Серия «Tok. Национальный бестселлер. Британия»

Deborah Masson

I'LL BE WATCHING YOU

Copyright © Deborah Masson 2026

Перевод с английского Л. Прокопенко

© Прокопенко Л., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Шесть лет назад

Она касается педали газа носком кроссовки, едва-едва, а затем снова убирает ногу.

Маленький красный автомобиль стоит всего в нескольких метрах от обрыва, утопая колесами в жидкой вязкой грязи.

Перед ее взором простирается бушующее Северное море, окутанное клочковатым белым туманом вплоть до серого горизонта. Волны бьются и шумят так же громко, как гром, прорываясь даже сквозь толщу металлической коробки, в которой она находится.

Ее тело застывает. Лицо мокрое, как и море, дыхание – прерывистое, как порывы ветра снаружи.

Ее нога замирает над педалью. Хватит ли ей смелости, чтобы преодолеть этот путь до края утеса? Отправиться в свободный полет?

Нужно всего одно движение… Всего несколько секунд…

Ее потрепанная кроссовка в очередной раз задевает узкую педаль. Шумящая в ушах кровь напоминает о том, что она все еще жива. И о тех, кто лишился своих жизней из-за нее.

Она стонет и откидывает голову на спинку сиденья. Слезы скатываются дальше, на бежевую футболку, а горло сдавливает страхом и сожалением, душащими ее.

Она неистово бьет по рулю, хватает его обеими руками до побелевших костяшек пальцев, трясет, пока тот не начинает скрипеть, – и воет в ветровое стекло.

Ее лоб с силой врезается в руль – бах! – и она рыдает.

Заставляя себя дышать, она нащупывает пальцами ключи, болтающиеся в замке зажигания. Глушит двигатель, выдергивает их и поднимает голову, чтобы посмотреть на воду.

Она фантазирует, каково это будет – прыгнуть в пасть бездны, позволить ей поглотить себя без остатка. Окажется ли эта смерть столь же ужасна, как ее жизнь?

Кашляя и задыхаясь, она снова вставляет ключи в замок зажигания и оставляет их висеть там. А потом она опускает солнцезащитный козырек и разглядывает прикрепленную к нему фотографию, ведя пальцем по лицам, обращенным к ней. Берет снимок в руки.

Ее пальцы сжимаются на бумаге, и она открывает дверь. Она выходит из машины, и ветер хлещет ее по лицу и ногам, обжигая соленым морским воздухом. Дверь остается открытой; она не берет с собой больше ничего и делает шаг вперед, глядя только на свои стопы, которые влекут ее к обрыву, несмотря ни на что.

Она останавливается, не дойдя до края, так близко к пропасти, что может ощутить ледяные брызги на своем лице. Слизывает соль с верхней губы, в то время как ее ноги утопают в грязи, а тело раскачивается на ветру.

Ее голова наклоняется вперед, и зазубренные скалы внизу представляются ей зубами, готовыми сомкнуться вокруг ее тела, прежде чем сбросить его в глубокую темную глотку моря.

Если бы только она могла довериться ветру. Чтобы он подхватил ее. Унес в морскую пучину.

Ей уже нет пути назад, она знает это. Знает, что произойдет, если она вернется. Что уже случилось с близкими и дорогими ей людьми.

Она закрывает глаза и вспоминает о жизни, которая у нее когда-то была. А потом о тюрьме, в которую та превратилась. И уже никто не поможет ей сбежать.

Интересно, каким будет их воссоединение? Сжимая в руке крошечный снимок, она мечтает, как избавится от этой боли.

Ее нога, дрожа, приподнимается, и секунду, пока уговаривает себя шагнуть вперед, в ничто, она балансирует только на одной опоре. Битва между ее сердцем и разумом продолжается, даже когда она представляет, как выбирается из своей клетки. И позволяет себе освободиться.

Настоящее время

– Куда мне смотреть?

Я пристально вглядываюсь в девять огромных мигающих в темноте экранов на стене.

– На ту, которая машет руками. Только приготовься. Сейчас увидишь неприятные подробности.

Я обнаруживаю ее на третьей камере.

– Боже, гены не обманешь.

– Ага. Не знаю, как ты, но я рад, что мои маленькие рыбки никогда не будут плавать в этом генетическом бассейне.

Я бросаю взгляд на Робби. Не уверен, что его рыбки вообще имели счастье плавать где-либо. У него практически нет шеи, а задница свисает по обе стороны кресла.

Я тяну на себя тумблер на столе, и изображение размахивающей руками девушки появляется на изогнутом мониторе передо мной. Я увеличиваю зум. Сходство просто поразительное.

– Год там не пошел ей на пользу.

Робби издает нечто среднее между фырканьем и смешком, и из его рта вылетает кусочек глазури розового цвета, который приземляется на клавиатуру перед ним.

– Ее мать из тех же мест. Полагаю, она и сейчас за решеткой.

Шелли Баркер. Женщина, которая вряд ли может претендовать на звание матери года. Спутать ее дочерей с кем-то другим просто невозможно – они словно ее двойники, затащенные ею же в круговорот проституции и запрещенки. Старшая, Шэрон, уже мертва, а на младшую, Шарлин, мы сейчас и смотрим.

Лицо Шарлин измождено; она состарилась намного раньше времени. Еще бы, она столько раз попадала в тюрьму, что та для нее стала все равно что домом отдыха.

Некоторые люди с самого начали не имеют ни шанса, и девочки Баркер являются наглядным тому доказательством. Робби следил за ними с их юных лет; автокатастрофа их жизни разворачивалась прямо у него на глазах, и он ничего не мог с этим поделать.

В этом-то вся проблема. Эта работа подобна поездке по человеческим судьбам. Мы наблюдаем за происходящим из-за тонированного ветрового стекла, а они, шагающие перед нашим капотом, даже не подозревают о нашем существовании.

Пока Шарлин не доставляет больших хлопот, но скоро это изменится. Выпивохи, околачивающиеся в дневное время на Сент-Николас-стрит, давно стали проблемой, и проблемой серьезной. Мы ежедневно связываемся по внутренней связи с местными копами. Те отвечают на вызов, выезжают на место, и им приходится выслушивать отборную брань в свой адрес. Конечно, пьянчуги разбегаются, но минут через десять они снова будут здесь.

Робби присвистывает:

– Она ни капли не боится.

Шарлин подскакивает к какому-то парню вдвое больше нее и тычет ему в лицо костлявым, пропахшим никотином пальцем. Ее покрытый язвами рот обрушивает на него поток ругательств, и, судя по выражению лиц прохожих, она в них не стесняется.

Парень отшатывается, и его глаз скрывается за лохматой сальной челкой. Молния его некогда белой спортивной кофты «Kappa» расстегнута, демонстрируя отсутствие футболки и торчащие ребра.

Шарлин не унимается. Ее ладонь бьет по его скуле, и голова парня дергается в противоположную сторону. Грязный ботинок-угги приподнимается и пинает его в голень.

Рация оказывается у меня в руке ровно за секунду до того, как он наносит ответный удар.

– Ссора между женщиной и мужчиной на Сент-Николас-стрит.

И вот теперь уже он бьет ее. Шарлин падает на тротуар.

– Женщина сбита с ног.

Рация трещит, и один из патрульных докладывает, что они рядом и уже выдвинулись.

В комнате видеонаблюдения становится тихо. Ни я, ни Робби, и уж тем более ни две другие команды, работающие здесь с нами, – «Передвижение» и «Жилье», операторы которых столь же стремительны, как и их работа; мыши против нас, людей, – не производим ни звука. Все мы прячемся здесь. В самой заднице колледжа Маришаль, здания, которое туристический совет так любит преподносить как символ этого гранитного города. Но для меня это просто очередной рабочий день в офисе.

– Что у нас на обед? – спрашивает Робби, для которого еда – главный источник радости в жизни.

– Обед еще только через полчаса. Может, «Греггс»?

– Ты идешь, ты и выбирай. Я бы не отказался от рогалика.

Я оставил все попытки заставить Робби произнести слово «круассан», даже несмотря на то, что это его стандартное дополнение к двум сосискам в тесте.

Робби фыркает и стряхивает розовые крошки, прилипшие к растрескавшемуся желтому логотипу Бэтмена на его футболке. Я все еще ощущаю приторно-сладкий запах булочки, когда смотрю на этот логотип, и понимаю, что Робби считает, будто эта работа делает его супергероем, – но кто я вообще такой, чтобы разрушать его фантазии?

Так что сегодняшний день пройдет так же, как и любой другой до него. За наблюдением. Некоторые из этих людей значатся в списках хорошо известных нам лиц. Длинном перечне, находящемся всегда под рукой потому, что они стали объектом пристального внимания полиции. С подобными нарушителями правопорядка мы имеем дело изо дня в день. Более того, мы делаем ставки на их выбывание – иногда это происходит потому, что кто-то загремел в тюрьму, иногда потому, что его прибрала к себе смерть. А когда на улицы попадает новый, сомнительный вид наркотика – примерно каждые три года, – вычеркивается много имен. В какой-то момент мы даже начали заключать пари перед началом смены, пытаясь угадать, кто мог умереть за время нашего отсутствия. Потеря некоторых ощутимо расстраивала. Еще бы, ты так погружаешься в их жизнь, как погружаешься в жизнь людей, на которых подписан в социальных сетях, напрочь забывая о том, что конкретно в данном случае ты никогда с ними не общался, да уже и не сможешь. И что, пока они были еще живы, они и понятия не имели о твоем существовании.

И конечно же, наряду с завсегдатаями всегда есть ничем не выделяющиеся середнячки. Серая масса на фоне остальных. Те, кто редко отклоняется от нормы, но порой способные и удивить.

Но что мне по-настоящему нравится в этой работе, сложная она или нет, так это то, что каждое лицо из этой толпы сообщает мне невероятное количество информации, не произнося ни единого слова; каждое движение их тела говорит мне, что они чувствуют. А еще я могу видеть, как они ведут себя, когда думают, что на них никто не смотрит. Я вижу их «спрятанное ото всех». То, что всегда скрывается под маской даже для самых близких.

Вот почему я никогда не понимал парней, которые уходят с этой работы, сетуя на ее однообразие, сухость в глазах и затекшую шею. Что вообще может быть скучного в наблюдении за людьми? В этом редком даре, позволяющем постичь, что движет человечеством? В возможности созерцать повседневную жизнь обывателей, даже не подозревающих, что я где-то рядом? В мире, где знаменитости – это новая аристократия, где слава приходит просто так, буквально ни за что, где реалити-шоу регулярно собирают миллионы телезрителей, чем все эти подражатели интереснее тех, кто сейчас отображается на экране передо мной? Все эти бессмысленные ролики, на которые кликается тысячи раз и ставятся тысячи лайков. За чушью из чьих-то чужих жизней следят миллионы подписчиков. Или, по крайней мере, за той жизнью, которую они хотят показать и в которую они хотят, чтобы ты поверил. Тщательно отредактированную и отфильтрованную.

Но здесь – на этой работе – все настоящее. Реальные люди. В реальной жизни. Без фильтров и каких-либо украшений. Так почему бы не воспользоваться шансом и не понаблюдать? Тем более за деньги.

Стать Всевидящим. Всезнающим. Стремительно преодолевать огромные расстояния без необходимости использовать ноги и транспорт. Бродить среди толпы, быть ее частью. И при всем этом оставаться невидимым.

Я могу менять судьбы одним щелчком тумблера или включением рации. Манипулировать временем, искривлять его. Предотвращать преступления, спасать жизни, защищать людей от самих себя.

Я чувствую на себе взгляд Робби. Я всегда замечаю, когда его внимание приковано ко мне, а не к экранам.

– Я не могу просиживать задницу и терпеть еще полчаса. Ты идешь в «Греггс» или как?

Что ж, даже супергероям нужно есть.

Я выскакиваю через вращающуюся стеклянную дверь колледжа Маришаль на пешеходную улицу, уступив дорогу одному-двум автобусам. На дворе октябрь. Холодный воздух обжигает легкие на вдохе. Совсем скоро эта улица превратится в импровизированную рождественскую ярмарку, манящую забавами и весельем – если, конечно, ты готов расстаться с наличными в своих карманах.

Мои глаза привыкают к свету, пока я иду по Брод-стрит; справа на площади Маришаль возвышаются торговые и офисные здания, а слева – то, в котором располагается мое собственное рабочее место.

Робби не спустит с меня глаз, пока его рогалик не будет благополучно доставлен своему получателю. Я поднимаю глаза на камеру, подмигивающую с фасада «Косты», – маленький черный шарик, который выглядит так, будто на нем надета бейсболка. Большинство людей не знают, что она там. Во всяком случае, на улице не так много народу, чтобы заметить ее, – большинство сидит в кофейне, прижимая к себе кружки в попытках согреться. Я смотрю в камеру, улыбаюсь и показываю Робби средний палец.

Когда я прохожу мимо автобусной остановки возле подпольного паба «Стилл», который сейчас заколочен досками и выставлен на продажу, я вспоминаю – и уже далеко не в первый раз, – как ожидал автобус на этой остановке в детстве. Это было на Хогманай[1], во время одной из самых суровых зим за последние годы. Пальцы рук и ног в шерстяных перчатках и ботинках из искусственной кожи застывали от мороза на обратном пути домой от моей тетки. Мои родители и понятия не имели, что все автобусы остановили из-за гололеда еще несколько часов назад. Они обнимались, а я мерз, пока они грели друг друга. В те времена моя мать все еще любила демонстративно подчеркивать, какое место я занимаю в ее списке приоритетов. А мой отец не видел ничего, кроме моей матери.

Она умерла не в ту ночь, но я часто задаюсь вопросом, уцелела бы она, если бы система видеонаблюдения существовала уже в то время. Если бы кто-то, подобный мне, спас ее, даже не встав со своего стула в темной комнатке и не оторвав глаз от экрана.

Но единственным человеком, которого показала бы камера в этом случае, оказался бы я. Оставленный сидеть у двери, пока отец разделывал мою мать и вешал ее сушиться.

В буквальном смысле.

Он забил ее, разделал и подвесил ее тело на заднем дворе нашей семейной мясной лавки.

Мой дедушка Джо построил эту лавку своими руками, а потом передал моему отцу, который в свою очередь обучил и меня, когда я достаточно подрос. Наверное, маме не следовало позволять ему это делать. Мне было всего восемь. А это слишком ранний возраст, чтобы смотреть, как расчленяют, потрошат и подвешивают животных. Запах крови никогда не выветривался с моих кожи или одежды по-настоящему.

Я работал в мясной лавке после школы, все каникулы и каждую субботу вплоть до моего раннего подросткового возраста. Папа привлекал меня к разделке туш так же, как и к общению с покупателями за прилавком.

Но вряд ли что-то сравнится с тем зрелищем, какое представлял мой отец, раскачивающийся за прилавком взад-вперед, весь покрытый кровью и плачущий. И я говорю «вряд ли» потому, что ничего из этого сам не помню.

В том, чтобы увидеть моего отца, вымазанного кровью, как раз таки не было ничего необычного, но представить его плачущим я не могу, – а я сказал полиции, что он именно плакал. Вероятно, это и заставило меня пойти на задний двор в поисках причины, ведь отец не мог ни смотреть на меня, ни ответить на мои вопросы. Опять же, это мне рассказали потом.

Маму обнаружили подвешенной на крюке. Голой. С блестящим металлическим клином, протыкающим ее кожу под подбородком и торчащим изо рта. Кровь, капающая с нее, уже натекла в лужу. Я, кстати, тоже был весь в крови; копы предположили, что, впав в шок, я, вероятно, обнял ее.

В последующие годы я часто просыпался по ночам. В своих снах я видел ее, висящую на этом крюке. Со временем эти образы начали приходить ко мне и когда я не спал. Я мог увидеть ее перед собой в самые неожиданные моменты, безо всякого предупреждения. Когда шел по улице или пил чай.

Психотерапевт, к которому меня направили, сказал, что причиной тому может быть подавляемая травма. ПТСР – вот как это называют в наши дни. Но кто может сказать наверняка? Точно не тот умник, потому что я молчал как рыба, ничем не выдавая себя.

Я всегда думал, что название этой профессии весьма красноречиво. Мозгоправ. То есть кто-то, кто пытается проникнуть в мозг без моего на то разрешения, исправить там что-то против моей воли. А я на это не согласен. Так что я сделал вид, что слушаю его, и позволил ему думать, будто он чем-то помогает.

А говорил он много. То, чего я не помню и даже не собираюсь вспоминать. Единственное, что я вынес из его болтовни: что бы я тогда ни увидел, я был слишком мал, чтобы смотреть на такое.

Смерть моей матери пробила зияющую дыру в моей жизни. Пустоту, в которой мне суждено было страдать и в которую затем погрузилась вся страна. Лица моих родителей были на экранах всех телевизоров и страницах всех газет – тогда и на протяжении еще нескольких месяцев после.

Как и мое.

Сын Мясника.

Это прозвище наполнилось совершенно новым смыслом. Внимание СМИ ко мне было настолько пристальным, будто убийцей на самом деле был я. Некоторые журналисты даже высказывали предположения о моей причастности вслух, пока отец не обратился в суд. Меня преследовали репортеры и фотографы всех мастей, надеясь запечатлеть мое сиротское отчаяние – или же подтверждение моей вины.

И я беспокоился, что не выгляжу так, как должен выглядеть ребенок, потерявший сначала мать, а затем и отца. Мне было трудно выражать эмоции. Возможно, дело было только во мне, а может, и в том, что моя мать не проявляла ко мне чувств, когда была жива. Или и то и другое. Выглядел ли я безучастным? Отличающимся от других детей? Так, будто мне чего-то не хватало? С каждым днем эти размышления делали меня все более замкнутым – я отдалялся от других, от жизни; оглядываясь назад, я думаю, что я отдалялся даже от самого себя.

Те дни я проживал в надежде, что смогу подарить всем этим репортерам шанс, который вознесет их карьеру с уровня сводки местных новостей до национального масштаба. Я правда переживал, что могу подвести их. Но еще больше я боялся, что они действительно решат, будто я причастен к убийству своей матери. Что слухи расползутся и разрастутся, навесив на меня уже совсем другое клеймо, и разъяренная толпа потребует, чтобы меня самого подвесили, расчленили и выпотрошили, как забитое животное. Прямо как мою мать на том крюке.

Конечно, детский дом, в который меня отправили, пытался меня оградить, но это была та еще задачка. Я по-прежнему жил в том же самом городе, ходил в ту же школу. «Чтобы минимально нарушить мой привычный уклад жизни» – это они привели в качестве аргумента. Особенно смехотворного после того, как моя жизнь была разбита вдребезги. Я уже не мог вернуться к той жизни, которую знал раньше. В конце концов фотографы получили свой снимок.

Увидев свое лицо, смотрящее на меня с газетных стендов, я больше чем когда-либо ощутил, насколько нереальной становится моя жизнь; все это словно происходило с кем-то другим.

Но потом мой отец сознался в преступлении. Он признал свою вину и был приговорен к пожизненному заключению. В качестве причины он назвал ревность – сказал, что моя мать трахалась с Колином, нашим соседом.

Отца я не видел с того самого дня, как его увезли; на суд я тоже не пошел. Я больше не хотел на него смотреть.

Сплетни, что гудели вокруг меня все это время, превратились в шепотки. Я остался один. Дети, ни один из которых никогда не дружил со мной по-настоящему, держались от меня на расстоянии и, прикрывая рты ладошками, спрашивали друг у друга: «Как думаешь, это мог сделать он?»

В конце концов я полностью отстранился от мира.

Я открываю дверь в «Греггс», и вместе с потоком горячего воздуха из обогревателя, установленного над головой, на меня обрушиваются всевозможные запахи. Кофейня переполнена, и мне любопытно, каким я выгляжу для всех этих людей, кого они видят перед собой; я знаю, что я сейчас на виду, и потому моя маска плотно надвинута. Прошло уже много лет с тех пор, как кто-нибудь узнавал меня или шептался, прикрывая рот ладонью. По крайней мере, этому я рад.

Как все сложилось бы, если бы мы сделали так, как хотел отец, и въехали в квартиру над мясной лавкой, когда умер дедушка? Что произошло бы, если бы Колин не поселился по соседству? Что, если бы мы никогда не узнали об интрижке моей матери? Что, если бы то, что сломалось внутри меня… не сломалось?

Но никакое количество «если бы» не могло изменить того, что произошло, и со временем, по прошествии многих лет, моя пытка стала менее мучительной.

Я переизобрел себя. Сразу после выпуска из детского дома я официально сменил имя. Это было новое начало: новая личность, притворная уверенность и другой характер. Абсолютная нормальность. Я был твердо убежден, что смогу и в итоге стану обычным человеком. Взросление не только изменило мое тело, нарастив массу и увеличив рост, но и одарило растительностью на лице, заставило мои волосы потемнеть в сравнении с тем цветом, что был у меня в детстве. Я больше не был похож на Сына Мясника, который смотрел на меня когда-то с экранов и газетных страниц.

Рожденный заново – но не от своих родителей, от которых я имел несчастье родиться в первый раз, – я даже женился; но, к сожалению, счастья, как обычному человеку, мне не было суждено обрести. Потеря всегда была частью меня, и потеря тебя – Бет, моей любимой жены, – и той жизни, которую мы имели, оказалась самым жестоким ударом судьбы.

Я остался жить, видя твой призрак каждый день, и мое прежнее, убитое горем «я» грозило вернуться. Я улыбался и кивал головой, прокладывая себе путь по жизни, пока внутри меня бушевала война. Я вел себя нормально, хотя это было самым последним, что близко мне. Последним, чем я являюсь на самом деле.

Правду о моем детстве знает только Робби, и это не потому, что я ему что-то рассказал. Дело в том, что он узнал меня – даже повзрослевшего и изменившегося. Он разглядел во мне Уэсли Харриса. Сына Мясника, которого я оставил на том крюке вместе со своей матерью.

Я хочу сказать, а каковы были шансы, что это не произойдет?

Когда человек испытывает нездоровую одержимость преступлениями, проявляет особый интерес к убийствам, вероятность такого исхода очень высока. Наш Робби тоже был бы не прочь окунуться в мир тайн и криминала. А еще всяких сверхъестественных штук. Он верит во всю эту чушь так же сильно, как и в доказанные факты. Он знает и о твоем призраке, Бет, и верит в потусторонний мир так же сильно, как и в тот, что видит своими глазами через камеры.

Он принимает меня таким, какой я есть, – таким, какой я сейчас. Таким, каким я представляюсь ему и остальному миру. Я думаю, ему даже жаль того мальчика, которым я был. Поэтому мне все равно, чем он занимается в свободное время, – главное, чтобы он не болтал о призраках моего прошлого.

Однажды Робби сказал, что то, что произошло в моем детстве, вероятно, и стало причиной, по которой я попал на эту работу. Возможно, мое подсознание пытается как-то исправить ошибку. На самом деле удивительно, что я прошел через все это и сумел так адаптироваться. Именно это слово он и использовал: «адаптироваться». Если бы он только знал.

До тех пор я и не подозревал, что Робби воображает себя Зигмундом Фрейдом для бедных и часами анализирует убийц. Так что неудивительно, что он выдал эту чушь, якобы я работаю здесь, чтобы суметь спасти кого-то другого, раз не смог спасти свою мать. Не смог спасти тебя. Некоторые – и наверняка среди них будет немало мозгоправов – скажут, что в этом есть доля правды. Я провожу дни и ночи, уставившись в монитор, именно поэтому.

Наблюдая. Выжидая момент.

Потому что я желаю обнаружить аномалию. Нуждаюсь в этом. Найти сбой в этой системе.

Впервые вышеупомянутый сбой я обнаружил в тот день, когда увидел тебя. Жену, которую я потерял. Мою Бет. Единственную женщину, которую я когда-либо любил. Ты являлась мне так много раз, что я сбился со счета. Само собой, я понимал, что ты ненастоящая. Все из-за уставших глаз, долгих смен, разума, играющего со мной злые шутки.

Но в тот день, в тот последний раз, когда ты предстала перед моими глазами четыре коротких месяца назад, мы всего час как заступили на смену, мое зрение и разум были остры. Робби уплетал уже вторую булочку с глазурью, и в офисной жаре сладкий запах казался приторным. Это был июль. Самый разгар лета.

Я прочесывал Маркет-стрит в поисках пропавшего подростка, которого не видели с утра предыдущего дня. Этот шестнадцатилетний паренек, насколько было известно его друзьям и семье, был совершенно непроблемным, и это исчезновение было крайне нетипично для него.

И поэтому в толпе из множества лиц я искал только одно определенное. Лицо, которое я никогда раньше не видел, среди тысяч других, тоже невиданных мной. То, которое нужно было найти. Каждая покачивающаяся голова в этой тихой, бурлящей, выжженной солнцем массе состояла из одних и тех же основных черт: двух глаз, двух ушей, одного носа, одного рта. Меня никогда не переставало восхищать, насколько разный результат дает сочетание всех этих одинаковых частей вместе.

Одно лицо за другим проплывали перед моими глазами, пока внезапно не наступил тот момент: все нужные линии слились воедино, пробудив во мне чувство узнавания, – и на меня накатили наше знакомство, все переживания, наши воспоминания, эмоции… и моя боль. Вот что произошло в то утро. Все элементы сложились, и вот ты была здесь. Ты.

В тот момент все в этом мире совпало и в то же время оборвалось.

Мои движения. Дыхание. Сердце.

Не веря своим глазам, я почувствовал, как они сбились с ритма, и мои пальцы замерли на пульте, боясь пошевелиться, чтобы не потерять тебя.

Этого просто не могло быть.

Я знал, что это невозможно. Ты ведь умерла.

Лицо, которое я видел в своих снах, образ тех черт, которые оставались со мной еще долго после того, как я с криком просыпался от своих кошмаров. Эти льдисто-голубые глаза, которые не раз утешали меня в моих мыслях в редкие минуты затишья. Прошло так много времени с тех пор, как я в последний раз видел их по-настоящему. Порой я даже задавался вопросом: а существовали ли они вообще?

И вот ты была здесь. На экране прямо передо мной, словно я смотрел фильм, который столько раз прокручивал в голове. Но сейчас ты была настоящей. Будто я каким-то образом смог воплотить тебя в реальность, как мираж в далекой пустыне, которой была моя жизнь.

Все во мне кричало, что это не ты, но я не мог рисковать потерять твое лицо в толпе; мои глаза изо всех сил пытались запечатлеть тебя целиком, но обзор заслоняли тела, плечи и головы других людей.

– Кейси?

Я встал и, игнорируя Робби, обошел свой стол, не спуская с тебя глаз на протяжении всего пути. Мое тело неудержимо влекло к главному экрану – к тебе. На мгновение я увидел тебя полностью. И мое сердце снова остановилось.

– Кейси? Кейси! Что ты делаешь, чувак?

Я бросил на него взгляд, отвлекся всего на долю секунды, и ты исчезла. Из моей груди вырвался стон, сердце опять сжалось, и я потер глаза, желая, чтобы ты вернулась так же внезапно, как и пропала. А потом, чувствуя себя идиотом, по-прежнему приросшим к полу, хотя это нисколько меня не заботило, я снова остался один – тосковать в тумане иллюзии.

Все еще находясь во власти твоего образа, я протянул руку к экрану, будто за желанным глотком воды. Испытывая жажду тебя, твоего прикосновения. Чтобы эти глаза посмотрели на меня так, как смотрели когда-то до этого.

Я почувствовал руку Робби на своем плече.

– Это не она, приятель. Не Бет. Ты знаешь, что это не может быть она. – Он развернул меня к себе, отрывая мой взгляд от экрана. – Приятель, это не она… Кейси? Приятель… это всего лишь призрак. Просто призрак.

Однако в тот день именно твой призрак – страх, что я могу потерять даже воспоминания о тебе, – заставил меня очнуться, привел все это в движение. Зажег во мне страстное желание найти этот сбой.

Найти их.

И я стал искать.

Выяснять, кто они и где сейчас находятся.

Я хотел знать, что произошло после того, как тебя у меня отняли, сказав, что другого выхода нет.

Льюис Тейлор – вот кем бы я мог стать, будь я человеком помягче.

Как я выяснил, его детство, подобно моему, и детством-то считаться не может. Оно было омрачено невзгодами и болью, и это глубоко повлияло на то, каким он стал, еще задолго до того, как у него появилась первая щетина над верхней губой. За много лет до того, как он избрал тот путь, который избрал, и предпринял те катастрофические шаги, которые предпринял.

За те часы и дни, что я наблюдал за ним, я видел, как он вел себя на глазах у других. Шагал по улицам с напускной развязностью и притворным высокомерием, отчаянно желая быть замеченным, в то время как на самом деле ему должно было хотеться спрятаться – от того, что происходило с ним прежде. Но вместо этого он стремился, всегда стремился к тому, чтобы перекроить себя заново, переписать свое будущее. В надежде, что когда-нибудь он кому-нибудь понадобится.

Но никто в его сторону и не смотрит, разве что с гневом или с насмешкой. И Льюис Тейлор понятия не имеет, что это никогда не изменится.

Уж я-то знаю не понаслышке. Не только потому, что наблюдал за ним, но и потому, что шел по его стопам, таскаясь по тем же самым улицам много лет назад, прячась в тени и пытаясь скрыться от мира, который заклеймил меня прозвищем Сын Мясника, но все же отчаянно желая, чтобы кто-нибудь увидел меня, настоящего. Я пытался жить, а не просто существовать день за днем, но боялся действительно жить, боялся, что кто-то внезапно может узнать меня. Боялся, что все эти слухи и теории заговоров возобновятся; желание и страх быть замеченным грозили поглотить меня с головой.

Так в чем разница между Льюисом и мной? Почему я выплыл, а он все еще тонет? Я смог измениться и стал наблюдать. На переправе между детством и взрослой жизнью я перемахнул через пропасть. Достиг другой стороны, стал другим человеком, а прежний я остался стоять там, глядя новому мне вслед.

Только тогда я смог увидеть то, что действительно отличает людей друг от друга. И я стал исследовать разницу между теми, кто сливается с серой массой, становясь невидимкой для окружающих, и теми, кто разбрызгивает краски на все, чего касается, требуя, чтобы их заметили.

Для того чтобы я смог оставить позади серость Уэсли Харриса и полноценно стать чистым холстом по имени Кейси Картер с палитрой наготове, мне нужно было научиться видеть все это – до того, как я нанесу первый мазок кистью. И я проводил бесконечные часы, внимательно наблюдая за тем, как люди взаимодействуют и проживают свои жизни. Слушал одну радиопередачу за другой, смотрел на все, что отображалось на моем мониторе.

Я был художником в поисках своей музы, изучающим малейшие нюансы мимики и языка тела, интонации и колебания голоса – мелочи, доступные каждому и позволяющие разглядеть то, что отделяет обыденное от волшебства, странное от общепринятого.

И о, как же мне хотелось вырваться из тела, в котором я находился, освободить того человека, что был заперт внутри. Я делал все, что мог, чтобы научиться этому, подражая другим и неустанно оттачивая свои актерские навыки, готовясь к исполнению спектакля своей жизни. Чтобы иметь возможность двигаться дальше и прожить любую жизнь, какую захочу.

Этого Льюис Тейлор никогда не сможет. Его неспособность видеть очевидна для меня так, как он даже сам не осознает свою слепоту. Он выдает ее неуверенным движением глаз, нервным подергиванием плеча, потиранием указательного пальца о большой. Он буквально излучает серость и ведет себя как человек, который чешется, чтобы соскоблить кожу, в которой ему неуютно. Страх, вина – оба эти чувства заставляют его скрести все дальше. Они мешают ему двигаться вперед, освободиться от того, что сделали с ним и что он сам делал с другими.

От того, что он сделал с тобой.

Я узнаю этот зуд. Он не давал мне покоя долгие дни и ночи после происшествия с мамой и папой, все те годы, пока я жил в детском доме. Я смог избавиться от этой чесотки, только когда наконец решил стереть Уэсли Харриса; когда я изменил курс своего будущего и решил вместо этого нарисовать Кейси Картера.

Еще одно достижение, которое Льюис Тейлор никогда не сможет совершить из-за сделанного им выбора.

Пока он шел своей дорогой, я выбрал тебя, Бет. Ты и наша жизнь были всем, что мне было нужно. Даже сейчас я бы выбрал тебя снова. Выбрал тысячу раз.

Я наблюдаю, как Льюис и его мать приходят и уходят из их квартиры на верхнем этаже многоквартирного дома. Я слежу за ними, изучаю их распорядок дня – точнее, то немногое, что можно назвать распорядком.

Он ничем не занимается, когда выбирается из дома. Едва живет. Серость, серость, серость.

А она выходит только для того, чтобы проверить еженедельные изменения ассортимента средней ценовой категории в супермаркете «Лидл». Ох уж эта ее навязчивая охота за скидками на вещи, которые она никогда не будет использовать. Приглашения присоединиться Льюису никогда не поступало, или, во всяком случае, он никогда его не принимал, поэтому, когда она уходит, он всегда остается гнить в своей яме.

Но это ненадолго.

Я заставлю его встать с постели. Вернее, выпрыгнуть из нее.

И тогда Льюис Тейлор наконец-то почувствует, что его заметили, даже поняли. Я дам ему повод поверить, что он может перестать покрываться мурашками при мысли о самом себе. При любой мысли.

И я залью его мир таким количеством красок, что он будет молить, чтобы все обратно стало серым.

Едва перевалило за семь тридцать утра, а она уже приехала. И я не могу не улыбнуться этому. Мать Льюиса Тейлора приехала на добрых двадцать минут раньше, чем на прошлой неделе. Должно быть, я действительно расшевелил ее.

Она стоит ко мне спиной, но знает, что я здесь. Она в очередной раз оглядывается через правое плечо и смотрит через заляпанное дерьмом чаек ветровое стекло моей машины, в которой я сижу с работающим двигателем, поддерживая обогрев, прямо на меня. За последние пять минут это уже четвертый такой взгляд в мою сторону.

Она поворачивает голову обратно к витрине и прислоняется спиной к одному из металлических столбиков, расположенных ближе всего к стеклянным дверям. Грохот обшарпанных колес тележки, катающейся под натиском ее пухлых сжатых кулаков взад-вперед, доносится до меня даже в салоне. Она будто запускает какой-то невидимый двигатель, готовая рвануть с места, как только откроется дверь – или как только я, ее соперник, осмелюсь выйти из машины.

Я отвожу взгляд от ее скругленной спины и выглядываю в пассажирское окно. Движение на крутом холме Веллингтон-роуд уже нарастает, и в воздухе отчетливо слышен ровный гул автомобилей и грузовиков, везущих своих пассажиров на работы в многочисленные нефтяные предприятия и автомастерские, разбросанные на близлежащих промышленных зонах. Но она не видит и не слышит ничего из этого, ее внимание сосредоточено исключительно на сине-желтом здании «Лидл» перед ней, расположенном в самом сердце городского промышленного района Восточный Туллос.

Вот внутри запертого стеклянного портала показывается парень в поношенной синей рубашке поло. У него отлично получается выглядеть занятым. Вероятно, он наслаждается той малой толикой власти, которой обладает, заставляя ее ждать. Она отрывает от него взгляд только для того, чтобы еще раз взглянуть на наручные часы, которые проверяла уже бесчисленное количество раз. Он теребит ключи, висящие у него на поясе, поддразнивая ее, а потом отпускает их, и связка покачивается. Он поворачивается и возвращается в магазин, исчезая между стеллажами, быть может размышляя о том, насколько, должно быть, печальна ее маленькая жизнь.

Но я точно знаю, как печально ее существование. Насколько все плохо. Знаю причину, по которой она так зациклилась на этом месте. В ее жизни больше не от чего получать удовольствие. Не с таким сыном, как Льюис.

На моих коленях лежит огромная тканевая сумка с логотипом «Лидл». Чем больше, тем лучше; так она поймет, что я настроен серьезно. Важно с самого начала привлечь ее внимание. Но после прошлой недели это почти само собой разумеющееся.

Я слежу за ней уже третью неделю. Первую я просто наблюдал издалека, и она понятия не имела о моем присутствии. На прошлой – я подошел ближе, пока она в спешке скупала последние товары со скидкой из среднего прохода.

До этого она даже не смотрела на кружку радужного цвета. Была слишком занята, распаковывая коробку с термобельем, прежде чем бросить его обратно на полку из металлической сетки, нисколько не побеспокоившись вернуть вещь в коробку.

Я стоял совсем рядом с ней, оживленно разговаривая по телефону. На другом конце никого не было, но она этого не знала.

– Да, милая, у них есть… – неестественно громко якобы от возбуждения сказал я своему воображаемому собеседнику, уставившись на кружку в руке.

Она тут же вскинула голову, еще до того, как я закончил предложение.

– Осталось всего две штуки. Невероятная цена по сравнению с теми, что мы видели. Майк сказал, такая возможность больше не представится.

Когда я наклонился, чтобы взять вторую кружку, она уже направлялась ко мне. Она и понятия не имела, что коробку с десятью такими же я спрятал под флисовыми покрывалами на соседней полке. Я выпрямился в тот самый момент, когда черные резиновые колеса ее тележки проехались по моей левой ноге.

– Ай! – Я отскочил назад для пущего эффекта и выпустил обе кружки из рук.

Ее рука сразу же метнулась к полке и схватила одну из них под моим пристальным взглядом. Я изобразил возмущение, что она не извинилась.

Нахмурившись, я пробормотал в трубку:

– Дорогая, мне пора. – А потом демонстративно спрятал телефон в карман, прежде чем развернуться к ней всем телом. – Какого черта? Вы проехали тележкой по моей ноге!

Она даже не обернулась в мою сторону, продолжая сосредоточенно рассматривать разноцветную кружку, то и дело вертя ее в руках.

– Вы меня слышали? – Я указал на кружку. – И вообще-то она моя. Я взял ее до того, как вы меня протаранили.

На этот раз она все-таки посмотрела на меня, медленно повернувшись, как и кружка в ее руках до этого, словно бы делая мне одолжение, признавая мое существование.

– Да правда, что ли? Ты что, уже заплатил за нее?

Я позволил своему рту открыться и закрыться, прежде чем снова заговорить.

– Нет, но я как раз собирался это сделать.

Я бросил взгляд на оставшуюся кружку на полке, затем снова на нее, и в эту долю секунды вызов был брошен.

Мы одновременно бросились к ней и столкнулись головами, но мои руки схватили кружку первыми. И тут, к моему удивлению, она ударила меня по тыльной стороне ладони кружкой, которую держала в руках, чтобы заставить меня отпустить другую.

– Что здесь происходит?

Парень выглядел едва ли старше подростка, и его голос дрогнул, когда он попытался проявить авторитет.

Лицо женщины стало багровым, щеки надувались и опадали, а влажные губы начали подрагивать.

– Он пытается отобрать у меня эти кружки!

Мои глаза округлились.

– Чушь собачья! Она была на два шага дальше, когда я держал кружки в руках. – Я упер руки в бока, с трудом веря, что мог опуститься до такого уровня пантомимы.

Но мне нужно было это сделать, чтобы достичь своей конечной цели, и, как ни странно, я действительно ощутил прилив адреналина, как будто эта вражда была настоящей. В какой-то мере я даже смог понять, как люди докатываются до такого.

Она начала нервно раскачивать тележку взад-вперед.

– Неправда!

И так продолжалось целых пять минут, пока в конце концов паникующий подросток не позвал менеджера, того самого парня, который стоял сейчас у входа, и нам было объявлено, что либо мы можем договориться по-человечески и взять по одной кружке, либо он заберет обе и удалит нас из зала.

Я улыбаюсь этому воспоминанию и смотрю на разноцветную кружку в подстаканнике моей машины, гадая, где сейчас может быть ее кружка. Наверное, ждет своего часа в тележке, готовая снова врезаться в меня, если я доставлю ей какие-то неприятности и сегодня.

Она снова поворачивается ко мне, и я поднимаю кружку, медленно прихлебывая из нее, наблюдая, как ее пальцы сжимаются на ручке тележки.

Ее внимание отвлекает вернувшийся хранитель ключей, который прилагает все усилия, чтобы отпереть дверь как можно медленнее. Она выпрямляется и подходит к стеклу – так близко, что, должно быть, рискует коснуться его носом. Я выключаю двигатель и не торопясь открываю дверцу машины, демонстративно выхожу, вытаскивая за собой огромную сумку. Сумку, достаточно вместительную для любой покупки.

Она оглядывается на меня через плечо еще раз, переступает порог магазина – и исчезает прежде, чем я успеваю достичь дверей. Просто идеально.

К тому времени, как я добираюсь до полок с ассортиментом средней ценовой категории, меня окутывает запах свежеиспеченного хлеба, от которого у меня урчит в животе. Она стоит у первой ячейки, роясь в ее содержимом, как собака в поисках кости, прежде чем перейти к следующей. Она действует систематично, ничего не пропускает и лишь изредка поднимает голову, чтобы проверить, где я нахожусь.

Я же слоняюсь в другом конце прохода. Похоже, она раздумывает, не последовать ли ей за мной, но все еще держится на достаточном расстоянии, чтобы я мог поступать так, как мне нужно. Не сводя с нее глаз, я высыпаю содержимое своей сумки для покупок в ближайшую клетку и снова прижимаю ткань к себе. Играя мне на руку, она сразу же начинает продвигаться по проходу ко мне.

Я протягиваю руку и поднимаю одну из фоторамок, которые только что бросил в корзину. В ней ничего особенного, это обычная декоративная рамка из металла шоколадно-коричневого цвета. Осталось только вставить любимую фотографию. Старая школа. Стандарт. Базовый вариант. Но с таким же успехом эта рамка могла оказаться и цифровой; она все равно ее захочет. Потому что ее хочу я.

Как и следовало ожидать, она наклоняется и подбирает две оставшиеся рамки. Ухмыляясь, она выпрямляется и смотрит на меня, потом на рамку в моей руке.

– Они вам нужны?

Я качаю головой:

– Я хотел сделать набор из двух.

Она смотрит в корзину.

– Похоже, вам не повезло. Но мне бы подошел комплект из трех.

Я смотрю поверх стенда на менеджера – того самого, что открыл входную дверь и который был здесь и на прошлой неделе, – он стоит рядом, ожидая, что вот-вот все начнется по новой. Я громко вздыхаю.

– Ладно, забирайте. Мне не нужны драмы.

Она практически вырывает рамку у меня из рук, и все три исчезают в ее тележке, едва я успеваю разомкнуть пальцы. Вот же сука.

Я наблюдаю, как она устремляется обратно к полке, от которой пришла, а затем без особого энтузиазма перехожу к следующему стенду. Теперь уже не важно, что я выберу. Меня волнует только то, чтобы оказаться на кассе одновременно с ней. Спустя полчаса и несколько почти регбийных столкновений мы добираемся до касс. Я встаю прямо перед ней. Она разгружает свою тележку, особенно тщательно проследив за тем, чтобы рамки были поставлены на ленту последними, как можно дальше от меня. В безопасности от любых резких движений, которые я могу сделать.

Табличка над нашей кассой номер три горит, но кассир еще не успел подойти, и я решаю воспользоваться ситуацией. Я поворачиваюсь к ней.

– Послушайте, позвольте мне заплатить за эти рамки, – улыбаюсь я.

Я чувствую, как мне приходится прилагать дополнительные усилия, чтобы приподнять уголки губ и выглядеть более искренним. А ее руки уже накрывают рамки, удерживая их на конвейерной ленте; она изучает мое лицо. Затем ее глаз дергается.

– С какой стати вам это делать?

– Считайте это жестом доброй воли. Извинением за прошлую неделю. И за сегодня.

Ее рука поднимается с ленты и зависает в воздухе, пока она обдумывает мое предложение. Я пожимаю плечами. Она точно согласится. Она и в лучшие времена была придирчива к ценам, но лишиться возможности получить что-то совершенно бесплатно?

Она поднимает рамки и нерешительно передает их мне, с неохотой, как будто делает мне одолжение, позволяя извиниться и заплатить за них.

Я принимаю предметы из ее рук, ощущая ее запах застарелого пота, и кладу их рядом с моими немногочисленными покупками, которые набрал наугад. Повозившись со своей сумкой, я опускаю ее поверх вещей и засовываю рамки в нее в тот самый момент, когда продавец приходит на кассу. Я завязываю разговор с ними обоими, чтобы отвлечь внимание, пока оплачиваю покупки, после чего подхожу к подоконнику подождать ее, заранее достав рамки. Она приближается ко мне неспешно, а кассирша сразу же переключается на следующего покупателя, и про нас двоих мигом забывают.

Она принимает рамки и убирает их в свою тележку. Из ее раззявленного рта выпадает невнятное, сдержанное «спасибо».

– Не за что. Надеюсь, они принесут вам радость. – Я улыбаюсь и выхожу из магазина вперед нее.

Миссия выполнена. Остается надеяться, что она воспользуется хотя бы одной из них.

После работы большинство парней идут в бар пропустить по кружечке пива. Но не мы с Робби. По крайней мере, речь идет не о «кружечке».

Ресторан «Космо» в торговом центре на Юнион-сквер, как обычно, переполнен. Это один из тех с шведским столом, где все посетители – и мужчины, и женщины, и дети – носят одежду на резинке, а столы сдвинуты так плотно, что свободно перемещаться между ними затруднительно. Так что саундтрек к нашему сегодняшнему ужину – гул болтовни, звон столовых приборов и непрерывный скрип отодвигаемых от столов стульев.

Поужинать вне дома после дневной смены было моей идеей, эдакое своеобразное поздравление себя с тем, что сегодня фоторамки оказались там, где им и полагается быть по моему замыслу. Я провожу время с Робби, чтобы отвлечься, пока жду, исполнит ли мать Льюиса свою роль.

Я принялся за еду всего десять минут назад, а Робби уже вернулся к буфету и, пыхтя, накладывает себе вторую порцию горячего. Он, как и все остальные здесь, отлично знает, что может подходить туда столько раз, сколько захочет, но ему нравится максимально нагружать свою тарелку слоями, как какой-то гребаный торт.

– Оставь что-нибудь и детям, приятель, – фыркаю я, когда он садится напротив и ставит свою тарелку на стол так, словно это святой Грааль.

– Пусть об этом беспокоятся их родители.

Что ж, наш Робби никогда не говорил, что хочет завести семью; ни разу даже не обмолвился, что ему кто-то может быть нужен. Он человек, который довольствуется самыми базовыми вещами. Достойная профессия, хорошая еда. Единственное, что, по его мнению, немного выделяет его из толпы, – это совместная работа со мной, Сыном Мясника. Полагаю, это заставляет его чувствовать себя немного особенным в каком-то своем, печальном смысле. Я его рок-звезда – парень, который был по другую сторону объектива камеры, а теперь оказался по ту же сторону, что и он, а он – мой напарник.

Но, несмотря на свое очевидное пристрастие, Робби никогда не спрашивал меня ни о чем-то, связанном с убийством моей матери, ни обо мне в целом. «Это не мое дело», – так он говорит.

А если бы и спросил, то вряд ли бы узнал меня лучше. Не меня настоящего. Его не знает никто.

– Дамплинги сегодня отменные, – комментирует он, накалывая очередной на вилку и залпом заливая в себя целую кружку «Гиннесса». Пробовать любой другой сорт пива он отказывается.

– Как и всегда.

Наверное, Робби поэтому сложил их в форме башни, как складывают обычно профитроли. Он вгрызается в пельмешек на острие вилки, и между нами воцаряется приятное молчание. Сейчас приоритет – это еда. Мы счастливо сосуществуем друг рядом с другом, оба понимая – но не произнося этого вслух, – что ничего другого общего у нас нет.

Робби приканчивает свою вторую тарелку.

– Динь-динь-динь. Я пошел на третий круг.

Он поднимается намного проворнее, чем можно было бы ожидать от него, учитывая его телосложение.

– Я тебя догоню.

Я делаю глоток пива – мне нужно переварить первую порцию, прежде чем вставать снова, – и думаю о том, насколько же проста жизнь Робби и как проста стала моя собственная с тех пор, как я тебя потерял. Думаю, что Робби никогда не был популярным парнем, у него никогда не было лучшего друга. Как и у меня. С Робби так произошло, скорее всего, потому, что ему не удалось найти человека, который оценил бы его увлечения. Со мной – потому, что никто ни за что бы не проникся теплотой к парню из газет, чей отец убил его мать и который сам в общем-то был немного странноватым.

Но я все же построил свою жизнь. Жизнь с человеком, о котором я и мечтать не мог, что она обратит на меня внимание. Жизнь с тобой. Пока эта жизнь не была отнята. А Робби… Ну, Робби по-прежнему поглощен своим хобби и изучает все эти истории о громких преступлениях в своем доме, расположенном в пригороде Бридж-оф-Дон, когда не находится в комнате видеонаблюдения. И надо сказать, это достойный дом, потому что все, что Робби зарабатывает, он тратит исключительно на увлечения: тру-крайм и еду.

Думаю, в этом и заключается вся суть Бэтмена и именно поэтому Робби и согласился на эту работу. Он мечтает быть супергероем, парнем, который раскроет и пресечет великое злодеяние, который станет спасителем. В этот день его жизнь начнется по-настоящему, он станет кем-то значимым. Но он не понимает, что в подобных вопросах нельзя полагаться на что-то или даже кого-то случайного.

– У тебя такой вид, будто ты топишь свои печали в этой кружке.

Я поднимаю глаза на возвращающегося к столу Робби.

– Я просто думал, что ты уже никогда не вернешься, – отвечаю я, вставая, и направляюсь прямиком к бараньей буне.

Правда в том, что Робби, вероятно, никогда не исполнит свои мечты, потому что он никогда не будет стараться достаточно, чтобы это произошло. Но такие, как я, – мы прилагаем усилия. Мы переворачиваем весь мир с ног на голову, если нужно.

В прошлый раз я убил прежнюю версию самого себя. Я не мог продолжать существовать таким, какой я был, и поэтому мне пришлось это сделать.

В этот раз я заставлю других пожалеть о том, что они вообще появились на свет.

Я нахожусь в том, что технически называется моим личным пространством, мой живот полон, а голова еще более полна мыслями. Эта квадратная комната-коробка слишком мала, чтобы ее можно было считать настоящей спальней, но для того, чем она стала – для того, какой я ее сделал, – идеальна. Я называю ее своей диспетчерской.

Мне не нужен ни подвесной светильник на потолке, ни окно сбоку, которое теперь занавешено плотными шторами. То, чем я здесь занимаюсь, лучше всего делать в темноте, вдали от любопытных глаз. Совсем как в комнате, где мы с Робби работаем. За исключением того факта, что изображение с камер на этих мониторах предназначено лишь для моих глаз.

На широком столе в ряд передо мной стоят три больших монитора, светящиеся и мерцающие в темноте, раскаляющие пространство вокруг меня. Они так же живы, как и я.

Я осмелился понадеяться, что мать Льюиса использует хотя бы одну из оплаченных мной рамок, но даже с такими шансами я понимал, что слишком полагаюсь на случай. Я сделал ставку на то, что судьба окажется на моей стороне, ведь всегда существовал риск, что она просто забросит их в дальний ящик и благополучно о них забудет.

Но вместо этого удача мне улыбнулась, подарив три из трех. Причем в рекордно короткие сроки.

Три монитора. Три рамки для фотографий. В трех разных комнатах.

Она и понятия не имела, что на самом деле принесла домой не просто три рамки, но и человека, который их для нее купил. Не подозревая, что теперь он будет следовать за ней повсюду. Что, куда бы она ни пошла, я пойду туда вместе с ней.

И сейчас я нахожусь прямо возле нее, забравшись на ее телевизор, в ее гостиной, и наблюдаю за ней из своего собственного дома сквозь клубы дыма, которые неизменно висят в стенах ее жилища, затуманивая обзор крошечной скрытой камеры, установленной в верхней части рамки. Затуманивая, но не заслоняя и абсолютно не влияя на высокое качество звука, который я способен уловить с другого конца города.

Благодаря моему опыту в изготовлении оправ камеры не видны – и нет никакого риска, что их кто-то заметит. После этого взломать их вайфай было несложно – хотя, казалось бы, они должны были усилить меры безопасности после того, что случилось, – как и загрузить приложение, которое взаимодействует с камерами, предоставляя мне удаленный доступ к ним как с мобильного, так и с экрана компьютера, стоящего передо мной. Технологии – это действительно чудо.

Она сидит в одиночестве, курит одну сигарету за другой и смотрит повтор старого сериала «Улицы коронации». И пока она смеется и вздыхает, проживая их жизнь, вероятно думая о них как о своих друзьях, о семье, которая семья ей больше, чем ее собственная – состоящая из сына, с которым никто не желает дружить, и мужа, совершавшего поступки гораздо худшие, чем совершают мужья и отцы, которых она видит на экране, – я почти ощущаю запах сигарет. Она принимает людей на экране, независимо от того, сколько у них секретов, сколько лжи они говорят или какие грязные поступки совершают за спиной других. Потому что мать Льюиса – одна из них, больше: она пережила гораздо худшее, чем они.

А Льюис тем временем торчит в своей комнате. Один. Как и всегда.

Я сижу в своей диспетчерской и наблюдаю за ними обоими, живу их жизнью вместе с ними, и они об этом даже не догадываются. Помимо гостиной, еще я примостился на подоконнике Льюиса, и некоторые вещи, которые он мне продемонстрировал, я бы предпочел не видеть. Я также нахожусь и на их кухне, разбив наблюдательный пункт там, где меня повесили – напротив старой газовой плиты.

Льюис сидит за письменным столом в своей спальне перед большим компьютерным монитором, сбоку от которого стоит белая PS5. На консоли болтаются огромные наушники с мигающими неоновыми вставками. Готов поспорить, что PS5, впрочем как и монитор, «случайно выпали» из кузова перевозящих их фур.

Экран включен, но он на него не смотрит; там нет ничего, кроме движущейся заставки с изображением энергетика Monster: банка прыгает по экрану, появляясь по обе стороны от его склоненной головы. А я в этот самый момент наблюдаю за ним с подоконника за его спиной.

Время от времени он поворачивается в своем игровом кресле и смотрит на окно, словно бы вглядываясь в самую глубь моей души, но затем его взгляд снова опускается на мобильный телефон, который он сжимает в руке. Я гадаю, что за фотографию он поместил в рамку, в которой я притаился; какое изображение красуется под моим объективом.

Я замечаю, как он проводит языком по верхней губе, и мне кажется, будто она имеет привкус сигарет. Я отлично догадываюсь, что такое он там смотрит. Впрочем, это не имеет значения. Пройдет совсем немного времени, и эти глаза будут обращены в другую сторону. Видя только то, что я позволю ему видеть.

Льюис Тейлор сидел, уставившись в телевизор в углу гостиной. Еще один день в раю. Его старуха смотрела ту же самую чушь, что и обычно, – как убогие типы, бегающие в синих и красных флисовых куртках, ищут всякое дерьмо, которое, если повезет, при перепродаже принесет им пятьдесят пенсов прибыли. И это даже не в прямом эфире. Да, его мать считала, что это достаточно увлекательно, чтобы потратить время на просмотр записи, ведь в моменте другая передача показалась ей интереснее.

Он затянулся сигаретой и бросил взгляд на фоторамку на телевизоре. Уродливого вида штуковина с дурацкой фотографией его брата-придурка с дочуркой. Будто бы ему хотелось каждый день смотреть на их морды. Льюис не хотел даже, чтобы она ставила ту, что в его комнате, но здесь мать настояла на своем.

– Чертовы счета оплачиваю я, так что я здесь главная.

Вот что она сказала. Не стоило и тратить сил на споры. По крайней мере, он сам выбрал снимок, который вставил в рамку. Фотографию рэпера, которую он распечатал из интернета. Он знал, что это ее взбесит.

– Это моя комната, независимо от того, платишь ты по счетам или нет, – выдвинул он свой контраргумент.

Он схлопотал за это затрещину, но, по крайней мере, мать оставила его в покое. Он улыбнулся, выдыхая дым.

Тот висел в воздухе плотным облаком; мать только что затушила свою собственную сигарету, а его – практически догорела до фильтра. Морщась от боли в коленях, его мать поднялась из кресла.

Она подхватила чашку с чайными разводами с подлокотника и, шаркая, побрела к кофейному столику перед Льюисом. Задела его предплечье, когда он тушил сигарету в пепельнице, а она наклонилась, чтобы взять и его чашку с почти остывшими остатками.

Льюис цыкнул языком:

– Я еще не допил.

– Теперь допил.

Он откинул голову на диван.

– Хватит с тебя кофеина.

– В чае нет гребаного кофеина.

Чашки звякнули друг о друга в ее руке, поскольку второй она замахнулась на сына. Он пригнулся, и подзатыльник просвистел мимо его уха, заставив Льюиса сморщить нос от въевшегося в ее одежду запаха пота.

– В пятницу у Кэндис день рождения.

Вот зачем она ему это говорит? Он не видел брата уже больше года и вряд ли бы узнал его дочку, если вдруг встретил бы ее на улице.

– Ей будет шесть.

– Ну и хорошо.

Она снова замахнулась на него – на этот раз уже рукой с кружками. Льюис поднял свою руку и остановил их, прежде чем они достигли его щеки.

– Какого…

– Вчера я звонила Крейгу. Спросила, что хочет Кэндис, – какую-то чертову американскую куклу. Не стану я ее покупать. Это дерьмо слишком дорогое, чтобы дарить детям. В прошлом году я купила ей подарок в «Лидл». Наклейки с лунами и звездами или что-то такое. Ничем не хуже остального.

Льюису это было абсолютно безразлично. Не он же потратил деньги.

– В любом случае они приедут сюда в пятницу, после того как он заберет ее из школы, так что тебе нужно будет свалить.

– Я тут живу вообще-то.

– Ага, бесплатно. В двадцать три года.

– Я не виноват, что не могу найти работу.

– Ты виноват, что потерял ту, которая была. И о чем ты, черт возьми, болтаешь? Ты же ни за что не платил, когда «работал».

И зачем ему вообще искать эту работу? Он был сыт, одет, вымыт. Мог играть на чувстве вины старухи.

– В любом случае, когда они придут, тебя здесь быть не должно. Я не хочу, чтобы вы с ним ссорились при Кэндис.

Чертова Кэндис. Кто вообще так называет своего ребенка?

– Ты же знаешь, твой брат считает, что я должна тебя вышвырнуть. Здесь и так тесно как в чертовой дыре.

– Ага, рад, что у него жизнь сложилась ну просто замечательно.

Ее губы сжались, как у ребенка, впервые попробовавшего лимон.

– Давай, чудила. Подними свою задницу и сходи за моими лекарствами, как и обещал. Принеси какую-нибудь пользу. Может, сядь на автобус и заскочи в центр занятости в городе. Убирайся с глаз моих.

– Как скажешь, ма.

– Да, как скажу. Найди себе работу, и тогда будешь пить столько гребаного чая, сколько захочешь, – за свой счет.

Выходя, Льюис хлопнул дверью так, что почтовый ящик лязгнул, и треск дерева эхом разнесся по лестничной клетке гранитного многоквартирного дома на Туллос-плейс. Его мать тут же что-то крикнула изнутри про дверные петли. Он торопливо сбежал по красным обшарпанным ступеням. Вонь застоявшейся мочи – кто-то повадился справлять нужду прямо в подъезде – била в нос, связка ключей, пристегнутая к поясу, звенела на бедре, а рюкзак на спине подпрыгивал. В руках он уже держал сигарету и зажигалку. Когда он дернул входную дверь, ржавчина на петлях заскрипела; после того как две ночи назад Кева снизу арестовал отдел по борьбе с наркотиками, домофон был полностью бесполезен. Возможно, снаружи многоквартирные дома на Туллос-плейс и были отремонтированы, сверкая белизной на солнце, но внутри они по-прежнему оставались таким же паршивым дерьмом. Ленивые ублюдки из муниципалитета даже не удосужились починить замок.

На улице было сухо. Мороз собачий, но сухо. Он посмотрел на часы, как будто у него имелся какой-то график, которого нужно было придерживаться. А ему уже давненько не приходилось жить по расписанию. Все же потеря работы на складе – лучшее, что с ним случалось. Он был рад, что отделался от этой кучки придурков. От всех тех разговоров и дерьма, которое они несли.

Льюис двинулся вдоль Туллос-серкл, в тени по правую сторону, и закурил сигарету. Теперь он мог делать все, что ему заблагорассудится. Его кроссовки сбились с ритма, когда он вспомнил, кого увидел на этой улице неделю назад – в тот единственный раз, когда он вышел на улицу не по поручению матери или чтобы выпить в местном баре, где его хотя бы терпели. Он боялся делать что-либо еще с тех пор, как…

Льюис фыркнул и отогнал от себя эту мысль, а вместе с ней и правду о своей жизни – одиночество, желание чего-либо или кого-либо еще, помимо того, что ему оставалось. Он снова подумал о прошлой неделе, и это подстегнуло его; он ускорил шаг, прикидывая, может ли эта встреча повториться сегодня. Его ботинки скользили на опавших листьях, прилипших к тротуару, размокших и уже гниющих. Когда прозвенел звонок, его тело вздрогнуло, звук был настолько оглушительным, что Льюис ощутил его даже своими зубами.

Он взглянул на детей, высыпающих из дверей и ворот наружу, услышал их крики, веселье и беготню, увидел ассистентов администрации, уже дежуривших на игровой площадке, – один из них бросил взгляд в его сторону, прежде чем устремить глаза дальше, на Оскар-плейс, и сосредоточиться на зданиях Абердина, теснившихся на горизонте. Медицинская клиника Торри, где он должен был забрать чертов рецепт своей матери, находилась всего в нескольких минутах отсюда. Но, может быть, для начала не повредит пинта пива?

Когда Льюис выскочил из парадной двери обветшалого дома своей матери, он сделал это так, словно был настоящим мужчиной. Но на деле он просто шут.

Огромная связка ключей позвякивала на его обтянутом линялой джинсовой тканью бедре, оттягивая петлю ремня вниз в каком-то опрометчивом возврате в 1980-е, когда такие джинсы были в моде и все цепляли на них пластиковые брелоки для ключей. Я невольно задался вопросом, откуда у него столько ключей и что они открывают, – это у человека-то, который не имеет ничего за душой и живет с матерью. Наверное, он думает, что они придают ему важный вид.

Он держал сигарету, пока шел по тропинке к главной улице, – большим и указательным пальцами. И это не потому, что так держать сигарету естественно, а потому, что он решил, что это выглядит круто. Он шагал вниз по улице, и наше путешествие сопровождали облачка дыма. Все в нем было не так. Все в Льюисе было серым.

Я перешел дорогу и пристроился за ним. Достаточно далеко, чтобы он меня не услышал и не обратил на меня внимания. Когда вдали раздался пронзительный звук звонка, он на секунду замер, но затем ускорил шаг. Я поспешил за ним.

Из дверей, словно суетливые муравьи, покидающие муравейник, высыпали дети. Льюис оглянулся. Я точно знал, куда он направляется, ведь все сведения, полученные с камеры в его доме, транслировались и на мой мобильный. Прошло совсем немного времени, и я дал ему возможность войти в «Белую кокарду» раньше меня.

А когда я сам открыл дверь, он уже стоял у бара и заказывал пинту пива.

Бармен поднял глаза мимо него, оценивая, достоин ли я войти. Внутри пахнет прокисшим пивом и потом – эдакий золотой стандарт заведения для рабочего класса с налипшей прослойкой проходимцев. Кроме нас, посетителей всего двое. Один из них – типичный завсегдатай с лицом цвета свеклы и желтыми зубами, восседающий на табурете в конце стойки, другой – вечно сгорбленный под тяжестью времени его невольный товарищ. Он сидит у окна со свежим номером газеты «Сан», недопитой пинтой и ополовиненной пачкой чипсов с сыром и луком. Я знаю, сколько там осталось, потому, что фольгированная упаковка вспорота и широко раскрыта, щедро демонстрируя свое содержимое.

Льюис оказывается слишком громок для этого места. На деле он – единственный источник шума в помещении. Он снова активизируется, тараторит всякую чепуху бармену, который поворачивается к нему спиной и лезет в коробку с пачками чипсов, быть может готовясь к длительному пребыванию горбуна у окна. А может, это просто уловка, чтобы отделаться от Льюиса.

Льюис выпрямляется во весь рост, смотрит на себя в зеркало за стойкой бара и поднимает кружку пива, чувствуя, что он здесь на своем месте. Слишком жалкий, чтобы понять, что он просто наскучивает бармену и тот явно испытывает облегчение, когда подхожу я, или увидеть, как парень на табурете в углу закатывает глаза. Мы вместе посмеиваемся над Льюисом, и мое отражение улыбается ему в ответ. То, как я держусь после стольких лет наблюдений и учебы, вызывает симпатию ко мне у людей.

Льюис направляется к столику, стоящему через три от горбуна. Он приветствует его согнутый позвоночник фразой: «Привет, Джон», но Джон едва ли поднимает взгляд от своей газеты.

Льюис протискивается за стол, звеня ключами о его сколотый край. Он бросает свой рюкзак на свободное сиденье рядом, прислоняется спиной к стене и выглядывает наружу, чтобы иметь возможность видеть любого приближающегося. Он делает глоток из своей кружки и преувеличенно удовлетворенно вздыхает. Он действительно Мужик. Он смотрит в мою сторону на какую-то долю секунды, а затем опускает голову, снова утыкиваясь в телефон. Пристально смотрит в экран, облизывает губы.

Периодически он поднимает взгляд и осматривает бар, в том числе выглядывает и на улицу сквозь заляпанное грязью окно.

Говорят, что глаза – это окна для наших душ. На глаза Льюиса смотреть больно. Я думаю обо всех тех вещах, которые они видели. Что они способны сотворить с душой человека? Мне хочется подойти к нему и вырезать эти глаза.

Чтобы спрятать их. Запереть где-нибудь глубоко-глубоко, где они не увидят то, на что им не следует смотреть.

Льюис переминался с ноги на ногу в темноте ночи и пускал дым изо рта. Он стоял в конце Грэмпиан-плейс, чуть в стороне от Туллос-серкл, подальше от белого пятна света, падающего на тротуар от ближайшего уличного фонаря. Он в очередной раз перекинул брезентовую лямку рюкзака через плечо и в сотый раз проверил карман джинсов, на месте ли перчатка. Это была перчатка его матери – на ней даже все еще оставался ее запах. Когда она обнаружит вторую перчатку, торчащую из раскрывшейся молнии сумочки, то решит, что случайно где-то ее обронила.

Здание через дорогу казалось охваченным пламенем. Свет лился из окон, ложась огненными лужицами на темную площадку, залитую бетоном, и травяное поле. Уборщицы все еще были там. Она была там.

Еще каких-то десять минут, и отмораживание задницы здесь непременно окупится. По крайней мере, он надеялся, что окупится. Поэтому он пристально смотрел на двойные двери главного входа, боясь отвести взгляд и упустить ее. На прошлой неделе он впервые увидел ее так близко. На самом деле, он услышал ее еще до того, как увидел, он тогда как раз шел домой с Оскар-плейс. Занятия давно закончились, и она смеялась, выходя из здания. Она была всего в нескольких метрах от него, когда он наконец поднял взгляд. Он и не ожидал, что разглядит все черты ее лица в свете уличного фонаря, но внезапно очень отчетливо увидел ее карие глаза, когда она посмотрела на него и улыбнулась. Искренней, настоящей улыбкой. Такой, какую он никогда не видел, по крайней мере адресованной ему. Тогда он сошел с тротуара, словно бы пропуская ее, хотя тротуар был более чем достаточно широк для них обоих. Он хотел выглядеть джентльменом.

Ее улыбка стала нервной, и она ускорила шаг, когда проходила мимо Льюиса, и он почувствовал сладкий запах ее волос.

Минуту он стоял словно вкопанный, наблюдая, как она поворачивает на Туллос-серкл, время от времени оглядываясь через плечо. Оглядываясь на него. При мысли, что она хотела посмотреть на него, по его венам заструился адреналин. Кровь так громко застучала в его ушах, что он был уверен, будто она тоже может ее слышать.

Его радость смешалась с четырьмя кружками «Теннента», которые он выпил в баре незадолго до этого. Однако в следующую же секунду ему показалось, что эти четыре кружки вылили ему на голову, потушив весь его пыл, поскольку она села в «Мини Купер», стоящий у обочины. Двигатель машины один раз чихнул, а потом она тронулась с места, увозя прекрасное видение прочь.

Домой Льюис шел в оцепенении, не видя перед собой ничего, кроме ее улыбки. Не смея поверить, что ей может понравиться такой, как он. Гадая, кем был тот в «Мини Купере», кому посчастливилось вернуться домой вместе с ней.

Он протиснулся мимо матери, когда она вылетела в прихожую, чтобы, как обычно, придраться к нему по какому-нибудь поводу, и захлопнул дверь своей спальни перед ее носом, а потом бросился на неубранную кровать. Ему уже нужно было снова увидеть ее.

С тех пор он возвращался сюда каждый вечер, но больше ни разу не столкнулся с ней. Теперь он надеялся на то, что ровно через неделю она опять – наконец-то – появится здесь.

Грохот открывающихся дверей вернул его к действительности. Его сердце бешено заколотилось.

Пожалуйста, пусть это будет она.

Сначала до него донесся ее смех, тот самый, что постоянно звучал у него в ушах с тех самых пор, как он услышал его впервые. Он стал громче, когда она отделилась от остальных и, кутаясь в пальто, принялась прощаться с ними у калитки.

Когда Льюис пришел в себя, она успела сделать уже шагов десять или около того. Он поспешно закинул рюкзак на плечо, перешел дорогу и пристроился за ней. Но она даже не оглянулась. Тогда он сжал перчатку в кулаке, поднял руку и бросил ее в сторону, проследив, как та бесшумно упала на землю.

– Эй.

Она замерла и обернулась.

– Ты уронила перчатку.

Он подбежал ближе, поднял вещицу и протянул ее прекрасному созданию.

Она посмотрела на перчатку, потом на него. Ее глаза… Она была так чертовски красива.

– Это не моя.

– О, прости. Я подумал, что раз ты шла впереди…

Она отрицательно покачала головой и повернулась, чтобы продолжить свой путь. Черт, все было совсем не так, как он себе представлял…

– Э-э-э, я гулял здесь в детстве.

Она снова остановилась и обернулась. На этот раз медленнее. Настороженнее.

– Правда?

– Да, очень давно.

Он тут же обругал себя – как будто это и так не было очевидно, что давно.

Она кивнула и скрестила руки на груди, пытаясь согреться. Он чувствовал, что она старается не показаться грубой, но все равно оглянулась через плечо на ожидающий ее «Мини-Купер».

А ведь он просто хотел поговорить. Его руки сжались в кулаки. Он надеялся, что она тоже захочет поговорить с ним.

– Извини, приятель, у тебя не найдется прикурить?

Льюис резко развернулся и столкнулся лицом к лицу с каким-то парнем, подносившим ко рту сигарету.

Откуда он вообще тут взялся? К его горлу подкатил гнев.

– Нет, приятель. Не найдется.

А она уже уходила, спеша к машине.

Мужчина снова подал голос.

– Ты уверен, что у тебя нет зажигалки?

Рюкзак Льюиса соскользнул с плеча на его локоть.

– Слушай, отвали, ага?

Ему следовало бы врезать по его физиономии, но сейчас она была куда важнее. Он не мог допустить, чтобы она подумала, будто он из таких парней.

Черт.

Его зубы заскрипели, кулаки начали сжиматься и разжиматься сами собой.

Он смотрел, как она удаляется все дальше и дальше, и прошипел уже вслух:

– Черт!

Льюис резко развернулся, занося руку, чтобы как следует вмазать этому типу, но, когда он увидел улыбку на его лице, его рука застыла в воздухе.

– Чего ты ухмыляешься?

– Так ты никогда друзей не заведешь.

Льюис замер, не совсем понимая, что ему делать с этим парнем; он ждал, что тот сам поднимет кулак, но вместо этого он просто продолжал улыбаться. Было что-то в том, как разговаривал этот человек. Что-то открытое. Располагающее к нему. Такое, к чему Льюис совсем не привык.

– Кто ты, черт возьми, такой?

Парень пожал плечами:

– Ты меня не знаешь. Я переехал сюда не слишком давно. Вот, осматриваюсь.

Льюис опустил руку.

– Ты всегда пристаешь к прохожим, когда ты осматриваешься?

Парень кивнул в сторону, куда исчезла девушка.

– Примерно как ты, когда пытаешься флиртовать под предлогом оброненной перчатки. Я пытался спасти тебя.

Льюис покраснел.

– Какого…

Мужчина поднял обе руки вверх, словно сдаваясь в плен, и нос Льюиса уловил запах его геля для душа или лосьона после бритья.

– Ну пристрели меня, если я считаю, что ты мог бы придумать и более удачную фразу для знакомства.

Льюис невольно улыбнулся:

– Это было не… Я не…

Какое-то мгновение они стояли неподвижно, переглядываясь. Взгляд в землю, потом на собеседника, снова вниз.

Льюис подумал, что на вид этому парню лет тридцать, то есть, по сути, намного больше, чем ему самому. И что еще страннее: он болтает с незнакомцами. Разве что… Льюис еще раз посмотрел на него. Не-а.

Льюис пошарил в кармане.

– У тебя есть сигареты? Кажется, у меня все же найдется зажигалка.

Мужчина усмехнулся:

– Есть.

Он полез в задний карман и протянул пачку сигарет. Из нее вытащили только одну – ту, что уже была у него в руке, которую он и хотел прикурить в самом начале.

Льюис взял из пачки вторую и прикурил, передал зажигалку, выдыхая дым.

– Значит, ты переехал куда-то сюда?

Мужчина поднес сигарету к губам, держа ее так же, как Льюис, но потом передумал и снова опустил руку, чтобы ответить.

– На Виктория-роуд. Паршивая квартирка. Меня бывшая бросила. Из-за всякого дерьма в моем телефоне. Полное нарушение личного пространства, за которым последовала чрезмерно бурная реакция. А ты?

Льюис выпустил дым через нос, вглядываясь в собеседника сквозь облако и расправляя плечи.

– Да тоже отсюда. То же самое дерьмо.

Мужчина склонил голову набок:

– Тоже психованная бывшая?

Льюис промолчал, и парень вытаращил на него глаза.

– Ха, только не говори мне, что ты все еще живешь с мамой.

Льюис фыркнул и повернул сигарету, чтобы взглянуть на ее тлеющий кончик в попытке сохранить спокойствие.

– Да, но планирую съехать, как только я смогу позволить себе избавиться от этой коровы.

Мужчина кивнул:

– Само собой.

Льюис проследил взглядом, как он подходит к низкой кирпичной стене неподалеку, затем подтягивается, пока его зад не опускается на нее, и болтает ногами, теперь совсем немного не достающими до тротуара.

– Ну и чем здесь занимаются?

– Ничем. Это место – унылая дыра. «Белая кокарда» – единственное, что тут есть. Ты собираешься курить эту сигарету или как?

– Ага… Я надеялся, что ты забудешь, и я смогу стащить твою зажигалку. – Он ухмыльнулся и, прикурив сигарету, отдернул ее от лица так же быстро, как и выдохнул дым. – Кажется, я видел тебя там на днях. Всего один раз. Торчал дома несколько дней подряд. – Он указал на свободное место рядом с собой. – Ты тоже можешь присесть. Я не буду толкаться.

Льюис поморщился:

– Ты же не из этих, правда?

Парень расхохотался:

– Нет, приятель. Моя бывшая определенно была женщиной, и, скажем так, я закадрил ее кое-чем получше брошенной перчатки.

– Пошел ты.

Стараясь не выглядеть слишком грустным – а ему на самом деле было грустно – и все же получая какое-то удовлетворение от того, что его назвали «приятель», Льюис тоже забрался на ограду, пусть и на некотором расстоянии от этого типа.

– Тебе нравится эта птичка?

Льюис бросил на него вопросительный взгляд.

– Да ладно тебе, чувак. Ты же не единственный, кто ищет себе даму. Я почти ничего не разглядел в темноте, но держу пари, что она красавица. Может быть, слегка молода для меня, но какая разница?

Льюис мгновенно ощетинился:

– Не так уж она и молода. Я тоже сильно моложе тебя.

– Наглый ублюдок. Может, поэтому тебе и сложно заполучить зрелую женщину.

Льюис стряхнул пепел на тротуар.

– Мне девятнадцать. Я не гонюсь за кем-то твоего возраста.

Потом они сидели в тишине, и сердце Льюиса колотилось оттого, что кто-то задержался, чтобы поговорить с ним, оттого, что кто-то обменивался с ним шутками. Он почти боялся сказать что-нибудь не то, что могло бы заставить этого парня уйти.

Он повернулся к Льюису:

– Так как тебя зовут?

Да, просто имя вполне можно сказать.

– Льюис. А тебя?

– Митчелл. – Он вытянул вперед сжатый кулак.

Льюис даже не сразу понял, что Митчелл ждет, чтобы он стукнул по его кулаку, а не собирается врезать ему. Он коснулся костяшками пальцев руки Митчелла и, пряча улыбку, посмотрел вниз, на их болтающиеся ноги.

Митчелл бросил сигарету на обочину.

Льюис проследил за ней взглядом:

– Там оставалась еще половина, приятель.

Митчелл рассмеялся:

– Деньги на курево теперь, когда я избавился от этой девки, есть. И, вообще-то, теперь, когда я от нее избавился, мне кажется, что мы с тобой могли бы быть полезны друг другу.

Льюис приподнял бровь.

Митчелл опять рассмеялся.

– Не в этом смысле, придурок. Думаю, все уже поняли, что я исключительно по женщинам. Но, мне кажется, ты норм. Я мог бы научить тебя паре трюков, как познакомиться с девчонкой.

На этот раз Льюис поднял глаза, заинтересованный не обещанием, а тем, что, возможно, Митчелл хотел снова с ним пообщаться.

– А ты очень уверенный в себе тип, да?

Митчелл пожал плечами:

– Кто-то же должен быть таким. Я научу тебя, как разговорить птичку, а ты выпьешь со мной пинту пива в центре. Всегда неплохо иметь собутыльника. Давай, вытащи нас обоих из этой дыры.

Сердце Льюиса забилось быстрее. Значит, у Митчелла тоже не было других приятелей. И он хотел выпить пива с ним. Льюис спрыгнул со стены.

– Что, прямо сейчас?

Митчелл рассмеялся:

– Не. Я пойду домой чего-нибудь перехвачу. Давай встретимся тут завтра. – Митчелл тоже встал, сплюнул на тротуар и вытер подбородок. Он оглядел улицу. – Кстати, а в каком доме ты живешь?

Льюис с трудом удержался от того, чтобы не пуститься вприпрыжку.

– Мне туда. Я тебе покажу.

– Ну пошли.

Прошло всего несколько минут, прежде чем они оказались у дорожки, ведущей к многоквартирному дому Льюиса.

Льюис кивнул на здание.

– Я живу на верхнем этаже, справа. Мама немного раздражительна, так что просто брось камешек в окно, чтобы ее не бесить. Только не слишком сильно – если разобьешь стекло, то обязательно ее услышишь.

Льюис продолжал смотреть вверх, надеясь, что не звучит как псих, но он очень не хотел, чтобы его мать узнала о Митчелле или чтобы Митчелл внезапно познакомился с его мамой.

Митчелл тоже посмотрел на окно:

– Да без проблем.

Льюис попытался сдержать расползающуюся на лице улыбку.

– Значит, завтра пропустим по пиву, серьезно?

– Намного серьезнее, чем все, что у тебя было с этой птичкой.

Льюис толкнул Митчелла в плечо:

– Ой, да хорош.

Митчелл усмехнулся и повернулся к дороге, которой ему предстояло возвращаться.

– Ладно, я пошел.

Льюис потер большой палец, силясь придумать, что бы еще такое сказать, чтобы завтрашний день точно был предрешен, но не желая при этом выглядеть отчаявшимся.

А Митчелл уже уходил.

– Значит, завтра, да? – крикнул ему в спину Льюис.

Митчелл поднял руку, не оборачиваясь.

– Завтра.

И Льюис смотрел ему вслед до тех пор, пока тот не превратился в точку вдали, больше всего на свете надеясь, что они встретятся вновь.

Я дышу в сложенные рупором ладони, пытаясь согреть их с тех самых пор, как вернулся домой, и у меня все еще пахнет сигаретами изо рта даже после того, как я трижды почистил зубы. Я не затягивался, просто совал сигарету в рот и вытаскивал ее так быстро, как только мог, но я все равно чувствую эту вонь. Курение для меня лишь средство для достижения цели, причем хорошо отработанное, чтобы меня не согнуло в приступе кашля.

Свет трех мониторов передо мной окрашивает кожу моих рук в голубоватый оттенок, и теперь она выглядит такой же холодной, какой и ощущается. Один из этих экранов демонстрирует Льюиса на его кровати. Он лежит на спине в одних трусах-боксерах, и его лицо озарено светом треснувшей лампы на тумбочке и моим обещанием, данным ему.

Его руки сцеплены за головой, широко раскрытые голубые глаза устремлены в потолок. Что бы там ни было – а вероятно, ничего, кроме трещин и паутины, там и нет, – он этого не видит. В это мгновение его разум работает на пределе своих возможностей; он размышляет о том, к чему и куда может завести его завтрашний день. В его позе нет и следа прежней ярости, которая охватила его на улице, а девушка, с которой он пытался сблизиться, уже забыта.

Я пообещал ему дружбу, человеческое общение – начиная с завтрашнего дня.

В моей комнате царит полная тишина, если не считать непрерывного тиканья часов на стене; она погружена в темноту, нарушаемую лишь мерцанием моих экранов и лампой Льюиса. Этим болезненным сиянием. Скорее всего, в его голове сейчас тоже царит что-то подобное; тиканье часов заставляет меня задуматься о механизме работы этого разума, и я бесконечно благодарю судьбу за то, что не могу лично видеть, что движет им, что мне не приходится быть свидетелем образов, что мелькают перед его сосредоточенными глазами.

Я сижу рядом с ним сорок пять минут, мы оба почти не двигаемся, и эта тишина клубится по обе стороны камеры. С аудиопотоком все в порядке. Просто мы оба погружены в мысли о завтрашнем дне. Его подпитывает волнение, меня – моя цель. Я мог бы сделать все намного быстрее – исключить подготовку к тому, что должно произойти, но я хочу, чтобы он думал, будто ему есть чего ждать. Хочу, чтобы он почувствовал, хотя бы на один-единственный, короткий миг, то, чего так долго жаждал.

Откормить гуся перед праздником, если вам так больше нравится. Эта сокрушительная потеря больно ударит по нему. Не так сильно, как по мне, конечно, но достаточно ощутимо, чтобы он понял и наконец задумался о том, что сделал. Понял, что отобрал. И почему теперь он обязан заплатить.

Льюис садится и свешивает свои тощие бледные ноги с кровати – его легкие требуют последнюю дозу никотина в конце дня. Его торчащие ребра можно пересчитать, глядя даже на его обнаженную спину; он практически не шевелится, пока наслаждается каждым вдохом и выдохом. Потом он давит окурок в переполненной пепельнице на прикроватном столике и протягивает руку, чтобы выключить лампу. Он не желает матери спокойной ночи, лишь шуршит тонким пуховым одеялом, когда устраивается под ним.

И я представляю, как он улыбается. Но скоро это изменится.

Сновидения накатывали на Льюиса волнами; мерцающие образы и громкие звуки пульсировали и бились в его разуме и теле, заставляя его дергаться, метаться и тяжело дышать. Сильный удар по голени потертым детским ботинком на игровой площадке; карие глаза девочки на улице, улыбающейся, когда он протянул руку, чтобы погладить ее по щеке; яркий свет и камеры, направленные ему в лицо, когда он открыл дверь в квартиру; жжение кожаного ремня о его собственную кожу, пока отец гневно шипел ему что-то в ухо, дыша запахом виски.

Льюис застонал и вдруг проснулся.

Его глаза резко распахнулись в темноте; плотные шторы были задернуты, и он напряг слух, пытаясь понять, что именно его разбудило. Почему он всегда просыпался от ночных кошмаров. Всего несколько секунд назад перед его мысленным взором стояло лицо отца – то самое лицо, которое постоянно являлось ему. Его пронзительные глаза, пристально глядящие на Льюиса, эти обрывки воспоминаний, вырывающие его из сна, – как будто его подсознание было уверено, что с этим его тело и мозг не справятся, не смогут их обработать. А потому оно надежно прятало их вглубь. С глаз долой – из сердца вон. Единственный способ защититься – просто двигаться дальше.

Льюис напряженно вгляделся в темноту, выискивая хоть что-нибудь, малейший проблеск света, который смог бы стереть это лицо, развеять воспоминания. Заставляя себя вспомнить прошлый вечер – а именно Митчелла и его обещания, – он отогнал образы, осмеливаясь поверить, что впереди будут или могут быть только хорошие сны. Желая услышать стук камешка в свое окно. Надеясь, что сегодня – тот день, когда кошмары его оставят.

– Хочешь? – Я протягиваю Робби упаковку мятных леденцов «Поло».

Он зевает и смотрит так, словно я мог в них что-то подмешать.

– Господи, Кейси, наконец-то завтрак, достойный короля? – Робби выуживает одну из конфет и внимательно осматривает ее. – Мне больше нравятся желейные.

– Тогда купи их себе сам.

Я жду, пока он берет еще две из пачки, забрасывает их в рот, и в воздухе повисает запах мяты.

– Сгодится, пока не откроется «Греггс».

Я цокаю языком и поворачиваюсь к экранам на стене. На Юнион-стрит ярко горят уличные фонари, но никого не видно. Затишье перед тем, как проснется город и начнется новый день.

– По крайней мере, к обеду мы должны освободиться. – Я не отрываю глаз от экранов, размышляя, которую из камер вывести на свой монитор.

Робби потягивается, выглядя так, словно он вылез из постели всего пять минут назад.

– Ага, с ночи осталось не очень много. А Алан в последнее время делает только самый минимум.

Я переключаюсь на следующий экран, ища хоть что-нибудь, на чем можно сосредоточиться, но нигде ничего ужасного не происходит.

– В последнее? Да он всегда так работал.

Мой комментарий вызывает у Робби улыбку, а потом мы погружаемся в наше обычное и уютное молчание. Ничего, кроме жужжания ламп над головой, клацанья клавиш и звука наших собственных мыслей. А этим утром мои мысли просто оглушительны. Они изнуряют меня.

Находиться рядом с таким человеком, как Льюис, – выматывает. Изображать дружбу с этим ничтожным, вызывающим отвращение типом. Человек с менее серьезными причинами, чем у меня, наверное, и мог бы проникнуться к нему жалостью. Я вроде как даже могу это понять; само собой, могу. Кто-то другой мог бы и посочувствовать ему. Но не я.

Ведь я знаю о тебе.

Робби поднимается со стула и шаркающей походкой направляется к двери.

– Я пойду отолью.

Я киваю.

– Это кофе просится наружу.

Я жду, пока за ним закроется дверь, и проверяю свой мобильный, лежащий на столе передо мной. Экраном вниз. На том же месте, что и всегда. На него редко что-то приходит, и еще реже я беру его в руки, чтобы что-то отправить с него сам. Как я уже сказал, у нас с Робби есть только мы.

Но теперь этот маленький черный прямоугольник дает мне столько же власти, сколько и моя работа. Одним нажатием кнопки я мгновенно могу оказаться на другой стороне города. Наблюдать жизнь в режиме реального времени. Очень близко. Ближе, чем с камер, трансляции которых я просматриваю здесь; они всегда ограниченны и показывают людей только тогда, когда те находятся в пределах их досягаемости. Теперь же я могу проникать сквозь стены, которые раньше не впускали меня, ведь окна дают представление о жизни внутри лишь при правильном ракурсе.

А мои личные камеры расположены идеально, не нуждаясь ни в каких окнах, перенося меня сразу внутрь. Я беру в руки телефон, переворачиваю его, и заставка оживает. Мои большие пальцы касаются экрана, и мои глаза за считаные секунды оказываются внутри дома Льюиса.

Он снова лежит на кровати. Уже проснулся. Улыбается. Может быть, он думает обо мне и представляет все те приключения, которые мы могли бы пережить вместе. Совместные выходные, стрип-клубы… Даже не подозревая, что я уже рядом с ним или что буду неподалеку от него сегодня днем.

Я провожу большим пальцем по экрану, пересекая его изображение будто ножом. Снова и снова, туда-сюда. А когда слышу, как хлопает дверь в коридоре, я быстренько блокирую телефон и кладу его обратно на стол. Робби вваливается в комнату, жалуясь на что-то, связанное с отсутствием туалетной бумаги.

И я улыбаюсь в темноте, как и Льюис, мечтая о том, чтобы уничтожить его по-настоящему, удалить. Вычеркнуть из жизни в этих стенах и того жалкого существования, которое он ведет за их пределами. Навсегда.

Льюис мерил шагами маленький прямоугольник своей комнаты, словно зверь в клетке. Он уже сбился со счета, сколько раз выглядывал в окно. Ему следовало спросить, во сколько придет Митчелл. Что, если они каким-то образом разминулись? Вернется ли он вообще?

Он проснулся в десять часов утра. Что было просто неслыханно. И не спал уже больше трех часов. Он умирал с голоду, но не решался выйти из комнаты, чтобы сходить на кухню за чем-нибудь съестным. Закон подлости гласил, что Митчелл обязательно объявится в тот самый момент, когда он выйдет, а Льюис и не узнает об этом. Он даже уже помочился в кружку, которую его мать не смогла забрать из его спальни прошлой ночью. Нужно будет не забыть избавиться от этого маленького сюрприза, пока она не начала вонять еще сильнее. Очередной взбучки это точно не стоит.

Он слышал, как его мать ворчит в гостиной, споря с чем-то, что сказали в ток-шоу. Она еще не звала его – видимо, пока ей ничего не было нужно, и она наслаждалась покоем. Она пыталась заставить его что-то сделать, только если хотела ссоры.

Где же был Ми…

Внезапно стекло задребезжало, и Льюис повернул голову в сторону окна. Ему потребовались все его силы, чтобы не броситься к нему в ту же секунду. Камешек Митчелла угодил ровно в центр окна, а ведь их квартира была на четвертом этаже. Впечатляет.

Льюис заставил себя медленно и сонно, словно бы спотыкаясь, подойти к окну, и в этот самый момент в стекло, прямо на уровне его глаз, врезался еще один камешек. Льюис даже вздрогнул. Он протер запотевшее стекло и прищурился. На небольшом пятачке травы перед домом действительно стоял Митчелл.

Льюис не торопясь отодвинул задвижку на окне, изобразил зевок и высунулся наружу.

– Который час?

– Половина второго. Прошло уже полдня, но надо было кое-что сделать, – пожал плечами Митчелл.

– Не парься. Для меня все еще ночь, приятель.

Митчелл ухмыльнулся:

– Давай одевайся. Встретимся в конце улицы через двадцать минут.

Льюис отошел от открытого окна и принялся торопливо натягивать одежду, чтобы поскорее спуститься. Схватил сигареты и прочее с прикроватного столика.

Митчелл вернулся. И он собирается пойти вместе с ним. Сделать что-то, недоступное ему раньше. С другом.

Льюис бросил взгляд на себя в зеркало и выпрямился. Теперь все наладится. Это было лишь начало. Он чувствовал это.

– Куда ты, черт возьми, собрался? – зарычала мать Льюиса.

– На улицу.

– На улицу куда?

Льюис проигнорировал ее и сдернул свою куртку со спинки кухонного стула, отчаянно желая успеть, пока Митчелл не исчез.

Руки его матери уперлись в бока.

– Тебе лучше не ввязываться ни в какие неприятности.

Он слышал это уже миллион раз с тех пор, как… ну, с тех пор, как его жизнь рухнула. Но теперь – теперь он восстановит ее. Со временем она увидит.

– Ма, это другое. Я хочу встретиться с одним человеком по поводу собаки. – Он всегда так делал. Ничего ей не говорил, просто чтобы позлить ее.

– Черт бы тебя побрал, ты просто пустая трата времени. – А вот еще одна фраза, которая постоянно звучала на репите в его жизни.

– Как скажешь, ма.

Он хлопнул дверью, спустился по подъездной лестнице и, выбравшись на свет дня, зашагал вниз по улице. Вдали маячило здание школы – и силуэт Митчелла. Как он и обещал, его приятель ждал его, прислонившись к невысокому уличному указателю, уперевшись ногой в кирпичную кладку позади.

Митчелл повернул голову и махнул Льюису:

– Я думал, ты снова уснул.

– Ха-ха. Так куда ты хочешь пойти?

– Давай начнем с «Маркет Армс», – сказал Митчелл и подмигнул так, словно это было только начало.

Льюис улыбнулся:

– Конечно. Неплохое место, как и любое другое.

И они пошли по улице вместе. Льюис шагал рядом с Митчеллом, чувствуя себя невероятно важным и надеясь, что кто-нибудь обязательно его увидит.

– Прошло немало времени с тех пор, как я бывал в «Маркет Армс», – произнес Льюис, оглядывая паб.

Митчелл хлопнул его по спине:

– Он все тот же.

И он не ошибался – стоял все тот же запах скисшего пива, а на полу красовалось все то же липкое пятно бог знает чего. Когда Митчелл опустил руку ему на лопатку, Льюис сразу ощутил себя здесь одним из своих. Он устремил взгляд вперед, на барную стойку, готовый поспорить, что в прошлый раз, когда он был здесь, за ней стояла та же самая девчонка, а в конце бара сидел тот же самый парень. Насчет барменши он точно был прав. Однако кое-что все же поменялось. На этот раз Льюис был не один.

Митчелл улыбнулся барменше.

– Две пинты «Теннента», пожалуйста.

Барменша не улыбнулась в ответ. Она медленно извлекла из-под стойки две кружки, наполнила их из пивного крана, грохнула пивом об стол и громко рявкнула стоимость.

Митчелл порылся в кармане и опустил на стойку банкноту.

– Сдачу оставь себе.

А вот это уже заслужило улыбку.

Льюис посмотрел на Митчелла, полагая, что тот сейчас попросит его оплатить половину, но Митчелл просто указал на пиво и поднял одну из кружек.

– Давай, приятель. Оно само себя не выпьет.

Дважды просить Льюиса не пришлось.

– Твое здоровье.

Он чуть было не прибавил «друг», но не хотел, чтобы Митчелл подумал что-то не то.

Он проследовал за Митчеллом к маленькому круглому столику в углу у двери и сел, оглядываясь. Никто не смотрел в его сторону, никто не пялился; они обращали на него ровно столько внимания, будто он был таким же, как и все остальные. Ему захотелось, чтобы этот день никогда не заканчивался.

– Итак, какой у нас план?

– Я бы сказал, давай надеремся. Обойдем все бары в округе. Ты и я, дружище, – отозвался Митчелл и торжественно поднял кружку, предлагая тост.

Грудь Льюиса раздулась от гордости, и он чокнулся с Митчеллом:

– Да, выпьем за это.

После чего он залпом осушил половину, поставил кружку обратно на стол и громко отрыгнул.

Митчелл слизнул пену с верхней губы.

– Думаю, потом мы отправимся в «Уютное местечко».

Льюис кивнул:

– А потом можно в «Уилсон».

– Как скажешь, приятель, – согласился Митчелл, допивая свое пиво.

Льюис ухмыльнулся, от волнения у него перехватило дыхание, и он поднял свою кружку, чтобы не отстать. Никогда в жизни он не выпивал пинту так быстро, но он не хотел выглядеть слабаком. Он грохнул кружкой об стол и указал на нее пальцем:

– Посмотрим, сколько таких малышек мы сможем прикончить за сегодня.

Митчелл перегнулся через стол:

– Свой в доску. Я знал, что мы с тобой подружимся.

Льюис вытер рот, пытаясь сдержать улыбку.

– Я стараюсь.

На этот раз Митчелл ухмыльнулся, даже не пытаясь этого скрыть:

– Это точно. Значит, сначала «Уютное местечко», а потом «Уилсон». Да?

Льюис кивнул:

– Конечно.

Он выглянул в окно за спиной Митчелла и прикрыл глаза, чтобы прогнать легкую дымку, что затуманила зрение, потер их. Впрочем, это было неудивительно, учитывая, что сегодня он встал намного раньше, чем привык, впервые за долгое-долгое время. Льюис снова сфокусировал взгляд на Митчелле; его новый друг что-то говорил.

– Я подумываю еще сходить в ночной клуб. Куда-нибудь, где ставят хорошую музыку.

Льюис сомневался, что к тому времени будет все еще держаться на ногах, если они продолжат пить с той же скоростью, с какой прикончили первую пинту, но выглядеть так, будто он не умеет пить, ему не хотелось.

– Еще по одной?

– Не откажусь.

Льюис поднялся из-за стола и замер, удивленный тем, что его голова не поспевает за телом. Впрочем, скорее всего, это было предвкушение предстоящего приключения. Он ведь выпил всего-то одну пинту.

Он тряхнул головой и направился к бару, надеясь, что идет прямо.

Ведь одну, да?

Он ухватился за край стойки, изо всех сил стараясь сосредоточиться на шевелящихся губах барменши. А когда он начал было говорить сам, то почувствовал на своем плече руку, и его губы замерли.

– Вообще-то забудь, приятель. Давай просто пойдем в «Уютное местечко». Новое правило на сегодня – не больше одного стакана в одном баре.

Льюис кивнул и повернулся к Митчеллу. Комната перед его глазами закружилась волчком.

– Ты в порядке, дружище? – улыбнулся Митчелл.

Льюис поднял руку и ущипнул себя за переносицу, ощущая себя как-то странно. Это определенно было не волнение. И не привычное опьянение от первого выпитого стакана.

– Мне что-то нехорошо.

Рука Митчелла легла на локоть Льюиса.

– Да ты просто взволнован из-за нашей поездки в город. Давай, пошли отсюда.

– Может быть.

Льюис позволил развернуть себя за руку и отвести к двери бара, слыша, как Митчелл кричит барменше через плечо, что его приятель – слабак. Льюис облизнул пересохшие губы; его желудок сжался, а ноги подкосились. Когда он вышел на улицу, дневной свет ослепил его, и он поморщился от головной боли.

Митчелл поднял руку, лишая Льюиса опоры, и указал на улицу перед ними.

– «Уютное местечко» всего через пару домов. Свежий воздух пойдет тебе на пользу. Хотя не знаю, не знаю, дружище. В смысле, какого черта? Может, мне вызвать тебе такси?

– Такси-и-и… – В ушах Льюиса нарастал какой-то невнятный звук, а в нем самом – паника.

Митчелл покачал головой и рассмеялся:

– Боже, приятель. Просто обопрись на меня, и я доведу тебя куда нужно.

Льюис прислонился к Митчеллу, ощущая, как его грудь сжимает страх от происходящего, – он видел под собой мощеную улицу, когда они выходили из паба, и был уверен, что стоянка такси находится в противоположной стороне от той, куда тащил его Митчелл.

Чувствуя себя еще хуже на свежем воздухе, а не наоборот, Льюис застонал.

– Мне нужно… – промычал он, не в силах закончить фразу; сердце его колотилось как бешеное.

Митчелл не ответил, но хватка на руке Льюиса усилилась, а шаг ускорился. Или ему это только показалось?

Льюис опустил глаза, его ноги спотыкались на брусчатке – булыжники будто поднимались и опускались перед ним сами собой.

– Мит… челл?

Возможно, Митчелл что-то говорил, но он его не слышал. Все было таким далеким, таким мертвенно-тихим вокруг.

Впереди маячила только темнота, и тиски на его руке сжимались все крепче и крепче, поднимались все выше. Они… Господи… Теперь они сжимались на его горле.

Льюис закашлялся. Пытаясь дышать. Силясь разглядеть хоть что-нибудь.

Лицо Митчелла перед его глазами плыло. Но он улыбался.

Улыбался.

А когда все вокруг Льюиса потемнело, в его ушах раздалось женское имя.

Я возвращаюсь на работу в надежде почувствовать себя каким-то образом очищенным. Но легче сказать, чем сделать, ведь, едва я вхожу, в нос мне ударяет непередаваемый запах подмышек Робби. Похоже, Бэтмену не помешало бы хорошенько помыться.

Очередная утренняя смена. Вчерашняя ранняя и то, что последовало за ней, уже ощущаются как другая жизнь. Я, как и всегда, присматриваюсь к экранам. Сосредотачиваюсь на камерах, обозревающих сердце города – Юнион-стрит и артерии, ответвляющиеся от нее, которые пронизывают город вдоль и поперек; эту богатую кислородом жизнь, бурлящую в его переулках. Все занимаются своими делами.

Даже когда моя миссия избавить мир от Льюиса – отомстить за тебя – исполнена.

Поэтому пора вернуться к нормальной жизни. К работе. Сегодня не происходит ничего особенного. Не случается никаких преступлений, которые можно было бы предотвратить, остановить или сообщить о них. Сердцебиение города пока ровное, стабильное. И, на первый взгляд, все хорошо. Как будто устранение Льюиса уравновесило мироздание и все встало на свои места. Но я-то знаю правду. То, что скрыто в глубине этих артерий, поражено болезнью, и опухоль молчаливо разрастается, одна стенка за другой, пока не разрушит их до основания. Она обязательно нанесет новый удар.

Робби откидывается на спинку стула, закидывает руки за голову, насколько он может их поднять, и отвлекает меня от моих мыслей, заставляя сморщить нос от едкого запаха пота. Он зевает.

– Пока что ничего особенного не происходит, приятель. Получил несколько фото двух девочек, которых стоит высматривать. Они сошли со вчерашнего ночного поезда. Ты уже видел их?

– Ага.

– Возможно, имеет место торговля людьми. В остальном новых заявлений о пропавших без вести нет; пьянчуги на Сент-Николас все еще сидят по своим дырам, и прочие жулики – все, у кого есть хоть капля мозгов, – тоже. Но это ненадолго.

– Как всегда.

Порой я могу поклясться, что Робби умеет читать мои мысли, но потом вспоминаю, что это точно невозможно. Если бы он смог побывать в моей голове, то рядом бы не задержался. А может, и наоборот. В любом случае истинная природа любого явления – или любого человека – всегда должна оставаться скрыта от посторонних глаз. В этом и заключается суть истории.

Робби пристально смотрит на меня:

– Кейси?

– Да, приятель.

– С тобой все хорошо?

Я оборачиваюсь к нему.

– Конечно. Почему ты спрашиваешь?

Он пожимает плечами:

– Ты выглядишь немного рассеянным последние несколько недель.

– Не, просто не очень хорошо сплю.

Ему не нужно знать, что как раз таки прошлой ночью я спал как младенец.

Робби снова утыкается в свой монитор, судя по всему успокоенный. У него нет причин не верить мне, учитывая, сколько раз я был на его стороне. Просил руководство сделать ему небольшую поблажку в отношении его рабочей одежды, прикрывал его опоздания, а они частенько случаются; а еще был тот раз, когда он по-королевски облажался с пропавшим человеком и я подоспел как раз вовремя, чтобы вытащить его и спасти положение.

Верный Кейси. Надежный Кейси. Кейси, который всегда придет на помощь. Робби думает, что он делает то же самое и для меня. Что мы знаем друг друга вдоль и поперек. Что он может заглянуть мне прямо в душу и знает все мои секреты, раз знает о моем детстве. Но это и близко не так.

Я ничем не отличаюсь от любого другого лица, которое появится на экране передо мной сегодня. У каждого из них есть своя маска. У каждого есть свои секреты, которые они хотят утаить под покровом.

Моя личность – это и есть маска. Имя, которое я ношу, даже не мое.

Да, в Абердине много тайн. Как у людей, так и у самого города. Юнион-стрит сама по себе таит целый неизведанный мир – место, недоступное случайному взгляду. Мир, скрытый от объектива камер. И потому невидимый. Мы проходим над ним каждый день, ни на секунду не задумываясь о забытых катакомбах под нами.

Юнион-стрит. Гранитная миля[2]. Центр города, который, по сути, полностью стоит на сваях. От Меркат-Кросс[3] на Каслгейт-стрит до перекрестка Холберн. Настоящее инженерное достижение начала девятнадцатого века. Под сверкающими новыми зданиями, приветливо встречающими гостей города, все еще ветвятся корни старого города.

Абердин – это океан, который еще исследовать и исследовать, пусть камеры видеонаблюдения и охватывают только его поверхность. Но я везде. Наблюдаю за всеми. Столько, сколько могу. Так долго, как могу. Я без устали ныряю в него раз за разом.

В эти слепые зоны, доступ к которым есть только у меня. И я намерен воспользоваться этим в полной мере.

Потому что всегда найдется что сделать еще. Более того, Льюис был только началом.

Звонок был тихим и, казалось, доносился откуда-то издалека.

Дженнифер Скотт выглянула из открытого окна своей кухни, окаймленного белой рамой, ожидая увидеть, как кто-нибудь из прохожих роется в кармане своей куртки или сумке, ища мобильный, но на улице никого не было.

Тогда она бросила взгляд на свой телефон, лежащий на столе, всегда здесь, под рукой, и еще до того, как взглянула на него, поняла, что звонит не он. Джен нахмурилась и положила нож на разделочную доску рядом с наполовину нарезанной луковицей. Она обернулась на слегка приоткрытую дверь кухни, ведущую в коридор у входной двери.

Может быть, кто-то стоял за дверью. Почтальон или, например, курьер. И ему кто-то позвонил. Да, скорее всего, так и было. Она была дома одна: Дейзи в школе, Том на работе. И Джен была уверена, что не оставила телевизор в гостиной включенным.

Она приподняла край фартука и вышла в коридор, на ходу вытирая глаза. Лола, их золотистый лабрадор, последовала за ней по пятам. Джен остановилась в узком коридоре, где на нее с обеих стен смотрели фотографии Дейзи и Тома. Здесь звук звонка стал громче. Она уставилась на матовое стекло входной двери прямо перед собой, озадаченная тем, что никакого силуэта за ним не оказалось. А невидимый телефон все продолжал звонить и звонить. Мелодия была незнакомой.

Джен пробежалась взглядом по ряду бесчисленных пальто, висевших на крючках слева от двери. На мгновение у нее мелькнула мысль, что телефон находится в одном из карманов, и при мысли о том, что Том мог оказаться человеком, у которого есть свой тайный телефон, и он занимается всем тем, чем обычно занимаются мужчины, у которых есть секреты от жен, Джен накрыла легкая паника.

Ее взгляд упал на резиновые сапожки, туфли и кроссовки, стоящие под верхней одеждой, на ковровую дорожку рядом, на резиновый коврик у двери. И когда он остановился на коврике – а точнее, на маленьком желтом конверте, лежащем на нем, – лоб Джен наморщился. Звенел и жужжал конверт.

Что за черт?

Она медленно приблизилась к коврику, не отрывая взгляда от желтой бумаги все то время, пока шла мимо комода и настенного зеркала над ним. Осторожно ступая, как будто посылка могла внезапно напрыгнуть на нее или взорваться. Лола кружила у ее ног, и вот они обе остановились у коврика, глядя на странный конверт.

До сих пор издающий звук.

Джен присела на корточки и дотронулась до упаковки. Почувствовав вибрацию, ее рука отдернулась, но затем Джен снова протянула ее, заметив, насколько та дрожит, когда подняла конверт. Джен перевернула жужжащий сверток в руке. Не подписан. Она встала и какое-то время просто смотрела на него, после чего сделала глубокий вдох и наконец разорвала запечатанную обертку. Колеблясь, она нащупала пальцами отверстие и медленно сунула их внутрь.

Кожа Джен коснулась холодного вибрирующего пластика. Ее рука схватилась за него и извлекла на дневной свет маленькую черную звонящую трубку.

Она была прямо в ее доме.

Джен опустила взгляд вниз. На телефон, которого она никогда раньше не видела. Издающий мелодию, которую она никогда раньше не слышала.

Это была старая модель. Одна из тех раскладушек, которые она не встречала уже много лет.

И она была доставлена ей через почтовое отверстие в двери.

Джен нахмурилась и, дернув дверную ручку свободной рукой, резко распахнула дверь. Высунула голову, оглядываясь по сторонам, готовая вот-вот спросить, что, черт возьми, здесь происходит. Но спрашивать было не у кого. Она вернулась в дом, закрыла дверь и, прищурившись, посмотрела на мобильник еще раз.

– Что за черт? – снова спросила она себя.

Джен повернула телефон в руке, и в поле зрения появился мигающий экран.

Номер вызывающего абонента скрыт.

Теперь она не отрываясь смотрела на эти буквы, а телефон все пульсировал у нее в ладони, словно живое, дышащее существо. Черное и зловещее. Не желающее, чтобы его игнорировали.

Джен сглотнула, и ее дрожащий палец нажал кнопку «Принять». Мелодия прекратилась, однако ее мозг уже с ужасом гадал, что же она услышит дальше.

И она поднесла телефон к уху.

– Алло? – На линии было тихо, но Джен слышала, что там кто-то есть, тот, кто ждал ее ответа все это время. – Алло?

– Привет, Дженнифер.

Сердце Джен екнуло. Голос был мужским. Глубоким. И он знал ее имя.

– Кто это? – Джен прикусила губу.

– Сейчас это не так важно.

Голос звучал почти весело, дружелюбно и так, будто они были знакомы тысячу лет, хоть Джен и не думала, что это мог оказаться кто-то из ее знакомых.

– Что? – Она недоуменно наморщила лоб. – Кто это?

– Дженнифер, прекрати болтать.

Раздраженная этим небрежным тоном, будто бы бранящим ее, она тем не менее замолчала, непонятно откуда-то зная, что ни в коем случае не хочет расстраивать этот голос.

Это был не просто какой-то неприятный звонок. Кем бы ни был этот сукин сын, он стоял у ее двери. Несколько мгновений назад. После того, как она отвезла Дейзи в школу и вернулась. Джен закрыла глаза, думая об этой поездке. О том, как она пыталась успокоиться после нее, готовя обед. Этот человек, кем бы он ни оказался, стоял у ее входной двери. Был всего в нескольких метрах от нее. Совал телефон в почтовую щель, пока она готовила суп.

Она услышала, как он вздохнул, словно она была ребенком, которого требовалось приструнить.

– Спасибо тебе, Дженнифер. Кто я такой, сейчас не имеет никакого значения. То, что ты считаешь нужным узнать, тоже. Главное – это то, что знаю я.

Дженнифер крепче прижала трубку к уху.

– О чем ты говоришь?

– Дженнифер, я попросил тебя замолчать, – обрубил он. Снисходительно. Раздраженно. Подразумевая за этими словами что-то еще.

Ее рука задрожала.

– Ты знаешь, о чем я говорю.

Сердце Джен бешено колотилось, а во рту пересохло. Она попыталась ответить, но не смогла найти слов.

– Ты же прекрасно понимаешь, что я имею в виду, да?

Ее сердце забилось еще сильнее; она вспомнила ту ночь с Томом, а потом сегодняшнее утро.

– Кто…

– Ш-ш-ш… Сейчас тебе нужно слушать, что скажу я.

Он все еще говорил с ней этим бодрым голосом, словно с давно потерянной подругой.

В животе у нее все перевернулось, в кровь хлынул адреналин. Желая, буквально испытывая потребность взять верх – но неуверенная, правильно ли она поступает, – Джен прошипела сквозь стиснутые зубы:

– Не нужно мне это дерьмо слушать.

Она повесила трубку и уставилась на телефон, потом нетвердо подошла к комоду и замерла, когда мобильник в руке снова завибрировал. Громкая и навязчивая мелодия отдалась болью в ушах и голове.

Он звонил. Звонил. Звонил.

Джен перевела взгляд на стену над комодом и увидела в зеркале свое измученное лицо. Кто это был? Откуда он все узнал? Чего он хотел? Что он сделает, если она не возьмет трубку?

Она снова взглянула на вешалки для одежды. На куртку Тома, на резиновые сапожки Дейзи.

Нет, она не могла рисковать, проверяя, что случится, если она не ответит.

Джен ткнула на зеленую кнопку.

Он заговорил прежде, чем она успела что-либо сказать.

– Дженнифер, разве родители не учили тебя, что вешать трубку – невежливо?

– Просто скажи мне, чего ты хочешь, – ее голос дрогнул.

– Ну-ну, что бы Дейзи подумала о мамином воспитании?

Джен замерла. Он знал имя ее дочери. Из его уст оно звучало кисло, грязно. Он не имел права произносить его.

– Кто ты, черт возьми, такой?

– Я повторю еще раз. – Тон больше не был веселым, между ними заискрился лед. – Тебе не обязательно знать, кто я такой. Сейчас тебе нужно только слушать меня и делать все в точности так, как я скажу.

Теперь в его словах звучала сталь. Гнев.

– Я не стану делать ничего из того, что ты скажешь, – дрожащим голосом ответила Джен.

– Ты можешь верить в это, пока что…

На мгновение в воздухе повисла угроза, давая ей время обдумать услышанное.

– …но после этого звонка, когда ты упустишь свой шанс, к действиям перейду уже я. И я расскажу им – Тому, Дейзи и каждому, кого ты знаешь, – все.

Голос затих, и теперь Джен слышала только биение собственного сердца.

– Дженнифер, я думаю, ты пожалеешь, что не послушала меня.

Пытаясь успокоить дыхание, она зажмурилась. Джен хотелось протянуть руку сквозь телефонную трубку и выцарапать этому типу глаза.

– Не впутывай в это мою семью.

Он хрипло и сухо рассмеялся:

– Что, решила защитить их? Джен, ты правда думаешь, что тебе это удалось? После всего того, что ты сделала? После произошедшего?

Она замерла в оцепенении. Гнев и страх сменились грызущим чувством вины.

– Сегодня утром ты тоже защищала свою дочь?

Джен потерла лоб свободной рукой; второй, побелевшими от прикладываемой силы пальцами, она сжимала телефон. Она попыталась проигнорировать жгучий стыд и тошнотворное чувство, что этот голос говорит правду. И все же откуда он узнал?

Однако она не имела права выказывать свой страх.

– Я позвоню в полицию. Они отследят твой номер.

На этот раз смех в трубке был жестоким.

– Правда? Ты действительно думаешь, что я не предусмотрел такой исход событий?

Джен ощутила укол страха.

– В конце концов, Джен, это будет означать мое слово против твоего. А у меня, скажем так, есть небольшая страховка. Даже гарантия, если хочешь. Кое-что, что наверняка посеет в их умах сомнения относительно того, есть ли в твоих словах хоть капля правды.

Джен рухнула на пол, ее ноги подогнулись под тяжестью его слов. Что же у него могло быть?

Телефон у ее уха запищал, и она отодвинула его, но не слишком далеко, чтобы не упустить ни слова.

– Посмотри-ка на экран, Дженнифер.

Дрожащим пальцем она открыла присланную ссылку, и к ее горлу подступила желчь. Перед глазами появилось изображение стоп-кадра видеозаписи. С ней. Внутри ее машины. Рассказывающий все, что ей нужно было знать, еще до того, как она нажала на кнопку воспроизведения.

Видео шло в замедленном темпе, и Джен не могла оторвать от него взгляда, как бы ей ни хотелось отвернуться.

Она закрыла глаза, а когда телефон запищал снова, опять посмотрела на экран. Еще одно видео. Ее палец замер, прежде чем она ткнула по этой ссылке. На этот раз другой ракурс. Снаружи. Откуда-то издалека. Она включила видео, заново переживая каждую минуту этого утра, а потом экран погас.

Джен сглотнула, собственный язык казался толстым и распухшим; она подняла взгляд на вешалку с верхней одеждой. Ее дом, который всего несколько минут назад был местом тепла и уюта, теперь казался холодным и опасным.

Когда телефон в очередной раз завибрировал, заставив ее подпрыгнуть там, где она сидела – на полу в коридоре, – хотя она и должна была этого ожидать, на ее глаза навернулись слезы. Джен смотрела на телефон, отчаянно желая отвести взгляд. Желая, чтобы все это прекратилось. На этот раз он прислал фотографию. И от этого снимка по ее спине пробежал холодок.

Боже. Он был в ее саду.

За раскидистым старым дубом в углу их лужайки, судя по ракурсу. Деревом, под которым они с Дейзи летом устраивали пикники. К стволу которого она прислонялась, когда Дейзи была маленькой, и читала ей книгу. Это было то самое дерево, под которым они с Томом поцеловались, когда впервые увидели дом.

Как долго он наблюдал за ней? Джен сглотнула. Голос в трубке заговорил снова.

– Теперь видишь?

Джен попыталась подняться на свои дрожащие ноги.

– Я уверен, Джен, ты понимаешь, как это было бы просто. Всего одно сообщение. Эти файлы и множество других, которые у меня есть, будут разосланы на разные номера. У меня уже есть номера Тома, школы, твоих родственников, друзей на «Фейсбуке»[4], представителей власти… Я мог бы снести твой мир до основания.

Джен снова опустилась на пол.

– Чего ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы ты делала в точности то, что я тебе скажу. А еще я хочу, чтобы ты никому не рассказывала обо мне.

Ей нужно было подумать. Что, если она согласится, но все же найдет способ оповестить кого-нибудь о том, что ей нужна помощь, не раскрывая своих секретов? Джен заметила на комоде блокнот и ручку. Записка. Она может написать записку. Но потом она снова вспомнила эти снимки. То, как близко он находился к ней и ее дому. Возможно даже, у него был доступ внутрь него. Она окинула взглядом коридор, ожидая, что сейчас ее взгляд наткнется на установленную камеру или что-нибудь подобное. Но она ничего не увидела, а способа подтвердить эту догадку не существовало. Она не могла так рисковать. Он снова заговорил, и Джен вздрогнула. Он будто читал ее мысли.

– Ничего не оставляй и возьми с собой только телефон, который ты держишь.

Паника сдавила ей горло.

– Но Том будет волноваться, если не сможет дозвониться до меня… И Дейзи… Кто заберет Дейзи из школы?

– Все это не имеет значения.

В ее животе почти вспыхнуло пламя, и она стиснула зубы, выплевывая слова:

– Что значит «не имеет значения»? Это моя жизнь!

– Нет, Дженнифер, это твоя жизнь, какой ты знаешь ее сейчас.

Его спокойствие только усилило ее тревогу.

– Куда мне идти?

Она обернулась на дверь, почти ожидая увидеть его силуэт за стеклом.

– Сейчас узнаешь. Это недалеко.

– Со мной все будет в порядке? – Она еще раз посмотрела на маленькие резиновые сапожки под вешалкой. – Я еще увижу свою дочь?

– Если сделаешь, как я говорю. Инструкции придут в текстовом виде. Будь готова их выполнить.

– Но…

– Никаких но. Запомни, возьми только телефон. И, Дженнифер…

Джен нахмурилась сквозь слезы:

– Что еще?

– Я не спущу с тебя глаз.

И я действительно слежу за ней.

В телефон, который она держит сейчас в руках, загружено приложение для отслеживания геолокации. Оно скрыто от пользователя, но сама она теперь остается на виду. В поле моего зрения. До тех пор, пока она не окажется там, где я скажу.

Но для начала нужно повысить ставки. Я хочу, чтобы она заплатила. Чтобы подумала как следует. Ощутила страх. Она думает, что все, что с ней происходит, из-за того, чем она занималась в последнее время, но я-то знаю истинную причину. Все это ради тебя.

Я хочу, чтобы Дженнифер боялась каждого сообщения. Думала, что каждое указание, которое я даю ей, – это тиканье бомбы замедленного действия. Я сделал угрозу этого колоссального взрыва реальной, внушил ей мысль, что ее прежняя жизнь – та, которую она знала до сегодняшнего дня, – может быть разрушена, и теперь этот страх для нее так же реален, как и я.

Обратный отсчет запустился, когда я убедил ее в серьезности моих намерений и ее необходимости прийти ко мне, как сделал это и с Льюисом. Она выполнит все, что ей скажут. Только на этот раз я оперирую не обещаниями того, что я могу дать, а обещанием того, что я приму сам. Я позволяю ей поверить, что могу повлиять не только на пункт назначения, но и на время ее прибытия.

То, чего она не знает, не причинит ей вреда. А вот то, что знаю я, очень даже может.

Джен замерла, услышав пиликанье телефона в опущенной руке. Она по-прежнему сидела в коридоре своего дома, на том же самом месте, где и была, когда таинственный незнакомец положил трубку. Невидяще глядя в стену, пока Лола скулила рядом. Пытаясь сообразить, кому мог принадлежать этот голос, что ворвался в ее жизнь. Кто был этот незваный гость, дернувший рубильник ее жизни в положении «Опасно».

Она подняла руку, сердце бешено колотилось. Ей не хотелось читать это сообщение. Она снова крепко зажмурилась, надеясь, что все это каким-то образом окажется наваждением – и телефон, и сообщения, и сам незнакомец, в конце концов. Кем бы, черт возьми, он ни был. Она медленно открыла глаза, и, пока она читала, в ее груди разрастался страх.

Сядь на автобус № 11. Не бери с собой ничего, кроме наличных за проезд. Никаких банковских карт. Никаких документов. Только этот телефон. Больше ничего.

Через секунду пришло еще одно сообщение.

И ни с кем не разговаривай.

Потом экран замерцал. Текст исчез, и его заменили часы. Джен в ужасе уставилась на крупные серые цифры на черном фоне. Не часы – таймер. И секунды уже ведут обратный отсчет. Как в новогоднюю ночь, когда все думают о новых начинаниях, вот только эти секунды, быть может, отсчитывали время до краха ее жизни.

Джен перевела взгляд с таймера на настенные часы, предполагая, что цифры отсчитывают время до прибытия автобуса. Меньше двадцати минут. В груди у нее все перевернулось. Что, если она не успеет? Что, если время кончится?

Она проглотила ком в горле и швырнула мобильник в комод, жалея, что это не лицо таинственного незнакомца. Она бросила взгляд на неуклонно сменяющие друг друга цифры, которые словно дразнили ее, сдернула свою висящую на крючке куртку за воротник и натянула ее, выругавшись, когда рука попала в вывернутый наизнанку рукав.

Точно, деньги. Наличных у нее не было. Она потерла лоб. Думай, Джен, думай.

Копилка Дейзи!

Джен схватила телефон и, с вьющейся у ее ног Лолой, побежала к лестнице. Поднялась, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Потом ворвалась в коридор на верхнем этаже и юркнула в первую дверь слева. Спальню ее дочери. Фарфоровая копилка в виде плюшевого мишки стояла на комоде под окном. Как светло-коричневый маяк в море розового цвета.

Джен положила телефон на побелевшее дерево и подняла копилку, почувствовав облегчение, когда услышала внутри звон монет. Она вытащила серую резиновую пробку на дне и повернулась к низкой односпальной кровати, чтобы высыпать их на розовое, усыпанное сердечками одеяло дочери.

Чтобы выпала последняя, мишку пришлось встряхнуть. Это была копилка Дейзи, и она сама привела ужас в ее комнату. В место, где ее дочь должна была чувствовать себя в безопасности. Где она спала и видела свои невинные детские сны. И этого мужчину – это чудовище из кошмаров, ставшее таким же реальным, как и то, что она ворует у своей дочери, – в их жизнь впустила Джен.

Ложь. Опять эта ложь.

Джен тряхнула головой, отгоняя эти мысли, и зачерпнула монеты, чтобы ссыпать их себе в карман, надеясь, что серебряных и медных монеток окажется достаточно. Она уже и не помнила, когда в последний раз ездила в автобусе.

На обратном пути она забежала в ванную и открыла зеркальный шкафчик. Ее пальцы быстро нащупали то, что она искала. «Не бери с собой ничего». Но не взять это она не могла. Она сунула вещицу в карман и сбежала вниз.

Все, что она знала об одиннадцатом автобусе, – что он ходит через Хейзлхед, от академии и через кольцевую развязку рядом с начальной школой Дейзи. И знала она это только потому, что каждое утро ездила в школу и проезжала мимо него достаточно часто, чтобы запомнить его номер. Джен воспроизвела в своей голове весь путь и вспомнила, что прямо напротив перекрестка на Хейзелдин-роуд была автобусная остановка, к которой она регулярно сворачивала, когда возвращалась домой. Вроде бы.

Она снова посмотрела на таймер – оставалось пятнадцать минут. Придется бежать.

У обочины Куинс-роуд Джен схватилась за живот, согнувшись и тяжело дыша. Она вытерла сухие, потрескавшиеся губы, ощущая, будто во рту разбили песочницу. Посмотрела налево, в сторону кольцевой развязки Хейзлхед, – и ахнула: автобус как раз показался в поле зрения; его туша растянулась на обе полосы движения, пока он объезжал травянистую насыпь.

Джен раскрыла мобильный телефон, который сжимала в руке, – две минуты. Ее голова мотнулась вправо, потом влево и снова вправо; сердце замирало от непрерывного потока машин, запах бензина вызывал тошноту. Она переступила с ноги на ногу. Нужно было спешить. В ботинке хлюпнуло, и Джен впервые осознала, что забыла переобуться в уличную обувь. Серые меховые тапки с резиновой подошвой никак не могли защитить от луж, по которым она мчалась сюда. Она опустила взгляд на свою застегнутую куртку и вспомнила, что под ней все еще был надет кухонный фартук.

Автобус должен был подъехать к остановке напротив. Джен снова повернула голову налево, потом направо – и бросилась наперерез потоку машин. Она поднимала руки в ответ на визжащие тормоза, ревущие клаксоны и неодобрительно качающие головы и продолжала идти.

Автобус на той стороне подал сигнал к отправлению, и Джен отчаянно замахала руками, пытаясь привлечь внимание водителя. Пытаясь, но не преуспевая, и потому она выскочила на дорогу прямо перед носом автобуса. Она бросилась к его двери под оглушительный гудок и заколотила по стеклу, сердито зыркая на нахмурившего брови водителя.

– Откройте дверь!

Она бросила взгляд на экран телефона – тридцать секунд. Что, если он ее не впустит? Узнает ли об этом тот голос?

Джен скользнула глазами вдоль окон автобуса и увидела лица, смотрящие на нее. Затем дверь с грохотом распахнулась. Она тут же кинулась в салон.

– Жить надоело? – воскликнул тощий водитель, сидящий за плексигласовой ширмой, в безопасности своей прозрачной коробки.

Куда большей, чем она чувствовала себя по другую ее сторону.

Он забарабанил костлявыми пальцами по рулю и пристально уставился на нее, пока она перебирала мелочь в карманах. Джен понятия не имела, сколько нужно заплатить и как это делают сейчас.

«Ни с кем не разговаривай».

Так он написал.

Что, если она все же заговорит с водителем? Чтобы он ей помог? Когда водитель вздохнул и указал на автомат для оплаты, Джен оглянулась. Она вытащила монеты из обоих карманов и, сложив ладони лодочкой, не говоря ни слова, ссыпала их в аппарат. Несколько выпали, ударившись о край, и покатились по полу вглубь автобуса. Она не стала их подбирать.

Водитель недовольно фыркнул:

– Одна поездка или на весь день?

Джен посмотрела на аппарат, мимо него, в окно, на свой дом. Вернется ли она туда? Увидит ли когда-нибудь свою семью снова?

– Одна, – пробормотала она.

– Вы заплатили слишком много.

Она пожала плечами и подняла взгляд на его изборожденное морщинами лицо, стараясь сохранить бесстрастное выражение на своем. И отчаянно желая сказать хоть что-нибудь.

– Что ж, это ваши деньги.

Джен схватила клочок бумаги, выскользнувший из автомата. Этот человек совсем не был похож на дородного, улыбчивого и румяного водителя автобусов из детских книжек. Возможно, он даже не захотел бы ей помочь, если бы она попросила.

Она сунула билет в карман и едва не упала, споткнувшись, когда водитель на полной скорости рванул от остановки и ее тело швырнуло в проход. Она ухватилась рукой за поручень у ближайшего сиденья, чтобы не упасть вперед, и, развернувшись, сползла на сиденье.

Внезапное прикосновение к плечу заставило ее вздрогнуть. Над ней склонился пожилой джентльмен в плоской кепке и с доброй улыбкой на лице.

– Ты обронила, дорогая.

Он протянул ей монеты дрожащей хрупкой рукой, креповая кожа которой была почти прозрачной, обнажая дорожную карту голубых вен.

Джен взяла монеты и наклонила подбородок в знак благодарности, и он вернулся на свое место. Она повернула голову, чтобы посмотреть на него, и ее взгляд метнулся к остальным трем пассажирам автобуса. Был ли кто-нибудь из них им?

В заднем ряду сидел угрюмого вида подросток: голова опущена, лицо скрыто сальными кудрями, а большие пальцы порхают над телефоном; потом была женщина с одутловатым лицом, пухлая шея которой была задрана вверх над высоким воротником бежевого стеганого пальто и волосы которой были скрыты под белой шерстяной шапкой; и, наконец, лысый мужчина в очках с толстыми стеклами в черной оправе, который отвернулся от окна, посмотрел на нее, ненадолго задержавшись взглядом, а потом снова перевел свое внимание на пейзаж за стеклом.

Может, это был мужчина в очках? Она задалась вопросом, не подсадил ли ее мучитель кого-нибудь из пассажиров специально, чтобы наблюдать за ней. Знали ли они, почему она здесь? Или куда она едет?

Джен протиснулась дальше по салону и примостилась на краешке сиденья у прохода, загораживая доступ к месту у окна рядом с собой. Она ни за что не даст кому-либо туда сесть. Последнее, чего ей хотелось сейчас, – это вести светскую беседу, к тому же ей нужно было держаться как можно ближе к выходу. Нет, она не подвинется, даже если кто-нибудь попросит ее об этом, – рисковать быть заблокированной и пропустить нужную остановку она не могла. Конечно, если ей вообще придет сообщение с указанием выйти.

Словно услышав ее мысли, телефон пискнул:

Хорошая девочка.

Она резко повернула голову: единственным человеком с телефоном в руке был подросток. А откуда еще, черт возьми, он мог узнать, что она действительно села на автобус?

Она начала было набирать ответ, но тут телефон заблокировался – так же внезапно, как и пришло сообщение. Похоже, он был настроен каким-то определенным образом, специально, чтобы поддерживать его извращенную игру. Ни доступа в интернет, ни возможности позвонить или ответить на текстовое сообщение. И на этот раз не было никакого обратного отсчета.

Теперь телефон просто подпрыгивал в ее руке, опущенной на дергающуюся ногу – такую же беспокойную, как и ее мысли. Второй рукой Джен по-прежнему держалась за вертикальную перекладину возле себя. Она могла только предполагать, что автобус направляется в центр города. Но что она знала на самом деле? Ничего. Ни кем был неизвестный. Ни находилась ли она в опасности. Ни что будет с Дейзи и Томом.

Все, что она знала, – это то, что если у нее есть хоть какой-то шанс вернуться к прежней жизни, то она сделает все, что ей скажут.

Я уже там, где мне и нужно быть. Там, где скоро окажется она.

Я съежился в дверном проеме, на самом видном месте, если кто-нибудь вообще побеспокоится поднять на меня взгляд. Но прохожим все равно – они стоят, опустив головы, не обращая никакого внимания ни на меня, ни на окружающий их мир. Погруженные в свою жизнь, в свои истории, они идут по улицам под неусыпным наблюдением моих уважаемых коллег. Там, где они становятся видимыми, на них сразу устремляются глаза, которые будут следить за ними до тех пор, пока они снова не исчезнут из виду.

Но здесь нет камеры, которая была бы направлена на меня. Разумеется, я заранее об этом позаботился. Я невидим. Здесь не на что смотреть.

Я смотрю в телефон, и мое предвкушение нарастает, пока я наблюдаю за маленькой зеленой точкой, ползущей ко мне по карте улиц Абердина. Она движется по Юнион-стрит, ее тянет по артериям прямо к больному сердцу этого города.

Ко мне. К моему сердцу, которое всегда принадлежало только тебе. Каждый его удар теперь направлен к справедливости.

Она почти здесь.

Ее собственное сердце, вероятно, бьется так же быстро, как и мое, а мысли крутятся вокруг этой бомбы замедленного действия.

Она не знает, что вот-вот должно произойти. И ничего не может сделать.

На стене мерцает падающий от телевизора свет. Движущиеся кадры из записи реальной жизни, действие которой давно прекратилось.

С тех пор, как потерял тебя, я провожу свои ночи именно так. Один, в своем доме. Иногда я наблюдаю за тем, как живут другие. Но чаще всего я смотрю на тебя, снова и снова. Я живу прошлым.

Интересно, будет ли мать Льюиса делать то же самое? Найдут ли муж и дочь Джен утешение в перебирании воспоминаний?

Мне страшно, что я начал забывать, как звучал твой голос. Как ты произносила мое имя. Твой смех. Твои вздохи. Твои крики.

Плакала ли ты? Звала ли меня по имени? Кричала ли?

Думала ли ты, что я тебя подвел? Было ли тебе страшно? Ненавидела ли ты меня в тот момент?

Или все случилось слишком быстро и ты не успела ни о чем подумать? Ни вздохнуть, ни закричать.

Я надеюсь хотя бы на это – хотя в том, что случилось, нет места никакой надежде – и что, несмотря на то, что все произошло быстро, ты все равно испытывала ко мне только любовь. Именно за это я цепляюсь больше всего. Я пытаюсь найти хоть какой-то проблеск надежды в этих мыслях.

Но они никогда не задерживаются надолго.

Мучить себя намного легче. Подпитывать свое чувство вины. Искать новые причины моего провала. Питать свой гнев.

Я ставлю запись на паузу. Твое лицо заполняет весь экран, и ямочка на твоей щеке так близко, что к ней можно прикоснуться. Я вспоминаю, как нежно пощипывал ее; как ты улыбалась, когда я целовал это место.

Я стискиваю свой живот, ощущая почти физическую боль. Как бы я хотел протянуть руку к экрану и заключить тебя в свои объятия.

По крайней мере, я нашел тех, кто отнял тебя у меня. Меня утешает, что вместо каждодневного просмотра записей только с тобой я смотрел и на них тоже. Двое из них уже осознали, что не смогли остаться незамеченными. Их видел я. Видела ты. Они поняли, что мы раскусили их.

Остался только один. Его время скоро тоже настанет.

И, может быть, тогда в мире наступит гармония. Справедливость восторжествует.

Я смотрю на твое застывшее изображение и больше чем когда-либо жалею, что не был рядом с тобой тогда. Мне так нужно снова ощутить твое теплое тело подле себя. Вдохнуть твой жаркий, сладкий запах.

Тепло, которое давным-давно остыло.

Запах, который я уже никогда не услышу.

В доме Билла Вебстера пахнет плесенью с легкой примесью мебельного полироля, потому что он никогда не открывает окна. Тем не менее он гордится тем, что поддерживает дом в чистоте и порядке. Так, как она раньше; так, как, он знает, она бы этого хотела.

Билл хранит запасную связку ключей в сером металлическом почтовом ящике, привинченном к тяжелой и дорогой на вид входной двери. Дорогой, но непрактичной – в ней даже нет отверстия для писем. А доступ к его почтовому ящику обеспечивает простая металлическая защелка. Вероятно, Билл считает, что никто и никогда не сочтет его настолько глупым, чтобы хранить там что-то сколько-нибудь важное.

Его сын, Саймон, приезжает в гости и остается на чай каждый вечер четверга. Он приводит с собой свою робкую жену Келли и их маленького, но непоседливого ребенка Брэндона, который уже вовсю пользуется нерешительностью своей матери – что вообще-то пугающе в таком юном возрасте.

И каждую неделю сын Билла делает одно и то же: притворяется, что проверяет почту, но на самом деле берет ключ, даже не проверив, открыта ли дверь отца. Он знает, что она будет заперта, потому что она заперта всегда. Так Билл заботится о том, чтобы она не смогла выбраться наружу. Скорее всего, у его сына где-то есть свои собственные ключи, но у него уже вошло в привычку просто брать те, что лежат в почтовом ящике, – настолько укоренившуюся, что он давно перестал проверять, не наблюдает ли за ним кто-то посторонний.

Так что он не замечает, как я смотрю.

Я проникаю в его дом в четверг утром. Сразу после того, как машина Билла выезжает с подъездной дорожки и они с женой направляются вверх по холму в сторону «Алди», в свой еженедельный продуктовый магазин. Чтобы пополнить запасы для семейного ужина. Каждый четверг в одно и то же время; это единственный раз за всю неделю, когда они покидают дом.

Ноутбук Билла оказывается на удивление современным. Слишком высококлассная техника для человека его возраста. Признаюсь, я не ожидал увидеть у него даже самый простой ноутбук. Максимум старый, пожелтевший квадратный монитор с отдельно стоящим громоздким блоком питания – если у него вообще оказался бы компьютер. Ноутбук стоит посередине небольшого письменного стола из полированного красного дерева. Рядом стул с твердой спинкой, украшенной узорчатым рисунком.

Сомневаюсь, что ему действительно нужна подобная роскошь. Наверное, он просто забрел в магазин техники, понятия не имея, что хочет, и какой-то прыщавый самоуверенный ботан с планшетом в руке убедил его в том, что ему жизненно необходимо приобрести эту модель.

Я нажимаю на тачпад, и экран оживает. Никакого запроса пароля, сразу на главный экран. Наш Билл явно доверчивый парень или скорее тот, кто считает, что здесь никто не станет совать нос в чужие дела. Разве что его жена, но она даже не поймет, с чего начать.

На стене у окна, за его столом из красного дерева, расположены книжные полки. Сплошь уставленные книгами о деменции – точнее, об уходе за такими больными.

Я открываю браузер на ноутбуке. В недавней истории поиска на новеньком ноутбуке Билла нет и упоминания об этом недуге. Быть может, ему удобнее читать из справочника, чем с экрана, когда требуется что-то уточнить. Или он не хочет, чтобы ноутбук был с этим связан; эта игрушка – только для него.

Я еще не знаю, что за человек Билл, – пока нет, – так что существует небольшая, но все же вероятность, что он не стал ставить пароль специально, потому что он из тех, кто очень хочет, чтобы люди видели его историю поиска, все его вопросы по поводу болезни, и знали, что он старается изо всех сил. Потому, что ему нравится быть мучеником, либо потому, что он отчаянно нуждается в одобрении.

Я продолжаю просматривать историю его поисковых запросов, думая о том, что бедняга Билл, скорее всего, заплатил больше тысячи долларов за возможность раскладывать пасьянс и искать информацию в «Гугл», потому что в основном он занимается только этим. Он изучает факты о животных (проявляя особый интерес к птицам), слушает музыку «Битлз» – и только их – и постигает азы садоводства.

Я закрываю браузер и просматриваю несколько файлов, сохраненных на рабочем столе, – это ярлыки к интересующим его веб-сайтам, вынесенные на главный экран для удобства доступа.

Мой палец на секунду зависает над тачпадом, а затем перемещает курсор к каждому из этих ярлыков. Я проверяю их один за другим – и на иконке «Зимнее садоводство» застываю от удивления. Потому что, когда я кликаю на него, открывшийся веб-сайт определенно не имеет ничего общего с садами.

Пожилые одинокие люди.

Судя по всему, наш Билл интересуется еще кое-чем. За пределами его обычных интересов.

На моем лице расплывается улыбка, но как я могу быть уверен? Возможно, я тыкаю пальцем в небо и промахиваюсь. Может, этот сайт – это просто проявление болезненного любопытства, способ скоротать долгие часы одиночества.

Я кручу эти мысли так и эдак, направляясь в ванную, а затем и в спальню, в поисках кое-чего определенного, совсем как Билл. И действительно нахожу то, что искал. С облегчением я забираю вещь с собой и возвращаюсь в гостиную.

Оглядываю комнату, проверяя, не оставил ли я какие-нибудь следы своего пребывания здесь. Мой взгляд цепляется за свадебную фотографию Билла и его жены Триш в рамке, стоящую на туалетном столике. Сейчас Билл выглядит намного старше. Но одинок ли он? Даже близко нет.

Я вглядываюсь в глаза Билла на этом черно-белом снимке. Такой молодой. Женатый. Только-только принесший клятву верности. В болезни и здравии.

Я снова перевожу взгляд на все эти книги и на ноутбук с тем сайтом.

Я думаю о свадебных клятвах. Интересно, помнит ли Билл свою? По-прежнему ли он чтит ее?

Билл не хотел выходить из машины. Маленькая черная «Киа» с таким же успехом могла быть гробом – он был заперт в ней, погребен заживо, и испытывал клаустрофобию, панику и безнадежность, сидя здесь рядом с Патрицией. Это было утро четверга, и люди непрерывно входили в двери магазина «Алди», расположенного в торговом центре «Корнхилл», и выходили из них. Озабоченного вида мамаши с чрезмерно возбужденными детьми, тощие подростки, сплевывающие мокроту на тротуар, редкий одинокий взъерошенный покупатель, вероятно просто радующийся возможности поесть.

Все они были людьми, которых они с Триш когда-то жалели. Людьми, которым они сочувствовали, хотя, по правде говоря, они также ощущали и свое превосходство над ними. Средний класс по отношению к рабочему классу или, что еще хуже, к их обнищавшему существованию. Их двухквартирный гранитный дом на Кэрнкри-роуд с обширным садом на заднем дворе всегда казался не вписывающимся в окружение небоскребов и обшарпанных многоэтажек напротив.

Теперь же это на них, на него и Патрицию, смотрели свысока. Каждую неделю, обходя магазин, он ловил на себе пристальные взгляды, слышал перешептывания и едва сдерживаемые смешки, когда пытался как можно быстрее провести жену через кассу, чтобы она не закричала; избежать того, что она потребует встречи с менеджером или, что еще хуже, спросит кассира, кто этот мужчина рядом с ней. И почему он не отпускает ее.

Их сын, Саймон, предложил помочь с еженедельной закупкой продуктов. А когда Билл отказался, Саймон попытался уговорить его перейти на доставки на дом. Чего Саймон не понимал, хотя Билл и не мог мечтать о лучшем сыне, так это того, что их мир – мир Билла – становился все меньше и меньше. Он больше не мог выходить куда-то из дома из страха, что Триш может взбрыкнуть или пораниться – или, что еще хуже, выбраться на улицу.

Вот почему он…

Билл потер лоб, размышляя о том, что он натворил, что он делает сейчас, выкидывая эти мысли из головы и ощущая жгучее чувство вины, грызущее его изнутри, сидя здесь, рядом с Триш. Суть была в том, что он не хотел выглядеть просящим о помощи. Слишком многое из того, что раньше заставляло его чувствовать себя мужчиной, уже было отнято у него. Он должен был хотя бы попытаться сохранить эти маленькие обыденные привычки. Те, которые всегда были у них как у пары; настолько устоявшиеся, что люди порой смеялись над ними. Фарш и тарталетки по понедельникам, пирог с курицей по вторникам, все, что они ели, играя в бинго, по средам, и так далее – редко нарушая этот распорядок.

Но теперь он сам его нарушил, совершил нечто настолько необычное, настолько несвойственное его характеру…

Билл заставил себя сосредоточиться на старой рутине. Той самой, которая всегда им помогала. Доктор сказал, что это хорошо, что уже существует четкий график, что эта привычная жизнь пойдет Триш только на пользу. Втайне Билл надеялся, что со временем это что-то да всколыхнет в ней. Но этот проблеск надежды рассеялся уже давным-давно. Как и те немногие друзья, которые были у него вне брака. Парни давным-давно перестали звонить, а он и не заметил, как это произошло.

Он посмотрел на Триш. Она не сдвинулась с места с тех пор, как они припарковались, и сидела, уставившись куда-то вдаль. На ряды автомобилей; на многочисленные плакаты, оклеивающие стеклянные двери общественного центра Кэрнкри; на небоскребы за ним. И не было никакой возможности узнать, что творится у нее в голове.

А потом он посмотрел мимо нее, в окно. Его старый местный бар «У Мердо» находился выше по склону, за облысевшими кустами и низким деревянным заборчиком. Он мог даже видеть курильщиков, собравшихся снаружи. Джим, один из постоянных посетителей – настолько постоянный, что никто не осмеливался притронуться к его табурету в углу бара, – тоже стоял там, попыхивая сигаретой.

Этот парень был убежденный шотландец. С сильным абердинским акцентом. Да он бы голышом завернулся в сине-белый флаг, если бы его в таком виде пустили в паб, однако, несмотря на это, четыре года назад, когда они с Триш только переехали из Уитли-Бей, именно он пригласил Билла присоединиться к их столу. Даже несмотря на то, что Билл был «чертовым англичанином»; сопернические выпады быстро стали частью их шуток. И все это являлось частью той старой жизни…

Ему нужны были эти подшучивания. Обычный человеческий контакт. Это желание уже давно не отпускало Билла – завести легкий и простой разговор с кем-нибудь, кто мог разумно ответить или провзаимодействать с ним. Подумать только, так сильно хотеть чего-то, что другие считали само собой разумеющимся.

Билл взглянул на дверь «Алди». Наверное, у них еще достаточно продуктов, чтобы продержаться до понедельника… Он мог бы припарковаться на стоянке Мердо, сбоку от бара, – это достаточно далеко, чтобы люди не заметили сидящую внутри Триш, но и достаточно близко, чтобы он мог за ней присматривать…

Он покачал головой. О чем он только думает? Не может он так поступить.

Если бы Саймон и Келли узнали, что он вообще помышлял о том, чтобы оставить Триш одну – в машине возле паба, ради всего святого… А как он повезет ее домой после того, как выпьет?

Но находиться в доме изо дня в день, в изоляции, все равно что медленно задыхаться. Умирать рядом с женщиной, с которой когда-то он с радостью забаррикадировался бы от всего мира и которая теперь стала человеком, которого он не знал.

Теперь Триш была лишь оболочкой той, с кем он прожил свою жизнь. Воспоминания в его сознании все еще были свежи, но вот ее память со временем медленно, очень медленно – а в конце концов и полностью – была смыта забвением. Она погрузилась в его песок настолько глубоко, что никакие раскопки не смогли бы вернуть ее обратно. Но он старался. Боже, как он старался. Словно Триш была уже мертва. Мертва, хоть и сидела здесь рядом с ним.

Нет. Не станет он этого делать. Да и к чему? Он мог найти человеческую компанию дома, не подвергая Триш риску. Не оставляя ее одну в машине на парковке паба.

Он знал, что это неправильно. И чувствовал себя ужасно из-за этого. Но что еще он мог сделать?

Билл потряс головой, пытаясь избавиться от мыслей, кружившихся в его голове с такой скоростью, что они грозили свести его с ума.

Он заговорил, не оборачиваясь к Триш:

– Ну пойдем за покупками, любимая.

Но Триш продолжила смотреть прямо перед собой.

Билл сидел за своим столом, и единственным источником света в комнате был экран ноутбука.

Он говорил себе, что не должен делать этого снова, что он должен удалить эту штуку. И все же он снова застыл с занесенным указательным пальцем над клавишей, когда маленькая черная стрелка на экране подплыла к ярлыку.

Только один раз, последний. Ему нужно отвлечься. Триш плакала, когда он укладывал ее спать. Чтобы успокоить ее, потребовалась целая вечность. Он не хотел кричать на нее за столом. Он приготовил ее любимый чай, яичницу из двух яиц на тостах с маслом и грибы, пожаренные отдельно. Он все еще заботился о ней – из чувства долга, но не был уверен, что это еще можно было называть любовью.

За обеденным столом они сидели друг напротив друга. Не разговаривали, звучала только музыка, доносившаяся из радиоприемника на буфете. Он слишком устал, чтобы пытаться говорить с ней. Пробуждения в туалет прошлой ночью – сначала ее, а затем уже и его – не позволили ему снова заснуть, и он просто смотрел остаток ночи в потолок. Не мог отвлечься от того, что происходило у него в голове. Не мог игнорировать то, что он делал за ее спиной.

Теперь Триш ела как робот: лицо бесстрастно словно маска, движения скованны. Ничего не делая с яичным желтком, стекающим по ее подбородку, даже когда тот упал ей на грудь, накрытую бумажной салфеткой, которую он заткнул за ворот ее джемпера.

Билл убрал тарелки, не вступая в спор, когда она безмолвно отказалась выпускать из рук вилку и нож и ему пришлось попытаться вырвать их из ее пальцев силой. Ее физическая крепость никогда не переставала удивлять его.

К тому времени, как он вымыл ту посуду, которую смог, и вернулся к ней, она уже дочиста вылизала столовые приборы и сидела, положив руки на стол, сжимая вилку и нож так, словно была готова снова обедать. Никакие его слова не смогли убедить ее в том, что они уже поели. Даже чувство сытости, которое, как она признала, она ощущала, и все же она продолжала упорствовать. Она наотрез отказалась вставать из-за стола. Даже когда он пытался убедить ее, пообещав шоколад перед сном.

Она начала кричать, а потом и ругаться, используя слова, которые до болезни он никогда от нее не слышал за всю их совместную жизнь. Он вынес этот удар только благодаря терпению, которое тренировал изо дня в день.

Но потом в его глаз полетел нож.

Она угодила ему в бровь – кончиком ручки, но тем не менее это перебило последнюю нить его терпения.

Он бросился к ней, схватил за плечо гораздо грубее, чем намеревался, и, возвышаясь над ней там, где она и сидела, приблизил свое лицо к лицу Патриции. Его слюна даже попала на ее бледную кожу. А затем он понял, что делает, и отпустил ее. В ту же секунду. Стыдливо отступил, бормоча извинения, но она уже съежилась, ее глаза расширились от страха и наполнились слезами – так же, как и его.

Если бы их сын видел это… Саймон был хорошим сыном, и он всегда восхищался Биллом, но если бы он узнал, на что способен его отец – как он обращался с его матерью… Биллу было просто невыносимо думать о том, какой была бы реакция его сына. Что бы он подумал о нем, если бы он действительно оставил ее одну в машине? О том, как он обходился с ней каждый раз, когда заходил на этот сайт?

Вот что он был за человек?

Биллу не хотелось отвечать на этот вопрос.

Особенно учитывая, что он все равно собирался нажать на эту ссылку.

Он выглядит растерянным, надо отдать ему должное. Я наблюдаю за Биллом из своей диспетчерской через верхнюю часть экрана его ноутбука, раскрытого прямо перед ним. Нахожусь так близко, что я почти могу сосчитать поры на его красноватой коже.

Я смотрю на него, но также могу видеть и то, что происходит на экране: что он делает, как и когда. Ведь, помимо установки камеры, еще я настроил удаленный доступ. Это легко осуществить, когда знаешь как.

Ее зовут Норма. Она любит вязать, кошек и долгие прогулки по пляжу. По крайней мере, так написано в ее профиле. Биллу нравится Норма, и сердечко, которое он поставил на ее биографии неделю назад, подтверждает это. Это случилось в тот же вечер, когда я был у него дома; Билл зашел на сайт знакомств для одиноких пожилых людей в пять минут одиннадцатого, скорее всего, когда его жена Триш спала уже как минимум час.

Норма ответила на электронное сердечко Билла в ту же ночь.

Я знаю потому, что это я его отправил.

Какое-то время Билл сидел над этим сердечком, раздумывая. Он попытался завязать разговор спустя два дня; возможно, после особенно тяжелого дня. Но Норме он об этом, конечно, не сказал. Патрицию он не упомянул ни словом. Даже не обмолвился о том, что у него есть жена.

Норме, чтобы ответить, потребовалось ровно восемь минут.

Восемь минут, в течение которых Билл, вероятно, заламывал руки, ругая себя за обман и гадая, ответит ли она. Спрашивал себя, что он сделает, если это действительно произойдет.

Норма весьма облегчила мне задачу. Они мило поболтали о всяких обыденных вещах, не касаясь никаких опасных тем. Обмениваясь друг с другом одним скучным сообщением за другим – о телевизионных передачах, еде, хобби. Ничего серьезного или сколько-нибудь глубокого.

Они прочатились два часа, после чего Норма вежливо попрощалась, поблагодарив Билла за уделенное ей время, и сказала, что ей было очень приятно с ним пообщаться.

На следующий вечер Билл проигнорировал попытку Нормы связаться с ним. Но после он передумал. И с тех пор ни разу – ни в один из дней или ночей после – он не прекращал с ней переписки. Они болтали почти безостановочно. Сообщения приходили в любое время суток, таким потоком, что мне приходилось пролистывать их везде: дома, сидя рядом с Робби на работе, где угодно. И все – какая-то нескончаемая чушь. За исключением последнего – сообщения от Нормы, состоящего всего из пяти слов. Того, на которое я жду его ответ.

И я надеюсь, что он ответит положительно.

Билл погладил один из увядших цветков рододендрона на кусте, а затем направился к овощным грядкам. Когда он склонился над влажной почвой, в которой теперь росло больше сорняков, чем чего-либо хоть отдаленно съедобного, его пальцы не встретили преграды, погружаясь в нее. И пока он копался в земле в этот узкий просвет между сумерками и темнотой, он размышлял о сообщении, которое оставил без ответа.

Наконец Билл выпрямился, хрустнув костями, вытер мозолистую ладонь о джинсы и медленно прошел мимо пустой теплицы в дальнюю часть сада, где остановился под ветвями величественного дуба. На них все еще держалось достаточно листьев, чтобы скрыть его от взглядов, брошенных из верхних окон ближайших домов.

Алан и Бетти, жившие по соседству, поселились здесь за много лет до того, как они с Триш сюда переехали. Они были весьма приветливы, но большую часть времени держались особняком. Билл любил уединение своего сада и гордился тем, во что превратил это пространство за последние несколько лет.

Он оглянулся на дом, на Триш и свой очаг, зная, что сейчас она не может его увидеть. И подумал о том, когда она в последний раз действительно смотрела на него, смотрела по-настоящему.

Он почесал шею; его вязаный кардиган цвета хаки был застегнут до подбородка, и кожа там чесалась. В тишине молния звякнула особенно громко, когда он немного расстегнул ее, поняв, что ему жарко даже здесь, на ночном воздухе. Неуютно. И, возможно, совестно.

Это был еще один тяжелый день их жизни. По крайней мере, утро прошло без происшествий; казалось, с Триш все было в порядке. Днем он принес ей к телевизору чашку чая и вазочку с шоколадными конфетами. В то же самое время, что и обычно, когда она смотрела сериал «Врачи». Он понятия не имел, как она теперь относится к мыльным операм, но этот ей всегда нравился, и такое времяпровождение, похоже, приносило ей утешение. Он сказал ей, что поднимется наверх, чтобы заняться бельем, и скоро вернется обратно.

Разложив сложенную и выглаженную одежду по ящикам как можно быстрее, он вернулся в гостиную через пятнадцать минут. Триш как раз откусила кусочек конфеты и теперь смотрела прямо перед собой в телевизор. Она никак не показала, что заметила его присутствие, и не обернулась.

Внезапно их входная дверь распахнулась настежь – с такой силой, что ударилась о стену, отделявшую гостиную от прихожей, и оставила заметную вмятину на толстых обоях в цветочек.

– Пап? Папа!

Подгоняемый адреналином, он вылетел туда так быстро, как никогда раньше, готовый дать пробравшимся в их дом злоумышленникам достойный отпор. Но столкнулся со своим сыном. Напряженное, но совершенно бледное лицо, хоть и знакомое – лицо Саймона, – было совсем не тем, что он ожидал увидеть.

– В чем дело, сынок? Что такое? – Билл схватил Саймона за плечи, готовясь к самому худшему.

– Где мама?

Билл в замешательстве нахмурился и повернул голову в сторону гостиной.

– Там. Смотрит «Врачей». А что случилось?

– Она позвонила мне в ужасе и сказала, что по дому ходит кто-то незнакомый!

И только тогда к дверям подоспела жена Саймона Келли. Билл почувствовал, как тело Саймона обмякает в его руках; их осенило одновременно: незнакомец, о котором она говорила, был ее мужем.

Пять минут спустя Билл сидел за кухонным столом с Саймоном, пока Келли присматривала за Патрицией, вернувшейся к своей чашке чая и телевизору. Слава богу, Брэндон был в школе.

Получив телефонный звонок, Саймон прыгнул в машину и тотчас рванул из дома на немыслимой скорости. Келли, юркнувшая в салон вместе с ним, спросила, что происходит, уже по пути сюда.

Патриция была в слезах, паниковала и говорила сыну, что в дом забрался человек, которого она никогда не видела. Саймон спросил ее, где отец, и попросил передать трубку ему, но дать прямого ответа на это она не смогла. Тогда Саймон бросил трубку и со всех ног примчался сюда – чтобы обнаружить дома отца, как и обычно, и понять, что его мать приняла за чужака собственного мужа. Саймона и Келли потрясло, насколько серьезнее оказалась ее болезнь – все было намного страшнее, чем им говорили до этого.

Билл заверил их, что все в порядке, и после они уехали домой.

Но едва они закрыли дверь, он рухнул в кресло и заплакал.

Это должно было стать для них новым началом. Для него и Триш. Выходом на пенсию, о которой они всегда мечтали, чтобы вместе возделывать великолепный сад, в котором он сейчас стоял. Они переехали в Абердин из Уитли-Бей только для того, чтобы быть поближе к своему сыну, его жене и внуку Брэндону. Казалось, нет ничего сложного в том, чтобы переехать из одного дома на побережье в другой, но впереди должен был простираться еще один океан любви и воспоминаний.

Сначала он не хотел верить в то, что происходило. Она забывала слова, путала даты, впадала в необъяснимое смятение. Билл думал, что все это из-за стресса, вызванного переездом. Окончательный диагноз был ужасающим, сокрушительным – но терпимым. Он заверил Триш, что вместе они, как и всегда, смогут все.

Только теперь они даже не были вместе. Как они могли быть вместе, когда Триш целыми днями задавалась вопросом, кто он такой? Ее разум и память были опустошены, и она больше не могла его вспомнить. Ничего в этой болезни не имело смысла, однако жестокость ее сомнений не вызывала.

Он дал волю слезам и в конце концов собрался с силами настолько, чтобы уложить Триш в постель.

Слава богу, сегодня она не капризничала. Затем, вернувшись в гостиную и испытывая облегчение оттого, что у него наконец-то появилось немного времени для себя, он услышал писк ноутбука.

Когда он регистрировался на сайте знакомств для пожилых, он понятия не имел, что делает, и просто позволил себе отвлечься на всплывающие сообщения, предлагающие ему поставить лайк анкетам других, дать людям знать, что он здесь и готов к общению. А общение – это все, чего он хотел. Все, к чему он когда-либо стремился. Пока он не начал переписываться с Нормой.

Билл покачал головой и посмотрел на ветви старого дуба над собой – его мысли постоянно крутились вокруг ее собщения. Этого последнего вопроса.

Просьба Нормы о встрече была, вероятно, такой же невинной, как и его первый клик по этому сайту. Чашка кофе, разговор лицом к лицу – ничего больше.

Просто дружба.

Вот только Билл не рассказал Норме о Триш. Почему он этого не сделал?

Билл перевел взгляд с ветвей на окно спальни, на свет лампы за шторами, где спала Триш, взывающей к нему, словно маяк. На комнату, наполненную когда-то смехом и любовью.

Больше всего на свете ему хотелось подняться по лестнице в эту спальню и чтобы она узнала его. Чтобы они лежали рядом и разговаривали, долго смеялись в темноте.

Но он знал, что этому не бывать.

И в глубине души это заставляло его желать чего-то еще. Чтобы кто-нибудь смотрел на него и действительно видел Билла. Ему нужно было больше, чем жизнь, которая в итоге у него сложилась – бок о бок с незнакомым человеком в собственном доме.

Но если он это сделает… Если он ответит на сообщение Нормы… Если ответит положительно… Что тогда?

Потому что в этом случае ему придется спросить себя: кто настоящий незнакомец в их постели – Триш или он?

Норма попросила Билла встретиться с ней на автостоянке в Дати-парке. Не на оживленной и вечно переполненной, что была на Риверсайд-драйв, а на той, что располагалась дальше. Которая поменьше. Потише. Неподалеку от старой железнодорожной ветки Дисайд, за парковым кафе, где, как она обещала, делали фруктовые булочки, за которые можно умереть.

Билл нервничал по поводу встречи в таком публичном месте, но Норма настояла. Так она будет чувствовать себя в безопасности, сказала она. Это немного смягчило ее настойчивость касательно встречи у машин. Она сказала, что, может быть, сначала они могли бы прогуляться по парку.

Билл согласился и попросил ее сообщить подробности о машине – марку, цвет.

Но на ней приехал сюда я. И сейчас я прячусь за ней, ожидая прибытия Билла.

Моя рука сжимает влажную тряпку. Я поднимаю голову над багажником и выглядываю через заднее и лобовое стекла. Быстро пригибаюсь обратно, когда вижу, как Билл запирает дверь своей машины и поворачивается, чтобы отыскать мою. Возможно, он удивляется, почему не видит Норму ни сидящей на водительском сиденье, ни стоящей рядом со своим транспортом.

Я рассчитываю на то, что он подойдет – достаточно близко, чтобы я мог наброситься на него, а он не успеет ни закричать, ни отшатнуться, когда я зажму ему рот рукой.

Бедный, доверчивый Билл. Направляясь ко мне, он даже не осознавал, насколько ему не нужно было беспокоиться о скрытности. О том, что кто-то может увидеть его. Ведь он сам увидит только машину, а потом – вообще ничего, поскольку я запихну его в багажник. И уж точно он никогда не увидит Норму. Не узнает, что ее безопасность никогда и не была под угрозой.

Но вскоре он остро осознает, что не готов умирать ни за какие фруктовые булочки в кафе.

Мои пальцы порхают над клавиатурой и пультом, стремительно выводя на монитор передо мной изображение с камеры, установленной на здании «Примарк», что расположено на Юнион-стрит. Это печально известная локация, где происходит много всего.

Робби вытирает клубничный джем с подбородка.

– Ты, кажется, немного пришел в себя, приятель.

– Ага. Наконец выспался, наверное.

И пока я продолжаю переключать тумблеры, меняя угол и масштаб обзора, мне приходит в голову, что, возможно, именно такое впечатление я и произвожу.

Я смотрю на экран и оказываюсь прямо там. Рядом с одним из моих постоянных объектов наблюдения – Джорджем, стариком со вставной челюстью, которая скорее подошла бы лошади, чем человеку. Он предпочитает торчать в широком дверном проеме магазина одежды, где защищен от ветра и может оставаться сухим. А еще он предпочитает окурки, брошенные на тротуар, поскольку те, кто их курил, обычно слишком заняты, чтобы целиться в пепельницу, установленную поверх урны для мусора возле магазина. Я наблюдаю, как он приседает к земле и поднимает окурок, кончик которого все еще светится оранжевым, так как он чудом избежал лужи и на него еще никто не успел наступить. Редкая находка, о чем свидетельствует широкая ухмылка Джорджа.

За стеклянными дверями, заложив руки за спину, стоит охранник с жесткими волосами. Он пристально смотрит на Джорджа, но ничего не делает, чтобы прогнать его. Прошли уже месяцы с тех пор, как он пытался сделать это в последний раз. Все же у этого парня есть сердце.

Порой в свои выходные я думаю о постоянных объектах нашего наблюдения и скучаю по ним, как по старым друзьям, зная, что, когда я вернусь к работе, они снова будут рядом, придавая моему существованию цель и смысл.

– Кейси? Кейси!

Я возвращаюсь обратно в комнату наблюдения.

– Извини, что ты сказал? Я был не здесь.

Робби качает головой:

– Господи, и вот я только закончил говорить, что ты вернулся в норму, как ты опять. Какая от тебя польза, если ты не смотришь?

Он и не осознает, насколько точно он описал мою жизнь в этом одном предложении.

Он цокает языком.

– Я сказал: «Она наглая до невозможного».

Я откидываюсь назад и заглядываю в экран Робби. Его монитор отслеживает молодую девушку, выбегающую из торгового центра «Бон Аккорд» с кучей одежды, все еще висящей на вешалках, – вся она была украдена в одном из магазинов внутри, скорее всего, из «Нью-лук». Хватай и беги. Робби следит за ней и неразборчиво бурчит в рацию, информируя полицию о том, в каком направлении она движется. Я еще больше откидываюсь назад потому, что изогнутый монитор Робби виден мне не полностью.

Охранник, преследовавший ее, уже сдался. Он остановился перед пешеходным переходом на Скулхилл, тяжело дыша и согнувшись, уперев свои пальцы-сосиски в колени, обтянутые брюками, которые давно перестали прикрывать его зад. Но девушка бежит дальше. Клетчатая рубашка и вешалка падают на землю позади нее, когда она подбегает к радужным ступеням, а затем устремляется наверх и через крышу торгового центра «Сент-Николас».

Рация потрескивает, и запыхавшийся голос подтверждает то, на что все надеялись. В «Марксе» ее перехватил охранник, поджидавший у входа с другой стороны.

Я снова возвращаюсь к своему монитору. К Джорджу. Старому доброму Джорджу, который подобрал еще один бычок. На этот раз мокрый, но он все равно кладет его в карман. Припрятанное сокровище на потом. Его тайный запас.

Я переворачиваю свой телефон, поскольку Робби рядом со мной все еще наслаждается последствиями своих деяний и не глядит в мою сторону. То, что я вижу через камеру на маленьком экране мобильного, заставляет мое сердце трепетать. Место… вещи… все, что я планировал все это время. Место, куда я скоро пойду, и вещи, которыми я скоро займусь. И я наконец снова почувствую себя рядом с тобой. Буду делать то, что принесет мне покой. Не заботясь о том, что будет дальше, потому что ничто после больше не будет иметь значения.

Я оглядываюсь на монитор. На старого доброго Джорджа. Такое чувство, будто я позаимствовал кое-что и у него, и из книг Билла, а свои собственные секреты приберег на потом.

Льюис пошевелился, и боль пронзила его лопатку, когда выпирающая кость царапнула что-то твердое и холодное под ним.

«Я что, голый?» – подумал он.

Он открыл глаза. Вокруг было темно. Его паника сразу взметнулась вверх. Так темно, что он не видел ни зги, как бы сильно ни напрягал глаза. Он сморщился от головной боли, пульсирующей прямо по центру лба, как было, когда он наспех съел килограмм мороженого разом. Кожа у внешних уголков глаз потрескалась, и там образовались корочки. Глазные яблоки болели при каждом движении, но они не могли обнаружить ни малейшего лучика света, на котором можно было бы сфокусироваться.

Было чертовски холодно – так, что у него стучали зубы. Он даже слышал их клацанье.

Что, черт возьми, произошло?

Его желудок скрутило, напомнив Льюису о том, что он почувствовал в пабе, и он сразу вспомнил, что было. То, что, должно быть, случилось с ним. Митчелл. Мимолетное чувство грусти, за которое Льюис возненавидел себя, быстро сменилось смущением, а затем и гневом. Этот ублюдок подмешал что-то в его стакан.

Митчелл. Если это вообще было его имя.

Льюис лежал на спине. Он сжал кулаки по обе стороны от своего тела, почти ожидая, что его руки окажутся к чему-то привязаны, и почувствовал натяжение. Однако руки были свободны. Он ощупал свой живот.

Что за?..

Материал на нем был гладким на ощупь; возможно, из пластика. Его рука скользнула дальше, ощупывая то, что было на нем надето. Он провел ладонью по второй руке – длинные рукава. Значит, натяжение было из-за резинок на них.

Боже.

Он потер одну ногу о другую. Почувствовал голую кожу и густую щетину светлых волос на них.

Но ведь до этого на нем были джинсы…

Его сердце бешено заколотилось; внезапно он очень явно различил запах этой пластиковой одежды – комбинезона, фартука или как там это называется.

Этот парень сказал, что ему нужен собутыльник. Чтобы поболтать о девчонках. Разве нет?

Или все-таки у него другие интересы?

Льюис застонал. Под ложечкой возникло грызущее чувство. Нет, это был не ночной кошмар. Наоборот, его кошмары вырвались в реальность.

Он поводил головой из стороны в сторону по твердому полу, и его головная боль синхронизировалась с сердцебиением. На затылке была шишка, а каждое ухо по очереди прижалось к тому, что, как он предположил, являлось камнем. Или бетонным полом.

Темнота была так близко, что давила ему на нос. Обвивалась вокруг его горла. Душила его. Он вытянул руки по обе стороны от себя. Ничего.

Медленно поднял их. Сантиметр за сантиметром, пока в конце концов не свел ладони над собой, испытывая облегчение, что хотя бы находится не в какой-нибудь коробке. Что он не похоронен заживо.

Он приподнялся и уперся локтями в пол; пластиковые рукава заскрипели и зашуршали, когда он сместил вес, чтобы удержаться. Чтобы подняться полностью, ему, судя по всему, потребуется еще какое-то время. Его голова плыла в этой темноте, и Льюис чувствовал себя потерянным в море – без сигнальных ракет, которые можно было бы выпустить в небо, и без спасательной команды, которая искала бы его. Он подумал, что сейчас мог бы выглядеть как тот парень из кино – ну, тот актер с огромными, как блюдца, глазами и пронзительным взглядом, заставляющим его выглядеть настолько безумным, насколько это нужно, когда он якобы просыпается в мире, где, казалось, остался только он один… Название фильма вертелось на кончике его пересохшего языка… Точно, «28 дней спустя». Так он назывался. В сцене, когда герой, спотыкаясь, выходит на улицу в больничном халате.

Льюис снова похлопал по пластиковой ткани. Теперь и он был одет в халат. Вот только его, похоже, было чертовски легко снять. Зацикливаться на этой мысли не хотелось.

Льюис переключил внимание на свое тело. К тому, как он себя чувствовал. Вряд ли он был ранен, просто затек от лежания на бетоне бог знает сколько времени. Или способа его транспортировки сюда. Где бы ни находилось это «здесь».

Значит, этот парень раздел его. Забрал его одежду и переодел в какой-то причудливый костюм.

Льюис глубоко вздохнул и заставил себя сесть. Его мозгу все еще требовалось время, чтобы начать работать. Он оторвал пятки от пола. Босой. Без штанов. Но ничего не болит. Он осмелился согнуть колени и неуклюже поднялся на ноги, ощущая какой-то мягкий слой между ног. Что ж, пока он не был готов изучать этот вопрос доскональнее. Сначала нужно было разобраться с другими вещами. Например, безопасно ли было двигаться, скажем, вперед?

Льюис потер переносицу. Онемевший от холода, он впервые ощутил и другие запахи. Затхлости, немного напомнившей ему склад, где он раньше работал, когда роллетная дверь со скрипом поднималась вверх после двухнедельного простоя на Рождество.

Сырости. Масла.

Он неуверенно шагнул вперед, вытянув руки перед собой, готовый встретить все, что бы там ни было. Или кого бы там ни было. Думать обо всех фильмах ужасов, которые он видел, пока этот комбинезон скрипел и растягивался на коже, натирая подмышки, он старался меньше всего.

Льюису стало дурно, и он выпустил воздух из легких дрожащими губами. Звук разнесся по помещению, распавшись на эхо. Тогда Льюис собрался с духом, вытянул пальцы и сделал восемь шагов, прежде чем его тело вздрогнуло от соприкосновения с чем-то.

Стена. Это была просто стена.

Шершавая. Он заскользил ладонями по ней во все возможные направления. Из кирпичей. С поднимающимися и опускающимися между ними линиями бороздок.

Держась руками за стену, он сделал шаг влево. Потом еще один. И еще. Прежде чем его плечо уперлось в стену, вышло пять. И та же кирпичная поверхность. Он развернулся и пошел обратно, как и прежде делая шаги в сторону, и после двенадцатого его правое плечо встретило противоположную стену.

В темноте было слышно только его прерывистое дыхание. Он повернулся, прижался спиной к кирпичу и снова зашагал, скользя левым плечом вдоль стены и выставив руки вперед, возвращаясь тем же путем, каким он пришел, когда только начал движение.

Он сделал семь шагов и остановился как вкопанный; ослепив его, пространство внезапно залил яркий свет. Льюис зажмурился, жужжание над головой напоминало потрескивание электрической мухобойки.

Он с трудом дышал. Тело напряглось в ожидании того, что должно было вот-вот произойти. Но ничего не случилось. Он медленно разлепил веки, и непрерывную головную боль перекрыла слепящая яркость.

Перед ним была металлическая дверь. Вертикальный серый прямоугольник в гранитно-кирпичной стене. Без ручки – лишь плоская поверхность, отражающая свет. Стены, пол, потолок – все было черно-белым, сливающимся в одно сплошное серое пятно.

Льюис опустил взгляд на свой ярко-синий комбинезон, который так не вязался с унылым окружением.

Слева от двери обнаружилось что-то похожее на металлический шкаф для канцелярских принадлежностей, от которого прямо в кирпич отходили трубы, покрытые облупившейся белой краской.

Он медленно повернулся.

Его сердце дрогнуло, а изо рта вырвался крик. Животный звук, который рикошетом отразился от каменных стен и вернулся к нему.

На полу лежало еще два тела.

Боже. Это что, покойники? Припомнив все телепередачи, которые он когда-либо видел, где люди натыкались на мертвяков, Льюис прикрыл рот рукой, не уверенный, что именно он пытается сделать. Сейчас он дышал запахом смерти, и, может, в воздухе был какой-нибудь химический газ, который вот-вот проникнет ему в нос, опустится в горло и заразит и его тоже.

Он подошел к ближайшему из тел. Женщине. Она лежала на спине – глаза закрыты, рот раскрыт, а руки и ноги раскинуты в стороны. Тощая. Он уставился на ее грудь, желая, чтобы та приподнялась, выдавая хоть какой-то признак дыхания, тем самым сообщая, что девчонка жива. Но нет. И тут до Льюиса дошло, что на ее груди был точно такой же комбинезон, как и у него.

Да кто она такая, черт возьми? И как здесь, черт возьми, оказалась? Как он сам здесь оказался? Кто такой этот гребаный Митчелл?

Лицо и ноги женщины были настолько же бледными и неподвижными, какие, по мнению Льюиса, и полагалось иметь мертвяку. На вид ей было лет тридцать, может быть, сорок. Довольно симпатичная для старой. Он ткнул носком стопы ей в бок, ощутив гладкость пластика, а также плоть и ребра под ним, и поспешно отдернул ногу назад, испытывая отвращение от прикосновения к предполагаемому трупу.

Его замутило от страха, что он не получит никакого ответа на свои действия, но в то же время Льюис во всех красках представил, как верхняя часть ее тела выпрямляется, как в каком-то кошмарном сне, где мертвые восстают из своих могил, – ее налитые кровью глаза распахиваются, голова поворачивается к нему, а изо рта капает кровь.

Хватит.

Но его испуг, его блуждания в темноте… Конечно же, она должна оказаться мертвой, разве нет?

Он перевел взгляд на второе тело, неподвижно лежащее рядом с ней. Это был мужик. Взрослый. Даже пожилой. Выглядевший таким же мертвым, как и она, хотя, вероятно, он и при жизни выглядел так, потому что стоял одной ногой в могиле. И он был одет в ту же одежду, что и они.

Льюис попятился от тел, не желая терять их из виду, но и стоять к ним ближе, чем нужно, он не собирался. Стоит ли ему проверить их пульс? Приложить ухо ко рту, чтобы послушать дыхание? Что еще там делают в подобных ситуациях?

Да что угодно, вот только все это…

Он оторвал от них взгляд и оглядел окружающее пространство. Увидел четыре черных, хлипких на вид складных стула у стены. Странно. Больше в комнате не было ничего – только стулья, он сам и маленькая проблема, состоящая из двух тел у его ног.

Его глаза продолжили искать.

Ничего… Ничего… Стоп… А нет, там тоже ничего. Там, где стены изгибались внутрь, образуя арочный потолок, не было ни единого пролома в кирпичной кладке, но мигал красный огонек. Льюис прищурился. Это камера, что ли?

Его озарило внезапное воспоминание: он стоит на пороге своего дома и в лицо ему направлены яркий свет и камеры. Его мать тогда кричала и плакала.

Он вгляделся внимательнее. Это действительно была чертова камера. Что тут, черт побери, происходит? Кто этот парень, который привез его сюда? Это как-то связано с его прошлым? Какая-то проверка? Он сглотнул, ощутив кислый привкус во рту, и еще раз взглянул на тела. А что с ними?

Вот дерьмо. Неужели он его подставил, чтобы обвинить в убийстве?

Льюис снова посмотрел на красный мигающий огонек, который мерцал, казалось, в такт бешеному биению его сердца, и заметил динамик на стене рядом с ним. Он почувствовал страх: если они разоблачили его там, на поверхности, где все глаза были устремлены на него и его жизнь была почти разрушена, то как далеко они готовы были зайти под ней, где никто ничего не видел?

На его шее и лбу выступил холодный пот. Он посмотрел прямо в камеру и проревел во всю мощь:

– Что это такое? Чего ты, черт возьми, хочешь? – Он развел руки в стороны, и его голос эхом отразился от каменных стен.

Он ждал ответа, который все не приходил… А потом услышал гортанный хрип и сразу же позабыл о красном огоньке.

Уронив руки, он резко развернулся к двум мертвецам. Один из них уже не лежал на полу, а медленно поднимался, и синие завязки его комбинезона туго натянулись на коже вдоль голого позвоночника. Тело, теперь уже сидящее, мигом перенесло Льюиса в фильм ужасов, который он рисовал в своей голове несколько минут назад, и его крик эхом отразился от стен камеры.

– Пожалуйста… Замолчи.

Наблюдая, как старик, которого он всего несколько секунд назад считал покойником, выпрямился, закрыл уши руками и нахмурился, Льюис послушно захлопнул рот. Он был жив. Говорил. И даже пытался быть вежливым. Это совсем не соответствовало тому, что Льиюс успел себе напредставлять.

– Что за хрень? – отшатнулся от него Льюис, когда мужчина открыл глаза и прищурился против света.

Старик посмотрел на него из-под кустистых седых бровей, и на его морщинистом лице мелькнуло замешательство. Большие руки все еще зажимали уши, словно его голова раскалывалась от боли. От Льюиса его взгляд метнулся к стенам вокруг них, потом к телу женщины, и он испустил испуганный вздох, слышный даже сквозь скрип пластика, зашуршавшего, когда он попятился от нее на заднице по каменному полу. Он остановился лишь тогда, когда его спина ударилась о стену.

Его глаза широко раскрылись.

– Что, черт возьми, тут происходит?

– Приятель, я задаю себе тот же вопрос.

Мужчина не мигая смотрел на тело.

– Она… она мертва?

Льюис пожал плечами:

– Я тоже так решил, но, с другой стороны, я думал, что и ты покойник. А значит, не обязательно.

Мужчина поднял на него глаза:

– Ты не проверял пульс?

Льюис недовольно фыркнул:

– Ну извини, что не успел поиграть в доктора. Как и ты, в первую очередь я попытался понять, что тут, черт возьми, происходит. И какого черта я здесь делаю.

Мужчина потер лоб:

– А собственно говоря, где мы? Почему на нас эти… эти… – Он оглядел себя. – Что это вообще такое?

Льюис огляделся по сторонам.

– Окон нет. Я бы сказал, что, где бы мы ни были, это находится под землей. А про костюмы я понятия не имею, но я бы точно такое не надел по собственной воле.

Глаза мужчины расширились.

– Как долго я здесь нахожусь?

– Понятия не имею. – Льюис подумал о том, как он сам пришел в себя на полу, точно так же, как только что пришел в себя этот парень. – Но, думаю, полчаса назад я был таким же трупом, как и ты. – Он кивнул в сторону женщины. – Или вот она.

Старик посмотрел на него, а потом перевел взгляд на женщину.

– Откуда мне знать, что я могу тебе доверять? Что это сделал не ты сам?

Льюис пожал плечами:

– Да мне наплевать, доверяешь ты мне или нет. Но кое-что я тебе все же скажу: мне нет никакого дела ни до тебя, ни до нее. Я никого из вас никогда раньше не видел. – Льюис поднял голову к красному пульсирующему огоньку. – Какой бы псих это ни сделал, он сделал это со всеми нами. Думаю, именно он сейчас смотрит в эту штуку.

Мужчина обернулся, поморщившись от неловкого движения.

– Что это такое?

– Камера видеонаблюдения.

Льюис принялся перебирать в уме свои последние воспоминания и предполагать, кем на самом деле мог оказаться «Митчелл». Как он мог быть связан со старым чудаком и этой женщиной?

Когда мужчина заговорил, Льюис вынырнул из своих мыслей.

– Просто сидя и стоя здесь, мы ничего не добьемся.

Льюис сглотнул и подошел к двери.

– Ну, здесь нет окна, из которого можно было бы позвать на помощь, и я готов поспорить, что эта дверь просто так не распахнется.

Он оглядел металлическую панель без ручки, затем похлопал по ее коробке, скользнул руками по краям, надавил на середину, словно вдруг она действительно откроется сама собой, явив какой-нибудь потайной вход. Но нет.

Льюис снова повернулся к старику, стараясь не смотреть на женщину, лежащую на полу. Его губы так и хотели произнести очевидное: что старик наверняка тоже помнит, как он здесь оказался. Что каким-то образом он тоже познакомился с Митчеллом. И тот доставил его сюда. Всех их.

Разве что… Разве что во всем этом было задействовано куда больше людей, чем один Митчелл. На коже Льюиса выступил липкий пот. Стоит ли ему расспросить этого пенсионера о его прошлом? Должен ли он сам рассказать ему, почему, по его мнению, он сюда попал? Льюис перевел взгляд на женщину. Она все еще лежала неподвижно.

Нет, пока рано.

И точно не всю правду, если он вообще что-то расскажет. Люди плохо реагировали на правду о том, кем он являлся. И кроме того, как этот парень уже сказал, откуда ему было знать, что он вообще может доверять своему сокамернику, что он каким-то образом не замешан во всем этом?

Льюис проследил взглядом, как старик указывает на женщину своим бледным пальцем, и на время отодвинул мысли, что роились у него в голове.

– Начнем с проверки, жива ли она, – сказал он. – Попробуем ее разбудить. А потом попробуем понять, что мы все здесь делаем.

Джен застонала и попыталась сбросить руку, трясущую ее за плечо. Она дернула им, но эта вялая попытка освободиться никак не могла соперничать с силой того, кто ее держал.

Она стиснула зубы и напряглась; ее тело охватил жар, а ярость, нарастая, уже была готова прорваться наружу.

– Том, прекрати, – пробормотала она, не узнавая собственного голоса.

В ушах звенело. Она отвернулась от плеча, которое уже начинало болеть от рвения, с которым ее пытались разбудить. Каждый раз, когда ее толкали, слышался хруст. Даже треск. В голове у нее стучало, и с каждым рывком звук становился все громче.

– Я сказала, хватит!

Это был не ее голос.

Ее сердце екнуло, а живот сжался. Может, что-то случилось? Неужто Том на нее злился? И где Дейзи?

Она резко открыла глаза и увидела море серого цвета; со всех сторон ее окружали гранитно-кирпичные стены, а пол и крыша над головой никак не разгоняли мрак. Джен резко выпрямилась и села, вытянув ноги перед собой. Голые. Хотя нет, на бедрах была какая-то синяя юбка… Верхняя часть тела была прикрыта тоже.

Ее перестали толкать и дергать, но ноги Джен по-прежнему дрожали на полу. Твердом и бетонном.

Это явно была не ее постель.

– Том? – позвала она снова. И снова ее голос звучал чужим.

– Я не Том, леди. Просто парень, который вытащил короткую соломинку и вынужденный вас будить.

Джен повернула голову направо, в сторону голоса – голоса, который она не узнала, хриплого и глубокого, – и увидела, как молодой парень выпрямляется из своего положения на корточках. И вот теперь он стоял над ней, выглядя так же дружелюбно, как и звучал. Одетый в тот же синий цвет, что и она.

– Кто вы? – Ее бешено колотящееся сердце заставило Джен почувствовать себя еще хуже. Она вспотела, но, где бы она ни находилась, здесь было еще и холодно. Она подняла руки, посмотрела на свои ладони. На длинные пластиковые рукава, собранные на запястьях резинкой. – Что, черт возьми, на мне надето?

– Похоже, это самый распространенный вопрос в здешних краях. Считай меня своим новым соседом по комнате. Его тоже, – парень кивнул в сторону своего сокамерника. – О костюмах ничего сказать не могу.

Он оглянулся через плечо, но его ноги частично закрывали обзор на второго присутствующего, и Джен, ощущая головокружение, отклонилась в сторону, чтобы посмотреть на старика, сидевшего примерно в метре от нее. Тоже в синем.

Джен сглотнула подступившую к горлу желчь.

– Что происходит? О чем ты говоришь?

Она попыталась согнуть ноги, но застонала от того, насколько ее конечности затекли, а ягодицы занемели. Ее рука инстинктивно потянулась отдернуть пластиковый материал между бедер, чтобы прикрыть сокровенное. У нее тут же возник вопрос: а что в действительности прикрывает ее сокровенное, на белье не очень-то походило.

Человек заговорил снова.

– Мы понятия не имеем, что тут происходит, но, похоже, нас троих заперли в этой гребаной комнате, в какой бы дыре она ни находилась. И, судя по нашим нарядам, ведущему этого утренника нравится больничная тема.

За напускной бравадой этого парня ощущались растерянность и испуг, которые испытывала и Джен. Но ей нужны были ответы. Сейчас же.

– Где мы? Это вы привели меня сюда?

Вышло невнятно. С ее голосом точно было что-то не так.

– Да хрен знает, где мы находимся, и нет, я тебя сюда не приводил. Я и себя-то сюда не приводил.

Джен вытерла рот, губы были сухими и потрескавшимися.

– Что? Но как же мы сюда попали?

Ее рука дрожала уже не только от холода. Она инстинктивно потянулась к спине, чтобы убедиться, что то, что было сейчас на ней надето, было застегнуто. Вода. Ей нужна была вода. Ее горло пересохло, как наждачная бумага, а язык прилипал к небу каждый раз, когда она пыталась говорить.

Парень сухо усмехнулся:

– Ну, вряд ли это было свидание, хотя сейчас становится похоже на что-то вроде того. Такая маленькая уютная групповушка на троих.

– Достаточно, – сурово, но негромко отозвался старик.

Джен посмотрела на него внимательнее. У него было доброе лицо. Не угрожающее, как у этого, молодого, и не дерзкое.

И тут она вспомнила. Телефон.

Старик потирал лоб, и его глаза были затуманены; судя по всему, он был не так бодр, как тот, что помоложе. Быть может, он, как и она, пришел в себя не так давно. Она снова подумала о телефоне и о том голосе. Он не принадлежал никому из присутствующих здесь.

Она проследила, как седовласый мужчина облизал губы, потом еще раз, не сумев набрать влаги, но все равно заговорил:

– Нам нужно выяснить, что происходит. Почему мы здесь.

Подтягивая к себе ноги, он застонал.

Джен попыталась сообразить, о чем ей следует спросить в первую очередь. Видимо, о самом очевидном.

– Я… я могу знать кого-нибудь из вас?

Возвышаясь над ней, молодой парень заставлял ее чувствовать себя неловко; он постучал по бетонному полу босой стопой и почти выплюнул в ее сторону:

– Я уже сказал, что никого из вас не знаю. Для моей компании ты слишком уж благополучная.

Ох, если бы он только знал.

Она подняла на него глаза:

– У тебя есть имя?

Он цокнул языком:

– Может, я и не богач, но имя, как и у большинства людей, у меня есть. Льюис. А как тебя зовут?

Она не хотела представляться ему, но решила, что сейчас ей нечего терять.

– Джен. – Она перевела взгляд на пожилого мужчину, который теперь прижимал колени к груди. Довольно гибкий для своего возраста. – А вас?

– Билл.

От Джен не укрылось, как Льюис оглянулся, когда услышал его ответ, как будто эти двое еще не успели толком познакомиться, и она снова задалась вопросом, как давно очнулся старик.

– Как долго я здесь нахожусь?

Льюис ухмыльнулся:

– А ты любишь задавать вопросы, Джен.

– Так как долго? – Она понимала, что, даже несмотря на ее невнятную речь, голос ее прозвучал резко.

Льюис фыркнул:

– Ну, часов у нас нет.

Джен закрыла глаза, борясь с головной болью. А еще с мыслями о Томе и Дейзи. Обнаружил ли уже Том, что она уехала? И Дейзи – что было с Дейзи? Ей нужно подумать. Она открыла глаза, прищурилась – потому что чем сильнее она старалась, тем сильнее становилась головная боль, – и вспомнила, как спешила в указанное ей место. А потом – пустота.

Ее взгляд скользнул по каменным стенам и остановился на мигающем красном огоньке.

– Что это там?

Льюис, все еще стоявший над ней, ответил:

– Камера.

При этом слове у нее перехватило дыхание, и Джен вспомнила о снимках, сделанных изнутри ее машины. О видео, отправленных ей. И их было много. Она оглядела пол по обе стороны от себя, игнорируя Льюиса и Билла, а потом снова подняла взгляд на красный свет. Заметила динамик.

Изучила дверь под ними.

– Вы попытались открыть дверь?

Что-то шевельнулось в ее сознании, щекоча разум, но оставаясь вне досягаемости.

Билл разжал руки, принимая сидячее положение, движение далось ему с усилием и не без стона.

– Я очнулся всего за несколько минут до тебя. – Он кивнул на Льюиса: – Но он пытался открыть дверь, когда это произошло.

Льюис ответил на взгляд Билла.

– А я пришел в себя незадолго до тебя, только в темноте. И мне потребовалось время, чтобы сообразить, где я, черт возьми, нахожусь. Было похоже на какую-то гребаную пещеру. Я увидел вас на полу, только когда зажегся свет. – Льюис перевел взгляд с Билла на Джен. – Думал, вы оба мертвяки. Выглядели как покойники в этих мешках для трупов. А потом старина Билл сел, словно Дракула в гробу.

Джен уставилась на дверь. Это «что-то», что могло бы все объяснить, все еще царапало ее разум; мигающий огонек мерцал не переставая, как будто кто-то ковырялся в ее мозгу ногтем. Она опустила взгляд на свои трясущиеся руки, наконец понимая, что это за дрожь, и провела языком по небу. В животе у нее заурчало – и так громко, что Льюис и Билл обратили на это внимание.

– Похоже, кто-то умирает с голоду, – прокомментировал Льюис и запнулся. Он потер свой живот, словно осознавая, что вообще-то тоже голоден.

А ноготь в голове Джен скреб все настойчивее, пусть еще и не пробился на поверхность.

Она потерла ноги, пытаясь унять дрожь в руках. Сказала себе, что это всего лишь последствия препарата, который им дали, чтобы вырубить их, и они же и были причиной дрожи, охватившей ее тело. Но на самом деле она знала, что это все чушь собачья. Дело было в другом. Ей нужна была не только вода, чтобы справиться с сухостью во рту; она нуждалась в кое-чем еще, и даже больше, чем в пище.

Джен попыталась сосредоточиться, переводя взгляд с одного лица на другое – двух мужчин, совершенно незнакомых ей, но все же людей, которые, без всяких сомнений, как-то были связаны со всем этим. Связаны с ней.

Ей нужно было подумать, сосредоточиться на чем угодно, кроме жажды, с которой она боролась. Она попыталась подавить нарастающий страх не удовлетворить эту жажду – ведь она всегда была в состоянии справиться с ней. Но на этот раз избежать своей потребности она не могла, и причин бояться теперь было гораздо больше.

Джен с трудом проглотила ком.

– У меня есть ребенок. Муж. И я хочу знать, какого хрена я здесь делаю. – Она ненавидела себя за эти слова, понимая, что лукавит.

Льюис принялся расхаживать взад-вперед.

– Ну… Джен… У меня нет ни того, ни другого – ни котенка, ни ребенка. Только раздражительная старая сука-мать, которая, наверное, прямо сейчас докуривает все мои сигареты, решив, что я во что-то вляпался. – Его шаги в замкнутом помещении были громкими, а голос то гулким, когда он подходил ближе, то отдаляющимся. – Ужасно хочется курить.

Но Джен сомневалась, что этот зуд был сильнее, чем ее. Неумолимый царапающий мозг ноготь.

Льюис продолжал свои излияния:

– Какая разница, что там у нас дома? Старик прав: нам нужно понять, что здесь, черт возьми, происходит. – Он перестал метаться и повернулся к ним лицом. – Может быть, стоит начать с того, как мы все оказались в этой дыре? Может быть, это…

И тут в помещении раздался голос – усиленный электроникой, который, казалось, доносился из динамика рядом с камерой, но при этом отражался от каменных стен, создавая впечатление, будто он был подключен к системе объемного звука. Голос потребовал, чтобы они слушали его, и Льюис заметно съежился. Все трое скорчились на полу.

– Давайте я помогу вам. Вы все здесь по разным причинам, и теперь вам предстоит выяснить их. Чтобы сделать это, вы должны работать сообща. Найти ответы. А когда, или если, вы их найдете, вы все станете на шаг ближе к освобождению.

Динамик издал громкий треск и гул, прежде чем замолкнуть, но все трое по-прежнему остались на полу в центре комнаты, не смея сказать ни слова и сгрудившись в кучу.

Потом Джен подтянула к себе ноги и скрестила их перед собой, как делала Дейзи, когда смотрела телевизор. Пол был слишком твердым для коленей, а в то, что ее дрожащие конечности смогут удержать ее вес – особенно после того, что они только что услышали, – Джен не верила.

Льюис отодвинулся к стене, явно желая забыть о том, как быстро он юркнул к Джен и Биллу. Он прислонился спиной к кирпичу и опустил руки на согнутые колени.

Билл же не двинулся с места, просто перекатился на один бок и сжался в комок. И уютно это не выглядело. Все они сейчас чувствовали себя так.

Льюис потер свой указательный палец большим, а потом еще раз, звучно шоркая огрубевшей кожей в тишине, которая затянулась, и наконец подал голос.

– Что это была за хрень? У него ведь не такой голос. Боится разговаривать с нами в открытую. Изображает большого человека. А смелости прийти сюда и сказать это в лицо не хватает. Ох каким дружелюбным я бы сейчас был, если бы встретил его!

Джен резко повернула к нему голову:

– Ты его видел?

Льюис уставился на нее во все глаза.

– Ну да. А ты разве нет?

Она отрицательно покачала головой и обратилась к Биллу:

– А ты?

– Нет.

Льюис нахмурился:

– Я думал, мы все с ним знакомы. – Он продолжил потирать свой большой палец. – Значит, я особый случай. – Он прикрыл глаза, выглядя так, словно боролся с чем-то, будто знал что-то еще.

Джен села прямее:

– Льюис, у тебя тоже все началось с телефона? Он прислал тебе телефон?

Льюис нахмурил брови:

– Нет, телефона не было. Я встретил его на улице.

Внезапно в нос Джен ударил неприятный запах, и она сморщилась. Не тот, который она чувствовала сейчас, – нет, этот пришел из ее воспоминаний. С улицы. Чья-то рука обхватила ее горло сзади, сдавив кадык сгибом локтя; она пыталась вдохнуть, и тут появилась другая рука, сжимающая что-то дурно пахнущее. Какой-то химикат. А после – темнота.

Она закрыла глаза, желая, чтобы запах и воспоминания вернулись туда, откуда они пришли, и отчаянно нуждаясь в том самом. Когда она заговорила, ее голос дрожал – так же сильно, как и ее тело.

– Я тоже встретила его на улице. Он напал на меня сзади, и я даже не видела его. Должно быть, он вышел из дверного проема или типа того. Он прижал к моему лицу тряпку, которая пахла так ужасно…

Билл рядом с ней заерзал – ему было неудобно на полу, хотя, судя по выражению его лица, дело было не только в этом.

– Теперь я тоже вспомнил этот запах. Все было точно так же. – Глаза Билла широко распахнулись от осознания.

Джен вздрогнула, и ее прошиб холодный пот. «Знают ли Льюис и Билл, почему они здесь?» – промелькнуло в ее голове. Сама-то она прекрасно осознавала причины своего заточения. После тех видео сомневаться в них не приходилось. Но какое это имело значение для человека, который поместил ее сюда?

Она посмотрела на Льюиса:

– Значит, ты его видел. Как он выглядит?

Льюис недовольно фыркнул:

– Как типичный мужик. Ничего выдающегося. Лет тридцати, темные волосы. Я мог бы вырубить его одним ударом. Держу пари, он тоже это понимает. Вот почему общается с нами через этот динамик.

Джен весьма сомневалась в ошеломляющей убедительности Льюиса, да и его описание подходило большей части населения города.

– Ты сказала, что не видела его, но упомянула какой-то телефон, – вспомнил Льюис.

Джен вздохнула:

– Он сунул мне телефон под дверь.

Глаза Льюиса широко раскрылись.

– Это ж полный мрак.

На лице Билла отразились те же чувства.

– Он позвонил тебе на него, да?

Джен кивнула:

– Ага.

Больше Джен ничего не сказала. Она не собиралась первой выдавать, почему, по ее мнению, она оказалась здесь. Насколько она поняла, остальные тоже имели свои догадки. И ни один из них еще не высказал их вслух.

Она мысленно вернулась к звонку, к тем видеозаписям. За то время, что он наблюдал за ней, ему удалось раздобыть снимки и доказательства ее вины. Так что, даже если им удастся выяснить, почему они здесь, каковы были шансы, что он просто откроет дверь и отпустит их?

Она смотрела на Льюиса, не желая думать об ответе на этот вопрос; сейчас ей нужно было сосредоточиться, поверить в то, что скоро она вернется к мужу и дочери. Но чтобы получить хоть какой-то шанс на спасение, ей нужно было понять, почему Льюис и Билл тоже здесь.

Но они почти ничего не говорили. Как и она.

Были ли их мысли схожи? Никто не хотел признаваться первым?

Она посмотрела на них обоих, по очереди останавливаясь на каждом. Вглядываясь в их глаза, будто каким-то образом могла проникнуть под их черепа и прочитать, о чем они думают. Собирались ли они рассказать, что сделали? Даст ли это хоть какой-то ключ к пониманию происходящего, если они поделятся своими секретами, вытащат их из своих потаенных уголков и попробуют собрать воедино? Раскроет ли это тайну того, кто держит их тут? Этого он хотел от них?

Джен не была уверена. Насколько она могла судить, поместить ее сюда мог как сам Льюис, так и Билл.

«О боже, – внезапно подумала она. – Что, если один из них просто притворяется таким же растерянным, таким же непонимающим, в чем дело, как и двое остальных?»

Льюис. Льюис очнулся первым… И он был единственным, кто пытался открыть дверь.

Джен подтянула колени к груди и обхватила их руками, стараясь стать как можно меньше. Защититься, насколько это вообще было возможно. Снова почувствовав это странное ощущение, когда она съежилась, странность в том месте, где должно было находиться ее белье, она бросила взгляд на Билла и Льюиса, чтобы убедиться, что они смотрят в другую сторону, наклонила голову и приподняла юбку, осмелившись заглянуть под нее.

Внезапно ей стало все равно, смотрят ли они, и она резко вскочила на ноги.

– На мне гребаный подгузник!

Рука Льюиса оказалась под его комбинезоном еще до того, как она успела закончить фразу. Он ощупал себя, нисколько не заботясь о взглядах остальных, и его изменившееся лицо рассказало ей все, что нужно было знать. Как и лицо Билла, когда он повторил за Льюисом.

Джен запустила руку в волосы, в голове стучало.

– Боже. Что это?

«Испачкан ли подгузник?» – гадала она.

Она посмотрела на свет, желая сорвать яркие лампы с потолка. Ей нужно было успокоиться, подумать, попытаться вспомнить чуточку больше. Голова кружилась…

– Мне нужно присесть.

Льюис и Билл смотрели на нее в оцепенении. Несмотря на собственный шок и отвращение, она решила, что, когда мужчины обнаружат, что на них тоже надеты подгузники, они наверняка лишатся своей мужественности. Лишатся…

Мысли Джен замерли на этом слове.

Думай, Джен, думай.

Ее опять накрыла эта химическая вонь… Настолько сильная, что она даже оглянулась, почти ожидая увидеть просачивающийся в комнату зеленый туман. Но нет, это снова была ее память. Рука, тряпка… Темнота…

Она все время чувствовала это скребущее ощущение, когда поднимала глаза на красный огонек камеры или металлическую дверь. Оно подталкивало ее вспомнить что-то важное. И если бы этот ноготь был настоящим, то из этой царапины уже давно бы текла кровь; Джен поняла, что не помнит больше ничего… В ее голове кружили и другие обрывки – какие-то размытые образы и невнятные слова. Пытаясь выудить их, она рисковала пойти на дно вместе с ними.

Но что-то точно было. Она была почти уверена в этом. Она выпрямилась под внимательными взглядами Билла и Льюиса.

Нет, она была уверена.

Она покачала головой, как будто мысли от этого могли просто перемешаться, а затем встать на правильное место, – и ахнула, когда это в самом деле произошло. Ноготь наконец-то сорвал эту корку. И теперь она вспомнила.

С поразительной ясностью Джен поняла, что просыпается здесь уже не в первый раз.

Джен повернула голову от двери к Льюису, от Льюиса к Биллу и снова к двери.

– Он приходил сюда.

На лице Билла отразилось замешательство.

– Кто? Похититель? Когда?

Льюис поднял глаза к потолку и покачал головой:

– А ты как думаешь? Мы же не прилетели сюда сами по себе.

Джен проигнорировала его сарказм.

– Нет, я имею в виду, что он был здесь. С нами. Уже много раз. Пока мы были в отключке.

Билл поднялся, закряхтев от того, как у него все онемело и как все покалывало, прежде чем заговорил:

– Откуда ты это взяла?

Джен тоже встала. Желая выговориться как можно скорее, она практически выплевывала слова:

– А разве ты сам не помнишь? Ну же, напряги память.

Не настолько воодушевленный этой новой информацией, чтобы как-либо менять положение, Льюис одарил их скептическим взглядом.

– А я вот ни черта не помню, кроме того, что проснулся. А потом нашел вас, выглядящих как пара подбитых птиц.

Джен бросилась к нему; она очень хотела, чтобы он действительно вспомнил.

– Думай. Только по-настоящему. Вспомни сны или даже кошмары. Не обязательно то, что было на самом деле.

Льюис посмотрел на Джен так, словно она сошла с ума.

– Не обязательно то, что было?

Она почувствовала, что ей не хватает воздуха, – так ей было нужно, чтобы они с Биллом выслушали ее. Чтобы они вспомнили то, что и она. Чтобы подтвердили, что она не бредит.

– Я помню какие-то тени. Голоса.

Теперь уже Джен принялась расхаживать из стороны в сторону.

– Физический контакт. С нас снимали одежду. – Она помедлила. – А потом надевали подгузники. – Она закрыла глаза, испытывая отвращение. – Я помню все это. Обрывками, но помню.

Джен повернулась к двери и уставилась на нее, будто видя что-то, чего на самом деле там не было.

– Я очнулась и запаниковала потому, что было темно и холодно. И мне было так плохо. Меня тошнило. Я задыхалась. Я подняла голову с пола, когда услышала шум. А потом появился свет. Как от фонарика. Он двигался ко мне. Кто-то подошел ко мне от двери, опустился на колени рядом и выругался, вытирая рвоту с моей груди, с этого самого костюма. Я попыталась вырваться, закричать, но он дал мне пощечину… Неподалеку от меня, в темноте, кто-то застонал, и… – Дыхание Джен было прерывистым, грудь тяжело вздымалась. – И он прижал мою голову обратно к полу, а к лицу приложил тряпку с этим запахом… А потом все обрывается.

Указательный и большой пальцы Льюиса снова пришли в движение.

– Кажется, я слышал какой-то крик. – Он поднял на Джен взгляд, и на его обычно самодовольном лице появилось затравленное выражение. – Я решил, что мне это приснилось. Но этот запах… Эта невыносимая вонь будто выжигала мне ноздри.

Джен повернула голову к Биллу:

– А ты что-нибудь помнишь, Билл?

Рот Билла было открылся, потом закрылся и открылся снова.

– Ничего, пока я не очнулся и не увидел Льюиса.

Мысли Джен лихорадочно метались.

– Держу пари, тебя поместили сюда последним.

Билл уставился на нее во все глаза.

– Последним?

– Да. – Она посмотрела на Льюиса. – А ты, возможно, был первым, и это тебя я слышала, когда меня тошнило.

Взгляд Льюиса метнулся от Джен к Биллу и обратно.

– Почему ты думаешь, что он перевозил нас по отдельности?

Джен пожала плечами:

– Все сходится. Он выбрал мишенями всех нас. Ему нужно было как-то доставить нас сюда. А притащить всех за раз он ни за что бы не смог. Так что, должно быть, он переправлял нас по одному.

Соглашаясь с ее доводами, Билл кивнул:

– Но как долго мы здесь? Неужто ты хочешь сказать, что он вырубал нас каждый раз, когда мы начинали приходить в себя?

Джен кивнула:

– Может быть, он хотел собрать нас здесь всех вместе и не хотел, чтобы кто-то из нас проснулся раньше времени, пока он похищал оставшихся. Или дал ему отпор, когда он приходил.

Льюис скривил губы:

– Ты хочешь сказать, что он одел нас в эти чертовы безразмерные халаты и эти… эти… – Он явно не мог заставить себя произнести это слово.

Джен закончила за него:

– Да, чтобы нас можно было держать под наркозом все это время. Он знал, что от лекарств нас может стошнить и что рано или поздно нам понадобится «сходить»… Ну ты понял. И что бы ни было на той тряпке, меня от этого действительно стошнило. – Джен оттянула ткань своей робы. – Это облегчило ему работу.

Но Билл убежденным не выглядел.

– К чему беспокоиться? Почему бы ему просто не оставить нас в наших собственных испражнениях?

На это у Джен не нашлось ответа, кроме:

– Может быть, он думает, что он выше этого. Может, он помешан на чистоте.

Льюис хмыкнул:

– Или любитель пластика. Типа извращенец. Один из таких, которые питают слабость к наряженным взрослым.

Джен застонала, но сама в это не поверила; по какой-то причине она больше склонялась к тому, что все было устроено из соображений гигиены, практичности и удобства. То, как он разговаривал с ней по телефону, указывало на самодовольство. Словно он во всем был лучше нее.

Билл прервал ее размышления:

– Вы же понимаете, что это значит?

Джен и Льюис выжидающе повернулись к нему.

– Все это. – Билл оглядел комнату, потом посмотрел на дверь. – Все, что ты только что сказала… значит, что мы могли пробыть здесь уже несколько дней.

Он посмотрел на своих соседей по несчастью, на каждого по очереди, и на его лице отразилась тревога, которую он прочитал и в их глазах.

– И у нас нет абсолютно никакой возможности узнать, сколько именно.

Джен вскочила с пола, и гудящая голова тут же заставила ее пожалеть об этом, но ее решимость разобраться во всем была сильнее.

– Ладно, он сказал, что мы все здесь по разным причинам и что нам нужно выяснить, в чем эти причины заключаются. – Джен посмотрела на Билла и Льюиса. – Наверняка должна быть какая-то связь, сходство, из-за которого мы попали сюда, если это вообще не одно и то же.

Билл вытаращил глаза:

– С чего же нам начать поиски?

Джен принялась расхаживать туда-сюда.

– Я не знаю. Может быть, просто начнем… С чего угодно. Билл, ты сказал, что у тебя нет ни малейшего представления о том, как долго мы здесь находимся. Что, если каждый из нас вспомнит тот день, когда, как нам кажется, мы сюда попали? Возможно, то, чем мы занимались, как-то связано со всем этим.

Льюис цокнул языком:

– Может, мы вообще ничем не занимались.

Голос Джен стал громче в неожиданном воодушевлении, что они по крайней мере начали действовать.

– Мы ничего не теряем, если попытаемся. Подумайте о том дне. Какой он был. Бьюсь об заклад, у нас всех были разные дни.

Билл заговорил первым:

– Я не могу вспомнить ничего из того, что можете вспомнить вы. – Он прижал руку к животу. – Я не голоден, так что, кажется, я пробыл здесь совсем недолго. На самом деле, я готов поверить, что меня привезли сюда всего несколько часов назад, и если это так, то сегодня вторник.

Джен энергично закивала:

– Значит, меня привезли сюда вчера. Дейзи вернулась в школу после выходных, а Том был на работе.

Льюис пожал плечами:

– У меня была суббота.

Джен ускорила шаг, продолжая расхаживать.

– Хорошо, это согласуется с тем, что я предположила. Судя по дням, сначала похитили Льюиса, потом меня и уже тебя, Билл. Думаю, что все это произошло на одной неделе. Все могло бы быть по-другому, если бы кого-то из нас забрали в один и тот же день, – тогда бы встал вопрос, в одно и то же ли число или был перерыв длиной в неделю. Но, полагаю, даже в этом случае мы смогли бы установить сроки по погоде или тому, что показывали в новостях. Нет, я думаю, перерыва не было.

Джен понятия не имела, откуда ей это известно, но она просто чувствовала, что пробыла здесь не так уж долго, совсем упустив тот факт, что если бы она действительно пробыла тут продолжительное время, то ее тело, вероятно, сейчас боролось бы за выживание гораздо отчаяннее. И тут она поняла, что ее куртка пропала. И вещь, которую она сунула в карман перед тем, как выбежать из дома, исчезла вместе с ней. Она подавила панику и прислушалась к тому, что говорит Билл ломким от сухости голосом.

– Но как мы можем быть уверены?

Джен села на пол, на мгновение потеряв задор от сомнений Билла.

– Подождите-ка… – Она снова вскочила на ноги. – Билл, ты сказал, что ты помнишь этот запах, когда он напал на тебя. Но больше ничего, да? Ни голосов, ни как он приходил сюда, ни как я кричала?

– Нет, ничего такого.

Льюис жестоко рассмеялся:

– Да он же старик. Может, у него дерьмовая память сама по себе.

Джен сердито обернулась к нему:

– Я тоже не думаю, что Билл здесь давно, как он и сказал. Может, только с сегодняшнего утра, максимум вчерашнего.

Билл снова подал голос:

– По причинам, которые я объяснил ранее, но еще и потому, что я принимаю лекарства. Думаю, то есть я не знаю точно, но думаю, я бы уже понял, если бы прошло больше.

Джен присмотрелась к Биллу, но никак не прокомментировала это его наблюдение.

И тут раздалось урчание в животе Льюиса, которое заставило ее обернуться.

– Ты так же голоден, как и я. Держу пари, мы не ели ни разу с тех пор, как оказались здесь. Максимум он поил нас. Может быть, поэтому я и начала задыхаться – меня не тошнило, а я захлебывалась. Потому что он насильно вливал в меня воду.

Льюис похлопал себя по животу.

– Да, я умираю с голоду. – Он оглядел стены. – Все это… Должно быть, он где-то здесь. И все это время был.

Джен кивнула:

– А если нет, то поблизости. Эта камера означает, что он наблюдает за нами, куда бы ни пошел, раз всегда успевал прийти до того, как мы приходили в себя.

Билл вытер рот:

– Льюис, если ты пробыл здесь дольше всех – скажем, три дня, – значит, тебя уже ищут. Может быть, даже всех нас. Мой сын, твой муж, Джен. – Он повернулся к Льюису: – Твоя мать.

Льюис хмыкнул:

– Ма будет только рада избавиться от меня. Так что ни она, ни какая-либо другая поисковая группа меня искать не станут. – Он секунду помолчал. – Остается надеяться, что шум поднимут твой сын и благоверный Джен.

– Я никому не сказала о телефоне, – тихо и неуверенно ответила Джен. – Все будет выглядеть так, будто я просто исчезла с лица земли. И никто не поймет, куда я делась.

Она надеялась, что Билл или Льюис скажут противоположное, что они рассказали кому-то, куда идут, или каким-то образом оставили подсказку, прежде чем их вырубили, чтобы кто-то из их близких мог додуматься, что случилось. Но она не услышала ничего, кроме тишины, и снова подумала о телефоне. И том, о чем она вспоминала совсем недавно. Как он позвонил ей с угрозами, обещая рассказать всем, что она натворила; обо всех тех… неправильных вещах. Неужели так случилось и с Льюисом? И Биллом? Он сказал им, что они заплатят за свои… ошибки?

Джен подняла на них глаза. Она вполне могла поверить, что Льюис был связан с чем-то сомнительным, но Билл… Похоже, не зря говорят, не суди книгу по обложке. Джен ковыряла заусенец на пальце, а мысли ее лихорадочно гудели. Неужели это так? Неужели все они были здесь из-за того, что они сделали когда-то в прошлом или совершали сейчас?

Она посмотрела на дверь. Она знала одно: ей нужно было выбраться отсюда, а значит, они разберутся, даже если для этого придется перебирать все причины, надеясь, что какая-то из них в итоге окажется верной. Что это даст этому психу нужные ему ответы.

Джен вскочила на ноги, не обращая никакого внимания на Льюиса и Билла, и ринулась к камере, мысленно видя только лица Тома и Дейзи. Остановилась прямо перед ней. Запрокинула голову, словно ребенок, ищущий одобрения у взрослого, и, глядя в объектив, выпалила:

– Мы здесь потому, что совершали ошибки. Делали неправильные выборы. О которых ты каким-то образом узнал. И ты с этим не согласен. Ты запер нас здесь поэтому. Ты хочешь, чтобы мы ответили за содеянное.

Джен в ожидании уставилась на мигающий огонек камеры. И все же, когда динамик зашипел, она подпрыгнула от неожиданности.

– Хорошо, Дженнифер. Один балл за твои размышления. Но это только твои размышления. А это не одиночная игра, Дженнифер. Тут требуется командная работа. Чтобы выиграть, вам нужно будет решить несколько головоломок. Чтобы купить себе свободу.

Динамик умолк так же внезапно, как и заговорил.

Джен хмуро смотрела в камеру, и сердце ее бешено колотилось. Что, черт возьми, это вообще значит? У нее скрутило живот. Дейзи. Она должна увидеть Дейзи. У Джен запульсировало в висках, и она прокричала в камеру:

– Мне нужно увидеть свою дочь! Мне нужно знать, что с ней все в порядке!

Но ничего не случилось.

Тогда Джен бросилась к двери и принялась колотить ладонями по гладкой металлической поверхности, прощупывать ее края кончиками пальцев, пытаясь потянуть за них. Она с силой пнула дверь, и грохот удара эхом прокатился по всей комнате. Заплакав от отчаяния, она закричала прямо в дверь:

– Выпусти меня! Мне нужно увидеть ее! Выпусти меня, сукин ты сын!

Джен почувствовала руку на своем плече и резко обернулась. Это был Билл.

– Все хорошо, Джен. Все хорошо. Мы разберемся с этим. Я обещаю тебе.

И Джен, рыдая, упала в его объятия.

Динамик снова начал трещать, и они отстранились друг от друга, сразу же поворачиваясь к нему.

– Найдите ответы.

Джен и Билл так и продолжают стоять, глядя в камеру. Видимо, ищут ответы, которые от меня им не получить. Человек, стоящий у них за спиной, – вот у кого есть все ответы, которые им так нужны.

Я смотрю на этих троих, сидя в соседнем помещении, через монитор, стоящий передо мной. Никто из них и понятия не имеет, что будет дальше.

Но я знаю, и я неплохо подготовился. Я организовал отдельную электросеть, и потому все, что требует питания, теперь работает бесперебойно. Настроил инфракрасный датчик, позволяющий наблюдать за происходящим круглосуточно – не важно, включен свет или нет; поставил звукозаписывающие устройства, чтобы слышать, а главное, записывать все, что они говорят. Потому что до сих пор у меня не было возможности наблюдать за ними двадцать четыре часа в сутки.

И да, мне пришлось доставлять их сюда по одному. Они проделали хорошую работу, выясняя это. По крайней мере на один мой вопрос ответ был найден. Но все же у меня есть и свои повседневные дела. Поддерживать видимость. Казаться нормальным. Не давать Робби повода задавать вопросы, пока я продолжаю защищать город и его жителей от злодеев. Как и всегда.

Изображение с камеры, расположенной здесь, транслируется как на мой мобильный телефон, так и на домашний ноутбук. Даже верхнее освещение регулируется удаленно.

Я мог оказаться с ними в любое время и из любого места, где бы я ни находился, когда хотел. Из комнаты видеонаблюдения на работе, сидя рядом с Робби. Из диспетчерской, которую я оборудовал у себя дома. И вот теперь из моего подземного наблюдательного пункта – помещения, куда я принес импровизированный складной стол, свой ноутбук и стул. Когда-то это действительно был приличный стул, с кожаной обивкой и все такое, но теперь эта самая кожа растрескалась и пришла в негодность. По крайней мере, он все еще вращается – что уже неплохо, учитывая, что его притащили с ближайшей свалки, так что ему можно простить лопнувшую спинку и торчащий поролон. Он чем-то напоминает меня, после всего того, чему меня подвергла жизнь, и наш похожий жизненный опыт делает его достаточно удобным для меня, когда я устраиваюсь, чтобы вершить свой суд. Робби наложил бы в штаны, если бы узнал, что прямо у него под носом происходит преступление. В режиме реального времени. Можно сказать, что это происходит и на его работе каждый день, но его реакция будет такова именно по этой причине. Однако это – то, что я для них уготовил, – будет не похоже ни на одно из тех мелких правонарушений, которые мы видим на своих экранах на поверхности. Это прямо-таки мечта неслучившегося героя. Шанс, которого Робби ждал всю свою жизнь. И мне почти грустно, что он не осуществит эту мечту, так как не имеет никакого понятия, что происходит под улицами Абердина.

Под его главной артерией. Под Юнион-стрит. В самом центре города. Если построить улицу длиной в милю на сваях, то подземный мир создастся вне зависимости от желания строителя сам. Сводчатые пещеры, несущие на своих плечах тяжесть мира наверху. Темный, влажный, похожий на нору край.

Но не все они такие мрачные, какими кажутся на первый взгляд. Некоторые из этих пространств просто подземные парковки, другие – коммерческие склады. А еще есть причудливые рестораны или ночные клубы, в то время как остальные используют их в качестве подвалов для магазинов. На лестницах, ведущих к этим переплетающимся туннелям и потайным хранилищам внизу, так много дверей – и все они спрятаны прямо на виду. Они повсюду, если знаешь, где искать. Я всегда знал.

Это были напряженные четыре дня. Джен объявили пропавшей без вести, и ее лицо регулярно мелькало в телевизионных репортажах и на моей работе в списках тех, кого следует выглядывать повнимательнее. Муж Джен постоянно появлялся в СМИ, умоляя предоставить любую информацию о его жене и вернуть ее домой, чтобы его дочь смогла воссоединиться с матерью.

А мать Льюиса решительно молчала, даже несмотря на то, что он пропал первым. Возможно, ей было все равно или она знала, что никто не посочувствует исчезновению ее сына. Многие были бы только рады, если бы он пропал.

Билл же в новости еще не попал. Прошло еще слишком мало времени. Интересно, его сын Саймон вообще понял, что он куда-то исчез? Что его мать в доме совсем одна.

Робби обязательно узнает обо всех этих исчезновениях, если еще не узнал. И будет высматривать этих людей на камерах, даже не подозревая, что между ними есть связь и что главное связующее звено – это я. Думаю, я возьму отпуск на всю следующую неделю, и мне не останется ничего, кроме как сказать: «Вот это тебе повезло!»

Никто не удивится, почему меня не будет. Никто не предложит мне встретиться. Никто и не подумает меня проверять.

И все же я не могу рисковать. Даже сейчас я не могу допустить, чтобы меня увидели, вычислили. Единственный вход сюда – через дверь, которая до недавнего времени была скрыта за разросшимся чудовищем крытого рынка Абердина; она была расположена в глубине его здания, но теперь стоит на виду, посреди груды обломков, обнажающих забытые задние стены магазинов, чьи фасады выходят на главную улицу, Юнион-стрит. Когда-то эти стены были свежими и сияющими. Красочными. Но теперь они серы и разрушены.

Я установил над этой узкой маленькой дверью камеру, подключенную к отдельному экрану, выделенному специально для этого входа. Дверь, само собой, на сигнализации.

Я так долго ждал этого и зашел уже слишком далеко. Нашел их, выследил. Выяснил их слабости. Доставил сюда.

Господи, да я даже убирал за ними нечистоты и менял им памперсы. И все ради этого момента. Теперь я могу довести дело до конца.

Увидеть, как они находят ответы.

И все это время я думал о тебе, Бет.

О том, как все это началось. И чем все закончится.

За некоторое время до…

Впервые я увидел тебя в дождливый октябрьский вечер понедельника. Ты была одна и пыталась быстро пересечь Юнион-стрит по диагонали, у перехода рядом с «Маркс и Спенсер». Ты летела прямо навстречу мне.

По крайней мере, так я вспоминаю, оглядываясь назад. На самом деле ты бежала туда, где могла укрыться от ливня, и к горячему кофе.

На твоем плече висела огромная и доверху заполненная холщовая сумка черного цвета, а твои руки прижимали к груди стопку книг, пытаясь, хоть и безуспешно, спрятать их под полой полураспахнутого синего пальто.

Ты в нем напомнила мне медвежонка Паддингтона, и мне почудилось, что если бы мне представилась возможность, то я точно обнаружил бы коричневую багажную бирку, свисающую с одной из деревянных застежек. В которой было бы сказано позаботиться о тебе. По крайней мере, я на это надеялся.

Я наблюдал, как за стеклянными дверями ты забегаешь под навес кафе, в котором я работал. Оно называлось «Неро». А я был кудрявым бариста, единственным выдающимся человеком внутри, продемонстрировавшим свои навыки приготовления кофе тучному пожилому мужчине – единственному за последний час посетителю, который едва что-то проворчал в знак благодарности и теперь дремал в углу с давно остывшим капучино.

Было семь часов, и я в одиночку дорабатывал смену в одном из тех немногих кафе, где в это время суток еще подавали кофе. Всегда с улыбкой, конечно, даже если реальность была такова, что в мое кафе захаживали только погреться и только одинокие люди. Те, кто ищет чего угодно, кроме тишины своих четырех стен.

Я знал это потому, что был одним из них.

Я прислонил швабру, которой мыл пол, к ближайшей колонне, когда ты уперлась спиной в тяжелую стеклянную дверь, и книги в твоих руках едва не выпали, когда ты повернулась, прокладывая себе путь к теплу и капая водой на кафель. Само собой, я уже доблестно спешил тебе на помощь, пусть и в зеленом, заляпанном кофе фартуке, который, насколько я понимаю, выглядел не столь романтично, как сияющие доспехи.

Я улыбнулся:

– Позволь мне взять их.

Ты тоже улыбнулась и поблагодарила меня. Твои длинные светлые волосы были забраны в пучок, и дождь, попавший на челку, стекал тебе в глаза и по веснушчатому носу. На твоей щеке появилась ямочка.

Препрелестнейшая. Определенно, самая прелестная из всех, какие я видел.

Я опустил глаза на книгу, которая лежала на самом верху стопки в моих руках.

– Ты студентка?

– Да, или по крайней мере пытаюсь ей быть.

– Эй, все мы пытаемся быть кем-то.

И ты улыбнулась опять, твои голубые глаза заблестели. Я прилагал все усилия, чтобы не следить за капелькой дождя, скользящей по твоей груди и исчезающей в топе. Я старался быть джентльменом, но ты, должно быть, заметила и потому посмотрела вниз, после чего поймала каплю большим пальцем, и наши взгляды встретились. Наши щеки порозовели.

Ты первая отвела взгляд и посмотрела на стойку.

– У меня дома немного шумно, а библиотека закрывается рано, так что я решила, что смогу заглянуть сюда. Вы закрываетесь в восемь, да?

Я кивнул и повел тебя к столику на двоих у окна, выходящего на Юнион-стрит, достаточно далеко, чтобы тот мужчина мог спокойно продолжать спать. Поэтому, а еще потому, что уже соображал, как бы сделать так, чтобы нас не прервали.

Я не мог объяснить этого порыва тогда, не смогу и теперь. Назови это чем-то особенным, мгновенной связью, возникшей между нами. Безумным чувством, которое я испытал еще до того, как ты переступила порог. Как вся та ерунда, о которой женщины читают в книгах и которую им навязывают в фильмах. С тобой, в тот момент, я был готов поверить во все это.

Я приготовил тебе латте. На обезжиренном молоке, очень горячий и за счет заведения. Самое меньшее, что я мог сделать в благодарность за то, что ты пообещала быть единственным клиентом, который не уснет и составит мне компанию, пока ты его пьешь. Ты посмеялась над моей шуткой, и мне стало хорошо. Ты посчитала меня забавным. Я топтался у твоего столика, забыв про швабру.

– Итак, Кейси, ты тоже студент?

Чтобы ответить, мне потребовалось несколько секунд; я был удивлен, что ты знаешь мое имя, и все еще привыкал к его звучанию. Потом я вспомнил, что должен откликнуться. И что оно написано на бейдже, приколотому к левой половине моей груди. Ты подумала, что я такой же студент, как и ты. Что я подрабатываю здесь, чтобы сводить концы с концами. В моей голове сразу же возник вопрос, захочешь ли ты все еще разговаривать со мной, когда поймешь, что эта работа – все, что у меня есть. Я был во всей красе своей бесперспективной жизни.

– Нет, я работаю здесь полный рабочий день. – Я оглядел заведение с таким видом, будто сам добился всего этого, игнорируя спящего в углу парня, который явно не оценил моего успеха. – Я помешан на кофе во всем его великолепии, как с кофеином, так и без. И я вижу свою миссию в том, чтобы донести его до масс. – Я вытянулся по стойке смирно и отдал честь. – Капитан Бариста.

Но ты снова рассмеялась:

– Похвально.

Я пожал плечами:

– А что ты изучаешь?

– Сестринское дело. Я на последнем курсе.

Ты была и доброй, и умной.

– Впечатляет. Вдвоем мы принесем жителям Абердина медицинскую помощь и кофеин.

Ты склонила голову набок, быть может заинтригованная мной или думая, как это вообще возможно – быть таким неудачником, но все же ты улыбнулась.

– Подумай, какой командой мы могли бы стать.

На мгновение – всего лишь на одно мгновение – я допустил мысль, что, может быть, ты тоже находила меня симпатичным.

Я сунул руки в глубокий карман фартука, подыскивая, что бы еще сказать, не желая, чтобы наш разговор заканчивался.

– Похоже, ты не местная.

Ты покачала головой:

– Из Инвернесса. Я здесь учусь. Мне тут нравится, думаю, я останусь и после окончания учебы. Если найду работу.

– Уверен, Королевская больница Абердина будет рада тебя принять. – Я-то уж точно был бы. – А твои родители не расстроятся, если ты не вернешься домой?

Ты поерзала на стуле.

– Папа умер, когда я была еще совсем маленькой. А мама вышла замуж во второй раз, и у нее появилось еще двое детей. Мы с ней почти не общаемся.

Ты сказала это так, что обсуждать, будут ли по тебе скучать там, больше не требовалось. А потом провела указательным пальцем по кромке кружки с латте, будто бы стирая воспоминания.

Мы оба пережили потерю родителя, и у моего отца тоже была новая семья – тюрьма. Конечно, я не стал тебе этого рассказывать.

Осознавать, что ты не местная и вряд ли слышала о моей печальной истории, было приятно. Мое имя было официально изменено. Уэсли Харрис – Сын Мясника Харрис – был давно мертв, и вместо него появился Кейси Картер. Только что вышедший из-под опеки, поскольку мне исполнилось восемнадцать, и унаследовавший все доходы от продажи дома и мясной лавки моих родителей, а также выплаты по их страховым полисам. Это обеспечило мне комфортную жизнь. Отсутствие необходимости работать здесь. Но тебе не нужно было знать ничего из этого, да я и не хотел, чтобы ты узнала.

Я рассказал тебе только о приюте и что оба моих родителя умерли. Не то чтобы я хотел, чтобы ты меня жалела. Скорее я хотел, чтобы ты посчитала меня сильным. Увидела, что я могу выжить и добиться успеха в жизни, даже столкнувшись с трудностями. Что я – нечто большее, чем кофе и взбитое молоко.

– Значит, ты никогда не знал своих родителей?

Я медленно покачал головой и закусил изнанку щеки.

– Как печально.

И вот я стоял там, словно нелюбимый и закинутый в дальний угол плюшевый медвежонок. Ласковый малыш, жаждущий заботы. И да, это действительно было грустно и не являлось полной ложью.

Я верил, что знаю свою мать, но никогда и не думал, что она может трахаться с нашим соседом. Я верил, что знаю своего отца, но мне и в голову не могло прийти, что он способен на убийство. Я не разговаривал с ним с того дня, как обнаружил свою мать подвешенной на том крюке, и, конечно же, я больше ни разу не разговаривал с матерью. Кейси Картер в самом деле был сиротой.

Да и ты тоже. Совсем одна здесь, в Абердине. Мне хотелось приютить тебя. Сделать тебя своей.

Может быть, ты почувствовала, что я могу быть тебе как-то полезен, потому что указала на пустой стул рядом с собой.

– Тебе можно сидеть с посетителями? – Печаль в твоих глазах сменилась игривостью.

И тогда настала моя очередь рассмеяться. В моей голове стало так легко.

– Здесь нет никого, кто бы мог запретить мне. Хотя, прежде чем сделать это, я хотел бы знать, с кем сажусь. Ну знаешь, никогда не разговаривай с незнакомцами и все такое.

Ты улыбнулась и указала на свою грудь, туда, где висел бы твой бейдж, если бы он у тебя был.

– Бет.

Тебе очень подходило твое имя. Я сел и провел указательным пальцем по корешкам книг, сложенных стопкой на столе между нами.

– Я не хотел бы отрывать тебя от учебы, Бет.

Мне правда было приятно произносить твое имя.

Ты отхлебнула кофе и снова улыбнулась той самой улыбкой, от которой на твоих щеках появились ямочки.

– Нельзя же только работать и ни минуты не отдыхать.

Ты флиртовала со мной. И я был только за.

– А ты довольно напористый.

Мои глаза широко раскрылись.

– Кто, я?

Ты и представить себе не могла, насколько напористым я могу быть.

– У меня такое чувство, будто твои темно-карие глаза заглядывают мне в душу.

Но ты смотрела на меня так же пристально.

– Мне нравится смотреть на тебя.

И снова эта ямочка.

– Я вижу.

Я не отрывал от тебя взгляда.

Мы болтали часы напролет. Время закрытия кафе давно миновало и прошло еще несколько часов, прежде чем проснулся тот единственный посетитель. Мы проводили его к выходу, закрыли за ним дверь, но лампочка над нашим столом так и осталась гореть, и мы продолжили сидеть под ней, склонившись над дымящимися кружками. Мне было интересно, как мы выглядим для прохожих, возвращающихся домой пешком или в почти пустых автобусах, когда они с грохотом проезжали мимо. Мне не хотелось гасить свет, и я был благодарен, что мне доверяли и позволяли закрывать кафе по будням самому.

Я прислушивался, впитывал в себя обстановку. Между нами начиналось нечто такое, что нельзя описать словами, что-то, что выходило далеко за рамки совместного употребления кофе. Ты была первым человеком, с которым я почувствовал себя живым.

И ты видела меня настоящего. Не того мальчика, которого все знали по газетам. Ты не отводила взгляд и не избегала зрительного контакта со мной, как делали это другие в моем детстве. До того, как я переосмыслил себя. Ты не искала повода отвлечься или сбежать.

Это воспоминание в своей голове я прокручивал потом раз за разом. Оно стало паузой во времени, к которой я до сих пор возвращаюсь.

Я не хотел, чтобы тот вечер заканчивался, но знал, что это неизбежно. И ты тоже, потому что протянула руку, отодвинула книги в сторону и положила свою ладонь на мою. Соединяя нас через стол.

От твоей руки исходило тепло, которое сразу же распространилось по всему моему телу.

– Мне было приятно поболтать с тобой, Кейси. Но я устала. Завтра будет длинная лекция, так что я, пожалуй, пойду.

Я выглянул в окно, в черную ночь за стеклом.

– Уже поздно. Давай я вызову тебе такси?

– Нет, все в порядке. Я живу недалеко отсюда. Я пройдусь пешком.

Ты отняла свою руку от моей, и мы встали. Я помог тебе собрать книги, действуя так медленно, как только мог. Мне очень хотелось попросить твой номер телефона, но я сомневался, нормально ли было то, что, по моему мнению, только что произошло между нами. Я никогда не испытывал ничего подобного. В твоем мире, наверное, это был просто разговор, случившийся под гнетом обстоятельств, потому что никого другого рядом не оказалось.

И пока мы шли к двери, мне хотелось верить, что это не так. Я ждал, очень ждал, что ты попросишь мой номер телефона сама. Вряд ли это случилось бы. Я даже не знал твоей фамилии.

Потом мы одновременно взялись за дверную ручку, и наши руки снова соприкоснулись. Ты посмотрела на меня снизу вверх; твоя светлая челка уже высохла и стала немного волнистой. Твой голос дрогнул, когда ты спросила меня:

– Так ты собираешься попросить мой номер или нет?

Мое сердце забилось, и я улыбнулся:

– Я уж думал, ты не спросишь.

И вот мы стояли и улыбались уже оба. Моя рука лежала поверх твоей на той дверной ручке, и я необъяснимым образом знал, что уже никогда не захочу отпустить ее.

Зубы Джен стучали.

– Тут так холодно. Может, нам все же стоит пересесть на эти стулья? Давайте, вставайте с пола.

Льюис фыркнул:

– Не так уж и холодно.

В голову Джен закралась мысль, а не дрожит ли он от чего-то другого. Впрочем, она точно не собиралась оставаться на полу.

– Ну а я замерзла и хочу присесть.

Льюис вздохнул:

– Ладно, старику не помешает сесть поудобнее.

– Билл. Его зовут Билл.

Джен приблизилась к стульям, недоумевая, почему им потребовалось так много времени на это. Наверное, признать их существование означало принять, что они тут надолго.

Когда Джен проходила мимо, Билл откашлялся:

– Тебе не обязательно заступаться за меня, Джен. Я уже достаточно взрослый, чтобы говорить сам за себя. – Голос у него был тихий, усталый, но он все же начал подниматься с бетона, на котором сидел.

Джен подтащила стулья поближе, проскрежетав металлическими ножками по полу.

Лишний так и оставила у стены.

Льюис подошел к ближайшему от себя и потряс его за спинку, словно не доверяя.

– Если они рухнут, виновата будешь ты.

Джен проигнорировала его замечание и взглянула на Билла:

– Помочь?

– Я справлюсь. Но все равно спасибо, – отозвался Билл.

Он занял место напротив нее и Льюиса. Джен немного поерзала на стуле, сцепила руки на коленях.

– И что теперь?

Она посмотрела в сторону двери, на камеру над ней. Ей пришло в голову, что сейчас они напоминают клуб анонимных алкоголиков или наркоманов, ожидающих своей очереди высказаться. Отчаявшихся.

Нет, это не про нее. Она проглотила ком в горле.

– Ладно. Он хочет получить ответы.

Льюис насмешливо усмехнулся:

– Как и все мы.

Джен снова проигнорировала его.

– Может быть, нам стоит начать с того, что мы знаем. Как все это началось. У меня это был телефон. Льюис сказал, что встретил его на улице. Билл?

– В Дати-парке. На автостоянке. Я даже не заметил, как он подошел.

Джен почувствовала, как Льюис пялится на нее. Она повернулась к нему:

– Что?

– Я тут просто подумал… Билл сказал: «Даже не заметил, как он подошел». Но ты… тебе телефон сунули под дверь. Говоришь, не видела его, но очевидно, что ты с ним разговаривала. И вот что пришло мне в голову: что такого он мог тебе сказать, что ты все бросила и ушла из дома?

Джен замерла. Она была еще не готова. Не готова рассказывать.

Думай, Джен, думай. Зачем она вообще упомянула о чертовом телефоне?

Она ведь только что очнулась в гребаном подвале с двумя незнакомцами и ничего толком не соображала. Но сейчас ей нужно было включать голову.

Она попыталась сесть поудобнее, и вдруг ее озарило. Джен охватило облегчение.

– То, что я сказала… В камеру. Об ошибках. О том, что мы все здесь из-за них. Ни ты, ни Билл ничего не сказали об этом. И никак не поправили меня потом. Это заставляет меня думать, что моя догадка вас не удивила. У вас есть и свои предположения.

Льюис заерзал на месте, и его стул предательски заскрипел. А Джен тем временем продолжала:

– Конечно, раз Билл не видел и не слышал этого парня, он, возможно, задается вопросом, какого черта он здесь делает. – Она посмотрела на Билла. – Извини, я не хочу тебя обижать, просто выкладываю, что крутится у меня в голове. Но, я полагаю, ты догадываешься, что ты мог сделать такого, из-за чего попал сюда.

Билл опустил голову и уставился в пол.

Джен повернулась к Льюису:

– А что касается тебя, то я просто уверена, что ты прекрасно знаешь, почему ты здесь. Знаешь же, да?

Лицо Льюиса вспыхнуло, и он сердито зыркнул на нее.

Сердце Джен забилось медленнее.

– Так что если вы не готовы рассказать об этом прямо сейчас, то и я не буду.

Льюис не проронил ни слова, и Джен подняла глаза к потолку. Она вздохнула, прежде чем продолжить свои рассуждения. Пока что она сумела уберечь свою тайну.

– Мы находимся в каком-то подвале, не так ли? Где-то, куда он смог привезти нас незамеченными. И где он сможет нас держать, не привлекая ничьего внимания.

– Это место напоминает мне ночной клуб «Туннели», – отозвался Льюис. – Он неподалеку от полей.

В его голосе прозвучало странное оживление, возможно, он был рад, что знает что-то, чего не знали остальные. Он бросил взгляд на Билла.

– Вряд ли ты из тех, кто ходит по клубам. Но ты должен знать о других туннелях поблизости. Например, под холмом за баром «Фрайгейт». Под «Маркиз».

Билл покачал головой:

– Не припомню таких. Хотя я и не из Абердина. Я переехал сюда всего несколько лет назад.

Джен подняла взгляд на Билла, но ничего не сказала вслух. Льюис продолжил:

– Ночной клуб занимает, типа, два туннеля. Вот это место немного похоже на них. Если бы клуб разобрали и сожгли дотла, конечно. – Он сухо усмехнулся. – Я имею в виду само помещение. Только это гораздо меньше. Типа, как какое-то хранилище. Подвал, как и сказала Джен.

Джен обратила внимание на абердинский говор Льюиса. Родился и вырос тут, это факт. Билл не местный. Джен тоже, сама она была из Эдинбурга. Наверное, это не так важно. Она все еще не была готова рассказывать о себе. Поэтому она продолжила придерживаться общего направления.

– Отлично, у нас есть предположение, где мы можем находиться. Судя по всему, мы не были знакомы, но нас всех привез сюда один и тот же человек. А мы уверены, что мы не можем быть как-либо связаны, даже если не знаем друг друга в лицо?

Билл кашлянул и заерзал на стуле.

– Мне шестьдесят пять. Я выхожу на улицу не слишком часто и предпочитаю оставаться в пределах Нортфилда.

– Мне сорок пять. – Джен все еще с трудом верилось в свой возраст. – Живу в Хейзлхеде.

Льюис вздохнул:

– Девятнадцать. Родился и вырос в Торри.

Билл пожал плечами:

– Прозвучит немного странно, но кто-нибудь из вас когда-нибудь выпивал в баре «У Мердо»? Или ходил за покупками в «Алди» рядом с ним? Это единственные места, в которые я выбирался.

Льюис покачал головой:

– Не-а, приятель. Я хожу в «Белую кокарду». В Торри.

Лицо Джен вспыхнуло.

– А я не хожу по барам вообще.

Льюис ухмыльнулся:

– Я же сказал, слишком благополучная. Вряд ли бы «У Мердо» или «Белая кокарда» пришлись ей по вкусу.

Удостаивать это ответом Джен не желала, и между ними воцарилась тишина. Джен сжала пальцы, размышляя про себя. Секунды превращались в минуты, никто не произносил ни слова.

Тогда она снова нарушила молчание.

– Может быть, нам все-таки стоит рассказать, как и почему он нас похитил. Кто-нибудь из вас готов поделиться?

Начать с этого – единственного, что их объединяло, – было логично. А еще означало, что ей придется рассказать о телефоне. И об их разговоре. О том, чем он угрожал ей. Как заставил ее слушаться. А значит, ей придется произнести вслух то, в чем она еще не признавалась даже самой себе. По крайней мере, не до конца.

Когда Льюис заговорил, Джен удивленно подняла глаза. Он решил прыгнуть в бездну первый.

– Он подошел ко мне на улице. Рядом с моим домом. Сказал, что только что переехал в этот район. Спросил, чем можно заняться в окрестностях… ну, в общем. Короче, был дружелюбным. – Льюис выпрямился. – Не то чтобы у меня была привычка болтать с кем попало. Полагаю, он хорошо сыграл эту роль.

Джен не знала, что и думать. Она сомневалась, что человека можно так легко втянуть в случайный разговор посреди улицы. Разве что он отчаянно нуждается в компании – причем в любой. Или… если только Льюис не лгал. Она пристально посмотрела на него.

– Значит, ты доверился ему? Даже несмотря на то, что он просто подошел к тебе на улице?

Льюис ковырнул заусенец.

– Наверное. Это был один из тех моментов, когда ты просто доверяешь инстинктам.

Джен медленно кивнула:

– И он больше ни на что не намекал? О том, что могло бы стать причиной твоего похищения.

Льюис отрицательно покачал головой.

– Твоя очередь, – сказал он.

Джен начала ломать пальцы; она не хотела давить на Льюиса, ведь теперь ей тоже придется открыться. В то время как она вообще не хотела ничего рассказывать. Однако она знала, что должна, если существовала хоть какая-то надежда вернуться к Дейзи.

– Телефон сунули в щель для писем. Он зазвонил прямо в конверте на коврике.

Льюис присвистнул:

– Как в чертовом фильме ужасов.

Поспорить с этим Джен не могла.

– Я ответила на звонок. И он сказал мне очень нехорошие вещи. Думаю, вы это и сами поняли.

Льюис впился в нее взглядом:

– И что, это все? Ты больше ничего не собираешься нам рассказать? Например, что именно он сказал?

Джен сердито зыркнула в ответ.

– Что-то я не услышала, чтобы ты сказал что-то существенное. Незнакомец предложил тебе подружиться, и ты с радостью принял это предложение. И мы должны в это поверить?

Лицо Льюиса вспыхнуло, и Джен ощутила укол сожаления. Она отвернулась от него.

– А что насчет тебя, Билл?

Он громко вздохнул:

– Дати-парк. Я просто припарковался на дальней стоянке.

– И он просто набросился на тебя и вырубил? – насмешливо переспросил Льюис. – И ты его даже не увидел, да?

Взгляд Билла стал затравленным.

– Нет, я его не видел.

Льюис хмыкнул:

– По-моему, звучит как куча дерьма.

Джен мгновенно ощетинилась на Льюиса:

– А ну-ка прекрати.

Внезапно пространство наполнил звучный голос, и она вздрогнула.

– Воспринимайте поиск ответов как экзамен. Ваше время ограниченно.

Все трое повернули головы к камере, и, отвечая, Джен увидела в ней живое, дышащее существо.

– Что значит «ограниченно»?

Ее сердце заколотилось сильнее, когда голос ответил:

– Кажется, ты назначила себя представителем команды. Я уверен, что вы все хотите вернуться к своей прежней жизни. Это не произойдет, если вы не найдете ответы. Если не сделаете так, как я сказал.

Льюис вскочил, с грохотом опрокидывая стул.

– Да пошел ты со своими ответами. Что насчет тебя самого, а? Ответишь нам на парочку вопросов? – Кулаки Льюиса сжались, и он принялся раскачиваться взад-вперед, готовый вот-вот нанести удар. – Какого хрена мы здесь делаем? Сэкономь нам всем немного времени. – Он бросился к камере. – Ответь на этот вопрос, а? Какой, черт тебя подери, смысл во всем этом? Ты так получаешь удовольствие или что? Почему бы тебе не рассказать нам?

Тело Льюиса напряженно застыло под камерой; слюна летела во все стороны до тех пор, пока он не замолчал. Ожидая реакции. Пристально вглядываясь в объектив. Провоцируя голос по ту сторону ответить.

– Выдержка, выдержка, выдержка, Льюис. Ты такой храбрый, когда между тобой и мной каменная стена. Когда у тебя есть вынужденная аудитория. Полагаю, вы уже поняли это, но позвольте мне прояснить еще раз: единственный человек, который обладает какой-либо властью здесь, – это я. Единственный, кто задает вопросы, – это я. Ваша задача – находить ответы.

– Пошел ты. – Льюис сплюнул на пол.

Голос дважды цокнул языком, словно упрекая непослушного ребенка. И это снова напомнило Джен о том телефонном звонке. Заставило ее опять оказаться в коридоре собственного дома. Больше всего на свете она хотела бы сейчас вернуться туда. Но не делать того, что он ей велел. А выбежать из дома с криками, барабаня во все двери, пока кто-нибудь не впустил бы ее. Когда голос заговорил в очередной раз, она закрыла глаза.

– Полагаю, вы все проголодались. Нуждаетесь в топливе, чтобы мыслить продуктивно. И, возможно, даже немного успокоиться.

Льюис опять взвился, рыча в камеру.

– К черту твои «успокоиться»! Почему бы тебе вместо этого не стать мужиком? Давай, один на один. Иди сюда и попробуй свалить меня, не подсыпая мне ничего в баре. Вместо того, чтобы прятаться за этой чертовой камерой.

Джен уставилась в спину Льюиса.

– Ты сказал, что он подошел к тебе на улице, и ни про какой бар не говорил.

Лицо Льюиса вытянулось, благо он все еще стоял к ним спиной.

– Ты спросил, что заставило меня уйти из дома после того телефонного звонка. Но что заставило тебя пойти в бар с совершенно незнакомым человеком? Что… – Она запнулась потому, что комнату огласил громкий смех.

– Вы все что-то скрываете. Прячетесь за своей ложью.

Джен бросила быстрый взгляд на Билла, а затем снова уставилась на затылок Льюиса.

– Я хочу, чтобы вы признали правду. Рассказали свои настоящие истории. Те, о которых больше никому не рассказывали. Это и есть те ответы, которые я хочу.

Льюис снова сплюнул.

– Да плевать, чего ты хочешь.

– Льюис.

Джен вздрогнула, удивившись жесткости в голосе Билла. Его громкости. Даже Льюис замер и в гневе обернулся к нему. Билл вздохнул:

– Просто сядь. Так ты ничего не добьешься.

Динамик снова затрещал.

– А, голос разума. С возрастом приходит и мудрость. В смысле, если ты сумеешь вспомнить, что это такое, да, Билл?

Билл опустил взгляд в пол.

– Я спросил: да, Билл?

Билл поднял голову и посмотрел прямо в камеру:

– Ты сукин сын. Она там совсем одна.

Голос эхом прогремел по комнате.

– Не в первый раз, Билл. Но тогда тебя, кажется, это совсем не беспокоило.

Льюис повернулся к Биллу:

– Ты ни разу не упоминал никакую «ее». Сказал, что тебя, может быть, ищет твой сын. А кто эта «она»?

Казалось, слова Льюиса вонзились в Билла как пули; его лицо изменилось, осунулось, а подбородок опустился на грудь. Это было то самое выражение, которое Джен видела каждый раз, когда смотрелась в зеркало.

– Моя жена.

Джен закрыла глаза, не зная, чему или кому теперь можно было доверять. Голос, доносящийся из динамика, беспощадно вторгался в ее разум и давил в этом тесном пространстве.

– Почему бы тебе не стать первым, Билл? Выкладывай, расскажи свою правду.

Джен оглянулась и прочитала в глазах Билла панику. Она и понятия не имела, что он сделал. Не могла срастить, какое это имеет значение для их похитителя. Чего он от них хочет. Знала лишь, что, нравится им это или нет, но он выведет их на чистую воду.

А еще она боялась, что следующей придется говорить ей.

За некоторое время до…

К концу нашего первого свидания я уже знал твою фамилию. Сорри. Бет Сорри. Я и представить себе не мог, что тебе когда-нибудь придется о чем-то сожалеть.

Был конец октября, и в воздухе ощущалась угроза наступления зимы. Мы отправились прогуляться по пляжу, но прежде взяли кофе в одном из прибрежных кафе. Само собой, кофе.

Это подразумевалось как обычное свидание. Легкое, беззаботное. Но оно вышло не таким. Делить тебя с кем-то было тяжело.

Я совсем не ожидал этого. Да и откуда мне было знать? У меня никогда не было ничего своего – ни в детстве, ни после. Я существовал, неизменно держась в тени, а теперь ты вывела меня в самый центр, и я хотел греться в лучах этого света вместе с тобой. Так что я не хотел, чтобы кто-нибудь другой забирал на себя внимание, и мне определенно не нужна была публика.

– А ты действительно напористый, Кейси. За те две встречи, что я видела тебя, я убедилась, что в твоей голове совершенно другой мир.

– Ты говоришь так, будто я какой-то псих.

Ты засмеялась:

– Может, так оно и есть. Я же едва тебя знаю.

– Но тебе нравится то, что ты знаешь.

– А еще ты скромный, Кейси, – улыбнулась ты. И эта ямочка… – Признаю, я заинтригована. Я хочу узнать, каков твой мир. Потому что мой может показаться довольно обыденным.

– Я бы хотел получить шанс изменить это, – произнес я и замер, сердито глядя на парня, прошедшего мимо тебя.

– Расслабься. – Ты толкнула меня локтем. – Теперь понимаешь, о чем я? У тебя был такой вид, будто ты был готов повалить его на землю.

– Может, мне действительно стоило так поступить. Он подошел к моей девушке.

Твои глаза удивленно распахнулись.

– Твоей девушке? И самонадеянный к тому же.

И ты взяла меня под руку так же крепко, как и я держал тебя. Ты была тоже готова к этому.

Но к чему я не был готов – ни тогда, ни потом, – так это к тому, как другие мужчины смотрели на тебя, когда мы проходили мимо. Не знаю почему, ведь этого стоило ожидать. Ты была прекрасна. Я понял это с того самого момента, как увидел тебя в первый раз – летящую навстречу мне через Юнион-стрит в тот дождливый вечер. Я знал, что другие тоже это понимают, но ты, казалось, совсем не замечала их взглядов – ни беглых, ни пристальных; ты принимала, что тобой восхищались издалека, и лишь самые наглые осмеливались приблизиться, как само собой разумеющееся. Годы повышенного внимания заставили тебя просто привыкнуть к подобному.

Но я так и не привык – и не собирался привыкать, – как бы я ни убеждал себя, что ты моя; что из всех ты выбрала меня.

Я хотел, чтобы ты принадлежала только мне. Хотел спрятать тебя. Уберечь ото всех. И вернуться за тот столик в кафе, где мы укрывались от дождя – только мы вдвоем, а мир вокруг нас существовал где-то отдельно, в другом месте и с другими людьми в темноте за окном.

В тот день я спрятал свое недовольство куда подальше. И скрывал его каждый день после. По крайней мере, мне так казалось. Последнее, чего я хотел, – это спугнуть тебя, заставить убежать в объятия одного из тех мужчин, которые смотрели на тебя, когда мы приближались, а потом оглядывались через плечо, когда мы проходили мимо. Некоторые из них даже шли под руку со своей женщиной, смотревшей в тот момент в другую сторону.

Когда мы дошли до третьего свидания, я испытал облегчение. К тому времени ты уже достаточно доверяла мне, чтобы сказать, где живешь. Я, конечно, и так это уже знал, но не стал ничего говорить. Вся твоя жизнь была выставлена на всеобщее обозрение на твоей страничке в «Фейсбуке».

На четвертом свидании ты пригласила меня домой, чтобы показать, с кем вместе снимаешь квартиру. Познакомить с самым близким тебе человеком, которого ты могла бы назвать своей семьей в Абердине. Я воспринял это как знак доверия. Как нечто значащее. Я тебе нравился. Очень. И ты хотела представить меня своему окружению. Хотела, чтобы я понравился и им.

Но это была ненависть с первого взгляда. Более того, это чувство оказалось взаимным. Ты сказала, что делила квартиру с кем-то со своего курса, но я и подумать не мог, что это будущий медбрат. Кэмерон. Кэмми – как ему больше нравилось. Он был высоким, темноволосым и… моим соперником.

Когда мы вошли в твою квартиру, он развалился на диване, словно был ее единоправным хозяином. Жалкой двухкомнатной квартирки в многоэтажном доме с видом на бар «Кингс», что на Кинг-стрит.

– Так ты и есть сталкер? – Он рассмеялся, но так, чтобы я подумал, будто это какая-то ваша общая шутка.

Я уставился на него в упор.

– Напористый, кажется, так она тебя описала.

Ты засмеялась одновременно с тем, как помрачнело его лицо.

Что я мог сказать? Подозрительный район. Сомнительный сосед по квартире.

И это был не один из тех парней, которые смотрели тебе вслед, когда мы шли по пляжу, – нет, он жил и дышал в одном пространстве с тобой. Все те часы… когда я был этого лишен. Он не оглядывался через плечо. Ему и не нужно было. Кэмерон был парнем, к которому ты возвращалась домой. И вот теперь этот парень лежал на потрепанных подушках, укрывшись выцветшим одеялом, черпал хлопья из щербатой миски и смотрел телевизор. В своих мыслях я отказался называть его «Кэмми» сразу же. Он даже не потрудился опустить ложку, когда ты меня представила. Вообще-то он почти не произнес ни слова, но я заметил, как его глаза следили за тобой по комнате, видел, как он сердито зыркнул на меня, когда ты исчезла на кухне, и я все понял.

Однажды ночью он вернется домой пьяный, ревнуя к тому, что у нас с тобой, хотя он тоже всегда тебя хотел, но был слишком труслив, чтобы сделать первый шаг. И станет навязываться тебе, ошибочно принимая твою доброту и заботу за способ продемонстрировать, как он тебе нравится.

Но ты этого не видела, пока нет, и ты никак не могла знать, что здесь для тебя было небезопасно.

Эта квартира полностью пропахла им. Но теперь туда пришел я, и я собирался вторгнуться на его территорию. Я решил, что помечу каждый угол.

Давая ему понять, что эта самка – моя.

Билл подался вперед на стуле, словно готовясь к удару. Он чувствовал дрожь в своих руках и гадал, заметили ли ее остальные. Старость, усугубленная нервами.

Ему казалось, что он должен встать, громко назвать свое имя и вместо того, чтобы объявить себя алкоголиком, признаться, каким ужасным мужем он был, насколько дерьмовым примером человека являлся.

Но он не встал, сомневаясь, что его трясущиеся ноги удержат его. Вместо этого он наклонился вперед и уставился в пол, избегая любого зрительного контакта. Если он собирался рассказать то, что от него требовали, то он не мог смотреть в глаза никому, даже незнакомцам.

– Я не уверен, с чего нужно начать, так что, пожалуй, я просто начну. У моей жены, Патриции, деменция. Тяжелая форма.

Билл покрутил обручальное кольцо на пальце.

– Мы переехали в Абердин из Уитли-Бей четыре года назад. Сначала мой сын, Саймон, и его жена, Келли, переехали сюда из-за работы. Они приезжали в гости, но мы не могли делать ответные визиты из-за состояния моего здоровья. – Билл наконец оставил кольцо в покое и откинулся на спинку стула. – Но потом мне стало лучше. И примерно в это же время моя невестка забеременела. Это была прекрасная новость после долгих и трудных времен. Новое начало, если хотите.

При этом воспоминании Билл тяжко вздохнул.

– Я знал, что с появлением внука Патриция захочет быть к нему поближе. К тому времени мы уже оба были в пенсионном возрасте, поэтому я решил, что нам нечего терять. Саймону тоже понравилась идея нашего сближения, ведь мы становились все старше, и, да, полагаю, для них мы были дополнительной парой рук в помощи с ребенком.

Билл улыбнулся, но его улыбка тотчас погасла.

– Так что мы переехали сюда. – Билл посмотрел на Джен, а затем и на Льюиса. – Уверен, вам не особо интересно все это слушать.

Джен отрицательно мотнула головой:

– Вовсе нет.

«Лучше уж слушать, чем говорить самой», – подумала она. Она окинула взглядом комнату, и ее взгляд остановился на мигающем красном огоньке наверху.

Льюис же ничего не ответил, лишь поскреб стопой бетонный пол.

– В общем, мы переехали, и какое-то время все было замечательно. Мы купили квартиру в прекрасном двухквартирном доме на Кэрнкри-роуд, неподалеку от района нашего сына. Погрузились в заботы о нашем новорожденном внуке. И все прочее. Мы ведь всегда были активными людьми, и у каждого из нас были свои интересы. Мы начали играть в бинго. Патриция занялась рукоделием в ближайшем общественном центре. Я познакомился с парнями в баре «У Мердо». Я не большой любитель выпить, но порой пару пинт выпиваю с удовольствием. – Он сложил руки на коленях. – Или, по крайней мере, раньше выпивал.

Он почувствовал, как Джен смотрит на него и сосредоточенно внимает каждому его слову. А Льюис смотрел только на свои ноги. Вероятно, парень не интересовался никем, кроме себя.

– В общем, прошло всего несколько месяцев, прежде чем я начал замечать, что с Патрицией что-то не так. Всякие мелочи. Она забывала о том, о чем мы говорили совсем недавно; не могла долго сидеть на одном месте, разгадывая судоку. Но больше всего меня беспокоила ее речь. Она забывала слова или запиналась, когда пыталась что-то рассказать. Это было совсем не похоже на мою Триш. Ведь она всегда была красноречива – всю свою жизнь она проработала учителем.

Билл уставился в пустоту, вспоминая Триш, свою жену, в самом расцвете сил.

– В любом случае я многое скрыл от наших Саймона и Келли. Не хотел их беспокоить понапрасну. Подумал, что, может, все это как-то связано с женскими переменами, или как там это называется. Я знал, что она уже через все это прошла, но все же.

Потом я подумал, что, может быть, причиной ее странному поведению были остальные перемены в нашей жизни – в нашем-то возрасте. Новый город, новый дом, новые друзья. Но затем ее состояние стало ухудшаться; со временем стало так плохо, что я уже не мог оставлять ее одну в доме. Я сказал Саймону и Келли, что меня не беспокоит пропущенная кружка пива, учитывая, как дорого оно стало стоить. Думаю, Саймон мне так и не поверил, но он и не стал задавать вопросов.

Я все еще возил Триш на ее утренние занятия по рукоделию, но теперь ждал снаружи – целый час! – вместо того, чтобы идти домой. В конце концов женщина, которая вела у нее занятия, подошла ко мне у машины и спросила, все ли в порядке с Триш. Там случилась какая-то нелепая ситуация, и тогда я понял, что это не просто мое воображение. Что бы с ней ни происходило, это не пройдет само собой.

– Должно быть, это было трудно, – в голосе Джен прозвучало искреннее сожаление.

Билл кивнул:

– Врачи говорят: на этой стадии болезни начинает казаться, что человека, стоящего перед тобой, уже нет. Что он мертв. Только тебе приходится наблюдать, как он умирает все больше и больше каждый день. – Билл вытер глаза. – Я знаю, многие, скорее всего, сказали бы то же самое о своих партнерах, но Триш была всей моей жизнью. В этом месяце будет сорок пять лет, как мы женаты. Она была – и до сих пор остается – хорошей женщиной, которая подарила мне прекрасную жизнь.

Джен наклонилась к нему:

– Думаю, такое точно способны сказать не все. То, как долго вы были вместе, и то, с какой нежностью ты до сих пор отзываешься о своей жене, – большая редкость в наши дни.

Джен уставилась в пол, и Биллу почудилось, что он заметил в ее глазах печаль. Он бросил взгляд на Льюиса, который по-прежнему не проявлял никакой заинтересованности в его рассказе, за исключением того, что теперь он ковырял пол носком другой ноги.

– Я все еще думаю о ней с нежностью. Но также и о том, как я изменял ей.

А вот теперь Льюис смотрел на него. Внимательно. Как и Джен – широко раскрытыми глазами.

Билл выдержал ее взгляд:

– Не ожидала подобного развития событий, да?

Билл потер руку об бедро, как будто пытаясь стереть грязь внутри себя.

– Она – женщина, которая подарила мне целую жизнь, но я все равно предал ее. Каждый день я разговаривал с другими. В нашем доме. Когда Триш была совсем рядом.

Похоже, Льюис был впечатлен.

– А для старого ворчуна ты ничего.

Билл не стал даже смотреть на Льюиса, не желая удостаивать этот глупый комментарий каким-либо вниманием.

– А ты говорил о своих чувствах с сыном? – тихо спросила Джен.

Билл поднял глаза на Джен, чем-то напомнившую ему прежнюю Триш. Тот же спокойный темперамент, похожая доброта в голосе.

– Как вообще можно сказать сыну что-то подобное?

– Я не о тех других женщинах. А о том, насколько безнадежной ты считаешь сложившуюся ситуацию. Ведь дело именно в этом, да? Ты не можешь попросить о помощи? Может быть, пару часов отдохнуть? В том баре, о котором ты говорил?

Билл рассмеялся – хотя в его смехе не было и капли веселья.

– Именно эта потребность в отдыхе, в компании, и привела меня сюда.

– Что ты имеешь в виду? – Джен вопросительно наклонила голову.

Билл снова принялся теребить обручальное кольцо.

– Я никогда не хотел никакой помощи в уходе за Триш. Ни от кого, включая моего сына. Она заботилась обо мне всю жизнь. Обо мне и всех остальных. Настала моя очередь сделать то же самое для нее. И я не собирался просить об отсрочке в заботе о той, с кем я разделил свою жизнь. О человеке, которого я любил и который любил меня. Каким бы человеком это сделало меня самого? Никто не позаботится о Триш так, как я.

Джен подвинула свой стул чуть ближе к Биллу.

– Я верю тебе, Билл, но то, с чем ты сталкиваешься изо дня в день, – это сказалось бы на любом. Ты должен отдыхать время от времени. Отдых позволит тебе лучше заботиться о Триш.

Билл покачал головой:

– В том-то и дело. Я сам себе это говорил. Обманывал себя, думая, что просто отдыхаю. Начал с сада, превратив задний двор в свое убежище. Мое святилище. Я ухаживал за ним. Приводил в порядок. И постоянно говорил себе, что Триш может смотреть на него из окна в холодную погоду, а в теплые дни – гулять в нем.

– Звучит здорово.

– Да, только Триш неинтересен сад. Она все время хочет делать одно и то же. Снова и снова. И не слушает никаких уговоров. Все, что она делает, – это целыми днями пялится в телевизор. С чаем и печеньем. Понятия не имею, что она смотрит там и как долго, но, судя по всему, ей нужно только это. Из пары, у которой были общие интересы – мы любили обедать вне дома, ходить в театр, ездить отдыхать, – мы превратились просто в двух людей, живущих бок о бок. Мы даже едва разговариваем. Все наши общие шутки, вся наша совместная жизнь забыты.

Билл поднялся и принялся расхаживать по комнате.

– Я начал презирать ее – почти ненавидеть – за все ее жалобы, повторы и всю ту несусветную чушь, которую она несет. Я стал злым, жестоким. Я легко выхожу из себя. И со временем я стал все больше и больше проводить времени в саду, притворяясь, что ее вообще нет. Я забываю ее. Намеренно отгораживаюсь от нее в своих мыслях. Какой мужчина, а?

Джен протянула руку и коснулась запястья Билла, когда он проходил мимо нее, убеждая снова сесть.

– Билл, ты кажешься мне хорошим человеком. То, что ты рассказал, вряд ли можно назвать концом света. Думаю, любой бы на твоем месте почувствовал то же, что и ты.

Он тяжело сглотнул:

– Я был очень, очень болен до того, как мы переехали сюда. Она помогла мне удержаться на краю пропасти. И как я отблагодарил ее, когда она заболела? Когда настала моя очередь присматривать за ней?

Что еще хуже, одного сада было уже недостаточно. Я хотел большего. И я пошел искать это большее. В интернет. Убеждая себя, что делаю это только ради общения, но… Я получил письмо от одной женщины на сайте знакомств. Ее зовут Норма. И мы начали переписываться. Часы напролет. Иногда даже в ущерб заботе о Триш, ее потребностям. И я не стал рассказывать Норме о Триш. Я вообще не думал о ней, когда согласился встретиться с Нормой.

Билл вздрогнул, когда Льюис вскочил со своего места с воплем:

– Черт возьми, Билл. Вряд ли это можно назвать преступлением века. Тебе всего-то надоело сидеть дома, и ты подумываешь изменить своей старушке. Ну и что? Я бы прямо сейчас убил кого-нибудь за сигарету. Да я думаю о том, как сжимаю горло своей матери каждый гребаный день. Думаешь, это та правда, которую хочет услышать этот парень? – Он кивнул на камеру. – Думаешь, ты – самое худшее, что случалось с Абердином?

Льюис снова повернулся к камере, тыча в нее пальцем:

– Давай, ублюдок, выкладывай. Зачем мы все здесь? Какого хрена тебе от нас нужно? Сделай так, чтобы вся эта хрень поскорее закончилась.

Он отпрыгнул назад, когда голос действительно ответил ему.

– Сядь. Живо.

Все трое застыли на своих местах. Никто из них не произнес ни слова. Затем Льюис сделал то, что было ему велено.

В динамике раздались помехи.

– Полагаю, после этой исповеди Биллу не помешало бы выпить. И, может быть, чего-нибудь перекусить. То топливо, которое я обещал, – думаю, нашему Льюису оно нужнее всех. Чтобы успокоиться.

Рука Джен снова легла на руку Билла. Этим она хотела показать, что его история не была забыта и она понимала, как ему было больно из-за всего этого. Она обратилась к камере:

– А что насчет нашей одежды? Хотя бы нижнего белья?

– В этом нет необходимости. По крайней мере, пока. Оставайтесь на своих местах. Сейчас свет погаснет, и дверь откроется. Если кто-нибудь из вас пошевелится, то все сделки отменяются.

За некоторое время до…

Я прятался за контейнером для промышленных отходов. Все тело затекло. Задница онемела, пальцы замерзли. Я сидел там уже час. Вставал, приседал на корточки, облокачивался на стену – в общем, всячески менял позы, чтобы поддерживать кровообращение, не выдавая себя.

Я сказал тебе, что пойду на фильм, какой-то из новых, который, как я знал, тебе точно не понравится. Я даже потрудился зайти в кинотеатр, купить билет и вручить его работнику, чтобы он сделал на нем небольшой надрез, когда указывал мне вход в четвертый зал. Я остался посмотреть вступительную рекламу, а потом выскользнул наружу. Фильм все еще шел, пока я сидел за этим мусорным баком, а надрезанный билет был сложен маленьким квадратиком у меня в кармане.

Я был одет во все черное, на голову накинут капюшон, надежно скрывающий лицо, на спине – небольшой плотно набитый синий рюкзак. Я планировал пробыть там до тех пор, пока не появится он. Кэмерон. После я разденусь до нижнего белья тут же, переоденусь в одежду из рюкзака, суну в него ту, в которой пришел, надену красный дождевик и примерно через три часа уйду отсюда уже совсем другим человеком, ничуть не похожим на парня, свернувшего в этот переулок.

Он выходил на студенческие общежития, так что я мог направляться в любую из этих дверей – и выйти тоже. Здесь нет никаких камер, поэтому никто не увидит, что я делаю в темноте. И как я ухожу. Я был в этом уверен, но я все равно молился, чтобы удача была на моей стороне. Чтобы он пошел тем же маршрутом, что и три предыдущие субботы. Я следил за ним, держась на расстоянии.

Для такого крупного парня напивался он весьма быстро. Причем я даже не видел, как много он успевал выпить, прежде чем я входил в бар.

На прошлой неделе в «Драммондсе» было битком. К вони застоявшегося пива примешивалась такая же вонь застарелого пота от набившейся от стены до стены массы тел. Игравшая там группа была дерьмовой, но Кэмерону и его приятелям, похоже, они нравились – настолько, что он не заметил, ни как я вошел в бар, ни как я вышел вслед за ним и двумя его дружками, когда выступавшие наконец решили, что за те деньги, которые им заплатили, три выхода на бис будет, вероятно, достаточно. Последние заказы были выпиты, и вышибалы погнали посетителей к выходу на Белмонт-стрит.

С тех пор как я впервые встретил его у тебя дома, прошло четыре недели. Я так и не проникся к нему теплотой, и ни одно из моих сомнений относительно его намерений по отношению к тебе не растаяло. Я наблюдал за ним все четыре недели, и он только доказал, что я был прав. Это был типичный накачанный тестостероном придурок, и пора было уже кому-нибудь спустить его с небес на землю.

Я шел за ним и его приятелями, петлявшими по мощеной улице, в некотором отдалении, зная, что на Бэк-Уинд он отделится от них. Так же как и в предыдущие две субботы. Вот двое других сели в разные такси, направляющиеся в противоположные стороны друг от друга и от него, а Кэмерон решил пойти пешком.

Я нырнул в пустой дверной проем «О'Нила», пока он махал им на прощание, а затем снова пристроился следом за ним. Тем же маршрутом, что и на прошлой неделе, и на позапрошлой.

Я пересек Скулхилл с Бэк-Уинд в сторону аптеки «Бутс», прошел мимо пивной «Уордис», в то время как Кэмерон шел по противоположной стороне дороги вдоль кладбища. Улица была пустынна, магазины и паб уже закрылись и были погружены во тьму. Только он и я. И больше никого.

Я не пытался поспеть за ним, ведь я знал, куда он направляется. Я проследил взглядом, как он перешел дорогу впереди меня и повернул налево, к Брэ. По которой он, вероятно, будет идти, спотыкаясь и не дожидаясь нужного сигнала светофора, чтобы пересечь дорогу. Оттуда свернет на Кинг-стрит.

Две недели назад я прошел весь этот путь за ним, и мы не встретили ни души. Поэтому, когда он снова выбрал ту же самую дорогу, я почувствовал облегчение.

Он не подвел меня и на прошлой неделе.

Из моего укрытия было прекрасно слышно, как он идет. Напевая одну из самых дерьмовых песен, которую, вероятно, только что сыграла та группа, и пел он так же плохо, как и они. Бейсбольная бита лежала там, где я ее и оставил – под мусорным контейнером; без отпечатков пальцев и следов перчаток, когда все будет кончено.

Он не услышал, как я подобрал ее. Не услышал, как я поднял ее высоко над головой.

И не услышал свиста, когда она с силой рассекла ночной воздух.

Но, может быть, он услышал треск, когда раскололась его голова? Я не могу сказать наверняка.

Когда пространство вокруг Джен, огороженное каменными стенами, погрузилось в темноту, она обеими руками вцепилась в края своего неустойчивого стула и закрыла глаза, хотя и так ничего не могла видеть. Она приготовилась к тому, что вот-вот должно было произойти. Ждала одному богу известно что.

Ее сердце подпрыгнуло при звуке металла, скрежещущего по камню. Дверь медленно открылась, и в комнату проник порыв холодного воздуха. И он.

Джен заставила себя открыть глаза и повернула голову направо, к двери. Ее сразу же ослепил яркий белый свет от фонарика. Дежавю. Ничего не увидев за этим светом, даже силуэта, она снова так же быстро и крепко зажмурила глаза. Под ее веками остался ярко-белый отпечаток слепящего пятна.

Его шагов не было слышно, и в голове Джен мелькнул вопрос: зайдет ли он вообще в их камеру? Ее нога дернулась, рискуя вырваться из-под контроля, побуждая совершить запретное движение. Броситься к двери. Вступить с ним в схватку, пока не стало слишком поздно.

Но Джен аккуратно опустила стопу на пол. Она гадала, не предпримет ли Льюис каких-либо действий. Или же все его вопли и угрозы были не более чем бравадой?

Она вздрогнула, когда что-то с грохотом упало на пол.

Неужели все-таки Льюис? Может, он подкрался к их похитителю в темноте, застав его врасплох?

Она осмелилась снова открыть глаза, услышав рядом с собой дыхание Билла – такое же прерывистое, как и ее собственное.

Ответом на ее вопрос стало то, что за грохотом не последовало никаких звуков – ничего, кроме хлопка закрывшейся двери, за несколько мгновений до того, как снова стало светло. Прищурившись против света, она посмотрела на дверь. Увидела поднос на полу. На нем три бумажных стаканчика. Рядом с ними три круассана.

«Как заботливо с его стороны», – подумала она.

Джен взглянула на Билла и Льюиса. Ни один из них не сдвинулся с места. Возможно, они тоже испугались что-то предпринимать, не имея понятия, смогут ли добраться до открытой двери в этой темноте. Или есть ли у их похитителя оружие.

Никто не мог знать, что скрывается за этой дверью, даже если бы им и удалось добраться до нее. Каковы были бы последствия, если бы они попытались это выяснить? Этот страх, урчание в их желудках, а также растущее осознание того, что они могут провести здесь еще какое-то время, еще больше усилили их потребность в воде и пище.

Но сам факт, что их кормили и поили, вселял в Джен слабую надежду, почти утешение: стал бы он их кормить, если бы вообще не собирался отпускать? Наверное, поэтому она и послушалась его, оставшись на месте. Она все еще верила, что ответы, которые он искал, могут помочь им обрести свободу. И что любое действие, кроме предоставления этих ответов, любое решение, сопряженное с риском, лишит их этой возможности. Поэтому все трое решили делать так, как им было сказано. Дать ему то, чего он хотел.

Пока что.

Льюис первым бросился к подносу, схватил один из круассанов и, вгрызаясь в него зубами, пробурчал что-то насчет его черствости. Затем он поднял один из бумажных стаканчиков и залпом выпил воду из него. Он не стал утруждать себя тем, чтобы принести поднос к Джен и Биллу.

Каждый был сам за себя.

Тогда Джен поднялась, приблизилась к двери и принесла еду к стульям сама. Предложила Биллу взять угощение первым. А Льюис тем временем уже облизывал пальцы; его круассан исчез без следа.

Но Джен не стала торопиться, она наслаждалась каждым кусочком. Билл рядом с ней делал то же самое, и Льюису не оставалось ничего, кроме как смотреть на них, точно истекающий слюной попрошайка-пес. Ни ее, ни Билла не волновало, что выпечка была жесткой, как старые ботинки. Вскоре у нее остался только пустой бумажный стаканчик.

Стаканчик, который она терла теперь между ладонями. После еды и воды она почувствовала себя чуть более человеком, чем прежде. Жаль, что это не помогло ей почувствовать себя немного более готовой рассказать свою историю. Но ничто не помогло бы. Джен вздохнула.

– Я тоже не из Абердина. Как вы, наверное, уже догадались, моя родина – Эдинбург. Мы с моим мужем Томом переехали сюда четыре года назад. С нашей дочерью Дейзи. Ей шесть. И у нее сейчас был бы одиннадцатилетний брат, Райли.

Джен ненавидела дрожь в своем голосе; она никогда не могла сдержать эмоций, когда говорила о нем, и поэтому избегала таких разговоров.

– Мы потеряли его из-за синдрома внезапной детской смерти. Но после того, как мы его потеряли… До медицинского расследования, до всех заключений, было время, когда я винила себя. И я винила себя и после. – Она тяжело сглотнула. – Все еще виню.

Билл подался к ней:

– Не хочу перебивать тебя, но мне очень жаль, что так вышло. Даже представить не могу, как тяжело, должно быть, потерять ребенка.

Джен промолчала, не решаясь заговорить дальше. Пока она не взглянула на Льюиса. Он смотрел на мигающий красный огонек, широко расставив ноги и прижав к полу грязные босые стопы. Ей захотелось ударить его. Она даже удивилась, насколько сильно, – этот человек был так равнодушен к смерти ее сына.

– Я тебя не утомляю, нет?

Льюис цокнул языком, закатывая глаза к потолку.

Билл перевел взгляд с Джен на Льюиса, и его лицо потемнело.

– Прояви хоть немного уважения. Тебе тоже еще предстоит высказаться.

– Как скажешь, чувак. – Льюис покачал коленом, теперь уже глядя в пол.

Джен нахмурилась:

– Может быть, Льюис, тебе будет интереснее услышать, что я не такая уж благополучная особа, какой ты меня считаешь?

Он поднял взгляд.

Джен улыбнулась ему, однако в ее улыбке не было ни намека на благодушие.

– Запойная алкоголичка, если хочешь знать. Я не пью в барах, которые ты так часто посещаешь; просто я пью в любом другом месте.

В том, как она это произнесла, прозвучал вызов, и Джен вдруг стало все равно, что подумает о ней Льюис, но по какой-то причине шок на лице Билла все же задел ее за живое.

Но, несмотря ни на что, она продолжила:

– Держу пари, никто из вас этого не ожидал. Итак, как ты там сказал, Билл? Какой же женщиной это меня делает?

Лицо Билла смягчилось.

– Это началось после потери вашего сына?

Джен улыбнулась – точнее, скривила губы, выдавая отвращение, которое она испытывала к себе, – и почувствовала кислый привкус во рту.

– В некотором смысле я хотела бы сказать, что так оно и было. Что напиваться меня заставляло горе. Но правда состоит в том, что я начала пить еще задолго до того, как забеременела Райли. Для меня это было нормой. Тогда мы с Томом были тусовщиками, нам было немного за двадцать, и в этом не было ничего необычного.

Нюанс заключался в том, что перед тем, как он заезжал за мной, я втихаря опустошала бутылку вина. Она исчезала в мгновение ока, а я вела себя так, будто выпила всего один-два бокала, пока собиралась. С годами бутылок становилось все больше и больше. Всегда втайне; я никогда не попадалась.

Теперь настало время вздыхать Джен.

– Я прятала бутылки повсюду. Даже умудрялась выкручиваться, когда мы стали жить вместе. Вечером, заваривая чай, мы распивали бутылку красного на двоих. А в промежутках между бокалами с ним я тайком выпивала несколько дополнительных. В те вечера, когда я лыка не вязала, он смеялся и называл меня слабачкой. Думал, это забавно.

Она пожала плечами:

– Это перестало быть смешным, когда я забеременела Райли. Том не хотел, чтобы я пила во время беременности, но я уже не могла остановиться. И только тогда он понял, как много я пила и что, вероятно, я пила все это время. Я собиралась стать матерью; мне нравилась жизнь, растущая внутри меня, но, судя по всему, выпивка мне нравилась больше. А когда появился Райли, все изменилось.

Джен потерла что-то на ладони.

– Меня будто осенило; я поняла, как мне повезло, что он был здоров и что теперь моя реальность – это. Чтобы быть его мамой, я должна была остановиться. Должна была стать лучше – и для Тома тоже.

Джен перестала терзать руки, и ее плечи поникли.

– Том – парамедик, и у него все так хорошо складывалось на работе. Он хотел трудиться в ночную смену, но потом сказал, что не хочет оставлять меня на ночь с малышом одну. Понятно, что он имел в виду на самом деле. Он не верил, что я справлюсь и не сорвусь. Тогда я поклялась измениться. Дала ему слово, что брошу. И какое-то время я действительно держала свое слово.

Джен закрыла глаза, погружаясь в воспоминания.

– Но долго это не продлилось. Прошло совсем немного, прежде чем я снова начала врать. Прятать бутылки. Я говорила себе, что заслуживаю чуть-чуть выпить время от времени. Что это тяжело; что Райли – младенец, который никогда не спит.

Глаза Джен широко распахнулись, а голос стал жестче, когда она продолжила:

– Я должна была стать матерью, достойной его. Счастливой. Заботливой. Не циклясь на том, как я устала. Просто потому, что он у меня был. Но я думала только о своей усталости. О том, что он никогда не спал. Ирония судьбы заключается в том, что в конце концов я пожалела, что он вообще уснул той ночью. Что я не вылила те две бутылки вина в раковину. Может быть, я бы что-нибудь услышала. Или почувствовала. – Джен покачала головой. – Но я их выпила и не услышала ничего. Все, что я знаю, – это то, что, что бы ни случилось в той кроватке, мой малыш заснул и больше уже не проснулся.

Она всхлипнула:

– Но знаете, что хуже? Что было сложнее всего принять? – Она перевела взгляд с Билла на Льюиса. – Не смерть моего сына, нет. А отношение Тома. Мужа, поддерживающего меня, несмотря ни на что, который действительно меня любит. Любит так сильно, что никогда не считал меня виноватой в смерти Райли. И почему? Из-за какой-то жалкой бумажки. Официального заключения. В котором написали, что смерть моего сына произошла не по моей вине. И эта бумажка, такая хлипкая, в то же время оказалась достаточным основанием, чтобы мой муж закрыл глаза на эти бутылки и всю мою проблему в целом.

Джен улыбнулась, но ничего радостного в ее улыбке не было.

– Мы даже снова забеременели. И усвоила ли я свой урок? Нет, не усвоила. Теперь моей отговоркой стало горе. – Ее ладони сжались, но голос смягчился. – До тех пор, пока мое тело не перестало выдерживать. Пока мне не сказали, что если я не брошу пить, то умру. И ребенок тоже умрет. Но у нас обоих все еще был шанс. Если я остановлюсь.

Она пристыженно закрыла глаза.

– Поэтому я перестала пить. Ходила на собрания, на которые мне было велено ходить. Я сделала все, что от меня хотели. Чтобы сохранить Тома. И Дейзи.

После рождения Дейзи мне оказали еще большую помощь. Помощь, которая позволила мне начать все заново. Когда я пришла в себя, мы переехали. Сменили не просто дом, но и город. Том считал, что так будет лучше. Что нам лучше начать все сначала где-нибудь в другом месте. Так что мы приехали в Абердин, и какое-то время все действительно было хорошо. Мы были заняты обустройством нового дома, потом Дейзи пошла в школу, а Том устроился на новую работу. Все стало лучше. Я стала лучше.

Ее глаза медленно открылись.

– Но в конце концов больше нечего было обустраивать, ничего не нужно было организовывать. Рабочий день Тома стал тянуться все дольше, и я… я начала чувствовать себя потерянной. Как будто моего сына больше нет рядом – не только его могилы, но и памяти о нем. Я ощутила себя недостаточно близкой к нему. Будто я забыла его. Подвела его – опять.

И Джен наконец зарыдала; слезы ручьем потекли по ее лицу, беспрепятственно скатываясь на верхнюю часть комбинезона.

– Это все, что я видела. Даже несмотря на то, что прекрасное личико Дейзи было прямо передо мной и нуждалось в любви.

Джен запрокинула голову назад, уставившись на каменный потолок, и вытерла слезы.

– Я боролась с этим. Так долго боролась. Я даже думала, что победила. Но я лишь обманывала себя. Мой алкоголизм возобновился около шести месяцев назад. Поначалу я была осторожна. Выпивала всего по паре стаканчиков тайком, когда Том был на ночной смене. Но теперь? Теперь все вернулось к прежнему состоянию. – Она не отрывала глаз теперь уже от пола. – Вряд ли Том догадывается, ведь я мастерски скрываю свой порок. «Функциональный алкоголик» – так это называется. На самом деле водка имеет слабый, едва уловимый запах. И кроме того, я очень сомневаюсь, что он хоть на мгновение поверит, что я добровольно вернула всех нас в этот ужас. Не после случившегося.

Джен глубоко вздохнула.

– Но я рискую сделать именно это, и мне страшно; я начала бояться задолго до того, как попала сюда, до того, как он пригрозил рассказать всем о моем пьянстве. Я боялась, что Том уйдет от меня, если узнает. Что он заберет Дейзи. Что подумает моя семья. Что скажут другие мамы из школы. Вот почему я сделала так, как он сказал. Но теперь, когда я здесь, я просто в ужасе. В ужасе, что мое исчезновение может все равно разоблачить меня, несмотря ни на что.

Она шумно сглотнула, вытерла рот.

– Но больше всего я боюсь того, что никогда не выберусь отсюда, чтобы все исправить.

За некоторое время до…

Когда я пришел к тебе на квартиру, у тебя сидела какая-то девушка по имени Мэнди. Подруга, которую я никогда прежде не встречал. Еще одна твоя сокурсница. По крайней мере, эта была женского пола.

– Значит, ты – это он.

Девушка, но такая же очаровательная и колючая, как Кэмерон.

– Полагаю, да, – ответил я. А что еще я должен был сказать на это?

Было два часа дня, и полиция уже приехала. Кэмерона нашел случайный прохожий, который решил срезать дорогу до работы через тот переулок, в восемь сорок утра. Не повезло мне, что он работал в воскресенье.

Копам потребовалось какое-то время, чтобы выяснить адрес Кэмерона, а потом найти и оповестить тебя. По их подсчетам, он пролежал там часов шесть-семь. Что было, в общем-то, неплохим предположением. Они сказали, это чудо, что он выжил после такого удара по голове. То, что мы были не вместе и ты не видела мое лицо, когда сообщила мне новости, тоже являлось своего рода чудом. После осознания, что я ударил его недостаточно сильно, голова разболелась уже не только у Кэмерона.

Конечно же, я сделал то, что от меня и ожидалось. Добрался до твоего дома как можно быстрее. Я гадал, не мог ли Кэмерон каким-то образом меня увидеть или не попал ли я под подозрение полиции. Однако я знал, что это было невозможно. Ты не стала бы звонить мне в этом случае.

Увидев эту девушку, я был удивлен и почувствовал раздражение, ведь, возможно, первой твоей мыслью было позвонить ей, раньше меня. И теперь на диване рядом с тобой, обнимая тебя, пока вы обе плакали, сидела она. А для меня на двухместном диване места не было. Пришлось довольствоваться креслом, в то время как двое полицейских вообще остались стоять. Я предложил сварить им кофе, и они охотно согласились. Мэнди попросила вина.

Я прошел в кухню и наполнил чайник водой, на всякий случай проверяя, на месте ли сложенный в кармане джинсов билет в кино, – штаны были другие, но его я переложил. Потом я повернулся к офицеру, которая прислонилась к дверному косяку кухни. Мои пальцы напряженно ощупывали билет все то время, пока она задавала мне вопросы. Казалось, это был просто разговор, но я понимал, что за ним может крыться гораздо большее. Как долго я тебя знаю? Встречался ли я с Кэмероном? Каково это – работать бариста? На все эти вопросы я отвечал аккуратно и непринужденно, ожидая решающего, того самого, в ответ на который я и вытащу билет. Но вскоре я понял, что она просто хотела поболтать. Я не представлял для полицейских никакого интереса, лишь как источник дымящейся кружки кофе, что подтвердилось, когда они не стали препятствовать мне сбегать в ближайший магазин за вином для Мэнди. Я ненавидел то, что меня заставляют ждать момента, когда можно будет наконец выяснить обстановку; что тебя утешает она, когда это должен был делать я.

Я даже не был в курсе, очнулся ли он. Или, что важнее, сказал ли он что-нибудь. Существовала ли хоть какая-то вероятность, что подозрение падет на меня? Я был осторожен и когда следил за ним, и потом. Но все же…

Я принес коробку белого вина. Интуиция подсказывала мне, что все это затянется надолго. А потому я придал своему лицу невинное выражение, несколько раз проверил, что билет все еще у меня в кармане, после чего поднялся по лестнице твоего многоэтажного дома. И искренне удивился, ощутив и облегчение тоже – почти восторг, – что полиция ушла. Мэнди выхватила коробку у меня из рук еще до того, как я переступил порог.

Она не поблагодарила меня, уже оглядываясь на тебя через плечо, как будто я был каким-то курьером, не заслуживающим ее времени или чаевых.

– Я имею в виду, – продолжила она, – как ты думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем нас оповестят?

«Оповестят о чем?» – переспросил я про себя.

Она метнулась на кухню, которая находилась всего в пяти шагах от гостиной, и мне захотелось побыстрее занять освободившее место рядом с тобой на диване, но я подумал, что ты будешь обо мне лучшего мнения, если я пойду и помогу ей с вином.

Мэнди уже доставала бокалы из буфета. И оказалось, что она не рассматривала нашу утешительную вечеринку как мероприятие на троих, – это стало очевидно, когда она достала всего два бокала, а затем принялась распечатывать коробку. Я был достаточно хорош, чтобы заплатить за вино, но не пить его вместе с вами.

Я промолчал и просто проследовал за ней обратно к тебе в гостиную. Надеясь, что она, черт возьми, хотя бы выплюнет, в каком состоянии находился Кэмерон.

– А ты не будешь? – спросила ты, вопросительно глядя на меня.

Я был готов тебя расцеловать в этот момент. Мэнди шумно вздохнула и, проходя мимо за еще одним бокалом, толкнула меня плечом. Бокалом объемом в 125 мл против ваших 175, но все же это была победа.

Мэнди недовольно фыркнула:

– Это все так ужасно. Кому вообще могло понадобиться причинять вред Кэмми?

Она плюхнулась рядом с тобой на диван, многозначительно глядя на меня и тем самым заставляя пересесть в кресло у окна. Вот же сука. В моей голове тут же возник вопрос, был ли этот взгляд демонстрацией власти или же он означал, что она подозревает меня.

Ты посмотрела на меня нежным взглядом, убеждаясь, что со мной все в порядке, и, я уверен, молчаливо извиняясь за грубое поведение своей подруги, прежде чем заговорить.

– Да, это чертовски страшно. А вдруг это будет уже не Кэмми? Я имею в виду, не наш Кэмми, когда он придет в себя?

Я сделал еще один глоток вина, чтобы отпраздновать новость. Значит, он еще не пришел в сознание, а если он очнется другим Кэмми, то это будет только к лучшему. Да этому придурку нужно благодарить меня.

Мэнди покачала головой:

– Даже думать об этом не хочу. Не хочу повторяться, но кто мог желать ему зла?

Она снова смотрела на меня. Может быть, теперь, когда мне разрешили выпить вина, от меня ожидали, что и я внесу свою лепту?

– А что говорят в больнице?

Мэнди бросила на меня такой взгляд, будто мне следовало заткнуться и забиться обратно в свой угол.

Ты поджала под себя ноги и обхватила бокал с вином обеими руками.

– Они пока мало что могут рассказать. Его родители сейчас в отъезде.

Я понятия не имел, откуда он родом, но уже надеялся, что, когда он очнется – если вообще очнется, – они не захотят оставлять его в таком опасном месте. И быстренько увезут его обратно туда, откуда он и приехал.

– Но что-то же они рассказали? – Я старался не слишком давить, но немного информации все же не помешало бы.

– Им пришлось ввести его в искусственную кому из-за отека мозга. Они считают, что он может быть поврежден. – Твой голос дрогнул, и мне захотелось обнять тебя.

Пусть мне и хотелось прыгать от радости.

Никакой уход не сможет вернуть его к прежнему состоянию. Повреждение головного мозга. Он никогда не вернется в университет. Мне было стыдно до слез за свою радость.

Но ты плакала по-настоящему.

– А что, если они знали его? Что, если это была не просто случайность? Может быть, они хотели от него чего-то определенного? Или они знали, где он живет? – Ты сделала слишком большой для себя глоток вина и поморщилась.

Мэнди положила руку тебе на плечо. Мне тут же захотелось изрезать ее лицо.

– Я здесь, Бет. Ничего не случится. Это просто был какой-то псих. Не знавший Кэмми.

Я немного обиделся, что меня назвали психом, но подыграл ей.

– В мире много странных людей – и опасных тоже. Порой люди совершают поступки, о которых даже не задумываются.

Мэнди сердито зыркнула на меня:

– Очень полезно, ага. – Она покачала головой, все еще не убирая руку с твоего бедра. – Я могу остаться у тебя на несколько ночей. Я бы пригласила тебя к себе, но там будет слишком тесно.

Но я не собирался этого допустить. У меня были свои планы выпроводить ее отсюда после того, как эта коробка закончится. Я хотел, чтобы ты принадлежала только мне.

Ты прикусила нижнюю губу.

– Не думаю, что я хочу здесь оставаться.

Мне захотелось выбросить кулак вверх. Ты не хотела оставаться на квартире, но и не могла пойти к Мэнди. Она сама так сказала.

Мне нужно было действовать быстро, прежде чем Мэнди снова откроет свой рот. Пусть я и не довел дело до конца, как я планировал, но я все еще мог использовать ситуацию в своих интересах. Пришло время мне стать тем, кто тебя утешит.

– Ты могла бы пожить несколько дней у меня. У меня достаточно места.

Лицо Мэнди за твоей спиной скривилось. Я понятия не имел, почему эта девушка так невзлюбила меня с первого взгляда, но это чувство было взаимным.

Ты распрямила ноги и опустила их на пол, держа в руках между ними почти пустой бокал. Всерьез обдумывая мое предложение. Рука Мэнди перекочевала на диван, такая же одинокая, какой станет и она сама, когда ты переедешь ко мне. Однако она еще не собиралась сдаваться.

– Не будь идиотом. Ты не можешь выдергивать ее из дома вот так. Я могу остаться. До тех пор, пока Кэмми не вернется.

Ты снова покачала головой:

– Пока он не очнется, мы не знаем, вернется ли он вообще. – Ты вытерла нос. – Эта квартира и есть Кэмми.

Именно поэтому я и хотел, чтобы ты отсюда съехала.

– Поживи у меня. Хотя бы пока не поймешь, что происходит, или не почувствуешь себя в безопасности.

Вместе мы точно были бы в безопасности. Как когда ты заставила меня почувствовать себя лучше после всех тех лет, когда на меня пялились, тыкали пальцами и шептались за моей спиной.

Ты посмотрела на меня, забыв о Мэнди.

– Я не знаю. То есть… Ты уверен?

Но ты знала. И я это знал. Мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы не ударить себя в грудь, как Тарзан, суровый герой, с которым и хотела быть Бет. Со мной. Не с Мэнди.

Ты встала и, ничего не отвечая, пошла снова наполнить свой бокал. А я воспользовался этим моментом, чтобы пристально посмотреть на Мэнди, дать ей понять, что ты согласишься.

Первый раунд остался за мной, и пока мне было этого достаточно.

Потому что я намеревался сделать так, чтобы ты почувствовала себя в такой безопасности, что тебе уже не захочется никуда уходить.

– Какая же это чушь собачья! – Льюис сжал кулак и ударил им по ладони второй руки. – Я не женат и не собираюсь никому изменять, у меня нет детей. У меня вообще никого нет, за кого я чувствовал бы ответственность. И я не наркоман и не алкоголик. Да я вообще с мамой живу. С мамой, черт подери. И я понятия не имею, что я здесь делаю. Зачем я выслушиваю все это дерьмо? – Льюис широко развел руки в стороны.

Голос, раздавшийся из угла комнаты, громче, чем когда-либо до этого, заставил всех обернуться.

– Попробуй еще раз, Льюис.

Льюис уставился на мигающий красный огонек.

– Пошел ты.

– Льюис? – позвал его Билл, и того затошнило от приторности, прозвучавшей в его голосе. – Льюис, просто сделай, как он говорит. Мы здесь не для того, чтобы судить тебя. – Билл встал и засунул руки в карманы. – Ты сам сказал, что то, что я поведал вам, еще не конец света. – Билл пожал плечами. – И ты абсолютно прав. – Он повернулся к Джен: – А история Джен, конечно, душераздирающая, но она тоже не сделала ничего, чтобы намеренно причинить кому-либо вред. Насколько я могу судить, нет.

Билл снова посмотрел на Льюиса:

– Но, несмотря на это, наш похититель хочет, чтобы мы рассказали друг другу свои секреты. Вещи, которых мы стыдимся, независимо от того, что думают о них другие. Так почему бы нам всем просто не сделать это? А потом попытаться понять, почему нас привезли сюда. Давай сделаем все возможное, чтобы выбраться отсюда.

Льюис сжал губы в тонкую линию, все еще пристально глядя в камеру. Вызов в его глазах померк, и невидимый голос заговорил снова.

– Да, Льюис. Расскажи свою историю. Или я сам им покажу. Ты же знаешь, о чем я.

Все внутри Льюиса перевернулось, ведь он с самого начала понимал, по какой причине оказался здесь. Как только Джен упомянула о гребаных ошибках. Конечно, он надеялся, что не прав, в то же время понимая, что никак не мог попасть впросак, ведь он жил в тени этих самых ошибок каждый день. И не переставал их совершать до сих пор. Даже после всего того, что случилось. Он прекрасно понимал, почему все держатся от него на расстоянии. И ненавидел себя за боль, которую испытал из-за того, что Митчелл оказался ненастоящим. Ненавидел, что осмелился поверить, что у него может быть друг. Кто-то, кто ничего не знал. Наконец-то.

Но Митчелл все это время знал все. Он явно видел то видео, разлетевшееся по всем социальным сетям. Опубликованное теми, кто его не понимал. Теми, кто превратил его поступок в нечто грязное.

Подумать только, он решил, что этот парень его понимает… Что за гребаная шутка. Льюис поерзал на стуле, отворачиваясь от камеры. Динамик ожил снова:

– Расскажи им, Льюис.

Льюис сплюнул на пол, вытер подбородок и посмотрел куда угодно, только не на Джен и Билла.

– Господи Иисусе… Меня застукали за болтовней в интернете. Все?

Он уставился в пол, зная, что голос снова заговорит, еще до того, как это произошло.

– Нет, Льюис. Всю историю.

Льюис снова сплюнул, и мокрота приземлилась у ног Билла, выглядевшего так, будто он вот-вот набросится на него с кулаками. Он проглотил то, что оставалось у него во рту.

– Хочешь услышать всю историю целиком? Да тут нечего рассказывать. Кроме того, что меня привлекают девушки. Моложе меня.

Льюис встретился взглядом с Джен и выдержал его, заметив, как медленно изогнулись ее губы, вероятно, когда она подумала о своей дочери, как бы ее там ни звали. Глаза Билла сузились, а кулаки принялись сжиматься и разжиматься.

Льюис пожал плечами:

– Хочу ли я быть таким? В смысле, чтобы меня привлекали… Меня столько раз избивали из-за этого, моя мать общается со мной как с ничтожеством. Да на меня напал собственный брат, который не позволяет мне видеться с племянницей.

Джен не стала скрывать сомнение в своем голосе. Сомнение с нотками отвращения.

– А когда ты говоришь «моложе», ты имеешь в виду моложе тебя или…?

– Точно не дети. Я не из тех больных ублюдков. В любом случае я просто разговаривал с ними. Ничего больше. Но оказалось, что меня разыгрывали какие-то подонки. Каждая девчонка, с которой я общался, на самом деле оказывалась мужиком.

Льюис цокнул языком:

– Эти сукины дети явились ко мне домой. Гребаные интернет-мстители. Тыкали камерами мне в лицо. В лицо моей матери. Но разрушить мою жизнь и опозорить дом моей матери им было мало. Не, им понадобилось все выложить на их канале. На «Ютьюбе». Все видео и наши разговоры, которые они записали. И все это они отправили в чертову полицию.

Голос Билла потерял всю свою мягкость, когда он заговорил:

– И что произошло после приезда полиции?

Льюис вгляделся в лицо Билла. Какую же чушь он нес, что никто никого не будет судить. Просто огромная куча дерьма.

– Да ничего. Ни черта. Потому что я ничего не делал. Я в жизни к ним не прикасался. Только говорил с ними. И все.

Льюис откинулся на спинку стула, и его передние ножки оторвались от пола.

– Забавно, что в наши дни считается, будто все вокруг стали понимать друг друга. Все люди разные, так вроде говорят, да? А что насчет меня?

Льюис по очереди посмотрел на Джен и Билла, ожидая того же участия, которое они, казалось, так стремились проявить друг к другу.

Но к нему, судя по всему, это не относилось.

За некоторое время до…

Ты так и не вернулась к себе на квартиру. Кэмми, как я теперь мог ласково называть его восемнадцать месяцев спустя, был уже совсем другим человеком, когда очнулся от комы.

Он так и не вернулся ни в университет, ни к тебе домой. Теперь он снова жил с родителями, которые, по сути, являлись его опекунами. Ты звонила ему время от времени. Казалось, он искренне радовался за тебя, что ты сделала карьеру, которой у него не получилось. И он ни разу не попросил тебя позвать меня к телефону. Это я понял уже сам. Я утвердил себя главным самцом, и теперь ты была моей.

Меня повысили до менеджера кофейни, или, по крайней мере, наконец-то официально оценили работу, которую я выполнял еще до нашей встречи. Не то чтобы это имело значение. Ведь кофейня была всего лишь прикрытием. Кейси Картер нуждался в работе, и она у Кейси Картера была.

Я знал, что у нас есть дом, и, поскольку нам не нужно было выплачивать ипотеку и мы имели достаточное количество денег на счету, мы еще долгое время могли спать спокойно, ни о чем не беспокоясь. Но ты об этом, конечно, не знала. Я не хотел, чтобы ты была со мной ради чего-то еще, кроме меня самого.

Само собой, ты сразу же спросила меня, в тот же первый вечер, когда пришла ко мне, как я вообще могу позволить себе такой дом на зарплату бариста. Но я не обиделся; ты была права. И я знал, что подобных вопросов было не избежать.

Я сказал тебе ложь, которая впоследствии стала нашей правдой. Как одна из сиделок в приюте особенно привязалась ко мне. То была пожилая женщина, вышедшая на пенсию, когда мне исполнилось пятнадцать. А когда мне стукнуло восемнадцать, я узнал, что она полюбила меня сильнее, чем я думал, и, будучи старой девой, оставила мне все, что у нее было. Она просто выбрала меня. И дело было не в вопросе наследования, а во мне.

Эта история казалась мне самой замечательной легендой. Повествующей о надежде, озарившей мое ненастоящее печальное детство. И демонстрирующей, что из всех остальных детей я был самым особенным. Что эта женщина увидела во мне что-то, чего не было в других. Я хотел, чтобы и ты это увидела, чтобы любить меня казалось тебе правильным.

Ты никогда не подвергала эту историю сомнению. Да и с чего бы? Ты доверяла мне абсолютно. Мы были счастливы. Ты была счастлива. Тебе нравилась твоя работа в Королевской больнице Абердина, и ты хорошо устроилась там.

Все было просто прекрасно. За исключением Мэнди. Женщины, которая все никак не понимала, когда пора сдаться, и потому устроилась туда вслед за тобой. Вы попали в одно отделение. Что ж, во втором раунде победу одержала Мэнди. Стоило отдать ей должное.

Вы проводили вместе на сменах бесчисленные часы, в то время как я терпел бесчисленные часы, слушая твои рассказы о ней. Поэтому было немного иронично, когда она заявила, что ты, по ее мнению, проводишь со мной слишком много времени. Ожидаемо, но все равно иронично. Ты начала беспокоиться, что она могла быть права. Таким ты была человеком. Тебе было не все равно, что думают о тебе люди. Тебе вообще никогда не было все равно. Вот почему ты решила стать медсестрой. И это было еще одной из всех прочих черт, которые я любил в тебе.

Я понимал тебя. Понимал, почему ты могла воспринимать ее слова всерьез. Мы были молоды, и все происходило слишком быстро. Ты переехала ко мне вроде как на время после того, что случилось с Кэмми, но так никуда и не съехала. За последние полтора года я стал твоим миром. Но Мэнди этого знать не могла.

Не то чтобы я собирался произносить это вслух, но, по моему мнению, именно Мэнди не заслуживала твоего времени. Она не была достойна твоей заботы, и все же ты думала о ней как о сестре. И я пытался понять и это. Правда пытался. Находясь вдали от дома, ты была вынуждена создать себе новую семью. Я был готов поддержать тебя в этом. Но ты выбрала одну из некрасивых сестер, не понимая, что ты ее Золушка и что она не хотела, чтобы ты шла на бал.

Или, по крайней мере, она не хотела, чтобы ты шла туда со мной.

Мы с Мэнди редко виделись, слыша друг о друге только от тебя. Я знал все ее сокровенные тайны, но мог быть уверен, что она моих не знает. Да и откуда ей было их узнать, если ты рассказывала ей только то, что я был готов раскрыть тебе сам?

Мы с ней терпели друг друга только на твоих еженедельных посиделках с вином у нас дома. На моей территории я тщательно следил за тем, чтобы она не пропускала своей очереди оплачивать выпивку, а я получал свою долю. Но мы так и не прониклись теплыми чувствами друг к другу. Скажем так, мы достаточно оттаяли, чтобы ты не замечала вражды между нами.

Ты говорила, что она милая, забавная и трудолюбивая, но пьет слишком много вина дома в одиночестве. О да, она была одинока. Травмирована и охвачена тревогой. Одинока, потому что – задолго до того, как ты ее встретила, – ее парень изменил ей с ее бывшей лучшей подругой. Травмирована, потому что так и не смогла оправиться от их предательства. А тревога объяснялась тем, что она не переставала думать о них ни на миг. Проверяла их соцсети, мучила себя фотографиями их счастливой совместной жизни.

Это рассказала мне ты. Все эти мелкие детали и то, как много Мэнди могла предложить в качестве друга, как повезло бы с ней какому-нибудь парню. Я сохранял невозмутимое выражение лица и просто понимающе кивал на все.

Ты переживала из-за ее проблем так, будто они были твоими собственными, и помогала ей, раз за разом выслушивая, что нового запостили ее бывший парень и бывшая лучшая подруга в своих социальных сетях. Я так и не осмелился сказать вслух, что, возможно, существовала веская причина тому, почему они оба были бывшими. К этому парню я не испытывал ничего, кроме огромного уважения, что он сбежал от этой стервы со всех ног, предварительно позаботившись о том, чтобы ее лучшая подруга пересекла финишную черту вместе с ним.

Нашим третьим лишним была Мэнди, но она изо всех сил старалась заставить почувствовать себя таковым именно меня. Вот почему вряд ли бы нашелся более шокированный человек, чем я в тот вечер, когда она попыталась поцеловать меня на кухне.

Она протиснулась мимо меня, чтобы взять штопор, пока я высыпал чипсы в миску, и, видимо, восприняла мой удивленный поворот к ней как знак одобрения, после чего прижала меня к столешнице своими бедрами и свои ядовитые губы к моим.

Само собой, я оттолкнул ее, и это пришлось ровно на тот момент, когда ты спустила воду в нашем туалете на первом этаже. Туалете, который мы с тобой окрестили на вторую ночь после твоего переезда. Мэнди решила, что мой отказ объяснялся страхом быть пойманным. Насколько же может заблуждаться человек? Как я мог так заблуждаться? Все это время она вела себя как сука, а оказалось, что она просто ревновала. У тебя было то, что хотела она. А я-то думал, что она хотела отобрать тебя.

Я колебался, стоит ли тебе рассказывать. Она была твоей лучшей подругой, и твое сердце было бы разбито, если бы ты вдруг обнаружила, что она вовсе не являлась тебе другом. Поэтому я поставил перед собой задачу выяснить, что же на самом деле представляет собой Мэнди. Чтобы прийти к неожиданному, но в то же время совсем не удивительному открытию, что бывшие парень и ее лучшая подруга, которые так обидели Мэнди, были настолько же реальными, как и мое мнимое наследство, много усилий не потребовалось.

После этой маленькой находки я постарался больше никогда не попадать на ваши винные вечера. Брал дополнительные поздние смены в кафе, жалуясь на нехватку персонала. Прошло целых две таких вечеринки – в сумме месяц, – прежде чем все началось. Небольшие шуточки в мой адрес. Колючие комментарии милой Мэнди о том, что я бегаю за тобой, как щенок. Что я немного странный. Что я душный, контролирующий.

Я знал все это, потому что установил камеру прямо над занавеской в нашей гостиной. Уже готовясь к будущей работе, о которой я еще понятия не имел.

Я не думал, что ты воспримешь ее слова всерьез, но все равно беспокоился, что ты не возражала ей, недостаточно упорно защищала меня.

Я имею в виду, как можно быть прилипчивым щенком и каким-то властным монстром одновременно? Я был предан тебе, как щенок, это да. Но властным? Ни в каком другом смысле, кроме как в том, что мне нравилось видеть, что ты счастлива, что ты в безопасности, что никто не использует тебя в своих интересах и никто никогда не причинит тебе вред.

А Мэнди, я знал, рано или поздно это сделает.

Джен хотелось врезать Льюису по его мерзкому лицу. Разбить его за неизменно дерьмовое поведение, но также и при мысли о том, что такой, как он, мог бы сделать с Дейзи, если бы ему представилась подходящая возможность. После того как он замолчал, в комнате воцарилась тишина; никто не знал, что еще можно сказать.

Билл прекратил расхаживать, что делал с тех пор, как Льюис закончил рассказ. Все то время, пока он ходил вдоль каменных стен, его взгляд то и дело метался к камере наверху, и он напомнил Джен пойманного в клетку зверя. Возможно, от него тоже стоило ожидать сюрпризов.

Дейзи. Была ли она в безопасности сейчас? Был ли Том с ней? Могла ли Джен рассчитывать, что все закончится хорошо, если она честно будет следовать правилам этого маньяка? Удовлетворили ли его ответы, которые он якобы искал? Ведь это был человек, который считал нормальным собрать вместе трех незнакомцев под угрозой разоблачения их самых постыдных секретов, а потом запереть их в подвале, вынуждая покаяться.

Нет, она не могла доверять никому. Что же ей оставалось теперь? Паника, которую она изо всех сил пыталась подавить ранее, снова всколыхнулась.

– Что, если он не собирается выпускать нас отсюда? – она не хотела произносить это вслух, но не смогла сдержать эту мысль.

Билл отреагировал первым. Спокойно, уравновешенно.

– Это невозможно. Как мы уже выяснили, нас будут искать.

Джен покачала головой:

– Но когда они начнут? Когда обнаружат, что Дейзи никто не забрал из школы, плачущую и напуганную? Билл, наверное, прошло уже достаточно времени. Я могу только предполагать, что она сейчас у Тома и они меня ищут.

На ее глаза навернулись слезы отчаяния и страха.

– Или что Том подумал обо мне самое худшее, чего он, вероятно, и боялся все это время. Что я наконец-то сдалась и полностью поддалась алкоголю. Что я ушла в запой, заботясь только о следующей рюмке.

Джен повернулась к Биллу:

– А что насчет Триш? Сколько времени пройдет, прежде чем она попытается сделать что-то, что подвергнет ее опасности? Начнет что-то готовить и оставит плиту включенной, например. Или выберется из дома. Как скоро Саймон поймет, что она совсем одна?

Она оглянулась на Льюиса:

– А ты? Который говорит так, будто вся его семья ненавидит его, что им было бы лучше без тебя. Им вообще будет дело до того, что ты пропал?

Она увидела, как угасает огонек в глазах Льюиса, и возненавидела себя за яд, льющийся из ее рта, такой же едкий, как и водка, которую она каждый день вливала себе в глотку. Как же ей хотелось выпить. Чертова алкоголичка.

Паника и ненависть к себе скапливались в глубине ее кишок, смешиваясь теперь уже с яростью. Яростью, которая клокотала у нее в горле, отказываясь сдерживаться.

Она резко развернулась к камере.

– Ты. Мы все тебе рассказали, как ты и хотел. И с тех пор ты не произнес ни слова. Ничего, – кричала она, понимая, что Билл смотрит на нее, а Льюис ошеломлен, но, черт возьми, впечатлен.

Впечатлен. Это злило ее только больше. Ей не нужно было одобрение кого-то вроде него, но она не могла остановиться; ее взгляд снова устремился на камеру – на него, парня, стоящего за таинственным голосом.

– А что у тебя за история? А? Что, черт возьми, все это значит?

Ее сердце бешено колотилось, правый глаз дергался от избытка адреналина, голода, нехватки алкоголя, страха, стыда за то, что она оказалась здесь из-за собственной слабости. Что ее дочь, возможно, осталась одна потому, что она не могла перестать тянуть рюмку ко рту, даже после того, как умер Райли.

Она подбежала к стулу и схватила его, закружившись вместе с ним, намереваясь метнуть. Льюис поспешно пригнулся.

– Джен! – выкрикнул Билл.

Он бросился к ней и поймал ее за локоть. Но Джен оттолкнула его и ринулась к камере, жалея, что не может просто дотянуться до нее и разбить объектив. Она подставила стул под нее, забралась на него с ногами и, не тратя времени на то, чтобы поймать равновесие, попыталась достать устройство рукой; она хотела сорвать его со стены, убрать его и его наблюдающие глаза, его покровительственный голос.

Она зарычала, как дикое животное, когда ее вытянутые пальцы загребли лишь воздух над головой, но она продолжила пытаться снова и снова, поднявшись на цыпочки. Вероятно, поняв, что сопротивляться ее отчаянию бессмысленно, Билл поспешил придержать ее за ноги.

– Иди сюда, ублюдок, – вопила она, стремясь дотянуться хоть чуточку выше, в то время как ее скользкое пластиковое одеяние задиралось все больше.

Руки Билла, в попытке удержать баланс, тоже смещались, и когда юбка окончательно собралась складками выше талии Джен, его холодные пальцы коснулись голой кожи на ее животе.

Джен вздрогнула и отпрянула от камеры, как змея после укуса. Она оттолкнула руки Билла от своего тела и спрыгнула со стула. Ее лицо горело, она рухнула на пол и дала волю слезам. Сделала вялую попытку стянуть юбку вниз, понимая, что в этом уже нет смысла.

Ведь Билл и Льюис все еще смотрели на оголенный участок ее тела.

За некоторое время до…

Мэнди пришла ко мне на работу в четверг вечером. Я почувствовал ее приближение еще до того, как увидел – от нее веяло холодом, который еще долго держался после того, как дверь за ней закрылась.

Я как раз заканчивал обслуживать нашего постоянного клиента, одного из трех находившихся в кофейне. День тянулся бесконечно. Я считал минуты до окончания смены, желая, чтобы время летело еще быстрее, теперь, когда она появилась.

Она улыбнулась мне понимающей улыбкой, вероятно, думая, что я избегал ее потому, что хотел ее с тех самых пор, как она попыталась поцеловать меня тем вечером. Ее раздутое эго изо всех сил пыталось найти оправдание моему поведению.

– Выпьешь со мной чашечку? – она посмотрела мне в глаза и задержала взгляд чуть дольше, чем это требовалось.

Я устремил все свое внимание к прилавку.

– Я немного занят.

Она окинула взглядом зал.

– Кажется, ты обслужил уже всех.

Ошибиться было нельзя: именно этого она и хотела. Чтобы я обслужил ее. И с готовностью и страстью ответил на тот поцелуй, который она подарила мне много вечеров назад. Перегнул ее через один из этих столов и изменил любви всей моей жизни. С ее лучшей подругой. Да, она была наихудшей из мерзавок. Я ненавидел сам факт ее присутствия и презирал то, как она хотела обойтись с тобой, Бет. То, как она хотела обойтись с нашими воспоминаниями. Ведь в этом кафе мы с тобой познакомились.

Она опустила голову, пытаясь снова установить зрительный контакт со мной.

– Я только что была у Кэмерона.

Я поднял глаза лишь потому, что она сказала это как-то по-особенному. Учитывая, что он жил в Данди, навестить его «только что» было весьма затруднительно. После того инцидента вы видели его всего два, может быть, три раза. Но в ее словах ощущалась какая-то угроза, которая должна была подстегнуть мое желание сесть с ней за столик.

Я перестал скрести давно чистую столешницу.

– И как он?

– Все еще не тот Кэмерон, которого мы знали, как ты сам знаешь.

«Как я сам знаю».

– Жаль.

Мэнди подняла с витрины пачку печенья, повертела ее в руке и положила обратно.

– Даже удивительно, что они до сих пор не нашли нападавшего.

Я автоматически переставил позади себя несколько кофейных турок, которые и так стояли на своих местах.

– Сомневаюсь, что уже найдут; прошло столько времени.

– Ну, это сложно, если он был одет во все черное и накинул капюшон.

Я повернулся к ней. Она посмотрела мне в лицо, будто выискивая в нем что-то. Тогда я вышел из-за стойки и повел ее к столику – другому, не за тот, где сидели мы с тобой, Бет.

Она улыбнулась, и от этого у меня по спине пробежал холодок.

– Видимо, не так занят, как говоришь.

Садясь напротив Мэнди, я ненавидел ее.

– Когда я навестила его в последний раз, он наконец-то начал вспоминать. Разумеется, Бет не было рядом. Наверное, он не хотел ее пугать; может быть, даже пытался защитить ее.

– Защитить от чего? – Я посмотрел на деревянный стол, разделявший нас.

– Он мало что помнит о той ночи, но уверен, что позади него никто не шел. Он думает, что этот кто-то спрятался в переулке и поджидал его. Как будто он, кто бы это ни был, знал, что Кэмерон срежет путь домой в этом месте и в это время.

– Жуткое дерьмо.

– Ага. – Она не спеша открыла пакетик с сахаром.

Я чувствовал ее обжигающий взгляд, направленный прямо на мою макушку.

– Для него это обернулось трагедией, но, к счастью, Бет было куда пойти. И она чувствовала себя в безопасности… ну знаешь, когда стало понятно, что Кэмерон уже не вернется.

– Полагаю, что так.

Она хотела от меня большего, я чувствовал это.

– Он мало что помнит о той ночи, но тебя он помнит хорошо. Он рассказывал мне о тебе еще до всего этого.

– Правда? Этот парень едва меня знал. – Я уставился на ложку, которой она помешивала кофе.

– О, он знал достаточно. Мы оба.

Мое сердце бешено забилось. Неужто они выяснили мое настоящее имя? Раскопали, что Сын Мясника – это я? И знали ли они, что я был не совсем честен с Бет насчет моего прошлого?

– Так что он сказал?

Мне потребовались все мои силы, чтобы не закрыть глаза перед тем, что должно было вот-вот произойти.

– Что ты слишком увлекся Бет.

Я выдохнул.

– Я слишком увлекся Бет? Что, черт возьми, это вообще значит?

Мэнди пожала плечами, изображая бессловесного палача.

– Я имею в виду не любовь, а нездоровую увлеченность. Ты ревнивый. Контролирующий все и вся. Иногда даже пугающий.

Я нахмурил брови:

– Это Кэмерон так сказал?

Сегодня его было сложно называть «Кэмми».

– Ага.

– Парень, который был явно влюблен в Бет, но не осмелился сказать ей о своих чувствах?

Мэнди ухмыльнулась:

– Думаешь, он сказал это из ревности?

Я фыркнул:

– Он вел себя как придурок с нашей первой встречи.

На этот раз она рассмеялась:

– Забавно, он сказал то же самое о тебе.

– Тогда в чем твой аргумент?

Она уставилась на меня:

– Мой аргумент в том, что есть разница.

– И в чем же?

Мэнди поднесла чашку ко рту, сделала глоток и не спеша поставила ее обратно на блюдце.

– Скажем так, я никогда не слышала, чтобы Бет говорила, что Кэмерон слишком напористый, но она много раз говорила подобное о тебе. А еще ты мне не нравишься.

Этого я никак не ожидал.

Она откинулась на спинку кресла, полагая, что теперь-то точно контролирует ситуацию.

– В тебе есть что-то такое, что меня настораживает. Я не могу понять, в чем дело, но я думаю, что ты не подходишь Бет.

Я хмыкнул:

– Вряд ли это решать тебе, а еще ты перегибаешь, учитывая, что ты пыталась подкатить ко мне.

Она тряхнула волосами:

– Ой, прошу тебя. Не потому, что мне нравится твоя задница.

Мне захотелось тотчас притянуть ее голову к столу за эти же волосы, но она еще не закончила.

– Я хотела проверить тебя. Посмотреть, клюнешь ли ты.

Я покачал головой:

– И я не клюнул. Я оттолкнул тебя. И с тех пор избегаю. Я бы сказал, что сдал экзамен.

Она снова пожала плечами:

– Возможно, это была неправильная проверка. Ты ведь одержим ею. Я наблюдала за тем, как ты с ней обращаешься, как медленно отдаляешь от остальных. Вообще от всего мира.

– Чушь.

– А мне так не кажется. Я думаю, это был ты той ночью. Ты напал на Кэмерона и покалечил его. И, по-моему, ты очень опасный сукин сын.

Теперь настал мой черед улыбаться.

– Настолько опасный, что ты пришла сюда одна, чтобы обвинить меня во всем этом дерьме?

Она наклонилась вперед:

– Я тебя не боюсь, Кейси. Я знаю таких, как ты. Бет этого не видит, но я вижу. И я хочу, чтобы ты оставил ее в покое.

– Почему бы тебе не обратиться в полицию со всеми своими подозрениями, если ты действительно так веришь, что это был я?

Мэнди оглядела кафе.

– Потому что у меня нет доказательств. А кроме того, я бы не стала разрушать ее мир. Травму Кэмерона это не изменит. Но я готова поспорить, что где-то в глубине твоего шкафа припрятан полностью черный наряд.

Я встал, устав от того дерьма, что извергалось из ее рта.

– Поверить не могу, что ты пришла ко мне с такой чушью. Тебе пора.

Она откинулась назад и скрестила ноги.

– Нет, это тебе пора. Оставь Бет в покое. Скажи ей, что все кончено, и позволь мне утешить ее.

На ее лице отразился шок, когда я потянул ее за руку, не обращая внимания на остальных посетителей, обернувшихся на шум.

– Я никогда не брошу Бет, и лучше тебе смириться с этим. Думаю, твои чувства к Бет гораздо глубже, чем ты показываешь. В этом и заключается настоящая проблема.

Мэнди попыталась вырвать руку из моей, чтобы помешать мне ее вывести.

Но я продолжал тащить ее к двери, не переставая шипеть ей в ухо:

– Ты – ненормальная психопатка с выдуманным бывшим и выдуманной подругой, которая придумала все это только для того, чтобы завоевать доверие и сочувствие Бет. Вся эта чушь про отчаяние, которой ты ее пичкаешь, – вранье.

Ее лицо побледнело, но отрицать свою ложь она не стала. Собравшись с силами у двери, Мэнди повернулась ко мне:

– Когда-нибудь ты оступишься, и тогда я буду рядом, чтобы подхватить Бет, когда ты упадешь.

Я вытолкнул ее за порог и с силой захлопнул за ней дверь, уже зная, пока глядел, как она уходит, что единственный человек, которому пора было упасть, – это она.

Джен вернулась на свой стул. Ее слезы высохли, она покорилась судьбе. Смирилась. Готовая делать все, что от нее хотят. Все, что требуется. Собранная и полная решимости дать камере – ему то, чего он так долго ждал.

Она сглотнула.

– Итак, мы выяснили, как он похитил нас. Льюис встретил его на улице и подружился с ним. Билл даже не знал, что он близко. Меня – с помощью телефона. Но мы не рассказали, как именно он доставил нас сюда.

Джен чувствовала, как Билл смотрит на нее, как и тогда, когда он спросил ее о шраме на животе. Том, который она случайно показала, когда пыталась дотянуться до камеры. «Всего лишь шрам от кесарева сечения», – сказала она. И это было все, что она собиралась рассказывать про него. Избегая взгляда Билла, она постаралась говорить только по существу.

– Может быть, он этого хочет? Полную историю, прежде чем он расскажет нам свою концовку. – Она глубоко вздохнула. – Я начну.

– Я рассказала о Райли, о том, как я винила себя в его смерти. Рассказала о телефоне. – Она посмотрела в камеру. – Но я не сказала, что пила все то утро. Когда получила телефон. С самого момента, как проснулась. Подлила себе прямо в кофе, в старую термокружку. Думала, что никто и никогда не узнает. Моей выносливости можно только позавидовать.

Джен ощущала себя так же горько, как и звучал ее голос. Она поскребла предплечье, испытывая желание вонзить ногти глубже, до крови.

– У Тома была ранняя смена, и он уже давно ушел на работу. А мы с Дейзи опаздывали. Я хотела отвести ее в школу пешком, но тут начался дождь… Прямо ливень. Дейзи пошла надевать свои резиновые сапожки, и она буквально умоляла меня взять машину – на ней до школы всего пять минут.

Джен скрестила руки, обнимая свое тело.

– И я уступила. Я ехала, потягивая кофе с водкой, пока моя дочь сидела рядом со мной в машине. И я так сильно нуждалась в этой чертовой выпивке, что не заметила маленького мальчика, переходящего дорогу впереди нас, возле школы, пока я пила. Я вильнула в сторону в последнюю минуту, едва не сбив его, и врезалась в бордюр. Конечно, моя рука с кружкой дернулась, и на куртку Дейзи попали брызги. Но я лишь просто похвалила себя за реакцию и вернула кружку в подстаканник. – Джен потерла глаза. – Полностью отрицая правду о том, что я могла убить этого мальчика. Или убить Дейзи. Что каждый раз, когда я подношу эту кружку к губам, я подвергаю ее опасности. Рискую своим браком, своей жизнью – да всем, что у меня есть.

Джен зарыдала.

– Эту аварию видели другие мамы из школы, и они бросились к машине, чтобы убедиться, что с нами все в порядке. Чтобы утешить нас. – Ее лицо окаменело. – От этого мне только хуже. Судя по всему, он тоже был свидетелем аварии. И видел того мальчика. А еще мою дочь. Он снял все на видео. – Джен закрыла глаза, вспоминая записи. – Должно быть, он установил камеру и в моей машине. А сам находился в это время у школы и наблюдал, выжидая подходящего момента. Наверное, это заняло немало времени, но он знал, что рано или поздно что-то подобное должно было случиться. Что-то, что я и сама ждала в глубине души, но не хотела этого признавать. – Она вздохнула. – На видеозаписях, которые он прислал… мое лицо снято крупным планом внутри машины и издалека. Он записал все. А потом прислал мне видео на тот телефон, который подкинул.

Билл нахмурился:

– Но это могло быть всего лишь невинной случайностью. Не мог же он знать, что ты выпила. У него не было доказательств.

Джен покачала головой:

– Мои сомнения развеялись, когда он прислал фото, где я переливаю бутылку водки в кофейник на своей кухне. С отметкой времени на снимке. В той же одежде, что и позже на видео, на котором тоже было указано время. Он был в моем саду, в нескольких метрах от меня и Дейзи, и фотографировал меня через кухонное окно.

Льюис и Билл уставились на нее во все глаза.

– Он снимал мою повседневную жизнь. Когда я думала, что никто не смотрит.

Джен вытерла снова подступившие слезы.

– Разумеется, я ни о чем не догадывалась, когда вернулась домой после этого инцидента и сказала себе, что все – это должно прекратиться. Я должна бросить пить. Я прошла по дому и собрала все бутылки, которые прятала, после чего унесла их в гараж. Я убрала их подальше, но не вылила их содержимое. Не избавилась от них. Я сказала себе, что сварю суп – чтобы успокоиться. Старый добрый чертов суп. И уже потом отнесу бутылки на переработку. И тут мне под дверь сунули телефон. Прямо в дом. На мой коврик. И он звонил.

За некоторое время до…

Мне нужно было выждать время, но не слишком долго. Чтобы она не набралась смелости настроить тебя против меня – по крайней мере сильнее, чем уже пыталась. Столько, чтобы ее гибель казалась делом ее же собственных рук. Я знал, что подходящий шанс скоро наступит. И она меня не разочаровала.

После нашей встречи в кафе Мэнди усилила свои попытки привлечь твое внимание. Ее не испугал тот факт, что я знаю о ее обмане; судя по всему, она предположила, что у нее достаточно компромата, чтобы заставить меня молчать.

Она сообщила тебе новость о чрезвычайно романтическом предложении руки и сердца ее бывшего парня ее бывшей лучшей подруге, чем значительно обострила свою потребность в твоей поддержке. И ты охотно оказала ей эту поддержку, а я даже не возражал, поскольку знал, что долго это не продлится.

Я стал следить за ней – когда она была одна, когда была в компании. И знаешь, она всегда была предельно счастлива. До тех пор, пока не оказывалась рядом с тобой, и вот тогда она заставляла тебя думать, что весь ее мир рушится прямо в эту минуту. Она так хорошо умела включать и выключать этот режим, что это даже пугало. Но я никогда не говорил тебе об этом. Ни слова. Мне было выгодно позволять ей разыгрывать эту драму ради твоего сострадания.

В тот вечер, когда я пришел в ее квартиру, я оставил свой мобильный дома на нашем диване. Я знал, что на работе во время перерыва ты, возможно, захочешь узнать, где я нахожусь. Нам было приятно быть в курсе, где находится другой; иногда хватало и этого, чтобы почувствовать нашу связь. И тогда ты бы посмотрела мою геолокацию, может, даже позвонила бы, но ты знала, что я могу лежать в ванной, как часто любил это делать в то время, и не ответить – но ни в коем случае не ушел бы из дома без телефона. Ни за что. Это было бы все равно что бросить тебя.

Я точно знал, что вернусь вовремя, чтобы встретить тебя с работы, успею набрать ванну, якобы забыв слить воду – это сводило тебя с ума, но ты все равно смеялась, – и у меня останется еще более чем достаточно времени, чтобы намочить полотенце и бросить его рядом со стиральной машинкой. Никто и не заподозрит, что я куда-то отлучался, хотя я все-таки нанес Мэнди краткий визит.

Мэнди не пригласила меня войти, и я ворвался в ее жилище сам – вот тогда-то она и испугалась. Наконец-то поняв, с кем имеет дело. Особенно когда я схватил ее за горло и втолкнул назад, закрывая за собой дверь ногой, и быстро зашагал по ее маленькому, узкому коридору, в то время как ее крошечные босые ножки болтались в воздухе, ища опору.

Я повалил ее на пол и, прижимая колено к ее спине, принялся связывать ей руки и ноги, пока она отчаянно трепыхалась, сопротивляясь. Не слишком туго, чтобы не оставить следов. Ровно настолько, чтобы она оставалась там, где я и хотел ее видеть. До тех пор, пока я не буду готов.

И вот она лежала связанная, на животе, в позе, словно прыгала с парашютом. Но скоро она поднимется в воздух по-настоящему.

Она полностью переделала квартиру, когда купила ее. Хотела всего самого лучшего – вплоть до чертовых деревянных балок, которые она приделала к потолку; «коттеджный стиль», так она это называла – и это-то посреди тесной жилой улицы в пригороде Бридж-оф-Дон. И все же, обматывая веревку вокруг центральной балки на потолке ее гостиной, я был благодарен ей за такой выбор домашнего интерьера.

Петля вышла просто роскошной. Увидев ее, она завизжала, как поросенок, и стала извиваться, будто ее повели на убой, когда я подтащил ее к дубовому приставному столику, выбранному, казалось, специально для этого момента, настолько идеальной оказалась его высота для того, что предстояло впереди. Петля опустилась на ее шею так же идеально и затянулась так же легко, будто я был настоящим профессионалом. Потом я развязал ей руки и лодыжки. Но было уже слишком поздно. Ей некуда было деваться.

Чем больше она сопротивлялась, тем туже затягивалась петля. И тем не менее она продолжала биться, толкая столик так, как если бы сама запланировала свою смерть. Толкая, но не опрокидывая. Та же история случилась и с Кэмероном, когда я ударил его по голове – не хватило силы. Но в этот раз будет по-другому.

Я смотрел ей в глаза, когда сбил стол в сторону, подальше от ее болтающихся ног. Я следил за тем, как брыкались эти ноги, – до тех пор, пока они не остановились; пока ее широко раскрытые от ужаса глаза не выпучились, пытаясь вылезти из орбит. Даже после того, как свет в них угас.

И я рухнул на пол, не сводя глаз с ее белого, качающегося, словно маятник, тела. А потом ее время наконец подошло к концу.

И я снова увидел маму, висящую на том крюке.

Билл снова принялся крутить на пальце обручальное кольцо.

– Но ты хотела бросить, Джен. Перестать пить.

Его пальцы остановились.

– То, что я рассказал… Эта история с интернет-знакомствами. Все эти разговоры с женщинами. Все началось после особенно трудного дня. Дня, когда с Триш было совсем плохо. – Билл посмотрел на них обоих. – Ни к чему вам эти подробности. Просто скажу, что я был не в лучшей форме. Мне хотелось, чтобы все поскорее закончилось. И мне нужно было… отвлечься. Триш уже спала – наконец-то, и я сел за свой компьютер внизу.

Он посмотрел на Джен:

– Я провожу за ним много вечеров: смотрю старые передачи, слушаю музыку. «Битлз» в основном. Когда-то я их очень любил. Но в тот вечер, когда я сел за него, мне показалось, будто кто-то протянул мне ответ на все мои просьбы.

Билл тяжко вздохнул:

– Я не хотел. Прозвучит жалко, но я правда не думал, что делаю, когда переходил по этой ссылке.

Льюис поднял голову:

– Ссылке?

Билл прикрыл глаза:

– На сайт знакомств. Для одиноких пожилых людей.

Льюис рассмеялся. Билл резко распахнул глаза, бросив на него испепеляющий взгляд:

– Рад, что ты находишь это забавным.

Льюис покачал головой, все еще улыбаясь, но все же заткнулся.

Билл посмотрел на Джен, ища поддержки во взгляде, которым она смотрела на него, пока слушала.

– Я просто хотел с кем-нибудь поговорить. Как я уже сказал, отвлечься. Найти друга. В общем, я разговорился с Нормой. Мы болтали целую неделю. Много. А потом она предложила встретиться. – Билл провел рукой по волосам. – Я знал, что это безумие. Не только то, что я делал за спиной Триш, но и то, как я поступал с нашим браком, нашим сыном. Если бы он узнал, что я встречаюсь с другой женщиной, что я оставил Триш одну.

Билл уставился в пол, и его глаза наполнились слезами. Он поднялся со своего стула и отстранился от Джен, которая подняла руку, пытаясь прикоснуться к его ладони.

Он покачал головой:

– Пожалуйста… Я не заслуживаю утешения. Как бы то ни было, я согласился на встречу. Норма предложила Дати-парк. Мы должны были встретиться у ее машины. Она сказала мне, которую искать, и я обещал ее встретить.

Билл глубоко вздохнул, пытаясь собраться с силами, чтобы продолжить, но Джен его перебила:

– Билл, это была всего лишь дружеская встреча. И все. Любой бы это понял, быть может, даже твой сын.

Билл поднял на нее глаза, и у него навернулись слезы, грозившие вот-вот пролиться на морщинистые щеки.

– В том-то и дело. Даже я не могу с уверенностью сказать, что эта встреча была просто дружеской. Я не рассказал этой женщине о Триш. Почему я этого не сделал?

Билл посмотрел на Джен сквозь слезы. Он сделал паузу, а затем продолжил:

– Когда я приехал на парковку, то поначалу не увидел ее машины. Только после того, как припарковался сам и вышел оглядеться. Она оказалась втиснута в угол за кафе парка. Я подошел ближе, но не увидел ее ни на водительском сиденье, ни возле машины. Поэтому я пошел прямо туда, чтобы удостовериться, что не ошибся. И тут он набросился на меня словно из ниоткуда, а следующее, что я помню, – как я просыпаюсь здесь.

Билл позволил себе открыто разрыдаться, не думая о Льюисе и его бестактности, только сейчас осознав, каким глупцом он был.

– Думаю, Нормы никогда и не существовало. Просто он каким-то образом узнал, что я сижу на этом сайте. Потому что какая еще может быть альтернатива? Что он ехал за моей машиной до парковки? Откуда ему было вообще знать, что я соглашусь встретиться с ней? А если она настоящая, то как она выглядит? На какой машине приехала? Но, что еще хуже, что он сделал с ней?

Билл откинулся на спинку стула.

– Это звучит ужасно, но у меня нет никаких настоящих чувств к этой женщине – я даже ни разу не встречался с ней, если она вообще существует. Но знать, что я могу быть каким-то образом ответственен за то, что с ней что-то случилось…

Билл вытер лицо.

– Самое кошмарное, что, рассказывая вам все это, я больше всего на свете хочу увидеть свою жену. Мою Триш, прямо сейчас. И убедиться, что с ней все в порядке. Обнять ее, сказать, что мне жаль. – Билл снова начал всхлипывать, не утруждая себя вытереть слезы. – Сказать ей, что я люблю ее. Больше всего на свете. И не важно, что с ней – с нами. Находясь здесь, я как никогда прежде осознал, что все, чего я хочу, – это она. Я хочу заботиться о ней. И жить нашей совместной жизнью.

За некоторое время до…

После потери Мэнди ты была сломлена, разбита, но я был рядом и, словно клей, помог тебе снова собраться воедино. Сделать тебя целой.

Ты была так поглощена своим горем, что не замечала моих бессонных ночей. Моих беспокойных ворочаний от мыслей, что я все-таки что-то упустил, что все, что я сделал, чтобы сымитировать самоубийство Мэнди, все, что я предпринял, чтобы не оставить никаких следов, каким-то образом окажется недостаточным. Что за мной явится полиция и в конце концов я тебя потеряю. Я надеялся, что ты поручишься за меня. Расскажешь про ванну, про геолокацию. Но я зря волновался. В нашу дверь так и не позвонили, и после того, как была утверждена официальная причина смерти – самоубийство, я снова осмелился вздохнуть свободно.

Я дышал за нас обоих, потому что ее смерть очень тебя подкосила, хотя и заставила тебя еще больше ценить меня. За все, что у нас было. Ты негодовала, что Мэнди была лишена подобного. И ты развязала свою собственную кампанию ненависти против ее бывших парня и подруги. У меня не хватило духу рассказать тебе правду.

Сразу после ее смерти ты не спала ночами, думая о том, чтобы пойти в полицию и сообщить им, что это было не просто самоубийство. Что смерть Мэнди была равносильна убийству и что ее бывший парень и бывшая лучшая подруга несут полную ответственность за это.

Но в холодном свете дня ты понимала всю бредовость своих фантазий. Ты знала, что их никогда не смогут привлечь к ответу за то, что она сделала с собой, независимо от причины, по которой она это сделала.

Ты собралась с силами для похорон, будучи абсолютно уверенной, что они попытаются показаться на них. Но когда выяснилось, что они даже не удосужились проявить элементарное уважение, твоя раздутая убежденность в своей правоте не нашла выхода. И ты стала ждать другой возможности. Когда сможешь подойти к ее родителям на поминках. Родителям, которых ты никогда не встречала, но которые, по твоему мнению, заслуживали право знать правду. Ты хотела облегчить их страдания, дать им объяснение бессмысленной потери их единственного ребенка. Я видел, как ты отвела их в сторону. И позволил этому случиться. Лучше, чтобы правду о Мэнди тебе рассказали они, а не я.

Сказать, что твой мир перевернулся, когда они ответили, что ничего не знают ни об одном из этих людей, будет все равно что промолчать. У Мэнди никогда не было возлюбленного, а ее лучшая подруга прервала их дружбу из-за того, что переехала с родителями в Австралию.

Эта новость, эта ужасная правда и все, что она означала, только еще больше подтолкнули тебя ко мне. И как всегда, я был рядом, чтобы поддержать тебя. Твоя единственная опора, твой оплот силы, когда все остальное, что ты знала, рушилось вокруг тебя. Ты больше не могла доверять никому. Ни случайным людям – кем бы они ни были и откуда бы ни взялись, ведь один из них так безжалостно напал на Кэмми в том переулке; ни даже Мэнди, человеку, которого ты считала самым близким до того, как встретила меня. Твоего друга, твое доверенное лицо – того, кто всегда прикрывал твою спину. Мэнди оказалась девушкой, которая сотворила такую огромную ложь, что она прожгла дыру в твоем мире, заставив тебя задуматься, а знала ли ты ее на самом деле, и о ее истинных причинах, почему она решила покончить с собой. В конце концов, ты пришла к размышлениям, не являлись ли все эти годы дружбы фальшивкой.

Ты стала сомневаться, была ли хоть какая-то правда в ее словах обо мне. И ты цеплялась за меня, потому что я был единственной правдой, которую ты знала.

И тогда я сделал единственное, что, как мне казалось, могло доказать тебе, как сильно я тебя люблю, что я никогда не брошу тебя, как все остальные. Я сделал тебе предложение. И ты без колебаний согласилась.

Несколько недель после я не спал ночами, мучаясь мыслями, что, возможно, я поспешил, сделал предложение слишком рано, и что однажды ты почувствуешь себя слишком скованной мной. Что ты снова станешь сильной. Что я могу тебя потерять. Я по колено увяз в поиске способов, как сделать так, чтобы этого никогда не случилось, и тут решение нашлось само собой, без моего участия. Точнее, не совсем так, потому что именно благодаря моему участию это и произошло.

Ты забеременела, и быть еще счастливее я не мог.

Льюис бросил сердитый взгляд на камеру.

– Это все напоминает старое шоу Джереми-гребаного-Кайла. Вы двое со своими слезливыми историями и сожалениями. И я, судя по всему, плохиш, который взрывает зал. Парень, который ни в чем не раскаивается и которому плевать, что о нем подумают все эти ублюдки.

Льюис встал.

– Наплевать мне, почему я тут оказался, понятно? Потому что мне нечего терять. У меня нет жены, которую нужно спасать, нет детей. Да у меня даже своей гребаной жизни нет. По крайней мере такой, которую хоть кто-нибудь бы захотел.

Он начал нервно расхаживать по комнате.

– И у меня нет никакой плаксивой истории – просто реальность. Я попал сюда только потому, что он изъявил желание со мной пообщаться. Все. Так чертовски я хотел, чтобы я кому-нибудь, вообще без разницы кому, понравился. – Он повернулся к камере: – Теперь доволен?

Никакого ответа не последовало, и Билл уточнил:

– А как он заманил тебя сюда?

Льюис сплюнул.

– Я же сказал: он подошел ко мне на улице. Я наблюдал за девчонкой неподалеку от моего дома. Днем. Думал, что никто не смотрит. После того, что случилось, приходится быть осторожным. Ма взбесилась бы, если бы узнала, что я все еще этим занимаюсь.

Льюис разгладил свой комбинезон.

– Короче. Средь бела дня я мало что мог сделать, но на днях я задержался в местном баре. В здании все еще горел свет. Я думал, там только уборщицы, все дела, но она тоже была там. Видимо, ходит в какой-то кружок. Я не мог поверить в свою удачу, когда увидел, как она выходит. Просто невероятно! А потом она села в машину. – Льюис сглотнул. – Наверное, за ней приехала мать. Я возвращался туда каждый вечер, высматривая ее. И встретил через неделю. Подумал, может, мне фартанет в этот раз. Я просто хотел с ней поговорить. Побыть рядом. – Льюис сделал паузу. – Не буду врать – какой мне смысл? Теперь уже все равно нечего бояться.

Он пожал плечами:

– А потом появился он. И испортил мне момент. Но мы с ним разговорились. На следующий день он уже стоял у моего дома и звал в паб. И я пошел. Грустно ли это? Наверное. Но после первой пинты я отключился. И очнулся здесь.

Льюис снова сплюнул – акцентируя, что он закончил, – и Билл с Джен с отвращением уставились на слюну на бетонном полу между ними. Джен сама выглядела так, будто хотела плюнуть. В него.

Билл прочистил горло:

– Значит, после всего, что произошло: тех людей у твоей двери, скандала в интернете и того, что никто не хотел иметь с тобой ничего общего… Ты все еще не прекратил?

Льюис недовольно цокнул языком:

– А я что, могу выбирать? Я знаю, куда меня заведет моя сущность. В прошлый раз, когда все это всплыло, на меня кричали всякий раз, когда я выходил на улицу. Люди в местном магазине перестали с мамой разговаривать, но болтали между собой, прикрывая рты своими облезлыми руками.

Меня самого не раз избивали. По всему фасаду нашего дома, даже на нашей входной двери, намалевали граффити. Окна разбили кирпичами – это на чертовом верхнем этаже-то. Никто не хотел находиться рядом со мной, никто не хотел со мной общаться. И я все равно не могу прекратить. Даже чтобы зажить нормальной жизнью. А потом нарисовался Митчелл. – Льюис поерзал на стуле. – Хотите, называйте меня одичавшим ублюдком. Я стерплю.

Молчание между ними затянулось. Наконец Джен встала, чтобы прервать его.

– Ладно, мы все выложили. Больше нам нечего добавить.

Она посмотрела на камеру, потом на дверь.

– А он все равно молчит. Наверное, ждет еще чего-то. Все, что мы рассказали тут, каждое наше слово – это, бесспорно, ужасно. Но не самое худшее, что происходит в мире. Значит, должно быть что-то еще. Наверняка он хочет услышать еще что-то.

Взгляд Джен упал на Льюиса, все еще застывшего на стуле. Она увидела, как его рот начал открываться.

И тут свет погас, и дверь с грохотом распахнулась.

За некоторое время до…

Я собирался стать отцом. Для меня это был шанс подарить кому-то то, чего у меня самого никогда не было: счастливое детство. Безопасность. Любовь. Защиту. Как только я увидел эти две синие полоски на палочке, я в тот же миг поклялся, что наш ребенок ни в чем не будет нуждаться. Что ему никогда не причинят вреда.

Но ты не была столь уверена в том, что готова стать мамой. Ты восприняла известие о том, что уже происходило внутри твоего тела, прохладно. И я мог понять тебя. Ты много трудилась, чтобы получить диплом медсестры. Ты только начинала свою карьеру.

Но дело было не только в этом. Еще ты была напугана. Ты сказала мне об этом однажды ночью, когда мы лежали в постели. Когда я понял, что ты не спишь, почувствовал, что ты тупо смотришь в потолок, не в силах заснуть из-за своих размышлений.

С тобой произошло так много всего плохого, что ты не могла допустить и мысли, что этот ребенок может стать для тебя началом новой жизни. Нашим новым началом – вновь счастливым. Ты сомневалась, что заслуживаешь счастья. Ты так много потеряла, но в то же время осознавала, что во всех этих горестях и утратах наш вихрь окреп и превратился в торнадо.

Как бы то ни было, после бури всегда наступает затишье. И я ждал его наступления. Ты будешь готова, когда придет время. Ты была рождена, чтобы стать матерью; твоя заботливая душа идеально подходила для этой роли. Говорят, что беременность длится девять месяцев не просто так. За это время женщина готовится к рождению ребенка, переживает все эти сумасшедшие гормональные взлеты и падения, проходит путь от полной неподготовленности до нетерпеливого предвкушения встречи с жизнью, растущей внутри нее. Жизнью, которую мы создали.

Вместе. Мы объединили наши судьбы и теперь собирались созидать наше будущее. Уже втроем. Навек связанные друг с другом.

Я удостоверился в этом, когда отвез тебя в ЗАГС, и мы скрепили нашу сделку поцелуем, двумя кольцами и двумя свидетелями. В узком кругу. В интимной обстановке. Соединенные незримыми узами. Ты, я и наш будущий ребенок.

Мы собирались сделать наш союз, наш маленький мир счастливым. Я не имел нужды зарабатывать на жизнь, варя кофе, ведь у нас уже было все необходимое, поэтому собирался стать папой на полную ставку, чтобы ты могла продолжать работать. Чтобы ты ничего не упустила. Мы хотели воспитывать нашего ребенка вместе.

Первые восемь месяцев беременности ты продолжала ходить на работу, где заботилась о других, а потом приходила домой, где уже я заботился о тебе. Ты была только моей. Больше никаких вечеров с вином. Никакой Мэнди. Даже звонки Кэмерону сошли на нет. Динамика наших отношений изменилась без твоей подруги, без вероятной ревности Кэмерона к нашему браку и нашему растущему ребенку. Демонстрация нашей преданности и любви заставляла его держаться на расстоянии.

И мы были счастливы. Мы планировали оставаться таковыми и впредь.

Потому что теперь ничто и никто не могли нам помешать.

В темноте что-то с грохотом ударилось о стулья. Что-то тяжелое. Оно опрокинуло их опустевшие сиденья, поскольку при звуке открывающейся двери и внезапном отключении света узники разом повскакивали со своих мест.

Но вот свет снова зажегся, и все трое уставились на тело, лежащее у их ног. Они отпрыгнули назад, когда он вдруг развернулся и принял сидячее положение. Он, это был мужчина.

– А ты, черт возьми, кто? – зарычал Льюис.

– Ты в порядке? – ахнула Джен, склоняясь над парнем, на котором из одежды присутствовали только штаны.

Билл поспешил ей помочь. Вместе они подхватили его под руки с обеих сторон. Джен махнула Льюису, чтобы он поднял один из стульев с пола, чтобы незнакомец мог сесть, и от нее не укрылось недовольное выражение его лица в ответ на ее просьбу.

– Я в порядке, – прохрипел мужчина, когда его наконец усадили. – В порядке. Честно.

Они застыли в ожидании. Желая узнать, кто он, черт возьми, такой. И что, черт возьми, только что произошло.

Джен проследила взглядом, как он выпрямился на стуле, откинулся на спинку и попытался отдышаться. Никак не стремясь прикрыть свою обнаженную грудь.

Он снова заговорил, и Джен замерла.

– Простите, тот удар в спину вышиб из меня весь дух. Я в порядке. Конечно, если не брать в расчет то, что я тут.

– А как долго ты тут? – уточнил Билл.

Мужчина оглядел всех присутствующих, быть может, уже прикидывая в уме, знает ли он кого-нибудь из них.

– Я здесь уже… какое-то время. Не знаю сколько. Меня держали в другом помещении, почти таком же, как это.

Джен не отрывала от него взгляда, стараясь понять, что именно это значит, и в животе у нее все сжалось. То есть были другие? Она заставила себя снова функционировать. Начать размышлять.

– Нас всех поместили сюда по очереди. Ты был там с другими людьми?

Мужчина отрицательно покачал головой.

Мозг Джен напряженно работал, хоть она и не отрывала взгляда от его груди.

– Как тебя зовут?

– Дэнни. Меня зовут Дэнни. – Его дыхание наконец выровнялось.

– А я Джен. Это Билл, а там Льюис.

Билл пошел за четвертым стулом, все еще прислоненным к стене, и колени Джен подкосились. Внезапно все встало на свои места.

Билл опустился на принесенный стул и обратился к Дэнни:

– Ты знаешь, почему ты здесь?

Дэнни перевел взгляд с Билла на дверь.

– А вы можете мне сказать, почему вы здесь?

Слушая их, Джен все еще смотрела на голую грудь Дэнни. Теперь она снова задавалась вопросом, по какой причине они тут оказались. Не ошиблись ли они в своих размышлениях в самом начале.

Конечно, это могло не иметь значения.

Но могло и оказаться очень важным.

Когда Билл снова взял слово, она повернулась к нему, ведь Билл тоже обратил внимание на грудь Дэнни.

– Откуда у тебя этот шрам? – спросил он.

За некоторое время до…

Я был обвешан упаковками подгузников – трех разных размеров, потому что кто знал, какие именно нам понадобятся, – и нес бежевый пеленальный столик с изображением пушистого коричневого плюшевого мишки на лицевой стороне, который тебе приглянулся.

Я сказал тебе отдыхать, чтобы максимально эффективно воспользоваться четырьмя неделями декретного отпуска, которые у тебя были, прежде чем наша жизнь изменится до неузнаваемости. Я собирался позаботиться обо всем сам. Я был добытчиком, возвращающимся в свою пещеру и приносящим своей женщине то, в чем она нуждалась. То, что было нужно нашему будущему ребенку. Кормильцем. Охотником и собирателем, тащащим домой все необходимое для выживания. Срок родов уже приближался.

Но ты не распахнула передо мной входную дверь, как делала обычно. Последние три недели, когда бы я ни уходил, ты все время стояла у окна, высматривая, когда я вернусь домой. Узнавая, что я рядом, благодаря геолокации. Ты сказала, что это от скуки, что ты не привыкла сидеть без дела целыми днями. А я рассмеялся и сказал, что тебе нет необходимости лгать о том, что ты очень рада меня видеть.

Я окинул взглядом окно гостиной, затем проскользил им направо – на кухонное окно по другую сторону двери. Может, ты отлучилась в туалет? Ты так часто писала, что я подумывал пристегнуть к твоей спине портативный туалет, чтобы уравновесить тяжесть постоянно растущего живота. Нашего ребенка. Я любил этот живот так же, как уже любил нашего малыша. У него или у нее будет самое лучшее детство, самая лучшая жизнь, какую можно вообразить. И всегда будут два родителя. Я стану не только охотником, собирателем и кормильцем, но и защитником. Моей стае никогда не причинят вреда.

Я бросил сумки с покупками на ступеньку и открыл дверь, ожидая услышать громкий звук телевизора в гостиной – ты включала его как фоновый шум, – но я ничего не услышал. Мое сердце забилось быстрее, в голове уже проносились всевозможные сценарии – и ни один из них не был хорошим.

Я выкрикнул твое имя, и, когда ты не ответила, моя паника разрослась. Я обнаружил тебя в гостиной, лежащей на диване на боку с поджатыми ногами, в позе эмбриона. Похожую на снимки нашего будущего ребенка, которыми был увешан наш холодильник.

Ты выглядела так, словно тебя выбросило на берег, но я знал, что не стоит так шутить. Потому что ты плакала. Я оглянулся на телевизор, чтобы убедиться, что он выключен. Ты была сплошным клубком гормонов и могла расплакаться даже при виде щенков из рекламы, но на экране не было никаких щенков. Он был черным, как и размазанная тушь под твоими глазами.

И только тогда я заметил, что ты прижимаешь к животу лист бумаги, расправляя его, словно обои на стене.

– С ребенком все в порядке?

Ты посмотрела на меня снизу вверх, но ничего не ответила. Хватая воздух ртом, плача.

Пожалуйста, только не ребенок.

Твое лицо было бледным, а красные глаза делали тебя похожей на человека, страдающего от какой-то ужасной болезни. Ты пугала, как один из тех зомби в кино. Я двинулся к тебе, и ты зарычала. В тот момент мне показалось, что ты вот-вот оскалишь зубы и набросишься на меня.

Я отскочил назад.

– Бет?

– Не подходи ко мне.

Твой голос был подобен гравию, слова били как камни. Я никогда прежде не слышал от тебя такого. Ты обернулась незнакомкой, враждебно смотрящей на меня. Видящей меня словно впервые. Из всех сценариев, которые пронеслись в моей голове, такого я не мог и вообразить.

Я был в отчаянии, желая исправить то, что разрушило тебя, пытаясь понять, что могло быть на этом листе бумаги в твоих руках. А потом на фоне нарастающего звука сирены, звучащей все громче и громче, в моей голове возникло подозрение.

Моя тревога достигла пика, когда ты произнесла четыре коротких слова:

– С возвращением, Уэсли Харрис.

– Мой шрам? Остался после операции на сердце.

Джен уставилась на длинный розовый рубец, вертикально пересекавший грудь мужчины. Дэнни, так он представился. Она снова заставила себя выйти из оцепенения. Убеждая себя, что его операция могла оказаться и просто шунтированием. Да чем угодно.

Она кивнула на недавний вопрос Дэнни и вкратце пересказала все их истории, пока Билл и Льюис молча рассматривали шрам на груди мужчины, не вмешиваясь в разговор. И пока Джен рассказывала, ее мозг ни на секунду не прекращал работать.

Некоторое время, прежде чем отреагировать на слова Джен, Дэнни сидел неподвижно.

– Значит, вы думаете, что попали сюда из-за своих поступков?

Джен облизнула пересохшие губы, и ее взгляд снова скользнул по рельефному рубцу на его обнаженной груди. В уме она задавала себе вопрос, почему его забросили сюда без рубашки. Это должно было что-то значить; то, о чем она думала, то, что она, как ей казалось, поняла, непременно должно было что-то значить. Ей стало тошно, но она все равно спросила:

– А что это была за операция?

Дэнни внимательно изучил ее лицо и негромко ответил:

– Пересадка. Мне пересадили сердце.

Билл и Льюис тут же перевели взгляды на нее, и от Джен не ускользнуло направление, в котором устремились их глаза. Вниз, на ее живот под пластиковым комбинезоном. Наверняка они вернулись мыслями к тому моменту, когда она в ярости пыталась достать до камеры. И они увидели ее собственный шрам.

Защищаясь от их пристальных взглядов, Джен прикрыла глаза. На мгновение задержала дыхание. А потом встала.

За некоторое время до…

Это было письмо от адвоката. Папиного брата и моего дяди. Которого я не видел с того самого дня. Одного из немногих оставшихся членов моей семьи, который мог бы вмешаться и не дать отправить меня в приют, защитить от произвола СМИ. Но он не стал.

Он спрятался в своем полуразрушенном коттедже на окраине Абердина. И теперь оставил дом и три акра земли мне.

Неужто пытался загладить вину перед тем, как в его дверь постучит старуха с косой? Может и так. Но скорее всего, это было последнее «пошел ты» в адрес моего отца, с которым он не ладил с самого детства и которого ни разу не навестил в тюрьме, став взрослым. Единственными оставшимися людьми, которым он мог что-либо завещать, были человек, гниющий в тюрьме, и я.

Мой дядя не смог поступить со мной правильно при жизни, и теперь, после смерти, он снова подложил мне свинью.

– Я хотел тебе сказать, – начал было я, но это прозвучало слабым оправданием. Абсолютно неубедительным, учитывая тот факт, что я стоял перед тобой, беременной нашим почти родившимся ребенком. – Это все еще я, Бет. Тот же самый человек, которого ты знаешь, – только под другим именем.

Гнев в твоих глазах смешался со страхом.

– Нет, я тебя не знаю. Я ни черта о тебе не знаю. Господи, Кейси. Моя фамилия после замужества даже не совпадает с твоей.

Я гадал, как много тебе стало известно. Может, только имя и ничего больше? Я опустился на колени, потянулся к твоим рукам, но ты оттолкнула меня. Ты встала, и я не стал тебе препятствовать.

– Дело ведь не только в имени. Ты солгал мне. Господи, Кейси… Уэсли… или как там тебя зовут, черт возьми. Твоя мать была убита.

Я ненавидел то, как мое прошлое имя – имя человека, которым я когда-то был, – звучало в твоих устах. И теперь ты знала обо мне все. Чудеса современных технологий. Вся информация уже собрана, и только и ждет, когда ее прочитают, – если знаешь, что именно искать. Я терял всякую надежду рассказать тебе оставшееся, чтобы уберечь от потрясений, и боялся, что день, которого я всегда так страшился, наконец наступил. Я был близок к тому, чтобы потерять тебя. Хуже того, я мог потерять нашего ребенка.

– Бет, пожалуйста.

Ты расхаживала взад-вперед, пока я стоял на полу на коленях, умоляя тебя. Взывая к тебе.

– Бет, мне было стыдно. Я устал от того, что обо мне говорили, что на меня показывали пальцем, что меня жалели. Мне хотелось жить своей жизнью. И не иметь ничего общего с отцом, с тем, что он совершил. – Я приподнялся и попытался приблизиться к тебе. – Я не хотел, чтобы ты жалела меня.

Но теперь я желал, чтобы тебе стало меня жалко, чтобы ты увидела, как я нуждаюсь в тебе. Чтобы ты простила меня и осталась со мной, чего бы это мне ни стоило.

Ты вернулась к дивану и присела на самый его краешек, еще не уходя, но по-прежнему готовая к бегству.

– Дело не только в этом. Понимаешь, я будто ждала чего-то подобного.

Я нахмурился; мне хотелось коснуться твоих рук, но я боялся, что ты снова отдернешь их от меня.

– Что ты имеешь в виду?

– Да все! С тех пор, как мы познакомились, я никогда не чувствовала, что действительно знаю тебя, что…

– Бет, о чем ты говоришь? Мы были созданы друг для друга. Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо другой. – Я все же взял тебя за руки, стремясь не дать им выскользнуть из моих, но ты их убрала, как я и опасался.

Ты покачала головой:

– В том-то и дело. Мне кажется, тебя вообще никто не знает. Ты никогда и ни с кем не был близок по-настоящему. Вот что я имела в виду, когда говорила, что ты напористый. Это пугает. Ты пугаешь.

Я отступил и снова опустился на колени, не зная, что еще мне сказать, что именно ты хочешь от меня услышать. И я совсем не предполагал услышать сам то, что ты сказала дальше. Эта резкая смена темы сбила меня с толку.

– Я думала, это касается твоего завещания. Письмо. Это единственная причина, по которой я его открыла.

Я ухватился за твои слова, хоть мой разум и продолжил обрабатывать информацию, что ты могла бояться меня.

– Я знаю, милая, и я написал его. Настолько сильно я тебя люблю, настолько я хочу быть рядом с тобой – с тобой и нашим ребенком. Право собственности на этот дом и остальное – все останется вам, если со мной что-нибудь случится. – Я придвинулся к тебе, все еще стоя на коленях, сдерживая себя, чтобы снова не потянуться к тебе. – И теперь у нас есть еще и этот коттедж – и земля моего дяди – мы могли бы его продать. Или отремонтировать, мы…

– Что-нибудь из твоих рассказов о детстве было правдой? – Ты не могла на меня даже смотреть.

– Я действительно был в приюте. А этот дом… – Я окинул взором окружающее пространство. – Он достался мне не от воспитательницы. Он остался от них – моих родителей. И трастовый фонд в банке тоже.

Твой взгляд стал испуганным.

– Они ведь не жили тут? Это не…

Я покачал головой:

– Нет. Господи, нет. Ни дома, ни мясной лавки давно нет. Тот магазин превратился в местный Дом ужасов. Когда журналисты наконец отстали, вся детвора из окрестных районов повадилась соревноваться, кто отважится подойти к заколоченным дверям и окнам поближе, чтобы заглянуть внутрь. Самые смелые даже вламывались, чтобы провести там всю ночь. Моя нога ни разу не ступала в то место после. Опека решила, что я не захочу оставлять ни магазин, ни дом. И они были правы. Никто не хотел покупать недвижимость, где жил и работал Мясник, поэтому оба здания снесли.

Теперь ты оглядывала окружающее нас пространство.

– А этот дом?

– Купил на деньги от продажи семейного бизнеса и земли, где стоял старый дом. Как ты можешь догадаться, продолжать работать в этой области я не захотел.

– А потом? Ты еще о чем-нибудь мне лгал?

– Что ты имеешь в виду?

Ты заглянула мне в глаза, как будто хотела сама найти в них ответ.

– Когда я сказала, что иногда чувствую, что не знаю тебя, что ты можешь быть пугающим… Теперь я понимаю, что, возможно, это из-за того, что с тобой случилось. Но я должна спросить тебя, и я хочу, чтобы ты сказал мне правду…

Твои глаза заблестели, а на шее запульсировала венка.

Теперь ты пугала меня.

– О чем? Бет, просто спроси меня, и все.

– Ты имеешь какое-нибудь отношение к тому, что произошло с Кэмероном или Мэнди?

Я заглянул глубоко в твои глаза и почти поверил, что ты простишь меня за правду, учитывая, что внутри тебя рос наш ребенок, и тот факт, что все, что у нас было, – это только мы сами. Что ты простишь меня за что угодно. Почти.

Ответ уже был готов сорваться с моих губ, но я не успел его произнести, так как ты добавила:

– К тому… что произошло с твоей матерью?

И момент упущен. Я проглотил свой ответ и переварил его в более пригодную для употребления форму. Потому что у каждого есть свои секреты. У всех. И не просто так. Сказка, которую они рассказывают окружающему миру, позволяет им быть принятыми им. Вещи, которые они скрывают; вещи, которые я продолжу скрывать – это ради тебя. Чтобы ты приняла меня. Все же ты никогда не узнаешь настоящую силу моей любви.

Ты пристально смотрела мне в глаза.

– Мне нужно знать все. Пожалуйста.

Я бы отдал тебе все, что мог; больше, чем когда-либо давал кому-либо в этом мире. Но я решил не открывать тебе правды. Я просто не мог.

– Бет, милая.

– Кейси? Ты должен рассказать мне все.

«Кейси». Ты назвала меня Кейси.

– Я не имею никакого отношения к смерти моей матери.

И ты вздохнула с облегчением.

Внезапно у нас появилась надежда.

Джен приподняла юбку пластикового комбинезона, больше не заботясь о том, что под ним на ней, кроме подгузника, ничего не было. В комнате воцарилась тишина. Все взгляды устремились на нее. Она опустила глаза, придерживая материал одной рукой, а указательным пальцем другой ведя по багровому шраму. Он выглядел как большая трехконечная звезда, напоминающая логотип компании «Мерседес-Бенц».

Джен посмотрела на каждого по очереди.

– Билл, Льюис, когда вы увидели его, вам наверняка стало интересно, откуда он. Помните, я сказала, что если бы я не перестала пить, то умерла бы? Так почти и случилось. Если бы не эта операция. Мне сделали ее после рождения Дейзи.

Джен постояла какое-то время под их пристальными взглядами, в том числе и под взглядом Дэнни, а потом опустила комбинезон.

– Уродливый шрам, признаю, но под ним скрывается невероятный дар. Дар, который спас мне жизнь. Новая печень.

– Второй шанс на жизнь, – прошептал Билл.

Джен кивнула:

– Шанс, за который я ухватилась обеими руками и на который мочусь теперь каждый день, когда подношу бутылку ко рту.

Она взглянула на Дэнни. На Льюиса. Глаза обоих были широко распахнуты. Но увидев выражение лица Билла, Джен удивилась. Он медленно встал; лицо было бледным, ноги заметно дрожали.

На мгновение ей показалось, что он собирается начать утешать ее.

Но когда он начал задирать собственный комбинезон, Джен охватил ужас.

За некоторое время до…

Так мы и назвали нашу дочь – Хоуп, надежда.

Потому что именно это чувство и переполняло меня, когда она ворвалась в мой мир.

Надежда.

Надежда на то, что я смогу стать нормальным, что я буду счастлив. Надежда, что теперь ты будешь мне доверять и будешь моей на всю жизнь; что наша дочь навсегда свяжет нас воедино.

Чего я не ожидал, так это любви. Чистой. Неистовой. Одержимой.

Я и не думал, что смогу полюбить кого-то так же сильно, как я люблю тебя, но я любил нашего ребенка с такой страстью, какой никогда прежде не испытывал.

Да, ты была моей, и Хоуп была продолжением всего, чем являлась ты, но она была моей по-настоящему. Моя плоть и кровь. Она была создана мной. Сила моих чувств к ней, желание дать ей все, чего я сам был лишен в жизни, – были просто ошеломляющими.

Тебя, я знаю, тоже потрясло ее появление. Настолько, что тебе было трудно установить с ней связь. Это была еще одна вещь, которой я никак не ожидал. Послеродовая депрессия, которая жестоко отразилась на тебе, но я все время был рядом, чтобы заключить вас обеих в объятия – крепко обнять и укачивать. Ничто не могло разбить нашу семью.

Я стал добытчиком, защитником, воспитателем и кормильцем. Я охранял твой сон. Давал тебе время исцелиться.

Моими любимыми моментами за день стали качание на стуле в нашей гостиной, когда я держал Хоуп на руках. Я наблюдал, как ночь превращается в день на обоях цвета магнолии, а потом снова сменяется ночью. Наблюдал, как мой ребенок ест из бутылочки, растет, развивается, становится самостоятельной личностью. Эти большие голубые глаза смотрели в мои так, словно я был для нее целым миром.

И тогда я снова и снова шептал:

– Ты моя, а я твой.

Все в этом мире было прекрасно, идеально в той комнате, в нашей собственной маленькой вселенной. Но ничто не бывает совершенным навсегда. Если кто и должен был это знать, так это я. До появления Хоуп мы с тобой никогда не ссорились. После мы, казалось, только и делали, что препирались.

Я боялся, что ты еще не совсем оправилась от того дня, когда узнала правду о моем прошлом. Возможно, ты сказала мне то, что, по твоему мнению, я хотел услышать – из-за нашего ребенка. Потому что ты не видела другого выхода, тебе больше некуда было идти. Не к кому. Но я был слишком напуган, чтобы спросить, и слишком боялся услышать твой ответ.

Я сказал себе, что причина была только в твоей послеродовой депрессии. Ведь ты была сама не своя. Я пытался понять тебя, но мое сочувствие лишь злило тебя еще больше. Ты обвиняла меня в том, что ты не смогла сблизиться с нашей дочерью; что я не даю тебе быть матерью. В том, что я зациклен на нашем ребенке в ущерб нашим отношениям.

Это выводило меня из себя. Я читал о подобных случаях ревности, но в книгах ее испытывал всегда отец, а не мать. Но я скрывал эту ярость. Ты любила меня так сильно, что хотела, чтобы я принадлежал только тебе. И это я как раз таки мог понять. Это было все, чего я когда-либо хотел от тебя. До тех пор, пока не появилась Хоуп.

Я верил, что все будет хорошо. Ты была заботливой натурой, медсестрой. И ты обязательно должна была научиться любить нашего ребенка. У тебя, как и у меня, было достаточно любви для нас обоих. Эта туча отчаяния непременно должна была рассеяться. И мы снова будем счастливы.

Но проходили дни, недели, потом месяцы. В конце концов ты вернулась на работу. Наличие денег позволяло нам роскошь оставаться дома, но ты сказала, что тебе нужно вспомнить, кто ты. И я поддержал тебя, став отцом-домохозяином на полную ставку. Современный мужчина. Отец своего времени.

Так прошел год, затем еще один. Ты училась любить нас обоих. Все снова стало нормальным. Это была какая-то новая норма, но все же.

Мы были семьей. Родителями почти трехлетнего ребенка. Мы даже завели собаку – щенка, Бруно. А я был тем самым счастливчиком.

Хоуп продолжала расти, но мы с ней никогда не теряли той особой связи, что была между нами; не забывали слов, которые я шептал ей в кресле-качалке.

Со временем она изменилась, обрела голос, захихикала и стала обвивать своими пухлыми ручками меня за шею, прижимаясь своим крошечным носиком к моему.

– Ты весь мой, папочка.

И я смеялся, целуя ее в ответ.

– Я весь твой, детка, а ты моя.

Казалось, что мы никогда не перестанем принадлежать друг другу.

По крайней мере, я так думал.

Джен следила, как узловатые пальцы Билла поднимают комбинезон все выше и выше, и из-под него сантиметр за сантиметром появляется шрам.

Полностью обнажив живот, он поднял на нее глаза.

– Пересадка почки. Мои проблемы со здоровьем были из-за почки. Когда Триш пришлось долгое время ухаживать за мной.

Челюсть Льюиса отвисла, а Дэнни вздохнул и прикрыл глаза.

– Именно благодаря операции я поправился и смог переехать сюда. Быть рядом с Саймоном и нашим внуком. Второй шанс, как и у тебя, Джен. И после всего того, что Триш сделала для меня за эти годы… Каким же счастливчиком я в действительности был. И все же я только и делал, что ныл о несправедливости ее болезни.

Джен не хотелось смущать его, но она все еще не могла отвести взгляд.

– А тебе почему? В смысле, почему тебе понадобилась пересадка?

Билл отпустил ткань комбинезона.

– Почему? Я задавал себе тот же вопрос, когда мне впервые сказали об этом. Снова и снова. Самое смешное, что я до сих пор не знаю. Я всегда чувствовал себя совершенно нормально. Я тогда уволился со своей работы и, полный энтузиазма, готовился приступить к новой. Прошел стандартное медицинское обследование, и результаты показали наличие крови и белка в моче. – Билл пожал плечами. – Вот так, без всяких предпосылок. Потом я выяснил, что у меня хроническое заболевание почек. Я провел годы на диализе, по пять часов в день, прежде чем меня включили в список ожидания на трансплантацию. Еще несколько лет ждал, когда найдется почка.

Джен застыла на месте, ошеломленная, когда Дэнни снова открыл глаза и повернулся к ней.

– Как долго?

Она не сразу сообразила, о чем именно он спрашивает.

– С момента трансплантации?

Он кивнул.

Джен мысленно отсчитала даты.

– Пять лет.

В комнате повисла тишина. А затем Билл прошептал:

– То же самое.

Все трое обменялись взглядами, после чего синхронно обернулись к Льюису.

Но он скрестил руки на груди.

– Дерьмо собачье.

Никто не произнес ни слова в ответ. И не пошевелился.

Они ждали, пока с губ Льюиса сорвутся слова:

– Мне сделали пересадку легкого, ясно? Гребаную пересадку легкого.

Спрашивать, сколько времени прошло с момента операции, уже не было нужды.

За некоторое время до…

Если бы я не выпустил собачий поводок из рук, моя дочь сейчас была бы жива.

Вот и все. Теперь ты знаешь.

Мою жизнь можно описать одним предложением, звучащим как какой-то дерьмовый пример, который может использовать средний учитель литературы, скорее всего, в душе являющийся несостоявшимся писателем, чтобы разжечь интерес учеников к произведению.

Такова моя маленькая история. Начало и ее конец.

А середина? Это та часть, которую я проживаю после. Жизнь, которую я веду сейчас. Своего рода повседневное существование. Без каких-либо событий. Статика. Как и жизнь, которую я вел до вашего появления.

Но все, что наблюдателю действительно нужно знать – настоящий вывод из конкретно этой истории, – это то, что я злодей. Я был виноват во всем.

Я часто задаюсь вопросом, что случилось бы, если бы мы просто остались дома и закончили рисунок, который начала Хоуп. Прямо как все те «если», когда умерла моя мать.

В случае с Хоуп все сводилось к нарисованной яркими цветными карандашами картинке нас. Тебя, Бет, женщины, которая спасла меня, – наши тонкие пальцы на листке соприкасались перед прямоугольным домом со скошенными углами, – и нашей собаки, чья нарисованная кружком голова зависла в воздухе между нашими ногами-палочками. Хоуп спустила свои маленькие пухлые ножки со стула у барной стойки, оставив тело Бруно под этим кругом еще не нарисованным, и мы вытащили его настоящее тело пописать.

Хоуп выскочила с заднего сиденья машины в Уэстберн-парке, взволнованная не меньше Бруно. Щенок колли натягивал поводок, пытаясь не отстать от белых кроссовок Хоуп на липучках, пока она бежала впереди нас, абсолютно игнорируя детскую площадку и скейтпарк; она спешила по траве дальше, направляясь прямо к двум прудам и водам Гилкомстон-Берн за ними, протекающим через южную часть парка.

Узкий ручей извивался под маленьким металлическим пешеходным мостиком, а чуть дальше мостик был сложен уже из камня. Хоуп любила стоять на обоих, бросать с них камешки и хихикать, наблюдая, как они разбиваются о поверхность воды с плеском.

Опавшие на ветру красные, оранжевые и желтые листья хрустели под ее крошечными ножками, а маленькие радуги, вышитые на внешней стороне ее белых кроссовок, расплывались от скорости, с которой она мчалась вперед. Я, как тогда это часто бывало, был переполнен эмоциями от того, что кто-то – а точнее, она – настолько невинный принадлежал мне и что она любила меня так же сильно, как и я любил ее. Что у меня была семья. Да у меня была даже чертова собака.

Уэстберн-парк стал нашим местом, когда ты работала в дневную смену, особенно после того, как мы полностью привили Бруно, и его стало можно выгуливать в общественных местах.

Вот кроссовки Хоуп застучали по каменному мосту, на удивление громко для таких маленьких ножек, а затем раздался топот когтистых лап Бруно. Пес опустил нос и бешено вилял хвостом, уже принюхиваясь к запахам тех, кто был здесь до него, когда Хоуп сбежала на пологий берег ручья с другой стороны, бросая подобранную по пути палку. Ее белые кроссовки уже заляпались грязью, и ты обязательно устроила бы истерику.

– Осторожно, листья по краям скользкие…

Но я не смог закончить фразу, ведь Бруно потащил меня прочь от моста, на поросшее травой соседнее поле. Моя рука резко дернулась перед телом, причинив боль и заставив меня податься вперед, и я, как всегда, удивился силе этого щенка. Я попытался удержаться, но не смог, и поводок выскользнул из моих пальцев, поскольку Бруно, воспользовавшись моим неустойчивым положением, вырвался и помчался через лужайку к нескончаемому потоку машин на Вестберн-роуд, волоча ремешок за собой.

– Бруно! К ноге!

Я бежал, прекрасно понимая, что красный свет светофора скоро переключится, а машины всегда движутся в том или ином направлении.

– Бруно!

Женщина, бежавшая трусцой по тропинке на окраине поля, заметила, как я отчаянно машу ей рукой, даже несмотря на то, что она была в наушниках. И, конечно же, она помогла перехватить Бруно, сначала наступив на поводок и заставив его остановиться, а затем присела, чтобы взять поводок как полагается.

– Глупый пес, – рассмеялся я, добежав до женщины и забирая у нее собаку.

Я поблагодарил ее несколько раз, и тут до меня внезапно дошло, что я оставил Хоуп у воды. Я оглянулся, но ее уже не было видно. Подумав, что, возможно, она присела на корточки на мосту, чтобы собрать еще камешков, я крикнул ей, надеясь, что она услышит меня сквозь шум ветра:

– Хоуп, я поймал его! Я сейчас!

И я бросился обратно, позабыв о женщине.

– Хоуп? – снова крикнул я, и что-то холодное поползло вверх по моей шее, одновременно с этим поднимаясь из моего живота, обволакивая мое сердце.

Может, она не расслышала меня? Или я не услышал ее ответ?

Я ускорился, и собака обогнала меня, только когда мы приблизились к пруду. Там мои ноги примерзли к месту, а сердце заколотилось так быстро, как двигались мои стопы за миг до этого. Я и не понял, что снова отпустил поводок, пока Бруно с плеском не вошел в воду рядом с ней.

Покачивающейся на поверхности.

Плавающей. Да, она плавала.

Моему мозгу потребовалось мгновение, чтобы осознать происходящее. Ее руки были раскинуты в стороны, ноги вытянуты. Над водой виднелись только пятки кроссовок, а маленькие вышитые радуги были полностью утоплены. Ни одна из ее конечностей не двигалась.

Нет, она не плавала. В глубине души я понимал, что она еще даже не училась плавать.

Я бросился по ближайшему деревянному помосту, перекинутому через пруд, прыгнул в воду и поспешил к ней, снова и снова выкрикивая ее имя.

Перевернул ее лицом вверх и пришел в ужас от того, что увидел. Я вытащил ее из воды, уложил на спину на каменистый берег, зажал ей носик и приподнял подбородок. Я дул ей в рот, забыв, как именно нужно делать искусственное дыхание, сколько требовалось вдохов, нужно ли давить на ее грудь. Собака между нами металась взад-вперед, а я делал все подряд, переключаясь то на рот, то на ее грудную клетку в отчаянной попытке заставить ее дышать.

Я не знаю, как долго это длилось. Игнорируя усталость в руках и боль в груди, я закричал пробегавшей мимо женщине, чтобы она звонила в «скорую», – она уже бежала к нам, прижимая телефон к уху, еще до того, как добралась до берега.

Королевская больница Абердина находилась буквально через дорогу, от моих глаз ее скрывали только здания. Я бы добрался до приемного отделения за десять минут, если бы не пытался сохранить жизнь Хоуп.

Поэтому мне пришлось ждать «скорую» там. Тяжело дыша от отчаяния. Дыша за нас обоих, пока я не услышал вой сирены. Я знаю только, что Хоуп была жива, когда мы ворвались в двери приемного отделения, но к ночи ее жизнь поддерживали уже лишь аппараты.

За некоторое время до…

Бип… Бип… Бип… Бип…

Машина у ее постели пищала, не переставая.

Удар сердца… Еще один… Еще…

Да, ее дыхание поддерживало электричество, но по крайней мере она еще дышала.

– Но ведь это аппараты дышат за нее.

Мне было на это совершенно наплевать, потому что это никак не меняло того факта, что она все еще была здесь. В этом была какая-то надежда. Специалисты могли ошибаться, когда говорили, что больше ничего нельзя сделать.

Ты была рядом со мной; мы оба сидели прямо в неудобных креслах с деревянными подлокотниками, не рассчитанных на длительное пребывание в них. Но это не имело значения. Другие кресла, другая комната – это ничего бы не изменило.

Наша дочь, наша Хоуп, вот-вот должна была умереть у нас на глазах, и мы, ее родители, сидели друг подле друга, словно запечатленные на каком-то больном домашнем видео, наблюдая за происходящим.

Друг подле друга, но не вместе.

Мы уже давно не были вместе по-настоящему.

Не разговаривали, не касались друг друга.

Не изобрели еще то кресло, которое принесло бы облегчение в подобной ситуации.

Ведь у нее был пульс – был! Я чувствовал его. Слабый, но поднимающий кожу под моими пальцами. Говорящий мне, что она все еще была здесь – живая. Безмолвно кричащий мне: «Не смей отпускать меня, папочка».

Она дышала. Вместе со мной. Я видел это – ее грудь поднималась и опускалась, когда я вдувал воздух в ее легкие. Когда, мигая сине-белыми огнями, машина «скорой помощи» на предельной скорости влетела через узкий, обнесенный каменными колоннами вход в Уэстберн-парк; ее колеса разрывали мокрую траву, а сирена вопила во всю мощь, пока они пересекали поле, чтобы добраться до нас.

Я дышал ради нее, вместе с ней, мы были единым целым – кожа к коже, соприкасаясь через тонкую завесу между жизнью и смертью.

Ты моя.

А я твой.

Ты весь мой, папочка.

Я весь твой, детка.

Я повторял это про себя снова и снова. Всю дорогу, до тех пор, пока ей не вставили трубку, а затем, по-видимому, перенесли ее через поле в машину «скорой помощи». Я следовал за ними, удивляясь, кто или что приводит в движение мои конечности, и изо всех сил старался не упустить ее из виду.

Втиснулся в салон за врачами, отказываясь слушать что бы то ни было, пока они неохотно запихивали Бруно в переднюю часть машины, и держал ее ручку, раз за разом повторяя, что все будет хорошо. Я держал ее.

Ты моя, а я твой.

Я бы ни за что не допустил, чтобы с ней случилось что-то плохое. Никто и не собирался отпускать ее.

Мгновения казались вечностью, пока «скорая помощь» стремительно неслась мимо светофоров, и мне чудилось, что прошли уже часы, а не минуты, ведь отделение неотложной помощи было буквально в двух кварталах от парка. И вот мы прибыли: мою руку силой отняли от ее, чтобы вытащить Хоуп из машины «скорой помощи», а я остался позади, когда мою девочку поспешно унесли на носилках через двойные двери, грохоча ими по асфальту. Когда мне сказали подождать в приемной, я кричал внутри себя; быть может, наблюдая, как за врачами захлопываются двери, забирая у меня мою Хоуп, мою надежду, я кричал и снаружи, я не знаю.

Я понятия не имею, как долго просидел в той приемной. Как много времени потребовалось окружающему миру, чтобы я снова начал осознавать его. Это было уже сильно после того, как администратор сказала мне, что пса нужно увести. Через некоторое время она предложила взять его к себе, если за ним больше некому приглядеть, кроме меня. Она заверила меня, что Бруно прекрасно проведет ночь с ее собаками, пока я жду новостей. Мы могли бы обменяться номерами телефонов, чтобы не потеряться. Ее доброта почти сломила меня, а потом я понял, что именно она говорила. «Если за ним больше некому приглядеть». Но у меня была ты, Бет. В той же самой больнице, на смене, и даже не подозревающая, что мы здесь.

Ни один отец и ни один муж никогда не должен делать такой звонок, не должен произносить подобные слова. Никогда не должен слышать молчание своей жены, а затем ее вой, как у раненого зверя.

Не должен видеть, как его жена бежит в отделение неотложной помощи. Не узнавать женщину, которую он любит, из-за боли, запечатленной на ее лице, из-за агонии, сковывающей ее тело. Когда я бросился подхватить тебя, прежде чем ты рухнула на пол, ни ты, ни я не имели ни малейшего представления, что это будет последний раз, когда я тебя обнимаю.

В конце концов мы оба уселись на жесткие пластиковые стулья, сгорбившись, держа в руках чашки с давно остывшим кофе и мечтая, чтобы черные стрелки на белых пластиковых часах над стойкой администратора сдвинулись с места, чтобы эти двойные двери распахнулись и принесли нам известия о нашей дочери. И в то же время желая остановить эти часы, повернуть их вспять. Наконец двери перед нами открылись, и суровый врач в мятом белом халате провел нас в тихий кабинет в стороне. Я молился, чтобы его лицо смягчилось, ждал, когда он улыбнется и скажет, что все это ужасная ошибка. Что с моей дочерью все в порядке.

Но она была далеко не в порядке. Все было настолько плохо, насколько это вообще было возможно, и все же она все еще была здесь, со мной. По его словам, длительное отсутствие кислорода спровоцировало смерть мозга.

Я отрицательно замотал головой. Она тряслась все быстрее и быстрее, пока я доказывал ему, что она дышала. Я дышал за нее. Она находилась без кислорода совсем чуть-чуть.

Навязчивый голосок в моей голове шептал, что она была лишена кислорода, пока лежала лицом вниз в том ручье, пока я бежал к ней. А еще, что я оценил безопасность Бруно выше ее. Хотя уже тогда знал, что если с Хоуп что-то случится… Если она… То я больше никогда не смогу смотреть на эту собаку.

А потом врач сказал, что, возможно, у нас есть проблеск надежды. Что в ближайшие дни они проведут анализы, чтобы выявить какую-нибудь мозговую активность.

Те дни были проведены в надежде и молитвах; мы с тобой отдалились еще больше, хотя, казалось бы, нам, наоборот, следовало цепляться друг за друга изо всех сил. Когда же мы снова оказались в этом кабинете, мы испытали ужасное чувство опустошения. На этот раз нас спросили о возможности отключения аппаратов, поддерживающих ее жизнь. Спросили, готовы ли мы согласиться на убийство нашей дочери.

Я ожидал, что ты будешь так же непреклонна в ответе, как и я. Скажешь, что это не произойдет ни при каких обстоятельствах. Какой же шок я испытал, когда ты молча кивнула, и по твоему лицу потекли слезы. Ты даже не взглянула в мою сторону. Не спросила, согласен ли я.

– Так будет лучше, – всхлипнула ты, когда мы остались одни. – Они больше ничего не могут сделать. – Ты захрипела. – Она ушла.

Ты больше не смотрела на меня. И тогда я тоже ушел. Дверь того тихого кабинета захлопнулась с глухим стуком, отозвавшимся эхом по всему коридору. Мне следовало остаться. С тобой. Но я не доверял себе из-за бурлящей внутри ярости. Из-за горя. Из-за отчаяния. От невозможности остановить происходящее меня охватила безнадежность; я не мог ничего исправить. Я нарушил обещание, что не допущу, чтобы с ней случилось что-то плохое. И теперь я должен был ее отпустить.

Однако ничто не могло подготовить меня к тому, что ты сделала дальше. Ты приняла решение, заранее ожидая, что я с ним соглашусь. Ты внушила мне, что слушаешь мои доводы, мои мольбы и просьбы; заставила поверить, что ты можешь передумать.

В конце концов, сломленный горем, я был вынужден согласиться с тобой, полагая, что это может хоть немного облегчить мою вину. Что это был единственный способ, которым мы могли вернуться друг к другу.

Если я это сделаю. Соглашусь. С тем единственным, что шло вразрез со всем моим существом. Но чего бы я только не отдал, чтобы помочь тебе, моей супруге, в твоем горе.

По крайней мере, так мне казалось; я был настолько поглощен тем, что происходило со мной, что это делало меня абсолютно слепым ко всему остальному. К тебе и твоей собственной вине за это решение. К тому, насколько сильно оно могло сказаться на тебе.

В тот день, когда мы сидели рядом в том кабинете, никто из нас и предположить не мог, что через несколько дней твою маленькую красную машину обнаружат на скалах Коув-Бэй. Водительская дверь будет все еще открыта, твой мобильный и все остальные твои вещи останутся внутри машины – все, кроме маленькой цветной фотографии, которую ты хранила за солнцезащитным козырьком. Фотографии нас троих, сияющих улыбками перед камерой, запечатленной в более счастливые времена. Там мы все вместе.

Моя боль, невыносимая агония после потери тебя, будет смягчена по крайней мере мыслью о том, что ты держала эту фотографию в руке, что она каким-то образом утешила тебя в самом конце. Что мы были рядом с тобой, когда ты прыгнула в ледяные глубины Северного моря.

Но, как я уже сказал, когда мы сидели там и ждали, когда умрет наша дочь, я не мог знать ничего из этого.

В том кабинете с нами было еще шесть человек. Я был удивлен, даже находясь в оцепенении, обнаружив, что на самом деле все происходит не так, как показывают в слезливых драмах по телевизору. Они не имеют права просто отключить аппарат искусственной вентиляции легких, который снабжает кислородом того, кто лежит рядом на больничной койке.

Нашу дочь. Хоуп.

Это не просто вынуть вилку из розетки и сделать один щелчок выключателем, прежде чем белая линия на мониторе разгладится и раздастся монотонное гудение, оповещающее мир о том, что этого человека больше нет. Нет, вначале они извлекли все трубки и канюли из ее тела. Затягивая процесс и нашу боль, пока мы наблюдали, стоя рядом.

Я смотрел, как тело нашей дочери медленно угасает. Каждый из нас держал ее за руку по обе стороны этих накрахмаленных больничных простыней, окутывающих ее крошечное тельце. Она уже была одета как ангел – во все белое.

И мы не спускали с нее глаз, наблюдая, как ее тело медленно погружается в сон.

Ожидая, когда ее накачанное лекарствами сердце остановится само по себе.

Ее сердце. Один из нескольких органов, которые, как ты мне сказала, можно будет извлечь из тела нашей дочери. Ты хотела отдать их чужим людям.

Ты.

И я, превратившийся в воющее животное, когда мне сказали, что ее больше нет.

Я и понятия не имел, что вот-вот потеряю и тебя тоже.

Джен в ужасе смотрела на Льюиса. В их тюрьме воцарилась тишина. Никто не хотел произносить вслух то, о чем они все подумали, задавать вопросы, ответы на которые они не хотели слышать.

Но в конце концов Джен пришлось это сделать, выбрав, казалось, единственный безопасный вопрос в данной ситуации – тот, на который они с Биллом уже ответили.

– Что случилось, Льюис?

Глаза Льюиса злобно сверкнули, когда он поднял их.

– Действительно так хочешь знать?

Она кивнула.

Льюис поерзал на своем стуле, а потом, уставившись в пол, произнес:

– Случилось то, что мой отец – больной ублюдок. Единственное, что мы видели от него – я, мама и мой младший брат, – это побои. Каждый день.

Он замолчал, и пауза затянулась.

Льюис вытер нос, не отрывая взгляда от того места на полу, куда он уставился.

– Я никогда никому не рассказывал это дерьмо. Об этом знают только ма и мой брат. – Он на мгновение поднял глаза, избегая встречаться с кем-нибудь взглядом, и оглядел стены комнаты и камеру под потолком.

Увидев его боль, то, что так сильно ранило его, Джен ощутила, как смягчается к нему. Собственный отец. Тот, с кем он должен был чувствовать себя в безопасности, с кем он должен был быть в безопасности. Она сразу же подумала о Дейзи, сидящей в машине рядом с ней, когда она врезалась в бордюр, и об опасности, которой она сама подвергала ее каждый день, когда пила. Во всех сферах. Она взглянула на Льюиса и представила на его месте Дейзи, рассказывающую свои собственные истории, когда она станет взрослой. Внутри Джен все сжалось от стыда, но она повторила свой вопрос:

– Что случилось?

У нее не получалось притвориться, что она испытывает сочувствие к желаниям Льюиса, но тем не менее она понимала, что причиной им могли быть неудачные наследственность и воспитание.

Льюис снова поменял позу, ощущая дискомфорт от этих воспоминаний.

– Мой отец держал голубей. В сарае за нашим садом. И водил меня туда. Каждый день. Он притворялся, что мы просто проводим время вместе, но на самом деле это был лишь предлог, чтобы указать мне на мои ошибки – на то, что я не соответствую образу правильного сына в его голове.

Льюис сглотнул, и в тишине этот звук прозвучал слишком громко.

– Он постоянно метелил меня. Прижимал мое лицо к расколотым деревянным доскам и бил. А на досках был птичий помет, перья… – Нос Льюиса скривился, словно он и теперь ощущал этот запах. – Он держал мою голову в этом дерьме, а я, вдыхая, старался не открывать рот, чтобы в него ничего не попало. Кончики перьев прокалывали мне кожу, из-за чего мое лицо кровоточило…

Глаза Джен заволокло слезами.

– А твоя мать? Разве она…

– Да все она знала, – выплюнул Льюис. – Не могла не знать. Но была слишком напугана и, наверное, радовалась, что он избивает меня, а не ее или ее любимого сыночка.

Льюис пощипал нос, словно пытаясь избавиться от зловония, а затем сложил руки на коленях.

– В том сарае не было окон, а мы проводили там часы. Когда я заболел, по-настоящему заболел – прям надолго, – я пожаловался ма. Сказал ей, что это из-за того, что я провожу там слишком много времени. Но отец сказал, что я трус и придумываю отговорки, чтобы не помогать с птицами. Потом за меня вступилась школьная учительница. Там заметили, что мне плохо.

Джен села и, удивляясь сама себе, протянула руку к Льюису, замерев, когда он отшатнулся от нее.

– Что это было, Льюис? Какая болезнь?

– Легочный фиброз. Самые заумные слова, которые я когда-либо слышал. Его спровоцировали птичий помет и перья. – Льюис улыбнулся, но без всякого тепла. – Это еще называют «легкими птицеводов». Короче, в итоге мне сделали пересадку.

Джен встала. Ответы. Она пила. Льюис курил. У Билла, возможно, все сводилось к тому, что он не ценил того, что ему дали. Никто из них не был достаточно благодарен за второй шанс. Ответы… Связь между ними… Оставалось только выяснить, насколько тесно они сами были связаны друг с другом.

Она вытерла лоб и начала ходить взад-вперед.

– Так вот в чем дело? Нам всем сделали трансплантацию в одно и то же время. И он это знает. Откуда, черт возьми, он это знает?

Ноготь, скребущий ее мозг, снова пришел в движение. Никому из них не пересадили один и тот же орган.

– Понятия не имею, – пробормотал Билл. – Но он знает, и каким-то образом ему удалось нас найти. – Он покачал головой. – Я не понимаю. Там же тонна бюрократии. Все конфиденциально. Даже семья донора не знает, кому отдают органы, не говоря уже о нас. И это сделано не просто так.

Джен развернулась и двинулась в обратную сторону.

– Да, получается, ему удалось обойти систему. И он каким-то образом узнал, что нам всем был дан второй шанс. – Внезапно у Джен свело живот. – Он злится, думает, что мы им не воспользовались. Что мы жили не так, как должны были, как могли бы жить. – К ее горлу подступила желчь. – Особенно я. Я получила новую печень, но все же продолжаю пить.

Ненависть к себе поднялась в Джен сильнее, чем когда-либо.

Льюис фыркнул:

– А в чем же моя гребаная вина? Что я курю? Мне сделали пересадку, когда я был еще совсем ребенком и потому, что мой отец был жестоким, больным ублюдком. Так скажите мне, что, черт возьми, я сделал, чтобы его разозлить?

Джен подняла голову к пульсирующему красному огоньку.

– Что нам нужно выяснить, так это откуда он знает, что нам всем сделали операции примерно в одно и то же время.

Она продолжила ходить по комнате; голова уже болела от размышлений.

– Может быть, он кто-то, кто причастен к нашему лечению? До операции или в послеоперационный период. Тогда это имело бы смысл. Больше, чем то, что кто-то может получить доступ к конфиденциальной информации.

Льюис рассмеялся:

– Ага, само собой, он ухаживал за нами в больнице. Он ведь такой благодетельный.

Джен резко обернулась к нему, удивленная тем, как быстро вернулась ее неприязнь.

– Ладно, расскажи свои предположения.

Но вместо Льюиса ответил Дэнни, заставив всех остальных притихнуть.

– Я не знаю, как он это сделал, но я точно знаю, почему мы здесь.

Он сидел, прислонившись к стене, и они дружно повернулись к нему.

– Видите ли, я знаю, кто он. – Дэнни прикрыл глаза и указал на свою грудь. – Потому что я знаю, чье это сердце.

Голос Джен дрогнул, когда она заговорила, осознав, о чем именно толкует Дэнни.

– Никому из нас не пересадили одинаковый орган. – Она перешла на шепот. – Они все разные. Значит, они от одного донора. Кого-то, кого он знал.

Дэнни посмотрел на Джен:

– Бинго.

Он повернулся к Льюису:

– Ты спросил, какое ты, черт возьми, имеешь отношение ко всему этому? – На губах Дэнни появилась горькая улыбка. – Эта пересадка легкого, которую тебе сделали, – ты живешь и дышишь, в то время как его дочери больше нет, легкими, которыми когда-то дышала она.

Наш Дэнни думает, что знает меня. Но он понятия не имеет, кто я и на что способен.

Он пробыл здесь дольше, чем любой из них. То, что он попадет сюда, даже не стояло под вопросом. Внутри него бьется сердце моей дочери. Драгоценное. Особенное. Потому что оно принадлежало ей.

Я прочитал все, что мог, об этом давнем споре. Остается ли что-нибудь от человека. В донорском органе, я имею в виду. Своего рода его остаток в тканях. Ощущает ли получатель эмоции того, кто ушел раньше него, меняется ли его личность под влиянием этого призрака.

Само собой, я постарался приблизиться к истине как можно сильнее. Найти ответ на самый главный вопрос, который я задал себе, когда Бет приняла то решение. На свой самый большой страх – что моя дочь Хоуп не исчезнет, что она останется и будет страдать, будучи разобранной на части. Я никогда не верил во всю эту чушь о том, что ее память продолжит жить, скорее в то, что ее душа останется запертой в этих органах – в телах незнакомцев.

Но ответ ускользал от меня, и все, что мне оставалось, – это надежда. Надежда на то, что если она все еще присутствует в своих органах, то люди оценят ее дар, позаботятся о ней. Вот почему я разыскал их и делаю то, что делаю. Мне нужно было убедиться. И теперь я знаю, что им это было не нужно. Они не оценили ее жертвы.

Хоуп была чудесной. Ее любили. И она заслуживает того, чтобы ее продолжали любить.

Видел я, что любит Дэнни. Вблизи. Смотрел, как он целует свою любимую на пороге их дома. Либби, так он ее называет. Ее маленькие ножки балансировали на крыльце, а он стоял на ступеньку ниже, вытягивая голову и все тело к ней. На виду у всех, живущих поблизости. Мое желание следить за Дэнни было сродни просмотру семейного видео раз за разом. Я завидовал его любви. Их любви. Когда их губы разомкнулись, Либби выглядела отчаявшейся; ее руки обхватили его лицо с обеих сторон так, будто она никогда не хотела его отпускать. Они совершенно не обращали внимания ни на что и ни на кого вокруг, даже на меня, сидящего в машине через дорогу, сразу за их подъездной дорожкой.

Они видели лишь машину, но не меня. Двигатель работал на холостом ходу, и мои глаза смотрели в зеркало заднего вида, с которым я возился, будто меня совсем не интересовало, что они делают.

Я поворачивал его так, чтобы точно видеть, чем они занимаются.

Я не спускал с них глаз и думал обо всем, что я потерял. О людях, ответственных за эту потерю. Дэнни. Льюисе. Джен. Билле.

Всех тех, кого я с таким трудом нашел, потому что они отняли у меня это, и ярость заставляла меня хотеть выскочить из машины в тот же миг.

Но вместо этого я посигналил. Дэнни развернулся и махнул рукой в сторону машины, прежде чем сойти со ступеньки, а потом протянул эту же руку к вытянутой руке Либби, и их пальцы соединились. У ног Либби появилась их маленькая дочь Шарлотта, которая захихикала, и Дэнни снова поднялся на ступеньку, чтобы заключить ее в объятия и осыпать поцелуями.

Затягивая этот семейный момент, заставляя меня ждать. Кровь в моих венах закипела, и я снова посигналил.

В конце концов он передал Шарлотту Либби, еще раз поцеловал их обеих и повернулся к дорожке. Я завел двигатель, понимая, что сейчас мне возможности не представится, ведь Либби будет стоять на крыльце, с Шарлоттой, сидящей на ее бедре, до тех пор, пока машина Дэнни не скроется из виду.

Я выпрямился за рулем, когда он открыл багажник и сунул туда свой чемодан, вероятно уже решив не давать мне чаевых, после чего с грохотом захлопнул крышку багажника. В зеркало заднего вида я заметил, как он опустил взгляд на номерной знак, который я установил накануне вечером – после того, как обзвонил всего три таксомоторные фирмы, прежде чем нашел его заказ, и отменил его.

Удивительно, как легко это сделать, если знаешь нужное имя, адрес и пункт назначения. Через несколько мгновений после звонка я уже устанавливал номерной знак, который скрутил с седана таксиста, живущего через четыре улицы от меня.

Дэнни открыл пассажирскую дверь, все еще махая своей семье, и нырнул внутрь.

– На вокзал едете? – Отъезжая от обочины, я даже не посмотрел в его сторону.

– Да. – Он пристегнул ремень безопасности и оглянулся через плечо, когда мы выезжали с улицы.

Мои пальцы крепко сжали руль; руки так и чесались вцепиться ему в горло. Чтобы он заплатил за то, что у него есть эта любовь. Эта жизнь. Но я заставил себя держать голову прямо, сосредоточившись на дороге впереди. На предстоящей задаче.

– Как дела, командир?

Я едва не застонал от этой бессмысленной чепухи.

– Да неплохо. Вы в командировку? – спросил я, хотя уже знал, что никуда он не едет.

– Да, боюсь, что так.

Не знаю, показалось ли мне, но я почувствовал, что он пристально изучает меня. Может, ждал очередной светской беседы от человека, который, как он, вероятно, считал, зарабатывает на жизнь тем, что говорит гадости и получает за это чаевые.

На следующей улице можно было повернуть только направо, а налево был тупик, упирающийся в живую изгородь. Мне еще рано было включать поворотник, но я все равно нажал кнопку на подлокотнике, которая блокировала все двери.

Дэнни повернул голову и посмотрел на меня.

– Район не такой уж и опасный. – Его смех был натянутым, а улыбка исчезла, когда я ничего не произнес в ответ.

Его взгляд метнулся от меня к автомобильному радио, туда, где должен был быть установлен таксометр. Потом на пространство над зеркалом заднего вида – тоже обычное место, где он мог находиться. Дэнни нахмурился.

Он медленно поднес палец к кнопке открывания двери на подлокотнике и слегка нажал на нее, словно опасаясь, что я могу заметить. Щелчка замков, на который, как я предполагаю, он надеялся, не последовало. Как и я, он посмотрел прямо перед собой. Теперь уже не так сильно горящий желанием поболтать.

Перекресток приближался. Позади не было машин, а потому включать поворотник не было никакой необходимости, и, не желая выдавать себя раньше времени, я просто повернул налево.

Морщины на лбу Дэнни стали глубже, он выглянул из пассажирского окна. Потом через лобовое стекло. Потом взглянул на меня:

– Что ты делаешь?

Я не стал ничего отвечать, только резко повернул руль, и машина свернула к бордюру, заехав на него, после чего остановилась под раскидистыми кронами деревьев, отмечающих конец дороги.

Дэнни, не теряя времени, потянулся к дверной ручке, быть может надеясь, что она волшебным образом откроется хотя бы сейчас. Потянул – один раз, другой, третий – и уставился на дверь, скорее всего желая, чтобы она все-таки открылась, прежде чем повернулся ко мне с открытым ртом. Его взгляд заметался между мной и улицей.

Я смотрел на него, гадая, попытается ли он нажать кнопку блокировки на моем подлокотнике. Готовый к этому заранее. Но он сидел неподвижно. Сомневаясь. Наверное, думал, не шутка ли все это. Он попытался взять себя в руки, но в его голосе отчетливо прозвучала неуверенность.

– Я спросил: что ты делаешь?

Я улыбнулся, и его глаза расширились от удивления.

– Я делаю то, что должно быть сделано.

Возле них проступили новые морщинки, выдавая замешательство. Я почти видел, как крутятся шестеренки в его мозгу: Этот парень вообще в своем уме? Если я засмеюсь, как будто оценил его шутку, что бы он ни имел в виду, он успокоится? Или мне следует наброситься на него, наплевав на всякое миролюбие?

Но он ничего из этого не сделал. Моя рука уже потянулась к дверному карману за влажной тряпкой, и только тогда его инстинкт самосохранения сработал. Но моя левая рука поднялась так же быстро, как и его, блокируя его попытку оттолкнуть меня, готовая еще до того, как он пошевелился. Мое тело изогнулось, и я прижал пропитанный влагой материал к его губам и носу. Одна из его рук все еще дергала дверную ручку, пока вторая безуспешно пыталась отнять мою от его лица.

В его широко раскрытых глазах мелькнул проблеск узнавания, а затем они закатились, и он привалился боком к пассажирской двери.

Дэнни поедет только туда, куда было нужно мне.

Они сложили головоломку воедино, но из динамика не донеслось ни звука.

– Он ведь не собирается выпускать нас отсюда, да? – Джен перевела взгляд с Билла прямо на камеру; ей уже нечего было терять, если она произнесет это вслух. Либо она изложила то, что их безликий наблюдатель хотел услышать, либо им оставалось надеяться, что он ее поправит.

Последовавшая за этим тишина подтвердила худшие опасения.

Однако что-то тут не сходилось; ноготь, скребущий ее разум, не унимался. Лекарства. Вернее, их отсутствие. Ей сказали, что, скорее всего, она будет принимать иммунодепрессанты всю оставшуюся жизнь. Таблетки, которые предотвратят отторжение пересаженного органа. Она никогда не пропускала их прием и понятия не имела, что произойдет, если она не выпьет их, но слышала истории о том, как пересаженные органы отказывали в течение нескольких дней.

Она посмотрела на Билла, Льюиса и Дэнни по очереди. Никто из них не выглядел особенно плохо, за исключением очевидных последствий их похищения.

– Может, он и не намерен выпускать нас, но у него должна быть своя причина, по которой он хочет сохранить нам жизни. И я имею в виду не только его конечную цель. А наши лекарства. Должно быть, он каким-то образом давал их нам.

Билл поднял на нее взгляд, совсем не удивленный ходом ее мысли, будто сам думал о том же.

– Осталось выяснить, как он их достал.

Дэнни вздохнул:

– Со мной все просто. Они были у меня в чемодане, когда он похитил меня.

Джен вспомнила, как она вбежала в комнату Дейзи за мелочью, а потом бросилась в ванную.

– Я взяла только их, не сказав ему. Они были в моем кармане. Но раз он все знал, то, полагаю, он рассчитывал на это. А учитывая все эти камеры и то, с какого расстояния он следил за мной, думаю, он бывал и у меня дома.

Билл кивнул:

– Мне тоже так кажется. Найти таблетки не составило бы труда, если он наблюдал за нами хоть сколько-нибудь. – Билл опустил голову, краснея от того, что собирался сказать. – Я храню ключ от дома в почтовом ящике.

Льюис цокнул языком:

– Я не настолько туп, но взял свои, когда уходил. Понятия не имел, где я проведу ночь.

Джен вспомнила те обрывочные воспоминания о своем пробуждении.

– Значит, он не просто так вливал воду нам в глотки.

Все замолчали. Каждый погрузился в собственные мысли.

В конце концов, Джен передвинула стул, проскрежетав металлическими ножками по бетону, чтобы оказаться к Биллу так близко, как только получилось, и села между ним и Льюисом. Она оглянулась на камеру. Потом тесно прильнула к старику под взглядом Льюиса.

– Из всего этого можно сделать вывод, что он не хотел, чтобы мы умерли. Почему? Почему бы ему просто не убить нас всех? Одного за другим, как он и находил нас. Почему здесь, вместе?

Билл молча покачал головой. Джен не хотелось говорить то, что она собиралась, но у нее не было выбора.

– Думаю, этот парень видит в нас только части тела. Части его дочери. Так что нам нужно выяснить, хочет ли он заставить нас как-то заплатить за то, что мы не заботились о них так, как следовало.

Билл продолжал смотреть только прямо перед собой, его голос тоже понизился до шепота:

– Мы можем лишь предполагать. Точно мы знаем только одно: он приложил немало усилий, чтобы доставить нас всех сюда и обеспечить наше благополучие. И теперь мы знаем почему. Поставь себя на его место, Джен. Если бы это была Дейзи, если бы твое горе каким-то образом изменило твое психическое состояние, что бы ты сделала с нами?

Джен вспомнила все документальные фильмы о маньяках, которые она видела по телевизору, о книге, которая еще долго не отпускала ее после прочтения, «Молчание ягнят». Люди совершают безумные поступки, которые понятны и имеют смысл только для них самих. Они хранят трофеи, украденные с тел своих жертв, – драгоценности, одежду. Кожу. Части тел.

– Боже, ты же не думаешь, что он хочет их вернуть? – В устах Джен это прозвучало безумием, но не то чтобы она не могла в это поверить.

Билл не двигался.

– Я не знаю, что и думать, но нам нужно быть готовыми. К моменту, когда он придет за нами. Чтобы дать ему отпор.

Джен отстранилась от Билла и увидела, как крепко сжаты его челюсти. В его чертах отчетливо читалась решимость. Она была и в его голосе.

Он прошептал Джен, что им придется сделать и что, если они будут делать в точности так, как он сказал, то, возможно, они смогут пережить этот кошмар и снова увидят дневной свет и свои семьи.

Все это, после того как он закончил говорить, она повторила Льюису – слово в слово, шепотом и прячась от камеры, от его глаз. Потом повторила то же самое на ухо Дэнни.

И Джен молилась, чтобы то, о чем они шептались, оказалось достаточно тихим и не было услышано тем, кому не предназначалось.

Я отпираю дверь их подвала и убираю ключи в карман, прежде чем войти. Они собрали последние кусочки пазла; теперь у нас есть полная картина, и больше лекарства не понадобятся.

На этот раз они не слушают моих указаний держаться подальше, а бросаются на меня, как бешеные собаки, защищающие остальную часть своей стаи. Все четверо – с оскаленными зубами и дикими глазами. Но белки этих глаз превращаются в капитуляционные флаги, когда они видят, что у меня в руке.

Они отступают, поджав несуществующие хвосты, когда я поднимаю электрошокер и веду им по их торсам, словно палочкой по ксилофону. Каждый из них дергается, взмахивает руками и падает назад. Их беззвучное рычание сменяется жалким скулежом, и они шаркают и спотыкаются, отползая до тех пор, пока их дальнейшее отступление не останавливает холодный кирпич.

Я изучаю самого мелкого из помета, и бойцовский настрой в его глазах тускнеет. Храбреца, который чуть было не ударил меня, незнакомца, на улице, когда не было посторонних глаз. Он съеживается и дрожит, прислонившись к стене, словно вот-вот обделается, как и подобает дворняге.

Остальные рядом с ним тоже сжимаются, зализывая раны. Большие щенячьи глаза смотрят на меня снизу вверх из-под склоненных голов – на своего хозяина, безразличного к их страданиям.

Льюис опускает голову, избегая зрительного контакта. Надеясь, что выберут не его. Где же ярость? Где тот парень, что важно шествовал по улице, размахивая связкой ключей?

Я тыкаю электрошокером в пластиковый материал на его животе. Он вскрикивает, и остальные бросаются на его защиту, воя и снова отступая, когда я по очереди бью током каждого из них.

Ошибочное решение, полагаю, с этим нельзя не согласиться.

Я поднимаю вторую руку, и все восемь глаз устремляются с моего лица на электрошокер, а затем и на новую игрушку. В них появляется настоящий ужас. В этом пруте нет заряда. Только стальная петля на конце, с которой снято силиконовое покрытие; вряд ли этот прибор служит добрым целям.

Они держатся друг друга, собираются с духом, надеясь, что как-то смогут избежать того, что вот-вот произойдет. Я медленно выдвигаю шест с ловчей петлей, пока она не касается стены над Льюисом, и начинаю опускать ее. Он уворачивается и пригибает голову, как какой-нибудь дерьмовый боксер-любитель, и другие по обе стороны от него пытаются оттолкнуть петлю от его дергающейся головы, веря, что смогут спасти его – или, как знать, борются за право стать первым.

Быстрый взмах шокером, и они снова оказываются на полу, где им и место, а петля соскальзывает на шею Льюиса. Я затягиваю ее, когда он трепыхается, как будто действительно поймал пса. Бездомного пса. Которого требуется усыпить.

Я тяну петлю на себя. Льюис падает, но затем восстанавливает равновесие и встает – сопротивляясь мне, дух борьбы ненадолго возвращается к нему. До тех пор, пока я не оглушаю его током, и он обмякает. Он шаркает за мной по мере того, как я отступаю с шокером и шестом в руках.

Из его носа по губам текут сопли.

До чего же сопливый слабак.

Остальные трое выкрикивают проклятия мне вслед. Как же быстро они оставили свои ложные стремления держаться вместе, быть одной стаей; никто даже не пытается оторваться от стены. Их произнесенные шепотом обещания верности и единства, до того, как я вошел к ним, уже позабыты. Теперь каждый сам за себя.

Они снова стали лживыми отбросами, которыми всегда являлись.

Я вталкиваю Льюиса в комнату. Между нами примерно метр расстояния и поднятый наготове шокер. Его тело напрягается в попытке остановить движение ног и избежать неизбежного.

У него перехватывает дыхание. Он оглядывается в новом пространстве, хотя я все еще стою позади него, и по тому, как слабо двигается его шея, я могу сделать вывод, что обстановка заставляет его дышать слишком часто. Он хрипит. Его грудь тяжело вздымается.

Под временно установленной светодиодной лампой ярко блестит металлическая каталка. Но с ее сверканием может посоперничать ослепительное сияние инструментов, выложенных в ряд на квадратном столике с заблокированными колесами рядом. Другая бросающаяся в глаза деталь здесь: четыре раздвоенных стальных крюка в углу, свисающие с такой же стальной балки, вбитой в потолок, точно жуткая вешалка для одежды.

– Что… это… за… хрень?

Он часто сглатывает, как будто окружающая его реальность может проникнуть в него вместе со слюной. Но даже сейчас, даже перед лицом своей судьбы, он все еще пытается изображать храбрость, прячась за бранными словечками, в то время как дрожь в его голосе говорит мне об обратном.

– Это правосудие, Льюис.

Он делает попытку повернуть ко мне голову, все еще зажатую в петле, но я держу его крепко. Я хочу, чтобы он видел окончание своего пути. Чтобы он действительно поразмыслил над ним.

– О… чем… ты?

– Думаю, ты знаешь, Льюис. Ты сделал достаточно, чтобы оказаться здесь. Чтобы теперь сделать по-моему.

– Та…?

Его дыхание начинает замедляться. Он старается взять себя в руки. Видимо, считая, что у него есть шанс отстоять свою точку зрения.

– Я ее не трогал. Не трогал…

– Только потому, что там оказался я. Ты бы сделал это. – Я подталкиваю его к столу, и его таз ударяется об его край. – Ты планировал это уже давно, даже после всех предупреждений тебе, угроз и огласки.

Он сгибает запястья, растягивая кожаные наручники, которые я надел на него сразу после того, как вытащил из соседнего подвала, предварительно слегка оглушив, чтобы он не сопротивлялся.

Льюис стискивает зубы, сплевывает и шипит мне:

– Я ничего не могу поделать.

Я бью его током в шею, заставив его тощее тело упасть на каталку, и его грязные босые ступни отрываются от пола. Потом я бросаю электрошокер, но продолжаю держать шест, на другом конце которого поймана шея Льюиса.

– Что за дерьмо? – с трудом выдавливает он.

Его лицо багровеет, он изо всех сил пытается вернуть контроль над телом, которое практически распласталось поперек носилок. Со стороны это выглядит так, будто он парит в воздухе, но на деле Льюис никуда не летит. Сейчас его ноги задраны на достаточную высоту, чтобы я смог подтолкнуть его конечности в правильное положение.

Я сдергиваю со своего пояса еще пару браслетов и набрасываю их на его лодыжки. Он брыкается, но, когда его голова и плечи опасно приближаются к бетонному полу по ту сторону каталки, прекращает. Я с силой тяну за петлю, заставляя его голову и шею резко дернуться назад, и он издает стон; этот краткий момент покорности делает обездвиживание его лодыжек почти легким.

Потом я хватаю обе его ноги и перетаскиваю их влево, разворачивая Льюиса на холодной гладкой металлической поверхности, как стеклянную бутылку в центре круга во время игры «Правда или действие». Но никакого действия не будет. Есть только правда. Истина, которую знаем мы оба.

Я немного ослабляю петлю на шее Льюиса и переворачиваю его, прежде чем вернуть ее в прежнее положение. Теперь он лежит как надо, и его связанные за спиной руки заставляют его таз выпячиваться вверх. Распластанный. Там, где я хочу его видеть.

– Пожалуйста! Я перестану. Я обещаю, что перестану.

Я затягиваю петлю на его шее как можно туже, вызывая у него панику, чтобы получить время поднять тяжелый резиновый ремешок с пряжкой, свисающий со стола передо мной. Наклониться, нашарить противоположный конец. А потом соединить их посередине, застегивая, прежде чем зафиксировать его связанные вместе ноги на каталке. После я перехожу к его груди и проделываю те же самые манипуляции.

– Я не знал. Откуда мне было знать?

Я не отвечаю ему.

– Это из-за пересадки, да?

Я пододвигаю каталку ближе к столику и достаю пистолет, до этого лежавший в кармане моих армейских штанов.

Его взгляд неотступно следует за мной; голубые радужки практически исчезают, устремляясь вверх в тщетной попытке разглядеть, что происходит у него за головой. Он извивается. Бьется. Но все безрезультатно.

Я смещаюсь в поле его зрения, чтобы он мог видеть, и вознаграждаюсь широко раскрытыми глазами, приклеивающимися к пистолету в моей руке. Переводя взгляд с него на мое лицо, все те же полные ужаса глаза умоляют о пощаде.

– Что это, черт возьми, такое?

Его можно простить за этот вопрос, ведь это не обычный пистолет. Я принимаюсь не спеша его заряжать. Давая ему время обдумать все свои ужасные выборы и ошибки, которые привели его сюда.

Он кусает губы.

– Думаешь, она хотела бы этого?

Хорошая попытка, придурок.

Я отпираю колесики маленького квадратного столика ногой и осторожно отодвигаю его в сторону; какие-то из инструментов на нем перекатываются и лязгают друг о друга.

Движение позволяет мне оказаться на одном уровне с его дергающейся головой. Синие и фиолетовые вены вздуваются на его шее и висках, когда он пытается поднять голову, выгнуть шею так, чтобы увидеть свои скованные конечности.

И я наконец встречаю его взгляд. Смотрю на него по-настоящему. Я склоняюсь над ним и внимательно заглядываю в его водянисто-голубые глаза.

Я знаю, что это невозможно, даже если часть моей дочери каким-то образом все-таки смогла остаться в тканях, я не увижу узнавания в этих глазах, но я все равно делаю паузу, достаточно долгую, чтобы это могло произойти. Но в них ничего нет. И по крайней мере за это я благодарен. За то, что она не имеет отношения к его поступкам.

– Я бы с удовольствием вырезал эти глаза из твоего черепа. Чтобы остановить тебя раз и навсегда. Но мне нужны не они.

Он прекрасно знает, какую именно его часть я хочу. Все они знают.

Он пытается что-то сказать, но из его рта не вырывается ни звука.

Онемел. Скорее всего, из-за шока.

Я воспринимаю его реакцию как принятие своей участи. И наслаждаюсь торжеством справедливости, когда прижимаю электрошоковый пистолет к его виску. А потом нажимаю на курок.

– Что это было? – Глаза Джен широко раскрылись.

Билл сглотнул, ощущая тошноту. Он посмотрел на нее, потом перевел взгляд на Дэнни, и выражение его лица сказало Биллу, что они думают об одном и том же. И ни один из них не хочет быть тем, кто объяснит Джен, что произошло.

Он узнал электрошокер в руках их похитителя и знал, для чего такие используют; он посмотрел множество документальных фильмов о жестоком обращении с животными, еще в те времена, когда Триш подумывала стать вегетарианкой.

Билл прекрасно понимал, что подобное устройство может сделать с животным – и что оно сделает с человеком. А еще он слишком хорошо понимал, что произойдет дальше. Не желая впускать эту мысль в свою голову, он не хотел признаваться в этом даже самому себе, до тех пор, пока не услышал приглушенный звук выстрела.

– Билл? Билл? – голос Джен был высоким от ужаса, таким же, что читался и в ее глазах.

Билл умоляюще посмотрел на Дэнни, ища в его глазах ответы, которые они могли бы ей дать.

Но что они могли ей сказать? Молодой женщине, которая и так уже многое потеряла; той, которая страстно хотела получить шанс все исправить; матери, которая мечтала хотя бы увидеть своего ребенка снова.

Дэнни поднялся.

– Мы выберемся отсюда, Джен. – Он притянул ее к себе, и она зарыдала у него на плече.

Но поверх ее головы Дэнни смотрел на Билла. Они оба понимали, что дело плохо и что если они не придумают что-нибудь – и побыстрее, то с ними случится то же, что и с Льюисом.

Глаза Билла наполнились слезами. И он не стал сдерживать их, думая о Триш, сидящей дома в своем кресле. Он бы сделал все что угодно, лишь бы оказаться рядом и снова принести ей печенья.

Дома, где он уже давно чувствовал, как стены сжимаются вокруг него; в том самом месте, где, как ему иногда думалось, и ему, и Триш было бы лучше умереть.

А теперь он остро ощущал каменные стены вокруг себя, слышал, как стучится в его дверь смерть – громче, чем когда-либо прежде. Его дом, его жена – и то, и другое внезапно стали для Билла спасательным кругом.

И его потребность захлопнуть эту дверь перед лицом смерти стала сильнее, чем когда-либо.

Интересно, слышали ли они выстрел? Насколько звуконепроницаемы эти толстые гранитные стены? Зададутся ли они вопросом, когда эта дверь снова откроется, кто из них отправится на бойню следующим?

С самого начала, с первого момента, когда я начал их искать, с дня, когда я начал за ними следить, я знал, что именно так все и закончится. Мне нужно было только, чтобы они собрались все вместе. Чтобы заставить их задуматься о том, как они прожили свои жизни. Об ошибках, которые они совершили. О той лжи, которую они произносили.

До того дара, что сделала им моя дочь, и уже после его получения. Того, которым они злоупотребили. Никто из них никогда не был достоин его. Они осквернили ее память.

Я хотел услышать, как они говорят правду. Как признаются самим себе в своих пороках. И наконец-то, пусть и находясь в плену, осознают, как им повезло, что они получили этот дар, как им повезло, что им предоставили этот второй шанс. Осознают, что они натворили, упустив его – и свою возможность жить.

Это понимание сделает их единым целым.

И тогда, и только тогда я смогу вернуть то, что им никогда не принадлежало.

Мою дочь.

Забрать то, что всегда должно было оставаться у нее. То, что никогда не должно было быть отнято и роздано другим, чтобы не подвергать опасности саму ее сущность.

Но теперь все. Все эти части возвращаются к человеку, который их и создал. Человеку, который их любил. Внутри нее.

Всю ее, без остатка.

Все это время я знал, что эти люди лишатся свободы. Каждый из них. Что после этого все закончится. Для них или для меня, не важно.

И я чувствую печаль оттого, что больше никогда не увижу улицы наверху. Улицы, с которых я так долго не спускал глаз. Сидя бок о бок с Робби – единственным человеком, который все еще что-то значил в моей жизни. Я сожалею, что больше не увижу и его. Что, когда все это произойдет, я не смогу позволить ему этого увидеть. Не смогу подарить ему тот самый момент, о котором он всегда мечтал. Момент, когда он станет героем.

Интересно, что он обо мне подумает? Я имею в виду, потом. Когда все закончится.

По прошествии дней, недель, месяцев или даже лет, прежде чем кто-то наткнется на эти подвалы и из них вытащат тела. Вместе с моим.

Останусь ли я его рок-звездой, бывшим некогда Сыном Мясника?

О, пресса просто с ума сойдет. Надеюсь, что хотя бы тогда Робби получит свой час славы. И тогда он расскажет свою историю: каково это было дружить с убийцей. Жить и работать рядом с ним.

Он сам станет звездой. А его рассказ станет ценнейшим экспонатом в его коллекции журналов и книг о громких преступлениях. В свое время.

Все это еще впереди. Когда меня уже не будет здесь, чтобы наблюдать за происходящим.

Но сейчас я все еще наблюдаю; смотрю, как они проводят свои последние мгновения жизни.

Как и я. Я наслаждаюсь их страхом. Вижу его. Слышу в каждом их движении и в каждом произнесенном ими слове. Последних, которые они когда-либо издадут.

Дэнни обнимает Джен, утешая ее, пока она плачет. Я слышу, как она спрашивает их, что я делаю с Льюисом. В этот самый момент.

Они успокаивают ее своими предположениями. Я оглядываюсь на Льюиса, висящего на крюке с отсутствующими легкими, и, хотя я и не слышу, чтобы кто-нибудь из них произнес эту теорию вслух, она, несомненно, самая громкая в той камере. Об этом думают они все. Однако о своем конце, особенно когда это означает, что у них отнимут то самое, что обещало им второй шанс на жизнь, никто размышлять не желает.

Я наблюдаю, как они играют с идеей, каким будет мое следующее появление. Подозреваю, что если я начну с электрошокера, то никакого сопротивления, как в прошлый раз, я не встречу. Я могу даже вытянуть ловчий шест и стучать им по их головам – эники-беники… Я уже знаю, кто будет следующим, но почему бы не повеселиться?

Следующим будет Билл. Удивительно, но я даже испытываю чувство грусти по этому поводу. Почему-то он мне очень полюбился.

Думаю, накинуть петлю на его голову будет не сложно. И тогда Джен, скорее всего, вскочит на ноги, станет дергать за ручку, умоляя меня не забирать его. Взять ее вместо него. Что похвально, конечно. Но глупо. Потому что очередь дойдет до всех.

Как бы то ни было, она точно будет биться изо всех сил. Держу пари, Дэнни тоже. Галантно с его стороны. Но электрошокер все равно победит.

И тогда Билл встанет и шепнет им, что все в порядке, он примет свою судьбу с достоинством. И последним словом, которое он произнесет здесь, на этом столе, будет «Триш».

Джен на экране снова что-то говорит, и я увеличиваю громкость, желая узнать, что она скажет, услышать, что скажут они все в свои последние минуты жизни, прежде чем я приду за Биллом.

– Откуда ты узнал, что это его дочь, Дэнни? Что наши органы ее? Мой донор был анонимным. Я думала, что личности всех доноров держатся в секрете.

– Да, – согласился Билл. – Мы с Триш написали письмо семье донора. Хотели, чтобы они знали, как мы благодарны им за то, что они для нас сделали. Но нам сказали не указывать никакой информации, которая помогла бы нас найти. Мы так и не получили ответа.

Мои пальцы на ноутбуке сжимаются. Я не получил ни одного письма.

Я еще больше прибавляю громкость, с нетерпением ожидая ответа Дэнни.

– У меня все немного сложнее.

Он переводит взгляд с Джен на Билла, судя по всему, размышляя, стоит ли ему делиться тем, что он собирается рассказать. Наверняка он и не помышляет о лжи – зачем, раз они все тут в одинаковой ситуации?

– Вы что-нибудь знаете о благотворительной организации «Поделись своими желаниями»?

Я выдыхаю с облегчением, он решил сказать правду.

Джен кивает:

– Да, это тот сайт, на котором люди могут оставлять свои пожелания стать донорами, делиться историями о том, как это сделал кто-то из их семьи, или об органах, которые получили они сами.

Ожидая эту байку, я сижу как на иголках. О, она того стоит. Потому что я уже знаю концовку. Дэнни опубликовал пост о своей операции, а кое-кто рассказал свою историю в ответ.

И то, что они в конце концов выяснили, – это особенно неприятный эпизод. Ужаса, потому что именно его я и почувствовал, когда узнал обо всем. Когда понял, что…

– Кейси?

Я вздрагиваю от голоса позади меня, с грохотом роняя ноутбук на пол, и поворачиваюсь на стуле. Моему разуму требуется какое-то время, чтобы прийти в норму, прежде чем я замечаю стоящего неподалеку Робби. Его взгляд перемещается с меня на ноутбук – устройство упало вертикально и осталось открытым, – потом на металлическую каталку и толстые стальные крюки, прикрепленные к стене. На Льюиса, покачивающегося на одном из них от подвального сквозняка.

Его голос едва слышен, когда он снова окликает меня:

– Кейси, что это?

Я улыбаюсь. Что еще мне остается, когда сталкиваешься с такой неожиданностью? Когда тебе приходится смотреть в глаза Бэтмену? Мой мозг работает на полную мощность, а челюсть возвращается в исходное положение.

Как он сюда попал?

Я бросаю взгляд на монитор – на изображение с камеры над наружной дверью, которое не изменилось. Никаких уведомлений о незваных гостях, никаких звуковых оповещений, сообщающих, что дверь была взломана. Моя улыбка становится шире, и теперь я обнажаю зубы. Как Джокер, столкнувшийся лицом к лицу со своим противником и уже обдумывающий способы перехитрить его.

– Это? – я широко раскидываю руки в стороны и осматриваюсь, поворачиваясь на стуле. – Я просто забираю то, что принадлежит мне. Добро пожаловать в преступление, которое ты видел лично, Робби. Наконец-то.

Лицо Робби странного цвета. Белее белого. Почти призрачное на фоне черного цвета его футболки. Напоминающее мне о пинтах «Гиннесса», которые он так любит. Он идет ему гораздо больше, чем тот румянец, которым он обычно щеголяет из-за закупоренных артерий.

Я снова улыбаюсь, изображая приветливость, дескать, не на что тут смотреть.

– Как ты меня нашел, Робби?

Он отрывает взгляд от стола, от крюков, от Льюиса. Поворачивает голову к темному, глубокому туннелю позади себя, к месту, откуда он подкрался ко мне, быть может прикидывая в уме, стоит ли ему броситься бежать, уже не беспокоясь о том, сколько шума он произведет. Наверх, на поверхность. Прочь. Куда угодно, лишь бы отсюда.

– Я… Я получил отчет о пропаже Дэнни Андерсона. Он был на столе, и…

Я все еще никак не могу понять, как это могло привести Робби сюда.

Что же в нем было? Неужели Робби отследил Дэнни по записям с камер видеонаблюдения? Обнаружил места, где Дэнни точно появлялся? Маловероятно, учитывая мое знание расположения каждой камеры в городе и тот факт, что я заранее настроил их таким образом, чтобы они были повернуты в противоположную сторону. Я позаботился о том, чтобы остаться невидимкой. Значит, должно было быть что-то еще.

– Правда, Робби, как?

Он смотрит на меня так, словно никогда раньше не видел. Его пухлая, тестообразная рука с ямочками на костяшках потирает потрепанный логотип на груди, будто пытаясь заставить оставшуюся в ней часть магии Бэтмена материализоваться прямо из этой футболки, подобно Бэт-сигналу, сияющему в ночном небе.

– Я волновался. Ты казался немного не в себе. Рассеянным. Будто находящимся в другом месте, а не как всегда, если ты понимаешь, о чем я. – Его взгляд скользит по телу Льюиса, но тут же снова отводится в сторону, когда натыкается на зияющие дыры там, где когда-то были легкие.

Я смеюсь; наверное, даже усмехаюсь.

– Я взял несколько выходных, и это привело тебя сюда?

В глазах Робби вспыхивает ужас.

– Твои… Твои… – Его пухлые кулаки, прижатые к бокам, начинают сжиматься и разжиматься.

– Ну же, Робби. Выкладывай.

Он моргает несколько раз.

– Я сразу понял, что ты лжешь.

Ага, Робби и его гребаные передачи о громких преступлениях. Как я уже говорил, он всегда мнил себя отличным детективом. Думаю, именно поэтому он и выбрал эту работу. Ждал своего часа, того дня, когда он ворвется на место преступления и запечатлеет его на камеру в режиме реального времени. Предотвратит злодейство, поймает преступника и получит заслуженную славу настоящего супергероя.

– Так и что же ты сделал, Робби?

Он отступает назад, не уверенный, стоит ли ему продолжать разговоривать со мной. Возможно, он пытается понять, верить ли ему, что между нами все еще существует дружба, которую он может использовать в качестве разменной монеты. Что он в безопасности. Защищен от того, что происходит с людьми, которых он видит на экране ноутбука, по-прежнему валяющегося на полу. Защищен от того, что произойдет в этой комнате дальше. Наверняка он уже знает, что случилось, ведь Льюис висит прямо тут. И знает, где в итоге окажется Дэнни Андерсон.

– Робби?

Он делает еще один шаг назад.

– Когда я спросил, все ли у тебя в порядке, и ты ответил, что да, я не поверил. Я пару раз следил за тобой после работы. Из дружеских побуждений. Подумал, что у тебя, может быть, какие-то неприятности.

– И? – Я прокручиваю в памяти все, что происходило в моей жизни за последнее время.

– И однажды ночью я поехал за тобой на машине. Я видел тебя на той улице, ты наблюдал за парой в их доме. Той, у которых ребенок. Ты просидел там несколько часов подряд, Кейси.

Я киваю, пытаясь переварить услышанное.

– И что ты об этом подумал, Робби?

Он пожимает плечами, нарочито медленно, будто пытаясь выиграть время.

– Я не знал, что и думать. А потом пришло сообщение о пропавшем человеке, и я узнал этого парня – Дэнни. Ты следил за ним.

Господи, как я мог быть таким неаккуратным? Так не замечать того, что за мной следят, когда я сам только и делаю, что наблюдаю за людьми?

– Но как ты узнал, Робби? В смысле, что я здесь?

На самом деле мне хочется спросить, как он прошел мимо моей камеры у двери в туннели – как, черт возьми, он обманул сигнализацию, – но мне не хочется говорить это вслух, признавать, что я каким-то образом не сумел все предусмотреть. Ведь я действительно предусмотрел все. Неужто я что-то пропустил?

Боже, неужели меня перехитрил Робби? Я внимательно смотрю, как он делает еще один скользящий шажок назад.

– Никак. Я просто проследил за тобой от твоего дома. Сегодня утром. Я видел, как ты пошел к туннелям, и остался позади, пока не убедился, что ты достаточно далеко, а потом пошел следом. Но когда я вышел с другой стороны, ты уже исчез.

– И что же?

– И я вернулся в туннели, пытаясь выяснить, куда ты подевался. Я знал, что ты должен был быть где-то тут, поскольку ты не мог скрыться из виду так быстро.

Я наблюдаю за лицом Робби; черты его лица оживляются, даже несмотря на страх. Сейчас он чувствует себя как один из тех телевизионных детективов, которые с наслаждением разоблачают злодея в финале, прямо перед арестом. Но Робби, что бы он там ни думал о себе, не Коломбо, как, например, наша Джен, и он никуда меня не поведет. И все же я даю ему возможность побыть в центре внимания.

– И что же ты сделал?

Робби бросает взгляд на монитор, демонстрирующий вид снаружи, избегая смотреть на другой – тот, на котором Джен, Билл и Дэнни сидят в центре комнаты, выпрямившись на своих жестких стульях. Он поворачивает голову ко мне, словно он знает, что если он посмотрит, то произойдет что-то плохое.

– Я вернулся в туннель, увидел ту дверь снаружи, – он кивает на экран. – И сразу же заметил над ней камеру.

Меньшей наблюдательности от Робби я и не ждал; мы оба были обучены видеть то, на что не обращают внимания другие, – как бы я ни старался спрятать все признаки.

– Вообще-то я почти поднял руку, чтобы постучать, но мне показалось безумием, что ты окажешься за этой дверью.

Взгляд Робби метнулся ко второму монитору и так же быстро вернулся к моему лицу. Скорее всего, сейчас в его голове творится полный кавардак.

– Я вышел на Юнион-стрит, пытаясь определить, где находится другой вход в этот туннель. И понял, что он в заброшенном помещении, где когда-то было кафе «Неро». – Робби посмотрел на сводчатый кирпичный потолок у себя над головой, быть может представляя себе заведение, что когда-то располагалось над нами. – Оно пустует уже довольно давно, табличка «Сдается» уже истрепалась, и я вспомнил, что ты сказал, когда мы болтали о дерьмовом кофе в «Греггсе».

– А что я сказал, Робби?

– Ты постоянно жаловался на их кофе и сказал, что мог бы научить их кое-чему со времен своей старой работы бариста – в «Неро». Я решил, что это должно что-то значить. Что ты здесь не просто так.

Робби смотрит в пол, словно пытаясь заставить себя замолчать. Обыденность нашего разговора, когда мы находимся в этой импровизированной операционной, – просто два приятеля, болтающие о всякой ерунде, – внезапно кажется ему неуместной.

– Хорошая память. Пожалуй, ты действительно мог бы дать фору Коломбо.

Лицо Робби краснеет, а грудь раздувается от радости при этом комплименте. Его одержимость криминальными историями здесь так же сильна, как и на поверхности. Мои слова подбадривают его, и он переходит к продолжению.

– Я предположил, что, возможно, камеру установила управляющая компания – в целях безопасности. Но, учитывая, сколько всего мы с тобой ежедневно видим на этой улице, я не был уверен, что они стали бы утруждать себя этим. Поэтому я им позвонил.

Если бы я уже не молчал, то лишился бы дара речи. Я перевожу взгляд за плечо Робби, в туннель, из которого он появился, почти ожидая увидеть приближающихся ко мне риелторов с этими их болтающимися на шеях бейджами или, что еще хуже, полицейских. Но туннель пуст. Здесь нет никого, кроме меня и Робби.

Робби оборачивается, чтобы проследить за моим взглядом, а потом снова смотрит на меня.

– Я один, – его лицо омрачается, когда он это произносит; он осознает свою ошибку, поскольку только что сделал себя уязвимой мишенью. – Я не хотел верить, что ты действительно здесь, но если это так, то для этого должна быть веская причина, решил я. Мне не хотелось тебя подставлять, и я придумал какую-то дурацкую историю.

Робби продолжает меня удивлять.

– Я сказал им, что работаю в городской службе видеонаблюдения и нам показалось, что кто-то пытался взломать двери кафе на Юнион-стрит. Что, возможно, туда кто-то самовольно заселился, типа того. Я якобы собирался уведомить полицию и решил уточнить, может, у компании, сдающей это здание, есть ключи, чтобы предоставить копам доступ.

– И они на это купились?

– Ага, тот парень очень занервничал, вспомнил другое здание в их ведомости, которому нанесли ущерб при подобной ситуации. В общем, сказал мне, что он с удовольствием пришел бы и выгнал всех сам, если бы не был на работе сейчас. Так что я поступил по-доброму, сказал ему не волноваться и что, если он передаст местному офису, что я зайду за ключами, я буду держать его в курсе и все улажу за него. Я забрал ключи час назад.

Я закрываю глаза и представляю стеклянные двери наверху, те, которые ты распахнула во время ливня много лет назад, а затем полностью перевернула мою жизнь. Двери, о которых я даже не подумал. В это заброшенное помещение, куда никто не заходил месяцами. То самое кафе, где я раньше работал, регулярно спускаясь в кладовую по лестнице, которая вела и в остальные туннели. Я смотрю на Робби и почти представляю его в мятом бежевом пальто Коломбо, с сигарой, торчащей из уголка рта под стеклянным глазом.

А потом начинаю медленно хлопать, восхищаясь его изобретательностью. Но его грудь больше не раздувается, его лицо омрачает неуверенность, а толстые пальцы нервно теребят ткань футболки. Я встаю. Он отпрыгивает как минимум еще на три шага назад. Поднимаю руку.

– Прошу тебя, ты же мой напарник. Я просто хочу размять ноги.

И подхожу к металлическому шкафу в углу, в котором хранятся инструменты, которые могут мне понадобиться, в него же я убрал и электрошоковый пистолет для забоя скота, пока он перезаряжался, как и ловчий шест, которым я вытаскиваю своих жертв, одного за другим, навстречу их судьбе. Я спрятал их там как раз на случай таких неожиданных моментов, как этот.

– Мне нужно хорошенько размяться.

Я приседаю, выпрямляюсь, а потом склоняюсь над контейнером, по-прежнему не сводя глаз с Робби. Но в последний момент его взгляд меняется, слева от меня мелькает что-то неразличимое.

Со стороны, куда я и положил электрошокер, который собирался сейчас взять. Это что-то рассекает воздух и касается моей кожи, вырубая меня.

И на меня опускается тьма.

– Эй!

Все трое резко повернули головы в сторону голоса, донесшегося из динамика, и на их лицах отразилось замешательство, ведь его они слышали впервые. Робби увидел, как женщина вскочила со своего стула, а затем замерла, не смея двинуться дальше. Быть может, боясь поверить этой слабой надежде на спасение.

Ее рука затрепетала у шеи.

– Мы здесь.

Она повернулась к оставшимся двум мужчинам, взглядом призывая их присоединиться к ней.

Они поднялись и встали по обе стороны от нее; все трое выжидающе уставились в камеру.

Пожилой мужчина тоже подал голос:

– Кто это?

– Робби, меня зовут Робби. Я все объясню позже. Сначала я попытаюсь вытащить вас оттуда.

Парень помладше громко выдохнул, его плечи поникли, а глаза на мгновение прикрылись от захлестнувшего его облегчения. Двое других тоже расслабились, их лица очистились от напряжения и страха. Все взялись за руки, а затем приобнялись за плечи, словно действительно нуждались друг в друге, чтобы удержаться на ногах.

– Где он сейчас? – дрожащим от страха голосом спросила женщина.

Робби перевел взгляд на экран, показывающий соседний подвал. Кейси был привязан к стулу, его веки подрагивали, а тело подергивалось в попытке очнуться.

– Не беспокойтесь о нем. Он никуда не денется, но сейчас нам нужно придумать, как вас освободить.

Робби чувствовал себя глупо, даже просто подумав о том, чтобы задать следующий вопрос, сомневаясь, что кто-то из них вообще видел что-либо за каменными стенами, в которых они были заперты, но ничего другого ему не оставалось.

– Маловероятно, но, может, вы знаете, где могут быть ключи от двери?

Он обыскал все, включая Кейси, но безрезультатно.

Женщина кивнула; ее движение головой было преувеличенно бодрым, а тело выражало нетерпеливое желание, чтобы все это поскорее закончилось и она стала свободна.

– В его карманах. – Она бросилась к камере, отчаяние не давало ей стоять на месте. Казалось, ее взгляд прожигает объектив. – Когда он пришел за Льюисом, он положил их в карман.

Робби не стал ничего отвечать и просто опустил подбородок на грудь, стараясь не думать о Льюисе, висящем у него за спиной, теле, которое теперь он прикрыл, – зная, что ключей в кармане Кейси больше не было.

Его взгляд метнулся ко второй камере. Потому что Кейси наконец очнулся.

И он был единственным человеком, который мог открыть эту дверь.

Я прихожу в себя в залитом светом хранилище, где поначалу держал Дэнни. До того, как я позволил ему присоединиться к остальным. Меня усадили на стул, раздвинули и привязали ноги к его ножкам, и мои предплечья уже болят от того, насколько сильно их затянули за спиной. Когда я делаю попытку размять пальцы, я ощущаю в запястьях боль.

Неужто это все Робби? Или кто бы там ни вырубил меня шокером.

Я понятия не имею, как долго я пробыл без сознания. Но, судя по всему, достаточно, чтобы мои глаза привыкли к свету. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть налево, потом направо. Никого, только мигающая красная лампочка в углу, возле камеры. Какая ирония. Охотник сам стал жертвой.

И, я предполагаю, по ту сторону камеры теперь наблюдает за происходящим Робби. С моего ноутбука, который я уронил, казалось бы, всего несколько мгновений назад, когда он внезапно появился в моем убежище. С того самого, на который поступают видеопотоки и с других камер.

Вероятно, Робби уже пообщался с ними. Мне неприятно думать о том, что они могли наговорить ему, но, без сомнения, они все еще заперты, ожидают своей участи, потому что только я знаю, где ключи от двери.

Даже когда я думаю, что один, нахожусь под землей и нет никаких шансов, что меня раскрыли, я стараюсь действовать так, будто за мной может кто-то наблюдать; сказывается профессиональная деформация. Я убрал электрошокер в надежное место. Спрятал ключи. Чтобы быть уверенным, что ничто не помешает мне закончить начатое.

А это? (Я снова сгибаю пальцы, ощущая боль и что-то острое.) Это всего лишь незначительный сбой.

Словно читая мои мысли, Робби включает динамик. Мой напарник, всегда инстинктивно ощущающий, когда что-то идет не так.

– Прости, Кейси. Я не хочу причинять тебе боль. – Предан мне, даже сейчас. – Но ты должен сказать мне, где ключи.

Я смотрю прямо в камеру. Находиться на противоположном конце одной из них от Робби – странно. Для меня странно.

– Я ничего тебе не скажу, Бэтмен.

Между нами повисает тишина, пока я убираю запястья за спинку стула, прячу, чтобы их не было видно в камеру, – и снова ощупываю этот острый выступ, припоминая сломанные внутренности моей мебели. Я медленно провожу по ним веревкой и стараюсь не отрывать глаз от объектива, иначе он заметит. Но потом…

– А как же я, Кейси? Мне ты расскажешь?

Этот голос. Твой голос. Мое лицо смягчается одновременно с тем, как ожесточается мое сердце, которое снова разлетается на сотню осколков, и я начинаю сомневаться, что трещины, оставшиеся шесть лет назад, вообще когда-либо заживали.

Бет.

Робин Робби-Бэтмена.

Но как?

Хотя нет, я знаю, как это произошло. Я ведь уже понял, что ты жива. Я давно сообразил, что ты никогда не прыгала с той скалы. Все эти годы я думал, что тебя больше нет, что ты мертва, но это была ложь. И потрясение от этой истины не смягчилось со временем, наоборот, оно росло все больше и больше; его сила была подобна удару электрошокером, когда я узнал, что ты инсценировала свою смерть.

Я замираю и опускаю глаза в пол. А потом внезапно начинаю всхлипывать, как ребенок, никак не стесняясь мигающего красного огонька. Я был готов к неожиданностям, но ничто не могло подготовить меня к этому.

Кафе, где мы познакомились, оказывается, все это время было надо мной, на углу Юнион-стрит, и его подземный склад был связан туннелями с другими хранилищами под Маркет-стрит. Так много воспоминаний, целая другая жизнь, прожитая между этими стенами наверху: момент нашей встречи, вечер, когда я влюбился в тебя.

Я не хочу, чтобы ты видела, что я все еще тебя люблю, что я никогда и не переставал тебя любить. Не после твоей лжи.

Я слышу твое дыхание в динамике, тот самый звук, который я слышал в нашей постели все эти ночи, все эти годы, когда мы лежали рядом.

– Кейси? Ты должен отпустить их. Пожалуйста. Если не ради меня, то ради Хоуп. Это неправильно. Ты должен это понимать. Их смерть ничего тебе не вернет. Лишь заведет тебя дальше.

Я смотрю в камеру и представляю твои наполненные слезами голубые глаза, желая, чтобы и ты увидела мои. Я искренне верю в то, что собираюсь сейчас сказать тебе. В то, что я должен сделать.

– Как ты могла так поступить, Бет? Как ты могла заставить меня поверить, что ты умерла? Разве не было достаточно жестоко, что я потерял своего ребенка? Что ты отняла ее у меня и после смерти? Ты заставила меня поверить, что сожалеешь об этом решении так, что покончила с собой из чувства вины за то, что сделала с ней. А потом я вижу по камерам, как ты свободно разгуливаешь по городу. Ты забрала у меня все. У меня больше ничего не осталось, теперь у меня нечего отнимать.

– Это неправда. Мы можем все исправить. Еще есть время.

Я слышу надлом в твоем голосе и даже сейчас готов простить тебе все, что угодно. Даже теперь, когда я знаю, что эмоции, которые я слышу в твоих словах, предназначены для кого-то другого. Не для меня.

И все же я хочу, чтобы эта ложь длилась как можно дольше.

– Это все, что ты можешь мне сказать? Я видел тебя, Бет. Видел так много раз, но это всегда оказывалась не ты. Но в тот день, в тот самый день, ты была настоящей. Правда ведь, Робби? На том экране передо мной.

– Да, – только и произносит он.

Теперь Робби знает, что ты никогда не была настоящим призраком. Когда-то я считал тебя мертвой, тенью моего прошлого, которая будет вечно преследовать меня, но теперь все изменилось.

Теперь он знает, кто мой настоящий призрак. Та, о существовании которой он и не подозревал. Моя дочь. Моя Хоуп.

Хоуп, которая каким-то образом все еще продолжает существовать в телах других людей. Внутри тех, кто не заслуживает ее. Ее никто не заслуживает, потому что никто не может позаботиться о ней так, как это бы сделал я.

– Ты отняла ее у меня.

У тебя перехватывает дыхание.

– Она уже покинула нас, Кейси. Я просто хотела, чтобы она продолжила жить. И я бы знала, что где-то там, в мире, она все еще помогает жить другим.

Я упрямо мотаю головой:

– Нет, ты позволила им разрезать ее на части, как какой-то кусок мяса. Как животное. На запасные детали.

– Кейси, все было совсем не так. Каждый заслуживает второго шанса. Люди, находящиеся в этом подвале, заслуживают второго шанса.

Я смеюсь, и звук этого смеха громко и резко отражается от каменных стен.

– Значит, ты решила, что тоже заслуживаешь его? Шанса жить свободной от меня? Неужели жизнь со мной действительно была так плоха? Неужели я так плох?

Твой голос становится очень тихим.

– А почему ты не пришел за мной? Когда ты увидел меня в тот день на экране? Когда узнал, что я все еще жива?

– Почему? Потому что я хотел узнать, что произошло потом. С Хоуп. Я хотел прийти к тебе со всей этой информацией, со всем этим, – я оглядываю хранилище вокруг себя, – чтобы показать тебе, что ты натворила. Показать, что решение, которое ты приняла в отношении нашей дочери, было неправильным. Совсем неправильным. А потом я забрал бы у тебя все, что осталось. Все. Потому что именно так ты поступила со мной.

Между нами повисает тишина.

Я не отрываясь смотрю в камеру.

– Ты думаешь, что достойна шанса так же, как и они? Шанса, который уже был им предоставлен? Измены, пьянство… А ее сердце… – Я не могу заставить себя произнести это вслух.

Твой голос дрожит.

– Они все еще люди, Кейси. Такие же, как и все. Так же способные совершать ошибки, о которых будут потом сожалеть, так же подверженные порокам, как и любой другой человек. И я знаю, что ты тоже совершал ошибки. Мы оба совершали ужасные ошибки.

Смех, от которого я не могу удержаться, выходит жестоким.

– То есть ты сожалеешь о том, что сделала с нашей дочерью? Что сделала со мной?

В динамике раздается потрескивание, и твой голос становится глуше, когда ты снова заговариваешь.

– Я сожалею каждый божий день.

Я качаю головой:

– Это не ответ на мой вопрос. Как ты могла заставлять меня думать все эти годы, что ты мертва?

Ты всхлипываешь, не торопясь ответить, и молчание затягивается; я сомневаюсь, скажешь ли ты вообще что-нибудь еще, а потом ты наконец делаешь это:

– Я была в ужасе, Кейси. Долгое время. Я и до сих пор испытываю его. Я живу с этим страхом каждый день. Страхом увидеть тебя. Что ты узнаешь, что я жива. Что ты найдешь меня. Что ты можешь сделать мне. И что я снова все потеряю. – Теперь ты плачешь навзрыд. – Но даже в самых страшных своих опасениях я не могла представить себе такого. Ты только что сказал, что действительно собирался прийти за мной. Так что, получается, я была права, что боялась тебя. Ты нездоров, Кейси. Но в этом нет твоей вины. Ты заболел уже очень давно. Задолго до нашей встречи.

Я плачу вместе с тобой, слизывая слезы, стекающие по моему лицу, и чувствую, что тону в них.

– Как ты их отыскал, Кейси? Как это вообще было возможно?

Полагаю, что теперь мне нечего скрывать.

– Через службу поддержки семей доноров. Ты, наверное, даже и не вспомнишь это. Им передали данные Хоуп, наши данные. Я имею в виду, потом. С нами связались только один раз до того, как ты… – Я пытаюсь и не могу заставить себя сказать это вслух. – Через две недели после того, как они получили информацию, они прислали нам золотую булавку в форме сердца и сертификат с благодарностью за пожертвование.

– Я помню их.

– А через месяц пришло письмо о вкладе Хоуп. Общая информация, никаких подробностей. Год спустя пришла уже юбилейная открытка, как будто я должен был каким-то образом отпраздновать то, что произошло. То, чему поспособствовала ты.

– Кейси…

– Не надо. Ты спросила, вот я и рассказываю. – Я сжимаю пальцы, заставляя себя продолжать. – Тем не менее я нашел в этом утешение. Даже несмотря на то, что это были лишь телефонные звонки или электронные письма, мне казалось, что я каким-то образом наблюдаю за жизнью Хоуп. Однако мне всегда было интересно… И я…

– Что ты сделал?

– Я сказал, что хочу написать получателям. Всем. Я и вправду сделал это, но то, что я хотел сказать, то, что мне нужно было сказать… В общем, команда прочитала мои письма и удалила всю информацию, по которой меня можно было как-либо идентифицировать. Они сказали мне, что адресаты будут проинформированы о том, что я им написал, и мои письма будут пересланы, чтобы они смогли прочитать их, если захотят. Но никто из них так и не попытался связаться со мной в ответ. – Я отгоняю от себя мысли о словах Билла. – Между нами не завязалось никакой переписки, и я не мог узнать, кто они.

– Так как же тогда?

– На несколько лет я оставил эту мысль. Но потом я увидел тебя. Через камеру видеонаблюдения. И больше игнорировать это я уже не мог. Я поехал на юг, в службу поддержки. Сказал, что хочу поблагодарить сотрудницу их офиса, которая поддерживала со мной связь. Лично.

– И она встретилась с тобой?

– Да. Но я уже знал про нее все. Некоторое время, прежде чем прийти в офис, я наблюдал за ней. Ее сын был тяжело болен, и мальчику требовалась помощь куда быстрее, чем Национальная служба здравоохранения могла ее оказать. Когда я предложил ей денег на то, чтобы помощь стала частной, столько, сколько ей понадобится, и даже больше – даже с учетом того, что она потеряет работу, если это когда-нибудь всплывет, – что ж, в глобальном масштабе это выглядело не такой большой ценой.

– Она дала тебе имена получателей.

– Всех до единого. Их было несложно найти онлайн: в новостных статьях, на «Фейсбуке», да где угодно; все, что требовалось, – это имена. Когда я узнал, что все они в Абердине – один родился здесь, а остальные трое переехали сюда позже, и все по уважительным причинам, – мне показалось это шансом один на миллион. Один на миллион – и это был именно тот знак, который мне и требовался. Подтверждение того, что то, что я собирался сделать, должно было быть сделано.

– Боже, Кейси. А она знает?

– Кто? Женщина из соцслужбы? Думаю, будет справедливо заметить, что она должна была понять, что мне эта информация нужна была не просто так, но зачем именно, я, конечно, не сказал. Если она читает или смотрит новости, если она вообще помнит эти имена – а я думаю, эти имена и то, что она сделала, не дадут ей спать по ночам, – то скоро она точно все узнает.

Ты долго молчишь.

– Я ходила к твоему отцу.

Я резко вскидываю голову. Это еще одна вещь, которой я никак не мог ожидать.

– В тюрьму. После всего, что произошло, после того, как мы больше не были вместе, мне нужно было узнать, была ли я права насчет тебя. Знала ли я тебя вообще когда-нибудь.

Я качаю головой, не желая ничего о нем слышать. Не желая слышать, что он говорил. Для меня мой отец умер в тот же день, что и моя мать. И тут я понимаю, что даже он знал, что ты жива. Более того, он решил защитить тебя. Он не попытался связаться со мной, не попытался сказать мне правду.

– Он любил тебя так же сильно, как любила Хоуп. А она правда тебя любила, Кейси. Так сильно любила. Она видела в тебе только хорошее, здорового тебя.

Ты глотаешь слезы, с трудом переводя дыхание, пока говоришь. Так же, как говорил и мой отец в тот день в мясной лавке. Не желая верить, что внутри я отнюдь не хороший. Даже после того, в каком виде он меня обнаружил. В каком виде он обнаружил мою мать. Он все еще верил в меня, настолько сильно, что был готов взять вину на себя. Дать мне второй шанс на жизнь.

И я воспользовался этим шансом. Ухватился за него изо всех сил. Ради тебя. Тебя и Хоуп.

Но я не смог оставаться хорошим – ни с тобой, ни даже с Хоуп.

Я не смог позаботиться о вас. Точно так же, как и когда Хоуп дала шанс на жизнь другим, а они все равно подвели ее. Мой отец знал, что я потерпел неудачу. Он сам потерпел ее. Ведь ты захотела освободиться от меня.

– Кейси, пожалуйста, просто скажи нам, где ключи.

Ты умоляешь меня. Даруешь мне возможность исполнить твое желание, снова сделать тебя счастливой. И я почти поверил в эту чушь, если бы не знал все.

Но я знаю.

Я тру веревку на запястьях об острый выступ, невзирая на боль, – так быстро и так сильно, как только могу.

Я знаю, что если я позволю этому случиться, то ты будешь счастлива не со мной. И я даже знаю, кто будет счастлив вместо меня. Кто был этим счастливчиком до сих пор.

Вот почему я должен закончить свое дело. Вот почему я должен сыграть свою роль.

Я не спускаю глаз с камеры. Долгое время я сидел молча, отказываясь отвечать, пока вы с Робби пытались разговорить меня, как будто я снова вернулся в кабинет того психотерапевта.

Я не мигая смотрю в объектив, надеясь, что мои глаза прожигают ваши.

– Ты права. Теперь я это понимаю. Они всего лишь люди. Люди, как и я. Я совершил так много ошибок, как и они. И моя самая большая ошибка – это то, что я оставил Хоуп одну у того пруда, позволил ей упасть в него. – Я закрываю глаза, на этом месте не притворяясь.

Ты отвечаешь:

– Это был несчастный случай, Кейси. Я знаю, что это так. После всего того, что ты сделал, я все еще уверена, что в случае с Хоуп это была случайность. По крайней мере, в этом я не сомневаюсь. Ты так сильно ее любил. Так же, как и она тебя.

Я улыбаюсь сквозь слезы.

– Ты моя, а я твой.

– Да, Кейси. – Ты снова всхлипываешь. – Так и было. Ты был ее, а она твоя. Что бы ни случилось потом, это останется навсегда.

Я киваю. Снова возвращаясь к своей роли. К своему сценарию. И не верю ни единому твоему слову. Ты только что сказала мне самую жестокую ложь, которую только могла придумать. Я вижу тебя насквозь, Бет.

Но ты не понимаешь, в чем дело, поскольку не способна читать между строк. Без Хоуп у меня ничего не осталось. Ничего, кроме попытки исправить ту ошибку.

Для меня уже нет искупления. И для них тоже.

Но я не могу тебе этого объяснить. Не могу, а потому лгу, как и они.

– Я покажу тебе, где ключи, Бет, если ты меня выпустишь. Позволь мне освободить их. Пусть мой отец, ты и Хоуп увидят, что во мне еще осталось добро.

– Я хочу тебе верить, Кейси, очень хочу. Но…

Точно, совсем забыл о небольшой проблеме в лице Льюиса, висящего в соседнем помещении. Он – явное доказательство того, на что я способен. Причина, по которой вы с Робби держите меня связанным здесь, а не на том столе. Предполагаю, вы оба сосредоточены только на экране ноутбука и не смотрите ни на что вокруг, стараясь не замечать его, свисающего с крюка.

Вы с Робби не собираетесь отпускать меня, не собираетесь ничего исправлять. Если бы я отдал вам эти ключи, если бы я отпустил их на свободу, я позволил бы вам обоим тоже уйти… И остался бы здесь наедине со своей судьбой.

Думаю, копы будут в пути, как только вы все вдохнете первый глоток свежего воздуха. Там, наверху. Если они уже не едут сюда.

– Полагаю, вы уже позвонили в полицию?

– Нет. Нет, Кейси, – вмешивается Робби. – Я не хотел верить в то, что могу обнаружить здесь. И хотел доказать себе, что ошибаюсь. Хотел увидеть это сам, и Бет…

– Кейси, я так долго убегала, так долго пряталась, что наконец-то решила встретиться лицом к лицу со своим страхом. С тобой. Чтобы поговорить. Я сомневалась, что мне представится возможность, если здесь будет полиция. И мы все еще верим, что ты не причинишь нам вреда.

Я опускаю взгляд в пол, ощущая, как ослабевает веревка, стягивающая мои руки за спиной.

– Тогда пусть меня выпустит Бэтмен.

Я знаю, каких ужасов навидался Робби в своих документалках. А еще я знаю, что даже после того, как он увидел труп Льюиса, Робби продолжает видеть во мне своего напарника. Своего друга. Парня, который ежедневно смотрит в камеры, чтобы защищать людей на улицах города. Бок о бок с ним. Бет сама только что это сказала.

– Робби, ты можешь мне доверять. Можешь не развязывать меня, если не хочешь. Даже ноги. Вывези меня отсюда на стуле, если это необходимо. И я покажу, где лежит ключ. Просто позвольте мне быть рядом, когда освободите их. Позвольте мне стать частью этого.

Аудиоколонка выключается. Вы с Робби обдумываете мою просьбу. Обсуждаете всю ту чушь, которую я только что намолол, вероятно не видя иного выхода, если по-другому я не скажу вам, где ключи.

Веревка у меня за спиной ослабевает, разматывается, и мои пальцы хватают ее до того, как она упадет на пол. Чтобы вы с Робби не узнали, что я освободился, раньше времени. Я держу ее, надеясь, что ни один из ее перерезанных концов не торчит из-под стула.

Похоже, что так, и вы, судя по всему, поверили, что я хочу совершить благое дело, что я говорю правду, ведь Робби действительно открывает дверь, впрочем захватив с собой электрошокер. Он держит его перед своим мечущимся между страхом и доверием лицом.

Я не смотрю на него, мне слишком стыдно – или, по крайней мере, я пытаюсь создать такое впечатление.

– Выкати меня на стуле.

Я намотал веревку вокруг своих запястий насколько возможно правдоподобно, чтобы он ничего не заметил. Он подходит ко мне, обходит стул, и я затаиваю дыхание.

Динамик снова включается, и вот ты здесь, с нами.

– Я слежу за тобой, Кейси.

Очевидно, недостаточно внимательно. Мне интересно, что ты вообще собираешься сделать, сидя в другой комнате. У тебя нет той власти, которой обладаю я, когда делаю то же самое на поверхности.

Робби начинает толкать спинку стула одной рукой, потом вынужден опустить электрошокер вниз, чтобы ухватиться за него поудобнее, обеими руками, и все это время я сижу спокойно.

Он перемещает меня к дверному проему, немного не доходя до него, чтобы обойти стул и открыть дверь, – электрошокер так и болтается в его опущенной руке, – а затем возвращается за мою спину, чтобы выкатить меня в туннель, к моей диспетчерской. Туда, где висит на крюке Льюис, прикрытый покрывалом, и сидишь ты. Ты. Моя Бет. Точнее, больше не моя.

Я вглядываюсь в твои черты и почти протягиваю руку, чтобы коснуться твоего лица, но останавливаюсь в последний момент. Вспоминая свой план. Но отчаянно желая коснуться тебя. В самый последний раз.

Я сглатываю и заставляю себя не двигаться.

– Ключи вон там, – я киваю головой вправо, к полу. – Под вентиляционной решеткой.

Ты остаешься сидеть на месте, глядя, как я смотрю сквозь тебя. Заметно дрожа. Робби протискивается передо мной и проходит к решетке. Приседает на корточки, спиной ко мне. Его пальцы просовываются в отверстие под тяжелую металлическую перегородку, а потом он поднимает ее и ставит на пол сбоку от себя.

Я наконец встаю, бросая веревку, и ты издаешь нечеловеческий звук. Но я уже мысленно извиняюсь перед своим напарником и, резко рванув вперед, хватаю решетку, поднимаю ее высоко над головой – и все это еще до того, как Робби успевает выпрямиться, не говоря уже об обернуться, – и с силой опускаю ее ему на голову, сбивая Робби с ног.

Ты с ужасом взираешь на тело Робби, распростертое у моих ног.

– Боже, Кейси.

Но я смотрю только на тебя, с трудом веря в то, что ты так близко. Что ты реальна. Желая, чтобы мы вернулись назад во времени. К тому, как все было. До всего этого. До того, как мы потеряли Хоуп.

Ты так близко ко мне, что я мог бы протянуть руку и дотронуться до тебя. Мои пальцы дрожат от желания достичь тебя, обнять твое тело, но ты даже не смотришь на меня, не отрывая взгляда от Робби.

– Что ты наделал?

Я хочу, чтобы ты посмотрела на меня, мне нужно это. Я жажду заглянуть в глаза, которые наблюдали за мной в той, другой, жизни, те самые, которые каким-то образом смогли рассмотреть меня лучше, чем кто-либо другой.

– Кейси, мы должны помочь ему.

Я заставляю себя отвести взгляд от тебя и посмотреть на Робби, на его дергающуюся ногу.

– С ним все будет в порядке.

Ты наконец поднимаешь на меня глаза и, кажется, удивлена тем, что мне не все равно. Это ранит.

– Пожалуйста… Кейси, пожалуйста. Просто скажи мне, где ключи. Отпусти их. – Ты делаешь шаг ко мне. – Отпусти нас всех.

Даже сейчас ты не понимаешь, что я не могу этого сделать. Я ни за что не позволю Хоуп снова ускользнуть от меня. И я не позволю снова покинуть меня тебе, раз ты уже здесь. Я просто не могу смотреть, как ты уйдешь и продолжишь жить дальше. Я не хочу видеть тебя счастливой – знать, что ты можешь быть счастлива, – без меня и без Хоуп.

Ты всхлипываешь, пытаясь выровнять дыхание, вытираешь глаза. И я вижу тебя словно в тот первый вечер нашего знакомства, эту каплю, стекающую по твоей груди, только теперь эти капли – твои слезы.

– Пожалуйста, Кейси.

Ты смотришь на Робби; он начинает приходить в себя одновременно со мной, в тот самый момент, когда я бросаюсь к электрошокеру, чтобы снова его обезвредить.

И тогда ты набрасываешься на меня, воя. Толкая меня. От электрошокера, от Робби.

В сторону. Потом назад… дальше… дальше…

Твоя сила удивляет меня; я пытаюсь удержаться на ногах под натиском твоей ярости, твоего страха и всего остального, что бы там тебя ни подпитывало. Я пытаюсь найти опору, не желая причинять тебе боль; я никогда не хотел причинять тебе боль. Даже сейчас.

Мои глаза и рот широко раскрываются, когда я ощущаю укол чего-то острого между лопатками, и твои глаза распахиваются так же широко, ведь твои руки все еще отталкивают меня, не в силах остановиться…

Я чувствую жгучую боль… которая затем утихает, когда ты опускаешь руки и отступаешь назад.

И я остаюсь там. На крюке рядом с Льюисом. Как мама.

Ты падаешь на пол передо мной, словно поклоняясь мне, но я знаю, что это не так. Больше нет.

Ты плачешь, стенаешь и раскачиваешься взад-вперед, пока Робби ползет к тебе со струящейся по лицу кровью. Рядом с тобой он обмякает. Вы оба смотрите на меня, и по вашим лицам текут слезы.

Робби не переставая трясет головой.

– Прости, Кейси, прости…

«Прости». Все еще мой друг, несмотря ни на что.

Но я не сожалею, потому что он все же получил свой час славы.

Меня охватывает удивительное чувство умиротворения, пока я смотрю на вас двоих.

Пока я смотрю на тебя.

Вглубь твоих подернутых пеленой голубых глаз, в которых, я уверен, я все еще вижу проблеск того, что было когда-то между нами, пока свет в моих собственных глазах медленно угасает.

А потом я вижу ее. Мою Хоуп.

Стоящую прямо передо мной. Перед тобой и Робби. Снова целую.

И она шепчет мне:

– Ты мой.

Я улыбаюсь, и слезы перемешиваются с кровью на моих губах, стекая на красное пятно, расцветшее на моей груди.

– Я твой.

Она улыбается мне в ответ.

– Ты весь мой, папочка.

Я чувствую, как вместе с кровью из меня вытекает жизнь, и понимаю, что скоро ты и Робби достанете ключи из вентиляционной шахты. То, что я начал, не будет закончено.

Но по какой-то странной и неожиданной причине меня это устраивает. Я готов принять свою судьбу, даже зная, что ты спасешь отца своего нового ребенка. Что ты будешь счастлива и позволишь жить и другим.

Это буду не я. Не Хоуп.

Но Дэнни. И Шарлотта.

Твой новый муж и твоя новая дочка.

Твоя новая семья.

Ты взяла себе имя Либби.

И ты та женщина, которая целовалась с Дэнни на крыльце в тот день, когда я выдал себя за его таксиста. Женщина, которую видел Робби, когда следил за мной на твоей улице.

Либби, с которой он связался, когда поступило сообщение о пропаже Дэнни. Он позвонил тебе напрямую. Рассказал, что видел, – и ты уже знала, кто я; мое имя слетело с твоих губ еще до того, как Робби его произнес. А потом Робби привез тебя сюда, после того как выследил меня. Тебя, знающую все причины. Знающую, почему все должно было закончиться здесь.

Случилось бы что-нибудь из этого, если бы я так и не увидел тебя на экране камеры видеонаблюдения в тот день? Скорее всего, нет. Потому что именно увиденная картина, как ты везешь коляску, и запустила весь процесс. Столкновение с тобой. Тем фактом, что ты жива и создала себе новую жизнь. Что ты живешь ею с кем-то другим. Все это жестоко напомнило мне о потерянной жизни нашей дочери, обо всем, что потерял я сам, – ведь моя жизнь фактически закончилась одновременно с ее.

И для меня было непостижимо, что ты нашла способ двигаться дальше. И тогда я подумал обо всех остальных, кто смог двигаться дальше благодаря смерти нашей дочери; о тех людях, которым она помогла выжить. Мне нужно было убедиться, что ее дар, второй шанс на жизнь, не пропал понапрасну. И я нашел их.

Легкие, печень, почки.

Льюис, Джен, Билл.

Но я и ожидать не мог, что сердце нашей дочери будет биться в груди Дэнни, мужчины, с которым ты познакомилась на сайте «Поделись своими желаниями». Того, в которого ты все же влюбилась, как бы вы ни старались держаться друг от друга подальше. Что бы ни думали или ни говорили другие.

Ты хотела, нуждалась, по-своему, в том, чтобы Хоуп вернулась к тебе.

Как и я.

И она вернулась. Наша дочь. Каким-то непостижимым образом она сейчас здесь.

Рядом со мной. Ее ямочка на щеке, этот сладкий запах, обволакивающий меня.

Хоуп хватается за меня своими маленькими пальчиками, и я закрываю глаза. Моя рука треплет ее мягкую, теплую кожу.

И я шепчу:

– Я весь твой, детка.

Пока они шли через асфальтированную парковку к часовне, Бет крепко сжимала руку Дэнни. Она посмотрела вперед, на толпу, собравшуюся у церкви. На это черно-белое море. Она понимала, что если бы похороны проходили при других обстоятельствах, то по размерам оно скорее напоминало бы лужу.

Это были похороны Льюиса Тейлора. Человека, чья смерть никак не могла привлечь внимание стольких людей – пока не случилось непредвиденное.

Прошло уже две недели с тех пор, как они выбрались из-под улиц Абердина. Вырвались из этих катакомб на дневной свет. Их жизни изменились навсегда, и их отношение к этим жизням – вне зависимости от того, что теперь сулило им будущее, – обрело особую значимость.

Не вернулся только Льюис, и увидеть этот свет ему больше не было суждено.

Бет двинулась к толпе, внезапно вспомнив, когда была в этой часовне в последний раз. Она пришла сюда ради своей дочери, держа за руку Кейси, и демонстрация их единства в тот день была такой же хрупкой, как и жизнь Хоуп.

Кейси был единственным злодеем в этой истории. Сегодня, и во всех тех бесчисленных статьях, которые захлестнули новости на протяжении последних двух недель. Человек, за которого она когда-то вышла замуж, отец ее первого ребенка.

Бет почти не спала в первые дни после освобождения его заложников, чувствуя вину за то, что не сделала больше тогда, много лет назад. За то, что она не остановила Кейси, чтобы все не закончилось так, как закончилось. Боясь последствий этого происшествия. И в первую очередь она боялась, что из-за того, что сотворил ее муж, собственный отец Хоуп, память о ее дочери будет запятнана.

Но этого не произошло. Более того, вместо этого ее окружили заботой, и ей приходилось раз за разом отклонять просьбы об интервью, в которых она могла бы рассказать свою историю, дать представление о мышлении безумца. Но она знала, что в этом не было необходимости. Ничего бы не получилось. Ничего бы не изменилось.

То, что все они пережили – она, Дэнни, Джен, Билл, Льюис, Робби и их близкие, – этого было достаточно. Пусть все остальное останется ее тайной, которую она сохранит до тех пор, пока не пробьет ее собственный час. Она была должна хотя бы это своей погибшей дочери.

Бет подняла глаза и увидела, что катафалк и похоронная машина медленно остановились. Мать Льюиса и его брат с женой и дочерью вышли из машины под вспышки фотоаппаратов – репортеры совершенно не уважали их горе.

Некоторые представители прессы выражали сомнения, появится ли брат Льюиса на церемонии, станет ли он публично скорбеть о своем родственнике. Но Бет знала, что он придет. И что мать Льюиса тоже сожалела о том, что она могла бы изменить в своем прошлом.

Бет перевела взгляд на гроб из красного дерева за блестящим стеклом катафалка. Легкие ее дочери, которые Кейси извлек из Льюиса в том подземелье, вернули обратно в его тело, и ей было трудно смириться с тем, что часть ее дочери снова будет похоронена.

Она вытерла слезу и почувствовала, как Дэнни крепче сжал ее руку. Как и всегда. Вчера тоже, когда какая-то рыжеволосая женщина тихонько подошла к ней на улице и Бет на мгновение испугалась, что не все отнеслись к ней с пониманием. Но женщина протянула бледную, тонкую руку к ней и положила ее на предплечье Бет, а потом сказала:

– Мне очень жаль, что я беспокою вас в такое трудное время, но у меня просто не было выхода. Меня зовут Андреа Мосс. – Она посмотрела сначала на Бет, а потом на Дэнни, не решаясь продолжить. – Это была я. Я – та женщина, которая рассказала вашему мужу все о тех людях.

Бет почувствовала, как дрожит ее рука, увидела ее красные запавшие глаза. Она не знала, что ей ответить, и тогда взгляд женщины снова устремился на Бет, и она продолжила:

– Я никогда не прощу себе того, что сделала. Я… – Ее голос дрогнул. – Эти бедные люди. Вы. Ваша дочь. Я все рассказала своему руководству сама. И представителям власти тоже. Я обязательно заплачу за то, что сделала.

А потом она убрала руку с руки Бет.

Бет не смела шевельнуться. Она смотрела на эту женщину и ждала, когда ощутит хоть что-нибудь. Ярость; может быть, разочарование. Но вместо этого она почувствовала сострадание. В конце концов, Бет и сама оказалась в руках Кейси, как и все остальные в том подвале – до, во время и после их испытаний, а в каком-то смысле и до конца их жизней. Она знала, насколько убедительным он мог быть. Насколько настойчива была его хватка. Этот человек причинил столько вреда и боли, что уже никогда не отпустит их.

Но также Бет понимала и то, что значит испытывать сильную любовь к своему ребенку. Бояться его потерять. Для нее этот страх воплотился в жизнь.

Тогда Бет отпустила руку Дэнни и коснулась руки женщины.

– Прости себя, Андреа. Я простила. И, я знаю, моя дочь и все остальные тоже тебя простят. Тебе не за что расплачиваться. Это должен был сделать только Кейси, и он заплатил самую высокую цену, какую мог. – Потом Бет похлопала Андреа по руке: – Я обязательно поговорю с твоим руководством. Надеюсь, твоему сыну стало лучше.

Женщина открыла было рот, чтобы ответить, но потом закрыла его снова. Она отстранилась и тихо прошептала «спасибо», после чего Бет с Дэнни продолжили свой путь.

И теперь, вспоминая об этом, Бет сжала руку Дэнни в ответ.

– Я люблю тебя.

Он повернулся к ней и улыбнулся.

– И я тебя люблю, Либб… Бет.

Бет улыбнулась. Дэнни всегда знал ее настоящее имя, но понимал ее потребность скрывать его. А теперь ей больше не нужно было прятаться. Она была свободна. Конечно, Дэнни потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть к переменам, но ей было приятно слышать свое настоящее имя на его устах.

Она заметила впереди Джен, стоящую рядом со своим мужем, Томом. И Билла; его сын, Саймон, отряхивал что-то с плеча отцова пиджака.

– Ребята, подождите!

Бет обернулась. Это был Робби. Само собой, Робби тоже пришел.

Он был неотъемлемой частью этой истории, человеком, который знал другого Кейси. Хорошего. Кейси, которого знала когда-то и Бет. Оба они тайно цеплялись за это воспоминание, за ту часть Кейси, которую они любили, даже несмотря на реальность. На правду о нем.

Бет подумала о них всех. Теперь они были связаны этой правдой, а потому часто встречались и разговаривали по телефону с того дня. Им это было просто необходимо. Бет надеялась, что они продолжат общаться и впредь.

Ее сердце согрелось, когда она увидела, что руки Джен и Тома переплетены. Все секреты были раскрыты, и они были полны надежд на будущее. С момента той аварии, когда Дейзи сидела рядом с ней, Джен больше не притронулась к алкоголю. Это оказалось совсем нелегко, но она была полна решимости бросить пить – ради своей семьи. И ради Хоуп.

Билл тоже не стал скрывать своих тайн. Теперь его сын только и делал, что обнимал его. И благодаря поддержке Саймона и Келли отныне Билл находил время и для себя, стремясь стать тем человеком, которым он хотел быть, – тем, кем, как он знал, он мог быть для Триш. На данный момент его желанием стало, чтобы они прожили вместе как можно более насыщенную жизнь. Это был его способ выразить благодарность за дар, который преподнесла им Хоуп.

Бет взяла Джен под руку, и они все вместе прошли сквозь толпу, вошли в часовню и заняли свои места.

Один за другим. Плечом к плечу. Часть Хоуп присутствовала в каждом из них, а потому ее память и наследие были живы. И для них это останется неизменным навсегда.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Хогманай – шотландский праздник последнего дня в году. (Здесь и далее прим. переводчика.)

Гранитная миля – обывательское прозвище главной улицы города Абердина, Юнион-стрит, из-за того, что здания на ней построены из местного гранита.

Меркат-Кросс – старинный символ процветающего торгового города в Шотландии. Обычно устанавливался на рыночной площади как знак того, что городу дано разрешение сеньором или епископом на проведение регулярного рынка или ярмарки.

21 марта 2022 г. деятельность Facebook, принадлежащей компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.