долины Чумби, первоцветами в краю зимних снегов на склонах Джелеп-Ла, «прекрасными полянами и лесами», неизвестными птицами. За время пребывания в Тибете Нортон соберет более 400 образцов растений и 120 видов бабочек и мотыльков. Лонгстафф был в восторге от «сказочного утеса Шегар, увешанного крепостями и монастырями, словно гнездами», и от массивных стен Тингри-Дзонга, «отражающихся в зеркале озера – прибежища горных гусей, на которых никогда не охотились в этом священном месте». Все эти чудеса на подступах к Эвересту, писал Лонгстафф, компенсировали «наказание быть приговоренным к попытке взойти на это страшное чудовище. Эверест и есть чудовище, отголосок первобытного хаоса, смертоносный и лютый, дом дьяволов, а не богов».

Сомервелл, помимо прочего, знакомился с новой страной через звуки. В одной из деревень под конец утомительного перехода по жаре и в пыли они с Морсхедом наткнулись на четырех буддийских монахов, которые нараспев читали молитвы о предотвращении бури с градом под аккомпанемент барабанов, кимвал, погремушек и трубы, сделанной из бедренной кости человека. Морсхед с открытым ртом смотрел, как Сомервелл расшифровывает эту, по его мнению, мешанину звуков и записывает ее сразу набело нотами. Сомервелл же был поражен тем, что первая мелодия, которую он услышал в Тибете, «насвистанная работающим в поле мальчиком», всего на одну ноту отличалась от «мотива в “Весне священной” Игоря Стравинского». Позже Морсхед писал: «Мужчины, работая в поле, поют пентатонические мелодии, это, видимо, можно считать национальным музыкальным ладом. Я слышал, как тибетцы насвистывают арпеджио мажорных трезвучий и, как ни странно, уменьшенных септаккордов, но никогда – полутона, который они, похоже, не различают как интервал».

Путешествие нравилось не всем. Мэллори откровенно скучал. «Повторение эстетических впечатлений не слишком интересно, – писал он Рут из Тингри-Дзонга. – Поход под солнцем и постоянный ветер в лагере действуют усыпляюще, начинаешь жить животной жизнью». Мэллори полностью сосредоточился на горе и на подготовке к восхождению, но во всем остальном был совершенно рассеян. По воспоминаниям Морриса, Мэллори с его идеально пропорциональным телом двигался с непринужденной грацией, «оставляя за собой беспорядок, куда бы ни пошел». Через несколько дней похода остальные участники экспедиции решили по очереди приводить в порядок разбросанное Мэллори снаряжение, чтобы ничего не забыть на очередной стоянке и чтобы забытыми вещами не могли разжиться десятки тибетцев, толпившихся вокруг каждого лагеря.

Уединиться было невозможно. Все британцы постоянно находились на виду, как писал Моррис, «словно животные в зоопарке». Он наблюдал за остальными участниками экспедиции – как они делали повседневные дела, например справляли по утрам естественные надобности. «Поведение товарищей было очень показательным: экстраверты спокойно садились на корточки за ближайшим камнем, не обращая внимания на зрителей, тогда как интроверты предпочитали отойти и шли как можно дальше, пока тибетцы не теряли интерес и не отставали». Полковник Стратт, несомненно, относился ко второй категории, его неприязнь к тибетцам росла с каждым днем. «Привычные и уже даже желанные звуки на новой стоянке, – писал Мэллори, – это голос Стратта, проклинающего Тибет за то, что этот переход более унылый и отвратительный, чем вчерашний, а эта деревня еще грязнее пройденной ранее. Не то чтобы Стратт такой брюзга, ему, надеюсь, становится легче, когда выплеснет эмоции».

В Пхари, где экспедиция собралась 6 апреля в полном составе, у Стратта нашлось более чем достаточно причин проклинать судьбу. Моррис назвал Пхари «самым безотрадным местом в мире». Британцы решили не ставить палатки, а сгрудились в провонявшем и прокопченном бунгало, двор которого был покрыт замерзшей грязью и завален мусором. Узкие деревенские проулки кишмя кишели крысами и мышами, всюду бродили грязные свиньи. Было зверски холодно, зимний ветер нес песок, пыль и высушенный ячий навоз. «Мы сидели за столом, – вспоминал Моррис, – кашляя в сгущающейся мгле». 7 апреля отметили 56-й день рождения генерала Брюса, но даже 120-летний ром не поднял настроения.

Участники первой экспедиции не знали, что такое настоящая тибетская зима, поэтому не могли предупредить тех, кто отправился к Эвересту в 1922 году. Одежда у всех оказалась совершенно неподходящей. Как и годом ранее, каждый участник сам подбирал одежду и снаряжение, в результате во дворе бунгало в Пхари была представлена пестрая коллекция шерстяного белья, фланелевых рубашек, верхней одежды на гагачьем пуху, жилетов и курток из овчины, штанов из кашемира и свитеров из шерсти шетландской овцы. Единственной одинаковой вещью почти у всех были унты, которыми снабжались летчики ВВС Великобритании, эта обувь сводила все движения к «неуклюжей походке». Моррис носил костюм из подделанного кашемирового твида. «Выглядел он неплохо, – пишет он, – но слабо защищал от завывающего тибетского ветра».

В одежде, которая подходила скорее для небольшой зимней прогулки в горах Уэльса, экспедиция планировала трехнедельный поход по Крыше мира – самому высокому плато на планете. Когда британцы отправились дальше, по утверждению Морриса, разговаривать особо никому не хотелось. Они направились в Кампа-Дзонг, где был похоронен доктор Келлас, двумя группами. Альпинисты с носильщиками и полусотней мулов пошли по более короткому маршруту через перевалы Танг-Ла и Донкар-Ла, это позволяло сэкономить пару дней, но требовало форсированного марша. Караван яков с основной частью припасов по указанию генерала двинулся сначала по дороге на Лхасу, а затем должен был повернуть на запад, к Кампа-Дзонгу, и пересечь перевал Дуг-Ла к северо-западу от озера Бам-Цо. Планировалось, что в Кампа-Дзонге все будут ждать прибытия Финча с Кроуфордом и каравана с кислородом.

Пока моральный дух экспедиции был на высоте, несмотря на то что неделей ранее Морсхед получил из Лондона сообщение, что Гарольд Рэберн, руководитель альпинистской группы в экспедиции 1921 года, сошел с ума, это официально подтвердили врачи. Рэберна мучила навязчивая мысль, что он хладнокровно убил Келласа в Тибете.

Трехдневный марш-бросок до Кампа-Дзонга дал как следует прочувствовать путешественникам все прелести зимней погоды в Тибете: мрачный и засушливый ландшафт, слепящие метели и сильнейший южный ветер, несущий снег и песок и стирающий все следы. В первый день, когда караван растянулся на несколько километров, пять носильщиков сбились с пути, и какое-то время их считали пропавшими без вести и, возможно, погибшими. Эти люди еще не получили теплую одежду для больших высот, а ночью им пришлось спать под открытым небом, притом что уже вечером температура упала до минус 13, а на рассвете начался сильный ветер. Добыть воду в округе оказалось невозможно, все источники замерзли, а снежный покров не позволял разжечь костер из ячьего кизяка. Джеффри Брюс нашел пропавших едва живыми на следующее утро в женском монастыре в Тацанге, куда они добрались с первыми лучами солнца в поисках укрытия. Как заметил генерал Брюс, «начало получилось обескураживающим».

К моменту, когда 11 апреля экспедиция достигла Кампа-Дзонга, Сомервелл и Моррис были уже полубольными из-за «дьявольского холода», генерал тоже сильно мерз. Через несколько дней сдал Лонгстафф – у него начались и рвота, и диарея – первые признаки хронических проблем со здоровьем, которые будут мучить его до конца экспедиции. Начиная с 18 апреля Вейкфилд, к которому пристало прозвище Протодьякон, взял на себя обязанности врача.

Лагерь разбили под защитой каменной стены возле большой крепости, под контрфорсом, у которого порхали ласточки. Неутомимый Нортон отправился наблюдать за птицами. Сомервелл, зачарованный заходящим солнцем, зарисовал крепость в янтарном свете и коричневую землю под лазурным небом. Лонгстафф и Брюс нанесли визит дзонгпёну, а утром 13 апреля все британцы посетили могилу Келласа. Джон Ноэль запечатлел этот момент на пленку, но несколько человек настоятельно попросили его не публиковать кадры. Достоинство и почтение, настаивал Лонгстафф, особенно когда дело касается мертвых.

В 2:30 пополудни появились Финч и Кроуфорд, добравшиеся до Кампа-Дзонга всего за десять дней. Финч с загоревшем от солнца лицом был нехарактерно весел. На нем были летный шлем, стеганые брюки, летные ботинки, перчатки из овчины и пресловутый пуховик до колен. За минувшие дни в Тибете ему ни разу не было холодно. «Все теперь завидуют моему пуховику, – торжествовал он в дневнике, – и над ним больше не смеются». Финч искренне радовался своей смекалке, однако другие смотрели на него с неодобрением. Он был искусным фотографом, уступая по таланту только Ноэлю, но никто в лагере не хотел слушать рассказ о сделанных им снимках (всего Финч привезет из Тибета более 2 тысяч фотографий). Его прибытие означало возобновление тренировок с кислородным оборудованием, которые большинство терпеть не могло. «Должен сказать, что Финч утомителен, – писал Мэллори. – Он постоянно говорит о науке, которой занимается в лаборатории, или о фотографии. Так можно уже заработать комплекс Финча. Надеюсь, мы сработаемся».

Однако не все принимали Финча в штыки. Он действительно много знал и много делал: возился с камерами и объективами, налаживал работу горелок, а однажды даже подковал лошадь Ноэля. Вместе с Нортоном Финч проводил наблюдения за птицами и обсуждал с Ноэлем тонкости фотографии. Он вообще обладал и острым глазом, и острым языком. «Если кто-то захочет пообщаться с тибетцем, – с иронией писал он, – рекомендуется стоять с подветренной стороны. Один знатный тибетец с гордостью сообщил мне, что за всю жизнь принял ванну дважды: один раз в день своего рождения, а другой – в день свадьбы… В вопросе физической чистоты тибетские священники хуже мирян, наверное, поэтому они и не женятся. Две пятых трудоспособного населения страны следуют религиозному призванию, и легко понять, что запах святости проникает повсюду. Лишь однажды я видел тибетца, принимавшего ванну, это было в Шегар-Дзонге… В купели недалеко от деревни в воде плескался совсем голый мальчик. Потом выяснилось, что он был деревенским идиотом».

Морсхед Финчем восхищался. «Хороший парень, – писал он своей жене, – не знаю, откуда взялись самые разные слухи о нем в прошлом году. Он нам всем нравится, и я лично считаю его гораздо большим сагибом, чем представителей Индийской гражданской службы… Мы замечательный отряд, ничто не омрачает поход, единственная моя жалоба разве что на сильный холод по сравнению с прошлым годом».

На самом деле некоторая напряженность возникла за четыре дня до того, как экспедиция достигла Шегара. Чтобы проверить физическую форму своих людей и их акклиматизацию, генерал Брюс разрешил двум двойкам – Мэллори с Сомервеллом и Финчу с Вейкфилдом – совершить восхождение на Сангкар-Ри, красивый пик, возвышающийся на 2130 метров над их лагерем в Гьянгкар Нангпа. Альпинисты решили идти налегке, с одной палаткой Уимпера и двумя палатками Маммери, взяв 6 носильщиков для переноски провизии и снаряжения. Перед отправлением, как позже писал Финч, они с Мэллори «устроили грандиозную схватку относительно правильного подхода к горе. Спор разрешил генерал в пользу моего плана». Заверив Брюса, что вернутся в долину к 13:00 следующего дня, четверо альпинистов 20 апреля отправились в путь в 16:15. «Мэллори, конечно, начал гонку, – вспоминал Финч, – поэтому я отправился вторым и обогнал его более чем на три четверти часа за те три часа пятнадцать минут, которые потребовались, чтобы добраться до места, где планировали поставить лагерь».

Однако ночью Финч и Сомервелл заболели, на следующее утро они стартовали позже, чем планировали, после 4:00, предварительно отправив носильщиков с палатками и снаряжением обратно. Теперь альпинистам предстоял четырехчасовой путь, чтобы добраться до подножия перевала с северной стороны горы. «Шел с попутным ветром, – нацарапал Финч в дневнике, – но очень болел живот, несколько раз тошнило». Сильно отстав от Мэллори и Сомервелла и пройдя лишь половину пути до вершины к девяти утра, Финч и Вейкфилд решили повернуть назад, чтобы прийти в лагерь в оговоренное время.

Мэллори, естественно, продолжил восхождение, убедив Сомервелла пойти с ним. Примерно за 150 метров до вершины они замедлились. «Мы оба на тот момент были не очень хорошо акклиматизированы, – писал позже Сомервелл, – к тому же у меня начался сильный приступ дизентерии, приходилось часто останавливаться, и в целом я стал подниматься гораздо медленнее. Мэллори, думаю, мог бы пойти один, но остался со мной. На его месте я бы, наверное, подгонял спутника, говоря “давай, не медли” или что-то в этом духе, но Мэллори был бесконечно терпелив, хотя очевидно, что ему хотелось быстрее добраться до вершины». Это описание позволяет понять характер Мэллори-альпиниста, особенно в связи с роковыми событиями 8 июня 1924 года, когда его и Сэнди Ирвина в последний раз видели живыми на Эвересте. Каким бы сильным ни был соблазн взойти на вершину, ничто, по словам Говарда Сомервелла, не могло побудить Мэллори бросить на горе более слабого напарника.

Генерал был не очень доволен, когда Мэллори и Сомервелл появились в Шилинге почти ночью, однако восхитился их выносливостью. За день они четыре часа шли от базового лагеря до подножия Сангкар-Ри, поднялись на вершину высотой 6245 метров, затем за пять часов вернулись в Гьянгкар и оттуда преодолели более 16 километров по «по песчаной местности с дурной репутацией». К утру все вернулось на круги своя. За завтраком генерал разрядил обстановку несколькими шутками в присущем ему стиле. Финч в то утро рассмешил всех, когда попытался проехать немного верхом на яке, и получил прозвище Буффало Билл. Моррис, надевший на ужин яркие тибетские одежды и «на манер индуса» сбривший на голове все волосы, кроме одной пряди, стал называться Бабу Чаттерджи. Мэллори стал, соответственно, Питером Пэном. Генерал Брюс, конечно же, остался генералом. «Это лучший руководитель, – писал Финч. – Огромное уважение, которым он пользуется у носильщиков, стоит присутствия десятка сагибов».

В то утро боевой дух участников экспедиции вырос – на подходе к Шилингу они обогнули скалистый выступ и внезапно увидели Эверест, находившийся в 90 километрах к юго-западу. Вершина отражалась в спокойной воде Яру-Чу и казалась намного ближе, чем была на самом деле. «Это было великолепное зрелище, – вспоминал Финч, – придавшее всем бодрости». Через два дня отряд добрался до Шегар-Дзонга, где оставался трое суток, пока генерал Брюс встречался с дзонгпёнами, обеспечивал новый транспорт и нанимал дополнительных носильщиков, кроме того, участники занялись последними приготовлениями к восхождению и немного отдохнули. Лонгстафф купил четки для жены и несколько безделушек для детей и вместе со Страттом поднялся на самую вершину крепости, где на священной платформе, окруженной молитвенными флагами, непрерывно курились можжевельник и благовония. Ноэль без устали фотографировал необыкновенные церемониальные шествия, молящихся монахов и зрелищные ритуалы, которые англичане назвали дьявольскими танцами.

Финч сразу же принялся за проявку пленок – не только своих. Снимки Мэллори оказались ужасны: никакой композиции, и они явно делались под влиянием импульса. Работы самого Финча были на удивление хороши, а его мастерство в фотолаборатории позволило в кратчайшие сроки напечатать портреты представителей местных властей. Эти снимки тут же преподнесли тибетцам, что стало для Брюса своего рода дипломатическим прорывом. «В целом мои фотографии стали намного лучше, – писал Финч в дневнике 25 апреля. – Фотографии Ноэля, на мой взгляд, не так хороши, и их гораздо меньше». Несколько нескромно, но Финч был прав – многие лучшие снимки экспедиции 1922 года сделал именно он.

Генерал Брюс хотел добраться до Эвереста – чем быстрее, тем лучше. Вместо того чтобы идти на запад до Тингри, как это сделали участники разведывательной экспедиции 1921 года, он намеревался двинуться на юг из Шегара, пересечь перевал Панг-Ла, после которого открывался прямой путь к реке Дзакар-Чу, вытекавшей из ледника Ронгбук. Эта местность была почти неизвестна британцам, но здесь ходили торговцы, паломники и монахи. Генерала заверили, что за четыре дня экспедиция достигнет монастыря, а оттуда сможет двигаться прямо вверх по леднику Восточный Ронгбук к Северному седлу – цели, на достижение которой в 1921 году у Мэллори и Уилера ушло более четырех месяцев. Дальнейшие планы были довольно просты: установить базовый лагерь как можно ближе к устью Восточного Ронгбука, а затем разбить два или, в случае надобности, три лагеря на пути к Северному седлу. Четвертый лагерь планировалось установить на самой седловине под прикрытием снежно-ледового гребня, который Мэллори описал в отчете. Затем экспедиция должна была установить промежуточный лагерь на Северо-восточном плече, который, по сути, станет штурмовым лагерем для подъема на вершину. По расчетам генерала, оставалось пять недель, чтобы достичь вершины до того, как на регион в полную силу обрушится муссон и закроет подступы к горе.

Экспедиция выступила из Шегара в четверг, 27 апреля, на Панг-Ла участники поднялись утром следующего дня. В рассветных лучах перед ними расстилалось одеяло из коричневых горных хребтов, за которыми открывалась потрясающая панорама ледяных пиков – Макалу, Эвереста и Чо-Ойю. За исключением Мэллори, Буллока и, возможно, Херона, они стали первыми европейцами, оказавшимися на перевале, который в наше время преодолевают все альпинисты, идущие на Эверест с тибетской стороны. Финч поразился, увидев сквозь редкие облака, что «большой северный склон восточнее Северного гребня и Чангцзе почти бесснежны. Северный гребень также едва ли не полностью представлял собой голые скалы». Вместе с Ноэлем и Лонгстаффом Финч поднялся на холм, возвышающийся на 150 метров над Панг-Ла. Глядя на гору, он отметил: «Эверест стряхнул с себя свою белую мантию».

Лонгстафф сел, чтобы перевести дух. Подождав, когда перестали дрожать руки, он навел подзорную трубу на гору и быстро убедился, что было совершенно неправильно считать какую-то часть восхождения на Эверест легкой, как полагали многие. Крутизна Северной стены в верхней части была большой, Северо-восточный гребень оказался гораздо более изрезанным, чем он предполагал, с большими контрфорсами в нескольких местах, и на фоне темных скал виднелись вихри, проносившиеся с огромной скоростью, – наверху дул сильнейший ветер. Лонгстафф – опытный альпинист – понял, что трудности будут колоссальными.

Джон Ноэль не занимался альпинизмом, поэтому, устанавливая камеру на штатив, думал только об эстетике. «Несколько недель, – писал он, – мы пробирались сквозь безлюдье гор и пустоту Тибетского плато. И наконец увидели нашу цель и завороженно смотрели на отвесные скалы, покрытые льдом, которые, казалось, были частью самого неба».

Ноэль и другие участники в той или иной степени, как и многие европейские альпинисты, проецировали на горы чувство духовного, одушевляли их, наделяя спасительной силой. «Я пытаюсь писать картины, – отмечал Ноэль, – как бы интерпретируя, если возможно, душу этих гор. Для меня они действительно живые». И, наверное, неудивительно, что он отказывал в такой красоте жителям Тибета, которые, по его мнению, жили буквально и метафорически внизу, в убожестве и грязи своих деревушек и городков, «погрязнув в самых фантастических суевериях», а их религия была лишь «мрачной фантазией». Какими бы причудливыми и интересными для фотографа ни были тибетские обычаи и ритуалы, в целом они вызывали у Ноэля «лишь отвращение». Моррис считал иначе. Постоянные жалобы участников экспедиции на антисанитарию казались ему занудством. Но Моррис был совсем другого склада, чем Ноэль, он скорее представлял исключение, являлся беженцем из английской культуры, по собственной воле живущим в отдаленном районе Индии. На его чувства влиял научный подход. Благодаря всему этому со временем Моррис станет хорошим ученым и мировым авторитетом по этнографии и обычаям народа лепча.

Экспедиция прибыла в монастырь Ронгбук 30 апреля. Брюс намеревался сразу же двинуться дальше – вверх по долине, к устью Восточного Ронгбука, однако эти планы пришлось отложить из-за наступивших холодов и отставших участников. Лонгстафф, мучившийся из-за приступов гастрита, пришел в сопровождении Джеффри Брюса только после 16:00. Генерал решил установить лагерь в монастыре и отправил Финча на разведку. На следующее утро Брюс, переводчик Карма Пол и другие участники отправились навестить ламу Ронгбука Дзатрула Ринпоче, который годом ранее находился в духовном затворничестве и не мог встретиться с Говардом-Бери.

Лама никогда не видел англичан. А альпинистам еще не доводилось находиться в присутствии живого Будды. Дзатрул Ринпоче являлся воплощением Падмасамбхавы. Брюс отметил, что Дзатрул считается воплощением бога, который «изображен с девятью головами». Генерал не знал, что это значит, поскольку не был силен в тибетском буддизме, но он обратил внимание на чистоту во всех помещениях монастыря и почтение, с которым тибетцы относились к настоятелю. Карма Пол, получивший западное образование, носивший европейскую одежду – именно такими представителями местного населения Брюс восхищался, – «однозначно преклонялся» перед ламой. Позднее Брюс писал, что Дзатрул явно выдающаяся личность: «Это крупный, хорошо сложенный мужчина лет 60, полный достоинства, с очень умным лицом и необычайно привлекательной улыбкой. Нас приняли торжественно, и после обмена комплиментами лама стал спрашивать о цели экспедиции».

Ответ Брюса стал частью фольклора об Эвересте. По словам присутствовавшего Финча, лама – «впечатляющий образчик лицемера с огромным лицом, почти вдвое больше моего, спросил, зачем тратить столько средств, терпеть лишения и преодолевать опасности, с которыми, как он был уверен, нам придется столкнуться, лишь ради того, чтобы стать на вершине высочайшей горы… Генерал, как водится, не ударил лицом в грязь». Брюс логично отметил, что, поскольку Эверест – самая высокая точка мира, она находится ближе всего к небесам, и это достойная цель для любого человека. По словам Финча, «более чем рациональное объяснение полностью удовлетворило почтенного старого джентльмена».

Учитывая, что у буддистов нет понятия рая[115], объяснение Брюса, по всей видимости, действительно оказалось удачным: «На меня снизошло вдохновение, и я сказал, что мы рассматриваем экспедицию и, в частности, попытку достичь вершины Эвереста как паломничество. Боюсь, я несколько преувеличил важность обязательств, взятых на себя участниками, поскольку представил их как обеты. Во всяком случае, это небольшое преувеличение было принято очень хорошо, как и моя уже личная и менее оправданная ложь, произнесенная, чтобы спастись от ужасной необходимости пить тибетский чай. Я сообщил ламе, что поклялся не прикасаться к маслу, пока мы не достигнем вершины Эвереста».

Дзатрул в своей духовной автобиографии описывает встречу иначе. Согласно намтару, в начале 1922 года Ринпоче на 56 году жизни тяжело заболел. Выздоровление затянулось, но настоятель, хотя еще был слаб, вернулся к руководству братией, поскольку монастырь обновлялся и расширялся. Монахи приступили к росписи святилища, но не успели раскрасить колонны молитвенного зала, как прибыли окружные власти из Шегара вместе с 13 сагибами и несколькими сотнями носильщиков и животных. Власти настаивали, чтобы Дзатрул дал аудиенцию руководителю экспедиции. Поначалу он отказался, так как здоровье по-прежнему было не очень, но под давлением согласился принять гостей. Он встретился с тремя сагибами и их начальником, подарил им «фотографию Далай-ламы XIII и шелковый хадак. Я угостил их чаем, кислым молоком и рисом, а затем спросил, куда они направляются. Они ответили: “Если мы сможем взобраться на самую высокую гору в мире, английское правительство даст деньги и почести”».

Дзатрул не упоминает ни о паломничестве, ни о небесах. Он рассказал гостям, что на таких высотах очень холодно и там нет ничего полезного, можно разве что практиковать дхарму. Также Ринпоче предупредил об опасных силах, гневных защитниках земли. Британцы попросили у него защиты и разрешения собирать хворост и дали обещание не убивать живых существ. «Когда они ушли, – вспоминал он, – я отправил им вслед мясо, четыре кирпича прессованного чая и большую миску муки в соответствии с нашей традицией гостеприимства. Англичане стали лагерем у подножия горы, затем, как я слышал, устанавливали семь лагерей – каждый на новой высоте, с огромным усилием идя наверх, несмотря на волшебные умения, железные гвозди и железные когти. Подъем стоил огромных мучений, они отморозили руки и ноги… Некоторые ушли раньше, чтобы им отрезали обмороженные конечности, другие упрямо продолжали восхождение… Я испытывал огромное сострадание – они так мучились, делая такую бессмысленную работу».

Из всех британцев больше всего встреча с Ринпоче поразила Морриса. «Наверное, любой европеец назвал бы его неграмотным, – писал он, – но этот человек излучал доброту, он настоящий святой, и невозможно представить себе, чтобы у него имелись злые мысли. Ринпоче сказал, что мы причиним большой вред, если станем убивать животных или птиц, которые безмятежно живут в долине. Сам Эверест, по словам ламы, является обителью демонов, но он не боится, что мы потревожим их, они достаточно сильны, чтобы позаботиться о себе. Со своей стороны он будет молиться, чтобы они не причинили нам вреда. Сказав это, он благожелательно улыбнулся и пригласил нас подходить к нему по одному. Каждому он дал церемониальный шарф, а затем благословил, слегка коснувшись наших голов чем-то похожим на богато украшенную серебряную перечницу… Для носильщиков это был один из величайших моментов в жизни. Едва они входили в помещение, как тут же простирались, а потом, не поднимая головы, подходили, чтобы получить благословение». Как объяснил позднее Моррису один из носильщиков, «негоже простому смертному смотреть на Бога».

Утром 1 мая экспедиция двинулась вверх по долине Ронгбук. Дул встречный ветер, температура упала до минус 23 градусов, и генерал Брюс и Моррис подумали об отшельниках, живших в кельях по краям долины. «Возможно ли, чтобы человек мог выдержать то, что выдерживают эти тибетцы, хотя бы в течение года, – размышлял Брюс, – и они ведь не умирают и не сходят с ума. Это уму непостижимо». Морриса такой аскетизм озадачил и даже расстроил. «Тибетцы относятся к этим аскетам с величайшим почтением, но их бесстрастные лица, выглядящие так, словно они потеряли способность мыслить, не вызвали ничего, кроме чувства отвращения. Это так ужасно – сознательно отрицать всю радость жизни». К словам Дзатрула о гневных божествах и диких существах – йети, обитающих в верхних ледниках горы, британцы отнеслись скептически.

Первыми в то утро на ледник отправились Сомервелл, Вейкфилд, Кроуфорд и Финч, генерал поручил им найти путь по морене, пригодный для груженых яков и носильщиков. Базовый лагерь планировалось установить на восточной стороне ледника, недалеко от устья Восточного Ронгбука. Бремя разведки в значительной степени легло на плечи Финча. «Пришлось оторваться от каравана, прежде чем удалось найти что-то подходящее, – писал он. – Никто из них не имеет ни малейшего представления о поиске маршрута. Мне трижды пришлось пройти туда-обратно, что было весьма утомительно, но хотя бы удалось вывести весь караван на ровную местность, простирающуюся к подножию ледника Ронгбук». Но затем произошла удивительная вещь: носильщики остановились и наотрез отказались продолжать путь. «Никакие доводы и уговоры, – вспоминал озадаченный Финч, – не дали результата. Страх перед дьяволами и отсутствие пастбищ для животных стали непреодолимым препятствием».

Финчу ничего не оставалось, как отступить к старому лагерю Мэллори и Буллока 1921 года примерно в 1,5 километра от ледника Ронгбук. Здесь он приказал тибетцам сложить грузы. В результате начался хаос: десятки беспокойных и голодных яков бродили по бесплодной равнине вместе с такими же голодными пони, а сотни единиц груза – от провизии до палаток и снаряжения – были разбросаны повсюду. Помимо 60 носильщиков, нанятых в Дарджилинге, экспедиция набрала более сотни местных мужчин, женщин и даже нескольких детей. Потрясенные перспективой потревожить демонов льдов и опасаясь гнева горы, тибетцы требовали, чтобы с ними расплатились немедленно, они хотели уйти как можно быстрее. Начался спор, и атмосфера быстро накалилась. Лонгстаффу удалось лишь «предотвратить конфликт». Генерал, хорошо знавший, как обходиться с местным населением, несколькими правильно подобранными фразами успокоил всех. Через несколько часов погонщики яков получили вознаграждение и отправились восвояси, а 13 британцев и небольшой отряд носильщиков-шерпов «остались на леднике в тишине и покое».

Место для лагеря оказалось не очень подходящим. Подножного корма для животных почти не имелось, из-за морозов единственным источником питьевой воды была ледниковая речка Ронгбук-Чу, быстроводная и опасная. Было очень холодно и ветрено, а топлива недоставало. С трудом удалось поставить палатки под прикрытием штабелей из запасов и снаряжения. Джон Ноэль установил фотооборудование недалеко от реки, надежно закрепив все с помощью камней и веревки. Тем вечером, «в жуткий холод, не поддающийся описанию», вспоминал Моррис, он открыл шампанское, и все выпили по глотку, подняв тост за генерала, который благополучно провел экспедицию через Тибет. С наступлением ночи облака разошлись и открылся великолепный вид на Северную стену Эвереста. Базовый лагерь находился на отметке 5029 метров – более чем на 200 метров выше самой высокой горы Европы.

Генерал Брюс не забывал о скором приходе муссона, поэтому старался не терять ни дня. Карта Уилера 1921 года не оставляла сомнений, что с учетом местонахождения базового лагеря на Восточном Ронгбуке потребуется установить три лагеря, а не два, как планировалось изначально. Также было очевидно, что кули вряд ли смогут нести тяжелые грузы более трех часов. Утром 2 мая генерал отправил Стратта, Нортона и Финча вверх по леднику с наказом выбрать место для первого лагеря. Вейкфилд и Лонгстафф осмотрели больных носильщиков, а затем, вскрыв ящики, занялись сортировкой медикаментов, чтобы сделать наборы со всем необходимым – по одному для каждого из верхних лагерей. Джон Ноэль тем временем работал в одиночестве в самой высокой в мире фотолаборатории. В затемненной палатке он сложил из фанерных ящиков импровизированный стол, на котором обработает несколько тысяч снимков и более 5 километров пленки, и установил печь для сушки негативов, которую можно было топить ячьим навозом. Работал Ноэль исключительно по ночам при температуре значительно ниже нуля. Всю работу со снимками надлежало заканчивать к утру, когда поднимался ветер, несший пыль и песок, которые сразу портили фотоэмульсию.

Генерал провел вторую половину дня за сочинением очередного отчета для Хинкса и для Times – обязанность, которая выводила его из себя. Он ходил туда-сюда, диктуя, а Моррис записывал. «Это слабость Брюса, – заметил Мэллори, – он ненавидит писать, но, если бы только понимал, насколько плачевны результаты того, что за ним записывают, то, возможно, заставил бы себя взяться за перо». Но генерал ломал голову над более насущными проблемами. Он отчаянно нуждался в людях. Запасы ячменной муки и сушеного мяса для носильщиков, а также кизяк для разжигания костра приходилось приобретать более чем за 60 километров. Эти грузы доставляли в базовый лагерь на яках, если, конечно, удавалось найти погонщиков, согласных на такое путешествие. Но запасы в верхних лагерях на Восточном Ронгбуке совершенно точно придется пополнять лишь с помощью носильщиков. Основную часть продуктов и снаряжения требовалось в конце концов доставить к подножию Северного седла. Этот склад в лагере III планировали сделать основой линией снабжения, ведущей к седловине. Лагерь IV, который намеревались установить на самом седле на высоте, на которой никогда ранее не ночевал человек, в свою очередь, послужит базой для штурмового лагеря на Северо-восточном плече.

Набрать носильщиков оказалось гораздо сложнее, чем предполагал генерал. Сезон сельхозработ уже начался, и тибетские крестьяне крайне неохотно оставляли свои поля и брались за другую работу. Кроме того, британцы не знали, что ритуалы, проводимые в монастыре Ронгбук в первые дни мая, считались раздражающими демонов горы, это было крайне неблагоприятное время, чтобы находиться в окрестностях Джомолунгмы. В результате генерал жаловался, что никогда не мог предугадать, явятся «три, четыре или тридцать» нанятых кули. Брюс надеялся, что удастся привлечь хоть сколько-то шерпов из Дарджилинга для переноски грузов между высотными лагерями, но на это требовалось время. В сложившихся обстоятельствах генерал оказался вынужден подключить к работе всех сагибов. Проблема нехватки рабочей силы в конечном итоге решилась, когда новости дошли до Непала, – предприимчивые шерпы из Солу-Кхумбу пересекли Нангпа-Ла и пришли на помощь экспедиции. Однако задержка имела два весьма серьезных последствия: резко выросла нагрузка на альпинистов, кроме того, было потеряно несколько драгоценных дней из-за того, что кислородные аппараты не удалось доставить вовремя в лагерь III. Оба фактора окажутся решающими для исхода экспедиции.

Ближе к вечеру разведчики вернулись, найдя, как вспоминал Финч, отличное место для лагеря I у ручья в 400 метрах к западу от языка ледника Восточный Ронгбук на высоте 5425 метров. От базы сюда было 3,5 часа ходьбы, или почти 5 километров. Идти было «чертовски монотонно», однако без серьезных препятствий, хотя в паре мест Финчу пришлось вырубить ступени. К его удивлению, первый же удар новым и «прекрасным ледорубом Шенка» согнул клюв инструмента едва ли не параллельно древку[116]. Так Финч получил первый опыт работы с гималайским льдом.

Утром 3 мая он занялся проверкой кислородного снаряжения, а генерал Брюс отправил Сомервелла, Кроуфорда и своего племянника Джеффри в лагерь I вместе с 43 кули, несшими более полутонны топлива – ячьего кизяка[117]. Погода держалась холодная, но ясная, и Эверест выглядел потрясающе. В первом лагере сагибы и носильщики сложили из камней четыре хижины, позднее их накрыли брезентом и парусиной. Палатки были в дефиците. В полдень погода, как обычно, изменилась: облака закрыли солнце, а с запада подул уже привычный «отвратительный ветер». Тем временем Мэллори в базовом лагере не находил себе места: почти два месяца он не получал писем из дома. Узнав, что Финч намерен прочитать очередную лекцию для всех, Мэллори решил буквально сбежать в горы. Они с Сомервеллом убедили генерала, что необходим акклиматизационный выход.

4 мая, пока Финч собирал реквизит – горелки Примуса и различные виды топлива: керосин, бензин и чистый спирт, – Сомервелл и Мэллори отправились на восхождение на вершину высотой 6660 метров на западной стороне ледника. Все едва не закончилось катастрофой. Сначала Мэллори, поднимаясь по гранитной плите, сорвался и в падении сильно содрал кожу на тыльной стороне правой руки. Затем, уже выше, он, пробираясь по разрушенному гребню, вывернул большой камень, который упал ему на ногу, отбив большой палец. У Мэллори хватило сил откатить камень и сбросить его вниз. К счастью, обошлось без перелома, но сильная боль не спадала, и Мэллори по возвращении в лагерь был благодарен, когда его чай разбавили хорошей порцией виски.

У Финча день тоже не задался. Демонстрация приготовления пищи на горелках с разными видами топлива прошла хорошо. Тибетцы и, как он писал, «далеко идущие носильщики» впечатлились этой пиротехникой, британцы восприняли ее гораздо спокойнее. Но второй эксперимент завершился неудачей. В дополнение к баллонам с кислородом, регуляторам и маскам Финч разработал резервный и быстрый метод получения кислорода. Речь шла о химической реакции перекиси натрия в так называемом оксилитовом мешке. Идея была проста: лишившийся кислорода альпинист подносил к лицу мешок, добавлял в перекись холодную воду и вдыхал струю кислорода, выделяемого в результате реакции[118]. Для этой цели Финч привез из Индии массивные блоки перекиси натрия общим весом около 50 килограммов. Ноэль, работая предыдущей ночью в своей герметичной и затемненной палатке, обнаружил, что кислород быстро заканчивается и становится трудно дышать. Он пожаловался Финчу, а тот дал ему банку оксилита сразу после утренней лекции. Ноэль сделал все по инструкции, но вскоре после того, как он добавил воду, произошел небольшой взрыв с сильной вспышкой пламени, и в палатке повис густой дым с едким запахом.

«Кажется, с кислородом из оксилита придется поэкспериментировать, – записал Финч в своем дневнике. – Завтра опробую один из мешков, но рисковать не собираюсь!» Вдохнув обогащенный кислородом аэрозоль, Финч обнаружил, что он вызывает «сильный кашель и дает настолько отвратительный привкус во рту, что приходится отхаркиваться». После этого провала скептики стали относиться к кислородной затее с еще большим предубеждением, особенно когда Финч, несмотря на фиаско, продолжил настаивать на отправке мешков с перекисью натрия в высотные лагеря. Неудивительно, что у него становилось все меньше сторонников и что его идеи стали считать чем-то вроде одержимости кислородом.

День 5 мая стал, по словам Вейкфилда, «самым лучшим за все время, что они провели в Тибете», ясным и солнечным, лишь к вечеру задул легкий ветер. Стратт, Лонгстафф, Морсхед и Нортон рано утром отправились на разведку, чтобы найти подходящее место для лагерей II и III и оценить состояние льда и снега на подступах к Северному седлу. Годом ранее Уилер исследовал и нанес на карту бо́льшую часть ледника Восточный Ронгбук и вместе с Мэллори и Буллоком прошел через его верховья от Лхакпа-Ла. Но до сих пор никто не проходил Восточный Ронгбук целиком. Стратт, Морсхед и Нортон стали первыми. Вместе с 16 носильщиками они достигли лагеря I в 12:45. Лонгстафф прибыл на полчаса позже, было видно, что он сильно сдал. Нортон и Морсхед продолжили путь, а Стратт остался с доктором, которому требовался отдых.

Тем временем генерал Брюс, державший оборону в базовом лагере, отправил в лагерь I еще один отряд из 50 тяжело нагруженных носильщиков в сопровождении Морриса и Вейкфилда. Именно Вейкфилду, замыкавшему шествие, предстояло контролировать движение маленькой армии. «Это очень забавное занятие, – вспоминал он, – идти последним, не давая стаду разбредаться и следя за тем, чтобы все шло хорошо. Я терпеливо пас их, подбадривая отстававших, и чувствовал себя старым фермером из Вестморленда, который ведет отару овец на рынок. С нами шли несколько гуркхов, которые помогали, как овчарки, лаяли (и кусались), когда это было необходимо». Тибетцев, которые несли по 36 килограммов каждый, это не забавляло. Как только отряд достиг очередного подъема, выводящего к лагерю I, носильщики снова объявили забастовку, отказываясь идти дальше. Только искусная дипломатия Морриса и обещание Лонгстаффа уменьшить вес грузов спасли экспедицию от катастрофы – британцам требовалось не менее 90 носильщиков, и они вряд ли могли позволить себе потерять 50 оставшихся.

Моррис и Вейкфилд вернулись в базовый лагерь, а Стратт и его люди 6 мая двинулись вперед, достигнув старого лагеря Уилера на высоте 5900 метров незадолго до полудня. Обнаружив, что место не подходит для большой группы, они продолжили подъем и в конце концов установили лагерь II на высоте 6035 метров на западной стороне долины, чуть ниже отрога, которым заканчивается Северный гребень Эвереста, примерно в четырех часах пути от лагеря I.

К этому моменту усталость вследствие тяжелой работы и большой высоты, как по команде, подкосила нескольких членов экспедиции. Лонгстафф понял, что не может идти дальше из-за общего истощения, о чем уведомил запиской генерала Брюса. В базовом лагере слег Кроуфорд, а Финч заболел днем ранее и по предписанию врача пролежал в постели, отложив тренировку по использованию кислорода на три дня.

В понедельник, 8 мая, оставив Лонгстаффа отдыхать в лагере II, Стратт, Нортон и Морсхед с 5 носильщиками продолжили подъем по Восточному Ронгбуку. Сначала идти было довольно просто, но примерно через 3 километра они попали в лабиринт высоких зазубренных ледовых образований, из-за чего пришлось свернуть и пойти по западной стороне долины. В конце концов удалось отыскать нечто вроде глубокого желоба, ведущего через сераки непосредственно на ледник. Лед под ногами оказался настолько твердым, что понадобились кошки, несмотря на небольшой угол подъема. Расстояние от лагеря II до лагеря III, который в итоге установили на отметке 6400 метров на широком снежном плато чуть ниже крутого склона, ведущего к Северному седлу, составило чуть более 5,5 километра, но маршрут оказался очень непростым. Этот отрезок со множеством скрытых под снегом трещин промеж огромных ледяных глыб, искажающих ощущение пространства, требовал серьезных альпинистских навыков, которыми носильщики не обладали.

В базовом лагере Вейкфилд и генерал беспокоились об ухудшающемся здоровье участников. Передовой разведывательный отряд, вернувшийся сразу после обеда во вторник, 9 мая, сообщил, что Лонгстаффу удалось спуститься до лагеря I, но дальше он пойти не смог. Тем же утром Джеффри Брюс, Моррис и десяток носильщиков отправились наверх с припасами, включая флажки, деревянные вешки и веревку для маркировки маршрута через ледовый лабиринт. Стратт доложил генералу, что Моррис тоже слег, его тошнило и, в целом, он выглядел сильно истощенным от «горной усталости».

Утром 10 мая генерал Брюс отправил Вейкфилда с носильщиками в лагерь I, чтобы эвакуировать Лонгстаффа. Утро выдалось ярким, с легким морозом. Носильщики поспешили вперед, Вейкфилд отстал, но через два с половиной часа встретил кули, спускавшихся с обессилевшим доктором. В базовом лагере Сомервелл уступил свое место в палатке, которую делил с Вейкфилдом, чтобы Лонгстафф находился под постоянным присмотром. Получилось очень необычно: блестящий военный хирург Сомервелл, который пока любой ценой пытался избежать необходимости заниматься больными; Лонгстафф – врач экспедиции, ставший пациентом; и Вейкфилд, взятый в экспедицию не как доктор, но теперь автоматически им ставший опять.

Следующие три дня Лонгстафф провел в постели, и только во второй половине дня 13 мая пришел в себя, но по-прежнему был очень слаб и потерял голос. Он был одним из самых опытных альпинистов, но так и не смог полностью восстановиться и, по сути, был потерян для экспедиции. «Большое сердце в хрупком теле, – писал потрясенный Мэллори. – Так горько видеть это». Морсхед опасался «повторения случая с Келласом, если только генерал не запретит Лонгстаффу ходить выше базового лагеря». «Жаль, что люди никак не могут усвоить, что альпинизм в Гималаях – дело молодых», – писал он. Очевидно, что Лонгстаффа вообще не следовало отправлять в Тибет. Медицинское обследование на Харли-стрит, проведенное доктором Андерсоном 20 декабря 1921 года, показало, что он «недостаточно здоров, чтобы выдерживать серьезные нагрузки». То, что Лонгстаффа все же включили в число участников и назначили на должность медработника, говорило о том, как мало британцы еще понимали трудности и опасности восхождения на Эверест.

Еще не зная о проблемах у Лонгстаффа, генерал Брюс начал беспокоиться о моральном духе команды. Носильщики страдали от гриппа и диареи. Многие из них «просто ушли», как писал Финч в дневнике, «испугавшись дьяволов, живущих в снегах». Новости из Англии пришли плохие. Три мешка с почтой прибыли в базовый лагерь 6 мая, а последние отправленные письма датировались 29 марта. В одном из них сообщалось что у жены Вейкфилда Мэдж тяжелое воспаление внутреннего уха – потенциально смертельное заболевание в эпоху, когда не существовало антибиотиков. Кроме того, тяжело заболела и жена Мэллори. Моррис, оставшись один в первом лагере, в полной мере прочувствовал, что такое изоляция и безделье на большой высоте. Долгие вечера скоротать было нечем. После ужина едва теплой тушенкой Моррис ложился в постель уже в пять дня, а холод стоял такой, что невозможно было читать книгу дольше нескольких минут. Спать удавалось урывками, а когда все же сон приходил, он был больше похож на смерть. «Хотел бы написать, что размышлял о природе Вселенной или о чем-то таком, однако нет, единственное, о чем я думал, это о еде», – вспоминал Моррис.

Перед лицом сомнений генерал всегда предпочитал действовать. Поэтому, когда утром 10 мая Вейкфилд отправился на помощь Лонгстаффу, Брюс придумал новый план. Он приказал Мэллори и Сомервеллу взять всех носильщиков, идти наверх и в течение двух суток разбить лагерь IV на гребне Северного седла. Оттуда, как писал Мэллори Рут, требовалось подняться «так высоко на гору, насколько получится». «Это грандиозная затея», – отметил он на вырванных из дневника паре листов, так как написать полноценное письмо времени уже не оставалось.

Наступал критический момент, поворот судьбы, определивший в конечном счете исход экспедиции. Генерал считал, что Мэллори и Сомервелл, которые пойдут на гору без кислорода, станут первыми на горе. Хинкс и Комитет Эвереста в Лондоне фактически требовали этого. Но даже когда Мэллори и Сомервелл собирали необходимое снаряжение и наскоро перекусывали перед выходом с базы, Финч по-прежнему был уверен, что он с Нортоном сделает восхождение с кислородом. «Мэллори и Сомервелл сегодня начинают подъем, – записал Финч в дневнике утром 10 мая. – Через несколько дней стартуем мы с Нортоном и с кислородными баллонами». Больше всего Финча заботило, как доставить снаряжение и припасы в лагерь III с «35 кули, которые у нас то ли есть, то ли нет». Что касается восхождения, он писал: «Лично я настроен весьма оптимистично, хотя Мэллори и Сомервелл вряд ли пройдут выше 7600 метров».

Финч, несмотря на свой характер, а также на предубеждение и насмешки в его адрес большинства участников, 10 мая был полон решимости дать двойке, идущей с кислородом, честный и равный шанс на горе. Именно по этой причине генерал Брюс, несмотря на свои сомнения в отношении Финча и всей кислородной истории, назначил Нортона – опытного и сильного альпиниста ему в напарники. Но, к несчастью, вечером 10 мая у Финча случился новый приступ дизентерии, настолько тяжелый, что в течение пяти дней заболевший едва мог выползти из палатки и не имел сил даже сделать запись в дневнике. Когда наконец Финчу полегчало, время ушло: Нортон отправился вдогонку Мэллори и Сомервеллу вместе с Морсхедом. Финч переместился на последнее место в очереди на восхождение, и теперь ему для достижения успеха требовалось почти чудо. «До сих пор я был настроен весьма оптимистично относительно достижения вершины, – вспоминал он, – но, когда увидел, как альпинисты отправляются наверх из базового лагеря, все надежды рухнули. Любая попытка восхождения, которую смогу предпринять, теперь будет с кем-то, кто не имеет альпинистского опыта».

Мэллори и Сомервелл стартовали из базового лагеря с 40 носильщиками около часа дня, встретились с Вейкфилдом и спасательной группой, спускавшей Лонгстаффа, чуть ниже лагеря I. Лагеря III они достигли без происшествия 12 мая, в пятницу, и немедленно отправили всех кули, за исключением повара и двух носильщиков, обратно в лагерь I с указанием принести новые грузы. На следующее утро альпинисты в сопровождении одного носильщика, взяв одну палатку Маммери, 120 метров веревки и связку вешек, отправились прокладывать маршрут к Северному седлу. Задача состояла не просто в подъеме на седло, как это было в 1921 году, требовалось разметить и обработать маршрут, по которому могли бы неоднократно проходить носильщики с грузами для высотных лагерей. Вскоре Мэллори понял, что снежно-ледовая обстановка существенно изменилась с прошлого года. Начало подъема на седло ранее не представляло сложности, теперь же всюду виднелся голубой твердый лед. Даже если вырубить в нем ступени, подъем для тибетцев, не имеющих альпинистского опыта, был слишком опасен.

Тогда Мэллори пошел левее. Путь тут проходил по твердому снегу к крутому склону, рельеф и снежные условия на котором не сильно изменились с 1921 года. Так двойка достигла полки чуть ниже гребня седловины. Подъем дался тяжело, британцы выбрались на полку только к полудню, сильно измотанные. Ветер дул умеренный по сравнению с прошлогодней бурей, но все равно сильный. Опасаясь мощных порывов, Мэллори и Сомервелл пошли в связке по широкому снежному карнизу к самой низкой точке седла. Вскоре путь преградила широкая трещина, перепрыгнуть ее оказалось невозможно, а дальше просматривалось новое препятствие, непреодолимое без лестницы. На мгновение Мэллори почувствовал отчаяние, он испугался, что все эти трудности не позволят совершить восхождение, несмотря на то что они уже прошли так далеко и так высоко.

Альпинисты вернулись к месту, где оставили своего тибетского спутника Дасно – одного из сильнейших носильщиков. Укрывшись от ветра, все трое немного перекусили мятными конфетами и сладким печеньем. Снежная стена над ними была непроходима, но Мэллори разглядел брешь, отмеченную большим ледяным жандармом в месте, где склон круто спускался с Чангцзе. Через этот проем они поднялись выше и вышли на седло. Пока они пробирались по снегу дальше, направляясь к Северо-восточному плечу, с каждым шагом открывалась потрясающая панорама на запад: Северная стена Эвереста и долина ледника Ронгбук у ее подножия. В какой-то момент, перепрыгнув через две большие трещины, люди остановились и поглядели на окружающее с восхищением. «На несколько минут мы совершенно забыли о цели», – вспоминал Мэллори.

Но вскоре ветер усилился и стал срывать потоки снега высоко на Северо-восточном гребне. Эверест казался одновременно и близким, и невероятно далеким. Вернувшись на полку, альпинисты только теперь установили палатку Маммери. На тот момент это был самый высокий лагерь в истории альпинизма. Но Мэллори и Сомервелл слишком устали, чтобы размышлять об этом. Они молча вернулись в лагерь III, задержавшись на спуске, чтобы провесить веревку на двух самых крутых участках. К 17:30 они уже лежали в спальниках, мучаясь от головной боли. Аппетита тоже не было. Но заснули альпинисты с чувством удовлетворения от того, что путь найден.

Трое суток они ждали остальных участников экспедиции. Чтобы скоротать время, играли в карты или читали друг другу вслух. Мэллори взял с собой две книги: томик пьес Шекспира и антологию поэзии и коротких прозаических произведений «Дух человека», составленную поэтом-лауреатом Робертом Бриджесом в 1915 году для поднятия боевого духа нации и солдат на фронте. Для Мэллори Сомервелл был ближайшим другом в экспедиции. Он не разделял религиозных убеждений Сомервелла, но восхищался отсутствием догматизма и открытым умом товарища, его искренним и очевидным желанием служить Богу и любить людей. «Беда христианства, – говорил Сомервелл Мэллори между чтением “Короля Лира” и “Гамлета”, – в том, что его никогда по-настоящему так и не опробовали». Позже Сомервелл писал об этих коротких днях и долгих ночах в лагере III: «Я не вспомню подробности, но мы говорили на многие темы… В целом Мэллори всегда придерживался широкой и либеральной точки зрения… Он ненавидел лицемерие и ложь, но ценил все хорошее и рациональное».

Тем временем остальные участники собрались для первого штурма горы. 12 мая Кроуфорд, оправившийся от гриппа, но еще слабый, пошел в лагерь I. На следующий день Вейкфилд проводил к нему 19 носильщиков с грузами, в тот же день кули вернулись в базовый лагерь. 14 мая Стратт, Морсхед, Нортон и Кроуфорд с большим отрядом носильщиков поднялись в лагерь II, а затем продолжили путь к третьему лагерю. В тот же день Мэллори и Сомервелл пересекли широкую снежную котловину в верховьях Восточного Ронгбука, чтобы оценить приближение муссона с перевала Рапью-Ла, расположенного в 3 с лишним километрах к югу от Лхакпа-Ла, откуда открывается вид на долину Камы и на Макалу. Когда полковник Стратт 16 мая прибыл в лагерь III, чтобы принять командование на себя, альпинисты доложили ему, что пока погода благоволит.

За обедом альпинисты, сгрудившись над кастрюлей, ели ложками спагетти – это зрелище вызвало у Стратта чувство отвращения – и обсуждали план восхождения. Мэллори, конечно же, хотел, чтобы штурмовая группа состояла из наиболее сильных альпинистов и носильщиков. Кроуфорд, как транспортный офицер, прекрасно понимал, что внизу тоже нужны сильные люди. В результате нашли компромисс, договорившись, что 8 носильщиков Кроуфорда останутся в лагере III, а всего в группе будет 10 человек вместе с поваром. Кроуфорд, ослабленный горной болезнью, должен был сопровождать оставшихся вниз и контролировать работу по снабжению высотных лагерей и доставке кислородного оборудования. Учитывая утренний переход и нагрузку, которая ждала людей на пути к Северному седлу, альпинисты решили дать отдых 10 носильщикам до конца дня, выделив, однако, время, чтобы перепаковать грузы в партии не более 13,5 килограмма. Каждый груз взвешивали с помощью безмена.

Стратт, которому генерал Брюс передал все полномочия в лагере III, должен был определить не только время штурма, но и окончательный состав штурмовой группы. И снова судьба экспедиции висела на волоске. Стратт разделял опасения генерала насчет муссона. Полковник мало обращал внимания на заверения Мэллори, но видел предвестники муссона. Пока носильщики отдыхали, все сагибы пересекли верховья Восточного Ронгбука, чтобы еще раз взглянуть на долину Камы с Рапью-Ла. Увиденное не внушало оптимизма. Мэллори потом писал: «Облака, поднимающиеся из огромного и страшного котла внизу на юге, были не сверкающе-белыми, а мрачно-серыми, а снизу угадывалась не менее мрачная синева, не предвещавшая ничего хорошего. Макалу, видневшийся над другими пиками, выглядел холодным и зловещим. Признаки грядущих неприятностей не ограничивались лишь долиной Камы». Когда альпинисты пошли на спуск, Мэллори отметил: «Самый жестокий из тибетских ветров яростно дул через перевал. Идя навстречу ему, мы гадали, сколько нам отведено времени».

Стратт вернулся в лагерь III с убеждением, что либо штурм будет сейчас, либо, возможно, уже никогда. Нортон и Морсхед, жаждавшие попробовать себя на восхождении, разделяли мнение полковника. Мэллори утверждал, что у группы из четырех человек больше шансов на успех, чем у группы из двух. Он восхищался Нортоном, был уверен в Сомервелле и безгранично уважал Морсхеда. Стратт, не питавший иллюзий относительно того, что вряд ли сможет подняться выше Северного седла, разрешил Нортону и Морсхеду объединиться с Мэллори и Сомервеллом. То, что это решение оставляло Финча с его кислородом без опытного напарника, никого особо не беспокоило.

Утром 17 мая отряд отправился наверх, чтобы установить лагерь IV. 10 носильщиков несли более 130 килограммов снаряжения и припасов, британцы двигались без груза, готовые прийти на помощь, если кто-то из тибетцев начнет сдавать. Ветер, превратившийся ночью в шторм, с рассветом утих, и яркое синее небо обещало не только тепло, но и яркий отраженный ото льда свет. Мэллори надел две фетровые шляпы. У Стратта и Сомервелла были тропические шлемы от солнца. Нортон и Морсхед решили обойтись без защиты, о чем впоследствии сильно пожалели. Носильщики поднимались без жалоб, но были «гораздо молчаливее, чем обычно». Мэллори задумался над тем, что пункт назначения, который в 1921 году стал кульминацией всех усилий, теперь являлся лишь этапом на пути к высшей цели.

Они с Сомервеллом удивлялись относительной легкости, с которой второй раз поднялись на седло. Физическая подготовка носильщиков, которые без особых проблем подняли груз на высоту 7 километров – выше, чем когда-либо вообще заходил тяжело нагруженный кули, открывала хорошие перспективы. Когда полковник Стратт, хватая ртом воздух, наконец выбрался на Северное седло, первым его побуждением было обругать как следует фотографа Ноэля за отсутствие. «Как бы я хотел снять кино здесь, – воскликнул полковник, который крайне редко проявлял чувство юмора. – Если я хотя бы отчасти выгляжу так, как себя чувствую, это стоит увековечить для британской публики». Когда носильщики сложили грузы и вместе с сагибами отправились обратно в лагерь III, озадаченный Мэллори, глядя на «перемазанное жиром, бледно-желтое лицо» Стратта, подумал, что все они выглядят как черти – обветренные и почерневшие от солнца. «Чего ради мы затеяли все это?» – задавался вопросом он.

Джон Ноэль тем временем все же поднимался на гору. Он провел ночь 15 мая в лагере I вместе с Моррисом. На следующий день Вейкфилд, Джеффри Брюс и Финч с последними комплектами кислородного оборудования отправились наверх, и в базовом лагере остались только Лонгстафф и генерал. Чонгай, один из самых уважаемых тибетских носильщиков, заверил Брюса, что после 17 мая, когда закончится ритуал в Ронгбуке, погода наладится. Действительно, так и произошло. Вейкфилд описал в дневнике красоту следующего утра, недвижность воздуха и тепло солнечных лучей. Генерал оптимистично утверждал, что перемены, возможно, являются началом примерно трехнедельного периода хорошей погоды, который обычно предшествует муссону. Лонгстафф сомневался.

17 мая Финч, уже полностью восстановившийся, дал отдых носильщикам и вместе с Джеффри Брюсом занялся обследованием кислородных баллонов. Все они держали давление, ни один не показывал меньше 110 атмосфер, и это было замечательно. В четверг, 18 мая, пока Мэллори и его команда отдыхали в лагере III в преддверии подъема на седло 19 мая, Финч, Вейкфилд и Джеффри Брюс дошли до лагеря II. По пути Финч дал «Дж. Брюсу, одному гуркху и двум носильщикам серьезный урок по использованию альпинистского снаряжения, чтобы не терять времени, когда придем в лагерь III».

Сдаваться Финч не собирался. Выйдя из лагеря II сразу в 8:00 утра 19 мая, он за четыре с половиной часа довел колонну носильщиков до лагеря III. В лагере были только Стратт и повар. Мэллори, Нортон, Морсхед и Сомервелл вместе с девятью носильщиками ушли в 8:45 утра с припасами для лагеря IV. Они планировали переночевать в четвертом лагере и на следующий день идти дальше. Предполагалось, что они установят небольшой лагерь на высоте 7920 метров, проведут там одну ночь, а затем попробуют взойти на вершину. Ну, или хотя бы установят новый рекорд высоты.

Для Финча изменения плана, сделанные полковником Страттом, наверняка стали страшным ударом. После нескольких месяцев тяжелой работы кислородное оборудование было поднято на высоту 6400 метров. Сами аппараты имели недоработки, а после перевозки по Тибету получили повреждения. Но баллоны с газом были целы, а у Финча имелись необходимые инструменты, чтобы исправить поломки. Интуиция ученого подсказывала ему, что шанс подняться на вершину будет только у тех, кто пойдет с кислородом. Он также был уверен, что вследствие суровых погодных условий и большой высоты у каждого восходителя будет лишь одна попытка. Но за четыре часа до прибытия Финча в третий лагерь Стратт сложил все яйца в одну корзину, отправив всех опытных и подготовленных альпинистов, за исключением самого Финча, на штурм вершины без кислорода. Почему он не задержал хотя бы одного альпиниста, как предполагалось изначально? Зачем четыре лучших восходителя экспедиции рисковали растратить все силы и лишались возможности попробовать восхождение с кислородом?

К чести Финча, он не посчитал, что Стратт намеренно вставляет ему палки в колеса. Это был очевидный просчет в руководстве, который сильно подорвал шансы экспедиции на достижение вершины. Финч увидел в этом не заговор, но глупость, правда, это разозлило его не меньше, но вместе с тем придало еще больше решимости. Предложение кандидатуры Вейкфилда в качестве напарника едва не стало последней каплей. Нацарапанные Финчем вечером дневниковые заметки отражают его настроение: «Вейкфилд пришел с нами. Не знаю, что полезного он планирует сделать. Он еле ползет, постоянно суетится и раздражает меня. По сути, он как хлопотливая старуха – ни на что не годен». И Финч обратил свое внимание на Джеффри Брюса. У него оставалось 48 часов на то, чтобы превратить племянника генерала в альпиниста, физически и психологически готового пойти на Эверест.

По странному стечению обстоятельств Мэллори, Сомервелл, Нортон и Морсхед вместе с 9 тибетскими носильщиками достигли лагеря IV, расположенного на полке чуть ниже седла, через несколько минут после прибытия Финча в лагерь III. Они сразу же установили пять легких палаток, пока солнце еще грело, – три для носильщиков и две чуть поодаль для сагибов. Мэллори отметил оттенки снега и льда – зеленовато-голубоватый, это напомнило ему застывшие океанские волны. «Для безопасности лунатиков» он настоял, чтобы палатки установили выходами к ледяной стене, чтобы, если кто отправится ночью по нужде, не улетел в пропасть. Такое положение, кроме того, обеспечивало защиту от западного ветра.

Пока Сомервелл и Морсхед провешивали веревку от полки до седловины, Мэллори и Нортон занялись приготовлением еды. У них было два источника топлива: чистый спирт и метальдегид, или мета, так называемый сухой бездымный спирт, который легко воспламенялся. Мета – очень эффективное топливо – была в дефиците. Растапливать снег для воды приходилось на спиртовой горелке, на этот трудоемкий процесс ушла почти вся вторая половина дня. Удалось приготовить шесть больших термосов с чаем и водой на следующий день. Из еды имелись какао, гороховый суп, галеты, ветчина и сыр. Поужинав, альпинисты легли спать очень рано – после 16:30, когда солнце зашло за горы и температура резко пошла вниз. Нортон и Мэллори делили одну палатку, Сомервелл и Морсхед – другую. Они лежали головой в сторону выхода, чтобы дышать свежим воздухом. Высунувшись из спальника на гагачьем пуху, Мэллори смотрел на резко очерченный гребень Эвереста. «У нас было, – писал он, – самое лучшее предзнаменование, на которое может рассчитывать альпинист, – мерцающий свет множества звезд, по выражению господина Сантаяны, на фоне черного неба… Оставалось лишь вопросить: будет ли судьба благосклонна?»

План состоял в том, чтобы отправиться выше с максимально легким весом – всего четыре груза, по 9 килограммов каждый. Все это понесут 9 носильщиков: две небольшие палатки весом по 7 килограммов, два двойных спальника, две фляги-термоса, минимум кухонных принадлежностей и еда на полтора дня. Альпинисты хотели набрать 450 метров по вертикали до того, как солнце начнет светить в полную силу, а затем с остановками на отдых пройти еще выше и установить штурмовой лагерь на отметке более 7900 метров. Мэллори не питал иллюзий относительно успеха. «Мы не дойдем до вершины, – писал он 18 мая в письме Рут, – но, если достигнем плеча на высоте 8350 метров, это будет выше всяких похвал».

Как и множество других планов на Эвересте, этот отменился с рассветом. Мэллори встал первым в пять, но, когда он попытался разбудить носильщиков, выяснилось, что они полумертвые от холода, воздействия высоты и недостатка кислорода, в том числе потому, что закрыли клапаны палатки. Только пять кули были в состоянии работать. Еще одна задержка случилась из-за пустяковой оплошности. Альпинисты собирались позавтракать спагетти, однако оставили их на холоде, и еда замерзла. На разморозку ушло время. В итоге стартовали только после семи утра. Морсхед чувствовал себя отлично и задавал темп, поднимаясь по крутому снежному склону, который обрывался к седлу. За ним шел Мэллори в связке с двумя носильщиками. Нортон и Сомервелл вели остальных кули. Они успешно продвигались вперед, следуя по каменной кромке – своеобразной лестнице и надежной опоре.

Сложность представлял не столько рельеф, сколько холод и ветер. Мэллори, чтобы поддержать кровообращение в пальцах ног, принимался топтаться на месте, энергично ударяя ногами в землю всякий раз, как группа останавливалась отдохнуть. Он сообразил надеть несколько слоев одежды, в том числе шетландский свитер и шелковую рубашку. Морсхед же просто обмотал шею шерстяным шарфом. Не улучшила ситуацию и оплошность Мэллори, когда они впервые остановились на отдых. Нортон сел чуть в стороне от остальных, положив рюкзак на колени. Выбирая слабину веревки, Мэллори случайно задел рюкзак. Нортон сделал отчаянный выпад, но не успел, и рюкзак, набирая скорость с каждым метром, быстро исчез из виду – упал на ледник Ронгбук далеко внизу. Нортон потерял всю теплую одежду, за исключением того, что было на нем надето. Утеряны были также пижамные штаны Мэллори, которые Нортон позаимствовал. К счастью, у остальных сагибов оставалось достаточно теплой одежды, и они продолжили путь.

Вскоре подошли тучи, и ветер усилился до ураганного. Альпинисты медленно продвигались по склону, сгибаясь под порывами до земли и едва дыша. Ни один человек до сих пор не сталкивался с такими условиями. Сильный ветер быстро отбирал тепло. Вскоре Мэллори обнаружил, что у него немеют конечности. Обморожение грозило всем, и опасность возрастала с каждой минутой. Морсхед наконец-то додумался одеться получше, теплее не стало, но новый дополнительный слой одежды как-то защищал от ветра. Им срочно требовалось попасть на подветренную часть хребта, но для этого пришлось бы двигаться в восточном направлении, а это означало рубку ступеней в твердом снегу – более 60 метров изнурительного труда на такой высоте.

Уже за полдень Мэллори, Сомервелл и Нортон наконец нашли укрытие за скальной стеной. Анероид показывал 7620 метров. О дальнейшем подъеме не могло быть и речи. Морсхед остался ниже с тремя носильщиками. У них было две палатки, предназначенные только для альпинистов. Погода ухудшалась, и требовалось быстро установить лагерь, чтобы у носильщиков осталось время на спуск. Однако никак не удавалось найти хоть что-то похожее на ровную площадку. Сомервелл с Морсхедом после двух часов поисков наконец обнаружили место, где камни можно было сложить в виде небольшой полки и сделать достаточно широкую площадку для одной палатки Маммери. Нортон и Мэллори искали нечто похожее и примерно в 50 метрах наткнулись на наклонную скальную плиту, вдвое меньшую по площади, чем палатка. Но все же это было хоть что-то.

Носильщики отправились вниз в три часа дня, к этому времени Сомервелл устроил импровизированную кухню прямо у входа в палатку. Альпинисты наскоро перекусили, съев по банке ветчины и запив «Боврилом»‌[119]. Аппетита ни у кого особо не было. День получился тяжелым. Нортон отморозил ухо, которое распухло втрое больше обычного, Мэллори – три пальца. Хуже всех было Морсхеду, он не только обморозил конечности, но трясся как осиновый лист и не мог подавить озноб, кроме того, он чувствовал страшную вялость, сопровождавшуюся тошнотой.

Выспаться никому не удалось. Нортон и Мэллори прижались друг к другу: первый испытывал сильную боль и мог лежать только на одном боку. Мэллори с нетерпением ждал рассвета. Подушкой ему служили альпинистские ботинки в отсыревшем рюкзаке. За изнурительный день удалось подняться чуть больше, чем на 600 метров за три с половиной часа, все несли небольшие грузы. Но альпинисты оказались ниже, чем рассчитывал Мэллори, набор еще 300 метров потребовал бы нескольких часов, что представлялось невозможным. До вершины оставалось более 1200 метров по вертикали, но все же они ночевали на огромной высоте, на которой ранее не бывал человек, и в этом достижении Мэллори находил некоторое утешение. Ночью ветер утих, порою удавалось разглядеть звезды. Но на рассвете пошел снег, затем крупа, а на востоке клубились густые облака, сильно потемневшие с наступлением дня.

Первым пробудился Мэллори. «Полагаю, – сказал Нортон, словно проснулся в роскошном коттедже на берегу моря, – нам давно пора вставать». Оба застонали от мысли, что придется вылезать из теплых спальных мешков, которые хоть как-то защищали от мороза. У обоих была сильная головная боль, а ухо Нортона выглядело не очень. На холоде на сборы требовалось время, кроме того, обнаружилось, что в палатке только один термос (остальные по недосмотру забрали носильщики), и пришлось растапливать снег для чая. Палатка стояла под наклоном, кто-то из них, видимо, Мэллори, сделав неловкое движение, толкнул рюкзак с провизией, и тот полетел вниз. Мэллори с Нортоном наблюдали, как рюкзак, кувыркаясь, пролетел порядка 30 метров и чудом остановился на узком выступе.

Морсхед вызвался достать упавшее и сильно пожалел об этом. Когда в восемь утра они наконец стартовали, он остановился, сделав всего несколько шагов. «Пожалуй, я не пойду дальше, потому что только задержу вас», – сказал он. Это стало полной неожиданностью для всех, поскольку Морсхед особо не распространялся о своем самочувствии и не выказывал никаких признаков, что его что-то беспокоит. Посовещавшись, решили, что Морсхед отдохнет день в палатке. Мэллори, Сомервелл и Нортон связались и отправились в путь втроем.

Мэллори про себя размышлял, стоило ли вообще идти дальше. Позднее он признался, что вначале ему едва хватало сил идти, но он надеялся, что если сосредоточиться на том, чтобы просто переставлять ноги, то как-то разойдется. Они по-прежнему были нацелены на вершину, но уже на этой высоте потребовались героические усилия. Люди продвигались вперед 20 минут, затем 5 минут отдыхали и снова упорно поднимались, переходя от уступа к уступу. Крутизна склона была большой, но не настолько, чтобы можно было использовать руки, и это отнимало еще больше сил. Несколько сантиметров свежевыпавшего снега тоже замедляли подъем.

Когда альпинисты наконец добрались до гребня, то сделали долгий привал. Мэллори понял, что почти не чувствует ног. Опасаясь обморожения, он стащил ботинки. Нортон помог ему размять и согреть конечности и посоветовал снять одну из четырех пар носков, из-за них ногам в ботинках было слишком тесно. Решив таким образом проблему, они продолжили подъем по гребню, направляясь к огромной скальной башне в месте соединения Северо-восточного плеча и Северо-восточного гребня Эвереста. Темп, вспоминал Мэллори, был, по сути, «жалким переползанием», а скорость, по его оценке, составлявшая около 120 метров в час, снижалась с каждым шагом.

Они условились повернуть назад в 14:30, вне зависимости от того, куда доберутся. В 14:15 они достигли точки, после которой подниматься стало чуть легче. Альпинисты отдохнули и немного перекусили, в основном сладостями – шоколадом, мятными конфетами, леденцами, изюмом и черносливом. Запас сил еще оставался, а потрясающий вид на вершину Эвереста, открывающийся с высоты, на которой еще не бывал человек, искушал продолжать восхождение. По оценкам Мэллори, которые он привел в первом отчете, они находились в 180–200 метрах ниже Северо-восточного гребня; позже в официальном отчете экспедиции эту цифру изменили на 120 метров. Каким бы ни было расстояние, учитывая скорость подъема, до намеченной точки пришлось бы идти не менее четырех часов.

О вершине не могло быть и речи. Единственным правильным выбором было возвращаться. Как отмечал Мэллори: «Мы были готовы оставить возможность подняться на Эверест ночью кому-то посмелее». Анероид показывал 8168 метров. Мэллори был уверен, что они находятся выше вершины Чо-Ойю, которая хорошо просматривалась отсюда, и позже он оценил их истинную высоту в 8225 метров. Как бы то ни было, они установили новый рекорд. Мысль провести вторую ночь на такой высоте никого не прельщала. И конечно, требовалось понять, что с Морсхедом. Итак, решение было принято. Выпив по глотку бренди «в медицинских целях», альпинисты пошли назад.

Первым спускался Мэллори, за ним Нортон, затем Сомервелл. Сбросив 600 метров, они пришли в лагерь сразу после 16:00 и обнаружили, что Морсхед чувствует себя лучше и готов попробовать спуститься в относительный комфорт лагеря IV. Оставив палатки и спальные мешки, группа собрала необходимые вещи и отправилась вниз. Четвертый лагерь был еще на 600 метров ниже, но светового дня оставалось около трех часов, и особых трудностей не предвиделось. Не зная, насколько плохо самочувствие Морсхеда, они все пошли в одной связке, Мэллори снова впереди, а Нортон и Сомервелл спускались бок о бок с Морсхедом, готовые помочь в случае необходимости.

Свежий снег замел следы, в какой-то момент Мэллори сбился с пути, и они оказались на опасном участке, где под коркой старого снега оказался твердый лед. Когда альпинисты проходили над началом крутого кулуара, Морсхед поскользнулся. Это случилось, как раз когда Сомервелл, шедший сзади на подстраховке, сделал шаг и находился в неустойчивой позиции. Из-за рывка Сомервелл потерял равновесие. Уже вдвоем они сдернули Нортона. В одно мгновение все трое упали в кулуар и поехали к леднику, находящемуся километром ниже. Мэллори, уже осознавший опасность траверса, замешкался, выбирая дальнейший путь, когда не столько услышал, сколько почувствовал, что что-то не так. Прежде чем он воспринял звук срыва и падения, он инстинктивно воткнул ледоруб в снег и набросил на него виток веревки. Секундой позже и Сомервелл, и Нортон воткнули в склон свои ледорубы, что затормозило движение, но именно рефлекторная реакция Мэллори спасла им всем жизнь. Никто не пострадал, но альпинисты были сильно потрясены, а запас сил, который еще оставался у Морсхеда, закончился.

Лагерь IV находился недалеко, и оставалось около часа светового дня, однако теперь Морсхед буквально стал инвалидом, который мог пройти всего несколько шагов без отдыха и утратил критическое мышление. В полубредовом состоянии он стал настаивать, чтобы они спускались, просто глиссируя по склону, что, конечно, закончилось бы гибелью. Только поддерживая и постоянно подбадривая больного, удавалось убедить его двигаться. Вскоре у Морсхеда началось состояние, когда человек вследствие переохлаждения и горной болезни хочет просто лечь и заснуть. Нортон оставался рядом с ним, держа одной рукой за плечо, а другой за талию, Мэллори искал наиболее легкую линию спуска, а Сомервелл держался позади, готовый подстраховать, если произойдет новый срыв. Опустились сумерки, и в сгущающейся темноте люди буквально ползли вниз с горы. Луны не было, только редкие вспышки молний прорезали клубящиеся тучи. Мэллори едва мог разглядеть спутников – смутные тени на фоне снега. Наконец они добрались до каменной кромки, которая вела на плечо от Северного седла. Оставалось только спускаться по ней, на что ушли долгие ночные часы.

Когда они наконец оказались на заснеженном седле, предстояло еще пробраться в темноте по широкому ледяному полю, изрезанному опасными трещинами. У Сомервелла имелся фонарь. К счастью, ветра не было совсем, после нескольких попыток ему удалось чиркнуть спичкой и зажечь свечу. В мерцающем свете они пробирались вперед и в конце концов подошли к краю пятиметрового обрыва. Морсхеда спустили на веревке, а остальным пришлось прыгать. Ощупывая снег, они наконец нашли закрепленную веревку, по которой спустились на полку, где по-прежнему стояли в ряд пять палаток. Была уже почти полночь, таким образом, восхождение закончилось спустя 18 часов. С полудня никто из них не выпил ни капли воды. Спуск на 600 метров занял 7,5 часа, почти 4 часа ушли на то, чтобы преодолеть последние 300 метров через коварные трещины прямо над лагерем. Но теперь, к своему ужасу, альпинисты обнаружили, что носильщики, спустившиеся в третий лагерь, забрали с собой все котелки. Утолить жажду было нечем, кроме смеси из консервированного молока, клубничного джема и снега, которую сумел придумать Нортон. Это пойло вызвало у всех тяжелые желудочные спазмы.

На этом испытания не закончились. Ночью пошел сильный снег, скрывший следы и заставивший Мэллори и Нортона на следующее утро тропить путь. Спуск, на который раньше ушел бы час, превратился в 4 часа «невыносимой работы», и все это под сильным солнцем и без возможности утолить жажду. Когда альпинисты наконец добрались до подножия седла, то отбросили всякую осторожность. Торопясь за водой, те, кто шел впереди, сорвались и сдернули шедших следом. Мэллори пролетел около 25 метров и сумел остановить падение с помощью ледоруба. Фотографировал эти кульбиты не кто иной, как Джордж Финч, который вместе с Джеффри Брюсом поднимался на помощь штурмовой четверке с группой из 12 носильщиков. «Я мог бы перенести позор этого полета, – писал позже Мэллори, – если бы не обнаружил у подножия седла Финча, который запечатлел случившееся на свой Kodak».

Финч и Брюс несли кислородные системы. Кроме того, у них имелись два термоса с горячим чаем, которые они сразу отдали измученным и изможденным товарищам. «Они едва могли связно говорить, – вспоминал Финч. – Нортон, потрепанный морозом и с явными признаками перенапряжения, вкратце рассказал о восхождении». Финч восхищался достижением товарищей, «это был великолепный рекорд», и хорошо, что все сумели относительно благополучно спуститься. Больше они не говорили. Альпинисты просто хотели пить. Вскоре подошел Вейкфилд, чтобы сопроводить пострадавших в третий лагерь, где их ждали Стратт, Моррис и Ноэль, который снимал спуск на камеру.

Один только Сомервелл выпил 17 кружек чая. Морсхед не стал дожидаться лагеря и, увидев талый ручей, припал к воде. Когда он наконец добрался до третьего лагеря, то выглядел заново родившимся. «Меня сгубила жажда, и только она», – говорил он, пока Вейкфилд перевязывал его черные и распухшие руки.

19 мая Финч, Джеффри Брюс и Вейкфилд пришли в третий лагерь и успели разглядеть далеко наверху штурмовую группу, преодолевающую последние метры Северного седла. Проглотив обиду, Финч сразу же приступил к работе – требовалось починить и отрегулировать кислородные аппараты. Вооружившись паяльником, ножовкой, плоскогубцами и другими инструментами, Финч с Брюсом устроили самую высокую в мире мастерскую под открытым небом. Работать в мороз со стальными инструментами, устранять поломки и, по сути, придумывать совершенно новый механизм для дыхания оказалось очень непросто. Выяснилось, что клапаны кислородных масок на морозе застывают и становятся бесполезными. Предвидя возможные трудности, Финч взял с собой из Дарджилинга Т-образные стеклянные трубки и камеры футбольных мячей, с помощью которых удалось придумать весьма эффективную замену. Через день Финч с помощью Брюса подготовил четыре комплекта. Во второй половине дня 20 мая, пока Мэллори с напарниками подходили к штурмовому лагерю, Финч впервые испытал изобретение в реальных полевых условиях. Сразу после обеда все четверо пошли через верховья Восточного Ронгбука к перевалу Рапью-Ла. Вейкфилд и Стратт шли без баллонов, а Финч и Брюс использовали кислород. «Эффект был потрясающим, – отметил Финч в дневнике. – Хотя аппарат весил около 13,5 килограмма, мы вдвоем поднимались быстро и легко».

На следующий день началась метель, и пришлось отсиживаться в палатках. Но результаты эксперимента были настолько очевидными, что Стратт, обеспокоенный судьбой штурмовой команды, утром 22 мая отправил Финча и Брюса с кислородом на помощь. После недолго подъема двойка увидела спускающихся альпинистов, но Финч и Брюс решили идти дальше, чтобы пополнить запасы в лагере IV и провести еще одно испытание аппаратов. Третьим в группе был младший капрал Теджбир Бура, по мнению Финча, «самый перспективный из гуркхов», которого он включил в кислородную команду. Они встретились с группой Мэллори у подножия седла около 11:00 утра и продолжили подъем. Вскоре Финч отклонился от обработанного маршрута, и пришлось рубить «значительное количество ступеней», которые, однако, он сделал без особых усилий. Кислород, по его словам, превратил тяжелый подъем в «легкую прогулку в Альпах». Они легко обогнали носильщиков, которые шли с меньшим весом, и достигли лагеря IV всего за три часа. Спуск прошел вообще незаметно и занял всего 50 минут. По пути они, как заправские туристы, останавливались пофотографировать и сделали 36 снимков, а в лагерь III вернулись, чувствуя себя «свежими и полными сил».

Каждый участник группы Финча израсходовал по три баллона кислорода, аппараты работали безупречно. Тибетцы наконец поняли, зачем их просили тащить тяжелые стальные баллоны из Дарджилинга – «английский воздух» делал британцев такими сильными. Брюс подтвердил их догадку, для демонстрации эффекта Финч выпустил струю чистого кислорода на огонек сигареты, который вспыхнул ярким светом. Как позже писал Финч, «все сомнения в огромных преимуществах кислорода отпали»[120].

На следующий день все отдыхали, кроме Финча, который продолжал возиться с оборудованием. Требовалось как следует пропаять металлические соединения, отрегулировать манометры, заменить рассохшиеся уплотнительные шайбы из резины. Вейкфилд перевязал раны Морсхеда, обработал обмороженные пальцы Мэллори и отправил обоих вместе с Нортоном, Сомервеллом и Страттом вниз, в базовый лагерь. Стратту не терпелось сообщить новости генералу Брюсу, который, в свою очередь, передал информацию на телеграф в Пхари, после чего телеграмма ушла Хинксу и Комитету Эвереста. В Лондоне все были в восторге от того, что предыдущий рекорд, установленный герцогом Абруцци в 1909 году на Чоголизе, оказался побит без использования искусственного кислорода. «Ничто не радовало нас так, как эта волнующая новость 8 июня всего в несколько слов – “без кислорода достигли 8168”, на следующий день ее опубликовали все газеты», – писал Хинкс Сомервеллу. Его радость, однако, длилась недолго.

24 мая, в День Империи[121], Финч, Джеффри Брюс, Ноэль и Теджбир Бура отправились наверх, на Северное седло, используя кислород. Теджбир и Брюс хорошо знали друг друга – служили в одном полку на Северо-Западной границе. Они пережили немало кровавых стычек, но теперь их ждало совершенно новое приключение: оба военных не имели альпинистского опыта, но собирались взойти на самую высокую гору в мире. Рост Брюса составлял 1 метр 79 сантиметров, вес – 74,8 килограмма, он был ниже и немного тяжелее Финча, который при росте в 1 метр 84 сантиметра и весе 72 килограмма был весьма худым. Теджбир, невысокий, приземистый и коренастый, казался почти квадратным. Финч выбрал его по простой причине: «Кто больше всех улыбается в горах, обычно идет дальше всех». Ноэль, не планировавший подниматься выше Северного седла, должен был задокументировать восхождение. Он стал, как позже написал Финч, «новообращенным в истинную кислородную веру».

Ночевка в лагере IV была не очень комфортной, утром альпинистов разбудил сильный ветер, но погода пока держалась ясная. Финч был настолько уверен в эффективности кислорода, что отправил 12 носильщиков вперед, уверенный, что они с Брюсом и Теджбиром легко догонят их. В 8 утра тибетцы, нагруженные баллонами, палатками, спальниками, кухонными принадлежностями и продуктами на один день, начали долгий подъем по снежным полям к Северо-восточному плечу Эвереста. Группа Финча вышла на полтора часа позже, и, хотя каждый из них нес тяжелый аппарат, что превышало среднюю нагрузку носильщиков, они быстро нагнали тибетцев на высоте 7467 метров, примерно на 450 метров выше Северного седла. «Парни встретили нас своими обычными широкими улыбками, – вспоминал позже Финч, – теперь они уже не считали кислород прихотью глупца». Когда тройка шедших на кислороде обогнала группу кули, сразу несколько тибетцев попросили глотнуть немного «английского воздуха».

Альпинисты надеялись разбить лагерь на высоте 7920 метров, но вскоре после полудня, когда до цели оставалось не более 150 метров, погода резко изменилась и пошел сильный снег. Чутье подсказало Финчу, что надвигается буря, и он, прекрасно понимая, что наиболее уязвимы носильщики, которые могут не успеть вернуться в лагерь IV на Северном седле, приказал остановиться. Ветер усиливался, и альпинисты с трудом пытались найти хоть что-то похожее на ровную площадку для палатки. Они находились на гребне Северо-восточного плеча. О поисках места на наветренной стороне, на которую буря обрушивалась со всей силой, не могло быть и речи. А с подветренной, восточной, стороны они видели лишь нагромождения скал и очень крутой склон. Оставалось лишь выровнять небольшую площадку на самом гребне. По обе стороны палатки были обрывы – с одной более чем на 1200 метров на ледник Главный Ронгбук, с другой – к верховьям Восточного Ронгбука.

Проводив носильщиков, Финч проверил удерживающие палатку веревки и забрался внутрь пережидать непогоду вместе с Брюсом и Теджбиром. Было очень холодно, вскоре палатка наполнилась снежной пылью, ее кристаллики оседали на любой поверхности. Надев на себя всю одежду, альпинисты прижались друг к другу, пытаясь согреться. С помощью сухого спирта им удалось разогреть немного тушеного мяса. О горячем чае не могло быть и речи – на такой высоте вода закипает менее чем при 100 градусах. Финч заменил чай сигаретой, уверяя спутников, что они поднимутся на вершину.

Но с заходом солнца ветер перешел в ураган. Порывы были такой силы, вспоминал позже Финч, что их убежище стало поднимать в воздух вместе с людьми. Пришлось распластаться по стенам и полу и упираться изо всех сил, чтобы палатку не снесло. Они боялись, что ткань не выдержит и порвется в лоскуты.

К полуночи все в палатке покрылось инеем, ледяной ветер проникал в каждую щель и через все слои одежды и спальных мешков, которые быстро отсырели изнутри. Еще через час буря достигла пика. «Дикое быстрое хлопанье парусины, – писал Финч, – создавало шум, подобный пулеметной стрельбе. Он был оглушительным, и мы едва слышали крики друг друга». В 2 ночи ветер начал ослабевать. Финч нашел в себе силы выйти наружу и перепривязать палатку, закрепив ее дополнительно веревкой за скалы. Назад он вернулся продрогший до костей и совершенно измотанный. Теперь, по крайней мере, можно было немного расслабиться и отдохнуть, но сон не шел к ним.

«Рассвет оказался мрачным и холодным, – писал Финч. – Снег перестал, но ветер не думал утихать». Время от времени они по очереди выходили наружу, но не более чем на несколько минут, чтобы проверить веревки и сложить небольшую стену из камней с подветренной стороны, которая хоть как-то защищала. Они прекрасно понимали, что оказались в ловушке и находятся во власти горы. Реши они отказаться от восхождения, все равно не смогли бы пойти вниз. Брюс и Теджбир держались хорошо и не жаловались. И все же Финч задавался вопросом, «как долго человечек в состоянии выдерживать такое напряжение». Они приготовили завтрак, и пламя заставило Финча «мучительно беспокоиться, не загорится ли палатка – хрупкая преграда между жизнью и смертью». В полдень «ветер снова начал крепчать, и вскоре буря разразилась с чудовищной яростью». В какой-то момент ветер сбросил кусок скалы со сложенной стенки на палатку, сделав огромную прореху. Ситуация стала критической, но оставалось лишь терпеть. «Ни один человек не выдержал бы и нескольких минут, окажись он снаружи на таком ветру и на таком морозе», – отмечал Финч.

Через несколько часов ветер стих. Человек разумный вернулся бы на Северное седло и пошел бы еще ниже, в безопасный третий лагерь. Но Финч хотел остаться еще на ночь и попытаться взойти на вершину на следующий день. Он осторожно намекнул Брюсу, и оказалось, тот тоже отступать не хотел. Тогда они заговорили на пенджаби, чтобы Теджбир понял, что затевают сагибы. Единственной реакцией гуркха была «еще более широкая, чем обычно, улыбка».

На остатках сухого спирта они устроили скудный ужин, доев все продукты. Если у группы Финча и получится взойти на Эверест, то только на пустой желудок. Затем они устроились кое-как в том, что осталось от палатки. Неожиданно около 6 часов вечера послышались голоса снаружи. 6 шерпов во главе с «неукротимым Терджио» на свой страх и риск стартовали из лагеря на Северном седле во второй половине дня, едва закончилась буря. Джон Ноэль прислал термосы с горячим чаем и «Боврилом». Финч поблагодарил носильщиков, но сразу же отправил их обратно, наказав прийти на следующий день не позже полудня. Он с тревогой смотрел им вслед, гадая, сколько успеют пройти до наступления темноты. Носильщики рисковали жизнью, чтобы помочь альпинистам. Как выяснилось позже, в темноте они сбились с пути, в итоге путь до лагеря IV занял 5 часов, и только чудом никто не погиб.

Альпинисты тем временем готовились к следующей ночи, которая не обещала быть легкой. Изможденные и полуживые от холода, к вечеру они уже не думали об Эвересте, а со страхом ждали наступления темноты. По словам Финча, они были «страшно голодны – настолько, что, думаю, готовы были съесть друг друга». Но единственное, что имелось, – табак. Финч любил курить и верил, что курение «благотворно влияет на дыхание на больших высотах». Он попытался объяснить эту нелепую идею с технической точки зрения. «Что-то в дыме замещает углекислый газ и действует как нервный стимулятор, – утверждал он. – Благотворное действие сигареты длится до трех часов. К счастью, у нас хороший запас». Прокуренная палатка на большой высоте, несомненно, не лучшее место для и без того ослабленных голодом и морозом людей.

Когда стало совсем невмоготу, Финчу пришла в голову идея. Он втащил в палатку один из кислородных комплектов и настоял, чтобы все сделали по глотку газа. Теджбир поначалу сопротивлялся, но как только сдался, его лицо просветлело. Брюс тоже моментально почувствовал себя лучше. Финч тоже после первого же вдоха ощутил «покалывание, когда в мои конечности стали возвращаться жизнь и тепло». Вот где оказался ключ ко сну на экстремальной высоте. Финч был на седьмом небе от счастья, когда приспособил баллоны, чтобы все трое могли дышать небольшим количеством кислорода всю ночь. Эффект был чудесным. Они не только отдохнули, но и хорошо выспались и не замерзли. Позже Финч писал, что кислород спас им жизнь.

Они проснулись незадолго до рассвета, чувствуя себя гораздо лучше, чем накануне. Финч спал в сапогах, остальные нет, и потребовался целый час, чтобы разморозить кожаную обувь с помощью горящих свечей. Завтракать было нечем, и альпинисты вышли из лагеря в 6:30 утра, когда склон осветили первые солнечные лучи. Брюс и Финч с термосами, фотоаппаратами, в теплой одежде, с баллонами на спине несли более 18 килограммов каждый. Теджбир, нагруженный двумя дополнительными баллонами, нес почти 22 килограмма. По плану гуркха должен был сопровождать восходителей до стыка Северо-восточного плеча и Северо-восточного гребня. Там Финч и Брюс, взяв полные баллоны, продолжили бы путь, а Теджбир должен был вернуться в лагерь и дожидаться их.

Но удалось пройти не больше сотни метров, и стало ясно, что старый гуркха дальше идти не в силах. Брюс убеждал его взять себя в руки и не посрамить честь полка. На силе воли непалец дошел до отметки 7924 метра, затем потерял сознание и упал лицом вниз, разбив хрупкие стеклянные трубки кислородного аппарата. Финч, в тот момент больше беспокоившийся об оборудовании, пришел в ярость. Брюс снова воззвал к гордости Теджбира, но тот был не в силах сдвинуться с места. Приведя непальца в чувство с помощью кислорода, британцы отправили его вниз, приказав оставаться в лагере.

Финч и Брюс максимально облегчили свою поклажу, оставив только одну веревку, и взяли дополнительные баллоны из рюкзака Теджбира. Рельеф пока был не особо сложный, и двойка довольно быстро дошла до отметки 8077 метров. Но вскоре снова задул ветер, усиливавшийся с каждой минутой, и ничего не оставалось, как идти по подветренной части плеча. Альпинисты начали пробираться по Северной стене и вскоре оказались на больших плитах Желтой ленты – осадочной формации, проходящей через весь Эверест. С альпинистской точки зрения путь здесь не представлял особой трудности, однако скалы были очень круты и скользки из-за снега и льда, и любой срыв мог стать фатальным. Чтобы сэкономить время, Финч не стал провешивать веревку, и Брюсу пришлось преодолевать «крутые и дьявольски гладкие плиты» на свой страх и риск – нешуточное испытание для человека, в принципе не имеющего опыта восхождений.

По мере продвижения по Северной стене они все ближе подходили к цели, хотя высоту набирали несильно. Это была изнурительная работа, которую удавалось делать только благодаря кислороду. Когда очередной баллон опустошался, они с огромным удовольствием избавлялись от лишних 2,2 килограмма и слушали звук металла, бьющегося о камни внизу, «хорошая сталь звенела при каждом ударе, как церковный колокол». Финч внимательно следил за показаниями анероида. На отметке 8229 метров он побил высотный рекорд Мэллори, и теперь все его мысли сосредоточились на вершине. Финч решил не траверсировать стену, а повел Брюса вверх, двигаясь по диагонали к точке на Северо-Восточном гребне на полпути между стыком с Северо-восточным плечом и основанием вершинной пирамиды Эвереста.

Они поднялись еще почти на 100 метров, как вдруг Финч услышал слабый крик Брюса: «Я задыхаюсь!» Расстояние по вертикали между ними было около 6 метров, и Финч тут же бросился вниз и успел схватить Брюса за плечо в момент, когда тот начал терять сознание. Финч потащил его выше, на менее крутой участок стены, вставив в рот Брюсу свою дыхательную трубку, и таким образом спас его от падения в пропасть. Теперь на высоте, где человек едва ли в состоянии выполнять простые действия, Финчу пришлось думать, как решить проблему. «Систематически обследовав соединения от баллона до манометра и счетчика расхода кислорода, я обнаружил, что оба они исправны, причем последний фиксирует расход 2,4 литра в минуту», – вспоминал он. Виновницей оказалась треснувшая T-образная стеклянная трубка.

Пока Брюс приходил в себя, Финч сначала переделал свой аппарат так, чтобы оба могли дышать из одного баллона, затем занялся ремонтом аппарата Брюса. Он заменил стеклянную часть запасной, которую предусмотрительно взял с собой. Устранив неисправности, Финч посмотрел на анероид. Тот показывал 8321 метр – самая большая высота на горе, на которую поднимался человек.

Таким образом, Джордж Финч, которого британский истеблишмент не принимал, потому что он австралиец, отвергал как чудака от науки, отодвигал на вторые роли как не джентльмена, воспринимал как своего рода раздражитель колониальной системы… совершил невозможное и изменил историю альпинизма. Рекорд герцога Абруццкого продержался 13 лет, пока его не побил Мэллори, поднявшийся на 670 метров выше. А рекорд Мэллори продержался меньше недели – его превзошли одаренный альпинист Джордж Финч и не имеющий никакого альпинистского опыта Джеффри Брюс, поднимавшиеся с кислородом.

Финч, естественно, хотел идти выше, но понимал, что в этом нет смысла. До вершины оставалось более полукилометра по вертикали, и, если и можно было добраться до нее, то только без шансов на возвращение. Он также осознавал, что подъем даже еще на 150 метров станет роковой ошибкой. Джеффри Брюс был сильно потрясен случившимся, он едва не погиб и находился не в том психологическом состоянии, чтобы продолжать. Молодой солдат и так установил мировой рекорд высоты на первом своем восхождении. И большего от него Финч требовать не мог. Но все же… Финч отчетливо различал отдельные камни в снегу в непосредственной близости от вершины. Они были так близко и в то же время так далеко… Он решил возвращаться. «Осознание этого стало подобно удару», – вспоминал он позже.

«Мои эмоции – это только мои эмоции, – писал он. – Я не стану как психоаналитик разбирать их и излагать на бумаге анализ этих чудовищных метаний, просто обозначу начальную и конечную умственные установки. Разумная решимость, уверенность, вера в возможность достижения цели, надежда – все это в совокупности росло и укреплялось с каждым набранным метром. Двое суток борьбы за жизнь в высотном лагере не ослабили наш порыв, равно как и провал Теджбира, хотя последнее, несомненно, стало серьезным потрясением и источником большой тревоги. Я ни на секунду не думал о неудаче, мы продвигались вверх неуклонно, вершина была перед нами. А потом очень внезапно и совершенно неожиданно это видение исчезло».

В полдень они повернули обратно и пошли в связке. Финч продолжал беспокоиться насчет возможности очередного сбоя в работе аппаратов, но утешался мыслью, что люди, идущие на кислороде на большой высоте, как выяснилось, могут пережить внезапную, пусть и кратковременную, остановку подачи живительного газа. Худшие опасения физиологов, что такой инцидент приведет к мгновенной смерти, оказались неверными. И все же опытный альпинист спускался по Северной стене с крайней осторожностью, не отставая от Брюса ни на шаг. Любая оплошность могла оказаться фатальной, а оба они были измотаны.

К 2 часам дня альпинисты достигли места смычки гребня с Северо-восточным плечом и избавились от 4 баллонов, существенно облегчив вес. Погода стала портиться, и Финч возблагодарил судьбу за то, что не поддался искушению пойти на вершину. Они спускались по разрушенной скальной породе, и сильный ветер гнал небольшие облака вокруг них. К счастью, снегопада не было, и всего через полчаса удалось добраться до лагеря, где старый добрый Теджбир крепко спал, завернувшись во все три спальных мешка. С большим облегчением британцы вскоре услышали голоса носильщиков из тумана внизу. Они разбудили Теджбира и попросили его дождаться кули, которые шли, чтобы забрать снаряжение, и с ними уходить вниз. Сами же Брюс и Финч сразу продолжили спуск и были рады через несколько минут увидеть теплые улыбки тибетцев.

Но теперь, когда стимул вершины пропал, британцы стали сдавать. Несмотря на кислород, они шли на пределе возможностей, и теперь гора брала свое, и они спускались по склону, пошатываясь. У Брюса полностью онемели ноги ниже колен. Он шел, словно на ходулях, не чувствуя земли. Финч молчал, но боялся, что его молодой спутник лишится одной или даже обеих ног вследствие обморожения. Когда они наконец добрались до Северного седла, их встретил Джон Ноэль. Генерал Брюс называл его «вездесущим Ноэлем», добавив как-то, что он «наиболее вовлеченный в происходящее участник экспедиции». Четыре дня и три ночи Ноэль бдил в четвертом лагере, осматривая верхние склоны горы через телеобъектив и отслеживая передвижения восходителей. Он знал, что альпинисты без еды и поддержки еще не проводили две ночи на таких высотах. Когда он понял, что Финч и Брюс решили продолжить восхождение, несмотря на абсолютную неизвестность, это и поразило Ноэля, и вселило в его душу страх. Он опасался худшего, когда они задержались на несколько часов. Пока над Северо-восточным плечом проносились облака, Ноэль через определенные промежутки времени поджигал рулоны неэкспонированной пленки в качестве сигнального огня. Когда он увидел, что альпинисты спускаются, он успел приготовить для них спагетти и горячий чай.

Вейкфилд и Кроуфорд поднялись на Северное седло 25 мая через несколько часов после того, как Финч и Брюс отправились на штурм вершины. Несмотря на возраст и важную для экспедиции роль врача, Вейкфилд не остался в стороне от альпинистских амбиций. Они с Кроуфордом намеревались вдвоем предпринять штурм вершины, но все надежды рухнули, когда Вейкфилд случайно передозировал лекарство своему напарнику. Вейкфилд потом писал своей жене: «Я не рассчитал дозу снотворного Кроуфорду и пишу это, пока он спит. Несколько часов назад мы планировали отправиться наверх, но не вышло. Мы не спали четверо суток из-за высоты и решили, что перед восхождением стоит хотя бы выспаться. Я и брал с собой медикамент именно для этих целей. Я дал Кроуфорду 100 миллиграммов и велел принять еще одну дозу через час, если первая не подействует. Он принял вторую, выспался великолепно, но по-прежнему слишком сонный, чтобы предпринять восхождение. Я где-то слышал, что на большой высоте стандартные дозы лекарств действуют сильнее. Через час-другой все будет в порядке, но пока он просто не в состоянии идти куда-либо».

Вполне возможно, что эта ошибка спасла жизнь им обоим, ведь ни Вейкфилд, ни Кроуфорд не были готовы к тому, что ждало наверху. Однако эта задержка имела одно серьезное последствие: когда 27 мая Вейкфилд и Кроуфорд находились в лагере на Северном седле, для Финча и Брюса не осталось места в палатке, им пришлось продолжить спуск в лагерь III. Неутомимый Ноэль сопровождал их, «внимательно опекая», как вспоминал Финч, к подножию седла. Они пришли в относительно комфортный третий лагерь в 17:30. После двух ужасных ночей, проведенных в борьбе за выживание, в бурю, без сна и пищи, они с высоты 7772 метров поднялись на 550 метров, а потом спустились более чем на 1800 метров, и все это менее чем за 8 часов на огромной высоте. Они были «страшно, чудовищно истощены» и голодны. Ноэль устроил пир, приготовив целых четырех перепелов и девять отличных сарделек, Финч с Брюсом все это съели и попросили добавки. Перед тем как залезть в спальник, Финч прихватил с собой жестяную коробку ирисок, но сил открыть ее и отведать лакомство уже не осталось, он заснул с конфетами в руке и проспал 14 часов кряду[122].

Финч избежал серьезных травм, хотя холод проник через толстые подошвы его обуви и три слоя носков, и на ступнях появились четыре небольших участка отмороженных тканей, из-за чего стало больно ходить. У Брюса болели обе ноги, левая была в особенно плохом состоянии. Оба альпиниста не имели достаточно сил, чтобы самостоятельно спуститься. Утром 28 мая, в воскресенье, четверо носильщиков потащили их вниз на импровизированных дровнях по леднику. Когда поверхность стала слишком неровной, примерно на полпути к лагерю II, Финч смог встать и захромал, опираясь на плечо одного носильщика, а трое других соревновались за привилегию нести по-прежнему сильного духом Брюса на спине. Тибетцы обладали мужеством, силой, хладнокровием и упорством, и эти черты их восхищали в британцах. В какой-то момент Брюс оглянулся и посмотрел на Эверест. «Подожди, старина, – сказал он, – мы скоро вернемся».

Перекусывая на ходу тем, что попадется под руку, и съев еще один весьма плотный завтрак в лагере II, Финч и Брюс спустились в базовый лагерь, прибыв как раз к обеду в понедельник, 29 мая. Новости о новом рекорде генерал Брюс получил накануне от Ноэля и Сомервелла. Достижение было неоспоримым. Финч и Брюс, как позже напишет Перси Фаррар из Альпийского клуба, «написали свою страницу в истории Эвереста». Дуглас Фрешфилд, еще одна знаковая фигура британского альпинизма, назвал эту попытку штурма Эвереста «одним из самых смелых подвигов в альпинизме».

24 мая, за несколько дней до установления нового рекорда, Артур Хинкс отправил генералу Брюсу письмо, в котором жаловался, что в Лондоне уже четыре недели ничего не слышно об экспедиции, редакторы Times по плану должны были опубликовать три телеграммы с информацией о ходе штурма, но не получили ни одной. Первым ответным письмом Хинксу стала копия отчета Финча, сделанного по просьбе генерала, в котором со всеми подробностями описывался успех кислородного восхождения. Мэллори и его товарищи, выйдя из высотного лагеря, за 6 часов поднялись по вертикали чуть более чем на 600 метров и достигли отметки 8168 метров, то есть поднимались со скоростью 100 метров в час. В самой высокой точке они находились примерно в 650 метрах ниже вершины.

Финч и Брюс поднимались в штурмовой лагерь со скоростью более 300 метров в час. А во время штурма скорость их подъема составляла 274 метра в час, то есть почти втрое быстрее группы Мэллори, несмотря на то что оба восходителя несли кислородные баллоны, то есть дополнительный груз более 18 килограммов каждый. Наивысшая достигнутая ими точка находилась на 518 метров ниже вершины. То есть Брюс с Финчем прошли гораздо выше и дальше. При этом группа Мэллори нормально питалась, поднималась в лучших погодных условиях и провела в штурмовом лагере одну ночь, за которую более-менее выспалась. Участники группы Финча после двух бессонных ночей отправились на восхождение полуголодные и полумертвые и все же добились гораздо лучших результатов. Разница, очевидно, заключалась не только в опыте. Мэллори, Нортон и Сомервелл были опытными альпинистами в самом расцвете сил. Финч, безусловно, не уступал им, однако Джеффри Брюс впервые оказался в горах, а Теджбира стоит рассматривать скорее как помеху для восхождения. Существовало лишь одно возможное объяснение. Зная, что отчет попадет в Times, Финч, должно быть, получил особое удовольствие, написав, что «превосходные результаты можно объяснить только тем, что более слабая группа шла на искусственном кислороде».

Судьба экспедиции теперь зависела от мнения врачей, которых в тот момент фактически было два – Лонгстафф и Вейкфилд. Том Лонгстафф, все это время находившийся в базовом лагере, по-прежнему страдал от несварения желудка и бессонницы, но уже достаточно поправился и был в состоянии исполнять свои обязанности. Он первым приветствовал Мэллори, Нортона, Морсхеда и Сомервелла после их возвращения поздним вечером 23 мая, оказал им помощь и попытался поднять настроение, напомнив, что они совершили подвиг и побили многолетний рекорд высоты на поразительные 610 метров.

Лонгстафф, будучи альпинистом с большим стажем, прекрасно знал, какую опасность представляет высота, что такое неудача, он также чувствовал тонкую грань между успехом и катастрофой. В 30 лет, занимаясь альпинизмом в Тибете, он попал под лавину, которая протащила его вниз почти на километр, и ему пришлось провести две ночи в снежной пещере на высоте 7 километров. Лонгстафф на собственном опыте испытал, как страдает мозг, как нарушается мыслительный процесс, как тело, испытывающее кислородное голодание, не может сопротивляться морозу, как силы и воля ослабевают с каждым часом, проведенным на экстремальной высоте. Поэтому физическое состояние участников обеих штурмовых групп вызывало у него глубокое беспокойство. У Нортона сильно болело ухо, его верхнюю часть, несомненно, придется удалить. Кроме того, он поморозил ноги, и сердце его тоже работало не очень. Морсхеду предстояла ампутация трех пальцев на руках. Когда 29 мая Джеффри Брюса принесли в базовый лагерь и Лонгстафф понял, что тот вообще не может ходить, стало ясно, что пора принимать решение. Требовалось провести тщательный медосмотр всех участников. «Нужно поставить точку, – записал врач в дневнике. – Запас прочности слишком мал. Стратт согласен».

В тот же день Лонгстафф представил генералу полный медицинский отчет. Из всех восходителей только Сомервелл был здоров. Морсхед, страдавший от сильных болей, нуждался в немедленной эвакуации. Нортон и Джеффри Брюс едва могли ходить, оба они, очевидно, не могли снова штурмовать Эверест. Стратт чувствовал себя плохо и, по сути, не мог нормально руководить. Финч тоже был слаб, у него наблюдалась кардиомегалия, или, проще говоря, было увеличено сердце. Мэллори с его помороженными пальцами и легко слышимыми шумами в сердце Лонгстафф также забраковал. Все это он изложил в письменном виде, и чтобы себя обезопасить, и чтобы кого-то из участников экспедиции не обвинили в трусости. «Пожалуйста, донесите до всех, – писал Лонгстафф своему старому другу Янгхазбенду, – что это чертовски большая авантюра. Холод на большой высоте и отсутствие аппетита трудно выдержать. Альпинисты – герои и святые, они доходят до предела. Это труднее, чем работать на Северном полюсе. И само восхождение сложное – Эверест непростая вершина». Лонгстафф считал, что экспедицию стоит завершить и возвращаться домой. По его мнению, не было никакого смысла думать о новом штурме, когда и физическое состояние альпинистов, и условия на горе, и надвигающийся муссон исключали возможность достижения вершины.

Но Мэллори не собирался сдаваться. Почти неделю он ждал в базовом лагере вестей с горы. «Они наверняка побьют наш рекорд, – написал он Рут 26 мая, через три дня после возвращения. – У них очень хорошая погода. Но не думаю, что они достигнут вершины с первой попытки… Я нисколько не завидую их успеху, каким бы он ни был. Вся затея с кислородом настолько отличается от нашей, что их вряд ли стоит сравнивать».

Это не первый случай, когда Мэллори слишком протестовал против очевидного и опускал правду в письмах жене. Финч и Брюс поднимались не в благоприятную погоду. Когда Мэллори писал Рут, группа Финча вторые сутки переживала бурю на огромной высоте. Ни один альпинист еще ни разу не оказывался в таких условиях. Люди в базовом лагере не были слепыми. Если попытка подняться без кислорода оказалась настолько неудачной, почему Мэллори, узнав об успехе Финча, сразу же начал планировать третий штурм, причем с баллонами? На самом деле Мэллори просто хотел стать первым на Эвересте. И совершенно все равно, с кислородом или без. Что касается медицинских проблем, Мэллори отмахнулся от них. «У Лонгстаффа сейчас период кипучей деятельности, – сообщал он Рут в письме от 1 июня, – в эти моменты он утомляет, чинит препятствия и слишком много о себе думает».

Медицинская проблема с Лонгстаффом разрешилась сама собой. 30 мая, в день, когда Вейкфилд спустился в базовый лагерь, у доктора начался сильный конъюнктивит, и в течение нескольких дней он не мог выполнять свои обязанности. Финч, согласно дневниковым записям, «слышал, как в палатке по соседству созрел маленький заговор». Мэллори уговорил Вейкфилда провести повторное медобследование, чтобы получить положительное заключение о состоянии своего здоровья, а также о здоровье Финча и Сомервелла. Так что на следующий день Вейкфилд не услышал никаких шумов в сердце Мэллори. У Вейкфилда были мотивы так поступить, о чем он написал своей жене Мэдж 31 мая: «С глубокой досадой приходится констатировать, что я слишком стар для штурма вершины… Ни один человек моего возраста не поднимался выше, я единственный, кто достиг семикилометровой высоты, другие участники – мои ровесники, которые поднялись высоко, попали в список больных и возвращаются домой как можно быстрее». Вейкфилд, несомненно, чувствовал и возмущался пренебрежением, с которым его товарищи, как известно из их дневниковых записей, относились к его альпинистским способностям. Он надеялся добиться успеха с Кроуфордом, поэтому и оказался на Северном седле 27 мая, когда должен был в ожидании возвращения Финча и Брюса находиться в третьем лагере, который был гораздо лучше оборудован для решения экстренных медицинских проблем. Идея восхождения двух возрастных мужчин была скорее идеалистической, но для сломленного войной Вейкфилда гора тоже стала искуплением. Он знал, что только Мэллори мог переубедить генерала Брюса и противостоять мнению Лонгстаффа и Стратта, которые были против новой попытки.

Вторую половину дня 31 мая Вейкфилд провел в палатке генерала, составлял и правил отчеты, а также докладывал Брюсу о результатах утреннего медицинского обследования. Генерал, ориентируясь на Лондон и зная об ожиданиях Комитета Эвереста, согласился на третий штурм. Кроме того, 27 мая Джон Макдональд, сын британского торгового агента в Ятунге Дэвида Макдональда, прибыл в базовый лагерь с новой почтой, деньгами для экспедиции и последними известиями о ситуации в Тибете. Британское оружие и боеприпасы наконец-то начали поступать в Лхасу, но политической стабильности по-прежнему не наблюдалось. Чарльз Белл, неохотно согласившийся на новую экспедицию к Эвересту, уехал из тибетской столицы в октябре предыдущего года. Так что не было никакой уверенности в том, что тибетские власти разрешат провести новую экспедицию. Если британцы отступят сейчас, другой возможности может и не представиться. И все же решение генерала Брюса о третьем штурме стоит считать опрометчивым.

Джон Ноэль, присутствовавший при принятии решения, позже изложил его в военных терминах: «В борьбе между человеком и величайшей горой, как и в любом другом сражении, моральный эффект от отступления, после того как вызов брошен, а бой начат, будет фатальным». Генерал Брюс смотрел на происходящее иначе. В письме Хинксу от 1 июня он выразил беспокойство относительно состояния своих подопечных и сомневался в том, что альпинисты в состоянии выдержать более одного штурма горы. «Я буду очень рад, – писал он, – когда последняя попытка завершится, потому что, честно говоря, я боюсь Эвереста в нынешних условиях, ведь до прихода муссона остается несколько дней».

Чтобы успокоить Лонгстаффа, который был в ярости от того, что его советы и как врача, и как альпиниста проигнорировали, генерал разрешил своему старому другу немедленно отправиться в Индию вместе с сирдаром Гьялценом, чтобы как можно быстрее доставить Морсхеда и Стратта в госпиталь. Отправившись налегке через Серпо-Ла в Лачен, они могли бы добраться до Дарджилинга за 20 дней. Изуродованные руки Морсхеда пришлось прибинтовать к предплечьям, а для обмороженных ног, которые тоже забинтовали и зафиксировали в прямом положении, пришлось придумать специальные стремена. На всем пути ему придется принимать обезболивающее, но в остальном он был вполне пригоден для путешествия. Ходячие больные – Нортон и Джеффри Брюс – отправились с Теджбиром в Кхарту, где генерал намеревался дать отдых основному ядру экспедиции, прежде чем начать долгий путь домой. Как только генерал объявил свое решение, в лагере воцарилось относительное спокойствие. Теперь каждый участник просто должен был выполнять указания.

Внешне Мэллори излучал уверенность, его беспокоил лишь муссон, который, по прогнозам настоятеля монастыря Ронгбук, должен был начаться 10 июня. Но на самом деле он находился словно меж двух огней – осторожностью и растущей одержимостью горой. 1 июня он отправил письмо своему другу Дэвиду Паю, в котором поделился сомнениями, которые никогда бы не высказал Рут: «Дэвид, это бесчеловечные горы, холодные и коварные. Честно говоря, игра не слишком хороша: риск провала чересчур велик, а запас прочности, когда люди долго находятся на большой высоте, очень мал. Возможно, это просто глупость предпринимать новую попытку. Но как я могу остаться в стороне… Это скорее война, а не спорт. Да, наверное, так оно и есть».

В субботу, 3 июня, попрощавшись с пострадавшими товарищами, Мэллори, Финч и Сомервелл направились в лагерь I. Но вскоре их обогнали Вейкфилд и Кроуфорд, которые шли как команда поддержки. Финч с каждой минутой становился все слабее, едва шел и упал без сил, едва они прибыли на место после 15:30. Стало понятно, что ему нужно спускаться в базовый лагерь, куда он и отправился на следующий день. Финч желал снова увидеть жену и с радостью принял предложение генерала отправиться с группой Лонгстаффа, которая должна была выступить в сторону Дарджилинга 5 июня. Получилась странная гримаса судьбы. Несколькими днями ранее Финч штурмовал вершину Эвереста, а теперь присоединился к группе инвалидов, спешащих домой.

Вечером начался снег, который шел всю ночь и весь следующий день. Альпинистская группа, состоявшая теперь из четырех человек, ютилась в маленькой каменной хижине со стенами высотой в половину человеческого роста и крышей, сделанной из наружного полотнища палатки Уимпера. Не очень подходящее убежище, чтобы укрываться от предвестников муссона. Всех занимала одна мысль: есть ли смысл идти на штурм в такую погоду. Однако произносить вслух очевидное никому не хотелось, поэтому говорили мало. Вечером в лагерь I поднялся Джон Ноэль, но это никак не подняло общее настроение.

Утро 5 июня выдалось многообещающим, группа преодолела путь до лагеря III за 6 часов, несмотря на то что идти пришлось по мокрому снегу. Поднятию духа мало способствовало то, что увидели альпинисты: все палатки повалило, а запасы оказались погребены под полуметровым слоем снега. К счастью, следующий день был ясным и светлым и самым теплым из всех. Несмотря на отсутствие ветра, восходителям удалось с помощью Морриса, которому генерал приказал подняться в верхние лагери, высушить большую часть снаряжения. Солнце сделало свое дело, и под воздействием сильного дневного тепла и ночного холода снежная поверхность затвердела. Альпинисты планировали в среду, 7 июня, выдвинуться на Северное седло. Вейкфилд должен был оставаться в резерве в третьем лагере, ожидая заранее оговоренных сигналов от Мэллори, какие припасы необходимо доставить 8 июня. Кроуфорд и Ноэль будут сопровождать Сомервелла и Мэллори до четвертого лагеря вместе с 14 кули, несущими продукты, топливо, а также 10 кислородных баллонов и 2 кислородных аппарата. Сомервелл и Мэллори хотели подняться до штурмового лагеря и начать использовать кислород только с высоты 7600 метров. Это противоречивое решение говорит о том, что, хотя Мэллори более не колебался насчет кислорода, он не усвоил урок рекордного восхождения Финча.

По воспоминаниям Вейкфилда, Мэллори, Кроуфорд, Сомервелл, Ноэль и носильщики отправились после восьми утра. Вскоре восходители обнаружили, что солнце подвело их: наст подтаял, и с каждым шагом они проваливались в снег по пояс. Постоянно сменяя друг друга, альпинисты оказались вынуждены заново тропить путь к подножию Северного седла, целых два часа ушло только на то, чтобы пересечь последнее снежное поле. Оставив носильщиков отдыхать, Сомервелл, Мэллори, один из тибетцев и Кроуфорд одной связкой начали искать путь вверх по ледовым склонам, утопающим в тяжелом снегу. Снегопад уничтожил обработанный и промаркированный маршрут. Однако, к удивлению Мэллори, даже на самых крутых участках снег твердо держался на ледовой подложке и даже не требовалось вырубать ступени. Мэллори тщательно проверил несколько участков склона, разрывая снег, чтобы спровоцировать сдвиг снежного пласта, как это произошло бы в случае схода лавины. Если на самом крутом участке снег удержится, то на более пологих участках выше им точно нечего бояться. «Мысль о лавине была выброшена из головы», – отмечал он.

Тем не менее продвижение было трудным и мучительно медленным. Сначала долго лидировал Сомервелл, затем его сменил Кроуфорд, потом вперед вышел Мэллори. Шлось так тяжело, что приходилось брать паузы, чтобы отдышаться, почти после каждого шага. На высоте 6858 метров Ноэль сдался и пошел вниз. Мягкий снег не позволял использовать тяжелые фото- и видеокамеры, и он решил, что будет снимать группу от подножия Седла с помощью телеобъектива. Это решение спасло ему жизнь.

Примерно в 13:30 восходители остановились на отдых. Спустя почти 6 часов после выхода они по-прежнему находились на 180 метров ниже седловины. Носильщики, шедшие в трех связках, собрались все в одном месте и легли на снег. Склон в этом месте был не особо крутым, и, если бы не поздний час, получилось бы отдохнуть подольше. Но Сомервелл вскоре, стиснув зубы, пошел вперед и поднялся примерно на 30 метров.

Было безветренно, стояла полная тишина, никто не разговаривал, пытаясь сберечь силы. Яркое солнце отражалось от снега и слепило глаза, слышалось только тяжелое дыхание людей. Внезапно тишину нарушил звук, который Мэллори впоследствии сравнил со «взрывом непресованного пороха». В одно мгновение весь склон пришел в движение. Сначала Мэллори удалось устоять на ногах, но затем веревка на талии натянулась и мощный поток снега накрыл его. Он вытянул руки вперед и стал делать движения, будто плыл, борясь за жизнь в хаосе наваливающегося снега в полной темноте, пока, к счастью, через несколько секунд все не закончилось. Когда лавина стала замедляться, давление снежной массы усилилось, но руки у Мэллори оставались свободны, ноги оказались недалеко от поверхности. Сделав нескольких мощных усилий, Мэллори выбрался на поверхность, веревка на талии по-прежнему была натянута. Чудом носильщик, шедший в одной с ним связке следом, тоже выбрался из снега невредимый, как и Сомервелл и Кроуфорд, которые пережили опыт, схожий с тем, что испытал Мэллори.

Оглянувшись, они увидели одну группу из четырех носильщиков примерно в 50 метрах ниже по склону. От двух связок, в одной из которых было четыре человека, а в другой – пять, не осталось и следа. Британцы принялись было рыть снег, но увидев, что уцелевшие тибетцы не спешат присоединяться, Мэллори понял, что их товарищей унесло ниже. Он бросился вниз по склону, и тут выяснилось, что носильщики стоят на краю трещины глубиной порядка 20 метров. Лавина сбросила людей в эту трещину и засыпала снегом. Британцы и тибетцы начали судорожно копать. Одного носильщика удалось быстро извлечь, он еще дышал. Шедший следующим в связке тибетец погиб при падении. Дальше обнаружился живой, едва дышавший кули, застрявший вверх ногами. Он нес четыре кислородных баллона на стальной раме, которую пришлось отрезать, прежде чем человека удалось вытащить. В ходе дальнейших поисков они обнаружили лишь одного мертвого тибетца.

Ноэль и Вейкфилд в третьем лагере видели, как все случилось. Кинооператор следил за восходителями через видоискатель камеры, а доктор смотрел в тот же бинокль, который использовал 1 июля 1916 года, когда его ньюфаундлендские парни вступили в бой при Бомон-Амеле. Вейкфилд позже писал жене: «Я глядел, как они поднимались по крутому склону, затем на мгновение отвлекся. А когда вновь поднес бинокль к глазам, вся стена стала белой, а вереница альпинистов исчезла. Сначала подумалось, что их всех снесла лавина. Но вскоре снежная пыль стала оседать, и постепенно я различил несколько фигур, остававшихся на склоне. Я сразу собрал носильщиков, подготовил медикаменты, и мы поспешили наверх». Вейкфилд сказал Ноэлю, чтобы тот начал греть много воды для чая, а сам с четырьмя кули отправился в сторону Седла, прихватив лопаты, веревки, лекарства и бренди. Около 15:30 он встретил Кроуфорда, спускавшегося за помощью. Первыми словами его были: «Все белые в безопасности». Вскоре Вейкфилд убедился, что помощь не требуется – те, кто выжил, уцелели, а тем, кто умер, уже ничем нельзя было помочь.

Из девяти тибетцев, упавших в трещину, двое, которых удалось достать, остались живы. Они спустились в лагерь III, в течение дня полностью восстановились и, судя по всему, не испытывали эмоционального шока, чего нельзя сказать о британцах. Когда Мэллори спросил выживших, следует ли пытаться найти тела, чтобы захоронить их, носильщики ответили, что их друзей и братьев нужно оставить там, где они умерли. Британцы увидели в этом лишь настоящий дух альпинизма. Но для тибетцев в этой жизни просто все было кончено. Не требовалось объяснять что-либо и уж тем более мучиться относительно того, что можно было сделать иначе.

Мэллори раскаивался, а Сомервелла мучило чувство несправедливости. «Хорошо помню, – писал позже Сомервелл, – как эта мысль не давала покоя. Погибли только шерпы и бхотия. Почему, почему никто из нас, британцев, не разделил их участь? Я бы с радостью в тот момент лежал там, в снегу, мертвый, лишь бы дать этим прекрасным парням, которые выжили, почувствовать, что мы разделили с ними и риск, и смерть, и потерю». Горечь, писал Мэллори, заключалась «в иронии судьбы». Они с Сомервеллом критиковали безответственный, по их мнению, подход Финча к носильщикам, который позволил им, например, подниматься в высотные лагеря без сопровождения и по необработанному маршруту. 26 мая они были потрясены, узнав, что группа носильщиков, отправившаяся на помощь группе Финча, вернулась из штурмового лагеря поздним вечером и что неподготовленным тибетцам пришлось преодолевать опасные трещины на Северном седле в темноте самостоятельно. В порыве «благородного гнева» Мэллори и Сомервелл открыто осудили Финча.

Вопрос, который мучил всех, и особенно Мэллори – стоило ли вообще затевать третий штурм, учитывая сложившуюся ситуацию?

Генерал Брюс узнал о катастрофе через несколько часов. Шерпы, которых отправил Моррис, промчались по Восточному Ронгбуку и прибыли в базовый лагерь к 9 вечера. Генерал, гордившийся тем, что понимает отношение к жизни местного населения, сказал, что шерпы отнесутся к случившемуся с изрядной долей фатализма: «Если им на роду написано умереть на Эвересте, значит, они умрут на Эвересте. Если написано, что выживут, то выживут, и это все, что можно сказать по этому поводу».

Оценив ситуацию, Брюс отправил двух гонцов: одного к Моррису с приказом о немедленном сворачивании высотных лагерей, а другого – к настоятелю монастыря Ронгбук с письмом о печальной новости и предложением компенсации семьям погибших, как это делается в случае с павшими в бою солдатами. Брюс определил, что каждая семья получит 250 рупий, или примерно 13 фунтов стерлингов, ежеквартальными платежами, начиная с 15 августа. Имена погибших были должным образом записаны: Тханкей, Сангей, Темба, Лхакпа, Пасанг, Намгьен, Норбу и Пема. Норбу и Пасангу, у которых были дети, полагалась дополнительная выплата в 50 рупий на каждого ребенка. Генерал отметил, что в случае смерти наследника офицер по набору гуркхов в Гхуме будет распределять средства, консультируясь с заместителем комиссара и начальником полиции. В официальном отчете Брюса об экспедиции 1922 года имена погибших шерпов не упоминаются.

В числе погибших были несколько человек, которые, рискуя жизнью, принесли горячее питье и помогли Финчу и Брюсу в трудную минуту. Сангей и Темба были помощниками Вейкфилда на протяжении всей экспедиции. Норбу помогал Сомервеллу. На следующий день после случившегося Мэллори, терзаемый угрызениями совести, сразу отправился в базовый лагерь, чтобы лично доложить обо всем генералу, а Вейкфилд и Сомервелл остались в третьем лагере, чтобы сложить из камней памятный чортен, на котором Сомервелл начертал молитвы и имена погибших. Во второй половине дня они вместе с Кроуфордом отправились в лагерь I, оставив Морриса снимать лагерь. День выдался жарким и ясным, на небе не было ни облачка. Муссонные ветры принесли теплый воздух. Когда Моррис вышел из третьего лагеря, прихватив немногие оставшиеся припасы, долина преобразилась. Впадина из темного льда, идущая по центру ледника, превратилась в бушующий поток. Огромные кающиеся льды рушились с грохотом, лед таял и распадался, пока весь пейзаж, по словам Морриса, не стал походить на «огромное оставленное на солнце мороженое». Передвигаться по леднику стало небезопасно, не говоря уже о том, чтобы подниматься по склонам, чреватым лавинами.

Настроение в базовом лагере было мрачным. Эвакуированные давно уехали, Лонгстафф, Финч и Стратт ничего не знали о случившемся, пока их корабль не причалил в Дувре в середине июля. Нортон и Джеффри Брюс сопровождали их в течение двух дней, а затем, в утро рокового восхождения, отправились на юг через перевал Дойя-Ла, чтобы восстановить силы в Кхарте. Они узнали о катастрофе через десять дней. Мэллори винил себя. Его преследовала мысль о том, что дети погибших – ровесники его детей – остались без отцов. «Последствия моей ошибки, – писал он Рут, – ужасны, я до сих пор едва могу поверить в случившееся и ничего не могу сделать, чтобы исправить ситуацию. Никакой заботой не вернешь погибших». В письме Янгхазбенду Мэллори взял на себя всю ответственность, признав, что, если бы знал больше о состоянии снега, несчастья бы удалось избежать. Своему старому другу и наставнику Джеффри Янгу Мэллори писал: «Я потрясен. Семеро храбрецов погибли, а они ничего не знали об опасности гор и шли за нами, как дети. И виноват в этом я».

В субботу, 10 июня, через три дня после трагедии, Мэллори, Вейкфилд, Сомервелл и Ноэль посетили монастырь Ронгбук. Они немного боялись, потому что не знали, как на случившееся отреагируют монахи. После второй попытки штурма вершины Дзатрул Ринпоче отправил экспедиции сообщение, в котором поздравил носильщиков за беззаветную преданность Финчу и Брюсу, но при этом специально предупредил британцев, чтобы они уходили с горы. Он предвидел, что произойдет несчастье, – ему было видение. Когда настоятелю сообщили о гибели людей, он ответил с сочувствием и скорбью и попросил альпинистов посетить молебен, чтобы, по словам Морриса, «почтить души тех, кто остался на Эвересте».

Когда альпинисты подошли к монастырю, то с удивлением увидели десятки паломников, собравшихся для участия в необычном представлении. Мэллори сравнил его с Шекспиром, с театром со сценой в центре зала. Ноэль назвал это «танцами дьявола». На самом деле это был один из важнейших местных праздников Мани Римду, длящийся около трех недель и проводимый в честь распространения буддизма в Тибете. Альпинисты попали на представление в кульминационный день, когда танцоры выступали в масках, изображающих силы света и тьмы, божеств и демонов. Британцы пробыли в монастыре до полудня, но перед отъездом каждому из них дали маленькую красную пилюлю – священное подношение, которое, если его проглотить, буквально позволяет получить силу буддийского учения[123].

Через четыре дня экспедиция на Эверест 1922 года отправилась домой. Участники задержались в монастыре, чтобы получить еще одну аудиенцию у настоятеля, которого они теперь описывали в дневниках как «самого святого человека в Тибете». Был подан чай с маслом. Ноэль поразил всех тем, что немного выпил его, он был первым из британцев, кто решился на такой поступок. Дзатрул Ринпоче подарил генералу изображение богини Зеленой Тары для защиты, а затем благословил погибших, их семьи и всех выживших. Гуркхи были потрясены, что удостоились такой чести, они едва осмелились подойти, чтобы получить благословение. Некоторые из них плакали, когда Ринпоче повязывал им на шею хадаки.

Тепло и красота долины Кхарта и нижней части долины Кама задержали генерала Брюса и его отряд почти на три недели. Альпинисты отпраздновали 36 день рождения Мэллори в тени монастыря, а на следующий день пообедали в устье ущелья Арун, где Нортон нашел красивую поляну. Ноэль и Моррис отправились исследовать нижнее течение реки Кама-Чу, а остальные занимались сбором гербария или бездельничали, лежа и бродя на альпийских лугах, где уже вовсю цвели цветы. Это была долгожданная передышка после долго пребывания в снегах. Наконец 1 июля участники экспедиции собрались вместе. Лишь Мэллори все еще где-то бродил и догнал ушедших через пару дней.

Так, с различными отступлениями и экскурсиями по пути, участники добрались до Дарджилинга в первых числах августа. В основном обошлось без происшествий, хотя Моррису как транспортному офицеру приходилось временами поддерживать дисциплину среди носильщиков, особенно когда дело касалось выпивки. «Мы решили, что человек не пьян, – писал он, – если может лечь на землю, а не упасть. На наш взгляд, это более чем щадящее испытание, но был один носильщик, который почти все время не мог выполнить даже это». Чтобы преподать нерадивому кули урок, ему дали груз весом в 45 килограммов и заставили идти в Пхари через три перевала, каждый из которых был не менее 5500 метров высотой. С огромным энтузиазмом тибетец взял штурмом первый перевал, обливаясь потом от большого количества выпитого.

На одном из последних переходов перед спуском в долину Чумби экспедиция встретила паломника, идущего из Лхасы в Катманду посредством ритуальных простираний. Такого же пилигрима повстречал Говард-Бери годом ранее. Одежда молодого паломника представляла собой лохмотья, однако выглядел он сильным и бодрым. Мужчина был родом из Урги[124] и ушел из дома год назад. «Мне это казалось не только напрасной тратой времени, – писал позже Моррис, – но и ужасным отказом от радостей жизни, но когда я задумался об этом впоследствии, то стало очевидно, что такого рода смирение ничем не хуже и не лучше аскезы, практикуемой некоторыми христианскими орденами».

Джон Моррис вернулся с Эвереста и более не мог терпеть скуку военной жизни. В конце концов ему удалось получить долгожданный отпуск и впервые за много лет попасть в Лондон. «Я никого особо сильно не хотел видеть, – писал он. – Мое поколение больше всех пострадало из-за войны, а те немногие друзья, которыми я обзавелся в ходе конфликта, погибли. Бывали моменты, когда я жалел, что остался в живых, казалось, что между воевавшими и теми, кто остался дома, непреодолимая пропасть. Я завидовал тем, кто пошел по легкому пути забвения, но мне не нравился вкус и тем более эффект алкоголя, и ни одна любовная связь не помогла мне избавиться от депрессии». Через 8 месяцев, однако, он решил изменить что-то в жизни и снова обратил взор на Азию. В конце концов Моррис переехал в Японию, выучил японский язык и преподавал литературу в Токио, пока в 1941 году, после событий в Перл-Харборе, ему не пришлось бежать.

Тедди Нортон, привезший из Тибета коллекцию из более чем 400 ботанических образцов и 120 бабочек и мотыльков, не мог дождаться, когда вернется к службе в армии. Хинкс пригласил его выступать с лекциями от Комитета Эвереста, но Нортона эта идея лишь позабавила. В сентябре он вернулся в свой полк, сразу же был направлен в Турцию и провел зиму в Константинополе и Чанаке как раз в момент Чанакского кризиса[125].

Морсхед перенес несколько операций – ему частично ампутировали несколько пальцев – и в конце концов смог продолжить работу в Дехрадуне. Финч добрался до Англии и стал героем. Даже Хинксу пришлось признать его рекордное достижение, что он и сделал с большой неохотой в письме от 22 июня. Вейкфилд даже не потрудился остановиться в Лондоне, а сразу же вернулся к жене и медицинской практике в Кендале, в Озерном крае. Том Лонгстафф, сильно подорвавший здоровье в экспедиции, более ничего не хотел слышать об Эвересте. «Ради всего святого, – писал он, – взойдите на эту окаянную гору и вернитесь к настоящему альпинизму».

Сомервелл остался в Индии и с 60 фунтами в кармане несколько месяцев путешествовал по стране. Как отмечалось выше, впоследствии он стал сотрудником миссионерской больницы в Траванкоре на юге Индостана, отказавшись от престижной должности, которую ему предложили в больнице Университетского колледжа в Лондоне. Пока же Сомервелл был просто пилигримом, отправившимся в путешествие души.

Еще в Индии он начал работу над партитурой для первого фильма Ноэля об Эвересте. Поначалу фильм не собирал кассу, но постепенно сарафанное радио исправило ситуацию, и к концу десятинедельного проката в зале Лондонской филармонии билеты на все сеансы были распроданы.

Мэллори уволился с должности преподавателя в Чартерхаусе и оказался без работы. Надо было как-то содержать семью, а единственный доход приносили лекции, которые он выбивал у Хинкса и Комитета Эвереста. По сути, его судьба теперь была прочно связана с Эверестом. Ноэль закончил свой фильм мелодраматической фразой, которую смаковала британская пресса: «На этот раз мы потерпели поражение, но альпинисты не смирятся с таким положением дел. Вскоре они отправятся в еще одну экспедицию, чтобы завершить начатое. Они снова вступят в страшную битву с природой и, несмотря на опасности, бури и холод, победят и взойдут на вершину Эвереста – самую высокую гору мира».

Мэллори не был так уверен в успехе, но уже с наступлением осени ни у кого не оставалось сомнений, что если будет предпринята еще одна попытка, то возглавит ее именно он. Мэллори и гора стали неразрывно связаны, причем не только в сознании британской общественности, сам он считал так же.

Утром 15 июля, когда корабль Macedonia подошел к гавани Марселя вскоре после рассвета, Том Лонгстафф испытал облегчение, буквально сняв с себя груз ответственности. Лонгстафф благополучно доставил Генри Морсхеда в Дарджилинг, изнурительный путь длиной более 640 километров они проделали почти без отдыха всего за 19 дней. Морсхед стойко выдержал все испытания и без жалоб самостоятельно преодолевал перевалы высотой более 5 километров, несмотря на обмороженные ноги. Но он «ужасно страдал» и вполне мог умереть, отмечал Лонгстафф, так как существовала угроза заражения крови. Обезболивающее немного помогало, но, как вспоминал Сомервелл в базовом лагере, ночами бывали моменты, когда матерый исследователь «уединялся и плакал, как ребенок». В конце концов, во многом благодаря Лонгстаффу Морсхед выжил, лишь частично потеряв суставы трех пальцев на правой руке.

Сдав Морсхеда на попечение его жены Иви и врачей в Дарджилинге, Лонгстафф вместе с Финчем и полковником Страттом 29 июня отправился в Калькутту, где успел пообедать с губернатором Бенгалии лордом Литтоном, а затем сесть на ночной поезд до Бомбея. В Суэц они попали 10 июля, а оттуда по теплому ласковому морю поплыли мимо Крита и через Мессинский пролив к французскому берегу. Некоторые проблемы на таможне в Марселе задержали высадку на берег, и только поздно вечером путники добрались до вокзала Сен-Шарль, чтобы сесть на ночной поезд до Кале. Все трое прибыли в Дувр около 8 вечера в воскресенье, 16 июля, проведя вдали от Англии почти 5 месяцев.

Супруга Лонгстаффа Дора ждала его в Лондоне в отеле Imperial. Встречу омрачило срочное сообщение от Артура Хинкса, предписывающее Лонгстаффу вместе со Страттом и Финчем присутствовать на специальном заседании Комитета Эвереста, назначенном на следующее утро. Новости о сходе лавины на горе и гибели носильщиков появились в лондонских газетах, еще когда Macedonia пришвартовалась в Марселе. Лонгстафф, Финч и Стратт отбыли из базового лагеря Эвереста до того, как произошла катастрофа, поэтому ничего не знали. Лонгстафф был потрясен случившимся, ведь он требовал отказаться от третьего штурма и даже оформил свой протест письменно в официальной жалобе генералу Брюсу. В Чобуке – первой остановке на пути домой – доктор оглянулся на гору и с большим облегчением увидел, что она покрыта свежим снегом. «Нужно три-четыре дня, чтобы Эверест очистился от снега. Сейчас восхождение невозможно», – записал Лонгстафф в дневнике вечером 6 июня. После этого его мысли переключились на более насущные проблемы – надо было преодолеть перевал Панг-Ла и успеть добраться до Шегара. Лонгстафф был уверен, что условия на Северном седле заставят Мэллори отказаться от авантюры.

Теперь он, клокоча от ярости, читал статью Брюса на первой полосе Times, запоздалую телеграмму из Ронгбука, отправленную 11 июня, через четыре дня после несчастного случая. Генерал пытался описать провал красивыми фигурами речи: «Эверест – страшный враг, и шансы против тех, кто его атакует, очень велики». Лонгстафф с сожалением предположил, что его старый друг не справился с руководством. Генерал Брюс признал, что начался муссон и что он разрешил Мэллори предпринять еще одну попытку, хотя из соображений безопасности приказал эвакуировать верхние лагеря на леднике Восточный Ронгбук. Штурмовая группа отправилась из базового лагеря 3 июня в «погоду, которая не предвещала ничего хорошего». Почему Брюс разрешил восхождение и почему Мэллори в третьем лагере не повернул назад, хотя не имелось ни малейшего шанса на успех, а наоборот, была велика вероятность катастрофы, Лонгстафф не понимал.

Несмотря на разногласия, Лонгстафф восхищался Брюсом, поэтому решил не спешить с выводами и оказался прав. 17 июля он встретился с членами Комитета Эвереста и понял, что и Хинкс, и Янгхазбенд давили на генерала, требуя результата. Янгхазбенд председательствовал, Хинкс выступал в роли обвинителя, и Лонгстафф, Финч и Стратт чувствовали себя как на суде. Доктор высмеял утверждение Хинкса о том, что они решили бросить экспедицию – ведь требовалось спасти жизнь Морсхеда. Позже Лонгстафф выразил свое возмущение в письме участнику первой экспедиции на Эверест Сэнди Уолластону – единственному члену Комитета, который на импровизированном судилище призывал к сдержанности в суждениях. Лонгстафф отметил, что генерал как руководитель экспедиции блестяще справился с обязанностями, как и транспортные офицеры Джон Моррис и Джеффри Брюс. Тедди Нортон, по его словам, тоже добился большого успеха, равно как и Финч, блестящий альпинист, которому, несмотря на множество препятствий, удалось установить рекорд. «В более подходящих условиях, – подчеркнул Лонгстафф, – Финч добрался бы до гребня, а если бы повезло, то, возможно, дошел бы и до вершины».

Лонгстафф зато обрушился с критикой на альпинистов, которые, как он считал, погубили несчастных шерпов: «Мэллори, по сути, хороший, храбрый и бесстрашный ребенок, он не в состоянии руководить даже собой, не говоря уже о других. Сомервелл – самый тщеславный юноша из всех, что доводилось видеть, и при этом самый жесткий… Он был готов, не колеблясь, выбросить свою жизнь на ветер ради самого ничтожного шанса на успех… Мэллори даже не в состоянии просчитать ситуацию на склоне. Предпринять такое восхождение в Гималаях после обильного снегопада – идиотизм. Что, черт возьми, они себе думали, пусть даже если бы и добрались до Северного седла? Что смогут в таких условиях дойти до вершины? Своим невежеством и нежеланием слушать советы Мэллори и Сомервелл опозорили старика Брюса, которому теперь достается на орехи».

Для гнева у Лонгстаффа были все основания. Его указания как врача экспедиции проигнорировали в базовом лагере, от его советов опытного гималайского альпиниста отмахнулись, что привело к гибели людей, его честь оскорбили обвинением в дезертирстве. Даже толком вернуться домой он не смог, поскольку оказался выдернут на срочное заседание Комитета из-за того, что он назвал истерикой Хинкса. Но Лонгстафф, стремясь расставить все точки над «i», все же перегнул палку. Он назвал Артура Вейкфилда человеком, «который переносит высоту, скорее, даже хуже, чем я, и не разбирается в альпинизме». Это было и неблагородно, и несправедливо и, видимо, свидетельствует о том, что стареющий альпинист не мог смириться с тем, что его время прошло. Лонгстафф стыдился неудачи и, как писал сам, «позора», когда он физически сдал, и его пришлось спускать с горы носильщикам. Это был удар для человека, который в 1907 году поднялся на 1830 метров за день и взошел на Трисул. В 1922 году Трисул оставался самой высокой горой, на которую поднимался человек, но его вершина высотой 7120 метров более чем на 1200 метров ниже самой высокой точки, достигнутой на Эвересте, в том числе Джеффри Брюсом, который никогда не занимался альпинизмом. Для Лонгстаффа, выбывшего из строя у подножия Эвереста, успех Финча и Брюса был наверняка с привкусом горечи.

Так или иначе, но над Мэллори и Сомервеллом нависли тучи. Оба все еще находились в Тибете и не могли выступить в свою защиту. 21 июля Хинкс отправил записку президенту Альпийского клуба и члену Комитета Эвереста Норману Колли, в которой говорилось: «Вернувшиеся считают, что Мэллори плохо разбирался непосредственно в альпинистских вопросах и уступал Нортону, о котором все отзываются очень высоко».

В частном порядке, как явствует из писем жене и близким друзьям, и Мэллори, и Сомервелл, сильно переживали. «Тебе знакомо это тошнотворное чувство, когда нельзя вернуться в прошлое и все исправить и когда понимаешь, что ничто не поможет? – писал Мэллори Джеффри Янгу. – Меня не интересует общественное мнение, но очень волнует, что думаешь ты и еще несколько человек». В ответном письме, которое Мэллори получил через несколько дней после возвращения в Англию в августе, его старый наставник призвал отбросить мысли об ответственности за трагедию: «Ты сделал все возможное для безопасности партии – все, что подсказывал твой опыт… Ты взял на себя основные риски. Вспомни, что на войне приходилось поступать еще хуже: мы должны были приказывать людям идти на риск, когда не могли его разделить с ними. Очевидно, что винить себя за гибель сослуживцев, мучиться мыслями “что могло бы быть, если…” – это путь к безумию».

Это была не столько защита, сколько объяснение и констатация очевидного. Мэллори писал, что на горе постоянно приходится делать выбор и просчитывать риски. Погода заметно портилась, и генерал считал, что «за первым снегопадом последует череда прекрасных дней». Они много сделали, много пережили, и отступать «с почти покоренной горы» – слишком горькая перспектива. Они поднимались осторожно, проверяя снег. Но, несмотря на это, произошло несчастье. Погибли хорошие люди, а выжившие стараются жить дальше, помня об этой тяжелой утрате.

На этом, собственно говоря, все и закончилось. Янгхазбенд поддержал Мэллори, Хинкс тоже не собирался позволить смерти 7 носильщиков запятнать репутацию человека, ставшего лицом всего предприятия. Официально выразив сожаление по поводу трагической гибели людей, Хинкс тем не менее оценил возможность, которую давала трагедия. Как цинично отметил Стратт в письме Мэллори от 2 августа, «британская публика, средний класс, владельцы магазинов и так далее, то есть те, кто интересуется экспедицией, скорее рады несчастному случаю. Смерть всегда привлекает внимание, и они считают нас настоящими героями».

Хинкс при помощи Джона Бакена продолжал подогревать интерес к высочайшей горе через прессу. Только в Times с апреля по сентябрь 1922 года опубликовали около 60 статей об Эвересте, многие из них – на первой полосе. Эту эстафету подхватили и другие лондонские ежедневные газеты, и десятки газет по всей Великобритании. Интерес к горе действительно был большим с учетом того, с какими новостями приходилось конкурировать в тот год. В России полным ходом шла гражданская война и начался голод. Times сообщала, что люди были вынуждены питаться травой и желудями, за 3 года погибли несколько миллионов человек. В том же 1922-м в Италии к власти пришел Муссолини, в то время как итальянские войска опустошали Ливию. Египет добился независимости от Великобритании, Марокко восстало против Испании, а в Ирландии тоже началась гражданская война. Германия все глубже погружалась в хаос, из-за гиперинфляции домохозяйки возили тачки денег, чтобы купить одну буханку хлеба. В Лондоне Томас Элиот опубликовал свою «Бесплодную землю», в Париже вышел «Улисс», а Джеймс Джойс отобедал с Пабло Пикассо, Марселем Прустом и Игорем Стравинским в отеле «Мажестик». Король Георг V впервые посетил окопы Западного фронта, которые стали одной из самых популярных туристических достопримечательностей Франции. Уинстон Черчилль, выступая перед избирателями 11 ноября, хорошо передал мрачное настроение нации: «Каким разочарованием оказался ХХ век. Как ужасна длинная череда катастрофических событий, омрачивших первые 20 лет нового столетия. В каждой стране наблюдается распад, разрушение связей и принципов, упадок религий, крушение надежд – всего того, от чего зависит существование цивилизованного общества».

Хинкс и Бакен старались позиционировать историю Эвереста как противоядие и отвлечение внимания нации. Прежде всего они стремились создать движущую силу, которую невозможно игнорировать. Через два дня после публикации статьи Мэллори сентябрьский номер Geographical Journal сообщил о планах по отправке третьей экспедиции на Эверест. В конце месяца Хинкс отправил репортера Times на встречу с генералом Брюсом, когда корабль, на котором тот плыл, прибыл в Марсель. Репортер сел вместе с генералом в поезд и побеседовал с ним. «У природы остались секреты, мы не можем заставить ее раскрыть их, – сказал Брюс. – Когда человек пытается проникнуть в тайны мира, он сталкивается с охранителями этих тайн в той или иной форме. В одном случае это может быть лед, в другом – жара. На Эвересте это был ветер. Иногда он превращался в бурю, иногда приносил тепло, из-за чего начинали таять снег и лед, и это приводило к катастрофам. Ничего нельзя было предугадать. Я не сталкивался с более страшным врагом».

На вопрос, будет ли новая попытка покорить гору, генерал ответил: «Да, возможно, через 2 года». Журналист отметил характерное для британцев упорство. Генерал Брюс рассмеялся и ответил одним словом: «Шеклтон».

Интервью вышло на следующее утро, 2 октября, в том же номере опубликовали большую телеграмму Джона Ноэля, оставшегося в Гьянцзе. Фотограф задержался в Тибете, чтобы запечатлеть то, что дало название статье, – «жуткие обычаи лам». Он искал местный колорит для своего фильма об Эвересте. Наряду с «дьявольскими танцами», участники которых играли на барабанах из черепов и трубах из бедренных костей, Ноэль стал свидетелем небесных похорон. Он писал: «Лама произнес молитвы и заклинания над обнаженным трупом, после чего профессиональные мясники стали разрезать тело ножами, отделяя ноги, руки и, наконец, голову. Затем они топорами принялись рубить и дробить почти в кашу все части и само тело и бросать его стервятникам, которые стояли в паре метров в ожидании. Птицы пожирали всю плоть и раздробленные кости… У меня была видеокамера, но я воздержался от съемки. Это слишком ужасно и душераздирающе»[126].

7 погибших на склонах горы, испытание на выживание, достойное Шеклтона, дикие, мрачные и завораживающие ритуалы, грядущая третья экспедиция – последний жест героического искупления… Чего еще желать газетчикам? Оставалось только организовать все это, но работы было много. Совершенно непрактичное предложение Янгхазбенда о немедленной отправке передового отряда осенью 1922 года для установки лагерей и подготовки всего необходимого для восхождения весной 1923 года генерал Брюс, ставший председателем Комитета Эвереста, отклонил. Перси Фаррар, к радости Хинкса, тоже вышел из состава комитета. Оба – и Хинкс, и Брюс – нацелились на 1924 год.

Первой проблемой стали деньги. Рекогносцировка 1921 года обошлась в 4 тысячи 241 фунт стерлингов, но пожертвования и продажа прав на различные материалы экспедиции принесли чистую прибыль в 7 тысяч 845 фунтов, которые отложили на 1922 год. Эта весьма серьезная сумма лишь частично покрыла траты экспедиции Брюса, которая, будучи значительно лучше обеспечена, обошлась в 12 тысяч 548 фунтов. Со временем доходы от лекций, продажи фотографий, публикаций и билетов на первый фильм Ноэля вывели бюджет в плюс, но лишь на 2 тысячи 474 фунта. Однако осенью 1922 года Комитет Эвереста столкнулся с краткосрочным дефицитом в несколько тысяч фунтов. Брюс настаивал на том, что на каждого участника экспедиции необходимо выделить по тысяче фунтов – сумма скорее довольно произвольная, однако подкрепленная авторитетом и репутацией генерала, который теперь не только занял пост председателя Комитета Эвереста, но в начале 1923 года стал президентом Альпийского клуба.

Комитет Эвереста находился не только на грани банкротства, но еще имел серьезные обязательства, а также понес непредвиденные убытки. Артуру Хинксу было обещано 250 фунтов за его работу – заслуженная, но большая премия. Весьма спорным оказался счет на 360 фунтов, присланный верховным комиссаром по делам Индии за правительственных мулов, которые доставили столько хлопот Говарду-Бери в 1921 году. Банкротство Alliance Bank of Simla, в котором Комитет Эвереста держал 700 фунтов стерлингов, лишило его этих денег. Но наиболее сильный кризис разразился осенью 1922 года, когда выяснилось, что двадцативосьмилетний бухгалтер из Королевского географического общества Чарльз Эрик Томпсон, нанятый Хинксом, присвоил и растратил более 700 фунтов.

Томпсон был женат, имел двоих детей, однако его арестовали в Челмсфорде, где он жил с любовницей. Его приговорили к году каторжных работ. Особую неловкость делу придавало то, что факт пропажи денег никто не обнаружил, о нем стало известно лишь после того, как сам Томпсон, являвшийся психически неуравновешенным человеком, сообщил об этом Хинксу в письме, сознавшись в преступлении. Эдвард Сомерс-Кокс, казначей Комитета Эвереста, был настолько потрясен, что предложил лично внести 350 фунтов при условии, что скандал получится замять. Из этого ничего не вышло – информация просочилась в прессу. Масла в огонь подлила газета Times, которая опубликовала короткое сообщение о случившемся 7 февраля 1923 года с неверной суммой растраты, которую наборщик почему-то увеличил вдвое. Разумеется, такая новость мало способствовала привлечению новых спонсоров.

Помимо финансовых вопросов остро встал вопрос кадровый. Неудача Лонгстаффа и Вейкфилда как альпинистов, а также потеря Рэберна и Келласа окончательно убедили даже самых твердолобых представителей старой гвардии, что Эверест – удел молодых. Это, в свою очередь, обострило противоречия между теми, кто продолжал считать альпинизм спортом джентльменов, и новым поколением, игравшим совершенно по другим правилам. Первые лишь использовали язык войны, чтобы описать свои экспедиции в горы, вторые пережили войну на собственном опыте и привыкли идти по краю пропасти с легкостью, некоторым пренебрежением к жизни и полной самоотдачей. Молодые альпинисты были готовы пойти почти на все, чтобы добиться успеха. Финч, Мэллори и Сомервелл являлись яркими представителями этой самой новой формации восходителей. В официальном отчете о восхождении 1922 года Финч утверждал, что «границу безопасного надо сужать при необходимости до ее полного исчезновения». По его мнению, альпинист на Эвересте должен довести себя до изнеможения, «даже до гибели, если потребуется».

Подобные суждения и убеждения ошеломили многих членов Королевского географического общества и Альпийского клуба, особенно кабинетных крыс вроде Хинкса и тех, кто был слишком стар, чтобы знать на собственном опыте, что такое война. Споры о кислороде тоже остались нерешенным вопросом и еще одним свидетельством разрыва между поколениями. Апеллирование к честной игре в этом случае напоминало привязанность фельдмаршала Хейга к лошади и его отказ признавать эффективность пулемета на Западном фронте. Кислород ведь не возносил человека на вершину. Как писал Финч, «кислород позволяет альпинисту использовать больше энергии и ускоряет его шаги, но, увы, не приводит к росту крыльев Меркурия на его ногах».

Новость, что тибетское правительство официально разрешило провести третью экспедицию на Эверест, объявили вечером 16 октября 1922 года на совместном заседании Королевского географического общества и Альпийского клуба в Центральном зале Вестминстера. Вечер стал триумфом Хинкса. Центральный зал тогда был самым большим залом Лондона – великий эдвардианский памятник прогрессу, построенный незадолго до войны в барочном стиле. Президент Географического общества лорд Рональдсей открыл заседание и представил генерала Брюса, который сделал небольшой обзор экспедиции 1922 года. Брюс закончил выступление, процитировав садху – святого человека, которого они встретили в Тибете: «Я слышал, вы поднялись на высочайшую гору с помощью нити, – сказал садху, – несомненно, это нить жизни».

Следующим выступил Мэллори, который довольно сдержанно рассказал о трудностях на восхождении из-за ветра и холода: «Нет ничего невозможного в достижении вершины Эвереста, но, если погода не улучшится и условия будут такими же, что в этом году, шансы взойти и спуститься без потерь слишком малы». Затем слово дали Финчу, который рассказал, как они с Джеффри Брюсом пережили ночь, используя кислород. К всеобщему удовольствию, Финч закончил свое краткое выступление, процитировав Брюса: «Подожди, старина, мы скоро вернемся».

Другие участники экспедиции отсутствовали, что было на руку Хинксу. Морсхед поправлял здоровье в Дарджилинге. Джеффри Брюс, как и Моррис, вернулся в свой полк на Северо-Западной границе. Джон Ноэль пока оставался в Тибете. Сомервелл был где-то на юге Индии. Лонгстафф, страдавший флебитом, лечился в своем загородном доме в Нью-Форест, а Вейкфилд вернулся в Канаду, даже не заехав в Лондон. Нортон, не желавший участвовать в публичных мероприятиях, продолжил службу в Константинополе. В Лондоне оставались Мэллори и Финч, и агент, занимавшийся организацией лекций, настоял на том, чтобы пригласить только этих двух выдающихся альпинистов.

Утром 17 октября в Times появилось объявление о том, что Мэллори и Финч снова выступят в Центральном зале через три дня и проведут еще одну встречу 25 октября. В первый день Мэллори будет выступать в 15:00, Финч – в 20:30. На второй встрече порядок выступлений будет обратным. Так началось лекционное турне – альпинисты провели 50 выступлений только к концу декабря. Эти мероприятия оторвут их обоих от семей на целые недели и в конце концов разрушат единственную возможную альпинистскую связку, которая могла бы надеяться на успех на Эвересте.

Проблема заключалась в деньгах. В первых двух экспедициях Лонгстафф, Уолластон, Стратт и Говард-Бери самостоятельно оплачивали свое путешествие в Индию – все они были людьми состоятельными. Транспортные офицеры и офицеры-геодезисты Джеффри Брюс, Моррис, Нортон, Уилер и Морсхед участвовали в экспедиции, взяв отпуск, и после вернулись в полки и на должности в Геодезической службе Индии. Гай Буллок к весне 1922 года получил дипломатический пост в Гавре, а вскоре его перевели с повышением в Аддис-Абебу. Вейкфилд и Сомервелл были высококвалифицированными врачами-хирургами и хорошо зарабатывали.

Мэллори же вернулся с Эвереста без перспектив трудоустройства, став одним из 2,5 миллиона англичан, потерявших работу в 1922 году. Благодаря своему тестю, известному архитектору, который выплачивал ежегодное пособие в 750 фунтов, они с Рут жили в собственном доме и имели соответствующий статус в обществе. Но своих средств Мэллори недоставало. Примерно такая же ситуация сложилась и у Финча. Он занимал должность научного сотрудника в Имперском колледже Лондона, но зарплата была мизерной. Он не имел наследства, но требовалось содержать семью и выполнять другие обязательства, в том числе выплачивать алименты в размере 100 фунтов в год его бывшей жене. Пять месяцев на Эвересте обошлись Финчу в полугодовую зарплату, а еще он на 200 фунтов купил запас фотопленки. Как позднее признал Хинкс, двое участников экспедиции, которых выбрали донести историю покорения Эвереста до общественности, менее всего были способны нести финансовое бремя.

Как и в 1921 году, Хинкс пообещал обоим лекторам процент от дохода с лекций – треть от выручки после покрытия всех трат. Мэллори, не щадя себя, колесил по городам и весям с выступлениями всю осень, и действительно неплохо заработал: 75 фунтов в ноябре, 225 фунтов в декабре и еще 100 фунтов в январе, то есть гораздо больше, чем получал на должности школьного учителя в Чартерхаусе, где его годовая зарплата составляла всего 270 фунтов. Финч, который к весне 1923 года прочитал 83 лекции в Великобритании и за границей, остался недоволен. В отличие от Мэллори, он зарекомендовал себя как профессиональный лектор задолго до экспедиции на Эверест, это вообще был его основной источник дохода. На некоторые эверестовские лекции пришло мало слушателей, и тогда Финч попросил, чтобы Комитет Эвереста помимо покрытия дорожных расходов и предоставления процента от чистой выручки гарантировал минимальный гонорар в размере 25 фунтов за лекцию. Хинкс и Янгхазбенд отказались, что привело к серьезным размолвкам.

Все участники экспедиций на Эверест подписывали соглашение, которое обязывало их подчиняться руководителю и не разглашать информацию, за исключением случаев, когда такое разглашение санкционировал Комитет Эвереста. В документе также оговаривалось, что любые коллекции, фотографии или записи, сделанные участниками, должны быть переданы Комитету. Иными словами, вся история экспедиций от начала и до конца принадлежала коллективному предприятию. В краткосрочной перспективе это имело смысл. Помимо юридических обязательств перед определенными спонсорами – соглашение об эксклюзивности с Times было одним из таковых – контроль над информацией отвечал интересам Комитета Эвереста. Эти принципы были хорошо апробированы Джоном Бакеном, который работал пропагандистом во время войны, и официально давали Хинксу возможность максимально консолидировать доходы от предприятия. Все участники экспедиций были далеко не в восторге от таких кабальных условий, но не имели выбора, если хотели отправиться на Эверест.

Финч неохотно подписал соглашение, но в письме к Хинксу от 21 декабря 1921 года уточнил свою позицию: «Полагаю, что не буду официальным фотографом экспедиции. В этом случае все сделанные мною снимки, эскизы и картины останутся в моей собственности, но по-прежнему будут под контролем Комитета». Оговорка Финча была неточной и двусмысленной, как и последующий ответ Хинкса. В письме, отправленном Финчу на другой день, секретарь Комитета начал крохоборничать, в конце концов согласившись, что любые снимки, сделанные для частного использования, в конечном итоге принадлежат фотографу, хотя и настаивал, что, пока Комитет Эвереста желает сохранить права на такие фотографии, их нельзя использовать. На этом все закончилось, и Финч занялся подготовкой к экспедиции.

Ситуация обострилась осенью 1922 года, когда Мэллори попросил у Финча несколько негативов в качестве дополнительного материала для лекции. И Хинкс, и Мэллори были весьма удивлены, когда Финч отказал. Но его позиция была твердой. За немалые личные средства он собрал, пожалуй, лучшее портфолио экспедиции 1922 года – около 2 тысяч снимков и не собирался позволять кому бы то ни было пользоваться плодами его усилий. Аналогичная ситуация имела место после рекогносцировки 1921 года, когда Гай Буллок отказался предоставить Мэллори свой дневник, и между альпинистами тогда возникла напряженность. Когда Говард-Бери на собрании Королевского географического общества дважды назвал Мэллори «самым выдающимся альпинистом» экспедиции 1922 года, Финч обиделся и письменно пожаловался Хинксу. Что касается предоставления снимков, он продолжал настаивать на своем в письме Мэллори 5 октября: «Я тщательно обдумал ситуацию и пришел к выводу, что показ моих фотографий публике не только не отвечает интересам Комитета Эвереста, но и бьет по моим интересам. Полагаю, ты знаешь, что мой стиль чтения лекций существенно отличается от твоего, я строю рассказ, основываясь на снимках, и показываю их в определенной последовательности. Любой другой способ не только не раскроет эти фотографии должным образом, но станет плагиатом в глазах публики. Этого я не могу допустить, поскольку хочу использовать фотографии позже, когда буду читать лекции от своего имени».

Мэллори почти наверняка показал письмо Хинксу. Последняя строчка, очевидно, разъярила секретаря. Финч не отказывался от своих обязательств перед Комитетом Эвереста и считал, что они ограничивались одним лекционным сезоном после возвращения экспедиции 1922 года. Хинкс же уверял, что соглашение действительно до успешного восхождения на гору. Финч назвал это абсурдом с учетом того, что вершина Эвереста, возможно, не будет достигнута в обозримом будущем. Тем не менее он выполнил свою часть договора, читая лекции под эгидой Комитета до весны 1923 года, а также безвозмездно написал три главы для официального отчета «The assault on Mount Everest», в котором было представлено много его фотографий.

В начале лета 1923 года Финч, свободно говоривший по-немецки, получил от друзей предложение прочесть серию лекций в Швейцарии. К этому времени в Англии он как лектор пользовался небольшой популярностью и нуждался в деньгах. До конца неизвестно, что именно произошло. Зять и биограф Финча Скотт Рассел утверждает, что тот попросил разрешения на лекционный тур у Хинкса, который категорически отказал, хотя Финч предложил разделить выручку с Комитетом. Другие историки Эвереста предполагают, что Финч согласился на лекции по собственной инициативе, чтобы иметь повод отклонить требования Хинкса о получении доли доходов. Как бы то ни было, чтобы разрешить конфликт, Финч обратился за юридической помощью. Учитывая двусмысленную формулировку первоначального документа, юристы Финча пришли к выводу, что соглашение с Комитетом Эвереста никого ни к чему не обязывает. Это заключение Финч сообщил Хинксу в письме от 28 июня 1923 года. Поскольку Хинкс был в отъезде, письмо получил второй секретарь Сидней Спенсер, работавший по совместительству секретарем Альпийского клуба. Спенсер сразу же передал письмо генералу Брюсу, который поделился его содержанием с Янгхазбендом. Они решили проконсультироваться со своим адвокатом, членом Альпийского клуба Джоном Уизерсом, который, однако, тоже пришел к выводу, что прав Финч. Это нисколько не смягчило возмущения джентльменов. Поступок Финча для них лежал не в плоскости закона, а являлся вопиющим нарушением сложившихся традиций.

Угроза судебного иска в начале XX века в Великобритании была очень серьезным делом. Джентльмены не обращались в суд и не подвергали друг друга такому унижению. Генерал Брюс расценил письмо Финча как шантаж. Финч наверняка знал, полагал Брюс, что Комитет Эвереста никогда не допустит, чтобы разразился скандал и чтобы все это дошло до суда, было вынесено на публику и попало в прессу. Все ключевые игроки – Брюс, Хинкс, Янгхазбенд, Спенсер, даже Перси Фаррар – самый ярый сторонник Финча, не говоря уже об альпинистах от Говарда-Бери до Мэллори, рассматривали документ о неразглашении информации как соглашение между равными, которое должно быть истолковано, по утверждению Хинкса, «в самых широких рамках понимания ситуации и однозначно вне рамок судебного процесса». Использовать юридическую лазейку для личной выгоды, как это сделал Финч, было «горделивым мещанством, вульгарностью», так мог действовать только «казарменный юрист», желавший лишь запятнать славу всего предприятия.

Еще в октябре 1922 года Комитет Эвереста решил, что генерал Брюс возглавит третью экспедицию, а полковник Нортон станет его заместителем и руководителем альпинистской группы. 1 марта 1923 года генерал отправил Сиднею Спенсеру предварительный список предполагаемых альпинистов: «Сомервелл, Мэллори, Нортон, Финч (прошу прощения) и Джеффри Брюс». Это была не слишком высокая оценка человека, установившего рекорд высоты. В новом письме от 16 марта состав участников изменился, и фамилия Финча в нем уже отсутствовала.

Тремя неделями позже Комитет Эвереста объявил о создании отборочной комиссии, в которую вошли генерал Брюс, Спенсер, Колли, Фаррар, Стратт, Лонгстафф и Мэллори, а также Ноэль Оделл – геолог с большим опытом проведения экспедиций в Арктике. Окончательный состав команды определили только в конце 1923 года, и неизвестно, до какого момента Финч оставался в числе претендентов. Вполне возможно, что его кандидатуру сняли с рассмотрения уже в марте. Безусловно, уход Фаррара из Комитета Эвереста в конце мая якобы из-за проблем с работой произошел вследствие негативного отношения других членов Комитета к Финчу, которого Фаррар считал лучшим альпинистом Британии. Судьба Финча была предрешена, как только стало известно содержание его письма от 28 июня. Даже Фаррар был потрясен. Он сразу же попросил отозвать письмо. Финч так и поступил, но было уже поздно – решение приняли. Генерал Брюс написал Спенсеру 30 июня: «Во всяком случае, письмо он порвал. Но всему есть предел. Я думаю, содеянное автоматически исключает его из следующей экспедиции. Какая же он свинья».

Летом Финч прочитал лекции в Швейцарии как независимый ученый и альпинист и за три месяца заработал 225 фунтов. Доля его агента составила 33 фунта. В начале осени Финч получил письмо от Комитета Эвереста с просьбой выплатить половину от прибыли. На это послание он не ответил. К тому моменту разрыв был уже полным.

В последнем обмене письмами в сентябре 1923 года Финч подтвердил свою независимость и окончательно хлопнул дверью. Он написал Хинксу из Цюриха: «Если правильно понимаю, третий абзац второй страницы вашего письма освобождает меня от каких бы то ни было дальнейших обязательств перед Комитетом. Что ж, я доволен. Напрашивается мысль что Комитет мне не предложит присоединиться к следующей экспедиции, несмотря на рекорд, установленный нами с Брюсом, и мои добровольные усилия по усовершенствованию кислородной системы».

Так из дальнейших попыток восхождения оказался исключен Джордж Финч – лучший альпинист-высотник Великобритании и мировой научный авторитет в области использования кислорода в альпинизме. Еще 16 июня 1923 года члены Комитета Эвереста пригласили его проинформировать их по некоторым вопросам, хотя уже решили отказать ему в месте в экспедиции из-за опасений относительно его несговорчивого характера. Финч за полтора суток без отдыха и еды в самую плохую погоду, которая до сих пор встречалась на Эвересте, поднялся гораздо выше всех. Возможно, он сумел бы добраться и до вершины, но выбрал спасение жизни своего напарника. Возможно, генерал Брюс так и не понял до конца этой ситуации, но его племянник Джеффри никогда не забывал о поступке Финча. Джеффри писал своему спасителю 31 мая: «Никогда не смогу отблагодарить тебя за то, что ты решил взять меня на восхождение, и за то, как замечательно ты все организовал. Это было чудесно!»

В 1924 году Мэллори отправится на Эверест, считая, что с Финчем обошлись несправедливо. Накануне отъезда он договорится с Рут, чтобы она пригласила Финча и его жену в гости в первые выходные после завершения экспедиции. Это хороший жест, ведь если бы альпинисты вернулись домой с триумфом, Мэллори таким образом показал бы, что Финч не забыт. Но пока скандал набирал обороты, и Джордж держался в стороне. «Ситуация с Финчем меня беспокоит, – написал он Хинксу 2 ноября 1922 года, назвав историю в целом утомительной. – Возможно, вас заинтересует, что его чек, выписанный на мое имя на сумму в 2 фунта, был возвращен банком со зловещей отметкой R. D.[127] Однако позднее Финч рассчитался со мной почтовыми переводами… Это отчасти объясняет его поведение».

Хинкс, несомненно, получил удовольствие от этой новости. В кругу джентльменов нередко случалось так, что чек выписывался в отсутствие достаточных средств на счете, и все знали, что Финч потратил немало времени, чтобы рассчитаться с генералом Брюсом, у которого он тоже занял деньги. Для Хинкса конфликт с Финчем стал делом принципа. Опыт экспедиции 1922 года, по сути, доказал, что альпинисты, которые взойдут на вершину, сделают это с кислородом. Даже Лонгстафф смирился с неизбежным. Финч являлся наиболее убежденным сторонником искусственного кислорода и выдающимся альпинистом с самым большим опытом работы с кислородным аппаратом, что давало ему значительное преимущество по сравнению с другими кандидатами. Хинкс мог смириться с использованием кислорода, но не мог допустить, чтобы Финч стал первым человеком на высочайшей вершине. Под предлогом защиты репутации Комитета Эвереста Хинкс, не колеблясь, поставил под угрозу безопасность команды и шансы на успех.

Мэллори, напротив, относился к ситуации с Финчем нейтрально просто потому, что своих дел хватало. Половину из 8 лет брака с Рут он отсутствовал в семье. Его старшей дочери, Клэр, было всего 6, и она уже 5 раз видела, как отец уезжает на несколько месяцев подряд. После завершения экспедиции 1922 года ничего не изменилось: Мэллори провел дома всего полтора месяца, а потом отправился в лекционный тур по Великобритании, рассказывая об Эвересте каждые два дня в Лондоне, Лидсе, Бирмингеме, Бристоле, Честере, Кембридже и так далее. Задержавшись дома чуть больше двух недель на Рождество, он отбыл в трехмесячное турне по США и Канаде – странам, в которых ему еще бывать не доводилось.

Начало было многообещающим. Хинкс заказал билет на «Олимпик» – роскошный лайнер, близнец «Титаника». Американский агент забронировал не менее роскошный номер в Нью-Йорке в отеле «Уолдорф-Астория». По дороге Мэллори готовился изо всех сил. Он едва понимал своих собеседников по ужину – возвращающихся из Европы американских туристов, в подавляющем большинстве выходцев со Среднего Запада. Их манера поведения за столом приводила его в ужас. Один мужчина, писал он Рут, настолько вульгарен, что «берет своей вилкой еду с тарелки жены». Мэллори часами просиживал один в каюте, тренируясь говорить с американским акцентом в надежде, что это поможет в общении. Когда 17 января 1923 года корабль причалил к американскому берегу, Мэллори впервые увидел небоскребы, которые описал Рут как «огромные силуэты на фоне неба – часть гротескного мира игрушечных гигантов». Город казался нереальным: нагромождения высоких зданий над узкими черными от дождя улицами, широкие проспекты с троллейбусными линиями и нескончаемым потоком автомобилей. «Нью-Йорк производит впечатление красивого жеста на фоне пустоты», – писал он на третий день пребывания в Америке.

Агент Мэллори Ли Кидик оказался очень приятным человеком, однако странным было то, что первое выступление запланировали только через десять дней. Впрочем, Мэллори не терял времени и написал большой материал для официального отчета об экспедиции – в общей сложности 30 тысяч слов. 25 января он выехал из Нью-Йорка в Вашингтон. Его дебют на следующий день оказался не очень успешным: ни смеха, ни аплодисментов – самая безответная аудитория, с которой приходилось сталкиваться. Однако вечернее выступление прошло гораздо лучше, и к Мэллори вернулась уверенность. Прибыль за день составила тысячу долларов – немалая сумма по тем временам. Далее он выступил в Филадельфии в двух разных залах, общая аудитория составила около 3 тысяч человек. Наиболее важным было выступление 4 февраля в нью-йоркском театре «Бродхерст». Лекция собрала приличную аудиторию – зал на 1100 человек оказался заполнен более чем наполовину, но, к сожалению, критики мероприятие не посетили. Как следствие, цикл лекций почти не освещался в прессе и в целом не принес прибыли.

Мэллори решил не расстраиваться и отправился в Канаду, но выяснилось, что мероприятие в Торонто отменили. В Монреале он заработал всего 48 долларов. В Детройте дела пошли лучше, в Гарварде Мэллори получил отличный прием, а затем совершил короткое путешествие по Среднему Западу, побывал в Толедо и Айова-Сити, затем был Рочестер и, наконец, Ганновер, штат Нью-Гэмпшир. Это все же не самый лучший список американских культурных центров. Кидик снизил минимальный гонорар до 250 долларов, но все равно не сумел договориться о новых датах. После месяца гастролей у них имелось всего три гарантированных выступления. «Мэллори – прекрасный парень и отлично рассказывает, но, похоже, американцев не интересует тема Эвереста», – признавался Кидик в письме Комитету Эвереста.

Мэллори поспешно вернулся в Нью-Йорк – он с нетерпением ждал возвращения домой. Неудачная попытка восхождения на высочайшую гору мира, очевидно, не захватила американское воображение, разгоряченное более интересными новостями, например обнаружением в Египте сокровищ Тутанхамона – эту историю опубликовали в нью-йоркских газетах 17 февраля, или тибетскими приключениями Уильяма Макговерна, нелегально проникшего в Лхасу под видом монаха[128]. Единственное, что показалось американской прессе интересным в истории об Эвересте – рассказ о том, как Мэллори выпил бренди на высоте 8230 метров. Алкоголь был одной из наиболее горячих тем в США ввиду того, что уже действовал сухой закон.

Как ни странно, самым запоминающимся эпизодом лекционного тура Мэллори в США стала случайная фраза, брошенная после одного из выступлений. На вопрос, почему он хочет взойти на Эверест, несомненно, заданный далеко не в первый раз, Мэллори ответил просто: «Потому что он существует». Эта фраза впоследствии многих задела за живое и приобрела почти метафизический смысл, как будто Мэллори раскрыл идеальное представление о чистой цели. Впервые высказывание опубликовали в воскресном выпуске New York Times 18 марта в первом абзаце статьи на полстраницы «Восхождение на Эверест – дело суперменов». Со временем изречение будет высечено на мемориалах, повторено в проповедях, процитировано принцами и президентами. Но те, кто знал Мэллори лучше всех, включая двух его биографов – близкого друга Дэвида Пая и зятя Дэвида Робертсона, восприняли это высказывание проще. Они посчитали эту фразу легкомысленным ответом уставшего человека, который, как известно, не терпел дураков. Или же, как заметил известный лыжник, альпинист и писатель Арнольд Лунн, которого называют отцом горнолыжных соревнований, Мэллори, который был не против посетить одно из нелегальных нью-йоркский питейных заведений, сказал это, чтоб побыстрее избавиться от «зануды, который стоял между ним и столь желанной выпивкой».

Что бы ни стало причиной, фраза ушла в народ, потому действительно отражает нечто существенное. «Эверест – самая высокая гора в мире, – говорил Мэллори, – и ни один человек не ступал на ее вершину. Само его существование – вызов. И ответ на него инстинктивен, это составляющая стремления человека покорить Вселенную». В другой раз Мэллори добавил: «Полагаю, мы отправляемся на Эверест, если получаем такую возможность, потому что, проще говоря, мы не можем этого не делать. Или, выражаясь иначе, потому что мы альпинисты».

Мэллори не жалел о поездке в Америку. Его тепло приняли, он обзавелся некоторым количеством новых друзей, особенно в Американском альпинистском клубе, ему удалось посидеть в библиотеке и изучить некоторые письма Босуэлла. В Университетском клубе, почетным членом которого Мэллори стал, он пил чай и читал газету Guardian, узнавая новости из Лондона. А еще он бродил по улицам городов, впитывая впечатления, слушая джаз, крики мальчишек-газетчиков, необычные акценты иммигрантов, а также шум дорожного движения, плотность которого для англичанина в 1923 году была внове. Когда 31 марта Мэллори наконец сел на пароход и отправился домой, у него оставалось лишь одна серьезная забота: в финансовом отношении турне провалилось, и его заработок едва ли покрывал пребывание за границей. Мэллори вернулся к семье таким же, каким уехал, – безработным и без перспектив трудоустроиться, то есть таким же несостоятельным, как и Комитет Эвереста, с которым он связал свою судьбу.

Но ему вновь улыбнулась удача. Пока Мэллори был в Америке, Артур Хинкс встретился со старым другом, преподобным Дэвидом Кренеджем, который рассказал о вакансии преподавателя в Совете дистанционного обучения Кембриджа. Это было новшество, объяснил Хинксу Кренедж. Искали историка, который мог бы разработать учебную программу, подходящую для представителей рабочего класса, и который мог разъезжать по деревням в регионе Кембриджа, обучая тех, у кого не имелось возможности посещать школу. Планировалось, что лекции будут проводиться в сотрудничестве с Просветительской ассоциацией рабочих.

Это предложение существенно отличалось от того, чем Мэллори приходилось заниматься в Чартерхаусе. Такая должность подходила ему как хорошему лектору, удовлетворяла его страсть к новым формам обучения и прогрессивным ценностям, которые он воспринял в Кембридже, когда заигрывал с фабианским социализмом. Мэллори подал заявку 20 апреля, спустя всего неделю после возвращения из Америки. На эту должность претендовали 25 других кандидатов, и многие из них имели гораздо больший стаж преподавания, однако Мэллори компенсировал это рекомендательными письмами. Артур Бенсон замолвил за него словечко из Кембриджа, Янгхазбенд и Джордж Тревельян – из Лондона. Очень помогли директора школ «Винчестер» и «Чартерхаус». Вскоре количество кандидатов сократилось до пяти, и Мэллори оказался в их числе, а 8 мая он блестяще прошел собеседование и подписал контракт. Через десять дней он вышел на работу. Годовое жалованье составляло 350 фунтов, что с учетом гонораров за лекции давало весьма приличный доход – не менее 500 фунтов. Эта сумма наверняка порадовала тестя Мэллори, который продолжал выплачивать Рут ежегодное пособие.

К сожалению, у новой должности была и обратная сторона медали. На первых порах это означало еще одну длительную разлуку с семьей. К концу июня Мэллори надлежало быть в Кембридже. Рут оставалась в Суррее до тех пор, пока им не удалось продать свой дом. Даже когда семья переехала к Мэллори в октябре, его график встреч и вечерних занятий не позволял вести нормальную семейную жизнь. Каждый день Мэллори уходил из дома в 16:00 и редко возвращался раньше полуночи. Ремонт нового дома – Хершель Хаус – в Кембридже обошелся дороже, чем предполагалось, и часто приходилось снимать последние деньги со счета. Старые друзья Мэллори в Кембридже в целом хорошо его приняли, но некоторые не особо радовались тому, что он приехал с женой. Несмотря на все трудности, осенью 1923 года Джордж и Рут впервые за все годы брака могли с надеждой посмотреть в будущее. Клэр, Беридж и Джон радовались присутствию отца, который наконец-то стал находиться с ними более-менее постоянно.

В домашний уют и спокойствие неизбежно врывался ветер с Эвереста. Первый фильм Джона Ноэля «Восходя на Эверест» провалился на премьере и дал небольшую выручку в прокате по стране. Хотя в итоге лента собрала 10 тысяч фунтов, чистая прибыль Комитета Эвереста составила всего 500 фунтов. Эта неудача совершенно не обескуражила режиссера. В июне 1923 года, когда Мэллори уже освоился на новом месте, Ноэль сделал весьма неожиданное и беспрецедентное предложение Комитету Эвереста. В обмен на все права на фото- и киносъемку предстоящей экспедиции 1924 года он обещал собрать 8 тысяч фунтов – весьма крупную сумму по меркам 1923 года. Условия сделки были следующими: Ноэль обязался внести в кассу Комитета тысячу фунтов сразу после подписания договора, еще 5 тысяч к 31 декабря и последний взнос в 2 тысячи – к 31 марта 1924 года. Комитет Эвереста со своей стороны гарантировал ему доступ в Тибет, содействовал его работе на восхождении, при условии, что деятельность Ноэля не будет противоречить целям экспедиции и ставить под угрозу безопасность, и предоставлял снаряжение, в частности три палатки в третьем лагере, две – на Северном седле, а также один кислородный аппарат и 5 тысяч литров кислорода. Комитет Эвереста получал доступ к фотографиям для рекламных целей и различных публикаций, включая планируемый отчет об экспедиции. Однако право собственности на снимки оставалось у компании Explorer Films, созданной Ноэлем для того, чтобы сделать все начинание возможным. Среди частных инвесторов Ноэля были Ага-Хан[129] и Фрэнсис Янгхазбенд, который стал председателем совета директоров новой фирмы.

Ноэль создал прецедент в истории альпинизма. Попытки достижения высочайшей вершины стали не просто имперской затеей, но и коммерческой возможностью. Впрочем, у Комитета Эвереста не оставалось выбора, а столь щедрое денежное вливание меняло финансовую ситуацию и позволяло выбраться из долговой ямы. Предложение Ноэля стало не только инвестицией в размере 8 тысяч фунтов, но и давало экономию в 2 тысячи, поскольку Комитету не требовалось покрывать расходы на фотопленку и съемку. Ноэль взял на себя все финансовые риски, и Комитет мог сосредоточиться на агрессивном продвижении и рекламе третьей экспедиции на гору.

Руководителем экспедиции по умолчанию назначили генерала Брюса. Несмотря ни на что, он оставался всеобщим любимцем, ярчайшей личностью британского истеблишмента на Индийском субконтиненте и знаковой фигурой гималайского альпинизма. Генерал, начиная с экспедиции 1922 года, стал тщательнее следить за здоровьем, не поднимался выше базового лагеря и вернулся с Эвереста, сбросив не один килограмм и помолодев примерно лет на 10. Он единственный из всех участников второй экспедиции ни разу не то что не заболел, но и чувствовал себя всегда нормально. Этим фактом Брюс был готов поделиться с любым врачом, готовым его выслушать. Харизма и колоссальный авторитет у местного населения, позволявший решать любые проблемы, сделали выбор Брюса очевидным, несмотря на сохраняющиеся опасения насчет его здоровья.

Те же врачи с Харли-стрит, которые закрыли на это глаза в 1922 году, теперь, после нового обследования в конце 1923 года, заговорили иначе. Брюс не скрывал, что у него опасно высокое давление, расширено левое предсердие, усилился митральный шум. Также имелись признаки заболевания почек. Андерсон разрешил генералу ехать в Тибет, но при условии, что он не будет подниматься выше 4500 метров, что само по себе исключало его участие в восхождении. Ларкинс, к его чести, не стал умалчивать о проблемах: «Я допустил генерала к экспедиции в 1922 году, потому что, несмотря на имевшиеся заболевания, понимал, что он подходит для этой работы, но сейчас я, честно говоря, сомневаюсь».

Брюс решил проигнорировать мнение этих докторов и обратился за советом к своему личному врачу, доктору Клоду Уилсону. 9 ноября Уилсон написал Ларкинсу: «Не хочу, чтобы генерал Брюс обращался к кардиологу. Его кардиограмма, вероятно, будет далека от идеальной, и наверняка почти все врачи дадут отрицательные заключения либо из-за сердца, либо из-за высокого давления. Не хочу пугать его и не хочу, чтобы ему отказали. Готов взять на себя всю ответственность». Уилсон разрешил Брюсу ехать в экспедицию, но с оговоркой, что тот согласится пройти дополнительное медобследование, прежде чем отправится в Тибет из Дарджилинга. Уведомленные о принятом решении, Ларкинс и Андерсон умыли руки.

Комитет Эвереста не разделял опасений врачей, но подстраховался, назначив заместителем Брюса полковника Нортона. Если генерал не справится, требовался надежный помощник, готовый занять его место, умеющий командовать и способный решать сложные логистические и дипломатические проблемы экспедиции, которая все больше воспринималась как военная кампания, как битва с горой. Мэллори, несмотря на его выдающуюся роль в 1921 и 1922 годах, никогда не рассматривался в качестве претендента на такую должность. Он едва мог уследить за собой и совершенно точно не являлся профессиональным военным. Экспедиции на Эверест, вдохновлявшие страну, заинтересовали и армию. Когда поздней весной 1923 года полковник Стратт после аудиенции у короля и королевы Бельгии посетил расположение Рейнской оккупационной армии в Кёльне, его лекцию об Эвересте посетили более 4 тысяч британских офицеров. На следующий день, 20 июня, на повторный рассказ собралось еще 3 тысячи военнослужащих. Покорение высочайшей горы вышло за рамки спорта и стало национальной миссией. Поэтому очевидно, что штурм горы должен был возглавить только военный.

В 1922 году Нортон доказал свою исключительность во всех отношениях. Он оставался спокойным в кризисных ситуациях, стоически переносил невзгоды и оказался лидером, чьи взвешенные приказы с готовностью исполняли подчиненные. В отличие от многих старших офицеров, которых Мэллори и его ровесники знали на войне, Нортон не был солдафоном, он поощрял дискуссии, готов был выслушать мнение всех и умел заставить каждого почувствовать себя частью решений, которые в конечном итоге принимал он. Полковник и внешне выделялся. Удивительно, но Мэллори, Сомервелл, Джеффри Брюс и большинство альпинистов были почти одного роста – чуть выше 1 метра 80 сантиметров и весили от 70 до 72 килограммов. Нортон, наоборот, был 1 метр 90 сантиметров, чрезвычайно высокий и худой, приближаясь, по его собственным словам, «к определению прямой Евклидовой геометрии». Неофициальное назначение Нортона руководителем в октябре 1922 года говорило само за себя, когда всего месяц спустя генерал Брюс, окончательно измотанный испытаниями последних шести месяцев, серьезно заболел, что заставило даже Хинкса усомниться в целесообразности его отправки в Тибет в 1924 году.

Подбор остальных участников в итоге занял большую часть года. Варианты обсуждались еще осенью 1922-го, но только после того, как Ноэль получил финансирование в конце июня 1923 года, обсуждение началось всерьез, потому что предполагалось, что на этот раз альпинисты добьются успеха. К тому времени кандидатуру Финча исключили. Келлас был мертв. Рэберн сошел с ума. Лонгстаффа, Вейкфилда, Кроуфорда и Стратта приглашать не хотели, даже если бы они были заинтересованы, но никто из них желания не проявил. Уолластон вызвался стать натуралистом и врачом, но его забраковали из-за возраста. Буллок, занявший пост консула в Гавре, не собирался отказываться от дипломатической карьеры. Говард-Бери сосредоточился на политике тори и в 1922 году был избран в парламент. Летом 1923 года его мысли были заняты Ирландией и Индией, агитацией Махатмы Ганди. Уилер, вернувшийся в Индию после длительного отпуска в Канаде, с сожалением ответил отказом генералу Брюсу на приглашение – Индийская геодезическая служба не могла выделить ни одного офицера для экспедиции 1924 года. Полковник Райдер предложил замену Уилеру – опытного индийского топографа капрала Хари Сингха Тхапу из 2-го батальона 5-го гуркхского полка. Приказ Райдера исключал не только Уилера, но и неутомимого Морсхеда, который, несмотря на тяжесть полученных травм, хотел попробовать свои силы на Эвересте еще раз. Моррис, получивший восьмимесячный отпуск весной 1923 года, провел большую часть лета, мотаясь по Швейцарии с генералом Брюсом. Он жаждал вернуться на Эверест, и генерал хотел взять его. К сожалению, командир полка Морриса не захотел второй раз отпускать подчиненного на столь длительный срок. Таким образом, помимо генерала Брюса, полковника Нортона и фотографа Джона Ноэля из 20 ветеранов первых двух экспедиций подходящими кандидатурами оставались только Джеффри Брюс, Говард Сомервелл и Джордж Мэллори.

Сомервелл после трех месяцев в Индии вернулся в Лондон в середине ноября 1922 года и сразу же с головой ушел в сложнейшую задачу – за несколько недель завершить работу над партитурой для фильма Ноэля. Это был серьезный вызов. Хинкс, как обычно, экономивший, где возможно, настоял, чтобы оркестр наняли небольшой, не более 9 человек. Чем больше Сомервелл работал над сочинением, тем сильнее склонялся к мысли, что вся мировая музыка родилась в Тибете. Современный джаз, только-только добравшийся до лондонских клубов Вест-Энда, он воспринимал как резкое возвращение к примитивным гармониям первобытного музыкального импульса Гималаев. Генерал Брюс разнес музыкальные теории Сомервелла в пух и прах, но не переставал восхищаться его энергичностью, равно как силой, мужеством и самоотверженностью на Эвересте.

Летом 1923 года генерал предложил Сомервеллу отправиться в Доломитовые Альпы и оценить двух потенциальных кандидатов в экспедицию. Одним из них был Фрэнк Смайт – многообещающий, но пока малоизвестный альпинист 24 лет. Другим – Бентли Битэм, которого генерал взял на заметку несколькими месяцами ранее. Тридцативосьмилетний Битэм занимался орнитологией, в 1911 году побывал в Арктике. За 6 недель Сомервелл совершил 32 успешных восхождения с обоими кандидатами. В него ударила молния, его чуть не убило огромным валуном, а после перелома малоберцовой кости он шел на восхождения, превозмогая боль, пока кость не срослась. Достижения Сомервелла в Альпах были отличными, и он рекомендовал генералу взять Битэма. Однако на Эвересте его протеже серьезно заболел и стал скорее обузой для экспедиции[130]. Битэм 40 лет проработает учителем в том же учебном заведении, в котором учился в детстве, – в школе «Барнард-Касл» в графстве Дарем, закончит свою альпинистскую карьеру в Рэйвен-Крэг в Озерном крае, сорвавшись со скалы и получив серьезную черепно-мозговую травму. На Эвересте в 1924 году он не сможет подняться выше третьего лагеря.

Фрэнк Смайт, которого Сомервелл обошел вниманием, возможно, из-за его молодости, напротив, впоследствии станет одним из известнейших альпинистов. Смайт – участник трех британских экспедиций на Эверест в 1930‐х годах – нелегких попыток восхождения, своего рода наследие Мэллори. В июне 1933 года поднимется выше, чем кто-либо до него, следуя по пути призраков 1924 года. После двух ночей в зоне смерти Смайт, истощенный из-за нескольких недель пребывания на высоте, будет вынужден повернуться спиной к вершине, а на спуске у него начнутся галлюцинации. Он описывал свои ощущения и чувства – будто кто-то находился рядом, некий спутник, витавший над ним в пульсирующем тумане. Всего несколькими днями ранее Смайт наткнулся на «невыразимо душераздирающую сцену» – последний лагерь Мэллори. «Куда они пропали?» – отчаянно спрашивал он себя. Откроет ли Эверест свою тайну? Глядя вниз со страшной высоты, он чувствовал только страдание. Но в какой-то момент Смайт перестал задаваться вопросом, дошел ли Мэллори до вершины, а ощутил избавление, тот покой, который нисходит на альпиниста, потерпевшего неудачу, но выжившего. В дневнике он писал о колоссальном «облегчении от того, что не нужно идти дальше». Последние 300 метров до вершины Эвереста, по его словам, – путь «не для человека из плоти и крови». Со временем Смайт взойдет на другие очень серьезные гималайские вершины, став одним из величайших альпинистов и, возможно, крупнейшим писателем своего времени на тему альпинизма – автором почти 30 книг. К сожалению, его дух и дарования прошли незамеченными для экспедиции 1924 года.

Таким образом, кандидатуру Битэма утвердили, а Смайта – нет. Серьезный промах, но не самый грубый, допущенный отборочной комиссией. Еще одно дитя Озерного края Ричард Грэм, как и Битэм, работавший школьным учителем, сызмальства увлекался ходьбой по горам, уже в подростковом возрасте стал опытным скалолазом, а к тридцатилетию в 1923 году взошел на все значимые вершины Европы. Грэм стал первым в списке претендентов на Эверест. Этот выпускник колледжа Магдалены в Оксфорде был хорошо известен всему альпинистскому сообществу – веселый и щедрый товарищ, прирожденный лидер с отличным видением маршрута, прекрасный стратег и тактик, одинаково уверенно чувствовавший себя на снегу и льду. Словом, очевидная замена Джорджа Финча. 16 марта 1923 года генерал Брюс предложил кандидатуру Грэма в письме Сиднею Спенсеру из Альпийского клуба, но официально его фамилию как участника объявили только 6 ноября на общем собрании клуба.

Можно понять ликование Грэма, когда он услышал эту новость, и его разочарование, когда спустя всего месяц после объявления Комитет Эвереста официально отозвал приглашение. Грэм был квакером, как и его отец – один из ведущих участников Религиозного общества друзей. Оба они являлись пацифистами по религиозным убеждениям. После окончания Оксфорда в 1915 году Ричард официально отказался от службы в армии – военные власти разрешали так поступать. Всю войну Грэм проработал школьным учителем в колледже «Бишопс-Стортфорд», это удовлетворило Минобороны, но, как выяснилось, вызвало возмущение у оставшегося неизвестным участника экспедиции 1924 года, который пригрозил выйти из состава, если кандидатуру уклониста-отказника утвердят. Генерал Брюс, Янгхазбенд, Хинкс, Спенсер и Колли, проявив непонятное малодушие, согласились. Грэм, потрясенный отказом по такой причине, сам отозвал свою кандидатуру, не желая становиться кому-либо поперек горла. Но его унизили еще больше, опубликовав новость об исключении в прессе.

Грэм сообщил об исключении Мэллори, и тот немедленно выступил в его защиту. 17 декабря 1923 года Мэллори написал яростное письмо генералу Брюсу. «Если Грэм оказался настолько хорош, что прошел проверку у старших членов отборочной комиссии, которые наверняка знали, что он не воевал, то его кандидатура вполне должна устроить и всех остальных. Отказать Грэму после того, как его участие одобрили и сообщили об этом в газетах, немыслимо». Предположение, что большинство участников восхождения выступали «категорически против него», отмечал Мэллори, явно не соответствует действительности. Он недвусмысленно предупредил Брюса, что тот, кто «агитирует отказаться от Грэма», станет его врагом. Мэллори не имел ни малейшего представления, кто был этот неизвестный, однако он заявил: «Я агитирую против этого человека!» Вне всяких сомнений этот поступок прекрасно иллюстрирует, каким характером и убеждениями обладал Мэллори.

Он был не одинок в своем гневе. Узнав о скандале, Говард Сомервелл, который к этому времени вернулся в больницу на юге Индии, написал Сиднею Спенсеру, угрожая выйти из состава Альпийского клуба. Он назвал случившееся с Грэмом «подлым обращением» и «грязным дельцем». По мнению Сомервелла, кто-то, еще не включенный в состав экспедиции, преднамеренно дискредитировал прекрасного человека, чтобы получить его место. «Я служил всю войну и не отношусь к отказникам по соображениям совести. Но если кто-то пытается продвигать себя таким образом в Альпийском клубе, я чувствую, что не должен оставаться его членом».

Однако протесты не дали результата, решение осталось в силе. И Спенсер, и Янгхазбенд объяснили случившееся тем, что Грэм решил не участвовать в экспедиции по личным причинам, которые Комитет Эвереста якобы не мог раскрыть. В письме генералу Брюсу от 22 февраля 1924 года Хинкс заявил, что пацифизм Грэма не сыграл никакой роли, но это была вопиющая ложь. Как выяснилось позднее, человеком, разрушившим мечту Грэма об Эвересте, оказался Бентли Битэм – единственный участник экспедиции 1924 года (не считая Сэнди Ирвина, который был слишком молод для отправки на фронт), который не воевал. Как и Грэм, Битэм избежал фронта, проработав страшные военные годы школьным учителем, и сделал это, несомненно, не вследствие религиозных убеждений, а вполне по личным мотивам.

Отказав сначала Джорджу Финчу, затем Фрэнку Смайту и Ричарду Грэму – трем лучшим британским альпинистам эпохи, не говоря уже о двух других кандидатах, имена которых впоследствии оказались прочно связаны с Эверестом, – Хью Ратледже и Джордже Вуд-Джонсоне[131], Комитет Эвереста по непонятным причинам отправил приглашение Джону де Варсу Хазарду. Этот мрачноватый тридцатишестилетний инженер большую часть жизни проработал в Западной Африке, строя мосты, причалы и волноломы. Он родился в Нигерии, вырос во Франции, получил образование в Женеве и некоторое время вращался в околоальпинистских кругах, планируя сбежать из послевоенного Лондона в Индию и прожить там несколько лет. Еще 4 декабря 1919 года Хазард написал Хинксу и выразил живой интерес к восхождению на Эверест. Он никогда не являлся членом Альпийского клуба, но был знаком с Ноэлем Оделлом, а в 1920 году получил приглашение присоединиться к экспедиции Келласа на Камет. Его ближайшим другом среди эверестовцев был Генри Морсхед, под началом которого Хазард служил в Королевских инженерных войсках во время войны. Вместе с Морсхедом они выжили в самых тяжелых боях. Хазард получил Военный крест за доблесть в бою, был дважды тяжело ранен: шрапнель разорвала ему спинные мышцы, а пулеметная пуля раздробила тазобедренный сустав. Как следствие, имелась «небольшая проблема», которую Комитет Эвереста то ли специально, то ли по халатности каким-то чудом не заметил: у Хазарда имелись незаживающие раны.

В разгар трагедии в экспедиции 1924 года Хазард не сможет прийти на помощь, а позднее его начнут высмеивать как неудачника и совершенно несправедливо сделают козлом отпущения. Но вина здесь лежит на Комитете Эвереста, отказавшем высококлассному и надежному альпинисту Ричарду Грэму и выбравшем вместо него человека бесстрашного, но искалеченного войной.

Потеря Джорджа Финча, имеющего научный склад ума и техническое чутье, была в какой-то степени невосполнимой. Эту брешь в экспедиционной обороне Комитет Эвереста попытался заполнить одним из своих: Ноэлем Оделлом, который, как и Мэллори, являлся официальным членом отборочной комиссии. Хинкс, крайне невежественный в техническом отношении и откровенно презирающий науку, полагал, что Оделл, будучи геологом, работавшим в Англо-персидской нефтяной компании, отлично справится с переделкой кислородного оборудования. Однако Оделл не специализировался на кислороде и не проявлял особого интереса к этой задаче. Тем не менее он оказался бесценным участником экспедиции. Хотя бы тут, фактически вопреки себе, Комитет Эвереста все сделал правильно. Двумя годами ранее Оделл, занимавшийся исследованием Шпицбергена вместе с Томом Лонгстаффом, отклонил приглашение поучаствовать в разведке 1921 года. Но в 1924 году он войдет в историю альпинизма и Эвереста.

Оделл родился в семье приходского священника в рождественскую ночь 1890 года на острове Уайт, что в проливе Ла-Манш, и впервые попробовал пролезть скальный маршрут в Озерном крае в возрасте 13 лет. Три года спустя, уже став членом Альпийского клуба, он оттачивал свое мастерство на гладких скальных плитах на севере Уэльса, а в 18 лет отправился к массиву Монблан и совершил восхождение на Эгюй-де-Тур. Полюбив лед и снег, Оделл провел 12 сезонов в Альпах. В 1936 году он вместе с Биллом Тилманом совершил первое восхождение на гималайский семитысячник Нанда-Деви (7816 метров) – вторую по высоте вершину Индии. В течение 14 лет Оделл и Тилман удерживали рекорд самой высокой горы, на которую поднялся человек. В 1938 году Оделл вновь окажется на Эвересте, но не дойдет по вертикали до вершины 457 метров из-за глубокого снега. Этот скромный и простой человек с добрым и отзывчивым характером легко шел по жизни. Казалось, он обладал бесконечным запасом энергии и безграничной выносливостью, благодаря которым совершал восхождения в возрасте 87 лет и мог прогуляться по леднику в 93 года. Именем Ноэля Оделла названы горы на трех континентах и звезда в созвездии Лиры. За свою карьеру альпиниста, длившуюся три четверти века, он стал иконой для нескольких поколений британских альпинистов, которые называли его Ной – прозвище, которое Оделл получил в экспедиции на Нанда-Деви и которое очень любил.

В 1923 году почти все, описанное выше, конечно, было делом далекого будущего. Война стала для Оделла, как и для большинства его ровесников, судьбоносным событием. Он служил в 59-й полевой роте Королевских инженерных войск и попал во Францию в июле 1916 года. Боевым крещением стала битва на Сомме. Младший брат Оделла Эрик служил на том же театре военных действий и погиб под Аррасом незадолго до Рождества. В своем дневнике Ноэль почти не упоминает о смерти брата. Вся запись за понедельник, 18 декабря 1916 года, гласит: «Почти весь день пробыл в землянке, поужинал и лег спать. Тонзиллит лучше. Эрика ранило взрывом мины из окопного миномета». И более поздняя приписка: «Умер 20-го».

Невозможно до конца понять, что подразумевает эта несколько загадочная краткая приписка. Дневниковые записи Оделла и на войне, и на Эвересте были очень кратки. Но есть одна любопытная неясность. Ноэль Оделл в старости утверждал, что был трижды ранен. Этот факт отмечен в нескольких некрологах, а также в его официальном профиле в Национальном биографическом словаре. Однако записи военного ведомства отмечают лишь один инцидент – несчастный случай в тылу, у Аллуани, 14 апреля 1917 года, когда Оделл, копая землю киркой, зацепил заложенную мину. В результате взрыва он получил сотрясение мозга и на несколько дней ослеп. Согласно заключению медицинской комиссии, его ранения считались серьезными, но не тяжелыми. У него извлекли один осколок из левого виска, второй совсем маленький металлический фрагмент остался в носу. Это ранение, о котором мечтали фронтовики, – билет с войны. После длительного периода восстановления Оделл поправился и даже смог совершить несколько походов и восхождений на Северо-Шотландском нагорье. Вернувшись в армию, он остался в Англии, служил инструктором, это позволило ему быть рядом с женой и маленьким сыном. Как и Вейкфилд, Оделл разуверился в Боге. Его отец и тесть были священнослужителями, и в семье начались яростные споры, когда в последний год войны Оделл и его жена Глэдис решили не крестить своего ребенка.

Реакцией Оделла на ужас войны стал уход от ситуации, отрешенность. Эта черта сослужила ему хорошую службу на Эвересте. Один из участников экспедиции 1924 года, транспортный офицер Эдвард Шеббер, которого генерал Брюс нанял в Дарджилинге, писал: «Оделл – чудо на горе, но от него никакого проку в обычной жизни». Но самой великолепной его особенностью, отмечал Шеббер, являлось нежелание о чем-либо беспокоиться: «В экстренных ситуациях, а их у нас было предостаточно, Оделл никогда не давал глупых советов. Вместо этого он спокойно садился на камень, доставал старый номер Times Literary Supplement, который всегда носил в рюкзаке, и начинал читать и ждать, пока ситуация прояснится. Глядя на него, я как-то начинал стыдиться своего волнения, одновременно хотелось сделать что-то, что оправдало бы столь безграничное доверие и спокойствие».

Ноэль Оделл привел в Комитет Эвереста еще одного замечательного человека – студента второго курса инженерного факультета Мертон-колледжа (Оксфордский университет) двадцатидвухлетнего Эндрю Комина Ирвина, которого друзья называли Сэнди. Это был симпатичный парень с широкой улыбкой и огромной копной светлых волос. Ирвин преуспел в спорте – блестяще занимался греблей и, вне всяких сомнений, обеспечил себе место в университете в значительной степени за счет спортивного мастерства и физической силы. В интеллектуальном плане он был зауряден, к тому же плохо писал и плохо говорил, и сегодня ему наверняка бы поставили диагноз «дислексия». Но Ирвин обладал умом изобретателя. В 15 лет он разработал пулеметный синхронизатор, позволяющий стрелять с самолета через вращающийся винт, то есть, по сути, предложил решение стратегически важной проблемы военного времени. Когда он представил эскиз разработки в военное ведомство вместе со вторым изобретением – проектом гироскопического стабилизатора для самолета, в министерстве только рты открыли. Ирвин был не просто любителем мастерить, он чувствовал и понимал механизмы. Любую созданную человеком вещь Ирвин мог разобрать и собрать обратно.

Самой дорогой покупкой юного Ирвина стал мотоцикл Clyno 1914 года с двигателем 750 кубических сантиметров и мотоколяской модели V-Twin, на которую на фронте устанавливали пулеметы Виккерс. Ирвину тогда было 16 лет. Как-то, отправившись на отдых в горы Сноудонии, Ирвин выехал на мотоцикле на бездорожье в районе горного хребта Карнеддау и просто продолжил катиться по склону вверх. Так он добрался до вершины холма Фоэл Грак высотой 975 метров и наткнулся на изумленного Ноэля Оделла, у которого как ни в чем не бывало спросил дорогу дальше.

Их пути вновь пересеклись весной 1923 года в лондонском районе Патни на Темзе, где команда Ирвина тренировалась для участия в ежегодной лодочной гонке Оксфорд – Кембридж. Близкий друг Сэнди Джордж Бинни, который организовал вторую оксфордскую исследовательскую экспедицию на Шпицберген летом 1923 года, включил в состав Оделла в качестве геолога, а врачом пригласил Тома Лонгстаффа. В этом приключении, официально известном как Арктическая экспедиция Мертонского колледжа, участвовал и Ирвин. К тому времени Оделл уже собирался в экспедицию на Эверест и искал молодые таланты. С первых тренировочных восхождений в Уэльсе Ирвин выделялся среди прочих. Он был неизменно в хорошем настроении, удивительно находчив, очень силен и очень дружелюбен. Оделл стал присматриваться к молодому человеку. Во время одной из вылазок на Шпицбергене они с Ирвином вдвоем преодолели сложный ледник и добрались до нескольких больших гор. Сэнди не имел альпинистского опыта, но бесстрашно последовал за Оделлом, поднявшись более чем на 900 метров по твердой, но разрушенной породе и достигнув вершинного гребня одной из гор, которую Оделл позже назовет горой Ирвина. В тот день родился новый альпинист.

Оделл был более чем впечатлен. Джеффри Брюс – солдат, который никогда не поднимался ни на одну гору, смог с Финчем установить рекорд высоты на Эвересте, а Ирвин продемонстрировал прекрасные способности и, несомненно, годился для восхождения. Комитету Эвереста требовались молодые альпинисты, а технический гений Ирвина стал просто находкой. Оделл, на которого возложили работу с кислородным оборудованием, был в ужасе от такой перспективы и обрадовался, когда появилась возможность передоверить эти обязанности тому, кто действительно с ними справится. По возвращении в Лондон в сентябре 1923 года Оделл сразу же порекомендовал Ирвина Комитету Эвереста. Месяц спустя, 24 октября, Ирвин получил официальное приглашение в экспедицию, а также письмо из Мертон-колледжа, предоставляющее ему отпуск на два семестра. Как объяснил Мэллори в записке Джеффри Уинтропу Янгу, «Ирвин – попытка заполучить супермена, хотя недостаток опыта против него». Чуть позже Сэнди получил образец кислородного аппарата 1922 года, который забрал к себе в мастерскую и разобрал на детали. В течение недели, не удосужившись даже получить разрешение от Комитета, Ирвин отправил производителю список усовершенствований, а по сути – полной переделки аппарата.

Включение Ирвина в состав экспедиции 1924 года с учетом трагической его гибели на горе до сих пор вызывает споры. Но в сложившихся обстоятельствах его кандидатура стала логичным и, можно сказать, идеальным выбором. Критики, утверждавшие, что он не знал, что такое альпинизм, говорят так необоснованно. Оделл испытывал Ирвина в Уэльсе и на Шпицбергене и был поражен его природными способностями. Большая физическая сила и ловкость сами по себе делали Ирвина достойным соперником для опытных альпинистов, особенно на Эвересте, где выносливость имела не меньшее значение, чем технические навыки.

Сэнди родился в 1902 году и не служил в армии, война закончилась до того, как ему исполнилось 16 – минимальный возраст отправки на фронт. Но она не обошла его стороной. Его кузен Эдвард был убит во Франции, а брат Хью, оказавшийся рядом с бензохранилищем, в которое угодил немецкий снаряд, получил тяжелые ожоги шеи и спины. Эти раны так никогда и не зажили, их приходилось перевязывать дважды в день до самой смерти Хью Ирвина в 1965 году. Оделл и Нортон потеряли братьев на фронте. Сомервелл прошел через целые километры умирающих юношей на Сомме. Многие участники экспедиции на Эверест 1924 года, включая Мэллори, стали свидетелями кровавой бойни, длившейся годами. Так что Ирвин в какой-то мере олицетворял для них жизненную силу, юность и безграничные возможности – то, за что все они сражались и что у них самих отобрала война.

Через два дня после получения Ирвином официального приглашения в Times появилась короткая заметка – официальное сообщение о третьей экспедиции к Эвересту, которая отправится на гору в 1924 году под командованием генерала Брюса. Список имен участников не приводился, но все полагали, что возглавит штурмовую группу Джордж Мэллори. Пожалуй, единственным человеком в Великобритании, который сомневался в этом, был сам Мэллори. Формально его пригласили еще в мае 1923 года, но он так и не дал ответа. Когда 16 октября на заседании отборочной комиссии его попросили составить окончательный список кандидатов, он зачеркнул свое имя и поставил рядом с ним знак вопроса. Точно так же он поступил и в письме своему старому другу и наставнику Джеффри Янгу.

Мэллори переживал серьезный конфликт, разрываясь между семьей и товарищами по восхождению. Призрак Эвереста преследовал его, гора занимала все мысли, и он боялся, что это приведет его к гибели. Он мучился от нерешительности всю осень 1923 года, это даже сказалось на его отношениях с Рут. Его ближайшие друзья были глубоко обеспокоены происходящим. Брат Джеффри Янга Хилтон женился на Кэтлин Скотт – вдове капитана Роберта Скотта, который отправился на Южный полюс и погиб. По просьбе Мэллори они с Джеффри и женой Янга, Лен, навестили Кэтлин. Когда визит завершился, по словам Лен, Мэллори «сказал, что не хочет возвращаться на Эверест». Джеффри Кейнс сообщал, что у него возникло такое же впечатления после встречи с Мэллори. Кейнс вспоминал: «Он сказал мне, что борьба за Эверест больше похожа на войну, чем на приключение, и что он не верит, что вернется живым. Он знал, что никто не станет критиковать, если он откажется от участия, но чувствовал непреодолимую тягу к горе». Эта ситуация имеет литературный аналог в романе Германа Мелвилла «Моби Дик».

Янг и сестра Мэллори Мэри убеждали его остаться дома. Рут предчувствовала несчастье. Сам Мэллори надеялся, что обстоятельства вынудят его не ехать, ведь он только-только начал работать преподавателем в Кембридже. Он верил, что преподобный Дэвид Кренедж не позволит ему бросить только что полученную должность. Разумеется, под давлением Хинкса и Комитета Эвереста Кренедж поступил с точностью до наоборот и предоставил Мэллори полугодовой отпуск с половинным окладом. Это весьма щедрое предложение возложило бремя решения непосредственно на Мэллори. Хинкс и Янгхазбенд усиленно взывали к его патриотизму, но их риторика тут мало что значила. Мэллори написал отцу, прося совета. «Это ужасно, – писал он, – думать о том, чтобы уехать отсюда, а не обосноваться наконец и начать нормальную жизнь с Рут… Но я не могу не смотреть на это с точки зрения преданности экспедиции и общему делу».

15 декабря на первой полосе Times появилась большая статья, озаглавленная «Третья экспедиция на Эверест весной». 10 января 1924 года появилась новая статья, в которой поименно перечислили участников экспедиций. В списке значилась и фамилия Мэллори, хотя на самом деле даже тогда он еще не определился. Но в конце концов лихорадка Эвереста оказалась слишком сильной, чтобы ей противостоять. На первых в мире Зимних Олимпийских играх, которые открылись в Шамони 25 января, полковник Стратт получил серебряные медали от имени участников экспедиции 1922 года, которая была названа «величайшим подвигом альпинизма за минувшие четыре года»[132]. Ватикан прислал письмо Комитету Эвереста, сообщив, что Папа Пий XI, в молодости увлекавшийся альпинизмом, наградит экспедицию золотой медалью. По всей Великобритании производители и коммерческие предприятия, из которых Хинкс выбивал бесплатные услуги или скидки, теперь пожинали плоды: изображения Эвереста и героических альпинистов помогали продавать все – от игральных карт и сигарет до газет, фотопленок, мятных конфет, курток, ботинок, джемов, сливочного масла и говяжьего фарша. Когда весной 1924 года в Уэмбли открылась выставка Британской империи, продлившаяся два года, главной достопримечательностью павильона Индии стала масштабная модель Эвереста. За время работы выставку посетили около 27 миллионов человек.

28 января Times снова отвела предстоящей экспедиции место на первой полосе, провозгласив грядущее восхождение не просто вдохновением для нации, но воплощением британских ценностей и духа. «Независимо от того, победят или проиграют альпинисты, – говорилось в статье, – третья попытка покорить Эверест, как и две предыдущие, демонстрирует решимость, выносливость и презрение к неудобствам и опасностям. Эти качества на протяжении столетий делали жителей Британских островов расой первопроходцев в самых отдаленных уголках Земли. Генерал Брюс говорит, что великое приключение на Эвересте стало великим паломничеством, в этих словах заключается великая истина».

После всего, что Мэллори пережил, и с учетом того, сколько сил и энергии он вложил в идею Эвереста, невозможно было представить, что он откажется пойти на гору в третий раз. 13 февраля, всего за две недели до отплытия в Индию, Мэллори наконец подписал соглашение. Редко кто отправлялся в более опасную авантюру с таким двойственным настроем.

В 1924 году альпинисты съехались в Дарджилинг со всех уголков империи. Ноэль Оделл отправился на восток с нефтяных месторождений Персии. Говард Сомервелл пересек на поезде всю Индию с юга на север, оставив на время свою миссию в Траванкоре. Новый офицер медицинской службы майор Ричард Хингстон взял отпуск в госпитале Королевских ВВС в Багдаде и отплыл из Басры 15 февраля.

Из Англии первыми отбыли Нортон и генерал Брюс. Они добрались до Бомбея на почтовом пароходе 16 февраля и сразу же отправились в Дели нанести визит главнокомандующему индийской армии лорду Роулинсону, который по просьбе Брюса лично приказал, чтобы Хингстону дали длительный отпуск. Тридцатишестилетний ирландский врач служил в 5-м гуркхском полку и хорошо знал генерала. Хингстон прошел всю войну и был вынужден, так же как Сомервелл и Вейкфилд, решать, кому жить, а кому нет, выбирая раненых, которых можно было быстро прооперировать. Служа в Месопотамии в 1916 году, Хингстон получил Военный крест за спасение раненого сипая, которого вынес на себе под плотным огнем противника. Этот поступок высоко оценили гуркхи и индийцы. Неудивительно, что 8 лет спустя генерал Брюс видел Хингстона участником экспедиции, зная, что он не потеряется в кризисной ситуации. Для Хингстона, в свою очередь, предложение Брюса стало манной небесной. После долгих лет жары, борьбы с холерой и песчаных бурь он тосковал по горам. «Мы все хотим увидеть вновь холмы и долины, зеленые поля и тенистые леса, реки, ледники и снег. Я грежу красотой Гималаев», – этими словами Хингстон закончил свой военный дневник.

Генерал Брюс, засвидетельствовав почтение высшему командованию в Дели и поблагодарив лорда Роулинсона за помощь с Хингстоном, отправил Нортона в Калькутту, а сам поехал на северо-западную границу, чтобы встретиться со своим племянником Джеффри и тремя сержантами-гуркхами, прикомандированными к экспедиции, Умаром Гурунгом, Харке Гурунгом и Теджбиром Бурой – военнослужащими 2-го батальона 6-го гуркхского полка. Помимо этого генерал хотел заглянуть в любимую лавку в Абботтабаде и приобрести запас одежды из кашемира, которую он считал необходимой для экспедиции в горы. У Брюса было собственное мнение в таких вопросах, порою это имело далеко идущие последствия. Еще будучи молодым офицером, он как-то выяснил, что его подчиненные – пограничные скауты – с трудом передвигаются по горной местности в штанах из-за жары. Недолго думая, Брюс приказал им обрезать штанины по колено. Так в британской армии появились шорты, впоследствии эта форма одежды стала стандартной для службы в тропиках.

Нортон в Калькутте организовал отправку основного объема снаряжения и вещей экспедиции по железной дороге в Калимпонг – около тысячи ящиков согласно складским отчетам. Личные вещи участников отправили через Силигури в Дарджилинг, где их принял заменивший Джона Морриса сотрудник Индийской лесной службы Эдвард Освальд Шеббер.

Шеббер родился в семье йоркширского священника, получил образование в Чартерхаусе и уехал из Англии в Индию в возрасте 20 лет в 1906 году. Многие годы он посвятил изучению слонов, как прирученных, так и диких, и являлся признанным авторитетом по птицам и флоре Северной Бенгалии. Он свободно владел хинди и бенгальским, а также несколькими региональными диалектами. В свои 39 это был матерый натуралист, мало обращавший внимание на приличия. Уже будучи в пожилом возрасте, Шеббер получил приглашение сопровождать губернатора Бенгалии на охоту на тигра и явился в простой домотканой рубашке, рваных шортах и сапогах на босу ногу, которые позаимствовал у японского охранника в концлагере, где он провел три года, попав в плен в Сингапуре в 1941 году. В день охоты Шеббер добавил к своему гардеробу пару носков. «Понимаете, – объяснил он своему спутнику, – в таких случаях надо немного принарядиться». Он также опубликовал книгу об истории жизни слона, рассказанной от лица животного. Все эти черты Шеббера не могли не импонировать Брюсу. «Он был, есть и всегда будет жаден до работы, а дискомфорта он вообще не замечает», – писал генерал.

В последние дни февраля оба Брюса приехали в Дарджилинг, где их уже ждали Нортон и Шеббер. Хингстон прибыл 7 марта, а Ноэль Оделл двумя днями позже. По плану генерала основные экспедиционные грузы требовалось подготовить к отправке в Тибет до прибытия оставшейся части багажа в третью неделю марта. Поэтому 13 марта генерал отправил Нортона и Шеббера в Калимпонг, чтобы рассортировать багаж и припасы – около 1,5 тонны продовольствия, палаток и снаряжения. В числе прочего в Тибет отправились 60 банок фуа-гра и 48 бутылок шампанского Монтебелло девятилетней выдержки – любимого вина генерала.

Ноэль Оделл тем временем оставался в Дарджилинге и не отказывал себе в отдыхе. В его дневнике запечатлен настоящий вихрь развлечений: сквош в клубе Gymkhana, затем чай в клубе Rendezvous, ужин и танцы на сто пятьдесят человек в клубе Planters’ Club, теннис с молодой леди, затем бильярд. Эти мероприятия редко заканчивались раньше двух часов ночи. 20 марта, когда до Дарджилинга добрался Сомервелл, Оделл провел вторую половину дня в Музее естественной истории, разглядывая чучела птиц, а вечером снова отправился в клуб Gymkhana.

Пока Оделл развлекался, генерал Брюс и Хингстон занялись набором носильщиков, опросив и проверив около 300 кандидатов, из которых требовалось отобрать 70. Хингстон, профессионально изучавший физиологические последствия кислородного голодания у пилотов, рассчитывал получить новые данные, наблюдая за восходителями на Эверест. Кроме того, он решил максимально объективно оценить возможности кули, используя свои наработки и тесты. Однако генерал Брюс отверг это нововведение, поскольку предпочитал отбирать людей, руководствуясь своим опытом и чутьем, а также репутацией носильщика. Карму Пола снова наняли переводчиком, а Гьялцена – сирдаром. Ветеран первых двух экспедиций старый повар Пу подписался и на третью. Хингстон нанял в помощники лепча по имени Ромбу. Среди шерпов – высотных носильщиков был Анг Таркей – один из двух выживших в лавине в 1922 году. В последний момент Брюс постарался включить в состав экспедиции Джона Морриса и Генри Морсхеда. Однако им не дали отпуск, а Моррис, как Брюс сообщил Янгхазбенду и Хинксу в своем первом экспедиционном отчете, получил травму стопы, и ему вот-вот должны были ее прооперировать.

Генерал с удовлетворением отметил, что фотограф Джон Ноэль сразу по приезде в Дарджилинг «взялся за старое» и придумал очередную затею, в которой без преувеличения участвовал едва ли ни каждый школьник империи. Вместе с Ноэлем приехала его супруга Сибилла, увлекающаяся фольклористикой и мифологией, и их друг художник Фрэнсис Хелпс, который разработал дизайн фотооткрытки с Эвереста. Элементом дизайна была индуистская свастика и снимок горы из базового лагеря. За небольшую плату дети могли прислать письмо с обратным адресом и получить по почте открытку непосредственно от подножия горы. Для того времени это было все равно что получить письмо с почтовым штемпелем, поставленным на Луне. Ноэль организовал доставку тысяч таких открыток через Тибет на спинах носильщиков в Дарджилинг, дальнейшую рассылку отправлений взяла на себя Индийская почтовая служба.

Ноэлю также пришлось решать более насущные проблемы за те несколько дней, что он провел в Дарджилинге. Опыт 1922 года показал, что проявлять пленку и печатать фотографии в полевых условиях на большой высоте чрезвычайно сложно: пыль и песок портили эмульсии, вода и химические проявители замерзали, а воздух в светонепроницаемой палатке-фотолаборатории быстро становился токсичным. Теперь Ноэль решил сосредоточить всю работу в Дарджилинге. На средства своих инвесторов он купил участок земли и заказал строительство фотолаборатории, полностью оборудованной, с запасом необходимых химических реактивов и электрогенератором. Для управления лабораторией Ноэль нанял местного фотографа Артура Перейру, который с помощником работал 7 дней в неделю в течение 4 месяцев. Отснятые в Тибете пленки отправляли в Дарджилинг с помощью носильщиков в герметичных и водонепроницаемых контейнерах, изготовленных на заказ в Лондоне. Всего Ноэль взял с собой 14 камер, включая одну маленькую карманную модель, рассчитанную на две минуты записи, которую восходители могли взять на штурм вершины.

Технические новшества Ноэля в фото и видео были поразительны. Пришлось использовать только черно-белую пленку, поэтому он записывал цвета каждой фотографии по специальной таблице, чтобы позднее полученный негатив можно было подкрасить вручную. Камеры сконструировали так, чтобы уменьшить влияние статического электричества, и снабдили электромоторами, которые позволяли делать замедленную съемку – новация в то время. К камере Ноэль прикрепил шестикратный телескоп, настроенный таким образом, что наблюдатель видел в телескоп то же, что и через объектив. С помощью 50-сантиметрового телеобъектива Кука Ноэль делал снимки на расстоянии 2700 метров – рекорд в истории фотографии в то время. С высоты 6700 метров над лагерем III он мог почти с идеальной четкостью снимать восхождение с расстояния в 4800 метров. Для транспортировки камер были куплены мулы, для которых изготовили специальные седла. Поэкспериментировав, Ноэль выяснил, что с помощью двух расторопных и хорошо обученных носильщиков он может достать камеру из футляра, установить ее на штатив и начать съемку менее чем за полминуты. Его материалы, которые в итоге попали в Pathe News[133] и в кинотеатры по всей Великобритании, были такого качества, которое крайне редко встречалась в кинохронике.

Мэллори отплыл из Ливерпуля 29 февраля на судне California, битком набитом туристами. Многие узнавали его и не давали проходу, прося сфотографироваться и рассказать об Эвересте. Поэтому Джордж прятался в своей каюте, читал недавно вышедший роман «Ариэль, или Жизнь Шелли» Андре Моруа, учил хинди и детально прорабатывал план снабжения высотных лагерей и организацию восхождения. В этом году никто не собирался бить какие-либо рекорды. Единственное, что имело значение, – вершина. Мэллори делил каюту с Хазардом, но обедал в основном в компании Ирвина, которого Рут охарактеризовала как «здравомыслящего и легкого в общении», но добавила, что «на него можно рассчитывать во всем, за исключением ведения беседы». Ирвин делил каюту с Битэмом. Все четверо занимались в тренажерном зале, работали с утяжеленным мячом и бегали кругами по палубе, делая все возможное, чтобы оставаться в хорошей форме.

Мэллори преследовали воспоминания о последних неделях – о трудностях дома, о глупости всего происходящего. Когда до отъезда из Англии оставалось два дня, он все еще ездил и читал лекции. «Боюсь, я не делаю тебя счастливее», – писал он Рут 8 марта, за день до того, как California встала на якорь в Порт-Саиде. В день расставания сильный западный ветер прижал судно к причалу, а Рут стояла и махала Мэллори. Буксиры никак не могли справиться и вывести корабль в море, и Рут, устав ждать, отправилась домой. Мэллори в последний раз видел жену, которая медленно уходила, повернувшись к нему спиной.

California прибыла в Бомбей 17 марта. Когда журналист спросил Сэнди Ирвина о перспективах восхождения, тот ответил: «Долг Альпийского клуба – подобраться как можно ближе к небесам!» Мэллори из-за сильной жары и влажности не испытывал такого воодушевления. Поездка на поездах через Индию заняла двое суток, и все это время столбик термометра не опускался ниже 38 градусов. Облегчение наступило, только когда состав стал подниматься к Дарджилингу. Таким образом, последние участники экспедиции заселились в отель Everest 22 марта, всего за три дня до намеченной даты отъезда в Тибет.

Настроение у Мэллори изменилось, когда экспедиция наконец собралась в полном составе. Он глубоко восхищался Нортоном, был рад снова увидеть Сомервелла, сразу же подружился с Хингстоном, а Оделла назвал «одним из лучших». Также Мэллори был в восторге от Джона Ноэля, который «по-прежнему оставался неутомимым изобретателем». Во время морского путешествия Мэллори хорошо познакомился с Битэмом и Хазардом и нашел их интересными и располагающими к себе людьми. Ирвин же был просто восхитителен: он оказался не только гением-механиком, но и увлеченным фотографом. Джон Макдональд буквально в последнюю минуту согласился контролировать почтовое сообщение, это было гарантией, что письма и посылки будут доставляться и отправляться без сбоев. Пожалуй, наиболее радостную новость сообщил Хингстон, по словам которого генерал Брюс был «в отличном настроении и выглядел идеалом здорового мужчины». На приветственном ужине, устроенном вечером женой губернатора Бенгалии леди Литтон, тосты были многочисленными и искренними. «Мы отличная экспедиционная партия», – писал Мэллори Рут. Нортон тоже был очень доволен: «Вряд ли бы удалось подобрать более сильный состав участников».

На следующий день Мэллори и Ирвин занялись переупаковкой снаряжения. Альпинистам выделили по два мула каждому, один мул мог нести 72 килограмма. Палатка Уимпера весила 27 килограммов, поэтому Ирвину пришлось разделить свою поклажу. У него было три чемодана, один большой саквояж, еще одно багажное место занимали четыре ледоруба и географические карты Эвереста и окрестностей, и имелся еще один маленький чемодан с фотоаппаратами, биноклями и другими хрупкими вещами. Налегке никто из участников не путешествовал. Ирвин решил сыграть партию в теннис с леди Литтон и закончил упаковку багажа только ранним утром 24 марта.

Марш в Тибет начался 26 марта, экспедиция снова разделилась на два отряда, чтобы не перегружать гостевые дома. Первым стартовал отряд в составе генерала Брюса, Сомервелла, Хазарда, Битэма, Ноэля и Джеффри Брюса. Следом к Эвересту отправились Нортон, Хингстон, Мэллори, Оделл, Ирвин и Шеббер. Но был и третий караван, состоявший из 10 мулов, груженных только деньгами. В 1923 году тибетские власти изъяли почти все серебряные монеты в стране, и британцам пришлось в расчетах с тибетцами пользоваться только медью и везти с собой 70 тысяч медных монет[134].

Наиболее интересны впечатления тех, кто попал в Гималаи впервые. Хингстона очаровали буддийские молитвенные флаги, «узкие и высокие, закрепленные на больших шестах», исписанные «мистическими словами» и постоянно находящиеся в движении. «При малейшем трепете, – писал он после первого дневного перехода, – тысячи молитв уносилась горным ветром». Шесть дней спустя, когда Хингстон с трудом поднимался на перевал Джелеп-Ла, тон его записей несколько изменился: «Перевал украшен флагами. Носильщики повесили новые флажки, добавили новые камни к уже сложенному туру, и все произносили свою монотонную молитву “Ом мани падме хум”. Но сколь ничтожной кажется эта религиозная церемония в мире снежных гор. Вокруг возвышается монумент вселенской мощи, а они поклоняются гирляндам с флажками».

Сэнди Ирвин, когда не любовался бабочками, не фотографировал, не пробовал новые блюда и не выспрашивал всех о диковинных привычках местных жителей, с головой уходил в работу, фактически в одном лице являясь передвижной ремонтной мастерской – чинил штатив Оделла, возился со своими наручными часами и так далее. В Калимпонге он первым делом проверил кислородное оборудование и перепаковал переносные рамы и баллоны для предстоящего долгого путешествия. Ирвин с ужасом обнаружил, что производитель полностью проигнорировал его инструкции. В письме, написанном другу из Педонга 28 марта, Ирвин жаловался: «Им не понравились мои усовершенствования, но то, что они прислали, безнадежно и ломается едва ли не при каждом прикосновении, протекает, до смешного неуклюжее и тяжелое». Тщательный осмотр показал, что из 90 баллонов 15 уже были пусты, а 24 начали протекать еще до доставки в Калькутту. «О боги! – восклицал Ирвин. – Один баллон я сломал сегодня, просто вынимая его из упаковочного ящика». В итоге он доложил генералу, что все кислородные комплекты, за исключением одного, в той или иной степени были повреждены при транспортировке.

Имея под рукой ограниченное количество инструментов, Ирвин принялся спасать что можно. Надо было придумать новую конструкцию, которая стала бы и легче, и функциональнее, чем сомнительного качества изделия Siebe Gorman. И за месяц Ирвин добился большего, чем инженеры компании за два года. Это можно назвать потрясающим достижением. А то, что такая необходимость вообще возникла, – результат отсутствия Джорджа Финча в экспедиции 1924 года.

Инженеры Siebe Gorman проигнорировали предложение Ирвина в первую очередь потому, что двадцатиоднолетнему парню не хватало авторитета. Комитет Эвереста после разрыва с Финчем не сильно зацикливался на проблеме кислорода. Ни один новый участник экспедиции 1924 года не имел опыта работы с кислородным оборудованием. Прошло полгода, прежде чем Комитет назначил ответственным за кислород Ноэля Оделла, который не заинтересовался этой задачей, так как сам являлся противником идеи использования баллонов. Если бы не случайность с Сэнди Ирвином, которого выбрали буквально в последнюю минуту и который обладал талантом к технике, экспедиция, скорее всего, осталась бы без экспериментального новшества, которое сыграло решающую роль в 1922 году. С учетом полученного опыта и данных такое пренебрежение со стороны Комитета можно назвать преступным. Дуглас Фрешфилд сравнил упорное сопротивление кислородной идее с отказом Роберта Скотта использовать собак в полярных исследованиях: «Если вершина Эвереста будет взята, какая разница, никто не будет задаваться вопросом, с кислородом это сделано или без. Можно приписывать себе в заслугу восхождение на Маттерхорн без веревки или ледоруба, в парадных туфлях или в короткой рубашке. Более трагическая параллель – прискорбное предубеждение против использования ездовых собак в Антарктике».

Когда экспедиция 2 апреля достигла Ятунга, возникла серьезная проблема. Пообещав Комитету Эвереста пройти медицинское обследование перед отъездом из Дарджилинга, генерал Брюс на десятый день пути наконец-то нашел время. В своем втором отчете в Лондон, надиктованном Джону Ноэлю, который занял место Морриса в качестве секретаря экспедиции, генерал был настроен оптимистично. «В соответствии с полученными указаниями я отдал себя на милость Хингстона, который обследовал каждый квадратный сантиметр моего тела. Хингстон пришел к выводу, что Ларкинс был слишком жесток в своем вердикте и что мне можно продолжать. Все в порядке».

Однако генерал представил все в розовом свете. Хингстон, шедший со второй группой, на самом деле был обеспокоен состоянием Брюса. «К сожалению, – отмечал он, – я обнаружил, что генерал не в лучшей форме. Он простудился при подъеме на перевал, ему придется сбавить обороты в походе по Тибету». В тот же день Ирвин записал в своем дневнике, что Брюс «выглядел не очень». Сомервелл отметил, что генерал явно «чувствует себя не в своей тарелке, у него жар, и он не выглядит здоровым». Мэллори в письме к Рут выразил обеспокоенность тем, что Хингстон назвал пульс Брюса «нехорошим».

Тучи над экспедицией сгустились, когда она прошла вверх по долине Чумби и прибыла в Пхари 6 апреля. Оделл и Шеббер заболели, Битэм ослаб от хронической диареи. В ночь своего 58-го дня рождения генерал постарался забыть о невзгодах, откупорив бутылку рома 150-летней выдержки. Но настроение у всех было подавленным, а внешний вид деревни не способствовал радости. Шеббер писал о «водосточных канавах по колено в нечистотах, прокопченных темных домах – вонючих норах, людях, черных от грязи». Хингстон, повидавший виды и не понаслышке знающий, что такое трущобы Багдада, тем не менее был потрясен увиденным: кучи ячьего навоза, кизяк, наваленный у стен и на крышах, горы гниющего мусора, истлевшие кости и полуразложившиеся туши яков: «Пхари – место неописуемо грязное. Вороны и ягнятники единственные падальщики тут, а внешний вид людей вполне соответствует месту, где они живут».

Даже обычно жизнерадостный Ирвин приуныл. 6 апреля он получил по телеграфу сообщение, что Кембридж разгромил Оксфорд в лодочной гонке 1924 года. Два дня он пытался переварить эту новость. «До сих пор не могу прийти в себя от того, что Оксфорд проиграл, – писал Ирвин в дневнике, – обошли на четыре с половиной корпуса!» Чтобы отвлечься, он с головой ушел в работу: починил скороварку, уменьшил вес своего ящика с инструментами, отремонтировал походную кровать и ледоруб Мэллори.

Джеффри Брюс и больной Эдвард Шеббер тем временем занялись транспортом и наняли 250 яков и 80 мулов. Когда генерал узнал, что с 1922 года цены выросли на 25 %, он пришел в ярость и публично пригрозил направить протест в Лхасу. Напуганные этим спектаклем местные власти тут же снизили цены, генерал театральным жестом разорвал телеграмму в столицу Тибета и подбросил обрывки в воздух. Это был его последний личный вклад в освоение Эвереста. Ноэль Оделл, который делил с Брюсом палатку, наутро сообщил Хингстону, что генерал всю ночь «хрипел, кашлял и трясся, как при землетрясении».

К утру Брюс настолько ослаб, что Хингстон предложил разделить экспедицию: основную группу отправить через высокие перевалы в Кампа-Дзонг, как и планировалось, тогда как он и Джон Макдональд будут сопровождать генерала по более длинному маршруту через Туну, вокруг озера Дочен, что на двое суток больше. К полудню погода стала портиться, поэтому Хингстон, Макдональд и Брюс поспешили отправиться в путь – предстояло преодолеть 35 километров. Хингстон поражался суровости Тибетского нагорья: «Убрать камни с поверхности земли, срезать холмы и горы по обе стороны, и получим пустыню в Ираке».

Остановились на ночлег поздно, на высоте 4420 метров, когда температура опустилась значительно ниже нуля и начался холодный ветер. С первыми лучами солнца Хингстон отправился на охоту за птицами, а вернувшись, обнаружил генерала «одетым, но дрожащим от жестокого приступа малярии. Было ясно, что выезд придется отложить. Мы уложили его в постель, укрыли одеялами, сделали грелки и дали порошок Довера[135], аспирин и хинин». Что еще хуже, у Макдональда началась горная болезнь. Хингстон отправил главной партии сообщение: «Генерал слег, Хингстон разбил все термометры».

К утру следующего дня, 9 апреля, был поставлен окончательный диагноз. Непосредственно перед экспедицией генерал отправился охотиться на тигра. Как заметил Оделл, «он не только тигра подстрелил, но и малярию подхватил». Очевидно, что единственным выходом была эвакуация. Селезенка у Брюса уже опасно увеличилась, а лихорадка оказалась настолько сильной, что за неделю генерал потеряет более 13 килограммов веса.

Хингстон послал в Пхари гонца с запиской для отправки ее содержания по телеграфу, он просил срочно доставить носилки из Гьянцзе. Носилки прибыли 11 апреля, их везли на лошадях ночью и днем. У основной группы новости тоже оказались неутешительные. Битэм почти слег из-за тяжелой дизентерии, а у Мэллори начался аппендицит – опасное для жизни заболевание в 1924 году. Сомервелл готовился провести срочную операцию. Хингстон собрал носильщиков, отобрал 18 самых сильных, и утром 12 апреля они отправились назад, в Ятунг. «К девяти утра генерала уложили на носилки, и мы выступили в сторону Пхари. В каком-то смысле процессию можно назвать скорбной, однако двигались в хорошем темпе: носилки несли на плечах 6 кули, они регулярно менялись, чтобы сильно не уставать. Монотонную работу тибетцы разбавляли ритмичным пением».

Воздух дрожал перед глазами Хингстона. Изнемогая от напряжения и, несомненно, вспоминая о судьбе Келласа, он ехал, словно сам был в лихорадке, а горизонт постоянно менял форму и цвет. «У поверхности земли, – писал доктор, – воздух, кажется, танцует, иногда марево выглядит как водная гладь. Воображаемые озера скрывают плато. В них видны отражения заснеженных гор. Когда задувает сильный ветер, дымка приходит в движение, и кажется, что мираж проносится по плато в кружащихся волнах пены. Мы наблюдаем искажение предметов, неверные очертания, странные формы, фантазии дрожащего воздуха».

Через день они достигли Пхари, и выпал снег. По мере продвижения процессия казалась все менее траурной, а настроение поднималось с потерей высоты – вскоре ущелья и леса укрыли путников от суровых ветров нагорья. Тибетцы продолжали петь свою песнь. «Несмотря на монотонность, – вспоминал Хингстон, – это была приятная мелодия, которая словно сливалась с журчанием ручья. Здоровье генерала должно улучшиться».

Он оказался прав, но теперь возникла дилемма. В пасхальный понедельник эвакуационный отряд добрался до Ятунга. В первую очередь Хингстон щедро наградил носильщиков за подвиг: за два дня они сумели перенести Брюса, огромного мужчину, более чем на 80 километров и спустить с Тибетского нагорья, чем, несомненно, спасли ему жизнь. Теперь же генерал, несмотря на тяжелое состояние, настаивал на возвращении в экспедицию. Хингстон отправил телеграмму Комитету Эвереста: «Брюс вернулся в Ятунг. Выздоравливает от малярии. Нортон за главного. Хингстон». Затем он написал более подробную записку, которую отправил почтой: «Генерал очень хочет вернуться к экспедиции. Я считаю это крайне неразумным. Он по-прежнему очень слаб; его селезенка увеличена, малярия никуда не делась, приступы могут начаться снова в любой момент, если генерал ослабнет, что неизбежно из-за суровых условий Тибета. Если новый приступ случится на большой высоте и не будет возможности эвакуации, я не берусь предсказать последствия. Уведомил генерала, что возвращаться в Тибет для него крайне опасно и что, если он это сделает, я снимаю с себя ответственность».

Хингстон оказался меж двух огней. Гонец доставил записку от Нортона, новый начальник экспедиции призывал доктора как можно быстрее вернуться в Тибет: Битэм стал совсем плох, и Нортон подумывал отправить его к шведским миссионерам в Лачен, чтобы подлечился; у Мэллори обострились боли в животе. Сомервелл выполнял обязанности врача, но он потребуется штурмовой группе, особенно если Мэллори выбудет. Хингстон хотел сопровождать генерала Брюса до Гангтока и передать его на руки британскому политическому офицеру Фредерику Бейли – напарнику Морсхеда по исследованиям и ветерану экспедиции Роулинга 1904 года. Затем Хингстон планировал вернуться через перевал Серпо-Ла, чтобы прибыть в Ронгбук, если все сложится, уже 15 мая.

Хинкс умыл руки, отправив телеграмму, в которой предлагал оставить окончательное решение за Брюсом. На третьи сутки пребывания в Ятунге генерал уже места себе не находил. Он посчитал случившийся с ним приступ малярии рецидивом лихорадки Банна, которой он и его жена заразились в 1916 году и которая не проявлялась с мая 1919 года, за исключением короткого эпизода в 1921 году. Сердце, заявил Брюс Хингстону, работает отлично, а потеря веса пойдет только на пользу.

Однако, несмотря на всю браваду, генерал был человеком здравомыслящим и понимал, что возвращаться в Тибет ему нельзя. Еще 12 апреля, в самый разгар кризиса, он приказал Джону Макдональду переправить из Ятунга в Кампа-Дзонг особый груз, самое ценное, что у него было, – 12 бутылок марочного виски. По сути, это была капитуляция. Брюс принял решение 22 апреля, когда Хингстон строил планы обратного пути в Тибет. Доктор нанял 9 мулов, пони, 3 погонщиков, повара и тибетскую овчарку и был готов отправиться в долгое путешествие по территории, где почти не ступала нога европейца. «Мое сотрудничество с генералом закончилось, – писал Хингстон. – Сегодня утром я дошел с ним и с Бейли до дворца махараджи. У входа мы попрощались. Генерал, я думаю, переживал расставание – в лице меня он как бы потерял последнюю связь с экспедицией».

Весть о том, что генерал выбыл, узнали в Кампа-Дзонге 13 апреля, когда в поселение прибыл Джон Макдональд. Подарок в виде виски пришелся очень кстати – почти все шампанское замерзло до состояния льда, и бутылки треснули и разбились. Холод стоял такой, что замерзли чернила, а Сомервелл не смог развести краски и пришлось отказаться от желания зарисовать Джомолхари. Пуховый костюм Финча не прижился, однако большинство участников, по крайней мере, на этот раз носили ветрозащитную одежду, а не твид и войлочные шляпы вместо пробковых шлемов. В 1924 году у каждого участника была своя палатка Уимпера, где он мог уединиться. Нортон сконструировал большую и удобную палатку-столовую. Ее в начале каждого дня отправляли впереди основной группы на паре мулов по кличке Джек и Джилл, так что, когда усталые путники приходили к месту ночлега, столовая была уже готова. Тем не менее при температуре минус 15 и сильных ветрах переходы давались с большим трудом, особенно Битэму, который по глупости, как выяснилось, пил из каждого ручья почти с самого начала экспедиции.

Нортон теперь стал руководителем, и ему пришлось решать, что делать с Битэмом. Неделя дизентерии полностью лишила беднягу сил, и отступать болезнь не собиралась. Оделлу и Ирвину тоже нездоровилось. Аппендицит у Мэллори оказался ложной тревогой, но он все еще был слаб. Четверо суток, что экспедиция провела в Кампа-Дзонге в ожидании нового транспорта и известий от генерала, Мэллори большую часть времени проводил в постели, читая письма Китса и отрывки из антологии «Дух человека». Письмо от его сестры Мэри, отправленное со Шри-Ланки, извещало, что муссон может начаться на две недели раньше. Эта новость, конечно же, только усилила общее беспокойство.

В отсутствие Хингстона больных лечил Сомервелл. Посоветовавшись с ним, Нортон все же разрешил Битэму остаться с экспедицией, это решение он принял только утром, все собирались и готовились выступить из Кампа-Дзонга. «Битэм отправился с нами, – писал Мэллори Рут. – Он выглядит намного старше своих лет сейчас, примерно так же, как Рэберн в 21-м году, и совсем потерял бодрость, а раньше не было никого энергичнее него». Битэм так и не смог восстановиться. Несмотря на позорный эпизод с Грэмом, он все же был опытным альпинистом, и его болезнь ослабила команду, которая и без того оказалась намного слабее.

Потеря генерала Брюса не стала серьезной для экспедиции. Как писал Мэллори в письме Янгхазбенду, генерала «будет недоставать в столовой, нам будет не хватать его влияния на носильщиков и будет грустно без его прекрасных шуток». Но, по сути, Шеббер и Джеффри Брюс, свободно владеющие местными языками, вполне справлялись с транспортом и носильщиками. К Джону Макдональду тоже можно было обращаться за помощью в переводе. Нортон по многим параметрам оказался более серьезным, методичным и надежным руководителем. Этот сдвиг в иерархии позволил Мэллори взять на себя официально роль главы штурмовой группы, он дорожил этим назначением и полностью его заслуживал. Так что, несмотря на неудачи и потери в личном составе, экспедиция, отбывшая из Кампа-Дзонга 15 апреля, была, пожалуй, сильнее и собраннее, чем когда выходила из Дарджилинга тремя неделями ранее. Вечером следующего дня участники добрались до Тингри-Дзонга, отпраздновали 34-й день рождения Сомервелла сливовым пудингом, который запивали чистым спиртом. Им наконец удалось разрешить все противоречия и разработать план восхождения.

С самого начала экспедицию преследовал призрак 1922 года. Тогда альпинисты шли на гору, будучи уверенными в себе, теперь же они приближались к Эвересту с гораздо большими ожиданиями, но и с еще большей неуверенностью. Горький опыт научил, что на Эвересте мало что удается предсказать, кроме того, что неожиданности будут. Последняя телеграмма генерала Брюса в экспедиции 1922 года, написанная в Шегар-Дзонге 24 июля, заканчивалась, как он выразился, «маленьким афоризмом»: «Для Гималаев подходит только один девиз – если сомневаешься, не делай».

Более года все ключевые игроки – Мэллори Нортон, Сомервелл, Джеффри Брюс – оглядывались назад, пытаясь понять, что было сделано не так, и старались предугадать, что требуется сделать, чтобы достичь вершины. Все они вернулись в Тибет с настроем на успех, у каждого имелись свои соображения, мнения, и теперь все это требовалось свести к единой стратегии. Еще на Рождество 1923 года Нортон предложил свое видение, Мэллори эту идею раскритиковал и сделал контрпредложение, но окончательного решения не было даже тогда, когда экспедиция отправилась в Индию. Дискуссии продолжались в Дарджилинге и Пхари, и напряженность нарастала. Стоило разрешить все разногласия до того, как экспедиция покинет Кампа-Дзонг. Сроки уже поджимали – британская пресса хотела ясности – каким будет состав штурмовых групп, общественность должна была это знать, по крайней мере, к моменту, когда экспедиция достигнет Ронгбука. А для поддержания морального духа альпинистам нужна была определенность.

С самого начала предполагалось, что попытки штурма будут как кислородные, так и бескислородные, и все понимали, что в высотных лагерях потребуется сложная система поддержки, это касалось и носильщиков, и снаряжения. Логистика снабжения лагерей требовала точного расчета. Первоначальные разногласия Мэллори с Нортоном касались количества лагерей, необходимых выше Северного седла. Нортон планировал, что два человека без кислорода будут пытаться достичь вершины из лагеря V на высоте 8077 метров. Мэллори справедливо предположил, что потребуются второй и, возможно, третий лагерь выше седла, особенно для бескислородной группы. Мэллори, по правде говоря, пришел к выводу, что любая попытка без искусственного кислорода нежизнеспособна. Ирвин, присутствовавший на дискуссии, отметил вечером 14 апреля: «Мы долго обсуждали, как восходить на гору. Нортон предложил бескислородную, а затем кислородную попытку с разницей в один день. Мэллори хотел предпринять две кислородные попытки с разницей в один день, но оба согласились с тем, что стоит сделать третью попытку через несколько дней».

Решение пришло к Мэллори по дороге из Кампа-Дзонга в Тингри – это было озарение, о чем он рассказал в письме жене. «На меня снизошло, – написал он вечером 17 апреля. – Другими словами, пожалуй, не опишешь процесс, в результате которого я переиграл весь план».

Новая идея предусматривала две одновременные атаки на вершину: одна с кислородом, другая – без. Мэллори предложил, чтобы на штурм две группы вышли одновременно – с кислородом из лагеря VI, а без баллонов – из лагеря VII, расположенного, соответственно, выше по горе. Встретиться альпинисты должны были на вершине. Нортону план показался разумным, и он одобрил его. В своем первом официальном отчете руководителя экспедиции, написанном 19 апреля по пути в Шегар-Дзонг, он изложил детали.

Планировалось, что в первый день, выйдя из лагеря IV на высоте 7010 метров на Северном седле, два альпиниста с 15 носильщиками установят лагерь V на высоте 7772 метра, частично занесут туда кислород и вернутся на седловину. На следующий день бескислородная группа отправится в лагерь V снова с 15 носильщиками для пополнения запасов провизии и кислорода. После этого 7 носильщиков отравятся вниз, 8 останутся вместе с альпинистами и заночуют на этой высоте. В третий день эта группа поднимется на отметку 8320 метров и установит лагерь VII. Отправив носильщиков вниз, в лагерь V, или, если позволят условия, до самого Северного седла, два альпиниста останутся на ночевку в седьмом лагере одни. В тот же третий день кислородная группа с отдохнувшими носильщиками поднимется из лагеря IV в V, а затем перенесет его вместе с оборудованием и запасами кислорода на высоту 8077 метров и установит лагерь VI, а затем снова отправит носильщиков на седловину.

Таким образом, к вечеру третьих суток на горе окажутся четверо альпинистов: кислородная группа в лагере VI, а бескислородники в лагере VII примерно на 240 метров выше, но в пределах видимости из нижнего лагеря. Утром четвертых суток обе группы начинают штурм, каждая готова помочь другой, если что-то пойдет не так, но общая цель – рандеву на вершине. Если первая попытка окажется неудачной, четверо других альпинистов, ожидающих в резерве, будут находиться наготове в третьем или четвертом лагерях, готовые повторить штурм, причем необходимое количество носильщиков, кислорода и снаряжения будет уже понятно по итогам первой атаки, и схему можно будет легко повторить.

Определили и участников штурма. Ведущими в двойках будут Мэллори и Сомервелл. Замечательные результаты Сомервелла в 1922 году сделали очевидным его выбор на роль руководителя штурмовой группы, которая пойдет без кислорода. В случае неудачи он мог быстро восстановиться и, если верить опыту предыдущей экспедиции, быть готовым к новой попытке уже с кислородом. Напарником Сомервелла стал Нортон. Мэллори, убежденный, что только с баллонами удастся стабильно восходить выше 8 километров, с готовностью возглавил кислородную группу. В напарники он выбрал Ирвина по вполне очевидным причинам: Битэм выбыл из строя, Хазард мучился от своих ран, а Джеффри Брюс, не более опытный, чем Ирвин, не обладал знаниями Сэнди о кислородных аппаратах. Ноэль Оделл – единственный другой серьезный вариант – был гораздо более опытным альпинистом, но во время похода по Тибету чувствовал себя неважно, его вялость и медлительность по утрам раздражала его спутников, особенно Шеббера, который, как транспортный офицер, отвечал за снятие и установку лагерей. Мэллори был нацелен на успех. Он, помимо прочего, отвечал за безопасность обеих штурмовых групп на спуске и потому не собирался оставлять не у дел Ирвина, физически одного из наиболее сильных участников и единственного, кто знал достаточно о кислородном аппарате, чтобы, как Финч, импровизировать с ним в кризисной ситуации, если таковая возникнет.

Итак, решение было принято. Джеффри Брюс и Ноэль Оделл установят пятый лагерь. Сомервелл и Нортон без кислорода отправятся на вершину из лагеря VII, а Мэллори и Ирвин выйдут в тот же день из лагеря VI, имея преимущество в виде «английского воздуха». Резервный вариант в случае необходимости предусматривал также две штурмовые двойки в составе Оделла и Джеффри Брюса, которые пойдут с кислородом, а Хазард с Битэмом будут подниматься без баллонов, если, конечно, будут в силах идти на штурм. Нортон отправил официальное объявление в Комитет Эвереста 21 апреля, в тот же день Мэллори и Ирвин прогулялись вверх от лагеря, и Сэнди впервые увидел Эверест. Он был в восторге от того, что пойдет с Мэллори, но втайне испытывал разочарование, что его определили в кислородную двойку.

Мэллори чувствовал лишь облегчение, что ключевые решения приняты. Все встало на свои места. Карма Пол, присоединившись к основной партии в Чиблунге, привез почту с несколькими письмами от генерала Брюса, подтверждающими, что с ним все в порядке и что он находится в Индии. Большое и хорошее письмо от Рут, написанное всего через несколько дней после расставания с Мэллори, развеяло все сомнения относительно их личных проблем и позволило Джорджу, с ее благословения, сосредоточиться исключительно на предстоящей задаче. Мэллори писал в Комитет Эвереста, что полностью доверяет Нортону, отличному лидеру, вникающему в каждую мелочь, потрясающему искателю приключений, «жутко желающему потягаться с бескислородной партией», но при этом достаточно скромному, чтобы уступить все полномочия по принятию решений на штурме относительно него самого. «Вот тот настоящий дух, который нужен на Эвересте!» – восклицал Мэллори. Сомервелл тоже был удивительным человеком, он мог и музыку записать со слуха нотами, и выдернуть заболевший зуб мудрости у тибетского носильщика с помощью импровизированных щипцов, и современное искусство обсудить, чем они с Мэллори и занимались на протяжении перехода к деревне Кьишонг утром 22 апреля.

Уверенность Мэллори росла по мере приближения к цели. Даже перспектива раннего муссона, предсказанная еще раз в очередной записке от сестры из Коломбо, не смогла его поколебать. В письме Тому Лонгстаффу Мэллори с напускной бравадой отверг мрачные прогнозы метеорологов: «Ну и что? Значит, пойдем к вершине против ветра, и Бог с нами, или же отправимся, уцепившись зубами за ветер».

«Покорение горы – великое дело, – писал он Рут 24 апреля из Шегар-Дзонга, – я придумал весь план целиком, и у меня, возможно, будет наилучший шанс добраться до вершины. Почти немыслимо, что не доберусь до высшей точки. Не могу представить, что спускаюсь, проиграв. И я очень надеюсь, что бескислородная двойка тоже поднимется, хочу, чтобы мы все четверо добрались туда, и верю, что это возможно».

В Шегар-Дзонге, как всегда, пришлось задержаться на три дня, пока Нортон наносил визиты вежливости представителям местных властей, а Брюс и Шеббер организовывали новый транспорт, чтобы доставить экспедицию через перевал Панг-Ла в Ронгбук и к горе. Ирвин все время проводил возле палатки, экспериментируя с кислородным оборудованием. Ему удалось собрать несколько комплектов, уменьшив их вес на 2,3 килограмма. Мэллори сравнил новую модель с прежней, поднявшись на самый верх крепости. Впечатления у него остались самые положительные, хотя новое устройство (с двумя баллонами) все еще весило 13,6 килограмма – «вполне приемлемый груз» при условии, что для штурма вершины можно будет обойтись именно двумя баллонами. Это также означало, что в самый ответственный момент кислорода может не хватить. Но на это тогда не обратили внимания, поскольку Ирвин, к всеобщему восторгу, разыграл зрителей из числа тибетцев. Как он сам описывал, «я погнался за толпой местных с громко шипящим баллоном кислорода. Никогда не видел, чтобы люди бегали так быстро, должно быть, они думали, что дьявол преследует их с шипением и свистом».

На следующее утро Ирвин провел в монастыре несколько часов и был очарован увиденным. Он дал ламе два наполовину пустых кислородных баллона, чтобы использовать их как гонги, и объяснил, что внутри каждого находится дьявол, дыхание которого может разжигать пламя. Он продемонстрировал это на тлеющем кусочке благовония. В какой-то момент Джон Ноэль обратил внимание на то, как Ирвин пристально разглядывает массивный молитвенный барабан. «Что он делает?» – спросил Ноэль. «Полагаю, – ответил Сомервелл, – пытается придумать, как автоматизировать его вращение».

24 апреля, накануне отъезда экспедиции из Шегара и в день открытия королем Георгом V выставки Британской империи в Лондоне, Мэллори дописал письмо Рут: «Всего четыре перехода, начиная с завтрашнего утра, до монастыря Ронгбук! Мы уже совсем близко. 3 мая выйдем из базового лагеря и отправимся наверх, а 17 мая или около того должны достичь вершины… Телеграмма о нашем успехе, если он будет, придет, скорее всего, раньше этого письма, но в ней не укажут фамилии. Полагаю, ты надеешься, что я стану одним из покорителей! И думаю, ты не останешься разочарованной».

Экспедиция перешла через перевал Панг-Ла в субботу, 26 апреля, и к вечеру следующего дня добралась до Чобука, последней деревни на пути к Эвересту. На перевале люди на некоторое время задержались, несмотря на ветер, – разглядывали в бинокли и телескоп верхнюю часть Эвереста с расстояния около 56 километров, тщетно ища нечто похожее на ровный участок склона между отметками 7600 метров и 8530 метров, где можно было бы установить штурмовой лагерь. На спуске с перевала ветер усилился настолько, что мелкие камни, которые нес поток воздуха, секли кожу. «Земля, – заметил Ирвин, – похожа на лунную поверхность, ни малейшего признака растительности». Сад ив в Чобуке радовал глаз, но на следующий день, когда экспедиция отправилась вверх по долине Ронгбук-Чу, караван оказался в стране настолько пустынной, что Нортон невольно вспомнил о Западном фронте: «На переходе из Чобука в Ронгбук позади остается широкая равнина, а впереди видны большие ледники. Примерно такой же вид представляли разрушенные войной районы, выжженная земля впереди и плодородные поля Франции за спиной. Ронгбук – безрадостная, безжизненная долина, и с каждым шагом понимаешь, что впереди еще больше пустоты».

Караван напоминал небольшую армию: около 300 вьючных животных, 150 носильщиков, 10 сагибов на пони. Экспедиция прибыла в Ронгбук около трех часов дня в понедельник, 28 апреля, лагерь установили на каменистой поляне прямо перед монастырем. Нортон с сожалением узнал, что настоятель Дзатрул Ринпоче болен и не сможет «провести церемонию благословения экспедиции, на которую от имени наших носильщиков мы возлагали большие надежды». Тем не менее британская делегация посетила монастырь и принесла подарки, в том числе груз цемента для ремонта самой большой ступы монастыря. Пока Хазард, служивший на войне сапером в Королевских инженерных войсках, объяснял монахам, в каких пропорциях смешивать цемент с гравием и песком, остальные участники осматривали молитвенные залы.

Джон Ноэль первым увидел странную фреску, очевидно, написанную после экспедиции 1922 года. Как он позже вспоминал, «старик в бордовой тунике со свирепым выражением лица и всего с двумя зубами в открытом рту, шаркая по двору, подвел меня к входу в храм и указал на внутреннюю стену, такую темную, что я сначала ничего не мог увидеть, но вскоре различил роспись». На весьма «любопытной картине» художник изобразил дьяволов с копытами, вооруженных вилами, которые бросают группу альпинистов в вихрь, засасывающий их в холодную бездну – разновидность тибетского ада – царство льда, снега и чудовищных ветров. Свирепые псы охраняют склоны Эвереста, а у подножия горы лежит белое тело, пронзенное кольями и истерзанное рогатыми демонами[136].

Ноэль сделал наброски, а также сфотографировал изображение, позже его жена добавила комментарий, предположительно цитату Дзатрула Ринпоче: «Джомолунгма, ужасная и могущественная Богиня-Мать, никогда не позволит белому человеку подняться на ее священные вершины. Демоны снега уничтожат вас». Крайне сомнительно, что лама говорил такое. Тибетцы считают Эверест владением Мийо Лангсангмы – одной из Пяти Сестер Долгой Жизни. Эта местная горная богиня была обращена Падмасамбхавой в буддизм и стала щедрой благодетельницей, приносящей местным общинам богатство и удачу. Благосклонное отношение Мийо Лангсангмы – одна из причин, по которой носильщики соглашались работать на британцев, несмотря на физические и духовные опасности, связанные с восхождением на гору.

Носильщики, нанятые в 1924 году, с ужасом узнали, что поводом для создания фрески послужила не столько гибель 7 шерпов под лавиной, сколько жуткий инцидент, имевший место после завершения экспедиции 1922 года. Уходя с горы, британцы оставили в верхних лагерях большое количество цампы – жареной ячменной муки, а также риса, масла и других продуктов. Местные жители решили не дать этим запасам пропасть, однако Дзатрул Ринпоче, зная настроение божеств и духов, предостерег людей и сказал им не ходить на гору. Однако 20 молодых парней, живших в одной из окрестных деревень ниже долины Ронгбук, не послушали ламу и под покровом темноты проскользнули мимо монастыря. Они несколько суток с трудом пробирались вверх по леднику Восточный Ронгбук, преодолевая невозможные ледовые препятствия. Когда парни наконец добрались до подножия Северного седла, один из них увидел, как из снега появились 7 йети. Опасаясь за свою жизнь, тибетцы помчались вниз, не разбирая дороги, пока не добрались до монастыря. Они стали отчаянно просить прощения и благословения у ламы. Дзатрул сказал им, что появление йети – верный признак того, что «покровители беюла недовольны». Затем он велел ослушникам выполнять «Практику исполнения и очищения», молясь всем горным божествам, чем они и занимались в течение следующих дней.

В 1922 году Дзатрул Ринпоче принял британцев с состраданием и любопытством и молился, чтобы, например, генерал Брюс переродился «восприимчивым к учению Будды». Новая экспедиция 1924 года вызывала у настоятеля и сострадание, и недоумение. Претерпев большие лишения, англичане почему-то вернулись за новыми. Тибетцы жалели британцев за их глупость, а Дзатрул, писавший в своем дневнике об экспедиции в год Воды-Собаки, то есть в 1922-м, не пожалел усилий, чтобы объяснить альпинистам их заблуждения. Однако новая экспедиция, состоявшаяся в год Дерева-Птицы, то есть в 58-й год жизни ламы, никак не отмечена в его автобиографии.

На Тибетском нагорье смерть и так всегда рядом – на каждой кочевой стоянке, в каждой деревушке. Преднамеренно идти на гибель в высокогорной пустыне немыслимо. Многие «тигры»‌[137] – носильщики, отобранные Нортоном и Брюсом для самой сложной работы на больших высотах, верили, что британцы на самом деле ищут сокровища, золотую статую коровы или яка, которая, по слухам, находится на огромной высоте и которую чужеземцы, очевидно, хотели забрать и переплавить на монеты. То есть они просто искали богатство. В определенном смысле это соответствовало истине: победителей на Эвересте, несомненно, ждали слава и награды, они до сих пор манят альпинистов.

Всего этого британские альпинисты, конечно же, не знали и не понимали. Они получили от монахов ответные подарки – цампу и сушеное мясо и вернулись в палатки, несмотря на то что к ночи с ледника задул очень холодный ветер. На следующее утро Нортон, не теряя времени, погнал караван дальше, к базовому лагерю. «Мы прошли 8 километров по морене и льду до лагеря у самого устья ледника Ронгбук под пронизывающим ветром», – сообщал он. Нортон точно определял цели и сроки. В 1922 году муссон начался 1 июня. Руководитель экспедиции хотел, чтобы лагеря вплоть до подножия Северного седла были полностью готовы и снабжены всем необходимым к 17 мая, тогда можно начинать штурм. Обязанности были четко распределены. Мэллори и Битэм отвечали за альпинистское снаряжение и снабжение лагерей выше Северного седла, Шеббер – за все припасы и склады, за исключением кислородного оборудования, которое закрепили за Оделлом и Ирвином. Хазард заведовал столовой.

Джеффри Брюс занимался организацией транспорта и наймом носильщиков с упором на то, чтобы максимально сохранить силы тех из них, кто пойдет в высотные лагеря. Первые три лагеря планировалось расположить примерно так же, как и в 1922 году, на высотах 5400, 6000, и 6400 метров соответственно. Следить за установкой лагерей I и II и их состоянием будут не альпинисты, а сержанты-гуркхи Харке Гурунг и Теджбир Бура – участники предыдущей экспедиции. Чтобы избавить от лишней нагрузки высотных носильщиков – шерпов, которые должны были устанавливать лагеря V, VI и VII, Брюс набрал 150 местных жителей для подъема грузов до Северного седла. Однако каждый такой носильщик зарабатывал 12 анна в день, то есть меньше рупии, тогда как, например, обычный дровосек получал 10 рупий в неделю. То есть это был далеко не тот заработок, который стимулировал мужчин и женщин таскать грузы весом более 35 килограммов по ледникам – обиталищу демонов.

В среду, 30 апреля, небо было ясным, но ночью выпал снег. Брюс отправил 151 груз в первый лагерь. Согласно плану, половина носильщиков должна была заночевать там, а утром перебраться в лагерь II. Предполагалось, что остальные вернутся на базу в тот же день, что они и сделали, однако, придя в базовый лагерь, более 50 человек отказались работать и покинули экспедицию. И Брюс был вынужден прибегнуть к помощи высотных носильщиков. 1 мая вместе с Шеббером и Нортоном он перебросил в первый лагерь еще 75 грузов. К концу следующего дня лагеря I и II были установлены и полностью снабжены. Затем Брюс уволил всех местных кули из-за плохой работы и отправил в лагерь III 52 шерпа – двумя группами, по 20 человек в каждой, и с резервом в 12 человек.

Мэллори, пока находившийся в базовом лагере, восторгался четкостью действий и военной дисциплиной Нортона и Брюса. «Не могу передать, как велики мои надежды в этом году, – писал он своей сестре Мэри 2 мая. – Все это так отличается от прошлой экспедиции, когда я подспудно постоянно тревожился из-за отсутствия нормального плана восхождения… 17 мая мы вчетвером должны встретиться где-то у основания вершинной пирамиды. Вне зависимости, поднимемся или нет, моей задачей будет безопасно спустить всех с горы… Ни альпинисты, ни носильщики не должны погибнуть, и я прослежу за этим. Иначе все это никуда не годится».

Ирвин пока оставался с Мэллори. Первые дни у подножия горы оказались не самыми лучшими – некоторое время он чувствовал себя «довольно скверно». Поэтому, когда альпинисты отправились с визитом в монастырь, Ирвин остался в палатке и занялся починкой спального мешка и ремонтом седла Мэллори. На ночь он принял четыре таблетки касторового масла, однако слабительное дало «результат, обратный ожидаемому». Прогулка вверх по долине от монастыря оказалась изнурительной, а место для базового лагеря выглядело неожиданно суровым и «очень непривлекательным», несмотря на изобилие птиц – скалистых голубей, ворон и клушиц. Первая запись в дневнике Ирвина на новом месте начиналась так: «Чертово утро. Небольшой снег, очень холодно, чувствую себя довольно отвратительно».

Однако он взял себя в руки и приступил к работе, поскольку времени на подготовку кислородного оборудования оставалось мало. Это оказалось непросто. Часть запасных деталей отсутствовала, часть была повреждена. Сверла и полотно ножовки ломались на холоде. Условия на открытом воздухе были настолько плохими, что пришлось перебраться в палатку, несмотря на отсутствие нормальной вентиляции. Ирвина время от времени начинало тошнить от продуктов горения в процессе пайки необходимых деталей, однако за два дня он сумел привести в порядок шесть комплектов кислородного оборудования, а еще нашел время для работы над фотоаппаратом Битэма и починил восемнадцатикилограммовую плиту, которую затем использовал как кузнечный горн, чтобы укоротить шипы на кошках Мэллори. В процессе Ирвин сильно уколол одну руку и обжег другую в двух местах. Вдобавок ко всему, когда он с тоской задумался об Оксфорде и традиционном праздновании Первого мая – главном событии университетского года, начал болеть живот. Незадолго до этого, писал Ирвин, он «отведал праздничный торт в честь дня рождения Битэма».

Настроение Ирвина резко улучшилось, когда стали известны результаты анализов крови на гемоглобин, проведенных Сомервеллом утром 3 мая. Из всех участников у Ирвина оказался самый высокий процент эритроцитов – прямое свидетельство хорошей акклиматизации. Вторым, но уже с большим отрывом шел Ноэль Оделл. «Надеюсь, это действительно хороший знак», – записал Ирвин в дневнике, готовя свое снаряжение для двухнедельного восхождения. В тот день после обеда они с Мэллори, Оделлом и Хазардом отправились в лагерь I, обогнав по пути 20 кули, которые вышли утром. Носильщики выглядели грустными, некоторые жаловались на тяжесть поклажи, которая включала несколько кислородных аппаратов. Ирвин позже признавался: «Рад, что не пришлось самому нести ни один из этих грузов хотя бы даже 100 метров». Что уж говорить о нескольких километрах вверх по леднику. Лагерь I, защищенный от ветра и прогретый солнцем, оказался, как написал Оделл в тот вечер, «очень уютным». Пришедших носильщиков как следует накормили и напоили чаем, настроение у них улучшилось, и все жалобы и невзгоды на время были забыты.

Мэллори и Ирвину требовалось как можно быстрее оказаться в лагере III, чтобы проверить работу кислородных систем и акклиматизироваться для штурма. Оделл и Хазард тем временем должны были разведать маршрут подъема на Северное седло и установить лагерь IV. Джон Ноэль тоже собирался подняться туда, чтобы вести съемку. Утром 4 мая сержант-гуркха Умар Гурунг сопровождал вторую группу из 20 носильщиков, а Мэллори и его товарищи отправились в лагерь II, куда прибыли вскоре после полудня. Сэнди Ирвин впервые увидел, что может вытворять на горе Мэллори. «В него словно дьявол вселился, – писал он позже, – он несся вниз на всех небольших участках спуска, а потом помчался вверх по морене. Пытаться угнаться за ним – все равно что участвовать в лодочной гонке». Альпинисты установили две палатки Уимпера, а затем, пока Мэллори и Оделл искали новый маршрут к лагерю III, Ирвин руководил строительством хижины на два отдельных помещения с низкими каменными стенами, на которые вместо крыши можно было натянуть тент от палатки. Он работал почти три часа, ворочая тяжелые камни, «пытаясь показать пример кули», пока кровь не пошла из носа. Вечером похолодало до минус 18, и погода испортилась.

Утром все проснулись от звука мехов для раздувания огня из ячьего кизяка. Повар встал раньше всех, но носильщики не хотели подниматься, потому что мерзли всю ночь напролет. Один из них, судя по всему, серьезно заболел. Напряжение нарастало по мере того, как Мэллори старался растормошить их. Он даже разыграл спектакль, притворившись, что собирается ударить одного кули по лицу. В итоге отправились почти в полдень: Ирвин шел в одной связке с 6 носильщиками, Хазард во главе связки из 11 человек, Оделл на третьей веревке вел еще шестерых. Мэллори поднимался первым, прокладывая путь. В какой-то момент Ирвин настолько разозлился на одного из носильщиков своей связки за медлительность, что предложил понести его груз. Мэллори вмешался и приказал прекратить это. Тогда Ирвин отвязал тибетца, чтобы тот шел сам, стал его ругать и угрожать дьяволами и демонами ледового царства. С этого момента ситуация начала ухудшаться.

Группа добралась до третьего лагеря около 6 вечера в лютый холод. «У меня замерзли ботинки, едва удалось снять их с ног, – писал Мэллори, – и было понятно, что мы не сможем устроиться удобно». Они быстро установили две палатки Мида, а повар Ками чудом сумел приготовить горячее – рагу из баранины и овощей – первую еду с утра. Запивали холодным кофе. Суп приготовить не удалось, а сыр и джем замерзли. Страдая от жажды и все еще чувствуя голод, Ирвин лег в половине девятого, но долго не мог заснуть на твердой земле. «Спальный мешок, – писал он, – казалось, скукожился до половины от своего обычного размера… Я все время ворочался, пытаясь согреться».

Мэллори тоже долго не засыпал, но его преследовали другие мысли. «Странное ощущение. Попав сюда, я увидел пустые кислородные баллоны, сваленные в кучу в качестве импровизированного тура в память о погибших 7 носильщиках. За два года тут почти ничего не изменилось». Больше всего его беспокоил сильный холод. Упаковывая грузы для лагеря III, британцы поставили в приоритет кислородные аппараты и по необъяснимой причине не взяли достаточно одеял для носильщиков. Теплые одеяла и теплые спальники, предназначенные для высотных лагерей, остались в лагере II, но Мэллори распорядился, чтобы вторая группа носильщиков не брала их в третий лагерь. Теперь было очевидно, что в такой холод эти вещи необходимы. Оставался единственный вариант: спуститься в лагерь II на следующее утро пораньше, чтобы остановить людей и перепаковать грузы. Мэллори предположил, что с учетом погодных условий носильщики отправятся из нижнего лагеря не раньше 9:00 утра.

6 мая он встал рано, собираясь отправиться вниз. Начинался один из самых судьбоносных дней экспедиции. «Вот неугомонный, – отметил Ирвин. – Я, конечно, спросил, не могу ли чем помочь, не имея при этом ни малейшего намерения вылезать из спальника. Мэллори вежливо отказался». Ирвин снова заснул и проспал до девяти утра, а потом позавтракал консервированным молоком и колбасой. Мэллори к этому времени уже прилично потерял высоту, но оказалось, носильщики вышли из лагеря II раньше, чем он предполагал, и к моменту встречи с Мэллори уже шли по леднику. Тут начала портиться погода. У всех кули была тяжелая поклажа: один тащил плиту, которая одна весила более 18 килограммов, некоторые взяли одеяла, рассчитывая заночевать в лагере III, чего Мэллори желал меньше всего. Но теперь оставалось только сопровождать отряд вверх по леднику в надежде, что удастся вовремя добраться до лагеря и отправить носильщиков назад. Однако вскоре задул сильный ветер, повалил снег, и Мэллори скомандовал снимать грузы и устраивать склад прямо на леднике. Склад оказался намного ниже третьего лагеря, а носильщики едва сумели спуститься в лагерь II – буря почти уничтожила все следы.

Мэллори вернулся в третий лагерь, где моральный дух был, мягко говоря, более чем низким. Носильщики провели ужасную ночь, им не хватало еды и теплых одеял. Из 23 человек только четверо были в состоянии работать. У большинства началась горная болезнь. После полудня Оделл и Ирвин, взяв с собой этих четырех, спустились на 1,5 километра по леднику, чтобы забрать 6 грузов, оставленных из-за бури. Ирвин взял палатку Уимпера весом 27 килограммов и успел подняться с ней в третий лагерь до наступления сумерек. Однако носильщики больше всего нуждались не в укрытии, а в теплых одеялах и горячих еде и питье. Во вторую ночь температура опустилась до минус 29, и ни у кого из кули не имелось ничего, кроме своей одежды и одного одеяла на каждого. Из еды осталась только цампа – не более горсти на человека. В любом случае большинство носильщиков оказались слишком больны, чтобы есть, и к утру их состояние стало весьма тяжелым. Тех, кто еще мог двигаться, рвало. «У одного из них, – вспоминал Мэллори, – у самого обессиленного, так распухли ноги, что нам пришлось натягивать на него обувь без носков. Он едва мог двигаться. Я поддерживал его сколько-то времени, а потом поручил его заботам другого носильщика».

Поскольку Оделл был «явно не в форме», а Ирвин мучился от сильной головной боли, утром в среду, 7 мая, Мэллори приказал Хазарду спуститься к складу на леднике и встретить 10 носильщиков, которые должны были подойти из лагеря II около полудня. Ни один кули в лагере III не был в состоянии нести груз. Большинство из них едва могли просто идти и нуждались в помощи на спуске. Мэллори проводил их до второго лагеря, а затем вернулся к Хазарду. Когда подошел Ирвин, принесший горячую еду и питье, он увидел несчастного Хазарда, трех изможденных носильщиков из лагеря II и основательно подуставшего Мэллори. С помощью Ирвина удалось занести наверх 7 грузов, в том числе теплые спальники, и следующую ночь те немногие носильщики, которые еще оставались в третьем лагере, спали в относительном тепле и комфорте. На следующее утро Оделл и Хазард отправились разведывать маршрут на Северное седло, а Мэллори снова спустился во второй лагерь, чтобы посоветоваться с Нортоном и Джеффри Брюсом.

Не подозревая о кризисе в лагере III, Нортон, Сомервелл и пришедший в себя Битэм утром во вторник, 6 мая, пошли вверх по Восточному Ронгбуку, оставив Шеббера в базовом лагере за главного. На следующий день, пока Шеббер выслеживал трех голубых баранов у пещеры отшельника, расположенной прямо над лагерем, Джеффри Брюс отправился в путь с 12 носильщиками – последним резервом. Масштаб бедствия стал ясен, когда Нортон и Сомервелл добрались после полудня до второго лагеря. К тому времени он был переполнен больными носильщиками, и британцам пришлось вскрыть ящики с припасами, которые предназначались для штурма вершины.

Ситуация ухудшилась на следующий день, когда Брюс, считавший, что во втором лагере пусто, прибыл с еще 12 носильщиками, которых тоже нужно было накормить и разместить. К тому времени, вспоминал Джон Ноэль, вся столь хорошо продуманная система логистики и снабжения рассыпалась в прах. «Всего за два дня, – писал Мэллори Рут, – моральный дух носильщиков полетел ко всем чертям». Когда Нортон и Сомервелл наблюдали, как спускаются по льду последние заболевшие кули, Нортону вспомнился один из худших моментов на войне. Он написал в своем отчете Times от 13 мая, что люди, уходившие с горы, «были очень похожи на отставших солдат британской армии, которые пытались пробраться по заблокированным дорогам к югу от Ле-Като 27 августа 1914 года… Как и в Сен-Кантене, Шони и Нойене в 1914 году, сейчас нет времени ни подсчитывать потери, ни заглядывать далеко вперед».

Иными словами, кризис требовал не размышлений или поиска виноватых, а срочных действий. Нортон немедленно приказал Сомервеллу отправиться вверх со всеми здоровыми носильщиками, чтобы завершить снабжение лагеря III. Поскольку второй лагерь на тот момент фактически стал базовым, требовались люди, знающие местные наречия. Поэтому Хазарда отозвали из третьего лагеря и отправили в базовый, чтобы освободить Шеббера, который получил приказ подняться в лагерь II и исправить ситуацию со снабжением. Шеббер был поражен, узнав, что Мэллори отдал предпочтение кислородному оборудованию, забыл про спальные мешки и рассчитывал, что носильщики смогут без проблем для здоровья переночевать в третьем лагере под одними тонкими одеялами.

В течение следующих двух суток условия в третьем лагере ухудшились радикально. Пятница, 9 мая, стала «просто убийственной», писал Ирвин, «иначе не скажешь». В палатках тряслись от холода Оделл – ему с Хазардом так и не удалось добраться до Северного седла – и прибывший накануне Сомервелл. В лагере также оставались три шерпа и повар. Горячей еды и питья не было. Ветер дул так сильно, что даже в палатке Ирвин, рискуя поморозиться, не смог разжечь плиту.

В то утро Нортон и Джеффри Брюс вместе с Мэллори и 26 шерпами отправились наверх из лагеря II. Они встретили спускавшегося Хазарда, но из-за ветра не обменялись ни словом. Вскоре буря усилилась настолько, что Нортон приказал большинству носильщиков бросить груз на леднике и возвращаться во второй лагерь. Оставшиеся 8 человек – наиболее выносливые и сильные – с трудом добрались до лагеря III к часу дня. Как вспоминал Джеффри Брюс, картина была печальная: «Лагерь казался вымершим. Носильщики выглядели плохо, а из-за холода, который пришлось перенести несколько дней назад, они окончательно потеряли присутствие духа… Перемещаться между палатками было невозможно из-за сильного ветра».

Мэллори забрался в палатку к Оделлу, Сомервеллу и Ирвину. К недоумению Сомервелла, Мэллори снял ботинки и штаны, натянул свои любимые гетры на всю длину ноги, вязанные Рут, а затем достал из сумки колоду игральных карт и уже порядком потрепанную книгу «Дух человека». Из присутствующих только Ирвин не читал ее. «Я начал зачитывать различные отрывки, – писал позже Мэллори Рут. – Сомервелл напомнил, что ровно два года назад мы точно так же лежали бок о бок в палатке. Всем нам понравилось стихотворение Кольриджа о хане Хубилае. Ирвин не особенно разбирался в поэзии, впрочем, его зацепила эпитафия из “Элегии на сельском кладбище” Томаса Грея. Оделлу понравились финальные строки “Освобожденного Прометея” Перси Шелли. Соммервел, довольно хорошо разбиравшийся в английской литературе, как выяснилось, не знал ни единого стихотворения Эмили Бронте, что было немедленно исправлено».

Пока они коротали время за чтением вслух стихов из антологии, составленной в качестве пропагандистского пособия в самые мрачные дни войны, буря снаружи, как вспоминал Джеффри Брюс, «ревела с неослабевающей силой». К счастью, удалось поесть горячего супа – Ирвин смог разжечь плиту. Но, как сообщил Мэллори в письме Рут 10 мая, «страшные порывы ветра» не дали никому заснуть. «Не знаю, как тент выдержал, – добавил он. – За долгую ночь снег набился в палатки и покрыл все слоем до 5 сантиметров. Было очень неуютно. К утру распогодилось, но ветер гнал уже выпавший снег с такой силой, словно снегопад и не прекращался».

К утру субботы закончилась еда. Мэллори и Ирвину, у которых появились признаки истощения, приказали спуститься в лагерь II. Нортон и Сомервелл с 17 носильщиками спустились к складу на леднике и с большим трудом сумели откопать из снега 19 грузов. Эти усилия выбили шерпов из колеи. Когда они вновь вернулись в третий лагерь, вспоминает Брюс, носильщики «просто рухнули в палатки и лежали там. Мы заставили их поесть и попить, сняли с них обувь и с удовлетворением наблюдали, как они забираются в свои спальники. Пожалуй, никогда не видел так сильно уставших людей. Но ничего удивительного – они несколько дней подряд тащили грузы сквозь бурю и снег».

Ночью температура упала до минус 39. Ветер, как писал Нортон в своем отчете, «казалось, поднимался очень высоко с окружающих перевалов – Северного седла, Рапью-Ла и Лхакпа-Ла и обрушивался на лагерь откуда-то сверху, влетал, как терьер в крысиную нору, в наши маленькие палатки, и тряс их… Заснуть не получалось из-за шума ветра и дикого хлопанья тентов». К утру снег набился в каждую щель. Носильщики «ютились в своих палатках, полумертвые от холода». О подъеме на Северное седло не могло быть и речи, и Нортон с Брюсом решили отступать.

Брюсу каким-то образом надо было заставить людей двигаться. Как вспоминал Нортон, «Брюс встал в центре лагеря во весь рост, несмотря на бурю, и начал отдавать команды. Какими словами он убедил людей работать, может рассказать лишь он сам. Возможно, его крепкие слова резали сильнее ветра, однако он находил время, чтобы подбодрить тех заболевших, кому действительно требовалось сочувствие». Отход с горы Нортон назвал Крестным путем – отряд прошел весь ледник до лагеря II, «затем сагибы повели людей по морене в базовый лагерь – всю эту жалкую процессию полуслепых, больных и помороженных людей, которые старались помогать друг другу».

К вечеру 11 мая Мэллори, Битэм, Хазард, Ирвин и Ноэль находились в базовом лагере, почти в 20 километрах от Северного седла. Нортон и Брюс с половиной носильщиков были во втором лагере, а Оделл и Сомервелл с остальными участниками добрались до лагеря I. По счастливой случайности доктор Хингстон, сопровождавший генерала Брюса в Сикким, прибыл в базовый лагерь около четырех часов дня.

Сомервелл в первом лагере большую часть времени занимался ранеными и заболевшими. Один из гуркхов, ефрейтор Шамшерпун, впал в кому, предположительно, у него произошла тромбоэмболия сосудов мозга. Носильщик из Дарджилинга по имени Манбахадур отморозил ступни ног, и ему грозила ампутация. Еще у нескольких носильщиков диагностировали тяжелую пневмонию и бронхит, в их числе оказался один из друзей-шерпов Келласа, который после смерти доктора с 1922 года стал работать с Ноэлем. И наконец, Тамдинг, носильщик Сомервелла, во время спуска по леднику оступился, упал и сломал голень. Узнав об этом, Ноэль, Битэм, Мэллори и Ирвин бросились на помощь с импровизированными носилками, но на полпути увидели, что пострадавшего несет на себе вниз по морене Дорджи Пасанг. Сочувствие британцев к Тамдингу несколько уменьшилось, когда выяснилось, что он носил вещи, которые украл у Сомервелла. Ирвин был потрясен тем, как шерпы обращаются с заболевшими. Спустившись в первый лагерь, он обнаружил Манбахадура, «который лежал на снегу и был не в состоянии согреться и как-либо позаботиться о себе. А трое кули, которые несли его вниз из лагеря II, просто не обращали на него внимания. Боюсь, что он потеряет ноги из-за обморожения».

Хингстон после трех недель тяжелого пути через Тибетское нагорье 12 мая сразу же отправился в лагерь I на помощь Сомервеллу. «По дороге встретил спускавшихся носильщиков, – записал он в тот вечер в дневнике. – Вид жалкий. Хуже всего то, что у них пропал боевой дух. Единственное, что можно сделать, – убраться с горы и отдохнуть, пока не изменится погода». Вернувшись в базовый лагерь, Хингстон провел остаток дня, занимаясь лечением больных и раненых.

Утром 13 мая Нортон отправил Карму Пола в монастырь с настоятельной просьбой к Дзатрулу Ринпоче благословить всех участников экспедиции. Джеффри Брюс и Хингстон тем временем вернулись в лагерь I, чтобы перенести Шамшерпуна в базовый лагерь. Хингстон сообщил, что состояние больного ухудшилось, «однако мы должны были попытаться спустить его». «Мы смастерили некое подобие носилок из одеял и палаточных стоек, и шестеро тибетцев понесли больного вниз. Это был долгий и трудный путь. Они дотащили его до базового лагеря, однако почти сразу по прибытии он умер», – вспоминал Хингстон. На следующее утро Шамшерпуна похоронили в неглубокой могиле, отметив место памятным камнем.

Из остальных пострадавших выжили все, кроме Манбахадура. Хингстон сделал все возможное, но обморожение зашло слишком далеко, и началась гангрена. Несчастный носильщик прожил еще две недели и умер 25 мая, став, можно сказать, жертвой одержимости Мэллори вершиной или, по крайней мере, его неспособности обеспечить нормальные условия для носильщиков в третьем лагере.

Трудно сказать, как эти смерти повлияли на британцев, их внимание быстро переключилось на другие задачи. Хингстон счел «прискорбным, что потери произошли в это время». «Они привяжут меня к базовому лагерю, – писал он. – А очень хочется добраться хотя бы до лагеря III». В дневниках и записях других участников почти нет упоминаний об умерших, зато имеется множество замечаний об удобствах базового лагеря – об изобилии горячей еды, о просторных и теплых палатках, походных кроватях и стульях.

11 мая британцы собрались, как вспоминал Ирвин, на «очень забавный ужин с парой бутылок шампанского»: «Очень запыленная и задрипанная компания. Хингстон, чисто выбритый и ухоженный, сидел напротив Шеббера, выглядевшего как заправский злодей с балаклавой наизнанку на затылке. Хазард – в летном шлеме и с щетинистым подбородком. Битэм большую часть времени молчал, голова его кругла и черна, этакая смесь Иуды Искариота с запеченным яблоком. Мэллори сидел на очень низком стульчике, его голова едва виднелась над столом, если не считать фетровой с огромной безопасной булавкой шляпы, которая вся в пятнах свечного сала. Ноэль, как обычно, откинулся на спинку стула, опустив подбородок и надвинув шляпу на глаза, и ухмылялся каким-то своим мыслям. Мы были очень рады снова оказаться в старой доброй столовой и есть приличную пищу».

Отдых растянулся на 6 дней. Ирвин с головой ушел в починку всего, чего только можно было, Мэллори бездействовал, но выглядел очень озабоченным. «Он был не в своей тарелке, – писал Ноэль, деливший с Мэллори палатку в базовом лагере, – все время о чем-то думал, что-то планировал. Очевидно, что он переживал неудачу на горе острее всех нас». Несмотря на то что безделье явно угнетало Мэллори, решение Нортона уйти на время с горы, отдохнуть и перегруппироваться оказалось удивительно прозорливым. Подъем на большую высоту, затем спуск и отдых на длительный период перед новой попыткой – этим Нортон, сам того не зная, предвосхитил то, что со временем станет стандартными этапами акклиматизации альпинистов на экстремальных высотах. Эта неожиданная удача сыграла свою роль в дальнейших событиях.

В четверг, 15 мая, вся группа, за исключением Сомервелла и Битэма, отправилась из базового лагеря в монастырь Ронгбук на аудиенцию с Дзатрулом Ринпоче, которую удалось организовать Карме Полу. Никто не знал, чего ждать. Носильщики остались во внешнем дворе, участники экспедиции отведали угощение – мясной фарш и лапшу, редис и острый перец, а затем прошли в маленький внутренний дворик, уставленный низенькими искусно раскрашенными скамейками. С одной стороны двора было нечто вроде веранды с навесом, под которым на красном троне восседал верховный лама в окружении монахов и послушников. «Это был величественный человек, – вспоминал Хингстон, – с поразительным лицом, в котором светились ум и юмор. Ринпоче совершенно не походил на обычного ламу. Его считают человеком исключительной святости, отчасти равным даже Далай-ламе. Говорят, он провел 12 лет отшельником. Он носил обычное монашеское одеяние из темно-красной материи, но в дополнение к ней на голове его была желтая шапка, изящно украшенная золотом. Вокруг стояли помощники, другие ламы и монахи, державшие в руках различные священные принадлежности».

Один за другим сагибы молча подходили к Ринпоче. Хингстон вспоминал: «Он касался головы каждого серебряной молитвенной мельницей. Внутри колеса находились какие-то священные предметы, вероятно, сборник буддийских молитв. Затем также по очереди получили благословение носильщики, которых позвали сюда. Каждый трижды преклонял голову перед ламой, а затем выходил вперед, чтобы Дзатрул коснулся его колесом. Все носильщики сделали подношение, а также подарили ламе каждый по белому шарфу. Брюс сделал подношение за всех сагибов, а Нортон преподнес Ринпоче от себя богато украшенную ткань в рулоне и часы».

Нортон попросил ламу сказать несколько слов поддержки для носильщиков. Ринпоче велел кули слушаться сагибов и усердно работать и заверил их, что будет молиться за их благополучие на горе. «Это, – писал Хингстон, – по нашему мнению, являлось главной целью церемонии, поскольку носильщики, очевидно, были сильно удручены тяжелыми испытаниями. Затем лама начал молиться. Этот процесс произвел впечатление на нас. Закончилось все многократным повторением мантры “Ом мани падме хум”, которую мы повторяли хором, словно в церкви. Церемония возымела эффект на носильщиков, и мы ушли, впечатленные происшедшим и довольные тем, что сделали большое дело».

Однако церемония тронула не всех. Мэллори вообще не упомянул о ней в письмах, которые написал на следующий день жене и матери. Оделл кратко записал в дневнике: «Обычная тибетская закуска с палочками для еды на китайский манер, затем интересное торжественное благословение великого и в то же время добродушного и искреннего ламы, который коснулся наших голов серебряным молитвенным колесом и дал очень разумные наставление носильщикам». Джон Ноэль, снимавший церемонию с крыши внутреннего двора, однако, утверждал, что лама произнес несколько жутковатое и грозное предупреждение: «То, что вы вернулись с горы, радует демонов. Они заставили вас уйти и сделают это снова».

Ирвина ритуал заинтриговал и одновременно озадачил, кроме того, у него возникли серьезные сомнения относительно тибетской кухни. «Получив благословение – лама коснулся наших голов серебристой металлической перечницей (по крайней мере, так это выглядело), – мы сели, после этого во двор набилась целая толпа кули. Они трижды кланялись, касаясь головой земли, делали свои подношения и получали благословение. Лама обратился к носильщикам с небольшой и хорошей речью, а затем произнес молитву или молитвы, которые звучали одинаково и закончились на удивительно глубокой ноте. В лагерь мы вернулись около трех. На обратном пути тибетская еда у меня несколько раз просилась назад». Нортона и Брюса волновало только, чтобы встреча с Ринопче укрепила дух носильщиков. И это, несомненно, удалось. «Его молитвы и благословения словно вдохнули в них новые силы, – вспоминал Брюс, – на пути в базовый лагерь они стали почти такими же веселыми, как и прежде».

Однако неуверенность никуда не делась. Никакие молитвы и ритуалы не могли изменить реальность. Всего семь ужасных дней в третьем лагере, как позже отметил Сомервелл, «обескровили нас, мы стали слабыми, едва ли не инвалидами, вместо того чтобы оставаться крепкими и сильными, какими были в 1922 году».

Несмотря ни на что, Мэллори при этом сохранял отличное настроение и оптимизм – как всегда накануне горного приключения, когда все решения приняты и все силы брошены на штурм вершины. «Должен сказать тебе, что с огромной гордостью считаю себя самым сильным, у меня больше всего шансов достичь вершины, неважно, с кислородом или без. Возможно, ошибаюсь, но почти уверен, что Нортон думает так же. Мы с ним вчера сошлись во мнении, что никто из новых участников, за исключением разве что Ирвина, не сможет тягаться с ветеранами, так что старая команда снова в деле», – писал он Рут на следующее утро после визита в монастырь.

Именно в этом и заключалась проблема. Запас прочности экспедиции оказался слишком мал. Оделл и Хазард медленно акклиматизировались. Битэм, кое-как оправившийся от дизентерии, был слаб. Хазард, кроме того, представлял проблему для всех, особенно он не ладил с Битэмом. Лишь невозмутимый Оделл мог выдержать импульсивное поведение Хазарда, который, по словам Сомервелла, после войны «выстроил вокруг себя защитную стену. Время от времени он показывается из-за нее с возгласом “Боже, как здорово!”, потому что на самом деле наслаждается каждой минутой путешествия по Тибету, в том числе трудностями. Затем дверь захлопывается, чтобы ничто не проникло извне».

Если у Сомервелла имелись сомнения относительно Хазарда, то Мэллори сомневался насчет ближайших друзей. «У Сомервелла, похоже, не столь хорошая физическая форма, какая была два года назад, – писал он Рут 16 мая, – а Нортон, по ощущениям, не особенно силен сейчас. Тем не менее они наверняка составят крепкую связку. Надеюсь, что теперь все пойдет как надо». Все больше надежд он возлагал на Ирвина – «звезду среди новых участников». Мэллори писал матери: «Очень милый парень… хорошо обращается с носильщиками… здравомыслящий, добрый и спокойный, но сильный, с высокими идеалами». Из всех участников, писал он Рут, «у Ирвина самый сильный дух победителя, он очень работоспособен, блестяще разбирается в технике, против него лишь молодость (хотя в чем-то она весьма кстати) – он острее реагирует на тяжелые ситуации, а еще отсутствие альпинистской подготовки и практики в какой-то степени будет сказываться, если речь зайдет о скалолазании или даже об экономии сил на легком участке склона. Тем не менее он будет идеальным напарником на восхождении и самым смелым из всех».

Пятница началась с кристально чистого утра, как и предсказывал Дзатрул Ринпоче. «Погода резко изменилась к лучшему, – писал Хингстон. – Нортон, похоже, доволен таким поворотом дел и планирует начать восхождение завтра». Суббота была еще лучше, Ирвин назвал ее «идеальным днем»: «Рано утром не было ветра. Какая жалость, что мы все еще внизу!» Дата 17 мая, в которую изначально планировался штурм вершины, теперь означала просто возвращение на гору, новую попытку, чреватую триумфом или трагедией, выходом в запредельное или катастрофой. «Наше отступление – лишь временная отсрочка, – писал Мэллори. – Мы взяли паузу. Все должно решиться в скором времени. Следующая попытка будет последней, мы соберем все силы и пойдем на решающий штурм».

В воздухе чувствовался скорый приход муссона. В 1922 году он начался на две недели раньше обычного, «мягкое дыхание юго-восточного ветра», вспоминал Нортон, пронеслось над Северным седлом и привело к гибели 7 человек 7 июня, этот день британцы назвали черной средой. Если в 1924-м непогоду на горе при первой попытке восхождения можно было считать преддверием муссона, то, получается, теперь он уже пришел, и 17 мая альпинисты начали вторую попытку восхождения, «одержимые страхом, что уже опоздали и что буря со всей силой обрушится до того, как мы закрепимся на Северном седле», писал Нортон. Оставалось лишь придерживаться плана, но все прекрасно понимали, что штурм из лагерей VI и VII начнется в конце мая, на две недели позже запланированного.

Джеффри Брюс творил чудеса, его авторитет у носильщиков оставался непререкаемым и, по словам Сомервелла, это было наиболее важно в условиях кризиса. «Одни люди чувствуют, как правильно поступить в той или иной ситуации, – писал он позже, – кто-то обладает способностью мотивировать других делать необходимую работу. Джеффри – один из немногих, кого я знаю, кто сочетает в себе эти два качества. Он точно знает, как добиться от носильщиков наилучшей работы, и делает это с позиции силы, но в сочетании с добротой и хорошим отношением». Мэллори точно так же уважал Нортона. «Я рад, что предприму первую попытку, – отмечал он в одном из последних писем домой. – На этот раз нас так просто не остановить, все организовано как следует». Нортон, добавлял он, заслуживает всяческих похвал. Если они и поднимутся на гору, то только с поддержкой военных – Брюса и Нортона.

17 мая, в субботу, погода была великолепная. После легкого завтрака Нортон, Оделл, Сомервелл, Шеббер и Мэллори с 11 носильщиками отправились в лагерь I, намереваясь добраться до второго лагеря к вечеру воскресенья. Ирвин, у которого началась дизентерия, принял лошадиную дозу сильнодействующего лекарства и смог присоединиться к Хазарду и Ноэлю на следующее утро. В базовом лагере остался только Хингстон, который присматривал за больными, включая Битэма, мучившегося из-за приступа радикулита. К вечеру понедельника Ноэль и Брюс пришли в лагерь I, намереваясь позднее подняться сразу до третьего лагеря; Ирвин и Хазард находились во втором лагере, также готовые идти в третий. Шеббер вернулся в лагерь II из лагеря III, удостоверившись, что четверо самых сильных и опытных альпинистов экспедиции – Нортон, Сомервелл, Мэллори и Оделл устроились нормально. После череды неудач всего за двое суток Нортон снова привел экспедицию к подножию Северного седла.

Утром 20 мая, когда Ирвин и Хазард пришли в третий лагерь, группа Мэллори – Нортона отправилась на поиски маршрута на седловину. Когда альпинисты шли вверх, пытаясь отдышаться на высоте 6400 метров, небо расчистилось и удалось впервые рассмотреть верхнюю часть Северного седла. Как и стоило предположить, рельеф сильно изменился. В 1922 году в районе четвертого лагеря через седло проходила трещина шириной всего пару метров. За два года все, что находилось ниже трещины, обрушилось. Оставшееся выше теперь представляло собой грозное препятствие из темно-голубого льда.

Мэллори и Нортон выбрали линию подъема чуть севернее маршрута 1922 года, и, вместо того чтобы идти траверсом, отправились прямо вверх. Это оказалось сложнее, но в итоге безопаснее. Сомервелл через час замедлился и отстал, у него начался жар. Мэллори возглавил группу, за ним следовал Нортон, а затем Оделл и Лхакпа Церинг – участник экспедиции 1922 года, несший деревянные вешки и веревку, которыми маркировали маршрут. Вскоре альпинисты подобрались к серьезному препятствию – узкому камину, обойти который не было возможности, он поднимался более чем на 60 метров в отвесной стене. Стенки камина оказались гладкими, без единой зацепки, и вниз он уходил в темноту бездонной трещины. Раздумывая, как преодолеть препятствие, Нортон сказал: «Черт побери!» и посмотрел на Мэллори. «Столкнувшись с серьезной проблемой, – писал он позже, – Мэллори всегда вел себя более-менее одинаково. Он мысленно засучивал рукава, инстинкт побуждал его броситься вперед. И он полез вверх по стене и камину, аккуратно, но в присущем исключительно ему красивом стиле». Это было не столько восхождение, добавил Нортон, сколько гимнастическое упражнение, «но только на высоте 6700 метров, которая не очень способствует занятиям гимнастикой. Полагаю, проход всего камина до самой желанной маленькой полки занял час. Такого напряжения мне еще испытывать не доводилось».

Оделл сильно мучился, на что Мэллори обратил внимание, но в конце концов собрался с силами, и все четверо продолжили подъем, траверсируя склон. В одном месте пришлось преодолеть узкий ледовый гребень, который с одной стороны обрывался в трещину, а с другой – в пустоту, лишь далеко внизу был ледник. Наконец около 14:30, спустя 7 часов после выхода, альпинисты достигли полки, где в 1922 году стоял лагерь. Никаких следов от него не осталось. Снежно-ледовый рельеф с тех пор стал совершенно другим. Несмотря на то что это место по-прежнему защищала от ветра высокая снежная стена, то, что раньше представляло собой широкую площадку, теперь стало узкой полосой шириной не более 9 метров, «выгнутой поверхностью нетронутого, сверкающего снега, где ровного пространства едва хватило для ряда наших маленьких палаток», – вспоминал Нортон.

Он присел отдохнуть за стеной, наслаждаясь отсутствием ветра и пробивающимся через облака солнечным светом, а Оделл и Мэллори отправились дальше, прокладывая маршрут через лабиринт снежных гребней и трещин, чтобы выбраться на само седло. Мэллори проделал львиную долю работы, вырубая ступени во льду по пути наверх, это, по воспоминаниям Нортона, стало «тяжелой работой для уставшего человека». Поэтому вскоре Мэллори сменил Оделл, он сумел найти надежный ледовый мост через самую опасную из трещин, который должен был выдержать их во время неоднократных переходов в верхние лагеря и обратно. В 15:45 вся группа, установив лагерь IV, поспешила вниз, люди были измотаны до предела и шли уже на автомате, кое-где сильно рискуя. «Чем меньше вспоминаю об этом спуске, тем лучше», – отмечал позже Нортон.

По правде говоря, им крупно повезло, что никто не травмировался и не погиб. Забыв об осторожности, люди спускались по маршруту 1922 года – тому самому, который закончился гибелью 7 носильщиков. Нортон и Мэллори шли, не связываясь, Оделл с Лхакпой спускались в связке, британец шел впереди. Кошек ни у кого не было. В одном месте Нортон поскользнулся, но удержался, чуть позже Лхакпа потерял равновесие и покатился вниз по склону. Остановиться он сумел только благодаря участку мягкого глубокого снега. По непонятной причине Оделл не проследил, что носильщик привязался обычным узлом, который просто распустился. А Мэллори в какой-то момент исчез. Он вспоминал: «Поверхность внезапно подалась под ногами, и я провалился. Снег засыпал меня со всех сторон. К счастью, я упал всего где-то на 3 метра и повис, полуослепший и задыхающийся. Довольно быстро стало понятно, что вишу я только на ледорубе, который все еще держал в правой руке и который встал поперек провала, но застрял очень непрочно. Внизу была крайне неприятного вида темная бездонная дыра. Я пережил несколько страшных мгновений, прежде чем удалось понадежнее закрепиться, и стал кричать вверх, через круглое отверстие, в котором виднелось голубое небо». Мэллори звал на помощь, но остальные спустились ниже и поэтому ничего не слышали. В конце концов ему пришлось прорубаться наружу через край трещины, зная, что каждое движение может стать последним и он полетит вниз почти наверняка навстречу смерти.

В третий лагерь альпинисты пришли около 18:30 совершенно обессиленные. Было жутко холодно, темные камни, которые в 1922 году нагревались солнцем и излучали тепло вечером, сейчас были скрыты под снегом. Вода замерзла, а на такой высоте невозможно приготовить ни горячей еды, ни теплого питья. Нортон писал об «отвратительности ужина, когда лагерь находится в холодной тени, а ноги словно камни». Еда имела привкус керосина, а из-за холодного воздуха горло у всех болело так сильно, что едва удавалось глотать. Помимо головной боли у всех начался кашель, его приступы не дали выспаться.

Поэтому, несмотря на усталость, Мэллори бодрствовал почти всю ночь, «так заходясь от кашля, что, казалось, вывернет кишки», – писал он Рут. Нортон, деливший палатку с Мэллори, тоже не мог уснуть, он думал о муссоне и трудностях ледового камина, по которому как-то должны подняться носильщики с грузом. С первыми лучами солнца он набросал несколько строк: «Посредственная ночь – голова чересчур забита мыслями о трудностях и опасностях восхождения. Утром пасмурно и тепло, пошел легкий снег. Мне не очень нравится такая погода. Молю небеса, чтобы это было не начало муссона, ибо никто и ничто не обезопасит часть маршрута на Северное седло в плохую погоду».

На следующее утро, в среду, 21 мая, несмотря на усилившийся снегопад, Хазард, Ирвин и Сомервелл повели 10 носильщиков на седловину, чтобы занести туда все необходимое. Условия были ужасными, вспоминал Ирвин, а подъем «чертовски труден». Хазард и носильщики «работали до кровавого пота», чтобы протоптать тропу в глубоком снегу, писал Сомервелл. В случае Хазарда метафора оказалась буквальной: полученная на войне рана на правом бедре открылась и сильно кровила большую часть дня.

Сомервелл первым поднялся по камину, за ним последовал Ирвин. Хазард внизу привязывал грузы, и более двух с половиной часов Ирвин с Сомервеллом один за другим поднимали их наверх. «Ирвин, – отмечал Нортон, – словно стальная башня, в прекрасной физической форме и работает без остановки». Тем не менее это была долгая и изматывающая работа, и, чтобы вернуться, как планировалось, в лагерь III до наступления темноты, Ирвин и Сомервелл оставили Хазарда и носильщиков в 45 метрах ниже лагеря IV и отправились вниз. Из-за тумана и снегопада видимость упала до сотни метров, Ирвин «один раз очень неприятно поскользнулся на спуске». Они с Нортоном добрались до палаток в сумерках.

Планировалось, что Хазард и кули останутся в лагере IV на ночь, а затем вернутся в третий лагерь. Пока Сомервелл и Ирвин в лагере III отдыхали и готовились к первой попытке штурма вершины, Оделл и Джеффри Брюс с еще 12 носильщиками должны были отправиться в лагерь IV в четверг утром, переночевать, а затем продолжить подъем по Северо-восточному плечу и установить лагерь V на высоте 7770 метров. К несчастью, снегопад, который затруднил спуск Сомервеллу с Ирвином, продолжался всю ночь и весь следующий день, заперев людей в лагерях. «Ужасный день, – писал Сомервелл. – Сегодня хотели полностью оборудовать лагерь на седле, но не смогли даже выйти. Тут сущий ад. Думаю, 13 человек на седле чувствуют себя гораздо лучше, чем мы. Выпавший снег делает путь наверх очень опасным. Надеемся отправиться завтра, но на склонах седла будет очень трудно». Ночью температура упала до минус 31 градуса. «До трех часов дня шел сильный снег, – записал Нортон в дневнике. – Невозможно ничего делать, кроме как лежать в спальниках, едва чувствуя ноги от холода, и беспокоиться о Хазарде и его верных 12 парнях».

Утро 23 мая выдалось ясным, воздух был «острым, как нож». Брюс и Оделл отправились наверх в 9:30 в надежде добраться до четвертого лагеря, но глубокий снег скоро замедлил их продвижение. Обоим потребовался кислород, но к 15:00 удалось подняться только к подножию камина, в итоге они отступили и в этот момент с удивлением увидели Хазарда выше по склону и небольшую группу носильщиков, шедших вниз. Небо оставалось чистым, но ветер гнал поземку, вздымая в воздух снег, и уносил все звуки. Оделл с Брюсом кричали, но Хазард их не услышал, и они отправились назад, в лагерь III.

К вечеру в лагерь спустился и Хазард, и тут выяснилась пренеприятная история. Пережив жутко холодную ночь и полагая, что Брюс и Оделл с носильщиками доберутся до четвертого лагеря днем, Хазард оставил повара – старого надежного Пу – одного на седле и повел 12 своих носильщиков обратно в лагерь III. Но по пути у троих сдали нервы, они запаниковали и вернулись на седло. От усталости Хазард не заметил их ухода. Так что в лагерь III он спустился только с 8 носильщиками, а остальные четверо были вынуждены провести вторую ночь на Северном седле. Их единственный мешок с продуктами улетел вниз, и все, что осталось из еды, – ячменная мука и консервы, которые тибетцы открыть не смогли. Остальные участники в третьем лагере были ошеломлены таким безрассудством Хазарда. «Трудно понять, как именно это произошло, – писал Мэллори, – но, очевидно, он совсем не контролировал носильщиков, в итоге четверо остались наверху, и один из них сильно обморозился».

Эта ситуация стала проверкой Нортона как лидера на прочность. С усилением муссонного ветра условия на седле могли только ухудшиться. Если быстро не спустить носильщиков, они погибнут. Времени оставалось сутки, максимум двое. Однако британцы были измотаны, хотя даже еще не пытались начать штурм вершины. У Мэллори и Сомервелла началось нечто вроде бронхита, и они заходились от кашля, Ирвин слег с диареей, Оделл не спал несколько суток из-за головной боли, Хазард из-за своей раны потерял много крови и был не в состоянии идти. А для спасения требовались навыки и выносливость самых сильных альпинистов – Мэллори, Сомервелла, Ирвина и самого Нортона. Таким образом, под угрозой оказались именно те, у кого были наибольшие шансы достичь вершины Эвереста.

Нортон, однако, не колебался ни минуты. «Единственное, что имело значение, – писал он, – спустить людей живыми». Он дал себе слово, что при нем трагедия 1922 года не повторится. Однако все прекрасно понимали, что подъем будет крайне тяжелым. Лавинная опасность была очень велика, а состояние снега – попросту ужасно. Нортон оценил шансы на успех как два к одному. Мэллори в письме домой Рут писал, что шансы на неудачу десять к одному. Вечером все собрались при свечах в палатке и стали строить планы на утро. «Это было мрачное совещание, мы прекрасно понимали, что, если еще раз уйдем с горы, то с идеей восхождения в этом году придется завязать».

Перед сном британцы уже по привычке собрались между двумя палатками, стояли и топали по плоским камням, чтобы разогнать кровь. Они назвали свои палатки Балморал и Сандрингем, в честь замков монаршей семьи. Оделл и Сомервелл спали в одной палатке, Нортон и Мэллори – в другой. Говорить было не о чем. «Когда мы легли спать и слушали в темноте шелест снега по стенкам палатки, то понимали, что шансов мало, – вспоминал Нортон, – хотя плохие мысли предпочитали держать при себе. Около полуночи снег перестал, и вышла луна».

24 мая, в субботу, был яркий рассвет. Ирвин, который должен был участвовать в попытке спасения, проснулся с такой головной болью и расстройством желудка, что ему пришлось уходить вниз с Джеффри Брюсом и Хазардом, которым Нортон приказал эвакуироваться из лагеря III. Их целью был первый лагерь, однако Ирвин настолько ослаб, что его пришлось оставить под присмотром Шеббера в лагере II, а Хазард продолжил спуск в базовый лагерь. Битэм, вопреки указаниям Хингстона, с горем пополам добрался до второго лагеря, но оставался слишком слабым, чтобы как-то помочь. В базовом лагере Хингстон только что узнал о смерти своего отца, которая случилась три месяца назад, и ухаживал за больным Манбахадуром, у которого началась пневмония и который находился в критическом состоянии. «Хингстон не может уйти с базы, – писал Ирвин в дневнике, – поскольку его пациент вот-вот умрет. Ночь спокойная, но лицо очень болит». Ирвин сгорел на солнце, а ветер и холод лишь усугубили ситуацию, и каждый раз, когда он прикасался к лицу, на пальцах оставались фрагменты облезающей кожи.

Мэллори, Сомервелл и Нортон пошли наверх в 7:30 утра, пробираясь по пояс в свежем снегу. Мэллори поднимался, пока хватало сил, затем уступил место Сомервеллу, который с трудом добрался до места, где Брюс и Оделл накануне бросили свои грузы. Здесь его сменил Нортон, у него одного были кошки. Нортон тоже поднимался, пока не изнемог, и тогда впереди опять пошел Мэллори. И они лезли все выше, сменяя друг друга. Ни разу за семь часов подъема не было так, чтобы снежный покров оказался по колено, в основном снег доходил до бедер и выше. Когда наконец, совершенно обессиленные, британцы добрались до полки, на которой стоял лагерь IV, из палатки показались четверо носильщиков и, спотыкаясь и опираясь друг на друга, направились к ним. Нортон крикнул, спросив, смогут ли они идти. «Вверх или вниз?» – ответили стойкие шерпы, хотя двое из них, Намгьял и Учунг, уже получили сильные обморожения. «Вниз, дурак!» – воскликнул Нортон, пораженный тем, что носильщики, судя по всему, не подозревали о грозящей им опасности.

Их отделял от спасателей участок крутого склона, и предстоял опасный траверс по глубокому снегу в условиях явной лавинной опасности. Сомервелл, страхуемый Нортоном и Мэллори, стал медленно продвигаться к носильщикам. Когда до них осталось около 10 метров, шестидесятиметровая веревка закончилась. Было уже четыре пополудни. Времени спускаться за другой веревкой не было, и носильщики сами стали продвигаться к Сомервеллу. Первый благополучно добрался до него и пошел вниз на страховке Нортона. Второй тоже прошел удачно и почти достиг Мэллори, когда двое оставшихся опрометчиво решили спускаться вместе. Сомервелл крикнул им остановиться, но было поздно. Пласт снега под ногами людей сдвинулся, и они понеслись вниз навстречу неминуемой гибели.

К счастью, лавина остановилась в нескольких метрах от края глубокого обрыва. Оба носильщика поднялись на ноги и замерли, дрожа от страха и будучи не в силах пошевелиться. Сомервелл приказал им сесть, отвязался от страховки, вогнал ледоруб в снег и прикрепил к нему веревку. Затем медленно пошел по склону вниз, держась одной рукой за веревку.

Было уже 16.30, а британцам еще предстояло спуститься с Северного седла с четырьмя подопечными, которые ослабли от голода и страха, а у двоих из них были сильные обморожения. Мэллори шел первым в связке с одним из носильщиков, за ним следовал Сомервелл, ведя за собой двух других. Нортон замыкал, ведя Намгьяла, который уже не мог пользоваться руками – они распухли из-за обморожения и представляли собой странное и жуткое зрелище. Альпинисты спустились по камину и в сумерках добрались до ледника у подножия седла. Здесь Намгьял упал без сил. Нортон подхватил его, словно раненого солдата на фронте, и потащил дальше. В 19:30, когда альпинисты наконец достигли морены в 1,5 километра выше лагеря III, из темноты появились две темные фигуры. Это были Оделл и Джон Ноэль с едой и термосом с горячим супом. Ноэль, который весь день занимался съемкой спасения, позже описал этот момент: «Мы проплутали в темноте около полутора часов, прежде чем наконец в ответ на наши крики услышали ответ. Когда мы встретились, вся группа Мэллори опустилась на снег, они полностью вымотались. Носильщики все были как пьяные и едва реагировали на происходящее. Нортон, Сомервелл и Мэллори почти не говорили. Мы стали отпаивать и кормить пострадавших. Одного носильщика вырвало, едва он взял пищу в рот, а другого пришлось поддерживать в полусидячем положении, чтобы напоить. Вся четверка кули была более непригодна ни к какой работе до конца экспедиции. В течение следующих нескольких дней из третьего лагеря проходил спуск больных и пострадавших».

Собственно говоря, это касалось всех. Муссон набирал силу, каждый день был на счету, но Нортон с огромным разочарованием отдал приказ о втором полном отступлении с Северного седла. «На следующее утро, – писал он, – слава богу, мы повернулись к третьему лагерю спиной и, сопровождая жалкий маленький отряд из хромых, увечных и ослепших, пришли во второй лагерь, подгоняемые северо-восточным ветром и вновь начавшимся снегопадом».

К вечеру воскресенья, 25 мая, Нортон, Сомервелл, Оделл и Шеббер были в лагере II, причем Нортон и Сомервелл планировали отправиться ниже на следующий день. Мэллори сразу прошел весь путь до лагеря I. Хазард и Битэм находились в базовом лагере, где в то утро скончался носильщик Манбахадур. «Несчастья преследуют экспедицию, – написал Хингстон в дневнике. – Манбахадур, который сильно обморозил ноги, умер сегодня утром от пневмонии. Это, пожалуй, к лучшему, потому что в противном случае он бы потерял обе ноги. Плохо то, что погода переменилась. Сегодня ветер дул не с Эвереста, а наоборот, с севера. Причем это теплый ветер, принесший кучевые облака. Может, муссон? Тогда это очень тяжелый удар. Это значит, что восхождение станет невозможным, а ведь никто из нас еще не поднимался выше Северного седла. Немыслимо, чтобы экспедиция потерпела неудачу, но мы столкнулись с неожиданно суровыми погодными условиями, которые не могли предвидеть. Шеббер прислал записку из лагеря II и сообщил, что планы будут пересматривать. Нортон спустился в лагерь I. Действительно, похоже, что разрабатывается новый план. Экспедиция просто не может вернуться, поднявшись только на Северное седло».

На следующий день Нортон вызвал Хингстона в лагерь I на «военный совет». Судьба экспедиции повисла на волоске. Спасение четырех носильщиков едва не привело к катастрофе. Когда Том Лонгстафф прочитал о случившемся в индийских газетах, то воскликнул: «Что ж, поговорим о том, как подергать смерть за усы – эти люди ухитрились пролезть сквозь щели в стиснутых зубах!» Позже стало известно, что Джеффри Брюса исключили из состава спасательной группы, потому что Нортон, считавший, что велика вероятность гибели всех трех спасателей, не хотел подвергать Брюса риску, поскольку его знания и навыки потребовались бы, чтобы вернуть остальных участников в Индию.

Ни в экспедиционных дневниках, ни в личных дневниках Шеббера, Хингстона, Оделла или Ирвина, ни в письмах Мэллори и Битэма, ни в последующих рассказах и мемуарах нет никаких признаков того, что кто-то из участников сомневался в решении Нортона рискнуть всем ради спасения жизни носильщиков. Однако все прекрасно понимали, что означает эта спасательная операция. Как отметил Шеббер, «это было самое смелое и самое тяжелое испытание за всю экспедицию, и потеря времени и физической формы тремя сильнейшими альпинистами, возможно, стоила нам горы».

Положение было отчаянным. Нортон и Мэллори, Оделл, Сомервелл и Брюс прекрасно понимали, что не просто нация, но целая империя ждала только одного – успеха, победы во что бы то ни стало. 26 мая, в день, когда Нортон созвал военный совет, члены Королевского географического общества собрались в Лондоне на юбилейную встречу и ужин. Тысяча мужчин в черных фраках и при галстуках обсуждали в числе прочего Эверест и с нетерпением ждали новости об успешном восхождении. Большинство этих людей ничего не знали о горе и даже представить себе не могли, какие трудности испытывают альпинисты.

Прошел месяц с момента прибытия британцев в долину Ронгбук, но, несмотря на тщательно продуманные планы, мало что удалось сделать. В лагере IV на седле имелось всего четыре палатки, а спальных мешков хватало на двенадцать носильщиков и одного альпиниста. Снаряжение и продовольствие для верхних лагерей были рассредоточены по всей длине ледника Восточный Ронгбук. Из 35 шерпов-«тигров» только у 12, по словам Шеббера (по оценке Брюса – у 15), оставались силы и здоровье, чтобы подняться в лагерь III и на Северное седло. Единственное, что оказалось полностью готово к восхождению, – кислородное оборудование, и то благодаря Сэнди Ирвину. Но с учетом веса кислородных систем и полного распада линии снабжения баллоны в тот момент казались скорее обузой. На «военном совете» Джеффри Брюс настаивал на полном отказе от кислорода, чтобы немногочисленные оставшиеся в строю носильщики могли поднимать на гору более нужные вещи: еду, топливо, палатки и снаряжение.

Нортону по-прежнему не давала покоя погода. До даты, когда в 1922 году муссон обрушился на район Эвереста в полную силу, оставалась всего неделя. Разумеется, в то время не существовало никакой метеорологической статистики для района Эвереста, кроме наблюдений, что сделали в ходе двух предыдущих экспедиций. Альпинисты не могли знать, что погодные условия в мае 1924-го были весьма необычны, но не имели ничего общего с муссоном. Поздней весной в Западном Афганистане сформировалась область низкого давления, вызвавшая серию мощных бурь на севере Индии, которые принесли холод и плохую погоду почти во все районы Гималайского хребта. Эта информация, будь даже она известна, вряд ли бы утешила участников экспедиции – они бы узнали, почему им так трудно пришлось, и стало бы понятно, что испытание муссоном еще впереди.

Консилиум 26 мая, начавшийся в полдень, затянулся до вечера, и все участники – Нортон, Мэллори, Сомервелл, Ирвин, Брюс и Хингстон – остались ужинать в палатке Ирвина. «Схему пересмотрят, – писал Хингстон в тот вечер, – первоначально предполагалось, что будет 7 лагерей, сейчас очевидно, что в лучшем случае удастся установить только 6. Возможно, придется отказаться от кислорода. Обсуждались различные варианты, высказывались различные мнения, но окончательное решение отложили до утра. Безусловно, мы предпримем еще одну попытку, если, конечно, погода позволит. Но ресурсов осталось немного, что, конечно, и риски увеличивает, и уменьшает шансы на успех».

Эта, в общем-то, случайная дневниковая запись, сделанная Хингстоном, который не был сильно вовлечен в штурм вершины и потому несколько отстраненно наблюдал за происходящим (что делает его заметки ценными для исследователей), свидетельствует о кульминации. До 26 мая сильной стороной экспедиции были порядок и дисциплина, продиктованная планом, который основывался на двух фундаментальных убеждениях. Поразительные результаты Финча на горе в 1922 году и все, что удалось с тех пор узнать об Эвересте, не оставляли сомнений, что кислород будет играть важнейшую роль, если альпинисты хотят взойти на вершину и благополучно вернуться. Мэллори, несмотря на то что стал сторонником кислорода довольно поздно, теперь считал, что любая бескислородная попытка станет не более чем красивым, но сомнительным жестом в угоду устаревшим убеждениям. Во-вторых, опыт 1922 года убедил его, что лишь при наличии еще одного лагеря, оборудованного надлежащим образом выше седла, на высоте как минимум 8320 метров, появится шанс совершить восхождение и вернуться в тот же день. Это был ключевой элемент его «мозгового штурма», его схемы, которую Нортон и другие участники одобрили в Шегар-Дзонге. Отказ от кислорода и дополнительного лагеря означал потерю ориентиров и свидетельствовал скорее об отчаянии. Тем не менее 27 мая альпинисты решили поступить именно так.

«Мы решили полностью отказаться от кислорода, – писал позже Нортон. – Необходимо отдохнуть два-три дня, а затем шесть альпинистов и все работоспособные шерпы перейдут в лагерь III. В два следующих дня две связки по два человека из четвертого лагеря пойдут вверх. Первая установит лагерь V на высоте 7770 метров, на следующий день поднимется и установит лагерь VI на отметке 8300 метров – по сути, легкий бивак и уже оттуда отправится на штурм вершины. Вторая двойка будет действовать независимо от первой и попытается сделать то же самое, если первая попытка не удастся. Третья двойка будет находиться в резерве в лагере IV».

Что касается состава связок, здесь все было довольно просто. Шеббер, вспомнив попытку восхождения Джеффри Брюса в 1922 году, вызвался добровольцем, однако «Нортон решительно отклонил это предложение». Битэм был вне игры из-за радикулита, Хазард потерял доверие остальных участников после инцидента на седле и потому оставался в третьем лагере. Ирвина – наиболее энергичного, сильного, но неопытного решили оставить в резерве с Оделлом, который, несмотря на большой альпинистский опыт, «очевидно, сильно страдал от высоты», как отмечал Хингстон в медицинском отчете 26 мая. Таким образом, состав первых штурмовых двоек оказался следующим: Брюс и Мэллори, Сомервелл и Нортон.

Мэллори понимал, что это не план, а вынужденная мера и, по сути, безрассудство. Тремя днями ранее, накануне второго отступления из лагеря III, он написал Рут, высказывая сочувствие Нортону: «Бедный старина Нортон тяжело переживает, он ненавидит саму мысль о подобном беспорядке». Теперь же, накануне возвращения альпинистов на гору, Мэллори с горечью сообщал старому другу Дэвиду Паю: «Мы снова готовимся к восхождению, и авантюра теперь кажется еще отчаяннее… Здравый смысл фактически отброшен в пользу двух последовательных попыток штурма без кислорода. Джеффри Брюс и я в первой связке, если все будем в форме, Нортон и Сомервелл – во второй. В общем, старая гвардия снова впереди, но нет понимания, какая стратегия окажется успешной. Если муссон позволит пойти наверх из четвертого лагеря, он почти наверняка настигнет нас в один из дней штурма. Блестящие перспективы!»

Личные переживания Мэллори оставил при себе и в письмах. Его последнее публичное заявление, опубликованное 26 мая в Times, звучало совсем иначе, несмотря на то что судьба экспедиции висела на волоске: «Мы лишь взяли паузу перед новым рывком. Все скоро решится. Третий выход на ледник Восточный Ронгбук станет последним вне зависимости от результата. Мы учли потери и примерно знаем, сколько бойцов придется исключить из рядов нашей маленькой армии при планировании следующего этапа сражения… Мы не ждем пощады от Эвереста».

Самые глубокие опасения Мэллори высказал своей любимой Рут в письме, написанном вечером 27 мая. «Девочка моя, это было тяжелое время – я оглядываюсь назад, вспоминая огромные усилия и изнеможение… Смотрю из палатки в мир снега и исчезающих надежд… Мы все сильно сдали… Один лишь Джеффри Брюс сейчас остался в хорошей форме. Нортон дал мне право решать, кто войдет в штурмовые двойки, после того как назначил меня в состав первой двойки, если я не против. Но я очень сомневаюсь, что мне достанет сил… Послезавтра мы снова пойдем вверх – отсюда шесть дней до вершины!»

Мэллори лежал в спальнике и писал письмо, которое Рут получит уже после того, как все решится наверху, и его мысли были заняты домом и семьей. Он сетовал на то, что их машина доставляет столько хлопот, радовался прекрасному стихотворению от дочери, сообщил, что его мать отдыхает в Экс-ан-Провансе и что у нее отличное настроение. Еще он попросил Рут написать от него записку Дэвиду Паю, который писал ему из Пен-и-Пасс – места, которое значило для него так много до войны. Закончил Мэллори свое последнее в этой жизни письмо следующими словами: «Свеча догорает, и мне придется остановиться. Дорогая, я желаю тебе самого главного – чтобы тревоги твои закончились еще до того, как получишь это письмо, чтобы пришла лучшая и самая быстрая новость. Шансы у нас 50 к 1, но мы еще поборемся и будем гордиться собой. С большой любовью, всегда любящий тебя Джордж».

В среду, 28 мая, утро выдалось ясным, но в остальном все было не очень. Мэллори выглядел больным и большую часть времени проводил, уединившись в своей палатке. Казалось, будто у него не осталось сил, писал Джон Ноэль, добавляя, что самый лучший альпинист экспедиции «работал на одной нервной энергии». Ноэль поделился своими наблюдениями с Нортоном, и тот решил не беспокоить Мэллори, Сомервелла и Брюса весь день, чтобы дать им отдохнуть.

Ирвин отправился к Оделлу и Шебберу во второй лагерь. Их задачей на ближайшие двое суток стало создание веревочной лестницы, которая решила бы проблему подъема по ледовому камину. Это была идея Ирвина, конструкцию, конечно же, тоже придумал он. Для каждой третьей перекладины лестницы использовали колышки от палатки, а все остальное делали из пеньковой веревки, плетя лестницу вручную – тяжелая задача в походных условиях и на морозе. Вместе с Ирвином Нортон отправил в лагерь II шерпов-высотников, которые еще оставались в нормальной форме, – всего 15 «тигров».

Британцы восхищались шерпами, но не особо старались понять их мироощущение. Янгхазбенд утверждал, что у подножия Эвереста живут сотни тибетцев, которые «могли бы добраться до вершины в любое время, тем не менее они этого не делают, поскольку просто не имеют такого желания. И у них нет духа». Битэм, в свою очередь, считал, что характеру шерпов чего-то фундаментально недостает: «Говорят, эти люди могли бы легко достичь вершины, если бы захотели. Не верю… Они хорошо акклиматизированы и физически развиты, но у них совершенно другое восприятие окружающего и иной образ мышления».

Нортон отмечал, что шерпы «представляют эдакую детскую версию британского солдата. Они охотно берутся за тяжелую и опасную работу и хорошо и с юмором реагируют на шутки и подначивания. Их сильный характер проявляется лучше всего в серьезных обстоятельствах, в таких случаях слабый человек терпит неудачу». Со стороны Нортона это высокая оценка. Он не особо разбирался в вопросах культуры и прочих тонких материях, но сразу распознавал мужество, открытость и честность.

Из всех участников, пожалуй, доктор Хингстон оказался ближе всех к пониманию тибетского менталитета. Когда Ирвин и шерпы пробирались по Восточному Ронгбуку, чтобы участвовать в финальном штурме вершины, Хингстон вернулся в базовый лагерь, сделав интересное наблюдение. Вечером 28 мая он записал в дневнике: «Сегодня я исследовал узкое ущелье, в котором жил отшельник. Я не стал подходить к его келье слишком близко, но выяснил, что она представляет собой пещеру естественного происхождения, частично закрытую каменной стеной. Этот монах буквально погребен в горах, его окружают только скальные стены, камни и ледяной поток, который проносится по ущелью. Он прожил в келье уже три года и намерен остаться еще на два. Раз в месяц из монастыря ему присылают еду, но, кроме этих случаев, людей он не видит. Это, мне кажется, самый суровый скит в самых холодных и безжизненных горах на высоте 5180 метров. Конечно, отшельник зарабатывает большую добродетель и потом будет почитаться как особенно святой лама. Не сомневаюсь, что он рассматривает нашу попытку восхождения на Эверест примерно так же, как мы смотрим на его отшельничество. Оба поступка могут показаться нелепыми и бессмысленными, однако каждый из них имеет свою ценность и приносит плоды – пусть не в материальной, а в духовной сфере».

29 мая, в день Вознесения Господня, Мэллори, Сомервелл, Нортон и Брюс вышли в лагерь II, прибыв туда к обеду. Битэм, Ноэль, Ирвин, Оделл и Шеббер уже были на месте. Хазард получил указание отправиться из базового лагеря в третий. «Завтра будет третья попытка, – написал Хингстон. – Два человека попытаются достичь вершины. Мэллори и Брюс – первая двойка, Нортон и Сомервелл – вторая. Надежда по-прежнему есть, но это будет именно что последняя попытка. Шансы остаются, если погода продержится, но трудности очень велики». В лагере II все наслаждались «прекрасным вечером, а на леднике всю ночь было шумно».

В пятницу установилась отличная погода, и настроение у альпинистов, поднимавшихся к третьему лагерю, улучшилось. Мэллори и Ирвин шли вместе, прибыв намного раньше Брюса, Нортона, Сомервелла и Оделла. К всеобщему удивлению, Битэм, не послушав Хингстона, пришел в лагерь вскоре после полудня. Он, видимо, сказал доктору, чтобы тот катился ко всем чертям и что после стольких усилий не намерен пропустить восхождение. Нортон расценил это как мятеж, незамедлительно приказал Битэму вернуться в базовый лагерь и отправить Хингстона наверх, поскольку на горе наверняка потребуются услуги врача. Хорошая погода продержалась весь день, только к вечеру появились облака. Ирвин чувствовал себя превосходно: «Сегодня мне очень хорошо. Лучше бы я пошел в первой связке, а не остался в проклятом резерве». Он оказался не одинок в своих чувствах – Мэллори, очевидно, предпочел бы Ирвина Брюсу, но решение уже было принято.

Утром Хазард оставил Шеббера во втором лагере и вышел в направлении лагеря III. Мэллори и Брюс при поддержке Оделла и Ирвина отправились из лагеря III в 8:45 с 9 носильщиками. Тонкая корка проламывалась под ногами, и альпинисты проваливались в снег более чем на полметра. Это существенно усложнило путь, но все же британцы сильно обогнали шерпов, несших тяжелые грузы. Добравшись до начала камина, Мэллори и Оделл поднялись по нему и закрепили лестницу, это сыграло решающую роль: носильщики легко преодолели камин, не снимая грузы. Выше камина вперед пошел Ирвин, а когда группа подобралась к полке, Оделл начал рубить ступени. По мере возможности они старались избавить Мэллори и Брюса от тяжелой работы, поскольку было очевидно, что на пути к вершине возникнет много трудностей. К 15:00 и сагибы, и носильщики были в безопасности в лагере IV. Ирвин сумел приготовить «обед из какао, горохового супа и языка». У Мэллори из-за солнца немного распух и покраснел глаз, но повода для беспокойства не было. Мерцающие звезды на ночном небе давали надежду на хороший день. «Прекрасный тихий вечер», – записал Оделл в дневнике. Только один носильщик выбыл из строя.

Ирвин встал в 4:30, чтобы приготовить завтрак, и, что неудивительно, быстро понял, что это «очень неприятная работа на холоде. Слава богу, что я не повар! Солнце осветило лагерь около 5:10». Погода вселяла надежду, и Мэллори, Брюс и 8 носильщиков в порыве оптимизма вышли в 6:10. Ирвин и Оделл сопровождали их до высшей точки седловины. Как только они поднялись выше заградительного гребня, задул сильнейший ветер. Ничего подобного не было в 1922 году. Это оказалось горькое возвращение в 1921 год, когда Уилер, Буллок и Мэллори едва не замерзли насмерть. Оделл с Ирвином были не против отступить, а Мэллори, Брюс и носильщики пошли дальше, словно тени. В считаные мгновения поднятый ветром снег скрыл их в белесой мгле.

Все утро 1 июня альпинисты поднимались на Северо-восточное плечо по так хорошо знакомому Мэллори маршруту. Каждый шаг на сорокапятиградусном склоне давался с трудом – приходилось пригибаться к земле, защищаясь от сильного ветра. На отметке 7620 метров, то есть значительно ниже места, где предполагалось установить пятый лагерь, четверо носильщиков остановились и бросили поклажу. Словно приговоренные к смерти, они сели на снег и отказались делать что-либо. Мэллори, Брюс и четверо других носильщиков во главе с неукротимым шерпой Лопсангом с трудом поднялись еще на 90 метров и расчистили две площадки под палатки. Затем Брюс и Лопсанг вернулись к несчастным, выбившимся из сил носильщикам и, чтобы пристыдить их, сделали не одну, а две ходки, занеся брошенные грузы наверх. Рюкзаки были легкими – всего 9 килограммов каждый, но двойной подъем и спуск по такому склону на такой высоте и при такой погоде – невероятное усилие, и у Брюса начались проблемы с сердцем, хотя в тот момент он этого еще не понимал.

Мэллори отправил пятерых носильщиков, которые больше не могли работать, вниз, на седло, оставив только троих, которых посчитал способными пойти выше, в лагерь VI, на высоту 8230 метров и более, откуда планировался штурм вершины. Мэллори и Брюс делили одну мидовскую палатку, а трое носильщиков ютились в другой. Эти хлипкие убежища, весившие 4,5 килограмма каждое, располагались на восточном склоне Плеча и были лишь частично защищены от ветра. 60 метрами ниже виднелись остатки высотного лагеря Мэллори 1922 года.

Утром было ясно, день обещал быть великолепным, но только не для людей. Носильщики оказались не в состоянии идти дальше, и никакие уговоры и даже проклятья и ругань, которыми Брюс пытался их поднять, не могли заставить несчастных отважиться подниматься выше. Мэллори, как утверждал Оделл, был в ярости. Он нацарапал записку для Нортона и отправил ее вниз с Дорджи Пасангом: «Шоу не будет – вчерашний ветер лишил духа наших носильщиков». Мэллори с Брюсом остались в пятом лагере, чтобы убрать третью палатку, а затем тоже отправились вниз, на седло. Отказ носильщиков работать означал, что попытка штурма вершины отменяется.

Любопытно, что Мэллори решил уходить вниз, а не продолжить подъем с Брюсом хотя бы для того, чтобы установить лагерь VI для Сомервелла и Нортона, которые в этот день в соответствии с планом вышли с седла наверх. Решение Мэллори отступить, скорее всего, спасло Брюсу жизнь, но в тот момент никто не знал о его проблемах с сердцем, так что мотивация для спуска явно была иная.

Мэллори не интересовал лагерь VI. Он нацелился на вершину, и будь хоть какой шанс взойти, он бы с радостью продолжил подъем с Брюсом. Но как только носильщики ушли, а вершина оказалась недосягаемой, единственной мыслью Мэллори стал спуск, чтобы дождаться новой возможности. В конце концов, он не очень верил в попытку бескислородного восхождения. Днем ранее Мэллори воздержался от помощи Лопсангу и Брюсу, когда они поднимали грузы, что совершенно на него не похоже. Этот поступок свидетельствует о том, что уже тогда Мэллори понял, что игра проиграна, поскольку большинство носильщиков отказались работать, и поэтому целенаправленно стал экономить силы для нового штурма, который пойдет так, как он планировал с самого начала: в связке с Ирвином и на искусственном кислороде.

Когда Мэллори проснулся в своем жалком биваке в лагере V тем утром, Ирвин находился в четвертом лагере на Северном седле и готовил завтрак для Нортона и Сомервелла, прибывших накануне днем. Оделл тем временем отправился в лагерь III за припасами, добрался туда за полтора часа, успев как раз к ужину с Хазардом и Ноэлем, и провел вполне нормальную ночь, несмотря на мороз в 39 градусов. Никто не заметил, но что-то таинственное случилось с Оделлом – он вновь обрел и силы, и выносливость. На следующее утро, взяв тяжелый груз, он вместе с Хазардом отправился обратно в лагерь IV.

Понедельник, 2 июня, стал еще одним днем великолепной погоды. Ирвин выбрался из палатки в пять утра, а Нортон и Сомервелл с 6 носильщиками вышли в 6:45. С собой они несли одну легкую мидовскую палатку, два спальника, еду и топливо на трое суток. У каждого имелся рюкзак, в котором были компас, электрический фонарик, смена носков и дополнительная шерстяная одежда. Нортон довольно подробно описал, как он, утеплившись, выглядел в то утро: «Я надел толстый шерстяной жилет и подштанники, толстую фланелевую рубашку и два свитера, костюм из ветрозащитного габардина, штаны которого подшиты легкой фланелью, пару мягких эластичных кашмирских обмоток под войлочные ботинки, отороченные кожей и с кожаными подошвами, подбитыми гвоздями с большими шляпками. Кроме того, на мне легкая пижама из ветрозащитного габардина. На руках пара длинных шерстяных рукавиц, под которые надел еще одну пару из габардина… На голове мотоциклетный шлем с меховой подкладкой, на глазах солнцезащитные очки, вшитые в кожаную маску, хорошо закрывающую нос и части лица, незащищенные бородой. Костюм завершил огромный шерстяной шарф».

Сомервелл и носильщики были одеты примерно так же – в шерсть, габардин, кожу, брезент. По словам Нортона, все они походили на пугала, выглядели комично и нелепо, но, по крайней мере, одежда давала хорошую защиту от ветра. Во всяком случае, они так думали. Но как только люди оказались на наветренной стороне, Эверест показал, чего стоят их приготовления. «От ветра даже в такой ранний час, – писал Нортон, – перехватывало дыхание, как при погружении в ледяную воду горного озера, и через минуту-другую руки начали терять чувствительность». Сомервелл попытался было сделать фотографию, но не смог, потому что, едва он снял перчатки, пальцы онемели настолько, что не получилось нажать на кнопку спуска затвора.

Как и Мэллори с Брюсом накануне, вторая двойка вместе с носильщиками поднималась, сгибаясь под порывами ветра, к Северо-восточному плечу. Вышедшее солнце дало некоторое облегчение от холода, и Нортон повел людей вверх по скалам, так же как они шли в 1922 году. В какой-то момент они достигли знакомого места, и Нортон улыбнулся, вспомнив, как в предыдущей экспедиции он уронил рюкзак и мог лишь наблюдать, как вся его теплая одежда полетела с горы. Вскоре они с удивлением увидели, как навстречу спускается Дорджи Пасанг – главный носильщик Мэллори и Брюса. Он выглядел как пьяный и молча передал Нортону записку Мэллори о провале первой попытки. Через несколько минут, примерно на полпути к лагерю V, вторая двойка встретила спускавшихся Мэллори и Брюса. Мэллори лишь предупредил Нортона, чтобы тот не пропустил небольшие полоски ткани, которыми промаркировано место на гребне, где следует сойти с него и сделать короткий траверс, чтобы добраться до лагеря V. Они пожелали друг другу удачи и разошлись: одна группа поднималась с надеждой, другая спускалась с плохо скрываемым разочарованием.

Мэллори задержался в лагере IV на седле, чтобы сообщить Оделлу, что только кислород позволит взойти на вершину. Оставив Оделла и Хазарда для подстраховки шедших наверх Нортона и Сомервелла, Мэллори с Брюсом продолжили спуск в лагерь III, по пути прихватив Ирвина, который отправился с ними вниз без приказа Нортона. На место прибыли в 16:30. Мэллори немедленно поручил Брюсу найти подходящих носильщиков, если это возможно, а Ирвину – проверить кислородные аппараты и подготовить два наиболее надежных комплекта. Ирвин принялся за работу, хотя страдал от боли: его лицо, как он записал в дневнике, «сильно посекло ветром и солнцем на седле», а губы так потрескались, что он едва мог есть. Мэллори чувствовал себя уставшим, но был доволен. Он, как и планировалось изначально, предпримет третью попытку с кислородом. С ним – опять же, как и предполагалось, – будет Ирвин. В Оделле Мэллори был уверен не больше, чем в Хазарде или Битэме.

Нортон и Сомервелл пришли в пятый лагерь чуть позже часа дня. За шесть с половиной часов они набрали 762 метра. При сохранении такого темпа восхождения и при условии, что удалось бы преодолеть все препятствия на пути, они бы могли достичь вершины еще через 10–12 часов. Погода пока держалась, и оставалась надежда, что, быть может, у альпинистов что-то получится.

Однако настроение было плохим, сказывалась усталость. Установленные Мэллори палатки все еще сопротивлялись напору ветра. Нортон отправил двух наиболее ослабевших носильщиков обратно в лагерь IV, остались четверо, которым предстояло провести ночь в одной палатке. Норбу Еше Нортон сравнил со старым солдатом, который ненадежен в обычной жизни, но несгибаем в кризисных ситуациях. Второй носильщик Лхакпа Чоде – низкорослый, тихий и сдержанный, однако за этой сдержанностью скрывалась огромная внутренняя сила. Он был, как писал Нортон, «просто поразителен на горе». Семчумби слыл бестией и прохиндеем среди своих сослуживцев, и Джеффри Брюс хотел прогнать его, однако Нортон увидел у Семчумби стойкость и силу характера, которые проявлялись в трудные минуты. Лобсанг Таши – «простой добродушный гигант из восточных районов Тибета». Это означало, что Лобсанг – представитель народности кхампа, известной на весь Тибет как лучшие торговцы, воины и разбойники.

Люди стояли в свете угасающего дня, прихлопывая и притопывая от холода, – забираться в палатки, где не будет ни тепла, ни сна, не хотелось. Нортон и Сомервелл пытались приготовить ужин. «Самая отвратительная часть процесса, – писал позже Нортон, – заключается в том, что все надо постараться съесть, а достигается это только силой воли. Аппетита нет, порою даже тошнит от одной мысли о еде, а вот пить хочется, хотя жидкости всегда не хватает». В конце концов все отправились спать, проглотив сушеное мясо, консервированную говядину, кофе и галеты.

Нортон и Сомервелл лежали в верхней палатке в холоде и сырости и не могли уснуть. Носильщики пытались согреться, прижимаясь друг к другу в нижней палатке. Около полуночи ветер внезапно показал всю свою мощь. Где-то выше по горе он сорвал несколько камней, которые обрушились на лагерь, точнее, на палатку, в которой находились носильщики. Один камень ударил по ноге Семчумбе, оставив глубокую рану на колене, другой разбил голову Лопсангу. Не подозревая о случившемся, утром Нортон заглянул к носильщикам. По его словам, они набились в палатку «как сардины», затем он увидел лужи замерзшей крови на полу. Сразу стало понятно, что для Лопсанга восхождение закончилось. Семчумби едва мог опираться на больную ногу. Нортон попытался убедить двух уцелевших – Норбу и Лхакпу – пойти выше, обещая, что, если удастся достичь вершины, их имена будут вписаны в историю навечно золотыми буквами.

Для них эти посулы ничего не значили, но много значила честь. Поэтому трое носильщиков, включая раненого Семчумби, сказали, что готовы идти вверх. Каждый надел по девятикилограммовому рюкзаку. Пятерка восходителей вышла из лагеря в 9:00 утра и шла до 13:30, поднявшись на отметку 8168 метров. Сомервелл весь день сопровождал раненого Семчумби, уговаривая его идти дальше так же, как он уговаривал раненых на войне потерпеть еще немного. Вскоре после полудня они преодолели высшую точку, до которой дошли с Мэллори в 1922 году. В 14:30 носильщики отправились вниз. До темноты они должны были успеть сбросить более 1200 метров высоты и прийти в лагерь на Северном седле.

Вечером во вторник, 3 июня Сомервелл и Нортон остались одни. Далеко внизу виднелся старый лагерь 1922 года, и они удивлялись, как получилось подняться так высоко. Сейчас они находились словно в другом измерении и глядели на закат, который, как позже писал Сомервелл, видели обычные «люди во всем мире, только тут все горы стали черными на фоне красного неба». Два человека впервые устраивались на ночь на огромной высоте, на которую ранее никто не поднимался без кислорода. Только Финч и Брюс в 1922 году с кислородными баллонами смогли достичь этой отметки. Восходители ждали следующего дня с оптимизмом. «Впереди ясный день, – писал Нортон, – и, если будут благоприятные условия, мы чего-нибудь сможем добиться!»

Нортон хорошо выспался и не пробудился, даже когда пробка одного из двух термосов выстрелила, намочив постель горячим чаем, который он собирался взять на штурм. Это привело к задержке – пришлось потратить время на растапливание снега для новой порции питья. Небо было ярким, воздух – обжигающе холодным. Они стартовали в 6:40, отправившись налегке, как вспоминал Нортон: «Шерстяная одежда, термос с кофе, Kodak в кармане и больше ничего, кроме ледорубов и короткой веревки».

День был ясный и почти безветренный – «идеальный для выполнения нашей задачи», – отметил Нортон. Вместо того чтобы продолжить подъем по Плечу до его смычки с Северо-восточным гребнем, Нортон и Сомервелл оставались далеко под гребнем, поднимаясь по диагонали к Желтой ленте, которой достигли через час. Двигались очень медленно: 20 шагов и потом отдых, словно шли по морскому дну. Пять минут агонии, и минута или две отдыха. Нортон вскоре стал так сильно трястись от холода, что казалось, будто начался приступ малярии. Он померил пульс и обнаружил, что у него на 20 ударов выше нормы. Несколько раз Нортон опасно споткнулся на плитах песчаника. Снега на них не было. Очки мешали ему видеть как следует, и он снял их, это стало роковой ошибкой.

Через шесть часов альпинисты подошли к основной цели – широкому кулуару, рассекающему склон от ледника Ронгбук далеко внизу до самого основания вершинной пирамиды Эвереста. Нортон с самого начала решил избегать Северо-восточного гребня с его чудовищными ветрами и неизвестными препятствиями. Он обладал сверхъестественным чутьем в поиске наиболее оптимального маршрута восхождения, интуиция была отточена еще во время первых вылазок с дедом в Альпы. Полоса скал охраняла подходы к вершинной пирамиде, образуя грозный уступ, который Нортон и его товарищи в 1922 году назвали Первой ступенью. За ней находилось еще одно, более сложное препятствие, названное Второй ступенью. Определить с расстояния, насколько серьезны эти препятствия, невозможно. Именно поэтому Нортон, изначально не любивший ходить по остриям гребней, решил траверсировать стену, чтобы попасть в кулуар, в надежде, что можно будет подняться по нему. Пройдя кулуар, они бы с Сомервеллом оказались выше обеих ступеней и попали бы прямо к основанию вершинной пирамиды, которая, судя по всему, вполне проходима.

Наступил полдень. Двойка находилась всего в 300 метрах ниже вершины по вертикали и в 400 – по горизонтали. В Озерном краю на такой подъем ушло бы около часа. На высоте 8,5 километра это расстояние означало бесконечность.

Первым сдал Сомервелл. Во время спасения носильщиков из четвертого лагеря он напрягал все свои силы, и, тяжело дыша и хватая ртом морозный воздух, сильно застудил горло. Теперь ему становилось все труднее дышать. Сомервелл сел на камень, укрывшись от солнца, и жестом показал Нортону, чтобы тот шел дальше один.

Кивнув в ответ, Нортон продолжил подъем, следуя вдоль верхнего края Желтой ленты, пока она не уперлась в ярко выраженный контрфорс – геологически ту же самую породу, из которой сформирована Вторая ступень. Нортон прошел немного вниз и вскоре обнаружил проход, ведущий в самую теснину, в центр огромного кулуара, который впоследствии назовут его именем. Это был прямой, но очень опасный путь к вершине. Любая оплошность, подобная тем, которые они уже допустили, означала конец: срыв и полет до ледника далеко внизу. Надежной опоры, по сути, не имелось, глубокий снег делал подъем невозможным. «Весь склон состоит из плит, подобных черепице на крыше, и все они наклонены примерно под тем же углом, что и черепица», – вспоминал Нортон. Но кулуар – совсем другое дело: ледовый разрез в броне Эвереста, где не имелось ни единой точки опоры, ни одного нормального зацепа. Это означало, что шансов на спасение нет никаких, особенно для начинавшего слепнуть человека.

А Нортон терял зрение – с каждым шагом, с каждым мгновением. Впервые он почувствовал неладное еще на высоте примерно 8400 метров, задолго до того, как попал в кулуар: глаза начали слезиться, слезы текли все обильнее и замерзали на лице. На отметке 8500 метров стало двоиться в глазах. И все же Нортон начал подниматься по кулуару. Снег доходил до пояса и был слишком мягким, чтобы вырубать ступени. Нортон двигался, «переходя с плиты на плиту, которые кое-где почти отвесно уходили вниз». «Вскоре я понял, что слишком сильно завишу от трения гвоздей на подошвах о плиты. Это было не то чтобы трудно, но опасно, потому что я шел в одиночку, без страховки, и любая ошибка, скорее всего, обернулась бы падением к подножию горы».

За час он поднялся всего на 9 метров, а расстояние до вершины составляло еще порядка 270 метров. «Напряжение начало сказываться, я все больше выбивался из сил, – писал Нортон позднее. – Проблема с глазами усугублялась и стала очень серьезной. Предстояло преодолеть еще около 60 метров этого неприятного кулуара, прежде чем удастся выйти к вершинной пирамиде, где я предположительно окажусь в относительной безопасности и где подниматься станет проще. Был час пополудни, и простой подсчет показал, что шансов преодолеть оставшиеся 250–300 метров нет, если только не хочу остаться на горе навсегда».

Снежная слепота характеризуется еще и мучительными болями в глазах, и теперь эта боль росла. Болевые ощущения вкупе с двоением сильно дезориентировали, но Нортон продолжал подъем, пока в какой-то момент не понял, что больше не может. Он остановился на отметке 8573 метра, до вершины оставалось менее 300 метров. И сразу ситуация изменилась. Это был предел напряжения, и нервы у Нортона сдали. Пока он бесстрашно пробивался вверх, идя по пояс в снегу по кулуару, где каждый шаг грозил гибелью, что-то держало его. Но как только он отказался от восхождения, пришел страх. Просто начать спуск было сложнейшей задачей. Нортон медленно спустился к заснеженному участку – пустяковое препятствие, если учесть, с чем пришлось столкнуться за весь день, – и больше был не в силах пошевелиться. Он отчаянно позвал Сомервелла на помощь. Тот услышал и сумел довольно быстро добраться до Нортона, который испытал огромное облегчение. Но в следующий момент Сомервелл выронил ледоруб, и оба британца с ужасом – один смотрел, а второй слушал, как инструмент, звеня и кувыркаясь, летит в бездну. Затем Нортон почувствовал, как Сомервелл привязывает веревку к его поясу.

Они благополучно добрались до лагеря VI, задержавшись лишь, чтобы закрепить получше палатки камнями и взять стойку палатки, которую Сомервелл теперь использовал вместо ледоруба. Он шел сзади, страхуя Нортона, который все глубже погружался в царство слепых. В лагере V они весьма опрометчиво развязались. Спуск здесь не представлял трудности, заходящее солнце согревало, и казалось, что все теперь будет хорошо. Неожиданно Нортон оставил Сомервелла позади, поскользнувшись и прилично сбросив высоту серией коротких и смелых глиссирований. Он не стал дожидаться товарища, решив, что тот специально остановился, возможно, чтобы сделать снимок или даже набросок пейзажа. На самом деле Сомервелл боролся за свою жизнь. Позже он писал: «Я сел на снег и просто начал умирать, а Нортон уходил, не подозревая, что его спутник ждет смерти в паре десятков метров позади».

Нортон постепенно терял зрение и потому не видел товарища, а Сомервелл онемел и не мог крикнуть. Последние несколько дней его мучило жжение в горле, из-за которого было невыносимо больно не только есть, но и говорить. И в тот момент, когда Нортон ушел вперед, Сомервелл внезапно стал задыхаться и терять сознание. Он закашлялся, схватился руками за горло, но не мог вдохнуть. Приступ кашля, совершенно не похожий по силе на те, что постоянно случались в последнюю неделю, повредил слизистую оболочку гортани, сильно воспаленную из-за постоянного вдыхания холодного и сухого воздуха. «Я сделал пару попыток вздохнуть, но тщетно. И тогда я из последних сил надавил на грудь обеими руками, и помеха вышла. Колоссальное облегчение! Я прокашлялся с кровью и снова задышал свободно – свободнее, чем в предыдущие дни». Несмотря на сильную боль в горле, Сомервелл нашел в себе силы, чтобы пойти быстрее, и вскоре догнал Нортона.

Опускалась ночь, а двойка по-прежнему находилась далеко от лагеря IV. Оделл и Мэллори, поднявшиеся в лагерь, заметили огни фонариков на горе после восьми вечера, но прошло еще полтора часа, прежде чем Нортон и Сомервелл достигли седловины. Они звали на помощь, но, как позже вспоминал Нортон, «мои горло и голос были не в лучшем состоянии, чем у Сомервелла, и слабый крик, казалось, сразу поглощался тусклой белой дымкой, сквозь которую мерцали звезды». Они начали восхождение более 15 часов назад и с тех пор ничего не ели и почти ничего не пили. Но вот наконец из темноты появились две тени, Мэллори и Оделл, но облегчение почти тут же сменилось разочарованием: подошедшие принесли не суп или горячий чай, а кислородные баллоны.

3 июня, когда Нортон и Сомервелл с носильщиками отправились в шестой лагерь, Хингстон поднялся в лагерь III и удивился, застав там Мэллори и Брюса, которые, как он полагал, должны были быть выше на горе. В тот же день Оделл и Хазард решили сходить с Северного седла в лагерь V, чтобы и запасы пополнить, и просто чтобы скоротать время. Хазард хотел размяться, а Оделл – изучить геологию горы. После весьма скромного старта как на подступах к Эвересту, так и в нижних лагерях оба акклиматизировались неожиданно хорошо и без особых усилий поднялись на высоту, которая всего два года назад считалась наукой невозможной для человека без искусственного кислорода. В третьем лагере Мэллори беспокоился об Ирвине, который проснулся тем утром в мучениях. «Тяжелая ночь, – писал Ирвин, – кажется, что все на этой Земле хочет сделать больно моему лицу… Едва сдерживаюсь, чтобы не кричать от боли».

На следующее утро, в среду, 4 июня, вскоре после завтрака с Северного седла прибыл носильщик, сообщивший, что Нортон и Сомервелл накануне днем поднялись на высоту 8230 метров и готовы к штурму вершины. Джон Ноэль занял свое место выше третьего лагеря и навел телеобъектив на вершину. Весь лагерь замер в ожидании и надежде. «Это большой прогресс, – писал Хингстон, – и наверняка великолепное достижение. Если они не выдохнутся, то есть шанс, что смогут пройти оставшиеся 600 метров. Но ни через телескоп, ни с помощью полевых биноклей мы никого не увидели. Ноэль весь день просидел, не отрываясь от объектива. Однако это не означает, что их постигла неудача. На таком расстоянии чрезвычайно трудно разглядеть людей на фоне скал».

К полудню 4 июня Мэллори больше не мог выносить неопределенность и напряжение. Хазард тем утром по непонятной причине вернулся в третий лагерь, оставив Оделла одного на Северном седле. Мэллори беспокоился о Нортоне и Сомервелле и очень хотел подготовиться как следует к новой попытке, поэтому после обеда они с Ирвином отправились на Седло. Идя на кислороде, альпинисты достигли лагеря IV менее чем за три часа, около 17:10, и чувствовали себя, по словам Мэллори, «удивительно свежими».

Оделл в лагере IV с двумя шерпами Ньимой и Дасно провел вторую половину дня, обследуя верхние склоны Эвереста и безуспешно высматривая Нортона и Сомервелла. «Надеюсь, они добрались до вершины, – записал Ирвин вечером, – но, ей-богу, я и сам хочу попробовать». После наступления темноты Мэллори и Оделл пошли вверх по склону, светя фонариками в надежде привлечь внимание спускавшихся. Ирвин остался и готовил еду и чай. В 21:30 вторая двойка, сопровождаемая Мэллори и Оделлом, наконец-то добралась до лагеря.

В ту ночь Мэллори и Нортон устроились на ночь в одной палатке, и Мэллори рассказал ему план третьей попытки штурма. «Я поддержал решение Мэллори, – писал он, – и был восхищен неукротимым духом этого человека, решившего, несмотря на все, что он уже сделал, не сдаваться, пока остается хоть какой-то шанс, и должен признать, что его сила воли и нервная энергия позволяли ему выполнить эту задачу». Хорошие слова, однако, несомненно, написанные много позже.

Нортон в тот момент был едва ли способен решать что-либо. Он спросил Мэллори, почему тот остановил выбор на Ирвине, но по большому счету вопрос не имел смысла, так как все уже было решено. Мэллори не интересовал альпинистский опыт напарника, ему требовался человек с большим запасом сил и энергии, способный в случае чего отладить и починить кислородное оборудование, от которого зависело восхождение. Поэтому Нортон не стал спорить. Он едва задремал, как пробудился от холода и страшных болей в глазах. К утру, после бессонной ночи, он полностью ослеп, зрение восстановится только через трое суток. В критический момент экспедиция осталась без руководителя, и Мэллори взял на себя ответственность. «Не время было менять что-либо, – отмечал позже Нортон, – тем более что Мэллори возглавлял штурмовую группу и это было его выступление, я же превратился в слепую развалину».

В четверг, 5 июня, было ясно. Участники экспедиции в верхних лагерях не знали, что наступили десять дней хорошей погоды и чистого неба, как это часто бывает перед приходом муссона. Накануне Джеффри Брюсу из лагеря III доставили записку с пересказом полученной телеграммы: «Муссон достиг Малабарского побережья в районе Гоа, но распространится по Бенгалии, вероятно, медленнее, чем обычно». Все опасения участников экспедиции оказались напрасными. Не было необходимости отказываться от тщательно разработанных планов, не было смысла в безумной гонке Нортона к горе, не требовалось отказываться от варианта восхождения с кислородом.

Сомервелл тоже проснулся измученным и отправился в лагерь III. Нортон же просто ничего не видел и не мог двигаться. Чтобы избавить его совсем от света, на палатку набросили спальники. Изредка он выглядывал наружу, чтобы перекинуться несколькими словами с носильщиками – из всех британцев в лагере IV только он знал туземные наречия. Но почти все остальное время Нортон бился в конвульсиях в темноте от боли. Ирвин отмечал, что в тот день температура на солнце поднялась до более чем 30 градусов тепла, хотя в тени по-прежнему было очень холодно. Последние строки в дневнике Ирвина: «Мое лицо – просто агония. Приготовил два кислородных аппарата для завтрашнего выхода». Заранее условленным сигналом – разложенными на снегу одеялами – Оделл сообщил в лагерь III Хазарду, чтобы поднимался и был в резерве.

Утро пятницы, 6 июня, тоже выдалось ясным. Хазард и Оделл приготовили альпинистам завтрак из жареных сардин, галет, шоколада и чая. Мэллори не стал переодеваться: хлопковое и шелковое исподнее, фланелевая рубашка, коричневый пуловер с длинными рукавами и шерстяной жилет, подаренный женой. Для защиты от ветра он надел габардиновую куртку. С собой взял две пары защитных очков, шлем с меховой подкладкой, шерстяные варежки и шарф. В карманах куртки и в двух мешочках, которые он повесил на шею, были разные мелочи: маникюрные ножницы, перочинный нож, коробок укороченных спичек Swan Vestas, запасные шнурки и ремни, тюбик с мазью и два носовых платка – один бордово-зелено-синий, другой красно-сине-желтый, каждый с монограммой GLM – George Leigh Mallory. Также с собой у него имелся список необходимых вещей, нацарапанный на клочке бумаги, и три письма. Одно – от брата Траффорда из Лондона, датированное 2 апреля, второе – от сестры Мэри, написанное в Коломбо 12 апреля. Третье – от женщины, с которой он познакомился в Нью-Йорке, Стеллы Кобден-Сандерсон. Тут ничего скандального и неожиданного: Мэллори часто упоминал об этой женщине в разговорах с Рут, а в письме не было ничего романтического или серьезного. На обратной стороне конверта Мэллори записал информацию об уровне давления в кислородных баллонах, это единственная причина, по которой он взял письмо с собой.

Сэнди Ирвин был одет примерно так же, как и Мэллори, но поддел еще одни штаны и подштанники. Также он взял фетровую шляпу, которую низко надвинул на лицо для защиты от солнца. С ними отправились 8 носильщиков, каждый нес чуть более 11 килограммов: спальники, топливо мета и несколько запасных кислородных баллонов. Еды взяли немного, в основном высококалорийные продукты: шоколад, имбирное и миндальное печенье, мятные конфеты, нарезанную ветчину и язык, чай. Мэллори и Ирвин несли по кислородному аппарату, но баллонов не хватало, поэтому они планировали не пользоваться кислородом, пока не придут в шестой лагерь. Получалось, что два дня им придется подниматься, неся более 11 килограммов мертвого груза.

Нортон, по-прежнему ничего не видящий, помахал им рукой, выглянув из палатки. Оделл записал в дневнике, что группа отправилась в путь в 8:40 утра. «Они ушли в тишине, – вспоминал Оделл, – когда мы попрощались, и быстро пропали из виду». Нортон явно беспокоился.

Хингстон прибыл через час с двумя носильщиками Ньимой Тандрупом и Чутином. Он промыл глаза Нортону и повел слепого вниз, подальше от яркого солнца. Хазард проводил их до камина. Нортон мог идти, но не видел ничего. Хингстон, не будучи альпинистом, шел рядом на протяжении всего спуска, следя, чтобы Нортон не промахнулся мимо ступенек веревочной лестницы, и помогая ему вставлять ноги в вырубленные в снегу ступени. У подножия перевала их встретили 6 носильщиков. Двигаться было очень тяжело: «камни, лед и замерзшая осыпь», лишь к пяти дня удалось спустить руководителя экспедиции по морене в третий лагерь, где его с тревогой ждали Джон Ноэль и Джеффри Брюс. Нортон поделился с ними надеждами относительно третьей попытки штурма. Какой бы отчаянной она ни была, никто не предполагал, что разразится катастрофа.

«Мы попрощались с Мэллори и Ирвином, – писал позже Нортон. – Моим последним впечатлением было рукопожатие и слова благословения, потому что только в своем воображении я мог видеть, как маленькая группа прокладывает себе путь среди снежных выступов и трещин, ведущих на седло».

На следующее утро Нортон начал что-то видеть, хотя боль не проходила еще два дня. Он решил остаться с Брюсом, Хингстоном и Ноэлем в третьем лагере, ожидая результатов штурма. «В течение следующих четырех дней, – писал он, – нам предстояло пройти через все стадии ожидания – от большой надежды до полнейшего отчаяния, и воспоминания о них столь сильны, что лагерь III стал для нас самым ненавистным местом в мире».

В первый день восхождения Мэллори и Ирвин, очевидно, добились хороших результатов: в 17:00 того же дня четверо из восьми носильщиков вернулись из лагеря V на Северное седло с запиской для Оделла: «Ветра нет, все выглядит обнадеживающе». Следующий день стал затишьем перед бурей. В отсутствие новостей Хингстон наслаждался спокойным днем в третьем лагере, радуясь, что испытания на Эвересте скоро закончатся. «Лично я не очень надеюсь на удачное восхождение, – писал он, – если только кислород действительно не окажется таким чудесным средством. Это последняя попытка. Уже сейчас начинается подготовка к эвакуации лагерей. Муссон может ударить в любой момент. Мы все измотаны работой на холоде, высоте и в условиях сильной солнечной радиации. В течение недели должны уйти с горы. И никто не будет жалеть об этом. В целом год пока у всех нас очень изнурительный, нужен отдых в богатой кислородом местности».

Джон Ноэль поднял фототехнику на Северное седло, а также получил от Нортона инструкции, как подавать сигналы с помощью одеял для сообщения о происходящем на горе. Ноэль вернулся в третий лагерь около шести вечера. Тем временем Оделл с шерпом Ньимой, одним из немногих носильщиков, еще остававшихся в форме, поднялся по Северо-восточному плечу в пятый лагерь для подстраховки Мэллори с Ирвином, которые в тот день поднимались в лагерь VI. В пятый лагерь вскоре спустились последние четыре носильщика Мэллори, они шли обратно на Северное седло и передали Оделлу две записки от Мэллори, одна была адресована ему, а вторая – Джону Ноэлю.

«Дорогой Оделл, – гласил текст, – прости, что оставили все в таком беспорядке – плита в последний момент улетела вниз по склону. Возвращайся завтра в четвертый лагерь, чтобы успеть снять его до темноты, надеюсь, мы придем к тому времени. В палатке я, должно быть, забыл компас – ради бога, найди его: мы отправились без него. Сейчас у нас 90 атмосфер на два дня, так что, вероятно, пойдем на двух баллонах, но это чертовски тяжело на восхождении. Идеальная погода для дела! Всегда твой, Джордж Мэллори».

Записка для Ноэля была гораздо важнее. «Дорогой Ноэль, мы, вероятно, стартуем завтра, 8 июня, пораньше, чтобы захватить больше ясной погоды. Думаю, можно начинать высматривать нас на полосе скал под вершинной пирамидой либо на линии гребня в восемь вечера. Твой Дж. Мэллори». Указание на вечернее время было очевидной ошибкой, Оделл прекрасно понимал, что речь шла об утре[138]. Полоса скал – это не Желтая лента, которую прошли Нортон и Сомервелл, речь шла о скалах у самого основания вершинной пирамиды. Из написанного вытекает, что Мэллори изначально собирался идти именно по гребню, несмотря на препятствия в виде Первой и Второй ступеней. Он любил ходить по гребням, а профессионального альпиниста не испугать скальными обрывами даже на высоте 8,5 километра. По мнению Оделла, судя по высоте и расположению шестого лагеря, штурмовая связка вполне могла выйти на гребень за два часа.

Оделл отправил больного Ньиму вниз вместе с остальными носильщиками – за день им предстояло спуститься более чем на 1800 метров – и устроился на ночлег в лагере V. Как следовало из записки Мэллори, печки не было. Оделл не мог ни разогреть еду, ни растопить снег для питья, и все же он чувствовал себя удобно и комфортно. «Замечательно провел время в одиночестве в V», – восторженно записал он в своем дневнике. Он поужинал джемом, галетами и помидорами, а затем лег, чтобы насладиться «самыми великолепными облаками» на ночном небе. Погода держалась отличная, виды были захватывающими. «К западу, – писал он, – простирается дикое нагромождение пиков, наивысший из них – Чо-Ойю весь в розовом и желтом цветах самых изысканных оттенков. Прямо напротив уходят ввысь грозные утесы Эвереста, а пик Чангцзе опалового цвета закрывает вид на север. Далеко на востоке словно парят в разреженном воздухе снежные вершины Канченджанги, а левее и ближе возвышается хребет Гьянгкар с великолепным разнообразием пиков. Закат и приход ночи на этой высоте – поразительное зрелище, которое невозможно забыть».

Таким образом, накануне последнего штурма участники экспедиции были распределены по всем высотным лагерям: Шеббер, как всегда, занимался материально-техническими вопросами в лагере II; Нортон, Брюс, Джон Ноэль и Хингстон находились в третьем лагере; Хазард один спал в четвертом лагере на Северном седле; Оделл – на Северо-восточном плече в лагере V; Мэллори и Ирвин ночевали в шестом лагере.

В тот вечер Ирвин, должно быть, попросил Мэллори снова проверить давление в кислородных баллонах. Мэллори сделал пометки на обратной стороне конверта с письмом от Стеллы Кобден-Сандерсон. В четырех баллонах давление достигало 110 атмосфер, в пятом – 100. Они явно запланировали ранний выход на следующее утро. В записке Мэллори Ноэлю предполагалось, что к восьми утра они выйдут на гребень или даже до полосы скал у основания вершинной пирамиды. Это означало, что стартовать они должны как минимум в шесть утра, что, конечно, возможно, но маловероятно на высоте более 8 километров. Как всегда в случае с Мэллори, возник определенный хаос. В лагере V он оставил компас, а в лагере VI забыл фонарик – крайне серьезная оплошность, учитывая опыт 1922 года, когда Мэллори, Нортон, Морсхед и Сомервелл едва не погибли, спускаясь с горы в темноте. Если бы такую забывчивость проявил кто-то другой, это был бы повод забить тревогу, поскольку наверняка свидетельствовало бы о потере умственной концентрации вследствие высоты. Но для Мэллори такое поведение было типичным – его обычная рассеянность, а также желание поскорее отправиться в путь.

Выйдя из лагеря, оба альпиниста надели маски и общались с помощью жестов. Носить маску наверняка было мучительно для Ирвина, ведь лицо его так и не зажило. Маршрут восхождения пролегал по диагонали до Северо-восточного гребня. На отметке 8460 метров они отдохнули и оставили один баллон. Отсюда было два пути: по маршруту Нортона по кулуару или по гребню. Мэллори, разумеется, выбрал второй вариант.

Их путь должен был проходить по наклонным плитам песчаника и через Желтую ленту и вывести к Первой ступени, дальше гребень ведет ко Второй ступени – еще более грозному препятствию, вертикальной стене высотой более 30 метров. Как только обе ступени преодолены, путь к вершине относительно легок, проблемы могут возникнуть из-за усталости, большой высоты, холода и ветра.

Оделл хорошо выспался. Он проснулся в шесть утра и через два часа уже шел наверх с легким рюкзаком, в котором в основном были еда и питье для штурмовой двойки. Рассвет был отличным, но, когда Оделл поднялся на Северо-восточное плечо, с запада подошел туман. Небо за горизонтом оставалось светлым, и он надеялся, что на вершине не будет облаков. Оделл предположил, что Мэллори и Ирвин уже вышли, возможно, даже добрались до вершинной пирамиды. Если это так, значит, они нашли способ преодолеть две ступени, которые испугали Нортона и Сомервелла, либо обойти их.

Будучи абсолютно уверенным в силе и выносливости Ирвина и способностях Мэллори как альпиниста, Оделл не сильно торопился. Он чувствовал себя превосходно, несмотря на то что провел на огромной высоте много времени, и поэтому сошел с Плеча и стал подниматься по Северной стене, изучая геологию горы, огромное «разнообразие гнейсов», как он сообщал, «сильно измененные известняки и магматические интрузии светлых гранитовидных пород»[139]. Выше 7900 метров Оделл наткнулся на небольшую скалу высотой около 30 метров, которую мог легко обойти, но которая привлекла его возможностью проверить себя. Он успешно взобрался на скалу и едва ступил на вершину, как туман рассеялся, и неожиданно показался весь Северо-восточный гребень. То, что Оделл увидел или утверждал, что увидел, будет обсуждаться до конца его жизни, споры будут доходить до безумия – настолько сильного, что сам он со временем начнет сомневаться, уточнять и переосмысливать картину, развернувшуюся перед его глазами.

Однако в его дневнике нет ни малейшего намека на сомнение: «В 12:50 видел М. и И. на гребне у основания вершинной пирамиды». Спустя всего несколько дней в официальном экспедиционном отчете Оделл совершенно четко и недвусмысленно писал: «Внезапно облака разошлись, открыв гребень и вершину Эвереста, и я увидел крошечную черную точку, она выделялась на небольшом заснеженном участке под скальной ступенью на гребне. Эта точка двигалась. Вскоре я различил вторую черную точку, которая перемещалась вверх по снегу и догнала первую. Затем первая приблизилась к большой скальной ступени и вскоре появилась наверху ее; вторая сделала то же самое. Затем подошедшие облака скрыли это завораживающее зрелище».

«Есть только одно объяснение увиденному, – продолжал Оделл. – Мэллори и Ирвин торопились, насколько я мог видеть даже на таком большом расстоянии, поскольку, несомненно, понимали, что осталось немного времени, чтобы достичь вершины оттуда, где они находились, и успеть вернуться в лагерь VI к ночи. Место на гребне, о котором идет речь, – выдающаяся скальная ступень на небольшом расстоянии от основания вершинной пирамиды. Странно, что они так поздно добрались туда. Согласно графику Мэллори, они должны были оказаться в этой точке на несколько часов раньше, если бы стартовали из штурмового лагеря, как планировалось».

Оделл слез со своей скалы в некотором замешательстве. Он видел и верил в то, что Мэллори и Ирвин поднялись на Вторую ступень и продолжают восхождение. Но почему-то они сильно запаздывали, и это было опасно. Что стало причиной задержки, оставалось только гадать. Но если штурмовая двойка действительно преодолела Вторую ступень, как сообщил Оделл, то, несмотря на поздний час, еще было время добраться до вершины, если предположить, что альпинисты смогут набрать примерно 200 метров по вертикали, пока не зашло солнце.

Но предстоял еще спуск, именно это соображение заставило Оделла более не задерживаться. Погода теперь стремительно портилась, перепад давления был настолько резким и внезапным, что казалось, будто камни запели. Вскоре Оделл уже шел под воем ветра, который становился тем сильнее, чем выше он поднимался. Через час ему удалось добраться до шестого лагеря, к этому моменту видимость упала до нуля. Оделл влез в палатку и стал осматривать ее, ища записку или что-то, что указало бы на намерения Мэллори или объяснило, почему они так поздно вышли на штурм. В палатке он увидел только немного продуктов и кислородный баллон. Оделл предположил, что альпинисты спали с кислородом, в противном случае баллон находился бы снаружи. Разбросанные в беспорядке части регулятора наводили на мысль о ремонте. Не исключено, что Ирвин затащил аппарат внутрь, чтобы отрегулировать или починить его, и это стало причиной задержки.

Ткань палатки на ветру билась так сильно, будто кто-то стрелял из пулемета. Оделл прождал час. Затем, опасаясь, что Мэллори и Ирвин не могут найти лагерь, он вышел и поднялся примерно на 60 метров к гребню. Он кричал и звал, но ветер сразу уносил голос. Тогда Оделл укрылся за скальным выступом и снова стал ждать. Еще через час никто так и не появился, и стало понятно, что надо уходить. Начинало вечереть. Когда Оделл добрался до палатки, ветер ослаб. Шквал прошел, и закатный золотистый свет залил всю верхнюю часть горы. Оделл осмотрел вершинный гребень, уже темную Северную стену и Желтую ленту. Он увидел лишь свежевыпавший снег, который испарялся на глазах, – тонкую вуаль, поднимающуюся над массивом Эвереста.

Оделлу предстояло принять тяжелое решение. Инстинкт альпиниста подсказывал, что нужно остаться, чтобы помочь восходителям. Если бы только он взял с собой небольшую палатку! Поднять в шестой лагерь груз в 4,5 килограмма было ему вполне по силам. Но теперь выхода не было – в маленькой мидовской палатке три человека разместиться не могли. Мысль о том, что Мэллори и Ирвин могут не вернуться, была слишком страшной, Оделл просто не рассматривал такую возможность.

В 16:30 он положил компас Мэллори на видное место в палатке, закрыл ее и начал спуск, оглядываясь время от времени, но ни разу не увидел ни намека на движение на гребне. Придя в лагерь V в 18:15, Оделл не нашел причин задерживаться. Здесь не было ни еды, ни топлива, ни горелки. Дальше он шел вниз, глиссируя, и за полчаса спустился на Северное седло.

В четвертом лагере Хазард приготовил горячий суп и чай. Оделл проголодался и сильно устал. Он поделился с Хазардом только хорошими новостями. Погода то снова портилась, то улучшалась, это явно могло повлиять на скорость продвижения альпинистов, но Оделл был уверен, что Мэллори и Ирвин достигли вершины и скоро будет видно, как они триумфально спускаются в шестой лагерь. Они с Хазардом не спали всю ночь, по очереди дежуря и всматриваясь в темноту в ожидании света фонаря, свечи, магниевого факела. «Слабое свечение, которое после захода солнца охватило огромный темный горный массив над нами, вскоре угасло и сменилось лунным светом, отражавшимся от окрестных гор и ледника», – писал Оделл. Возможно, он думал, что свет Луны поможет, если вдруг с Мэллори и Ирвином что-то случилось.

Утром 8 июня Джон Ноэль сидел чуть выше лагеря III, направив телеобъектив на вершинную пирамиду менее чем в 5 километрах от него, как и просил в своей записке Мэллори. К восьми часам утра не было видно никакого движения. К десяти тучи закрыли гору, лишь иногда сквозь туман проступала вершина. К полудню облачность стала сплошной. Ноэль окоченел от холода, выбрался из орлиного гнезда, как он называл свой наблюдательный пост, и спустился в лагерь. В столовой он обнаружил Нортона, диктовавшего Джеффри Брюсу телеграмму для Times. По просьбе Нортона Сомервелл позже отправил еще одну телеграмму: «Ждем новостей о Мэллори и Ирвине, которые сегодня предпринимают новую попытку штурма, компенсируя бедный кислородом воздух у вершины искусственным кислородом. Это – главная трудность. Да поможет им джинн из стальной бутылки! Мы надеемся, что восхождение будет успешным, никто не заслуживает Эвереста больше, чем Мэллори – он один идет к вершине уже три года».

Это хорошие слова, но Сомервелл оставил при себе переживания за судьбу друга. Внешне все участники экспедиции в лагере III сохраняли спокойствие. «Глаза прикованы к горе, – писал Хингстон. – У Мэллори и Ирвина есть шанс добраться до вершины. Но сегодня очень плотная облачность, лишь изредка и очень ненадолго удается разглядеть сквозь туман вершинную пирамиду. То есть процесс восхождения мы не видим и можем только надеяться на лучшее. Пока никаких признаков, что они вернулись в четвертый лагерь. В любом случае, это последняя попытка, через несколько дней мы свернем высотные лагеря».

Единственным исключением был Нортон. По воспоминаниям Джона Ноэля, руководитель экспедиции весь день не мог усидеть на месте, «ходил взад-вперед перед палаткой, мало говорил, заметно переживал и, как мне кажется, уже смирился с худшим». В полдень Нортон приказал Хингстону собрать необходимые медикаменты и быть готовым к операции по оказанию помощи на Северном седле. Он продиктовал записку для Хазарда, находившегося в лагере IV, с резким выговором. «Пишу по поручению Нортона, – писал Брюс, – который все еще плохо видит. Он не может понять, почему вы вчера вечером отправили вниз всех, за исключением одного носильщика, ведь очевидно, что от двух человек будет мало толку, если на горе возникнут проблемы. Надо было оставить еще двух носильщиков наверху, пока последний сагиб не сойдет с горы, так как в случае снежной слепоты, обморожения, перелома и т. д. требуется по крайней мере три человека, чтобы спустить пострадавшего с Северного седла. Теперь относительно эвакуации лагерей: из лагеря IV не должна быть убрана ни одна вещь, которая может потребоваться. Главное, чтобы все ушли с горы в целости и сохранности».

К утру понедельника, 9 июня, прошло слишком много времени. Последний раз Оделл видел Мэллори и Ирвина в 12:50 предыдущего дня. Оставалось надеяться, что они каким-то образом смогли незаметно вернуться в шестой лагерь. Шансы пережить холодную ночевку выше по горе были минимальны, точнее, даже равны нулю. В 11 утра Нортон отправил записку на Северное седло, адресованную Оделлу: «По всей видимости, отсутствие сигнала от тебя говорит о беде». Он поручил не прекращать наблюдение за горой, особенно за участком гребня до лагеря VI, в течение всего дня, а после наступления темноты продолжать наблюдать еще два часа. Нортон подчеркнул, что никто не должен начинать спасательную операцию, если не будет уверенности, что не удастся вернуться в четвертый лагерь в тот же день. Оделл должен был оставаться на месте до 16:00 следующего дня. «Пишу это главным образом для того, чтобы ты определился с временными рамками. Главное – не рисковать более ни одной жизнью, неважно, британца или тибетца, ради призрачного шанса. Ты сейчас обладаешь всей полнотой информации там, наверху, поэтому действуй в указанных пределах по своему усмотрению. Тебе сейчас тяжелее всего, старина, сочувствую. Прошу прощения за кривой почерк, я отморозил большой палец», – говорилось в записке Нортона.

Ноэль установил телеобъектив в центре лагеря, и весь день люди наблюдали за верхними склонами Эвереста, сменяя друг друга. Носильщик с запиской Нортона Оделлу не успел подняться на Седло – наблюдатели увидели, как три фигуры вышли из четвертого лагеря и отправились вверх по склону.

Оделл и Хазард встали еще до рассвета и начали осматривать гребень в бинокль Ирвина. Теперь уже они опасались самого худшего. Ранее участники договорились использовать условные сигналы: свет фонаря ночью и выкладывание фигур из спальников днем. Не дождавшись указаний Нортона, Оделл с двумя носильщиками, Ньимой и Мингмой, отправился в пятый лагерь в 12:10 и прибыл туда в 15:25, они поднимались поразительно быстро, набирая порядка 180 метров высоты в час. В палатке все было точно так, как, уходя, оставил Оделл. Теперь все зависело от того, что они увидят на рассвете. «По-прежнему никаких вестей от Мэллори и Ирвина, – записал Оделл в дневнике. – Единственные наши надежды на шестой лагерь, хотя отсутствие сигналов оттуда в начале дня… В общем, перспективы самые мрачные».

Хингстон описал напряжение, царившее в тот вечер в третьем лагере: «Очень тревожный день. Новостей нет. Мэллори и Ирвин должны были прийти в четвертый лагерь сегодня утром, это самое позднее, но пока ничего. Погода ухудшается: большую часть дня Эверест в облаках, и налицо все признаки сильного ветра наверху. Все говорит о гибели, это станет катастрофой. У Нортона те же мысли. Он отправил записку Оделлу на Седло с указанием сделать все возможное, но не хочет привлекать к поискам больше людей, так как, похоже, вот-вот ударит муссон».

Нортон, Брюс, Хингстон и Ноэль топтались либо сидели возле палатки, которая служила столовой. Ноэль писал: «Время от времени мы обращались к шерпам, смотревшим на гору в телескоп: “Кутч декта?” – “Вы что-нибудь видите?” Они поворачивались каждый раз, качая головами: “Кутч нахин, сагиб” – “Ничего нет”. Прошло уже двое суток, и надежда угасала с каждым часом». Во второй половине дня из второго лагеря спустился Шеббер с командой шерпов, готовый снимать высотные лагеря.

В пятом лагере бушевала непогода. «Очень холодно, – писал Оделл, – плюс сильный ветер». Он лежал в палатке, полностью одетый, в двух спальниках и беспрерывно дрожал всю ночь, так и не заснув. Он с содроганием думал о том, что чувствуют люди, оставшиеся на горе без укрытия. К утру Ньима и Мингма очень ослабли от холода и воздействия высоты, и Оделл отправил их в четвертый лагерь с запиской для Хазарда, в которой говорилось, что он поднимется в шестой лагерь и вернется на Северное седло вечером. Оделлу удалось добраться до штурмового лагеря вскоре после 11 утра. Он испытал глубокое отчаяние, увидев, что в палатке никого нет, а вещи остались, как были, – небольшой запас продуктов не тронут, тут же кислородный баллон и разобранный редуктор, а в углу на видном месте – компас Мэллори. Оделл понял, что все кончено, но не мог с этим смириться. Он пошел вверх и кричал около двух часов. Его крики эхом отражались от камней, а ответа не было.

«Верхние склоны высочайшей горы, – писал он впоследствии, – пожалуй, самое отдаленное и наименее гостеприимное место на Земле, и это впечатление усиливается, когда мгла скрывает черты Эвереста, шторм налетает на его жестокое лицо, а ты пытаешься найти пропавших друзей. Промучившись почти два часа в тщетных поисках хоть какого-то следа, я понял, что шансы найти что-нибудь на таком огромном пространстве крайне малы, а чтобы обследовать большую площадь, придется организовать поисковую группу».

В конце концов Оделл повернулся спиной к гребню и стал медленно спускаться обратно к палатке. «С огромным трудом я вытащил два спальных мешка и по обрывистым скалам поднялся к заснеженному участку на почти отвесной скале… Потребовались все силы, чтобы вырубить ступеньки на крутом склоне, а затем удерживать спальники на месте – так сильно бушевал ветер», – писал он позднее. В 14:10 Хазард, находившийся на Северном седле более чем на 1200 метров ниже, увидел сигнал – темную букву «Т» на фоне снега. Это означало: «Следов нет, надежды нет, жду указаний».

Пять минут спустя Хазард передал информацию в третий лагерь, используя шесть одеял, которые с помощью носильщиков сложил в форме креста на снегу – сообщение о гибели. Ноэль, сидевший в тот момент у телескопа, первым заметил крест. Джеффри Брюс увидел, как Ноэль застыл, припав глазом к окуляру, и спросил, на что он смотрит. Ноэль не мог вымолвить ни слова. «Мы оба смотрели вновь и вновь, – вспоминал он позднее, – и пытались как-то иначе проинтерпретировать сигнал, но ничего не получалось». Наконец они позвали Нортона… Начальник экспедиции несколько минут молча сидел и не мог решиться, но затем отдал приказ – разложить три ряда одеял в ответ: «Прекратить поиски. Возвращайтесь как можно скорее». Хазард подтвердил получение, убрав разложенные на снегу одеяла. Затем он подал сигнал Оделлу: «Возвращайся».

Оделл забрал компас Мэллори и кислородный баллон – доказательство того, что его молодой протеже Сэнди Ирвин до последнего оставался верен своей миссии, – и закрыл вход в палатку. Последняя запись в его дневнике в тот день гласила: «Ни следа. Оставил немного продуктов в палатке, закрыл ее и отправился вниз под сильным ветром, не задерживаясь в пятом лагере».

Впоследствии Оделл писал о своем долгом и печальном спуске на Северное седло: «Я смотрел на могучую вершину, возвышавшуюся надо мной, которая то открывалась, то снова пряталась в облака. Казалось, она с холодным безразличием взирает на меня, ничтожного человека, и насмешливо кричит в порывах ветра на просьбу выдать тайну исчезновения моих друзей. Какое право мы имеем заходить так высоко в священные владения Великой Богини? Если это действительно священная земля Джомолунгмы, то не осквернили ли мы ее? Не оскверняю ли я ее сейчас?

И все же, когда я снова взглянул вверх, казалось, другое настроение стало проступать в ее завораживающих чертах. Я ощущал нечто притягательное в этом присутствии. Я был почти очарован и понял, что ни один настоящий альпинист не сможет устоять перед нею. Тот, кто подойдет слишком близко, будет увлечен и захвачен и пойдет дальше, не обращая внимания на препятствия, в стремлении достичь самого священного и самого высокого – абсолюта. Мои друзья, должно быть, тоже подпали под эти чары, иначе почему они так задержались? Пытаясь справиться с этими чувствами, я отвел взгляд и посмотрел на Северное седло далеко внизу и вдруг осознал, что люди там с нетерпением ждут моего возвращения и жаждут услышать последние новости. Чем я мог оправдать желание остаться здесь еще на ночь и продолжить поиски на следующий день? И какова надежда найти кого-то? В глубоких раздумьях я начал долгий спуск».

Оделл благополучно добрался до лагеря IV к началу вечера, в палатке его ждали Хазард, Ньима и Мингма. На следующее утро, 11 июня, оставив палатки и все снаряжение, группа отправилась вниз. С собой альпинисты взяли только личные вещи пропавших товарищей. Внизу было очень тепло, вспоминал Хазард, порядка 30 градусов, но вверху сильный ветер гнал облака, срывая снежные флаги со всего гребня Джомолунгмы.

Нортон приказал эвакуировать третий лагерь. Сам он, Брюс и Ноэль ушли еще днем, как только стала ясна судьба Мэллори и Ирвина. Не имело смысла заниматься поисками тел. Сомервелл с Битэмом уже находились в базовом лагере. Хингстон остался в лагере III ждать Оделла и Хазарда. Он в тот момент смотрел на происходящее исключительно с точки зрения врача: «Всем очень нужен отдых, нет необходимости оставаться в третьем лагере. Я не буду жалеть, что ухожу отсюда, хотя хотелось бы спускаться при более счастливых обстоятельствах. Эверест – опаснейшая гора, за три экспедиции погибли 12 человек. Вполне возможно, что Мэллори и Ирвин побывали на вершине, последний раз Оделл видел их примерно в 240 метрах от нее, и они упорно шли к цели. Но мы уже порядочно намучились. Никто не в состоянии больше оставаться здесь и тем более предпринимать новые попытки. Все сильно сдали. Нужно спуститься как можно ниже и восстановить силы там, где много зелени и кислорода».

Пока Оделл и Хазард спускались из четвертого лагеря, Шеббер прибыл в лагерь III с 28 носильщиками и приказом свернуть его. В 13:00, взяв с собой лишь самое необходимое, колонна носильщиков и сагибов направилась вниз по леднику Восточный Ронгбук. «Это был прекрасный спуск, – писал Хингстон, – по фантастическому лабиринту ледовых нагромождений, который я уже описывал. Кули несли тяжелые грузы с легкостью и радостью, так как мы теперь уходили с горы».

Запись в дневнике Оделла за четверг, 12 июня, гласит: «Прекрасное утро. Вышли из лагеря II в 9:30 с Хингстоном и Шеббером, получилась отличная прогулка по хорошей моренной тропе. Пообедали в первом лагере и продолжили путь в базовый по верхней морене, повсюду красивые весенние альпийские цветы».

Сделанное Оделлом на высоте иначе как подвигом не назовешь. С 31 мая, когда Нортон собрал людей для третьего штурма, Оделл трижды поднимался от подножия Северного седла в лагерь IV на высоте 7010 метров. Из четвертого лагеря он один раз поднялся в лагерь V (7711 метров), а из лагеря IV в лагерь VI (8168 метров) дважды в течение четырех дней подряд. За 12 дней только одну ночь он спал ниже отметки 7 километров. Таким образом, почти две недели Оделл прожил на высоте, на которой, по утверждениям ученых того времени, можно было находиться очень недолго. Его наградой, как напишет Нортон в последней телеграмме, стало то, что он последним увидел своих друзей, «шедших к вершине». По словам Хингстона, Оделл был убежден, что Мэллори и Ирвин взошли на Эверест и погибли уже на спуске. Хингстон отмечал, что это лишь предположение, но оно полностью удовлетворяло Оделла, который никогда не сомневался в том, что альпинисты достигли цели. Но теперь они были мертвы, и, когда он уходил с горы, больше не о чем было говорить или думать.

Сомервелл с трудом принял новость об исчезновении штурмовой двойки: «Мэллори, мой друг и напарник по восхождениям, близкий мне по духу, мертв? Не могу в это поверить». Позднее Сомервелл добавил, что возможны лишь два варианта: «Несчастный случай или наступление ночи. Это ужасно. Но вряд ли существует более достойная смерть, чем при достижении высочайшей цели, а Эверест – лучший памятник в мире».

Оделл, так же как и Хингстон, чувствовал облегчение, уйдя с горы. Он писал 12 июня: «Какая роскошь – стул, на котором можно сидеть, и походная кровать, в которой можно выспаться». На следующее утро Нортон попросил Оделла разобрать личные вещи погибших и отсортировать, что следует вернуть родственникам, а что сжечь. Запись в дневнике Оделла гласит: «Прекрасная ночь в постели и первая ванна за месяц. Прекрасный день. Большую часть дня разбирал вещи Мэллори и Ирвина, остальные делали мемориал в память о жертвах трех экспедиций. Ноэль, как всегда, фотографировал».

Пока Сомервелл и Битэм складывали огромный каменный чортен и вырезали на камнях отвертками имена погибших, Нортон занимался телеграммами. Самые срочные отправлялись по телеграфу в зашифрованном виде: «Obterras London – Mallory Irvine Nove Remainder Alcedo – Norton Rongbuk»[140]. Это сообщение было отправлено из Пхари 19 июня в 16:50. К утру субботы, 21 июня, весь Лондон уже знал, что Джордж Мэллори погиб 8 июня, за десять дней до своего 38-го дня рождения, вместе с напарником Эндрю Ирвином.

В базовом лагере Нортон приказал Хингстону провести медосмотр всех участников. Их состояние соответствовало ожиданиям. «О возобновлении восхождения не могло быть и речи, – писал позже Нортон. – По моей просьбе Хингстон осмотрел людей, и выяснилось, что у всех, кто долго находился выше лагеря IV, увеличено сердце… Он предупредил, что дальнейшие нагрузки на большой высоте могут привести к серьезным проблемам».

13 июня Нортон отправил две новые телеграммы в Лондон. Первая – Комитету Эвереста: «Попытки восхождения в этом году завершены. Прилагаю медицинское заключение по 6 уцелевшим альпинистам. Все полностью выбыли из строя, то же касается высотных носильщиков». Вторая телеграмма была адресована лично Янгхазбенду и Хинксу: «Боюсь, мы ни в чем не достигли успеха, нет доказательств восхождения на вершину – оно под вопросом. Мэллори и Ирвин погибли, также умерли двое носильщиков».

В воскресенье, 15 июня, Нортон приказал уничтожить ненужные остатки припасов и снаряжение. В конце дня альпинисты и носильщики собрались у чортена. Это был необычный памятник: квадратное основание из камней высотой в метр, на котором возвышалась пирамида из небольших валунов в рост человека. На камнях были начертаны имена погибших: «1921 – Келлас», «1922 – Тханкей, Сангей, Темба, Лхакпа, Пасанг Намгьен, Норбу, Пема», «1924 – Мэллори, Ирвин, Шамшерпун и Манбахадур». Чортен стоял на открытой морене на фоне Северной стены Эвереста.

В тот вечер несколько британцев посетили монастырь Ронгбук, аккуратно пройдя в молитвенный зал во время службы. Битэм позже писал: «До этого мы не испытывали к ламам, их образу жизни и всему, что с ними связано, ничего, кроме отвращения. Поэтому вряд можно было ожидать каких-то перемен. И все же следует признать, что это оказалась одна из самых впечатляющих и одна из самых трогательных служб, которые мне доводилось видеть. Возможно, все дело в неожиданности происходящего и особенно в глубокой преданности верующих. В любом случае это все воздействовало на наши зрение и слух, но не на сознание, поскольку мы не понимали ни слова. Мы инстинктивно чувствовали искренние молитвы монахов. В помещении царил полумрак, и сначала ничего нельзя было разглядеть, но по мере того, как глаза привыкали, перед нами открывались ряды лам, неподвижно сидящих на полу, словно статуи. Виднелись только их бесстрастные лица, они произносили глубокие гортанные молитвы, а тела, облаченные в темно-красные одеяния, оставались почти неразличимыми. Лучи света, проникавшие в зал, освещали лица идолов-будд и терялись в лабиринте старых шелковых хоругвей, спускавшихся с потолка почти до самого низа. Звучала музыка – множество больших барабанов, цимбал и деревянных дудок, и, когда мелодия доходила до крещендо, воздух начинал вибрировать, словно играл орган. В перерывах мальчики-послушники разносили чай, затем богослужение возобновлялось».

В понедельник, 16 июня, экспедиция покинула Ронгбук. «Наш печальный маленький отряд отправился назад через Тибет, – писал Нортон. – Мы приняли потерю товарищей так же, как все наше поколение принимало гибель сослуживцев в Великую войну, без болезненных размышлений о безвозвратном. Но трагедию чувствовал каждый. На войне, как и здесь, смерть забрала лучших».

На ночь экспедиция разбила лагерь у реки Дзакар-Чу, на холме на высоте 5486 метров с видом на долину Ронгбук и Северную стену Эвереста. Один из участников выглянул из палатки и сказал за всех: «Вся сцена, на которой наше приключение несколько затянулось, раскрылась перед нами, подобно карте, и купалась в мягком свете полной луны. И что это за странный свет! Днем мы видим все сугубо земным, мирским, а лунный свет, кажется, заставляет прозревать нечто вечное и придает увиденному налет сверхъестественного. В ту ночь, глядя на Эверест, легко получилось осознать, что цена жизни – смерть, и что, если настало время расплаты, не имеет особого значения, в какой момент это произойдет. Где-то наверху, в бескрайней пустыне льда и скал, остались два человека. Еще вчера они участвовали в великой игре, исполняя желание всей жизни, играли с полной самоотдачей, изо всех сил, со всем мужеством и волей. Сегодня все закончилось, и они ушли, не познав распада и тления. Может ли кто-нибудь желать лучшего конца?

Телеграмму полковника Нортона о гибели Мэллори и Ирвина за 8 дней доставили до Пхари, оттуда она за 8 часов обогнула земной шар и попала в Лондон. Артур Хинкс во второй половине дня в четверг, 19 июня, вернулся в свой кабинет в Королевском географическом обществе довольно поздно после затянувшегося обеда в клубе. С момента последнего сообщения от Нортона 26 мая, написанного накануне третьего штурма, от экспедиции более не поступало вестей. Хинкс с нетерпением вскрыл конверт, предвкушая увидеть фразу «Voiceful Lud benighted Charles» – заранее придуманный шифр, означающий, что вершина Эвереста достигнута. Вместо этого его взгляд упал на девять слов, и Хинкс сразу понял, что экспедиция закончилась катастрофой.

Он сразу сообщил новость редактору Times, но почти сутки скрывал ее от родных. Мать Сэнди Ирвина и два его младших брата находились в своем коттедже в Уэльсе, отец был дома, в Биркенхеде. Телеграмма от Хинкса поступила около 7 вечера в пятницу. Текст гласил: «Комитет глубоким сожалением получил плохие новости экспедиции Эверест. Нортон телеграфировал: ваш сын и Мэллори погибли последнем выходе, остальные возвращаются. Комитет выражает искренние соболезнования. Хинкс».

Рут Мэллори получила почти такой же текст, был изменен только порядок имен, Хинкс также скрыл от нее, что узнал о случившемся днем ранее. Телеграмму доставили Рут в 19:45. Но журналист из Times добрался туда первым. Редактор хотел избавить Рут от шока – чтобы она узнала о смерти мужа не из утренней газеты. Получив известие, Рут не могла оставаться дома, а вышла ненадолго на улицу с несколькими друзьями. Вернувшись, она села на свою постель, позвала детей и рассказала им о случившемся, ничего не утаивая. Укрывшись одеялом, они «все вместе плакали».

Несмотря на попытки Королевского географического общества, Хинкса и Times избежать утечки информации, первые новости появились в Westminster Gazette тем же вечером. На следующее утро, в субботу, Times опубликовала на первой полосе эксклюзивный материал: «Трагедия на Эвересте, два альпиниста погибли, судьба мистера Мэллори и мистера Ирвина». К полудню в заголовках газет по всей стране вновь стал доминировать язык войны. «Мэллори и Ирвин погибли во время последнего штурма», – писала газета Daily Graphic. «Мрачная трагедия», – вторила Sphere. «Борьба с Эверестом», «Триумф, омраченный смертью», «Битва с Эверестом: огромная плата за гору» и так далее. Некрологи шли вместе с новостями, они были подготовлены заранее. «Я давно чувствовал, что этим кончится, – писал Джеффри Кейнс в письме соболезнования Рут, – но от этого не легче».

В понедельник, 23 июня, в Times появилось официальное послание короля, в котором выражалась поддержка семьям и отдавалось должное героическим усилиям «двух доблестных исследователей». Во вторник студенты и преподаватели Кембриджа собрались в часовне колледжа Магдалины, на церемонию поминовения из Лондона прибыли Янгхазбенд, Хинкс и Спенсер. Два дня спустя епископ Честерский провел службу в церкви Святого Иоанна в Биркенхеде, на которой присутствовали семьи Мэллори и Ирвина. Скорбела вся империя. «Мы ошеломлены, – писал Хинкс Нортону 26 июня, – количеством телеграмм соболезнования – написал король, пишут географические общества и альпинистские клубы по всему миру и множество простых людей. Газеты наперебой отдают должное Мэллори и Ирвину».

Сразу после трагедии Нортон решил пресечь досужие домыслы. На собрании в базовом лагере 12 июня он вместе с Сомервеллом, Брюсом, Хазардом, Битэмом, Ноэлем и Шеббером договорился придерживаться версии о том, что оба альпиниста, идя в связке, сорвались и упали. Один лишь Оделл стоял на своем, утверждая, что Мэллори и Ирвин погибли от истощения, возможно, в результате холодной ночевки где-то выше лагеря VI. Это было маловероятно, но давало надежду Оделлу. Он чувствовал себя ответственным за судьбу Ирвина. Вернувшись в Лондон в сентябре, Оделл лишь день побыл дома и отправился в Биркенхед, чтобы навестить родителей Сэнди и принести им утешительную мысль о том, что их юный сын не лежит разбитый и окровавленный на камнях ледника Ронгбук, но что он ушел безболезненно, заснув от холода, как и его напарник по связке. Утешение горя – милосердие, не требующее правды.

Что касается вершины, тут можно было только гадать. Нортон и Сомервелл намеренно не пошли по гребню, а выбрали путь по кулуару, чтобы избежать Второй ступени. Оделл находился на 600 метров ниже Мэллори и Ирвина, когда видел их в последний раз. Они исчезли, унеся с собой эту тайну.

И вот, как и на войне, выжившие отправились дальше от монастыря Ронгбук. Ноэль – в Дарджилинг – работать над вторым фильмом об Эвересте, Хазард – на ледник Западный Ронгбук для завершения картографической работы с геодезистом-гуркхом Хари Сингхом Тхапой, Нортон и участники – в долину Ронгшар, чтобы восстановить силы перед долгой дорогой домой. «Я очень переживаю потерю Мэллори и Ирвина. Жаль, что мы так и не узнаем, удалось им или нет дойти до конца».

Для Сиднея Спенсера и членов Альпийского клуба такая неопределенность была невыносима, учитывая, какие понесены потери и сколько было сделано. 5 июля Times опубликовала сообщение от Нортона и Оделла от 14 июня – первый отчет, присланный из Ронгбука после трагедии. «Мы уходим с тяжелым сердцем, потому что невозможно установить, достигли ли погибшие альпинисты вершины», – писал Нортон. Именно эта неизвестность позволила редактору Times выпустить статью под заголовком «Эверест, последнее восхождение. Надежды на достижение вершины». Оделл пошел гораздо дальше Нортона: «Был ли взят Эверест? – вопрошал он. – Это навсегда останется загадкой». Но затем он добавил: «Учитывая все обстоятельства и место, где видели в последний раз Мэллори и Ирвина, я лично придерживаюсь мнения, что они побывали на вершине».

Оделл дал людям то, что они хотели услышать, но интересен его выбор языковых средств. Он не сказал прямо, что альпинисты достигли вершины, а лишь выразил уверенность, что они должны были это сделать. Это совпадало с настроением общественности. «В нашей стране, – говорилось в редакционной статье Times, – которая самим существованием обязана отважному духу своих сыновей, нет места для сомнений». Мэллори и Ирвин буквально стали «выше всего на свете» и смотрели на мир «с почти божественной точки зрения». Мэллори, как признавал Нортон, не был простым смертным. «Дух этого человека, – говорил полковник, – сделал его великим альпинистом; в нем горел огонь, заставлявший его душу быть выше слабостей плоти, он жил на нервах… Покорение горы стало для него идеей-фикс, и месяцами напролет он отдавал ей все свое время и энергию». Мэллори и Ирвин просто не могли погибнуть, не победив, это было немыслимо.

Даже когда оставшиеся участники экспедиции возвращались в Индию, и с ними еще не было связи, и они еще никому не рассказали свои истории, ведущие представители британского альпинизма выступили в защиту чести Мэллори, убежденные в том, что вершина достигнута. 11 июля генерал Брюс письменно поддержал «весьма разумное мнение Оделла, что вершина взята и что М. и И. нашли свою смерть на обратном пути, вероятно, в темноте… Это ужасно, это невыносимо, но прекрасно». Неделю спустя Мартин Конвей утверждал в Times, что гибель альпинистов сама по себе является доказательством успешного восхождения, так как в противном случае они бы вовремя повернули назад и добрались бы до штурмового лагеря.

«Любому альпинисту очевидно, что они взошли, – говорил Том Лонгстафф Хинксу. – Ждать от этой двойки, что они будут рассчитывать время и шансы на возвращение, когда цель в пределах досягаемости… Ничто не могло остановить их». Фрэнсис Янгхазбенд обратился к метафизике. Эверест, по его словам, апофеоз, наисложнейшая цель, недоступная большинству смертных. Нортон считал, что альпинисты могли противопоставить Эвересту только «человеческий дух». Этого, по его мнению, достаточно: «Из двух альтернатив – сдаться в третий раз или умереть – вторая для Мэллори, вероятно, оказалась более легкой. Агония возвращения была бы больше, чем он, как человек, как альпинист и как художник, мог вынести». Джеффри Янг, находившийся во Франции, когда пришла новость о случившемся, высказался так: «Любому альпинисту трудно повернуть назад, если цель близка. Для Мэллори преодолеть эту единственную трудность было невозможно. Мое мнение, что несчастный случай произошел на пути вниз и вершина покорена, потому что иначе Мэллори не был бы Мэллори».

В некрологе, опубликованном в Nation and Athenaeum 5 июля, Джеффри Янг начал создавать из Мэллори миф: «С детства он принадлежал горам, как пламя принадлежит огню… В этом последнем потрясающем броске в неизвестность захватывает сама цель – абсолют, радостность и отчаянность попытки, а также смелость и выносливость участников. Это дух настоящего благородного приключения, пламя устремлений, возносящееся выше самой высокой горы. Как бы ни закончилось великое состязание, мы знаем, что этот огонь горел до последнего. Джордж Мэллори – рыцарь Круглого стола сэр Галахад для своих друзей – вернул горам вдохновенную и наполненную жизнь. Величайшая гора на Земле – памятник чистому и редкому свойству человеческой натуры. Пока есть сердца, неравнодушные к героическим историям, безжалостный Эверест – страшный для нас – останется для них горой прекрасной памяти».

Рут Мэллори была тронута словами самого близкого друга, человека, которого они с Джорджем глубоко любили и которым восхищались. Но некрологи и письма с соболезнованиями не могли смягчить боль. Ее горе было огромно и неутешно. Все альпинисты на Эвересте, «каждый из них», отметила она в ответном письме Хинксу, были «невероятными героями». Однако Рут мало интересовали разговоры о завоеваниях и самопожертвовании, благородстве и посмертной чести. Ее поколение видело все это слишком много. Как печально заметила одна из современниц Рут: «К концу 1916 года все юноши, с которыми мне довелось танцевать, были мертвы».

1 июля, в годовщину начала сражения на Сомме, Рут получила от Джеффри Янга письмо – первое письмо с тех пор, как он узнал о трагедии. Янг писал о «боли, что делает безучастной ко всему», признавая, что его печаль может быть «лишь тенью вашей, потому что вас с Джорджем невозможно помыслить отдельно». Он назвал Мэллори в своей надгробной речи «волшебным и авантюрным духом молодости, появившимся в этом мире в образе человека».

Рут ответила так: «Мне нетрудно поверить, что дух Джорджа готов к новой жизни, его путь к ней получился очень красивым. Не думаю, что эта боль имеет большое значение. У меня всегда было и всегда будет больше радости, чем ожидаю. Разве не странно, что важнее всего осознать правильность происходящего? Тогда приходит покой».

Через несколько дней Рут отправила Янгу полную горя записку: «Я знаю, что Джордж не хотел погибнуть. Не думаю, что его смерть заставит меня гордиться им. Только его жизнь я любила и люблю… Добрался он до вершины или нет, выжил или умер – все это не имеет значения для моего восхищения им… О Джеффри, если бы только это не случилось! Это так легко могло не случиться».

В 1939 году Рут счастливо вышла замуж, однако время от времени она уединялась в саду с антологией «Дух человека» и читала стихи, которые Джордж шептал на Эвересте холодными вечерами, когда все его мысли были о доме. Она растила своих детей не в тени мифического отца, а в духе, в котором жил он: свободном, раскрепощенном и открытом всем возможностям. Рут умерла от рака в 1942 году[141], когда младший брат Джорджа, Траффорд, командующий соединением истребительной авиации, организовал воздушную атаку, благодаря которой в том числе в конце концов с опозданием на целое поколение удалось поставить Германию на колени. Как и Рут, Траффорд не пережил Вторую мировую. На пути в Индию в 1944 году его самолет разбился в бурю во Французских Альпах. Траффорда похоронили в Ле-Ривьер-д’Аллемон – в тени тех самых гор, которые так очаровывали Джорджа Мэллори в годы их юности.

Личное горе затмил национальный траур 17 октября 1924 года, когда король Георг V и принц Уэльский, герцог Йоркский и герцог Коннаутский присоединились к толпе скорбящих в соборе Святого Павла во время службы в память о Мэллори и Ирвине. Это первый и единственный случай в истории Великобритании, когда альпинисты удостоились такой чести. Епископ Честерский произнес надгробную речь, сделав последний взгляд Оделла на уходящих к вершине альпинистов коллективным видением: «Вы в последний раз видите этих людей, и вопрос, достигли ли они цели, все еще без ответа. Безжалостная гора молчит. Но когда-нибудь вопрос решится. Однако это последнее восхождение и страшная и великая загадка значат больше, чем просто попытка подняться на гору, пусть даже самую высокую в мире».

Вечером того же дня лорд Рональдcей председательствовал на совместном заседании Королевского географического общества и Альпийского клуба, которое состоялось в Альберт-холле. На нем присутствовали многие ведущие фигуры эверестовской эпопеи: Фрэнсис Янгхазбенд, Артур Хинкс, Чарльз Брюс, Дуглас Фрешфилд, Норман Колли, Сидней Спенсер, а также Александр Уолластон, Александр Херон, Том Лонгстафф, Эдвард Стратт, Эдвард Нортон, Джеффри Брюс, Джон Финч, Ричард Хингстон, Бентли Битэм, Джон Хазард и Ноэль Оделл.

Нортон сказал о Мэллори: «Смерть лишила нас верного друга, великого альпиниста и мужественного джентльмена». Оделл вспомнил холодное безразличие горы, дикий вой ветра, когда он спускался к Северному седлу, зная, что его друзья погибли. Муссон, сказал он, начался в день, когда экспедиция уходила из долины Ронгбук. «Тень Северной стены Эвереста, – писал Хингстон в тот вечер, – выглядела еще более огромной, более величественной и более неприступной, когда мы повернулись к ней спиной… Кто знает, когда будет предпринята следующая атака на гору».

Этот вопрос оставался открытым. Поначалу Комитет Эвереста продолжал работать так же, как и после двух предыдущих экспедиций. Через неделю после поминальной службы в церкви Святого Павла Оделл выступил с рассказом о восхождении в Квинс-холле. Сомервелл, которого Хинкс и Джон Бакен назвали новой восходящей звездой, вскоре читал по три лекции в день – сначала в Лондоне, а затем предпринял турне по всей стране. Его заработок составил около 700 фунтов, на эти деньги он купил рентгеновский аппарат для своей больницы на юге Индии. Разумеется, большие надежды возлагались на фильм Джона Ноэля «Epic of Everest», посвященный восхождению, премьеру запланировали на 8 декабря в лондонском театре New Scala.

С момента основания компании Explorer Films, зарегистрированной в канун Рождества 1923 года, Джон Ноэль постоянно нервничал. После первоначального выпуска всего 200 акций по фунту за штуку компания пошла в рост, интерес к ней подпитывался обещанием отправки третьей экспедиции на Эверест. К февралю 1924 года доля Ноэля составляла 350 привилегированных и 5142 обыкновенных акций. Он сообщал в письме генералу Брюсу, что хочет сделать фильм, который мог бы конкурировать с любой голливудской кинолентой. Это были серьезные амбиции. Фильм 1922 года «Climbing Mount Everest» имел скромный успех. В 1924 году Ноэль и его инвесторы вложили в производство 8 тысяч фунтов – целое небольшое состояние. Однако многое могло пойти не так. Ноэль подгонял Сомервелла, чтобы тот написал быстрее партитуру для фильма, ничего нельзя было поделать с отсутствием кадров из высотных лагерей, еще одним минусом стало отсутствие главной героини, так как женщины в экспедиции не участвовали. Изначально Ноэль задумал снять два кино: сагу о восхождении на Эверест и грандиозный фильм-путешествие об экзотическом Тибете. Но в конце концов эти довольно разные темы пришлось объединить в одну. Напряжение нарастало. Ноэль еще на старте проекта понимал, что только нечто, не имеющее аналогов в документалистике, «будет востребовано зрителями и окупит затраты на производство, то есть фактически успех фильма зависит от того, покорят ли гору».

Смерть Мэллори и Ирвина заставила режиссера переосмыслить сюжет. Пришлось отказаться от героического триумфа в пользу возвышенной трагедии. Чтобы отвлечь зрителей от провала экспедиции, Ноэль решил создать большое театральное действо. Он нанял известного постановщика, превратил сцену New Scala в тибетский двор с нарисованными на заднем плане гималайскими вершинами, сверкающими в призрачном полумраке. С началом спектакля свет гас, открывались двери храма, занавес поднимался, представляя зрителю драму из другого мира. Для большей достоверности Ноэль попросил Джона Макдональда организовать приезд из Гьянцзе семи тибетских монахов со всеми ритуальными принадлежностями – цимбалами, медными рожками, колокольчиками, трубами из бедренных костей и барабанами из человеческих черепов. Монахи, по замыслу Ноэля, должны были гастролировать вместе с фильмом, исполняя перед каждым показом увертюру из религиозной музыки и танцев, задавая настроение, как выразился режиссер, за счет «большой дозы местного колорита».

Прибытие «семи лам» из Индии не прошло незамеченным газетами, которые наперебой старались дать интригующие заголовки. В частности, газета Daily Sketch озаглавила свои заметки следующим образом: «Высшие сановники тибетской церкви в Лондоне», «Лама танцует на сцене», «Музыка из черепов». В ночь премьеры на Лондон опустился густой туман, дымка просочилась и в театр и едва не сорвала дебют. Вернувшись домой после премьеры, Джон Ноэль и его жена чудом не умерли из-за утечки газа на кухне.

Но вскоре дела пошли в гору: сначала поступили положительные рецензии от Kinematograph Weekly и Bioscope – самых крупных британских изданий в сфере киноиндустрии, затем хорошие отзывы написали все ежедневные газеты. Беспокойство Ноэля относительно отсутствия главной героини и, как следствие, любовной составляющей оказалось необоснованным. Газета Weekly Dispatch назвала гору «главной леди», а фильм стал «историей страстной борьбы человека за покорение жестокой девы снегов». Позднее лента демонстрировалась не только во всей Великобритании, но и в Германии, Канаде и США. На Американском континенте фильм в итоге посмотрели более миллиона человек. Проект Ноэля окупился с лихвой, но успех фильма стал причиной крушения всех надежд на новые экспедиции на Эверест в ближайшие годы.

Постановка не могла не привлечь внимания тибетского правительства, которое заявило дипломатический протест, посчитав фильм оскорблением культуры и религии Тибета. Лхасским аристократам очень не понравились сцены, где тибетцы вычесывают у своих детей вшей и едят их. Кроме того, семь монахов отправились за границу без разрешения настоятеля, чтобы исполнять религиозные ритуалы на развлекательном шоу. Это особенно возмутило консервативные монашеские фракции, которые в то время имели большой вес в тибетской столице. Ноэль рекламировал свой фильм так, словно снял его в фантастической таинственной стране, живущей вне времени. На самом деле Тибет в 1924 году был на пороге революции, и судьба государства висела на волоске.

В центре дипломатических передряг оказался старый напарник Морсхеда по исследованиям Фредерик Бейли – военный, дипломат и шпион, сменивший Чарльза Белла на посту политического агента в Сиккиме в 1921 году. Если Белл терпел экспедиции на Эверест, то Бейли считал их опасными провокациями, угрожавшими ключевой британской инициативе в Тибете – модернизации страны для противодействия устремлениям Китая и России. Далай-ламе XIII, понимавшему необходимость модернизации, противостояло высшее духовенство, не желавшее и европейского присутствия в Лхасе, и британских экспедиций, которые беспокоили божеств и развращали простой народ. Ситуация в Лхасе была очень напряженной, ходили слухи о возможном свержении Далай-ламы, что, несомненно, поставило бы под удар британские интересы в регионе.

В июне 1924 года, когда Нортон и Мэллори планировали последний штурм Эвереста, Бейли отправился в Лхасу. Целью визита официально называлось развитие торговли, но на самом деле Бейли обсуждал возможность организации восстания против реакционного духовенства. Главными действующими лицами были командующий тибетской армией и приближенное лицо Далая Царонг Шапе, также выступавший за модернизацию страны, и инспектор полиции из Дарджилинга Ладен Ла, которого Бейли отправил в Лхасу несколькими месяцами ранее, поручив набрать две сотни человек и сформировать ядро протестного движения. Бейли провел в Лхасе четыре недели, неоднократно встречаясь как с Царонгом, так и с Далай-ламой. До конца неизвестно, чем все закончилось, но в итоге восстания не произошло. Когда Бейли вернулся в Сикким, Царонг последовал за ним, а вскоре вернулся и Ладен Ла. Противники Далай-ламы сохранили власть, а в отношениях между Тибетом и Великобританией наступило охлаждение.

Далай-лама, либерально настроенные аристократы и духовенство оказались в меньшинстве, поэтому фильм Ноэля появился в самое неподходящее время. Махараджа Сиккима, увидев сцену поедания тибетцами вшей, нашел ее настолько оскорбительной, что запретил Джону Ноэлю въезд в королевство. Далай-лама счел всю ноэлевскую феерию оскорблением буддизма и потребовал немедленного ареста семи монахов, уехавших за границу. Лхаса направила Бейли официальную ноту, требуя сейчас же вернуть тибетцев. Заканчивался документ фразой, которая вряд ли обрадовала Комитет Эвереста: «Более разрешения на посещение Тибета выдаваться не будут».

Стало очевидно, что в 1925 году на Эверест никто не попадет. Через год компания Explorer Films прекратила свою деятельность. Когда в 1926 году Комитет Эвереста вновь обратился за разрешением на экспедицию, Бейли даже не счел нужным перенаправить запрос тибетским властям. Инцидент с фильмом, вошедший в историю под названием «Дело танцующих лам», имел серьезные и далеко идущие политические последствия. Он стал одним из факторов подрыва реформ Далай-ламы XIII, которые, несомненно, помогли бы стране иметь современную армию и оказаться гораздо сильнее в политическом и военном отношении, когда пришло время противостоять вторжению коммунистического Китая в 1949 году.

Что же касается непосредственно Эвереста, только в 1933 году, то есть через 9 лет после исчезновения Мэллори и Ирвина, британские альпинисты вновь оказались у подножия горы. В состав новой экспедиции в роли транспортных офицеров вошли два ветерана предыдущих экспедиций, Колин Кроуфорд и Эдвард Шеббер, но все остальные участники представляли новое поколение альпинистов, которое уже не воевало, – Эрик Шиптон, Перси Вин-Харрис, Билл Вейджер, Фрэнк Смайт и Джек Лонгленд. Только руководитель экспедиции Хью Раттледж по возрасту мог бы участвовать в Великой войне, если бы не получил тяжелую травму в результате падения с лошади на охоте и не остался на административной должности в Индии.

В 1933 году Эверест штурмовали трое восходителей: сначала Харрис и Вейджер, а на следующий день Смайт в одиночку. Все трое решили не идти по маршруту Мэллори, восходили по кулуару и поднялись достаточно высоко, но не побили рекорд Нортона 1924 года. Последующие попытки британцев не дали ничего грандиозного. Разведка 1935 года едва достигла высоты Северного седла. Раннее начало муссона не дало возможности альпинистам в 1936 году подняться на гору, к большому огорчению Джона Морриса, который снова был нанят в экспедицию транспортным офицером. В 1938 году сильные снегопады не позволили пройти выше отметки 8320 метров. Ноэль Оделл в возрасте 48 лет целый день провел на этой высоте, что само по себе замечательно, но вряд ли вызвало большой восторг у нации, уставшей от всех этих попыток.

Великобритания к началу Второй мировой войны уже не могла позволить себе широкие имперские жесты. Спустя десятилетие ошеломленного молчания после завершения Первой мировой были опубликованы многочисленные романы, мемуары, стихи, письма и дневники, это дало возможность людям переосмыслить произошедшее и разрушило еще остававшиеся иллюзии о славе. Война, которая должна была бы положить конец всем войнам, положила конец уверенности, доверию и надежде. Великая депрессия стала причиной огромных потрясений, и даже очень состоятельные люди стали сомневаться в пользе дорогостоящих альпинистских экспедиций, которые все больше рассматривались как спорт и неизменно заканчивались неудачей. Если достижение вершины Эвереста когда-то было символом имперского искупления, то рекордные 7 неудачных попыток стали напоминанием о национальном бессилии.

Комитет Эвереста последний раз собрался 14 июня 1939 года, за 11 недель до вторжения Гитлера в Польшу. Артур Хинкс, посвятивший этой эпопее 20 лет своей жизни, в тот день подал в отставку. Разговоры о новых экспедициях ходили, было даже получено официальное разрешение тибетского правительства на 1940, 1941 и 1942 годы, но новая война похоронила эти мечты. А когда она закончилась и страны более-менее оправились от последствий, коммунистический Китай начал захват Тибета и закрыл доступ к Эвересту с севера. В 1950 году благодаря действиям Республики Индии и ослаблению влияния Великобритании в регионе Непал открыл свои границы. Британские и швейцарские экспедиции впервые исследовали гору с юга и разведали маршрут, который Мэллори и Буллок наметили в 1921 году, когда пришли с ледника Западный Ронгбук к ледопаду Кхумбу и Западному цирку.

В 1953 на Эверест наконец-то совершили первое восхождение. Артур Хинкс не дожил до момента, когда заголовки газет кричали, что в рамках британской экспедиции на гору все же взошли не англичане, а пасечник из Новой Зеландии Эдмунд Хиллари и шерпа Тенцинг Норгей, которые, можно сказать, перевернули историю. Когда восходители триумфально вернулись в базовый лагерь, Хиллари спросил другого участника экспедиции Уилфрида Нойса: «Разве Мэллори не был бы рад, узнав об этом?» Телеграмма об успехе на Эвересте пришла в Лондон накануне коронации королевы Елизаветы II.

Когда внимание альпинистов переключилось на Непал, а швейцарская и американская экспедиции успешно взошли на вершину в 1956 и 1963 годах, история Мэллори и Ирвина стала превращаться в легенду, и никто не мог пролить свет на их судьбу вследствие физической и политической изоляции Тибета. Однако некоторые зацепки все же имелись. В 1933 году Вин-Харрис обнаружил ледоруб Сэнди Ирвина 18 метрами ниже Северо-восточного гребня и примерно в 60 метрах к востоку от Первой ступени. Экспедиция 1933 года также обнаружила лагерь VI Мэллори и Ирвина. Внутри лохмотьев изорванной бурями палатки альпинисты нашли электрический фонарик в рабочем состоянии, который Оделл, очевидно, не заметил. Нортон утверждал, что, если бы Мэллори и Ирвин застряли ночью на горе, то находившиеся внизу альпинисты обязательно бы увидели свет. Очевидно, известный своей рассеянностью Мэллори забыл взять с собой не только фонарь в тот роковой день, но и компас, и магниевые факелы.

Так что все зависело от последнего наблюдения Оделла. Видел ли он Мэллори и Ирвина на Второй ступени, как он утверждал, или на участке гребня ниже? Молодые британские альпинисты на Эвересте в 1930-х годах изучили Вторую ступень и признали ее непроходимой. Однако это мнение вряд ли обескуражило Оделла. В 1938 году он предпринял попытку восхождения вместе с Вин-Харрисом, Шиптоном и Вейджером, будучи старше их на 20 лет. Тем не менее на горе он смог обогнать их без особых усилий. И, как любил напоминать Оделл, они никогда не ходили с Мэллори, «с кем мало кто мог тягаться на горе» и который, как писал Нортон, был «рыцарем среди альпинистов и величайшим антагонистом Эвереста».

Итак, эверестовская эпопея затянулась более чем на полвека. Оставались надежды, но было слишком мало доказательств того, что Мэллори и Ирвин достигли вершины. Сэра Эдмунда Хиллари часто спрашивали об этом, в конце концов он стал отвечать, что наилучший показатель успеха в альпинизме – возвращение с горы живым.

В 1979 году появилась новость, поднявшая новую волну интереса к загадке Мэллори и Ирвина. Рётэн Хасегава, участник китайско-японской экспедиции на Эверест, поднимавшейся на гору из Тибета, спросил китайского участника Ван Хунбао, доводилось ли ему видеть тело Мориса Уилсона, которое альпинисты иногда замечали у подножия Северного седла, где он погиб в 1934 году во время отчаянной одиночной попытки восхождения. Ван не говорил по-японски, но жестами сообщил, что в ходе китайской экспедиции на Эверест 1975 года он нашел тело европейца, одетого в старинную одежду, но только не на Северном седле, а выше восьмикилометровой отметки под Северо-восточным гребнем, примерно в 20 минутах ходьбы от последнего высотного лагеря. Если это правда, то тело могло принадлежать либо Мэллори, либо Ирвину. Однако Хасегава не смог узнать больше информации – на следующий день Ван и еще два китайских альпиниста погибли под лавиной.

В последующие годы на Эверест отправлялись десятки экспедиций, а сама гора, по сути, превратилась в открытое кладбище с более чем тремя сотнями трупов – на каждые 10 успешно взошедших альпинистов приходился один погибший. Многие люди, побывавшие на Эвересте, знали историю Мэллори и Ирвина, но никто не хотел вкладываться в разгадку их судьбы. Первую специальную исследовательскую экспедицию организовали только в 1986 году – историки Эвереста Том Хольцел и Одри Солкелд, вдохновленные рассказом Хасегавы, объединились с ветераном восьми экспедиций на Эверест Дэвидом Бришерсом с целью систематического обследования участка горы, где могло находиться увиденное Ван Хунбао тело. Известно, что Сомервелл дал Мэллори маленькую камеру Kodak Vest Pocket. Техники заверили Хольцела, что пленку, пролежавшую на морозе несколько десятилетий, можно проявить, если фотоаппарат не поврежден. Задача была найти его[142]. К сожалению, плохая погода и смерть одного из участников экспедиции на Северном седле заставили свернуть экспедицию. Обследовать район, где, как утверждалось, находилось тело «мертвеца англичанина», не вышло.

В 1999 году молодой немецкий геолог Йохен Хеммлеб, последователь Солкелд и Хольцела, организовал вторую поисковую экспедицию, приуроченную к 75-й годовщине исчезновения альпинистов, получившую официальное название «Исследовательская экспедиция Мэллори и Ирвина». Участвовали в ней альпинисты США, Великобритании и Германии под руководством известного гималайского проводника Эрика Симонсона, а также кинематографисты компаний BBC и PBS. Среди высотников был Конрад Анкер – один из лучших альпинистов своего поколения, которого даже сравнивают с Мэллори по духу, характеру и поступкам. В 11:45 утра 1 мая 1999 года Анкер вошел в историю альпинизма.

Хеммлеб из базового лагеря с помощью рации и телескопа руководил планомерным поиском по зоне, определенной в результате тщательного изучения карт и фотографий. Анкер «бродил» вне зоны, руководствуясь интуицией. Глядя на Северо-восточный гребень, он прикинул, где могло бы оказаться тело альпиниста, если он сорвался с высоты Желтой ленты в районе Первой и Второй ступеней. Анкер знал, что в районе, где он находился, то есть начиная примерно с отметки 8200 метров на Северной стене и вплоть до вершины, лежит не менее 17 тел погибших альпинистов. Вскоре он наткнулся не на одно, а на два изувеченных тела. По одежде и снаряжению можно было довольно легко определить, в каком десятилетии погибли эти люди. Анкер установил, что это достаточно «свежие» жертвы Эвереста – на обоих были пластиковые высотные ботинки и современные пуховики.

Затем его взгляд упал на нечто светлое, но это был не снег. Подойдя ближе, Анкер увидел замерзшее тело. Человек лежал лицом вниз, с вытянутыми над головой руками, словно цепляясь за камни в попытке удержаться. Левая рука почти истлела, правая рука и голова были погребены под раскрошенной скальной породой и льдом. Из-под кожаного шлема выбивались каштановые волосы. Большая и малая берцовые кости правой ноги были сломаны. Левая нога лежала поверх правой, как бы защищая ее, что вместе с вытянутыми руками наводило на мысль, что человек был еще жив, когда получил травму. Альпинистский ботинок старого образца на одной ноге, рваная одежда из шелка и шерсти в несколько слоев свидетельствовали о том, что погибший – участник одной из ранних британских экспедиций. Ягодицы и внутренности мужчины уже давно исклевали гималайские вороны. Однако мышцы спины выглядели рельефными, погибший, очевидно, был спортивного телосложения. От времени и холода мумифицированное тело стало белым, как мрамор.

Участники экспедиции заранее договорились в случае обнаружения чего-то интересного общаться в радиоэфире посредством кодированных сообщений. Анкер передал информацию о находке и стал ждать прихода остальных. Когда находившиеся неподалеку участники собрались, начался осмотр тела. Сначала все думали, что нашли Ирвина, и были удивлены, обнаружив ярлык на одежде с именем Мэллори. Вокруг тела была обмотана веревка длиной три метра. Обтрепанный конец свидетельствовал о том, что Мэллори и Ирвин шли в связке, а не по отдельности, как предполагали некоторые исследователи, а смерть наступила не в результате воздействия стихии, как полагал Оделл, а, скорее всего, имел место срыв. Конечно, не исключено, что веревка могла оборваться, когда, например, Ирвин страховал Мэллори во время спуска в темноте. Наверняка это определить невозможно.

То, что случилось дальше, до сих пор вызывает споры. Участники экспедиции утверждали, что с телом Мэллори обращались как подобает, а несколько альпинистов позже признались, что чувствовали благоговение – находка просто ошеломила их. Однако фотографии трупа почти сразу попали в средства массовой информации, что вызвало резкую критику. Сэр Эдмунд Хиллари был потрясен тем, что «снимки погибшего героя выставили на всеобщее обозрение». Сэр Крис Бонингтон, еще одна легенда гималайского альпинизма, заявил в интервью газете Observer: «Мое отвращение не передать словами. Эти люди не заслуживают того, чтобы называться альпинистами». Внук Мэллори заметил: «Честно говоря, меня чертовски злит происходящее. Это все равно что копать алмазы, не беря в руки лопату».

Отчасти конфликт был связан с культурными различиями. Во-первых, никто не ожидал, что тело Мэллори удастся найти. В ретроспективе это открытие объясняется сочетанием удачи, альпинистским чутьем Анкера и тем, что в тот год на Эвересте выпало очень мало снега – ведь поиски велись на участке размером примерно с 12 футбольных полей. Во-вторых, почти все молодые американские участники не знали законы, по которым работают СМИ, и не были готовы к тому, что в одночасье окажутся в центре внимания. В-третьих, британцы рассматривали случившееся как историческое событие национального масштаба – удалось найти тело героя. Американцы же, по мнению британской стороны, свели это к дешевой сенсации, к потоку комментариев на уровне «Ого, круто!». Эрик Саймонсон – замечательный руководитель экспедиции – лишь подлил масла в огонь, когда, продав изображения тела Мэллори СМИ, сказал репортерам: «Мы все считаем, что это очень крутые снимки… И несколько удивлены тем, что некоторые люди расстроились». Усугубило ситуацию и то, что во время интернет-трансляции Саймонсон, объявивший о находке, перечислил многочисленных американских спонсоров, но не отметил вклад британских партнеров экспедиции, включая внучатого племянника Говарда Сомервелла Грэма Хойланда, который сыграл важную роль, обеспечив участие BBC.

Видеокадры с места события показывают, что альпинисты работали с находкой несколько иначе, чем изначально представили в СМИ. Разумеется, никто не мог требовать, чтобы люди на высоте более 8 километров, в условиях зоны смерти, занимались раскопками по всем правилам археологии. Но заявления о том, что с останками обращались как полагается, – вопрос интерпретации. В течение нескольких часов члены поисковой группы рубили замерзшую почву и камни ледорубами и ножами, пытались выдрать из нее конечности погибшего, разорвали его одежду, чтобы потом тщательно каталогизировать фрагменты этих тканей. В какой-то момент один из альпинистов встал на левую ногу Мэллори, пытаясь посредством такого рычага поднять тело. «Он почти свободен, давайте расчистим как следует», – сказал один из участников. «Здесь еще немного этого дерьма», – прокомментировал другой. «Здесь что-то… По-моему, это вмерзло сюда на хрен», – подытожил третий.

Очевидно, что первоочередной задачей команды было откопать тело и найти фотокамеру. Поисковики обнаружили несколько предметов: сломанный высотомер, ножницы, жестянку с сушеным мясом, коробок спичек и тюбик с цинковой мазью. Пара солнцезащитных очков в кармане позволила предположить, что несчастный случай произошел уже после наступления темноты. Если, конечно, Мэллори, помня, что случилось с Нортоном, не решил взять с собой запасные. Также были обнаружены несколько писем, шелковые носовые платки, перочинный нож. Фотоаппарата не было. Альпинисты с предварительного разрешения родственников Мэллори отрезали кусок кожи, чтобы провести анализ ДНК, а затем с немалыми усилиями собрали камни и накрыли ими тело. Над импровизированной могилой они прочли англиканскую молитву и 103‐й псалом, как просила семья покойного: «Дни человека – как трава; как цвет полевой, так он цветет. Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает его».

16 мая, через две недели после того, как новость о поразительной находке облетела мир, два участника экспедиции Том Поллард и Энди Политц вернулись к месту захоронения с металлоискателем. К тому времени СМИ давали за одну фотографию тела Мэллори 40 тысяч долларов. Исследователи разобрали камни на могиле, затем Политц снял с правой ноги Мэллори ботинок и провел вдоль всего тела металлоискателем. В одном из карманов нашлись часы. Часовая стрелка показывала два часа. Это могло означать ночь или день, или, возможно, часы просто перестали работать, и Мэллори положил их в карман для сохранности. Не исключено, что они пережили падение и остановились уже после его смерти. Поллард решил осмотреть лицо Мэллори. Кантуя, американцы смогли приподнять тело, Поллард лег на спину и подполз снизу. Лицо Мэллори, по его словам, несколько деформировалось, так как долго пролежало в снегу и грунте, но прекрасно сохранилось. Глаза погибшего были закрыты, на щеках и подбородке виднелась щетина. Над левым глазом Поллард увидел отверстие, из которого торчали фрагменты черепной кости, и на них еще виднелась кровь.

В тот же день Конрад Анкер и Дэйв Хан отправились на вершину Эвереста. Анкер не был раньше на горе и про себя решил, что, если достигнет вершины, то не ступит на нее, следуя буддийской традиции, а лишь коснется рукой. Разумеется, вершина манила его, как любого альпиниста, но Анкер очень хотел выяснить, могли ли Мэллори и Ирвин преодолеть основные препятствия Северо-восточного гребня, особенно Вторую ступень.

Сразу после обнаружения тела начались рассуждения и спекуляции на тему, достиг ли Мэллори вершины. Особенно горячими эти споры были среди участников экспедиции. Молодые альпинисты, в частности Тэп Ричардс и Джейк Нортон, ставили себя на место Мэллори и полагали, что он все же добрался до вершины перед смертью. Нортон заявлял, что уверен в этом на 90 процентов, Ричардс был более скептичен, но все же давал вероятность выше 50 процентов. Хеммлеб, не поднимавшийся выше базового лагеря, оценивал шансы Мэллори как 50 на 50. Наблюдая в телескоп за альпинистами, поднимавшимися по гребню, он отметил, что его угол зрения довольно близок к углу зрения Оделла в 1924 году. И то, что Хеммлеб видел, пусть и с расстояния в тысячи метров, заставило его поверить, что Оделл увидел Мэллори и Ирвина не в районе Второй ступени, а при подходе к Третьей ступени, то есть к фактическому основанию вершинной пирамиды. Энди Политц поднялся на тот же скальный выступ, где Оделл стоял, когда последний раз видел Мэллори и Ирвина. Независимо от Хеммлеба он пришел к тому же выводу. Если они оба правы, это значит, что Мэллори и Ирвин оказались 8 июня 1924 года в 12:50 в нескольких часах ходьбы от вершины, и мало что, кроме усталости и ветра, могло бы помешать их продвижению.

Конечно, в интересах экспедиции, которая потрясла мир открытием – обнаружением тела Мэллори, было доказать, что оба англичанина достигли вершины Эвереста. Подспудно это желание влияло на выводы участников. Анкер, напротив, к своей чести, воздержался от суждений, пока не прошел маршрут и не ощутил сложность рельефа как профессиональный альпинист. Он нашел тело Мэллори. И он единственный, кто должен был, помня об этой находке, повторить путь Мэллори на вершину. Пожалуй, никто в тот момент не желал более страстно узнать правду, чем Анкер. Его выводы, тщательно продуманные и основанные на непосредственном личном опыте, вызывают наибольший интерес. До тех пор, пока не будут сделаны новые открытия, пожалуй, их следует считать окончательными.

Сначала Анкер сделал несколько оговорок. Во-первых, это одежда и снаряжение. У Мэллори и Ирвина были примитивные кошки, которыми они не могли пользоваться на большой высоте, так как кожаные ремни, которыми кошки крепились к ботинкам, нарушали кровообращение, соответственно, возрастал риск обморожения. Анкер на восхождении счел, что без кошек не обойтись, и он не снимал их даже на скальной стене Второй ступени. У него и его напарника Дэйва Хана также имелось преимущество в виде заранее провешенных веревок, что значительно облегчало поиск маршрута и увеличивало скорость, легкость и безопасность подъема и спуска. Все эти веревки сделаны из нейлона, прочность которого на разрыв в 7 раз превышает прочность веревок, использовавшихся британцами в 1920‐х годах. Кроме того, у Анкера были с собой современные приспособления для скалолазания – закладки, крючья и так далее, а у двойки Мэллори – Ирвина не имелось ничего, кроме ледорубов. В обоих случаях альпинисты поднимались с кислородом, но кислородная система Анкера весила чуть более 6 килограммов, а у Мэллори – более 13. На Мэллори было 7 или 8 слоев одежды из шелка и шерсти, у Анкера – двойной флис, ветровка и пуховый комбинезон с 10 сантиметрами утеплителя. Вместо кожаных ботинок, подбитых гвоздями, он шел в пластиковых ботинках, утепленных пенополиуретаном. Мэллори защитил голову кожаным шлемом Королевских ВВС, у Анкера была шерстяная вязаная шапка и толстый пуховый капюшон. И, несмотря на всю эту защиту, Анкер все равно страдал от холода, если только не двигался. И он с трудом представлял, как удавалось не замерзнуть Мэллори и Ирвину.

Из отчетов 1924 года ясно, что британцы начали свое последнее восхождение физически истощенными. Они потеряли печку и, следовательно, не могли растопить снег, поэтому на штурм вершины вышли уже сильно обезвоженными. Ирвин сильно страдал от солнца – у него до волдырей сгорело лицо. Двойка оставила фонарь в палатке, это говорит о том, что они начали подъем уже после восхода солнца. Анкер и Хан, напротив, отправились в путь в два часа ночи и вернулись, успешно взойдя на вершину, только в 21:15, то есть уже после наступления темноты. Оба они посчитали маршрут по скально-ледовому гребню сложным, по обе стороны его огромные пропасти, с одной – стена Кангшунг с перспективой падения более чем на 3 километра, со стороны Северной стены высота чуть «скромнее» – более 2700 метров. Хан, весьма опытный альпинист, к тому же уже побывавший на вершине Эвереста в 1994 году, отмечал, что, большую часть дня он тяжело работал, будучи истощенным и умственно, и физически. Они с Анкером не могли представить, каково было Сэнди Ирвину, вовсе не имевшему опыта высотных восхождений.

Но ключевым моментом оказалась Вторая ступень. В 1975 году китайская экспедиция установила алюминиевую лестницу на самом крутом участке Ступени, обезопасив его и существенно облегчив прохождение этого препятствия. Анкер хотел пройти Ступень без вспомогательных средств, как это должен был сделать Мэллори. Начало подъема на высоту около 13 метров американец оценил как умеренно сложный, но не экстремальный – не проблема для Мэллори, хотя, возможно, уже не по силам Ирвину. Но следующий участок, включая трещину, через которую вела лестница, представляет собой вертикальную скалу, и он очень сложен. Анкер попытался пройти его свободным лазанием, но не смог: лестница располагалась так, что пришлось одной ногой идти по ней. Позже Анкер оценил этот участок на «твердую 5.10». Эта оценка указывает на то, что Вторая ступень намного сложнее, чем все, что пытались проходить британские альпинисты в Уэльсе и где-либо еще в 1920-х. Невозможно поверить, что истощенные Мэллори и Ирвин могли преодолеть такое препятствие, тем более находящееся выше 8 километров.

Но даже если бы им удалось пройти Вторую ступень, непонятно, как они смогли бы вернуться. Конрад и Хан, как и все нынешние альпинисты, идущие по Северо-восточному гребню, рассчитывали спуститься по Второй ступени, закрепив веревку на большом и заметном выступе в верхней ее части. Веревка, которая имелась у Мэллори и Ирвина, не была ни достаточно прочной, ни достаточно длинной для такого спуска. То есть британцам пришлось бы идти вниз по Второй ступени свободным лазанием, что, по словам Анкера, весьма техничного скалолаза, было на пределе его возможностей[143].

Когда Анкер и Хан преодолели Вторую ступень и начали долгое и по-прежнему опасное восхождение на вершину, они получили ответы на многие важные вопросы. Мэллори и Ирвин, несомненно, достигли Первой ступени, позднее это будет подтверждено находкой выброшенного кислородного баллона, который Йохем Хеммлеб датировал 1924 годом. По всей вероятности, британцы преодолели Первую ступень, но затем оказались вынуждены повернуть назад либо у подножия Второй ступени, либо где-то на гребне между ними. Возможно, при плохом освещении или ослепленный шквалом, обрушившимся на гору в тот день, Мэллори снял очки, пытаясь найти путь вниз по плитам Желтой ленты. Они с Ирвином шли в связке и, по всей видимости, упали вместе, но не с самого гребня, а гораздо ниже на Северной стене и находились недалеко от штурмового лагеря. Более поздние экспедиции установили, что тело Мэллори лежало примерно в 270 метрах от лагеря VI.

«По правде говоря, – заметил Дэйв Хан, – мне до сих пор трудно поверить, что они сумели подняться так высоко».

По словам Конрада Анкера, есть только одна возможность, единственный сценарий, который позволил бы Мэллори и Ирвину преодолеть Вторую ступень. Если те самые штормы, которые так сильно потрепали экспедицию 1924 года, фактически похоронив высотные лагеря и заставив Нортона не раз отступить от Северного седла, принесли так же много снега на Северо-восточный гребень, возможно, накопившейся снежной массы хватило бы, чтобы если не скрыть скалы Второй ступени, то хотя бы относительно обезопасить самые сложные участки. Такая ситуация имела место в 1985 году, хотя и в осенний сезон.

Если бы так случилось, Мэллори и Ирвин могли просто подняться по снегу и преодолеть Ступень с той скоростью и легкостью, о которой говорил Оделл. В этом случае ничто не смогло бы удержать Мэллори. Он бы пошел дальше, даже до самого конца, потому что для него, как и для всех представителей его поколения, смерть была лишь «обычным препятствием, которое мужчины ежедневно преодолевали смело и с улыбкой». Они видели так много смерти, что главным для них стала не жизнь, а ее яркие мгновения, в которые чувствуешь себя живым[144].

Я заинтересовался историей Эвереста весной 1996 года во время путешествия длиной свыше 6400 километров из Чэнду (Западный Китай) через Юго-Восточный Тибет в Лхасу и далее в Катманду. Руководителем этого экологического исследования был мой хороший друг Дэниел Тейлор, родившийся и выросший в Гималаях в семье миссионеров. Всего Дэниел провел около 40 экспедиций в Тибет, он в числе прочих отвечал за создание Национального природного заповедника Джомолунгма площадью более 36 тысяч квадратных километров, который охватывает подступы к Гималайскому хребту в окрестностях Эвереста с севера.

Так получилось, что мы оказались в районе Эвереста как раз в тот момент, когда разворачивались трагические события, описанные в двух замечательных книгах: «В разреженном воздухе» Джона Кракауэра и «Восхождение» Анатолия Букреева и Вестона Де Уолта. Дэниел, как и многие представители альпинистского сообщества, был глубоко обеспокоен тем, что коммерциализация Эвереста начала приводить к человеческим жертвам. В 1949 году его отец был участником первой экспедиции, которой официально разрешили посетить Непал. К 1996 году уже сотни альпинистов ежегодно восходили на Эверест, а те, у кого были средства, платили до 65 тысяч долларов, чтобы их «подняли» на высочайшую вершину.

Поздней осенью 1997 года мы с Дэниелом вернулись в Тибет с целью сфотографировать дымчатого леопарда – одну из самых неуловимых больших кошек Земли. Путь пролегал из долины Кхарта в долину Кама по тем же тропам, по которым ходили британские экспедиции 1920-х годов. Дэниел вырос на рассказах о Джордже Мэллори – его отец был близким другом Говарда Сомервелла. Британские альпинисты были его героями и образцом для подражания в детстве: бесстрашные люди, которые прошли по неизведанным землям сотни километров, чтобы подняться на гору, которую ни один европеец даже не видел вблизи. Для них и для Дэниела Эверест был мечтой, а не площадкой для удовлетворения собственного эго.

По сравнению с британскими экспедициями 1920-х наше месячное пребывание в долине Кама было сущим пустяком. Тем не менее высоту, холод и непогоду мы вкусили сполна. Сидя в лагере в Петанг Рингмо у подножия стены Кангшунг, мы смотрели на гору, на которой каждый год кто-то погибает. Зрелище впечатляющее. Мы находились очень высоко, выше любой горы Северной Америки, но Эверест с его гребнями в ослепительном снегу, с сераками из сине-зеленого льда, готовыми каждую секунду обрушиться, возвышался еще более чем на 3 километра. И британские альпинисты – пионеры, «одетые в твид», как выразился Дэниел, «читавшие Шекспира на снегу» и столкнувшиеся с колоссальными опасностями на горе, вызывали у меня восхищение, любопытство и благоговение. Кем были эти люди, что вдохновляло их?

По возвращении в Канаду я заглянул в книжный магазин моего знакомого в Ванкувере. Пока мы болтали, я увидел на полках редкие книги – первые издания трех отчетов о первых экспедициях на Эверест: «Everest: The Reconnaissance 1921» авторства Говарда-Бери, «The Assault on Mount Everest» Чарльза Брюса и «The Fight for Everest, 1924» Эдварда Нортона, опубликованные, соответственно, в 1922, 1923 и 1925 годах издательством Edward Arnold[145]. Они стали первыми приобретениями в моей коллекции исследователя, которая в конце концов разрослась до более чем 600 томов.

После прочтения этих книг я обратился к классическим биографиям Мэллори, одна написана его зятем David Robertson – George Mallory (London, Faber and Faber, 1969), а вторая – близким другом David Pye – George Leigh Mallory: A Memoir (London, Oxford University Press, 1927). Интересующимся стоит также посмотреть книгу Dudley Green – Mallory of Everest (Roughlee, Faust, 1990), переизданную под названием Because It’s There: The Life of George Mallory (Brimscombe, Tempus, 2005), и книгу Showell Styles – Mallory of Everest (New York, MacMillan, 1967).

Далее последовали три фундаментальных источника: The Mystery of Mallory and Irvine (London, Jonathan Cape, 1986) авторства Tom Holzel и Audrey Salkeld, книга Kenneth Mason – Abode of Snow (New York, Dutton, 1955) и работа Walt Unsworth – Everest (London, Oxford Illustrated Press, 1989). См. также книгу Ian Cameron – Mountains of the Gods (New York, Facts on File Publications, 1984), издание Ronald Clark – Men, Myths and Mountains (New York, Thomas Crowell, 1976), книгу Howard Marshall – Men Against Everest (London, Country Life, 1954), Micheline Morin – Everest (New York, John Day, 1955); W. H. Murray – The Story of Everest (Letchworth, J. M. Dent, 1953), Stanley Snaith – At Grips with Everest (London, Oxford University Press, 1938), James R. Ullman – Kingdom of Adventure: Everest (New York, William Sloane, 1947) и Walt Unsworth – Hold the Heights (London, Hodder & Stoughton, 1994). Есть также три более поздние книги по истории альпинизма и Эвереста, все грандиозные по объему и глубине проработки темы. Это Fallen Giants авторства Maurice Isserman и Stewart Weaver (New Haven, Yale University Press, 2008), книга Mountains of the Mind, написанная Robert Macfarlane (New York, Pantheon, 2003) и Michael Ward – Everest: A Thousand Years of Exploration (Glasgow, Ernest Press, 2003).

Многие участники экспедиций или те, кто так или иначе был с ними связан, опубликовали свои мемуары, эти материалы позволили исследовать тему глубже. В частности, речь идет о Frederic M. Bailey – Mission to Tashkent (London, Jonathan Cape, 1946)‌[146] и No Passport to Tibet (London, Travel Book Club, 1957); Charles G. Bruce – Himalayan Wanderer (London, Alexander Maclehose, 1934); Norman Collie – Climbing on the Himalaya (New York, Charles Scribner’s Sons, 1902), George Ingle Finch – The Making of a Mountaineer (London, Arrowsmith, 1924), Tom Longstaff – This My Voyage (London, John Murray, 1950), David Macdonald – Twenty Years in Tibet (London, Seeley, Service, 1932), John Morris – Hired to Kill (London, Rupert Hart-Davis/Cresset, 1960), John Noel – The Story of Everest (New York, Little, Brown, 1927), позднее переизданная под названием Through Tibet to Everest (London, Hodder & Stoughton, 1989) и Howard Somervell – After Everest (London, Hodder & Stoughton, 1936).

Ян Морсхед и Николас Уолластон написали увлекательные и трогательные биографии своих отцов. См: Ian Morshead – The Life and Murder of Henry Morshead (Cambridge, Oleander, 1982), Nicholas Wollaston – My Father, Sandy (London, Short Books, 2003). Фрэнсис Янгхазбенд из множества написанных им книг две посвятил Эвересту, это Francis Younghusband – The Epic of Mount Everest (London, Edward Arnold, 1926) и Everest: The Challenge (London, Thomas Nelson and Sons, 1936). Некрологи всех ключевых участников приключений на Эвересте публиковались в журналах Alpine Club Journal и Geographic Journal – официальных изданиях Альпийского клуба и Королевского географического общества (далее КГО). Еще один фундаментальный источник – Oxford Dictionary of National Biography (Oxford University Press, 2004).

Впервые я написал о Мэллори в сборнике эссе «Тени на солнце», опубликованном издательством Island Press в 1998 году. В феврале 1999 года я написал письмо своему агенту и другу Питеру Мэтсону, в котором изложил мысли о книге. Письмо вызвало значительный интерес, вскоре появился замечательный редактор в лице Эша Грина, и я подписал контракт с издательством Knopf. С самого начала меня интересовало не то, достиг ли Мэллори вершины Эвереста, а то, почему в тот роковой день он продолжал восхождение, наверняка осознавая, что идет прямиком к своей гибели. Я знал, что большинство участников этих трех экспедиций воевали в Первую мировую. Вот строчки из моего письма: «В Мэллори и его спутниках есть нечто героическое, эпохальное. После войны, на которой погибло так много людей, жизнь стала драгоценной, с другой стороны, смерти перестали бояться. Возможно, этим объясняется готовность Мэллори идти к вершине Эвереста, подвергая себя риску, который до войны был совершенно немыслим. Это не беспечность, просто смерть стала не чужда этим людям. Точнее, они повидали столько, что угроза смерти их уже не трогала. Важно было то, как человек жил».

В мае 1999 года, когда мое исследование только начиналось, Конрад Анкер обнаружил тело Мэллори на Эвересте, что в корне изменило историческую картину. В тот момент в печать вышла моя статья о Мэллори, ставшая первой тематической статьей в журнале, возвестившей о находке («Everest’s First Hero», Men’s Journal, июнь – июль 1999, с. 132–136, 183–184). Это была простая удача, статья не привлекла большого внимания ввиду массы материалов в международной прессе, отмечавшей это выдающееся событие в истории альпинизма. В течение года после находки вышло не менее 8 книг, некоторые из них поистине великолепны. Одри Солкелд, выдающийся историк Эвереста, и Том Хольцел переиздали классическую историю с изменениями и новым предисловием Эрика Саймонсона, руководителя экспедиции, которая нашла тело Мэллори: Audrey Salkeld, Tom Holzel и Eric Simonson – The Mystery of Mallory and Irvine (Seattle, Mountaineers, 1999). Одри также выпустила иллюстрированную книгу в соавторстве с Дэвидом Бришерсом – Audrey Salkeld и David Breashears – Last Climb (Washington D. C., National Geographic Books, 1999). Экспедиция, нашедшая тело, опубликовала два отчета: Jochen Hemmleb, Larry Johnson и Eric Simonson – Ghosts of Everest (Seattle, Mountaineers, 1999) и Detectives on Everest (Seattle, Mountaineers, 2002). В экспедиции участвовал сотрудник Би-би-си, соответственно, вышла его книга Peter Firstbrook – Lost on Everest (Chicago, Contemporary Books, 1999). Конрад Анкер в сотрудничестве с Дэвидом Робертсом опубликовал книгу Conrad Anker и David Roberts – The Lost Explorer (New York, Simon & Schuster, 1999). Вдохновленный открытием, Райнхольд Месснер написал свой труд Reinhold Messner – The Second Death of George Mallory (New York, St. Martin’s, 2000). Также увидела свет обновленная биография Мэллори: Peter Gillman и Leni Gillman – The Wildest Dream (London, Headline Book Publishing, 2000). За ней последовала первая биография Сэнди Ирвина, написанная его внучатой племянницей, Julie Summers – Fearless on Everest (London, Weidenfeld & Nicolson, 2000). Этот важный в исследование истории Эвереста вклад был подготовлен задолго до сенсации 1999 года.

Отмеченные выше публикации заставили меня задуматься. Что еще можно рассказать об истории, о которой написали так много? Предполагая, что издательство Knopf может задаться тем же вопросом, я предложил вернуть аванс. Эш Грин великодушно ответил, что предложил мне контракт не потому, что ему нужна еще одна книга о Мэллори, а потому, что ему нужна моя книга о Мэллори. Я вскользь заметил тогда, что на ее написание может уйти лет 10, и это, страшно сказать, оказалось правдой.

Задача заключалась в том, чтобы выйти за рамки сложившегося образа Джорджа Мэллори и вывести исследование на новый уровень как по глубине, так и по масштабу. Я начал с нескольких поездок в Лондон, чтобы поработать с основными архивными источниками, в первую очередь это 41 коробка с отчетами, перепиской и документами Комитета Эвереста, которые хранятся в КГО. Общество также располагает наиболее полной фотоколлекцией экспедиций. Не разочаровал как источник и архив Альпийского клуба, в котором хранится ряд ключевых дневников и отчетов, а также полная подборка статей из прессы того времени. Большинство писем Мэллори хранится в колледже Магдалины в Кембридже. Сотрудники всех этих учреждений охотно пошли навстречу и снабдили меня копиями всех документов, имеющих отношение к исследованию, эта коллекция занимает 6 больших ящиков в моем кабинете. Во время поездок в Лондон также удалось связаться с членами семей – потомками многих ключевых фигур. Все контакты оказались очень полезны. Это сыновья полковника Нортона Ричард и Билл, племянница Джеффри Брюса Салли Айзод, дочь Джона Ноэля Сандра, Питер Оделл – внук Ноэля, Грэм Хойлэнд – внучатый племянник Говарда Сомервелла и внучатая племянница Сэнди Ирвина Джули Саммерс.

Джули была особенно любезна и помогла мне связаться с блестящим историком-исследователем Роджером Баррингтоном. Я хотел узнать как можно больше о жизни всех 26 британцев, отправившихся на Эверест в 1921–1924 годах. Особый интерес представлял их военный опыт. Предварительные изыскания в Национальном архиве, Имперском военном музее, Британской библиотеке и других хранилищах показали, что требуется помощь профессионального исследователя, живущего в Великобритании и знакомого со сложным распределением военных документов. Многие эти бумаги хранятся в полковых архивах, разбросанных по всей стране. Так что без многолетнего сотрудничества с Роджером я бы не смог написать эту книгу. Некоторые участники экспедиций избежали войны. Артур Келлас и Гарольд Рэберн были слишком стары, Сэнди Ирвин, наоборот, слишком молод, Том Лонгстафф служил в Индии, Гай Буллок – в дипломатическом корпусе, Бентли Битэм остался дома, так как работал школьным учителем. Но остальные 20 человек участвовали в сражениях, и благодаря помощи Роджера удалось определить, хотя и с некоторыми лакунами, что они делали фактически каждый день войны.

Получив эти данные, я решил выяснить, насколько возможно, что пережил каждый герой. Как известно, в битвах при Пашендейле и на Сомме не хватало людей, просто чтобы вести учет погибших. Если это и так, то все остальное оказалось зафиксированным. Вообще Первая мировая была настолько тщательно задокументирована, что непонятно даже, как бойцы находили время для сражений. Каждое подразделение имело военный дневник, а обязанности по составлению отчетов об операциях, разведке, потерях, по фиксации любой другой важной информации возлагались на младший офицерский состав. Военные дневники, письма, личные дневники и карты окопов позволили проследить путь каждого из героев этой книги через всю войну с таким уровнем детализации, о котором я и думать не мог в начале работы.

Британская зона боевых действий во Франции была относительно небольшой, при этом количество вовлеченных в них людей – колоссальным, а послевоенная литература столь обширна, что почти каждый уголок поля боя в каждый момент войны описан множеством голосов – солдатами и офицерами, в поэзии и прозе – от бравурного и самоуверенного тона бесстрашного йоркширского сержанта до мольбы отчаявшегося младшего офицера.

Если я знал, что кто-то из героев участвовал в определенной битве, можно было брать информацию об этом сражении из других источников. Мэллори, например, не описывал ночь, когда его подразделение двинулось на юг к Сомме, но это сделал его денщик. Типичными вторичными источниками такого рода стали Anonymous – Four Years on the Western Front (London, Odhams, 1922), William Andrews – Haunting Years (London, Hutchinson, 1930), A. F. Becke – History of the Great War: Order of Battle of Divisions (London, His Majesty’s Stationary Office, 1945), J. C. Dunn – The War the Infantry Knew (London, P. S. King, 1938), Rowland Feilding – War Letters to a Wife (London, Medici Society, 1929), J. D. Hills – The Fifth Leicester (Loughborough, Echo, 1919), E. A. James и Hugh Jeudwine – A Record of the Battles and Engagements of the British Armies in France and Flanders, 1914–1918 (London, London Stamp Exchange, 1990), Christopher Moore – Trench Fever (London, Little, Brown, 1998), E. W. C. Sandes – The Military Engineer in India (Chatham, Institute of Royal Engineers, 1933), E. A. Tandy – The War Record 1914–20, records of the Survey of India, том 20 (Dehra Dun, 1925).

Помимо личных воспоминаний, в некоторых книгах и антологиях есть отдельные свидетельства солдат, пронзительные, словно ноты в великой музыкальной партитуре безумия. См.: Max Arthur – Forgotten Voices of the Great War (Guilford, Conn., Lyons, 2002), Malcolm Brown – The Western Front (London, Sidgwick & Jackson, 1996), John Ellis – Eye-Deep in Hell (Baltimore, Johns Hopkins University Press, 1976), Laurence Houseman – War Letters of Fallen Englishmen (London, Dutton, 1930), John Laffin – British Butchers and Bunglers of World War One (Thrup, Sutton, 1989), Lyn Macdonald – Voices and Images of the Great War (London, Penguin, 1991), Anne Powell – The Fierce Light (Aberporth, Palladour, 1996) и David Robert – Minds at War (Burgess Hill, Saxon, 1996).

«Война, – писал Дункан Грант Мэллори, – просто уничтожает мою жизнь, поэтому чем меньше о ней говорить, тем лучше». Но игнорировать ее не получалось. 25 октября 1914 года Роберт Грейвс написал старому школьному другу Сирилу Хартману: «Ты, наверное, видел список потерь в Чартерхаусе. Это ужасно… Я служу в специальном резерве, из которого пополняют два батальона во Франции. Первый батальон уничтожен почти полностью, за исключением двух сержантов и нескольких рядовых… Шансы вернуться целыми и невредимыми, если отправимся на фронт сейчас, составляют примерно один к двум, так что я смирился». Шансы погибнуть росли по мере продолжения войны.

В своих мемуарах Good-bye to All That (London, Jonathan Cape, 1929) Роберт Грейвс сообщает, что продолжительность жизни младшего офицера на фронте составляла примерно три месяца. За этот срок он гарантированно либо получал ранение, либо погибал. На каждого погибшего приходилось примерно четыре раненых, причем травмы одного из них оказывались столь тяжелыми, что человек более не возвращался на фронт. Трое легкораненых выздоравливали, чтобы снова и снова оказываться на передовой. Порой получалось так, что те, кто пережил войну, имели столько ранений, что иной раз не могли их сосчитать. Воздействие войны на людей не прекратилось с наступлением мира, который многие считали условным и бессмысленным, уже тогда существовала уверенность в неизбежности нового конфликта.

Война разрушила старый миропорядок, обнулила понятие славы, чести и доблести, а объявленный мир, можно сказать, стал провозвестником нового времени, нового века, как напишет позднее Уинстон Черчилль, обагренного кровью. Оказавшись между старым и новым мирами в состоянии психологической и социальной неопределенности, отвоевавшие молодые люди стали потерянным поколением. Сюда можно отнести и большинство ключевых участников экспедиций на Эверест 1920-х годов. Я считал важным не просто узнать, с чем они столкнулись на войне, но и понять, как война отразилась на обществе и культуре, в которых жили эти люди. Для этого я обратился к двум блестящим работам: Modris Ekstein – Rites of Spring: The Great War and the Birth of the Modern Age (New York, Anchor, 1989) и Paul Fussell – The Great War and Modern Memory (Oxford, Oxford University Press, 1975). Также см.: Joanna Bourke – Dismembering the Male: Men’s Bodies, Britain and the Great War (Chicago, University of Chicago Press, 1996), Samuel Hynes – A War Imagined, The First World War and English Culture (New York, Atheneum, 1991), Eric Leed – No Man’s Land: Combat and Identity in World War I (Cambridge, Cambridge University Press, 1979), George Mosse – Fallen Soldiers: Reshaping the Memory of the World Wars (Oxford, Oxford University Press, 1990) и Jay Winter и Blaine Baggett – The Great War and the Shaping of the 20th Century (New York, Penguin, 1996).

Еще одной важной исследовательской задачей стало изучение истории Британской Индии и сложных дипломатических маневров лорда Керзона, Чарльза Белла и других политических игроков, участвовавших в «Большой игре». Здесь очень помог мой двоюродный брат Грант Гайер – специалист по британской колониальной истории. Он сопровождал меня при первом посещении архивов в Лондоне, познакомил с методами проведения исследований и поспособствовал знакомству с рядом историков и коллег. Ключевым оказалось знакомство с Алексом Маккеем, автором фундаментальной работы Alex McKay – The Frontier Cadre 1904–1947 (Richmond: Curzon, 1997). См. также Alex McKay – Pilgrimage in Tibet (Richmond: Curzon, 1998).

Два направления исследования в Канаде принесли неожиданные плоды. После Эвереста Артур Вейкфилд поселился в Квебеке, где до сих пор живут его родные. Его сын Боб и внук Чарльз любезно поделились личными воспоминаниями, предоставили дневник Вейкфилда, который он вел во время экспедиции к Эвересту, и письма к жене Мэдж как с Западного фронта, так и с Эвереста. Эти материалы оказались бесценными.

Оливер Уилер рос, занимаясь скалолазанием в Канадских Скалистых горах, и его документы хранятся в Музее Уайта в Банфе. Сын Уилера Джон после блестящей карьеры в Геологической службе Канады вышел на пенсию в возрасте 70 лет и переехал в Ванкувер, где мне и удалось его разыскать. Выяснились удивительные совпадения. Оказалось, Джон Уилер живет в квартале от дома, в котором жили мои родители, Джон и мой отец учились в одной школе примерно в одно и то же время, а я, по воле случая, поднялся на многие горы Канады, которые первым исследовал Джон. Когда мы встретились лично, Джон передал мне удивительное сокровище. По мнению историков, только Гай Буллок вел дневник во время экспедиции 1921 года, это краткие заметки, которые увидели свет в двух частях в Alpine Journal. См: The Everest Expedition, 1921, Diary of G. H. Bullock, Alpine Journal, том 67, № 304 (1962), с. 130–149, и № 305, с. 291–309. Мэллори писал личные письма, а Говард-Бери – официальные, но ни тот ни другой не делали ежедневных записей. Как оказалось, Уилер скрупулезно вел дневник, получились две полноценных толстых тетради, о которых никто не знал, за исключением ближайших родственников.

Я был настолько поражен, что забыл попросить о возможности снять копии. Но под конец встречи Джон Уилер дал мне обе тетради, сказав лишь, что они наверняка пригодятся для исследования. Материалы до сих пор хранятся у меня, и я надеюсь, что смогу отплатить Джону за доверие, опубликовав их с его разрешения полностью. Эти мемуары дают удивительное представление о разведке 1921 года, на мой взгляд, самой интересной из трех экспедиций. Они раскрывают характер и личность замечательного человека, который провел больше времени в одиночестве, выше и ближе к вершине Эвереста, чем кто бы то ни было, – незаслуженно забытого канадского геодезиста. Уилер нанес на карту массив Эвереста и окрестности и решил загадку Северного седла, открыв путь на гору.

Еще один важный этап исследования включал несколько поездок в Непал и Тибет. Изучив литературу, я вернулся к Эвересту в 2000 году с несколько новым взглядом и в сопровождении необычайно проницательного человека и одного из известных гималайских альпинистов Дордже Лхато. Он занимал пост главы Гималайского альпинистского института в Дарджилинге, где обучались все великие индийские альпинисты. Институт при участии Джавахарлала Неру основали сразу после первого успешного восхождения на Эверест в 1953 году. Это учебное заведение предложило новый взгляд на альпинизм. Официальным девизом его было обучение юношей и девушек «не только восхождениям на гималайские вершины, но и формированию у них стремления к достижению высот человеческого духа». Дордже считался идеальным кандидатом для реализации мечты Неру, он был женат на Сонам Дома – племяннице Тенцинга Норгея, который в 1953 году вместе с Эдмундом Хиллари стал первым человеком, побывавшем на вершине Эвереста.

Дордже родился в Ятунге в долине Чумби и вместе с овдовевшей матерью уехал из Тибета еще в детстве. Они стали беженцами, Дордже одинаково плохо относился к тому, что китайцы сделали с его страной, и к тому, что тибетское теократическое руководство ничего не предприняло, чтобы предотвратить вторжение. «Они предлагали нам молитвенные колеса, – говорил он, – когда тибетцам требовались колеса настоящие». Дордже успешно взошел на Эверест, Нанда-Деви и Джомолхари и обучил несколько поколений индийских альпинистов, в том числе Бачендри Пал – первую индианку, побывавшую на Эвересте.

В течение двух месяцев мы с Дордже частично повторили путь британской разведывательной экспедиции 1921 года: посетили Тингри и Ньялам, побывали в разрушенной крепости Шегар, проследили путь исследователей к монастырю Ронгбук, поднялись по леднику Восточный Ронгбук до Северного седла, а затем перешли из долины Кхарта через перевалы Самчунг-ла и Чог-ла в верховья Аруна. Кроме того, мы прошли всю долину Камы до Петханг Рингмо и стены Кангшунг, а затем вернулись через Лангма-Ла, чтобы исследовать верховья реки Кхарта-Чу. Дордже помог мне взойти на несколько второстепенных вершин в регионе и оказался бесценным источником информации не только о трудностях восхождений в Гималаях, но и об этнографии и истории Кхарты, откуда родом семья его жены.

Однако полностью повторить маршрут британцев не удалось. План перейти через Джелеп-Ла, посетить деревню, где родился Дордже, а затем пройти по долине Чумби до Пхари и далее до Кампа-Дзонга сорвали китайские чиновники, которые пообещали нам оформить разрешение на въезд в пограничные районы, закрытые для иностранцев с 1959 года, то есть с момента захвата китайцами Тибета. В последний момент чиновники отказались выдавать разрешение и задержали нашу группу в Тибете, прикарманив при этом уплаченные вперед 25 тысяч долларов. Но за эти недели мы прошли пешком достаточно, чтобы я еще больше поразился тому, чего британцы добились за один сезон. Мы с Дордже вернулись к этой теме, когда я гостил у него в Дарджилинге в 2002 году. За несколько дней, что я осматривал город, Дордже познакомил меня с новым поколением шерпов-альпинистов, а также показал, насколько изменился город с момента пребывания здесь британцев в 1921–1924 годах.

Чем больше времени я проводил с тибетцами в окрестностях Эвереста, тем больше интересовался, что значила для них гора и как их прабабушки и прадедушки отнеслись к британским альпинистам. Ведь для многих местных это были первые европейцы, которых они увидели. Основным местом встречи британцев с тибетцами был монастырь Ронгбук, возглавляемый замечательным настоятелем Нгавангом Тензином Норбу, или Дзатрулом Ринпоче. Несколько британцев написали о своих впечатлениях от Ронгбука, но единственный рассказ о британцах с тибетской точки зрения основан на небольших выдержках из духовной автобиографии Дзатрула. Именно эта встреча между Ринпоче и генералом Брюсом широко цитируется в литературе об Эвересте. См.: Alexander MacDonald – The Lama and the General, журнал Kailash, том 1, выпуск 3 (1973), с. 225–233. Автобиография до недавнего времени не была переведена на английский язык полностью.

Чтобы узнать больше, я обратился к своей старой знакомой – блестящему антропологу Кэрролл Данэм, которая живет в Непале и которая, как и Роджер Баррингтон в Великобритании, оказала неоценимую помощь в работе над книгой. Кэрролл сделала так, что тибетская община в Катманду открыла мне двери. С помощью Кэрролл удалось раздобыть копию автобиографии Дзатрула Ринопче и сделать перевод, которым занялся почитаемый лама Ургьен. Это выдающийся ученый, работавший не менее чем над 40 подобными биографиями. Он не только точно перевел весь текст, но и дал глубокое понимание личности Дзатрула Ринпоче и показал, с каким благоговением жители региона относились к нему. Когда в Катманду я встретил девяностолетнюю буддийскую монахиню Церинг Цамчу, которая училась у Дзатрула в Ронгбуке, и спросил ее, как он выглядел, она без промедления ответила: «Как Будда Шакьямуни».

Дзатрул Ринпоче скончался в 1940 году, после чего настоятелем Ронгбука стал его духовный наследник Трулшиг Ринпоче. В 1959 году, после перехода Тибета под контроль Китая, монахи и монахини Ронгбука были вынуждены бежать в Непал через Нангпа-Ла. Проведя некоторое время в затворничестве, Трулшиг Ринпоче основал новый монастырь в Непале – Тубтен Чолинг с другой стороны Эвереста, который во всех отношениях очень похож на Ронгбук.

Таким образом, чтобы примерно понять, какой была жизнь в Ронгбуке в 1924 году, мы с Кэрролл отправились в Солу-Кхумбу, в Тубтен Чолинг, где сейчас проживает около 800 монахов и монахинь. Жизнь в монастыре при Трулшиге Ринпоче, с точки зрения тибетцев, означает духовную преемственность Ронгбука и Дзатрула Ринпоче. Что касается ритуалов, они остались такими же, поскольку эзотерические обряды, подробно описанные в биографии Дзатрула, воспроизводятся согласно литургическому календарю, который из года в год остается неизменным. Например, «танцы дьявола», которые видели несколько альпинистов и которые Джон Ноэль снял в конце экспедиции 1922 года, – это часть праздника, известного как Мани Римду, который длится 18 дней и который мы с Кэрролл посетили в монастыре Чивонг в Солу-Кхумбу в 2005 году. См: Luther Jerstad – Mani-Rimdu: Sherpa Dance Ritual (Seattle, University of Washington Press, 1969) и Richard Kohn – Lord of the Dance (Albany, Suny Press, 2001). Что еще более важно, время, проведенное в Тубтен Чолинге, открыло мой ум для восприятия буддийского пути. Еще месяц мы с Кэрролл провели, прогуливаясь недалеко от Эвереста с Маттьё Рикаром – известным ученым и монахом – и изучая буддийскую науку.

После этих путешествий начался новый этап исследований. Во-первых, нужно было больше узнать о буддийской практике чод, и для этого я обратился в Катманду к ламе Вангду, одному из учителей Кэрролл. Во-вторых, хотелось получить больше информации о монастыре в Шегаре, сильно впечатлившем, в частности, Говарда-Бери. В Катманду Кэрролл узнала о двух неопубликованных рукописях, написанных Пу Раб Нгавангом – тибетцем, который вместе со своим братом, монахом из Шегара, 20 лет провел в китайской тюрьме, прежде чем бежал в Непал. Несмотря на риск, брат вернулся в Шегар, чтобы тайно вывезти из монастыря главный канонический текст – Ngag Dbang Skal Ldan Rgya Mtsho. Его поймали и снова бросили за решетку, а текст изъяли. Когда Кэрролл и Пу Раб Нгаванг встретились, тибетец был поражен, увидев факсимиле текста на обложке книги, которую я оставил ей. Это замечательный перевод: Pasang Wangdu и Hildegard Diemberger – Shel Dkar Chos ’Byung, History of the «White Crystal»: Religion and Politics of Southern La Stod (Vienna, Verlag der Osterreichischen Akademie der Wissenschaften, 1996). См. также Maria Antonia Sironi, Hildegard Diemberger и Pasang Wangdu – The Story of the White Crystal (Bergamo, Italy, Ferrari Editrice Clusone, 1995). Собственные труды Пу Раб Нгаванга об истории Шегара переведены тибетским ученым Тинлеем Дондрупом. Тинлей также перевел биографию Лингхора Ринпоче, который был ламой Шегара в 1920-е годы. Оба документа содержат любопытные сведения.

Наконец, требовалось понять тибетские представления о священной географии. Впервые я узнал о скрытых долинах и духовных убежищах из трудов двух друзей и коллег Эда Бернбаума и Йохана Рейнхарда. См.: Edwin Bernbaum – The Way to Shambhala (Boston, Shambhala, 2001) и Sacred Mountains of the World (San Francisco, Sierra Club Books, 1990) и Johan Reinhard – «Khembalung: the Hidden Valley» – статья в журнале Kailash, том 6, выпуск 1, 1978, с. 5–36. Эти работы привели меня к Хильдегард Димбергер – искательнице приключений и блестящему ученому, которая провела большую часть своей жизни в Гималаях. Хильдегард – дочь знаменитого альпиниста Курта Димбергера[147]. Меня не удивило, что дочь такого человека оказалась одним из мировых авторитетов в области тибетского буддизма и этнографии. Мы встретились на кафедре антропологии Кембриджского университета, Хильдегард сообщила много интересной информации, в том числе объяснила, что все время, пока британцы пытались подняться на Эверест, они шли в мистическом пространстве с точки зрения тибетцев.

Поминальная встреча на Грет-Гейбл широко освещалась в прессе. См.: «A Mountain War Memorial: Ceremony on Great Gable» в выпуске газеты Yorkshire Post от 9 июня 1924 года; «Mountain War Memorial: Unveiling of Tablet on Great Gable» в Times также от 9 июня; «Memorial Service in the Clouds», выпуск Daily Mail от 10 июня и «A Mountain Memorial: Climbers Who Fell in the War» в газете Advertiser от 13 июня. О ежегодном ужине клуба Fell and Rock Climbing Club (FRCC) в Конистоне, на котором было объявлено о передаче земельного участка, см. «A Mountain Memorial» в номере West-Moreland Gazette от 20 октября 1923 года и «Splendid War Memorial» в Yorkshire Post от 23 октября. О речи Вейкфилда на обеде см. «Preserving the Heart of Lakeland: 3,000 Acre Gift to the Nation» в Manchester Guardian от 15 октября. Рекорды восхождений Вейкфилда отмечены в статье Ashley Abraham – «Lake District Fell Walking» в журнале FRCC, том 5, выпуск 2 (1920), с. 173–180. Документы, касающиеся памятной церемонии, включая отчет Джеффри Янга об этом дне и переписку Вейкфилда как президента клуба, можно найти в коллекции документов FRCC в Кендале.

Биографию Джеффри Янга см. Alan Hankinson – Geoffrey Winthrop Young (London, Hodder & Stoughton, 1995). О духе собраний в Пен-и-Пасс, а также об описании Мэллори, данном Янгом, см. Geoffrey Winthrop Young, Geoffrey Sutton и Wilfred Noyce – Snowdon Biography (London, J. M. Dent, 1957). Подробнее о Пен-и-Пасс см. Geoffrey Winthrop Young – «An Impression of Pen y Pass, 1900–1920» в издании под редакцией H. R. C. Carr и G. A. Lister – The Mountains of Snowdonia (London, Crosby Lockwood, 1948), с. 75–89.

Страшный рассказ Янга о первых месяцах войны см. Geoffrey Winthrop Young – From the Trenches (London, Unwin, 1914) и The Grace of Forgetting (London, Country Life, 1953).

Джордж Тревельян, кембриджский друг Янга и Мэллори, служил с Янгом на итальянском фронте. Рассказ об этой кампании и о сражении при Сан-Габриэле, стоившем Янгу ноги, см. G. M. Trevelyan – Scene’s from Italy’s War (London, T. C & E. C. Jack, 1919). Книга «Путеводитель скалолаза по крышам Тринити» – The Roof Climber’s Guide to Trinity, анонимно опубликованная У. Сполдингом в 1900 году, переиздана издательством Oleander Press в Кембридже в 2009 году. Янг описывает срыв Мэллори на Нестхорне в книге On High Hills (London, Methuen, 1927), с. 178. См. также Geoffrey Winthrop Young – Mountain Craft (London, Methuen, 1920), с. 178 – эта книга посвящена памяти 40 «доблестных товарищей», в большинстве своем альпинистов, погибших на войне.

Обширная литература о Первой мировой продолжает ежегодно пополняться новыми изданиями. Среди книг, охватывающих весь период войны, особенно полезными оказались следующие: Arthur Banks – A Military Atlas of the First World War (Barnsley, Leo Cooper, 2004); Niall Ferguson – The Pity of War (New York, Basic Books, 1999); Martin Gilbert – The First World War (New York, Henry Holt, 1994) и A History of the Twentieth Century, 1900–1933 (New York, Morrow, 1997); Edward Gleichen – Chronology of the Great War (London, Greenhill Books, 2000); B. H. Liddell Hart – A History of the World War, 1914–1918 (London, Faber and Faber, 1934); Richard Holmes – The Western Front (New York, TV Books, 1999); John Keegan – The First World War (New York, Knopf, 1999); Hew Strachan – Oxford Illustrated History of the First World War (Oxford, Oxford University Press, 1998) и The First World War: To Arms (Oxford, Oxford University Press, 2001); Denis Winter – Death’s Men (London, Penguin, 1979). См. также Lyn Macdonald – 1915: The Death of Innocence (New York, Henry Holt, 1995) и To the Last Man: Spring 1918 (New York, Carroll & Graf, 1998).

Где бы Вейкфилд ни побывал как миссионер и врач, он доносил имперские идеи до всех мужчин, которых лечил, и до их родственников. Вейкфилд начал свою деятельность в 1911 году в селении Сент-Антони на самой северной оконечности Ньюфаундленда, а к 1914 году создал отделения легионеров почти в каждом поселении на подконтрольной ему территории. «Очень отрадно, – писал он в отчете зимой 1914 года, – обнаружить у местных жителей глубокое чувство долга перед страной, любовь к королю и империи… Во время моей поездки на север региона собрания Легиона проходили в Найне и Хоупдейле, пришедшие демонстрировали величайшую преданность, почти все трудоспособные молодые парни и многие пожилые мужчины с энтузиазмом посещали эти встречи». И Вейкфилд, и его жена Мэдж прислали рассказы о своих впечатлениях в Toilers of the Deep, специальное издание Королевской миссии рыбаков. Рассказы о миссии Гренфелла см.: Wilfred Grenfell – A Labrador Doctor (Boston: Houghton Mifflin, 1919) и Forty Years for Labrador (Boston: Houghton Mifflin, 1932).

Служебные документы Вейкфилда времен Первой мировой, начиная с декабря 1916 года, когда он вступил в Канадские экспедиционные войска, содержатся в базе данных Библиотеки и архивов Канады (RG 150; Accession 1992–93/166, Box 9990–17). Это, в том числе, записи о его службе на судне Letitia, начиная с 12 марта 1917 года. См. также War Diary, 2 Canadian Stationary Hospital (TNA: PRO WO95/4109).

Сохранилось 33 письма, написанных Вейкфилдом его супруге в период с 1914 по 1919 год (письма за 1917 год отсутствуют, предположительно, их уничтожили случайно). Два письма оказались особенно важными на ранней стадии исследования. Я знал, что Вейкфилд ушел из Ньюфаундлендского полка незадолго до того, как тот отправился в Галлиполи. В письме, написанном жене 12 сентября 1915 года, он сообщал, что находится во Франции, в 29-м полевом медпункте. В отдельном документе – приказе о перемещении от 25 сентября 1915 года, указано, что Вейкфилд в этот день отправился в отпуск в Англию. Поиск в Национальном архиве и в архиве военных документов показал, что по необъяснимым причинам военный дневник 29-го медпункта не охватывает период с 15 августа по 15 декабря 1915 года. Из-за этого пробела в военном дневнике было неизвестно, когда Вейкфилд вернулся во Францию и остался ли он в том же медицинском подразделении.

Все сообщения с фронта подвергались цензуре, и младшие командиры, ответственные за проверку писем подчиненных, также проявляли осторожность в переписке. 3 февраля 1916 года Вейкфилд написал жене письмо, указав в постскриптуме местонахождение: «Где-то во Франции». Но в письме он упомянул накренившуюся статую Богоматери. Это, несомненно, Мадонна из базилики Альберта, образ жалости и отчаяния, который со временем приобрел несколько мифическое значение для воюющих по обе стороны окопов. Говорили, что если статуя упадет на землю, то сторона, виновная в этом, потерпит поражение в войне. Многие утверждали, что тело Мадонны сочилось кровью, и слезы текли из глаз младенца Христа у нее на руках. Это упоминание доказывает, что Вейкфилд находился в Альберте – плацдарме в битве на Сомме весной 1916 года.

Я знал, что военное начальство вряд ли перебрасывало опытных хирургов из сектора накануне штурма, и было интересно, мог ли Вейкфилд отвечать за медицинское обеспечение своего любимого Ньюфаундлендского полка, который прибыл на Сомму в апреле, то есть менее чем за три месяца до сражения. В архивных документах дневник подразделения 29-го полевого медпункта начинается с 1 января 1916 года, что позволило с этой даты отследить перемещения Вейкфилда.

Перво-наперво требовалось определить, принимал ли 29-й медпункт на Сомме раненых из 29-й дивизии, в состав которой входил Ньюфаундлендский полк, приданный в то время 88-й бригаде. Из отчета начальника медслужбы по Третьей армии (TNA: PRO WO 95/381) стало известно, что с 3 марта 1916 года 29-й медпункт был передан в управление Четвертой армии под командованием Роулинсона, в состав которой входила 29-я дивизия. В дневнике начальника медслужбы Четвертой армии (TNA: PRO WO 95/447) говорится, что по состоянию на 1 июля 1916 года 29‐й медпункт оставался в ее составе. Следующим шагом стало изучение дневников полевых медпунктов (88-й полевой медпункт TNA: PRO WO 95/2296; 1/1 South Midland Field Ambulance TNA: PRO WO 95/2752), отвечавших за эвакуацию раненых с полковых медпунктов в 29‐й медпункт в Жезенкуре, и санитарных поездов, перевозивших раненых оттуда в тыловые госпитали в Булони, Этапле, Гавре и Руане. Например, 3 июля 1916 года шесть поездов эвакуировали в общей сложности 30 офицеров и 4 206 военных других чинов из 29-го медпункта.

Военный дневник начальника медслужбы Четвертой армии (TNA: PRO WO 95/447) в одной записи передает ощущение полнейшего хаоса 1 июля. В 10:00 вечера в полевых медпунктах находились 526 офицеров и 14 146 других военнослужащих. Эшелоны из Ашё-ан-Амьенуа доставили их в 29‐й медпункт, где раненых уже насчитывалось 528 офицеров и 7 236 рядовых, включая 1 460 жертв отравляющего газа. В военном дневнике 88-го полевого медпункта, который обслуживал 88-ю бригаду, говорится, что она базировалась в Ашё, недалеко от Бомон-Амеля, где был уничтожен Ньюфаундлендский полк. В списках потерь упомянуты имена нескольких ньюфаундлендцев, выживших в бою под Бомон-Амелем, они действительно прошли через 29‐й медпункт Вейкфилда.

О медицинских проблемах войны в целом см.: Lyn Macdonald – The Roses of No Man’s Land (New York, Atheneum, 1989); T. J. Mitchell и G. M. Smith – Medical Services: Casualties and Medical Statistics of the Great War (Nashville, Battery Press, 1997), первоначально опубликованную в 1931 году; и Ian Whitehead – Doctors in the Great War (Barnsley, Leo Cooper, 1999).

Говард Сомервелл описывает свою раннюю жизнь в мемуарах After Everest. О его военном послужном списке см. Officer File (TNA: PRO WO 374/64114) и военный дневник 34‐го полевого медпункта (TNA: PRO WO 95/415). Многие медицинские документы времен Первой мировой войны были уничтожены во время немецких атак на Лондон в 1940 году. К счастью, записи 34-го медпункта уцелели. В TNA MH 106/776 содержится полный отчет о хирургических операциях, проведенных в 34-м медпункте в период с июня по август 1918 года. Перечень операций, проведенных Сомервеллом, занимает 33 страницы. Его врачебный опыт, вынужденно обогатившийся вследствие необходимости и постоянных экспериментов, освещен в ряде публикаций как во время, так и после войны. См.: T. Howard Somervell – «The Symptoms and Treatment of Trench Foot» в Journal of the Royal Army Medical Corps, с. 38–45, и The Surgery of the Stomach and Duodenum (London, Edward Arnold, 1948). Переписку Сомервелла с Комитетом Эвереста см. в Royal Geographical Society (RGS) Box 11, File 6.

Лучший рассказ о начале битвы на Сомме см.: Martin Middlebrook – First Day of the Somme (New York, Norton, 1972). См. также: Malcolm Brown – Somme (London, Sidgwick & Jackson, 1996); John Keegan – The Face of Battle (New York, Viking, 1976); Gerald Glidden – When the Barrage Lifts: A Topographical History and Commentary on the Battle of the Somme, 1916 (Barnsley, Leo Cooper, 1990) и Ray Westlake – British Battalions on the Somme, 1916 (Barnsley, Leo Cooper, 1994). В последние годы в ряде книг предпринимается попытка оправдать Дугласа Хейга, предполагается, что после 1915 года истощение врага было единственной стратегией, способной положить конец войне, в которой в беспрецедентном масштабе были задействованы все экономические и промышленные возможности воюющих государств. Денис Винтер в книге Haig’s Command: A Reassessment (London, Penguin, 1991) утверждает обратное: что мозг Хейга работал подобно поезду, идущему по рельсам, и что в течение четырех лет фельдмаршал распоряжался жизнями солдат, едва ли не целенаправленно сокращая численность населения страны.

Описание того, как Сомервелл прошел через 2,5 гектара раненых солдат в Векмоне 1 июля 1916 года, см. After Everest, с. 38–40. Этот опыт сделал из него пацифиста и, несомненно, привел к решению посвятить жизнь спасению людей в Индии. См.: Howard Somervell – Knife and Life in India: Being the Story of a Surgical Missionary at Neyyoor, Travancore (London, Hodder and Stoughton, 1940) и India Calling (London, Livingston, 1947). В книге After Everest он вспоминал: «Однажды я отправился на короткую прогулку по полю боя и в какой-то момент присел отдохнуть на мешок с песком. Прямо передо мной спал парень, выглядевший очень плохо, – у него была бледная кожа, и он вообще не двигался. Боже мой, он не дышит! Он мертв! Я испытал настоящий шок. Я просидел там с полчаса, глядя на этого мертвого мальчика лет 18. Он лежал на спине, не было видно никаких ран, он умер максимум несколько часов назад. Странно, что на общем фоне огромного количества тел и кусков мяса, усеивавших землю на километры вокруг, меня так поразил всего один мертвый юноша. Но так произошло. На мгновение он стал олицетворением безумия, называемого войной. Что она для него значила? Что для него значили дипломатия, национальные отношения, коммерческие интересы? Почему он должен был лишиться жизни, так и не вкусив ее радостей, трудностей, ее великолепия? А ведь он был всего лишь одним из сотен тысяч мертвецов».

О судьбе Ньюфаундлендского полка см. History of the Great War: Military Operations, France and Belgium под редакцией James Edmonds и Major A. F. Becke (London, Macmillan, 1932). См. также: Richard Cramm – The First Five Hundred of the Royal Newfoundland Regiment (Albany, C. F. Williams & Son, 1923).

Авария судна Letitia заняло первые полосы газеты Halifax Herald 2 и 4 августа 1917 года.

Программа службы на Грет-Гейбл, сохранившаяся в бумагах FRCC, гласила: «Военный мемориал: Открытие и посвящение бронзовой таблички Грейт-Гейбл The Fell & Rock Climbing Club, воскресенье, 8 июня 1924 года». Программа включает полный текст обращения Янга, имена погибших и слова гимнов, исполнявшихся в тот день.

Переписку Вейкфилда с Комитетом Эвереста см. в RGS Box 13, File 5.

Джордж Керзон написал несколько книг, в том числе Persia and the Persian Question (2 тома, London, Longmans, Green, 1892), Russia in Central Asia in 1889 and the Anglo-Russian Question (London, Longmans, Green, 1889) и British Government in India (2 тома, London, Cassell, 1925). Его рассказы о путешествии к эмиру Афганистана в 1894 году и об исследовании Памира см. Tales of Travel (New York, George Doran, 1923) и The Pamirs and the Source of the Oxus (London, Royal Geographical Society, Edward Stanford, 1896). Биографию Керзона см.: David Gilmour – Curzon (London, John Murray, 1994) и Kenneth Rose – Superior Person: A Portrait of Curzon and His Circle in Late Victorian England (New York, Sterling, 2001).

Чтобы прочувствовать дух и характер того, что называют британским веком, стоит обратиться к потрясающей трилогии: Jan Morris – Pax Britannica: The Climax of an Empire (New York, Harcourt, 1968), Heaven’s Command: An Imperial Progress (New York, Harcourt, 1973) и Farewell the Trumpets: An Imperial Retreat (New York, Harcourt Brace Jovanovich, 1978). Замечательная фраза, описывающая Индию как «птицу в золотой клетке», взята из этой трилогии. См. также две книги: Lawrence James – The Rise and Fall of the British Empire (New York, St. Martin’s Griffin, 1994) и Raj: The Making and Unmaking of British India (New York, St. Martin’s Griffin, 1997). См. также Charles Allen – The Buddha and the Sahibs (London, John Murray, 2002), David Cannadine – Ornamentalism: How the British Saw Their Empire (London, Oxford University Press, 2001), Geoffrey Moorhouse – India Britannica (New York, Harper & Row, 1983) и Valerie Pakenham – Out in the Noonday Sun: Edwardians in the Tropics (New York, Random House, 1985). О Великом тригонометрическом исследовании и открытии Эвереста см. великолепную книгу: John Keay – The Great Arc (New York, HarperCollins, 2000) и J. R. Smith – Everest: The Man and the Mountain (Latheronwheel, Whittles, 1999).

По истории Тибета, особенно что касается сложных дипломатических маневров в период с 1880 по 1950 год, нет лучшего источника на английском языке, чем книга Хью Ричардсона, который служил британским дипломатическим представителем в Лхасе с 1936 по 1940 и с 1946 по 1950 год. Ричардсон был блестящим лингвистом, знатоком бенгальского языка и говорил, по словам тибетского историка Вангчука Шакабпы, «на безупречном лхасском диалекте с легким оксфордским акцентом». Как и Чарльз Белл, Ричардсон считал, что Британия – единственная европейская держава, имевшая дело с независимым Тибетом, нарушила свои обязательства. Он написал несколько книг, в том числе: Hugh Richardson – Tibet and Its History (London, Oxford University Press, 1962) и в соавторстве с David Snellgrove – A Cultural History of Tibet (London, Weidenfeld & Nicolson, 1995). Другие работы, посвященные истории и культуре Тибета, представлены в важнейшем сборнике Hugh Richardson – High Peaks, Pure Earth (London, Serendia, 1998). В сборник включен важнейший источник Tibetan Precis – краткое изложение истории дипломатических отношений Великобритании с Тибетом, первоначально представленное в 1945 году в виде тайного отчета правительству Индии.

Другие важные источники по истории Тибета: Charles Allen – The Search for Shangri-La (London, Little, Brown, 1999), Melvyn Goldstein – A History of Modern Tibet, 1913–1951 (Berkeley, University of California Press, 1989), Glenn Mullin – The Fourteen Dalai Lamas: A Sacred Legacy of Reincarnation (Santa Fe, Clear Light, 2001), Geoffrey Samuel – Civilized Shamans: Buddhism in Tibetan Societies (Washington, D.C., Smithsonian Institution Press, 1995), Tsepon Shakabpa – Tibet: A Political History (New York, Potala Publications, 1984)[148], David Snellgrove – Buddhist Himalaya (New York, Bruno Cassirer, 1957), Warren Smith – Tibetan Nation (Boulder, Westview, 1996) и R. A. Stein – Tibetan Civilization (London, Faber and Faber, 1972). О том, как происходили эти дипломатические маневры и предательства, имевшие далеко идущие последствия для Тибета, см.: Tsering Shakya – The Dragon in the Land of Snows (New York, Columbia University Press, 1999). Необыкновенные рассказы о шпионаже и тайных путешествиях см.: Sarat Chandra Das – Indian Pandits in the Land of Snow (Calcutta, Baptist Mission Press, 1893) и A Journey to Lhasa and Central Tibet под редакцией Phoebe Folger (Delhi, Book Faith India, 1998), а также Derek Waller – The Pundits: British Exploration of Tibet and Central Asia (Lexington, University Press of Kentucky, 1990).

Замечательную биографию Янгхазбенда написал Patrick French – Younghusband: The Last Great Imperial Adventurer (London: Harper-Collins, 1994). Описанием гардероба Янгхазбенда я полностью обязан моему другу Патрику, он запечатлел в деталях портрет ушедшей эпохи имперских путешествий, когда руководители экспедиций, в частности Янгхазбенд, брали с собой не только необходимую одежду для дипломатических и светских встреч, но и несколько палаток для личного пользования, походную кровать и стул, складные столы, шезлонг, корзину для пикника, зонты, трости, ящик с патронами, три ружья и две шпаги. Для переноски своих вещей британцы прибегали к помощи местных жителей. И тогда они обращались с носильщиками без особого пиетета. В то время как в Британии профсоюзные правила запрещали каменщикам носить грузы весом более 6 килограммов, носильщики экспедиции – шерпы, раи, лимбу и лепча регулярно тащили по 90 килограммов, а некоторые мужчины несли по два-три телеграфных столба, весом по 40 килограммов каждый.

Два других биографических очерка о Фрэнсисе Янгхазбенде см.: George Seaver – Francis Younghusband: Explorer and Mystic (London, John Murray, 1952) и Anthony Verrier – Francis Younghusband and the Great Game (London, Jonathan Cape, 1991). Сам Янгхазбенд написал много книг. Первая, которая принесла ему известность, – The Heart of a Continent: A Narrative of Travels in Manchuria, Across the Gobi Desert, Through the Himalayas, the Pamirs, and Chitral, 1884–1894 (London, John Murray, 1904). См. также его The Heart of Nature (London, John Murray, 1921), Wonders of the Himalaya (London, John Murray, 1924) и The Light of Experience (Boston, Houghton Mifflin, 1927).

Три очень интересных рассказа о вторжении Янгхазбенда: Charles Allen – Duel in the Snows (London, John Murray, 2004), Peter Hopkirk – Trespassers on the Roof of the World: The Race for Lhasa (London, John Murray, 1982) и Peter Fleming – Bayonets to Lhasa (London, Rupert Hart-Davis, 1961). В 1904 году британцы знали о Тибете очень мало – почти все информацию получали из отчетов и рассказов пандитов. Среди немногих литературных источников, которые Янгхазбенд, его люди и журналисты, сопровождавшие отряд, могли прочитать до начала экспедиции, были книги бесстрашных людей, незаконно проникших в Тибет. См.: Hamilton Bower – Diary of a Journey Across Tibet (New York, Macmillan, 1894), Henry Savage Landor – In the Forbidden Land (2 тома, New York, Harper and Brothers, 1899), Susie Carson Rijnhart – With the Tibetans in Tent and Temple (London, Oliphant, Anderson & Ferrier, 1904), William Rockhill – The Land of the Lamas (New York, Century, 1891) и Fanny Bullock Workman и William Workman – In the Ice World of Himalaya (London, T. Fisher Unwin, 1901).

Первое настоящее описание Лхасы, появившееся на Западе, дано в книгах, опубликованных после вторжения 1904 года. Это рассказ самого Янгхазбенда India and Tibet (London, John Murray, 1910). См. также: Edmund Chandler – The Unveiling of Lhasa (London, 1905, переиздание New Delhi, Cosmos, 1981), Perceval Landon – Lhasa (2 тома, London, Hurst and Blackett, 1905; опубликовано в Нью-Йорке издательством Doubleday под названием The Opening of Tibet, 1905) и L. Austine Waddell – Lhasa and Its Mysteries (London, Methuen, 1906)[149].

Ощущение того, что что-то было потеряно после похода в Лхасу, хорошо передал Джон Бакен в своей книге. См.: John Buchan – The Last Secrets: The Final Mysteries of Exploration (London, Thomas Nelson & Sons, 1923). В первой главе рассказывается о вторжении Янгхазбенда, а последняя предвещает кампанию по исследованию Эвереста. На фронтисписе – классическая фотография Эвереста, сделанная Сэнди Уолластоном в 1921 году, а посвящена книга «памяти бригадного генерала Сесила Роулинга, павшего в битве при Ипре, бесстрашного исследователя, доблестного солдата и лучшего друга». Во время войны Бакен работал в Бюро военной пропаганды, позже занимал должность директора по информации. Получив звание младшего лейтенанта в разведывательном корпусе, он писал речи и выполнял функции пресс-секретаря фельдмаршала Дугласа Хейга. Он также написал два самых продаваемых в свое время шпионских триллера The Thirty-Nine Steps (London, William Blackwood, 1915) и Greenmantle (London, Hodder & Stoughton, 1917). В 1935 году король Георг V возвел Бакена в пэры, и в течение нескольких лет вплоть до смерти в 1940 году Бакен, ставший лордом Твидсмуром, занимал пост генерал-губернатора Канады. Будучи нанят Комитетом Эвереста для связей с прессой и освещения хода экспедиций 1921–1924 годов, Бакен более всех пропагандировал и, по сути, олицетворял импульс имперских амбиций и искупления, начавшийся со вторжения Янгхазбенда в Тибет, через перипетии Первой мировой войны и до гибели Мэллори и Ирвина у вершины Эвереста.

Joanna Bourke в книге Dismembering the Male: Men’s Bodies, Britain and the Great War (Chicago: University of Chicago Press, 1996) утверждает, что после войны безымянные мертвые в окопах и бесконечные изображения искалеченных тел стали символизировать бессилие нации. Экспедиции на Эверест почти тотчас же вернули смысл и вес таким словам, как «честь» и «жертва», и дали надежду на возрождение. Увлекательную дискуссию на эту тему см. также: Peter Bayers – Imperial Ascent: Mountaineering, Masculinity, and Empire (Boulder, University Press of Colorado, 2003). Подробнее о Бакене см.: Janet Adam Smith – John Buchan (London, Rupert Hart-Davis, 1965).

Об экспедиции Роулинга к истокам Брахмапутры см.: Charles C. Rawling – The Great Plateau (London, Edward Arnold, 1905). Наиболее значимыми книгами Фрешфилда были The Exploration of the Caucasus (2 тома, London, Edward Arnold, 1902) и Round Kangchenjunga: A Narrative of Mountain Travel and Exploration (London, Edward Arnold, 1903). Первоначально опубликованная в 1885 году книга Clinton Dent – Above the Snowline: Mountaineering Sketches Between 1870 and 1880 была переиздана издательством Kessinger в 2007 году. Предложение Керзона к Фрешфилду, начинающееся словами «Есть некий позор в том…», см. архив Альпийского клуба, Minute Book 9.

Генерал Брюс написал о своем воспитании и начале солдатской службы в книге Himalayan Wanderer. См. также статью Michael Underhill – «A Gurkha in Wales», Country Life, 2 февраля 1984. Однако, если отвлечься от смешного, Брюс обладал колоссальным военным опытом. Он и его солдаты-гуркхи яростно сражались в Афганстане в 1891 году, при освобождении Читрала в 1895 году, в Вазиристане в 1894–1895 годах и на протяжении всей Тирахской кампании в 1897–1898 годах[150]. Брюса трижды упоминали в донесениях вышестоящему начальству, он был награжден шестью планками к двум медалям. О Тирахской операции он написал в полковом дневнике: «Войска под моим командованием прошли по всем племенным территориям оракзаев и афридиев, мы исследовали весь Тирах. Враг разбит почти повсеместно, его потери, по неопровержимым свидетельствам, чрезвычайно тяжелы. Башни и стены почти всех укрепленных деревень в стране мы сровняли с землей, а зимние запасы зерна, фуража и топлива изъяли, истратили либо уничтожили. Оракзаи полностью покорились и выполнили наши условия, афридии все еще держатся, хотя надеюсь, что они тоже покорятся и тем самым спасут свою страну от нового вторжения весной».

Чарльза Брюса влекло к горам с юности. В 1892 году он вместе с Мартином Конвеем поднялся на высоту 6888 метров на Кабру – гору в массиве Канченджанги. Три года спустя Брюс был на Нанга-Парбат, когда Альфред Маммери с двумя носильщиками погибли на высоте примерно 7 километров во время разведки Ракиотского склона горы. В 1907 году Брюс и Арнольд Мамм вместе с Томом Лонгстаффом отправились в массив Нанда-Деви в Гархвальских Гималаях, чтобы попытаться взойти на пик Трисул высотой 7120 метров, почитаемый индуистами как трезубец бога Шивы. За 13 часов Лонгстафф из штурмового лагеря поднялся более чем на 1800 метров, достиг вершины, а затем спустился в базовый лагерь. Этот рекорд высоты держался более двух десятилетий.

Том Лонгстафф был выдающейся личностью на заре гималайских восхождений. Он родился в 1875 году, то есть был на 9 лет младше Брюса, на 11 старше Мэллори и ровесником Артура Вейкфилда и Джеффри Янга. Получил образование в Итоне и Оксфорде, стал врачом, но отказался от медицинской практики. В его заявке на членство в Альпийском клубе от 1900 года профессия указана просто как «джентльмен». Его дед заработал большие деньги на производстве красок, а отец потратил значительную часть этих средств – около 25 тысяч фунтов, то есть целое состояние по тем временам, – на финансирование первой экспедиции Скотта в Антарктиду. Лонгстафф, несмотря на богатство, жил скромно. Если Мартин Конвей и герцог Абруцци заложили традицию огромных альпинистских экспедиций, то Лонгстафф создал прецедент восхождения в альпийском стиле, когда небольшая группа альпинистов с минимумом снаряжения делает быстрое восхождение. Известно, что сам Лонгстафф в экспедициях буквально жил с земли – ел то же, что и местное население, спал под открытым небом или в хижинах пастухов.

В 1905 году Лонгстафф и Чарльз Шерринг, заместитель комиссара Государственной службы Индии, пересекли Гималаи с целью попасть к Кайласу и священному озеру Манасаровар. Лонгстафф поднялся более чем на 7 километров при попытке восхождения на Гурла Мандхату (7694 метра), расположенную южнее Кайласа, но попал под лавину, которая снесла его почти на километр вниз. Ему пришлось заночевать под открытым небом. На следующий день, вместо того чтобы спускаться, он отыскал потерянный ледоруб и снова полез наверх. Вторую ночь он провел в ледяной пещере. Днем позже ему пришлось повернуть назад, не доходя 300 метров до вершины, из-за общего истощения. В общей сложности Лонгстафф в 1905 году провел в Тибете 6 месяцев, и эта экспедиция обошлась ему менее чем в 100 фунтов. Четыре года спустя, отклонив приглашение присоединиться к роковой антарктической экспедиции Скотта, Лонгстафф отправился в Каракорум, перейдя через перевал Салторо, чтобы открыть верховья ледника Сиачен. И это лишь одно путешествие Лонгстаффа из целой серии, которые были отмечены в 1928 году медалью основателя КГО. См.: Norman Collie – From the Himalaya to Skye (Edinburgh, David Douglas, 1902) и Charles Sherring – Western Tibet and the British Borderland (London, Edward Arnold, 1906). Переписку Лонгстаффа с Комитетом Эвереста см. в RGS, Box 11, File 1; Box 28, File 7.

Александр Келлас сыграл большую роль в первоначальном планировании разведки 1921 года. Его переписку с Комитетом Эвереста, Хинксом и другими членами экспедиции 1921 года см: RGS Box 2, File 2. Доклад, прочитанный на дневном заседании КГО 18 мая 1916 года, был опубликован под названием A. M. Kellas, «A Consideration of the Possibility of Ascending the Loftier Himalaya», Geographical Journal, том 49 (январь 1917), с. 26–48. Измененная версия этой статьи была представлена в Альпийский клуб в марте 1920 года, но не публиковалась до 2001 года. См.: «A Consideration of the Possibility of Ascending Mount Everest», High Altitude Medicine and Biology, том 2, № 3 (2001), с. 431–461. См. также: A. M. Kellas «The Possibility of Aerial Reconnaissance in the Himalaya», Geographical Journal, том 51, № 5 (май 1918), с. 374–389, первоначально представленный в КГО 18 марта 1918 года. Подробнее о Келласе см: John B. West, «Alexander M. Kellas and the Physiological Challenge of Mt. Everest», Journal of Applied Physiology, том 63 (1987), с. 3–11 и «A. M. Kellas: Pioneer Himalayan Physiologist and Mountaineer», Alpine Journal, том 94 (1989), с. 207–213. Переписку по поводу использования кислорода см.: RGS Box 30, File 5 и National Archives, Kew, FD1/1208, DSIR36/421, DSIR36/394 (включая отчеты о восхождении на Камет и опыте Финча на Эвересте в 1922 году), DSIR3/254. См. также: N. E. Odell «Hypoxia: Some Experiences on Everest and Elsewhere» в книге Charles Clarke, Michael Ward, Edward Williams – Mountain Medicine and Physiology (London, Alpine Club, 1975, с. 67–72).

Переписку Джона Ноэля с Комитетом Эвереста см: RGS Box 18, File 3 и Box 31, File 4. Его рассказ о путешествии 1913 года, доклад, прочитанный 10 марта 1919 года в Эолиан-холле, см: John B. Noel «A Journey in Southern Tibet and the Eastern Approaches to Mount Everest», Geographical Journal, том 53, № 5 (май 1919), с. 289–308. К статье прилагаются две фотографии, названные «Северо-восточный ледник, стекающий с Эвереста» и «Горы к северу от Макалу до устья северо-восточного ледника Эвереста». В примечании указано: «Фотографии, предоставленные доктором Келласом». Келлас явно не делал этих фотографий, он исследовал горы западнее Канченджанги, но никогда не заходил так далеко на запад, как Ноэль в 1913 году. Эти снимки ледника Рабкар были сделаны в 16 километрах от стены Кангшунг. Келлас, предположительно, обучил одного из своих шерпов фотографировать и отправил его с камерой разведать восточные подступы к горе. Великолепную коллекцию фотографий Ноэля, отредактированную его дочерью, см: Sandra Noel – Everest Pioneer: The Photographs of Captain John Noel (Thrupp: Sutton, 2003). Биографические материалы см. в книге Ноэля Through Tibet to Everest и в книге Reuben Ellis – Vertical Margins: Mountaineering and the Landscape of NeoImperialism (Madison, University of Wisconsin Press, 2001).

Статья в журнале Badminton Magazine за январь 1912 года (том 34, № 198, с. 14–26) написана Джорджем Абрахамом (George D. Abraham), братом Эшли, оба были пионерами британского скалолазания. Томас Холдич был президентом КГО с 1917 по 1919 год. См: T. H. Holdich – Tibet the Mysterious (New York, Frederick Stokes, 1906).

Многие важные документы относительно дипломатических усилий по получению разрешения от тибетцев и от правительства Индии содержатся в India Office Records (IOR) Mount Everest File, India Office Library (British Library) Asia, Pacific and Africa Collections (бывшая Oriental and India Office Library). Досье состоит из четырех частей, одна из которых посвящена исключительно картам и схемам. Часть 1 (IOR L/PS/10/777) охватывает годы до 1923, части 3 и 4 (IOR L/PS/10/778) – 1924 и последующие годы. Протокол встречи делегации КГО с заместителем министра по делам Индии лордом Синхой, состоявшейся 23 июня 1920 года, см. в части 1 (IOR L/PS/10/777). Также большой интерес в этом файле представляют различные переписки, касающиеся первой миссии Говарда-Бери, включая возражения Белла и согласие вице-короля лорда Челмсфорда не разрешать проведение экспедиции до разрешения ситуации с продажей оружия тибетцам. Переписку, касающуюся предварительных планов экспедиций, см. также: RGS Box 1, Files 1–7 и 20.

После атаки под Лоосом 25 сентября 1915 года «Почетный список» погибших в Times занял целых четыре колонки. Во время сражения Роберт Грейвс получил приказ штурмовать пулеметное гнездо при свете дня. Его взвод пробежал около 20 метров, после чего все солдаты как один упали на землю. Он дал свисток к продолжению атаки, но никто не шелохнулся. Тогда он выпрыгнул из воронки от снаряда и стал проклинать солдат, называя их трусами. «Никак нет, не трусы, сэр, – прокричал в ответ его взводный сквозь грохот стрельбы, прижимая рукой рану в плече, – они хотели бы бежать в атаку. Но они все мертвы, черт возьми».

Роланд Лейтон окончил школу в один из солнечных июльских дней 1914 года, за месяц до начала войны, и стал офицером-кадетом, будучи выдающимся спортсменом и обладателем семи высших академических наград школы. Директор учебного заведения в прощальной речи воззвал к патриотизму и заявил, что, если человек не может быть полезен своей стране, то ему лучше умереть. Из 66 мальчиков, поступивших в школу вместе с Роландом, 17 погибнут в окопах. «Каждый, кто отправляется туда, – писал он своей невесте Вере Бриттен, – возвращается до неузнаваемости изменившимся через два-три месяца. Один ужас сменяется другим, они накапливаются, наслаиваются, пока не почувствуешь, что мира больше нет».

Вера Бриттен написала самый пронзительный из всех военных мемуаров, см.: Vera Brittain – Testament of Youth (London, Victor Gollancz, 1934). См. также: Alan Bishop – Chronicle of Youth: Vera Brittain’s War Diary, 1913–1917 (New York, William Morrow, 1982), Alan Bishop и Mark Bostridge – Letters from a Lost Generation (Boston, Northeastern University Press, 1998) и Paul Berry, Mark Bostridge – Vera Brittain: A Life (Boston, Northeastern University Press, 2002).

Книга Роберта Бриджеса «Дух человека», Robert Bridges – The Spirit of Man (London, Longmans, Green, 1916) выдержала шесть изданий до 1919 года. О поэзии войны см.: Tonie и Valmai Holt – Violets from Overseas: Poets of the First World War (Barnsley, Leo Cooper, 1996), Jon Silkin – First World War Poetry (London, Penguin, 1996) и Jon Stallworthy – The Oxford Book of War Poetry (Oxford, Oxford University Press, 1984). В 1936 году семидесятиоднолетний Уильям Батлер Йейтс, редактор Oxford Book of Modern Verse, исключил из антологии произведения Уилфреда Оуэна, Зигфрида Сассуна, Роберта Грейвса, Айвора Гурни, Герберта Рида и Айзека Розенберга. Йейтс утверждал, что пассивное страдание из-за войны, как бы благородно оно ни выражалось, не обладает необходимым для поэзии нравственным видением. Это мнение отрицало как то, чего эти люди достигли в поэзии, так и то, что им пришлось пережить в конфликте, который превратил в насмешку само понятие морали. Сассун прожил до 1967 года, но никогда не писал о том, что произошло после 1920 года. Шесть томов его автобиографии – история жизни, которая умерла вместе с войной.

Записи Джона Ноэля в первые недели войны см. в военном дневнике 2/KOYLI (King’s Own Yorkshire Light Infantry; TNA: PRO WO 95/1558). Его полк был приписан к 13-й бригаде (TNA: PRO WO 95/1548), 5-й дивизии (TNA: PRO WO 95/1510). Документы с подробным описанием двух диагнозов Ноэля после поражения снарядом см. в отчетах медицинской комиссии от 14 сентября 1914 года, 3 мая 1915 года, 3 августа 1915 года, 6 ноября 1915 года и 9 марта 1917 года. Эти документы хранятся в National Archives (TNA PRO WO 338/14), но находятся в архиве Министерства обороны в Глазго (MOD Glasgow P/123705/1).

Говард-Бери служил в 9-м батальоне KRRC (King’s Royal Rifle Corps) до 10 декабря 1916 года (TNA: PRO WO 95/1900). Затем он был переведен в 7‐й батальон KRRC (TNA: PRO WO 95/1897). 26 мая 1917 года, получив звание подполковника, он вернулся в 9‐й батальон, где служил командиром до попадания в плен 21 марта 1918 года во время Весеннего наступления немецких войск. См. военные дневники 42‐й бригады (TNA: PRO WO 95/1897) и 14‐й дивизии (TNA: PRO WO 95/1874), а также хронику Королевского стрелкового корпуса (King’s Royal Rifle Corps Chronicle), хранящуюся в Имперском военном музее.

Личные бумаги Говарда-Бери хранятся в Тринити-колледже Дублина (TCD). Особый интерес представляет его дневник военнопленного, включающий рассказ о драматической попытке побега (TCD MS10823). Также в Тринити хранятся два дневника военного времени – один рукописный с 29 мая по 8 сентября 1916 года (TCD MS10821), второй – напечатанный, охватывающий период с 1 ноября 1916 года по 25 сентября 1917 года (TCD MS10822). Еще одна важная коллекция документов и фотографий Говарда-Бери находится в библиотеке графства Уэстмит в Маллингаре, недалеко от его родового поместья Бельведер. Мэриан Кини, бывшая библиотекарь библиотеки Уэстмита, выпустила две прекрасные книги на основе дневников Говарда-Бери. О его поездке в Тибет в 1920 году для переговоров с Чарльзом Беллом и о его литературном вкладе в официальный отчет об экспедиции 1921 года см. Charles Howard-Bury and George Leigh-Mallory, Everest Reconnaissance под ред. Marian Keaney (London, Hodder & Stoughton, 1991). О его исследованиях Центральной Азии в 1913 году см.: Charles Howard-Bury, Mountains of Heaven: Travel in the Tian Shan Mountains под ред. Marian Keaney (London, Hodder & Stoughton, 1990). Неопубликованные рукописи, опять же отредактированные Кини на основе довоенных дневников, см.: Charles Howard-Bury – Rajahs, Rewals and Tigers: Travels in India 1906–1912 и Charles Howard-Bury – Jubbulpore to England, 1909–1910, а также Marian Keaney – Lt. Col. Charles Howard-Bury: A Biographical Introduction. См. также документы Говарда-Бери, хранящиеся в Liddell Hart Centre for Military Archives, King’s College London, и его переписку с Комитетом Эвереста – RGS Box 13, File 1.

Мориса Уилсона в основном критиковали за попытку одиночного восхождения на Эверест, к которой он плохо подготовился и экипировался. Это действительно безрассудный поступок, но не более безумный, чем те, что совершали альпинисты в официальных экспедициях на Эверест. Его военные травмы просто были серьезнее. См.: Dennis Roberts – I’ll Climb Mount Everest Alone: The Story of Maurice Wilson (London, Robert Hale, 1957) и Ruth Hanson – Maurice Wilson: A Yorkshireman on Everest (Kirkby Stephen, Hayloft, 2008)[151].

Подробнее о переходе к миру см.: Correlli Barnett – The Collapse of British Power (London, Pan Books, 2002), David Cannadine – The Rise and Fall of Class in Britain (New York, Columbia University Press, 1999) и The Decline and Fall of the British Aristocracy (New York, Vintage, 1999), Hugh Cecil и Peter Liddle – At the Eleventh Hour: Reflections, Hopes and Anxieties at the Closing of the Great War, 1918 (Barnsley, Leo Cooper, 1998), C. F. G. Masterman – England After the War (New York, Harcourt Brace, 1923), Brian Moynahan – The British Century (New York, Random House, 1997), Charles Mowat – Britain Between the Wars, 1918–1940 (London, Methuen, 1955), Alan Palmer – Victory 1918 (New York, Atlantic Monthly, 1998) и Stanley Weintraub – A Stillness Heard Round The World: The End of the Great War (New York, Dutton, 1985). Paul Fussell – The Great War and Modern Memory можно рассматривать как дополнительный источник, см. также книгу этого же автора: Paul Fussell – Abroad: British Literary Traveling Between the Wars (New York, Oxford University Press, 1980).

Обращение Янгхазбенда к стипендиатам КГО от 31 мая 1920 года см.: Francis Younghusband – «Natural Beauty and Geographical Science», Geographical Journal, том 56, № 1 (июль 1920), с. 1–13. Корреспонденцию Говарда-Бери из Индии во время его первого путешествия см. IOR Part 1 (L/PS/10/777) и RGS Box 1, File 8. Говард-Бери и Чарльз Белл впервые встретились в Ятунге в доме Дэвида Макдональда, красивом бунгало из семи комнат с застекленной верандой, которое окружали лужайки и террасные сады, сильно восхитившие Говарда-Бери.

Чарльз Белл написал первые книги о Тибете, которые были научными в современном академическом смысле. См.: Charles Bell – Tibet: Past and Present (Oxford, Clarendon, 1924), The People of Tibet (Oxford, Clarendon, 1928), The Religion of Tibet (Oxford, Clarendon, 1931) и Portrait of a Dalai Lama: The Life and Times of the Great Thirteenth (London, Collins, 1946). См. также: Charles Bell – «A Year in Lhasa», Geographical Journal, том 63, № 2 (февраль 1924), с. 89–105 (прочитано в КГО 3 декабря 1923), а также его введение к книге F. Spencer Chapman – Lhasa: The Holy City (London, Readers Union, 1940). Показателен контраст с напыщенным стилем Клода Уайта. См.: J. Claude White – Sikhim and Bhutan: Twenty-one Years on the North-East Frontier, 1887–1908 (London, Edward Arnold, 1909). Другой взгляд на долину Чумби см.: Lawrence John Lumley Dundas Marquis of Zetland – Lands of the Thunderbolt: Sikkim, Chumbi and Bhutan (London, Constable, 1923).

В начале войны Далай-лама XIII направил британским властям послание через своего эмиссара Лончена Шолкханга: «Тибет готов отправить тысячу солдат в Индию на помощь, поскольку мы понимаем, что существование Тибета зависит от существования Британской империи». Затем Далай-лама удалился в религиозное затворничество, чтобы созерцать Ямантаку – гневную форму бодхисатвы Манджушри, разрушителя смерти. Затворничество завершилось только в октябре 1919 года, то есть почти через год после окончания войны.

В архиве Альпийского клуба хранится обширная коллекция вырезок из прессы, посвященных экспедициям на Эверест с 1921 по 1924 год. Среди заголовков 11 января 1921 года: «Там, где никогда не ступала нога белого человека!», «Милей выше, чем когда-либо поднимался человек!» и «Что будет после Эвереста?». Полные материалы прессы той эпохи можно найти в Colindale Newspaper Library – филиале Британской библиотеки. Высказывания Джорджа Абрахама были опубликованы в газете Daily Mail 14 января 1921 года. Чтобы понять, насколько велик вклад Артура Хинкса, достаточно просмотреть документы Комитета по Эвересту в архиве КГО. Его участие прослеживается почти в каждом из 230 документов, занимающих 41 коробку. О кандидатах, желающих присоединиться к разведке 1921 года, см: RGS Box 5, Files 1–4. Наиболее интересные письма находятся в коробках 14 и 15. Материалы Хинкса о фотографиях, рекламе и продаже прав см. Box 6, Files 1–6. О фотооборудовании см. Box 7, Files 1–3. В Box 9, Files 1–4 содержится переписка, связанная со сбором образцов растений и продажей редких семян. В Box 8, Files 1–3 содержится исчерпывающая опись запасов и снаряжения для экспедиций 1921 и 1922 годов.

10 января 1921 года Янгхазбенд выступил на собрании КГО, официально объявил о планах разведывательной экспедиции и сообщил имена членов сформированного Комитета Эвереста. На следующем собрании 24 января он назначил Говарда-Бери руководителем экспедиции, а Гарольда Рэберна – руководителем альпинистской группы. См.: «The Mount Everest Expedition», Geographical Journal, том 57, № 2 (февраль 1921), с. 1–3. Вскоре появились четыре важных предварительных документа: J. N. Collie – «A Short Summary of Mountaineering in the Himalaya, with a Note on the Approaches to Everest», Alpine Journal, том 33, № 222 (март 1921), с. 295–303; C. Howard-Bury – «Some Observations on the Approaches to Mount Everest», Geographical Journal, том 57, № 2 (февраль 1921), с. 121–124; «Dr. Kellas’ Expedition to Kamet, Including His Report to the Oxygen Research Committee», Geographical Journal, том 57, № 2 (февраль 1921), с. 124–130 и H. T. Morshead – «Report on the Expedition to Kamet, 1920», Geographical Journal, том 57, № 3 (март 1921), с. 213–219. Переписку Гарольда Рэберна с Комитетом Эвереста см.: RGS Box 2, File 1. См. также Geoffrey Winthrop Young Collection, Alpine Club Archives. Насчет книги Рэберна – см. Harold Raeburn – Mountaineering Art (London, T. Fisher Unwin, 1920).

Обращение Брюса к КГО от 8 ноября 1920 года см.: C. G. Bruce – «Mount Everest», Geographical Journal, том 57, № 1 (январь 1921), с. 1–21. О его военной службе до мая 1914 года см.: History of the 5th Gurkha Rifles (Frontier Force), 1858–1928 (London, Naval and Military Press/Imperial War Museum, 2006). О его последующей службе см.: G. C. Strahan – Historical Record of the 6th Gurkha Rifles, vol. 1, 1817–1919 (Aldershot, Gale and Polden, 1925). Описание операций, предшествовавших штурму 30 июня 1915 года, см. в военном дневнике 29‐й индийской бригады с 15 мая 1915 года по 1 июля 1915 года (TNA: PRO WO 95/4272) и в военных дневниках штаба 29‐й дивизии (TNA: PRO WO 95/4304, 95/4305). См. также: Ian Hamilton – Gallipoli Diary, vol. 1 (London, Edward Arnold, 1920). Личное дело Брюса (TNA: PRO WO 374/10207) содержит материалы медкомиссии от 1 сентября 1915 года с описанием его ранений, полученных в тот день. Также представляет интерес письмо из Министерства по делам Индии от 5 августа 1920 года, разрешающее Брюсу уйти в отставку в почетном звании бригадного генерала с 1 июля 1920 года. Переписку Брюса с Комитетом Эвереста см.: RGS Box 18, File 1; Box 22, Files 1 и 2 и Box 36, File 2. Высказывания Уинстона Черчилля см. Martin Gilbert – Churchill: A Life (New York, Henry Holt, 1991), с. 362.

О ранней жизни Уолластона см.: Nicholas Wollaston – My Father, Sandy (London, Short Books, 2003). Две книги о путешествиях Уолластона см.: A. F. R. Wollaston – From Ruwenzori to the Congo (New York, Dutton, 1908) и Pygmies and Papuans (London, Smith, Elder, 1912). О другой точке зрения на эти экспедиции см.: Mirella Tenderino и Michael Shandrick – The Duke of Abruzzi: An Explorer’s Life (Seattle, Mountaineers, 1997) и Charles G. Rawling – The Land of the New Guinea Pygmies (Philadephia, J. P. Lippincott, 1913). 3 июня 1930 года Уолластон был убит в Кембридже, его застрелил студент, у которого случился нервный срыв и который потом покончил собой. После смерти вдова Уолластона опубликовала коллекцию личных бумаг мужа, см.: Mary Wollaston – Letters and Diaries of A. F. R. Wollaston (Cambridge, Cambridge University Press, 1933). Обширную переписку Уолластона с Комитетом Эвереста см. RGS Box 3, File 1. Остальная переписка по теме находится в King’s College Archives, Cambridge и в Geoffrey Young Collection, Alpine Club Archives.

Уолластон описал свои впечатления от Африки в письмах Дугласу Фрешфилду. Два друга поссорились, когда Фрешфилд опубликовал эти письма без разрешения Уолластона в Times 5 октября 1906 года. Разрыв оказался настолько полным, что Фрешфилд попытался добиться того, чтобы Уолластону отказали в участии в рекогносцировке 1921 года. Чарльз Ротшильд, компаньон и покровитель Уолластона, покончил с собой в 1923 году. О службе Уолластона на флоте см. архивы Адмиралтейства (ADM171/88, ADM171/81).

О семейной жизни Джорджа Финча см.: Elaine Dundy – Finch, Bloody Finch: A Life of Peter Finch (New York, Holt, Rinehart and Winston, 1980). Также большой интерес представляет биографическое эссе, написанное зятем Финча в качестве введения к переизданию классических мемуаров Финча. См.: Scott Russell – «George Finch – the Mountaineer» в: G. E. Finch – The Making of a Mountaineer (Bristol, J. W. Arrowsmith, 1988), с. 1–116. Переписку Финча с Комитетом Эвереста см. RGS Box 3, File 3. Дополнительную переписку см. Geoffrey Winthrop Young Collection, Alpine Club Archives. Увлекательную переписку между Скоттом Расселом и Томом Блейкни из Альпийского клуба, касающуюся споров о Финче, см. Ref: P 10 «Correspondence on G.I.’s Obituary and between TSB and Scott Russell» – папку, переданную на хранение вместе со всеми бумагами Блейкни в Британскую библиотеку. См. также: J. B. West – «George I. Finch and His Pioneering Use of Oxygen for Climbing at Extreme Altitudes», Journal of Applied Physiology, том 94, № 5 (1 мая 2003), с. 1702–1713.

Армейское досье Финча, включая отчет о физической подготовке, см. TNA: PRO WO 339/18080. Его послужной список в Салониках см. Director of Ordnance Salonica (TNA: PRO WO95/4787 и TNA: PRO WO 95/4952). О сложной личной жизни Финча также имеются сведения. Соответствующие бумаги содержатся в Divorce and Matrimonial Causes files, Court for Divorce and Matrimonial Causes and Probate, Divorce and Admiralty Division of the High Court Justice (TNA: PRO J77/1740, TNA: PRO J77/1768, TNA: PRO J77/1410). Финч женился на Бетти Фишер в июне 1915 года и был женат на момент своей демобилизации в мае 1919 года. Поиск по индексу документов о разводах за 1915–1921 годы выявил один развод Джорджа Ингла Финча (дело № 3328–1918) и один – Джорджа Финча (дело № 04194–1920). Эти документы содержат свидетельство его брака с Глэдис Мэй 6 ноября 1920 года и копию их переписки, состоявшейся месяцем позже (5 декабря), в которой она умоляла его вернуться, а он отказался.

О встрече КГО 7 марта 1921 года см.: Francis Younghusband – «The Mount Everest Expedition: Organization and Equipment», Geographical Journal, том 57, № 4 (апрель 1921), с. 271–282. Медицинские отчеты см. RGS Box 29, File 5. Объявление с именами участников экспедиции 1921 года, включая Финча, появилось в «The Monthly Record: The Society», Geographical Journal, том 57, № 5 (май 1921), с. 232.

Переписку Гая Буллока с Комитетом Эвереста см. RGS Box 2, File 3. Записи о его дипломатической службе и переписку об отпуске для участия в экспедиции см. National Archives, Foreign Office records FO 369/635, FO 369/646, FO 369/794, FO 369/752, FO 369/874, FO 369/1500, FO 369/1573, FO 369/1576, FO 369/1785, FO 371/2677, FO 371/24188, FO 382/292, FO 382/392, FO 382/1034 и FO 383/213. См. также некролог Буллоку в The Foreign Office List and Diplomatic and Consular Year Book, 1957 (London, Harrison and Sons, 1958), с. 492.

Переписку между Хинксом и Альпийским клубом с января 1921 по май 1923 года см. RGS Box 12. Переписку Колли – президента Альпийского клуба см. RGS Box 11, File 5 и Box 25, File 9. Письма Дугласа Фрешфилда см. RGS Box 26, File 5. О Сиднее Спенсере см. Box 34, File 3. О продаже прав прессе см. RGS Box 6, Files 2 и 6. Переписку с Times см. Box 34, File 8. О сборе средств и бухгалтерском учете см. RGS Box 21 и Box 16, Files 5 и 6. Обещания поддержки со стороны короля Георга V и принца Уэльского, необходимые для сбора средств, были опубликованы в «The Monthly Record», Geographical Journal, том 57, № 5 (май 1921), с. 394–395.

Документы Джорджа Мэллори хранятся в архиве колледжа Магдалины в Кембридже. В числе прочего это заметки и письма времен учебы в Чартерхаусе, рукопись книги The Book of Geoffrey, а также рецензии и переписка, касающиеся его единственной опубликованной книги Boswell the Biographer (London, Smith Elder, 1912). Мэллори хотел стать писателем, его перу принадлежит примерно треть содержимого отчетов об экспедициях 1921 и 1922 годов. При написании этих текстов он использовал информацию из своих писем, отправленных друзьям и членам семьи из экспедиции. В отчет 1924 года вошли его письма, написанные Рут перед смертью. В такого рода прямых и простых обменах мнениями Мэллори лучше всего проявляется как писатель. Но когда он сознательно брал на себя роль эссеиста, его слог становился чересчур цветистым. Биограф Мэллори Питер Гиллман собрал коллекцию его работ, в том числе материалы, вошедшие в официальные отчеты об экспедициях. См.: George Mallory – Climbing Everest: The Complete Writings of George Mallory (London, Gibson Square, 2010)[152].

Основной корпус бумаг Мэллори, хранящихся в архиве колледжа Магдалины, составляют письма, написанные жене. Они хранятся в семи коробках, четыре из них содержат 723 письма, написанные в период с 3 апреля 1914 года, то есть за четыре месяца до начала войны, по январь 1919 года, соответственно, через два месяца после перемирия. Переписка с женой с Эвереста – 84 письма (Box III, 5 Files), последнее из которых датировано 27 мая 1924 года. Письма Рут Джорджу, по всей видимости, утеряны: в архиве сохранилось только одно. Переписку Мэллори с Комитетом Эвереста см. RGS Box 3, Files 4 и 5.

О ранней жизни Мэллори см. уже цитированные биографии, особенно Робертсон (1969), Пай (1927), Гиллман и Гиллман (2000). О предвоенной Британии см.: Simon Nowell-Smith – Edwardian England, 1901–1914 (London, Oxford University Press, 1964). Работы Грэма Ирвинга см.: R. L. G. Irving – Ten Great Mountains (London, J. M. Dent & Sons, 1940), A History of British Mountaineering (London, B. T. Batsford, 1955) и отредактированную им книгу The Mountain Way: An Anthology in Prose and Verse (London, J. M. Dent, 1938).

Биографии и мемуары нескольких ключевых фигур в кругу Мэллори см.: Christopher Hassall – A Biography of Edward Marsh (New York, Harcourt, Brace, 1959) и Rupert Brooke (New York, Harcourt, Brace & World, 1964), Nigel Jones – Rupert Brooke: Life, Death and Myth (London, Richard Cohen Books, 1999), Geoffrey Keynes – The Gates of Memory (Oxford, Clarendon Press, 1981), Nicholas Mosley – Julien Grenfell (New York, Holt Reinhart & Winston, 1976), Mike Read – Forever England: The Life of Rupert Brooke (Edinburgh, Mainstream, 1997), Frances Spalding – Duncan Grant (London, Pimlico, 1998) и S. P. Rosenbaum – The Bloomsbury Group (Toronto, University of Toronto Press, 1995).

Переписка Мэллори с Джеймсом Стрейчи, включая его письмо из Франции от 20 декабря 1909 года, хранится в British Library, Additional Manuscripts Collection ADD63119, 63119–63126 Blakeney Collection, тома XLI–XLVIII Papers and Correspondence Relating to Mountaineering: 1861–1971; ADD60679 Strachey Papers (20th Century Series), том XXV (ff. 181). 2. ff. 4–40, George Herbert Leigh Mallory, Mountaineer. Роберт Грейвс о Мэллори см.: Robert Graves – Goodbye to All That, с. 61–66. Дополнительная переписка между этими кембриджскими друзьями хранится в Кембридже в King’s College Archives. В коллекции Джеффри Уинтропа Янга и архиве Альпийского клуба есть 25 писем Мэллори Янгу, а также 3 письма от дочерей Мэллори Янгу, их крестному отцу.

О мистификации на «Дредноуте» см.: Frances Spalding – Duncan Grant, с. 85–89. О реакции Блумсберийского кружка на войну см.: Jonathan Atkim – A War of Individuals: Bloomsbury Attitudes to the Great War (Manchester, Manchester University Press, 2002). Одним из важнейших событий школьной карьеры Мэллори в Винчестере стал день в 1904 году, когда его команда по стрельбе, соревнуясь с другими государственными школами, выиграла желанный Щит Эшбертона. «Это было просто великолепно, – писал Мэллори своей сестре Эйви. – На прошлых каникулах мы победили на соревнованиях по сквошу, в крикете крупно обыграли Итон, а теперь выиграли соревнования по стрельбе, которые действительно являются самыми престижными, потому что в них участвуют все уважающие себя школы и они больше всего привлекают внимание общественности». Вся школа приветствовала победителей – их на руках пронесли через ворота школы. Десять лет спустя мастерство стрельбы приобрело новое значение. В 1914 году за Щит Эшбертона боролись 383 мальчика из 43 школ. Из них 66 погибнут на войне, а еще 79 будут ранены, многие – тяжело. О том, какую роль сыграли эти школы в войне, см.: Peter Parker – The Old Lie: The Great War and the Public School Ethos (London, Constable, 1987). О популярности Мэллори как лектора см. последние выпуски журнала Carthusian за 1912–1914 годы, Charterhouse School Archives. Также можно найти список его студентов по двум предметам «Современная история» (Under VI), перекрестные ссылки на списки погибших дают представление об уровне заболеваемости и смертности среди студентов, которых учил Мэллори.

Во время войны Мэллори прикомандировали к 40‐й осадной батарее, затем он был отправлен домой, а по возвращении во Францию в сентябре 1918 года служил в 515‐й осадной батарее. Просмотрев семь соответствующих военных дневников, я не нашел никаких записей о Мэллори. Однако удалось разыскать послужной список Джеймса Литгоу – командира Мэллори в 40‐й осадной батарее в архиве Университета Глазго и в Национальной библиотеке Шотландии в Эдинбурге. Среди документов были воспоминания денщика Литгоу – Рэмси, включающие рассказ о гибели парней из Порт-Глазго Крейга и Форреста, когда они сопровождали Мэллори с передового наблюдательного пункта. Прослеживая передвижения 40‐й осадной батареи по военному дневнику командующего артиллерией 2-го корпуса (TNA: PRO WO 95/689–691), удалось выяснить, что батарея Мэллори входила в состав 30‐й группы тяжелой артиллерии, приданной 8‐й дивизии. Из военного дневника командующего артиллерией 8‐й дивизии (TNA: PRO WO 95/1684) стало известно, что 30-ю группу передали в его распоряжение в 9:45 утра 1 июля 1916 года, в утро штурма на Сомме. Таким образом, стало возможным проследить за передвижениями 40‐й осадной батареи в решающий период службы Мэллори.

Переписку Мэллори с Эдди Маршем (13 писем, 7 открыток) можно найти в Berg Collection of English and American Literature, New York Public Library. Также в этой коллекции есть 128 писем Роберта Грейвса к Маршу, включая одно (от 10 октября 1916 года), в котором отмечается, что Мэллори не был в отпуске шесть месяцев, и другое (от 29 декабря 1917 года), в котором Грейвс рассказывает о грядущей свадьбе с Нэнси Николсон: «Джордж Мэллори – старейший из моих выживших на войне друзей, который познакомил меня с горами и через тебя – с современной поэзией, а это мои самые большие интересы после Нэнси и моего полка, – будет моим шафером 23-го числа». Также большой интерес в коллекции представляют 128 писем и 3 открытки, написанные Грейвсом Зигфриду Сассуну. Было очень интересно узнать, что Мэллори встречался и с Уилфредом Оуэном, то есть через Грейвса он познакомился с двумя лучшими британскими поэтами военного времени.

Зигфрид Сассун был вместе с Грейвсом на Сомме, где сражался с храбростью обреченного, специализируясь на вылазках во вражеские окопы по ночам. Раненный снайперской пулей в грудь, а позднее получивший случайное ранение в голову от своего же сослуживца, Сассун был награжден Военным крестом и орденом «За выдающиеся заслуги», которые впоследствии выбросит в реку. Он учился в Мальборо и Кембридже, был известным поэтом, считался героем и поэтому ошеломил британскую общественность летом 1917 года, опубликовав в Times антивоенный манифест: «Это заявление – акт сознательного неповиновения военной власти. Я считаю, что война намеренно затягивается теми, кто может ее закончить. Я – солдат, действующий от имени солдат. Я вступил справедливую и освободительную войну, но теперь она стала завоевательной… Я видел и сам переносил страдания и не могу более оставаться участником того, что продлевает эти страдания ради целей, которые считаю несправедливыми… От имени тех, кто страдает сейчас, я заявляю протест против обмана. Также я верю, что могу поспособствовать разрушению бесчувственного самодовольства и снисходительности, с которыми большинство людей дома взирают на продолжение мучений, которые они не разделяют и которые не в состоянии представить».

Публикация такого манифеста была равносильна государственной измене. Чтобы Сассуна не отдали под трибунал, правительство согласилось на компромисс, предложенный Грейвсом. Сассуна признали психически больным и отправили в военный госпиталь в Эдинбурге, который специализировался на лечении неврастении. Выступая перед медицинской комиссией, Грейвс сообщил, что Сассун страдал от галлюцинаций – видел мертвецов, восстающих из усеянной трупами земли. Трижды в ходе выступления Грейвс не мог сдержать слезы, вспоминая, как его самого бросили умирать. По его словам, только тот, кто пережил безумие войны, может понять, что манифест Сассуна – не обычный протест, а агония, крик солдата, обреченного жить в постоянном ужасе и не имеющего возможности избавиться от него.

В госпитале Сассун познакомился с Оуэном. Оуэна распределили во 2‐й Манчестерский полк в декабре 1916 года, уже через неделю он попал на фронт, был выброшен «в замерзшую пустыню» и лежал рядом с окоченевшими телами погибших от холода друзей. Двенадцать суток он не спал, не мылся и не мог даже снять сапоги. Позиция, на которой находилось подразделение Оуэна, подвергалась постоянному обстрелу из артиллерии, а также газовым атакам, снаряды разрывались в нескольких метрах от окопов, заживо хороня людей. И вскоре Оуэн не выдержал, и дело тут не в храбрости или трусости. Позже он получил Военный крест за то, что в одиночку захватил немецкий пулемет и с его помощью убил столько немцев, что старался больше не вспоминать об этом. Оуэн погибнет за семь дней до конца войны, ведя своих людей в атаку. Так называемый снарядный шок не был следствием личной слабости, от него в той или иной степени страдало большинство воюющих. В 1916 году на снарядный шок пришлось 40 % потерь в зоне боевых действий. Соответствующий официальный диагноз поставили более чем 80 тысячам человек, и это были те, кто оказался не просто потрясенным, но потерял человеческий облик и сошел с ума. Эти люди были неспособны контактировать с другими, кричали от ярости или страха с выпученными глазами и скрюченными пальцами, постоянно переживая события войны. Оуэн выдержал бойню три месяца, а потом его эвакуировали с линии фронта – с провалами в памяти, с трясущимися руками, вздрагивающего от любого громкого звука.

В госпитале Оуэн дал прочесть Сассуну несколько неопубликованных стихов, и тот настоял, чтобы Оуэн что-нибудь написал о войне. Через Сассуна Оуэн подружился с Грейвсом. Тот же почтальон, что доставил Оуэну приглашение на свадьбу Грейвса, принес письмо из журнала Nation с согласием на публикацию «Шахтеров» – это было его первое опубликованное стихотворение в национальном журнале. Оуэн, должно быть, испытывал некоторое воодушевление, когда 23 января 1918 года отправился в Лондон и в церковь Святого Джеймса на Пикадилли на свадьбу Грейвса. Он, несомненно, поделился радостной новостью о публикации с Грейвсом и, возможно, с Мэллори, который сам был начинающим писателем. Встреча с Грейвсом настолько вдохновила Оуэна, что в течение недели он написал шесть новых стихотворений. Среди них было «Dulce et Decorum Est» – возможно, одно из лучших антивоенных стихотворений. Название взято из Горация, из строки, которая вдалбливалась в головы школьников на протяжении многих поколений: «Сладка и прекрасна за родину смерть».

Подробнее об Оуэне и Сассуне см.: Dominic Hibberd – «Wilfred Owen» (Chicago, Ivan R. Dee, 2003), John Stallworthy – Wilfred Owen (Oxford, Oxford University Press, 1974) и The Poems of Wilfred Owen (New York, Norton, 1986), Max Egremont – Siegfried Sassoon (New York, Farrar, Straus and Giroux, 2005) и Jean Wilson – Siegfried Sassoon: The Making of a War Poet (New York, Routledge, 1999).

Чтобы представить масштаб и объемы промышленности, работающей на войну, достаточно знать, что в течение четырех лет и четырех месяцев артиллеристы выпускали до миллиона снарядов в сутки. За небольшой британской линией фронта было проложено 11 тысяч километров железных дорог, по которым везли миллионы тонн грузов: продовольствие, оружие, бинты, патроны, древесину, бензин для танков и грузовиков, сено для десятков тысяч лошадей. Для армии произвели более 48 тысяч погонных километров байки только для чистки винтовок, 6 миллионов кроличьих шкурок для зимних жилетов, 51 тысячу печатей, 10 миллионов лопат и более 137 миллионов пар носков.

Окончательный разрыв Мэллори с Чартерхаусом произошел на поминальной службе по погибшим в школе. Директор школы сидел с гордостью, а фельдмаршал лорд Плюмер вспоминал войну как «блестящее подтверждение того, что обучение в английской школе позволяет неопытным солдатам успешно проявлять себя на самых ответственных постах». Мэллори знал поэзию Зигфрида Сассуна, и слова Плюмера вызвали в памяти последнее четверостишие «Самоубийства в окопах»:

Когда Мэллори отправился в Ирландию, глава отдела пропаганды во временной ирландской ассамблее Десмонд Фицджеральд лично подтвердил подлинность его документов, написав: «Мистер Дж. Мэллори очень хочет получить информацию из первых рук об актах террора. Буду рад, если смогу ему помочь».

Чтобы получить представление о Дарджилинге и его железной дороге в 1921–1924 годах, я обратился к путеводителям того времени, в том числе к книге Дэвида Макдональда, британского торгового агента в Ятунге. См. Darjeeling and Its Mountain Railway (Calcutta, Caledonia, 1921), K. C. Bhanja – Darjeeling at a Glance (Darjeeling, Oxford Book & Stationery, 1941), Lure of the Himalaya Embodying Accounts of Mount Everest Expeditions by Land and Air (Darjeeling, Gilbert, 1944), History of Darjeeling and the Sikkim Himalaya (New Delhi, Gyan, 1993; первая публикация в 1948 году), E. C. Dozey – A Concise History of the Darjeeling District Since 1835 (Calcutta, Jetsun, 1989, первая публикация в 1922 году), David Macdonald – Touring in Sikkim and Tibet (New Delhi, Asian Educational Services, 1999; первая публикация в Калимпонге в 1930 году) и Jahar Sen – Darjeeling: A Favoured Retreat (New Delhi, Indus, 1989). О проблемах с мулами см. «Mount Everest Expedition», Geographical Journal, том 58, № 1 (июль 1921), с. 56–59.

В сентябре 1920 года Келлас в сопровождении Морсхеда поднялся на высоту 7193 метра на пик Камет в Гархвальских Гималаях. Когда Рэберн и Говард-Бери прибыли в Дарджилинг, Келлас взошел на Нарсинг (6074 метра), затем достиг отметки 6400 метров на Кабру – вершине к югу от Канченджанги, чтобы сфотографировать группу Эвереста с Канг-Ла, перевала, находящегося, по его оценкам, в 90–130 километрах от Эвереста. Таким образом, Келлас почти год провел в экспедициях, был измотан и истощен еще до начала экспедиции к Эвересту. Телеграмма, извещающая о его смерти, гласила: «Янгхазбенду. Глубоким прискорбием сообщаю смерти Келласа внезапной сердечной недостаточности Кампа-Дзонге 5 июня». Сообщение отправили из Калькутты в 12:50 местного времени 8 июня, после чего дважды повторили как срочное. В Лондон депеша поступила во второй половине дня 8 июня, ровно через 8,5 часа после отправки. Официальное объявление о смерти Келласа см. «Mount Everest Expedition», Geographical Journal, том 58, № 2 (август 1921), стр. 136–137.

О ранней жизни Морсхеда см. биографию: Ian Morshead – The Life and Murder of Henry Morshead. Об экспедициях в Лохит и Дибанг см. E. W. C. Sandes – The Military Engineer in India, and The Indian Sappers and Miners (Chatham, Institute of Royal Engineers, 1948). Об исследовании реки Цангпо см.: Bailey – No Passport to Tibet и H. T. Morshead – «An Exploration in Southeast Tibet», Royal Engineers Journal (январь 1921), с. 21–40. Во время войны Морсхед командовал 212‐й полевой ротой Королевских инженеров (TNA: PRO WO 95/2414) 33‐й дивизии (TNA: PRO WO 95/2411). Его заместителем был Джон де Варс Хазард. Согласно военному дневнику, лейтенант Хазард получил тяжелое ранение в 11:00 15 мая 1916 года, когда руководил строительством наблюдательного пункта на фронте Соммы. 1 июня 1918 года командование ротой перешло к 46‐й дивизии (TNA: PRO WO 95/2672) после того, как предшественник Морсхеда и его адъютант погибли от взрыва снаряда. Морсхед был тяжело ранен 25 сентября 1918 года. В мае 1919 года его перевели в Индию, и он возглавил подразделение по исследованию Вазиристана. См. History of the Corps of Royal Engineers, том 5 (Chatham, Institution of Royal Engineers, 1952). О переписке Морсхеда с Комитетом Эвереста см. RGS Box 31, File 2 и Box 11, File 3. В команду Морсхеда, отправившуюся из Дарджилинга, входили геодезисты Лалбир Сингх, Гуджар Сингх и Торабаз Хан, фотограф Абдул Джали и 40 носильщиков. Его рассказ об экспедиции 1921 года см.: H. T. Morshead – «Royal Engineers Journal» (сентябрь 1923), с. 353–370. См. также «Report on the Operations of the Mt. Everest Survey Detachment 1921», Royal Engineers Library, 30/34 1921 (97206). Интересен также большой некролог, опубликованный в журнале Royal Engineers Journal (декабрь 1931), с. 718–723.

О юности Уилера см.: Esther Fraser – Wheeler (Banff, Summerthought, 1978). О его учебе см. National Archives of Canada, II-K‐7, том 7. И Вейкфилд, и Лонгстафф совершали восхождения вместе с Уилером и его отцом. См.: A. W. Wakefield – «A Canadian Alpine Club Camp», FRCC Journal, том 5, № 3 (1921), с. 261–273. Документы Уилера (M169) в Музее Уайта включают дневник за 1911–1912 годы и два альбома, один из которых охватывает период с 1914 по 1924 год, а второй содержит личные документы с 1910 по 1933 год. Особого внимания заслуживают газетные вырезки о его военных наградах – Военном кресте, полученном в феврале 1915 года, и Кресте Почетного легиона, который вручал лично генерал Хейг.

С 16 августа 1914 года Уилер служил в инженерной группе Бенгальских саперов и минеров Его Величества короля Георга. Согласно военному дневнику (TNA: PRO WO 95/3938), 9 сентября подразделение отправилось во Францию, 14 октября прибыло в Марсель, а 31 октября оказалось на передовой. Солдаты подразделения участвовали в самых тяжелых боях до ноября 1915 года, после чего подразделение отправили в Месопотамию. В ходе последующей кампании Уилер был упомянут в донесениях вышестоящему руководству пять раз за три месяца. Затем он заразился брюшным тифом и был эвакуирован в Индию (TNA: PRO WO 95/5134). По состоянию на 17 апреля 1917 года Уилер был приписан к 8‐й полевой роте саперов и минеров (TNA: PRO WO95/5222), войну закончил в штабе 55‐й пехотной бригады (TNA: PRO WO 95/5229), а затем был переведен в 51-ю бригаду 17‐й дивизии оккупационной армии (TNA: PRO WO 95/5210). См. J. W. B. Merewether и Frederick Smither – The Indian Corps in France (London, John Murray, 1918).

Уилер называл свою жену Долли, ее полное имя – Доротея Софи Даниэльсен. Она родилась в Бирмингеме, но во время войны перебралась в Лондон. Они обручились через пять дней после знакомства. Долли отплыла в Индию еще до того, как стало известно, что Уилеру предложат участвовать в экспедиции на Эверест. Пара поженилась в соборе Бомбея 15 марта, молодожены провели вместе всего месяц, прежде чем отправиться в Дарджилинг. За время экспедиции Уилер написал Долли 83 письма: первое – 21 мая, последнее – 16 октября, за три дня до их встречи. Эти письма дополняют дневник Уилера и позволяют взглянуть на экспедицию 1921 года под необычным углом. Переписку Уилера с Комитетом Эвереста см.: RGS Box 4, File 4. Его рассказ о разведке 1921 года см.: E. O. Wheeler – «The Mount Everest Expedition, 1921», Canadian Alpine Journal, том 13 (1923), с. 1–25.

Современное увлечение Тибетом на Западе, вероятно, началось с теософов. См.: Annie Besant – The Ancient Wisdom (London, Theosophical Publishing, 1899), Helena Blavatsky – The Secret Doctrine (2 тома, London, Theosophical Publishing, 1888) и Sylvia Cranston – Helena Blavatsky (New York, Jeremy Tarcher, 1993). В конце 1920-х и начале 1930-х, когда увидели свет десятки военных мемуаров, появилось также много книг о мистических чудесах Тибета и др., поднявших волну интереса к оккультизму и метафизике. См.: Alexandra David-Neel – My Journey to Lhasa (New York, Harper & Brothers, 1927), Initiations and Initiates in Tibet (London, Rider, 1931) и Magic and Mystery in Tibet (New York, Claude Kendall, 1932), а также Barbara Foster и Michael Foster – The Secret Loves of Alexandra David-Neel (New York, Overlook, 1998), James Hilton – Lost Horizon (London, Macmillan, 1933) и Nicholas Roerich – Altai-Himalaya (New York, Frederick Stokes, 1929) и Heart of Asia (New York, Roerich Museum Press, 1930). Эти книги отчасти влияют на восприятие Тибета до сих пор[155]. Уолтер Эванс-Вентц опубликовал перевод «Тибетской книги мертвых» в 1927 году, 40 лет спустя на ее основе Джон Леннон напишет песню «Tomorrow Never Knows».

В последние годы появилось много хороших книг, посвященных культу священного, особенно в контексте современного Тибета, политики тибетской диаспоры и Запада. См.: Peter Bishop – The Myth of Shangri-La: Tibet, Travel Writing and the Western Creation of Sacred Landscape (Berkeley, University of California Press, 1989) и Dreams of Power: Tibetan Buddhism and the Western Imagination (London, Athlone Press, 1993). См. также: Thierry Dodin и Heinz Räther – Imagining Tibet: Perceptions, Projections and Fantasies (Somervell, Wisdom, 2001), Lee Feigon – Demystifying Tibet (Chicago, Ivan R. Dee, 1996) и Donald Lopez – Prisoners of Shangri-La: Tibetan Buddhism and the West (Chicago, University of Chicago Press, 1998).

Тибетские варианты названия Эвереста вызывают много дискуссий и споров. Шведский исследователь Свен Гедин первым предложил название Тчоумо Ланкма и отметил, что оно отображено на картах иезуитов, работавших при Цинском дворе, еще в 1717 году. См.: Sven Hedin – Mount Everest (Leipzig, Verlag Brockhaus, 1923). Чарльз Белл не соглашался с Гедином, предположив, что это название звучит не Чомолунгма, а Ча-ма-лунг и обозначает южный регион, где короли Тибета любили кормить птиц. См.: Sydney Burrard – «Mount Everest and Its Tibetan Names», Survey of India, Prof. Paper 26, 1931. В 1930 году британский торговый агент в Ятунге Дэвид Макдональд получил от тибетских властей информацию о том, что правильное название горы – Ми-ти Гу-ти Ча-пу Лонг-га, перевод этой фразы, по словам Белла, примерно такой: «Гора, видная с девяти сторон, вершину которой не разглядеть вблизи, и такой высоты, что птицы, пролетающие над ней, слепнут». Ясно одно: популярный перевод слова «Джомолунгма» как «Богиня – мать мира», наиболее часто встречающийся в литературе об Эвересте, – не более чем романтическая вариация, имеющая мало общего с этнографической и исторической действительностью. См.: Edwin Bernbaum – «A Note on the Tibetan and Nepali Names of Mount Everest», American Alpine News, том 8, № 227 (1999), с. 25–26, Ed Douglas – Chomolungma Sings the Blues (London, Constable, 1997), Johan Reinhard – «The Sacred Himalaya», Alpine Journal, том 29, № 61 (1987), с. 123–132, J. R. Smith – «Everest: The Man and the Mountain», с. 211–224, T. S. Blakeney – «A Tibetan Name for Everest», Alpine Journal, том 70, № 311 (1965), с. 304–310.

О характеристике Тингри как торгового перекреста маршрутов, ведущих на восток – в Шегар и Шигацзе, на запад – в Ньялам и на юг – через гималайские перевалы в Непал, см.: Barbara Nimri Aziz – Tibetan Frontier Families: Reflections of Three Generations from D’ingri (New Delhi, Vkas, 1978) и «Tibetan Manuscript Maps of Dingri Valley» в The Canadian Cartographer, том 12, № 1 (1975), с. 28–38. Введение в буддийскую дхарму см.: Keith Dowman – The Sacred Life of Tibet (London, Thorsons, 1997), Thomas Laird – The Story of Tibet: Conversations with the Dalai Lama (New York, Grove, 2006)[156], Jean-Francois Revel и Matthieu Ricard – The Monk and the Philosopher (London, Thorsons, 1998) и Robert Thurman – Essential Tibetan Buddhism (New York, HarperSanFrancisco, 1995).

О скрытых долинах и сакральной географии см. работы Hildegard Diemberger – «Beyul Khenbalung, the Hidden Valley of the Artemisia: On Himalayan Communities and Their Sacred Landscape» в A. W. MacDonald – Mandala and Landscape (New Delhi, D. K. Printworld, 1997), с. 286–334; «Political and Religious Aspects of Mountain Cults in the Hidden Valley of Khenbalung – Tradition, Decline and Revitalization» в Anne Marie Blondeau и Ernst Steinkeller – Reflections of the Mountain (Vienna, Verlag der Osterreichischen Akademie der Wissenschaften, 1996), с. 219–232; «Pilgrimage to Hidden Valleys, Sacred Mountains and Springs of Life Water in Southern Tibet and Eastern Nepal» в Charles Ramble и Martin Brauen – Anthropology of Tibet and the Himalaya (Ethnological Museum of the University of Zurich, 1993), с. 60–72; «Mountain Deities, Ancestral Bones and Sacred Weapons» в Per Kvaerne – Tibetan Studies (Oslo, Institute for Comparative Research in Human Culture, 1994), с. 144–153; диссертация «The Hidden Valley of the Artemisia», University of Vienna, 1992. См. также: Toni Huber – Sacred Spaces and Powerful Places in Tibetan Culture (Dharamsala, Library of Tibetan Works and Archives, 1999); The Cult of Pure Crystal Mountain: Popular Pilgrimage and Visionary Landscape in Southeast Tibet (Oxford, Oxford University Press, 1999); Franz-Karl Ehrhard – «A Hidden Land in the Tibetan-Nepalese Borderlands» в A. W. MacDonald – Mandala and Landscape (New Delhi, D. K. Printworld, 1997), с. 335–364; Hamid Sardar-Afkhani – «The Buddha’s Secret Gardens: End Times and Hidden Lands in Tibetan Imagination», диссертация в Department of Sanskrit and Indian Studies, Harvard University, 2001; Ngawang Zangpo – Sacred Ground (Ithaca, Snow Lion, 2001). Относительно традиции чод см.: Jerome Edou – Machig Labdron and the Foundations of Chod (Ithica, Snow Lion, 1996); Sarah Harding – Machik’s Complete Explanation: Clarifying the Meaning of Chod (Ithica, Snow Lion, 2003) и Joshua Waldman – Lama Wangdu: «Chod Tradition», диссертация University of Wisconsin, Madison.

Для ознакомления с жизнью харизматичного ламы Ронгбука Дзатрулом Ринпоче я прочел и его духовную автобиографию, переведенную ламой Ургьеном, и превосходную книгу Barbara Aziz – Tibetan Frontier Families, которая написана на основе обширных интервью с тибетцами из Тингри и района Эвереста, живущими в изгнании в Катманду. Также большой интерес представляют работы Sherry Ortner – Sherpas Through Their Rituals (Cambridge University Press, 1978), High Religion: A Cultural and Political History of Sherpa Buddhism (Princeton University Press, 1989) и Life and Death on Mt. Everest (Princeton University Press, 1999). Прекрасную книгу о духовной жизни в монастырях, основанных Дзатрулом Ринпоче, см.: Hugh Downs – Rhythms of a Himalayan Village (San Francisco, Harper and Row, 1980).

Об Уилере и канадской технике топографической съемки см.: Don Thomson – Men and Meridians: The History of Surveying and Mapping in Canada, том 2, 1867–1917 (Ottawa, Queen’s Printer, 1967); A. O. Wheeler – «The Application of Photography to the Mapping of the Canadian Rocky Mountains», Canadian Alpine Journal, том 11 (1920), с. 76–96; E. O. Wheeler – «The Canadian Photo-Topographical Method of Survey», Royal Engineers Journal (апрель 1922), с. 177–185; «Report on the Trial of the Canadian Report on Photo-Topographical Method of Survey», неизданная рукопись в Royal Engineer Library, Mt Everest Operations of the Survey Dept, 1921 (97206) и The Survey of India During War and Early Reconstruction, 1939–1946 (Dehra Dun, Survey of India, 1955).

О набирающем обороты процессе распада британского правления в Индии в межвоенный период см.: Arthur Herman – Gandhi & Churchill (New York, Bantam, 2008). О естественной истории и геологии района Эвереста с особым упором на бассейн реки Арун и восточные подступы к горе см.: Edward Cronin – The Arun (Boston, Houghton Mifflin, 1979); Toni Hagen, G. O. Dyhrenfurth, C. H. von Fürer-Haimendorf, Erwin Schneider – Mount Everest (London, Oxford University Press, 1963). О культуре шерпов и торговле между Тибетом и Непалом см.: Christoph von Fürer-Haimendorf – The Sherpas of Nepal (London, John Murray, 1964), Himalayan Traders (New York, St. Martin’s Press, 1975) и The Sherpas Transformed (New Delhi, Sterling, 1984). Если внедрение британцами картофеля на Индийском субконтиненте принесло шерпам Солу-Кхумбу относительный продовольственный достаток, то рост популярности гималайского альпинизма изменил их идентичность причем как в лучшую, так и в худшую сторону. См.: Vincanne Adams – Tigers of the Snow (Princeton University Press, 1996); Jonathan Neale – Tigers of the Snow (New York, Thomas Dunne, 2002) и Tashi Tenzing – Tenzing Norgay and the Sherpas of Everest (New York, McGraw-Hill, 2001).

Полный отчет о путешествии Морсхеда и Уолластона в Ньялам см. в статье Уолластона «An Excursion to Nyenyam and Lapche Kang» в книге Mount Everest: The Reconnaissance 1921, с. 281–289. Подробнее о Лапче см.: Keith Dowman – The Sacred Life of Tibet (London, Thorsons, 1997) и Lobsang Lhalungpa – The Life of Milarepa (New York, Dutton, 1977). Отчеты о ходе экспедиции см. «Mount Everest Expedition», Geographical Journal, том 58, № 3 (сентябрь 1921), с. 225–226 и «Mount Everest Expedition», Geographical Journal, том 58, № 6 (декабрь 1921), с. 446–454. Публикацию первых фотографий, присланных с горы, см. «Mount Everest Expedition», Geographical Journal, том 58, № 4 (октябрь 1921), с. 276–283.

Мэллори и Говард-Бери были словно масло и вода. «Честно говоря, я очень рад, что Бери уехал, – писал Мэллори после того, как руководитель экспедиции отбыл из долины Кхарты в долину Кама. – Не могу преодолеть свою неприязнь к нему». Мэллори заботило только восхождение. Самым крупным достижением Говарда-Бери, как он сам писал Янгхазбенду, являлось обнаружение в долине 14 озер «меконопсиса темно-красного цвета» – вида мака, вполне возможно, нового, «высотой около 0,7 метра с цветками (до 20), растущими на стебле».

Когда экспедиция нашла подход к горе и поднялась к седлу, альпинистов ждали жестокие холод и ветер, не уступающие тем, что испытывают полярники. Известно, что люди противостояли стихии, будучи «одетыми в твид». Но по меркам того времени у участников экспедиции было самое современное снаряжение. Увлекательный обзор совершенствования альпинистского снаряжения и одежды с обсуждением того, что было доступно в 1921–1924 годах, см.: Mike Parsons и Mary Rose – Invisible on Everest (Philadelphia, Northern Liberties Press, 2003).

Когда Мэллори впервые увидел стену Кангшунг – более 3 километров висячего льда, – он отметил: «Кто-то другой, может, и попытается взойти по ней, но мы понимали, что это точно не для нас». Восточная стена была впервые пройдена американцами только в 1983 году, через 30 лет после успешного восхождения на Эверест Хиллари и Тенцинга. Вслед за американцами в 1988 году последовала американо-британская команда из четырех человек, которая проложила новый маршрут до Южного седла. В числе альпинистов были Стивен Венейблс и Эд Вебстер, которые потеряли несколько пальцев из-за обморожения. Оба восходителя написали замечательные книги, а Венейблс, в частности, стал одним из лучших писателей от альпинизма. См.: Stephen Venables – Everest: Kangshung Face (London, Hodder & Stoughton, 1989), Everest: Alone at the Summit (New York, Thunder’s Mouth Press, 2000), Everest: Summit of Achievement (New York, Simon & Schuster, 2003) и Ed Webster – Snow in the Kingdom (Eldorado Springs, Mountain Imagery, 2000).

Достижение вершины Эвереста сегодня почти автоматически подразумевает, что последует книга, посвященная этому восхождению. Большинство таких изданий подпадают под описание антрополога Клода Леви-Стросса, который называл книги о путешествиях «списками продуктов и историями о потерянных собаках». Но среди десятков альпинистских книг об Эвересте и Гималаях есть и по-настоящему запоминающиеся. Это, в частности, замечательные труды Фрэнка Смайта, см.: Frank Smythe – The Kangchenjunga Adventure (London, Victor Gollancz, 1930), Kamet Conquered (London, Hodder & Stoughton, 1932), The Spirit of the Hills (London, Hodder & Stoughton, 1935), Camp Six (London, Adam & Charles Black, 1937), The Adventures of a Mountaineer (London, J. M. Dent & Sons, 1940) и The Mountain Vision (London, Hodder & Stoughton, 1941). О первой успешной воздушной разведке Эвереста см.: P. F. M. Fellowes, L. V. S. Blacker, P. T. Etherton – First Over Everest: The Houston-Mount Everest Expedition, 1933 (New York, Robert McBride, 1934). Об успехе американцев в 1963 году см.: Americans on Everest (Philadelphia, J. B. Lippincott, 1964). Классические рассказы трех величайших альпинистов современности об Эвересте см.: Chris Bonington и Charles Clarke – Everest: The Unclimbed Ridge (London, Hodder & Stoughton, 1983); Chris Bonnington – The Everest Years (London, Hodder & Stoughton, 1986) и Everest (London, Weidenfeld & Nicolson, 2002); Thomas Hornbein – Everest: The West Ridge (Seattle, Mountaineers, 1989); Reinhold Messner – Everest: Expedition to the Ultimate (London, Random House, 1979) и The Crystal Horizon (Ramsbury, Crowood Press, 1989)[157].

Гарольд Рэберн не хотел уходить на покой. Его почти одиночное путешествие через Тибет с целью догнать экспедицию не особо восхитило его товарищей, но то, что он не захватил почту, вызвало всеобщий гнев. «Способность Рэберна быть утомительным безгранична», – писал Мэллори Джеффри Янгу. «Болван Рэберн не забрал почту», – отметил Уилер в своем дневнике. Буллок сокрушался: «Капризный Рэберн прошел мимо нашей почты и тибетских лавок в Чушаре и ничего не принес!» Недоставленная почта стала идеей-фикс. 8 сентября 1921 года Уилер заметил знакомую фигуру, поднимающуюся по склону на другом берегу реки. Уилер крикнул, но его не услышали. Мужчина, увидев позже Уилера, начал жестикулировать. Это был коллега Морсхеда по изыскательскому отряду, Гуджар Сингх, который занимался картографированием местности к северу от Кхарты. Они оба прошли Первую мировую, поэтому Уилер обернул белое полотенце вокруг своего ледоруба и более получаса общался с Сингхом, подавая сигналы азбукой Морзе. «Мы воспрянули духом, когда он просигналил слово “почта”, но все надежды рухнули, когда следующим словом было “нет”, – писал позже Уилер своей жене.

Переписку Херона с Комитетом Эвереста см. RGS Box 11, File 4, и Box 27, File 3. Официальное признание открытия Уилером маршрута через Восточный Ронгбук к Северному седлу см. «Mount Everest Expedition», Geographical Journal, том 58, № 5 (ноябрь 1921), с. 371–378. См. также: J. N. Collie – «The Mount Everest Expedition», Alpine Journal, том 34, № 223 (ноябрь 1921), с. 114–117. О возвращении экспедиции на родину и об официальном завершении разведки 1921 года было объявлено в «Mount Everest Expedition», Geographical Journal, том 59, № 1 (январь 1922), с. 50–51.

Джон Моррис служил в 1-м батальоне 5-го Лестерского полка в 1915–1918 годах, а затем в 3-м батальоне 9-го гуркхского полка. О его ранней жизни и военном опыте см. книгу Hired to Kill, а также книгу Christopher Moore – Trench Fever, рассказывающую о фронтовом опыте его деда, служившего в том же полку, что и Моррис. См. также: J. D. Hills – The Fifth Leicester (Loughborough, Echo, 1919) и военные дневники 1-го батальона 5-го Лестерского полка (TNA: PRO WO 95/2690). Впечатляющий послужной список Морриса, хранящийся в British Library, Asia, Pacific, and Africa Collections, India Office Records (IOR), не соответствует самоуничижительному стилю его мемуаров (IOR: Service Record L/MIL/14/16968). Вступив в ряды индийской армии 29 июля 1918 года, Моррис служил в 9-м гуркхском полку до 27 октября, затем был переведен во 2‐й батальон 3-го гуркхского полка, дислоцировавшегося тогда в Хайфе (TNA: PRO 95/ 4689). О его службе в составе отряда в Вазиристане в 1921 году, включая рассказ о засаде, в которой погиб отряд, см. военный дневник 2-го батальона 3-го гуркхского полка (TNA: PRO WO 95/5399). Переписку Морриса с Комитетом Эвереста см. RGS Box 31, File 3. О его этнографической работе см.: John Morris – Living with Lepchas (London, Heinemann, 1938). См. также: John Morris – A Winter in Nepal (London, Rupert Hart, 1964) и W. Brooke Northey и John Morris – The Gurkhas (London, John Lane, 1928).

Официальное объявление об отборе участников в экспедицию 1922 года см. «The Mount Everest Expedition», Geographical Journal, том 59, № 3 (март 1922), с. 207. Когда участники отправились в Индию, КГО и Альпийский клуб опубликовали результаты экспедиции 1921 года. См.: C. K. Howard-Bury – «The Mount Everest Expedition», Geographical Journal, том 59, № 2 (февраль 1922), с. 81–99; George Mallory – «Mount Everest Expedition: The Reconnaissance», Geographical Journal, том 59, № 2 (февраль 1922), с. 100–111 и «The Mount Everest Maps and Photographs», Geographical Journal, том 59, № 2 (февраль 1922), с. 131–136. Доклады, прочитанные на заседании КГО 20 декабря 1921 года, см.: C. K. Howard-Bury – «The 1921 Mount Everest Expedition», Alpine Journal том 34, № 224 (май 1922), с. 195–214 и George Mallory – «Mount Everest: The Reconnaissance», Alpine Journal, том 34, № 224 (май 1922), с. 215–227.

Относительно дискуссии об использовании кислорода см. «The Mount Everest Expedition», Geographical Journal, том 59, № 5 (май 1922), с. 379–383; P. J. H. Unna – «The Oxygen Equipment of the 1922 Everest Expedition», Alpine Journal, том 34, № 224 (май 1922), с. 235–250. См. также: Arthur Hinks – «The Mount Everest Maps and Photographs», Alpine Journal, том 34, № 224 (май 1922), с. 228–235, A. M. Heron – «Geological Results of the Mount Everest Expedition, 1921», Geographical Journal, том 59, № 6 (июнь 1922), с. 418–436 и A. F. R. Wollaston – «The Natural History of Southwest Tibet», Geographical Journal, том 60, № 1 (июль 1922), с. 5–20.

Колин Кроуфорд отправился на войну в чине младшего лейтенанта 26 марта 1915 года, а с 27 ноября 1916 года служил в Месопотамии в составе 2-го батальона 5-го гуркхского полка. Здесь же офицером медслужбы был Ричард Хингстон, который стал врачом в экспедиции на Эверест в 1924 году. Кроуфорд и Хингстон служили вместе несколько месяцев, пока Хингстон не заболел и не был эвакуирован в тыл. 10 марта 1917 года Кроуфорда направили в 1-й батальон 2-го гуркхского полка, а после 1 июня 1917 года он служил в 1-м батальоне 6-го гуркхского полка в Эль-Азизии. См. военные дневники 2/5 Gurkhas (TNA: PRO WO 95/5197); 1/2 Gurkhas (TNA: PRO WO 95/5180); 1/6 Gurkhas (TNA: PRO WO 95/5020, TNA: PRO WO 95/5024). См. также: F. J. Moberly – Official History of the Great War: The Campaign in Mesopotamia, 1914–1918, том 3 (London, HMSO, 1925). В 1940 году, когда Британии приходилось несладко, Кроуфорд, будучи школьным учителем и участником ополчения, возглавлял состоящие из юношей ночные патрули, целью которых был поиск немецких диверсантов. Вместо револьвера он носил «страшного вида кхукри», который предпочитали гуркхи. Переписку Кроуфорда с Комитетом Эвереста см. RGS Box 13, File 4.

Джеффри Брюс, попавший в армию в августе 1914 года, служил вместе со своим отцом, подполковником Г. Т. Брюсом, братом генерала Чарльза Брюса, в воинском формировании Гламорганские йомены. Его послужной список см. TNA: PRO WO 374/10236.

Подразделение Брюса перебросили в Египет 3 марта 1916 года, 5 октября 1916 года его отец стал командиром (TNA: PRO WO 95/4427). 2 февраля 1917 года гламорганские йомены были включены в состав 24-го батальона Уэльского полка. Брюс служил в Египте и Палестине, пока в июле 1917 года не был переведен в 6‐й гуркхский полк, переброшенный на Северо-Западную границу Индии. О стычках, сражениях и попытках усмирения племен под командованием Брюса см.: D. G. J. Ryan – History Record of the 6th Gurkha Regiment, том 1, 1817–1919, (Aldershot, Gale and Polden, 1925) и H. R. K. Gibbs – History Record of the 6th Gurkha Regiment, том 2, 1919–1948 (Aldershot, Gale and Polden, 1955).

О службе Дж. Брюса в индийской армии см. IOR L/MIL/14/607. В ежегодной аттестации за 1920 год он характеризуется как солдат «среднего уровня, не требующий особого внимания». Его не рекомендовали для ускоренного продвижения по службе, также имя Брюса не внесли в специальный список для поступления в Академию Генштаба. Но в 1923 году после грандиозного успеха на Эвересте в ежегодном отчете Брюс описывается как «исключительно блестящий офицер… Его достижения в составе экспедиции на Эверест свидетельствуют о дарованиях прирожденного лидера и человека, обладающего решимостью, выносливостью и уверенностью в себе». Затем последовала рекомендация принять Брюса в Академию, и со временем он дослужился до звания генерал-майора и стал заместителем начальника штаба Индийской армии. Для него, как и для многих других, экспедиция на Эверест способствовала карьерному росту. Переписку Брюса с Комитетом Эвереста см. Box 36, File 3 и Box 22, File 3.

Многие документы, связанные с Томом Лонгстаффом, хранятся в архиве Альпийского клуба. В частности, см. P44 Longstaff Papers, Geoffrey Winthrop Young Correspondence, B49 Miscellaneous Correspondence. D57 содержит набор личных дневников, включая тот, что Лонгстафф вел с 16 февраля по 18 июля 1922 года. Дневник начинается накануне его отъезда в Индию и заканчивается, когда Лонгстафф, страдая от флебита, наконец, добрался до дома и выдержал нападки Хинкса в КГО в Лондоне утром 17 июля. Дневник Лонгстаффа представляет собой серию коротких заметок, где на одной странице умещаются записи о целых трех днях. Этот документ не столь обширен, как дневник Джорджа Финча, хранящийся в National Library of Scotland, Manuscripts Collection, который начинается 3 марта, когда Финч уезжает с вокзала Виктория, и заканчивается 1 июля в Бомбее, когда он садится на судно Macedonia и отправляется домой. Вместе с дневником Вейкфилда эти дневники проливают неплохой свет на перипетии экспедиции 1922 года.

Полковник Стратт, будучи кадровым военным, оставил после себя большой воинский архив (TNA: PRO WO 339/12240), включающий переписку о спасении австрийской королевской семьи. Подробнее о споре и гневе Керзона см. TNA: PRO FO 371/6102. Стратт отплыл во Францию 9 сентября 1914 года. Командуя 2-м батальоном Королевского шотландского полка 8‐й бригады 3‐й дивизии, он получил ранение при Вей-Шапель 15 октября во время отступления из Монса. Военный дневник 2-го Королевского шотландского батальона, включающий сообщение о ранении Стратта, см. TNA: PRO WO 95/1423. Материалы медицинской комиссии, которую Стратт прошел 26 октября, см. TNA: PRO WO 339/12240. Переписку Стратта с Комитетом Эвереста см. RGS Box 18, File 2. Дополнительную переписку см. Alpine Club Archives, Geoffrey Winthrop Young Collection and F7 Strutt Papers.

Дневник Артура Вейкфилда за 1922 год на Эвересте начинается в воскресенье, 26 февраля, и заканчивается в субботу, 30 сентября 1922 года. Это записи человека гораздо более деятельного и вовлеченного, чем можно предположить по пренебрежительным замечаниям генерала Брюса и Финча, написанным после экспедиции. Поскольку Лонгстафф был не в состоянии исполнять свои обязанности, Вейкфилд занял его место и хорошо проявил себя. См. интересный обзор Ronald Bayne – «Dr. Arthur Wakefield on Mount Everest in 1922: «This Has Not Been by Any Manner of Means a Picnic», Journal of Medical Biography, том 11 (2003), с. 150–155. Реакцию Вейкфилда на гибель шерпов см. «The Everest Disaster: Dr. Wakefield’s Experience», Times, January 22, 1923.

Документы, отчеты и переписку относительно проблемы кислорода см. TNA: PRO DSIR (Department of Scientific and Industrial Research) Records Bureau Files. О восхождении Келласа на Камет, экспериментах Холдейна в Оксфорде, отчете Финча о работе кислородных аппаратов в 1922 году и переписку между Брюсом, Фарраром и профессорами Унной, Дрейером и Хиллом см. TNA: PRO DSIR36/394 и TNA: PRO DSIR3/254. Протоколы Комитета по кислородным исследованиям в 1918–1921 годах см. TNA: PRO DSIR3/248. Дополнительную переписку Келласа о кислороде см. TNA: PRO FD1/1208.

Будучи ключевой фигурой в 1922 году и руководителем экспедиции в 1924 году, Тедди Нортон вел обширную переписку с Комитетом Эвереста. См. RGS Box 11, File 2; Box 26, File 3; Box 31, File 5 и Box 36, File 7. Через 12 дней после объявления войны Великобритании 4 августа 1914 года лейтенант Нортон прибыл во Францию в составе 3‐й кавалерийской бригады Королевской конной артиллерии. Он был награжден звездой Монса (TNA: PRO WO 329/2509), служил в батарее D (TNA: PRO WO 95/1133) и в октябре был произведен в капитаны. 22 января 1915 года Нортона перевели в 6-ю дивизионную транспортную колонну подвоза боеприпасов (TNA: PRO WO 95/1588). В феврале 1915 года он был упомянут в донесениях руководству и получил Военный крест. В марте Нортон служил в 53‐й батарее 2‐й бригады полевой артиллерии (TNA: PRO WO 95/1596). Через три месяца его перебросили в Ипр и приписали к 1-му канадскому артиллерийскому дивизиону (TNA: PRO WO 95/3740, 95/3733), (TNA: PRO WO 95/1059). Вновь упомянутый в донесениях руководству в июне, Нортон служил с канадцами на Сомме, в сентябре был произведен в майоры и вернулся в батарею D в феврале 1917 года (TNA: PRO WO 95/1133). В 1917 году он участвовал в боях под Аррасом, Лоосом и Камбре. Его брат, лейтенант Ричард Нортон, был убит 23 марта 1918 года, в том же месяце Нортон был награжден орденом «За выдающиеся заслуги» с формулировкой «за храбрость и верность долгу» во время отступления Пятой армии после немецкого весеннего наступления. Ричарду Нортону было всего 20, когда он погиб.

О тибетской музыке Сомервелла см. «Tibetan Culture» – 14-ю главу книги The Assault on Mount Everest, 1922, с. 313–318. См. также «The Mount Everest Film: Examples of Tibetan Music» в Times от 16 января 1923 года.

Автобиография Дзатрула Ринпоче изобилует упоминаниями о его духовной жизни и практике. Например, в третий месяц года он совершил огненную пуджу, которая погрузила его в состояние транса. Один звук, похожий на звук цимбал, вызвал к жизни три круга света – ясный свет его учителя Трулшига Ринпоче, сияющее лицо которого появилось из пустоты, являя собой воплощение сострадания и мудрости. В четвертый месяц, когда британцы работали на горе, из Лхасы прибыл гонец с подношениями от Далай-ламы XIII и другими благословениями для Дзатрула. На шестой месяц лама по традиции ушел в летнее затворничество, посвятив это время чтению Канджура – канона буддийской дхармы. Эти и многие другие события подробно описаны в намтаре. О прибытии британских альпинистов в 1924 году в автобиографии нет ни слова.

О борьбе Финча за свое реноме и независимость см. его книгу, впервые опубликованную на немецком языке в 1925 году, George W. Rodway – George Ingle Finch’s The Struggle for Everest (Ross-on-Wye: Carreg, 2008). О том, что Вейкфилд и Кроуфорд всерьез решили предпринять попытку штурма вершины, свидетельствует запись в дневнике Вейкфилда за пятницу, 26 мая 1922 года: «Финч и Брюс вернулись и спустились на лагерь III. Кроуфорд и я планируем восхождение завтра. Ветер западный, солнце и туман». Объявление о рекордном восхождении Финча и Брюса см. «The Mount Everest Expedition, 1922» в Geographical Journal, том 60, № 1 (июль 1922), с. 67–71. О гибели шерпов на Северном седле см. «The Mount Everest Expedition, 1922» в Geographical Journal, том 60, № 2 (август 1922), с. 141–144. Сводку достижений экспедиции и информацию о травмах Морсхеда см. «The Mount Everest Expedition, 1922» в Geographical Journal, том 60, № 3 (сентябрь 1922), с. 218.

Первый обширный набор снимков экспедиции 1922 года см. «Photographs from the Mount Everest Expedition» в Geographical Journal, том 60, № 4 (октябрь 1922), с. 228–291. Доклады, прочитанные на совместном заседании Альпийского клуба и Королевского географического общества 16 октября 1922 года, см.: C. G. Bruce – «The Mount Everest Expedition of 1922: I. Darjeeling to the Rongbuk Base Camp» в Geographical Journal, том 60, № 6 (декабрь 1922), с. 385–424; George Leigh Mallory – «The Second Mt. Everest Expedition» в Alpine Journal, том 34, № 225 (ноябрь 1922), с. 425–439 и George Finch – «The Second Attempt on Mt. Everest» в Alpine Journal, том 34, № 225 (ноябрь 1922), с. 439–450. О первом фильме Ноэля см. «The Mount Everest Kinematograph Film» в Geographical Journal, том 61, № 1 (январь 1923), с. 48–50. В течение всей осени 1922 года Финч оставался лоялен Комитету Эвереста. 20 ноября на заседании КГО он прочел доклад о технических проблемах экспедиции. См. George Finch – «Equipment for High Altitude Mountaineering, with Special Reference to Climbing Mount Everest» в Geographical Journal, том 61, № 3 (март 1923), с. 194–206. Финч также внес значительный вклад в составление отчета об экспедиции. См. «The Attempt with Oxygen» в C. G. Bruce – The Assault on Everest 1922 (New York, Longmans, Green: 1923), с. 227–272. В архивах Альпийского клуба и КГО можно найти переписку, в результате которой ему было отказано в участии в экспедиции 1924 года. Официальное объявление участников экспедиции 1924 года см. «The Mount Everest Expedition of 1924» в Geographical Journal, том 63, № 4 (апрель 1924), с. 340–342. Неудача на Эвересте в 1922 году вызвала ряд переоценок со стороны ведущих деятелей британского альпинизма. См.: Tom Longstaff – «Some Aspects of the Everest Problem» в Alpine Journal, том 35, № 226 (май 1923), с. 57–74 и Douglas Freshfield – «The Conquest of Everest» в Geographical Journal, том 63, № 3 (март 1924), с. 229–237. Сомервелл вспоминал, что снег в лагере III был такой плотной консистенции, которой «раньше не доводилось встречать в Гималаях». Пробираясь по этому снегу, альпинисты потратили два часа только на то, чтобы дойти до подножия Северного седла. Лонгстафф был совершенно прав, когда рекомендовал не предпринимать дальнейших попыток восхождения.

О приключениях Уильяма Макговерна см.: William McGovern – To Lhasa in Disguise (New York, Grosset & Dunlap, 1924).

В детстве Бентли Битэм учился в школе Барнард-Касл и в дальнейшем в течение 40 лет его жизнь была связана с этой школой, все это время он проработал учителем. Помимо этого, он увлекался орнитологией и скалолазанием. См. книги Битэма: Bentley Beetham – Among Our Banished Birds (London, Edward Arnold, 1927), The Home-Life of the Spoonbill (London, Witherby, 1910) и Photography for Bird Lovers (London, Witherby, 1911). Основной вклад в экспедицию 1924 года он внес как фотограф, сделав самые лучшие снимки, это позволило Ноэлю полностью сосредоточиться на съемках фильма. Образцы его работ см.: Bentley Beetham – «An Everest Portfolio», FRCC Journal, том 7, № 1 (1925), с. 69. Переписку Битэма с Комитетом Эвереста см. RGS Box 24, File 4.

Джон де Варс Хазард служил в 212‐й саперной роте Королевских инженеров (TNA: PRO WO 95/2414), которая была приписана к 33‐й дивизии (TNA: PRO WO 95/2411). Хазард был дважды ранен, наиболее тяжело 15 мая 1916 года на Сомме, и еще раз – в 1918 году, когда служил в Италии в составе 529‐й саперной роты королевских инженеров (TNA: PRO WO 95/4221). Его переписку с Комитетом Эвереста см. RGS Box Hazard 27, File 2. Хазард в значительной степени ответственен за катастрофу, в результате которой носильщики застряли на Северном седле, что стало причиной спасательной операции, которая отняла много сил у Мэллори, Сомервелла и Нортона накануне их попыток штурма вершины. Но нельзя возлагать вину только на Хазарда. Его оставили одного в тяжелейших условиях на Северном седле с носильщиками, которые дрожали от страха, как отмечал Джеффри Брюс, потому что считали, что звуки, услышанные ночью, являлись свирепым воем и лаем сторожевых псов, охраняющих обитель богини. То, что Хазард смог вообще работать на высоте 7 километров, удивительно. Как он объяснил позднее в письме Эрику Шиптону: «Тяжелая военная рана правого бедра открылась снова – второй раз с момента прибытия под Эверест, плюс стресс из-за потери Мэллори и Ирвина… Из-за всего этого я был не в лучшей форме». Очевидно, что человека с такими проблемами со здоровьем не следовало включать в состав экспедиции.

Ноэль Оделл, последний, кто видел Мэллори и Ирвина живыми, – одна из ключевых фигур в истории Эвереста. Его переписку с Комитетом Эвереста см. RGS Box 30, Files 1 и 2. Дополнительные документы, публикации и переписку можно найти в архиве Альпийского клуба. В частности, см.: Geoffrey Winthrop Young Collection, а также Ref: C138, B74, B75 Misc. Papers, F13/1, F13/2, F13/3. Ref: D98 содержит частичную копию дневника Оделла об Эвересте за 1924 год – с 25 мая по 21 июня. Полная версия дневника начинается 9 марта с прибытия Оделла в Дарджилинг и завершается 6 сентября, когда его корабль причалил в Дувре.

Во время войны Оделл служил в 59‐й саперной роте Королевских инженеров (TNA: PRO WO 95/1535). В картотеке медалей указано, что он впервые попал на фронт в июле 1916 года в битву на Сомме. В дневнике подразделения отмечено, что Оделл прибыл в Маме 27 июля. 14 апреля 1917 года он получил ранение под Аллуаном в результате несчастного случая, когда киркой задел лежавший в земле боеприпас. После этого, согласно личному военному дневнику Оделла за 1915–1918 годы, он вернулся во Францию только 18 января 1918 года, когда его отправили на учебное задание. В течение трех недель он читал лекции в тылу, пока не вернулся в Англию 8 февраля, где и оставался до конца войны.

Оделл начал военную службу младшим офицером, за всю войну был лишь один раз повышен – до старшего лейтенанта. Его имя не фигурирует в списках награжденных медалями, и он никогда не отмечался в отчетах вышестоящему руководству. Конечно, ему пришлось пережить немало страданий: он потерял своего брата, который умер от ран, полученных под Аррасом 18 декабря 1918 года. И он, несомненно, разделял муки своей невестки, которая писала письмо за письмом командиру Эрика, капитану Уильямсону, в попытке добиться подробностей его смерти (TNA: PRO WO 339/27163). Тем не менее все указывает на то, что Ноэль Оделл прошел войну относительно легко, а исчерпывающий поиск архивных документов обнаружил свидетельства одного ранения. Преувеличение боевых заслуг не было преступлением и не являлось редкостью, особенно среди тех, кто не участвовал в самых тяжелых боях. У мужчин было множество причин поступать так, и в этой небольшой тайне нет ничего, что могло бы поставить под сомнение характер, честность или честь Оделла.

Относительно информации о Эндрю (Сэнди) Ирвине нет лучшего источника, чем биография, написанная его внучатой племянницей Julie Summers – Fearless on Everest. О переписке Ирвина с Комитетом Эвереста см. RGS Box 28, File 1. Эверестовский дневник Ирвина за 1924 год см.: Herbert Carr – The Irvine Diaries: Andrew Irvine and the Enigma of Everest 1924 (Reading, Gastons-West Col, 1979).

Самым значительным вкладом Эдварда Шеббера в наследие Эвереста является очень хороший дневник экспедиции 1924 года – это единственная из его записных книжек, пережившая заключение в тюрьму во время японской оккупации Малайи. Дневник хранится в архиве Альпийского клуба, D101. Переписку Шеббера с Комитетом Эвереста см. RGS Box 33, File 11.

Несмотря на то что Ричард Хингстон появился на Эвересте только в последней экспедиции, он, без сомнения, один из самых ярких персонажей. К 1924 году Хингстон был уже старожилом в Азии, еще в 1913 году он участвовал в работах по соединению триангуляционных сетей Индии и России и много лет с отличием служил в индийской армии, где и познакомился с Чарльзом Брюсом. Бумаги Хингстона хранятся в Тринити-колледже в Дублине, где есть и блокнот с записями об Эвересте на 49 страниц (TCD MS10473 Everest 1924) и полный дневник об экспедиции на Эверест (TCD MS10474). Дневник начинается 7 марта в Дарджилинге и заканчивается 1 августа опять же в Дарджилинге, когда город украсили флагами, играл местный оркестр, а леди Литтон на перекрестке ждала возвращавшихся героев. В Тринити также хранятся личные военные дневники Хингстона, представляющие большой интерес. Первый состоит из 128 страниц и начинается 16 сентября 1914 года в Абботтабаде и заканчивается 22 февраля 1915 года (TCD MS10514 Diary East Africa 1914). Второй начинается 22 января 1916 года также в Абботтабаде и заканчивается 19 мая 1918 года в Бомбее после долгой кампании в Месопотамии. См. также: TCD MS10472 «Notes on Baghdad».

Информацию о военной службе Хингстона см. British Library Asia, Pacific, and Africa Collections, India Office Records IOR L/MIL/9/425 f.535–43 и L/MIL/14/15501. Хингстон начал войну офицером-медиком 2-го батальона 5-го отряда гуркхских стрелков и вскоре стал работать в Индийском общевойсковом госпитале № 6, занимавшемся лечением военнослужащих экспедиционных сил, которые должны были совершить вторжение в немецкую Восточную Африку. Армада отплыла из Бомбея в третий месяц войны, подразделения высадились в местечке, называющемся Танга, где в джунглях их уже ждали немецкие пулеметы. В итоге британские офицеры наблюдали, как армию, создававшуюся годами, уничтожают в считаные минуты. В отчаянии они били своих солдат и стреляли в них из револьверов, но ничто не могло сплотить войско, парализованное страхом.

Хингстон занимался перевязкой раненых в бунгало плантатора каучука на веранде, залитой кровью, с видом на поля, где «умирающие и мертвые устилали землю во всех направлениях». Раненые стонали и плакали всю ночь. Некоторые ходили в бреду, размахивая обрубками ампутированных рук и считая, что они остались целы. «Раздробленные кости, отрезанные пальцы, изуродованы до неузнаваемости лица, – писал Хингстон, – это невозможно забыть. Самыми ужасными были раны, нанесенные в затылок, когда пуля сносила нёбо и челюсти».

Когда наконец пришел приказ отступать, люди в панике бросились к лодкам, затаптывая насмерть раненых, которые упали и не могли подняться. Компанию Хингстону в ялике, уносившем его прочь от африканского берега, составил солдат, которому накануне ампутировали руку, и еще один солдат с дырой в спине размером с кулак. «Мы молчали, – писал Хингстон. – Эти солдаты постарели на столько же лет, сколько дней провели в этой стране».

Так начались четыре года боевых действий, которые привели Хингстона из Восточной Африки на Северо-Западную границу и затем в Месопотамию. 17 сентября 1916 года он был награжден Военным крестом за героический поступок, который впоследствии описывал как нечто малозначащее. 11 сентября 1916 года во время операции по зачистке местности в районе Насирии британские войска попали в засаду, устроенную арабами, численность отряда противника превышала 8 тысяч человек. В хаосе Хингстон и два санитара, включая его старого друга Аркадхоя Рая, под градом пуль пытались эвакуировать солдата, раненного в плечо и грудь. Нести пострадавшего на носилках по «постоянно простреливаемой местности» было крайне опасным. Единственным выходом было тащить на себе бегом. Но едва они побежали, воздух вокруг буквально зашипел от пуль. Одна из них попала в голову Аркадхоя, снеся часть черепа. «Он издал слабый стон и упал замертво, увлекая за собой меня и раненого», – вспоминал Хингстон.

Эта дневниковая запись продолжается любопытным отступлением, словно в разгар сражения Хингстон отстраняется и наблюдает за происходящим со стороны, описывая его с клинической точностью. Быть может, так он мог сохранить рассудок, видя гибель друга: «Пуля, проходящая через череп, издает резкий чавкающий звук, очень неприятный на слух, примерно напоминающий удар плоскостью весла о поверхность воды. Должно быть, так происходит из-за мгновенного раздробления большого количества костей. Голова разлетелась на куски, и я мог бы вложить кулак в его мозг».

Хингстон собрал трех солдат и с их помощью положил раненого на носилки. Затем они поползли на локтях и коленях под огнем арабов с трех сторон под защиту своих. Они приподнимали носилки, продвигая их немного вперед и затем падая от усталости перед новой попыткой. Под непрерывным огнем они смогли продвинуться всего на 10 метров за полчаса. Арабы продолжали атаковать. Лежа на песке, Хингстон вспоминал: «Время от времени я всматривался сквозь верблюжьи колючки и видел, как атакующие поодиночке или небольшими группами устремляются вперед. Они были живописны в своих белых одеждах, шли, размахивая винтовками над головой, громко кричали в горячке боя, безумно жестикулировали, прыгали в воздух, как сумасшедшие. Глядя на это, вполне можно было ждать, что они будут резать себя ножами, как фанатики у алтаря Баала. Но их пыл охлаждал свинец – наш арьергард отстреливал их почти при каждом движении».

Подвиг Хингстона не остался незамеченным, через шесть дней его наградили Военным крестом – это удивительно короткий срок от содеянного до награды. Отмечалось, что он проявил «храбрость и преданность долгу при оказании помощи раненым под сильным огнем противника и невзирая на угрозу жизни».

Переписку Хингстона с Комитетом Эвереста см. RGS Box 27, File 4. Как и все врачи в экспедициях на Эверест, Хингстон также выполнял обязанности натуралиста, причем делал это с рвением, сравнимым только с рвением Уолластона в 1921 году. Он собрал 500 отдельных видов растений и более 10 тысяч дополнительных образцов, включая 211 птичьих тушек, 387 пауков, 439 моллюсков и 8 тысяч 554 насекомых. Краткое изложение этой работы см. в его вкладе в официальный отчет об экспедиции «Natural History» в The Fight for Everest, 1924, с. 261–288. См. также Richard Hingston – A Naturalist in Himalaya (Boston, Small, Maynard, 1920).

Джон Ноэль и его первая супруга Сибилла Мур Грэм поженились 14 ноября 1914 года. Сибилла сопровождала мужа в Дарджилинг в 1924 году и занялась изучением тибетского фольклора. Результатом этой работы стала забытая, но любопытная книга Sybille Moore Graham – The Magic Bird of Chomo-Lung-Ma: Tales of Mount Everest, the Turquoise Peak (New York, Doubleday, Doran, 1931). О болезни генерала Брюса см. «The Mount Everest Expedition» в Geographical Journal, том 63, № 6 (июнь 1924), с. 525–527. О передвижениях по горе между лагерями см. машинописные копии дневников отдельных лагерей RGS Box 41, File 3. Что касается отступления с горы, Бентли Битэм написал захватывающий рассказ, в котором есть фраза, служащая эпитафией для всей эверестовской затеи: «Цена жизни – смерть». См. «The Return Journey» в The Fight for Everest, 1924, с. 155–192.

В месяц, предшествующий последнему штурму, Нортон отправил с горы четыре отчета в Times, согласно договоренностям газеты с Хинксом. 13 мая он написал из базового лагеря шестую депешу, она была опубликована в Лондоне 31 мая. Нортон также написал памятный отчет об ужасных условиях в лагере III, с которыми альпинисты столкнулись 10 мая.

Мэллори и Нортон вместе работали над текстом следующего отчета, отправленного 26 мая с ледника Восточный Ронгбук. Это послание предвосхищало финальный штурм и вызвало большой интерес у читателей, когда было опубликовано 16 июня. К тому времени Мэллори и Ирвин уже были мертвы. Их судьба стала темой восьмого отчета Нортона, начатого на Восточном Ронгбуке 8 июня, в день последнего штурма, и дополненного сообщением Сомервелла 11 июня в базовом лагере. Новости о катастрофе Хинкс получил 19 июня, опубликованы они были 21 июня в Times. Отчет Нортона от 11 июня появился в газете 26 июня. 14 июня он отправил свою последнюю депешу из базового лагеря Ронгбук. Этот текст был опубликован в Лондоне 5 июля и включал рассказ Оделла о том, как он последний раз видел Мэллори и Ирвина на горе.

Все эти отчеты, а также четыре последующих текста, написанных в Кьетраке, долине Ронгшар, Тингри-Дзонге и Ятунге, опубликованы под названием «The Mount Everest Dispatches» в Alpine Journal, том 36, № 229 (ноябрь 1924), с. 196–241. В этом же номере журнала опубликованы доклады, прочитанные на совместном заседании КГО и Альпийского клуба, состоявшемся в Королевском Альберт-холле 17 октября 1924 года. См.: Charles Bruce – «The Organisation and Start of the Expedition», с. 241–244; Geoffrey Bruce – «The Journey through Tibet and the Establishment of the High Camps», с. 251–260; Norton – «The Personnel of the Expedition», с. 244–251 и «The Climb with Mr. Somervell to 28,000 Feet», с. 260–265; Odell – «The Last Climb» с. 265–272. Оделл вспоминал, как сильно его взволновала находка окаменелостей в известняке на высоте 7772 метра, даже когда он выяснял судьбу пропавших альпинистов.

КГО официально объявило о гибели Мэллори и Ирвина в «The Mount Everest Expedition» в Geographical Journal, том 64, № 1 (июль 1924), с. 56–58. КГО также опубликовало материалы встречи 17 октября. См.: C. G. Bruce, Geoffrey Bruce, E. F. Norton и N. E. Odell – «The Mount Everest Expedition of 1924» в Geographical Journal, том 64, № 6 (декабрь 1924), с. 433–469.

В последнем отчете, отправленном из Ятунга, Нортон писал: «Как в мирное время можно сохранить последний отблеск старого духа авантюризма, благодаря которому существует Британская империя? Только посредством таких проектов, как полярные экспедиции и восхождение на Эверест».

О поминальной службе в соборе Святого Павла см.: Right Reverend Henry Luke Paget, Lord Bishop of Chester – «Memorial Services in Memory of Men Killed on Mt. Everest» в Alpine Journal, том 36, № 229 (ноябрь 1924), с. 273–277. Трогательный некролог Оделла о Сэнди Ирвине см.: Noel Odell – «Andrew Comyn Irvine, 1902–1924» в Alpine Journal, том 36, № 229 (November 1924), с. 386–389. Грэм Ирвинг, школьный учитель, познакомивший Мэллори с Альпами, также написал некролог. См. R. L. G. Irving – George Herbert Leigh Mallory, 1886–1924» в Alpine Journal, том 36, № 229 (ноябрь 1924), с. 381–385. Благодарность от короля, полученную Фрэнсисом Янгхазбендом, напечатали в том же номере.

Некоторое время у общественности сохранялось ощущение, что последует новая экспедиция – если не в 1925 году, то уж точно годом позже. 15 декабря 1924 года Нортон подытожил работу в докладе, прочитанном для членов Альпийского клуба. См.: E. F. Norton – «The Problem of Mt. Everest» в Alpine Journal, том 37, № 230 (май 1925), с. 1–21. Хингстон рассмотрел проблемы акклиматизации – R. W. G. Hingston – «Physiological Difficulties in the Ascent of Mount Everest» в Geographical Journal, том 65, № 1 (январь 1925), с. 4–23. Оделл представил свои выводы как геолог, см.: Noel Odell – «Observations on the Rocks and Glaciers of Mount Everest» в Geographical Journal, том 66, № 4 (июль – декабрь 1925), с. 289–315.

Документы, касающиеся «Дела танцующих лам», см. Indian Office Records (IOR) Mount Everest File Parts 3 и 4 (IOR L/PS/10/778) и переписку между Министерством по делам Индии с Комитетом Эвереста (RGS Box 27, Files 6 и 7). Полемика широко освещалась в прессе, соответствующие записи можно найти в архиве Альпийского клуба и в фондах библиотеки газет Колиндейла. См., например, статью генерала Брюса «Lamas of Tibet: From Monastic Cell to London Stage» в Times от 21 января 1925, с. 17 и «Seven Tibetan Lamas Arrive in London» в Sphere 6 декабря 1924. 27 декабря газета Sphere опубликовала фотографии и краткую рецензию под заголовком «Tibetan Music at the Scala Theatre». «Эта интермедия, – говорилось в статье, – одна из самых странных и причудливых, что можно увидеть в Лондоне в наше время… Гигантские горны издают громовые ноты, заставляя все помещение театра пульсировать. Сначала кажется, что музыка хаотична, но через секунду-другую можно представить себе рождение нового мира».

О том, как Бейли выступал против следующих экспедиций на Эверест см. India Office Records (IOR) Mount Everest File Part 1 (IOR L/PS/10/777) и Parts 3 и 4 (IOR L/PS/10/778) 1924. Его переписку с Комитетом Эвереста см. RGS Box 24, File 2, и Box 1, File 20.

О британских экспедициях на Эверест в 1930-х годах см.: Tony Astill – Mount Everest: The Reconnaissance 1935, издано автором, 2005; Hugh Ruttledge – Everest 1933 (London, Hodder & Stoughton, 1934; опубликовано в США под названием Attack on Everest (New York, Robert McBride, 1935)) и Everest: The Unfinished Adventure (London, Hodder & Stoughton, 1937); H. W. Tilman – Mount Everest 1938 (Cambridge, Cambridge University Press, 1948).

В 1950 году Тедди Нортон, которому к тому времени исполнилось 68 лет и который уже вышел на пенсию, проанализировал неудачные попытки восхождения, пытаясь возродить интерес к новому штурму Северного седла. Он был уверен, что кулуар, который к тому времени назвали его именем, можно пройти, если позволит погода и если носильщики окажутся такими же выносливыми, как те, что были в экспедициях 1922 и 1924 годов. «Все остальное, – писал он, – в руках божьих». См.: E. F. Norton – «Mount Everest: The Last Lap в Alpine Journal, том 57, № 280 (май 1950), с. 285–292.

О попытке швейцарцев из Непала в 1952 году, которая была так близка к успеху, см.: R. Dittert, G. Chevalley, R. Lambert – Forerunners to Everest (London, George Allen & Unwin, 1954). Об историческом восхождении Хиллари и Тенцинга в 1953 году см. John Hunt – The Ascent of Everest (London, Hodder & Stoughton, 1953)[158] и Jan Morris – Coronation Everest (London, Faber and Faber, 1958). О жизни Тенцинга Норгея см.: Ed Douglas – Tenzing: Hero of Everest (Washington, D.C., National Geographic Books, 2003); Tenzing Norgay и James Ramsey Ullman – Man of Everest: The Autobiography of Tenzing (London, George Harrap, 1955) и Tenzing Norgay и Malcolm Barnes – After Everest: Autobiography (London, Allen & Unwin, 1977)[159]. Прекрасную книгу, в которой описывается героизм отца, в то время как сын пытается сформироваться как личность на этой горе всех желаний, см.: Jamling Tenzing Norgay и Broughton Coburn – Touching My Father’s Soul (New York, HarperCollins, 2001).

О китайских экспедициях с фотографиями, отражающими идеологическую направленность этих усилий, см. Another Ascent of the World’s Highest Peak-Qomolangma (Peking, Foreign Languages Press, 1975) и A Photographic Record of the Mount Jolmo Lungma Scientific Expedition (1966–1968) (Peking, Science Press, 1977).

Три письма, найденные на теле Мэллори, а также двадцать семь писем с соболезнованиями, написанных Рут после его смерти, см. Mallory Papers, Box 7, Magdalene College Archives, Cambridge. Об альпинистском чутье Конрада Анкера см. The Lost Explorer (New York, Simon & Schuster, 1999).

В письме домой двадцатипятилетний Билли Гренфелл пытался объяснить жизнь на Западном фронте. «Смерть здесь такая хрупкая преграда, – писал он, – что мы преодолеваем ее смело и с улыбкой каждый день». Билли был убит 30 июля 1915 года в ходе атаки при Хуге в 1,5 километра от места, где 13 мая получил смертельные ранения его двадцатисемилетний брат Джулиан, сраженный осколком снаряда. Джулиан – молодой поэт – умер четыре недели спустя, успев проститься с матерью. Тело Билли было спешно зарыто где-то на Ипрском выступе в паузе между кровавыми битвами, могила утеряна.

Хочу поблагодарить Дэниела Тейлора, который познакомил меня с Тибетом и с тишиной и простором долины Кама, где мы впервые заговорили о Джордже Мэллори и британских экспедициях 1921–1924 годов. За понимание истории с тибетской точки зрения я обязан Барбаре Нимри Азиз, Хильдегард Димбергер, Тинлею Дондрупу, Кэрролл Данэм, Калдену Норбу, Чарльзу Рэмблу, Мэттью Рикару, Хамиду Сардар-Афхани, Акху Шерапу, Роберту Турману, Церингу Цамчу, Ламе Ургьену, Джошуа Уолдману, Ламе Вангду и Джамьянгу Вангмо. Также особо благодарю Хелен и Майкла Шмидт, Трулшига Ринпоче, монахов, монахинь и мирян непальского монастыря Тубтен Чолинг, которые радушно принимали нас во время нескольких визитов.

За поддержку и дружеское участие в работе в полевых условиях я благодарю Дарлин Андерсон, Шераба Барму, Боба Флеминга, Эндрю Грегга, Томаса Келли, Яна Маккензи, Терри Маткинса, Пэта и Байбу Морроу, Криса Рейнира, Дэниела Тейлора и его детей, Люка, Тару и Джесси Оук, Эндрю Вонга и особенно Дорджи Лхату и его супругу Сонам Дома. В критический момент исследования Дордже – альпинист, учитель и гид – был большим источником вдохновения.

В Британии я нашел много друзей. Благодарю Дафну и Микки Астор, Джерри Бодекера, Арабеллу Сесил, Робина Хэнбери-Тенисона, Чили Хоуз и сотрудников художественной галереи Лондона October Gallery, Джона и Суки Хемминг, Ричарда Хауса, Стивена и Кристину Хью-Джонс, Би Кайзер, Кристину Лэмб, Линдера и Стефани Маккормик-Гудхарт, Эндрю Нюрнберга, Кэрол О’Брайен, Тристрама и Луизу Райли-Смит. Также благодарю следующих ученых: Гранта Гайера, Ричарда Блертона, Дэвида Филдхауса, Джона Кигана, Томаса Лэрда, Глена Муллина, Эндрю Портера, Глина Уильямса, Джея Уинтера и особенно Патрика Френча, Алекса Маккея и Одри Солкелд. Также выражаю благодарность американцам Бротону Кобурну, Джорджу Мартину, Тому Полларду, Питеру Стилу и Дейлу Врабеку. За помощь в поиске фотографий благодарю Тревора Фроста, Томаса Лэрда, Сандру Ноэль, Питера Оделла, Джейми Оуэна, Питера Смита, Чарльза Вейкфилда, Эда Вебстера и Кэтлин Райт.

Для меня было большой честью встретиться и познакомиться с альпинистами, которые знают Эверест таким, каким его уже вряд ли кто увидит. Райнхольд Месснер и покойный сэр Эдмунд Хиллари с удовольствием общались со мной, но моими проводниками на этом пути были Конрад Анкер, Пит Этанс, Дэвид Бришерс, Эд Дуглас, Том Хорнбайн, Дорджи Лхату и Эд Вебстер – это настоящие гиганты альпинизма.

Колоссальную помощь оказали члены семей британских альпинистов 1921–1924 годов, проживающие в Канаде и в Великобритании. Я благодарю Рональда Бэйна, Шейлу, Ричарда и Джилл Хингстон, Грэма Хойланда, Салли Айзод, Сандру Ноэль, Ричарда и Билла Нортонов, Энн Рассел и особенно Питера Оделла, Джули Саммерс, Чарльза и Донну Вейкфилд, Роберта Вейкфилда и Джона Уилера. Без писем, дневников, фотографий и личных впечатлений, которыми они щедро делились со мной, рассказ об их отцах, дедушках и бабушках не был бы написан.

Благодарю друзей и коллег, полностью либо частично прочитавших рукопись. Это Кэролайн Александер, Роджер Баррингтон, Кит Беллоуз, Эд Бернбаум, Том Бури, Джордж Батлер, Эндрю Кокберн, Лесли Кокберн, Лавиния Карриер, Кэрролл Данэм, Карен Дэвис, Саймон и Синди Дэвис, Терри Гарсия, Эндрю Грегг, Питер Мэтсон, Джоэл Макклири, Скотт и Корки Макинтайр, Гейл Перси, Трэвис Прайс, Йохан Рейнхард, Дэниел Тейлор, Роберт Турман, Чак Сэвитт и Джанн Веннер.

Однако настоящими героями проекта стали кураторы, библиотекари, архивариусы и хранители из 40 различных учреждений Канады, Германии, США, Ирландии и Великобритании. Я благодарю Грету Коннелл, Джеральда Дэвиса, Люси Диллистоун, Маргарет Экклстоун, Сюзану Фармер, Мэри Фаррелл, Уду Фитцсиммонс, Риту Гарднер, Ливию Голланч, Фрэнсиса Герберта, Майкла Холланда, Беверли Хатчинсон, Мэриан Кини, Боба Лоуфорда, Шейлу Маккензи, Шэрон Мартинс, Кэрол Морган, Роджера Никсона, Хелен Пай-Смит, Полу Родино, Мэгги Роксбург, Джоанну Скадден, Ивонну Сиббалд, Уильяма Спенсера, Сару Стронг, Эндрю Татума, Тима Томаса, Джулию Уолворт, Энн Уилер и Найджел де Винсер. Хотел бы выразить особую благодарность правлению Тринити-колледжа в Дублине и поблагодарить Мэриан Кини за ее научную преданность памяти Чарльза Говарда-Бери.

Также благодарю сотрудников Национального архива Канады в Оттаве, Музея Уайта в Банффе, Нью-Йоркской публичной библиотеки, Немецкого альпийского союза в Мюнхене, Тринити-колледжа в Дублине, Библиотеки графства Вестмит в Ирландии, Библиотеки и архива Университетского колледжа графства Корк в Ирландии, Министерства обороны, Кадрового центра армии в Глазго, Архива Университета Глазго, Полкового музея Королевского полка Шотландии, Национальной библиотеки Шотландии, Музея Уэльского полка, Музея Королевских Уэльских фузилёров, Музейной коллекции Королевского Лестерширского полка, Архива клуба Fell and Rock Climbing, Архивной службы Камбрии, Кендальской краеведческой библиотеки, Музея гуркхов в Винчестере, Музея Королевских зеленых курток в Винчестере, Национального музея армии в Челси, Музея королевской артиллерии в Вулидже, Библиотеки и музея Королевского инженерного корпуса в Чатеме, Архива Винчестерского колледжа, Архива школы Чартерхаус, Библиотеки Итонского колледжа, Архива колледжа Магдалины, Архивного центра Королевского колледжа в Кембридже, Института полярных исследований имени Скотта в Кембридже, Библиотеки Родс-Хауса в Оксфорде, Архива Мертонского колледжа, Центра военных исследований Лиделла Харта Королевского колледжа в Лондоне, Библиотеки Института гражданских инженеров, Архива Театрального музея в Лондоне, Читального зала Главного реестра завещаний, Имперского военного музея, Института гражданских инженеров, Библиотеки Веллком по истории медицины, Архива BBC, Архива Музея естественной истории, Национального треста, Британской библиотеки, Коллекции рукописей и записей Индии, Коллекции Азии, Тихого океана и Африки в Лондоне, Библиотеки Востока и Индии в Лондоне, Национального архива в Кью, Библиотеки и архива Альпийского клуба, Архивов Королевского географического общества.

В Лондоне я хотел бы поблагодарить Уилла Сулкина, Тома Дрейк-Ли и Сюзанну Дин из издательства Bodley Head, и особенно Майкла Сиссонза, бывшего солдата, который сразу заинтересовался этой книгой. На нашей первой встрече Майкл прочитал литанию по членам своей семьи, погибшим в Первой и Второй мировых войнах. Он отметил, что только к концу своей военной карьеры понял, что и ему, и его сверстникам не придется умирать за свою страну, как их отцам и дедам.

В издательстве Knopf Canada я хотел бы поблагодарить издателя Луизу Деннис, а также Дирдру Молин и Аманду Беттс. В издательстве Knopf New York – Марию Мэсси, Габриэллу Брукс, Эрику Хинсли и в особенности Эндрю Миллера, замечательного редактора, который всегда был готов помочь. Помощь в редактировании текста оказывали многие, и я хотел бы также отметить моего друга Кита Беллоуза, главного редактора журнала National Geographic Traveler, который прочитал весь манускрипт, пока мы вместе путешествовали в течение месяца по разным странам. Неоценимую помощь оказал Джонатан Кобб, который представляет старую редакторскую школу. Наконец, не могу не выразить благодарность Эшу Грину и Сонни Мехте, которые не разуверились в книге, даже когда срок работы над ней превысил 10 лет. Я не знаю других редактора и издателя, кто бы поддерживал автора так, как они. То же самое можно сказать и о моем агенте и друге в литературном агентстве Sterling Lord Питере Мэтсоне.

Неизменно жизнерадостный и вдумчивый Роджер Баррингтон был моим напарником по исследованиям на протяжении почти всего проекта. Он сделал работу над книгой одной из главных задач, а его поразительная способность находить оригиналы документов не перестает удивлять. В Непале Кэрролл Данэм познакомила меня со всеми ключевыми тибетскими персонажами этой истории, а также буквально засыпала книгами и рекомендациями, переводами священных текстов, огромными томами и маленькими молитвами. Кэрролл фантастически умна, это подтверждают все, кто ее знает, а еще у нее сердце бодхисатвы и ее очень любят непальцы.

И, конечно, я не могу обойти вниманием моих родных. Это сестра Карен, несущая неизменный свет любви, Гейл и наши дочери Тара и Райна, для которых сага об Эвересте стала тенью половины их жизни. Гейл помогала во многих вопросах: с исследованиями в первые годы работы в Лондоне, с редактированием рукописи и советами. Я благодарен ей за любовь и поддержку, а также за то, какими красивыми и добрыми она воспитала Тару и Райну.

Вашингтон, округ Колумбия, 12 февраля 2011 года

Уэйд Дэвис – антрополог и автор нескольких книг, часть из них стала бестселлерами. В настоящее время он является исследователем National Geographic и делит свое время между Вашингтоном, округ Колумбия, и канадской Британской Колумбией.

Другие книги автора:

The Wayfinders

Light at the Edge of the World

The Clouded Leopard

Shadows in the Sun

One River

The Serpent and the Rainbow (переведена на русский язык – «Змей и радуга»)

Passage of Darkness

The Lost Amazon

The Sacred Headwaters

Nomads of the Dawn (в соавторстве с Ian MacKenzie и Shane Kennedy)

Rainforest (в соавторстве с Graham Osborne)

Book of Peoples of the World (ред. С David Harrison и Catherine Howell)

Grand Canyon

Ютландия – полуостров, разделяющий Балтийское и Северное моря. В начале лета 1916 года у северо-западной оконечности полуострова произошло Ютландское сражение между английским и германским флотами – крупнейшая морская битва Первой мировой. – Здесь и далее примечания переводчика.

Джеффри Кейнс (1887–1982) – британский хирург и писатель, основатель Лондонской службы переливания крови. После Первой мировой опубликовал книгу «Переливание крови» – первую на эту тему в Великобритании.

Джон Мейнард Кейнс (1883–1946) – английский экономист, основатель кейнсианского направления в экономической науке, брат Джеффри Кейнса.

Котти Сандерс (1889–1974) – английская писательница, работавшая под псевдонимом Энн Бридж, альпинистка, партнер Мэллори по восхождениям и автор мемуаров о нем.

Дункан Грант (1885–1978) – шотландский художник, член Блумсберийского кружка – элитарной группы английских интеллектуалов 1910–1920-х и начала 1930-х годов, объединенных сложными семейными, дружескими, творческими отношениями.

Роберт Грейвс (1895–1985) – британский поэт, романист и литературный критик.

Джордж Тревельян (1876–1962) – английский историк.

Немецкие воинские формирования у Ипра состояли в основном из недоучившихся студентов и выпускников гимназий.

В тот день немецкая армия распылила 168 тонн хлора. 12 июля 1917 года немцы также в окрестностях Ипра впервые в истории применили против англо-французских войск горчичный газ, впоследствии получивший название иприт.

Ныне наиболее крупная по территории и самая восточная из Атлантических провинций Канады.

Auld Lang Syne (буквально «Старое доброе время») – шотландская песня на стихи Роберта Бёрнса, написанная в 1788 году. Известна во многих англоязычных странах, поется при встрече Нового года и на различных торжественных мероприятиях.

Основоположником маляриятерапии считается австрийский психиатр Юлиус Вагнер Риттер фон Яурег. В 1917 году он с помощью малярийных комаров впервые привил малярию больным, страдавшим прогрессивным параличом. За разработку этого лечения Яурег в 1927 году получил Нобелевскую премию. Он также применял маляриятерапию для лечения сифилиса, нейросифилиса, рассеянного склероза и шизофрении. В 1940-е с изобретением антибиотиков сифилис начали лечить пенициллином. Механизм действия маляриятерапии состоит в том, что высокая температура уничтожает бледную спирохету, вызывающую сифилис.

Битва на Сомме – сражение на французском театре военных действий, длившееся с 1 июля по 18 ноября 1916 года на обоих берегах реки Соммы. Одна из крупнейших битв Первой мировой, в которой было убито и ранено более 1 миллиона человек, одно из самых кровопролитных сражений в истории человечества.

Лондонский Блиц, или Большой Блиц, – бомбардировка Великобритании авиацией гитлеровской Германии с 7 сентября 1940 по 10 мая 1941 года. Хотя целями Блица стали многие британские города, он начался с бомбардировки Лондона, которая продлилась почти два месяца.

Траншейная (окопная) стопа – сезонное заболевание, разновидность отморожения, суть которого заключается в поражении ступней ног из-за продолжительного воздействия на них холода и сырости. В тяжелых случаях приводит к некрозу тканей.

Битва при Лоосе проходила с 25 сентября по 8 октября 1915 года. Для войск Великобритании это была самая крупная операция в 1915 году. Одновременно она стала боевым крещением так называемой Армии Китченера – подразделений, набранных из сотен тысяч молодых добровольцев уже после начала войны. Британцы в этой битве потеряли до 50 тысяч убитыми и ранеными.

В Англии была распространена покупка патентов на офицерский чин в пехоте и кавалерии. Однако чины стоили дорого, поэтому такое продвижение по службе могли позволить себе только состоятельные люди. При получении нового звания старый патент надо было продавать и покупать новый.

В реалиях того времени принудительный призыв в британскую армию был невозможен, поэтому объявили кампанию по набору добровольцев. Генералы считали, что люди охотнее будут воевать плечом к плечу с теми, кого знают, то есть с коллегами, друзьями или соседями, и оказались правы. Подразделения из таких новобранцев получили название «батальоны приятелей». Они формировались по принципу общего работодателя (Трамвайный батальон Глазго), этнических и культурных связей (Тайнсайдские ирландские батальоны) и даже совместного времяпрепровождения (Батальоны спортсменов).

Окс (Оксус), Оксос – латинское и греческое название Амударьи.

Дурбар (перс. аудиенция, зал, царский двор, резиденция монарха). В средневековых мусульманских государствах так назывался совет знати при монархе, этим же термином обозначался торжественный прием. Проводя дурбары, британцы следовали традиции Великих Моголов, правивших Индией до них.

На Дурбаре имелось собственное почтовое отделение со своими марками, телефоном и телеграфом, больница, суд, полиция, для которой сшили особую униформу. Была отчеканена специальная медаль Дели Дурбар. Прибывшие на коронацию правители всех индийских княжеств со своими свитами продемонстрировали величайшую коллекцию драгоценностей.

Политические агентства – в рассматриваемый период времени административные единицы на северной и западной периферии Британской Индии. Политические агенты являлись представителями вице-короля в подконтрольных им регионах.

Невозможно установить, кто все же первым задумался о восхождении на Эверест. Янгхазбенд в своих мемуарах утверждает, что эту идею подал Брюс. Но Брюс в своих мемуарах сообщает, что автор идеи – Янгхазбенд.

Существует четыре основных школы тибетского буддизма – ньингма, кагью, сакья и гелуг. Школа сакья известна в первую очередь политической активностью в плане успешных попыток объединения Тибета в единое теократическое государство. Позднее на передний план выдвинулась школа гелуг, игравшая важнейшую роль в политике Тибета и близлежащих стран.

Эта конвенция стала еще одним неравноправным договором, навязанным Цинскому Китаю Англией начиная с 1842 года. Английскому правительству предоставлялось право послать экспедицию в провинцию Юньнань, кроме того, в течение пяти лет Англия могла направлять туда своих должностных лиц для надзора и регулирования юньнаньско-бирманской торговли. Также Лондон получил право посылать представителей для наблюдения за условиями британской торговли в Сычуани. Специальная статья к конвенции давала Англии право отправить из Китая «научную экспедицию» в Тибет, а оттуда в Индию. Этот документ стал своего рода полупризнанием Цинами особых интересов Англии в Тибете.

Ртуть требовалась для создания искусственного горизонта – плоской зеркальной поверхности, используемой при астрономических наблюдениях.

Агван Лобсан Доржиев (1853–1938) – бурятский буддийский лама, ученый, дипломат, религиозный и общественный деятель России, Тибета и Монголии. Был сторонником сближения Тибета и Российской империи. Инициировал постройку первого в Европе буддийского храма в Санкт-Петербурге. В числе семи высших ученых лам состоял при Далай-Ламе XIII, обучая его буддийской философии и литературе. Доржиев несколько раз удостоился аудиенции у Николая II, создал буддийское духовное училище и академию в Калмыкии, основал несколько дацанов и школ в Калмыкии и Бурятии. После революции 1917 года продолжил общение уже с советскими властями, в частности с Лениным и Луначарским. В ноябре 1937 года Доржиев был арестован. Умер в тюремной больнице НКВД.

Экай Кавагучи (Кавагути) (1866–1945) – японский буддийский монах, прославившийся двумя путешествиями в Тибет (в 1900–1902 и в 1913–1915 годах) и четырьмя в Непал (1899, 1903, 1905 и 1913 годах). Стал первым в истории японцем, посетившим эти страны. Негативно относился к влиянию Доржиева на Далай-ламу, о чем британская разведка знала. Кроме того, известно, что во время пребывания Кавагучи в Лхасе столицу Тибета посещал представитель японской разведки.

Горы Чанбайшань (буквально «Длинная белая гора») – крупный хребет в Восточной Азии, простирающийся от северо-восточных китайских провинций через границу Китая в КНДР. Высочайшая вершина – гора Пэктусан высотой 2744 метра, на которой находится Небесное озеро, самое высокое вулканическое кратерное озеро в мире. Описание гор Чанбайшань сделали французские иезуиты Жан-Батист Режис, Пьер Жарту и Ксавье Эренбер в начале 1700-х годов. Режис участвовал в создании первых географических карт Китая и Кореи.

Пионер – солдат, решающий инженерные и строительные задачи. Аналог военного инженера. Пионеры входили в состав артиллерийских, пехотных, инженерных частей. Основная их задача – помощь в строительстве дорог, мостов, полевых укреплений и военных лагерей.

Перед битвой ламы выдали бойцам амулеты, уверяя, что они защитят их от бед и отведут английские пули. Твердо веря в силу этих амулетов, тибетцы на первых порах поражали британских солдат своим бесстрашием.

Пенлоп – название руководителя провинции в Бутане. До объединения государства под властью короля в 1907 году пенлопы контролировали отдельные части страны. Титул Тонгса-пенлопа, то есть руководителя главной бутанской провинции, носил Угьен Вангчук, ставший королем вновь объединенного Бутана. Вангчук в силу происхождения, единой веры и ряда других особенностей накоротке общался с Далай-ламой и состоял с ним в переписке, когда его святейшество бежал в Монголию. Поэтому Вангчук смог выступить посредником между тибетцами и британцами – обе стороны доверяли ему. Впоследствии король продемонстрировал политическую прозорливость, застраховав Бутан от региональных конфликтов и политического противостояния: в 1910 году он подписал договор, которым обязался консультироваться с Британской Индией относительно своих отношений с третьими странами.

Британцы действительно оказались плохо подготовлены к восприятию культуры, совершенно отличной от их собственной. Например, когда солдаты Янгхазбенда вошли в Лхасу, жители встретили их аплодисментами. Нападавшие думали, что местное население приветствует их как освободителей, но на самом деле, хлопая в ладоши, тибетцы изгоняли злых духов. По воспоминаниям одного из первовосходителей на Эверест в 1953 году Тенцинга Норгея, англичане изначально воспринимали одну из известнейших тибетских мантр «Ом мани падме хум» (один из переводов звучит как «О драгоценность, сияющая в цветке лотоса») как фразу «O, money, penny, hum» («О, деньги, пенни, звон») и удивлялись, почему тибетцы такие меркантильные. Многомужество в Тибете обусловливалось чисто экономическими причинами.

Впервые британцы побывали в Тибете в 1774 году. Так называемая Миссия Джорджа Богля была направлена первым английским генерал-губернатором Индии Уорреном Гастингсом с целью установления официальных дипломатических отношений. Посланцы попали в Тибет через Бутан по официальному приглашению Панчен-ламы III. Гастингс при этом отмечал, что миссия предпринимается «без перспектив получения непосредственной выгоды» и что он «далеко не уверен в успехе дела». И действительно, успех миссии оказался незначительным, несмотря на то что англичане провели в Тибете не одну неделю и были несколько раз приняты Панчен-ламой. Подробнее об этом событии см. книгу А. Постникова «К истории первого английского посольства в Бутан и Тибет (1774–1775 гг.). Джордж Богль и его Меморандумы».

Это одна из нескольких легенд о возникновении Ганга, общей чертой которых является небесное происхождение реки. Согласно описываемому автором варианту, Шива заманил богиню Гангу в ловушку из своих волос и выпустил маленькими ручейками. Географически Ганг берет начало в индийских Гималаях, из ледника Ганготри в штате Уттаракханд примерно в 230 километрах к западу от Кайласа.

Чакрасамвара – это Будда в форме гневного идама – так называют образ просветленного существа в буддизме Ваджраяны. С идамами связаны тантрические практики, медитации, изображения, скульптуры и мантры. Идамы – умозрительные формы: радостные, мирные или гневные. С точки зрения буддизма Шива – божество – охранитель веры, он упоминается во многих ритуалах тибетского буддизма. В буддизме считается, что Шива, в отличие от Будды, еще не достиг просветления.

Кайлас для приверженцев доббудийской религии Бон – Гора свастики, считается, что по ней основатель религии Тонпа Шенраб спустился с небес на землю.

Кроме того, Кайлас считается священным и в джайнизме. Для джайнов эта гора олицетворяет центр Вселенной, они почитают ее как место, где их первый святой – Ришабха – достиг нирваны.

Скорее всего, автор ошибся. Канченджанга – третья по высоте вершина, вторая – К2 (8611 метров).

Эдвард Уимпер (1840–1911) – английский художник, альпинист и исследователь. Известен первовосхождением на Маттерхорн и Чимборасо. В 1860-х изобрел первую альпинистскую палатку, названную в его честь.

Альберт Фредерик Маммери (1855–1895) – один из известнейших британских альпинистов конца XIX века, первопроходец ряда сложных маршрутов в Альпах и на Кавказе, первый альпинист в истории, попытавшийся взойти на вершину более 8 километров (Маммери хотел подняться на Нанга-Парбат, в этой экспедиции участвовал Чарльз Брюс) и ставший первой жертвой восьмитысячников, создатель классической двускатной палатки, конструкция которой актуальна до сих пор.

Причиной Хунза-нагарской военной операции против княжеств Хунза и Нагар в Гилгитском политическом агентстве (север современного Пакистана) стало опасение правительства Британской Индии, что властители мелких княжеств на северной границе Кашмира, недовольные распространяющимся влиянием англичан, наладят контакты с Российской империей. Эта операция – один из этапов Большой игры.

Архиепископ Йоркский – старший епископ Церкви Англии, уступающий по рангу только архиепископу Кентерберийскому.

Киплинг позаимствовал слово «бхалу» из языка хинди для медведя Балу – персонажа сборника рассказов «Книга джунглей», одного из воспитателей Маугли.

Сагиб (саиб, сахиб) – слово арабского происхождения, вежливое название европейца в колониальной Индии, а также форма обращения к нему.

Скауты в Британской империи – постоянные военизированные формирования, не являющееся частью британской армии или британской индийской армии, с прикрепленными командирами – английскими офицерами. Финансировались такие подразделения полностью либо частично Лондоном.

Свен Андерс Гедин (1865–1952) – шведский путешественник, географ, журналист, писатель, художник. Совершил многочисленные экспедиции в Тибет, Монголию и Центральную Азию, описал множество исторических памятников и ландшафтов, «закрасил» многие белые пятна на карте Азии. В одном только Тибете он нанес на карту около 170 тысяч квадратных километров территории.

Британское вторжение в Тибет кардинально изменило политику Цинского Китая в отношении Тибета. До этого времени империя Цин не проявляла особого интереса к прямому контролю над регионом. Однако теперь в Пекине осознали, что, если не предпринять срочных действий, маньчжурское влияние в Тибете может быть утрачено, кроме того, англичане с Тибетского нагорья могли бы угрожать Сычуани, одной из важнейших провинций Китая. Поэтому Цины выплатили контрибуцию за тибетских властей британцам, заставив последних уйти из Тибета, и активизировали усилия по культурной, экономической и политической интеграции тибетских восточных районов в свою империю. А в 1910 году предприняли силовой захват Лхасы, вынудив Далай-ламу бежать в Индию, к англичанам.

Все тибетцы, шерпы и другие жители гор называются бхотия и относятся к низшим кастам и в Индии, и в Непале. Слово «бхотия» происходит от «бхуд» («демон»/«призрак»), так как для индуистов живущие в горах люди – дикари, демоны. «Бхотия» используется и как ругательство.

Книга Даса «Путешествие в Тибет» была издана на русском языке в 1904 году.

Эта история закончилась эпизодом, великолепно иллюстрирующим, насколько у британцев был силен приключенческий дух в то время. Возвращение в Индию заняло у Ноэля шесть долгих недель. Он знал, что значительно превысил время отпуска, и был готов понести наказание. Самовольная отлучка была серьезным проступком, а армейскому офицеру, нелегально проникнувшему на запретную территорию, что было чревато дипломатическим скандалом, вообще грозил трибунал. Однако командир Ноэля отнесся к его вояжу с пониманием:

– Ноэль, вы проникли в запретную страну, да еще и в самоволку ушли. Как это могло случиться?

– Сэр, я потерял счет времени: переходил глубокую реку вброд, и календарь унесло течением.

– В следующий раз, Ноэль, возьмите с собой два календаря!

Территориальные силы появились в 1908 году для усиления британских сухопутных войск, это были добровольцы, встававшие под ружье без обязательной воинской повинности.

Линия Гинденбурга – система оборонительных сооружений на северо-востоке Франции, построенная немцами зимой 1916–1917 годов. Она протянулась на 160 километров и позволила выпрямить линию фронта, сократив его на 50 километров, в результате чего освободилось 13 дивизий для решения других задач. На линии Гинденбурга были сооружены бетонные бункеры и пулеметные огневые точки, в несколько рядов натянута колючая проволока, оборудованы тоннели, траншеи и блиндажи.

По другим данным, через несколько лет медведя пришлось отдать в Дублинский зоопарк, так как он покусал нескольких человек. Тем не менее животное прекрасно адаптировалось в Ирландии и прожило более 20 лет.

К концу XIX века подразделения военно-голубиной почты имелись во многих европейских армиях, существовали и военные голубятни. Птицы несли на себе специальные голубеграммы – текстовые сообщения в уменьшенном формате. Эти сообщения помещались в специальную трубочку из металла или в обрезок голубиного или гусиного пера, которые крепились к лапке или хвостовому перу голубя. К концу войны в армиях Великобритании, Франции и США насчитывалось примерно 400 тысяч военно-почтовых голубей, в немецкой армии – около 150 тысяч. Французы и британцы во время войны мобилизовали порядка 65 тысяч голубей у частных владельцев. В британской армии отличившихся птиц даже награждали.

История жизни, рекордного перелета и попыток восхождения Уилсона на высочайшую гору описана в книге «Мотылек и гора. История о любви, войне и Эвересте», переведенной на русский язык.

Барон Синха из Райпура – наследственный титул в системе пэрства Соединенного Королевства. Он был создан 14 февраля 1919 года специально для сэра Сатьендры Прасанны Синхи (1863–1928), который был первым и единственным индийцем, возведенным в звание пэра. Синха также являлся первым губернатором Бихара и Ориссы, первым индийцем, ставшим членом исполнительного совета вице-короля, и первым индийцем – членом британского министерства.

Тибет (как и Внешняя Монголия), объявивший независимость от маньчжурской империи Цин после Синхайской революции 1911 года, пытался противостоять китайцам, которые в своих притязаниях на Тибетское нагорье оказались последователями маньчжуров. Далай-лама XIII хотел модернизировать армию, которая к 1920-м годам по-прежнему пользовалась допотопными фитильными ружьями. После стычек с китайскими войсками, в 1918 году захватившими часть тибетской провинции Кхам, в Лхасе решили купить у Великобритании современные винтовки и боеприпасы к ним.

Пурния – город в восточной части индийского штата Бихар. Расположен в 70 километрах от границы с Непалом и примерно в 120 километрах от границы с Сиккимом. Говард-Бери хорошо знал топографию региона; через 13 лет после описываемых событий, в 1933 году, с аэродрома в окрестностях Пурнии вылетели два самолета британских Королевских ВВС, осуществившие первый в истории полет над Эверестом.

Ринчен Лхамо (1901–1929) – тибетская писательница. Ее книга We Tibetans («Мы, тибетцы») была опубликована на английском языке в 1926 году. Это руководство по тибетской культуре, религии и фольклору. В 1923 году Лхамо вышла замуж за британского консула, работавшего в Дарцедо (ныне Кандин, Сычуань), и их супружество называют первым тибетско-британским браком в истории.

Однако резкая смена политики встретила серьезное сопротивление теократической верхушки Тибета, которая, за небольшими исключениями, была реакционно настроена, избегала реформ и проводила курс на изоляцию страны, не желая терять власть и богатство. Имел место конфликт между чиновниками Далай-ламы XIII и Панчен-ламой IX – вторым по рангу ламой после Далая, имевший далеко идущие последствия. Далай-лама велел ужесточить налоговую политику в первую очередь в отношении монастырей. Это вызвало недовольство администрации Ташилунпо – резиденции Панчен-ламы, во владении которого было большое количество земель, и стало одной из причин, по которой в 1923 году Панчен-лама уехал из Тибета в Монголию, а оттуда – в Китай. Там Панчен вступил в контакт с китайским правительством Гоминьдана, которое пыталось использовать его как рычаг влияния в Тибете.

Монлам Ченмо – один из старейших и наиболее значимых праздников в тибетском буддизме, который отмечают с 1409 года. Мероприятие приурочено к победе Будды над силами невежества, ярости и жадности. Это самый большой религиозный праздник в Тибете, на него собираются тысячи монахов из трех главных монастырей Центрального Тибета для чтения молитв и совершения религиозных ритуалов в храме Джокханг в Лхасе.

Лхасский тибетский язык имеет несколько разновидностей: палке – буквально «простонародный язык», то есть разговорная речь; шеса («почтительность», «вежливость») – это официальный разговорный стиль; игке – буквально «язык букв», «литературный язык», то есть письменный литературный стиль; чоке («язык доктрины», «религиозный язык») – литературный стиль, в котором написаны священные писания и другие религиозные произведения.

Марсель Луи Курц (1887–1967) – швейцарский топограф, картограф, пионер зимнего альпинизма и писатель. Помимо восхождений в Альпах и горах Новой Зеландии Курц в 1930 году совершил успешное восхождение на пик Джонсанг Ри (7462 метра) на границе Индии, Непала и Тибета, создал топографическую карту массива Канченджанги, путешествовал по Сиккиму, Гархвалу и Кашмиру. Автор ряда работ, в том числе таких фундаментальных, как «Зимний альпинизм. Лыжник в Альпах» (Alpinisme hivernal: le skieur dans les Alpes) и «Гималайская хроника» (Chronique Himalayenne), в течение шести лет был редактором серии книг «Горы мира», издаваемых Швейцарским фондом альпийских исследований.

Массивный изогнутый непальский нож в форме крыла сокола, заточенный по внутренней стороне. Лезвие с переменным углом заточки дает максимальную эффективность при рубящих, режущих и колющих ударах.

Германская колония в Африке, существовавшая с 1885 по 1918 год на территории современных Танзании, Бурунди, Руанды и северной части Мозамбика.

Livingstone Rouser изобрел шотландский миссионер, ученый и борец с рабством Дэвид Ливингстон (1813–1873), который исследовал Африку и проповедовал местным народам более 15 лет. Он первым из европейцев пересек пустыню Калахари, увидел водопад Виктория и дал ему это имя, а также создал лекарство от малярии, лихорадки и ряда других местных болезней на основе хинина. Это средство он возил с собой чемоданами. Название Livingstone Rouser означает буквально «возбудитель Ливингстона», поскольку оно «пробуждало» пациента от лихорадки. Оставалось в продаже до 1920-х годов.

Котека, или холим, – своеобразный футляр, который традиционно носят мужчины некоторых этнических групп в Новой Гвинее, чтобы прикрывать гениталии. Обычно их делают из плода высушенной бутылочной тыквы. По виду котеков, как правило, можно определить принадлежность человека к тому или иному племени.

Тост Мелба назван в честь австралийской оперной певицы Хелен Митчелл, выступавший под псевдонимом Нелли Мелба. Рецепт придумал французский ресторатор «король поваров» Огюст Эскофье, который был поклонником певицы. Такие тосты готовятся путем легкого обжаривания ломтиков хлеба на гриле с обеих сторон. Полученный тост затем разрезают вдоль, эти тонкие ломтики вновь помещают на гриль неподжаренными сторонами к источнику тепла, в результате чего толщина кусочков становится вдвое меньше обычной.

В оригинале Колли обыгрывает слово «Everest», разделив его на два – «ever» и «rest», что можно перевести как «всегда» и «отдыхать». Лорд Леверхалм был промышленником, построившим бизнес-империю, в том числе на производстве и торговле качественным мылом. Успех бизнеса был обусловлен великолепной рекламой – большая часть «послания» бренда Sunlight обещала облегчение тяжелой работы домохозяек рабочего класса.

Тибетский календарь построен на шестидесятилетнем цикле. Он образуется сочетанием 12 животных (заяц, дракон, змея, лошадь, овца, обезьяна, птица, собака, кабан, крыса, бык, тигр) и 5 элементов (дерево, огонь, земля, железо, вода). Каждый элемент последовательно связывается с двумя животными подряд. Чтобы различать годы внутри пары, к названию добавляют определение «мужской» или «женский». Например, за годом Дерева-самца Крысы следует год Дерева-самки Быка.

В 1896 году англо-египетские войска под командованием Китченера начали наступление на махдистский Судан. В начале сентября 1898 года в битве под Омдурманом махдисты были разбиты. Государство, созданное Мухаммадом Ахмадом аль-Махди, было уничтожено, его прах извлекли из мавзолея в Омдурмане и сожгли в топке парохода, а отрубленную голову Махди лорд Китченер привез в Англию в емкости с керосином.

Сторонники фабианства считали, что преобразование капитализма в социалистическое общество может и должно происходить эволюционно, мирно, в результате постепенных преобразований. В числе крупнейших представителей фабианства можно назвать того же Джона Кейнса, философа Бертрана Рассела, писателей Бернарда Шоу и Герберта Уэллса.

Зеленый шартрез – французский ликер, изготавливаемый монахами картезианского ордена в винных погребах Вуарона в Изере, на границе горного массива Шартрёз.

Перевод Владимира Набокова.

По традиции на свадьбу в Англии невесты надевали платье голубого цвета. Именно он ассоциировался с чистотой и невинностью. Но после того как королева Виктория вышла замуж в подвенечном наряде белого цвета, мода изменилась.

Вооруженное восстание, организованное в Ирландии во время Пасхальной недели в 1916 году. Ирландские республиканцы планировали воспользоваться участием Великобритании в Первой мировой войне и провозгласить независимую республику, покончив с британским правлением на острове. Это было самое серьезное антибританское выступление в Ирландии с 1798 года. Восстание было подавлено, основные его лидеры казнены, однако это лишь способствовало росту революционных настроений.

Дублинский замок являлся резиденцией британских властей в Ирландии. Из него были выкрадены и переданы руководителям протестов секретные документы, в которых говорилось, что накануне восстания всех зачинщиков следует арестовать. Эти документы позднее были опубликованы в прессе.

Термин «тори» применялся к человеку, который придерживался политической философии, основанной на традиционализме и консерватизме. Этос тори выражался во фразе «Бог, король и государство».

Сейчас Северо-Восточная Индия включает в себя семь штатов: Аруначал-Прадеш, Ассам, Манипур, Мегхалая, Мизорам, Нагаленд и Трипура, известные как «семь сестер». С остальной частью Индии этот регион соединен только узким перешейком шириной около 50 километров. Здесь проходит граница Индии с Китаем, Бутаном, Бангладеш и Мьянмой, соответственно, регион имеет большое стратегическое значение. Население Северо-Восточной Индии – множество племен и этносов, исповедующих различные религии. Британцы до конца не смогли усмирить их, проблему унаследовало уже индийское правительство, и она, по сути, не решена до сих пор. Столкновение интересов различных групп населения, осложненное экономической отсталостью региона, привело к появлению большого количества экстремистских движений и организаций, которые для достижения своих целей прибегают к вооруженной борьбе.

Фредерик Маршман Бейли (1882–1967) – подполковник, кавалер ордена Индийской империи, британский разведчик и исследователь, один из последних крупных участников Большой игры. Одиночные исследования неизведанных регионов Тибета и Китая принесли ему золотую медаль Королевского географического общества. Занимал должность британского торгового агента в Гьянцзе в Южном Тибете, служил офицером разведки в Персии, в начале 1918 года возглавил британскую разведывательную миссию, посланную в Ташкент через Кашмир и Кашгар. Целью миссии было установление связи с басмаческим движением и антисоветским подпольем и оказание им поддержки. Органы ВЧК разоблачили деятельность Бейли, но ему удалось скрыться под видом австрийского военнопленного, после чего он ухитрился устроиться на работу в органы военной контрразведки Красной армии, где ему поручили поймать самого себя. В 1920-е годы был политическом офицером в Сиккиме, где встречался с художником Николаем Рерихом. По ряду данных, донесения Бейли сыграли значительную роль в том, что экспедиция Рериха в Тибет 1927/28 годов была задержана тибетскими властями и едва не погибла. Впоследствии Бейли был резидентом в княжестве Барода в Центральной Индии, потом в Кашмире, затем его назначили чрезвычайным посланником его величества в Катманду. Именно Бейли привез в Европу новую породу собак Лхаса апсо, выведенную в Тибете. В годы Второй мировой войны он участвовал в формировании британских партизанских отрядов, был личным посланником короля Великобритании в США и Южной Америке.

Волынская, окопная или траншейная лихорадка – инфекционное заболевание, возбудителем которого являются бактерии Bartonella quintana. Возникает в условиях антисанитарии, характеризуется общей интоксикацией, сыпью на туловище, болью в мышцах и костях. Распространитель – платяная вошь. В Первую мировую окопной лихорадкой переболело более 1 миллиона солдат.

Хадак, или кхата, – длинный ритуальный шарф, символ гостеприимства, чистоты намерений дарящего, дружеского и радушного отношения. Это универсальный дар, подносимый по любому праздничному поводу и в качестве знака уважения. Длина и качество материала хадака свидетельствуют об отношении. Например, шелковый хадак считался дорогим подарком, поскольку изделия из натурального шелка были весьма недешевы в Тибете.

Сокращение от teetotaller – «трезвенник».

Согласно стандартной буддистской версии древней легенды, когда индийский учитель буддийской тантры VIII века Падмасамбхава был приглашен в Тибет, он странствовал по Гималаям и обращал в буддизм демонов. В горах Восточного Непала он встретил пять сестер – богинь тибетской добуддистской религии, требовавших кровавых жертв. После обращения в буддизм богини поселились на вершинах нескольких гималайских гор и олицетворяются с ними.

«Тонка» – искаженное «тамка» – тибетская монета. В 1950 году 1 тамка равнялась 4 сангам. 5 тибетских сангов приравнивались к 1 индийской рупии, за 1 фунт стерлингов давали 13,33 рупии, за 1 доллар США – 4,7 рупии.

«П»-образные участки траншей, которые формируют для удобства обороны в случае прорыва противника.

Бангалорская торпеда – удлиненный подрывной заряд, предназначенный для создания проходов в проволочных заграждениях и минных полях. Изобрел его английский военный инженер Мак-Клинток, служивший в саперном полку в индийском городе Бангалор.

Госайнтан – одно из названий самого низкого восьмитысячника Шиша-Пангмы (8027 метров). Это предположительно ошибочное название, оно было дано горе как временное британскими учеными, проводившими Великое тригонометрическое исследование. После обнаружения восьмитысячника с помощью наблюдений с территории Индии установить его местное название не удалось, поэтому горе присвоили имя в честь священного непальского озера Госайнкунд, несмотря на то что гора расположена севернее озера и целиком находится в Тибете.

Первоначально ступа представляла собой реликварий, затем стала памятником, который возводится в честь какого-то события.

Дакини – тип богинь в индуизме и буддизме. Это понятие различается в зависимости от контекста и традиции. Например, в ранних индуистских текстах и восточноазиатском эзотерическом буддизме этот термин обозначает расу демониц, которые ели плоть и/или жизненную сущность людей. В индуистской тантрической литературе дакини – это имя богини, часто связанной с одной из шести чакр или семи основных элементов человеческого тела. В непальском и тибетском буддизме дакини можно описать как свирепого вида женские воплощения просветленной энергии, это охранительницы буддийского учения и воплощения изначальной мудрости.

Доббудистская религия бон перестала быть подходящей, когда Тибет превратился в империю. В бон главная фигура не царь, а жрецы, которых поддерживали вожди аристократических родов, соперничавшие с правителем. Победа над сторонниками бона способствовала не только развитию буддизма в Тибете, но и укреплению авторитета царя.

По другим данным, тибетцы выплачивали 10 тысяч рупий. В любом случае это была чисто символическая дань, однако выплаты продолжались вплоть до захвата Тибета китайскими войсками Мао Цзэдуна и до смены власти в Непале, то есть до 1951 года.

Это одна из трактовок мантры. Шесть сфер существования, или миров, это соответственно мир адских существ, мир голодных духов, мир животных, мир людей, мир полубогов, мир богов.

Через пик Гауризанкар (Гауришанкар) проходит меридиан, по которому отсчитывается непальское стандартное время, при этом оно весьма нестандартно – UTC+05.45. В течение нескольких десятков лет – с середины 1850-х по начало XX века – Гауризанкар отождествлялся с Эверестом. Это произошло вследствие ошибки немецкого исследователя Германа Шлагинтвейта, увидевшего гору во время путешествия 1855 года по Непалу и посчитавшего ее Эверестом.

В горах расстояние измеряется не километрами, а фактически временем. На вопрос местным жителям сколько километров до ближайшей горы или деревни, ответ будет – в часах пути.

Кальгаспоры, или «кающиеся снега», – в высокогорьях тропиков и субтропиков образования на поверхности снеговых и фирновых полей в виде наклонных игл или пирамид, издали производящих впечатление толпы коленопреклоненных монахов. Для альпинистов этот тип ледника является сложным препятствием. «Кающиеся снега» образуются в условиях высокого стояния солнца, сухости воздуха и сильной инсоляции на участках, лишенных моренного покрова или усеянных редкой галькой, вследствие неравномерного таяния.

Бергшрундом называется трещина в снежно-ледовом склоне, формирующаяся при отрыве тяжелой нижней части, движущейся вместе с ледником, от неподвижного снежно-фирнового склона в верхней части. Ширина бергшрунда может составлять до нескольких метров. Иногда он доходит до коренной породы, тогда его глубина может превышать десятки метров.

Роговая обманка (калька с нем. Hornblende) – породообразующее магматическое вещество сложного химического состава.

С этой горой существует путаница. В примечании к дневнику Буллока, опубликованному в Alpine Journal, говорится, что они с Мэллори назвали гору Мэри, однако позднее Королевское географическое общество и Индийская геодезическая служба отвергли это название, а шотландский альпинист и писатель Уильям Мюррей, бывший заместителем руководителя разведывательной экспедиции к Эвересту 1951 года, обозначил ее как Ри-Ринг. Что касается высоты, на карте National Geographic 1988 года отмечена безымянная гора с теми же координатами, что и Ри-Ринг, но ее высота указана 6975 метров, она имеет то же местоположение и те же топографические характеристики, что и Ри-Ринг на карте экспедиции 1921 года, которую создал Генри Морсхед. Примерно в 2,5 километра к северо-востоку от этой горы на карте National Geographic отмечен пик Шугуан, в других картах есть название Хонсин-Ри, и его также называют Ри-Ринг.

6 апреля 1919 года по призыву Ганди в Индии началась всеобщая забастовка. Но вместо мирного протеста пошли погромы, ситуация стала выходить из-под контроля, и власти на местах начали паниковать. 10 апреля в Амритсаре при подавлении беспорядков погибли несколько индийцев, в ответ толпа забила до смерти пятерых европейцев. 11 апреля в город прибыл Дайер, который возглавил военное командование. Он ввел в Амритсаре комендантский час и запретил населению собираться в группы численностью более четырех человек, заявив, что в противном случае может быть открыт огонь на поражение. 13 апреля в Пенджабе отмечается Вайсакхи – праздник урожая и Нового года. Сбор людей на праздник Дайер посчитал предвестником новых беспорядков. По неофициальным данным, в результате расстрела погибли более 1500 человек. Объясняя впоследствии решение унизить индийцев, которых заставляли ползти на четвереньках мимо места нападения на англичанку, Дайер сказал следующее: «Многие индийцы ползают лицом вниз перед своими богами. Я хотел, чтобы они знали, что британская женщина так же священна, как и индуистский бог».

Джон Стюарт Милль (1806–1873) – британский философ, социолог, экономист и политик. Внес основополагающий вклад в философию либерализма, отстаивал концепцию индивидуальной свободы в противоположность неограниченному государственному контролю.

Другие варианты написания – Кембалунг, Канбалунг, Кхенбалунг.

Чекъонг Сурра Ракье является охранительницей беюла Кампалунг и была обращена в буддизм Гуру Ринпоче. Это божество общепризнано и «участвует» наряду с другими божествами в танце масок в Тьянгбоче – самом большом монастыре в районе Кхумбу по случаю Мани Римду, одного из важнейших буддистских праздников в районе Эвереста. Тибетцы, несмотря на то что исповедуют буддизм, делают Сурре время от времени кровавые жертвоприношения.

По всей видимости, под девятью сторонами имеются в виду направления света. Всего в индуизме и буддизме десять направлений света: привычные нам север, юг, запад, восток плюс четыре промежуточных направления и надир с зенитом. Надир в этом случае недоступен, поэтому девятое направление, очевидно, зенит, где слепнут птицы.

Согласно исследованиям австрийского альпиниста и исследователя Петера Ауфшнайтера, прожившего в Тибете восемь лет в 1940-х годах, Эверест ввиду удаленности и закрытости долгое время оставался фактически незамеченным жителями Тибета и Непала и потому не имел названия. Этот пик попал в поле зрения местных лишь после попыток британцев взойти на него.

Отсылка к стихотворению английского поэта Джона Китса «Bright star, would I were stedfast as thou art», Мэллори здесь цитирует вторую строчку стихотворения (приводится в переводе поэта Олега Чухонцева).

Игра слов. Английское слово stew имеет несколько значений, в том числе «тушеное мясо» и «путаница», «бессмыслица».

Цитата из «Короля Лира» Уильяма Шекспира, дается в переводе Бориса Пастернака.

Согласно воспоминаниям Говарда-Бери, «когда-то Сакединг (в переводе с тибетского “Приятная терраса”) был большой деревней, но мор, насылаемый местным демоном, уничтожил всех жителей. Считалось, что демон до сих не успокоился, и никто не осмеливался чинить старые дома, руины которых, заросшие кустарником, виднелись повсюду».

Один из известнейших оккультистов XIX–XX веков и по совместительству организатор и руководитель первых альпинистских экспедиций на К2 и Канченджангу Алистер Кроули раскритиковал Рэберна и в его лице большинство патриархов английского альпинизма, а также в целом подверг критике и одну из основных черт англичан: «Удивительно и неприятно, что английские альпинисты до сих пор не знают, что можно делать с помощью кошек и как ими пользоваться…»

«Метох» переводится как «человек-медведь», а «кангми» – как «снежный человек». Словосочетание «отвратительный снежный человек» стало популярным, когда Генри Ньюман – журналист калькуттской газеты The Statesman – взял интервью у носильщиков экспедиции по их возвращении в Дарджилинг. Ньюман неправильно перевел слово «метох» как «грязный», заменив его прилагательным «отвратительный», видимо, из художественных соображений. Позднее Ньюман писал: «Эта история в целом показалась мне такой забавной, что я отправил ее сразу в пару газет».

Свенгали – термин, обозначающий человека, который силой непреодолимого внушения и со злым умыслом манипулирует другими людьми. Изначально это персонаж романа «Трильби» авторства английского писателя Жоржа дю Морье 1894 года.

Четвертьдюймовая карта – когда 1 дюйму на карте соответствует 3 мили на местности, однодюймовая карта – когда в 1 дюйме 1 миля.

Чарльз Джон Моррис (1895–1980) – британский альпинист, антрополог и журналист. Участник двух экспедиций на Эверест в 1922 и в 1936 годах. Во время второй экспедиции его личным носильщиком был Тенцинг Норгей, совершивший на гору первое восхождение. Моррис был искусным фотографом, много снимал коренные народы в ходе экспедиций, а языковые навыки позволяли ему общаться с людьми, которых он фотографировал. Со временем он все больше критиковал колониальное отношение к народам Индостана. Моррис – обладатель награды Королевского географического общества за исследование Китайского Туркестана. В 1930-х преподавал английский язык в Японии, работал советником по английскому языку японского МИД. Был главой Дальневосточной службы Би-би-си в 1943–1952 годах. Автор нескольких книг, в том числе о народах Индостана, одна из них – «Зима в Непале» – переведена на русский язык.

Хабибулла-хан (1872–1919) – эмир Афганистана с 1901 по 1919 год. 21 марта 1905 года подписал с Великобританией договор о полном отказе от самостоятельной внешней политики в обмен на ежегодную субсидию в 160 тысяч фунтов стерлингов. Де-факто это означало протекторат Британской империи над Афганистаном. В том же 1905 году подписал договор о дружбе с Индией. В 1907 году нанес в Индию официальный визит, в Калькутте вступил в масонскую ложу. Сохранял нейтралитет в Первой мировой войне, несмотря на давление со стороны Османской империи. Был убит во время охоты 20 февраля 1919 года. Незадолго до этого Хабибулла-хан потребовал от Британии предоставить Афганистану независимость. Через два месяца после смерти эмира началась третья англо-афганская война.

Колин Грант Кроуфорд (1890–1959) – британский альпинист. Служил в Индийской гражданской службе с 1914 по 1930 год. Участник исследовательской экспедиции на Канченджангу (1920) и двух экспедиций на Эверест (1922 и 1933).

Эдвард Лайл Стратт (1874–1948) – британский военный и альпинист, президент Альпийского клуба (1935–1938), редактор Alpine Journal (1927–1937). Защищал классический альпинизм от того, что считал бесполезным. По его мнению, кошки на восхождении были недопустимы, как и крючья. Тенденция к альпийскому стилю и скоростным восхождениям на большие горы тоже вызывала у Стратта отвращение. Узнав об американце, сходившем с гидом на Маттерхорн и обратно за несколько часов, Стратт заметил, что это преступление, «за которое смертная казнь – неадекватное наказание». По его мнению, тогда еще не пройденная Северная стена Эйгера «продолжает оставаться навязчивой идеей для психически больных почти каждой нации. Кто первый добьется успеха, может быть уверен, что совершит самое идиотское восхождение с момента возникновения альпинизма».

Витторио Селла (1859–1943) – итальянский альпинист и фотограф. Стоял у истоков зимнего альпинизма в Альпах. В 1882 году совершил первое зимнее восхождение на Маттерхорн, а в 1888 году – первый зимний траверс Монблана. Занимался восхождениями на Кавказе, Аляске, в Африке, в 1889 году вместе с Дугласом Фрешфилдом совершил первый обход массива Канченджанги, в 1909 году отправился в альпинистскую экспедицию на К2, плавал к Северному полюсу. Селла считается одним из лучших фотографов гор в истории, его снимки имеют не только художественную, но и историческую ценность, в частности, по этим работам ученые отслеживают, как отступают ледники. Селла получал снимки высокого качества еще и потому, что использовал фотопластинки размером 30 × 40 см. Он изобрел специальные вьючные седла и рюкзаки, чтобы безопасно транспортировать фотооборудование в труднодоступные регионы.

Калькуттская Черная яма, известная также как Черная дыра, – большая тюремная камера в калькуттском форте Уильям, где в ночь на 20 июня 1756 года умерло в заточении много оборонявших город англичан. Узников бросил в камеру наваб Бенгалии Сирадж уд-Даул, захвативший Калькутту – тогда главное английское поселение в этой провинции Могольской империи. По разным данным, в Черной яме оказались около 150 человек, многие из них умерли от полученных в бою ран либо задохнулись. Выжили всего 23 узника. Этот инцидент широко растиражировали как образец варварства наваба, он послужил поводом для захвата в 1757 году Калькутты британским генералом Робертом Клайвом, утвердившим господство Британской Ост-индской компании в Южной Индии и Бенгалии.

Акт Роулетта, названный по фамилии английского юриста, его разработавшего, – закон, принятый колониальными властями Индии 18 марта 1919 года и предоставлявший чрезвычайные полномочия британским властям. В условиях подъема антиимпериалистической борьбы закон давал право полиции обыскивать, арестовывать и заключать в тюрьму без предъявления обвинения любого жителя Индии, заподозренного в нелояльности. Разбирательство дел после ареста велось за закрытыми дверями без адвокатов и на английском языке. Акт Роулетта вызвал бурные протесты по всей Индии и способствовал усилению антиколониальной борьбы.

Анфиладный огонь – продольный обстрел противника с фланга, когда стрельба ведется параллельно его фронту. Анфиладный огонь наносит значительно большие потери, чем фронтальная стрельба, так как, например, пуля, выпущенная в цель, в случае промаха или контакта по касательной продолжает движение вдоль неприятельского строя, пока не поразит врага.

Концепция рая в буддизме существует, однако она сильно отличается от общехристианской. В частности, в буддизме рай – лишь один из миров, и пребывание в нем является конечным.

В 1880-х годах альпинисты начали массово приезжать в Швейцарские Альпы, и ледорубы стали пользоваться спросом. В Бернских Альпах работали четыре известных кузнеца, изготавливавших ледорубы, одним из них был Кристиан Шенк, живший в коммуне Гриндельвальд. Он относился к этим инструментам как к произведениям искусства, его ледорубы отличались изяществом и совершенством линий и считались одними из лучших в то время.

Кизяк для тибетцев был даже важнее денег. Когда англичане вторглись в Тибет в 1904 году, они тянули телеграфную линию, впоследствии связавшую Лхасу с Индией и работавшую вплоть до китайского вторжения в Тибет в 1950 году. Тибетцам это очень не нравилось. Следить за целостностью всех коммуникаций, пока британская армия шла по Тибетскому нагорью, не представлялось возможным, местное население этим пользовалось и обрезало провода. В какой-то момент терпение англичан лопнуло и, когда в Пхари произошла очередная диверсия, на жителей наложили штраф в виде 15 тонн кизяка. Тибетцы сумели более половины требуемой «суммы» собрать в индийских рупиях, лишь бы не отдавать кизяк. Провода больше никто не резал.

Оксилит – химический препарат, содержащий перекись натрия. В присутствии влаги быстро поглощает углекислоту, выделяя одновременно свободный кислород. Применяется для очищения воздуха в подводных судах, в спасательных и пожарных кислородных аппаратах.

Bovril – концентрированный говяжий бульон. Его употребляют в чистом виде, например намазывая на тост, либо добавляют при готовке в разные блюда. «Боврил» можно пить, если развести его в горячей воде.

Джон Ноэль вспоминал, что, когда носильщики впервые узнали, что находится в тяжелых баллонах, они рассмеялись, долго недоумевали, а потом сказали: «Сэр, у нас в Тибете воздух тоже очень хороший, зачем вы привезли с собой воздух из Англии?»

День Империи отмечался до 1958 года и был приурочен ко дню рождения королевы Виктории. Сейчас он называется Днем Содружества и отмечается во второй понедельник марта.

Один из сильнейших альпинистов-высотников советской школы Анатолий Букреев, предпочитавший ходить на восьмитысячники без баллонов, отмечал, что основная проблема восхождений на кислороде заключается в том, что неподготовленные люди не понимают, что кислород работает как катализатор – за счет него человек сжигает запасы энергии. И эти силы могут быстро закончиться, если их недостаточно или, например, если организм ослаблен болезнью. В таком случае восходитель просто будет не в состоянии двигаться дальше даже на кислороде и погибнет. Именно это почти и случилось с Финчем и Брюсом, только тогда этого никто не понял, потому что подобные эксперименты никогда не ставились. Букреев также отмечал, что его бескислородные восхождения по сложности несравнимы с героическими попытками Мэллори и его товарищей.

Эти шарики называются «мани рильбу» – от названия мантры Ченрезига «Ом мани падме хум». Это небольшие шарики, которые ежегодно делаются в самых крупных монастырях из священных ингредиентов и целебных трав, в течение многих дней над рильбу начитывают мантры и проводят ритуалы. Считаются благословением, утверждается, что шарики можно использовать и как лекарство.

Ныне Улан-Батор, столица Монголии.

Чанакский кризис 1922 года – конфликт между Великобританией и Турцией, вызванный попытками турецкой армии вернуть оккупированные союзниками территории Турции. Отбив у греческой армии Измир, турецкие войска вошли в нейтральную зону черноморских проливов. Лондон предъявил ультиматум с угрозой войны от имени Британии и ее доминионов в связи с нарушением Турцией статей Севрского договора. Вследствие антивоенных настроений у союзников Англии и у большинства английских министров войны удалось избежать, но кризис имел далеко идущие последствия. Так как все внешнеполитические решения в конфликте парламент принимал без консультаций с доминионами, Канада впервые открыто отказалась поддержать Англию, заявив таким образом о дипломатической независимости от Лондона. По сути, с этого момента запустился процесс разрушения имперских связей между доминионами и метрополией.

Ноэль едва не сорвал похороны. Он хотел сфотографировать обряд, направил камеру на стервятников – священных птиц, без которых церемония невозможна, и те всполошились и улетели. Тибетцы пришли в ярость. Через переводчика Ноэль пообещал больше ничего не снимать, и люди вернулись к молитвам. Стервятники вскоре слетелись вновь. По тибетским верованиям, тело должны съесть именно стервятники – воронов, которые тоже прилетают, отгоняют камнями.

R. D. – «refer to drawer» – буквально «обратитесь к чекодателю». Это отметка банка на неоплаченном чеке, означающая, что оплата приостановлена.

Уильям Монтгомери Макговерн (1897–1964) – американский авантюрист, антрополог и журналист. В момент американского турне Мэллори рассказы о приключениях Макговерна в Тибете передавались из уст в уста, так как книгу об этой авантюре опубликовали только в 1924 году. Макговерн считается одним из прототипов персонажа Индианы Джонса. Он также исследовал Амазонку, пережил революцию в Мексике, учился в Оксфорде и Сорбонне и стал буддийским священником в японском монастыре. Его книга «Переодетым в Лхасу» впервые была опубликована на русском языке в 1929 году и с тех пор неоднократно переиздавалась.

Ага-хан – наследственный титул главы религиозной общины исмаилитов-низаритов. Шах Ирана Фетх Али-шах присвоил этот титул своему зятю Абу-аль-Хасану (1800–1881), считавшемуся потомком пророка Мухаммеда по линии его дочери Фатимы. Здесь речь идет об Ага-хане III, являвшемся исламским модернистом, который сыграл большую роль в обретении независимости Индии и Пакистана.

Между тем Битэм являлся еще и очень хорошим фотографом. Коллекция сделанных им в Тибете снимков считается важным историческим свидетельством тибетской культуры.

Хью Ратледж (1884–1961) – британский государственный служащий и альпинист, исследователь Гархвальских Гималаев, руководитель двух экспедиций на Эверест в 1933 и 1936 годах. Участники экспедиции 1933 года обнаружили ледоруб Ирвина. Супруга Ратледжа стала первой представительницей Запада, совершившей ритуальный обход горы Кайлас в 1926 году.

Джордж Вуд-Джонсон (1905–1956) жил с 1929 года в Дарджилинге и был чайным плантатором. Провел несколько исследований в тогда еще малоизвестных районах Сиккима. В 1930 году вместе с Фрэнком Смайтом участвовал в международной экспедиции на Канченджангу под руководством Гюнтера Диренфурта. Вуд-Джонсон был в экспедиции и альпинистом, и транспортным офицером. В 1933 году – участник экспедиции Ратледжа на Эверест.

Медалями наградили 21 человека – 13 сагибов, 7 шерпов (посмертно) и непальского гурхка Теджбира Буру. Доподлинно неизвестно, получили ли семьи погибших шерпов эти медали. Стратт тогда же пообещал, что однажды хотя бы одна из медалей окажется на вершине Эвереста. Это обещание в 2012 году, то есть спустя 90 лет после восхождения 1922 года, исполнил британский альпинист Кентон Кул. Он взошел на вершину Эвереста с медалью, которую ему дал внук Артура Вейкфилда.

«Пате-журнал» (фр. Pathé-journal) – регулярно снимавшиеся хроники и восстановленные события, смонтированные на основе документальных кадров, выпускавшиеся фирмой «Пате» с 1908 по 1926 год, а с 1929 года – уже со звуком. Хроники снимались в корреспондентских пунктах, организованных «Пате» во многих странах. В Великобритании филиал «Пате-журнал» назывался Pathé News и действовал с 1910 по 1970 год. Фирма «Пате» также владела сетью филиалов в нескольких городах Российской империи.

Такая ситуация сложилась вследствие противостояния части тибетской элиты попыткам Далай-ламы XIII модернизировать страну и армию. Далай-лама XIII стал перенаправлять налоги от монастырей на нужды армии, что вызвало серьезное беспокойство высшего духовенства Тибета. Издавна в Тибете существовали два центра политической власти – Далай-лама и Панчен-лама. Вотчиной Панчена был монастырь Ташилунпо, собиравший налоги с окрестных районов. Неприкосновенность этих налоговых поступлений письменно гарантировали предыдущие Далай-ламы. В 1923 году Управление по налогам ввело дополнительный ежегодный налог на Ташилунпо в размере 30 тысяч мер зерна и 10 тысяч серебряных монет. После этого чиновники Ташилунпо стали скрывать поступающее к ним серебро, что привело к его дефициту. Панчен-лама обратился к британцам с просьбой о вмешательстве, но получил отказ. Тогда он, не желая подчиняться Лхасе и, возможно, опасаясь за свою безопасность, бежал в Монголию в декабре 1923 года, а затем в Китай.

Порошок был разработан в 1732 году английским врачом Томасом Довером. Применялся для лечения подагры, также его использовали при общих болях, бессоннице, диарее и лихорадке. Снят с продажи в 1930-х годах.

В буддийской космографической модели адов множество, они делятся на горячие, холодные и дополнительные и построены по принципу горячий центр – холодная периферия. На каждом из восьми этажей подземного инфернального «сооружения» располагается в центре основной горячий ад, окруженный четырьмя дополнительными, а на окраине – основной холодный ад. В отличие от понятия ада в монотеистических религиях (христианстве, исламе) души, во‐первых, не попадают в ад в результате божественного суда или наказания, во‐вторых, пребывание в аду не вечно – после длительного срока искупления негативная карма исчерпывается, и существа могут переродиться в высших мирах.

«Тигр снегов» – изначально прозвище, придуманное британцами для высотных носильщиков, которые отличились в экспедициях. С 1939 года это официальное звание и медаль, учрежденные Гималайским клубом. Присваивались шерпам, сопровождавшим альпинистские экспедиции, как за спортивные достижения на горе, так и за успехи в области альпинизма. Последние медали «тигров» были вручены носильщикам индийской экспедиции на Эверест 1965 года.

Мэллори в записке использовал стандартные сокращения при обозначении двенадцатичасового формата времени – a. m. и p. m. и просто перепутал буквы.

На высоте около 7770 метров Оделл также обнаружил известняк с окаменелостями. Это были первые окаменелости, найденные на Эвересте. Позже он описал свои находки, отметив, что вершина Эвереста когда-то была частью океанского дна, которое на протяжении миллионов лет поднималось под действием тектонических сил.

Расшифровка телеграммы гласила: «Мэллори и Ирвин погибли в последнем выходе, [остальные] в порядке».

Друг Джорджа Мэллори Джеффри Кейнс, выдающийся хирург, прооперировал Рут, успешно удалив опухоль, однако Рут умерла за девять дней до своего 51-го дня рождения от послеоперационных осложнений.

В 1897 году шведская экспедиция из трех человек под руководством Саломона Андре, планировавшая долететь на воздушном шаре до Северного полюса, пропала без вести в Арктике. 33 года спустя тела погибших нашли на острове Белый архипелага Шпицберген. Помимо прочего, была обнаружена частично сохранившаяся фотопленка, которую удалось проявить. Кадры прекрасно сохранились и стали ярким свидетельством последних дней обреченных исследователей.

В 2007 году Конрад Анкер в рамках новой экспедиции на Эверест по следам Мэллори и Ирвина сумел пройти Вторую ступень свободным лазанием. На тот момент это было первое такое официально зарегистрированное прохождение Ступени.

В октябре 2024 года участники экспедиции National Geographic нашли на леднике Ронгбук ботинок старого образца, носок и фрагмент ноги в нем. На носке исследователи увидели надпись «A. C. Irvine», то есть инициалы и фамилию Ирвина. Образец ткани был взят для проведения анализа ДНК. Предположительно, тело Ирвина могло снести с горы на ледник лавиной или обвалом.

Далее имена авторов и названия книг даются в оригинальном написании для облегчения поиска изданий интересующимися в виде «имя автора(ов) – название книги», названия выделены курсивом. Названия статей в журналах и сборниках оформлены в кавычках.

Книга Фредерика Бейли «Миссия в Ташкент» переведена на русский язык.

Курт Димбергер – второй после Германа Буля и единственный из ныне живущих первых восходителей на два восьмитысячника – Броуд-Пик и Дхаулагири. За свою карьеру совершил множество восхождений в Альпах и Гималаях. Обладатель самой престижной награды в мире «Золотой ледоруб» в номинации «За достижения всей жизни».

Книга цепона Вангчука Дедена Шакабпы «Тибет: политическая история» издана на русском языке.

Книга Остина Уодделла «Лхаса и ее тайны» опубликована на русском языке.

Пограничная война Британской Индии на территории современной пакистанской провинции Хайбер-Пахтунхва с племенными объединениями пуштун.

Уже после публикации оригинала этой книги вышли два новых исследования о Морисе Уилсоне, о которых автор, разумеется, не знал. Это Peter Meier-Hüsing – Wo die Schneelöwen tanzen: Maurice Wilsons vergessene Everest (Malik, 2003) и Ed Caesar – The Moth and the Mountain: A True Story of Love, War, and Everest (Avid Reader Press / Simon & Schuster, 2020). Вторая книга переведена на русский язык – Эд Сизар «Мотылек и гора. История о любви, войне и Эвересте».

Книга издана на русском языке под названием «Покоряя Эверест. Величайшая тайна в истории альпинизма».

Здесь представлена комбинация двух переводов этого стихотворения, сделанных Евгением Лукиным и Михаилом Зенкевичем.

Перевод Ивана Борщевского.

Книги Безант, Блаватской, Давид-Неэль, Хилтона и Рериха издавались на русском языке.

Книга Томаса Лэрда «История Тибета. Беседы с Далай-ламой» переведена на русский язык.

Книга Месснера «Хрустальный горизонт» переведена на русский язык.

Книга Джона Ханта «Восхождение на Эверест» издана на русском языке.

Книги Тенцинга Норгея «Тигр снегов» и «После Эвереста» опубликованы на русском языке.