Clare Pollard

THE MODERN FAIRIES

Copyright © Clare Pollard, 2024.

First published in the UK in 2024 by Fig Tree,

an imprint of Penguin Books Ltd.

All rights reserved.

© О. В. Полей, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

Во времена правления Людовика XIV (1643–1715) многие люди носили одинаковые имена, поэтому те имена, которые я использую постоянно, приведены здесь.

Мадам Мари-Катрин д’Онуа

Жюдит, ее мать

Николя, ее отец

Барон д’Онуа, ее муж (живет отдельно)

Шарль Бонафан, ее любовник (покойный)

Жюдит, дочь

Тереза, дочь

Франсуаза, дочь

Белль-Белль, мартышка

Мими, кормилица

Анна, кухарка

Берта, горничная

Шарль Перро

Мари Перро, его жена (покойная)

Шарль, сын

Пьер, сын

Мадам Мари-Жанна Леритье де Виллодон, она же Телесилла, кузина Перро

Мадам Анриетта-Жюли де Мюра

Граф де Мюра, ее муж

Мадам Анжелика Тике

Клод, ее муж

Мура, ее камердинер

Мадам Мяу, ее кошка

Шарль Бриу

Шарлотта-Роза Комон де Ла Форс, фрейлина дофины

Мария-Анна де Бурбон, она же принцесса де Конти, законная дочь Людовика и Атенаис

Аббат Шарль Котен

Шарль де Сент-Эвремон

Король Людовик XIV

Мадам де Монтеспан, она же Атенаис, официальная любовница короля

Мадам де Ментенон, новая любовница короля

Жан-Батист Кольбер, контролер общих финансов

Мария Анна Кристина Виктория Баварская, она же дофина

Фагон, врач

Ла Вуазен, гадалка

Габриэль Николя де Ла Рейни, начальник полиции

– Жил да был один всемогущий король. Некоторые даже говорили, что это был самый могущественный государь из всех живших когда-то на земле. Говорили еще – и, конечно, так оно и было, – что он умел быть справедливым в мирное время и наводить на всех ужас во время войны. Подданные были им премного довольны, зато враги трепетали от страха. И была у этого короля – ну конечно же – самая прекрасная и очаровательная жена, какую только можно себе вообразить, а их маленькая дочка была самой прелестной куколкой на свете. Словом, жилось им так хорошо, что лучше и не надо.

Так начал Шарль Перро свою сказку об Ослиной Шкуре. Следом за ним начнем и мы нашу историю.

Небольшая аудитория Перро, собравшаяся в салоне мадам д’Онуа, сидит нетерпеливо подавшись вперед – так всем хочется услышать, какая же неизбежная катастрофа разразится над этой безупречной семьей. Ибо энергия, которая лежит в основе любой сказки, – это энергия разрушения, стремления сжечь дотла то, что есть, ради того, что может произойти. На дворе поздняя осень, конец семнадцатого века, время правления Людовика XIV. Все эти люди собрались в прекрасно обставленной комнате на улице Сен-Бенуа в Париже, уютной и в то же время роскошной, отделанной тяжелой вышитой парчой кораллового цвета. Пламя свечей пляшет у самых дамских подолов.

Шарль Перро уже ранее был представлен многим из этого великосветского интеллектуального кружка, который регулярно собирается здесь, чтобы рассказывать истории, дошедшие до нас под названием «Сказки Матушки Гусыни», хотя некоторые знают их как сказки аиста или даже сказки Ослиной Шкуры. Или, быть может, вам они известны под более современным названием – волшебные сказки? Ну так этот термин придумал для них не кто иной, как мадам д’Онуа, и она же ввела их в моду.

Обычно Шарль без труда запоминает имена, но теперь, еще раз осмотревшись, понимает, что некоторые из них уже выскользнули из памяти. Вот его кузина, Мари-Жанна Леритье де Виллодон, – дама пылкая, однако при этом не чуждая некоторого ханжества. К ней он чувствует невольное расположение, хотя и с некоторой опаской поглядывает на ее ничем не примечательное лицо, слишком уж явно светящееся благими намерениями. Кузина-то и стала причиной, побудившей его войти в этот круг: ему почудилось, будто она и есть та единственная, кто способен развеять его тоску. Она попросила, чтобы Шарль называл ее Телесиллой: теперь стало модно иметь салонное имя, и она взяла себе такое – в честь греческой поэтессы, водившей когда-то женщин в бой. Шарль находит его забавным, однако из вежливости старается запомнить.

Оглядывая собравшихся, видит он среди них и одну из незаконнорожденных дочерей короля, принцессу де Конти, – она всегда сидит чуть развалясь, с легкой небрежностью богатой дамы, так что кажется, будто ноги у нее под юбками раздвинуты. Белокурая, с чистой кожей и твердо очерченным подбородком, она всегда ходит без парика, пудры и румян на лице. Привлекательна, но похожа скорее на молодого принца-щеголя, чем на принцессу. Лихо курит трубку.

Сразу узнает Шарль и богатую наследницу, мадам Анжелику Тике, – та восседает не в самой пристойной позе в мягком кресле слева. На ней розовое платье пастушки, найденное тут же, в салоне, в коробке с маскарадными костюмами (в нем она только что представляла сцену из другой сказки), и она все еще держит свой посох как скипетр. Анжелика Тике – женщина из тех, что выпирают из любого платья, невзирая на возраст. В уголках ее великолепного рта с гнилым передним зубом блестят кристаллики сахара. У нее есть белая кошка в украшенном драгоценными камнями ошейнике, которую она часто носит под мышкой.

Здесь же один из редких мужчин, допущенных в кружок, – аббат Котен, посредственный священнослужитель и писака, известный своими тяжеловесными сонетами. Рядом с ним сидит острая на язычок мадам Анриетта де Мюра, и ноздри ее тонкого носа так и раздуваются от одного присутствия аббата. Дальше хорошенькая, пухленькая Шарлотта-Роза Комон… де Ла что-то там… ах да, де Ла Форс – одетая по последней моде – фрейлина при дворе, насколько он помнит. Но остальные? Какие-то мелкие аристократы. Кто, например, тот высокий молодой человек с длинными ресницами?

Густой горячий шоколад подается в очень красивых фарфоровых чашках, покрытых бледно-зеленой глазурью. Дамы старательно проводят языком по зубам и верхней губе после каждого глотка, чтобы не осталось пятен.

Перро в этом салоне впервые и намерен очаровать его – он старается не только ради себя, но и ради кузины. История Ослиной Шкуры – Peau d’Ane – всегда восхищала его, еще с тех пор, как няня рассказывала ему эту сказку при свете тлеющих угольков очага. По мнению Шарля, уж он-то, один из сорока уважаемых членов Французской академии, совета по французскому языку, известного как les immortels[1], от известного девиза академии – «À l’immortalité» («К бессмертию»), знает, чем покорить небольшую образованную аудиторию вроде этой. История должна быть короткой и искриться, как бокал шампанского, который вы осушите раньше, чем заметите, что он у вас в руке.

Те, чьи восхищенные взгляды сейчас устремлены на Шарля, видят перед собой мужчину лет пятидесяти, в каштановом парике, придающем ему сходство с красивым спаниелем. О нем часто говорят, что весь Перро – это его лицо: открытое, с ясными глазами, искрящимися непроизвольной веселостью. Он из тех людей, наделенных неотразимым обаянием, кто обладает великим даром находить что-то интересное в ком угодно, от дофина до кухарки. Если вам случится привлечь его внимание на несколько ярких мгновений, это обычно означает, что за это время он успеет вам понравиться, – эффект, который он сам внутренне скромно признает.

– Только вообразите себе их роскошный дворец! – продолжает он. – Вельможи со всего мира съезжаются туда подивиться на картины Рубенса и Леонардо, статуи Бернини, роскошный зеркальный зал…

Это вызывает новые смешки: слушатели понимают, что Перро описывает не что иное, как Зеркальную галерею в великолепном дворце Людовика XIV в Версале, одно из чудес западного мира, – зал, который сам же Перро и обставил более чем тремя сотнями огромных зеркал. Это, пожалуй, самая известная комната во всей Франции, настоящая пещера Аладдина, полная всевозможных красот, любующихся на собственные бесконечные отражения в самом лестном освещении. Но одновременно Перро хочет также намекнуть и на то, что всем здесь наверняка известно: сам он после смерти Кольбера, верного друга, впал в немилость у Людовика XIV. Ему не хочется, чтобы кто-то чувствовал себя обязанным ходить вокруг него на цыпочках, когда речь заходит о Версале. В конце концов, у него есть пенсия, и он гордится тем, чего успел достичь. Нет ничего постыдного в том, чтобы расстаться с прошлым и жить дальше.

Перро старается не терять взгляд мадам д’Онуа: рассчитывает порадовать своим рассказом именно хозяйку салона в первую очередь. Он был весьма впечатлен ее недавним романом, произведшим в свете фурор: «История Ипполита, графа Дугласа» – и теперь хочет поближе узнать автора, хотя в ее взгляде есть что-то холодное и скользкое. На мгновение, пытаясь, и не без труда, нащупать какую-то опору, Перро представляет себе хрустальную башню и себя в виде странствующего рыцаря. Чувство для него не самое привычное. Он старается задать игривый тон, однако понимает, что столь легкомысленные разговоры о королях и дворцах для него внове и несколько обескураживают. Может, для того здесь и рассказывают истории о принцессах и феях? Чтобы под видом детских сказок протащить мимо цензоров мятежные идеи?

Однако любой устный рассказ – это своего рода импровизация, требующая определенной дерзости, и интуиция подсказывает Шарлю, что надо развивать сюжет дальше.

– Королевские конюшни могли похвалиться лошадьми всех мастей, – продолжает Перро. – Но что изумляло всех, кто входил в эти конюшни, хотя они едва ли осмеливались говорить об этом, – то, что самое почетное место там занимал безобразный осел с огромными ушами, заслуживший такую честь тем, что каждое утро из-под хвоста у него вместо навоза сыпались золотые монеты.

Смех. Такой смех вызвать ничего не стоит, Перро это понимает. В глазах кузины Телесиллы мелькает странная смесь противоположных чувств – Шарлю кажется, что она подавляет в себе скрытую неприязнь к подобному юмору, однако при этом отдает должное способности кузена очаровывать публику.

– Но вот Господь, который хранит нас от беспечности, чередуя добро со злом, послал королеве болезнь. Она бледнела и худела, в глазах у нее появился нездоровый блеск. Ни ученые врачи, ни шарлатаны ничего не могли поделать с ее лихорадкой. Наконец, с последним вздохом, королева сказала мужу: «Обещай мне, что женишься снова, только если найдешь женщину умнее и красивее меня». В своем тщеславии она была убеждена, что найти такую женщину будет невозможно и это предсмертное желание не позволит ее мужу вступить в новый брак. Мы должны признать, что умерла королева весьма довольной собой, не подозревая об ужасных последствиях своего поступка. «Конечно, любовь моя, все будет, как ты захочешь», – всхлипнул король, и она умерла у него на руках.

(В этот момент Шарль сглатывает слюну. Он не будет думать об этом сейчас, на публике. Не будет.)

– Несколько месяцев король был безутешен, но затем, поддавшись на уговоры придворных, что ему необходим наследник, решился жениться снова. Дело это было, однако же, нелегкое: он ведь намеревался сдержать свое обещание, а кто же мог сравниться с его королевой по уму и красоте? Только его дочь, которая с каждым днем все больше очаровывала его своей тонкой грацией и небесно-голубыми глазами. Только его дочь…

Эта мысль крутилась и крутилась у него в голове, и от нее все сжималось внутри. Она начала овладевать им. Только его дочь… Это была его жена в миниатюре, жена, которая вернулась к нему. Вот он, ответ. Только женившись на собственной дочери, он мог исполнить обет, данный умирающей жене! И вот однажды, когда принцесса играла у его ног, он сделал ей предложение. Она рассмеялась, как будто это была игра, но потом поняла, что он не играет.

– Не пугай меня, отец.

– Этого хотела твоя мать. Это ее предсмертное желание.

– Пожалуйста, не говори мне таких странных слов, – ответила принцесса и задрожала, словно над ней нависла тень.

Чрезвычайно встревоженная таким поворотом событий, она разыскала свою фею-крестную, которая жила в гроте из… – Перро окидывает взглядом комнату, богатые ткани кораллового цвета, мерцающие канделябры, и импровизирует: – Из кораллов и жемчуга.

Публика, в основном женская, одобрительно кивает, и светлые парики подпрыгивают в унисон, будто стая голубей, которой бросили горсть семян. Все, кажется, согласны, что грот из кораллов и жемчуга – то самое место, где могут обитать феи-крестные. Слышится хлюпанье, стук чашки, опускаемой на блюдце, ровное потрескивание огня. Камин излучает слишком много жара, поэтому лицо Перро золотисто поблескивает от пота, хотя, конечно, причиной тому отчасти и волнение. Часто, выступая на публике, он для успокоения нервов представляет, будто слушатели сидят перед ним голыми, но сейчас, когда здесь столько женщин, чувствует, что от этого его бросит в пот еще сильнее. Он снова открывает рот.

– «Я знаю, зачем ты здесь, – сказала фея-крестная. – У тебя тяжело на сердце. Но у нас, крестных, есть свои хитрости. Поверь, с тобой не случится ничего дурного, если только ты послушаешь моего совета. Скажи отцу, что сначала у тебя должно быть платье, в точности повторяющее цвет неба. Это будет невозможно сделать». И вот юная принцесса, вся дрожа, пришла к отцу. Но едва он услышал ее просьбу, как тут же позвал лучших портных и приказал им сшить платье цвета неба – сейчас же, или он их всех повесит. И на следующий день принцесса получила свое платье. Это было самое настоящее голубое небо – переменчивое, сияющее.

Тогда крестная дала новый совет: «Попроси у него платье, в точности повторяющее цвет луны. Вот это уж действительно невозможно!» Но, как вы понимаете, нет почти ничего невозможного, когда ты самый могущественный правитель, какого когда-либо знал мир. Король позвал вышивальщиц, пригрозил им, и через четыре дня платье цвета лунного света было готово, – когда оно висело в темном шкафу, то даже излучало призрачный свет.

«Хорошо, – сказала крестная, в этот раз с несколько более озабоченным видом. – Давай попробуем еще раз – платье, сияющее, как солнце! Что они могут с ним сделать – поджечь?» На этот раз король позвал ювелира и повелел соткать полотно из золота и драгоценных камней, предупредив, что, если он не выполнит приказа, ему отрубят голову. Через неделю ювелир принес готовое платье: его свет так слепил глаза, что на сетчатке каждого, кто его видел, оставались маленькие плавающие точечки.

Вот то, что нравится Перро в этой сказке, – ее узор. Ритм. Формы, которые принимают вещи. Он вообще любит все красивое и изысканное: фрески, гиацинты, часовщиков, марципаны, крылья бабочек, золотую посуду, фонтаны, хорошую обувь, соловьиное пение… Он эстет. Несмотря на все его разочарование в версальском дворе, он старается гордиться тем, что помог там создать, – цивилизацией.

Публика внимательно слушает – Шарль сумел покорить ее, – и он продолжает свой рассказ:

– Принцесса знала, что должна поблагодарить короля, но слова застряли у нее в горле. И вновь крестная мать шепнула ей на ухо совет: «Знаю! Попроси у него плащ из шкуры того самого осла из королевской конюшни. Он любит этого осла. Либо я очень сильно ошибаюсь, либо он не убьет его ни за что на свете».

Это была самая лучшая идея из всех, но крестная не понимала, что желание короля лечь в постель с собственной дочерью затмило для него сейчас все прочие соображения. Его снедало неутоленное желание – чувство, которого он, благодаря своему положению, никогда раньше не испытывал. Почти без промедления он выкрикнул приказ. Через несколько минут перед принцессой положили еще теплую шкуру королевского осла: окровавленную, с дурацкими ушами, торчащими зубами и полными слез глазами. «Довольно, дитя, – сказал король. – Завтра мы поженимся».

Теперь и принцесса, и ее крестная испугались по-настоящему. Крестная решила, что единственный выход для девушки – бежать, переодевшись в ослиную шкуру. Она сложила в сундук одежду принцессы, пудру, зеркальце и украшения и дала ей волшебную палочку, велев коснуться ею земли, когда захочет, чтобы сундук появился перед ней. Но дальше уж девушке предстояло справляться самой. И вот в то утро, когда должна была состояться ее свадьба с отцом, принцесса пропала.

Как только Перро произносит это, он вдруг чувствует холодок. И понимает, что не в силах поднять глаза на мадам д’Онуа: он ведь знает (и надо же было ему, глупцу, выбрать именно эту сказку для своего дебюта!), что эта история отчасти о ней. Теперь он вспоминает, как шушукались в залах Версаля, когда она вновь появилась в городе несколько лет назад и открыла салон.

Ходили слухи, что отец мадам д’Онуа выдал ее замуж за барона д’Онуа еще совсем девочкой – из финансовых соображений. Барон, конечно, не был настоящим бароном, а просто пьяницей-развратником, купившим дворянский титул. А потом, после многолетних слухов о том, что он дурно обращается со своей молодой женой и подвергает ее всевозможным унижениям (и после того, как она, бедняжка, потеряла двух из трех своих детей), он был заключен в Бастилию за измену, поскольку во всеуслышанье выразил недовольство королевской налоговой системой.

Но затем – такой вот неожиданный сюжетный поворот – барона освободили. По слухам, на него возвели напраслину и он сумел в конце концов доказать свою невиновность. Все это было заговором мадам д’Онуа, ее матери и двух мужчин (очевидно, их любовников), чтобы упрятать барона в тюрьму по ложному обвинению! Двое мужчин были обезглавлены, а сама мадам д’Онуа заключена в башне вместе с новорожденным третьим ребенком, но сумела выбраться через окно.

Уж не бежала ли и мадам д’Онуа, переодевшись в ослиную шкуру? И тот же вопрос, над которым ломали головы при дворе, разумеется, всплывает сейчас в уме Перро: как же так вышло, что теперь, через столько лет, ей позволено сидеть здесь, в Париже, в самом сердце этого салона?

Вы должны меня простить: это была большая ошибка – не начать этот рассказ с самого начала, то есть прямо с рождения. Сказки рассказывают нам о людях и характерах – об их развитии, обстоятельствах, о сложной сети взаимоотношений, об их поступках и следствиях этих поступков, о том, как им улыбалась или не улыбалась удача, – и истинное начало для любого персонажа – рождение, как его истинный конец – смерть. О, если вы предпочитаете встретиться со смертью попозже, мы можем не заканчивать ею сказку, но должны же, по крайней мере, признать, как взрослые люди, что такой конец – тоже своего рода поворотный момент. А эта сказка, должна вас предупредить, предназначена именно для взрослых.

Итак, начнем с самого рождения. В эти времена роды зачастую протекают трудно, и многие женщины умирают. Некоторые из них слишком юны: их выдали замуж лет двенадцати-тринадцати; некоторым уже под пятьдесят, и они вынашивают больного четырнадцатого ребенка; некоторым просто не повезло. Часто они умирают от кровотечения – жизнь изливается из них, собираясь лужицей, пока крови не останется так мало, что она уже не может заставить сердце биться, – или от инфекции, или от рук врачей, которые и знают-то всего ничего, но платят им хорошо, в основном за то, чтобы они успокаивали других мужчин, заверяя, что ничего больше сделать было нельзя, – а это делает появление в вашем доме фигур в черных мантиях весьма опасным.

Но вот мадам д’Онуа, которая родилась, конечно, никакой не мадам (не абсурдно ли звучат титулы применительно к таким крошечным, почти незрячим, непрерывно испражняющимся созданиям, как человеческие детеныши?), а всего лишь маленькой Мари-Катрин, мало-помалу выползает из материнской утробы на кровать в Нормандии в 1652 году. Ее темно-синяя головка покрыта слизью, алые лепестки один за другим падают на простыни из разорванной промежности, тошнотворные вопли матери заглушают и звон колоколов средневековой церкви, и шум бурной реки, и шелест дрожащих на ветру яблонь.

Мари – первый ребенок Николя и Жюдит, и роды были долгими и тяжелыми: молодое тело матери еще не размягчилось от времени. Для Жюдит, женщины честолюбивой, любящей политику, флирт, иностранные языки и оперу, это худший день в ее жизни – несправедливое наказание, которое на долгие месяцы сделает ее капризной и угрюмой, – однако дело, к счастью, обошлось без осложнений, и врачи не ходят в дом со своими грязными инструментами и банками с пиявками. Николя объявляют, что у него родилась девочка, и он бьет ногой по умывальнику, проклиная судьбу, как водится.

Жюдит вовсе не намерена кормить дочь грудью – в самой этой идее ей видится что-то до отвращения животное, коровье, – поэтому, как принято в те времена, ребенка тут же передают на руки кормилице, Мими (ее собственный сын, на счастье четы д’Онуа, родился мертвым). Мари слепо тянется к сморщенному, розово-коричневому соску, чтобы выжать из него жемчужину сладкого человеческого молока. «Хорошая девочка, – ласково воркует Мими. Нежные воспоминания теснятся у нее в голове, набухают влагой в груди и в глазах. Мими кажется настоящим платоническим идеалом кормилицы: неторопливая, тяжеловесная, мягкая. – Ах! Какая хорошая девочка!»

Мари растет, оставаясь все такой же хорошей девочкой. Например, она знает, что от отца нужно держаться подальше, когда он выпьет красного вина: оно распаляет в нем вечную жалость к себе (помимо прочих его многочисленных бед, он никудышный игрок на бильярде и страдает от тяжелых приступов подагры: в его суставах скапливаются крошечные кристаллики), и тогда в дочери ему вдруг видится маленькое, звонкое, как колокольчик, memento mori, скелет в детском платьице, который пришел, чтобы подвести его за руку к пропасти. Мари знает, когда нужно ласково погладить плачущую мать по спине и сказать: «Ну будет, будет», а еще никогда не приставать к ней с игрушками и не утомлять ее вопросами – поскольку Жюдит убеждена, что для умной женщины нет ничего более скучного, чем ее собственный ребенок.

Мими, кормилица, оказывается спасением для малышки. Теплая, от природы наделенная даром материнства, она то щекочет котенку животик, позволяя ему покусывать ей костяшки пальцев, то оттирает слюной пятнышки на щеках Мари, то подолгу возится с ее прической. Порой ее объятия вызывают у Мари что-то вроде клаустрофобии, но это лучше, чем нервная отстраненность матери. Мими называет Мари «ma puce» – «моя блошка», «mon coco» – «мое яичко», или «ma petite crotte» – «моя маленькая какашка».

Вечером у очага, расчесывая Мари локоны, Мими рассказывает ей народные сказки: например, про Мальчика-с-пальчика – нежного, тихого мальчугана, от рождения крошечного, не выше большого пальца, которого все считали дурачком. Рассказывает о страшном голоде, когда отец и мать Мальчика-с-пальчика решили, что не могут смотреть, как их дети будут умирать от голода, а потому оставили их в лесу. О том, как Мальчик-с-пальчик в первый раз оставил за собой след из камешков и нашел по ним дорогу обратно, а потом, когда родители снова хотели его бросить, рассыпал хлебные крошки, которые склевывали птицы. «В лесу, – строгим шепотом рассказывает Мими, – кишмя кишат волки и людоеды, а уж они-то сразу учуют запах детского мясца!» Тут она делает вид, что кусает пальчики на ногах Мари, и обе хихикают. Это уютное чувство.

Только Мими ведь девочке не родная – за объятия ей платят звонкой монетой. И вот однажды Николя решает избавиться от Мими, а Мари отправить в монастырскую школу. Услышав эту чудовищную новость, Мари у себя в комнате на чердаке сжимается в плотный дрожащий комочек, словно орех в скорлупке, и ждет, когда свирепые взрослые голоса перестанут кричать внизу. Мими взбешена, и изо рта у нее льется, как из ночного горшка. «Так вот моя награда за все, что я сделала для вас? Чем моя семья теперь кормиться будет, жопа ты самовлюбленная, плакса спесивая?» Мими даже не приходит поцеловать Мари на прощание.

Монастырь – обычное средство воспитания девочек в то время, а также еще один урок для Мари, что ее истинный долг в этой жизни – быть хорошей девочкой. Она не должна скучать ни по дому, ни по Мими, ни по своей кошке. Не должна тосковать. Не должна ждать, что кто-то снова погладит ее по голове или пощекочет ей пятки. Вместо этого – французский, латынь и математика да еще обязанность выметать золу в грубом платье. Мари часами выстаивает на коленях в холодной часовне, снова и снова стараясь вымолить прощение за то, что родилась такой испорченной до мозга костей. В какой-то степени она, в свои юные годы, сама в это верит и даже замечает, что получает некое удовольствие от самоистязания: холодного душа, скудной еды, обвинения себя в самых отвратительных грехах, сведения своих потребностей почти к нулю – до тех пор, пока не почувствует себя чистой и легкой. Она обнаруживает в себе талант самоконтроля. Даже строгая сестра Рут иногда говорит: «Ты, по крайней мере, хорошая девочка, Мари», – и это делает ее счастливой. Вскоре она приобретает репутацию необычайно тихой и послушной и лишь изредка поражает других девочек вспышками внезапной мудрости или остроты, проявлениями проницательного ума, который обычно тщательно скрывает даже от себя самой.

Иногда по ночам девочки рассказывают друг другу сказки Матушки Гусыни. Мари убеждена, что это запрещено, хотя такой запрет никогда не проговаривался явно; но слишком уж эти сказки грубые, языческие, слишком острое наслаждение их слушать, – не может быть, чтобы это было богоугодно! Некоторые сказки Мари помнит по рассказам Мими, но девочки пересказывают их плохо, пропуская важные сюжетные повороты. И все-таки она любит их слушать, упиваясь тайным сладким знанием, что сама могла бы рассказать лучше, и в темноте рассказывает снова и снова у себя в голове, украшая все новыми деталями, купаясь во всех этих несчастьях, драгоценностях и поцелуях, а потом чувствует себя чудовищем – эти истории словно распирают ее изнутри, и она молит Бога, от которого не укроется даже самая крохотная мысль, промелькнувшая в ее головке, об отпущении грехов.

Скоро – на удивление скоро – приходит ее тринадцатый день рождения, хотя в монастыре такое не празднуют. После молитвы она бежит из одного здания в другое под дождем, и тут чья-то рука ложится ей на плечо. Это отец – озабоченный, нервный, с парика его, раздувшегося, как жаба, капает вода. Отец молча протягивает Мари розу, сорванную в монастырском саду, с лепестками теплого белого оттенка, слегка побуревшими по краям, и это один из самых невероятных моментов в ее жизни – влажный шепот, тяжелый запах, лицо отца, настолько неуместное здесь, что Мари не сразу вспоминает его имя. Отец. Mon père.

– Я вспомнил, – настойчиво говорит он. – Уже пора. Ты должна ехать со мной.

Но… Пора – для чего? Мари-Катрин чувствует, как ее подхватывает не то река, не то сюжет сказки, не то воля Божья и тянет за собой. Она старается не думать ни о чем, а кучер уже начинает собирать ее вещи – очевидно, им предстоит отправиться в путь немедленно.

– А мама знает, что ты меня увозишь?

– Мы с ней обо всем договорились.

– А сестры?

– Скоро узнают.

– А куда ты меня везешь?

– Скоро увидишь. В одно чудное местечко.

– Праздновать мой день рождения? – спрашивает она с надеждой.

– Нет… Не только.

Уже сидя в карете, она все еще держит в руке розу – осторожно, чтобы не зацепить шипами платье, утыкается в нее носом, закрывает глаза и пытается раствориться в сладком аромате. Единственный крошечный добрый жест отца. Но дождь стучит по крыше, и мокрые, раскисшие дороги становятся все темнее и ухабистее. Деревья изгибаются, будто человеческие руки. Лошадиные копыта стучат в унисон с учащенно бьющимся сердцем. Кажется, что они выстукивают: «Бойся, бойся, бойся!»

Наступает вечер. Отец, у которого всегда был тихий, вкрадчивый голос, целый час молчит, будто понимает, что этим поступком разрывает что-то между ними. Он сидит, сгорбившись от стыда, бок о бок со своей странно искривленной тенью, закрыв лицо руками, словно человек, который проиграл большие деньги, сделав одну-единственную ставку.

– Так будет лучше, – говорит он наконец, когда они подъезжают к сверкающему огнями зданию. Глаза у него пугающе влажные. – Монастырь – это не настоящая жизнь, сама понимаешь. А деньги есть деньги, так что… Это был тяжелый год даже для знати, твоей матери пришлось расстаться с некоторыми из своих драгоценностей. Нельзя упускать такую возможность. Выше нос, цветочек.

– Но сестра Рут? Что она подумает, когда увидит, что меня нет? – спрашивает Мари. Мысль, что она может прогневать сестру Рут, приводит ее в ужас. Мысль о том, что она плохая девочка в этой сказке.

– Да не все ли равно?

– Она сочтет меня вероотступницей!

– Не глупи, дитя. Один Бог нам судья.

Когда они подъезжают к дому герцога Вандома, отец в последний раз быстро целует ее в волосы и вдыхает их запах, словно нюхает бутон, а затем ведет ее по широким мраморным ступеням, через позолоченный порог, через длинный коридор в большой шумный зал – сотни свечей, музыка, громкие пьяные голоса, – где и представляет будущему мужу.

Барон д’Онуа не так давно купил свой титул у друга-герцога. Во время редких отлучек герцога он здесь как дома – словно в некотором роде его правая рука и заправляет в эти дни всеми делами. Первое, что видит Мари, когда поднимает на него глаза, – его зубы, длинные, желтые, все в слюне, торчащие из седой бороды.

– А, так это ты будешь моей маленькой женушкой, – говорит барон д’Онуа мягким, чувственным голосом, кладя карты на стол. – Добро пожаловать!

Он раскидывает руки, словно показывая товар лицом, так что в центре оказывается область паха. Он огромного роста, крепко сбитый, жесты у него широкие, как у какого-нибудь барона из пьесы. Постепенно Мари начинает различать и другие черты: волосы, посыпанные рисовой пудрой, тонкий нос, морщины у глаз, похожие на птичьи лапки, мушки, скрывающие следы оспы по всей коже.

– Милая Мари-Катрин. Mon poussin[2]. Приятно познакомиться, можешь называть меня Франсуа.

Схватив ее за руку, он проводит по ней влажными зубами, словно пробуя кожу на вкус. Смеющиеся придворные. Сто тысяч языков пламени. Ее тоненькие пальчики в его лапище…

И потом они живут долго и счастливо.

По крайней мере, так сказали бы те, чьи интересы – политические и финансовые – обеспечиваются юными девушками, выгодно пристроенными замуж, а о том, что будет дальше, они предпочитают не задумываться. Собственно, и сама Мари потом с трудом припоминает следующие несколько лет своей жизни, детали которой она загоняет так глубоко внутрь, что почти начинает казаться, будто ничего этого никогда и не было. Только иногда, когда она видит ярко-красные ягоды на снегу или девушку с губами, похожими на кровавое пятно, и кожей бледной, как простыня, на нее накатывает странное головокружение, будто она стоит на самом краю земли и вот-вот сорвется в пропасть.

Спустя годы она будет стараться не вспоминать толстый, плотоядный пенис барона. Его влажный рот, хрипло выдавливающий ей в волосы: «Теперь ты моя», когда барон насилует ее. Чувство, будто ей разбивают что-то внутри, и осколки битого стекла впиваются в самые чувствительные места.

Или первые месячные, это проклятие, которого она даже не понимает, просто сидит в изящном позолоченном кресле с кремовой обивкой и, холодея от стыда и ужаса, видит, как по юбке расползается красное пятно. Видит ухмылку барона, когда он наконец замечает это. То, как он облизывает губы и говорит: «О, вкусненькое», а его кузены смеются.

Она не хочет думать о красной кровати, где она молила о пощаде, терзаемая чудовищной пыткой, как какая-нибудь изменница. О ребенке, который наконец, слава богу, вытолкнулся из нее и завопил. О ее маленьком ягненочке. Или о том, как нашла его мертвым в кроватке – словно куклу, из компании которых она выросла. Ледяного на ощупь, серого, как несвежий снег. Как она выла и колотилась головой о стену, будто хотела ее пробить.

Беляночка и Розочка, Беляночка и Розочка…

Но есть сказки. Мари начинает понимать, что мир утратил чувствительность, усыпленный сказками. Все ходят на заплетающихся ногах, пьяные от этих сказок, не желая видеть правду. Сказки о том, что браки заключаются на небесах. Что кровотечение из промежности делает тебя женщиной. Что муж не может изнасиловать жену. Что свадьба – это и есть счастливый конец. Сказки о том, что барон лучше, чем слуга. О том, что умирающего младенца призывает к себе небесный Создатель. О том, что хорошие девочки получают награду. Сказки, сквозь которые истинный облик мира проступает смутно, словно через витражи.

Ну что ж, она тоже может рассказывать сказки. Пусть ее, Мари, никто не любит, зато она умная и смелая – она напишет свою сказку, где будет главной героиней, а все нестерпимое просто вычеркнет. В долгие, пустые дни, пока барон пьянствует с друзьями, она ищет убежища в книгах: много читает из библиотек герцога, занимается самообразованием. И каждый день пишет письма родителям о своей прекрасной новой жизни мадам д’Онуа – пробует свой новый, отшлифованный литературный голос, – но они почти никогда не отвечают, и Мари начинает заполнять эти часы сочинением сказок. Сказок Матушки Гусыни. Перо – настоящая волшебная палочка: стоит только нажать, и появится дверь.

Вот она, эта книга, которую она начала писать вскоре после замужества. На первой странице выведено очень аккуратным почерком:

Боже мой, ну и зубки же она показывает, когда берется за перо! А ниже – коротенькая сказка. Мари назвала ее «Хорошая девочка»:

– Принцесса между тем… – говорит Шарль Перро, теперь уже торопливо: ему хочется покончить с этим, он чувствует, как после упоминания о побеге Ослиной Шкуры в комнате воцарилось мрачное молчание, и пытается понять, не глядя на мадам д’Онуа, ощетинилась ли она, сидит ли со слезами на глазах или хмурится. Догадаться об этом нелегко, однако Шарль видит, что принцесса де Конти выжидательно приподняла светлую бровь, поднося к губам трубку и глубоко затягиваясь. – Принцесса странствовала много дней и ночей подряд, пока не почувствовала, что умирает от голода и ноги у нее все в крови. Наконец она пришла на какую-то ферму в чужом королевстве – там искали какую-нибудь убогую, которая согласилась бы мыть посуду и чистить свиной хлев.

По воскресеньям Ослиная Шкура получала час отдыха и уходила к себе в комнату, чтобы помыться. Потом стучала палочкой об пол, открывала сундук и примеряла перед зеркалом какое-нибудь из своих бесподобных платьев. Хотя платья и напоминали ей об отце, все же изредка ей выпадало мгновение счастья или, вернее, гордости, когда она видела себя снова юной, – отчего же нет? Ей нужно было это украденное мгновение. И так уж случилось, что принц, возвращаясь с охоты, часто останавливался на той ферме. Однажды, заблудившись во дворе, он оказался у двери крошечной комнатушки Ослиной Шкуры и совершенно случайно заглянул к замочную скважину.

Высокий молодой человек хихикает – будто вода журчит в декоративном фонтанчике. Мадам Анжелика Тике, дама, коллекционирующая хорошеньких мальчиков и, возможно, включившая в коллекцию и этого, ласково улыбается, а затем осушает чашку с горячим шоколадом. Напряженность в комнате спадает.

– Было воскресенье, – продолжает Перро, подпуская в голос огонька, – и Ослиная Шкура как раз надевала платье, расшитое драгоценностями, – то, что сверкало ярко, как солнце. Принц едва не упал в обморок от ее красоты. Трижды он поднимал руку, чтобы постучать в дверь, но что-то останавливало его.

– Уж не стыд ли? – довольно громко шепчет Анриетта принцессе де Конти, и глаза у той смеются в ответ.

В ту ночь, вернувшись во дворец своего отца, принц был молчалив, задумчив и ничего не ел. На другой день он погрузился в черную меланхолию. Когда его спрашивали, что случилось, он начинал рассказывать что-то странное о прекрасной деве, живущей в нищете, но при этих словах на ум приходила разве что Ослиная Шкура – самое омерзительное создание, какое только получится сыскать, а уж она-то, как с усмешкой говорили все вокруг, едва ли могла стать предметом любви – скорее уж верным лекарством от нее! Однако, когда королева-мать спросила принца, чем ему помочь, тот пробормотал что-то о том, чтобы Ослиная Шкура испекла ему пирог.

«Да боже сохрани, – сказал один из придворных. – Ослиная Шкура – это же оборванная служанка-замарашка!»

«Неважно, – с каменным лицом ответила королева. – Делайте все, что он скажет».

Тогда Ослиная Шкура взяла немного муки, которую смолола как можно тоньше, сахар, масло и свежие яйца, заперлась в своей комнате и начала готовить пирог. Для такого важного дела она вымыла лицо и руки и надела платье цвета луны. И тут-то, как гласит история, в спешке Ослиная Шкура уронила в тесто кольцо. Если знать, чем закончится эта сказка, то почему бы не предположить, что проделала она это нарочно, но кто же скажет наверняка?

Каковы бы ни были намерения девушки, голодный принц нашел пирог таким вкусным, что чуть не проглотил кольцо. Но потом все же заметил его и спрятал под подушку. С каждым днем здоровье принца становилось все хуже, пока наконец врачи, отчаявшись его излечить, не пришли к мрачному выводу, что он болен от любви. Надо сказать, брак, что бы там ни говорили против него, – прекрасное средство от любовного недуга…

В награду Перро получает взрыв смеха. Он чувствует облегчение: да, очевидно, ему удалось сгладить неловкость, и он знает, как любят в салонах подобные циничные, легкомысленные шутки, хотя сам так вовсе не думает. Он искренне любил свою жену. Каждый день просыпался, видел ее голову рядом на подушке, ее теплое лицо, помятое со сна, и счастье оттого, что она есть на свете и что принадлежит ему, согревало его. А теперь он просыпается и каждый день заново вспоминает, что ее больше нет, – легкий удар, ложка горечи, – и ее лицо на подушке теперь вспоминается ему искаженным и влажно блестящим от страха, а сам он – Орфей, который смотрит, как это лицо с криком уплывает от него в бесконечную тьму… Нет, нет! Он не будет думать об этом.

Ему вдруг делается больно при мысли, что эта легкомысленная компания может решить, будто он цинично смотрит на брак или уже разлюбил свою жену. Кажется, он снова совершил какое-то маленькое предательство? Каждый день, прожитый без нее, когда он рассеянно смакует кусочек сыра, напевает какую-нибудь мелодию или шутит, – все это похоже на маленькое предательство. Так и есть. И, вероятно, пережитое горе погубило его: он утратил живость, оптимизм, которые, как он знает, во многом составляли его привлекательность для Версаля, где все должны верить, что всё в этой жизни к лучшему, и только к лучшему…

На чем же он остановился?

– И тогда было решено, что принц должен жениться, – продолжает Перро, понимая, что слишком замешкался и минутный упадок духа погасил эффект от его остроты. Однако он продолжает – в том-то и прелесть старых сказок, которые все знают наизусть; они слетают с языка почти бездумно: – «Но с одним условием, – сказал принц. – Я женюсь только на той, которой придется впору это кольцо». Это необычное требование удивило короля и королеву, но кто же осмелится возразить любимому сыну, когда жизнь в нем угасает?

Начались поиски девушки, которая сможет надеть это кольцо на палец. По всей стране прошел слух: чтобы заполучить принца в мужья, нужно иметь очень изящные пальчики. Вскоре шарлатаны стали торговать секретными, запатентованными способами сделать их тонкими: обрезать кусочек, снять кожу, как кожуру с репки, намазать специальной жгучей жидкостью…

Наконец испытания начались – сначала для принцесс, маркиз и герцогинь, однако их пальцы, хоть и были от природы тоненькими, оказались все же толстоваты. За ними последовали графини, баронессы и прочая разномастная знать.

Затем перешли к девушкам-работницам. С мрачной решимостью при дворе перебрали всех служанок, кухарок, рабынь и, наконец, птичниц с их красными, перепачканными руками. Надеть крошечное колечко на их толстые пальцы было все равно что продеть веревку в игольное ушко. Все было тщетно. Наконец испытания были закончены – не осталось никого, кроме Ослиной Шкуры, сидевшей на фермерской кухне, в самом дальнем уголке. Но кому пришло бы в голову, что она может стать королевой?

«Но отчего же? – пробормотал принц из последних сил. – Пожалуйста, попросите Ослиную Шкуру прийти сюда». Кто-то засмеялся, другие стали возражать – нельзя же приводить это жуткое, вонючее страшилище в такую великолепную комнату! Но когда девушка протянула из-под ослиной шкуры маленькую ручку, белую, словно костяной фарфор, и кольцо точнехонько село ей на палец, все были поражены. Принц и принцесса поцеловались, и это был поцелуй истинной любви.

Ослиную Шкуру хотели было сразу же отвести к королю, но она попросила позволения переодеться. По правде говоря, эта просьба вызвала некоторое удивление, но, когда она появилась во дворце в своем прекрасном платье цвета летнего неба, все увидели, что глаза у нее голубые, как небо, а талия такая тоненькая, что ее можно обхватить пальцами одной ладони. Даже придворные дамы утратили рядом с ней все свое очарование. Король не мог не оценить будущую невестку, а уж королева была вне себя от радости. Сам же принц был едва в силах вынести такое огромное счастье.

Тут же начались приготовления к свадьбе. Были приглашены короли всех окрестных стран, даже восточные правители, с грозным видом восседавшие на своих огромных неповоротливых слонах. И тут появился он – отец невесты. Он узнал свою дочь и стал просить у нее прощения. «Как милостив Господь, – сказал он, – который позволил мне снова увидеть тебя!» Плача от радости, он нежно обнял ее. Все были счастливы за него, и будущий муж принцессы пришел в восторг, когда узнал, что его тесть – могущественный король.

При этих словах Анриетта де Мюра захихикала, разрушив чары сказки.

– Пришел в восторг! Я прошу прощения, но еще бы ему не быть в восторге! Месье, ваш принц – просто ублюдок. Бесхребетный мерзавец. Я хочу сказать – вся эта история с тортом и кольцом была совершенно излишней. Ему следовало всего лишь постучать в ее дверь! Зачем все так усложнять? А теперь он радуется, что у его извращенного тестя большие связи? Выходит, мораль вашей сказки в том, что мужчины – малодушные говнюки?

Анриетта всегда говорит так пугающе быстро, словно ее несет поток мыслей, и она сама не знает, на какой берег они ее выкинут.

– Не вполне, – добродушно усмехается Перро.

– Следите, пожалуйста, за своим язычком, мадам де Мюра! – говорит аббат. Он знаток всех мертвых языков – латыни, греческого, иврита и сирийского, – и ему часто кажется, что любая фраза, произнесенная теплыми дышащими устами дамы, оскорбляет его нежные чувства. К тому же он большой любитель эвфемизмов – акт физической любви он со скованной, отстраненной ухмылкой называет «хрустом яблока», а проституток – «уличными нимфами», – и поэтому прямота Анриетты ему всякий раз претит. Не выдержав ее стального взгляда, он опускает глаза, совершенно случайно скользнув ими по ее декольте.

– А король ее, значит, «нежно обнял»? Каков эпитет! – продолжает Анриетта с явным отвращением, а лицемерный аббат пожирает глазами ее грудь. – Вы ни словом не упомянули о том, что она чувствовала в это время. Может, застыла от ужаса, может, ей казалось, что ее вот-вот вырвет? Где же сказки, в которых королей наказывают за их преступления?

– По крайней мере, все кончилось хорошо. – Перро выдавливает из себя улыбку, чтобы сохранить легкий тон, одновременно пытаясь вернуть себе власть над собственной сказкой. Он говорит с Анриеттой как с дочерью. – Ее отец нарушил естественный порядок вещей, но теперь все вернулось на свои места, как и было задумано Богом. – Он произносит это, глядя на аббата, инстинктивно чувствуя, что того нужно постоянно отвлекать и успокаивать, но он и так уже отвлекся. – Мне хочется думать, что мораль этой сказки такова: лучше претерпеть величайшие тяготы, чем уклониться от своего долга.

– Долга перед кем, – раздается чистый голос мадам д’Онуа, которая стоит у камина, – если не перед королем?

Шарль Перро поворачивается к хозяйке салона. Ее голова слегка откинута назад, и в ее прямой осанке он улавливает дрожь возбуждения. Шарль привык к параноидальной атмосфере Версаля, но даже здесь говорить столь откровенно о королевской особе все же несколько рискованно.

– Перед добродетелью, – осторожно отвечает Перро. – И наш король, храни его Господь, является воплощением добродетели, хотя другие, возможно, не столь в этом преуспели. И все же мы должны уважать то, что Бог поставил их на это место, а значит, имел на это свои причины. Такова – как вы, я уверен, слышали в проповедях аббата – доктрина Божественного права.

– Но кто же решает, что есть добродетель? Кто из людей это решает?

– Справедливое замечание. Можем ли мы в таком случае согласиться, что мораль состоит в том, чтобы не судить по внешности? С этим-то вы не станете спорить?

– Но ведь тонкие пальцы принцессы выдают ее благородное происхождение, не так ли, месье Перро? А служанки у вас толстопалые. Ваша мораль не вполне ясна.

– Признаться, я и не подозревал, что этот салон сказок – еще и арена для критики, мадам. Возможно, я зашел не туда и случайно рассказал бабушкину сказку об Ослиной Шкуре Французской академии.

Кое-кто смеется, но мадам д’Онуа серьезна.

– Вы правы, – признает Перро, склоняясь под ее взглядом в изящном поклоне. – Возможно, мне следует поработать над моралью. Но мне хочется закончить так: «Вероятно, в историю об Ослиной Шкуре трудно поверить, но пока в этом мире есть дети, мамы и бабушки, ее будут помнить».

– О, женщине не так уж трудно в нее поверить, – мрачно замечает Анриетта. – На любой парижской улице вы можете увидеть десятки таких Ослиных Шкур, если только приглядитесь, месье.

– Однако мы здесь не для того, чтобы исследовать реальность, – заявляет Перро, снова обретая уверенный тон. – Так ведь? Мы не за этим пришли сюда, – он обводит жестом комнату, – в этот светлый уголок цивилизации, на этот Парнас! Мы приходим сюда, чтобы укрыться от реальности в человеческом воображении, способном спрясть чистое золото из соломы грубой реальности! В этом и заключается великое наслаждение искусства. Мадам д’Онуа, если позволите, та сказка, что вы рассказывали ранее, – о синей птице, которая каждую ночь навещает свою возлюбленную в заточении с драгоценностями в клюве; о чудесном зеркале, где каждый предстает таким, каким хочет быть; о яйце, в котором прячется золотая карета; о говорящем пироге! Она вызвала у меня удивление и ностальгию – это греческое слово, как вы наверняка знаете, означает «боль от старой раны». Ностальгия! Настоящая conte de fées[3] – если воспользоваться вашим собственным термином, мадам, – возвращает нам яркое сияние детства. Возвращает наше «я», которое мы считали утраченным.

Возможно, Шарль несколько преувеличивает: он ведь знает, что его сказка затрагивает и явления реальной жизни – власть дворян, жестокое неравенство этого мира, грязные мужские желания. Но знает он и другое: подобные салоны не привлекают внимания литературных цензоров только потому, что здесь, как говорят, торгуют мишурой. Как там выразился критик де Вильерс? «Ленивые и ограниченные женщины» развлекаются фривольными историями, «как мушками и ленточками». Перро думал прийти сюда развеяться, отвлечься от гнетущей пустоты дома. Думал отдохнуть от политики.

– Возможно, мы слишком строги, – говорит мадам д’Онуа, решив наконец прекратить этот спор. Она не в силах бранить Перро после столь красноречивых восхвалений ее салона. Кроме того, теперь она видит, как сильно ему хочется понравиться, и это вызывает у нее какое-то теплое чувство. – Просто ваша репутация бежит впереди вас, месье Перро. Это была очень хорошая сказка для первого раза – остроумная, красивая, без единого лишнего слова. Браво!

В ответ на эту реплику раздаются аплодисменты – отчетливые вежливые хлопки. Кузина Телесилла хлопает громче всех. Звучит музыка. Чтобы гости не засиживались на одном месте, по салону расставлено несколько маленьких столиков из букового и черного дерева, резных и частично позолоченных, а на них высокими горками лежит миндальное печенье пастельных цветов или стоят подносы с малиновыми и крыжовниковыми прохладительными напитками.

– О, да это же Шарль Перро! – восклицает аббат и, пошатываясь на высоких каблуках, шагает, разумеется, к нему – мужчина к мужчине. Парик на аббате цвета церковных свечей, глаза, как всегда, тонут в отвисших огромными мешками веках, как будто его лицо хочет специально продемонстрировать, что их обладатель не спит ночами, проводя их за сочинением стихов. – Я не видел вас на своих придворных проповедях с тех пор, как ваша жена ушла от нас на небеса, к Господу, хвала ему. Но вы как раз тот самый человек, которого… Скажем так, я очень хочу увидеть себя принятым во Французскую академию, о чьих священных залах вы уже упоминали… это кажется естественным шагом для литератора, отдавшего столько лет служению изящной словесности… и я полагал, что вы могли бы дать мне совет, как добиться избрания, когда откроется вакантное место.

Аббат видит в салонах прежде всего возможность завести связи и не стесняется рекламировать свой поэтический гений – в его последней книге «Галантные стихи» рифмованные строчки перемежаются с восторженными отзывами его поклонников.

– Но это пожизненная должность, и я надеюсь, что никто из нас в ближайшее время не встретится с нашим Создателем, – твердо отвечает Перро.

– Разумеется, но ведь пути Господни неисповедимы, не так ли? Остается смиренно надеяться! Кроме того, я ищу издателя для своей новой большой поэмы «Священная пастораль» – вы, полагаю, знаете Барбена, у которого есть свой магазинчик неподалеку от Сент-Шапель…

Ну конечно, думает Шарль. Рифмованные двустишия льются из аббата столь же неустанно, как дерьмо по новой парижской канализации, в вечном поиске выхода.

После нескольких минут беседы о политике, во время которой Шарль ни на миг не забывает о присутствии мадам д’Онуа, он кое-как отделывается от аббата и направляется к столику с напитками. Этим маневром ему удается привлечь внимание хозяйки, к чему он почти неосознанно и стремится.

– Мадам д’Онуа, я не представился должным образом.

– О, вы не нуждаетесь в представлении. Вся Франция знает Шарля Перро.

– Пожалуйста, зовите меня Шарль.

– А вы можете называть меня Мари, если хотите, хотя мне порой кажется, что в Париже всех зовут или Шарль, или Мари. Различие только в поле.

– Это правда – должен признать, что мою жену тоже звали Мари, – улыбается Перро.

Эта Мари, оказывается, вовсе не холодная. Первое впечатление было неверным: у нее милое мягкое лицо с идеально изогнутыми бровями, полными губами, маленьким подбородком, а в ее теплых карих глазах светится лукавая доброта. На ней бледно-голубая тальма, а в ложбинке под горлом, чуть подрагивающей, когда она сглатывает, поблескивает жемчуг. Шарль догадывается, что лет ей должно быть не меньше тридцати, но выглядит она все еще молодо – лишь несколько морщинок на лбу проступают сквозь пудру. И в то же время Шарль сразу чувствует, что ее жизнь – большой спектакль, в котором ни на миг не должно промелькнуть ни малейшего намека на то жалобное, беспомощное «я», которое живет в каждом из нас. Пожалуй, ее игра настолько безупречна, что она и сама обманывается, считая себя неуязвимой.

– Поздравляю вас с новой сказкой, месье, – добавляет она, и в тоне ее звучит несколько двойственная нотка, намекающая, что она пока еще не составила определенного мнения.

– О нет. Это сказка из моего детства, которую я всегда с нежностью вспоминаю. Вся заслуга принадлежит моей няне. Она была прекрасной рассказчицей.

Перро надеется, что такая скромность сыграет в его пользу. Многие женщины находят ее обезоруживающей.

– Как необычно слышать от мужчины похвалы кому-то, кроме себя! Да еще и женщине! – отвечает Мари. Уж не сарказм ли это? Шарль не вполне уверен. – О, но вы блестяще осовременили эту сказку.

– Инцест не устаревает, к сожалению, – отвечает Шарль. Эта фраза в первый момент кажется остроумной, но, едва слетев с губ, звучит уже иначе. У Шарля возникает тревожное чувство, что разговор испорчен.

– Нам полезно услышать мужскую точку зрения – мы знаем, что вы здесь в меньшинстве.

– Мне тоже полезно услышать женскую точку зрения: в нашем доме женщин меньше, чем мужчин.

– У вас сыновья?

– Двое. С тех пор, как умерла моя жена, я сам занимаюсь их воспитанием.

– Их счастье, что у них такой заботливый отец. И вы больше никогда не женитесь?

– Великодушный Господь не обделил меня наследниками. И я еще не встретил женщины, столь же умной и красивой, как моя жена. – Устоять перед напрашивающейся параллелью просто невозможно, хотя едва Шарль произносит эту реплику, как она кажется ему легкомысленной. Он будто сравнивает самого себя с тем чудовищем-королем, а свою жену – с той самовлюбленной королевой. – Хотя она не брала с меня никаких клятв, – бормочет он с коротким смешком, и тут, когда собеседники понимают, что это можно принять как заявление, что он свободен, на секунду повисает мучительно неловкое молчание. Перро чувствует, что ему необходим бокал вина, а не все эти тошнотворно-сладкие, приторные сиропы, которые здесь подают! После бокала вина он более обаятелен, это факт. Ему хочется спросить: «А вы все еще замужем за бароном, мадам д’Онуа? За тем самым, которого вы пытались засадить в тюрьму?» Но это едва ли прибавило бы ему обаяния, поэтому он не спрашивает.

Чтобы лучше понять Шарля Перро, нам, вероятно, следует коротко проследить тот извилистый путь, который привел его в этот салон.

Он родился в буржуазной семье, в пятнадцать лет бросил школу и потому считает, что всем в своей жизни обязан только самому себе, хотя, как почти всегда в таких случаях, стоит перевернуть его вверх ногами и потрясти, как из карманов посыплется звонкая монета и разнообразные привилегии: в его случае – дорогой диплом юриста и работа секретарем у брата, налогового инспектора Парижа.

В юные годы тяга Шарля к поиску морали выражалась в бунтарстве, когда он всерьез увлекался янсенизмом и оппозицией короне, но затем года и страх сделали из него прагматика: его литературные амбиции начали воплощаться в жизнь только после довольно банальных и сентиментальных стишков, посвященных свадьбе Людовика XIV и рождению дофина, и он усвоил этот урок. А затем, по воле судьбы, оказалось, что его близкий друг Жан-Батист Кольбер разглядел в нем какую-то искру и решил сделать Шарля своим протеже. Благодаря такому покровительству в 1671 году его – его, Шарля Перро! – избрали членом Французской академии, и он получил под свое начало королевские постройки в Версале.

Версаль! Трудно описать, какой силой обладает это слово. Когда-то на этом месте стоял простой охотничий домик, но Людовик заменил его огромной, кипящей жизнью королевской резиденцией, не похожей ни на одну другую в мире. А к 1682 году король сделал Версаль еще и резиденцией правительства, фактической столицей Франции. Город богачей, ожившая сказка, горячечная мечта Людовика XIV – и все это под открытым небом, чтобы любой заезжий путешественник мог поглазеть! Давайте же и мы с вами присоединимся к этим путешественникам и побродим по городу.

Разумеется, все здесь вращается вокруг Людовика XIV, «короля-солнца», чьи одеяния великолепны, как звезды, чьи церемонии пробуждения и отхода ко сну организуют вокруг себя весь день, чья слабость к апельсиновым деревьям означает, что они растут по всему Версалю в серебряных кадках, и запах их цветов смешивается с запахом мочи (здесь ведь нет уборных, только ночные горшки и углы) и вельмож, которые моются не чаще раза в год. Повсюду стоят чаши с лепестками, чтобы освежить воздух, а мебель и всех посетителей опрыскивают духами – этот двор часто называют Парфюмированным двором, хотя от запаха мочи в многолюдных коридорах все равно избавиться не удается.

Давайте же пройдемся по одному из таких гулких коридоров, в толчее паланкинов, под лепниной и позолотой. Королю спокойнее, когда все его вельможи здесь, под его неусыпным наблюдением, и Версаль представляет собой нечто вроде раннего прототипа паноптикума. Все постоянно у него перед глазами, если не в буквальном, то в переносном смысле, ведь Людовик проводит немалую часть своего времени, позируя художникам, и его портрет висит на каждой стене. Его лицо в ореоле солнечных лучей светится позолотой на каждой двери, которую вы тихонько закрываете, ища уединения. Его голова на каждом цоколе. Он гарцует и скачет галопом по всем потолкам.

(Из репродукций этих изображений наделали гравюр, и они широко расходятся по стране, так же как и слепки статуй, – таково желание короля присутствовать «повсюду».)

Необычайно высокие женщины, которых вы видите здесь, ходят на ходулях, называемых «булавками», чтобы не пачкать в грязи шелковые туфли, и сами себе кажутся порой богинями, взирающими с Олимпа на облака – столько вокруг ухоженных, пышных причесок, седых и серебряных. Тут же слоняются ослы и коровы, обеспечивающие свежим молоком многочисленных отпрысков короля, – тычутся большими мокрыми носами в вышитые бархатные занавески, трутся задами о стены под Тицианами и Рафаэлями.

А вот сирийский сказитель Ханна Дияб – в мешковатых штанах, с кинжалом за поясом и тушканчиком под мышкой – рассказывает двору волшебную сказку об Али-Бабе. Сама королева с побуревшими от излишнего пристрастия к чесноку и шоколаду зубами, в окружении своих маленьких друзей и тявкающих собачонок, слушает вполуха. Ходят слухи, что одна из их с королем дочерей родилась совершенно черной и поэтому ее держат в монастыре под Мелуном.

Конечно, вам нужно еще привыкнуть к постоянному стуку молотков, пыли, строительным лесам. Это всё дело рук Шарля. Версаль растет с каждым днем, словно его инструменты заколдованы каким-то волшебником и их невозможно остановить. Южное крыло предназначено для принцев крови (незаконной семьи короля), северное – для сотен дворян. Здесь же проживают более полутора тысяч слуг – их должности зачастую передаются по наследству и ревностно охраняются: так, например, ловцы кротов – семья Лиар, Франсины отвечают за фонтаны, несколько поколений Бонтампов были камердинерами, а Мутье – поварами.

Вот наконец король причесан и одет под наблюдением сотни человек, и королевская процессия проходит под люстрами через зеркальный зал – чудо, для которого понадобилось открыть королевский стекольный завод и переманить у венецианцев лучших мастеров-зеркальщиков вместе с их промышленными секретами. Зал с большими окнами залит светом, и этот свет отражают зеркала в золоченой оправе. Удалось ли вам разглядеть самого короля сквозь толпу, которая взывает к нему с просьбами, сует в руки записки? Он обожает красивую обувь, поэтому сейчас на нем пара туфель, добавляющих четыре дюйма к его небольшому росту, с бриллиантовыми пряжками, из кремовой, цвета устриц, кожи, с ремешками и каблуками цвета красной икры. Трико цвета слоновой кости облегает мускулистые, как у танцора, бедра короля. Над ним нависает небольшой животик, признак богатства и дань моде – некоторые мужчины при дворе стали подкладывать на живот подушечки в подражание монарху. Королевские одеяния украшены золотыми лилиями и оторочены горностаевым мехом, а на голове короля красуется один из его обширной коллекции париков: огромный рой темных кудрей, уложенных так, чтобы придать лицу возвышенный и мужественный вид. Среди всего этого совершенно теряется само маленькое, тонко очерченное лицо с розовыми губами, испещренное шрамами от оспы. Его можно было бы принять за мордашку милой юной гувернантки, если бы не пышное мужественное обрамление.

За спиной короля, среди придворных, мы видим его брата – Месье, как его называют, – накрашенного, напудренного, с накладными ресницами – словом, ослепительно роскошного. Его первая жена была отравлена, став жертвой его «мальчиков». Сын короля, Великий Дофин, тоже здесь – высокий, светловолосый, ширококостный, помешанный на охоте. Дофина обычно считают безобидным олухом, хотя он перебил всех волков в Оль-де-Франс – как-то раз шесть штук за день – и до своей смерти успел позаботиться о том, чтобы они были истреблены окончательно. Сен-Симон, как известно, говорил о нем как о человеке «без порока, добродетели, знания или понимания».

После посещения королевской часовни во второй половине дня король охотится в лесу или гуляет по саду. Выйдем же в сад и мы, чтобы вы могли на него полюбоваться! Король так любит тюльпаны, что импортирует из голландских питомников четыре миллиона луковиц в год, а еще здесь растут туберозы, колокольчики, желтофиоли, нарциссы, жасмин, сотни фруктовых деревьев. В саду журчат тысячи фонтанов, которые извергают бесчисленные струи воды в хореографически слаженном танце. И еще имеется оранжерея с целой галактикой зреющих солнц.

А что за вид открывается при выходе из здания! Грандиозная перспектива. Творение садовника Ле Нотра, каждая деталь одобрена самим королем. С высоты птичьего полета открывается сложный узор, о котором и не подозревают смертные внизу. Симметричные прямоугольные бассейны расположены так, чтобы солнечные лучи, отражаясь от глади вод, падали на дворец. Дальше фонтан Латоны с золотыми лягушками, пускающими воду изо ртов. Запутанные дорожки и купы деревьев, живые изгороди, параллельные ряды статуй по бокам большой лужайки, которая расстилается, будто зеленый ковер, с тенистыми рощами по обе стороны, и – далеко-далеко, в самом конце – фонтан Аполлона, где бог-небожитель едет на своей колеснице освещать небо. В туманной дали – Гранд-канал, где, как известно, устраивают морские сражения и где король с друзьями катаются на гондолах, подаренных Венецией вместе с распевающими серенады ряжеными гондольерами.

Идемте же дальше, в лабиринт с его живыми изгородями шестнадцати футов высотой, спроектированный не кем-нибудь, а Перро, он же посоветовал Людовику XIV установить там тридцать девять фонтанов: каждый из них представляет одну из басен Эзопа. Вырывающиеся из пастей и клювов струи воды, что запускаются водяными колесами на Сене, создают чарующее впечатление, будто животные и птицы переговариваются. Здесь есть сова и птичья мелюзга, орел и лисица, павлин и галка, волк и цапля, черепаха и заяц, мышиный совет… Юный дофин, видите ли, любит басни, поэтому все здесь задумано для его воспитания и развлечения – рядом с каждым фонтаном установлена бронзовая доска с заглавием и четверостишием, по которым сын короля учился читать. Сейчас это модное местечко для романтических свиданий: молодые люди приходят сюда с маленькими путеводителями, переплетенными в красную марокканскую кожу, и это вызывает у Шарля чувство гордости.

Кстати, раз уж мы здесь, – в двадцати минутах ходьбы от дворца находится королевский зверинец с железным балконом в центре, от которого солнечными лучами расходятся во все стороны дворики. Вот носорог – ожившие рыцарские доспехи. Вот дикобразы щетинятся веретенообразными иглами. Вот лев, проклятый принц, лижет лапы. Король любит животных за то, что те не преследуют никаких политических выгод, поэтому никогда не забывает набить карманы собачьим печеньем, испеченным его кондитером. У его псов имеется свой собственный собачий кабинет, их кровати облицованы орехом и обиты малиновым бархатом.

Каждый вечер, после ужина, – новые удовольствия, новые чудеса! Люстры в Больших апартаментах мерцают сотней тысяч капающих свечей, и царит веселье – азартные игры, такие как реверси или хокка, странная разновидность рулетки, запрещенная папой римским, – а по углам то и дело рыдают аристократы, лишившиеся своих драгоценностей, словно после встречи с разбойниками на большой дороге. В театре, увешанном хрустальными лампами и гобеленами, разыгрываются изумительные представления: пьесы с французскими и итальянскими актерами, оперы и балет, который король обожает. В одном из представлений, «Времена года», участвуют некоторые из его диких зверей: Лето едет верхом на слоне, Осень – на верблюде, а Зима едва не падает со спины медведя. Король может присоединиться к зрителям или даже сам принять участие в представлении – как раз недавно он представлял бога Нептуна в комедии-балете, – если только секретарь не приносит слишком много писем на подпись. В другие вечера устраиваются балы в маскарадных костюмах или масках.

Иногда в небо взмывают фейерверки: гигантские белые розы. Или золотые яйца разбиваются о темную стену.

Наконец, каждый вечер все собираются в королевской прихожей, чтобы поужинать за королевским столом. Еще один грандиозный ритуал: четыре супа (любимый королевский суп – раковый в серебряной чаше), камбала на маленьком блюде, жареные яйца, целый фазан в желе из красной смородины, целая куропатка или утка (в зависимости от сезона), фаршированная трюфелями, салаты, баранина, ветчина, сдоба, фрукты, компоты, консервы, пирожные… Все холодное, поскольку кухня расположена так далеко, что король никогда не ел горячей пищи, и едят ее в основном руками, поскольку он никогда в жизни не прикасался к этому новомодному прибору – вилке. По особым случаям на столе выстраиваются пирамидами многоярусные сады десертов: едва не рассыпающиеся горки экзотических фруктов, желе, пастила, сорбеты, благоухающие амброй и мускусом, чудеса древнего мира, воссозданные в колотом сахаре и pâte morte, пряничные дворцы.

О королевском аппетите ходят легенды. При вскрытии спустя годы обнаружится, что кишечник у короля вдвое длиннее, чем у обычного человека. Это тем более примечательно, что много лет назад, удаляя зубы, ему случайно выломали и часть верхней челюсти, из-за чего теперь жует он медленно, и кусочки пищи во время еды вылетают у него из носа, чего он решил не стесняться. Вечерние трапезы приобрели такое значение при дворе, что, когда один повар, Ватель, запоздав с подачей рыбы, от стыда вонзил себе нож в сердце, такая реакция никому не показалась чрезмерной.

Бедный Ватель! Перро он нравился: вечно или сосредоточенно возится с кондитерским мешком, или что-то пробует, помешивает, скачет по кухне неутомимо, как кузнечик. А какого совершенства он всякий раз достигал в выпечке! Как жаль, что Перро не успел сказать ему: да бог с ним, Ватель! Все равно все это пережуется и переварится, а потом пойдет в горшок. Топливо для королевской утробы. Даже после таких пиршеств король любит дополнительно подкрепиться горсточкой засахаренных фруктов во время церемонии отхода ко сну. Это его талант, его трагический изъян и смысл существования – ему всегда всего мало, он хочет больше.

А коль уж зашла речь о постели и желании большего, нельзя не упомянуть и о сексе. Видите, как вон та девица поглядывает на вас из-под маски, поправляя яблоки грудей? А его промежность не прижималась к вам в коридоре? Они все здесь только об этом и думают, все время – обливаются потом от секса, текут от секса. Брак – это всего лишь политический союз, никак не связанный с любовью, и не иметь внебрачных связей как-то даже немного неприлично. Это сущий рай для пенисов, сущий Кокейн для вагин. Конечно, обычных шлюх здесь не встретишь – приказано отрезать им носы и уши, если только они будут замечены в радиусе двух лье от Версаля. Но куртизанки – это совсем другое дело. Ведь у короля множество любовниц. С тех пор как в пятнадцать лет он лишился девственности с сорокалетней Одноглазой Екатериной, ни одна девушка не может чувствовать себя в безопасности, будь то служанка или знатная особа. Монарх предается утехам по всему Версалю: на кроватях, в шезлонгах, в дверных проемах, – а самое любимое место, как ни удивительно, зеркальный зал. Его любовницы даже делятся на официальных и неофициальных! Сейчас главной признана мадам де Монтеспан (или Атенаис, как ее предпочитают называть, и будем делать так же, учитывая влияние мадам), женщина, обладающая невероятной властью, дива одновременно чарующая и пугающая – смотря на чей взгляд.

Впрочем, сегодня Атенаис вы не увидите – она принимает близких друзей в мраморных ваннах. В то время как король по состоянию здоровья за всю свою жизнь принимал ванну всего трижды, Атенаис любит понежиться в теплой воде с ароматом ванили и возвещает о своем приближении удушливо-сладким ароматом: можно подумать, что она мочится глазурью и гадит заварным кремом.

Было ли когда-нибудь на земле место, подобное этому? Разве это не апогей человеческой цивилизации – столь изощренно ненатуральный, полностью искусственный тот самый воздушный замок, извечная человеческая мечта? Разве это не идеальный конец любой из сказок Матушки Гусыни?

А вот и Шарль Перро – наконец-то мы отыскали его: в зале совета, занятый спором об архитектурных деталях. Он в центре событий – кого-то обхаживает, добивается чьей-то благосклонности, пожимает руки, отпускает остроты, очаровывает садовников, заключает союзы, вечно стремится упрочить свое положение, извлечь все возможное из своего, как он понимает, краткого счастливого мига расцвета и удачи.

Но Фортуна уже вращает свое огромное колесо.

Впервые Шарль начинает ощущать, что пик его удачи уже пройден и колесо идет вниз, когда его жена умирает родами. Но этот поворот пока приватный, невидимый для двора – тут, скорее всего, даже не замечают, что глаза у Перро не так веселы и шутки не так искрометны, как прежде. Теперь, однако, движение вниз идет быстрее и заметнее. Начали ходить слухи об Атенаис, а покровитель Шарля, Кольбер, – ее близкий друг.

Шарлю не хочется сомневаться в своем друге, Жан-Батисте Кольбере, контролере общих финансов, первом министре, основателе торгового флота – мозге Французской Ост-Индской компании, импортирующей кофе, меха и сахар. Кольбер запретил в Версале венецианское стекло и фламандские гобелены, и теперь тут все должны покупать французские изделия. Это он привез сюда Бернини, он назначил пенсии Мольеру, Расину и Корнелю. Великий Кольбер! Услышав о новой дорогостоящей затее, он поднимает бровь, а потом все же воплощает ее в жизнь, превосходя даже мечты короля, с максимальной деловитостью и изяществом и всегда с оглядкой на рынок. «Если этому замку суждено стать лучшим в мире, – всегда говорил он Шарлю, – пусть он будет витриной».

Поскольку сам Кольбер – сын торговца шерстью и к тому же всегда рад насолить привилегированным, которые платят меньше, чем с них причитается, при помощи косвенных налогов, находятся те, кто считает такую финансовую искушенность чертой низшего класса. Другие карикатурно изображают Кольбера мрачной фигурой, припоминая его шотландское происхождение. Однако юмор у него хоть и сухой и по большей части скрытый, но все же несомненный. Часто Кольбер берет кусок хлеба и бросает через канал, – если добросит до другого берега, значит, Людовик XIV будет в хорошем расположении духа, если же хлеб упадет в воду – день выдастся беспокойный. «Ну вот, опять», – говорит тогда Кольбер с язвительной улыбкой.

– Как поживаете, сударь? – часто спрашивает Шарль, и Кольбер, поблескивая глазами, отвечает своим обычным ровным голосом:

– Не могу роптать.

– А золотой гусь?

– Несется исправно.

Они с Кольбером частенько шутят об этом золотом гусе. «Искусство налогообложения, дорогой мой Шарль, состоит в умении так ощипать гуся, чтобы получить как можно больше перьев и как можно меньше шипения».

Но как же мог его осмотрительный и бесстрастный друг связаться с Атенаис? С чего начать? Ее красота считается достоянием Франции: большие холодные глаза, светлые локоны до плеч, изящное фарфоровое тело с голубыми венами, которые переливаются на запястьях, словно льдинки. Некоторые называют ее истинной королевой Франции, но есть и другие, к которым втайне причисляет себя и Шарль: те, кто считает ее вовсе не такой уж благородной. Скорее злой. Порочной королевой.

Кольбера восхищает ее чувство собственного достоинства и умение вести беседу, не говоря уже о том, что она – известная пересмешница, чьи безупречные пародии на всех малоприятных вельмож, с которыми приходится иметь дело Кольберу, вызывают у него откровенный смех и чувство некоторого облегчения. Восхищается он и ее дерзостью, – по слухам, она соблазнила Людовика, уронив полотенце, когда заметила, что он подглядывает за ней в душе: ни дать ни взять Вирсавия и царь Давид, наблюдающий за купанием прелестницы. Сначала Людовик держал ее в комнате, смежной с комнатой другой его любовницы, Луизы де Ла Вальер, чтобы вечером без хлопот наведываться к любой из них – или к обеим сразу. Но Атенаис оказалась настолько искуснее своей соперницы в интригах, что Луизу вскоре отправили в монастырь. С тех пор махинации Атенаис были столь блестящи, что ее незаконнорожденные дети от Людовика были узаконены и получили фамилию де Бурбон, и это, судя по всему, привело Кольбера в неописуемое восхищение.

Однако столь беззастенчивый адюльтер обошелся Атенаис недешево. В каком-то смысле за него пришлось отдать душу: священники отказывались отпускать ей грехи и причащать.

Отец Лекуйе, по слухам, рвал и метал: «Это та самая мадам, которая скандализирует всю Францию? Откажитесь сначала от своей позорной жизни, а потом бросайтесь к ногам служителей Иисуса Христа!» А таким, как Атенаис, опасно давать понять, что им отказано в прощении.

Подозрения вокруг нее начались примерно в то время, когда король завел роман с герцогиней Фонтанж – прелестной невинной девушкой, которая небрежно подвязывала волосы лентой и была, по общему мнению, «глупа, как корзинка». Это дитя заставило короля вновь почувствовать себя молодым. Он подарил ей карету жемчужного цвета, запряженную восемью пони, как какой-нибудь заботливый папаша.

А потом, в тот же месяц, два ручных медведя, принадлежавших Атенаис, вдруг «случайно» сбежали из зверинца и сумели найти и разгромить комнату герцогини Фонтанж. Каково? Только представьте себе эту сцену: медведи дерут своими когтищами нежно-зеленые камчатные скатерти, грызут гобелены на стенах, возятся друг с другом на позолоченной кровати с балдахином, разбивают об пол маленькие мраморные столики с вазами, полными цветов, и стеклянные капли от светильников застревают в их шкурах! Когда из-за этого обе женщины стали предметом шуток при дворе, гнев Атенаис еще усилился.

Вот тогда-то начали распространяться совсем зловещие слухи. Разговоры о яде стали ходить после печально известного случая с мадам де Бринвилье, к которой применили пытку, известную под названием «водолечения»: заставили выпить шестнадцать пинт воды, затем обезглавили, а тело сожгли на костре – якобы за убийство ее отца и братьев при помощи так называемого порошка для наследства. После этого в Версале стало модным приносить к обеденному столу под мышкой маленьких мопсов и скармливать им лакомые кусочки, чтобы проверить, не отравлена ли еда. Рейни, начальнику парижской полиции, было велено устроить облаву на гадалок, продающих подобные снадобья. Но не Атенаис ли частенько навещает одну из таких ведьм, известную как Ла Вуазен, – жуткую пьяницу в бархатном платье, расшитом орлами, – торговку афродизиаками и абортивными средствами?

Как бы там ни было, герцогиня Фонтанж вскоре умерла. Поговаривали, что Атенаис отравила ее еду. Или ее перчатки. Или ее молоко. Атенаис обвиняли даже в попытке убить короля с помощью отравленного прошения, хотя, конечно, это было уже слишком: его благосклонность приносила интриганке куда больше выгод, чем могла бы принести его смерть.

Каждый день, словно черные споры, распространяются по замку все новые слухи. Происшествие стали называть «делом о ядах». Рассказывают, что, когда на прошлой неделе Атенаис проходила на лестнице мимо другой любовницы короля, мадам де Ментенон, та сказала ей: «Вы вниз, мадам? А я наверх».

Атенаис рассчитывает на поддержку Кольбера. А на его молчание? Возможно, он знает о ее поездках и расходах больше, чем говорит. Он всегда вел такую тщательную документацию.

Вскоре после этого Кольбер начинает хворать.

Кольбер всегда работал слишком много, это всем известно – встает рано и засиживается за бумагами допоздна. Уже давно он страдает язвой желудка и поэтому часто ест один только хлеб, смоченный в курином бульоне. Но Перро, видя, как жизнь уходит из его друга, невольно подозревает нечто иное.

– Вы проверяли еду на яд, сир? – спрашивает Перро, сидя у постели друга. Он принес Кольберу на подпись бумаги о первом французском словаре – тот все еще ни за что не желает оставлять работу.

– Не будьте глупцом, Шарль, прошу вас.

Шарль скрипит зубами и шепчет с некоторым усилием:

– Дело в… Атенаис. Кольбер, эти слухи сильно докучают ей. Боюсь, если ее загонят в угол, она способна почти на что угодно, чтобы сохранить свое положение при короле.

– Я сказал, не будьте глупцом, – упрямо повторяет Кольбер. – Не слушайте болтовню этих озлобленных фатов. Она – мать узаконенных детей короля. Я сам помогал ей добиться этой чести. Зачем же она станет вредить своему союзнику?

– Потому что вы слишком много знаете, – не отступает Шарль. – Потому что ведете скрупулезные записи.

– И при этом я не болтлив, Шарль. Разве я когда-нибудь был замечен в вероломстве? Она владеет сердцем нашего непогрешимого и божественного правителя. Вы что же, считаете его простофилей? Неужели вы думаете, что мы все так скверно разбираемся в людях?

В следующий раз Перро видит Кольбера уже покойником.

Смерть в Версале – кровавая сцена. Узнав страшную новость, Перро спешит в комнаты Кольбера, но обнаруживает, что доктор Фагон уже констатировал смерть его друга и превратил спальню в мясную лавку. Господа и дамы стоят у кровати, пока тело разрубают на куски, а голову распиливают и исследуют. Влажный мозг Кольбера похож на комок личинок, выросших в кромешной тьме. Печень и легкие отложены в сторону, еще теплое сердце лежит на серебряном подносе, который держит в руках герцогиня, а прочие внутренности превращаются в мерзкое варево в серебряной чаше. Кольбер иногда шутил: «Какой бессмысленный фарс. Ни один врач еще не сказал: причина смерти – мое собственное невежество». Но теперь это уже не шутка.

Шарлю кажется, что его сейчас вырвет. Этот Фагон в черной мантии – человек на редкость неприятный: с красным, как ветчина, лицом, потный, дородный, а когда сосредоточен, вечно открывает рот и высовывает язык. Доктор протягивает Шарлю на ладони огромный камень – гладкий, будто галька.

– В мочевыводящих путях, – говорит он. – Думаю, это и есть наша вероятная причина. Ай да я. Побаливало, должно быть. Ой-ой-ой…

– Отрава, конечно? – спрашивает Перро.

– Перро, вы же знаете, король не желает, чтобы в Версале сейчас произносили такие слова. И уж точно не тогда, когда дело касается его подруги. Я бы на вашем месте держал это слово при себе! Как вы сказали – отвары? Нет-нет, никакими снадобьями он не лечился. Хм-хм… – Доктор достает перо. – Этот камень и убил его, я так и запишу. Мочевыводящие пути.

В Версале принято скорбеть шумно, до неприличия. Потом, когда все высыпают в коридор, одна из герцогинь начинает кричать и стонать, словно в родовых схватках. Вскоре ее примеру следуют и другие: все сводники и льстецы изображают горе, будто на сцене, трут глаза, плачут и рыдают. Безутешно горюют о великом Кольбере. Все ненавистные ему подхалимы достали платочки, утирают глаза, стоят на коленях и фальшиво причитают. Ахи-охи, чтоб им…

Шарль чувствует, как из горла у него вырывается ужасный звук. Это место… Неужели он сам все это время, тратя всю свою энергию и талант, всего себя, строил этот восьмой круг ада? В голове звучат слова епископа Боссюэ, сказанные ему, когда он только приехал в Версаль: «Городу богатых не нужен враг, ибо он сам несет в себе семена своего разрушения». О его друг Кольбер, его истинный друг! Губы Шарля становятся солеными от настоящих слез.

За спиной слышится звонкий смех, щелканье туфель на высоких каблуках.

– Удивительно, – произносит женский голос. – Кто бы мог подумать, что они будут так оплакивать своего сборщика податей?

Перро чувствует резкий, тяжелый запах ванили.

Мода на литературные салоны в Париже пошла, как часто говорят, с маркизы де Рамбуйе, которая считала двор Людовика XIII слишком уж простоватым (и к тому же, откровенно говоря, вела чрезвычайно праздную жизнь и знала толк в развлечениях). Поэтому она ввела обычай принимать тесный круг своих ближайших друзей дома, в самом сокровенном уголке – знаменитой голубой комнате, chambre bleue, обитой голубым бархатом, с изображением безоблачного неба на потолке, – лежа на роскошной кушетке, лакомясь цукатами, листая книги и ожидая сплетен.

Такие светские приемы, стирающие грань между публичным и приватным, дают возможность попрактиковаться в священном искусстве вежливой беседы. Вначале эти собрания называются по-разному, в зависимости от места, где проходят, – кабинет, альков, кружок, – но вскоре в обиход входит итальянский термин «салон», означающий приемную. Просвещенные дворянки, не имевшие возможности получить формальное образование выше монастырской школы, быстро понимают, что такие собрания вполне могут заменить собой университет: это место, где можно размышлять и учиться. Здесь устраивают «конференции» на философские или литературные темы, читают вслух стихи и отрывки из романов, ведут остроумные словесные игры.

Ко времени правления Людовика XIV в среде парижских интеллектуалов салоны растут как грибы.

Отчасти это просто мода, но в то же время все более необходимая предосторожность: Людовик XIV, понимая, что рассказанные истории имеют политическое значение, установил за литераторами строгий надзор. Одна из главных задач нового начальника парижской полиции Габриэля де Ла Рейни – подавлять любую оппозицию или критику короля, так что любой, кто распространит памфлет или листовку с критикой монарха, будет высечен, изгнан или отправлен на галеры, в зависимости от настроения Рейни. Он часто ходит в театр и, кажется, отдает особое предпочтение ироническим драмам: всегда громче всего аплодирует на тех спектаклях, которые назавтра будут закрыты. Если вам вздумается сатирически изобразить какую-нибудь из королевских любовниц, вы можете ожидать, что все ваши актеры будут высланы за пределы города, а самих драматургов или запретят, или посадят в тюрьму под любым предлогом. При этом французские писатели все же имеют некоторые свободы – секс, насилие и грубые выражения редко подвергаются цензуре. Главный грех во времена правления Людовика XIV – нелояльность. И шалая мысль о том, что Рейни будет проверять каждую метафору или каламбур, напечатанные на бумаге, делает книгоиздание опасным.

Поэтому многие авторы перешли к более осторожным средствам распространения своих идей и сочинений: за бокальчиком вина в приватной обстановке. Нельзя сказать, что это вывело их из-под удара критики, – женщин, посещающих подобные мероприятия, в частности, часто называют les précieuses – «прециозницами», что можно перевести и как «прелестницы»: своеобразная дань уважения их элегантным манерам, и как «жеманницы», что уже больше похоже на оскорбление, причем одноактная сатира драматурга Мольера, можно сказать, закрепила в общественном сознании именно последнее толкование.

История салона Мари д’Онуа начинается на одном из не менее знаменитых вторничных литературных обедов мадам де Ламбер. Все еще шепчутся о новом появлении Мари в Париже, ожидают, что ее вот-вот арестуют или что ее неотесанный муж, барон д’Онуа, выйдет из тюрьмы для должников и предъявит свои супружеские права. Но невзирая на это – вы только поглядите, с какой грацией она появляется на этом литературном обеде: осанка прямая, уверенная, жемчужное ожерелье туго обхватывает бледное горло. Анриетте де Мюра, также присутствующей здесь, она напоминает Одиссея, привязанного к мачте, – так мужественно эта загадочная женщина переносит пение сирен-сплетниц.

Две женщины с удовольствием усаживаются рядышком и начинают светскую беседу о романах, прочитанных за последнее время. Затем, после супа и рыбы, гостям предлагается философская тема дня. Писатель Антуан де Ламотт задается провокационным вопросом: не правда ли, что древнегреческий поэт Гомер довольно скучен? Это вызывает удивленное аханье и громкий смех, и только потом дискуссия начинается всерьез.

– Но, возможно, нам следует винить в этом переводчиков? – спрашивает Анриетта, когда наступает ее очередь высказать свое мнение. – Наверняка ведь они просто не сумели передать всю красоту и величие Гомера. Все, что выходит из-под их пера, производит одно и то же впечатление: как будто они наглотались пыли и теперь отрыжка выходит из них александрийским стихом.

Ее новоиспеченный супруг, граф де Мюра, весьма недоволен таким заявлением.

– Вы должны извинить мою жену, – говорит он собравшимся господам, стараясь смягчить обиду. – В наши дни от ее язычка не застрахован никто, даже ученые. Кажется, обручальное кольцо превращает острословицу в мегеру.

На мгновение Анриетта теряет дар речи, что с ней случается нечасто. Ее остроты давным-давно слывут одной из главных достопримечательностей Парижа, и такие слова мужчины, с которым она связана узами брака, – неожиданный удар для нее. Ну в самом деле – что ее муж хочет этим сказать? Он словно пытается унизить ее, показать, кто над ней господин. Как будто она самая обычная жена! Выходит, ее обманом заманили в этот брак? Анриетту охватывает жуткая, нарастающая паника. И тут Мари бросается на ее защиту!

– Возможно, вопрос скорее в том, отчего мужчины, женившись, теряют всякое чувство юмора, – возражает Мари, утирая рот салфеткой, когда все взгляды снова устремляются на нее. – Это нелегкое испытание для жен – видеть, как их возлюбленные становятся вдруг такими унылыми, словно их переводил какой-то спившийся бездарный писака.

Глаза обеих женщин встречаются, и они обмениваются дружескими улыбками.

Вскоре после этого они уговариваются встретиться в новой модной кофейне, где под гравюрой с изображением короля потягивают из крошечных чашечек черный арабский кофе с сахаром и сиропом, и Мари робко говорит, что у нее родилась идея: открыть свой собственный маленький салон. Она так много времени проводит со своими маленькими дочерями, что часто тоскует по остроумному взрослому обществу. Однако ее не оставляет мысль о том, что салоны были бы куда приятнее, если бы там не сидели вечно одни и те же унылые поэты-мужчины. Что может быть прекраснее, чем поговорить о литературе с подругами, за тортом и шампанским? В ее новом доме на улице Сен-Бенуа как раз есть такая комната. Анриетта жадно хватается за эту идею. Нужно только тщательно продумать список гостей – женщин, вызывающих у них особенное восхищение… Анжелика Тике, старая подруга Мари со времен ее раннего брака, привнесет в салон толику очарования. Анриетта знакома с принцессой де Конти, большой поклонницей искусства, – возможно, она согласится стать их покровительницей. Еще нужно пригласить импозантную старушку Филис, известный синий чулок, и подругу детства Анриетты Амаранту (увы, обе эти женщины не проживут и двух лет – одна умрет от старости, другая от кори).

Поначалу предполагается, что общество будет исключительно женским. Когда Анриетта шутит, что это будет похоже на собрание бабушек, Мари отвечает – вероятно, стоит на этом сыграть и начать рассказывать бабушкины сказки. Или сказки Матушки Гусыни, как их часто называют: о людоедах, волшебных чарах, говорящих животных. Она с детства обожает такие истории! Стоило бы ввести в обиход новую игру: по очереди пересказывать сказки на современный лад.

– Но матушки-гусыни – это же какие-то неотесанные крестьянки с утиными носами? – неуверенно спрашивает Анриетта. – Это не годится для такого блестящего общества.

– Совсем напротив – я снова чувствую себя ребенком, когда слышу такие сказки, а вся взрослая жизнь кажется мне страшным сном, – замечает Мари, и голос у нее слегка дрожит, потому что это правда. Наверное, из какого-то суеверного страха она уже давно не высказывала свои желания так прямо.

– Ну что ж, – отвечает Анриетта, стремясь поддержать подругу, – я готова признать, что подобные сказки, в которых столько всего связанного с замужеством, – превосходный способ пожаловаться на мужей. Признаться, с тех пор, как я сама стала женой, меня просто распирает от желания приписать к счастливому концу каждой сказки свой эпилог.

Итак, решено: это и будет их увеселением.

Вскоре Анжелика спрашивает, нельзя ли ей привести с собой Шарлотту-Розу, крестную ее близкой подруги. Ей хочется оказать подруге любезность: та считает, что девочке нужно больше примеров для подражания, поскольку она слишком помешана на молодых людях, но при этом любит книги. («К сожалению, одно другого вовсе не исключает, – замечает Анриетта. – Кто же захочет целовать мужчину, если сначала не начитается книг об этом?»)

Потом Телесилла – один из неутомимых демонов корреспонденции своего времени, еще до завтрака успевающий настрочить две дюжины интимных писем, – учуяв запах нового салона, начинает забрасывать Мари восторженными посланиями, каждый день оставляет в ее доме визитные карточки и всячески заискивает, пока наконец тоже не получает приглашения в избранный круг.

Целый год круг этот остается очень тесным и исключительно женским. Но затем, после того как Мари вводит в обиход термин «contes de fées» – «волшебные сказки», слава о «современных феях» начинает распространяться слишком быстро, хотя это, конечно, в какой-то мере лестно. Сент-Эвремон, будучи проездом в городе, выражает желание засвидетельствовать свое почтение. Аббат, недавно выпустивший в свет книгу, перехватывает Мари на похоронах Филис с рекомендательным письмом в руке и напрашивается на приглашение почитать отрывки из своей книги на собрании ее кружка. Становится трудно на ходу придумать вежливую причину, чтобы отказать герцогине такой-то или месье сякому-то.

Теперь в салоне бывает до двух десятков человек, но, несмотря на растущий список гостей, мадам д’Онуа по-прежнему получает огромное удовольствие от этих вечеров. Ей все еще кажется, что здесь она в безопасности, среди друзей.

И вот она закрывает дверь, отрезая салон от всего остального дома – от трех дочерей, экономки, кухарки, Мими, борзых собак, часов с боем, от радостного оживленного шума той сказки, которую она сама для себя написала, – и глубоко вздыхает. Свечи зажжены, играет музыка, слышно тихое шушуканье о мадам Анриетте де Мюра, – на что, вероятно, и рассчитывала Анриетта, надевая в воскресенье в церковь свою красную шапочку: ведь красную шапочку в таких случаях надевают всегда намеренно.

Мари начинает проверять, на всех ли les précieuses хватило напитков, ловить краем уха обрывки общих разговоров: «…Говорит, что этот священник разозлил ее двумя проповедями подряд о роли женщины, из Первого послания к Тимофею кажется? “Жена да учится в безмолвии, со всякою покорностью…” …Ее отец-калека был просто вне себя… В искусстве мизансцены она, безусловно…»

Наконец входит и сам предмет обсуждения – невозмутимо, словно не замечая ни времени, ни внезапно наступившей тишины. Пожалуй, не лишним будет повнимательнее разглядеть Анриетту, пока она снимает свою шапочку: ее очень белое напудренное лицо, которое еще немного покалывает с мороза; треугольный подбородок; черные брови и ресницы, наводящие на мысль о том, что и волосы под париком тоже должны быть черными; веселые удлиненные глаза, которые, кажется, так и ищут повода для забавы, хотя ее едкий юмор обычно рассчитан на эффект вызвавшегося выкинуть дерзкую шутку на пари ребенка; черную бархатную мушку в форме полумесяца у губ, изогнутых в тщательно продуманной улыбке.

Анриетта родом из Бретани. О ее прошлом до первого появления при дворе, когда она скандализировала весь Версаль, нарядившись в костюм бретонской крестьянки, ходят всевозможные слухи, в том числе и о многочисленных романах. Анриетта де Мюра легкомысленно поддерживает эти слухи, часто цитируя высказывание Ларошфуко: «На свете немало таких женщин, у которых в жизни не было ни одной любовной связи, но очень мало таких, у которых была только одна». Вот уже несколько месяцев она дразнит публику перспективой выхода книги под названием «Мемуары графини М***» – двухтомного собрания, которое должно стать ответом на готовящиеся к изданию «Мемуары о жизни графа Д*** до его отставки» Сент-Эвремона, где, судя по выдержкам, женщины изображены непостоянными и чуждыми добродетели. «Как будто не мужчины – корень всех зол! – возмущается Анриетта. – Хотя, конечно, – заговорщицки добавляет она, – вы же понимаете, что мне приходилось лгать обо всем! Да, уверяю вас. О моем настоящем браке читать бы никто не захотел, и меньше всех я сама».

Теперь, когда Анриетта здесь, можно начинать: сегодня как раз ее очередь рассказывать новую сказку. Мадам д’Онуа всегда для порядка составляет расписание. Но вначале хозяйка предлагает стаканчик крыжовникового ликера, чтобы подкрепить силы с дороги.

– О, чудесно, – говорит Шарль Перро, когда ему говорят, что сказка сейчас начнется. Он искренний поклонник устного жанра и полагает, что сегодня его ждет очень забавное представление. Он в салоне всего второй раз, поэтому выступлений Анриетты еще не слышал. – Мне говорили много хорошего о ваших великолепных историях, мадам, – добавляет он.

В сказке «Идеальная любовь» речь, очевидно, идет о неповторимом водном партере Версаля – изысканных ракушечных гротах, имитирующих королевский грот Фетиды с его хитроумной гидравликой. Дворец, охраняемый сотней дельфинов, балеты наяд в платьях из сверкающей рыбьей чешуи…

– Надеюсь, не от мужчин? – отвечает Анриетта со своей обычной бойкостью. – Представителям мужского пола я намерена только досаждать. У вас и своих сказок достаточно.

– Да будет вам, – говорит принцесса де Конти. В руке у нее большой бокал красного вина, и она смотрит на Анриетту так, словно та – красивый сокол, готовый усесться ей на руку. Анриетта слегка улыбается принцессе – очевидно, своей любимой слушательнице – и встает.

– Это сказка об Угрихе, – начинает Анриетта де Мюра свою гладкую, хорошо отрепетированную речь. – На какие бы высоты ни возносила судьба тех, к кому она благоволит, думаю, все согласятся, что в этом мире нигде нет спасения от печали. Даже феи несут свое бремя. Известно ли вам, что эти создания принуждены менять свой облик на несколько дней каждый лунный месяц? Да, это так: они становятся животными – небесными, земными или водными! Так и фея Угриха в свой срок превратилась в толстого проворного мускулистого угря с кожей, сверкающей всеми цветами радуги…

Шарль понимает, что Анриетта имела в виду, когда говорила о своей аудитории, – все женщины в комнате так и сияют, слыша знакомые нотки, а сам он чувствует укол досады, словно его нарочно дразнят. Тем не менее он не может не оценить оригинальность и удачные обороты речи – луг, покрытый цветами, «словно эмалью»! Замечательно. Сказка длинная – на слова Анриетта всегда щедра, они, кажется, так и льются сплошным потоком, – но и поводов для восхищения в ней самой предостаточно. Тут и великодушный кивок в сторону самой мадам д’Онуа («современная фея была мудрее и опытнее тех, что жили в прежние годы»), и непривычно трагический конец: фея, избавленная от ужасной участи – стать королевским обедом, – наделяет девушку-спасительницу умом, красотой и богатством, но та все недовольна. Ей хочется жизни, полной страстей. После смертельной дуэли двух принцев-соперников, которых она любит, девушка бросается на острие шпаги и пронзает себе грудь.

– Бедная Угриха не могла вернуть к жизни этих глупых смертных, – заключает Анриетта де Мюра. – Но одним лишь прикосновением своей волшебной палочки она превратила их тела в прекрасные деревья, которые мы называем вязами.

Раздаются аплодисменты. Анриетта делает короткий реверанс и присаживается на подлокотник кресла принцессы де Конти, а та ласково похлопывает ее по спине в знак похвалы.

– Слишком грустно, слишком! – выпаливает Телесилла, вытирая глаза. Она принимает эту сказку несколько ближе к сердцу, нежели сама рассказчица.

– И правда, я не могу поверить, что вы позволили им всем умереть, Анриетта! – заявляет Шарлотта-Роза Комон де Ла Форс, прикрывая кружевными перчатками свои прелестные губки, словно пытается заставить саму себя замолчать. – Боже мой, да вы просто злая! – добавляет она со смущенной улыбкой. Кажется, достаточно? Она чувствует, что должна высказаться: она ведь всегда помалкивает, и все, должно быть, уже недоумевают, что она вообще делает в такой почтенной компании. Но каких же пустяков она наговорила! Нечего сказать, внесла вклад в дискуссию! Все, должно быть, сочли ее круглой дурочкой. Настоящие писательницы, у которых выходят настоящие книги, – ее героини – смотрят на нее, а она-то всего лишь фрейлина (хорошо хоть, локоны сегодня легли удачно, по крайней мере).

– Я согласна, Шарлотта-Роза, – говорит Анжелика. Она время от времени вспоминает, что обещала этой девушке поддержку. – Кстати, ваши локоны великолепны.

– Но угриху-то никто не съел! – говорит Анриетта. – Умейте быть благодарными и за малое.

– Однако эта сказка, кажется, не для детей, – говорит Шарль с лукавой улыбкой.

– Нет, надеюсь, нет, – отвечает Анриетта. – Насколько мне известно, в этой комнате нет детей, месье, хотя, – она кивает в сторону высокого молодого человека, Шарля Бриу, вновь усевшегося рядом с далеко не столь юной Анжеликой, – месье Бриу, судя по всему, жаждет материнской заботы.

– Попрошу вас, Анриетта! – взвизгивает Анжелика, стараясь не обижаться, хотя Анриетта и впрямь бывает порою резковата: все же знают, что возраст женщины – не предмет для шуток. – Во мне материнского нет ни капли, как вам прекрасно известно!

– А у вас мальчики, месье Перро, – говорит Анриетта и смотрит на Шарля в упор, словно изготовившись к словесной баталии. – Они ведь играют в солдатики, значит, то и дело убивают свои игрушки в жестоких сражениях, а мне уж и убить никого нельзя?

– Они учатся тому, что мужчины должны сражаться за свой народ и свою веру. А у вас какая мораль? – осведомляется Перро. – Что нельзя никого любить?

– По крайней мере, мужчин, – парирует Анриетта.

Перро смеется.

– Что ж, соглашусь – в этом есть некое здравое зерно. У моей следующей сказки схожая мораль.

Я уже упоминала о том, что муж Анриетты, граф де Мюра, бьет ее? Пудра у нее на лице наложена так густо не столько для красоты, сколько для того, чтобы скрыть синяки. Под платьем у нее расплывается по ребрам пятно – нежно-бледно-зеленоватого радужного оттенка, как брюшко угря. В последнее время графа все больше раздражает ее острый язык, но Анриетта не может удержаться, чтобы не поддеть мужа.

Она изобрела свои способы мести – или не совсем мести, поскольку граф ничего не подозревает, – скорее удовлетворения для своего чувства справедливости. Например, сегодня вечером принцесса де Конти предложила отвезти ее домой в своей карете – та самая принцесса де Конти, которая, как и она сама, любит женщин. В первый раз Анриетта застыла в паническом ужасе, глотая эту звенящую темноту, а там, где ее трогали пахнущие дымом пальцы принцессы, все было сухое и сжималось от страха. Она не умела быть уязвимой, не умела позволить чему-то идти своим чередом, расслабиться, не тараторить на скорости сто миль в час. Принцесса была удивительно терпелива: она проскальзывала в нее пальцами и языком, ориентируясь по дыханию, извлекая влагу, соль и перламутр, пока огромные волны с белыми барашками не выбили у Анриетты воздух из легких и она не почувствовала, что на крючке… что задыхается… С тех пор они предавались подобным наслаждениям еще дважды.

Однако, как ни неприятно это признавать, когда Анриетта вспоминает об этом – среди таких красивых, образованных подруг, в этой ярко освещенной комнате, – ее желание оборачивается ненавистью к себе, и от ощущения холодной слизи между ног у нее все переворачивается внутри. Темная волна накатывает на нее, вызывая тошноту. Ведь если Бог видел эти извращения – а Он, конечно же, видел – ее собственными глазами и глазами принцессы и записывал каждое легчайшее содрогание, каждый стон в Книге Судеб, то она проклята.

Если смотреть на это с современной точки зрения, то, конечно, легко понять, что люди способны на многое. Не стоит забывать и про религию, памятуя притом, что религия официальная была и остается системой промывания мозгов, цель которой – навязать вместо этой несносной непредсказуемости игру со строгими правилами, где игроки бросают кости, а победители определены заранее. Чтобы провозгласить себя атеистом в то время, требовалась почти невообразимая интеллектуальная отвага: ведь это значило бы полностью исключить себя из той реальности, в которой существуют все остальные, и перейти в новую, контуры которой едва просматривались.

«Я – грязь, – думает Анриетта с такой свирепой силой отчаяния, что, будь у нее под рукой клинок, она бы тут же, на месте, перерезала себе вены. – Во мне сидит дьявол». И, может быть, ей легче слышать такие резкие слова от собственного внутреннего голоса, чем от графа. Тот мог бы еще снисходительно отнестись к роману с мужчиной, памятуя о своих собственных похождениях, но, если узнает о том, что было, наверняка просто убьет ее: он ведь считает себя человеком с обостренным чувством чести.

Нужно найти какой-то предлог, чтобы уехать из салона одной, хотя принцесса де Конти будет обижена и расстроена. Ее большая теплая рука все еще лежит у Анриетты на спине. Ну почему она, Анриетта, такая испорченная? Может, муж прав, когда называет ее злой? Хотя он и сам тоже злой. Их дом – сущий ад в миниатюре, где они изобретают жестокие муки друг для друга.

– Было бы интересно узнать подробнее о том, как вы пришли к мысли превратить их в вязы, – говорит Перро, слегка воодушевленный этим взрослым разговором после скучной пустой недели. – Откуда такая идея? Мне это напомнило о Дафне, которая превратилась в лавровое дерево, когда убегала от Аполлона. Или вот еще Мирра, обманом склонившая собственного отца к сексуальным утехам; он, узнав об этом, гнался за ней по всей Аравии с мечом, и смола миррового дерева – это ее горькие слезы. А вяз… верно ли я понимаю, что это тот самый платан, за который ухватился утопающий Ахиллес?

– Разумеется, ни один самоубийца не становится вязом, мадам, – замечает аббат с таким видом, будто ему грустно сообщать такую неприятную новость, и его мрачный взгляд вновь опускается к груди Анриетты. – Вашей героине, по правде говоря, пришлось бы вечно гореть в аду под взглядом Сатаны.

Кажется, она ничего на это не ответила. Во всяком случае, она не помнит.

– Анриетта? – обращается к ней мадам д’Онуа. Прекрасная, блистательная Мари, которую она обожает как старшую сестру. – У вас вдруг стал такой отсутствующий вид. Вы хорошо себя чувствуете? Анриетта?

– Да, – отвечает она слабым голосом, пытаясь выплыть на поверхность из грязных вод омерзения.

– Мне понравился ваш трагический конец, – говорит Мари д’Онуа. – Как утверждал Аристотель, такие истории приносят облегчение, не так ли? По-моему, вы лучшая из нас. Наши сказки по сравнению с вашими – разогретый вчерашний суп.

– Нет, – возражает мадам де Мюра с резкой ноткой печали в голосе. – Нет, Мари, вы не должны так говорить.

– Вот, – говорит Мари, протягивая Анриетте маленький миндальный тортик с розовым кремом. – Вы должны попробовать, это секретный рецепт нашей кухарки. Ходят слухи, что тот, кто его попробует, сразу поймет, что его любят.

И она смотрит на Анриетту, пока та не откусывает мягкий ароматный кусочек и волшебство не начинает действовать.

– Теперь моя очередь? – слышит Мари вопрос Перро и чувствует раздражение: густой мужской голос так и гремит на всю ее маленькую коралловую комнатку. Она понимает, что ничего дурного у него в мыслях нет и он явно полон энтузиазма: должно быть, дома всю неделю усердно готовился – по привычке и от скуки, будто перед королевским маскарадом, а не каким-то пятиминутным выступлением в гостиной едва знакомой женщины, даже мадам Тике привлек к участию в представлении, – но когда мужчина вот так, даже не задумываясь, заполняет собой пространство, в этом есть что-то такое, отчего в ней вскипает негодование. К тому же, когда Анжелика подходит к Анриетте с просьбой одолжить ее плащ, Мари догадывается, почему Перро выбрал сказку о Красной Шапочке, которая именно на этой неделе выглядит довольно прозрачным намеком, притом что даже не имеет преимущества новизны.

Но вот Перро, откашлявшись и легонько стукнув по бокалу, начинает:

– Жила-была в одной французской деревеньке одна крестьянская девочка. Самая прелестная малютка на свете. Мать всегда заботилась о ней, а бабушка, которая ее тоже очень любила, сшила для нее красную шапочку. Эта шапочка была девочке так к лицу, что вскоре ее саму так и прозвали – Красная Шапочка.

Мадам Тике надевает шапочку и пытается изобразить на лице «девичью невинность», хотя, как с ней обычно и бывает, это выражение зрителям кажется более сексуальным, чем задумано исполнительницей.

Все смотрят на Анриетту, и той удается выдавить из себя снисходительную улыбку.

– Однажды, – продолжает Перро, – мать испекла пирожков и сказала дочке: «Сходи-ка, милая, навести бабушку, – отнеси ей пирожок и вот этот горшочек маслица…»

Анжелика марширует на месте, размахивая руками и насвистывая, и высокий мальчик Бриу, которому очень идет его роль одинокого юного щеголя в этой комнате, полной женщин, выкрикивает что-то одобрительное.

…И так далее. Вы ведь наверняка знаете эту историю: от мамы, от бабушки, а может быть, от няни. Во всех подробностях – бабушка в постели, уши, глаза, зубы… Ведь это одна из сказок, вошедших в феноменально популярный сборник Перро «Сказки Матушки Гусыни», опубликованный в 1697 году. На обложках или фронтисписах многочисленных изданий часто бывает изображена сама Матушка Гусыня, архетипическая сказочница – пожилая крестьянка с точеными чертами лица, сидящая у огня с котом или прялкой, и дети, увлеченно слушающие ее сказки. Но раз все знают сказку Перро наизусть, зачем повторять ее здесь? Разве что… вы ведь, наверное, думаете, что Красную Шапочку спас дровосек?

Мадам Тике, ко всеобщему удовольствию, весьма драматично разыгрывает сцену, когда ее загрызает волк: кричит в агонии, а потом падает в обморок – видимо, от потери крови.

А затем, в самом конце, – остроумная рифмованная мораль, над которой Перро явно потрудился на славу и которую он читает вслух со всей доступной ему выразительностью.

И конечно же, его Красная Шапочка, Анжелика Тике, не вникая в смысл этого нравоучения, делает реверанс, не дождавшись, когда он дочитает последнее двустишие. Она упивается моментом – слова проходят сквозь нее, словно выпитая жидкость сквозь мочевой пузырь. Слушал ли Бриу, гадает про себя мадам д’Онуа, когда он встает и обнимает актрису, слишком долго не выпуская ее из рук, – и не узнал ли он себя в этом описании?

– Великолепно, Шарль, – говорит наконец Анжелика, сияя от восторга и стряхивая красный плащ с полных мягких плеч, когда комплименты смолкают. – Хотя я бы, признаться, желала, чтобы это продолжалось подольше!

– И вновь я восхищена вашей лаконичностью, месье, – говорит мадам д’Онуа. – Это мастерство – так сжато изложить историю и оставить нас в ожидании продолжения.

– Не правда ли, – замечает Анриетта де Мюра, оживившаяся настолько, что не может упустить такой шанс, – мужчины всегда оставляют нас в ожидании большего, между тем как от нас ждут, что мы оставим их полностью удовлетворенными?

– Я рассказал эту историю так, как рассказывала ее моя бабушка по материнской линии, – отвечает Перро. – В ней было столько жизни и тепла. Она мне говорила: «Дерни, деточка, за веревочку», а в конце съедала меня, а я пищал и вопил от восторга.

– Но тогда, выходит, вы нас обделяете, Перро, – замечает Мари. – Вы же один из «бессмертных» – членов Французской академии, автор «Критики оперы», где доказываете художественное превосходство нашей эпохи, – а приносите нам ветхие сказки, слышанные от бабушек и нянек? Мы-то ждем ответ на «Сказку сказок» великого Базиле и «Приятные ночи» Страпаролы, ждем того, кто сделает для Франции то же, что они сделали для итальянской народной сказки. Я бы с большей охотой послушала ваше собственное произведение.

Шарлю не слишком приятна такая отповедь: он внутренне съеживается, видя, чем обернулась его напускная скромность. В конце концов, он не единственный, кто принял в наследство эти повествования с их глубокой древней мудростью, и немало потрудился над тем, чтобы придать им современность и свежесть. Неужели Мари не понравилось остроумное стихотворное поучение – его собственная стилистическая находка?

Зато мадам д’Онуа улыбается, и довольно благосклонно. Шарль напоминает себе, что в салоне следует быть готовым к резкости и напору подобного рода и ничего дурного в этом нет. В отличие от самих дам, ему, мужчине, можно не бояться, что его примут за крестьянку.

– Туше! – мужественно отвечает он. – Хорошо же, я принимаю ваш вызов!

Перро получает еще несколько комплиментов, и группа начинает расходиться. Салонные гости есть салонные гости – кто-то задерживается, чтобы выпить на дорожку бокал вина, а другие уже зовут кучеров, обнимаются, обмениваются благодарностями, обсуждают, кому дольше ехать до дома, и торопливо выходят на морозную улицу Сен-Бенуа, освещенную новомодными фонарями – каждый окутан облачком тумана. Вечер и в этот раз удался на славу.

Но погодите – постойте здесь, в тени лестницы, и вы увидите двух последних уходящих в коридоре и их коротенький любовный танец. Анриетта, уже в своем красном плаще, говорит принцессе де Конти, что домой с ней не поедет – она приняла приглашение ехать в карете Перро и Телесиллы, которая ждет ее у входа, – но принцесса прижимает Анриетту к стене и целует. Ее язык проскальзывает в рот Анриетты мягко, сладостно, словно угорь. Анриетта слабо отталкивает ее – с тоской, с пронзительным вскриком: «Нет, так нельзя!» – и нужно отдать должное принцессе: это не столько отказ, сколько мольба.

Кто-то еще наблюдает за ними из тени, уже жадно предвкушая, как будет рассказывать эту историю: этот кто-то знает человека, который хорошо за нее заплатит.

Скажите же мне, дорогой читатель, кто этот серый волк?

Следующая встреча в салоне назначена через месяц. В день перед его началом Анжелика Тике лежит в постели с Шарлем Бриу.

За окном лютая зима.

Я забыла сказать вам об этом раньше, а может, и намеренно утаила эту информацию – ведь не сопереживать же этим дамам и маркизам, этому привилегированному меньшинству, когда на улице, на холоде, полно бедняков, на месте которых наверняка были бы и мы с вами? Жизнь становится всё хуже. Людовик вел дорогостоящие войны, налоги непомерно выросли, урожай был плох несколько лет подряд из-за ужасной погоды. А теперь вот еще и холод! Даже аристократы чувствуют его в своих продуваемых ветром особняках: некоторые смазывают кожу жиром для защиты. В подвалах вино замерзает в бутылках.

А за стенами особняков мерзнут в норках кролики. Беззаботная болтовня застревает у девушек в горле. Снег валит так густо, что между хлопьями почти не видно просветов. Озера похожи на стеклянные гробы. Вся Франция превратилась в заброшенный дворец, сверкающий люстрами и хрустальными лестницами, с садами, уставленными мраморными статуями овец и коров.

Бедняки едят кошек или пьют кровь, собранную на скотобойне. Готовят суп из топора. Детей их обнищавшие родители бросают в лесу, а утром находят мертвыми, и малиновки укрывают листьями их тела.

Или же они просто умирают от голода, и мачехи едят их легкие и печень, сваренные с солью.

Я хочу сказать, что на дворе холодно. Хочу донести до вас людские страдания.

Так что же, ненавидеть ли нам Анжелику, ее розовые, пухлые руки и ноги, сплетающиеся с руками и ногами Бриу на шелковых простынях, за тяжелыми покровами балдахина? В комнате у нее пылает камин; на столе, на серебряном подносе стоит чайник и тарелка с печеньем мадлен, еще теплым, только что из печи; ее изнеженная белая кошка, мадам Мяу, накормленная голубиным мясом и сливками, спит, свернувшись калачиком на подушке; словом, полный комфорт. Так почему же я все-таки питаю к ней теплые чувства?

В это время среди состоятельных людей модно встречаться в Париже инкогнито: женщины часто надевают на лицо черную бархатную маску, называемую по-французски loup (что означает «волк»; так ее прозвали, потому что такие маски пугают детей), – ее придерживают зубами за маленькую пуговичку. Мужчины прикрывают нижнюю часть лица воротом роскошного плаща. И в этот раз Бриу вот так, инкогнито, явился в дом Анжелики.

Теперь его подбородок, гладко выбритый, блестит от слизи. Дыхание все еще немного учащенное. Большие груди Анжелики с очень крупными розовыми сосками нависают над ее милым животиком. Они только что разыграли заново ту вариацию «Красной Шапочки», где внучка замечает: «Бабушка, какой у тебя большой член!» – и он ее вылизывает.

– Мне пора, – говорит Бриу, не вылезая из-под толстого одеяла. Нелегко заставить себя выйти прямо в снежные вихри, даже в роскошном плаще.

– Не уходи, – говорит Анжелика, в два приема запихивая в рот печенье. Зубы у нее хрупкие, поэтому она старается жевать поменьше, но секс пробуждает в ней чувство голода. Или нет, секс всегда заставляет ее нервничать после: как будто, как только чары похоти будут разрушены, любовник увидит ее истинный облик – розового поросеночка. Еще с тех пор, когда она была маленькой девочкой и мать успокаивала ее конфетами, она всегда тянется к сладкому для утешения.

– Пора, – говорит Бриу.

– Как только ты выйдешь из дома, все бедняки потянутся за тобой, черные от голода. Сегодня утром у меня замерзли духи на туалетном столике! Можешь в это поверить? Мы хотя бы увидимся еще – сегодня, в салоне Мари д’Онуа?

– Не исключено. Сначала я должен заглянуть к отцу. Мне вчера прислали портрет, – добавляет он, бросая взгляд в зеркало, где они предстают привлекательной парой: ее полные губы, измятые поцелуями, взъерошенные волосы, его мускулистые руки… Когда-то Анжелика носила прозвище Шедевр, – правда, это было уже несколько сезонов назад. Когда Бриу смотрит на нее вблизи, морщины заметнее.

– Чей портрет? – спрашивает Анжелика. – Хотя я не уверена, что хочу это слышать: если это твоя будущая жена, то сойду с ума от ревности при одной мысли об этом.

– Боюсь, что так. Дочь какого-то испанского финансиста. Очевидно, мой отец не смог устоять перед ее отцом и огромным приданым. Художник совсем не умеет изображать руки – во всяком случае, надеюсь, что это так, или же одна рука у нее больше другой и сплюснутая, как блин.

– А в остальном, не считая рук, какая она? По-твоему, она может тебе понравиться?

– Если испанский художник изобразил ее в выгодном ракурсе, то должен сказать, что она совершенная уродина. Смуглая; брови, сросшиеся в одну; усы – да, настоящие усы! Отец всегда говорил мне, что жена нужна для дела, а не для удовольствий, но моя мать, по крайней мере, выглядела хотя бы сравнительно пристойно. Не могу отделаться от мысли, что другие мужчины будут смеяться надо мной, если мне придется ложиться в постель с такой кошкой в сапогах. Даже если она будет рожать мне сыновей одного за другим, в этом тоже будет что-то стыдное – доказательство того, что я совал в нее свой член.

– Какой ты грубый мальчик, – говорит Анжелика, качая головой. На это он отвечает оглушительным пуком. – О боже, что это?..

– Ты сама напросилась, я все оттягивал, – хихикает он. Смех у него звонкий, легкомысленный.

– У тебя такой милый оттопыренный задик, – грустным голосом говорит Анжелика. Она замечает, что одна из ее мушек слетела на подушку, облизывает ее и приклеивает обратно на щеку.

– На самом деле я не так уж и груб, знаешь ли. Я хотел бы жениться по любви.

– О, но тогда тебе придется быть верным мужем. Ужасная скука, не правда ли? Мне это совсем не нравится.

– Ну, ты сама недолго ждала, чтобы начать изменять. Как поживает твой второй муж?

– Клод? Откуда мне знать? С тех пор, как я вышла за него замуж, он почти все время путешествует. Эта постель такая холодная, что я имею полное право искать способы согреться! Хотя об этом, конечно, никому ни словечка, иначе он меня наверняка убьет – он у меня гордый, знаешь ли. И к тому же, – добавляет Анжелика, хотя и не должна этого делать, но, видимо, она надеется услышать от Бриу что-нибудь романтическое, такое, что будет согревать ее после, – что ты знаешь о любви? Кажется, я слышала от тебя, что это всего лишь выдумка поэтов.

Эти слова засели у нее в голове, потому что показались ей довольно жестокими.

– А может, я и сделаюсь поэтом, – замечает Бриу, легко отвлекаясь на привлекательные образы собственного будущего.

– Ты скорее муза, – заявляет Анжелика, а затем, в неуклюжей попытке выразить нежные чувства, легонько нажимает пальцем на его милый носик-пуговку. Но он уворачивается. Порой она обращается с ним как с комнатной собачонкой!

– Может, я хотел бы хоть раз поухаживать сам, а не чтобы за мной ухаживали, – говорит он. – Ты говоришь, я привлекательный мужчина. Так отчего бы мне не завоевать настоящую красавицу? Боевой трофей? Я уверен, что мог бы очаровать, например, Шарлотту-Розу, на которую все пускали слюни на охоте.

– Шарлотту-Розу? – переспрашивает Анжелика, внезапно чувствуя, как глупа она со своей ревностью. Кто угодно, но совершенная, как цветок, Рози, которую она сама же привела в салон и, можно сказать, взяла под свое крыло! Хотя, конечно, эта девушка ровесница Бриу – так почему бы ему не хотеть этого? Анжелика совсем не умеет скрывать свои эмоции: она надувает губы, будто маленькая девочка, которой не дали конфетку. – О, но ведь твой отец этого не допустит: у нее нет нужных связей. К тому же она крестная дочь моей подруги, и мне было бы неприятно кувыркаться с тобой в постели у нее за спиной. – Она тянется к его члену, уже снова эрегированному, толстому, вихляющемуся, как собачий хвост: она надеется, что это ее успокоит, как успокаивает крепкое пожатие руки. – Надеюсь, когда ты женишься, то не потеряешь охоту навещать меня после обеда?

Ее голос звучит немного заискивающе.

– Перед тобой трудно устоять.

– Это мило, – говорит она, все еще несколько обескураженная. – Ты милый.

– В самом деле? – спрашивает он, запуская все пальцы в ее густой золотистый кустик, в точности как она любит, и она начинает задыхаться. Видя, что у нее появился шанс удержать его в постели подольше, она начинает ерзать, вновь растворяясь в наслаждении, доводя себя до грани la petite mort[4].

– Умоляй, – приказывает он.

– Что, прости?

– Умоляй.

Это что-то новенькое. Анжелика от природы довольно послушна – сначала делает, потом думает – и честно пытается выполнить это распоряжение.

– Пожалуйста, пожалуйста, о боже, я хочу твой член, пожалуйста, пожалуйста, – бормочет она, а затем, видя, как его лицо, жесткое от похоти, застывает в злобной ухмылке, говорит уже громче, входя в роль: – Сжалься, прошу тебя, мне нужен твой член!

– Ах ты бешеная старая сучка, – роняет он. – Любишь погрязнее, а? Вот возьму и расскажу ему, как ты тут течешь. Расскажу твоему мужу, как кончал тебе на титьки и втирал, как совал тебе в задницу и чувствовал, что тычусь членом в твое дерьмо. Ты мерзкая грязная шлюха. Ты ведь хочешь, чтобы я тебя обесчестил, правда?

– Пожалуйста, – хнычет она.

– Скажи это! Умоляй!

– О боже, обесчести меня! Обесчести меня! Обесчести меня!

Но, хоть он и входит в нее, хоть она уже на грани оргазма, перейти эту грань она никак не может. Возможно, потому, что ловит на себе взгляд мадам Мяу: та проснулась и вылизывает лапы, как бы давая понять, что нисколько не впечатлена.

Тем временем в двенадцати милях к западу от Парижа, в Версале, Шарлотта-Роза думает о Бриу в совершенно ином ключе. Она – фрейлина жены дофина, Марии Анны Кристины Виктории Баварской, известной как Великая Дофина, которая в этот момент занята примеркой платья для предстоящего бала. Портниха вносит легкие поправки, держа булавки во рту.

– Розовый бархат с золотым кружевом или лазурный с серебряным? – спрашивает дофина, которую при дворе считают довольно жалкой особой: она ужасно некрасива и постоянно кашляет, отчего сам дофин явно скрежещет зубами. – О, как же все это утомительно. У меня уже голова болит от этих примерок. От попыток оценить, какое впечатление я произведу на чудовищно поверхностных людей, которых не интересует ничего, кроме внешности.

– Розовое – оно подчеркнет цвет вашего лица, – советует Шарлотта-Роза, ощущая в себе жадность к чужому добру: она ведь знает, насколько лучше сама бы выглядела в этом платье! Как жаль, что на дофине вся эта красота пропадает даром! – А лиф лучше украсить жемчугом, – мудро добавляет она. У нее верный глаз. Она бы и сама не прочь пойти на бал, но ее мать говорит, что в этом месяце они не смогут позволить себе новое платье, а надевать одно и то же два раза подряд совершенно недопустимо: Людовик XIV очень настаивает на том, чтобы его дворяне поддерживали французскую индустрию предметов роскоши, даже если это разоряет их самих.

Шарлотта-Роза обожает моду: муфты, бархатные шляпки с перьями цвета пламени, тафту, расшитую фиалками, пуговицы, накидки, веера, вуали, мягкие перчатки, ажурные браслеты с опалами, шуршащие нижние юбки из муарового атласа, пышные рукава, манжеты… Она с удовольствием разглядывает последние модные картинки и читает в газете «Le Mercure galant» о том, какие цвета носят в этом сезоне. Но, увы, никогда не бывает одета по последней моде. Она тратит много сил на роскошные прически для своих длинных блестящих волос – косы и закрученные пучки с гирляндами и лентами или длинные локоны, называемые усами, – на это ведь не нужны деньги, только время, а в этом у нее недостатка нет. Если она и имеет репутацию жеманницы, то не вполне заслуженно. Поскольку приданое у Шарлотты-Розы небольшое, мать внушила ей, что ее единственный капитал – красота и молодость, поэтому она немного излишне озабочена тем, какое впечатление производит. Она ненавидит свой нос за то, как он выглядит в профиль, и думает, что ее маленькие глазки под редкими бровями кажутся больше, если смотреть на них сверху. Она ненавидит маленькую родинку на подбородке и часто прикрывает подбородок рукой или подносит ладонь к губам, чтобы скрыть ее. Иногда она румянится, а иногда носит с собой сладкий лимон и впивается в него зубами, когда хочет, чтобы губы стали алыми. Гуляя по саду, втягивает живот и вертит в руке зонтик, чтобы привлечь внимание к своим тонким пальцам. Но, при всем внимании, которое Шарлотта-Роза уделяет своей внешности, она вовсе не самовлюбленна – это просто тревожная привычка, а тщательно продуманные ритуалы ее туалета преследуют лишь одну истинную цель: заставить кого-то ее полюбить.

Шарлотта-Роза, видите ли, личность романтическая. Ее мать всегда любила проводить вечера в постели за чтением романов и пирожными птифур, и Шарлотта-Роза с юных лет, натыкаясь на книги, разбросанные по всему дому, привыкла перелистывать их. В особенности обожает она «тайные истории» разных знаменитых людей, связанные с любовными интригами. Обожает эти первые робкие встречи, прикосновение губ к перчатке, тоску, преграды, поцелуй… О, поцелуй! Несказанное облегчение, которое он несет! Шарлотта-Роза никогда не думает о том, что будет дальше, – только о том моменте, в котором должна отразиться вся жизнь девушки, как мир отражается в капле росы.

Она тренировалась на собственной руке. На зеркальце. А вчера она вдруг стала грезить о Бриу, о его милом, нежном лице. Вот они блуждают в лабиринте в сумерках, под пение соловья, вот натыкаются на статую Любви, держащей в руках клубок ниток. «Ах, какая прекрасная статуя, – говорит он. – Она трогает меня до глубины души: я чувствую, что мог бы найти свой путь в этой жизни, если бы только…» – и умолкает, не закончив.

«Если бы что?»

«Нет, это слишком больно, это невозможно!»

Бриу смахивает с длинных ресниц слезинку, похожую на бриллиант.

«Возможно, желание вашего сердца исполнимо, сударь», – робко отвечает она.

«Немыслимо. Я не могу надеяться, что такая прелестная особа, как вы, снизойдет до…»

Приступ кашля прерывает эти грезы. Дофина жестом указывает на стол.

– Не могли бы вы принести мне мой носовой платок, Шарлотта-Роза? И пришли ли мои письма? Кажется, там есть одно из Германии, не могли бы вы мне его прочесть?

Шарлотта-Роза вздрагивает.

– В этом дворце так холодно – сквозняки, сквозняки… А Людовик настаивает, чтобы мы, женщины, носили зимой французские шелка! Неужели он не видит, что мы все посинели от холода, или это своего рода наказание? Приготовьте мне поссет. И нельзя ли сделать огонь пожарче? Право же, мне кажется, что такая погода ужасно сказывается на моем здоровье.

Как вы понимаете, для Шарлотты-Розы свет клином на Бриу пока не сошелся. Красивых молодых людей, о которых она также грезила, при дворе множество, но как же они влюбятся в нее, если ее не будет на балу, где ее можно было бы пригласить на танец? Она часто чувствует себя фиалкой, спрятанной в траве, – как бы не растоптали раньше, чем заметят!

По крайней мере, в салоне мадам д’Онуа у нее есть возможность побыть рядом с Бриу, заговорить с ним. Неверное, ей даже удастся выступить перед ним, если она когда-нибудь наберется смелости и принесет сказку, над которой уже давно работает. А поскольку Бриу иногда участвует в костюмированных представлениях, Шарлотта-Роза не может не замечать, с какой легкостью он входит в роль прекрасного принца. На нем ей проще всего остановить свое внимание, а, как пишет Мадлен де Скюдери в своем романе «Клели», «река сердечной склонности слишком скоро впадает в море опасности».

В сказке Шарлотты-Розы у принцессы, заточенной в серебряной башне в чаще леса, роскошные длинные волосы, и влюбленный принц взбирается в башню по ним. Разве не романтично? Может быть, эту сказку захотят разыграть. «Шарлотта-Роза, Шарлотта-Роза, – скажет Бриу. – Распустите же волосы»». И она раз – и распустит! Хотя, пожалуй, над именем героини нужно еще подумать.

Но в любом случае… «Вы выйдете за меня, дорогая? – скажет он. – Вы окажете мне честь стать моей женой?» Или просто: «Выходите за меня замуж».

Выходите за меня замуж, выходите за меня замуж, выходите за меня замуж…

Приходит вечер, а с ним фонарщики. На улице Сен-Бенуа появляются кареты, и аристократы, мужчины и женщины, закутанные в шарфы, муфты, кроличьи и бобровые меха, выходят на заснеженное крыльцо у дома Мари.

Мари наблюдает за их появлением сквозь фрактальные ледяные узоры. В оконном стекле мелькают лебединые перья, и Мари вздрагивает. Сегодня у нее странно приподнятое настроение. Она решилась выйти из дома – на службу в Сент-Шапель с ее сверкающими витражами, отбрасывающими вокруг красные и синие блики, – кажется, будто все вокруг покраснело и посинело от холода, и сосульки свисают с челюстей гаргулий, как клыки. От такого холода у нее все тело сделалось звонким, как колокольчик! Потом она надела свою черную бархатную маску и раздавала еду беднякам, чьи заиндевевшие комнатушки сейчас превратились в настоящие мраморные гробницы. Маленькие ребятишки с набитыми растопленным снегом животами. Воробушек, упавший камнем к ее ногам… Как же у нее щемило сердце, когда она видела нищих без перчаток, с обмороженными руками, на которых уже недоставало пальцев! Кончилось тем, что Мари отдала какой-то женщине свои перчатки, и всю обратную дорогу в карете ей пришлось сидеть на руках, слушая, как пыхтят от натуги лошади. Сквозь дребезжащее окно кареты она видела кладбища, где земля, должно быть, настолько затвердела, что могилу не вырыть; сваленные друг на друга тела выглядели так, будто партию ангелов закупили по дешевке.

Весь Париж словно накрыло саваном. Атмосфера на улицах жуткая: какое-то мучительное оцепенение, кататонический ступор, готовый взорваться вспышкой насилия. Ходят слухи о нападениях на телеги с зерном. Поговаривают, что по углам прячутся волки, которых голод выгнал из леса. Королю, разумеется, никто ни о чем таком не докладывает. Его новая любовница, мадам де Ментенон, говорит, что он не любит слушать о бедняках: его это удручает. Порой в голову мадам д’Онуа закрадывается предательская мысль: если уж она – верблюд, которому дано не пройти сквозь игольное ушко, то кто же тогда «король-солнце», самый богатый и самый избалованный роскошью человек на свете?

И все же, думает она. Я здесь. Сейчас. Какая невероятная удача! Она чувствует, что было бы грешно растратить свое сокровище даром. Она должна извлечь из этого дома, из этих прекрасных вещей, из этого веселого собрания дорогих друзей столько счастья, сколько сумеет. Разве Мария Магдалина не заслужила прощение тем, что полила духами ноги Христа?

– Шампанское! – провозглашает Мари. – Давайте пить шампанское!

После того как гости отогрелись у огня, они, по настоянию аббата, начинают салонную игру. Он любит играть в буриме: ему выкрикивают случайные пары рифм, а он должен сложить из них стихотворение. Блистать в качестве сочинителя сказок аббату, по его собственному мнению, мешает непоколебимое христианское благочестие, но в этой забаве, требующей таланта к плетению корявых и бессмысленных виршей, он несомненный мастер. Уже через несколько секунд после того, как ему дают рифмы («здравый – приправы», «рагу – могу»), он с торжественным видом набрасывает сочинение под названием «Поэтический пир для подруги, нуждающейся в развлечении после третьего приступа лихорадки», которое затем звучно декламирует, пуча глаза для выразительности:

(Избавлю вас от продолжения.)

Все вежливо хлопают, а Телесилла заявляет от себя лично:

– Блаженство! Вы просто неподражаемы! – И добавляет: – Какое счастье, что вы почтили нас своим присутствием!

Аббат принимает комплимент со свойственной ему скромностью, смиренно опустив глаза к ее декольте, а потом еще долго с важным видом расхаживает по комнате в своем лиловом жакете, отделанном золотом, не сомневаясь, что Бог и впрямь благословил его редким талантом.

Еще какое-то время все пробуют угощения и ведут светские беседы, а затем наступает очередь Шарля Перро. После замечаний мадам д’Онуа он, надеясь завоевать ее признание, усердно работал над новой сказкой, более современной.

– Сказка называется «Золушка, или Хрустальная туфелька», – весело объявляет он.

– Хрустальная? – переспрашивает мадам д’Онуа, заинтригованная. – Но там же не verre[5], а vair[6]?

(Туфелька в народных сказках и впрямь упоминается чаще всего меховая, хотя по-французски «мех» и «хрусталь» звучат похоже.)

– Мне всегда казалось, что меховая туфля – образ несколько грубоватый, – отвечает Шарль. – А вот хрусталь – материал современный: чистый, хрупкий, сверкающий.

– Но в таких туфельках трудно танцевать, – замечает мадам де Мюра.

– Только настоящая принцесса может в них легко порхать в танце.

По салону проходит одобрительный ропот. Шарль довольно улыбается, потирая руки в предвкушении.

– Итак, Бриу, вы, я уверен, не откажетесь стать моим прекрасным принцем. А кто хотел бы выступить в роли моей Золушки?

Бриу встает и с ухмылкой направляется к сундуку с маскарадными костюмами. Ему и невдомек, что сегодня он стал предметом украдкой брошенных взглядов, робких, потаенных, хотя в воздухе витает ощутимое напряжение, что довольно необычно. Во время игры в буриме Шарлотта-Роза определенно не сводила с него глуповато-нежного взгляда и прикрывала подбородок ладонью, а Анжелика сидела настороженная, как кошка, готовая зашипеть. Это просто восхитительно.

Анжелика и Шарлотта-Роза разом выпаливают:

– Я…

Наступает неловкий момент: оба голоса повисают в воздухе.

– Э-э-э… Шарлотта-Роза? – говорит Перро, желая соблюсти политес. – Вы ведь уже были моей Красной Шапочкой, Анжелика.

Так начинается знаменитая сказка Перро о Золушке – история, которую никто из слушателей уже никогда не забудет. Даже Мари мало-помалу начинает вынужденно склоняться к тому, что сказка великолепна, – пожалуй, это самая чудесная из всех сказок, рассказанных в ее салоне, включая и ее собственную. Как любой большой художник, осознавший, что встретил равного себе, Мари слушает в радостном волнении, с нарастающим чувством, что между ними разгорается состязание. О, что за образы! Девушка, выметающая золу из камина. Великолепная сцена, когда фея-крестная превращает тыкву в золотую карету, шесть живых мышей из мышеловки – в серых лошадей, жирную крысу – в кучера, а ящериц – в лакеев. Хрустальная туфелька на маленькой подушечке. Шарль просто гений в том, что касается образов – символов, ярко отпечатывающихся в сознании, богатых, сверкающих разнообразными смыслами. И сама история течет так плавно, ласкающе, – Мари даже закрывает глаза на несколько секунд, чтобы голос Шарля унес ее в далекое сказочное царство, и в этот миг чувствует, что ей не нужно брать на себя ответственность за все происходящее. Что можно довериться его голосу.

Когда Шарлотта-Роза состарится и ее длинные волосы поседеют, она будет вспоминать эти несколько минут как один из самых ярких моментов своей жизни. Она чувствует, что рождена для роли Золушки. Она, конечно, не служанка, и все же всегда отождествляет себя с девушкой-гусятницей, чьих редких добродетелей почему-то никто не замечает. Разве она не фрейлина, вынужденная угождать дофине? Разве не лишилась возможности попасть на бал? Она прекрасно понимает, как трогательно выглядит, когда трет полы в наряде из живописных лохмотьев, босиком, и наслаждается сценой, когда по взмаху волшебной палочки (в этот миг она прячется за ширму) лохмотья превращаются в роскошное бальное платье, а зрители охают и ахают, глядя, как она кружится в нем.

А когда она танцует с Бриу… O! Выражение его лица – почти трепетное, как будто он искренне тронут. Галантное прикосновение его руки к ее талии. То, как он падает на колени после полуночного звона колоколов, с разбитым сердцем, сжимая в руках ее туфельку. Искра, проскакивающая между ними, когда его рука поглаживает ее ступню, надевая туфельку – и туфелька приходится точно впору! – вызывает у Мари дрожь восторга.

«Выходите за меня замуж, выходите за меня замуж…»

Может, и вам случалось оказываться на ее месте? Почти все мы начинаем свою романтическую карьеру с того, что по уши влюбляемся в любовь.

– Браво! Браво! – кричат зрители. Аплодисменты сыплются, как конфетти.

Воспоминания Бриу об этом вечере совсем иные – потом он будет вспоминать, как теплело у него в груди от ощущения своей растущей власти. А мораль Перро, слово в слово запечатлевшаяся в его памяти, будет часто приходить к нему, как девиз, которым следует руководствоваться в жизни. «Обаяние – вот истинный дар фей. Без него ничего не добьешься, а с ним можно добиться всего».

Какая редкая удача для нас – возможность посетить этот салон! Ведь этим вечером мы присутствуем не только на представлении «Золушки» Перро, но и на первом чтении другой сказки, пожалуй еще более оригинальной, принадлежащей перу самой мадам Мари д’Онуа. Появление на свет этой новой истории только усиливает странно восторженное состояние Мари. Сказка вылилась из-под ее пера на этой неделе, стремительно, как и подобает самым лучшим сказкам. Как же Мари любит это ощущение – будто сама она только медиум, сосуд, из которого льется история. Хотя слово «вылилась» я использую метафорически: на самом деле чернила замерзли, и их приходилось периодически разогревать свечкой. Теперь Мари в сомнениях: действительно ли у нее вышло не хуже, чем у Шарля? Но ей хочется, чтобы он услышал эту сказку, чтобы она ему понравилась, – хочется ответить на его выпад и показать себя достойной соперницей.

– У вас новая сказка? – прижимает руки к сердцу Телесилла. – О, что за радость, что за радость!

Телесилла – преданная поклонница, и, по ее мнению, возможность послушать новую сказку мадам д’Онуа должна вызвать зависть к ней по всей Франции. Она уже чувствует приятное смущение при мысли о многочисленных письмах, в которых будет упоминать – как бы вскользь – о своем присутствии на этом литературном событии.

– Истинно так, – отвечает мадам д’Онуа. – Она называется «Барашек».

Телесилла рьяно утихомиривает публику, и наступает тишина.

Сказка мадам д’Онуа – я постараюсь привести ее как можно точнее, хотя и в несколько сокращенном виде, – это, в сущности, ранний вариант «Красавицы и чудовища», хотя та версия, которую вы знаете, с розовым садом и заколдованными слугами, была написана лет на пятьдесят лет позже Габриэль-Сюзанной Барбо де Вильнёв.

«Барашек» – это сказка о младшей из трех принцесс. Она, Чудо-Греза, – любимица отца, но вот однажды она рассказывает ему свой сон: ей снилось, как в день свадьбы сестер он подносит ей вазу с водой и просит умыться. Отец, человек необузданного нрава, решает, что этот сон оскорбителен и предвещает дурное. Он приказывает отвести дочь в лес и там убить, а в доказательство принести ее язык.

Разумеется, стражник не может заставить себя убить принцессу – какой же сказочный стражник на это способен? В спутники Чудо-Грезе достаются девушка-служанка, обезьянка и говорящая собака, и все они наперебой рвутся умереть вместо нее, что выглядит довольно гротескно и нелепо. Похоронив их, Чудо-Греза одна продирается сквозь заросли, вся исцарапанная, и наконец слышит овечье блеяние. К своему удивлению, она видит на поляне большого барана с позолоченными рогами и гирляндой цветов на шее, лежащего на кушетке из апельсиновых цветов под златотканым шатром. Но это самый настоящий баран: нос у него похож на чернильную кляксу, на белых ресницах сидят мухи, шерсть цвета скисшего молока. Вокруг еще сотня нарядно украшенных овец, и они не щиплют травку, а лакомятся кофе, шербетом, мороженым и леденцами, играют в бассет и ландскнехт.

И вот баран приводит Чудо-Грезу в пещеру, которая оказывается не чем иным, как вратами в его подземное царство. Там луга, покрытые тысячами разных цветов, широкая река, по которой плывет апельсиновый цвет, фонтаны, из которых вместо воды бьет испанское вино и ликеры. Целые аллеи деревьев, на которых растут куропатки, нафаршированные искуснее, чем в лучших парижских ресторанах, перепела, молодые кролики и овсянки. Тут и там плавают облачка тумана – это идет дождь из ракового супа, фуа-гра и рагу из пикального мяса. Дворец образуют переплетенные между собой апельсиновые деревья, кусты жасмина, жимолость и мускусные розы – их стебли сплетаются в шкафы, залы, покои, увешанные золотой газовой материей, обставленные большими зеркалами и прекрасными картинами.

Баран рассказывает о том, как он стал бараном. Старая безобразная фея по имени Чурбанна влюбилась в него, а потом, дождавшись, когда он отправился на охоту, заманила в ловушку. «Ты должен полюбить меня! – потребовала она от своего пленника, поджав губы для большей привлекательности и закатив глаза. – Я буду твоей маленькой Чурбанной! Я подарю тебе двадцать королевств, сто золотых башен, все, чего только пожелаешь. Подумай, как низко я пала! Я признаюсь в своей слабости тебе – тебе! Тебе, который меньше чем букашка в сравнении со мной, феей! Ты должен отдать мне свое сердце. Я требую!»

Когда же пленник объяснил, что это невозможно, поскольку сердцу не прикажешь, фея показала ему свое стадо, состоящее из всех смертных, которые ее когда-то обидели, и иронично улыбнулась: «Ты мнишь себя львом, но ты всего лишь баран». И она наложила на него заклятье, превратив в барана на пять лет.

«С тех пор, – говорит баран, – бродя по лесу, я порою видел тебя, принцесса, когда ты проходила мимо со своими сестрами. Но как я мог подойти к тебе в облике барана? Я так рад, что мне все же выпал случай поговорить с тобой как следует. Мне было так одиноко! Оставайся же править вместе со мной».

Баран, очевидно, был так страстно влюблен в Чудо-Грезу, что она согласилась остаться – хотя бы на время. Теперь он каждый день он прибегает к ней, ложится у ее ног и тычется носом в ладони. Он превосходный собеседник. Принцесса привязывается к нему, а потом наконец и влюбляется сама.

– Хорошенький барашек, такой нежный и ласковый – это не так уж плохо, – замечает мадам д’Онуа. – Особенно когда знаешь, что он принц и должен вскоре снова стать им. Принцесса жила спокойно, ожидая счастливого конца.

Однако в сказке о Барашке нет счастливого конца.

Однажды Чудо-Греза узнает, что ее сестры выходят замуж, и решает, что должна побывать у них на свадьбе. При этой просьбе барашек чувствует укол в сердце – тайное предчувствие беды. Но зла все равно не избежать, и у него не хватает духу отказать принцессе.

– Если ты хочешь покинуть меня, – говорит он, – я не стану перечить, хотя для меня это огромная жертва.

Чудо-Греза обещает скоро вернуться. Чтобы она и правда вернулась поскорее, Барашек дарит ей колесницу из перламутровой раковины, запряженную гиппогрифами. Принцесса прибывает ко двору своего отца к самому празднеству, в роскошном платье, и ослепляет всех блеском своей красоты. Король так потрясен при виде этой необычной гостьи, что лично сопровождает ее в гостиную и предлагает вазу с водой, чтобы она омыла свои очаровательные ручки.

– Мой сон сбылся! – восклицает она. – Смотри же! Я твоя дочь!

Король, который давно пожалел о своем распоряжении, отданном в запальчивости много лет назад, плачет от радости, видя дочь живой и невредимой. Две сестры обнимают ее и целуют тысячу раз. Чудо-Греза плачет и смеется от радости и рассказывает им свою историю.

Но, пока она увлечена беседами с королем и сестрами, Барашек видит, что час, назначенный для возвращения принцессы, миновал. «Она никогда не вернется, – жалобно блеет он. – Моя жалкая овечья морда отвратительна ей!» С наступлением ночи он бежит в город и, добравшись до дворца, просит встречи с Чудо-Грезой, но стражники уже знают о ее приключениях и не хотят, чтобы она возвращалась в овечье царство. Они отказываются впустить Барашка. Тот страшно стонет, горько причитает и наконец падает на землю замертво: у него разрывается сердце.

Король и Чудо-Греза даже не подозревают об этой трагедии. Вместе они выходят на великолепную церемонию бракосочетания: король хочет показать вновь обретенную дочь всему ликующему городу, при свете тысяч факелов, освещающих окна. Но какое же ужасное зрелище ожидает принцессу у дворцовых ворот – ее милый Барашек лежит мертвый на мостовой! Она с криком бросается к нему, понимая, что ее забывчивость стала причиной его смерти. Она сама хочет умереть.

Телесилла не может сдержать рвущийся из горла стон.

– И тогда всем стало ясно, – говорит мадам д’Онуа, заканчивая свой рассказ в тишине, перед затаившей дыхание публикой, и голос у нее дрожит от волнения, – что люди самого высокого положения так же, как и все прочие, не защищены от ударов Фортуны. Сколь часто величайшее горе настигает нас в тот самый миг, когда нам мнится, будто исполнились наши самые заветные желания.

Публика принимает сказку восторженно. Раздаются возгласы: «Чудесно!», «Изумительно!», «Вы превзошли себя!». Мари слегка склоняет голову под шквал комплиментов. Она делает глоток шампанского, чтобы успокоиться, и ждет, когда его игристая радость разольется по жилам.

– Ваша сказка самая замечательная из всех, что мы слышали до сих пор, – говорит Шарль.

– О, вовсе нет. За вами трудно угнаться!

– Кажется, Франсуа де Ларошфуко в своих «Максимах» сказал, – замечает он, надеясь, что такой ответ звучит остроумно, – «Отказ от похвалы есть только желание быть похваленным дважды»?

– О, – парирует мадам д’Онуа. – Но ведь он же, сколько мне помнится, говорил также: «Обычно мы искренне хвалим только тех, кто нами восхищается».

Шарль громко смеется, восхищенный ее восхищением.

– Полагаю, этот баран не был добрым христианином, не так ли? – вступает в разговор Телесилла, пытаясь проникнуть в смысл концовки. – Рога на голове, как у самого Сатаны, и этот весьма гедонистический подземный мир…

– В самом деле, – одобрительно подтверждает аббат. – Его смерть была Божьим милосердием.

– Я была убеждена, что он снова станет прекрасным принцем и они поцелуются, – заявляет Шарлотта-Роза и при слове «поцелуются» не может удержаться, чтобы не посмотреть на Бриу. Тот ловит ее взгляд. – Ах, бедный барашек! Думаю, эта история доказывает, что не все мужчины – волки, среди них есть и романтики!

– Да, некоторые мужчины – сущие ягнята, – отвечает Анриетта де Мюра. – Их лучше всего запекать с розмарином и чесноком и подавать с картофелем гратен.

– Милая Анриетта, – резко обрывает ее принцесса де Конти. – Неужто вам непременно нужно всегда быть такой жестокой?

– Непременно, – отвечает Анриетта, у которой весь бок в синяках и болит: муж столкнул ее с лестницы, и если это и есть флирт, то ей ничего подобного и даром не нужно. – Полагаю, это мой моральный долг.

Когда снова звучит музыка и гости возвращаются к светским беседам, чтобы оттянуть момент выхода на обледенелые улицы, Перро направляется к Мари: ему хочется еще поговорить о ее сказке. Она была так очаровательна, когда рассказывала, – словно светилась изнутри! Да, она очаровательна. Но не для него, конечно.

И все же она что-то всколыхнула в нем – в конце сказки у него даже слезы навернулись на глаза. Бывают дни, когда он сам чувствует себя побитым бараном, у которого сердце вот-вот разорвется в груди.

Вся позолота Версаля, весь апельсиновый цвет ничего не значит, когда не можешь прижаться к теплому телу. Никогда больше не сможешь. Ее голова рядом с его головой… Боже, ее губы – губы жены…

– Чудесно, – говорит он мадам д’Онуа. – Каков финал! И мораль. Весьма и весьма… Я хочу сказать – моя жена, да благословит ее Господь, умерла при родах. Как это вы сказали? «Сколь часто величайшее горе настигает нас в тот самый миг, когда нам мнится, будто исполнились наши самые заветные желания». Очень верно, мадам. Очень верно. Как бы я хотел вернуть это время – тогда я был бы доволен тем, что имею, и не стал бы рисковать ее жизнью.

– Мне очень жаль, – говорит Мари.

– Нужно было оставить ее в покое, – добавляет Шарль, и голос его звучит странно глухо. – Отчего я этого не сделал! Какие же мужчины животные. Мерзкие, похотливые животные.

Повисает молчание. Он был слишком откровенен, и теперь ему становится немного не по себе. Он делает еще один глоток шампанского, и мадам д’Онуа пронзает искренняя жалость.

– Надо сказать, я и не верил, – добавляет он, пытаясь вновь принять обыденный, равнодушный тон критика, хотя сейчас это звучит ужасно фальшиво, – что Чудо-Греза забудет свое обещание. Женщины, как мне кажется, более склонны к верности в любви, чем мужчины.

– К сожалению, не могу с этим согласиться, – возражает мадам д’Онуа, а затем понижает голос до интимного шепота от внезапно нахлынувшего желания сделать признание – отплатить ему доверием за доверие. – Вы ведь знаете мою историю, месье? Возможно, вы слышали, что один мужчина умер из-за любви ко мне. А самое ужасное – с годами я поняла, что почти не вспоминаю о нем.

И они на секунду замирают, немного потрясенные и уже каким-то образом связанные вместе – словно только что показали друг другу свои окровавленные руки.

Салон сам себя не уберет. Никакая волшебная метла не выметет золу. Свечки сами не задуют огоньки, и фужеры с шампанским не поднимутся, приплясывая, по лестнице и не запрыгнут в раковину. У Мари есть три дочери, горничная, кухарка и няня Мими, и теперь, когда праздник закончен, они принимаются за дело.

Если вы знакомы со сказкой Мари д’Онуа «Принц-дух», то знаете, что там есть фея, которая живет на уединенном острове, охраняемом амазонками, – он называется Остров тихих наслаждений. В эти дни ее собственный дом представляется Мари таким островом.

Осталось еще немного эклеров с каштановым кремом и помадкой, которые Мари разрешает Жюдит, Терезе и Франсуазе есть без тарелок – прямо с подносов и в рот. Младшая, девятилетняя Франсуаза, всегда сначала медленно слизывает глазурь (отвратительная привычка). Франсуаза – невысокая и смуглая, с необычайно выразительным лицом, как у бесенка, хотя, когда девочка спокойна, оно очень милое, а на плече у нее обычно сидит обезьянка – ручная мартышка Белль-Белль, подарок архиепископа Бургоса.

– Вкус мечты! – говорит Франсуаза, уже проявляющая склонность к поэтическим преувеличениям. – А представьте только – вот сейчас мы проснемся и увидим, что едим грязь!

– Да, милая Анна, – говорит Мари седовласой хлопотунье-кухарке, которая, кажется, никогда не сидит на месте и всегда держит на плите по меньшей мере две кипящие кастрюли, – вы вновь превзошли себя. По-моему, вы просто ангел во плоти.

– Вам понравился каштановый крем? – с любопытством спрашивает Анна. – Я сомневалась, не сделать ли лучше апельсиновый, хотя сегодня на рынке выбирать было не из чего, а ведь я пошла прямо с рассветом.

Няня, Мими, сейчас выглядит так, словно сложена из мягких подушек. Волосы у нее с проседью, и еще пара волосков на подбородке. Она все так же добродушна, и руки у нее по-прежнему готовы и пощекотать, и пятки погладить, а иной раз и шлепка отвесить. Она допивает оставшееся в бутылке шампанское:

– Не пропадать же добру. За вас, мои милые! – После этого тоста она делает глоток. – Мне твоя сказка больше всех по душе пришлась, ma puce, – говорит она Мари.

– А ты слушала, Мими?

– А что же мне, коли уж в коридоре оказалась, и не послушать у замочной скважины? Люблю сказки, что тут скрывать. У тебя никогда такого не бывало, что смотришь на человека и воображаешь, как он превращается в какого-нибудь зверя? В карлу, в кабана, в змею. А тут на тебе – в барана! Не знаю уж, откуда у тебя такие мысли в голове.

– А сказку месье Перро, про Золушку, ты не слышала? По-моему, она просто замечательная.

– Ну, про него-то известно, где он этого набрался: у работниц, вот где, и не очень-то торопится отдать нам должное. Ну да, там есть свои красоты, но я старомодна, ты же знаешь – я считаю, что фея должна жить в ясене у могилы Золушкиной матери, это гораздо поэтичнее. И сводные сестры должны быть наказаны. А у него им все с рук сошло! Никаких тебе голубей! На Золушкиной свадьбе должны быть голуби, правда же, крошки?

– Да! – мгновенно загорается Франсуаза. – Птицы должны были выклевывать им глаза!

– Видать, его няня эту сказку не так рассказывала, – говорит Мими. Ее пальцы складываются клювиком и щиплют Франсуазу за бок, так что та взвизгивает от восторга. Мари так рада, что ей удалось нанять Мими по возвращении в Париж! Она знала, что ее старая няня и ее детям будет дарить объятия, которые им так нужны и которые самой Мари так трудно даются. От прикосновений у нее все тело напрягается и коченеет: вспоминает о том, чего не помнит разум. Часто ей кажется, будто в сердце у нее засел осколок льда.

– Мне думается, месье Перро пытался добавить в сказку немного утонченности, – замечает Мари.

– Покрасоваться хотел, иными словами, – огрызается Мими: утонченность она считает своим врагом.

Обезьянка Белль-Белль где-то сумела раздобыть эклер и теперь ест его, сидя на люстре.

– Вот, почту принесли, – говорит горничная Берта, входя в комнату с письмами. Берте двадцать лет, она в доме недавно – появилась, когда предыдущая горничная вышла замуж. Она музыкальна: часто напевает себе под нос во время уборки. Собаки вбегают следом и трутся у ее лодыжек, так что чуть не сбивают с ног. На одном письме стоит королевская печать, золотой fleur-de-lis[7], и мадам д’Онуа уже собирается отложить его в сторону, чтобы прочитать позже в одиночестве, но тут вдруг громко ахает. К ее удивлению и ужасу, письмо адресовано не ей, а трем ее дочерям.

– Позволь мне открыть, позволь мне! – кричит быстроглазая Франсуаза, как всегда, сразу заметив собственное имя, и неуклюже разрывает конверт. Старшие сестры с любопытством заглядывают ей через плечо.

Внутри – приглашение на бал, написанное на плотной официальной бумаге.

Франсуаза визжит от восторга, а затем увлекает медноволосую старшую сестру Жюдит за собой в вихрь экосеза[8].

– Позвольте пригласить вас на танец, мадам, – произносит она смешным низким голосом, причмокивая губами.

– Что ты скажешь, мама, ехать нам? – спрашивает Тереза, средняя дочь – бледная, с тенями под глазами, со строгим прямым носом. В ее голосе слышится какая-то подавленная эмоция. – Если король так хочет.

Что тут ответить Мари?

«Нет, дочери мои, я не могу оградить вас от опасностей в Версале. Вы должны пообещать мне никогда не покидать этот остров».

– Трудно отказать его величеству, – слабым голосом отвечает она.

А всего в полумиле отсюда, в занесенном снегом Париже, Шарль Перро и Телесилла все не могут добраться из салона до дома: сидят и ждут в холодной карете, пока лакей выкопает колеса из сугроба. Телесиллу все сильнее охватывает нетерпение: дюжины писем сами собой до ночи не напишутся.

– Я думал, вы будете читать свою сказку сегодня вечером, – говорит ей Шарль. В начале недели он помогал Телесилле набросать кое-какие заметки к первому варианту «Смышленой принцессы».

– Если бы… Не могла же я выступить после мадам д’Онуа! – отвечает, краснея, Телесилла. – Бог мой! Куда мне соперничать с писательницей с мировым именем! Только представьте себе. С самой Клио, музой истории! – Это салонное имя Мари, уже фигурировавшее в посвящениях к различным сборникам стихов, хотя сама она никогда так себя не называла. – Да я бы предпочла, чтобы подо мной разверзлись половицы! – добавляет Телесилла для пущей убедительности.

– Вы слишком скромны.

– Оценивать свои дарования в сравнении с великими – это не скромность, кузен. – Нос у Телесиллы заложен от холода, и она сморкается в платок генуэзского кружева, выпуская на него изумрудную нитку. – Pardonne-moi[9]. И, говоря о величии, я, конечно же, имею в виду и вас. Вы были великолепны: тыква и мыши! Очаровательно. Знаете, я считаю, что эти салоны уступают разве что «Субботнему клубу» моей великой подруги Сафо, – добавляет Телесилла.

Поскольку лицо Телесиллы примелькалось во всех парижских салонах, ее вердикт можно считать вердиктом знатока. Сафо – салонное имя знаменитой голубоглазой мадемуазель де Скюдери, автора романа «Артамен, или Великий Кир», вышедшего в десяти томах и насчитывающего 1 954 300 слов – самого длинного романа из когда-либо написанных. А кроме того, мадемуазель де Скюдери, как не устает напоминать Телесилла, – ее ближайшая подруга.

– Сказка о Барашке была восхитительна, тут я согласен, – говорит Шарль. Он избегает разговора о близкой подруге Телесиллы, мадемуазель де Скюдери, по той простой причине, что до сих пор не удосужился прочесть ее роман.

Вино в крови, как и коралловый блеск салона, все еще с ним. Он беспрестанно шевелит пальцами в кожаных перчатках.

– Кузина, я хотел спросить… это весьма чувствительная материя, но я знаю: женщины меж собой говорят о том, о чем не принято говорить в мужской компании. Должен сказать, что наша хозяйка меня заинтриговала. Годы после ареста мадам д’Онуа – эти вырванные годы… вы ничего не знаете о том, что с ней было?

– Полагаю, она провела какое-то время в Голландии, Англии и Испании, – говорит Телесилла. – Ее мать ведь, кажется, уехала в Англию? И она в тесной дружбе с Сент-Эвремоном, не так ли? В то время он был в изгнании. Кажется, в Мадриде она видела бои быков, и однажды упомянула, что испанцы держат маленьких поросят-сосунков дома, как мы держим собачек, и повязывают им ленточки на шею, а во всех блюдах столько чеснока, шафрана и перца, что она с трудом могла себя заставить это проглотить. Я содрогаюсь при мысли об этом. Эта женщина не боится большого мира.

– Ее дети… я все думаю, сколько же им лет? Невольно разные мысли закрадываются в голову…

– Поговаривают, у нее было несколько серьезных трагических романов, – соглашается Телесилла.

– И как же, любопытно знать, она вернулась в Париж, если был выписан ордер на ее арест?

Брови Телесиллы взлетают вверх. Ее лицо похоже на горшок, который постепенно переполняется, и вот наконец приподнимается крышка.

– Знаете, эта гранд-дама Филис, упокой Господь ее душу, которая когда-то бывала в салоне, однажды сказала мне, что все обвинения с Мари были сняты «за услуги короне»», – произносит она громким шепотом. – Она считала, что мадам д’Онуа, по всей вероятности, была шпионкой!

– Шпионкой?

– И ее мать, по слухам, тоже. Должна признать, это волнующая мысль.

Однако Перро вовсе не рад такому повороту дела. Он сам не знает почему. Ведь Мари шпионила, должно быть, в пользу Франции. Стране нужны такие храбрые мужчины и женщины. Это объясняет, почему ей теперь разрешили вернуться в Париж, не опасаясь ареста, – важные сведения в обмен на свободу. Однако он понимает, что уже выдал ей некоторые личные тайны, обнажил свои слабые места. Неужто она расставила ему ловушку? Он ведь был когда-то влиятельным человеком. Хранит множество секретов. Свободно побеседовать с мадам д’Онуа – в тот момент, когда они, как ему казалось, понимали друг друга без слов, – было так приятно, однако впредь следует быть осторожнее и сдержаннее.

Внезапный толчок. Карета вновь трогается с места.

– О, слава богу, – вздыхает Телесилла. – Признаться, час для меня уже слишком поздний, и эта поездка – почти предел моих сил. А вообразите себе путешествие в Мадрид! Нет, я не из тех женщин, кто не боится большого мира, кузен. После таких волнений нет ничего прекраснее, чем оказаться дома, в теплой постели, и писать свои письма. Свежее белье с запахом лаванды и горячий кирпич, обмотанный фланелью, – вот истинная жизнь!

Дикие груши, из-за их крошечного размера и убийственно дурного вкуса, прозвали во Франции «грушами страдания» (poires d’angoisse). Однако в Версале, в саду, выращивают груши для наслаждения. Здесь растут пятьсот грушевых деревьев, лучшие из которых обычно плодоносят в январе, – это королевский фаворит, сорт под названием Bon Chrétien d’Hiver – «зимний добрый христианин». Плоды очень крупные – с вросшим кончиком цветка, с глубоко утопленным глазком, – кожица у них бледно-желтая, с алым румянцем на том боку, которого касались солнечные лучи. Этот сорт известен своей хрупкой, с легким ароматом, почти полупрозрачной мякотью, истекающей сладким соком, – он наполняет рот, как только вы вонзаете в плод зубы. Здешний садовник, Жан-Батист де Ла Кинтини, говорит, что, когда груша созрела, ее шейка становится податливой на ощупь и слегка пахнет влажной розой.

Но в эту зиму груш не дождались: они замерзли, превратившись в твердое золото. На ветвях грушевых деревьев сидят стаи воронов и клюют плоды. Они сделались сказочными фруктами, этакой висящей на ветках несбыточностью. Что бы вы отдали за то, чтобы отведать такую грушу?

Но рано или поздно всегда приходит весна. Разве это не волшебство? Таинственное волшебство мира.

Март приносит громадную передышку – оттепель, это величайшее освобождение и смягчение – все цепкие когти и челюсти зимы делаются мягкими и тупыми, мелкие кусочки льда, мокрые и скользкие, уносятся в головокружительном водовороте талой водой, все сливается в маленькие ручейки и речушки, едва вылупившиеся перламутровые мальки чутьем находят путь к морю – словом, идет мелкая, кропотливая работа.

А с возвращением солнца возвращается и секс. Тюльпаны, впервые найденные как дикие цветы в Центральной Азии и названные так от персидского слова «tulipan» – «тюрбан», пробиваются на теплой земле Версаля и кивают головками. Их разноцветные махровые лепестки словно охвачены карминовыми языками пламени. Начинают свой хор первые охотники за червяками: жаворонки и певчие дрозды, устраивающие брачные игры на рассвете. Сережки свисают с веток, будто крошечные мягкие эльфийские чулочки. На вербах появляются парики – по размеру как раз для феи. Боярышник с терновником припудриваются, стараясь привлечь внимание пчел.

Когда лягушка замерзает, ее сердце может перестать биться, но стоит ей оттаять, как оно снова оживет. Вот у этой парочки бронзовых лягушек в пруду, кажется, роман: самец с остекленевшими под действием инстинкта глазами хватает самку за передние лапы и орошает спермой её икринки, сыплющиеся в воду желеобразной глыбой хрустальных шариков.

Еще один выскакивает на пыльную дорожку, где его и подбирает принцесса де Конти. Он весь покрыт слизью.

– Фу, – морщится принцесса. – Какой же ты грязнуля, маленький принц. Не видать тебе поцелуев. – И она выбрасывает лягушку в пруд. – Там лей свою сперму.

Принцесса де Конти сегодня в ударе. С утра она ездила на охоту – в мужском жакете и черных шелковых бриджах – и обнаружила, что, когда ее бедра трутся о лошадиные бока, это почти опасно: можно в обморок упасть от наслаждения, настолько у нее там все чувствительное. Разумеется, к ее услугам сколько угодно членов, но это не то, чего она жаждет. Ее гнусный муж был отвратителен в постели с первой брачной ночи, и потомства у них нет.

В последнее время от мужчин у нее сводит живот. Они ей просто не по вкусу. Принцесса винит в этом своих родителей. Нельзя сказать, что они потратили много времени на то, чтобы понять ее. Детство принцессы прошло на расстоянии вытянутой руки от Версаля. Мадам де Ментенон, в то время гувернантка, воспитывала принцессу вместе с другими ее внебрачными братьями и сестрами в том самом тайном доме на улице Вожирар. Хотя официально принцесса уже узаконена, стыд так и не ушел: ей кажется, что ее присутствие при дворе только терпят. По крайней мере, Атенаис лишь изредка отзывает ее в сторону, чтобы сказать, чтобы она уделяла больше внимания своему здоровью и бросила курить. Однако и ей некуда деться от гротескной затянувшейся драмы отношений Людовика и Атенаис, о которой слагают баллады по всему континенту. Вся личность принцессы строилась как противовес личности ее биологической матери, которая вызывает у нее отвращение: такая навязчивая, густо накрашенная, женственная, приторно-сладкая… Бр-р. Все эти вечные отчаянные мелкие уловки ради того, чтобы заманить отца в салон Атенаис! Бесконечные дьявольские уловки, которые теперь необходимы, чтобы выжать эрекцию из короля!

Хуже того – ее отец страдает от боли в сфинктере, и после долгих мучительных попыток Фагона облегчить его состояние с помощью раскаленной кочерги и лепестков роз, смоченных в бургундском вине, ему наконец поставили диагноз «анальный свищ». Разработав новый инструмент – королевский зонд (и убив в ходе практики несколько пациентов не столь благородных кровей), – хирург Феликс наконец-то успешно прооперировал его, и это событие теперь празднует вся Франция. Если верить газете «Le Mercure galant», этот год объявлен «годом фистулы». Половина придворных-мужчин начали расхаживать с перебинтованными ягодицами в знак солидарности. Вот же бабуины, думает принцесса. Мужчины умеют выставить себя мерзкими созданиями.

Она вспоминает салонную сказку о принце с огромным носом и придворных, которые каждое утро тянут своих детей за носы, чтобы те стали длиннее.

Ей нужна мадам де Мюра. Анриетта. Как старательно Анриетта избегала ее в последние несколько недель. Но от этого голод только усилился. Она жаждет Анриетту! Она хочет вцепиться зубами ей в горло. Ощутить под пальцами ее промежность. Черт побери!

Выпивка обычно снимает напряжение. Принцесса идет во дворец, играет в карты, пьет вино. Большой бокал красного.

Вчера она выпила лишнего и – как позже наверняка напишут дворцовые мемуаристы – изливала выпитые вина где придется. Нет, с Анриеттой нужно что-то решать, но что? На этой неделе в доме Мари снова соберется салон. Вот бы передать ей записку. Да, верно – она напишет Анриетте письмо. Такое, какое пишут распутники в романах, – средство соблазнения.

Принцесса де Конти направляется в свои апартаменты, мимо сфинксов, беседок и бесчисленных садовников, и ныряет в прохладную тень дворца. Мимо часовни, мимо козы, которую доят рядом с картиной, изображающей Юнону… Наконец она наливает вино, раскуривает трубку и усаживается за письменный стол. Окунает перо в чернила.

Прекрасное письмо, решает она. В нем она поистине раскрыла своего внутреннего ловеласа. Очень эротично. Даже романтично. И, возможно, даже правдиво, – пока сохнут чернила, думает принцесса, чувствуя, что это письмо стало откровением для нее самой, – возможно, я и правда влюблена в нее! Сургуч запечатывает конверт, падая одной расплавленной каплей – красной, будто прокушенная губа. После этого принцесса де Конти ложится в постель и мастурбирует, а затем разыскивает горничную и спрашивает, как бы тайком раздобыть фаллоимитатор.

Анжелика приходит в салон рано, с мадам Мяу под мышкой.

Мадам д’Онуа расставляет по салону цветы – охапки ирисов, пионов и нарциссов: творит весну в фарфоровых вазах. Дочери ей помогают. В прошлом месяце они ходили на бал, и это было великолепно, совершенно великолепно! Они были так хороши в своих платьях – на Франсуазе было золотое, на прочих серебряное и небесно-голубое, – танцевали только с мальчиками, совсем детьми, и пили лимонад. «Терезе король сказал, что она ему кого-то напоминает», – сообщила Франсуаза, и девочки решили, что это должно быть лестно, но в остальном, к величайшей радости Мари, ничего особенного не произошло.

Девочки воркуют над кошкой. У мадам Мяу такая чудная мордочка: глазки молочного цвета, как голубоватый опал, тоненькие усики, подрагивающие на щечках, брови, на которые, кажется, всегда падает солнечный свет, и острый язычок – ни дать ни взять лоскуток розового шелка. Она мягче норки, когда ее тискаешь. Вот и Анжелика, думает Мари д’Онуа, напоминает белую кошку, которой только и нужно, что растянуться в лужице солнечного света или слизнуть лакомство с ладони, да еще чтобы ее гладили, пока она не замурлычет.

– Очень рада видеть вас, Анжелика, – говорит Мари. – Берта, попросите, пожалуйста, Анну сей же час приготовить горячий шоколад и фиолетовую коробку со сластями; мы вынесем все это в сад перед тем, как начинать собрание.

– Да, мадам.

– Я не помешала? – спрашивает Анжелика. – Я не хотела бы вам докучать, но…

– Ну конечно, вы и не докучаете, я уже почти готова. Пойдемте посидим под магнолией, она чудо как хороша.

– Так в чем же дело? – спрашивает Мари, протягивая гостье лиловую коробочку, когда они усаживаются под цветущей магнолией. Анжелика берет конфету, раскусывает шоколад и чувствует во рту вкус ликера.

– Дело в моем муже, Клоде, – говорит она, глотая конфету. – О, Мари, мне кажется, я совершила ужасную ошибку! Он ведь был все время в отъезде, а я жила почти как прежде и просто не думала о нем, хотя у меня, конечно же, есть свои потребности – женщине ведь хочется слышать, как она хороша в новом платье… слышать от мужчины, конечно. И прикосновений хочется, не правда ли? Я не могу без объятий, я такой человек, Мари. Вам ведь, верно, их тоже не хватает?

Рот у Мари то закрывается, то снова открывается, словно сам по себе. Расспросов о своих тайных чувствах она всегда сторонится, как огня. Но, к счастью, очень скоро они с Анжеликой приходят к обоюдному пониманию: Анжелике не нужен ответ, ей нужен лишь ободряющий кивок, и Мари кивает. Чужие внутренние переживания привлекают внимание, отнимая его у самой Анжелики, с чем ей всегда трудно было мириться.

– Но я как-то обходилась, – продолжает она. – Я ждала, что он приедет из Венеции на этой неделе, может, с гостинцами для меня – вы же знаете, в Мурано самое восхитительное стекло, а еще есть буранские кружева, маски, мраморная бумага и эти маленькие желтенькие печеньица с маслом, – и я надела новое платье, надушилась, наклеила эту очаровательную мушку у рта в виде черного сердечка, у самого уголка, а-ля кокетка, – словом, старалась прихорошиться для него. На самом деле мне очень недостает моей матушки. Знаете, она была во многих отношениях не лучшей матерью, зато всегда наряжала меня как куколку, и я чувствовала себя самой миленькой девочкой на свете. Словом, он вернулся, и… о, Мари! Он даже не захотел прикоснуться ко мне. Я хотела взять его за руку, а он отшатнулся так, будто даже… даже плюнуть в мою сторону не желает!

Она начинает плакать.

– О милая моя Анжелика, мне так жаль, – говорит мадам д’Онуа.

– Как будто я какая-нибудь старая карга…

– Вы прекрасны, Анжелика. Мы все считаем, что вы прекрасны.

– А потом он попросил у меня денег. Из моего жалованья! Но в этом году оно у меня просто утекает сквозь пальцы. Цены на все выросли – так мне говорит камердинер, Мура, но он честен, я ему доверяю… не знаю, что бы без него делала, он сущий ягненок. А король хочет, чтобы мы без конца тратились на французские кружева и эти платья – надо же выглядеть прилично, а Клод даже не сказал, для чего ему деньги!

– Но вы-то знаете? Думаете, он влез в долги?

– Я думала, он богат, Мари. Поэтому и вышла за него замуж! Знаете, я всегда беспокоилась, что мужчины ищут только моего дохода. Все эти авантюристы! Но у него было много денег, во всяком случае, так казалось – он говорил моей тете, что у него большое состояние. Знаете, однажды он подарил мне роскошнейший букет цветов, усыпанный бриллиантами, и сказал, что там, где их взял, еще много осталось. Клянусь Богом! А я ведь люблю драгоценности. Какая женщина не любит блеска? Но еще я чувствовала… какой женщине не хочется, чтобы ее баловали, верно? И еще – я думала, что ему не нужны мои деньги. У него всего довольно. Ему нужна только я. Он говорил, что у меня самая милая на свете ямочка на подбородке. А теперь я чувствую себя такой глупышкой, Мари! Он назвал меня…

– Говорите, не бойтесь.

– Старой, никому не нужной пьянчужкой, – выдавливает из себя Анжелика. – А я ведь даже не пью вина до обеда, Мари!

– Тогда просто не давайте ему денег. Так не просят об услуге. Вы сказали, что доверяете Мура? Так держите его к себе поближе. Попросите охранять вашу дверь по ночам, если понадобится. Как вы думаете, есть надежда добиться аннулирования брака?

– Дело в том, что в последние месяцы у меня был источник утешения, – говорит Анжелика дрожащими губами, щекоча кошачий живот с восемью сосками, похожими на бутоны герберы. – Ну хорошо, два источника. Был один капитан королевской гвардии, весьма обходительный, а потом другой молодой человек, которого вы, возможно, знаете, – он потерял ко мне интерес, не заходит уже несколько дней, и от этого я вдруг почувствовала себя старой развалиной. Сегодня утром смотрела в зеркало и думала: «Боже мой, твоя кожа выглядит как листок бумаги, с которым забавлялся ребенок».

– В Версале полным-полно подобных молодых людей, Анжелика, и не вы тут легкая добыча, – успокаивает Мари подругу. Она догадывается, что речь идет о Бриу, и на мгновение даже чувствует сострадание к Клоду, смутно понимая, что с его стороны эта история может выглядеть совсем иначе. Наследство Анжелики, в конце концов, не какое-то врожденное душевное свойство, а состояние самого Клода могло пошатнуться по неясным пока причинам – с состояниями такое случается.

– Словом, Клод сказал, что собирается просить для меня lettre de cachet[10] из-за моей неверности. Говорит, если я не дам ему денег, он посадит меня в тюрьму, Мари! И я не знаю, откуда он узнал.

Это уже серьезнее, и всякие мысли о сочувствии Клоду тут же улетучиваются. Богатые женщины во Франции часто оказываются за решеткой, когда это удобно мужчинам: их отправляют в монастыри, сажают в тюрьму или ссылают. Lettre de cachet – это секретный приказ короля, а сам он настоящий тюремщик. Мадам д’Онуа с содроганием вспоминает щелчок замка много лет назад. Как она тогда пыталась успокоить плачущую новорожденную дочь, нося ее туда-сюда по маленькой каменной комнатушке в башне.

– Он сорвал у меня с шеи драгоценности, чтобы заложить их, клянусь Богом! Смотрите…

На горле у Анжелики красная полоса – там, где Клод затянул на нем ожерелье. При виде нее у мадам д’Онуа по коже пробегает холодок, похожий на предчувствие.

«Беляночка и Розочка, Беляночка и Розочка…»

– Вы должны постараться обезопасить себя, Анжелика. Пожалуй, лучше на время оставить подобные увлечения…

Им еще о многом нужно бы поговорить, но объявляют о прибытии других гостей, и приходится вернуться в салон. Анжелика забегает в спальню Мари, чтобы обновить пудру и румяна на мочках ушей.

Шарль с Телесиллой появляются первыми, но их встречают дочери Мари, с которыми Шарль настойчиво желает познакомиться лично и запомнить их по именам («А кто-нибудь из вас собирается стать феей, такой, как ваша матушка?»), и скалящаяся обезьянка. Следом прибывает принцесса де Конти с письмом для Анриетты в сумочке.

К радости Мари, в городе объявился ее старый друг Сент-Эвремон, который привез с собой пожилую писательницу и куртизанку Нинон де Ланкло. У Сент-Эвремона на лбу, между бровей, какая-то странная припухлость, похожая на пробивающийся рог, что делает его похожим на зверя в шелковой рубашке.

– Сколько лет прошло! – говорит он Мари. – Но я всегда очень рад видеть вас в самом сердце литературного Парижа, где и есть ваше место. О ваших contes de fées[11] по-прежнему говорит весь город.

– Годы летят, – отвечает Мари. – Но вы совсем такой, как прежде, дорогой друг.

– Не уверен, что это комплимент, Мари, но приму как комплимент. Сейчас у меня все болит, но я не жалуюсь. Когда человек уже немолод, ему приличествует забыть, что он когда-то был молодым.

Приезжают другие посетители, и их прибытие еще раз подтверждает, что репутация салона упрочилась. Вот торжественно входит герцогиня Немурская, а за ней – запоздавшая Анриетта, которая привела с собой кузена (предлог, чтобы не оставаться со мной наедине, раздраженно думает принцесса де Конти, хотя и не теряет веры в силу своего письма).

В честь теплой погоды Анна подает ананасовые шербеты, а Мими выставляет из комнаты обезьянку со сморщенной старческой мордочкой и растрепанными седыми бакенбардами. («Белль-Белль! Вон! Брысь!»)

– Мои комплименты повару, – говорит Перро Анне, проглотив ложку бодрящего лакомства. – Новое наслаждение от вашей кухни! Тропические грезы! Мы завидуем вашей хозяйке, милая женщина, что у нее есть такое чудо, как вы.

Анна, не умеющая принимать комплименты, склоняет гладкую серебристую голову и исчезает с проворством борзой.

– Итак, начнем? – спрашивает Мари, обращаясь к шумной публике.

– Но… но Бриу! – восклицает Анжелика, слегка дрожа: она не в силах переварить столько эмоций одновременно. – Где же мы без него возьмем принца?

– И Шарлотты все еще нет, – добавляет Телесилла. – Я видела ее в Сен-Сюльпис в воскресенье, с матерью и отцом, и она определенно сказала, что приедет сегодня. Говорит, что у нее есть новая сказка – о принцессе, запертой в башне, о том, как принц влюбился в нее, и…

Все присутствующие, конечно, знают, из чего складываются такие истории: обстоятельства, действия, последствия. Они быстро достраивают сюжет и представляют себе одно и то же: романтическую идиллию. Целующихся Шарлотту-Розу и Бриу.

– О… – говорит Телесилла, в смущении чувствуя, что щеки у нее зарделись, как заря. – Но, может, ей нездоровится. Древесная пыльца так действует в это время года, вы не находите? Апчхи!.. Вот видите. Прошу меня простить, я несу вздор.

– Телесилла, – говорит Мари д’Онуа. – Вы обещали нам, что сегодня мы будем иметь счастье услышать вашу первую сказку, и я надеюсь, что вы подтвердите эту радостную новость: вы присоединяетесь к нашей группе современных фей, Les Fées Modernes! Не будете ли вы так любезны начать наш вечер?

– О нет, – возражает Телесилла. – Это слишком большая честь.

– Вовсе нет, это вы окажете честь нам. Ведь ваш дебют наверняка войдет в историю литературы! Скажите же нам, друг мой, как называется ваша сказка?

– Смышленая принцесса, – смущенно отвечает Телесилла.

– Браво! Мне уже нравится, как это звучит, – замечает принцесса де Конти, затягиваясь.

И вот Мари-Жанна Леритье де Виллодон, известная нам как Телесилла, начинает рассказывать свою сказку «Смышленая принцесса», она же «Хитруша» в некоторых переводах. История эта действительно оказывается необычайно запоминающейся, как и предрекла Мари д’Онуа. Позже, вскоре после того, как Мари обретет большую славу, став первой женщиной, избранной в одну из престижных французских академий в Тулузе и одной из девяти муз Академии Риковрати в Падуе, эта сказка войдет в сборник 1697 года «Œuvres meslés» («Смесь»). Если вы разделяете мои вкусы, то, возможно, она понравится вам больше, чем другая сказка Мари – «Мантия искренности», несколько нудноватая и запутанная история, ставшая, судя по всему, предшественницей «Нового наряда короля»: в ней рассказывается о мантии, на которой отображаются лица добродетельных женщин, таких как Пенелопа, но только если ее обладательница девственна. Однако надо признать, что в этот момент сказка кажется собравшимся весьма необычной.

В ней рассказывается о девушке по имени Хитруша, у которой есть две старшие сестры: ленивая Небрежа, которая в любое время суток бродит по дому в халате и тапочках, и Болтуша, большая охотница посудачить. Мать у них умерла, а отцу, королю, нужно отправляться в поход, и вот, чтобы охранить добродетель дочерей, он решает запереть всех трех в замке. Каждой из них дается волшебная стеклянная прялка, которая разобьется, если ее владелица утратит невинность.

Однако сын королевского врага, храбрый юноша по имени Пройдоха, не дремлет. Переодевшись нищенкой, он обманом вынуждает Небрежу и Болтушу впустить его в замок. Затем, открывшись, принц льстит им, дает обещания жениться, и, разумеется, их прялки в конце концов оказываются разбиты.

– Мир полон таких обольстителей, – замечает Телесилла, и в головы всех присутствующих в салоне, конечно же, закрадываются мрачные мысли о добродетели самой Шарлотты-Розы.

Но Хитруша не такова. Когда королевич подходит к ней, она поигрывает топором, словно «легким веером». Она обещает Пройдохе мягкую постель, но устраивает ее над помойной ямой и сбрасывает его с высоты в несколько сотен футов в сточные воды замка, вместе с помоями и нечистотами.

Однако сестры Хитруши уже беременны от королевича, и сам Пройдоха возвращается и кружит вокруг замка, алча мести. Зная, что сестры обожают плоды, он оставляет на улице корзины со сладкими сливами и абрикосами. Сестры просят Хитрушу принести их, и Пройдоха заманивает девушку в ловушку. Он показывает Хитруше бочку с бритвами, битым стеклом и ножами и грозится сбросить ее в эту бочку с высоты. Но, пока он злорадствует, Хитруша ударом ноги сбрасывает в бочку его самого, а затем сталкивает ее с горы.

После этого Пройдоха, в ярости оттого, что принял смерть от собственного злого замысла, берет со своего брата Милона обещание жениться на Хитруше, а в брачную ночь заколоть ее ножом. В его покои приносят двух новорожденных младенцев от Небрежи и Болтуши, и их пронзительный плач ускоряет его смерть.

Милон же искренне влюбляется в Хитрушу, но, поскольку данное брату обещание важнее, чем какие-то женщины, готовится убить ее. К счастью, Хитруша подкладывает в свою постель манекен. Он сделан из тюка соломы, внутренностей животных и мочевого пузыря, наполненного овечьей кровью. После того как Милон закалывает ножом манекен и горько раскаивается в том, что натворил, они живут долго и счастливо.

– Все, кроме Небрежи, – заключает Телесилла, – которую в наказание заставили работать и она умерла от досады, и Болтуши, которая проломила себе череп, когда пыталась бежать из замка. Конец.

Наступает долгая минута молчания.

– Ну что же… – выдыхает наконец принцесса де Конти.

– Моя дорогая Телесилла, – смеется Анриетта, снимая напряжение. – Вы поистине кровожадны. Кто бы мог подумать, что под вашей добродушной наружностью таятся столь мрачные, извращенные сюжеты? Я ожидала чего-то благочестивого, а вы заставили принца искупаться в дерьме! Мне бы хотелось услышать побольше историй о том, как мужчины падают в сточную канаву. Возможно, я перейму у вас эту новую моду.

– Браво! – восклицает Перро и начинает аплодировать, чтобы подать пример остальным. Те, придя в себя, присоединяются. – Весьма драматично, кузина! А каков трюк с постелью! В версии Базиле, насколько мне помнится, кукла сделана из сладкой сдобы, и принц плачет от раскаяния, вдыхая сладкий аромат своей возлюбленной, не так ли? Но мочевой пузырь овцы, наполненный кровью, – это… это… Совсем другой эффект.

– Но не слишком ли, кузен? – спрашивает Телесилла, внезапно усомнившаяся в своих творческих находках. – О, конечно, слишком, ведь правда? Я стремилась к простоте, хотела передать деревенскую атмосферу, а подобные истории, проходя через уста простолюдинов, пропитываются нечистотами, как вода, текущая по грязным трубам… Но что вы скажете – я была слишком груба для этой почтенной компании?

– Вовсе нет, – возражает мадам д’Онуа, взявшая за правило в своем салоне обходиться с дебютантками милосердно. – Мы были в восторге! Какой удивительный дар – так ошеломить публику, что у всех захватило дух. И так забавно, что Пройдоха умер, услышав крик собственного ребенка!

– Многие мужчины умирали при подобных обстоятельствах, – замечает кузен Анриетты, у которого двенадцать детей и довольно изможденный вид.

– Я возлагаю вину на отца, – замечает принцесса де Конти. – После того как он запер своих дочерей со стеклянными прялками, трагедия была неизбежна.

Она думает о своем фаллоимитаторе, который уже прибыл, и о том, как же это глупо – вся эта утомительная одержимость женской чистотой, притом что нечистые в постели куда лучше. Кому нужна эта чистота, кроме фригидных женщин? Ох уж эта Телесилла с ее стародевическими кошмарами о брачных ночах и бритвах в… хм… в бочке.

За «Хитрушей» следуют другие сказки. Анриетта сочинила нечто под названием «Счастливая забота», где фигурируют собака по кличке Блан-Блан и мост из белых роз, но принцессе де Конти трудно сосредоточиться: она думает только о том, как бы незаметно вложить письмо в руку Анриетты. Как самой высокопоставленной особе, ей положено сидеть на месте, но ведь даже принцессам нужно иногда выйти облегчиться… или подойти по окончании сказки к окну, чтобы полюбоваться золотом предвечернего света над Парижем, в котором сияет канделябр магнолии?

Анриетта завершает свое повествование свадьбой.

– Хотя я не буду пытаться ее описывать, – поясняет она с язвительной улыбкой. – Ведь как бы сладка ни была свадьба для самих влюбленных, она почти всегда скучна для публики.

В ответ на это раздается громкий смех.

– Никто не умеет закончить сказку так замечательно, как вы, Анриетта, – говорит Мари. – Вы, безусловно, остроумнейшая из нас.

Принцесса де Конти встает, чувствуя, как кружится голова. Она выпила сегодня много вина – больше двух бутылок – и выпьет еще. Слегка покачиваясь, она пробивается сквозь толкотню салона к Анриетте. Ее холодные белые плечи, удлиненные карие глаза на живом, остром личике… Я буду Смышленой принцессой, думает она. Хитрушей. В нетерпении она запускает пальцы в сумочку, висящую на поясе, и потрясенно обнаруживает, что она пуста. Нет, не может быть, глупости! Принцесса засовывает руку глубже, оборачивается, бросает взгляд на ковер, на кресло, но там ничего нет: ее любовное письмо исчезло бесследно.

Версаль. Час поздний, розовые бумажные фонарики горят по всему саду. В роще пляшут фонтаны. Аромат тысячи тубероз; вдали слышится плеск – люди дурачатся, катаясь на гондолах; кто-то играет на арфе. В небе дорожки звезд – хлебных крошек. Даже сова ухает, будто специально для атмосферы.

Шарлотта-Роза де Ла Форс, перебрав шампанского, заснула на коленях у Бриу под шатром из золотой ткани. У них ведь не так уж много мест, куда можно пойти. В северном крыле собрано столько знати, что комнаты пришлось разбить на крошечные блоки без окон, а если окна есть, то смотрят на унылые внутренние колодцы. Шарлотте-Розе досталась одна из самых убогих, а служанка ее и вовсе спит в чулане.

Нет, Бриу рад, что хоть здесь можно отдохнуть спокойно. Он вдыхает ее аромат.

Они провели вместе чудесную ночь. Когда монах Дом Периньон создал первое шампанское, он, по легенде, воскликнул: «Скорее идите сюда, я пробую вкус звезд!» Вот и Бриу сегодня вечером пил звезды. Они так весело провели время, танцевали, играли в кости – она поцеловала его кубик на счастье, и это сработало. И сама Шарлотта-Роза красавица, что тоже важно. Все приятели хлопают его по спине: «Вперед, Бриу», «Отличная игра, дружище». В этот вечер, особенно когда они смотрели фейерверк и она перебирала его пальцы, он чувствовал растущую уверенность в том, что непременно лишит ее девственности. Обесчестит, и это, безусловно, не может не возбуждать. При этой мысли Бриу мечтательно хихикает. Ему вспоминаются слова Дон Жуана из мольеровской пьесы: «Меня, например, красота восхищает всюду, где бы я ее ни встретил, и я легко поддаюсь тому нежному насилию, с которым она увлекает нас». Именно так ему это и представляется: нежное насилие, а он сам – новый Дон Жуан.

Ее голова так прекрасна. Просто совершенство. Легкий румянец, словно на лепестке цветка. Маленький сонный рот с пузырьком слюны. Завиток волос на лбу – и больше ничего. Это совсем не похоже на то, что было у него с другими женщинами.

Бриу чувствует, что его глаза тоже начинают закрываться. Подбородок опускается к шее, голова клонится вперед. По мере того как он погружается в сон, его член твердеет. Голова Шарлотты-Розы бессознательно прижимается к нему, ее мягкое лицо – словно камень, перекатывающийся перед входом в пещеру с сокровищами.

Бриу начинает тихонько прижиматься к ее скуле, его член под шелковыми бриджами совсем рядом с дышащим ртом, с этими аккуратными зубками. Напряжение нарастает, копится; смутное головокружительное чувство набирает силу, словно надвигающаяся гроза. Зверь в нем побеждает: волк, змея, изготовившаяся к прыжку.

И вдруг он резко просыпается. Где он? Шарлотта?.. Да вот она, у него на коленях. Белоснежка, которую нужно разбудить поцелуем. Конечно, он должен это сделать. Или она Спящая красавица, а он продирается сквозь заросли розовых кустов, чтобы добраться до нее, все ближе, ближе к ее телу, уже сто лет нетронутому: оно его, только его, только он может обладать им, прикасаться к нему. О боже! Он не в силах сдерживаться, он все ближе, ближе, его ждет счастливый конец… да, он вот-вот кончит – о! о!..

И тут Шарлотта просыпается.

– Бриу? – говорит она, словно не узнавая его лица, его тупого звериного взгляда, его задыхающегося дыхания. – Бриу? Что вы делаете?

И тогда он целует Шарлотту-Розу – в панике, потому что не может говорить. Он притягивает ее к себе, его язык проникает ей в рот, на французский манер, и он оргазмирует – почти болезненно, беззвучно. Сперма мощными струями выплескивается ему в бриджи; он весь дергается, словно сидит в карете, катящей по камням.

Во рту у Шарлотты-Розы странный привкус цитрусовых.

– О… – произносит она наконец, в смущении. Вот это и есть поцелуй истинной любви? Он был, безусловно, горячим, хотя и не таким нежным, как она ожидала, и, конечно, более влажным. Боже, это было… – О, Бриу, так я вам и в самом деле нравлюсь?

– Я не могу остаться, – бормочет он, чувствуя, как холодок просачивается сквозь бриджи, и это действует на него как звон полуночных колоколов. Бриу обеспокоенно встает.

– Вы не можете уйти! – взвизгивает Шарлотта. Ведь это тот самый момент, которого она ждала всю жизнь. Он что, шутит?

– Выходите за меня замуж, – вырывается у него сгоряча – или, может быть, почти из вежливости. Ведь это та часть сюжета (не правда ли?), которую мальчики с пеленок затверживают наизусть не хуже девочек.

– Конечно, да! – восклицает она в восторге. – О, Шарль! О, Шарль, я так счастлива!

У нее вдруг делается такое лицо, будто она хочет обнять его, и тогда он берет ее лицо в ладони – на некотором расстоянии – и наклоняется, чтобы нежно, но осторожно поцеловать. Это ее мечтательное личико… И хотя молодой человек понимает, что не вполне справился с ролью нового Дон Жуана, он, надо сказать, не сразу сожалеет о содеянном. Безрассудство бывает прекрасным и воодушевляющим. Бриу знает, что ярости отца не будет пределов, но чувствует, что это начало сказки, чувствует, как бушует в нем энергия разрушения.

Вот так и вышло, что уже через три дня они стали мужем и женой. Свадьба была простая, на скорую руку, но, если уж Бриу на что-то решается, он становится нетерпеливым мальчишкой, и ожидание доводит его до исступления. Отец требует от него ответа об испанской карге – ну так вот ему ответ. Посмотрим, как отцу понравится такая дипломатия, чем он ответит на этот ход! Отец, разумеется, тоже в отъезде, в родовом замке, и дельце лучше всего провернуть в его отсутствие. Кроме того, для Бриу, как и для многих персонажей сказок Матушки Гусыни, подобные приключения должны заканчиваться на брачном ложе. Дальше этого он не мыслит – вероятно, гормоны не позволяют. Интимная связь с Шарлоттой-Розой – юной, желанной, драгоценной, безупречной Шарлоттой-Розой – вот его фокус, вот цель, к которой теперь устремлено все его «я».

– Но это невозможно, Бриу! Ваша семья ведь наверняка нас разлучит? Мое приданое слишком мало, я слишком бедна для вас, – рассудительно говорила Шарлотта-Роза накануне вечером, прикрывая рукой родинку, будто клеймо бедности, и пытаясь подавить волнение.

– Любовь не печется о деньгах, – отвечает Бриу, восхищаясь собственным красноречием. Кто знает, может быть, он все-таки станет поэтом.

И события начинают развиваться стремительно, ошеломляюще. Они испрашивают разрешения короля. Подпись получена, Шарлотта делает вид перед родными и дофиной, что отправляется в салон Мари, во время короткой церемонии произносятся клятвы – все в тумане, сплошном тумане, – и только потом они оказываются в меблированных комнатах приятеля Бриу, которые тот уступил на ночь, и Шарлотте ничего не остается, как раздеваться: сорочка, корсет, корсаж, чулки, подвязки… Это тянется долго – еще бы, столько одежды! Но Бриу, следует отдать ему должное, безусловно чувствует, что она того стоит. Он уже в легкой истерике от желания, он пылает, он не в силах хотя бы перестать смеяться вслух над тем, что ему сейчас будет позволено. Он целует соски своей жены с благоговейным трепетом. Ее тело – самое великолепное из всех, какие он только видел.

Шарлотта-Роза лежит, отвернув голову чуть вбок, чтобы Бриу была видна левая сторона ее лица, с которой, как ей кажется, ее нос кажется не таким кривым, и втягивает живот. Когда Бриу входит в нее, ощущения полностью оправдывают все его ожидания. На ум ему приходит изящная меховая туфелька, пришедшаяся точно впору.

– Я люблю тебя! – стонет он. – О, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, Шарлотта-Роза!

Сама же Шарлотта-Роза, надо признать, сталкивается с некоторым разочарованием.

В ту ночь в апартаментах, когда ее муж, удовлетворенный, спит рядом с ней, она в оцепенении смотрит в потолок. Перед этим она выскользнула потихоньку из постели, протерла нужные места уксусом (так ведь, кажется, полагается), а теперь не может заснуть. Из разговоров других женщин она вынесла впечатление, что постельные игры бывают удовольствием не только для мужчины. А поскольку ее муж никогда не скрывал, что у него нет недостатка в опыте, она ожидала многого. Внутри у нее должна была открыться совершенно новая комната необыкновенных ощущений, и брак был ключом от этой комнаты. Ей казалось, что она уже мельком заглянула туда, когда Бриу коснулся пальцами ее ступни в салоне мадам д’Онуа. Однако сексуальный опыт не принес ей ни одного из этих моментов изысканной чувственности. Пока Бриу шумно трудился над ней, ею овладевало тоскливое ощущение полного отсутствия чего бы то ни было. После первого проникновения Шарлотта-Роза по большей части уже даже не понимала толком, где она – в той самой комнате или нет.

«И это всё? – думает она. – Неужто ради этого и разыгрываются все сказочные приключения? Все эти проклятия, веретена, лягушки, шипы, клубки – всё ради этого?»

Однако это еще не конец. Впереди еще много препятствий. На следующее утро, после того как Шарлотта-Роза встает на час раньше, на цыпочках пробирается к туалетному столику, клеит мушки и наносит пудру, чтобы муж не увидел ее ненакрашенной, Бриу отправляется на церемонию пробуждения короля, а Шарлотта-Роза остается ждать дофину. К вечеру, когда она идет искать мужа в привычных местах, один из его друзей в Большом апартаменте сообщает ей новость: отец Бриу явился ко двору, бесцеремонно усадил сына в карету и объявил, что отвезет его в фамильный замок и будет держать там до тех пор, пока они не получат подтверждения, что брак аннулирован.

– Вы не поцелуете мне кость? – спрашивает друг, сладострастно потягивая арманьяк. – Вашему счастливчику-мужу это, кажется, помогло.

– Не понимаю, в чем его счастье, – резко отвечает Шарлотта-Роза. – Его разлучили с истинной любовью!

В ответ раздается смех, и тут она начинает понимать, что все очень серьезно. Ее обесчестили. Она утратила ценность, растратила свой капитал, и какое же скудное вознаграждение получила за это! Все надежды, которые она питала по поводу своей жизни, рухнули. Неужели она навсегда останется фрейлиной, да еще и опозоренной – мишенью для сплетен и жалостливых взглядов? Но с какой же стати она должна это терпеть? Шарлотта-Роза прочитала достаточно таинственных историй, чтобы в голове у нее сложился романтический план.

И вот она берет карету и едет в замок. А по прибытии обнаруживает (знаю, в это трудно поверить, но вы должны положиться на меня: все, что я вам сейчас расскажу, чистая правда), что в город прибыла труппа бродячих актеров: акробаты, шут, музыканты, передвижной зверинец с обезьянами и медведями. Какой-то мужчина жонглирует на площади. Шарлотта-Роза заводит с ним разговор, и он рассказывает, что завтра они едут в замок на грандиозный бал – будет большой пир, и во рву зажгут свечи.

– Я должна попасть туда! – восклицает Шарлотта. Разумеется, ее единственная валюта – украшения. Она предлагает жонглеру свой ажурный браслет с опалами и свой лучший веер, хотя ей больно расставаться и с тем, и с другим. Он смотрит на ее обручальное кольцо. – Нет, – говорит она, – только не это, пожалуйста!

– Хорошо, – соглашается жонглер. – Я окажу вам услугу. Но мой план может вам и не понравиться – он не для девушек, которые любят красивые наряды. Вам ведь нужна маскировка, верно?

У нас есть медвежья шкура, и я, пожалуй, мог бы спрятать вас под ней, если вы согласны идти вместе с медведями-плясунами – рысцой, как зверь, которого выучили ходить на задних лапах. Что вы на это скажете, ангел мой?

И вот Шарлотта-Роза входит в замок в медвежьей шкуре, опустив голову и подняв лапы. Шкура невероятно душная и колючая, и, кажется, в ее густом меху завелась парочка блох. Шарлотте-Розе страшно, она устала и понимает – конечно, понимает, – что ее брак будет аннулирован, что Бриу от нее откажется, что когда-нибудь, когда она станет старой и седой, она вспомнит себя в этот момент и покачает головой, сожалея о себе тогдашней, полной надежд. И все же, черт возьми, сейчас она – девушка из сказки. Да, это так. Она – героиня сказки, мать вашу!

Гигантский мост Понт-Нёф над Сеной – один из главных символов города. Пока его каменные гаргульи провожают глазами течение реки, над ними снуют толпы людей: разносчики, книготорговцы, собачьи парикмахеры, зубодеры, актеры, жонглеры. В этот вечер здесь тише, чем обычно: слышен лишь шум дождя и свист ветра, но начальник полиции – Габриэль Николя де Ла Рейни – тут как тут и внимательно слушает какую-то фигуру в полумаске. Черная бархатная маска придает лицу говорящего жутковатую неподвижность, если не считать сверкающих глазных яблок. Если бы вы были одним из карманников, которые, как известно, работают на мосту – крадут у богатых господ плащи и карманные часы, – то, возможно, вам удалось бы подкрасться так близко, чтобы подслушать странный рассказ незнакомца: целый плутовской роман, в котором действуют принцессы, чары, говорящие птицы, кувшины, наполненные слезами, людоеды и деревья, исполняющие желания. Дворец сладострастия и дворец мщения. Губы Рейни изгибаются в улыбке и застывают в этом положении, пока шпион говорит. Затем начальник полиции протягивает осведомителю увесистый мешочек с монетами и резко поворачивает в сторону дома Шарля Перро.

Людовик XIV завез в Париж сотни дорогих белых лебедей, чтобы придать Сене элегантный вид, однако выжили немногие: остальных или перебили, или они отравились водой этой грязной, зараженной реки. По привычке Рейни заглядывает по пути в их гнездо – из последней кладки все же вылупилась парочка гадких утят, – а затем идет дальше, по знаменитым парижским улицам, где роскошь соседствует с нищетой. На каждом углу – приметы современности: стройки, почтовые ящики, наемные кареты, парикмахерские. Насквозь промокшая шлюха стоит перед рядом модных лавок, в сверкающих витринах которых выставлены всевозможные предметы роскоши: духи, искусственные цветы, чулки, китайские шелка. Путешественник-иностранец, застигнутый непогодой, сверяется с путеводителем. Брошенный на пороге дома младенец вопит, запрокинув лицо к небу.

Во времена Фронды, когда дворяне подняли бунт, – в те дни тысячи с лишним баррикад и уличных боев, – юному Людовику XIV пришлось бежать из Парижа. С тех пор король не доверяет парижанам, старается появляться в этом городе как можно реже, а Рейни назначил своим начальником полиции, чтобы держать Париж в узде. Рейни, безусловно, рожден для этой роли. Каждый день он наводит порядок в этом хаосе: именно ему Париж обязан уличными фонарями, тротуарами, правилами стоянки экипажей.

Рейни близки строчки из мольеровского «Тартюфа»:

Он создал сеть платных осведомителей, которых называет «мухами» – среди всех слоев населения, от бродяг до королевских бастардов, – грязных доносчиков, которых он всей душой презирает, но благодаря которым становится всезнающим – ради Людовика. Словно темный ангел, он гордится своей способностью заглянуть в этом городе в каждую щель, за плотный строй зданий на каждой улице, в каждый семиэтажный дом, тускло освещенный и битком набитый людьми, в каждый трактир, в каждую лачугу тряпичника.

«Служба Цезарю – всем средствам оправданье». Это уже трагик Пьер Корнель. Эти слова Людовику тоже по душе. И эти: «Коль не дерзает царь стать выше, чем закон, вред справедливостью чинит престолу он».

Рейни не чужд великодушия – разве не он этой зимой построил в Париже тридцать печей, чтобы печь хлеб для бедняков? Но они все равно, конечно, толкались и нарушали порядок: голод сделал их эгоистичными. И он чувствует себя счастливее в роли мстительного бога. Когда-то в Париже было место, которое называли Двором чудес – столько его жителей чудесным образом «излечивались» от притворной слепоты или хромоты каждый вечер по возвращении домой. Это был омерзительный город греха, по пояс утопающий в грязи, с расползающимися черепичными крышами, пропахший мочой нищих и карманников, похлебкой из вареных костей. Город маленьких босоногих призраков и сущих демонов, гниющих от сифилиса и джина. Но однажды он, Рейни, собрал полторы сотни солдат, и они, выстояв под шквалом камней, снесли все до основания. Просто сровняли с землей. Злые духи исчезли без следа. Никогда еще он не видел цель перед собой с такой ясностью, как в тот день.

Опустив голову, он быстро шагает под яростным весенним дождем, мимо бронзовой статуи Людовика. Пожалуй, лучше бы нанять паланкин – вонючая каша на дороге забрызгала ему весь мундир, а Рейни брезглив, – но ему всегда кажется, что во время ходьбы у него проясняется в голове. Сторонний наблюдатель сказал бы, что лицо у Рейни чувственное, с тяжелыми веками и ртом, похожим на маленькую дорогую подушечку, над которым нависают усы. Но его единственное настоящее удовольствие – приносить дурные вести. Как теплеет у него на душе, когда он медленно цедит их капля за каплей!

Скривив уголок рта в радостном предвкушении, он стучит в дверь Перро увесистым, богато украшенным молоточком. Рейни – человек высокий, перед большинством дверей ему приходится нагибаться. Кость у него широкая, руки крупные, но движения размеренны и аккуратны.

– Рейни, – произносит Перро, испуганно озираясь и слегка вздрагивая. Он одет в нечто вроде халата. – Какой сюрприз! Давно не виделись. – Он только что сидел за столом под масляной лампой с сыном Пьером, помогая ему с латинским уроком. Теперь же, пригласив Рейни войти, делает сыну знак встать. – Пожалуйста, присаживайтесь. Могу я предложить вам что-нибудь выпить?

– Можно я помою руки, если вы не возражаете? – спрашивает Рейни.

– Конечно, конечно. – Перро показывает гостю умывальник, а затем велит камердинеру приготовить чай. Никто не радуется визитам Рейни, хотя у него может быть много веских причин заглянуть к Перро – в последнее десятилетие они немало потрудились вместе над планами Людовика по превращению города в новый Рим. Им есть что обсудить. – Присядьте у огня, Рейни, обсушитесь. Вечер сегодня очень сырой, очень.

– Вы снова в Париже, – замечает Рейни, снимая шляпу. – Наверное, уже скучаете по Версалю. По чистому воздуху. По жизни без человеческих страданий.

– Париж – превосходный город, – отвечает Перро. – И в этом ваша заслуга. Город огней, так его теперь называют, благодаря вашим нововведениям! Мне тут есть чем здесь заняться – мой брат живет неподалеку, его колоннада Лувра великолепна, не так ли? Открывается Академия и «Комеди Франсез», а прогулка по Тюильри до некоторой степени наполняет меня гордостью – подумать только, первый пилотируемый водородный шар взлетел именно оттуда! Это место чудес.

– Не знаю уж, одним ли воздухом мы с вами дышим, – качает головой Рейни. – У меня чувствительный нос, Перро, а в Париже стоит вонь. Вечером я не могу смыть с себя этот запах, как ни стараюсь: запах чеснока, гнилых зубов и ночных горшков.

– Видимо, я привык.

Рейни задумчиво оглядывает комнату.

– У вас на стенах нет гравюр с изображением короля, Шарль?

– Я собираюсь вскоре обновить интерьер.

– Вы были в театре вчера вечером.

– В театре? – переспрашивает Перро. Да, был, но откуда Рейни знать? Он водил сыновей на новую пьесу Мольера «Ученые женщины» (оказалось, что это очередной выпад против «синих чулок» – этот человек явно предубежден к начитанным дамам) и был поражен открытием, что прототипом одного из персонажей, напыщенного Триссотена, стал не кто иной, как аббат Котен, – и настолько близким прототипом, что автор дословно привел его стихотворение о карете цвета лаванды из «Галантных стихов». Кто-то из зрителей даже шепнул, что актер, играющий Триссотена, стащил у аббата его плащ, чтобы надеть его на сцене. Карикатура на старого педанта вышла такой злой, что Шарль чувствовал себя неловко среди хохочущей толпы. Рейни, должно быть, был там в роли цензора, догадывается Шарль, – сидел сзади в темноте и готовил свой вердикт.

– Литература – это яма с гадюками, – замечает Рейни. – Хотя эта пьеса затронула несколько важных тем об опасности так называемых ученых женщин, не так ли? Я начинаю думать – уж не слишком ли много поблажек мы им даем из-за их пола и не пора ли это исправить?

Чувство чести не позволяет Шарлю пропустить это мимо ушей, хоть он и остерегается провоцировать этого человека.

– При всем моем восхищении тем, чего вы добились в Париже, Рейни, согласитесь, что даже вы не можете контролировать способность женщин мыслить.

– Ха-ха! Возможно, хотя я, как вы знаете, люблю выбирать задачи потруднее. Но скажите откровенно, как вы проводите время, когда не аплодируете унижению коллег по ремеслу? Такому человеку, как вы, должно быть скучно теперь, когда вас отстранили от дел. – Рейни жестом указывает на латинские книги на столе. – Вам ведь наверняка тесно в роли гувернантки.

– Я очень люблю своих сыновей. Время, проведенное с теми, кого любишь, едва ли можно назвать потраченным впустую, – говорит Перро, решив не обижаться на колкость. Хотя Рейни никогда не был ему симпатичен, он напоминает себе, что ценит работоспособность начальника полиции: тот, безусловно, умеет доводить дела до конца. Париж, на взгляд Перро, несомненно, изменился в целом к лучшему, хотя ему всегда кажется, что Рейни недостает сострадания к своим подопечным. Этот человек, дай ему волю, просто сгреб бы всех бедняков в кучу и бросил в Бастилию. Однако Шарль говорит себе, что его подтрунивание можно немного и потерпеть.

– Я слышал, вы еще и сказочки любите рассказывать – из тех, какие няньки читают маленьким девочкам?

– Прошу прощения? – отвечает Перро, пытаясь понять, как на это реагировать.

Это уже не просто подтрунивание, это ближе к издевке. Он вновь остро осознает, что должен подбирать слова с особенной осторожностью.

– А! То есть, я полагаю, вы имеете в виду развлечения в салонах мадам д’Онуа? Если так, то я, признаюсь, раз или два предавался подобному легкомыслию. Сказки, которые рассказывают эти женщины, всего лишь… приятный досуг, пустячок, помогающий скоротать время за чашкой горячего шоколада, но никак не заслуживающий вашего серьезного внимания, уверяю вас.

– А мне тут муха нажужжала совсем другое, – отвечает Рейни с величайшим спокойствием, склоняя голову набок и облизывая губы-подушечки. Он говорит медленно, растягивая удовольствие. – Присела, изволите видеть, на кучу конского навоза на Пон-Нёф и давай жужжать. Я подошел поближе да и услышал, что там толкуют о принцессах, приживших бастардов. О королевах-злодейках. Жу-жу-жу да жу-жу-жу. И все в таком духе.

– Но вы ведь сами наверняка знаете эти сказки с детства? – ровным голосом отвечает Перро, мысленно обводя взглядом вчерашний салон и прикидывая, кто из присутствовавших мог состоять на службе у начальника полиции. Сказка, которую имеет в виду Рейни, видимо, принадлежит его кузине, а может, и ему самому – «Спящая красавица в лесу». Он остался ею доволен, особенно тем эпизодом, где сказочный сон настигает домоправительниц, камеристок, придворных, кухарок, пажей, конюхов, швейцарских гвардейцев и даже маленького песика принцессы (милый штрих!). Но, возможно, он слишком увлекся во второй части, когда Спящая красавица возвращается в дом принца и узнает, что его мать – из рода великанов-людоедов и хочет съесть ее маленьких детей под разными вкусными соусами.

Как бы то ни было, королева-злодейка не имеет никакого отношения к Атенаис – ну разве что совсем чуть-чуть.

Однако в салоне появилось несколько новых лиц: та же герцогиня Немурская, кузина Анриетты. Мари следует быть осторожнее с теми, кого она впускает в дом. А ему следует быть осторожнее с тем, что он говорит в ее доме. Перро чувствует, как сжимается у него грудь при мысли о людях, говорящих гадости о салоне Мари, пытающихся очернить его своими измышлениями.

– Вам не нужно платить какому-то шпиону, Рейни, чтобы он пересказал вам сказку о Спящей красавице в лесу. Вы ведь наверняка и сами слышали ее в раннем детстве. Даже сам король в юные годы забавлялся подобными историями. Нельзя же искать политику в сказках, сложенных в незапамятные времена.

– Но зачем рассказывать их в гостиных, где нет детей? Почему именно сейчас, во время правления его величества Людовика Четырнадцатого?

А вдруг сама Мари д’Онуа и есть шпионка? Эта мысль проскакивает в мозгу Перро, как блоха, и мозг тут же начинает чесаться. Но не может же Мари состоять на службе у Рейни? Не станет же она шпионить за своими друзьями? Нет, ему мерзко даже думать об этом, и он точно не станет. Ее салон – не какая-то медовая ловушка, а она сама – не навозная муха Рейни! Но мысль эта все равно зудит, скребется, и Шарлю приходится пристыженно отмахиваться от нее.

– Это была суровая зима, вы же знаете, друг мой, – говорит Шарль, выбрав самую простую и правдивую линию. – Неудивительно, что эскапизм вошел в моду. Но вы ведь, конечно же, пришли сюда не для того, чтобы обсуждать подобные пустяки? Дам, мечтающих о принцах в своих будуарах! Не сочтите за труд поведать мне о ваших истинных намерениях. Эти инсинуации, безусловно, являются лишь средством легкого давления.

– Ха! Все-то вы понимаете, Перро. Ну что ж, давайте говорить как взрослые люди. До вас, я уверен, дошли слухи о том, что называют «делом о ядах»?

– Разумеется.

– Ну так вот, делу дан ход. На прошлой неделе я арестовал Ла Вуазен.

– Боже правый! – восклицает Перро, понимая, что это значит.

– Вот именно. Она сущая дьяволица.

Это «она», по мнению Перро, звучит весьма двусмысленно. Атенаис! Неужели Рейни объявил войну официальной любовнице короля?

– Понятно, что короля весьма раздражают эти досужие разговоры об отравителях. Весь Версаль в панике из-за «порошков для наследства», так что почти никто не получает удовольствия от хорошего обеда. Поэтому мне было дано разрешение извести под корень всех, кто торгует подобными вещами, всех отравителей Парижа. Можете себе представить, Перро, с каким удовольствием я это сделал. Я ненавижу эту публику: всех этих так называемых гадалок, алхимиков, повитух, астрологов, магов, хиромантов! Все их убогие комнатушки, спиритические сеансы и аборты на одних и тех же колченогих, залитых кровью столах, фальшивые афродизиаки из перьев и крокодильих яиц. Я чрезвычайно рад очистить город от всей этой адской своры. Всякую мелочь велел выпороть, а остальных пытать.

Вскоре я решил, что мой долг по искоренению этой язвы почти выполнен – за исключением одного источника. Повитуху Ла Вуазен было велено не трогать, даже после того, как отравительница мадам Боссе уличила ее в торговле порошками. Несмотря на то что она известна как «герцогиня среди ведьм» – так много женщин со связями ищут ее общества, что она выглядит почти респектабельно. Устраивает вечеринки у себя в саду, под скрипки, где читает судьбу по лицам и ладоням, как будто это салонная игра! Но любопытство во мне взяло верх, и однажды вечером я разыскал ее.

Я застал ее в этом потрепанном красном платье с орлом, пьяной в дымину. Во всем доме дух упадка – дорогие безделушки, вазы, статуэтки, но все пыльное и грязное. Зеркала, в которых едва можно разглядеть собственное лицо. Края бархатных занавесок перепачканы кровью. А на полках я увидел множество порошков. Я спросил, не яды ли это, и она проговорила заплетающимся языком – нет, это, мол, приворотные зелья. Жабьи кости, змеиная кожа, зубы кротов, шпанская мушка, железные опилки, человеческая кровь и воск. А может, и человеческие останки – прах зародыша, например. Приворотные зелья! Тошно думать, на какие ужасы идут женщины во имя любви. Никакая это не любовь, а похоть – грязная жажда обладания! Должен признать, что голова у нее скоро поникла, и я привел ее в чувство, поднеся к ладони пламя. Интересно, смогла бы Ла Вуазен предсказать будущее по этому обгорелому мясу? О, тут-то она призналась в своих черных мессах! Младенец, которого держат над чашей и перерезают ему горло. Обнаженное тело женщины прямо на алтаре. Обнаженное тело Атенаис.

У Перро вырывается ужасный стон.

– Я не хочу этого слышать, Рейни, – говорит он. – Не хочу быть вашим конфидентом в этом деле. Я бы очень желал забыть то, что услышал.

– Во дворе у нее полно костей. Не дом, а усыпальница. Атенаис хотела сделать приворотное зелье, чтобы сохранить благосклонность короля, а для этого они молились дьяволу. Смешивали кости и кровь младенцев и подливали эту мерзкую смесь в еду нашему королю, Перро. Годами. Годами! Я не дам ей жить в этом городе. Устрою ей chambre ardente[12], и точка.

Его огромный кулак сжимается.

– Суд, который приговаривает к сожжению?

– Мы должны сжечь ведьму. Всех ведьм.

– И зачем же вы пришли ко мне? – спрашивает Перро. – Зачем беспокоить меня здесь?

– Вы знаете, Атенаис была причиной тому, что вы потеряли свое положение в Версале. Она ваш враг, Перро. Помогите мне избавиться от нее, и мадам де Ментенон вернет вас ко двору, даю слово. Эта новая любовница, Ментенон, – женщина добрая, религиозная, богобоязненная. Она, так же как и мы, хочет изгнать эту чуму из Франции.

– Но я не…

– Вы разве не подозреваете, что Атенаис убила вашего старого друга, Кольбера? Отравила, несмотря на его преданность, просто на всякий случай. Вы ведь были там, когда она принесла прошение для короля, которое, как мы теперь полагаем, было пропитано ядом? Одной лишь волею Бога в Его бесконечной мудрости король в тот день был слишком занят и не смог его забрать, а потом оно исчезло. Это вы сказали мне, что прошение пропало. Вы должны свидетельствовать против нее, Перро.

– Нет, – качает головой Перро. – Знаете, что говорил мне Кольбер? Testis linus, testis nullas. Одно обвинение ничего не значит. Нет-нет, Рейни, вы принимаете меня за кого-то другого, ибо я ничего не знаю о яде. Подозрения и домыслы – еще не доказательства. Я не столь проницателен, как вы. Я не герой сказки, который способен обманом заманить ведьму в горшок с кипящим маслом. Я просто усталый человек, который хочет, чтобы его оставили дома, с книгами и сыновьями.

– Хорошо же, – говорит Рейни, вставая и медленно моргая. – Хорошо, Шарль, как вам угодно. Если вы не хотите помочь своим друзьям, так тому и быть.

«Каким друзьям?» – беспомощно думает Шарль, глядя, как Рейни выходит из дома. Каких друзей он имеет в виду?

После, поднимаясь по лестнице в спальню, Шарль останавливается у двери бывшей комнаты жены. Он ничего не трогал там: ее щетки и зеркальце по-прежнему лежат на туалетном столике. Он не открывает дверь, которую всегда держит запертой, но прижимается к ней лбом. Ему нравится воображать, что она за дверью делает то же самое и они почти касаются друг друга.

– Я люблю тебя, – шепчет он вслух.

Его брак был заключен по любви – редкий случай. Родственники говорили, что приданое у нее недостаточно богатое, но Шарль пренебрег этим. Все его амбиции развеивались, стоило ему остаться с ней в одной комнате: ему не нужно было ничего, кроме ее умного лица, ее ясных глаз. Но она умерла в этой комнате. Он никогда не простит себе этого. Он был в Версале, дорабатывал какой-то мелкий архитектурный план для Атенаис – домик для прогулок, украшенный бело-голубой делфтской плиткой, – в тот день, когда ребенок появился на свет: до срока, на неделю раньше, а затем пришла болезнь – что-то очень скоротечное, мгновенно разлившееся по жилам. Доктор пустил ей кровь. Пустил кровь его умирающей жене, прежде чем Перро успел вернуться и остановить его. Какой-то никчемный ублюдок в черном плаще убил ее, сделал все, чтобы она умерла!

Ужас смерти в том, что она навсегда разлучает тебя с теми, кого ты любишь, – вот правда. Если ты не чувствуешь любви в своем сердце, как Рейни, то смерть должна казаться ничтожной мелочью. Раньше Перро молился Богу по ночам, но теперь это заставляет его чувствовать себя глупцом. Такое лицемерие! Ведь никакому Богу не под силу заглянуть в каждую голову – Бог не начальник полиции, его ангелы не «мухи», следящие за каждым нашим словом и поступком. Теперь он разговаривает с женой в своем доме, хотя и знает, что она его тоже не слышит. Никто его не слышит. Это так очевидно. Пропасть. «Прости меня, прости. Я не знаю, что делать. Все пошло прахом с тех пор, как тебя не стало». Плач тоже заставляет его чувствовать себя глупцом, но сейчас он рыдает неудержимо. Такое лицемерие! Для кого все это? О, в чем же смысл?

(Он, конечно же, пока не знает о нас, читатель. И, хотя я не ангел, должна сказать, что меня принимали за ангела: ведь у меня такие красивые белые перья.)

Давным-давно жил один богатый-пребогатый человек. У него были роскошные дома – и в городе, и за городом, битком набитые серебряными и золотыми приборами, шелковыми халатами и мебелью, инкрустированной эбеновым деревом и перламутром. Даже карета у него была позолоченная! Недоставало ему только одного, что он желал иметь больше всего на свете, – жены. Видите ли, у богача была длинная синяя борода, придававшая ему такой нелепый вид, что все девушки от него отворачивались.

Случилось так, что у Синей Бороды появилась новая соседка, вдова, а у нее было два взрослых сына и две взрослые дочери. Однажды Синяя Борода попросил руки одной из дочерей, сказав вдове, что ему, по правде говоря, все равно, какой именно, – и вдова, которая всегда очень беспокоилась о деньгах, увидела в этом возможность обеспечить свою семью. К несчастью для нее, когда она рассказала об этом предложении своим дочерям, в доме начались бесконечные ссоры: ни одна из дочерей не хотела выходить замуж за человека с синей бородой, тем более что в городе ходили кое-какие пугающие слухи. Находились люди, утверждавшие, что у Синей Бороды было уже несколько жен, и никто не знает, что с ними сталось.

Решив очаровать эту семью, Синяя Борода пригласил мать, дочерей и трех их лучших подруг погостить неделю в его поместье. Они согласились и, надо сказать, прекрасно провели время: там были вечеринки, танцы, пиры, охота и карточные игры. Целыми ночами они не спали, устраивая розыгрыши или потягивая шампанское, и никто не хотел идти в постель. Младшая дочь даже начала подумывать, что борода у соседа не такая уж и синяя, а лишь слегка отливает синевой, как сытое брюшко трупной мухи. Когда они вернулись домой, она дала согласие на свадьбу.

Через месяц Синяя Борода сказал жене, что ему нужно уехать по важным делам. «Пошли за подругами и родными, – сказал он. – Развлекайтесь! Вот тебе ключи: этот от моего сейфа, этот от шкатулки с драгоценностями, а это главный ключ ко всем комнатам. Только об одном тебя прошу: видишь этот маленький ключик, дорогая жена? Он открывает комнату в конце большой галереи. Вот в эту комнату, увы, вход запрещен. И предупреждаю тебя: если ты ее откроешь, гнев мой будет неукротим».

Жена пообещала исполнить его наказ, и Синяя Борода отправился в путешествие. Добрые подруги жены уже через несколько минут были тут как тут: им не терпелось увидеть богатства ее нового дома (хотя ее мужа они все еще побаивались из-за его синей бороды). Они обшарили все роскошные комнаты, шкафы и гардеробы, восторгались гобеленами, кроватями, кушетками, шкафами, полками, столами и великолепными зеркалами в серебряной оправе, в которых можно было полюбоваться на себя в полный рост.

Однако новоиспеченной жене все сильнее не терпелось открыть ту маленькую комнатку в конце большой галереи. Она словно манила к себе.

Что же там такое могло быть? Любопытство так одолело женщину, что она, даже не подумав о том, как невежливо бросать гостей одних, сбежала вниз по черной лестнице, да с такой поспешностью, что дважды (а некоторые говорят, что и трижды) едва не сломала себе шею. У двери она помедлила минутку, вспомнив о своем обещании и о том, как Синяя Борода может наказать ее за непослушание, но искушение было слишком велико. Она достала маленький ключик и, дрожа от страха и предвкушения, отворила дверь.

Вначале было трудно что-то разглядеть, потому что ставни были закрыты. Но через несколько мгновений, когда глаза привыкли к темноте, жена увидела тела нескольких женщин, висевшие на стенах, как мясо на крюках. Лицом к стене. Руки и ноги у них были мертвенно бледные, а пол вокруг скользкий от крови. Вся комната пропахла гниющим мясом, и на шею ей села муха. Это и есть жены, поняла она. Те, пропавшие жены Синей Бороды.

Ей показалось, что она сейчас умрет со страху, и ключ выскользнул у нее из пальцев.

Собравшись с силами, она нашарила на скользком полу ключ, снова заперла дверь и побежала наверх, в свою спальню, но покоя ей не было. Ключ от маленькой комнатки был весь в крови. Она пыталась оттереть его – раз, другой, третий, но кровь не смывалась. Тщетно она все терла и терла, и мылом, и песком, – ключ был волшебный, и отмыть его до конца никак не удавалось. Когда пятно исчезало с одной стороны, то тут же появлялось с другой, будто темно-красная тень.

Когда на следующее утро Синяя Борода вернулся из своего путешествия, его жена пыталась изобразить радость от его раннего возвращения. Он попросил у нее ключи, и она протянула их ему дрожащей рукой, так что он сразу обо всем догадался. «Где же маленький ключик от дальней комнаты, жена?» – спросил он.

«Я, должно быть, оставила его наверху, на столе», – ответила жена, глотая комок. Муж велел ей принести ключ.

«Отчего он весь испачкан?»

«Не знаю», – отвечала она, опустив голову в ожидании удара, бледная как смерть.

«Ты не знаешь, жена? – отозвался Синяя Борода. – А я знаю. Ты хотела заглянуть в маленькую комнатку? Так поди и посмотри на нее – полюбуйся! Это будет последнее, что ты увидишь в своей жизни. Я повешу тебя там вместе с другими моими женами». Жена бросилась к ногам мужа, рыдая и умоляя о пощаде. Она могла бы растопить даже камень своей красотой и скорбью, но сердце Синей Бороды было тверже камня. «Ты должна умереть, – тихо сказал он, поглаживая ее по волосам. – Прости, дорогая, но ты сама признала меня своим господином. Таков закон».

«Родные будут тосковать по мне», – сказала она.

«О, девушек быстро забывают».

«Дай же мне время хотя бы помолиться», – попросила она. Ее глаза блестели от слез.

«Четверть часа», – ответил Синяя Борода, не желая торопить удовольствие от убийства. Но сестра жены, Анна, все еще была в его доме. Тогда мадам Синяя Борода прошептала, выглянув в коридор: «Анна, ты здесь? Поднимись на вершину башни и посмотри, не едут ли наши братья – они обещали навестить меня сегодня». Анна послушала ее и побежала на вершину башни.

«Сестрица Анна, видишь ли ты кого-нибудь?»

«Ничего, кроме солнца и пыли».

Тем временем Синяя Борода с большой саблей в руке крикнул во весь голос: «Время вышло, жена! Спускайся же, не то я сам поднимусь».

«Еще минутку! – отозвалась жена, а затем снова шепнула: – Анна, видишь ли ты кого-нибудь?»

«Я вижу, как большое облако пыли надвигается с той стороны».

«Наши братья?»

«Прости, сестрица, это всего лишь стадо овец».

«Спускайся!» – приказал Синяя Борода.

«Еще минутку! – отозвалась жена. – Анна, видишь ли ты кого-нибудь?»

«Вижу, – ответила сестра. – Кажется, это два всадника, но очень далеко».

«Наши братья! О, слава богу! Дай им знак поспешить!»

И тут Синяя Борода взревел так громко, что весь дом содрогнулся. В отчаянии мадам Синяя Борода спустилась и бросилась к его ногам со скорбным воплем, с рассыпавшимися по плечам волосами.

«Довольно! – сказал Синяя Борода. – Это становится утомительно, дорогая. Ты должна умереть, как все остальные». Схватив ее одной рукой за волосы, он занес саблю, готовясь отрубить ей голову. Бедная женщина извивалась, умоляя дать ей пожить еще хоть миг.

«Поручи свою душу Богу», – сказал муж, взмахнув саблей, и тут…

Громкий стук в ворота остановил руку Синей Бороды.

Ворота распахнулись, и к Синей Бороде бросились два всадника со шпагами наготове. Синяя Борода, спотыкаясь, бросился бежать, но два брата догнали его, пронзили насквозь шпагами, и он рухнул с ужасным криком. Оказалось, что кровь у него красная, как и у всех остальных.

Как ни странно, несмотря на то что Синяя Борода женился много раз, он не произвел на свет ни одного наследника, так что жене досталось все его состояние. Часть богатства она раздала братьям и сестре, а остальное взяла себе как приданое и вышла замуж за достойного господина, который помог ей забыть о печальных днях, проведенных с Синей Бородой.

Мораль:

И еще мораль:

В Париже Шарль Перро просыпается от кошмара, весь дрожа, покрытый потом, и подходит к письменному столу у маленького окошка, чтобы зажечь свечу. Время едва перевалило за час ночи. Не проходит и пары часов, как перед ним лежит лихорадочно вылившаяся на бумагу «Barbe Bleue»[13] – кажется, будто это не он сам, а что-то другое водило его рукой. Что это какой-то извергнутый из желудка яд, тьма, выплеснувшаяся из самого нутра, словно рвота.

С тех пор родилось, конечно же, немало догадок о том, что послужило источником вдохновения для этой странной и незабываемой истории. Спустя годы люди будут обмениваться множеством теорий – во Франции находятся и такие, кто утверждает, будто этим источником была история серийного убийцы XV века Жиля де Раиса, погубившего множество детей в ритуальных целях: он сначала всячески ублажал их и накачивал наркотиками, а потом раздевал догола и подвешивал на веревках к крюку. Может, после рассказа Рейни о ведьме Ла Вуазен эта давняя история каким-то образом всколыхнулась у Перро в душе, где до времени покоился нечистый осадок?

Но если это и так, то сам Перро этой связи не замечает. Более того, он, как следует из двух приведенных рифмованных моралите, не понимает и смысла собственной сказки. Хотя именно над моралью он трудился усерднее всего, ни одна из них не передает смысл точно. Ведь девушка-то в конце получает за свое любопытство не наказание, а награду. И современные женщины вовсе не властвуют над своими мужьями – ну что за легкомысленный вывод, боже мой! Перро воображает, какой смех это вызовет в салоне, но мадам д’Онуа будет не до смеха: ее Синяя Борода все еще прячется в засаде где-то за сценой. Зато в этой сказке нет ни королей, ни королев. Не замечая того, что таится в глубинах его истории, Перро решает принести ее вечером в салон. Наверное, всем сказочникам случается так разоблачать себя.

Наступает утро – такое чудесное, солнечное, будто ночь была всего лишь дурным сном. Париж прекрасен: Сена блестит, как сардинка, прилавки всех рынков в Лез Аль завалены петрушкой, спаржей, артишоками, зайчатиной, розами, свежим хлебом, каштанами, бледными мягкими сырами. Даже нищие выглядят почти живописно: они – часть этой кипящей жизни. Порхают воробьи. У Сен-Сюльпис дамы вертят зонтиками, будто феи – волшебными палочками.

Перро с жадностью набрасывается на свой завтрак – хлеб, обмакнутый в вино, – и в крови у него уже бурлит адреналин. «Достаньте мне, пожалуйста, синюю бороду», – говорит он слегка озадаченным слугам, не вдаваясь в дальнейшие объяснения.

После помощи сыновьям с заданиями по риторике Перро отправляется в город, чтобы сделать несколько визитов – к брату, к портному, – и по пути заходит в лавку книготорговца – купить книгу для Мари. Символический жест, демонстрирующий, как он ценит ее салон, ставший за последний год маленьким пятном света в его жизни. Теперь, когда ему кажется, что над салоном нависла угроза, он чувствует это с особенной остротой. Книга – великолепное издание недавнего романа анонимного автора «Принцесса де Клев» (автор – женщина, полагает Перро, и ему очень хотелось бы выслушать догадки Мари на этот счет), кажущегося освежающе новым в своем реализме и психологической глубине. Он надеется, что Мари останется довольна.

Затем он возвращается домой и как-то незаметно засыпает на кровати скверным, беспокойным сном, а потом просыпается с мутной и тяжелой головой, полностью одетый. Синяя борода, лежащая рядом на подушке, словно образует гигантское бледное лицо. Перро ахает. Может, он еще спит? Но нет – вот он, кусок меха, зачесанного против шерсти, с отверстием для рта, похожим на рану от удара ножа. Мех выкрашен синей краской, к нему пришиты завязки из голубой ленты. Его сон, сбывшийся наяву. Когда часы показывают шесть, Перро вскакивает на ноги и, плеснув в лицо холодной водой, зовет карету.

В салоне собирается публика, и всем в глаза бросается отсутствие Бриу, зато Шарлотта-Роза здесь. Зубы у нее сжаты, на лице вызов, в походке чувствуется непривычная решимость. Никто не упоминает об аннулированном браке, хотя все, конечно, уже слышали о нем.

Аббат сегодня очень молчалив и сидит с подавленным видом, внутренне кипя от гнева. В утренних газетах написали, что над новой пьесой Мольера смеется весь Париж, но он еще не знает, насколько серьезен нанесенный ущерб. Не идти же на «Ученых женщин», в самом деле, – на него все зрители будут таращиться! Или лучше сходить… Инкогнито… Но нет, он не может перестать прокручивать эту пьесу в воображении, и выходит еще хуже: он сам придумывает все обидные слова, все остроумные рифмованные выпады. Да уже само название – «Ученые женщины»! Должно быть, связь с этим салоном принесла ему такую дурную славу! Посещая его, аббат проявил излишнюю любезность, и его искреннее желание развлечь и просветить этих милых дам извратили и обратили против него! Не побывали ли все они на спектакле, не хихикали ли предательски, не аплодировали? Мешки под глазами аббата повисают, будто изъеденные молью театральные занавесы, готовые вот-вот распахнуться перед финалом трагедии.

Появляется мадам де Мюра, снимает свой красный капор и берет предложенный ей лимонный шербет. Прибывают и другие лица, незнакомые Перро. Принцесса де Конти зажигает трубку, дрожащая рука выдает ее эмоции, а когда она затягивается, ноздри у нее раздуваются. Письмо пока не всплыло, и она старается не думать, где оно сейчас. Здесь, в салоне, она среди друзей и даже выступает их покровительницей в некоторых случаях: имя ее отца – надежная защита. Наверняка письмо просто завалилось в какую-нибудь щель, за какой-нибудь шкаф? Однако же принцесса не стала писать новое, а решила на сей раз поговорить с Анриеттой напрямую – как-то припереть ее к стенке, хоть на минутку, и донести до нее свои пылкие чувства.

– Анриетта! – говорит она. – Вот радость! Надеюсь, сегодня мы услышим еще одну вашу сказку? В последние недели мне очень недоставало вашего освежающего остроумия.

– В таком случае я постараюсь восполнить эту нехватку, – улыбается Анриетта, но тут же резко опускает взгляд, чтобы не смотреть в полные тоски глаза принцессы.

– Это вам, – говорит Шарль Мари, улучив минутку, и протягивает ей подарок, который она тут же разворачивает. – Пустячок. Не удивлюсь, если у вас она уже есть. Или вы и есть тот самый аноним и я сглупил! Но, читая эту книгу, я невольно думал, как приятно было бы обсудить ее с вами и выслушать ваше мнение.

Мари замечает за Шарлем способность смотреть так прямо, в упор, будто в комнате, кроме них двоих, никого нет. От его глаз разбегаются теплые лучики морщинок. В голове у Мари мелькает мысль: его жена, должно быть, считала себя счастливицей. Скорее всего, он уже подыскивает новую жену – мужчины его положения обычно так и поступают, – но с ней явно не флиртует. В глазах закона она все еще замужем за бароном, и даже если бы не это – Шарлю наверняка нужна невеста помоложе, не такой испорченный товар, как она. Его жест выглядит трогательно платоническим.

– Благодарю вас, Шарль, – отвечает Мари с улыбкой, и Шарль чувствует, что его словно окутывает мягкий свет ее доброго расположения. – Вы щедрый друг. У меня еще нет этого издания, но я о нем наслышана. Вы очень добры, мы непременно обсудим роман весьма детально!

– От души на это надеюсь.

– А теперь у нас есть кофе с молоком для тех, кто желает попробовать! – объявляет мадам д’Онуа, обращаясь к собравшимся. – На вид он довольно мутный, но это новая мода, если верить «Le Mercure galant». Шарль, не могли бы вы сегодня начать вечер своей сказкой? Другие рассказчики что-то запаздывают.

– Сочту за честь, Мари, – отвечает Перро, нерешительно делая глоток горького, непрозрачного варева.

Анжелику приглашают на роль юной невесты, что, похоже, доставляет ей удовольствие: можно будет надеть свадебное платье из сундука с костюмами.

– Чем чаще, тем лучше, не правда ли? – шутит она. Сам же Перро надевает гротескную синюю бороду и размахивает саблей. Но ему не по себе. В крови по-прежнему бурлит тревога, теперь еще и с примесью кофеина. Он должен был как-то предупредить Мари, коли уж выпал случай поговорить с ней напрямую, не правда ли? Вот только что, если она и есть «муха»? А если нет? Что, если здешним женщинам действительно грозит опасность быть изгнанными из города, как та актерская труппа, или сосланными в какой-нибудь ужасный монастырь за много миль от Парижа?

Шарль замечает, что произносит свой текст с довольно неуместным восточным акцентом. Его слегка потряхивает. Однако все с первых слов начинают смеяться, и сказку принимают хорошо. Когда раскрывается секрет маленькой комнаты, раздается возглас неподдельного ужаса, а когда Синюю Бороду убивают, это вызывает бурные аплодисменты. Рифмованная мораль, однако, не вполне удалась, Перро и сам это понимает. Поскольку зал ожидает от него подобных поэтических изысков, он предлагает вниманию публики оба варианта, но при этом с извиняющимся видом пожимает плечами.

– Как вы думаете, которая из двух подойдет лучше? Я написал их только вчера вечером и, признаться, не вполне уверен, что верно ухватил мораль.

– Вторая – дешевая и мерзкая ложь, и вы сами это знаете, – тут же резко отвечает Анриетта, слишком торопливо от волнения. – Вы считаете нас всех придирами и ворчуньями, Перро? Или, не дай бог, потаскухами? Или базарными торговками?

– Да, – принимает он удар. – Я так и думал: эта, пожалуй, не годится. Вы правы. Хотя мне всегда представляется, что вы, Анриетта, дома сущая амазонка!

Шутка вышла ужасная, он тут же это понимает. Разве он не замечал – в церкви, в театре, – как она явственно съеживается в присутствии мужа? У него начинает подергиваться веко – неужели из-за кофе?

– Если я в чем-то и грешна, это не значит, что на моей совести лежат все грехи мира, – отвечает Анриетта (цитируя Атенаис), и улыбка у нее горькая, как кофейная гуща в чашке Шарля.

– Мне всегда кажется странным, – говорит мадам д’Онуа довольно холодно, потому что Перро огорчил Анриетту, – эти женщины ведь всегда друг за дружку горой, – когда хороший писатель порицает любопытство. Разве не оно дает пищу для нашего пера?

– Но нам надлежит помнить о Еве, мадам, – отвечает он.

(О Еве! Зачем было снова упоминать этот избитый штамп в таком обществе? Как увяло его так называемое остроумие, если ему ничего, кроме Евы, не приходит в голову!)

– Однако я должна признаться, что тоже никогда не понимала мораль этой сказки, как бы ни старались мне ее втолковать терпеливые священники, – замечает Мари – осторожно, поскольку, несомненно, ступает на скользкую почву: аббат уже слегка надулся. – Очевидно, мораль такова: нужно верить тому, что нам говорят. Не так ли, Шарль? А вы всегда верите тому, что вам говорят? Или это правило касается только женщин?

– Полагаю, все зависит от контекста, – отвечает Перро, с сожалением отступая и пытаясь разгадать ее намерения. – И от того, кто именно говорит.

– В Библии, насколько мне известно, сказано, что все женщины прокляты и обречены на родовые муки из-за любопытства одной женщины.

Шарлю делается не по себе. Глубины души Мари для него непостижимы, он заплыл слишком далеко. Зачем она затронула эту деликатную тему, зная, что случилось с его женой? Ее карие глаза вдруг перестают быть добрыми, становятся пугающе спокойными, безразличными. Но он же знает, какой за ними скрывается обширный, проницательный ум! И снова эта мысль: а что, если она донесет Рейни обо всем, что он скажет здесь? Он отмахивается от этой мысли. Отмахивается.

– Смею вас уверить, я никогда не сомневаюсь в Библии, – заявляет Перро, и в голосе у него проскальзывает сердитая нотка. – Любые сложности с ее толкованием, безусловно, проистекают из несовершенства нашего разума: мы видим словно сквозь темное стекло, по известным словам апостола Павла.

– «Не насытится око зрением», – с горечью цитирует аббат. – Екклесиаст, глава первая, стих восьмой. Мой собственный перевод с древнееврейского, разумеется. Любопытство лишь мучает, насытить оно не в состоянии! Перро, к его чести, когда писал эту мораль, вспомнил, что он христианин. Должен сказать, это редкость в подобных кругах.

– Полагаю, ваша бабушка не учила вас такой морали? – спрашивает у Шарля Анриетта, всегда старающаяся сменить тему разговора, когда он касается религии. – Я с трудом представляю, как вы, очаровательный младенчик, сосете палец, и тут бабушка заводит сказку: «Жил-был один кровожадный убийца…»

– Да сказка ли это, строго говоря? – нерешительно спрашивает Шарлотта-Роза. Она не уверена, стоит ли ей привлекать к себе внимание. Но она весь день работала над своей первой волшебной сказкой, пытаясь проникнуть в тайны ремесла, и теперь искренне недоумевает.

– В ней есть волшебный ключ! – восклицает Телесилла, всегда знающая правильный ответ. – Это магический элемент, не так ли, кузен?

– Да, нечто в этом роде, – отвечает Анриетта, как всегда резко.

– Но не лишнее ли это? Мне пришло в голову, что эта сказка вполне может являться метафорой родов, с понятным страхом девственной невесты перед брачным ложем. Окровавленный ключ мужа… очень трудно уйти от довольно вульгарной интерпретации этого образа. И все прочие жены, умершие оттого, что он открыл их замки…

Перро чувствует, как все удаляется, расплывается… Обнаженное чувство. Внезапно почувствовав, что ему нужно сесть, он срывает синюю бороду и опускается на диван – расстроенный и уязвленный.

– Я понимаю ваши опасения, дамы! Это первый вариант, и мне предстоит еще много работы. Я принял к сведению ваши замечания и буду работать над моралью.

– О, не слушайте, – думаю, эта сказка станет последним криком моды, – говорит Анжелика, щедрая на похвалу. Сняв подвенечное платье, она поправляет съехавший набок бюст и приглаживает пальцами парик, а затем делает глоток кофе с молоком и тремя ложками сахара. – Думаю, то, что вы написали, произведет фурор, Шарль, право же! Это так жутко! И такая приятная развязка, не правда ли, – мужа закалывают шпагой, а жена получает все его деньги!

У Анжелики выдалась неудачная неделя, но этот обнадеживающий рассказ придал ей немного сил.

После прохладительных напитков на сцену выходит Шарлотта-Роза де Ла Форс. В этот вечер она дебютирует со сказкой «Персинетта», которая позже будет опубликована в ее книге 1698 года «Les Contes des Contes» («Сказки сказок») и приобретет известность как ранняя версия той сказки, которую вы, возможно, знаете под названием «Рапунцель». В этот вечер Шарлотта удивительно хорошо держится, несмотря на шепотки. В этой жалкой истории с Бриу есть, при всей той неловкости, которую Шарлотта-Роза ощущает в обществе, что-то странно обновляющее. Вначале она думала, что сердце у нее разбито, но потом поняла, что это не так, и теперь чувствует почти удовлетворение от своей собственной импульсивной глупости. Сплетни, надеется она, рано или поздно превратятся в легенду. Теперь у нее есть собственная тайная история, опыт, приключения, о которых можно рассказать.

И, зная теперь, что никакой принц никогда не спасет ее от тоскливой жизни фрейлины (такая надежда всегда была не более чем воздушным замком), Шарлотта-Роза втайне решила, что должна найти спасение с помощью своего пера. Зачем отказываться от романтики, к которой она так склонна? Или, вернее, так: она откажется от нее в жизни, но не на бумаге.

Шарлотта-Роза просит Анриетту стать Персинеттой.

– О, пожалуй, я несколько излишне саркастична для такой роли, дорогая Шарлотта-Роза, – отвечает та.

– Но это же принцесса, которая все время скучает! Вот вам длинный парик с косами, наденьте, пожалуйста! О, вам к лицу!

Мадам Мяу вырывается из рук Анжелики и пытается ухватить конец косы коготками, словно золотую птичку.

– Злая фея у нас, полагаю, есть, – замечает Шарлотта-Роза, – а вот прекрасный принц, кажется, где-то запропал.

Этот самоуничижительный юмор вызывает бурный смех собравшихся: в такой отсылке к недавним событиям есть что-то успокаивающее.

– Может быть, аббат Котен, – предлагает Телесилла без всякой задней мысли: хоть в аббате никто, включая ее саму, не заподозрит ни малейшего сходства с принцем, но на днях она посмотрела спектакль по последней пьесе Мольера и сочла его сущим издевательством. (Ей пока еще не приходило в голову, что и она сама тоже стала мишенью сатиры. Как редко, о читатель, зрители узнают себя!)

Правда, по возвращении домой Телесилла, не удержавшись, написала дюжину длинных писем с кратким изложением основных моментов, однако теперь ей хочется поддержать беднягу аббата.

– Хотя, – добавляет она, охваченная внезапным сомнением, – вполне ли эта роль подходит для аббата, Шарлотта-Роза?

Анриетта с содроганием вспоминает, как в последний раз, когда они с аббатом разыгрывали сказку, он положил свою маленькую влажную ладонь ей на колено.

– Вас смущает слово «принц», – желчно интересуется она, – или «прекрасный»?

– Я буду играть принца, – подает голос принцесса де Конти, понимая, что Анриетте нужна помощь. Она залпом допивает свой бокал красного вина. Она похудела. Щеки у нее слегка ввалились, и от этого резко обозначились скулы.

– О, чудесно! – обрадованно откликается Шарлотта-Роза: ее высочество так редко принимает участие в представлениях. – Благодарю вас, принцесса. Вы будете очень эффектной заменой.

Она почти не замечает, как напрягается Анриетта. И вот, собрав все свое мужество для этого дебюта, выйдя в центр зала – в центр внимания, – Шарлотта-Роза выпрямляется, по привычке втягивая живот, и начинает:

– Жили-были…

Эта сказка начинается с того, что муж и жена ожидают рождения первого ребенка. Они живут по соседству с феей, чей сад, огороженный стеной, полон овощей и трав, в том числе петрушки, от которой беременная жена без ума. Когда муж проскальзывает за калитку, чтобы украсть немного петрушки, и его застают за этим, фея говорит, что он может взять петрушку, но за это должен будет отдать ей ребенка.

Как только девочка рождается, фея окружает ее заботой и дает ей имя Персинетта (что означает «петрушечка»; Рапунцель, фигурирующая в более поздних версиях, – это репчатый колокольчик, горькая зеленая травка, родственница шпината). Когда Персинетте исполняется двенадцать лет, фея, опасаясь мужского внимания, запирает девочку в серебряной башне в лесу.

Персинетта не знает отказа в роскоши: платья, муфты и веера, о которых только может мечтать девушка, у нее не переводятся. Ее кормят самыми утонченными кушаньями. Но вскоре ей становится одиноко и скучно. Ее единственная компания – изредка навещающая ее фея. Она кричит: «Персинетта, Персинетта, спусти мне косы» – и забирается в башню по сверкающим золотым косам в тридцать восемь локтей длиной.

Все меняется, когда однажды принц, выехавший на охоту, слышит пение Персинетты и влюбляется в ее голос. Стоя за деревом, он подслушивает, как фея велит Персинетте спустить косы. Ночью он выкрикивает те же слова голосом феи и взбирается наверх.

(Принцесса разыгрывает эту сцену, подбираясь по парику к Анриетте, и взгляд у нее пристальный, глубокий и томный. Анриетта с трудом выдерживает всё это на глазах у остальных.)

Принц соблазняет Персинетту, и она беременеет.

(В этом месте принцесса де Конти вручает Анриетте подушку, которую та, к общему веселью, запихивает себе под платье. Даже у самой Анриетты на лице мелькает подобие легкомысленной улыбки.)

Увидев живот, фея в ярости вынуждает Персинетту рассказать ей всю правду, в наказание отрезает девушке косы, а затем уносит ее (на облаке) далеко-далеко, в хижину на берегу моря с волшебными запасами еды. Там у Персинетты рождается двойня.

Тем временем злая фея заманивает принца на башню голосом Персинетты – ведь она та еще пересмешница – и спускает отрезанную косу девушки вместо веревки. На вершине башни она говорит принцу, что не видать ему больше принцессы, и сбрасывает его вниз, в колючие кусты. Острые шипы выкалывают бедняге глаза, и он остается слепым. Целый год потерявший свою любовь принц скитается по диким лесам, взывая: «Персинетта, милая моя Персинетта, где же ты?»

(Принцесса де Конти изображает слепого – возможно, вино добавляет достоверности ее игре – и, будто случайно споткнувшись о ногу Анжелики, падает на пол, колотя в него кулаками с криками: «Моя любовь! Моя любовь!»)

Зрителей внезапно переполняют эмоции, когда они понимают, что Персинетта должна спасти принца: ведь ходят слухи, что Шарлотта-Роза пыталась проникнуть в замок, чтобы освободить Бриу после их неудачного брака – переодевшись не то обезьяной, не то медведем, хотя это кажется малоправдоподобным.

Шарлотте-Розе тоже приходится бороться с эмоциями. Она ведь и сама – а как же иначе? – вспоминает горячую благодарность обнаруженного в спальне Бриу, его нежные, жалобные стоны, когда они предались любви прямо на медвежьей шкуре; всхлип облегчения в конце, когда он почти трепетал перед ней. В этот миг она чувствовала – как, наверное, чувствуют все спасители, – что его счастье целиком в ее власти.

А потом, пока они спали, вокруг него каким-то образом выросли шипы. Утром Бриу проснулся раньше нее и с рассветом уже нервно шагал по комнате взад-вперед, охваченный тем опасным, беспредметным гневом, который ищет, на кого бы излиться. Он велел ей уходить – убираться из замка, пока ее не увидели. «Почем я знаю как? Не я заварил эту кашу, Шарлотта-Роза! Ты хочешь, чтобы меня лишили наследства? Если кто спросит, я тебя не видел, поняла? Поняла?» И Бриу смотрел на нее так, словно уже не видел ее, перестал видеть. «Моя краска для лица, – подумала она, дрожа от ужаса. – Я забыла встать пораньше и накраситься».

Теперь их брак признан недействительным. Отец Бриу знал, за какие ниточки потянуть, чтобы вычеркнуть ее из истории их семьи. Ходят слухи, что Бриу уже вернулся в Париж – инкогнито.

«Не думай о нем, – говорит она себе. – Это важнее его». Ведь в этой сказочной истории, истории Шарлотты-Розы, любовь побеждает.

Однажды Персинетта находит принца в лесу. Ее ослепший возлюбленный выглядит так жалостно, что она кладет его голову к себе на колени и начинает плакать. Слезы падают ему на веки, и его глаза открываются – ясные, серые, полные любви. Исцеленные ее любовью.

(Это действительно невероятно романтично. Когда принцесса де Конти открывает глаза и смотрит на Анриетту, все зрители размазывают слезы по щекам в полном экстазе. Но увы, Шарлотта-Роза еще не закончила.)

– Итак, их семья воссоединилась, – заключает Шарлотта-Роза. – Но когда они вернулись в хижину, волшебная еда превратилась в камни, вода – в яд, травы в саду – в жаб и змей, а птицы – в гарпий и огромных огнедышащих драконов с гигантскими челюстями, которые схватили малышей-близнецов, и те вот-вот должны были умереть! К счастью, злая фея примчалась на золотой колеснице и спасла их. Конец.

Перро ощущает легкий холодок страха. Слишком много слов, которые он не хотел бы слышать здесь: злая фея, пересмешница, яды, жабы, змеи… Да еще что-то о младенцах, которых едва не сожгли. Однако он все же хлопает:

– Браво, браво!

– О, и мораль, – добавляет Шарлотта-Роза, когда аплодисменты стихают. – Я решила попробовать изложить ее в рифму, в знак уважения к вам, месье Перро. Что-то вроде этого.

И она зачитывает:

– Каков дебют! – восклицает Мари д’Онуа. – О, Шарлотта-Роза, вы можете гордиться. Эта сказка надолго останется в памяти! Как чудесно, что она спасла его!

– Однако я полагаю, мадам, что, если вы надеетесь на публикацию, о чем вам следовало бы подумать ради всех нас, – говорит Перро, рассчитывая, что лесть побудит Шарлотту прислушаться к благожелательному совету, – не лучше ли закончить сказку немного раньше? Было бы гораздо трогательнее, если бы она заканчивалась слезами, исцеляющими глаза принца: эта сцена написана мастерски.

– Под конец я сочла, что здесь нужно немного волшебства, чтобы больше походило на сказку, – признается Шарлотта-Роза. – Жестокие опекуны, девушки, заточенные в башнях, принцы… Мне невольно подумалось, не слишком ли все это близко к жизни, и не нужно ли упомянуть какие-нибудь волшебные чары…

– О да, – соглашается Телесилла. – Хотя, – она немного медлит, – ничего, если я тоже немножечко покритикую, как Шарль? Потому что мне было бы очень приятно получить от всех вас честные отзывы о моем дебютном произведении на будущей неделе. Я только подумала: немного грустно, что у Персинетты родилась двойня. Мне казалось, что она стойкая христианка и могла бы решительнее защищать свою честь и девичество. Ведь, как говорит моя близкая подруга мадемуазель де Скюдери, – разумеется, все знают ее слова: «Добродетель, которая никогда не подвергалась искушению, не заслуживает памятника». Так пусть же она сохранит свою добродетель, и тогда в конце вы сможете устроить прекрасное венчание в церкви – это было бы так романтично! Но я знаю, я старомодна в своих взглядах, и, возможно, все прочие парижане сочтут, что подобные вещи вполне в духе времени.

– Должен признаться, что я согласен с вами, – вставляет аббат, пользуясь моментом, чтобы продемонстрировать свое моральные превосходство – единственную карту, которая, он уверен, у него еще осталась. Если эти женщины не хотят признать его принцем, что ж, он возьмет на себя роль проповедника. Поглядим, кто осмелится насмехаться над судом самого Иисуса! – Собственно говоря, я пошел бы дальше: пора вводить больше церковных сцен в эти так называемые сказки. Если вы хотите сделать их современными, нужно выкорчевать из них языческие корни и вспомнить, что мы живем в христианском обществе! Ни одна честная девушка не должна вступать в связь с мужчиной, пока Господь и Учитель наш небесный не даст на это своего прямого благословения. Это записано в Библии! Эта девушка в вашей сказке должна быть проклята, как какая-нибудь уличная нимфа!

– Но ведь, не будь беременности, никто бы ничего и не узнал, – замечает принцесса де Конти, переглянувшись с Анриеттой. – Если бы они были осторожны.

– Тогда устройте им тайную свадьбу! – восклицает Телесилла с энтузиазмом человека, уверенного, что он только что предложил прекрасное, благородное решение, а не задел неосторожно чудовищно болезненную свежую рану. Шарль в смущении закрывает ладонями лицо.

К счастью, Шарлотта-Роза отвечает:

– Откуда вы только черпаете свои идеи, Телесилла? Мне бы такое и в голову никогда не пришло!

И все снова облегченно смеются.

– Мне все нравится так, как сейчас, – говорит Мари, а затем добавляет уже тише, для одной только Шарлотты-Розы: – Вы необыкновенная и смелая писательница, друг мой. Я знаю, ваше перо подарит вам счастливый конец.

И Шарлотта-Роза улыбается в ответ, потому что она тоже это знает.

У них за спиной Анриетта и принцесса де Конти делают реверанс и садятся, при этом рука принцессы ложится на поясницу Анриетты. Удлиненные глаза мадам де Мюра сверкают, все ее тело напряжено, как натянутая тетива. Ох уж эти современные феи! В каждой стародавней сказке, которую они берут за основу, содержатся проверенные временем истины, а они раз за разом упускают их из виду. Неужто они не понимают, что за такую страсть к петрушке или горькой травке всегда приходится платить самую страшную цену?

Час после встречи в салоне – излюбленное время мадам д’Онуа: ах, это чувство завершенности! Берта убирает бокалы, напевая веселую мелодию. Мими сто раз проводит щеткой по волосам Жюдит у камина. Тереза не сводит глаз с борзой, которая только что ощенилась внизу – крохи возятся и пищат в корзине, как слепые мышата, вызывая у средней дочери мадам Д’Онуа непреодолимое желание взять их под свою опеку. Младшая дочь Франсуаза и ее питомица Белль-Белль, уже освобожденные от уговора, обязывающего их вести себя прилично, заводят шумную игру в прятки по всему дому. Мари уже готова идти наверх – с чашкой чая и новой книгой.

Однако еще не все ушли. Анжелика попросила позволения остаться: ей отчаянно необходимо о чем-то поговорить. И вот обе женщины сидят на диване, Анжелика потягивает абрикосовый ликер, от которого у нее на губах остается липкий блеск, а Мари берет еще кофе с молоком, надеясь, что он послужит стимулятором, столь необходимым в эти последние минуты долгого вечера.

– Вы не поверите, какие ужасные недели я только что провела, – говорит Анжелика. – Я хочу сказать, что меня очень больно ранила вся эта история с Бриу! Вы наверняка знаете обо мне и Бриу, вы же опытная дама, Мари, вы представляете, как это бывает между мужчиной и женщиной. Мы так хорошо понимали друг друга, я думала, что между нами просто что-то очень легкое… игривое… но жениться на моей подруге – ну, то есть на крестной дочери моей подруги – и не дать мне даже намека, даже немного времени подготовиться! У меня, скажу я вам, челюсть отвисла до самого пола, когда я услышала – в ложе оперы, не где-нибудь! – и это было так унизительно, я прямо-таки рыдала, прикрывшись веером. На мое счастье, давали трагедию «Альцест» – если бы это была комедия, вышло бы более неловко. Неужели он совсем не думал о моих чувствах? И что мне сказать крестной Шарлотты-Розы – я ведь должна была присматривать за ней! Хотя сегодня вечером она держалась хорошо, не правда ли? Возможно, ей это пойдет на пользу. И теперь, когда брак аннулирован, я думаю, это уже не так больно. А в довершение всего Клод снова пригрозил мне расправой.

– Ах, Анжелика, – качает головой Мари. Вот это уже очень серьезно. – Вы должны постараться умиротворить его. Теперь, когда с Бриу все кончено, вероятно, вам стоило бы пощадить уязвленную гордость Клода – ради себя самой?

– Ах, нет, нет, нет. – Анжелика тоже качает головой. Она слишком погружена в себя, слишком поглощена собой, чтобы вдаваться в переживания своего негодяя-мужа. – Слишком поздно, Мари! Он зашел слишком далеко. И мой камердинер Мура отнесся к этому с таким пониманием, – вы знаете, он действительно удивительно душевно тонок для камердинера, хотя у него, конечно, есть свои амбиции, и в этом я могу ему помочь – хочу помочь, ведь вы знаете меня, Мари, знаете, как я всегда щедра к друзьям, мне для них ничего не жалко… это своего рода порок, если уж говорить правду.

– Если вы затеваете что-то с Мура, – опасливо замечает Мари, – я не уверена, что это разумно.

– Но ведь она получила награду, не правда ли?

– Кто получил награду? – переспрашивает мадам д’Онуа, не в силах скрыть своего раздражения тем, как внезапно Анжелика перескакивает с одного предмета на другой.

– Жена из сказки Шарля. Из «Синей Бороды». Она проучила мерзавца-мужа и в конце концов получила все, чего заслуживала! И если она потом дала денег своим братьям, так что же в этом дурного? Разве они не заслужили вознаграждения за ту службу, которую ей сослужили?

– Оставьте эти мысли, прошу вас. – Мадам д’Онуа чувствует, как в сердце закрадывается тревога. – Мы живем не в сказке. Сказки часто подчиняются логике сна: мы видим действие и его последствия, но это обман. Тут нет ничего, кроме желания рассказчика, чтобы все сложилось так, как ему угодно. Перро хотел смерти Синей Бороды, вот он его и убил. Помните, что сказал Корнель: «Но зрим себя порой мы в ложных зеркалах»? В жизни, уверяю вас, подобные истории заканчиваются совсем иначе.

Но подруга уже не слушает ее.

– Я вас не понимаю, – пожимает она плечами, внезапно чувствуя, что ей пора в постель, но надеясь получить еще немного поддержки. Она щекочет мадам Мяу под мягким подбородком, трется носом о ее нос. – Правду сказать, мне никогда не нравились пьесы Корнеля: такие тяжелые, мрачные. Послушайте! Пока жив мой муж, никаких радостей от жизни мне не видать. А он слишком крепок здоровьем, чтобы надеяться на скорый поворот судьбы.

– Говорю вам, я знаю, чем заканчиваются подобные истории, – говорит Мари. Голос у нее делается тверже, но тише: она явно не хочет, чтобы ее слышали дети. – Не заставляйте меня вспоминать то, что я похоронила на дне своей памяти. Пожалуйста. Я пытаюсь предостеречь вас для вашего же блага.

Только тут Анжелика понимает, что Мари намекает на свою историю с заговором против барона. Хотя это ведь не одно и то же, думает она, – ведь это было много лет назад, и Мари, насколько ей известно, не имела оснований опасаться за свою свободу, когда строила козни против мужа, а весь план обвинения барона д’Онуа в измене, поскольку тот выступал против королевских налогов, был, насколько она понимает, слишком сложным и не таким надежным, как простое убийство.

Однако Мари становится несколько раздражительной – да еще и дети тут, что тоже не вполне удобно, – поэтому Анжелика говорит себе: нужно просто найти другую конфидентку, которая не будет лелеять старые раны. Это обидно, но, к счастью для Мари, Анжелика великодушна.

– Час уже поздний, я вижу. Я доставляю вам неудобства, Мари.

– Вовсе нет, Анжелика. – Мари чувствует, что события выходят из-под ее контроля и со все нарастающей скоростью несутся к какому-то ужасному концу. – Я просто считаю, что, как друг…

– Я вижу, мадам Мяу нужно aux toilettes, и вы знаете, Мари, как я всегда восхищаюсь вашими диванными подушками, а потому, думаю, мне лучше уйти, не так ли?

Это весьма кстати для меня как для рассказчицы: ведь в это же время параллельно разворачивается другой сюжет, требующий нашего пристального внимания. Я собираюсь навестить мадам Анриетту де Мюра, которая сейчас поднимается по ступенькам к парадной двери, не подозревая о том, какая серьезная угроза над ней нависла.

Карета принцессы де Конти подвезла ее к дому всего несколько минут назад, и надо признать, что следы этого путешествия все еще видны на Анриетте: ее острый подбородок блестит, пудры на нем совсем не осталось, к языку прилип короткий светлый волосок. Колени у нее подгибаются, как у новорожденного теленка, парик съехал набок, и она возмутительно счастлива.

– Напрасно я боролась, – шептала принцесса ей на ухо, и от этого дрожащего дыхания каждый нерв в ее теле звенел. – Пожалуйста, не шутите со мной, Анриетта.

Но один лишь шажок в дверь – и комедия превращается в трагедию. В прихожей все не так: и температура, и тон освещения, и муж, граф де Мюра, стоит тут же – просто стоит – с видом гончей, ожидающей начала охоты.

Возможно, в какой-нибудь сказке вам встречался образ розы, чья жизнь становится зеркалом жизни другого человека? По мере того как с розы падает лепесток за лепестком, человек теряет силы, а с последним лепестком умирает. Любовь графа к Анриетте можно сравнить с такой розой. Было время, когда он безмерно восхищался своей женой – остроумной, образованной, хорошего рода, приятной в общении, чьи высказывания производили в Париже настоящий фурор, – и роза казалась совершенно безупречной. Но потом, с каждой принижавшей его остротой, лепестки стали опадать один за другим. Когда они не смогли зачать ребенка – и несомненно, это она оказалась бесплодной, с ее-то отсутствием материнского инстинкта и культивируемой злобностью, не говоря уже о спринцовках с вяжущими средствами, которые она использовала в прошлом в качестве метода контрацепции, – еще один лепесток, еще один… Когда граф нашел молодую любовницу, чье общество – округлые мягкие формы, ласковые слова – стало для него утешением, – еще лепесток. Когда он впервые ударил жену, разбив ей губу, а она не стала просить прощения, лишь скривила губы в своей обычной язвительной манере – еще лепесток. Лепестки опадали, и Анриетта начинала с ужасом понимать, что ее жизнь связана с этим цветком, и по мере того как он уменьшался, уменьшалось и ее чувство собственного достоинства, и сердце все сжималось и сжималось в груди. И вот наконец в последние месяцы она стала ходить вокруг этого растения на цыпочках, едва осмеливаясь дышать рядом с ним из страха потревожить последний лепесток, который, несомненно, станет ее концом.

И вот она видит, как этот лепесток опадает на пол.

Взбешенный граф впечатывает ее в стену и хватает за горло, хрипло рыча одно-единственное слово: «Сука, сука!» Его рука – настоящий крюк мясника, на котором и повисает Анриетта – задыхающаяся, издающая придушенные звуки, дергающая ногами, как марионетка. Обоих словно колотит одна и та же кошмарная дрожь, будто какой-то мощный поток бурлит и пылает в них – запрокидывает графу голову, заставляет дергаться руки и ноги Анриетты, сжимает пальцы все сильнее, все крепче, будто их единственная цель – сделать ее клетку как можно теснее.

Анриетте остается секунда до смерти, когда в прихожую с бесстрастным видом, слегка пригнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку, входит Рейни.

– Если мне будет позволено просить вас остановиться, граф, – произносит он таким тоном, будто отдает команду охотничьей собаке, – я был бы весьма признателен за такую любезность.

Дело в том, что начальник полиции персонально отвечает за доставку каждого lettre de cachet, – и вот он явился, чтобы вручить это предписание Анриетте.

– Прошу прощения, что не смог приветствовать вас лично, мадам де Мюра, – добавляет он. – Или, может быть, я могу называть вас просто Анриеттой? Думаю, да. Мне нужно было вымыть руки. Очевидно, ваш муж уже сообщил вам в своей неповторимой манере, что я принес известие о резкой перемене в ваших обстоятельствах? Увы, увы.

– Я слышала только площадную брань и звериный рык, – говорит Анриетта, переводя дыхание и вновь обретая дар речи, – если вы это имеете в виду под его манерой, хотя лично я назвала бы это полным отсутствием манер.

– Потаскуха, – шипит граф. – Вы слышите, как она со мной разговаривает, Рейни?

– Слышу, граф, слышу. Весьма сожалею, что вам пришлось терпеть это так долго. Но не беда – я здесь именно для того, чтобы поправить ваше положение. Ах, Анриетта, Анриетта… – Он качает головой – ужасно медленно. – Ваша матушка желает довести до вашего сведения, что она лишает вас наследства, и, боюсь, в вашей литературной карьере наступает вынужденный перерыв. Что касается вашего брака – что ж, судя по всему, он уже в предсмертной агонии. Как изволите видеть, тут у меня, – он взмахивает бумагами, зажатыми в его ручище, – донесение, обвиняющее вас в крайне непристойных поступках и воззрениях.

– Я никогда и близко не подходила к Ла Вуазен! – восклицает мадам де Мюра, до которой уже дошли слухи о об аресте гадалки. Она надеется, что произошло недоразумение. Да, она действительно пыталась забеременеть, но не таким способом, а всего лишь «распаляя» мужа острой пищей, как ей советовали! Она никогда не делала абортов при помощи полыни или иссопа.

– О, мне это известно, мадам, известно, – отвечает Рейни, кривя уголок рта. – Поверьте, я знаю, кто к ней приходит и уходит. Я говорю о лесбий-стве. О противоестественных отношениях между женщинами, на манер поэтессы Сафо, которую так открыто обожают наши прециозницы. Вас удаляют от общества, Анриетта де Мюра. У меня на руках приказ Людовика Четырнадцатого – запереть вас в замке Лош, если только мне удастся убедить графа не убить вас раньше.

– Нет, – лепечет она. – Нет! Я этого не де…

– Делали-делали, – отвечает Рейни, – еще как делали. И, судя по всему, не с кем иным, как с его дочерью, хотя об этом здесь не упомянуто, однако вы должны понимать, что король не позволит вам развращать особу королевской крови.

Он показывает Анриетте письмо, написанное рукой принцессы де Конти, она пробегает его глазами – торопливо, жадно, словно это одновременно и яд, и противоядие:

О, как Анриетта заливается слезами! Какое это несчастье, дикое, чудовищное, – в один миг обрести и потерять свою единственную настоящую любовь.

Анна готовит oeuf miroir – «зеркальные яйца». Она бьет огромное гусиное яйцо о край сковороды, так что на белой скорлупе появляются маленькие трещинки, как на замерзшем озере, а затем подцепляет скорлупу ногтями и выливает яйцо в шкворчащий жир.

Анна на минуту накрывает сковороду крышкой. Руки у нее красные, загрубевшие после тридцати лет готовки в разных домах, распухшие, покрытые шрамами от металлических противней, кипящего масла и языков огня. В этих руках есть что-то трогательно мужественное. Когда Анна снимает крышку, прозрачный, вязкий, сверкающий на солнце белок уже побелел, а крупный желток сладострастно подрагивает под этой тусклой короной – такой золотистый, словно, выпятив круглый живот, и впрямь притворяется слитком золота.

Анна подкладывает ложкой еще жира. Края начинают заворачиваться, покрываясь тонкой ржавой корочкой, и Анна выкладывает громадное яйцо на тарелку.

Гусыни несутся редко и в основном летом. Сегодня утром двенадцатилетняя гусятница с красивой длинной белой шейкой и волосами цвета ржи, в какую легко мог бы влюбиться принц, если бы только от нее не воняло гусиным пометом, проснулась рано, собираясь гнать свое стадо на речку, и, после того как они на нее нашипели и пощипали за ноги – гуси ведь добрым нравом не отличаются, – нашла яйца, которые тут же отдала фермеру, а тот уложил их в сено да отвез на рынок, где Анна их и купила. «Гусиные яйца! – подумала она. – Вот красота!»

Мими с довольным видом макает хлеб в желток, и из него брызжет фонтан чистого золота. Они все сидят за одним столом: Мими, Жюдит, Тереза, Франсуаза, Берта и Мари. Мари не любит церемоний, когда нет гостей, – ей хочется, чтобы вся семья ела вместе и чтобы на столе была простая хорошая еда. (Только Белль-Белль приходится запирать на это время наверху.) Анна вынуждена признать, что Мари – недурная хозяйка, хотя и странная. По всему видно, что она хранит множество секретов: так, Тереза с Франсуазой, несомненно, родились уже после того, как распался брак мадам с бароном, хотя в глазах Господа она все еще остается его женой, и обе они ни капли не похожи на свою старшую сестру, Жюдит. Однако Анна полагает, что ей не пристало задаваться вопросами о морали вышестоящих особ.

– Можно мы поиграем в бирюльки? – спрашивает Франсуаза. Сегодня она гладко причесана и, как всегда, легко отвлекается. Бирюльки в последнее время ее любимая игра. Для нее нужна куча маленьких палочек и твердая рука.

– Сначала доешь яйцо, – говорит Мари. – Оно у тебя почти не тронуто. И ешь ножом и вилкой, как полагается.

– Мне скучно.

Франсуаза изображает скуку, закатывая глаза, и вздрагивает всем телом.

– Не груби. Гусиные яйца – это вкусно.

– А обезьяны их едят?

– Будем считать, что я этого не слышала.

– Ешь свое яйцо, mon chouchou, – говорит Мими младшей девочке. – Яйца – они очень полезные. От них будешь расти большой и сильной, как амазонка. Ты слышала на рынке какие-нибудь сплетни, Анна?

– Да ходит один нехороший слушок, – отвечает Анна, глядя на Мари, чтобы оценить ее реакцию, – хотя, может, это и пустяки. Но я слышала от другой кухарки, той, что живет напротив мадам де Мюра, что к мадам вчера вечером приходил начальник полиции.

– О-о, вот это да! – восклицает Мими, не в силах скрыть интерес к таким ошеломительным слухам.

Мари поднимает взгляд от своего яйца, внезапно и резко очнувшись от полудремы. По правде говоря, она не очень-то любит яйца: они вызывают у нее смутное неприятное чувство, как перезрелые фрукты, а гусиное яйцо – это, пожалуй, всем яйцам яйцо. Прошлой ночью Мари плохо спала: сказка Шарля не давала ей покоя. Она знает, что у нее в душе есть залитая кровью комната, куда лучше никогда не входить, – с двумя мертвыми младенцами и красивым юношей, чья голова смотрит на нее из корзины палача, – а тут еще Анжелика с ее намеками на заговоры…

– Но зачем бы ему приходить к Анриетте? – спрашивает Мари, словно выходя из оцепенения. – Должно быть, дело в графе де Мюра. Мне кажется, он не слишком приятный человек. – Она не раз замечала синяки и густую пудру под заплывшим глазом Анриетты, хотя, когда она пыталась поговорить с подругой, та всякий раз отмахивалась, как от пустяка. Обычные супружеские ссоры. «Вы же знаете меня, Мари, я умею напроситься на неприятности со своим языком».

– Говорят, начальник полиции увез мадам де Мюра, – говорит Анна.

Разумеется, Мари, ничего не знающей о романе Анриетты с принцессой, сразу приходит в голову мысль о ее сказках. Всем известно, что Рейни – адепт цензуры, что он то и дело запрещает книги, и, возможно, сказки Анриетты задели его за живое – например, сказка о короле, который с годами разлюбил жену и стал волочиться за «молодыми придворными красавицами», могла показаться довольно прозрачным намеком. Или вот «Дворец мести» (одно название чего стоит): о замке, сплошь уставленном зеркалами, которые вызывают у смотрящихся в них бурную страсть, а в конце разбиваются. Пожалуй, такую сцену ничего не стоит истолковать как призыв к революции… пожалуй, в какой-то степени это и есть призыв к революции – ведь острая на язык мадам де Мюра едва ли производила на кого-то впечатление человека, полностью удовлетворенного существующим порядком вещей.

Но как они могли дойти до него, эти сказки – пока еще только рассказанные, но не изданные?

Шарль Перро знает Рейни, вдруг приходит ей в голову. Он много лет был влиятельным человеком, и у них с Рейни наверняка было много совместных дел: строительство Лувра, которым занимался брат Шарля по его заказу, открытие Тюильри… Но не мог же Шарль их выдать? Не хочется думать о нем такое. В последние месяцы, с тех пор как начал бывать в салоне, он всегда был в ее глазах таким… не самым скромным, конечно, и временами, что греха таить, слегка напыщенным, но, когда Мари узнала его поближе, стал казаться ей таким теплым и уязвимым, таким великодушным, тонким, цельным человеком…

Да, но есть ведь еще его кузина Телесилла, а ее перо настолько не знает удержу, что она не в состоянии съесть миндальное печенье, не написав об этом половине Версаля. Мари было бы куда легче подозревать Телесиллу.

– Бедная Анриетта! – восклицает она сквозь слезы. – О моя подруга! Что же мы можем сделать? Мы должны помочь ей.

Первое побуждение Мари – безотлагательно поговорить с Шарлем. Но что, если он и есть шпион? И тут она кое-что замечает.

– Франсуаза, где твое яйцо?

– В животике, – отвечает Франсуаза с самой убедительной улыбкой лгуньи. У нее прорезались два новых зубика раньше, чем выпали старые: во втором ряду, как у акулы. Под столом слышна возня борзых, и одна из-них выныривает из-под стула Франсуазы – с блестящим желтым носом.

– Мама, – говорит рыжеволосая Жюдит, меняя тему разговора, чтобы прикрыть младшую сестру, которая ей всегда мила, несмотря ни на что (то есть, конечно, они сестры только наполовину, и Жюдит уже достаточно взрослая, чтобы понимать: они и внешне непохожи, и барон исчез из жизни матери к тому времени, когда аист принес Терезу и Франсуазу). – Тебе уже сказали, что мы сегодня получили еще одно приглашение из дворца, на новый бал? Можно нам снова пойти – ведь в прошлый раз все было так чудно? Это будет летний бал, в саду. – Она улыбается с надеждой. – Я подумала – мне нужно зеленое платье, чтобы оно подходило к прическе, если только мы можем позволить себе новые наряды.

В этом доме никто никогда не знает, богаты они или бедны и откуда берутся деньги – кажется, Мари добывает их каким-то волшебным образом. Может, у нее есть какой-нибудь заколдованный кошелек, знатный родственник того самого горшка, в котором никогда не переводятся золотые монеты. Барон лишил семью денежной помощи и вычеркнул мадам д’Онуа из завещания вместе с девочками много лет назад. Правда, он еще и не умер: живет где-то, пьет мертвецки, мочится на кровать, засыпает лицом в тарелке – пожелтевший, трясущийся, сморщенный, усохший до размера большого пальца.

– Это будет маскарад? – спрашивает Франсуаза. – Я бы, пожалуй, хотела пойти в маске слона!

(Она без ума от слонов.)

– Сожалею, – говорит Мари, – но боюсь, что нет.

– Жалко, что не будет маскарада, – застенчиво говорит Тереза, как будто у нее есть свои причины предпочесть маску. Она всегда старается поскорее прикрыть свое робкое, нежное личико волосами. – Наверное, нам лучше не ходить, мама, если ты не хочешь.

Но Франсуаза уже открыла дверь для Белль-Белль и кружит обезьянку в экосезе.

– Для обезьяны она недурно танцует, правда, утятки мои? – замечает Мими. – Как вы думаете, может, она окажется обезьяньей принцессой? Никто не подозревает о ее благородном происхождении, как в той сказке про гусятницу, которую я вам рассказывала, помните, где говорящая лошадиная голова на стене висела?

Это еще одна из самых страшных древних сказок, которые так любит Мими. Там дело кончается наказанием лжепринцессы: ее раздевают донага и волокут по гвоздям, привязанную к двум белым лошадям, а потом сжигают на костре.

Видите, как за ласковым взглядом карих глаз Мари скрывается напряженная работа мозга, пытающегося перебрать тысячу вариантов пугающих последствий, придумать убедительные оправдания? Как может человек, окруженный любовью, чувствовать себя при этом таким чудовищно одиноким? Сейчас, когда она почти не спала, тут танцуют, а ее дорогую подругу Анриетту, вероятнее всего, увозят в изгнание, все это кажется совершенно непосильным. Однако глубочайший инстинкт требует не дать дочерям заметить ни намека на панику в ее лице – это ее главный долг, и она его исполнит.

Принцесса де Конти, опоздавшая, одурманенная вином, бродит по комнате шаткой походкой, запинаясь обо все стулья, столы, пуфы, набитые конским волосом, а затем опускается всем своим весом в кресло с высокой спинкой и со злобной, презрительной усмешкой раскуривает трубку.

За окном теплый летний вечер, и многие женщины держат в руках веера, от которых по комнате веет легкий ветерок. На новом веере Анжелики – изображение прекрасной Венеры, выходящей из раковины, в окружении ундин и пухлощеких путти. Воздух пахнет сладостью от множества роз в вазах – только лимонных и розовых, поскольку белых и красных Мари суеверно избегает, – а Анна приготовила вкуснейший торт из слоеного теста с миндальным кремом. Глазурь на нем напоминает мраморную плитку.

– Вино? – предлагает гостям Мари. Шампанское не годится: слишком празднично, но вино ей необходимо, чтобы пережить сегодняшний вечер.

– Конечно, – мягко отвечает Шарль. – Вино было бы очень кстати. Вы позволите мне помочь, Мари?

Это первое собрание в салоне после ареста Анриетты, и в комнате чувствуется некоторое напряжение. Посетителей меньше, чем обычно.

Кажется, люди начали опасаться. Шарль чувствует легкую тошноту при мысли, что в том есть доля его вины.

Его гордость была несколько уязвлена приемом его «Синей Бороды» на последнем собрании салона, но арест Анриетты, по крайней мере, убеждает его в том, что мадам д’Онуа едва ли является «мухой» Рейни – ведь он видел, какая нежная дружба связывала этих двух женщин, – и он рад избавиться от этого подозрения. Но если не она, то кто же? Единственный завсегдатай, который никогда не казался по-настоящему своим в этом узком кругу, – аббат Котен, и у этого человека в последние месяцы были причины чувствовать себя отвергнутым литературным обществом. Но нет, только не аббат – каким бы он ни был нудным, сколько бы о нем ни злословили, но он все-таки служитель Божий! Шарль подумывал, не лучше ли ему самому воздержаться сегодня от посещения салона, однако почувствовал, что прийти необходимо – его тянет сюда, словно здесь осталось что-то незавершенное.

– Я думал, после ареста Анриетты вы можете отменить собрание, – говорит он Мари тихо, вполголоса, чтобы не услышали остальные. – Я очень рад, что вы не стали этого делать, но у меня есть чувство, что нам следует быть осторожными – на случай, если… знаете, в Париже и стены имеют уши. Я только хотел, чтобы вы знали: я всегда к вашим услугам.

Его озабоченность слегка пугает Мари: если уж сам Шарль воспринимает угрозу ее салону всерьез, то у нее есть все причины беспокоиться. И в то же время это невольно утешает. Помощь ей, вероятно, понадобится: Анриетты ведь больше нет рядом. Она кивает в знак согласия, чувствуя себя уже не так одиноко.

– Благодарю вас, Шарль, это много значит. О! Что это за запах? – спрашивает она. Странный запах козьей шерсти, неприятный – почти как запах серы.

– Боже правый! – восклицает Шарль. Словно по волшебству, он мгновенно оказывается в другом конце комнаты, где горят волосы принцессы де Конти – очевидно, она слишком близко наклонилась к канделябру, – и выливает на нее свое шабли.

– Что за черт? – удивленно таращит та пустые глаза.

– Прошу меня простить, ваше высочество, у вас загорелись волосы. Этот запах… запах горящих волос…

Принцесса диковато хихикает.

– Благодарю вас, Шарль, – говорит Мари. – Берта! Берта, не могли бы вы принести принцессе платок, чтобы она могла обсушиться?

О боже, думает Мари. Это добром не кончится. И первая на подозрении – Телесилла, которую Мари уже успела осудить судом своего разума и признать виновной, хотя она и старается не выдавать своих подозрений слишком явно.

С тех пор, как по Парижу поползли слухи об аресте Анриетты де Мюра за безнравственное поведение, Телесилла, которая, как известно, принадлежит к внутреннему кружку версальских фей и едва справляется с огромным количеством корреспонденции от близких и не очень близких друзей, желающих получить от нее конфиденциальные сведения, вывихнула запястье. Однако, превозмогая боль, она все же дописала свою сказку – «Рикдин-Рикдон», которая, возможно, знакома вам как ранняя версия «Румпельштильцхена». На сей раз Телесилла надеется, что благородный нравственный посыл не будет замутнен ее пристрастием к измышлению жестоких кар.

– Не желаете ли выпить бокал вина для успокоения нервов, кузина? – спрашивает ее Шарль.

– О нет, думаю, не стоит этого делать перед выступлением. От этого у меня всегда язык заплетается – впрочем, он способен на это и без помощи вина! Лучше бы горячего шоколада, если он тут есть. Хотя, конечно, мне бы не хотелось никого беспокоить.

– Я попрошу Берту, если сумею ее найти…

Через пятнадцать минут, когда шоколад наконец подан – после того как Анна нашла на кухне какао и сахар, подогрела молоко, а Берта принесла напиток в изящной чашке розового фарфора и Перро осыпал обеих восторженными похвалами, – Телесилла делает глоток, коротко вздыхает в знак благодарности и начинает свою сказку, вдохновленную, по ее словам, галантными трубадурами и, как она надеется, дающую некоторое представление о галльской старине.

В этой сказке король Благоразумный женат на королеве Трудолюбивой, однако сын их ни благоразумием, ни трудолюбием не отличается: он любит балы и карусели, игры в пятнашки и жмурки, за что и получил прозвище принц Весельчак.

Однажды, отбившись от спутников во время охоты, принц Весельчак видит, как безобразная старуха грубо тащит за руку в простую хижину прекрасную девушку. На девушке фиолетовый корсет, волосы причесаны по-деревенски, а в руках у нее прялка и лен, словно она собиралась прясть. Когда принц спрашивает старуху, почему она так обращается с дочерью, та отвечает: «Так забирайте ее себе, я только рада буду. Дочери – это такая обуза! К тому же она все прядет и прядет без конца – с ней со скуки помрешь». И принц усаживает девушку, которую зовут Розани, на своего коня.

Когда принц привозит Розани во дворец, королева Трудолюбивая навостряет уши при одном упоминании о прялке и усаживает Розани за работу: заставляет ее прясть горы сирийской пеньки, горы льна из Фландрии и еще много дорогого волокна. Но девушка, оставшись одна, плачет не переставая: на самом деле она ненавидит прясть, считает это пыткой и за неделю едва успевает соорудить нитку на половину веретена. Вскоре все придворные влюбляются в эту девушку, которой дают прозвище Прекрасная прядильщица, но вот наступает страшный день: королева хочет видеть ее работу.

Розани в слезах убегает в сад. Как только все узна́ют, что она совсем не умеет прясть, над ней будут смеяться и изгонят ее из этого рая! И тут появляется странный маленький взъерошенный человечек. «По твоим щекам текут слезы, дитя, – говорит он. – Расскажи мне о своей беде». И Розани рассказывает.

«Возьмись за кончик моей палочки, – говорит человечек. Палочка сделана из какого-то загадочного дерева и украшена камнем, то и дело меняющим цвет, – розовато-красным сердоликом. – Дотронься этим камнем до пеньки или льна. Он спрядет тебе все что угодно, даже самый тонкий шелк, такой, как у Арахны! Я одолжу тебе палочку на три месяца, но вот мое условие: когда я вернусь, ты должна сказать: “Рикдин-Рикдон, вот твоя палочка”. Если же ты не сможешь вспомнить мое имя, я стану твоим господином». Девушке кажется, что такое имя очень легко запомнить, и она сразу соглашается. Вскоре королева уже любуется прекрасными тканями, и, конечно же, принц Весельчак и Розани влюбляются друг в друга.

Но, пожалуй, именно тут история Телесиллы и расходится с известной вам версией. Она вводит в повествование персонажа по имени Черная Душа, наделенного красотой, тщеславием и «черной душой, в равной мере коварной и мстительной». Оскорбленный принцем, Черная Душа обращается к ведьме, чтобы та помогла ему свершить страшную месть. Вскоре принцу сообщают, что жестокий тиран по прозвищу Сумасброд захватил соседнее королевство Фантазии и что по политическим соображениям он, принц, должен жениться на принцессе из этого королевства. Но когда он, верный своей Розани, отвергает флирт принцессы, обнаруживается, что она демонопоклонница.

Черная Душа приходит в ярость оттого, что его план провалился, и делает новую попытку: устраивает похищение Розани. К счастью, той удается бежать. Теперь ничто не может помешать этим двум молодым сердцам соединиться, вот только… Вот только… О, как же звали того человечка?

Надеясь, что это поможет ей вспомнить имя, ускользнувшее из памяти, Розани пишет на бумаге:

К счастью, принц, гуляя ночью, проходит мимо старого разрушенного дворца с выбитыми окнами, и там – при свете фиолетового пламени, словно на ведьминском шабаше, – видит странного, усохшего, но жизнерадостного человечка, который скачет вприпрыжку и поет:

Наконец выясняется, что Розани и есть настоящая принцесса королевства Фантазии, которую объявили мертворожденной (там еще была какая-то история с паштетом), а потом тайно вывезли в гробу в деревенскую хижину, чтобы спрятать от тирана. Ее можно опознать по родимому пятну на локте – в виде розы идеальной формы.

В день свадьбы появляется Рикдин-Рикдон, но, благодаря превосходной памяти мужа, Розани успевает сказать: «Рикдин-Рикдон, вот твоя палочка», и злой дух с ревом проваливается под землю. А потом все живут долго и счастливо, кроме разве что Черной Души, который убивает ведьму, а потом и себя.

– Браво! – хлопает в ладоши мадам д’Онуа. В этот раз она вынуждена признать, что Телесилла обнаружила истинный талант. Не поторопилась ли она, мадам д’Онуа, со своим суждением об этой девушке? Разве решилась бы «муха» Рейни вводить в свою сказку ведьму? Если только это не двойной блеф, призванный сбить их со следа. Остальные зрители тоже хлопают, а Телесилла, зардевшись, делает реверанс.

– Весьма оригинально! – говорит Шарль. – И в то же время в вас, милая кузина, словно бы вселился древний дух трубадуров, как вы и надеялись. Вышло превосходно. Могу себе представить, как Блондель поет что-то в этом роде Ричарду Львиное Сердце во время Третьего крестового похода. Вы заслужили место на Парнасе.

– А мораль? – произносит заплетающимся языком принцесса де Конти. Как ни странно, она еще в сознании, хотя ей трудно сосредоточиться на чем-то, за исключением момента с волшебной палочкой, так напоминающей пенис.

– Мораль, конечно же, состоит в том, что не стоит легкомысленно заключать опасные сделки.

– Ах, вот как? Да, разумно. Вы весьма, весьма разумны в том, что касается романов. Мы все об этом осведомлены.

– Прошу прощения? – переспрашивает Телесилла. Лицо у нее вытягивается, на нем появляется растерянное, горестное выражение.

– Но если бы Розани не заключила опасную сделку, ее бы отослали с позором обратно в ветхую хижину, – замечает Шарлотта-Роза, старательно прикрывая лицо веером. Она теперь уже несколько увереннее выступает в роли критика. – Не было бы никаких приключений. Бедняжка бы так никогда и не узнала, что она – принцесса королевства Фантазии.

– Возможно, мораль должна звучать так: «Всегда помни имена своих врагов!» – предлагает Шарль с напускной непринужденностью (как ему хотелось бы, однако, знать имена своих!).

– Имя Черная Душа я наверняка запомню: при дворе есть одна дама, которую я про себя буду так называть, – замечает Шарлотта-Роза. – И еще мне понравился момент с ведьминым шабашем. Просто леденяще.

– Рики-Рикду, думается мне, это нечто вроде гоблина, – громко перебивает Шарль, желая увести разговор в сторону от ведьм. – Или, простите, как там – Рикди-Ракди?

Публика смеется. В чем в чем, а в отвлекающих маневрах он мастер.

– Король Благоразумный и королева Трудолюбивая, – фыркает принцесса. – Ха! Вот это фантазия так фантазия! Только вообразите себе королеву, которая трудится. Хотя бы зубы сама чистит! Вообразите, что мой отец стал бы заботиться о чем-то или о ком-то…

Как только разговор касается родителей принцессы, Шарль с Мари переглядываются. Мари с виду спокойна, как всегда, но Шарль видит на ее лице пробивающийся страх. Он сглатывает комок.

– Полагаю, настало время для следующей сказки, – бодро предлагает Перро. – Столько всего нужно успеть! Теперь ведь мой черед, мадам д’Онуа? У меня на этот вечер припасена только одна коротенькая народная сказка, совсем деревенская, но я надеюсь, что она развлечет…

Мари с готовностью кивает.

В этой сказке рассказывается о трех неразумных желаниях.

Бог Юпитер неожиданно вызывается исполнить три желания одного дровосека. В тот же вечер, празднуя за бокалом вина, дровосек нечаянно загадывает кровяную колбасу, которая тут же выползает из дымохода, как ужасная змея. Когда жена бранит его за такую глупость, он выходит из себя и высказывает желание, чтобы эта колбаса прилипла ей к носу. Последнее желание приходится потратить на то, чтобы вернуть нос в первоначальный вид.

Это не лучшее творение Шарля. По правде говоря, он почти ни слова не изменил в той сказке, которую ему рассказала нянька, а главное достоинство сюжета в том, что в нем нет ни королей, ни королев, ни ведьм. Тем не менее сказка вызывает несколько сальных смешков, особенно со стороны какого-то маркиза, которого он, Шарль, кажется, раньше не видел, – разве что на церемонии одевания короля в Версале, и это усиливает тревогу. Остается только надеяться, что ему удалось отвлечь внимание.

Какое желание он сам загадал бы сейчас?

Вернуться в сердце Версаля? Возможно… Но нет.

Чтобы его жена ожила?

Но он же знает, как исполняются такие желания. Вернется лишь мертвое разлагающееся, измученное тело, утратившее всю свою прелесть. Бедняжка сама будет мечтать только о том, чтобы снова умереть. Да нет, он ведь просто не поверит, что это она: сочтет ее какой-нибудь демонопоклонницей, явившейся соблазнять его. Она никогда не смогла бы стать прежней. Он сам бы пожелал, чтобы она вернулась в могилу.

Шарлю хотелось бы помочь Мари д’Онуа. Поддержать ее как-нибудь, как подобает близкому другу. Хорошо бы пожать ей руку, думает он вдруг, но только если она сочтет это допустимым. Ему хотелось бы… Хотелось бы ему ее поцеловать? Эта мысль приводит его в смятение. Нет, это слишком, она бы не позволила! Он не желает признаваться себе в таких мыслях, ему просто хочется человеческой близости… правда ведь? Хочется видеть кого-то, и чтобы его видели. «Желаю. Желаю».

В дверях появляется Берта и что-то шепчет на ухо мадам д’Онуа. Та качает головой, и по толпе проносится недоуменный ропот. Медленно, слегка пригнувшись, входит Рейни.

– Так-так-так, – говорит он. – Знаменитый салон мадам д’Онуа. – Он снимает шляпу. – Вы, стало быть, феи, дамы и господа? Современные феи. Les précieuses. Какая прелестная сценка, не правда ли?

– Добрый вечер, Рейни, – говорит Шарль, инстинктивно принимая на себя главную роль: ему кажется, что Рейни лучше реагирует на мужчин. – Какой злой ветер занес вас сюда, беспокоить этих людей на ночь глядя?

– О, весьма сожалею, – говорит Рейни, безучастно моргая коричневыми веками. – Просто я был очень занят карманниками, бродягами, борделями и так далее. Париж никогда не спит, Перро, особенно всякие отбросы, вот потому-то я только сейчас нашел время, чтобы доставить это lettre de cachet. Но я предпочитаю доставлять их лично, поскольку они исходят непосредственно от его королевского величества, нашего короля Людовика Четырнадцатого, – и я считаю это большой честью. Это письмо для… – Он щурится и читает имя полностью, словно наслаждаясь вкусом каждого слога: – Для Шарлотты-Розы Комон де Ла Форс. Если вы здесь, мне велено отвезти вас в бенедиктинское аббатство Жерси-ан-Бри.

– Это я, – произносит Шарлотта-Роза ясным дрожащим голосом, делая шаг вперед.

– Если вы соблаговолите пройти со мной, то можете сначала собрать свои вещи, мадам, хотя я полагаю, что мушки, веера и прочие женские штучки вам в монастыре не пригодятся.

– Нет! – восклицает Мари д’Онуа. – Нет! Она не сделала ничего дурного. Это все родня молодого человека. Брак был одобрен королем!

Анжелика откладывает веер и спешит к Шарлотте-Розе с утешительными объятиями. Она-то думала, что королевское предписание касается ее, и теперь от потрясения впала в легкую истерику.

– О, милая моя девочка, эти ужасные люди! Мы не позволим им!

Сама Шарлотта-Роза стоит в полном молчании, чуть пошатываясь, с отстраненным видом, словно смотрит сама на себя, разыгрывающую роль на сцене. Она никак не может поверить, что это происходит с ней, что ее собираются запереть где-то далеко, без мужского общества, среди тех, кто дал обет безбрачия, словно она попала в сюжет собственной сказки.

Рейни цокает языком.

– Успокойтесь, пожалуйста, дамы. Здесь сказано, что причины скорее литературного характера – королю просто не нравится слово «яд», изволите ли видеть. Он не понимает, к чему в детской сказке, предназначенной для исправления морали – если именно этому посвящены ваши вечера, во что мне, надо сказать, с трудом верится, – употреблять такие гадкие словечки, как «яд».

– Кто вам сказал? – спрашивает Мари полушепотом.

– Да так, одна маленькая мушка на подоконнике. Знаете ли… – Теперь он обращается к ней мягко, доверительно. – Небольшой совет, Мари-Катрин. Я всегда говорил, что теперь, когда вы в Париже, вам лучше исходить из того, что король видит и знает все. В этом случае вы всегда будете вести себя самым подобающим образом, не так ли? И вы знаете, что король проявляет особый интерес к вашей компании, мадам, не так ли? Очень большой интерес.

Мари покорно кивает. В этот миг она забывает о том, что нужно скрывать свои чувства.

Когда Рейни выходит в коридор, Шарль спешит за ним, стараясь не думать о только что слышанном разговоре между Рейни и Мари – он пока еще не в состоянии осмыслить его последствия.

– Подождите, – говорит он у двери. – Остановитесь на минутку, пожалуйста. Что это значит, Рейни? Вы действительно арестуете Шарлотту-Розу за слово «яд»? Отправите в заточение молодую женщину, лишите ее будущего за слово, которое у всех на устах? Как будто вас оно не преследует? Против кого направлена эта история – против вашего врага, Атенаис?

– Я сказал, что она ваш враг, Перро, а не мой. Король попросил заморозить все юридические бумаги, связанные с Атенаис, а ее имя должно быть исключено из судебного досье, чтобы избежать дальнейшего скандала. Я приговорил к смерти тридцать четыре человека, Ла Вуазен будет сожжена, но суд над Атенаис теперь не состоится. Нет. Благодаря таким трусам, как вы, она все еще имеет некоторое влияние при дворе, и сама чудовищность ее преступлений стала ее защитой. Те из вас, кто посещает этот салон, должны помнить об этом, когда хотят посмеяться над ней.

– Это же просто сказки, Рейни! Выходит, вы делаете это для того, чтобы наказать меня?

– О, вы уже не настолько важная персона, Шарль Перро, – говорит Рейни, выводя Шарлотту-Розу за дверь.

На несколько мгновений после их ухода в прекрасной коралловой комнате Мари воцаряется смущенная, горестная тишина. Шмыганье носом. Пощелкивание языком. Урчание в чьем-то животе.

– Я не хочу напоминать, что говорил вам об этом, – наконец восклицает странно писклявым голосом аббат, обращаясь к оставшимся. Глаза у него опухшие от волнения, и он нервно дергает себя за вощеные завитки волос. – Но вы не можете отрицать, что я много недель подряд указывал на нечестивый языческий подтекст этих contes de fées, что всегда может довести таких женщин, как вы, до неприятных последствий. Да, ваши умы – украшение Парижа, однако невольно задумываешься, не лучше ли было бы вам сосредоточиться на умеренном количестве стихов, изучении Библии и домоводстве вместо переодетых волков и тому подобного. Я не столь наивен, чтобы не знать, как люди в этом городе насмехаются над моими жизнерадостными стихами о лавандовых каретах и прочими легкомысленными развлечениями! Но в них, по крайней мере, нет ни богохульства, ни разврата, ни измены. Итак, я все сказал.

Бокал с вином в руке Мари на мгновение вздрагивает, так ей хочется швырнуть его аббату в лицо, но она решает сжалиться над этим несчастным.

А вот Перро – нет. Гнев захлестывает его, кипит в крови. Если этот желчный монолог не саморазоблачение «мухи», то что же это? Разумеется, это он, вот и доказательство!

– Что за отвратительные речи, аббат, – желчно произносит он. – Неужели отрывок из пьесы Мольера?

Беда не в зеркале, а в нас.

Атенаис смотрит на себя в зеркало. Ее белое, как сметана, лицо с красивыми скулами и ямочками на щеках пополнело – как известно, придворный остроумец Прими Висконти на прошлой неделе осмелился заметить, что ее ноги в щиколотке такой же толщины, как у него в бедрах, – и щеки отяжелели, несмотря на бесконечные массажи в ванильном пару ванной комнаты.

Ее льдисто-голубые глаза, когда-то с такой легкостью разбивавшие мужские сердца, словно бы слегка запали, припухли и утратили блеск, и брови поредели – пожалуй, надо бы заказать накладные, из мышиной шкурки.

На щеках Атенаис проступают темные пятна, которые она замазывает густой пудрой с белым свинцом, не догадываясь, что это средство и есть причина беды, и глаза от него же воспаляются. На подбородке появилась новая бородавка, которую приходится скрывать под косметическим пластырем в форме звезды.

Однако тысяча белокурых колечек по-прежнему окружает ее лицо – эта прическа прославилась благодаря ей под названием «юрлю-берлю» («растрепа») и поддерживается при помощи помады с салом. Атенаис спрашивает вслух:

– Я ль прекраснее всех на свете?

– Нет, моя королева, – отвечает зеркало.

Людовик вычеркнул ее имя из судебных бумаг, но она видит: он сердится на нее за то, что она испортила его тщательно создаваемый образ, запятнала его золотое солнце. Хватит ли сейчас ее шарма на то, чтобы вновь добиться его расположения? Она чувствует усталость и тоску. И даже желания у нее не осталось после стольких лет – ведь кто он, в сущности, чтобы так сильно его любить? Низкорослый, рябой, с задницей вечно что-то неладно. Когда он пожирает какую-нибудь жирную тушку, еда лезет у него из носа – отвратительный фонтан. Маленький член пунцовый от какой-то новой половой инфекции. Карманы набиты собачьим печеньем. А его нелепые туфли на высоком каблуке – боже, как они раздражают! С каким трудом Атенаис сдерживает свой острый язычок, чтобы не поднять короля на смех! Жалкий похотливый кобелек, он даже с ее служанкой умудрился переспать, пока сама Атенаис принимала ванну. И стареет к тому же: подагра, радикулит, постоянные кровотечения и клизмы. Говорят, испанский король уже способен переваривать только человеческое молоко.

Любит она Людовика или ненавидит? И любила ли когда-нибудь? Или ее привлекала только его власть, его корона, его трон, вечеринки, блеск, ее собственное отражение, когда они кувыркались в зеркальном зале и она была сверху?

Теперь доступ к его уху получила мадам де Ментенон. Ментенон! Ее называют новой официальной любовницей короля. Эта гувернантка, которую она сама, Атенаис, поселила на улице Вожирар в Париже, с солидным содержанием и слугами, чтобы та могла спокойно, не привлекая внимания, воспитывать их незаконнорожденных детей – ее и Людовика. И вот теперь эта старомодная святоша морочит королю голову разговорами о Христе и искуплении и запрещает оперу во время Великого поста. В коридорах Версаля над ней посмеиваются, называя мадам Сейчас!

Что же касается его либидо… Есть еще одна девочка, на которую он пускал слюни на последнем балу. Девочка ей кого-то напомнила – словно крошечный призрак. Но остался ли аппетит у самой Атенаис? Ла Вуазен ей уже ничем не поможет, все старые запасы пудры израсходованы. Что она выиграет, отняв жизнь у этой девочки? Еще несколько месяцев, может, еще разок-другой в постели из милости, в память прежних дней, а потом ее запрут в какой-нибудь монастырь каяться, как всех прочих женщин Людовика, с еще одним грехом на душе. О боже, неужели она всегда была лишь одной из его женщин?

…Луиза, Бонн, Диана, Тереза, Катрин, Жюли, Анна-Мадлен, Габриэль, Мари, Изабель, Лидия, Олимпия…

Сказка должна заканчиваться любовью короля к красавице. Почему же она никак не кончается, почему Атенаис приходилось завоевывать его снова, снова и снова? Почему нам никто не рассказывает, что именно прекрасная принцесса становится злой королевой, что это один и тот же человек в разные моменты своей истории?

Атенаис размазывает ваткой румяна по щекам, проводит по губам помадой из жира и свеклы. Вот так. Уже лучше. Ничего, ты сможешь.

– Я прекраснее их всех, – заявляет она зеркалу.

– Нет, моя королева, – отвечает зеркало. – Больше нет.

Беда не в зеркале, а в нас.

Жюдит д’Онуа выбрала сине-зеленое платье цвета селадонового фарфора, которое очень эффектно сочетается с ее русыми волосами. У Франсуазы д’Онуа, которая выбрала цвет лаванды, только что обнаружили вшей в волосах, и, пока кормилица Мими старательно вычесывает их расческой, Франсуаза стоит с мечтательной улыбкой на лице.

– О чем это ты задумалась, моя курочка? – спрашивает Мими.

– Просто представляю, как все на балу влюбляются в меня. Это довольно неловко.

– Тридцатая! – говорит Мими, показывая вошь. – Столько еще не находили, а?

– У меня как-то раз было сорок две, – говорит Франсуаза. – А одну Белль-Белль вытащила у меня из волос и съела! Правда-правда, съела!

Обезьянка Белль-Белль, сидя на буфете, доедает побитое красно-зеленое яблочко, и ее щечки с бакенбардами так и ходят ходуном.

Тереза, средняя дочь, внезапно появляется в красном. Оно ей очень идет: только что оформившаяся грудь сразу бросается в глаза. Негустые темные волосы зачесаны назад, открывая овальное лицо с маленьким круглым ртом.

– Девочки, вы готовы? – спрашивает Мари. – Кучер уже… О! О, Тереза!

Вот и вторая дочь – уже почти взрослая девушка.

– А ты разве не поедешь, мама?

– Я думаю, это неразумно. Моя репутация сейчас не на высоте. О, Тереза, ты… ты просто…

У нее появляется головокружительное чувство, будто земля вот-вот провалится под ней.

«Беляночка и Розочка, Беляночка и Розочка…»

– Мама?

– У меня мигрень разыгралась, – отвечает Мари, и это почти правда. – Мне очень жаль, девочки. Повеселитесь там, пожалуйста. Ведите себя благопристойно, будьте осторожны, не задерживайтесь допоздна, присматривайте друг за другом.

Мари жалеет, что она не из тех матерей, у которых в обычае целовать своих детей: сейчас ей хотелось бы поцеловать дочерей на прощание, как будто это своего рода защитная магия.

Тем временем в другом конце города Анжелика Тике тоже готовится к балу – с большей тщательностью, чем обычно. Бал начнется только в одиннадцать часов вечера и продлится до утра, так что не вредно поужинать заранее, и Анжелика ужинает с мужем, Клодом, в довольно напряженной атмосфере, сидя с ним на разных концах длинного стола. В последнее время они в основном держались каждый своего крыла дома, но на этой неделе Анжелика, желая умиротворить мужа, дала ему солидную сумму денег. В тусклом мерцающем свете подаются блюда на золотых и серебряных тарелках. Все как обычно: суп, яйца, рыба, мясо.

Клод не носит дома парик, а голова у него совершенно лысая, зато все тело покрыто волосами, образующими темные пушистые крылья на спине. С виду он сильный, невозмутимый мужчина, только глаза его всегда казались слишком большими, не умещающимися в глазные впадины. Анжелика попросила Мура подмешать добытый ею яд в баранину с подливкой и чесноком, поскольку от этого блюда, которое так любит Клод, она сама всегда отказывается: слишком тяжело для ее желудка. Да и к тому же, правду сказать, каждый день есть мясо – это чересчур: дай ей волю, она вообще обходилась бы одними десертами.

Какая красивая комната получилась, думает она: барельефы, шелковые летние занавески в цветочек, мраморный консольный столик, гобелен «Похищение Европы», вазы с лилиями. Она любит все красивое. Почему этот человек решил, что может жениться на ней, а потом отнять у нее все эти прекрасные вещи?

Беда только в том, что она не уверена, хватит ли мышьяка и съест ли Клод достаточно – пока он едва успел проглотить один кусочек. По плану она должна отправиться на бал – тогда ее не будет рядом, когда муж умрет, и можно будет сделать вид, будто это для нее полная неожиданность, – но камердинеру Мура приказано следить за Клодом, и на случай, если ему покажется, что тот отравился не до смерти, или пытается выбраться из дома, чтобы позвать на помощь, или еще что-нибудь, Анжелика дала ему пистолет, чтобы он добил Клода. Скажут, что это влезли грабители: теперь, после такого неурожая, такие случаи часты.

– Еще вина? – спрашивает Мура, очень почтительно, держа в руке кувшин, расписанный танцующими вакханками. Через руку у него перекинуто полотенце.

– О да, пожалуйста, – отвечает Анжелика своим самым очаровательным голосом, улыбаясь ему. – Клод, ты, наверное, тоже хочешь еще. Такой превосходный виноград божоле – воображаю, как он подходит к баранине. Как жаль, что я не могу попробовать их в таком сочетании.

Клод ненавидит ее голос – в нем до отвращения явно слышится угодливая нотка, – но напрасно считает, что жена лебезит перед ним. Выданные ему деньги он воспринял как знак того, что Анжелика готова идти на дальнейшие уступки. И теперь полагает, будто она действительно вообразила, что снова станет для него желанной, вот и дует свои серые вонючие губы.

– Что ж, налейте мне до краев, Мура.

Мура, надо заметить, довольно хорош собой для восемнадцатилетнего камердинера. Еще не вполне оформившийся, тощий – длинное худое тело, длинное лицо, – из-за чего приятели прозвали его Багетом. Есть мнение, однако, что это прозвище может иметь и другое происхождение, как выяснила Анжелика на прошлой неделе, попытавшись в благодарность за его недавнюю помощь засунуть его пенис себе в рот. Результатом были весьма неприятные рвотные позывы, испугавшие мадам Мяу (та так и замерла, задрав хвост, и заворчала на Мура). Мура деликатно выправил положение, притянув Анжелику к себе, на край кровати, после чего встал на колени и стал входить в нее очень, очень глубоко – молодыми, ненасытными толчками, – пока потолок не закружился у нее в глазах.

– Я не успел выйти вовремя, мадам, – пробормотал он после, одеваясь. Он слегка нервничал, как будто хотел соблюсти какие-то церемонии. В уголках его красивого рта все еще краснели юношеские прыщики. – Простите, если надо было. Простите, если я слишком поторопился… я просто…

– Нет-нет, – улыбнулась она, – не волнуйтесь, Мура, я все улажу. Мы ведь помогаем друг другу, не так ли? Как друзья.

Под столом слышится мяуканье, и Клод подцепляет вилкой кусочек баранины.

– Иди ко мне, мадам Мяу, иди ко мне! – вскрикивает Анжелика. Кошка запрыгивает к ней на колени. – Сегодня для тебя рыбка, – говорит Анжелика, пытаясь отделить кости. – Это полезнее для твоего животика. Какой теплый вечер, не правда ли? Ну что же… Полагаю, мне пора готовиться к балу. Вы уверены, что не хотите пойти, Клод?

– Нет, – отвечает он. – От всех этих разряженных дам у меня зубы сводит. Я там вечно чувствую себя не в своей тарелке.

И вот она, Анжелика, надевает платье из парчовой тафты с пышными рукавами и ярко-синим поясом, жемчужное ожерелье и белые кружевные перчатки. Усаживается в карету, запряженную лошадьми, на маленькой ступеньке сзади стоит лакей. Мура спокойно кивает ей из окна, наполняя ее уверенностью и ощущением невероятной эйфории – она вновь чувствует себя молодой.

О, она едет на грандиозный бал в Версаль, какая радость!

И вы, читатель, тоже можете побывать на этом балу. Вот мы и там, в этот поздний летний вечер, – ну разве не чудесное зрелище? Атмосфера бесшабашная, карнавальная. Пожалуйста, сделайте короткое остроумное замечание, когда вас будут представлять дофину и дофине. Повсюду свисают с деревьев апельсины, эти налитые соком солнца, а сколько кругом цветов! Созвездия жасмина, распускаясь под звездным небом, благоухают в ночном воздухе. Ковер из нарциссов. Сладости, вина и ликеры расставлены повсюду, чтобы каждый мог угоститься.

Все посылают друг другу воздушные поцелуи. Мужчины кланяются и смеются. Женщины в нарядных платьях тоже похожи на цветы, не правда ли? Всех оттенков – кружатся, вертятся, кокетничают, распускают веера в бесконечном танце, входя и выходя из комнат, гротов и навесов. Сколько припудренных мукой и надушенных бергамотом париков, сделанных из лучших волос нормандских селянок! Парики натянуты на железные каркасы и подбиты конским волосом. Они такие высокие, что их владелицам приходится нагибаться в дверных проемах. Один, кажется, украшен фруктами, из другого то и дело высовывает нос крыса.

А вот и новый бальный зал с полукруглым каскадным фонтаном. Его позолоченные лампы – идеальный фон для летних танцев. Начинает играть придворный оркестр, в котором состоит и величайший композитор эпохи Жан-Батист Люлли. Некоторые лица вам, вероятно, знакомы: вот Анжелика, танцующая с мужчиной средних лет – бароном таким-то. Все движения намекают на былую близость, и на лице Анжелики мерцает смущенная улыбка. А вот и Жюдит: она кружится с мальчиком-ровесником, мучительно подбирающим слова для светской беседы о луне. Принцесса де Конти стоит, облокотившись на помост, пока ее супруг пытается вспомнить реплики из театральной пьесы, в которой они изображают мужа и жену. Новые модные туфли маленькой Франсуазе не совсем по ноге – по правде говоря, она больше привыкла бегать босиком, – и одна пятка теперь стерта в кровь. Девочка стоит у края помоста и осматривает ногу, а потом поднимает глаза и в изумлении разевает рот.

И не она одна: множество людей разом уставились на одну танцующую пару. Даже Атенаис со своими поклонниками: лицо у нее застыло и пошло трещинами, словно ее собственное отражение в разбитом зеркале.

Король – Людовик XIV, сам «король-солнце» – танцует гавот с таинственной девушкой в алом. У девушки белая, как снег, кожа, черные, как эбеновое дерево, волосы и губы как кровь.

Колокол отбивает полночь.

Та скандальная история, что последовала за этим, была уже рассказана не раз.

Яд не подействовал – или подействовал лишь настолько, что у Клода началась диарея и ужасные боли в животе, которые показались ему весьма подозрительными. Он решил обратиться за советом к другу-врачу, живущему на соседней улице, но получил три пули в спину. Извиваясь в грязной канаве, он увидел в тени высокий, стройный и очень знакомый силуэт. К сожалению или к счастью, как посмотреть, и, конечно, к некоторому конфузу, эти выстрелы тоже оказались неудачными. Клод выжил, несмотря на то что одну из пуль позже обнаружили совсем близко от сердца. Известно, что, когда его нашли прохожие, он простонал: «Не несите меня домой, у меня нет врагов, кроме собственной жены».

Анжелика сразу же стала главной подозреваемой. Свидетель также утверждал, что подслушал, как она говорила подруге: «Пока жив мой муж, никаких радостей от жизни мне не видать. А он слишком крепок здоровьем, чтобы можно было надеяться на скорый поворот судьбы».

Пытку водой Анжелика Тике ни за что не смогла бы выдержать. В те времена было принято растягивать подозреваемых на дыбе и вливать им в глотку восемь горшков воды, а у Анжелики всегда был сильный рвотный рефлекс. Она выдержала всего один горшок, после чего, поняв, что ей не пережить этой процедуры, созналась практически во всем, выдав и своего сообщника Мура.

У Мари д’Онуа, когда ей разрешают навестить Анжелику в Бастилии, ужасный вид: она совершенно измучена бессонной ночью. Во-первых, девочки вернулись домой с бала в шесть утра и говорили все разом: Франсуаза притворялась, что потеряла туфельку, чтобы привлечь к себе внимание, Жюдит сыпала именами молодых людей, а Тереза, что было особенно тревожно, стояла в своем красном платье с таким пугающе ясным, сияющим лицом, с каким, должно быть, Ифигения предстала перед толпой в Авлиде.

Затем, на следующий день, едва рассвело, Мари услышала ужасную новость об аресте Анжелики, и на нее нахлынул целый поток воспоминаний. На сей раз она не сумела остановить этот поток, и он захлестнул ее. О, те два человека, которых ее мать убедила обвинить барона в уклонении от уплаты налогов! Шарль Бонафан и Жак де Крукс. Особенно Бонафан. Как Мари могла позволить ему, проникнувшемуся жалостью к ее положению, впутаться в хитроумную уловку матери в попытке изменить их судьбу, – в эту зловещую игру в бирюльки? Они даже не спали вместе, когда все это началось, он просто хотел спасти ее. Ему кружили голову подобные романтические идеи. Как горько Мари теперь сожалеет о той ночи, когда она плакала, а он целовал ее влажные веки – боже, милый, глупый Бонафан! Она так жаждала спасения, что позволила ему думать, будто он способен на это! И нет, он ее не спас, это она обрекла его на гибель своими влажными ресницами, своим еле уловимым трепетом, своей беззащитностью.

После того как барона посадили в тюрьму, они с Бонафаном осторожно, тайно пытались изображать семью. Простые ужины… Поначалу пережитая боль заставляла ее замирать от прикосновений, но он был терпелив и нежен, и наконец они предались любви и проснулись вместе, обнаженные, на скомканных простынях. Он массировал ей спину, когда она была беременна. А как заботливо он ухаживал за их новорожденной малышкой Жюдит, как пел ей колыбельные, пока она не уснет! Но Мари почему-то знала: все это не настоящее, над всем висит проклятие. А потом приговор барону отменили, и, когда она услышала эту новость, ее стошнило.

И вот теперь Анжелика заперта в Бастилии, в месте из ночных кошмаров Мари. Как часто ей снится барон, глумящийся над ней, его длинные желтые зубы, торчащие из седой бороды. Он облизывается, как волк, он пишет грязные письма о том, что сделает с ней, когда выйдет на свободу. А потом он – уже не он, он превращается в Бонафана, ее добряка Бонафана, юношу, который еще почти не жил, но так страстно этого хочет. Умоляет своего тюремщика позволить подышать еще немного.

Как же ей простить себя за то, что избежала наказания, когда Бонафан умер за то же преступление? Как простить себя за то, что спустилась с той башни по веревке из связанных простыней, пока ее мать нетерпеливо дожидалась внизу, словно сама не веря в то, на что подвигла ее материнская совесть. Малышка Жюдит была слишком туго привязана к груди Мари, и она все время боялась раздавить ее. Молоко сочилось сквозь платье, жгучее, как стыд. А потом ее любовника казнили, пока она сама плыла в ночи на неустойчивом, кренящемся, кишащем блохами суденышке в Англию. К Сент-Эвремону, к своему убежищу и западне.

Через год после этого, когда ей показалось, что люди Людовика следят за ней, она бежала в Германию. Позже – в Испанию. Десять лет пролетели незаметно. Непривычная еда, масла, расстраивающие желудок. Долгие, полные тревог путешествия. Внезапное наводнение. Годы, превратившиеся в лихорадочный сон. Ее малышка, впавшая в беспамятство в номере мадридского отеля… И Мари всегда начеку, в полной готовности. Она путешествует инкогнито. подписывается вымышленными именами, вздрагивает, когда чья-нибудь рука касается ее плеча. Боится пить воду. Боится оспы. Боится короля, барона да и любого мужчину, имеющего свое мнение о женах. Она не знала покоя до тех пор, пока не получила письмо от Сент-Эвремона с предложением, которое он сделал ей при посредничестве Версаля, – предложение, включавшее в себя прощение, прекрасный дом в Париже (как она тосковала по Парижу!) и пенсион в обмен на оказание определенных услуг.

«Я продаю свою душу?» – спросила она своего друга. Сент-Эвремон ответил: возможно, это и так, но, принимая во внимание все обстоятельства, сейчас она может продать ее за такую цену, какую ей больше никогда в этой жизни не предложат.

Вот уже две ночи она не спала – лежала и скребла ногтями голову. Наверное, это вши Франсуазы скачут у нее в волосах, как дурные мысли. Надо бы позволить Мими вычесать ее гребнем, но она содрогается при этой мысли: сидеть, как девочка, между ног у Мими, прижиматься к ее теплой груди, которую когда-то сосала… Слишком много непрошеных воспоминаний, она этого не вынесет.

Бастилия – воплощение королевской власти: жестокая, безжалостная. Огромная средневековая крепость с восемью башнями, окруженная рвами, которые наполняет Сена. Стражники следят за Мари д’Онуа, идущей по мощеной дорожке. Узников сюда привозят по прямому приказу короля, поэтому заключение всегда бессрочно и окутано тайнами. Ходят слухи, что здесь уже не один десяток лет содержится человек в железной маске: он сидит в камере за целым рядом дверей, запирающихся одна за другой, и никто не знает почему (некоторые шепотом рассказывают, что это старший незаконнорожденный брат Людовика XIV или его тайный отец). Большинство здесь – дворяне; многие заключены в тюрьму просто за беспокойный нрав или в качестве одолжения друзьям Людовика. Мари бьет нервная дрожь, когда она переходит через разводной мост и оказывается в пасти ворот: это похоже на вход в гигантскую тучу, сгусток подавленной темной энергии, которая однажды вырвется наружу и сметет весь Париж. Мари ведут по серым коридорам. У самых богатых заключенных есть слуги, которые сидят в тюрьме вместе с хозяевами и трудятся не разгибая спины. Кто-то пронзительно кричит, кто-то показывает пенис, на кого-то натягивают смирительную рубашку.

Анжелика в своей камере на самом верху каменной лестницы без косметики на лице выглядит непривычно. Она почти неузнаваема, хотя в этом загубленном шедевре все еще можно разглядеть следы былой красоты.

– Я так рада, что они позволили вам навестить меня в последний раз! Вы были правы, Мари, – говорит она с мягкой хрипотцой. – Совершенно правы. Я только это вам и хотела сказать. Знаете что? Я рада, что меня убьют, нет, правда рада. Я просто не думаю, что смогла бы прожить долго в таком месте. Это не для меня – кругом плесень, ни шербета, ни шампанского, никакого блеска. Здесь нет… нет красоты! А ведь это все, ради чего я жила, Мари. Страсть и красота. Скажите об этом в салоне, Мари, – нашим друзьям, хорошо? Скажите им, что я всегда жила ради страсти и красоты.

– Конечно, – говорит Мари. Теперь, когда все уже свершилось, почему бы не позволить Анжелике подредактировать историю ее жизни. – Это правда.

– Позаботьтесь, пожалуйста, о мадам Мяу, она будет… – Анжелика всхлипывает, и при этой мысли маска бесстрашия сползает с ее лица, – она будет так скучать обо мне, милая киска. Ей нужно столько заботы, столько объятий, она будет думать, что я ее больше не люблю! Подумает, что я ее бросила, а я бы никогда так не поступила, никогда…

– Я знаю, – говорит Мари, заливаясь слезами. – Обещаю вам. Она будет со мной всегда.

Мари возвращается домой с мадам Мяу, которую забрала у соседки Анжелики и увезла в карете, и опускает кошку на пол, та бежит прямо к очагу, а там запрыгивает на колени к Мими.

Почему в памяти Мари вновь всплывают слова свидетеля, обличавшего Анжелику? «Пока жив мой муж, никаких радостей от жизни мне не видать». И еще что-то о повороте судьбы. Эти слова… почему они вдруг обрели такой неприятный, такой знакомый привкус? Непрошеная мысль мелькает в голове, обжигая ужасом.

Не дожидаясь Берты, Мари сама торопливо снимает плащ и вешает в гардеробной, бросив, как обычно, взгляд на крючок рядом, где всегда висит ее домино. Увидев, что черной бархатной маски на месте нет, Мари на мгновение замирает, давая себе время уложить это в голове, а затем слегка кивает, подавляя разочарование.

– Здравствуй, киска! – говорит в гостиной Мими и протягивает мадам Мяу согнутый палец, который та обнюхивает, а затем осторожно покусывает. – Ух ты, кошачьи поцелуйчики, да? – Мими щекочет кошке белый животик. – Они к нам не привязываются, знаете. Они любят всех, кто их кормит.

– Что ж, тебя она уже полюбила.

– Дети только что легли, – говорит Мими. – Хотя я, правду сказать, не думаю, что они спят. Когда я уходила, Тереза с Франсуазой играли под одеялом в кротов.

– Ты рассказала им сказку, Мими?

– Да, сегодня они попросили «Кошку в сапогах». Наверняка твой друг Шарль уже переложил ее по-новому, но мы любим старую, из той книги итальянца Базиле, которая была у тебя в детстве, где кошку – она там кошка, а не кот – называют «ваше кошачество». Вот это я люблю! Это уж кошка так кошка, каких поискать, правда? Как она хитростью добывает хозяевам хорошую одежду и еду! А хозяева за все ее труды, когда думают, что она умерла, только и говорят: «Возьми ее за ножку да брось за окошко».

– Ты всегда так хорошо рассказывала эту сказку, – говорит Мари, усаживаясь рядом.

– Спасибо, ma petite crotte. А кошка-то вовсе даже не умерла и говорит: «Вот и служи таким ослам! Плюнуть бы на вас, да вы и того не стоите!» А потом надевает плащ и уходит прочь.

– Кажется, ты только что назвала меня ослицей, – тихо говорит Мари, глядя в огонь, хотя от него болят глаза. – Ну что ж, Мими, возможно, так и есть. Ведь это ты – «муха» Рейни, теперь я понимаю.

– Вот глупости, – говорит Мими с натянутой усмешкой и настолько неубедительно, что Мари продолжает так, будто услышала признание:

– Только ты могла слышать, что сказала мне Анжелика после собрания! «Он слишком крепок здоровьем, чтобы можно было надеяться на скорый поворот судьбы». Она говорила это мне, думая, что здесь она в безопасности. А ты сидела у камина и подслушивала. И маску мою взяла, видимо, когда шла на тайную встречу.

– Знаешь, когда работаешь нянькой или кормилицей, – произносит Мими медленно, слегка краснея, с дрожью в голосе – словно объясняет не только Мари, но и себе, и эта речь явно заранее отрепетирована у нее в голове, – ты вроде как член семьи, но не совсем. Это просто работа, за деньги. Тебя могут уволить, как уволил меня когда-то твой отец, и никто тебе даже «до свидания» не скажет. Ты была моим сердечком, а попрощаться не захотела.

– Я… – начинает Мари. Может, и впрямь память ее подводит? Выходит, власть тогда была в ее руках? Какое ужасное открытие.

– Твой отец был такой мерзавец! – восклицает Мими, и глаза, окруженные морщинами, вдруг делаются яркими и живыми.

– Да, – соглашается Мари, и обе женщины улыбаются друг другу – робко, с надеждой.

– Тебе-то я бы худого не сделала, Мари, – добавляет Мими, вороша угли в очаге и уже сама увлекаясь своей речью. От полена летят крошечные искорки. – Я знаю, ты стараешься играть теми картами, которые тебе выпали. У тебя занятно голова устроена, я всегда так считала. Уж как я обрадовалась, когда ты пригласила меня сюда, – не забыла, выходит, за столько-то лет! А уж детки – девочки мои! Детей я правда люблю. Но эти женщины в твоем салоне – ты уж прости, но нет у меня к ним сочувствия, вот нет и нет. Они же просто… просто крадут сказки у работниц, таких, как я, моя мать и бабушка, у целых поколений женщин, у всех этих матушек-гусынь, которые любили, заботились и предостерегали друг дружку от беды. А эти обвешают историю сотнями бриллиантов, придумают имена пошикарнее, как у аристократов, и делают вид, будто спасают современную литературу! Воображают, что они лучше нас, а ведь то письмо принцессы к Анриетте де Мюра – сущая мерзость. Я впустила Белль-Белль, чтобы она стащила его для меня, – обезьянка для этого в самый раз годится, воровство у них в крови. А эта Шарлотта-Роза – мимо лужи и то не пройдет, чтобы на себя не полюбоваться. И Телесилла такая же! Ее-то я как раз и собиралась выдать Рейни в следующий раз. Как это она сказала? «Сказки, проходя через уста простолюдинов, пропитываются нечистотами, как вода, текущая по грязным трубам!» Прости за мой французский, но вот же сучка, а!

– Ей не следовало так говорить, – признает Мари, радуясь, что у Мими нашлось столько оправданий: ей не хочется расставаться с любовью к своей няне.

– Я уж сдержалась, чтобы не упоминать Шарля Перро, – только потому, что он тебе нравится.

– Нравится?

– Да, Мари.

Какое-то мгновение Мари сидит молча, обдумывая эту новую правду о себе. Но тут же чувствует, как в груди поднимается гнев. Как может Мими держаться с таким самодовольством после того, что она сделала! Неужели в ней нет ни капли сочувствия к их друзьям? И она даже не извинилась!

– Я была сегодня у Анжелики, – говорит Мари уже резче, пытаясь пробудить у Мими чувство вины.

– Это у убийцы-то! Да будет тебе. Она и сказки-то рассказывать не умеет. Ну скажи, почему бы мне не сходить посмотреть, как ей отрубят голову?

Наступает долгая минута молчания. Мими понимает, что опять хватила через край, но не извиняется: слишком много в ней всего накопилось за эти годы.

– Но шпионить за мной, Мими! – возмущенно восклицает Мари. – Как же так? Для этого… для этого человека! Если тебе нужны были деньги, ты могла бы прийти ко мне.

– Не надо мне дурацкие морали читать.

– Нет ничего дурацкого в том, чтобы следовать морали! Я знаю, мы все порой заблуждаемся, но… «Ни у кого недостанет ума, чтобы осознать все то зло, которое он творит». Это Ларошфуко. Я часто об этом думаю.

– Что ж, фраза хороша, правду сказать. Но ты это о ком – обо мне или о себе?

– Обо всех нас! – отвечает Мари. Мими все-таки невозможна.

– Я знаю, ты обо мне заботишься, Мари, но у меня ведь семья есть – братья, сестры, племянницы, падчерица. Даже муж был, да сплыл. Ты меня, правда, никогда не спрашивала о них, о том, как они поживают. Зима-то была тяжелая для рабочего люда, знаешь ли. Так почему бы мне не извлечь выгоду из своих мозгов и языка, как вы делаете, а? Там дети замерзают до смерти. У моей падчерицы чудесная малышка, один только запах от ее макушки чего стоит… так почему ей не полагается теплая шаль – только потому, что не у знатной дамы родилась? Я люблю малышей.

– Я знаю. А меня они пугают.

– Ты сколько потеряла, двоих? А я троих. Всех троих.

– Прости, – говорит Мари. Она ведь знала об этих детях, но никогда не позволяла себе думать о них – отказавшись от жалости к себе, трудно не стать в конце концов безжалостным и к другим. – Прости, что я никогда не говорила с тобой об этом.

Мими смахивает слезы с глаз и щекочет кошку под горлом, так что та мурлычет от удовольствия.

– Тогда уж и ты меня прости, – хмыкает она. – Ты права, нехороший он человек, этот Рейни, есть в нем что-то зловещее. Как он руки каждый раз моет. И это его «жу-жу-жу»…

– Но это несправедливо, ты права. Все это несправедливо.

– В один прекрасный день случится революция, помяни мое слово. У людей терпение кончается, и все твои расфуфыренные подруги окажутся не на той стороне, знаешь ли. Верблюд, угольное ушко и так далее.

– Это правда. Правда. Мими?

– Что?

– Пожалуйста, не надевай плащ и не уходи прочь. Я не хочу потерять тебя снова.

– Не уйду, если ты не хочешь, ma puce. Послушай-ка, Мари, – Мими ссаживает с колен мадам Мяу и похлопывает по софе между своих ног, – у тебя же вши, да? Я видела, как ты чесалась. Иди сюда.

– У меня все хорошо, – по привычке возражает Мари.

– Нет, не все. Иди сюда, девочка моя.

И Мари подходит, садится между ног Мими и чувствует, как ее старая няня, взяв расческу, начинает ласково перебирать ее волосы, локон за локоном, вытаскивая одну за другой крошечных, налитых кровью вшей и давит их двумя пальцами. Впервые за долгое-долгое Мари плачет и не может остановиться, а Мими приговаривает: «Тихо, тихо, яичко мое, ну будет, будет…»

Тысячи людей толпятся на Гревской площади.

При появлении мадам Анжелики Тике и ее камердинера по толпе проносится ропот. Мура выглядит сломленным, он припадает на одну ногу и всхлипывает. Анжелика же мрачно-элегантна, вся в черном и идет с высоко поднятой головой. Согласно их социальному положению, вначале будет повешен камердинер, а затем публику ждет главное зрелище: наследнице отрубят голову.

Темно-серые тучи погромыхивают над головой, как будто у какого-то великана наверху подвело желудок от голода. Сверкает молния.

– Экзекуция откладывается! – кричит какой-то чиновник, перекрывая вой ветра. – Экзекуция откладывается из-за грозы! Повторяю! Экзекуция откладывается из-за грозы!

Рокот… гром!

Однако Анжелика – толпа вынуждена отдать ей должное – с невозмутимым спокойствием ждет у подножия старого эшафота, пока пройдет гроза. Плащ ее насквозь вымок под ливнем, Мура, весь сжавшийся, размазывает сопли по лицу тыльной стороной ладоней, как побитый щенок. Тысячи парижан, богатых и бедных, толпятся и выкрикивают что-то неодобрительное под хлещущими потоками воды. Торговцы пытаются продавать разбавленное дождем пиво и размокшее сувенирное печенье; стремительные потоки воды омывают улицы. Те, кто успел забраться на знаменитые фонарные столбы для лучшего обзора, теперь выглядят ужасно неловко. Редкие вспышки молний освещают лицо Анжелики, ее роскошный рот со щербинкой впереди (зуб наконец выпал) изгибается в мечтательной улыбке.

Наконец, когда буря стихает, переходя в морось, вешают Мура, который до последнего вздоха умоляет и хнычет. Когда веревка натягивается, все его тело дергается, длинное лицо багровеет. Давление на мозжечок вызывает приапизм – явление, известное также как «эрекция смерти», она же «ангельская похоть», и взору толпы открывается тот самый легендарный «багет». Многие женщины, не говоря уже о некоторых мужчинах, стоящих вокруг, имеют основания пожалеть о его смерти.

Наконец Анжелика поднимается на эшафот, не теряя самообладания и сценического мастерства. Она протягивает руку палачу, чтобы тот помог ей подняться по ступеням, затем опускается на колени и, кажется, произносит безмолвную молитву. Поправив шляпку, длинные волосы и декольте, она целует плаху.

– Сир, – обращается она к палачу Лонгвалю, – не будете ли вы так любезны подсказать мне, какую позу я должна принять?

– Вам нужно всего лишь положить голову на плаху, – отвечает он, и Анжелика инстинктивно повинуется.

– Так хорошо?

– Да, прекрасно, мадам.

Муж Анжелики Клод с мрачным удовлетворением наблюдает за происходящим, стоя в первом ряду, бок о бок с Рейни, начальником полиции. Аббат Котен тоже наблюдает, стоя в толпе позади и натянув плащ на нос. Другие члены салона – те, что еще остались, – не хотят на это смотреть, поэтому в густой толпе их нет. Вместо этого они устраивают в доме мадам д’Онуа на улице Сен-Бенуа что-то вроде собрания салона, хотя это больше похоже на поминки. Много шампанского и пирожных.

Неожиданно появляется Бриу. Вид у него смущенный, голова слегка пригнута, будто в ожидании удара. Прошлой ночью Анжелика приснилась ему во сне: он взял ее сзади, когда она склонилась перед палачом, – и этот сон оставил у него в душе смутное чувство жалости. Все его приятели-охотники отправились смотреть на грандиозное событие, не зная о его связи с обвиняемой, и, когда ему пришло приглашение от Мари, это показалось ему одновременно и удобным предлогом, и возможностью для примирения. Принцесса де Конти, проведшая бессонную ночь за азартными играми, как будто умышленно грубо толкает его, пробираясь к своему креслу.

– Так-так. Посмотрите-ка, кто пришел.

– Добрый день, ваше высочество, – отвечает Бриу, проглатывая эту пилюлю, как он надеется, целительную.

Мари предупреждает, что это их собрание может оказаться последним, после чего придется прерваться на какое-то время: Рейни усиливает репрессии против литературных кругов, даже частные салоны больше не могут считаться неприкосновенными, и королевские лицензии для издателей, по слухам, также почти не выдаются. Но у нее есть новая сказка, которой она хочет поделиться напоследок. Сказка называется «Белая кошка». Вам она, возможно, знакома.

Дождь хлещет в окна.

– Давным-давно, – начинает мадам д’Онуа, сделав короткую паузу, чтобы переждать раскаты грома, – один король, опасаясь, что ему вот-вот придется уступить трон кому-то из троих своих сыновей, и желая отвлечь их от мыслей о престолонаследии, задал им невыполнимую задачу. Он объявил, что следующим королем станет тот, кто сумеет, потратив не больше года, раздобыть самую маленькую и самую хорошенькую собачку.

Младший сын бродил по свету в поисках маленьких собачек, пока однажды не наткнулся на сказочный замок, прячущийся в самой темной чаще леса. Стены его, словно сделанные из прозрачного фарфора, были расписаны сценами из всех волшебных сказок с начала времен: «Ослиная Шкура», «Золушка», «Синяя птица», «Персинетта», «Смышленая принцесса», «Рикдин-Рикдон», «Угриха» и еще сотня других. Принц осторожно, крадучись вошел в замок и увидел там прекрасный салон, отделанный перламутром, освещенный люстрами и восковыми свечами. Вдруг откуда ни возьмись появились руки, лишенные тела, которые, заметив, что он изрядно запачкался в своих странствиях, принялись его переодевать, пудрить и брызгать духами. В этом салоне, заметил принц, были только изображения разных знаменитых кошек – в том числе и Кота в сапогах, – а потом несколько котят появились в ложе для оркестра и стали играть на миниатюрных гитарах. Что это – кошачий дворец?

Тут он увидел стол, накрытый на двоих, и руки выдвинули для него стул, а напротив уселась красивая белая кошечка. «Как приятно иметь компанию», – сказала она. На ужин подали голубиный суп и запеченных мышей, а затем принца проводили в опочивальню, украшенную перьями редких птиц. Утром, выглянув в окно, он увидел кошачью охоту: кошки гонялись за кроликами и птицами, сидя верхом на обезьянах.

Почти год младший принц счастливо прожил в замке белой кошки, наслаждаясь ее дружбой, пока белая кошка не напомнила ему о его миссии и не подарила желудь. Когда принц вернулся домой и разломил желудь, внутри оказалась крошечная собачка, которая танцевала сарабанду с кастаньетами.

В этом месте смеется весь салон, хотя смех этот натянутый. Траурный. Шарль, держащий на руках мадам Мяу, слегка кивает Мари, словно говоря: продолжайте, вы сможете. Дождь на улице стихает, падают лишь редкие капли. Наступает тишина.

– Хотя младший принц оказался безусловным победителем, – продолжает Мари, – король не хотел играть честно. Он снова отправил принцев из дома, в этот раз на поиски муслина, такого тонкого, чтобы его можно было продеть сквозь игольное ушко. Младший принц вернулся в замок белой кошки и провел там еще год. После этого кошка отослала его домой с орехом, в котором лежал великолепно вышитый кусок муслина – продеть его сквозь игольное ушко не составило труда.

Однако король дал сыновьям третье задание, заявив, что трон получит тот, кто найдет самую красивую принцессу. Младший принц снова вернулся в замок – уже не мог жить без своей любимой кошки, – и она пообещала помочь ему победить в состязании, если он еще поживет здесь.

Через год белая кошка сказала принцу: чтобы найти прекрасную принцессу, он должен отрубить ей голову.

Мари переводит дыхание. Кажется, ей нужно представить слушателей голыми или сосчитать до десяти. Главное – поменьше думать о словах: пусть они сами слетают с языка.

– Ее мать была королевой, – продолжает Мари. – Одной из тех королев, которые отчаянно жаждут отведать нежнейший, восхитительный золотой плод, что висит в саду феи. В обмен на это она, как многие другие, пообещала отдать свое дитя. И фея заколдовала это дитя: теперь принцесса должна была жить в образе белой кошки, пока не найдется смельчак, который освободит ее от заклятия.

Принц поначалу не хотел рубить голову любимой кошке, но она умоляла его. Умоляла вновь и вновь. Она хотела освободиться. Дрожащими руками принц занес меч над ее головой…

(Разумеется, ни один человек на свете не может находиться в нескольких местах одновременно, но я должна прервать рассказ Мари д’Онуа, чтобы сказать вам: как гласит легенда, она читала этот отрывок в тот самый момент, когда на Гревской площади тяжелый обоюдоострый меч опустился всей своей тяжестью на шею Анжелики Тике. И тут раздался крик ужаса, потому что кровь хлынула струей, но голова не отвалилась. И бедному палачу Лонгвалю пришлось ударить еще раз, но голова и теперь не отделилась от тела, и крики толпы сделались угрожающими. Тогда, ослепленный кровью, которая так и хлестала при каждом ударе, палач в каком-то исступлении ударил в третий раз, и голова наконец отлетела. Однако и после этого нашлись те, кому показалось, что голова мадам Тике отчасти сохранила свою красоту. Один из зрителей в первом ряду заметил: «Нет ничего прекраснее ее отрубленной головы».)

Голос у Мари дрожит, когда она заканчивает свой рассказ, взволнованная до глубины души, улыбаясь дрожащими от горя губами:

– Итак, принц отрубил голову белой кошке, как ни трудно ему было на это решиться. Но он знал, что должен поступить так и освободить ее, чтобы она стала восхитительной королевой, как ей и было написано на роду.

Собрание в салоне окончено. Шарль Перро остался, чтобы помочь привести комнату в порядок, и теперь собирает печальный урожай пустых тарелок.

– Скажите ему, что этого не нужно, мадам, – честное слово, сир, не нужно, – уговаривает Берта, взглядом говоря Мари: «Остановите его!» Ей не по себе, когда мужчина вмешивается в такие дела.

– Мне вовсе не трудно, – говорит Шарль. – О, какой был торт, Анна! Какой торт! Пожалуй, высшее ваше достижение… Нет, позвольте.

Девочки, как обычно, делят между собой остатки угощения. Мари разрешает Шарлю задержаться. Она понимает, что ей будет не хватать этого гостя: его глубоких познаний, его разговоров, его маленьких любезностей. Его чудесного голоса, читающего сказки.

В дверь стучат, и Мари идет посмотреть, кто там. Белль-Белль незаметно стянула бокал шампанского, Франсуаза крутит обруч.

– Только не в доме, – говорит Мими.

Когда Мари возвращается, все мускулы в ее теле напряжены, и мысленно она наполовину в каких-то темных далях. Шарль бросает взгляд в окно и видит карету – судя по характерному виду, дворцовую, – а в руках у Мари он замечет письмо с королевской геральдической лилией. На шее Мари проступают вены.

– Девочки, наверх, – резко говорит она. – Не путайтесь под ногами, пожалуйста, день был длинный, и я хочу поговорить с месье Перро наедине.

Дочери, тоже напряженно притихшие, исчезают.

И Берта, и Анна, и Мими. Все женщины дома, кроме Мари, которая беззвучно закрывает тяжелую дверь и смотрит на Перро.

В коралловой комнате тишина, лишь поленья потрескивают в камине. Шарль никак не может понять, что все это значит. Разве что Мари сердита на него, а этого он не в силах вынести – особенно сейчас, сегодня, ведь он даже не знает, когда увидит ее снова. Он остался здесь в надежде провести еще несколько минут в ее обществе, а она сидит, окаменевшая от гнева, как эриния.

– Я хочу попросить у вас прощения, мадам… то есть Мари, – неловко бормочет Перро. Ну и старый же я болван, думает он. – Должен признаться, я знал, что у Рейни недобрые намерения в отношении вашего салона. Он приходил ко мне и просил помощи в одном деле – это касалось Версаля, – а я струсил. У меня больше нет желания бросать вызов сильным мира сего: я слишком боюсь за себя, но еще и за сыновей – вот мое оправдание. Я люблю их. А потому безопаснее всего ничего не делать. Как бы то ни было, Мари, правда такова: когда я ему отказал, он – не впрямую, но, как мне показалось, вполне внятно – пригрозил вашему салону и всем, кто следует этой моде на contes de fées, как вы сами столь блестяще их окрестили. Он дал мне понять, что среди нас есть шпион, и…

Она молчит. О чем она думает?

– И я должен был рассказать об этом вам, – заканчивает он. – Я сожалею, что не сделал этого.

– Не беда, Шарль, – говорит Мари после паузы, слегка подергивая плечами, словно стряхивая с себя что-то. – Я знаю, кто шпион Рейни, это из моих домочадцев, как ни прискорбно мне об этом говорить, и я поступила с ним подобающим образом. Я обязана была принять решение.

– Так это не аббат? Я думал…

– Нет, не он.

– Вот как. В таком случае, возможно, я был слишком резок с ним. Как вы думаете, мне следует перед ним извиниться? В последнее время в высшем обществе с ним обходятся довольно скверно.

– Не стоит беспокоиться. Вам не за что извиняться, Шарль, ни перед ним, ни передо мной. Он вполне заслужил это. И я понимаю, что вы хотите сказать. Я тоже боялась сильных мира сего – боялась и за себя, и за дочерей. Пожалуй, и сейчас боюсь. Я все еще слишком хорошая, послушная девочка. Девочка, которая говорит себе: те, кто держит в руках бразды правления, не могут иметь дурных намерений.

– Так это правда? – спрашивает Шарль, и в голове у него кое-что проясняется. – Я слышал, что… на летнем балу король танцевал с вашей дочерью Терезой.

– Его карета ждет ее на улице, – отвечает Мари, поднимая бокал шампанского, недопитый кем-то – возможно, обезьянкой, – и осушая его одним глотком. – Вот и письмо. Король находит ее очаровательной. Он хочет видеть ее снова, для приватной встречи в своих покоях. Карета будет ждать столько, сколько потребуется. Чертов кусок дерьма. – Губы ее кривятся, обнажая зубы – оскал животного, которое слишком часто обижали и слишком мало ласкали. Через секунду она, вся дрожа, швыряет бокал в стену. – Чертов кусок дерьма!

– Что он с вами сделал? – настойчиво спрашивает Шарль. Мари качает головой, тяжело дыша.

– Нет, не со мной. Не со мной, не со мной…

– Так с кем же?

– Помните ли вы другую девушку из Версаля, которую тоже звали Терезой?

Он помнит – с тех пор, когда еще был новичком при дворе: миниатюрная, как куколка, девочка с белой кожей, алыми губами и черными волосами. Какая-то юная родственница короля, к которой он питал слабость и которой позволял забираться к себе на колени, как щенку. Людовик устраивал для нее кукольные представления и катания на салазках по мраморным коридорам Версаля. Она играла у его ног. А потом у нее под платьем стал заметен округлившийся живот, что, по словам Кольбера, было большим конфузом. Никто даже не подозревал, что у нее уже начались ежемесячные кровотечения.

Насколько знал Перро, Тереза родила здоровую девочку – при свидетелях, как это принято в Версале, чтобы предотвратить подмену детей, – но вскоре после этого стала чахнуть. По его сведениям, и она, и ребенок не прожили и месяца. Говорили, что король был убит горем. Говорили, что он присутствовал при ее последнем вздохе и прослезился, глядя на то, что сделал со своей любимой.

Теперь, однако, Шарль понимает, что хочет сказать Мари – по крайней мере на это у него соображения хватает. Если принять во внимание возраст и имя дочери Мари Терезы, становится ясно, что ребенок все-таки выжил и был тайно перевезен в Париж. Тереза не родная дочь Мари. А может, и Франсуаза – тоже королевское дитя? Они ведь похожи, как родные сестры. Сколько же незаконнорожденных детей скрывает король по всей столице? Но однако – как Мари оберегает этих девочек, какой дом она им дала! Шарль глубоко тронут ее добротой, настолько, что с трудом сохраняет самообладание.

– Выходит, вы не… не родили их от… Я думал… Я полагал, что у вас было много любовников, – неожиданно для себя признается Шарль. Он сам потрясен тем, как безумно обрадовало его известие, что это не так. Как он смеет! Неужели он действительно так ревновал, хотя это вовсе не его дело?

– Только один. Бонафан, которого казнили.

– И вы никогда не были шпионкой?

– Нет, – отвечает она. – Это моя мать имеет вкус к интригам. Она устроила свою жизнь в Англии, где, как я полагаю, приносит много пользы Франции, но у меня нет к этому ни малейшей склонности. А вы думали, что я шпионка?

– Как ни прискорбно, – отвечает Шарль. – Люди говорят, а я слушал, прости меня Господь. Вы прощаете меня?

Она кивает, почти забавляясь мыслью, что он нуждается в ее прощении. Но слова все равно не идут с ее уст: это все равно что пытаться намеренно вызвать рвоту.

– Вы оказались в той же роли, что и мадам де Ментенон, когда она была гувернанткой, – говорит Шарль, словно желая помочь ей. – Она присматривала за детьми короля и Атенаис в том доме на улице Вожирар. Так ведь, если я не ошибаюсь? Это была сделка, которая дала вам возможность вернуться в Париж. Тайно воспитывать незаконнорожденных детей – это и есть услуга, которую вы оказываете короне.

– Да, я… да, – отвечает Мари с запинкой. Она так привыкла молчать, что произнести это «да» вслух кажется ей предательством по отношению к дочерям, отречением от них. Ведь она очень любит их – своих славных, умных, добрых, веселых девочек. И сопереживает, даже слишком, их несчастным матерям – только подумать, что им пришлось пережить! О нет! Когда она закрывает глаза, под веками проступают капельки света и крови. И все же ей хочется, чтобы Шарль знал эту историю. Нерассказанная история – очень тяжелая ноша.

– Жюдит родила я, – говорит она. – А остальные – приемные.

– Выходит, вы тайно растили Франсуазу и Терезу для короля. Они его родные дочери – королевского происхождения, – но об этом не знают.

Мари кивает.

– Но он знает, – добавляет она, и лицо ее искажается.

– Он знает, – повторяет Шарль. Вдыхает и выдыхает через ноздри. – Да, да, понимаю. Это в точности сказка про Ослиную Шкуру! Тереза – его дочь. Его Тереза вернулась.

Мари снова кивает.

– Тут есть еще что-то? – спрашивает Шарль. – Если, конечно, вы захотите мне рассказать.

– Атенаис, – выпаливает Мари. – Мне рассказывали: ее подозревали в том, что она отравила Терезу-первую кусочком плода. Груши. Из зависти к ее молодости и красоте. Одной из тех сочных румяных груш из сада, ее любимых – да и всеми любимых. Она принесла их роженице в серебряной вазе. Вот почему он хотел, чтобы моя Тереза росла в Париже. А потом, когда от него забеременела какая-то служанка, появилась и моя маленькая Франсуаза. Он боялся того, что способна сделать с девочками Атенаис.

– О боже, Мари!

– Я желаю ему стригущего лишая, чумы и сломанной шеи, – шипит она. – Чтоб ему его хер вонючий отрезали!

Смяв письмо, она бросает его в огонь, и маленькая геральдическая лилия чернеет, сморщивается, а затем исчезает.

– Хотите, я пойду скажу им, чтобы убирались к чертовой матери? – спрашивает Шарль, выпрямляясь, почти беспечным тоном.

– Да, пожалуйста, особенно если сможете перефразировать это в стиле бессмертного члена Французской академии, – отвечает Мари, а затем смеется, и Шарль тоже смеется от восторга, что она рассмеялась.

– Премерзкие люди, – замечает он. – Я-то думал, мы строим рай, но это сущий ад, увешанный множеством зеркал. Конечно же, ваша Тереза не должна туда ехать. Она не поедет. Я так и скажу. Вы их мать, Мари, какими бы ни были обстоятельства их рождения, и прекрасная, любящая мать. Что может сделать король? Заставит нас читать вслух «Ослиную Шкуру» начальнику полиции? Лишит вас содержания? Проживем и так.

Последнее, однако, уже лишнее. Шарль благодарит Бога за то, что Мари словно бы ничего не заметила, и быстро спускается по лестнице.

Мари наблюдает через окно, как он что-то говорит, облокотившись на дверь кареты. Что-то о том, что, принимая во внимание историю его отношений с этой семьей, они считают не вполне уместной встречу короля с Терезой: она может породить ложные выводы или сплетни, привлечь внимание Атенаис или мадам Ментенон. Когда он возвращается, белые лошади уже тронулись. Карета уехала – пока уехала. К Мари понемногу возвращается самообладание.

– Благодарю вас, Шарль, – произносит она с чувством. – Я рада, что вы теперь все знаете.

– Вы, конечно же, можете рассчитывать на то, что я сохраню ваш секрет, – надеюсь, это ясно без слов.

– Я знаю. Как вы думаете, он снова запрет меня в башне? – спрашивает Мари странно легкомысленным тоном. В этот миг она чувствует себя пугающе свободной – как будто конец ее истории еще не написан.

– Репутация «короля-солнце» в последнее время сильно подмочена, новый скандал нанесет ей непоправимый ущерб, а его новая любовница Ментенон полна решимости сделать из него образец христианского правителя. У меня есть чувство, что он способен проявить милосердие.

– Милосердие! – восклицает Мари. – Не знаю почему, но от этого слова меня всегда бросает в дрожь. Жизнь, дарованная им…

– Вы правы, – соглашается Шарль. – Я неудачно выразился. Я хотел сказать, что и в короле может хотя бы раз в жизни проснуться совесть. Итак, что же теперь? Мне пора уходить?

Но Мари не кивает в ответ. Шарль начинает собирать с пола осколки стекла. На кончике его пальца распускается пунцовый лепесток.

– Пожалуйста, не надо, – говорит Мари. – Вы поранитесь.

– Я хочу, – говорит он и начинает плакать, беззвучно, содрогаясь всем телом. Видно, теперь его черед. Он пытается встать. Они совсем близко, так близко, что могут коснуться друг друга. Ему хочется поцеловать ее, но он не должен… и все же наклоняется к ней, влекомый чем-то неведомым, и на мгновение его лоб упирается в ее лоб. Словно ее голова – это дверь.

– Я люблю вас, – бормочет он. А потом: – Простите, мне очень жаль.

– У меня могут быть вши, – говорит она. Зачем? Потому что ей страшно. Потому что она так долго хотела сделаться недоступной для прикосновенной.

– Меня это не пугает, у моих мальчишек вечно вши, – отвечает Шарль, и Мари целует его в губы – всего одну секунду. Дружеский поцелуй, думает он, короткий, нерешительный, но и этого вполне достаточно. Это более чем достаточно! Это очень щедро с ее стороны – одарить его такой милостью.

– Я чувствую себя лягушкой, – говорит он, тут же понимает, в каком гротескном виде представил себя этой шуткой – буквально напросился на сравнение его облика с лягушачьим, – и неуклюже пятится назад, пытаясь вытереть глаза запястьями.

– Но я не хочу, чтобы вы в кого-то превращались, Шарль, – отвечает Мари.

– Я должен идти, – говорит он. – Спасибо за все, Мари, и прошу прощения. Это было… это было непозволительно с моей стороны. Я… – Он ищет подходящую формулировку. Где цитата из Расина, когда она так нужна? На ум приходит только: «Скрываемый огонь сильнее во сто крат», а это совсем не та фраза, которая ему сейчас нужна. Молчи, душа! Пожалуйста, молчи! Ха-ха…

– Это был настоящий Парнас, мадам, – кое-как выговаривает он. – Я хочу сказать, что ваш салон войдет в учебники истории как высшая точка в развитии французской цивилизации. Вы должны знать, что я глубочайше восхищаюсь вами.

– А я думала, что вы меня любите, – говорит она, решившись. Ее мягкое лицо склоняется к нему – полные губы, маленький подбородок… карие глаза, теплые, как мех, и он понимает, что видит ее. Он видит ее в душе, и она тоже видит его.

– Что?.. – произносит Шарль, и все лицо у него кривится в уродливой гримасе: он все еще не смеет надеяться. Если он все неправильно понял, то лучше бы ему умереть.

– Я была так счастлива услышать это, – говорит Мари. – Хоть я и не могу выйти замуж, я хочу, чтобы вы позволили мне любить вас тоже.

– Пожалуйста… – говорит он. – Это правда?

В ответ – быстрый кивок, а затем поцелуй – настоящий, из плоти и крови. На этот раз она целует его как следует, на французский манер, и они целуются снова и снова – какое облегчение! Если только бывают на свете поцелуи истинной любви, то мы можем заверить, что это был один из них: миг, в котором трепещет вся жизнь, словно мир, отраженный в капле росы.

Но погодите – задержитесь у камина еще немного. Возможно, вы подумали, что на этом Матушка Гусыня может закончить свою историю, да и впрямь пора, ведь еще чуть-чуть – и нам придется провожать всех посетителей салона в могилу, – однако у меня есть еще одна сказка, которую я хочу рассказать.

Прошло несколько месяцев. Наступила осень – с кровавыми каплями ягод, желудями, орехами и паутиной. По деревьям бежит сок: они втягивают в себя питательные вещества, готовясь к долгому зачарованному сну, а их листья, которые в молодости были просто зелеными, в свои последние часы становятся неповторимыми: пятнистыми, крапчатыми, в красноватых ободках, морщинистыми; цвета пряника, медвежьей шкуры, тыквы, бараньего меха, каши, перепачканного кровью ключа.

Такими цветами Анриетта-Жюли де Мюра может полюбоваться лишь издали, глядя на буйство красок из своей маленькой каменной камеры в Шато-де-Лош, огромном замке IX века в долине Луары, который Людовик XIV сделал тюрьмой для государственных преступников. Ее обзор ограничен одним крошечным окошечком. По ночам она слышит далекий вой волков, а утром первые лучи света пробиваются над горизонтом, как солома из пучка.

Черные волосы Анриетты, не прикрытые париком, убраны назад, платье на ней самое простое.

– Доброе утро, сир, – приветствует она малиновку, которая часто садится по утрам на ее подоконник, соблазняясь крошками, которые Анриетта оставляет между прутьями. Сегодня птичка, которую Анриетта прозвала Черной Душой, держит в клюве какую-то трепыхающуюся добычу. Иногда, когда она пишет письма, Черная Душа даже запрыгивает к ней на стол и словно бы поглядывает на нее снизу вверх. У него такие мягкие перышки, такие острые черные глазки. – Это что, червяк у тебя в клюве, или ты просто рад меня видеть? – спрашивает Анриетта и на мгновение чувствует удовлетворение от своего остроумия.

Вот на что приходится его тратить в эти дни. Вот насколько ей скучно.

Однако в замке Лош ее хотя бы никто не бьет. Ей разрешают пользоваться библиотекой, и она читает книги в огромном количестве; пишет стихи, работает над историей о призраках и сказкой под названием «Король-Кабан». Иногда мастурбирует. Она вынуждена посещать часовню, так что у нее достаточно времени на размышления о вере, и после долгих раздумий она пришла к выводу, что все-таки неверующая.

По крайней мере, заключенным разрешено получать письма. Каждое утро, когда они приходят, Анриетта любит отложить их, наслаждаясь предвкушением, а затем вскрыть и читать – медленно, со вкусом, представляя себе голоса друзей. Сегодня с рассветом пришло письмо от мадам д’Онуа. Милая Мари! Анриетта открывает письмо.

Да, восковая свеча стоит у Анриетты на столе. Анриетта смотрит на нее.

– Скрываемый огонь сильнее во сто крат, – говорит она вслух. – Скрываемый огонь сильнее во сто крат.

И тут в голове у нее проносится яркая, словно мимолетная вспышка, мысль. На губах появляется улыбка.

Зажегши свечу, Анриетта держит письмо над пляшущим язычком пламени и видит, как под письмом Мари, словно по волшебству, медленно появляется еще один текст, темнеющий на фоне освещенной бумаги, написанный лимонным соком:

Как вы думаете, Анриетта плачет или смеется? Порой трудно сказать. И я не могу обещать вам счастливый конец – даже такая старая сказочница, как я.

Но могу поклясться в одном: сейчас она счастлива. Ах, до чего же она счастлива сейчас!

Этот роман вдохновлен реальными приключениями «версальских фей» конца XVII века, оставившими нам волшебные сказки в том виде, в каком мы их знаем. А еще это творческий диалог с этими их гениальными сказками. Впервые я узнала о contes de fées из работ Марины Уорнер, Джека Зипса и Анджелы Картер, которые настоятельно рекомендую вам для дальнейшего чтения. Я позволила себе множество вольностей ради увлекательности сюжета: от безудержных спекуляций на тему сексуальной жизни салоньерок до больших отступлений от хронологии, – хотя должна сказать вам: во всем этом столько правды, что в это почти невозможно поверить.

Выражаю благодарность моим замечательным агентам, чья вера в эту книгу так много значила для меня: Дженни Хьюсон из Великобритании и Люси Карсон из США. Спасибо Хелен Гарнонс-Уильямс и Лорен Вайн, фантастической команде редакторов, за то, что превратили весь процесс в удовольствие, и за безупречно точные замечания. Спасибо также Элле Гарольд, Эми Гуэй и Саре-Джейн Фордер за техническое редактирование.

Я вечно благодарна за поддержку моей маме и моим детям, Груффу и Кейт. Отдельного упоминания заслуживают мои родственники по мужу, Джон и Хелен, которые сопровождали нас по Парижу и Версалю во время очень жарких каникул.

Эта книга посвящается Ричарду в двадцатую годовщину нашей свадьбы, с неизменной любовью.

Бессмертные (фр.).

Моя цыпочка (фр.).

Волшебная сказка (фр.).

Оргазм (фр.).

Стекло, хрусталь (фр.).

Беличий мех (фр.).

Лилия (фр.).

Экосез, экоссез (франц. ecossaise, danse ecossaise – шотландский танец) – старинный шотландский народный танец. Первоначально музыкальный размер – 3/2, 3/4, темп умеренный, сопровождался волынкой. В конце XVII века появился во Франции, затем под общим названием «англез» распространился по всей Европе. Позднее стал веселым парно-групповым танцем быстрого темпа, в двудольном размере. Особенную популярность приобрел в первой трети XIX века (как разновидность контрданса). Музыкальная форма экосеза представляет собой две повторяющиеся 8– или 16-тактовые части.

Прошу прощения (фр.).

Королевский приказ о заточении в тюрьму без суда.

Сказках (фр.).

«Огненная комната» (фр.) – трибунал по делу об отравлении.

«Синяя Борода» (фр.).