– Гао Ян![2]

В тот полдень солнце жарило немилосердно. Долгая засуха измучила землю, грязная чесночная пыль вилась меж небом и землей, а в воздухе стоял смрад гниющих побегов чеснока. Утомленно пронеслась над двором стая сизых ворон, по земле пробежали блеклые серые тени. Собранные головки чеснока не успели сплести в пучки – беспорядочными кучами они лежали во дворе, жарясь под палящим солнцем и источая нестерпимое зловоние. Хмуря тяжелые, будто придавленные судьбой, брови, Гао Ян сидел на корточках подле низкого столика в передней комнате. Он держал в руках миску с супом из побегов чеснока и пытался подавить тошноту, подступающую из глубины желудка. Только он собрался против воли съесть содержимое миски, как услышал из-за полураскрытой ветхой двери во двор тревожный оклик. По голосу он понял, что это сельский староста Гао Цзиньцзяо[3]. Гао Ян поспешно отставил миску, громко крикнул в ответ и пошел во двор.

Гао Ян остановился на пороге передней комнаты и позвал:

– Дядюшка Цзиньцзяо, ты ли это? Может, пройдешь в дом?

Голос за дверью стал мягче:

– Гао Ян, давай уже выходи, срочное дело, надо обсудить.

Не желая быть неучтивым, Гао Ян повернул голову и сказал:

– Синхуа[4], не трогай ничего, а то обожжешься.

У обеденного столика сидела его восьмилетняя дочка Синхуа, слепая от рождения. Два неподвижных глаза – черных, как смола, с тусклым блеском – уставились в пустоту, девочка была похожа на деревянную куклу. На выходе во двор раскаленная земля обожгла Гао Яну ноги, горячий воздух ударил прямо в лицо, глаза слезились. Он смахнул с груди засохшую глину и услышал крик новорожденного. Приходившая в себя после тяжелых родов женушка что-то бормотала, лежа на кане[5]. «Хорошо, что мальчик родился!» – Подумал он это с удовлетворением, вглядываясь в черный провал окна. Юго-западный ветер дохнул опаленным ароматом подоспевшей пшеницы, пора бы уже жатву начинать. Сердце Гао Яна вдруг отяжелело, по спине пробежал холодок. Очень хотелось придержать ноги, но те сами собой понесли его вперед. Едкая вонь побегов и головок чеснока разъедала глаза, текли слезы. Гао Ян провел рукой по глазам, зная, что не плачет. Просто слезы текут.

Открывая ворота, Гао Ян начал было:

– Дядя, что такое… Мать твою…

Перед глазами заколыхались бирюзовые полосы, точно запорхали в воздухе неисчислимые свежие побеги чеснока. Удар пришелся по лодыжке правой ноги – удар внезапный, тупой, тяжелый, – будто рваной болью по сердцу и печени прошелся он. Прикрыв глаза, Гао Ян неясно ощутил, как рот его издал истошный крик, тело невольно накренилось вправо, и тут же удару подвергся крюк левой ноги. Гао Ян завопил, тело выгнулось и необъяснимым образом само преклонилось на каменных ступенях перед воротами. Он хотел открыть глаза, но веки отяжелели – едкая вонь побегов и головок чеснока невыносимо щипала глаза, выбивая из них беспорядочные слезы. Гао Ян знал, что не плачет. Только хотел он поднять голову и утереть глаза, как две ледяные штуковины опустились ему на запястья, в глубинах обоих ушей легко отозвались два звонких лязга, в башку будто всадили две стальные иглы.

Много времени прошло, прежде чем Гао Ян смог открыть глаза, сквозь смутные слезы – я же не плакал, подумалось ему, – он увидел двух дюжих полицейских в белых рубашках и зеленых брюках с красными лампасами. Сначала Гао Ян увидел их бедра и колени: верхняя часть зеленых брюк была в каких-то белых разводах, нижний край белых рубах – в грязных подтеках, на широченных коричневых ремнях из искусственной кожи висели пистолеты и черные электродубинки, бляхи на ремнях отливали железным блеском. Он поднял глаза и увидел бесстрастные, совсем без эмоций лица. Не успел он и слова вымолвить, как полицейский слева ткнул ему в лицо белый лист с красной печатью и тихо, слегка заикаясь, сказал:

– Т-ты… Ты арестован.

Только тут Гао Ян понял, что его черные, как сажа, запястья сдавили сразу бросавшиеся в глаза стальные кольца. А между ними висела тяжелая белая цепь – она медленно качнулась, когда он вздернул руки. Вся кровь в нем будто свернулась от потрясшего его от макушки до ступней трескучего мороза и продолжала вяло, скованно вращаться в нем. Сжалось все его тело, втянулись внутрь оба яичка, кишка нервно перекрутилась, пролилась холодная моча, он почувствовал, что обоссался. Хотел удержаться, но не тут-то было. Услышал Гао Ян непонятно откуда летевшие слезные переливы скрипочки-хуцинь[6], все мышцы в теле разом обмякли, тело обвисло. Прохладная моча полилась по бедрам, увлажняя ягодицы и загрязняя мозолистые ступни, он же стоял на коленях. Гао Ян слышал, как брызгалась и плескалась моча в мотне штанов.

Полицейский протянул холодную, как лед, руку, схватил его за локоть, дернул вверх и, все так же заикаясь, сказал:

– В-в… вс-ставай.

Совсем одурев, Гао Ян хотел было ухватиться за руку полицейского, стальные кольца на запястьях отдались смешливым «хи-хи-хи». Хихикали стальные кольца и заодно впивались в плоть. В панике Гао Ян ослабил хватку, повернул руки ладонями вверх, словно держал хрупкое сокровище.

– В-в… вс-вставай, – снова раздался в ухе торопливый голос полицейского. Гао Ян сделал усилие ногами и стал подниматься, но тотчас ноги уперлись в землю, лодыжка будто вспыхнула огнем, боль поразила его взрывной огненной волной. Тело подкосилось и снова осело на колени поверх каменных ступеней.

Полицейские подхватили Гао Яна под мышки с обеих сторон и подняли. Его ноги сжались, будто пружины, а щуплое тело безвольным маятником повисло на руках полицейских.

Полицейский справа, согнув колено, коротко вдарил Гао Яну по заду, боль в лодыжках куда-то ушла. Гао Ян дернулся, ноги опустились, встали на землю. Полицейские ослабили хватку, и заикающийся страж порядка тихо сказал ему:

– Ш… шевелись, пош… пошел.

Голова кружилась, и, хотя Гао Ян знал, что не плакал, горючие слезы ключом рвались наружу – все вокруг было как в тумане. Полицейский снова подтолкнул его. От тяжести вгрызавшихся в запястья наручников Гао Ян вдруг понял, что произошло. Он набрался мужества, привел в движение онемевший язык и, не осмеливаясь расспрашивать полицейских, жалко уставился на стоявшего в сени завядшей софоры сельского старосту Гао Цзиньцзяо.

– Дядя Цзиньцзяо… Почему меня схватили?.. Я ничего дурного не делал…

Причитая, Гао Ян сознавал, что плачет, но слез не было, глаза пересохли и горели. Взывал он к обманом выманившему его со двора старосте. А староста спиной прислонился к дереву и, точно допрашиваемый старшими мальчишка, непроизвольно бился спиной о ствол софоры, лицо его перекосилось.

– Дядя, я ничего не нарушал, зачем ты меня обманом выманил? – крикнул Гао Ян. На плешивой голове старосты замерли, не желая проливаться вниз, крупные капли пота, скалил он рот, полный желтых зубов, словно готов пуститься наутек, словно готов был завыть.

Полицейский снова вдарил коленом Гао Яну по заду, поторапливая его. Тот вывернулся, посмотрел в лицо полицейскому, проговорил:

– Товарищ… Начальник… Может, по ошибке вы меня взяли? Меня зовут Гао Ян, вы точно ошиблись…

Полицейский-заика отозвался:

– З-за т-тобой мы п-пришли!

– Но меня зовут Гао Ян…

– А мы за Гао Яном и п-пришли!

– За какое прегрешение вы меня хватаете?

– В середине дня 28 мая этого года ты повел бунт против уездной управы! – бойко отозвался Полицейский-заика.

У Гао Яна перед глазами все потемнело, а голова устремилась к земле. Когда полицейские его подняли, он с поблекшим взглядом малодушно спросил:

– Так это преступление?

– Конечно же, преступление. Вперед!

– Но я же не один такой, много там народу было…

– И ни один от нас не скроется!

Гао Ян опустил голову, думая, как бы половчее расшибить себе башку о стену дома, но двое полицейских – один слева, другой справа – удерживали его, так что он и пошевелиться не мог. Как сквозь сон донеслась до него волнующе скорбная песнь слепого Чжан Коу:

В животе у Гао Яна стало жарко, ноги обрели некоторую силу, губы задрожали, а в голове возникла чудна́я мысль – безудержно захотелось выкрикнуть какой-нибудь лозунг. Глянув вбок, Гао Ян уперся взглядом в алый герб на фуражке полицейского и тут же ощутил стыд, позор, поспешно опустил голову, выпрямил руки и пошел вперед вместе со стражами.

За спиной раздался шорох, и, вывернув шею, Гао Ян увидел, как дочка Синхуа, сжимая в руке бамбуковую палочку с выжженным пожелтевшим орнаментом, нащупывала дорогу. Девочка дошла до каменных ступеней у ворот, стук ее палочки был отчетливым, прямо колол сердце. Рот Гао Яна непроизвольно скривился, и потекли вдруг горячие слезы. Он знал, что разрыдался. Он хотел подать голос, но в горле будто застрял раскаленный ком.

Синхуа была нагая выше пояса, на ней были алые трусики, а на ногах – красные пластиковые туфельки, шнурки которых уже несколько раз рвались и теперь вместо них болтались черные толстые нитки. На животе и шее девочки пятна пыли, на остриженной по-мальчишески ежиком головке настороженно оттопырились два белых уха. Гао Ян через силу сглатывал подступивший к горлу ком, но тот все не сглатывался.

Синхуа высоко задрала ногу – Гао Ян никогда не обращал внимания, какие длинные стали у дочки ноги, – и перешагнула через порог, встала на каменную ступень, где он только что стоял на коленях. Девочка легко опиралась на палочку – та возвышалась над ее головой на треть метра, – и он с удивлением заметил, что дочь подросла до половины дверного косяка. Гао Ян все сглатывал тот вязкий горячий ком, наблюдая, как дочь трет непроглядно темные глаза на сероватом, как отверстие печки, личике. В этих глазках почти не было белизны, стояла в них гнетущая чернота лесной чащи. Девочка слегка склонила голову, выражение ее лица вдруг стало не по годам взрослым. Сначала она, как бы спрашивая, позвала:

– Па-ап?..

Потом во все горло:

– Папа!

Гао Ян все пытался проглотить этот ком, перегородивший горло, вместе со стекавшими в рот слезами. Полицейский-заика неуверенно толкнул его и тихо проговорил:

– Б-быстр… Быстрее… М-может, через несколько дней отпустят…

Гао Ян уставился на слегка заискивающее лицо Заикающегося полицейского, и у него разом содрогнулись желудок и гортань, верхняя и нижнюю челюсть сами по себе раздвинулись, извергая белую пену и синеватые нити слюны, горло очистилось, и он, ухватившись за этот самый миг, крикнул:

– Синхуа!.. Маме скажи…

Ком снова подступил к горлу, не дал ему договорить.

Гао Цзиньцзяо, сгорбившись, подошел к каменным ступеням и сказал девочке:

– Иди домой, скажи маме, что твоего папу забрали в полицейский участок.

Гао Ян увидел, как дочь осела и плюхнулась на порог, от того, как резко она села, тело завалилось назад, но девочка тут же оттолкнулась одной рукой от земли, а другой она оперлась на палочку и взметнулась, точно прыгунья. Ему оставалось только смотреть, как у дочери раскрывается рот, будто она кричала. В ушах у Гао Яна волнами накатывал гром, и ничего другого он уже не слышал. Он ощутил, как подступает тошнота. Дочь беззвучно и бешено скакала, напоминая отстеганную плетью и понукаемую железной цепочкой обезьянку. Резной палочкой она колотила по каменным ступеням, била по прогнившему дверному косяку, ударяла по усохшей земле, пока на той не проступили белые вмятины.

Со двора послышался крик жены. Полицейские рявкнули в один голос:

– Староста Гао, вперед – показывай дорогу!

И затем безо всяких разъяснений стражи вцепились в локти Гао Яна и потащили его волоком, точно нашкодившего хилого озорника, в дальний угол деревни.

Гао Яна так грубо тащили, что сердце его колотилось, дыхание сбилось, а все тело залил вонючий пот. Встав на ноги, он глянул на черневшую вдалеке софоровую рощу. С западной стороны рощи виднелся домик на три комнаты из красного кирпича под черепичной крышей. Гао Ян сам редко бывал в дальнем углу деревни и не знал, чье это жилье. Полицейские доволокли его до софоровой рощи и выпрямились, переводя дыхание. Гао Ян заметил, что у них пропотели плечи и рубашки под ремнями, – в душе его шевельнулись уважение и жалость. Ссутулившись, Гао Цзиньцзяо зашел в рощу и тихо проговорил:

– В домике… Я подкрался к окну, там на кане развалился и дрыхнет…

– Как… Как к нему подступиться? – Полицейский-заика посмотрел на товарища. – Пускай его снова выманивает староста Гао? Этот паренек из служивых, боюсь, мы так просто его не возьмем.

Гао Ян сразу догадался, кого они собирались схватить. Гао Ма[11], они точно пришли за Гао Ма! Он с отвращением глянул на плешивого Гао Цзиньцзяо: как жаль, что нельзя вырваться и вцепиться ему в глотку. Но ярость тут же пошла на убыль, и Гао Ян пожелал, чтобы полицейские нахватали побольше народу ему за компанию. Если нахватают побольше мужиков из всей деревни, то и жене на сердце будет легче, подумал он. Пускай уж хватают Гао Ма, и в тюрьме должен быть глава, а Гао Ма – лучший голова из всех возможных.

– Не надо, вломимся и схватим его, а если что – дубинками повалим! – отозвался второй полицейский.

– Начальник, если я больше не нужен, то я пойду, – выдавил из себя Гао Цзиньцзяо.

– Как так – не нужен? За ним смотри!

Гао Ян с ненавистью поглядел на Гао Цзиньцзяо.

– Начальник, не выйдет, я за ним не усмотрю, того и гляди убежит, я на себя такую ответственность брать не хочу. – Гао Цзиньцзяо посмотрел на Гао Яна, но тут же отвел взгляд в сторону.

Полицейский-заика вытер рукавом пот на лице.

– Гао Ян, с-сбежишь, а?

Сердце Гао Яна вмиг обуял злобный огонь, и он вдруг буркнул сквозь зубы:

– Сбегу!

Полицейский-заика захихикал, обнажив два острых, как у тигра, клыка.

– Т-ты слышал, он б-бежать с-собрался! К-куда б-бежать монаху от обители…

Полицейский-заика достал из кармана сверкающий ключик, повозился между наручников и со скрежетом снял их. Полицейский смерил Гао Яна довольной улыбкой. Гао Ян потрогал оставленные въедливыми наручниками пурпурные следы, и его накрыла волна признательности. Он снова пустил слезы. И мысленно настойчиво призвал себя: только отплакался – и снова за слезы, а вроде как не плакал.

Гао Ян с надеждой посмотрел снизу вверх на полицейского и спросил:

– Товарищ полицейский, значит, мне можно домой?

Полицейский переспросил:

– Домой? Домой мы тебя доставим когда-нибудь, но не сейчас.

Полицейский-заика подмигнул напарнику, тот зашел Гао Яну за спину и резко толкнул его, да так, что Гао Ян ударился о софору. В тот миг, когда нос больно ударился о шероховатую кору, Полицейский-заика схватил его за обе руки, и, не дожидаясь реакции Гао Яна, стальные кольца снова опустились ему на запястья. Остался Гао Ян стоять в обнимку с софорой толщиной с приличную миску, не имея возможности видеть свои руки. Наручники приковали его к дереву. В ярости Гао Ян стукнулся лбом о софору, зашелестела листва, взлетела цикада, шею обдало ее студеной мочой.

Донесся голос полицейского-заики:

– Т-ты разве не б-бежать с-собрался? Ну и беги, д-дерево с с-с-собой з-забери, т-ты с д-деревом в об-обнимку б-беги!

Гао Ян выгибался всем телом, твердые и острые шипы софоры впивались в живот, казалось, будто пронзали и кишки, он почувствовал, как резко те дернулись. Чтобы отделаться от иглы в животе, ему пришлось что есть силы рвануть назад обе руки, превозмогая боль от вгрызавшихся в запястья пружинных оков. Выгнув спину и свесив голову, Гао Ян увидел, как черно-красная игла вышла из его живота, на кончике ее висел завиток белых волокон. Из дыры в животе медленно просочилась капля крови, тоже черно-красная, такого же цвета, что и плоды софоры. При опущенной голове Гао Ян также заметил, что обмоченные подштанники уже наполовину просохли, а края мочи образовали изломанный узор, похожий на скопление облаков на горизонте. Взгляд упал на правую щиколотку – она разбухла и посинела, изодранная кожа гармошкой собралась сбоку от шишки, сильно напоминала сброшенную белой змеей шкурку.

Гао Ян вывернул тело, уворачиваясь от шипа, и ненавистным взглядом стал следить за тем, куда направлялись ноги полицейских. Четыре обутые в кожаные ботинки ноги были присыпаны спереди обильной пылью, но все равно блестели на свету. Гао Ян подумал, что если бы они были в матерчатой обуви, то нога не опухла бы так сильно. Он подвигал ногой, и та отозвалась острой, жгучей болью надтреснутого сустава. Глаза заволокли слезы, но он продолжал убеждать себя: «Гао Ян, ты слезы пролил, но еще не плакал!»

Двое полицейских, один с пистолетом наготове, другой с черной дубиной наперевес, крадучись подбирались к дому Гао Ма.

Восточная стенка двора Гао Ма наполовину обвалилась, остались только кирпичи цоколя высотой с полметра, полицейские без труда перешагнули их. Двор был как на ладони: два поникших листвой айланта у основания западной стены, под их сенью лежало, тяжело дыша, несколько кур, по земле разлился серебром солнечный свет. Сияние, напоминавшее накаленную фольгу, расстилалось по нагроможденным во дворе гнилым побегам чеснока. Над кучей поднимался едва заметный белый пар. Гао Яна затошнило, хотелось выблеваться. После того как в прошлом месяце цены на побеги упали, у него эти тонкие, длинные, блестящие штучки стали ассоциироваться с аскаридами, которых иногда обнаруживаешь в кале, и чем больше было его отвращение, тем навязчивей вставал перед глазами образ. Котелок с пробитым дном прикрывал окно.

Гао Ян увидел у окна державшегося за дубинку Полицейского-заику. Тот, вытянув шею, заглядывал внутрь. За окном находился кан. А на кане лежал Гао Ма. Староста Гао опять припал спиной к дереву, ритмично ударяясь о него. Грязные белые куры лежали под палящим солнцем на засохшем разнотравье, распластав крылья и просушивая перья. «Куры крылья греют – дождь через три дня», – эта мысль принесла Гао Яну утешение, он скосил взгляд и стал смотреть на прорезавшие небо перекрещенные ветви софоры. Небо виделось лазоревым, опадал с него бурным дождем пурпурный солнечный цвет, ни облачка. Зашевелились куры, лапками разметая солому. Второй полицейский встал позади Полицейского-заики, держа ярко-синий пистолет наизготове и распахнув рот, будто не дышал.

Гао Ян опустил голову, вытер о кору дерева проступивший на лбу холодный пот. Полицейские переглянулись, затем начали подбадривать один другого, словно уступая дорогу. Гао Ян тут же догадался, к чему все эти расшаркивания. Они, кажется, решились. Полицейский-заика подтянул ремень, второй полицейский сомкнул рот, издалека его губ не было видно – только напряженно блестевшая ниточка рта. Гао Цзиньцзяо выпустил прямо на софору долгий пук. Тела полицейских напряглись, сейчас они напоминали готовых кинуться на мышь бенгальских котов.

– Гао Ма, беги! Полиция! – громко выкрикнул Гао Ян.

Как только слова покинули его, все тело охватил озноб, а зубы застучали друг о друга. Он понимал, что испугался, раскаялся, и в дрожи туго сдвинул губы, полными надежды глазами наблюдая за разворачивавшейся картиной. Полицейский-заика обернулся, нога его зацепилась за котелок с пробитым дном, страж порядка споткнулся, но не рухнул. Второй полицейский вздернул пистолет и рванул к дверям. Полицейский-заика бросился вслед за напарником. Отозвалась хрустом пробиваемая дверная створка, грохнула о стену.

– Руки вверх!

– Руки вверх!

Гао Ян с глазами, полными слез, уговаривал себя:

– Я не плачу… Я не плачу…

Он почти что видел, как два блестящих стальных кольца опустились на плотные запястья Гао Ма, точно такие же стальные кольца, как у него на запястьях. Обе руки вспухли, ощущались тяжелыми, через софору было не разглядеть руки, но он чувствовал, как, подобно газу, вздувалась в руках свежая кровь, готовая в любой момент струей пробиться через кожу.

В помещении начался хаос, с лязгом открылось окошко. Мелькнула черная тень, и он увидел, как Гао Ма в одних штанах цвета травы плюхнулся на пробитый котелок. Но тут же перевернулся и встал на четвереньки. Пополз вперед. Движения были неуклюжи: зад высоко торчком, всеми четырьмя конечностями припал к земле, он сильно напоминал только что выучившегося ползать на четвереньках малыша, который вздумал сесть на горшок. Гао Ян крепко сжал губы, а в самой глубине головы не он, а какой-то другой человек говорил ему:

«Ты не смеешься, понимаешь ты или нет, ты не смеешься».

Не плача и не смеясь, Гао Ян в слезах дождя на непокрытой голове, придававших ему сходство с крупным ежом, босыми ногами стоял на улице. После сильного ливня массивные обрывки облаков пропустили золотистый солнечный луч, свет заструился с западной стороны Неба, на восточной стороне Неба выглянула дуга радуги, журчала по улице вода, а по воде плыла куриным пухом, чесночной шелухой мертвая мышь. Группка голозадых мальчишек остановилась рядом с черной кучей навоза, ивовыми прутьями и палками ребятишки легонько хлещут по спине лягушки, та надувает брюхо, жмурится, вытягивает лапы, пузо вздувается котелком.

Котелок пыхтит.

Пыхтит.

Быстрее тяните, быстрее бейте, быстрее тяните, быстрее бейте!

Паф! Лягушку разорвало.

Ты не плачешь, ты не смеешься, Гао Ян!

Радуга исчезла, небо посинело, солнце разгорелось пламенем.

Паф!

Полицейский-заика выпрыгнул из окна, тяжелый кожаный ботинок ударился о пробитый котелок, и нога попала в крупную брешь. Приподнялся страж порядка: одной ногой в котелке, а другой терся о его край, одной рукой сжимал черную дубинку, а другой уперся в землю.

Котелок пыхтит!

Пыхтит!

Второй полицейский выбежал из дверей и, держа в руке пистолет, проорал:

– Вставай! Вставай! Побежишь – пристрелю!

Но стрелять не стал. Гао Ма ловко перемахнул через разрушенную стенку, в несколько шагов проскочил проход, отправив в испуганный полет сидевших в зарослях и гревших крылышки на солнце кур – с кудахтаньем они понеслись за Гао Ма. Фуражка Полицейского-заики зацепилась за оконную раму, упала на подоконник, потом на задницу владельцу, покатилась по земле и легла прямо под ногу напарнику.

Державший пистолет на взводе полицейский ударом ноги пнул фуражку, та отлетела метров на пять, за разрушенную стену. Полицейский-заика поднял дубинку, застучал по котелку, полетели в разные стороны осколки металла – зазвенел котелок. Гао Ян смотрел, как страж порядка осторожно вынул ногу из котелка. Промелькнула у Гао Яна мысль: окорок из полицейского. Полицейский-заика подобрал и нахлобучил фуражку на голову и тоже перепрыгнул через развалины.

Гао Ма уже несся через софоровую рощу. Гао Ян изо всех сил вывернул шею и следил за тем, как отступал Гао Ма. А у того и руки, и ноги были неловкие. Гао Ма точно ослеп. Он чуть ли ни на каждом шагу спотыкался, да заодно на бегу оборачивался, врезаясь в деревья: тонкие – шатались, толстые – с треском лупили его. Гао Ян тревожился за Гао Ма. Что же это ты бежишь так медленно? Полицейские тебя нагонят! Гао Ма, чего же твои длинные ноги и крупные руки не уносят тебя подальше! Не находя себе места, Гао Ян наблюдал, как под пестрыми тенями белых акаций неторопливо скользила белыми и желтыми световыми пятнами бурая кожа Гао Ма, меж ногами у него, точно узда у здорового коня, болталось что-то, напоминающее аркан. Неуклюже метались руки, точно он с буром возился. К чему ты головой вертишь? Вот же олух! Гао Ма скалил зубы и вытягивал морду – ну вылитый конь.

Полицейские один за другим мчались по софоровой роще. Полицейский-заика чуточку прихрамывал на правую ногу, это котелок куснул – и поделом! На лодыжке у него точно шов разошелся, сочилась оттуда острая боль, вот и поделом, поделом! Где-то в голове, в самой глубине ушей, Гао Яна отдавался скрежет зубов.

– Стой! Мать твою, стой! Еще шаг – пристрелю! – проорал полицейский с пистолетом, но не выстрелил. Согнувшись и придерживая оружие, он несся от одного просвета между деревьями к другому, вприпрыжку минуя их, как проворный заяц.

На краю софоровой рощи стояла глинобитная стена в человеческий рост высотой, стену покрывали сплетенные из пшеничной соломы циновки от дождя. Гао Ян изогнулся всем телом и увидел, что Гао Ма добежал до стены и замер в растерянности. Полицейские приближались, оба уже вскинули пистолеты и кричали:

– Не двигаться!

Гао Ма припал к стене, через щели между зубами у него сочилась кровь, правое запястье было заключено в стальное кольцо, с которого свисала цепь, а с нее – еще одно стальное кольцо. Полицейский успел нацепить наручники Гао Ма только на одну руку.

– Стой, не дергайся! Поздно сопротивляться аресту, контрреволюционная падла!

Сдвинулись стражи плечом к плечу, шаг за шагом продвигались вперед, нога Полицейского-заики все так же чуток волочилась.

Гао Ян задрожал, а с ним задрожали и листочки софоры. Он не осмеливался смотреть на все более отдалявшееся от него лицо Гао Ма. Белые силуэты полицейских слились с бурым лицом Гао Ма и черными листьями софоры в единую картинку на общем желтом фоне.

Того, что произошло далее, Гао Ян предугадать никак не мог, не ожидали и полицейские. Гао Ма молнией устремился к земле, загреб две пригоршни пыли и метнул их в лица стражам порядка, полетела пороховым дымом желтая пыль, полицейские машинально вздернули руки, чтобы защитить глаза, и тела их завалились назад, будто выпали из картины происходящего. Гао Ма развернулся, ухватился обеими руками за верхушку стены, подтянулся, встал на стенку. Два выстрела – два клубочка дыма вспорхнули к стене, и Гао Ма с женоподобным визгом повалился на другую сторону.

Взвизгнул и Гао Ян, головой ударяясь о ствол.

Пронзительный девичий плач пролетел через софоровую рощицу за домом Гао Ма.

За софоровой рощей находилась почти развалившаяся песчаная насыпь, за насыпью – раскустившиеся на берегу заросли многоветвистого гребенщика, за берегом – обезвоженное русло реки, за обезвоженным руслом – снова раскустившиеся заросли многоветвистого гребенщика, а еще дальше – скрытый белыми тополями двор волостного правительства и ведущая в уездный центр асфальтовая дорога[12].

После распроданных без остатка побегов повисли под стрехами непрерывной чередой плетеных кос головки чеснока[13]. С окончанием сбора урожая пшеницы отмолотили и просушили зерно, что нужно было убрать в чаны, убрали в чаны, что нужно было убрать в кувшины, убрали в кувшины. Гумно в дверях дома четвертой тетушки [14]под вечер вымели дочиста, несколько стожков пшеничной соломы чернеют под пронзительным светом звезд, распространяя вокруг дивный аромат. По полям рассекал свежий ветерок шестого месяца[15], и – вопреки стеклянному плафону – все колыхались язычки пламени в походном фонаре, бились с тихим треском о колпак зеленые букашки. Никто на все это внимания не обращал, а Гао Ма обратил. Под тихим светом люди сидели на корточках или стояли, все глаза были обращены к сидевшему на табуретке спиной к фонарю слепому Чжан Коу. Золотистый свет лампы придавал краски непроглядной смоли усохшего лица Чжан Коу, заставляя искриться, подобно крашеной глазури, высокие скулы.

«Сегодня вечером я непременно возьму ее за руку! – Так с волнением думал Гао Ма, тело его прохладными порывами охватывало чувство счастья. Он покосился на стоявшую от него всего в трех шагах Цзиньцзюй, дочь четвертой тетушки[16]. – Я непременно возьму ее за руку, точно так же, как Жюльен Сорель той прохладной ночью дожидался колокольного звона, а когда колокол отзвенел девять раз, отважно, презирая смертельную опасность, схватил за руку жену мэра города[17]. Как только Чжан Коу выведет первый аккорд, выжду, пока Чжан Коу не споет первую строфу песни, тогда и схвачу ее за руку, крепко-накрепко схвачу, крепко-накрепко зажму, так что она и пальчиком шевельнуть не сможет! Ее лицо круглое-прекруглое, круглое-прекруглое, как корзинка подсолнуха, и будто окрашенное нежным золотом лепестков подсолнечника. Ростом она уродилась невысокой, зато телом крепкая и здоровая – точь-в-точь теленок. Ей уже двадцать лет. Надо шевелиться. Тепло от ее тела уже достигло моего тела. Чжан Коу кашлянул. Гао Ма сдвинулся на шаг в сторону к Цзиньцзюй. Двинулся он неприметно, а глаза его, как и глаза остальных собравшихся, все смотрели на Чжан Коу. Но ни единого слова песни, которую завел Чжан Коу, он не расслышал».

Свежий запах лошадиного навоза пронесся над гумном. Бегал у края гумна, цокая копытами, жеребенок цвета красного финика. Временами он озорно пофыркивал. Мерцали звезды, плотным и податливым, даже пушистым, казался небосвод, скрипом отдавалась усердно поднимавшаяся на полях кукуруза. Все разглядывали Чжан Коу, кто-то бормотал себе под нос. Выпрямив спину, Чжан Коу одной рукой выкручивал рычажок на эрху, а другой проходился смычком из конского волоса по струнам, извлекая из них глухой шорох, пока звук не выправился, став округлым и плавным[18]. Сердца всех сжались, будто в ожидании чего-то. Затрепетали ресницы во впалых глазницах Чжан Коу, вытянулась шея, запрокинулось усохшее лицо – будто он в созвездия вглядывался.

Гао Ма еще на шаг приблизился к Цзиньцзюй. Он слышал ее тихое дыхание, ощущал жар ее упругого тела. Его рука, точно мордочка трусливой зверушки, робко потянулась вперед. Сидевшая на высоком табурете перед Цзиньцзюй четвертая тетушка кашлянула, и Гао Ма охватил приступ холодной дрожи. Все его тело враз взмокло, он тотчас втиснул ту самую руку в карман штанов, будто от нетерпения, повел плечами и одновременно, уклоняясь от света фонарей, спрятал лицо в тени башки коренастого детины средних лет, находившегося поблизости.

Плачем отозвалось эрху Чжан Коу, однако плач это был кроткий, гладкий и складный, как моток шелка, нежно счищал он накопившийся в сердцах людей осадок. Все наблюдали, как напыщенно открывается рот Чжан Коу, и, наконец, из того широко распахнутого рта, будто из дыры, понеслась сиплая, торжественная песня.

Суть песни есть (это слово «есть» высоко поднимается, неспешно опускается, словно предлагая всем последовать за ним, проскользнуть в ту трещину между мирами, где можно помечтать с закрытыми глазами) – суть есть в том, что весенним ветром повеяло от третьего пленума ЦК КПК[19], – не будет больше народ уезда Тяньтан страдать от нищеты – эрху повторяет простенький мотив, в толпе раздаются тихие смешки. Это все смеялись тому, как знатно раскрыл в песне рот Чжан Коу: в него легко можно было бы засунуть булочку. Не знал этот слепой выродок, насколько огромный у него рот. Услыхав, как засмеялась Цзиньцзюй, Гао Ма вообразил себе ее веселое личико. От смеха у нее задрожали ресницы, от смеха у нее обнажились зубы, сияя белым фарфором. Он не удержался, вывернул шею, голова склонилась набок. Цзиньцзюй напряженно слушала песню Чжан Коу, ресницы ее вовсе не дергались, а губы были плотно сжаты, ни одного зуба не видно. Очень суровая она, и это суровое личико вызвало в его душе чувство неловкости, словно он опростоволосился.

Уездная управа призывает всех нас сажать чеснок – снабженческо-сбытовой кооператив принимает побеги чеснока на вес – за килограмм побегов чеснока дают два юаня с мелочью – закупаемые побеги чеснока отправляются на холодильный склад – вот же оживленная у нас торговля будет, когда наступит пора отмечать праздник Весны…[20] Чжан Коу вовсе не боится разевать рот, хоть и хихикают обычно над ним. Да и толпа давно уже как привыкла к широко открытому рту Чжан Коу, никто и не смеется, видимо, прилежно внимают все словам песни. Продадим побеги чеснока и заработаем всем на радость много деньжат – поджарим свинины, растянем блинчик и добавим к нему лука-батуна – живот у матушки Чжан станет с парильный чан – шутки в сторону: это она ребеночка взлелеяла! Все собравшиеся безостановочно хохочут, а какая-то девчушка хнычет: проклятый слепой Чжан Коу! У старшей сестрицы Ли так все вздулось, что она горячей похлебкой из кишок давится – а-ха-ха-ха, женщины согнулись в три погибели.

Согнулась в три погибели и Цзиньцзюй. Гадкий Чжан Коу, ты бы поприличнее выражался! Согнулась ты в три погибели и крепкую твою задницу – под тонкими штанами очертания трусиков – днем, когда ты мотыгой орудовала, собирая бобы, я разглядел. А теперь спой нам из «Красной скалы»[21], Чжан Коу! Я твою руку схвачу, мне двадцать семь лет, а тебе двадцать, я хочу взять тебя в жены. Днем ты полешь фасоль, я кукурузу опрыскиваю. В засуху на кукурузе тля, шипит распылитель – как сердце мое шипит. Безгранично обширны поля, на юге высится гора Малого цикла, на вершине той горы лунный вырез, а в нем клубок белых облаков. Как же я хочу тебе сказать хоть словечко, но слева и справа стоят над тобой стражниками твои старшие братья. Босые в ногах и голые до пояса твои два брата, черны они, а ты в одежде, пот твой промочил одежду, какого ты цвета, расскажешь, Цзиньцзюй? Ты желтая, ты красная, ты золотая, у тебя цвет золотого слитка, у тебя сияние золотого слитка. Протяжно и мягко играет эрху, и Чжан Коу, выдержав паузу, заголосил:

«…Маленькая ты с виду, а уродилась такой сильной, так что если выйдешь за Лю Шэнли[22] – будешь нежным цветком на коровьей лепешке, будет это союз пестрой бабочки с навозным жуком. Я непременно возьму тебя за руку этим вечером, да, именно этим вечером! – Гао Ма сдвинулся еще на шаг влево, и вот он уже стоит плечом к плечу с Цзиньцзюй, он почувствовал: его штаны уже касаются штанов Цзиньцзюй. Он прикинулся беспечным, заглядывал в то открывающийся, то захлопывающийся рот Чжан Коу, рот этот ни единого звука не издавал, повсюду свист, кукурузные листья шуршали на ветерке, как шелестит мое сердечко. – Я лежу лицом вверх на кукурузном поле, гляжу через мечами устремленные в небо кукурузные листья на облака. А облаков-то и нет, они уплыли прочь, пылает солнечный свет, вобравшая в себя зной почва жжет мне спину, белый яд химикатов стекает в бусинки на ворсинках кукурузы, висит, не капает – словно слезы на ее ресницах… Клокочет волнами пшеница, затихает ветер – пропадают пшеничные волны. Слегка никнет головками спелая пшеница, две сороки облетают колосья, разворовывая пшеницу, следуют птицы одна за другой, та, что сзади, все норовит ухватиться за хвост той, что впереди, щебечут и стрекочут они меж собой. Любопытный воробей летит за сороками, тоже чирикает вместе с ними. Воздух наполняет запах освобожденных из-под глубин соломы побегов чеснока. Цзиньцзюй в поле одна, выгибает она спину и жнет пшеницу, сует она пучок за пучком пшеницы меж своих ног, тяжело покачиваются пшеничные колосья, высоко задираясь над ее задом, точно толстый золотистый хвост петуха. Моя пшеница уже вся убрана, вязанками лежит она на земле, в щелях между участками стерни встречаются с солнечным светом ряды худосочной кукурузы, это подсев, пшеница его так подперла, что он зачах и пожелтел. Я бобылем хожу, мало мне на засеивание четырнадцати соток. Обратил я внимание на эту девушку с того самого времени, как в позапрошлом году демобилизовался и вернулся в родные края. Она некрасива. Конечно, некрасив и я. Конечно, глядеть на нее можно. Конечно, глядеть и на меня можно. Помню, когда меня забрали, она была еще совсем маленькой, тоненькой, а теперь она такая толстая. А мне как раз нравятся толстые. Мою пшеницу надо после полудня отнести домой. Я поднимаю руку и смотрю на часы, это марка «Драгоценный цветок» шанхайского производства[23], каждый день спешат они на двадцать секунд, сейчас на них 11 часов 0 минут и 30 секунд, позавчера я по радио сверял часы. Каждый раз надо вычитать двадцать секунд, так что получается 11 часов 0 минут и 10 секунд, домой можно не спешить, как было и в минувшем году».

Гао Ма стоял за спиной Цзиньцзюй с серпом в руке, сердце переполняла жалость. Цзиньцзюй и не знала, что у нее за спиной кто-то, она продолжала гнуть спину и жать пшеницу. Вот и сороки вернулись издалека вместе с воробушком. В кармане у Гао Ма лежал магнитофон, на ушах были наушники. Батарейки садились, музыка похрипывала, но за душу брала. Не девушка, а цветок. Спина у нее и широкая, и ровная, на волосах блики. Тяжело дышала она. Необъятны, словно океан, чувства молодого мужчины. Он снял наушники, повесил их на шею, все еще слышна была искаженная музыка.

– Цзиньцзюй, – тихо позвал Гао Ма. Наушники сползли к шее, музыка щекотала кадык зудящей дрожью. Он слегка отодвинул наушники.

Цзиньцзюй медленно выпрямилась, залитое потом вперемешку с пылью лицо приняло черство-подавленный вид. Правой рукой девушка придерживала серп, левой зажала пригоршню пшеницы, глядела на Гао Ма и ничего не говорила.

Гао Ма смотрел на ее поношенную синюю форменную мужскую рубашку, а заодно на проступавшие под карманами рубашки очертания грудей и тоже молчал.

Цзиньцзюй отбросила серп, разделила пшеницу, которую держала в руке, на два пучка, скрутила их и положила на землю, затем расставила ноги и вытащила зажатую между ляжками охапку, кинула сверху.

– Цзиньцзюй… А чего ты одна косишь?

– А что? Мои на ярмарку укатили. – Сказала она это тихо, тщательно вытирая рукавом пот с лица, а затем собранными в полукулаки руками стала слева и справа стучать себя по пояснице.

От умывания потом ее лицу вернулось немного белизны, к вискам прилипло несколько прядей волос.

– У тебя поясница болит?

Она беззвучно рассмеялась. На передних резцах у нее синеватые отметины, а остальные зубы сверкали белизной. На рубахе не хватало пуговиц, и под шеей открывался вид на бо́льшую часть груди, Гао Ма даже углядел края крупных сосков, и сердце тотчас же заколотилось. Все там у нее было покрыто красными ссадинами от острых кончиков пшеничной соломы да еще заляпано белой пшеничной шелухой и темной пшеничной остью.

– Старший брат твой тоже на базар удрал? – спросил Гао Ма и сразу устыдился. Старший брат Цзиньцзюй хромал, ходил с трудом, потому на базар ездил всегда второй брат.

Цзиньцзюй равнодушно ответила:

– Нет.

– Так пусть поможет тебе.

Цзиньцзюй не ответила, подняла голову и вгляделась в солнце, которое так нещадно палило, что ее глаза сразу сощурились до узких щелочек.

Внезапно Гао Ма стало до слез жалко девушку.

– Сколько сейчас времени, братец Гао Ма? – поинтересовалась она.

Гао Ма взглянул на часы.

– 12:15. – И тут же добавил: – У меня часы немного спешат.

Цзиньцзюй стояла в профиль, разглядывала участок пшеничного поля, неслышно выдохнула.

– Все-таки хорошо тебе, братец Гао Ма, одному вольно живется, закончил дела – и гуляй в свое удовольствие. – Она вздохнула снова, развернулась, подняла серп.

– Не могу я с тобой болтать.

И, согнувшись, продолжила работу.

Гао Ма постоял рядом, тоже вздохнул, наконец, сказал:

– Давай-ка помогу тебе!

Цзиньцзюй тут же выпрямилась.

– Не надо, не надо, не хочу вас утруждать.

По ее лицу пробежала ярко-красная полоса.

Не сводя взгляда с Цзиньцзюй, Гао Ма произнес:

– Так я же тут все равно без дела торчу. Как не прийти на помощь соседке из-за стенки?

Цзиньцзюй потупилась и пробубнила:

– Тогда благодарю вас за хлопоты…

Гао Ма вытащил из кармана магнитофон, выключил его, снял с шеи наушники и вместе с магнитофоном положил на землю.

– Что у вас эта штучка напевает? – спросила Цзиньцзюй.

– Музыка играет, – ответил Гао Ма, подтягивая ремень.

– Хорошая?

– Неплохая, только батарейка скоро сядет, потом новую вставлю, дам тебе послушать.

– Я не смею, только вам переломаю все, а возвращать мне нечем, – со смешком отозвалась Цзиньцзюй.

– Да штука некапризная, здесь все просто, – отмахнулся Гао Ма, – ломай сколько хочешь – я с тебя ничего не спрошу.

Пока болтали, оба нагнулись и заскрипели серпами. Цзиньцзюй шла впереди, Гао Ма – сзади. Цзиньцзюй срезала два ряда, Гао Ма срезал три ряда. Цзиньцзюй снопы вьет, Гао Ма их подбирает.

– Твоему бате-то не семь-восемь десятков, мог бы и подсобить тебе! – недовольно бросил Гао Ма.

Серп в руке Цзиньцзюй на мгновение замер.

– У нас дома гости…

Гао Ма услышал в ее словах привкус беспокойства и грусти и ничего больше не спрашивал, а еще ловчее принялся жать пшеницу. Пшеничные колосья, которые Цзиньцзюй зажимала между ляжками, то и дело хлестали его по плечам и лицу. Гао Ма скомандовал:

– Шустри давай, я жну три ряда, ты два, а еще дорогу загораживаешь.

Цзиньцзюй ответила:

– Братец Гао Ма, я уже совсем без сил, – простонала она это чуть не плача.

Гао Ма отозвался:

– Оно и понятно, негоже такую работу женщине доверять.

– Всякая беда может на человека свалиться, – ответила Цзиньцзюй.

– Если я обзаведусь женушкой, то будет она дома стряпать еду, шить одежду, кормить курочек и уточек, никакой тяжелой работой на земле не дам я ей пятнать руки.

Цзиньцзюй глянула на Гао Ма, тяжело переводя дыхание.

– Счастливая это будет женщина.

– Цзиньцзюй, скажи мне: какого мнения деревенские обо мне?

– Ничего я не слышала.

– Ты не бойся, я любое словцо выдержу.

– Говорят… Ты только не злись… Говорят, что ты в армии что-то натворил…

– Так и есть, натворил.

– Говорят, что ты с женой командира полка… И командир вас застукал…

Гао Ма горько усмехнулся.

– Не с женой командира, а с ее сестрой, да и не любил я ее, а ненавидел, ненавидел их всех.

– А вы, наверное, человек, видавший виды, – вздохнула Цзиньцзюй.

– Хрень собачья, а не жизнь! – громко выругался Гао Ма. Положил серп, стянул колосья, выпрямился, лягнул вязанку и снова выбранился: – Да даже собачья жизнь была бы получше. Ни хрена не стоит такая жизнь!

Задумался Гао Ма, и в тот же момент явился старший брат Цзиньцзюй, мужчина старше сорока с уже поседевшими волосами, морщинистым лицом и сухой, укороченной левой ногой, из-за которой он при ходьбе изрядно хромал.

Рыкнул старший брат:

– Цзиньцзюй, ты что, сдохнуть в поле хочешь, чего домой не идешь на обед?!

Поднял старший брат руку, прикрывая глаза от солнца, поглядел в их сторону, и Гао Ма тихо проговорил:

– Что же твой брат так груб с тобой?

Цзиньцзюй закусила губу, и по щекам катились две крупные слезы…

«Я увидел, как ты заплакала, и мое сердце больше не знает покоя, Цзиньцзюй, я люблю тебя, я хочу взять тебя в жены… Год уже миновал, Цзиньцзюй, и всякий раз, когда я хочу с тобой заговорить, ты меня избегаешь… Я хочу спасти тебя из огненной пучины. Чжан Коу, спой еще с десяток строф – и я ее за руку схвачу… Пусть даже она завопит, пускай ее матушка встанет, повернется ко мне и обругает, даст затрещину мне. Она не завопит, она совершенно точно не завопит, она недовольна жалким браком, именно в тот самый день, когда пришел наорать на нее брат, именно в тот самый день, когда я помог ей собирать пшеницу, ее родители заключили договор с дедом Лю Шэнли и родителями Цао Вэня[24] и связали трех парней с тремя девками одной цепью, будто те саранча на веревочке. Проклятый брак по обмену! Она же не чурается меня, она тянется ко мне, всякий раз, когда я с ней наедине, она всегда опускала голову и уклонялась от меня, но в зазоре между этими уклонами я вижу проблески слез у нее на глазах. Сердце-печенка-легкие-желудок-кишечник – все у меня внутри ноет… Командир, а командир! Отдавай скорее приказ – отправляй войско с горы Яркого блеска – спаси жизнь нашей сестрице Цзян – о плафон желтого походного фонаря расшиблись насмерть тучи зеленых букашек, сестрицу Цзян арестовали, все не на шутку встревожены тем, что будет с ней. Товарищи, надо оставаться хладнокровными – сердце у меня болит еще сильнее ваших за то, что сестрицу Цзян взяли, – старуха хлопнула по пистолетам, седые волосы плывут по ветру, слезы несутся из глаз[25], вещает Чжан Коу. Он поет: мужья наши сидят по лагерям – осталось поднимать революцию бедным вдовам и сиротам – Чжан Коу, спой-ка ты еще две строфы, еще две строфы, и я схвачу ее за руку, я чувствую ее жар, я учуял кислинку пота у нее в подмышках. Революция не авантюра – надо действовать наверняка, обдумывать каждый шаг, закреплять каждую позицию».

Вмиг в голове у Гао Ма загудело, перед глазами вертящимся разноцветным облаком разлился свет фонаря. Он внезапно потянул руку, у руки точно собственные глаза появились, а ее рука, возможно, давно уже поджидала его руку. Он крепко ухватил ее руку, а глаза его уже ничего не видели, по телу пробежал озноб, на сердце все посерело и побелело.

Вечером следующего дня Гао Ма стоял за скирдом, сбоку от гумна перед домом Цзиньцзюй, и напряженно ждал. Небо все так же наполняли звезды, на верхушке высоченного дерева повис изящной бровью молодой месяц, испуская еще более тщедушное серебристое сияние, чем окружающие светила. Тот самый жеребенок цвета красного финика цокал копытами по краю гумна – цокал туда, цокал обратно. Южнее гумна – широкий ров, на пологих его склонах группами посажены кустарники аморфы. Жеребенок изредка сбегал на дно канавы и тотчас же выпрыгивал через кусты обратно – те шелестели в ответ. В доме Цзиньцзюй горели огни, отец Цзиньцзюй – четвертый дядюшка Фан – о чем-то громко разглагольствовал во дворе, четвертая тетушка вторила без умолку. Гао Ма навострил уши и слушал, но не мог разобрать, о чем они говорили. По соседству с домом Цзиньцзюй располагался дом Гао Чжилэна[26], там сотни попугаев орали до исступления. У Гао Чжилэна двор освещался газовым светом, свет ламп, белый и чистый, поднимался очень высоко. Семья Гао Чжилэна разбогатела на разведении попугаев, на всю деревню только его семья не зарабатывала на жизнь выращиванием побегов чеснока.

Попугаи отвратительно кричали. Прошла, махая хвостиком, финиковая лошадка, ее глазки блестели в ночной мгле. Жеребенок мордой зачерпнул себе из скирда пшеничной соломы и принялся нехотя перемалывать ее. Гао Ма ощутил немного затхлый сладковатый привкус соломы. Он сдвинул половину стога, разглядывая ворота дома Цзиньцзюй. Ворота стояли плотно закрытыми, смутно-желтый свет фонарей пробивался между щелей. Он поднял запястье и посмотрел на часы, но те не светились в ночи, а потому ничего не было видно. Он предположил, что уже около девяти часов, зазвенели настенные часы дома у Гао Чжилэна, Гао Ма, пытаясь не обращать внимания на гомон попугаев, начал считать: и правда девять часов. Затем он вспомнил о фильме «Красное и черное», который им показывали в армии, сцене, когда бедный Жюльен Сорель отсчитывал удары церковного колокола, чтобы взять за руку жену мэра[27].

Накануне вечером он крепко схватил ее за руку, а она крепко схватила его за руку, и держались они друг за друга вплоть до глубокой ночи, а когда Чжан Коу закончил петь, нехотя разняли руки. В сутолоке, когда все расходились, Гао Ма шепнул:

– Завтра вечером буду ждать за скирдом, есть разговор.

Произнося это, он не смотрел ей в лицо и не знал, услышала она или нет. Днем с тревогой на сердце мотыжил он землю, многократно перекапывая всходы и не обращая внимания на сорняки. Вернулся к себе, когда минула половина послеполуденного времени. Отыскал ножницы и подстриг себе бороду, выдавил два угря у крыльев носа, заодно ножницами соскоблил табачную копоть с зубов, затем куском мыла прошелся по голове, шее, а после ужина отыскал много дней остававшиеся без употребления пасту и щетку и еще разок прошелся по зубам.

Ор попугаев путал его мысли, Гао Ма уже несколько раз подходил к воротам дома Цзиньцзюй и безмолвно покидал их.

Лязгнули ворота дома Цзиньцзюй, сердце Гао Ма забилось бешеным барабаном, машинально запустил он руку по локоть в солому. Радостно пролетел рядом жеребенок цвета красного финика, ударилась, испугав Гао Ма, поднятая копытами глина о скирд.

– Куда ты собралась? Ночь на дворе! – донесся до Гао Ма окрик четвертой тетушки.

– Только стемнело, какая ночь? – Это был голос Цзиньцзюй. Услышав его, Гао Ма вдруг ощутил, как заерзало у него в печенке чувство вины.

– И где тебя потом искать? – снова крикнула четвертая тетушка.

– Я схожу на реку, проветрюсь! – ответила Цзиньцзюй, не выказывая ни капли слабины.

– Скорее возвращайся, – отозвалась четвертая тетушка.

– Ну не убегу же я!

«Цзиньцзюй, ах, Цзиньцзюй… – Это тихо стонет Гао Ма с распалившимися глазами. – Места я себе не нахожу с того момента, как наши руки встретились накануне, Цзиньцзюй, как же тебя ущемляют».

Сильно лязгнули ворота. Гао Ма вжался в скирд, высматривая смутную фигурку Цзиньцзюй. Предвкушал ее появление. А она пошла по улочке на север[28], в сторону низенькой песчаной насыпи. Он расстроился, бросился было бежать за ней, но передумал: вдруг Цзиньцзюй просто мать дурит.

Цзиньцзюй… Цзиньцзюй… Он опустил голову к стогу, к глазам подступила влага. Громко цокая, жеребенок все бегал позади Гао Ма, а попугаи все орали. На отдаленном поле к югу, в окруженном иссиня-черным вонючим камышом водоеме стенала тигровая лягушка, издавала она томный и глухой звук, не особенно приятно отдававшийся в ушах.

Он внезапно вспомнил поздний вечер три года назад, когда улизнул из казармы на свидание со свояченицей полкового – девушкой с маленьким носиком, веснушчатым лицом. Она тогда бросилась ему на грудь, кокетливо посмеиваясь. Он обнял ее, учуял запах ее подмышек. Он не любил ее, но не отпускал. В душе он клял себя на чем свет стоит: подленький человечишка, разыгрываешь к ней расположение, чтобы к зятю подлизаться. Судьба его потом подсидела, вот вам и воздаяние за содеянное.

«Однако к Цзиньцзюй я питаю всамделишную любовь, если бы она меня на смерть повела – я бы ничуточки не колебался. Цзиньцзюй, ах Цзиньцзюй…»

Мимо опять промчался веселый жеребенок цвета красного финика. Вдоль края гумна, укрываясь от света звезд и прижимаясь к стене, шла Цзиньцзюй. Встрепенулось сердце Гао Ма, налетел на него трескучий мороз, застучали зубы, сколько он ни пытался их сжимать.

Зашла Цзиньцзюй за скирд, встала в двух шагах от Гао Ма и сказала:

– Братец Гао Ма… По какому такому делу ты меня просил… – Ее голос тоже дрожал.

– Цзиньцзюй… – Гао Ма ощутил, как окоченели губы, едва срывались с них слова. Он слышал, как хаотично билось его сердце, слышал, насколько напряженно, как и голос женщины перед ним, звучал его голос.

Гао Ма делано кашлянул.

Цзиньцзюй напугал его кашель, она даже отступила на несколько шагов и умоляюще проговорила:

– Ты… Не шуми…

Жеребенок шаловливо потерся брюхом о скирд, губами вытащил из стога солому, похрустел, а затем отправил пережеванные ошметки им в лица.

– Здесь не место, пойдем в овраг, – сказал Гао Ма.

– Я не пойду, хочешь говорить – говори сейчас…

– Здесь не место.

Не отступая от края гумна, Гао Ма направился на юг. Дойдя до оврага, он встал, увидел, что Цзиньцзюй осталась стоять за скирдом. Только он хотел вернуться за ней, как она сама осторожно пошла к оврагу, тогда он вытянул руку и, раздвигая аморфы, спустился вниз, повернул голову и остановился, дожидаясь Цзиньцзюй. Когда она подошла к пологому склону оврага, Гао Ма сделал шаг вперед и помог ей спуститься. Цзиньцзюй попыталась выхватить у него руку, но Гао Ма держал крепко, не отпускал. Вторую руку Гао Ма положил ей на тыльную сторону ладони. Осталась ее рука зажатой меж ладоней Гао Ма, давая ему гладить себя.

– Цзиньцзюй, я люблю тебя… – проговорил Гао Ма. – Выходи за меня!

Цзиньцзюй тихо ответила:

– Братец Гао Ма, неужто ты не знаешь, что меня выменяли на жену для брата!

– Знаю я, знаю, что против твоей воли.

Цзиньцзюй свободной рукой через силу вырвала зажатую ладонь.

– По моей это воле.

– Против твоей воли, Лю Шэнли уже сорок пять лет, с бронхами у него непорядок – хрипит, даже воду таскать не может, ты вправду хочешь замуж за хрыча, по которому могила давно плачет?

Цзиньцзюй всхлипнула – вышло очень звучно – и тут же понурилась. Сквозь плач она сказала:

– Я не могу… Моему брату уже за сорок… Он же хромой… Цао Вэньлин же всего семнадцать, она краше меня…

– Брат – это брат, а ты – это ты, с какой стати ты должна себя в гроб загонять ради него! – взревел Гао Ма.

– Братец Гао Ма… Такая у меня доля… Ты еще найдешь себе порядочную… А я… если только в следующей жизни… – Цзиньцзюй прикрыла лицо и рванулась к зарослям аморфы. Гао Ма ухватил Цзиньцзюй за руку, притянул к себе, и тело Цзиньцзюй отпрянуло назад, падая в объятия Гао Ма.

Гао Ма крепко сжимал ее, ощущая пламя, которым ее податливый живот обжигал его. Его рот отправился на поиски ее губ, ее руки взметнулись к лицу, плотно прикрывая губы. Тогда Гао Ма припал к уху Цзиньцзюй, засосал ее мочку, ее пышные волосы рассыпались по его лицу, пропал ощущавшийся им всем телом холодок, в закромах души разгорелся огненный шар. Цзиньцзюй корчилась, словно ее охватил нестерпимый зуд. И вдруг ее руки ослабли, опустились на шею к Гао Ма, и Цзиньцзюй всхлипнула:

– Братец Гао Ма… Оставь мое ухо, мне это неприятно…

Губы Гао Ма переместились к ее губам, изо всей мочи вобрали в себя ее язык, она застонала, полились горючие слезы, окропляя их лица. Из ее горла поднялось тепло – он уловил запах чеснока и трав. Его руки грубо скользили по ее телу.

– Братец Гао Ма… Полегче… Больно очень…

Сели они на пологий склон оврага, обнимались, ласкались, разглядывали сквозь промежутки между беспорядочной листвы аморфы выпавшие на темно-синий небосвод золотистые звезды. Завитушка молодого месяца пошла на спад. Рукотворный спутник перемещался вдоль Млечного Пути, и воздух неожиданно заполонил диковинный запах аморфы.

– За что ты меня любишь? – спросила Цзиньцзюй, задрав лицо кверху.

– Да за все сразу, – ответил Гао Ма.

Постепенно остыл ночной пыл, они успокоились и тихо разговаривали.

– Я – человек принципиальный, – с дрожью проговорила Цзиньцзюй. – То, что мы сейчас вместе, – разве это не преступление?

– Нет. Ничего такого мы не сделали. Мы любили друг друга.

– Я помолвлена.

– Супругами люди становятся по закону только после регистрации брака.

– Значит, у нас все еще может сложиться?

– Может. Возвращайся домой, скажи отцу, что не согласна, не пойдешь на брак по обмену.

– Нет-нет, – забормотала Цзиньцзюй, – отец и мать убьют меня… Много сил они потратили на то, чтобы меня выкормить…

– Значит, ты хочешь за полустарикашку с больными бронхами?

– Я боюсь. – Цзиньцзюй снова заплакала. – Мама говорит, что если я не соглашусь, то она проглотит яд…

– Это она тебя пугает!

– Не тебе судить о нраве моей матушки.

– Да пугает она тебя!

– Братец Гао Ма, вот была бы у тебя была младшая сестра, тогда бы посулили ее моему брату и разменяли меня тебе в жены.

Гао Ма вздохнул, погладил ее по холодному плечу, в носу у него стало кисло.

– Братец Гао Ма, а что, если мы тайком будем встречаться, дождемся, когда он помрет, и тогда я выйду за тебя?

– Нет! – сказал Гао Ма, снова целуя ее и чувствуя, как снова разгорается у нее в животе огонь.

У них над головами вытянулась пушистая морда, обдувая им загривки тяжелым дыханием и травянистой отрыжкой.

Они перепугались до полусмерти, напрягли взгляды и поняли, что это хулиганила с ними все та же лошадка цвета красного финика.

Потом уже Цзиньцзюй показала Гао Ма определивший ее судьбу брачный договор. Сидели они дома у Гао Ма, дело было к полудню – одному из полудней через месяц после их тайного свидания в зарослях аморфы – с той ночи он и она практически каждый вечер втайне встречались, сначала в овраге, потом в поле, прятались они на цветущей ниве, глядели, как в облачных высях сменяли друг друга полная луна и убывающая луна, наливались серебристо-розовым цветом посевы, стрекотали насекомые, капля за каплей скатывалась с хлебов роса, увлажняя иссушенную землю. Она плакала – он смеялся, он плакал – она смеялась, истощило пламя любви обоих, однако в глазах все равно искрился уголек, от которого в человеке разгорается пожар. Цзиньцзюй устраивали выговоры, до Гао Ма докатились через вторые уста слова четвертого дядюшки Фана: «Скажи Гао Ма, что между нашей семьей и ним в последние дни никакой неприязни не было, в прошлые дни никакой вражды не имелось, пускай уж прекратит гадости, только дела расстроит!» Цзиньцзюй быстрым ветерком шмыгнула в дверь, притаилась и поглядывала оттуда, точно ее кто-то преследовал.

Гао Ма пошел к ней, помог сесть на край кана. Она дрожащим голосом спросила:

– Никто к нам не зайдет?

– Никто. – Гао Ма налил и подал ей черную пиалу с кипяченой водой. Цзиньцзюй приняла ее, приложилась к пиале, отставила на стол.

– Никого здесь не будет, ты не бойся – а даже если будет, то мы же не прячемся, у нас все честно и открыто.

– Принесла. – Цзиньцзюй нащупала в кармане сложенный красный лист бумаги, кинула его на стол. Согнулась, рухнула на кан, спрятала лицо в изгибе локтя и громко расплакалась.

Гао Ма мягко похлопал ее по спине, попытался утешить, что оказалось невозможно, и наконец взял лист со стола, развернул его, проглядел написанное черным по красному:

Имена трех подписантов еще скрепляли отпечатки больших пальцев цвета вороньего крыла.

Сложив брачный договор, Гао Ма спрятал бумагу в карман. Затем он открыл ящик, полистал брошюрку и сказал:

– Цзиньцзюй, не плачь, я тебе сейчас почитаю из Закона «О браке». В статье третьей записано: «Запрещены браки по сговору, браки в форме купли-продажи и иные действия, посягающие на свободу вступления в брак». А вот статья четвертая: «Брак предполагает полное взаимное согласие мужчины и женщины, не допускаются какое-либо принуждение с обеих сторон, а равно вмешательство третьих сторон». Это общегосударственный закон, в нем силы поболее будет, чем в этой дрянной бумажке, не о чем тебе печалиться[32].

Цзиньцзюй села, потянулась за подолом рубахи, чтобы протереть глаза.

– Я не осмелюсь перечить отцу и матери…

– А что здесь трудного? Так и скажи: «Папка, мамка, не мил мне Лю Шэнли, не хочу за него замуж».

– Тебе легко говорить! Считаешь, что справишься, – сам иди и скажи, посмотрим, что будет!

– Думаешь, не смогу? – гневно заявил Гао Ма. – Этим же вечером приду к вам и все им выскажу, твой папаша и братцы пальцем меня не тронут!

Вечер выдался облачный, безветренный и душный. Гао Ма, кое-как проглотив остатки вчерашнего риса, пришел, встал на песчаной насыпи за домом, на душе вдруг стало пусто. Солнце заходило алеющей половинкой арбуза, сплошным красным слоем окрасились обрывки облаков у горизонта, макушки софор и ив, даже легкого ветерка не было, и дым из кухонных труб возносился вверх столбами, они рассеивались у самого поднебесья, сливаясь в единую глыбу. Он засомневался: идти домой к Цзиньцзюй или нет? Если идти, то с чего начать разговор? У него перед глазами проплыли злобные черные морды братьев Фан и заплаканное лицо Цзиньцзюй. Он сошел с песчаной насыпи, пошел на юг по улочке. В обычные дни такая длинная улочка мгновенно стала короткой – в несколько шагов одолел он ее, лелеял надежду, что улочка хоть чуть-чуть удлинится, хоть чуть-чуть вытянется.

Встал Гао Ма в воротах дома Цзиньцзюй, в душе еще сильнее пустота, несколько раз поднимал он руку и опускал несколько раз. В сумерках бешено орали попугаи Гао Чжилэна, точно подначивая его. Бегал по гумну все тот же жеребенок цвета красного финика, на шею ему повесили новенький колокольчик, «дзинь-дзинь-дон», тренькал он по округе, вдали заржала старая лошадь, и красный жеребенок стрелой полетел прочь, оставляя позади себя вереницу перезвонов.

Гао Ма сжал челюсти и, чувствуя, как закружилась голова, постучал в ворота семейства Фан.

Открыл ему Фан Исян[33], второй брат Цзиньцзюй, паренек нескладный и неуклюжий. Он злобно глянул на Гао Ма.

– Это ты? Зачем пришел?

Гао Ма улыбнулся.

– Да так, в гости зашел.

Обойдя Фан Исяна, он прошел во двор. Семейство Фан как раз собралось на ужин за столом во дворе, лампу не выставили, вокруг стола висела непроглядная темень, не разглядеть было, чем уставлен стол. Гао Ма вышел вперед и, сохраняя на сердце робость, поинтересовался:

– Четвертый дядюшка, четвертая тетушка, вы уже поужинали?

Четвертый дядюшка громко фыркнул, а четвертая тетушка не холодно, но и не тепло отозвалась:

– Только сели. Сам уже поел?

Гао Ма ответил, что поел. Тут же четвертая тетушка грубо распорядилась, чтобы Цзиньцзюй зажгла свет.

Четвертый дядюшка с еще большей неприязнью процедил:

– К чему свет прожигать! Носов, что ли, нет, чтобы отыскать съестное?

Цзиньцзюй прошла в дом, зажгла и принесла светильник под колпаком, поставила его в центр стола.

Гао Ма увидел выложенную на столе корзинку из ивовых прутьев, в корзинке лежала стопка лепешек, радом стояла миска с подливой. На столе беспорядочно навалена кучка побегов чеснока.

– Может, съешь чего-нибудь? – предложила четвертая тетушка.

– Наелся уже, – ответил Гао Ма. Он обратил внимание, как оцепенело сидела, опустив голову и не притрагиваясь к съестному, Цзиньцзюй. Фан Ицзюнь и Фан Исян, напротив, взяли по лепешке, смазали их подливой, положили сверху побеги, сложили трубочками, зажали в руках и принялись с хрустом и чавканьем жевать – только мускулы на лице ходуном ходят. Четвертый дядюшка Фан держал в зубах курительную трубку и, попыхивая ею, в оба глаза злобно косился на Гао Ма.

Четвертая тетушка же, глядя прямо на Цзиньцзюй, прикрикнула:

– А ты чего не ешь? Чего расселась? Рецепт пилюли бессмертия придумываешь, чтобы провидицей стать?

Цзиньцзюй ответила:

– Я не голодна.

– Все твои подлые задумки мне известны, и ничего у вас не выйдет, – заявил четвертый дядюшка.

Цзиньцзюй, посмотрев на Гао Ма, объявила:

– Я не хочу, я не пойду за Лю Шэнли.

– А тебя никто не спрашивал, полудурка! – прикрикнул четвертый дядюшка, стуча чашечкой трубки по столу.

– А за кого пойдешь? – спросила четвертая тетушка.

– За Гао Ма! – заявила Цзиньцзюй.

Тут Гао Ма поднялся и завел речь:

– Четвертый дядюшка, четвертая тетушка, в Законе «О браке» сказано…

Не успел он и начать, как услышал вопль четвертого дядюшки:

– Всыпьте от меня этому выродку! В дом пришел нас срамить!

Братья Фан побросали лепешки, выхватили табуретки из-под задниц, кинулись вперед и принялись без разбору и без зазрения совести лупить Гао Ма. Табуретки чавкали по плоти. Отбиваясь, Гао Ма крикнул:

– Не по закону бить человека! Не по закону!

– Какой здесь закон? Тебя убить мало, – отозвался Фан Ицзюнь.

Плача, Цзиньцзюй бросила:

– Гао Ма, беги скорее!

Гао Ма, отирая кровь со лба, проорал:

– Ну и бейте, доносить не буду, а чувства наши с Цзиньцзюй не растопчете.

Четвертая тетушка, перегнувшись через стол, ударила Цзиньцзюй скалкой по лбу.

– Бесстыжая, как ты матушку разгневала!

Четвертый дядюшка вопил во весь голос:

– Гао Ма, я отымел всех твоих предков! Забью ее до смерти, чтобы она тебе женой не стала.

Гао Ма стер кровь с брови и сказал:

– Четвертый дядюшка, меня бейте сколько хотите, я все снесу с радостью, но если вы на Цзиньцзюй руку поднимите, то я на вас заявлю куда надо.

Четвертый дядюшка взмахнул трубкой и стукнул ею по голове Цзиньцзюй. Та ойкнула и повалилась на землю.

– Иди куда хочешь со своими жалобами, Гао Ма! – заключил четвертый дядюшка.

Гао Ма хотел было броситься к Цзиньцзюй, помочь ей подняться, и тут Фан Исян повалил его табуреткой.

Когда Гао Ма пришел в себя, он обнаружил, что лежит на улице, посреди улочки. Что-то мохнатое застилало ему лицо, это была та самая лошадка цвета красного финика. Несколько звездочек жалостливо сияли между наслоений облаков. Все так же громко орали попугаи Гао Чжилэна. Гао Ма поднял руку и дотронулся до гладкой, как шелк или атлас, шеи жеребенка. Тот потерся мордой о тыльную сторону его руки, медный колокольчик на шее лошадки радостно зазвенел.

На следующий день после побоев Гао Ма отправился в волостное правительство, нашел местного помощника по гражданским вопросам Яна.

Захмелевший помощник восседал на изодранном диване и булькал чаем. Увидев вошедшего Гао Ма, он никак его не поприветствовал, а только вылупил на него отупело округленные глаза.

Гао Ма объявил:

– Помощник Ян, Фан Юньцюнь в нарушение брачного закона понуждает дочь выйти за Лю Шэнли, Цзиньцзюй повиноваться не хочет, так он ей за это трубкой лоб разбил.

Помощник по гражданским вопросам с трудом отставил чашку на квадратный столик подле дивана и холодно усмехнулся.

– Гао Ма, кем тебе Цзиньцзюй приходится?

Промычав некоторое время, Гао Ма наконец заявил:

– Невеста она мне.

– Насколько мне известно, Фан Цзиньцзюй – невеста Лю Шэнли, – заметил помощник Ян.

– Так это против ее воли, она того не хочет.

– Не тебе на это жаловаться! – парировал помощник по гражданским вопросам. – Пускай Фан Цзиньцзюй сама приходит – тогда я возьмусь за дело.

– Батя ее из дому не выпускает.

– Пшел вон отсюда. – Помощник по гражданским вопросам замахал руками, точно муху отгонял. – Нет у меня времени с тобой разговоры разговаривать.

Когда Гао Ма все-таки воспротивился, в кабинет молнией влетел сгорбленный мужчина средних лет с бледным лицом и синюшными губами, которые придавали ему вид человека, только начинающего оправляться после тяжелой болезни.

Гао Ма увернулся, увидел, как вошедший достал из черного портфеля и выложил на стол бутылку спиртного и банку рыбных консервов, спрашивая:

– Восьмой дядюшка, слышали, какая заварушка случилась у семьи Фан?

Помощник по гражданским вопросам не ответил на вопрос племянника, а подошел к Гао Ма, пальцем ткнул того в голову и, расплывшись в улыбке, поинтересовался:

– У тебя все с головой в порядке?

Рана Гао Ма тут же сжалась, заходясь болью, в голове все притупилось, в ушах все загудело, он сказал – он услышал, как по-бабски тонко и пронзительно прозвучал его голос:

– Упал я, голову разбил.

– Упал, потому что тебя били? – все так же улыбаясь, уточнил помощник по гражданским вопросам.

– Нет, – отозвался Гао Ма.

– Ну не щенки ли братья Фан! – Улыбка покинула лицо помощника, сменяясь гневным оскалом. Он огласил: – Если бы я был на их месте, то я бы отбил твои сучьи ноги, заставил тебя ползком домой возвращаться!

И помощник по гражданским вопросам что есть силы плюнул в Гао Ма. Гао Ма поднял руку и утерся, а помощник схватил его под руку, выпихнул за дверь и с громким стуком закрыл дверь. Размахивая руками, Гао Ма запрыгал по цементным ступеням, стараясь сохранить равновесие, – и все-таки не упал. Он оперся о стену, голова кружилась, небо и земля поменялись местами, только через какое-то время башка немного прошла. Гао Ма поднял взгляд на зеленую дверь, и в спутанных комком клейстера мыслях неспешно проступила трещина, он принялся эту щель расширять изо всей мочи, изо всей мочи… В ушах все жужжало, трещина сомкнулась, и все за пределами него будто лишилось тела при сохранении формы, теплая жидкость из-под черепа заскользила вниз, скользнула, собираясь в пазухах носа, скользнула, скользнула, он и силился ее удержать, да не смог, брызнула жидкость из носа, полилась в рот, наводняя его вялой сыростью, опустил Гао Ма голову, и закапала, падая на бледные цементные ступени, красная кровь.

Гао Ма в полузабытьи лежал на кане, не понимая, сколько прошло времени, он уже не помнил в точности, как он из двора волостного правительства вернулся к себе; единственное, что удерживалось в его памяти, – то, как беззвучно капали на белые цементные ступени капли алой крови из носа… Кровь алым бисером падала на белые ступени, разбивалась о них, разлетаясь брызгами… Кроваво-красный жемчуг вишенками опускался на ступени, разбивался о них, разлетаясь брызгами… Тот самый чахлый мужичок средних лет за той зеленой дверью что-то ворчливо бормотал, а голос его казался таким далеким. Поначалу Гао Ма даже с некоторым удовлетворением наблюдал за тем, как красиво разбивались о ступени кровавые шарики, разлетаясь брызгами. Кровавый жемчуг сложился в единую нить, пыл со всего тела собрался воедино, бурным потоком устремляясь прочь из носа, пока цементные ступени не обернулись лужей. Сквозь сыровато-сладкий вкус крови кончик его языка прикоснулся к окоченевшим губам, и голова вновь пошла трещиной, жеребенок цвета красного финика своими ясными, как горный хрусталь, глазками смотрел на него из буйно расцветшей желтым рассады подсолнухов во дворе волостного правительства. Гао Ма испугался, нетвердой походкой направился туда. Подсолнухи развернули свои соцветия, тоскливо вглядываясь в него. Теплая тоска. Такое яркое солнце. Взявшись за твердо стоявший разросшийся грубый стебель подсолнуха, Гао Ма почувствовал, как заколыхалась над ним тяжелая головка подсолнуха. Когда он опустил голову, чтобы рассмотреть подсолнух, солнечный свет острыми иглами впился ему в глаза. Он нарвал листьев с подсолнуха, смял их в два кома и заткнул ими ноздри. Горячая кровь скапливалась в пазухах, голову распирало, вялый соленый вкус разлился по всему рту, и он понял, что кровь потекла в глотку. Вот как связаны те семь отверстий, которыми мы воспринимаем мир[34].

Очень хотелось кулаками раздолбать зеленую дверцу, но у него не было сил. Уже потом Гао Ма догадался: более пятидесяти человек во дворе волостного правительства – чиновничьи, работающие по-черному, ответственные за водопользование, ответственные за дела женщин, ответственные за противозачаточные средства, ответственные за сбор налогов, ответственные за сообщение и связь, пьющие алкоголь, жрущие мясо, хлебающие чай, сосущие табак – более пятидесяти человек благодушно наблюдали за тем, как он, шатаясь из стороны в сторону и уподобившись травинке, уподобившись побитому псу, покидал двор волостного правительства. Он оперся о цементные столбы ворот, чтобы отдышаться, измазал окровавленной рукой деревянную вывеску с красными словами по белому фону. И, только когда он утирал кровь, стоявший стражем на воротах юноша в цветной рубашке ударил по спине. До него смутно донеслись бранные слова Цветной рубашки:

– Сволочь! Чего ты тут своей псиной кровью все пачкаешь? Гадина! Не место здесь псиной крови!

Гао Ма отступил на шаг, поглядел на вереницу слов поверх длинной деревянной дощечки, и в сердце разгорелось пламя гнева, он прекрасно понимал, что негоже было кровью изгваздать деревянную вывеску, но в душе все пуще полыхал огонь. Он набрал полный рот кровавой слюны и плюнул ею в Цветного. Тот был здоров телом и проворен в движениях, видимо, прошедший закалку в бою, – парень легонько отпрыгнул в сторону и увернулся от плевка.

Цветная рубашка стал надвигаться на него.

Гао Ма снова набрал полный рот слюны и нацелился уже в худое лицо Цветной рубашки.

Властный голос раздался из двора волостного правительства:

– Ли Те, что делаешь?

Он заметил, как покладисто опустил руки Цветная рубашка.

Слюну с кровью Гао Ма сплюнул на землю и, не обращая более внимания на Цветного, двинулся вперед. Ведшая в уездный центр асфальтовая дорога заливала все в его поле зрения голубым светом, блуждающими огоньками светились глаза старика, на обочине торговавшего арбузами.

Минуя канаву, Гао Ма поскользнулся и с поросшей вьюнами глубины рва стал разглядывать низенькие стенки канавы, ощущая, как в сердце рождается печаль от осознания того, что он не сможет человеком прямо вылезти оттуда, а придется псом на четвереньках выбираться.

Вот он псом и полез из канавы. Выползание на четвереньках выдалось длительным и тягостным, мучительно проседавшая черепушка точно хотела сползти с него и откатиться обратно на дно рва. Солома иглами колола ему руки, а спина его точно была утыкана бесчисленными ядовитыми жалами.

Выбравшись из канавы и выпрямившись, Гао Ма возмущенно повернул голову в поисках тех самых жал, но увидел вместо них, как Цветная рубашка, придерживая ведерко с водой, замачивает в нем тряпку и счищает алую кровь с деревянной дощечки. Торговавший на краю асфальтированной дороги арбузами старик повернулся к нему спиной. Гао Ма вспомнились сиявшие блуждающими огоньками глаза старика с арбузами и сквозь сумрак до него донесся пронзительный крик:

– Арбузы… Сладкие арбузики…

Это голосил престарелый торговец, да так, что на сердце больно становилось. В этот миг Гао Ма больше всего хотелось вернуться домой, лечь на кан и лежать недвижно, точно умер…

Хлопнула дверь, он хотел было сесть, но только голова была тяжелой, он не смог и пошевелиться, с трудом разлепил глаза и увидел перед каном жену соседа Юй Цюшуя[35], женщина с жалостью смотрела на него.

– Сынок, полегчало тебе? – услышал он ее вопрос.

Гао Ма попробовал было открыть рот, но кислая отрыжка забила ему глотку и нос, до него донеслись слова женщины:

– Гао Ма, ты три дня в беспамятстве, перепугал всех нас до смерти. С закрытыми глазами твердил ты: «Детишки, детишки, выводок детишек на стенке». А еще ты говорил: «Жеребенок! Жеребенок малый!» Братец Юй достал для тебя побег коричника, сделали тебе два укола. Помнишь что-то из этого?

Он напряг силы и все-таки сел. Женушка Юя[36] подтянула грязное одеяло и накрыла его. По ее лицу он понял, что ей все известно.

– Спасибо тебе и братцу, сестрица… – У Гао Ма полились слезы.

Женушка Юя сказала:

– Ох, братец, очнись, не дури, у вас с Цзиньцзюй наверняка ничего не вышло бы. Приди в себя, подожди несколько дней, я тут съезжу в деревню к старикам, потом помогу тебе найти девчушку не хуже Цзиньцзюй.

– Что с Цзиньцзюй? – тревожно спросил он.

– Говорят, что ее каждый день лупят. В семействе Фан переполох, вот и Цао с Лю тоже перепугались, несколько дней ходят увещевать их! Сам знаешь, насильно мил не будешь, так что не будет Цзиньцзюй в этой жизни счастья.

Гао Ма дернулся вперед, руками и ногами помогая себе соскочить с кана, женушка Юя придержала его.

– Ты что надумал?

– Пойду к Цзиньцзюй!

– Верную погибель найдешь! Там у них дома собрались люди и от Цао, и от Лю, они на тебя навалятся и прямо там же убьют.

– Я… Я их всех изничтожу! – пронзительно крикнул он, махая кулаками.

– Не глупи, братец! – строго проговорила женушка Юя. – Во всякое время такие мысли ни к месту, да и если ты их поубиваешь – тебя же потом и расстреляют.

Гао Ма без сил повалился на кан, разрыдался, потекли слезы по грязному лицу в ушные раковины.

– А ведь… А ведь я и так довольно отжил…

– Неужто? Под Небом не бывает безвыходных путей, вам с Цзиньцзюй надо научиться жить скрепя сердце, бесполезно чинить препятствия, даже если любишь кого-то, веревками вы себя друг к другу мужем и женой не привяжете, в конце концов, мы живем в новом обществе, всегда можно найти разумное решение.

– Сестрица, а не могла бы ты передать от меня весточку Цзиньцзюй…

– Пока запал не прошел, не надо. Сдержись, полечись, потерпи чуток.

Понурые, все в грязи, выбрались полицейские из софоровой рощи. Правой рукой каждый из них сжимал синий пистолет, левой обмахивался от жары круглой большой фуражкой. У Полицейского-заики нога уже почти не хромала, на зеленых брюках котелком прорезало большую дыру, лохмотья трепыхались, будто обрывки омертвелой кожи. Полицейские обошли дерево, дошли до Гао Яна. У обоих волосы были острижены мелким ежиком, у Полицейского-заики волосы отличались цветом вороного крыла, а башка напоминала округлый волейбольный мяч, у напарника волосы отличались бледно-желтой окраской, лоб сильно выдавался вперед, а затылок – сильно назад, придавая ему сходство с красным барабанчиком, что носят на поясе[37]. Гао Ян вытянул шею, увидел, как дочка Синхуа невидяще простукивает жердочкой софоры вокруг себя, рыщет наугад в софоровой рощице за домом Гао Ма, крутится, вертится, приговаривая сквозь слезы:

– Папа… папа… мой папочка…

Девочка походила на застрявшую в тине лошадку.

– М-мать т-твою за ногу, что т-ты наделал? – выдохнул Заика. – Из-за тебя он скрылся.

– Будь ты проворнее, надел бы ему наручники! – огрызнулся Полицейский с головой-барабаном. – Куда убежишь с кандалами на руках?

– Это в‐все из-за эт-того мужика! – Заика нахлобучил фуражку на голову, высвободил руку и, словно поглаживая, влепил по бритой голове Гао Яна звонкую затрещину.

– Папа… Папочка… Что же ты не отвечаешь…

Всхлипывая, девочка стучит палочкой по софоре, щупает рукой софору, а та бьет ее по головке. У дочки волосы острижены под горшок, как у мальчика… В глазах – непроглядная темень… От нехватки питания на желтушном личике проступают белые пятна, точно у прошедших термообработку побегов чеснока… Верхняя часть тела у девочки оголена, на ней одни ярко-красные трусики, резинка давно как подрастеряла упругость, и трусы свободно болтаются на худенькой попке… На ногах у дочки – красные пластиковые сандалии с порванным верхом…

– Папа… Папочка… Что же ты не отвечаешь…

Софоровая роща напоминает клубок темных туч, среди которых тем более ослепительно сверкают красненькие трусики девочки. Гао Яну давно уже хотелось заголосить, но глотку сомкнуло, он и звука издать не мог. Не плачу я, не плачу…

Полицейский-заика снова проехался пятерней по лысой голове Гао Яна, а Гао Ян совершенно ничего не почувствовал. Полицейские увидели, как бешено извивалось его тело, услышали, какая тяжелая одышка его одолела, учуяли, как по-особому, с душераздирающим надрывом пах полупрозрачный вязкий пот на его теле. Это аромат горький, как полынь. Задергались крылья носа у стражей порядка, принюхивались они к этому запаху, и лица их приняли отупелое выражение.

– Папа… Папочка… Что же ты не отвечаешь…

«Братик, сестричка, ручку поскорее дайте, песенку споем мы, танец станцуем, будем веселый хоровод водить…» – Синхуа со своей палочкой стояла на улице, потом подошла к железным воротам, придерживая одной рукой палочку, другой приоткрыла створку, вслушивалась, как детишки из начальной школы под руководством учительницы прыгали и пели. Школьный дворик заполняли цветущие хризантемы. Он потянул руку, взял ее под локоток и потащил домой. Девочка упиралась всем телом. Он раздраженно прикрикнул на нее да еще пинка ей дал отведать… Не издавая ни звука, он напряженно грыз кору софоры… «Папочка, мамочка, отпустите меня, как же легко и весело песенки петь, танцы танцевать, прыжки прыгать…» Кора софоры разодрала ему губы, кровь замазала дерево. А он сам никакой боли не чувствовал. Терпкий сок софоры вместе со слюной утекал ему в глотку. В горле распространилось изумительное чувство прохлады, глотка расслабилась, конвульсии пошли на спад, и он бережно, боясь утратить дар речи, позвал:

– Синхуа… Вот он папа… – Несколько слов – и лицо залили слезы.

– Ну и что нам делать? – спросил Полицейский-заика.

– Пошли отсюда, – проговорил Полицейский с головой-барабаном, – объявим в розыск, никуда не денется!

– А со старостой что?

– Уже слинял. Ловкач чертов.

– Папочка… Я сама не выберусь, подойди, выведи меня…

Синхуа наворачивала круг за кругом в софоровой роще, и пятно ярко-красного цвета доставляло Гао Яну такую боль, что хотелось голову себе размозжить. Он подумал, что совсем недавно дал пинка по этому ярко-красному пятну, по этой ярко-красной попке, хотя девочка ничего дурного не сделала. Дочка вылетела во двор, одна ее ручка куриной лапкой влипла в жиденькую темно-коричневую лужицу куриного помета. Синхуа поднялась, вся сжавшись, отступила в стык стены, съежилась в уголке. Ротик скривился, но зарыдать она не осмелилась. Теперь-то он вспомнил: в черных провалах глазниц сияли две крупные слезы. Он почувствовал жгучий стыд, стал бить со всей силы башкой о софору, приговаривая:

– Отпустите меня… Отпустите…

Полицейский с головой-барабаном схватил его голову, не давая ему больше биться о софору. Полицейский-заика зашел за софору, расстегнул наручники, проговорил:

– Гао… Гао Ян, т-ты б-б п-потише.

Только отделившись от дерева, Гао Ян что есть мочи стал барахтаться, пинаясь ногами, отбиваясь руками, кусаясь зубами, от его ногтей у Полицейского-заики на лице осталось три кровавые борозды. Вырвавшись из объятий Полицейского с головой-барабаном, Гао Ян хотел немедленно кинуться к той ярко-красной полоске, как перед глазами блеснуло золотом – и тут же закружились зеленые огоньки, он смутно разглядел, что Полицейский-заика ткнул ему в грудь какой-то штуковиной, изрыгающей зеленый огонь. Тело Гао Яна точно пронзили десятки тысяч игл. Он простонал, закачался и сел на землю.

Когда Гао Ян очухался, наручники снова искрились у него на запястьях. Кольца впивались ему в кожу, будто упираясь по самые косточки. Голова казалось неподъемной, ничего не получалось вспомнить. Полицейский-заика помахал у него перед глазами той штучкой и строго сказал:

– Шагай ровно, не бузи!

Гао Ян смиренно проследовал за Барабанной головой вверх по песчаной насыпи до ивовой рощи, они миновали деревья, с трудом прошли по руслу реки. Мелкий песок норовил поглотить ноги по лодыжки, обжигая и стопы, и рану на них. Прихрамывая, Гао Ян шел перед Заикой. В руках тот держал безжалостный инструмент принуждения. В ивовой роще у Гао Яна от плача и зова Синхуа закружилась голова, и Полицейский-заика тут же ткнул его в спину оружием, от неожиданности в лоб ударила прохлада, и Гао Ян вжал шею, чувствуя, точно все тело покрылось гусиной кожей. Он ждал еще удара, но в спину получил только резкий окрик:

– Вперед!

Мало-помалу ушли на дальний план плач и зов дочки, и все помыслы Гао Яна сконцентрировались на представлении формы предмета в руках Заики. Наконец он решил: это, вероятно, была электродубинка, о которых он был наслышан, кнопка определенно была у Заики под большим пальцем, нажмет – и вырвется ток.

Чем больше Гао Ян об этом думал, тем сильнее чувствовал холод в спине, будто даже костный мозг в позвоночнике дрожал.

Прошли через еще одну ивовую рощу. Миновали еще одну песчаную насыпь. Метров пятьдесят по открытой равнине, потом по асфальтовой дороге. Полицейские ввели Гао Яна во двор волостного правительства. Выбежал навстречу с неизменными «совсем из сил выбились, благодарим за труд» Чжу Хуцзы[38] из волостного отделения общественной безопасности.

При виде знакомого лица у Гао Яна в душе блеснула надежда. Он спросил:

– Почтенный Чжу, куда вы меня собираетесь вести?

– В место, где кормят не по талонам, – шутливо ответил Чжу.

– Замолвите за меня словечко, пусть отпустят, у меня жена отлеживается после родов[39].

– А закону все равно, у кого и когда жена родила!

Гао Ян удрученно свесил голову.

– Малой Го и почтенный Чжэн возвращались? – спросил Барабанная голова.

– Малой Го – да, почтенный Чжэн – еще нет, – сообщил Чжу.

– Куда преступника сажаем?

– Давайте в кабинет.

Почтенный Чжу пошел впереди, полицейские повели Гао Яна за ним вслед.

Гао Яна впихнули в канцелярию отделения, он тут же увидел сидящего в углу и извивающегося под наручниками молодого человека с продолговатым лошадиным лицом. Парню точно выдалось немало горечи испить, Гао Ян заметил, что левый глаз у него схлопнулся до тоненькой щелочки, вокруг которой все было синюшным, красным, черным и белым. Зато щелочка демонстрировала решительный ледяной взгляд, а вот широко распахнутый правый глаз выдавал только жалостливое отчаяние. Двое молодых полицейских приятной наружности сидели и курили на скамье.

Гао Яна бросили в угол, рядом с Лошадиной Мордой, товарищи по несчастью приценились друг к другу, Лошадиная Морда сжал рот и многозначительно покачал головой. Гао Яну показалось, что молодой человек хорошо знаком ему, он попытался вспомнить, где его видел, но ничего в голову не приходило. И потому Гао Ян горестно заключил: поломали, поломали мне головушку током!

Он послушал, о чем говорила четверка полицейских: парень тот шустрый, пришлось его с ног сбить и потом уже вразумлять, диво дивное, его бы изолировать – а Гао Ма прыгнул через стену и бежал – какие же вы тупицы – в розыск объявлять надо – у почтенного Чжэна и Сун Аньни[40] все гораздо проще, что же они еще не вернулись – у той госпожи же два сына – а вот и почтенный Чжэн и Сун Аньни.

Он услышал женский плач – протяжный и удивительно мелодичный. Его, похоже, услышали все собравшиеся в комнате. Молодой полицейский по фамилии Го бросил окурок на землю, раздавил ногой и презрительно бросил:

– Всегда так с бабами, только и знают, что нюни распускать, достали! – Подбородком указывая на Лошадиную Морду, он добавил: – Поглядите-ка на этого удальца, ему хоть нож в шею суй – ни одной слезинки не проронит.

Лошадиная Морда вдруг громко заявил, оказавшись тоже заикой:

– А кому пла-пла-плакаться, вам, что ли?

Полицейские остолбенели, но тут же расхохотались, а Барабанная голова обратился к напарнику:

– Почтенный Кун-Кун, не братца ли твоего случаем словили?

Заика возмутился:

– Не ма-ма-матушку твою уж точно, бара-барабанщик ты хренов!

То, как заикался Лошадиная Морда, вдруг пробудило воспоминания Гао Яна, в голову тут же влетело позабытое: Лошадиная Морда – тот самый «раздолбай», который телефонный аппарат размозжил на столе у начальника уезда.

Два полицейских – мужчина и женщина – впихнули в канцелярию старуху с распущенными волосами. Старуха тотчас же попой плюхнулась вниз, обеими руками забила по полу и, не переставая плакать, заголосила:

– Небеса… Боженьки… Я этого не переживу, боженьки… Муженек, что же ты бросил меня одну-одинешеньку, а сам ушел, растолкай небожителей, пусть на Небо меня заберут…

Полицейской было лет двадцать от роду, она отличалась короткими волосами, большими глазами, длинными ресницами, очень красивая была девушка, и в тот момент ее овальное личико горело багряным огнем. Крикнула она:

– Хватит рыдать!

От звериного оскала полицейской Гао Ян изрядно струхнул, он никогда не думал, что женщины могут вести себя так сурово. На ногах у девушки были красно-коричневые кожаные ботинки с заостренными носками и высоченными каблуками, а талия была скреплена кожаным поясом, на котором висел пистолет.

Гао Ян и Лошадиная Морда с любопытством глядели на полицейскую. Она с заметным неодобрением покосилась на них. Гао Ян поспешил опустить голову. Когда он снова поднял ее, полицейская уже отгородила глаза солнцезащитными очками в оправе из черного кварца. Она ногой пнула старуху.

– Нюни еще распускать смеешь, ведьма, контрреволюционерка!

Старуха от удара всхлипнула:

– Ой-ей-ей… Злобная баба… Ты мне задницу раскроила…

Юнец-полицейский прыснул в руку и язвительно заявил:

– Малая Сун всем задницы дерет!

У полицейской зарделись уши, и она плюнула в сторону насмешника.

Старуха продолжала плакать, тут подключился почтенный Чжу:

– Тетушка Фан, не надо кричать, от добра добра не ищут, зачем так убиваться!

– Не прекратишь вопить – рот намертво зашью! – пригрозила девушка-полицейская.

Старуха подняла лицо и безумно взвизгнула:

– Ну и зашивай, шпагатница! Это ты по молодости такая злющая, погоди еще, вот родишь ребеночка – тоже без очка останешься!

Полицейские загоготали. Девушка-полицейская хотела снова врезать старухе, но ее остановил почтенный Чжэн.

А Гао Ян уже понял: рыдающая женщина – четвертая тетушка Фан.

Четвертая тетушка хотела утереть лицо от слез, но поднятую руку сдержали наручники, и от вида блестящих кандалов женщина снова разревелась.

Чжу заявил:

– Товарищи, мы потрудились на славу, пора и поесть!

Занимавшийся развозом еды и напитков из окрестной частной забегаловки парень, придерживая одной рукой коробки с пищей, а другой бутылки пива и ничем не удерживая ручки велосипеда, влетел в ворота отделения, одной ногой выжал тормоз и спрыгнул на землю вместе с угощением.

– Ну и техника! – восхитился почтенный Чжэн.

– Каждый день в разъездах – сноровка! – заметил почтенный Чжу.

Парень вошел с коробками и бутылками, почтенный Чжу встретил его недовольно:

– Чего припозднился?

Парень ответил:

– Вас, голодных, много, а у нас только от вашей волости пять столов, один стол в снабженческо-сбытовом кооперативе, один в банке, один в больнице, мне бы с волостными учреждениями справиться, а ведь еще есть и деревенские.

– Зато какой доход! – проговорил почтенный Чжу.

– Барыши – у хозяина, а у меня – одна беготня, хоть помирай, а зарабатывать надо. – Парень стал открывать коробки, и Гао Ян увидал, что они были полны курятины, уток, рыбы и прочих вкусностей, почувствовал бьющие в нос ароматы, голод пришлось перебивать сглатываниями слюны.

Чжу сказал:

– Приятель, прикрой все, сейчас лишних выставлю.

– Только поскорее, мне еще в Бэйцунь ехать, обед на дом секретарю партячейки Вану везти, уже несколько раз звонили, поторапливали! – ответил парень.

Чжэн скомандовал:

– Уведите преступников в свободное помещение и там закройте.

Чжу спросил:

– А у нас есть свободные помещения?

Заика сказал:

– В машине их закройте!

– А если убегут, кто отвечать будет?

Барабанная голова предложил:

– Вы их к дереву прикрепите, там к тому же тенек будет.

Молодой полицейский гаркнул:

– Встать!

Первым вскочил Гао Ян, за ним поднялся и Лошадиная Морда, а четвертая тетушка Фан так и плакала, сидя на полу.

– Не могу я, если помирать – лучше уж под крышей…

Почтенный Чжэн сказал:

– Госпожа Фан, если ты так и будешь над нами измываться, то я за себя не отвечаю, перестану с тобой церемониться!

Четвертая тетушка завопила:

– И что ты будешь делать, когда совсем срам потеряешь? Забьешь меня до смерти?

– Забивать тебя до смерти я не собираюсь, но, раз ты отказываешься слушаться приказов, мешаешь нам, не даешь нам исполнять служебные обязанности, – с холодным смешком ответил почтенный Чжэн, – я вправе применить к тебе меры пресечения. Ты же еще не опробовала электродубинки? А то тем двум паренькам она уже пришлась по вкусу.

Почтенный Чжэн снял с пояса высоковольтную дубинку и принялся играть ею.

– Считаю до трех, если на счет «три» не встанешь, то отведаешь дубинки. Раз…

– Давай! Давай! Скотина!

– Два…

– Да бей же!

– Три! – выкрикнул почтенный Чжэн и тут же сунул дубинку прямо в лицо четвертой тетушке, та взвизгнула, откатилась, оперлась на руки и быстренько встала.

Полицейские расхохотались.

Молодой полицейский по фамилии Го сунул дубинку в Лошадиную Морду.

– А этот малый от всего отрешен, он даже электроразряд не чувствует!

– Разве так бывает? – удивленно спросил почтенный Чжэн.

– Если не веришь – сам попробуй, – отозвался малой Го.

Почтенный Чжэн зажал кнопку на дубинке, с которой посыпались зеленоватые искры.

– Не верю! – И почтенный Чжэн приложил дубинку к шее Лошадиной Морды.

Лошадиная Морда откликнулся только презрительной улыбочкой и остался сидеть неподвижно.

– Вот тебе раз! – вскрикнул почтенный Чжэн. – Может, это дубинка не работает?

Малой Го вставил:

– А ты на себе попробуй!

– Не может быть! – Почтенный Чжэн прикоснулся дубинкой к запястью. И тут же завопил, откинул дубинку и лег на пол, придерживая голову.

Полицейские загоготали.

Малой Го заключил:

– Почтенный Чжэн, вот ты и испытал на шкуре всю действенность закона.

Заика взялся за Гао Яна, Лошадиную Морду повел Юный полицейский, почтенный Чжэн и девушка-полицейская подхватили четвертую тетушку Фан, прошли они все вместе шагов пятьдесят, вышли на просторную дорожку ровно посередине двора волостного правительства, эта дорожка вела на асфальтовую дорогу до уездного центра, на обочине дорожки возвышалась дюжина белых тополей с тонкими стволами.

Полицейские сняли с преступников наручники, завели им руки назад, резко сдвинули всю троицу, поставили людей спинами к тополям, руки заломили за стволы и снова надели наручники. Гао Ян слышал, как сетовала Небу на жестокую судьбу четвертая тетушка:

– Ай-ай… Боги… Руки мне не сломайте…

Заика подмигнул полицейской Сун Аньни.

– Н-никто не уйдет.

Сун Аньни разинула рот и зашлась долгим зевком.

Полицейские завалились в канцелярию и стали пиво распивать. А трое правонарушителей остались стоять подле деревьев, вскоре все трое мало-помалу согнулись и со все еще плотно прижатыми к стволам руками сели у корней.

Когда их приставили к деревьям, под кронами была еще хоть какая-то прохлада. Но постепенно тенек сдвинулся на восток, и солнце с запада принялось поджаривать всей троице кожу голов.

Временами у Гао Яна перед глазами все чернело, руки у него точно отнялись, оставив только обвалившееся на плечи ощущение зноя. Он слышал, как бойко выворачивало наизнанку Лошадиную Морду справа, и, хотя ему на собственную жизнь-то было уже все равно, он все-таки скосил голову и поглядел на товарища по несчастью.

Лошадиная Морда сидел со свешенной головой, шея его вытягивалась вперед, обе лопатки высоко задрались, ребра бешено поднимались и опускались. По земле разливалась вся наблеванная им вязкая масса, смесь красного, белого и зеленого, стайка красноголовых падальных мух прилетела от сортира и налетела на лакомство. Гао Ян поскорее отвел глаза, его собственные внутренности скрутило, и с тем же «уа» рот его открылся, испуская из себя желтоватую жижу. Гао Ян потом еще долго не осмеливался глядеть на Лошадиную Морду, но про себя думал: а ведь в той блевотине красное – помидор, белое – паровой пирожок, зеленое – побеги чеснока. Если человек имеет возможность потреблять в пищу такое, то жизнь, видимо, складывалась в его пользу. Еще Гао Ян думал, что при повороте головы он углядел на запястье у Лошадиной Морды крупные наручные часы, человек с такими часами на руке уж точно не из рядовых будет, минимум это деревенский учитель или кадровый работник. Как это такой человек смешался с ордой крестьян, допустил такие варварские злодеяния?

Четвертая тетушка слева поначалу громко рыдала, заставляя сердца рядом ныть, но вскоре плач обернулся стоном, а потом и стон прекратился. Умерла четвертая тетушка? Такой мыслью Гао Ян самого себя напугал до дрожи и торопливо повернулся. Не умерла четвертая тетушка, тяжело хрипела она, неловко вытягивая руки сзади. Если бы руки не удерживали ее тело, если бы кандалы не обхватывали ее руки, то она бы уже давно упала на землю. Один из башмаков четвертой тетушки лежал в сторонке, шпилем возносилась рядом черная нога, на нее уже забралась орава муравьев. Голова четвертой тетушки не касалась земли, зато ее спутанные, как волокна конопли, седые волосы свешивались до самой земли.

«Я не плачу! – Это повторял себе Гао Ян. – Я не плачу».

Он через силу встал, как можно плотнее вжался спиной в дерево, желая дать отдохнуть сложенным позади рукам. К ним вышла Сун Аньни, она скрыла черные как смоль волосы под фуражкой и все еще была в солнцезащитных очках, губы ее лоснились. Платочком с цветочками полицейская протерла рот, увидала блевотину Лошадиной Морды, тут же прикрылась тем же платочком и сдавленно поинтересовалась:

– У вас все в порядке?

Гао Яну говорить не хотелось. Не подала ни звука и четвертая тетушка. А вот Лошадиная Морда смачно выразился:

– Еб-еб-еб т-твою м-мать, все-все отлично!

Гао Ян встревожился, как бы Лошадиная Морда не схлопотал тумака, и повернулся к нему лицом. Полицейская бить Лошадиную Морду не стала, а пошла прочь, бросив все еще через платочек:

– Мальчишка, упрямствуй сколько хочешь, а мы все равно тебя отымеем!

Кряхтя, Гао Ян сказал:

– Братец… Ты бы поменьше болтал… Добрый молодец не срамит себя, когда дела плохи…

Лошадиная Морда ответил ему кривой улыбкой. Гао Ян заметил, что лицо у него белее оконной бумаги[41]. И все равно парень ухмылялся. Гао Ян в душе преисполнился большого уважения к Лошадиной Морде.

Полицейская вернулась с почтенными Чжу и Чжэном. Чжу принес с собой пустое ведро, Чжэн – три пустые бутылки из-под пива, полицейская – черпак для воды. Вся троица полицейских подошла к водопроводному крану. Чжу вывернул ручку, стал наливать в ведро воду. Поток влаги был стремительным и бурным, белее снега, мощным «бахом» отдавался он в железном ведре. Когда ведро наполнилось доверху, наружу полетели брызги. Чжу отвел ведро в сторону, но не закрыл кран, и водяной столб начал стучать о битые кирпичи и поломанную черепицу, разнося повсюду влажную свежесть. Гао Ян что есть мочи вбирал в себя прохладу воды, выл он, точно у него в брюхе завелся оборотень, говоривший от его лица:

– Воды… Начальники… Сделайте милость… Дайте водички…

Почтенный Чжэн поднес бутылку из-под пива к водяному столбу, и из горлышка тут же полилась пена. Чжэн наполнил все три бутылки, притащил их к пленным и сначала спросил у Гао Яна:

– Пить будешь?

Гао Ян усиленно закивал, демонстрируя всю силу жажды. Чуя аромат воды, видя жирное лицо Чжэна, он так расчувствовался, что хотелось только рыдать.

Почтенный Чжэн взял бутылку снизу и впихнул горлышко в рот Гао Яну.

Тот нетерпеливо вцепился в горлышко, одним духом высосал содержимое бутылки, в рот, а затем и в горло хлынула большая порция воды. Он так задыхался, что даже белки глаз вылупились. Почтенный Чжэн отвел бутылку, поддался вбок и ударил его по затылку.

У Гао Яна из носа и рта вырвались брызги.

– Куда ты спешишь? Медленнее пей! – распорядился почтенный Чжэн. – Хватит на тебя воды.

Гао Ян выдул подряд три бутылки воды и все равно ощущал жажду, внутри его горла точно огонь развели, но на лице почтенного Чжэна уже проявилось недовольство, так что Гао Ян больше не осмелился просить.

Поднялся и Лошадиная Морда, дожидаясь, когда почтенный Чжу ему поднесет выпить. Гао Ян с завистью наблюдал, как Лошадиная Морда осушил пять бутылок. И безрадостно подумал: на две больше, чем я.

У четвертой тетушки, видимо, случился обморок, полицейская ей окропила голову из черпака. На тело тетушке лилась чистая вода, а с тела текла уже мутная водица. На четвертой тетушке была перешитая из сетки от комаров рубаха с короткими рукавами, от продолжительной носки без смены прежде белая ткань давно уже подрастеряла цвет, но под нахлестами воды к ней частично вернулась белизна. Рубаха сзади прилипла к телу, обнажая костлявую спину и высоко поднятые лопатки четвертой тетушки. Волосы женщины пристали к голове, грязная вода падала с кончиков волос каплями, собиравшимися в сверкающую лужу.

Гао Ян принюхался к вони, исходившей от четвертой тетушки, и живот недобро заурчал. Гао Ян предположил, что тетушка уже испустила дух, и перепугался, но тут же увидел, как медленно задралась макушка ее головы. Голова с проседью точно прибавила в весе на полтонны, еле удерживаясь на худенькой шее. От промываний волосы тетушки заметно поредели. Гао Ян подумал: когда женщина лысеет, это бог знает во сколько раз хуже, чем когда мужчина лысеет. И он сразу же вспомнил собственную плешивую мамашу, отчего рот невольно скривился, готовясь к плачу.

У его облысевшей матушки тоже поначалу оставались свободно развевавшиеся по ветру седые волосы, в которых чувствовалось присутствие духа, а по прошествии половины «Великой культурной революции» от присутствия духа не осталось и половины, а прежде свободно развевавшиеся по ветру волосы дочиста оборвали деревенские бедняки и низшие середняки из деревни[42]. Поделом им было такое невезение, ведь отец его был землевладельцем, а мать – женой землевладельца, кому, как не ей, волосы обрывать?..[43] Цюлян из семейства Го, человек средних лет, увалень размером с Гао Ма, оборвал волосы матушке, да еще со всей силы нагнул ее под поток брани: сгибайся, седая гнида!.. Гао Ян тогда глядел на разворачивающуюся картину издалека, и вот она снова во всех красках всплыла у него в голове… Он услышал, как седовласая матушка захныкала, как девчонка…

Четвертая тетушка пришла в себя от обливаний, исказился лишенный нужного числа зубов рот, и она захныкала, прямо как девчонка…

На глазах Гао Яна прилежно навернулись солоноватые слезы, и он снова начал бормотать:

– Я не плачу… Я не плачу…

– Воду будешь? – донеслись до него в высшей степени дружелюбные слова полицейской к четвертой тетушке. А тетушка лишь плакала, ничего не говоря, голос ее хрипел с пронзительной тонкостью, уже лишившись звучности и звонкости предшествующего плача.

– А стекло тогда было к чему? А поджог кабинета начальника уезда был к чему?

Полицейская зачерпнула холодной воды, плеснула ею на лоб четвертой тетушки и, уже не обращая внимания на женщину, поднесла ведро Гао Яну. Из-за очков в оправе из черного кварца Гао Ян не мог разглядеть ее глаза, ему были видны только плотно сжатые в ниточку губы. Гао Ян невольно вздрогнул, ему неожиданно вспомнилась обритая наголо свинья. Полицейская поставила ведро, набрала черпак воды и, вновь ничего не говоря, облила ею грудь Гао Яна. Он машинально вжал голову в плечи и взвизгнул. Полицейская оскалилась, блеснув двумя рядами очень ровных, очень красивых белых зубов. Она снова набрала воды в черпак и окропила ему голову. Уже приготовившись к дальнейшим обливаниям, на этот раз Гао Ян не вздрогнул, прохладная вода разлилась с головы на четыре стороны, затекая на спину, на грудь, постепенно замедляясь в движении вниз, проливаясь на ноги серыми полосками. Он ощутил душевный подъем, голова просияла небывалой трезвостью, будто это прохладное омовение стало самым большим счастьем в его заурядной жизни. Он взволнованно уставился на прекрасный ротик полицейской.

Полицейская его окропила лишь два раза из черпака и переключилась на Лошадиную Морду. У того лицо совсем побледнело, один глаз опух, а второй таращился, уголки рта загнулись кверху, одаривая полицейскую холодной ухмылкой. Точно ее тем самым оскорбили в лучших чувствах, полицейская набрала воды в черпак и что есть мочи плеснула ею в длинную белесую физиономию. И Лошадиная Морда тоже вопреки себе вжал голову в плечи, приобретая весьма жалкий вид.

– Ну как? – озлобленно бросила, скрежеща зубами, полицейская.

Лошадиная Морда потряс головой и все с той же холодной ухмылкой заявил:

– С-свежо! Оч-чень даже хорошо!

Полицейская зачерпнула еще воды и, совсем потеряв лицо и стыд, брызнула ею в Лошадиную Морду, заодно заголосив:

– Вот тебе свежо! Вот тебе хорошо!

– С-свежо-хорошо-с-свежо-хорошо… – пронзительно забубнил Лошадиная Морда, сгибаясь в пояснице, перебирая ногами и потряхивая головой.

Полицейская бросила черпак, взялась за ведро и ливанула остатками воды в Лошадиную Морду. Видимо, и этим не отведя себе душу, женщина к тому же подставила край ведра к Лошадиной Морде и несколько раз ударила, точно желая начисто вытряхнуть последние капли воды из емкости.

Полицейская откинула ведро, встала руки в боки, грудь ее вздымалась от тяжелого дыхания.

Гао Ян слышал, с каким глухим, влажным чмоком колотило черепушку Лошадиной Морды по ведру, и почувствовал, как у него самого заскрипели зубы.

Лошадиная Морда оперся длинной головой о ствол, тяжело дыша. Теперь его лицо целиком распухло и налилось цветом мясной подливы – Гао Ян ощутил, как забулькал его животе, – шея у Лошадиной Морды вытянулась донельзя, жилы на ней бешено запрыгали, рот, несмотря на все усилия закрыться, все открывался, несмотря на все желание закрыться, все открывался, вдруг открылся настежь, и из него брызнула струя мутной воды, которая облила не успевшую увернуться полицейскую в грудь.

Женщина заверещала и запрыгала.

А Лошадиная Морда все блевал, совсем не обращая внимания на грудь полицейской.

Почтенный Чжэн поднял руку и посмотрел на часы.

– Довольно, малая Сун, пошли пообедаем, поедим – и отчитаемся о проделанной работе.

Почтенный Чжу подобрал ведро и черпак и удалился вслед за почтенным Чжэном и Сун Аньни.

Гао Ян услышал, как почтенный Чжу из канцелярии по телефону торопил забегаловку с пельменями, и тотчас же ощутил приступ тошноты. Он покрепче сомкнул челюсти, боясь, как бы не рванула наружу с большим трудом добытая вода из трех пивных бутылок.

Лошадиную Морду все еще мутило, но его желудку уже нечем было блевать. Видя, как в уголках рта парня повисли нити крови и капли слюны, Гао Ян невольно ощутил жалость к упрямцу.

Солнце клонилось к западу, его лучи были уже не такими едкими, как прежде, да к тому же все конечности в теле уже онемели, так что на сердце у Гао Яна полегчало. Еще поднялся и принес с собой прохладцу порыв ветра, принявшийся за одубевшую от прожаривания знойным солнцем и окропления студеной водой дурную башку, но в душе Гао Ян все равно ощущал себя вполне сносно. Даже возникло желание поговорить. Ему было неприятно слышать рвотные позывы Лошадиной Морды. Он склонил голову и попросил:

– Братец, а можно не блевать? Будь добр, потерпи маленько.

Лошадиная Морда продолжил заходиться сухой рвотой и ничего ему не ответил.

На одном конце двора волостного правительства остановились два грузовичка и бело-синяя маршрутка-буханка[44], группка людей шумно затаскивала в автомобили какие-то вещи вроде чемоданов, сундуков, столов, стульев и лавок, несколько занявших места подле машин людей отдавали распоряжения. Гао Ян предположил, что это, вероятно, переезжал какой-нибудь крупный функционер, и долгое время наблюдал за возней с кучей барахла, в его мыслях заметалось искушение, так что ему пришлось отвернуться и больше туда не смотреть.

Четвертая тетушка уже не издавала звуки, а сидела на коленях, повесив голову, волосы ее разметались по земле, а горло кряхтело, точно она уснула. Перед глазами Гао Яна снова мелькнула сцена начала «культурной революции»: матушка на коленях принимает поношения… Он помотал головой, отгоняя от себя привлеченную рвотной массой Лошадиной Морды красноголовую муху… Под коленями тетушки лежали два кирпича, руки ее так и оставались заведенными назад… Она оперлась о землю, чтобы хоть как-то облегчить мучение, и тут же огромная ножища в ботинке из вывернутой кожи наступила ей на руку… Тетушка вскрикнула… Рука скукожилась, напоминая куриную лапку, и больше уже не вытягивалась…

– Четвертая тетушка, четвертая тетушка… – тихо позвал Гао Ян.

Женщина простонала в ответ.

Снова прилетел на велосипеде сноровистый парень из частного ресторанчика, в этот раз он одной рукой придерживал руль, а другой держал коробку с едой, прошелестел парень через щель между двух белых тополей, оставляя после себя ароматы уксуса и чеснока.

Гао Ян поднял глаза к солнцу, то сверкнуло напоследок, и раскаленная полоска белого света исчезла, и тут же стало тепло и спокойно. Он понимал, что товарищи-полицейские уже принялись за сдобренные уксусом и чесноком пельмени. Что-то скрывалось в том, что навеяло на него испуг и тревогу. Поедят полицейские, снимут его с дерева, погрузят его в тот выкрашенный алым микроавтобус, повезут… Куда же повезут? «Куда бы ни повезли, все же будет лучше, чем у дерева, так ведь?» – спрашивал он об этом себя, а ответа не получал. Потом подумалось, что жить, умирать – одна канитель, ведь «чаяния народа подобны железу, а закон – печи», так что преступивший правила обязан понести наказание. Снова подул ветерок, зашелестели листья белых тополей, издалека послышался ослиный крик, и от этого зова загривок Гао Яна похолодел, и он больше не думал.

Нетвердой походкой во двор волостного правительства вошла женщина с узлом. Гао Ян увидел, как она о чем-то препиралась с парнем у ворот. Тот не давал ей пройти. А она все порывалась попасть внутрь, хотя парень ее постоянно отталкивал.

Наконец женщина все-таки пробилась. Она кинулась под белые тополя.

Гао Ян наблюдал, как перед ним порывом ветра пронеслась обремененная тяжелым пузом Цзиньцзюй. Она всхлипнула. В узле находилось что-то круглое, будто человеческая голова. Подошла ближе – это арбуз. Гао Ян не осмеливался вглядываться в лицо Цзиньцзюй, с тяжелым вздохом опустил он голову. При мысли о Цзиньцзюй ему казалось, что не так уж горька его доля, человек должен знать меру во всем.

– Маменька… Маменька… – доносились до него рядом всхлипы Цзиньцзюй. – Матушка… Мама… Как же так…

«Я не плачу… – Так твердил себе Гао Ян. – Я не плачу, я вообще не плачу…»

Цзиньцзюй встала на колени перед четвертой тетушкой, обхватила обеими руками испачканную седую голову и по-бабьи, по-старушечьи, натужно зарыдала.

Гао Ян зашмыгал носом, прикрыл глаза, старался вслушиваться в громкие переклички мужчин, погонявших скот на дальних полях. В уши ему врезался размеренный громкий крик ослов. Он боялся ослиного зова. И потому снова поглядел на Цзиньцзюй и четвертую тетушку.

Золотистый солнечный свет высвечивал лицо четвертой тетушки, поддерживаемое руками Цзиньцзюй.

– Маменька… Это все от того, что дочь у тебя дурная… Матушка, проснись…

Четвертая тетушка медленно открыла глаза, мелькнули белки, и снова закрылись глаза. Две темные слезы жемчужинами выкатились из-под век.

Гао Ян увидел, как четвертая тетушка высунула покрытый белыми пупырышками язык и лизнула Цзиньцзюй в лоб. Так собака лижет щенка, так корова лижет теленка. Это его покоробило, но он тут же подумал, что если бы у тетушки руки не были скованы, то она бы ни в коем случае не целовала дочь языком, и отвращение как рукой сняло.

Цзиньцзюй вытащила из узла арбуз, пробила кулаком кожуру, выковыряла красную мякоть и сунула ее в рот четвертой тетушки. Та, булькая, заплакала, булькая, сглотнула, как грудной ребенок, которому одновременно и плакать, и есть хочется.

От вида арбузной мякоти у Гао Яна внутренности болезненно сжались, в душе вспыхнуло презрение к матери и дочери: ничего я не возьму из твоих рук, даже если предложишь.

Когда же Лошадиную Морду прекратило выворачивать наизнанку? Гао Ян все смотрел на Цзиньцзюй и ничего другого не видел.

Лошадиная Морда уже повалился вниз, вжался в корни дерева. Голову он опустил, туловищем подался вперед, тоже встал на колени.

А женщины снова зарыдали. Нажрались арбуза – и еще надрывнее зарыдали! Так Гао Ян про себя подумал. Он снова не удержался и повернул голову, чтобы удостовериться в этом. От арбуза они даже кусочка не откусили. Ухватившись за голову четвертой тетушки, Цзиньцзюй всем телом боролась с рыданиями.

– Хризантемочка ты моя… Бедная… Не должна была матушка тебя бить… Матушка тебя больше не держит… Отыщи Гао Ма… Живите вместе в счастье…

Оба грузовика доверху загрузились мебелью и, качаясь от тяжести, неуверенно тронулись в путь позади машины.

Полицейские поели и с шумом вывалились наружу, Гао Ян услышал их тяжелые шаги и вновь напрягся.

Проехала машина. Отгрохали грузовики. Стеклышки автомобилей отражали золотой свет, у водителя лицо было крупным и алым.

Что случилось потом, не забыть и на смертном одре.

То ли дорожка со двора волостного правительства была не особо широкой, то ли водитель перебрал немного, то ли у Лошадиной Морды голова была длинновата, то ли судьба так распорядилась, но, когда груженный мебелью грузовик проезжал мимо Лошадиной Морды, торчащий из кузова железный угол зацепил голову несчастного, со свистом расщепив ее большой белесой дырой, из которой тут же шумно полились темная кровь вперемешку с похожей на бобовую гущу жижей, остающейся от соевого молока. Лошадиная Морда охнул, тело поддалось вперед, но даже при его длинной башке до земли ему было далеко – к тому же его оттягивали назад прицепленные к тополю руки. Шипя, кровь забрызгала дорожку.

Полицейские остолбенели.

Почтенный Чжэн бранью обрушился на краснолицего водителя:

– Мать твою! Ублюдок! Где тебя так водить научили?

Заика стащил рубашку и обмотал Лошадиной Морде голову.

Четвертый дядюшка взмахнул раскаленной чашечкой трубки и стукнул Цзиньцзюй по голове. Она услышала отзвук в черепе, почувствовала приступ колющей боли, приступ возмущения, приступ обиды, от которых она позволила себе поступок не по годам: плюхнулась на пол и, опрокинув чашки на столе, затопала ногами, как желающая обратить на себя внимание девочка. Цзиньцзюй затянула в плаче:

– Ай… Вы меня избиваете… Избиваете…

– Поделом бьем! – злобно бросила четвертая тетушка. – Такую тварь непутевую вообще забить до смерти!

– Это ты непутевая… – заголосила Цзиньцзюй. – Бандюги вы все…

– Цзюй! – грозно крикнул старший брат Фан Ицзюнь. – Не смей так с матушкой.

Повалив Гао Ма, братья Фан встали в свете фонаря, неясные фигуры казались высокими и большими. На лбу стало как-то горячо, Цзиньцзюй подняла руку, пощупала, увидела на руке кровь и взвизгнула:

– Ой-ой, головушку мне проломили…

Фан Ицзюнь качался под светом фонаря, из-за увечной ноги он не мог стоять ровно и, так качаясь, проговорил:

– Цзюй, мы здесь дети, первое правило – слушаться родителей.

Цзиньцзюй сплюнула.

– А я не буду, не хочу себя выменивать на жену тебе…

Фан Исян стиснул зубы.

– Легко ты отделалась! Негодница!

Цзиньцзюй схватила пиалу, бросила ею во второго брата с криком:

– Так добивай! Изверг, иди сюда и добивай!

– Ты что, еще и ума лишилась? – проговорил четвертый дядюшка, склоняя голову. В свете керосиновой лампы его лицо приобрело бронзовый оттенок.

– Да, с ума сошла! – Цзиньцзюй лягнула стол.

Четвертый дядюшка вскочил, как лев, размахнулся подвешенным за трубку кисетом и разок ударил им по голове Цзиньцзюй. Та обеими руками прикрыла голову и со сдавленными рыданиями откатилась в сторону.

За спиной у братьев Фан стал подниматься, упираясь руками в землю, Гао Ма.

– Не бейте ее, меня мутузьте.

От вида еле державшегося на ногах Гао Ма у Цзиньцзюй внутри все похолодело.

Братья Фан повернули головы на звук, старший брат закачался еще сильнее, а второй брат вытянулся струной. Гао Ма бросился вперед, ударился об изгородь, изгородь ответила ударом на удар и рухнула вместе с Гао Ма. Во дворе дома семейства Фан был устроен огород, на котором разводили огурцы. Долго еще потом Гао Ма вспоминал то веселье, с которым он упал вместе с изгородью, и тот огуречный запах, который он ощутил при падении.

– Вышвырните его! – распорядился четвертый дядюшка.

Старший и второй братья ринулись к сломанной изгороди, подняли Гао Ма, медленно потащили его к воротам. Гао Ма – телом был статный и крепкий, так что старшему брату пришлось изгибаться и вертеть ногой, и он сразу на аршин ниже стал.

Цзиньцзюй каталась по земле, плакала и слушала поучения маменьки:

– С малых лет давали тебе есть что ты хотела, надевать, что ты хотела, носились с тобой как с золотым слитком, отвечай же, с чего ты так поступила…

Старший и второй братья определенно выбросили Гао Ма на улицу, Цзиньцзюй услышала за стеной «бум», за которым последовал «трах» закрываемых ворот. Низенький и высокий силуэты старшего и второго брата длинными тенями растянулись по земле. Цзиньцзюй ненавидела эти тени, в особенности тень старшего брата. Эта причудливая тень раскинулась по ее груди, отчего она ощутила странную вязкую прохладцу, точно к ее телу припала жаба. Сердце Цзиньцзюй сжалось, она откатилась в сторону, села на порушенную изгородь и плакала, плакала, а разлившееся тонкой струйкой по душе чувство сожаления накрыло бурной волной, в которой потонули и обида, и горе. Слезы в глазах пересохли, желание все разрушить побудило ее подпрыгнуть и подняться, но голова так лихо кружилась, что пришлось снова прислониться к изгороди. Руки потянулись во тьму, нащупали обильные колючие усики огурцов, изо всей силы вырвали их из земли, изо всей же силы потянули их на себя, порвали лозу, размахнулись и бросились ею в сидевшего за столом и попыхивавшего трубкой отца. Огуречная лоза пролетела кубарем через лучи фонарей, напоминая мертвую змею.

В отца усики не попали, а упали на и без того беспорядочно заставленный стол. Отец вскочил, мать взвилась, движения у обоих вышли очень скорыми.

– Чума на тебя… Скотина! – крикнул отец.

– Как же я зла… Как же зла на тебя… – всхлипнула мать.

– Цзиньцзюй, ну как так можно! – в сердцах бросил старший брат.

– Порки ей мало! – возмущенно буркнул второй брат.

– Давай! Давай, забей! – Вопреки головокружению Цзиньцзюй снова встала и бросилась на второго брата.

Второй брат сделал шаг назад, увернулся вбок, схватил ее за волосы и, скрежеща зубами, несколько раз дернул на себя. Затем он изо всей мочи оттолкнул ее, откинув к грядкам с огурцами.

Цзиньцзюй казалось, что она действительно уже выжила из ума, она ужасающе орала, махала руками, хватала все, что попадалось под руку, рвала и огурцы под боком, и одежду на себе.

До нее донеслось, как старший брат обратился ко второму:

– Брат, ну как ее можно бить? Родители же здесь, сколько бы пороков у нее ни было, пускай родители ее поучают, мы как братья можем только уговорами действовать.

Второй брат хмыкнул во весь нос.

– Братец, хватит эту песню заводить! Тебе жену выменивают на нашу божью коровку!

Старший брат ничего не возразил, а хромой ногой переступил через изгородь, сгорбился, протянул холодные ладони, ухватил Цзиньцзюй за руки, желая подтянуть ее. От сжавших ее руки студеных ладоней Цзиньцзюй снова ощутила глубочайшее отвращение и, встряхнув плечами, освободилась от объятий.

Старший брат выпрямился и горестно проговорил:

– Сестричка, выслушай брата: поднимайся и не плачь, родители у нас в летах, воспитали и поставили нас на ноги, несмотря на всю нашу говнистость. Не можешь ты, дочь, гневить их.

Цзиньцзюй плакала, а огонь в душе все-таки немного поулегся.

– Все сетуют на брата за то, что тот никчемный, уродился хромым, сам себе жену найти не может, вот и приходится родную сестру выменивать… – говорил старший брат, а сам качался на ногах, и изгородь, сплетенная из стеблей гаоляна, скрипом заходилась под ним. – Тряпка я… – Старший брат вдруг припал к земле, стал колотить себя кулаками по голове и сам разревелся.

От вида того, как мучительно переживает старший брат, сердце Цзиньцзюй тут же смягчилось, и ее плач навзрыд сменился тихими всхлипами.

– Сестричка, живи ты в радость себе… Мне жены не надо… Буду я бобылем… Доживу до назначенного мне дня…

Подошла мать.

– Вставайте, горемыки… Плачете и орете тут на всю округу…

Подошел и отец, грозно заявивший:

– А ну-ка встали!

Старший брат покорно поднялся, заскрипев изгородью, и со всхлипом сказал:

– Папа, мама, слушаюсь вас.

Было оцепенев, Цзиньцзюй тоже поднялась.

Второй брат во время этой сцены выскользнул в помещение и включил радиоприемник на самую большую громкость. Передавали постановку местного музыкального театра, наигранно охала актриса, и песня точь-в-точь напоминала плач.

Старший брат сдвинул табуретку, поставил ее за Цзиньцзюй и надавил сестре на плечи:

– Садись, сестричка. «Не может ураган бушевать по многу дней, недолго хранят обиду родственники», в решающий момент все равно приходится полагаться на доброго братца и милую сестрицу, чужие люди нам никогда в помощь не будут.

Ноги Цзиньцзюй тут же подкосились, и она под давлением ладоней старшего брата села.

Сели и отец с матерью. Отец закурил трубку, мать принялась вспоминать истории из окрестных деревень, чтобы образумить дочь.

Старший брат сходил в комнаты, набрал в миску забродившего клейкого риса, сел подле Цзиньцзюй, чтобы замазать ей рану на голове. Цзиньцзюй не нравилась уступчивость старшего брата, и она отмахнулась от него.

– Для твоего же добра позволь мне тебя полечить, – отозвался старший брат.

– Да что ты с ней носишься? Она ж бесстыдница! – вставил отец.

– А ты у нас тут самый совестливый! – откликнулась Цзиньцзюй.

– Все еще перечить смеешь! – прикрикнула мать.

Старший брат пододвинул себе табуретку, сели они вчетвером и замолчали.

С тревожным свистом пронеслась, прорезая Млечный Путь, падающая звезда.

– Пап, а когда Чжугэ Лян лежал при смерти, тоже ведь звезда упала? – заискивающе поинтересовался старший брат.

По радио как раз транслировали отрывок из «Троецарствия»[45].

Отец пренебрежительно заявил:

– В книжонках и пьесках такое навыдумывают! Там ни грамма правды нет.

– Цзюй, а ты помнишь? Когда тебе было два года, я посадил тебя к себе на спину и повел вас со вторым братом ловить сачком рыбок на южной речушке. Положили мы тебя на берегу реки. Долго мы рыбачили, вспомнили про тебя, глядь – а тебя и след простыл, я страшно удивился, искал тебя повсюду, перепугался до смерти, а у второго брата глаз острый, он крикнул: «Брат, здесь она». Смотрю – ты кувыркаешься в реке, подхватил я сачок, подбежал, махнул им – вытащил тебя. Второй брат сказал тогда: «Вот так рыбешка!» Тогда ноги у меня еще были в порядке, это на следующий год у меня кости заело, вот я и стал такой… – Старший брат вздохнул и тихо хихикнул. – В одно мгновение пролетело двадцать лет, и вот ты уже совсем взрослая.

Старший брат продолжил охать.

Цзиньцзюй не заплакала и не засмеялась, она слушала, как звучно цокала копытами перед воротами лошадка цвета красного финика и как громко перекрикивались попугаи Гао Чжилэна.

Отец простучал трубку о подошву, кашлянул, сплюнул и поднялся.

– Пора спать, завтра спозаранку в поле идти.

Отец прошел в комнаты, достал большой латунный замок, подошел к воротам, взялся за кольца и единым щелчком сцепил их замком.

Вечером следующего дня во дворе у семейства Фан было шумно, старший и второй братья вытащили старенький стол восьми бессмертных[46] и еще расставили вокруг него четыре скамейки, позаимствованные в местной начальной школе. Мать стояла у шкворчавшего очага, уставленного утварью.

Цзиньцзюй скрылась у себя – она жила во внутренней комнате, во внешней жили старший и второй братья – и вслушивалась в шорохи снаружи. Она целый день не выходила, не пошел в поле днем и старший брат, он захаживал к ней и пытался завязать разговор. Цзиньцзюй накрылась простыней с головой и ни звука не подавала.

Мать и отец спорили в общей комнате:

– Все совсем грустно, все завяло, даже пластиковыми пакетами тут не поможешь, – сказала мать.

Цзиньцзюй учуяла запах побегов чеснока.

Отец заявил:

– Ты не затянула отверстия. Если бы затянула, то воздух бы не проник, и все с ними было бы хорошо, никакой вялости.

– Так казенные тоже не знают, что с ними делать, если их положить в сильный холод, то они останутся зелеными-зелеными, точно их только срезали, – заметила мать.

– Так у казенных же есть холодильный склад! – отозвался отец. – Даже на шестой месяц туда все равно надо заходить в ватнике и штанах с начесом, или у нас теперь в семье еще и слепая завелась?

– В общем, казенные справляются. – Мать вздохнула.

Отец проговорил:

– И все на деньги трудового народа!

В котле снова зашкворчало, и в ноздри вновь устремился аромат чеснока.

– Попросить второго сына еще раз сходить в волость за начальником Яном? – спросила мать.

– Не надо, если сильно надоедать, то он, может, вообще не придет, – сказал отец.

– Он не может не прийти, – заверила мать, – если не ради нас, то ради племянника.

– А он ему даже не родной дядя! – мрачно парировал отец.

Ко времени, когда пора уже было зажигать огни, Цзиньцзюй услышала, что во дворе собралось много людей, из беседы родителей с гостями она поняла, что пришли ее будущий свекор Лю Цзяцин, Цао Цзиньчжу, отец ее будущей невестки Цао Вэньлин и еще дальний дядя мужа ее будущей свояченицы – помощник Ян собственной персоной, помощник по гражданским вопросам при волостном правительстве, обменялись они все по кругу любезностями со сватьей и затем принялись распивать вино.

Старший брат вошел в комнату к Цзиньцзюй с пампушкой и миской с жареной свининой и побегами чеснока, тихо позвал:

– Сестричка, поднимайся и поешь, поешь – умойся, переоденься и выходи повидать свойственников. Тебя пришел навестить будущий свекор.

Она ни звука не издала.

– Сестричка, не глупи, – сдавленно проговорил брат, – семейство Лю очень обеспеченное, свекор не мог с пустыми руками прийти, да и мы потратились на встречу.

Она ни звука не издала.

Старший брат положил съестное на край кана и удрученно вышел.

Во дворе играли на пальцах[47] и все шумнее пили, громче всех драл горло помощник Ян.

Вскоре Цзиньцзюй услышала разговор матери и старшего брата во внешней комнате.

Старший брат спросил:

– Сколько еще вина осталось?

– Еще добрая половина бутылки, граммов четыреста, не хватит?

– Да где уж там, когда начальнику Яну и старику Лю и по пол-литра каждому будет мало…

– Одолжишь? – спросила мать.

– Да у кого в такое время одолжишь-то! – отозвался брат. – Давай пустую бутылку, холодной воды подольем – сойдет.

– Только бы никто не догадался, догадаются – за людей нас считать не будут.

– Хрен они догадаются, они уже напились в хлам!

– Все же нехорошо…

– А чего плохого? – поинтересовался старший брат. – Где в наше время не обманывают людей? Не обманешь – не проживешь! Даже власти надувают всех на торговле, что уж о нас, крестьянах, говорить.

Мать не пискнула, и во внешней комнате зажурчала вода, разбавляя вино.

– Мам, а дихлофос где?

– Несносный! – тихо буркнула мать. – Что за зло ты задумал?

– Говорят, что если накапать в водку дихлофоса, то водка запахнет как всамделишный маотай[48].

– Лишь бы не было беды!

– Да делов-то? Одна капля на бутыль! В худшем случае глистов у них в животе прогоним.

– Ты бы об отце подумал!

– Отец свое уже отжил, ему много вина не надо.

Цзиньцзюй ощутила смятение на сердце, сбросила простынку, села, оперлась о перегородку, уставилась в висевшую на стене картинку, оставшуюся с праздника Весны, на картинке был изображен толстенький мальчуган в красном набрюшнике, в руках бутуз сжимал персик с красным отливом.

– Помощник Ян, дядюшка, отец (она поняла, что имелся в виду Цао Цзиньчжу, и ощутила тошноту), отведайте отличную водку, мой брат привез ее из Мацзи, поговаривают, что она прямо маотай, хотя нам-то откуда знать, мы ведь маотая никогда не пили, – объявил старший брат.

Цао Цзиньчжу пробубнил себе под нос:

– А я пивал, правда, всего-то пару раз. Один раз – дома у секретаря Гэна, один раз – дома у Чжан Юньдуаня, это малый зажиточный, много выложил за бутылку, восемьдесят с чем-то юаней.

– Восьмой дядюшка, ты попробуй и скажи, тот ли у него вкус, что у маотая, – попросил старший брат.

Помощник Ян пригубил водку, и Цзиньцзюй услышала, как он зачмокал губами.

– Ну как?

Помощник Ян снова пригубил водку, она услышала, как он еще почмокал губами.

– А что, напоминает чуток маотай! – признал помощник Ян.

– Прекрасный напиток, отличный, угощайтесь, дорогие родственники! – попросил отец.

Мальчишка на стене разглядывал ее, точно собираясь выпрыгнуть с картинки.

Лю Цзяцин кашлянул и заявил:

– Родные, слышали мы, что наше дитятко капризничает…

– На детей положиться нельзя, у них что ни порыв – то ветер, то ливень, – ответил отец, – пока я жив – не отступлюсь.

– У всех детей подвижный и прозорливый ум, это совсем не редкость, – заметил Цао Цзиньчжу. – С Вэньлин все то же самое, только узнала, что наша Хризантемочка дурит, по возвращении домой устроила мне сцену, пришлось нам с матерью пустить руки в ход и вразумлять ее!

– Отец, ты еще чарочку выпей, – предложил старший брат.

– С меня хватит, не могу больше! – отозвался Цао Цзиньчжу. – Это вино сразу в голову бьет.

– Хорошее вино действует быстро, – заключил помощник Ян. – Зять, твоя девушка на выданье совсем уже взрослая, нельзя ее просто так бить! Мы сейчас живем в новые времена, избиение незамужней женщины – нарушение закона.

– Да дался мне ваш чертов закон! – бросил Цао Цзиньчжу. – Если собственная дочь не слушается, то и остается ее бить, пусть только попробует кто-нибудь вмешаться!

– Зять, ты все стоишь на своем! Уж не хватил ли ты лишку? – спросил помощник Ян. – Много чего опасается КПК, но точно не таких упрямцев, как ты. Бить человека незаконно, дочь – тоже человек, а значит, бить дочь незаконно, если будешь идти против закона, то и на тебя веревка найдется, или ты телевизор не смотришь? Начальник провинции взял и нарушил закон, так его по всем статьям закатали, заключили в кандалы, а ты разве ровня начальнику провинции? В лучшем случае ты – тухлый побег чеснока!

– Какой еще тухлый побег чеснока? – зашумел Цао Цзиньчжу – слышно было, что он вскочил на ноги. – Да если бы не эти тухлые побеги чеснока, то вы бы, господа высокочтимые, один северо-западный ветер глотали, собственными лапами кормились бы! Налогами мы вам обеспечиваем содержание, пропитание вас мясом и вином, законами вы с простого люда масло сцеживаете.

– Почтенный Цао… – Помощник Ян явно тоже поднялся и, похоже, ткнул Цао Цзиньчжу в кончик носа палочкой для еды. – Какие у тебя претензии к КПК! Это вы-то нас содержите? Ишь ты раздухарился! С вашей точки зрения, государственные кадры, вроде таких дрыщей, как я, только и делают, что сидят в тенечке под деревьями и наблюдают, как муравьи ползают по этим деревьям, да еще и денюжки исправно получают, все до последнего медяка, и если от этих ваших побегов чеснока одна кашица останется, то я, с вашей точки зрения, все равно буду по расписанию зарплату ловить.

Тут встрял отец:

– Будет вам, будет, все мы тут – родственники, нам стоит быть друг с дружкой чуток подобрее, не надо ссориться.

– Вот голос разума! – сказал помощник Ян.

– Позвольте мне, старому, одну мысль высказать, – заявил Лю Цзяцин. – Редко родственникам дано собраться вместе, дела государственные к нам отношения не имеют, так что давайте не сушить головы по этому поводу, наше дело – водку пить!

– Да-да, пить-пить! – подхватил старший брат. – Восьмой дядюшка, вы пейте больше.

Помощник Ян парировал:

– Старший брат, я, между прочим, вразумляю вас с братом… А второй брат где? – Старший брат пробурчал, что вышел проветриться. – Вы же по Гао Ма неслабенько так прошлись!

– Этого выродка вообще убить мало! – заявил отец.

– Четвертый дядюшка, – сказал помощник Ян, – и вы – такой же безбашенный! Объясняю же вам, что бить человека – против закона!

– Он к нам домой заявился и устроил полный бардак! – воскликнул отец. – Это он надоумил Хризантемочку нам перечить.

– В самом деле, возмутительно людям путать свадебные планы! – согласился Лю Цзяцин. – Лучше уж три храма подорвать, чем одну свадьбу испортить. А он нам чуть ли не три свадьбы расстроил.

Помощник Ян объявил:

– Гао Ма пришел с жалобой на вас, но я его шуганул. Ведь как бы то ни было, кровь не водица, если бы жалоба была на кого-то другого, то я бы не стал заморачиваться.

– Восьмой дядюшка, мы вам благодарны за покровительство, – сказал старший брат.

– Второму брату скажи, чтобы впредь не бил всякого, кто под руку попадается!

– Восьмой дядюшка, вам ли не знать, что мы с братом оба с младых лет – люди благонравные, руки у нас пошли в ход, потому что тот парень много себе позволил.

– Если и будете бить, то не по голове, бейте в тело, в мягкую плоть!

– Восьмой дядюшка, а как вы думаете… он утихомирится?

– От такого…

Они забубнили, и Цзиньцзюй пришлось лезть на подоконник и припадать ухом к оконной бумаге, чтобы расслышать.

– Вэньлин всего семнадцать лет, ее нельзя зарегистрировать… – проговорил Цао Цзиньчжу.

– И с вашими связями не получится?

– Вы подбиваете меня пойти против закона? – спросил помощник Ян.

– А Ланьлань всего шестнадцать, с ней тем более не получится.

– С записью в реестре по Вэньлин можно еще хоть как-то поколдовать, а вот с Ланьлань ничего не поделаешь, мы же с вами все тут волостные, у меня руки не настолько волосатые, чтобы ими можно было от Неба укрыться… – признался помощник Ян[49].

– Зовите девчонку, мне есть что сказать! – огласил во весь голос Лю Цзяцин. Язык у него немного заплетался.

– Идите за ней! – поддакнул отец. У отца язык тоже немного заплетался.

Цзиньцзюй тотчас спрыгнула с подоконника, легла, укрылась простынкой с головой.

Вслушиваясь во все приближавшиеся шаги, она закутывалась во мрак одеяла и дрожала всем телом.

В мгновение ока на дворе наступил конец восьмого месяца по лунному календарю, родители и оба брата ослабили надзор за ней, по вечерам ворота уже не закрывали на засов, а днем ей давали покидать дом. Старший брат относился к Цзиньцзюй с особой мягкостью, незадолго до этого он купил ей обувку из свиной кожи. Она даже не посмотрела на обновку, а сразу закинула ее за изголовье кана.

В первой половине дня двадцать пятого числа восьмого месяца старший брат обратился к Цзиньцзюй:

– Сестричка, не отсиживайся дома, пойдем со мной бобы уберем, второй брат сегодня для семьи начальника Яна угольные брикеты катает, а я один не управлюсь.

Цзиньцзюй подумала, взяла серп и пошла за старшим братом.

За те два месяца, когда она не покидала комнату, поля преобразились. Соцветия гаоляна высохли на солнце, обретя темно-красный цвет; кукуруза обратилась красными лентами; бобовые листья сплошь побурели. Лазурные небеса отдалились от земли, гора Малого цикла, синевшая в самом конце угодий, напоминала сломанное опахало. В воздухе носилось тиканье птиц из гнезд, и звуки эти были настолько скорбные, что у Цзиньцзюй под ложечкой засосало.

Старший брат сгибался в пояснице и косил бобовые, хромая нога чудаковато тащилась за ним, глядеть на это было выше сил Цзиньцзюй. Хромота брата тесно переплелась с ее собственной судьбой, за два месяца заточения девушке много раз снилось, как эта хромая нога давит ей на грудь, затрудняет дыхание, по пробуждении Цзиньцзюй обнаруживала, что ее глаза полны слез.

С бобовым наделом ее семьи соседствовал кукурузный надел Гао Ма. Кукуруза вся уже поспела, но ее еще не собрали. Гао Ма! Гао Ма, куда ты запропастился… Ей вспомнилась картина из прошлогоднего лета: высокий, полный задора и сил Гао Ма свистит, беззаботно идет к ней, бросает несколько фраз и берется помогать ей с жатвой. Его голос и облик с готовностью возник перед ее глазами. От все накатывавших и накатывавших мыслей о нем сердце снова задрожало. В ушах Цзиньцзюй закрутился тоскливый влажный отзвук, которым ответила голова Гао Ма, когда по ней заехали табуретками старший и второй братья. Если бы она собственными глазами не видела эту сцену, то Цзиньцзюй даже и вообразить не могла бы, что с виду всегда добродушный старший брат может быть настолько бессердечным.

– Сестричка, если ты подустала, то сходи на край поля, отдохни, братец и один потихоньку управится.

Лицо старшего брата скривилось, в уголках глаз выступили глубокие морщины, глаза посерели, выглядел он и омертвелым, и подавленным. Однако за отупелостью в его чертах скрывалось нечто, что Цзиньцзюй ясно ощущала, но не могла на словах объяснить, и напоминало это нечто хромую ногу, которую таскал за собой старший брат. Это нечто покрывали сплошные рубцы, оно недополучило в росте и развитии. Это нечто было несчастьем, а несчастье вызывает жалость; это нечто было и уродством, а уродство вызывает отвращение. К старшему брату она питала те же чувства, что и к его искалеченной ноге, временами – жалость, временами – отвращение. Жалость, помноженная на отвращение, отвращение, помноженное на жалость, – запуталась она в двойственных чувствах.

Ритмично стучали кукурузные листья на наделе Гао Ма, накатил прохладный ветерок, сначала растрепал ей волосы, а затем и прорвался под воротник, освежая всю ее сверху донизу.

Тоска по Гао Ма не позволяла ей засматриваться на то кукурузное поле. И та же тоска по Гао Ма вынуждала ее засматриваться на то кукурузное поле. Ветер не затихал, кукурузное поле неустанно шумело, уже засохшие метелки-навершия и наполовину засохшие стебли кукурузы более не могли, как в их молодости, вздыматься и опадать по дуновению ветра. В былые времена бирюзовые листья подобно податливым шелковым лентам реяли на ветру, складываясь в освежающее зеленое море; в былые времена она и Гао Ма лежали на земле и, задрав головы, разглядывали через щелочки между листьями голубые небеса и белые облака, ощущая в душе и счастье, и тоску… От таких мыслей хотелось плакать. Теперь же стебли стояли навытяжку, и ветер мог только приводить их в трепет, но уже не мог их поднимать и опускать.

Шуршали и пожухлые бобовые листья, которые в некоторых местах все еще стелились по земле. Зачерствевшие стручки больно кололи Цзиньцзюй руки. Она поглядела на изнежившиеся за два месяца без работы ладони и глубоко вздохнула. Порыв этого вздоха даже она сама не ощутила. Она почувствовала на себе косой взгляд старшего брата, и отвращение к нему только усилилось, как и тоска по Гао Ма. Цзиньцзюй машинально косила бобы, когда под косой вдруг прошмыгнул серо-желтый зайчик. Он был всего лишь с кулак размером, с двумя черными, как смоль, глазами. Бежал зайчик очень медленно. Цзиньцзюй откинула косу, бросилась к нему, и зайчик по-черепашьи вжал голову в себя, уши его плотно прижались к спине, точно он перепугался. Цзиньцзюй присела и накрыла зверюшку рукой. Когда руки ухватили заячьи уши, сердце Цзиньцзюй пронзило особенно теплое сочувствие. Уши зайчика были такие нежные, походили они на полупрозрачные лепестки, и Цзиньцзюй боялась их ненароком поранить и потому просто взяла зайчика на руки. Мягкое нежное брюшко зайчика соприкоснулось с ее ладонями, зверюшка боязливо обнюхивала тыльную сторону рук, что еще глубже тронуло Цзиньцзюй.

– Веревку отыщи и привяжи его, вдруг выкормим, – сказал старший брат.

Цзиньцзюй покопалась в кармане, ища что-то, чем можно было бы удержать зайчика, но при ней ничего не было, и она разочарованно уставилась в землю. Старший брат вытащил из башмака шнурок, ничего не сказал и обвязал зайчику ножку. И обвязал очень крепко, так что у зайчика ножка задралась кверху. Цзиньцзюй рассеянно посмотрела на стопу хромой ноги старшего брата, тыльную сторону стопы покрывала черная пыль, которая блестела, как слой лака. Старший брат взял у нее зайчика и привязал его к толстому стеблю кукурузы на краю поля Гао Ма. Еще старший брат косой срубил «овдовевший» стебель кукурузы без початков, счистил темно-зеленую кожицу, вгрызся в стебель, высасывая из него сладкий сок.

Цзиньцзюй то и дело вертела головой, чтобы посмотреть на зайчика, и каждый раз видела, как малыш трепыхался на краю поля. Он все рвался вперед, точно готов был остаться без ножки и ускакать на оставшихся трех. Цзиньцзюй подбежала, рассекла шнурок, распустила узел и освободила зайчика. Взглядом провожала она зверюшку, пока та, прихрамывая, протискивалась в гущу кукурузного поля. Цзиньцзюй растерянно смотрела на ряды горемычных до невозможности кукурузных колосьев, и в душе ее почти что теплилась надежда, хотя трудно было сказать, на что именно. На кукурузном поле будто скрывалось неисчерпаемое множество тайн.

– Сестричка, у тебя сердце доброе, как у Будды. – Старший брат встал рядом с ней. – А доброе сердце достойно добрых вестей. Сестричка, и для тебя наступят добрые деньки.

У старшего брата изо рта несло побегами чеснока – запах, показавшийся ей крайне отвратительным.

За обедом вся семья проявляла к ней особую теплоту. Цзиньцзюй догадалась, что это точно после того, как старший брат отчитался о ее поведении утром. Под конец осени много дел надо было переделать, даже обидно, что человеку не дано разделиться на две половинки, чтобы все успеть, да и не было ни у кого сил ежедневно держать Цзиньцзюй под замком.

После обеда она по собственной воле пошла за водой к колодцу, отец и мать пристально посмотрели на нее, но ничего не сказали. Принесла одно коромысло воды – перелила в чан. Собралась она во второй раз, и отец и мать выдохнули, посчитав, что дочь поняла, как ей доверяют.

Цзиньцзюй же надеялась у колодца столкнуться с Гао Ма.

Не с Гао Ма она у колодца столкнулась, а с несколькими соседями. Ее поприветствовали с необычайным радушием в глазах, но, если подумать, ничего необычного в том и не было. «Может, это я робею», – предположила она.

Прийдя к колодцу за третьим коромыслом, Цзиньцзюй столкнулась с женой Юй Цюшуя, соседа Гао Ма. Это была женщина за тридцать лет, крепкого телосложения, с высоко вздернутой грудью, верхушки которой дрожали под кофтой. Когда они встали напротив друг дружки и согнулись, чтобы зачерпывать воду из колодца, жена Юй Цюшуя тихо проговорила:

– Гао Ма попросил у тебя спросить, изменила ли ты вашему плану.

Сердце Цзиньцзюй сжалось, она шепотом спросила:

– А он?

– Он нет.

– Тогда и я нет.

– Отлично! – отозвалась жена Юй Цюшуя. Она подняла голову, осмотрелась по сторонам и тут же кинула в ноги Цзиньцзюй клочок бумаги.

Цзиньцзюй, продолжая зачерпывать воду, попутно подхватила бумажку и убрала ее к себе в карман.

Во второй половине дня она сказала, что у нее разболелся живот и что ей не хочется идти в поле. Отец смерил ее подозрительным взглядом. А старший брат добродушно сказал:

– Пусть отлежится дома.

Цзиньцзюй скользнула к себе, прикрыла дверь, достала клочок бумаги – даже в разговорах с родителями все ее мысли концентрировались на этой одной бумажке. Теперь она осторожно развернула ее. Руки немного дрожали. Она сама слышала, как сильно сопит, а через дверной зазор, похоже, еще прорывался холодный ветер. Она тотчас же сжала бумажку в руке и резко отворила дверь. В комнате старшего и второго братьев никого не было. Во дворе эхом отдавалось мощное «шлеп-шлеп». Она бесшумно прошла в среднюю комнату и выглянула во двор. Под ясными лучами осеннего солнца мать гладкой пурпурной скалкой отбивала груду колосьев. На спине у матери проступил обильный пот, кофта из сетки от комаров приставала к телу, а поверх нее налип целый слой золотистой пшеничной пыли.

Наконец Цзиньцзюй развернула бумажку, выровняла ее и с трудом разобрала написанные на ней значки[50]: «Завтра днем жду тебя на кукурузном поле, бежим!»

Слова были написаны шариковой ручкой, от пота они расплылись.

Много раз Цзиньцзюй подходила к краю кукурузного поля и много раз отступала от него. Осенний ветер прямодушно выуживал влагу из перезревших растений. Кукуруза Гао Ма нервно колыхалась, а соевые бобы на наделе ее семьи уже начали щелкать и лопаться. Старший брат и отец шли впереди и косили перед ней. Старший брат все время жаловался на восьмого дядюшку Яна, что не надо было в самый разгар работ уводить второго брата к себе домой катать брикеты. Отец недовольно проговорил:

– Что ты там бормочешь? Разве можно отказать родственникам в помощи по дому? Да и к тому же ты не ровня второму сыну!

Старший брат от напоминания своего места больше не подавал голос, но разок все же повернул голову в сторону Цзиньцзюй, точно ища у нее поддержки.

Цзиньцзюй смотрела, как отец прямо на коленах полз и полол бобы, а старший брат, ковыляя на своей ноге, срезал бобы. От этих ползаний и ковыляний они насквозь пропитались потом и перемазались с головы до пят желтой землей. От вида тяжкого труда отца и брата сердце смягчилось, и Цзиньцзюй даже стало жалко, что она собирается бежать. Кукуруза Гао Ма дрожала, звала ее, Цзиньцзюй знала, что он засел на кукурузном поле, с волнением наблюдает за ней. Чем больше она тосковала по нему, тем тяжелее ей было припомнить, как он выглядит. Она помнила запахи, исходившие от аморфы и его тела. Цзиньцзюй решила, что сначала поможет отцу и старшему брату убрать бобы, а потом убежит.

Она самозабвенно косила бобы и быстро обогнала отца со старшим братом. За эту половину дня она сделала больше, чем отец и старший брат, вместе взятые. Когда оставался всего один краешек надела, вся троица выпрямилась, чтобы отдышаться. Отец выглядел удовлетворенным. Старший брат сказал:

– Сестричка, ты сегодня потрудилась на славу, вернемся домой – попросим маму отварить для тебя пару куриных яичек.

Цзиньцзюй не подала голоса. Вновь кисло защемило в груди, в это мгновение она подумала обо всем хорошем, что было в матери, и еще смутно припомнила некоторые сцены из детства. Колченогий старший брат отвернулся от нее. Отец и старший брат снова поползли на коленях, собирая бобы. Солнце клонилось к западу, на небе заиграли краски заката, головы отца и старшего брата ослепительно желтели, без того теплое по цвету поле стало к тому моменту сверх меры радушным, точно на севере располагалась деревня, где она прожила двадцать лет, там из кухонных труб уже струился дым, мама наверняка уже развела огонь, чтобы стряпать. Если я убегу… Дальше этого она не смела думать. По дороге на востоке медленно катил груженную доверху стеблями бобов повозку вол, возница запевал высоко:

– В собачьи дни на шестой месяц[51] укатила вторая дочь на осле к заставе…

Цзиньцзюй почувствовала, как сильно она устала.

Рваным облаком пролетела, уносясь за кукурузное поле Гао Ма, стайка воробьев, кукурузные колосья слегка покачивались, и Цзиньцзюй увидела, как среди них метнулась и тут же исчезла высокая тень. Цзиньцзюй сделала несколько шагов вперед и остановилась. Она ощущала, что ее разрывают напополам две непереносимые силы. Равновесие между ними нарушили слова отца:

– Чего встала? Давай коси, раньше докосим – раньше домой вернемся!

В лице отца не было ни капельки мягкости.

И вмиг сердце железным стало. Цзиньцзюй отбросила косу и зашагала к кукурузному полю Гао Ма.

– Куда ты пошла? – недовольно спросил отец.

Она все шагала вперед.

– Сестричка, если косить больше не будешь, то иди домой! – окликнул старший брат.

Она резко мотнула головой и громко объявила:

– Мне надо по-маленькому! Если не доверяете – пойдемте со мной!

Сказав это и даже не заглядывая в лица отцу и старшему брату, Цзиньцзюй повернулась и в несколько шагов впрыгнула на кукурузное поле.

– Цзиньцзюй! – Гао Ма изо всех сил обнял ее, но всего на пару секунд, и сразу же добавил шепотом: – Наклонись пониже, пойдем скорее!

Уводя ее за руку, он понесся с согнутой спиной на юг, вдоль борозды кукурузного поля. Засохшие кукурузные листья цепляли ее лицо, и она по наитию прикрыла глаза и бежала вперед, вперед за одной рукой, а по лицу текли в два ручья горючие слезы, пока она думала: «Я больше не вернусь. Я больше не вернусь». Начисто оборвалась ниточка, связывавшая ее с прошлым. Цзиньцзюй вслушивалась в душераздирающий гул кукурузных листьев. А еще в биение собственного сердца.

На конце кукурузного поля показалась засаженная аморфой дамба, даже в смятении Цзиньцзюй ощутила диковинно пьянящий цветочный аромат.

Гао Ма вытащил ее на дамбу. Оказавшись там, Цзиньцзюй против воли обернулась. Она увидела, как медленно опускался солнечный диск цвета старой меди, на небе все еще играли предзакатные краски, поле все сплошь сияло, отец и старший брат, махая косами, неуклюже гнались за ними. И снова полились в два ручья слезы.

Гао Ма протащил ее вниз по склону. К тому моменту она ощущала такую слабость, что едва держалась на ногах. Перед ними текла небольшая речка – граница двух уездов, к югу от нее находился уезд Цанма[52], к северу – уезд Тяньтан. А сама речка звалась Попутной. В мелкой реке текла желтая водица, в которой покачивались отдельные вкрапления пожухлого тростника. Гао Ма взвалил Цзиньцзюй на спину и, не снимая обуви и не закатывая штанин, пошел через реку. Припав к его спине, она слушала шелест тростника и журчание воды. По его тяжелому дыханию она поняла, что в реке много ила.

Взобрались по противоположному склону, вступили они на рубеж уезда Цанма – им открылась огромная низина, целиком засеянная громоздким джутом, джут поспевает поздно, и к тому моменту оставался еще сочно-зеленым и тоскливо-синим, цветя пышным подобием безбрежно разлившихся вод.

И Гао Ма с Цзиньцзюй за спиной сиганул в джутовое поле, точно рыбешка, прыгающая в открытое море.

Торопливо перебирая путающимися ногами и руками, полицейские погрузили Лошадиную Морду в крашенный красным и желтым автозак. Гао Ян не видел Лошадиной Морды, зато видел насквозь пропитанные кровью белые полицейские рубашки и часто ронял слезы. Лошадиной Морде ослабили наручники поверх одной руки, но кандалы так и свисали со второй руки. Когда полицейские загружали его в автомобиль, одна из рук Лошадиной Морды – именно та, на которой все еще висели наручники, – звякнула, ладонь вместе с кандалами заскрежетала по земле. Водитель грузовика от ужаса затрясся всем телом. Молодой полицейский конфисковал у водителя удостоверение и заодно несколько раз его сильно ударил ногой.

– Малой Го, сажай преступников в машину! – крикнул почтенный Чжэн. – Потом уж разберемся с мальчишкой!

Один из полицейских за деревом снял наручники с Гао Яна и приказал тому подняться. Гао Ян услышал приказ полицейского. Он захотел вытянуть руки вперед, возникла у него такая идея, но руки не вернулись. Когда он подумал о том, чтобы сдвинуть руки, то болезненно осознал, что те уже отнялись, руки совершенно онемели, за спиной у него оставалось только гнетущее ощущение вздутия. Полицейский ногами отбросил его руки на место. Наконец Гао Ян увидел свои руки. Они все еще в полной сохранности свисали с его плеч, и он почувствовал удовлетворение.

Полицейский безо всяких церемоний снова сцепил наручниками руки Гао Яна. Лошадиную Морду уже погрузили в автозак. Двое стражей порядка под руки подтащили Гао Яна к машине и распорядились, чтобы он садился. Гао Ян и сам хотел идти подобру-поздорову, не причиняя товарищам-полицейским лишних хлопот. Он понимал, что и товарищам-полицейским весьма туго приходится, если можно хоть капельку сил им сберечь – лучше сберечь. Однако Гао Ян с большим огорчением ощутил, что и обе ноги его также не слушаются. Он весь покраснел и почувствовал стыд в самой глубине души.

Полицейские доволокли Гао Яна до автозака и приказали:

– Забирайся!

Гао Ян смущенно глядел на полицейских, ему хотелось что-то сказать – вот только рот не открывался.

Полицейские, видимо, поняли его состояние и больше уже не кричали, две пары железных рук схватили его под мышки и подняли вверх, а Гао Ян, усердно помогая им, дернулся туловищем, и скрюченные ноги оторвались от земли. Когда он очнулся, то обнаружил себя лежащим рядом с развалившимся в кузове автозака Лошадиной Мордой.

Еще один крупный съежившийся предмет забросили внутрь машины, это была четвертая тетушка Фан. По крику четвертой тетушки Гао Ян понял, что она сильно ударилась попой.

Железная перегородка в хвосте автозака сдвинулась, и внутрь машины запрыгнули двое полицейских, уселись на места по бокам.

Прогремев двигателем, автозак тронулся.

При выезде из двора волостного правительства Гао Ян смотрел на тополь, к которому прежде был привязан, и на сердце у него неожиданно проявилась странная грусть. Все-таки это же деревья родных мест, когда еще выдастся поглядеть на вас. Белые тополя купались в послеполуденном солнечном свете, стволы деревьев окрасились цветом кофе, прежде насыщенно-зеленые листья теперь казались связками бурых старых медных монет. Под деревьями разлилась пурпуром кровь, ее пролил Лошадиная Морда. Перевозивший мебель грузовик все еще стоял там же, толпа людей в ярких одеждах обступила водителя грузовика, точно устраивая ему собрание критики и борьбы.

Цзиньцзюй неподвижно стояла под деревом, придерживая располневший живот. Гао Ян вдруг вспомнил, как четвертая тетушка попросила Цзиньцзюй найти Гао Ма и с ним зажить одной жизнью, и непроизвольно охнул. Как бы обрадовался Гао Ма, если бы узнал об этом, вот только Гао Ма уже перепрыгнул через забор и бежал с наручником на руке.

Только вырулив на дорогу, автозак тут же набрал скорость. По-волчьи завыла на крыше сирена. Звук поначалу не на шутку пугал Гао Яна, но вскоре он стал привычен.

Цзиньцзюй бежала за машиной, бежала очень медленно и скоро стала совсем маленькой. А когда автозак повернул, то не только Цзиньцзюй, но и даже двора волостного правительства уже больше было не видать.

Четвертая тетушка вжалась в угол машины, непонятно было, куда она глядела затуманенными глазами.

Кровь Лошадиной Морды разливалась по полу автозака, и кузов заполонил ее запах. Тело парня дрожало, обернутая белой полицейской рубашкой голова покачивалась и изредка издавала звучные шлепки.

Автозак мчался точно в полете, и у Гао Яна немного закружилось в голове. Через щели сзади он видел, как взвихривались клубы пыли, валились ряды деревьев у обочины, вращались бескрайние поля за ними. Все автомобили уступали дорогу пронзительно вобщему автозаку. Гао Ян обратил внимание, как небольшой трактор без верха с запуганным видом рванул к краю дороги и уткнулся носом в многократно исполосованную иву. Мимо автозака проносились велосипедисты с бледными лицами. В грудь к Гао Яну прокралось чувство гордости, и он задался вопросом: ты когда-нибудь ездил в такой быстрой машине? Нет, ты никогда еще не ездил в такой быстрой машине!

На борту летевшего во весь опор автозака Гао Ян вдруг учуял в разливавшейся по салону крови Лошадиной Морды привкус свежих побегов чеснока. Гао Ян невольно перепугался, стал усердно принюхиваться и различил не просто запах побегов чеснока, а именно запах свежих побегов чеснока, именно запах блестящей капли сока с нежно-желтого места обреза побега на только что вытащенных из земли молодых ростках чеснока.

Гао Ян высунул язык, слизнул эту каплю. Язык ощутил прохладную сладость. На миг его сердце успокоилось. Он окинул взглядом свои двадцать с чем-то соток чеснока. Хорошо нынче взошел чеснок, белые шапочки побегов налились жирком, некоторые из них сгибались, некоторые стояли прямо, как стрелы. Чесночные грядки были рыхлыми, в некоторых местах из влажной почвы высовывались буйно разросшиеся травы. Рядом с Гао Яном стояла на коленях и дергала побеги чеснока раздобревшая жена. Лицо жены потускнело, под глазами обосновались похожие на бабочек пигментные пятна, точно налет ржавчины на металлической утвари. Собирая побеги чеснока, жена на коленях сдвигала сырую землю. У жены Гао Яна имелось небольшое врожденное увечье: левая рука у нее была коротковата, и работа ей давались нелегко. На сбор побегов чеснока у жены уходило много сил. Он обратил внимание, как она покусывала нижнюю губу каждый раз, когда коротенькой ручонкой подцепляла новой парой бамбуковых палочек корневища молодых ростков чеснока. Гао Ян немного жалел жену, но приходилось разрешать ей хлопотать, а то он слышал, что снабженческо-сбытовой кооператив уже организовал в уездном центре точку скупки побегов чеснока, где за каждый кило давали по 10 цзяо – даже поболее, чем в прошлом году, когда предельная цена за кило была 9 цзяо[53]. Гао Ян знал, что в этом году во всем уезде расширили посевные площади под чеснок, да и побеги подходили лучше, чем в прошлом году, надо было поспешить, пораньше собрать, пораньше продать. В каждом доме, каждой семье деревни взялись за дело жены и дети.

С жалостью глядя на беременную жену, Гао Ян спросил:

– Слушай, а что, если ты отдохнешь, когда дойдешь до конца грядки?

Жена подняла мокрое от пота лицо и ответила:

– А что мне отдыхать, я не устала, да и к тому же, папенька, я боюсь в ближайшее время разродиться тебе дочкой.

– Уже время пришло? – заботливо поинтересовался он.

– Дня через два-три, – сказала жена, – вот бы только припозднилась она дней на пять-шесть, я бы тебе помогла чеснок довыкорчевывать.

– А ты прямо день в день собираешься рожать?

– Ну они же сами вечно запаздывают, – заметила жена, – вот Синхуа десять дней пришлось дожидаться.

Муж и жена невольно обернулись и засмотрелись на кротко сидевшую на краю грядки слепую дочь. Синхуа сидела с широко распахнутыми глазами, будто всматриваясь во что-то. Дочка теребила побег чеснока, проводя руками взад и вперед.

Гао Ян окликнул:

– Синхуа, не порть чеснок! Мы за этот побег сколько-нибудь фэней выручим.

Отложив побег, дочь громко спросила:

– Пап, вы закончили уже?

Гао Ян рассмеялся.

– Если бы дело так быстро делалось, то мы бы уже давно прогорели, нечего нам было бы тогда продавать и не за что было бы денюжки получать, правда же?

– Рано еще, мы совсем мало собрали, – добавила жена.

Синхуа бережно погладила наваленную рядом с ней кучку побегов и сказала:

– Ой, так много, целая горка! Много денег у нас будет!

– Думается мне, что мы соберем в этом году полторы тысячи кило побегов, за кило дают юань, вот вам и полторы тысячи юаней, – объявил Гао Ян.

– Еще налог надо платить! – напомнила жена.

– Да, еще налог, – согласился Гао Ян, – да и расходов в этом году больше, в прошлом году за мешок химического удобрения мы платили двадцать один юань, а в этом – уже двадцать девять юаней, девять мао и девять фэней.

– Не дотянули до тридцатки одним фэнем! – вставила жена.

– На таких излишках и делается госторговля, – заметил Гао Ян.

– Ох, да зарабатывать деньги – одно дело, а тратить их – совсем другое. – Жена вздохнула. – Свинину в начале года продавали по юаню за 500 граммов, а на ярмарке за те же 500 граммов приходилось выкладывать один юань и восемь цзяо. Да за десяток приличных куриных яиц в начале года платили по юаню и шесть цзяо, а на ярмарке брали уже за два юаня, к тому же за яйца размером с абрикосы.

– У людей стали водиться денежки, вот почтенный Су из отделения промышленности и торговли отстроил себе дом на пять комнат, говорят, выложил пятьдесят шесть тысяч юаней! Столько денег… – протянул Гао Ян.

– Таким людям деньги легко даются, – откликнулась жена, – а если в земле искать пропитание, то и десяток тысяч жизней все нищим будешь.

– Имеем что имеем, – заявил Гао Ян, – сама вспомни, как мы недоедали еще пару лет назад. А последние два года каждый день у нас пшеничная мука, у наших родителей такого отродясь не было.

– У тебя предки помещики – и у них «отродясь»? – поддела жена.

– Фух, да пустой звук один, а не помещики! Сидели мы с пустыми ртами и пустыми попами, каждый фэнь берегли. Накопили денег – купили надел. А потом отец и мать за эту землю поплатились жизнью. Со слов мамы, до освобождения[54] мы на Новый год покупали себе 250 граммов кунжутного масла, а к концу года получалось, будто 300 граммов съели.

– Какое-то чудесное у вас масло было…

– Никаких чудес. Мама говорила, что, бывало, нажарит она овощей, возьмет палочку для еды, сначала сунет ее в воду, а потом – в бутылочку с маслом, получается, она сразу добавляла туда каплю воды, а мы так 250 граммов дотягивали до 300 граммов!

– Вот раньше люди знали толк в жизни.

– Когда мы стали землевладельцами, и сыновьям, и дочерям пришлось помыкаться, – продолжил Гао Ян, – лучше стало при благодетеле Дэне[55], если бы не он, то пришлось бы мне принять у родителей колпак помещика.

– А ведь почтенный Дэн руководит страной уже лет десять? – заметила жена. – Пусть Небо будет милостиво к нему и подарит ему долгие годы жизни!

– Человек с таким сильным духом долго проживет[56].

– Все-таки не понимаю я, говоришь ты, будто эти крупные шишки во власти кушают одни курицу, утку, рыбу да мясо[57], ходят в шелках, а когда заболевают, то принимают всякие забористые снадобья, и, получается, смерти здесь как бы не остается места? А ведь все равно к семидесяти-восьмидесяти годам неизбежно заходят разговоры о смерти – и хочешь не хочешь, а загибаешься. Возьми хотя бы старика Мэня из нашей деревни, пахал он всю жизнь, почтение от обоих сыновей себе не заработал, как питался неважнецки, так и питается неважнецки, как одевался худо, так и одевается худо, за девяноста ему, а он все равно целыми днями горбатится в поле!

– Так чиновникам же приходится утомлять себя умственным трудом и переживаниями, а мы, деревенские, только и умеем, что руками работать, едим и спим, извилинами нам шевелить не приходится, вот и живем мы долго.

– В крестьяне же никто не хочет, все метят в начальники.

– Вот только начальником тоже непросто быть, ошибку допустишь – и окажешься ничем не лучше любого крестьянина.

Жена надломила побег чеснока и досадливо вскрикнула.

Гао Ян слегка разозлился и сделал ей внушение:

– Осторожнее дергай, сколько денег потеряем на одном подпорченном побеге!

– Вот же зануда, – обиженно буркнула жена, – я же не со зла его сломала.

– А кто говорит, что со зла…

…Автозак подъехал к красным крашеным воротам и со скрипом остановился. От резкого торможения Гао Ян головой ткнулся в тело Лошадиной Морды, запах побегов чеснока мигом улетучился, учуял он вместо этого аромат сырой крови.

Цзиньцзюй в полузабытьи припала к спине Гао Ма, крепко-накрепко держась за его плотную шею. Когда они миновали разделявшую два уезда речку Попутную, Цзиньцзюй тут же ощутила, как разом оборвались связи с прошлым, связи с родными местами, связи с родными домочадцами – если их вообще уже можно было называть родными. Ее уши уже не различали криков отца и старшего брата, она их спиной ощущала. Крики эти порхали у нее за спиной лесками с металлическими крючками, перелетая через речку и застревая в густых макушках джута. Глаза она держала плотно закрытыми, вслушивалась она в мягкие хлопки, которыми отзывался джут, пока Гао Ма телом проламывал им дорогу через глухие заросли.

Джут неспокойно бродил водной грядой, расступаясь, как вода, и сливаясь, как та же вода. Иногда Цзиньцзюй казалось, что она сидит в лодочке – хотя она сроду в лодочках не сиживала, – она пыталась открыть глаза, только перед глазами мелькало яркое разноцветье, от которого становилось больно. Она не осмеливалась полностью открыть глаза. Держа их закрытыми, она отдавалась чувству уюта, сменяющегося крайним переутомлением. Гао Ма пыхтел, как вол, мчался вперед, прорывался через неиссякаемые мягкие, упругие джутовые путы, шатался, несся по пологой линии без выступов – так ей казалось. В мыслях у Цзиньцзюй уже медленно заходило огромное солнце цвета старой меди, небо почернело, земля пожелтела, космос повис великой пустотой[58]. Запрыгало несколько незнакомых значков, она не понимала их смысла и не могла припомнить точно, где их видела. Вот они уже и скрылись из виду. А Небо и Земля остались стоять величественными палатами. Бескрайний джут колыхался на прохладном сумеречном ветру, легонько покачивался, медленно опускался и поднимался, напоминая темно-красное море. Ей казалось, что она и он превратились в двух рыбин, которые плыли без усилий.

Джуты, джуты, эй джуты, вы ему препятствуете, вы и мне препятствуете. Кривите ваши темно-зеленые ротики, щурите ваши черные как смоль лукавые глазенки. Хохочете вы без остановки, подставляете нам подножки, с улыбками во все лицо устраиваете нам козни.

Гао Ма упал на землю, и, несмотря на подстилку, которой на миг стало для нее его тело, Цзиньцзюй все равно ощутила упругость джута.

Неистощимый джут клокочущей волной поднялся и накрыл их. Она не осмеливалась открыть глаза, ей хотелось только спать. Она погрузилась в похожие на грезы мысли, унеслись далеко-далеко все звуки вокруг, и остался только участливый джут, только освежающая теплота, заполонившая все органы чувств…

Цзиньцзюй разбудил нахлынувший приливом шум. Звук потихоньку захватывал ее, и первое, что она увидела по пробуждении, – озаренное плотным лучом света оттенка мандарина высохшее лицо Гао Ма. То приняло пурпурный цвет, на губах у него в нескольких местах потрескалась кожа. Глазные впадины его зияли чернотой, взъерошенные волосы торчали во все стороны, точно собачья шерсть. Сердце Цзиньцзюй дрогнуло. Только тут она заметила, что его большая рука все еще крепко сжимала ее собственную руку. Окинув взглядом Гао Ма, Цзиньцзюй вдруг показалось, что он ей совершенно незнаком, будто она вообще никогда его не видела вблизи. И тем не менее этот чужак сжимал ей руку. Цзиньцзюй стало жутко, а в душе возникло мощное преступное чувство, которое ее тем более перепугало. Она высвободила руку, сдвинулась назад, в спину ей уперся высокий ряд упругого джута, и она, развернувшись, уперлась ногами в тот высокий ряд упругого джута. Сквозь щели между джутом лился золотистый свет, напоминающие куриные лапки джутовые листья слегка трепетали, словно желая подать ей какой-то тайный знак.

Это был голос отца, по-старчески хриплый:

– Цзиньцзюй… Цзиньцзюй…

Она тут же выпрямила спину, а затем ухватилась за руку Гао Ма.

– Цзиньцзюй… Цзиньцзюй… – Голос старшего брата, пронзительный, тоскливый, раздраженный.

Голос старшего брата и голос отца скользили, прижимаясь к макушкам джута и уносясь в даль. Гао Ма уже открыл глаза, повернулся и сел. Глаза у него выкатились, точно у загнанного в угол пса.

Затаив дыхание, они прислушивались, шелест джута и оклики с северного берега речки придавали сумеркам странный покой, Цзиньцзюй слышала еще, как билось ее сердце.

– Цзиньцзюй… Цзиньцзюй… Цзиньцзюй… Цзиньцзюй… Чертово отродье, так вот что ты замышляла… – Голос отца.

Она почти что видела, как отец плачет. Цзиньцзюй отбросила руку Гао Ма и встала, глаза тотчас же наполнились слезами.

Зов отца становился все более и более унылым, и она откликнулась. Вытянулась, прикрывая ей рот, большая рука Гао Ма. Пахла рука Гао Ма побегами чеснока. Цзиньцзюй стала трепыхаться, жамкая ртом и наобум скребясь о ручищу. Второй рукой Гао Ма придержал ее за талию, потащил ее вперед. Цзиньцзюй ухватилась за голову Гао Ма, услышала, как он втянул в себя воздух, сжимавшая ей рот рука ослабила хватку, тут же Цзиньцзюй ощутила, как ее ногти что-то соскоблили с головы Гао Ма, и между волос Гао Ма потекла, заливая ему брови, струйка золотисто-красной крови.

Цзиньцзюй бросилась к нему, обняла за шею и сдавленно спросила:

– Ты… Ты как?

Гао Ма ладонью потер лоб и сказал:

– Ты содрала ранку на голове в том самом месте, куда мне табуреткой заехали твои братишки.

Она уперлась лицом в его плечо и тихо всхлипнула.

– Братец Гао Ма… Это все из-за того, что я дурная… Я тебя во все впутала…

– Не кори себя, я сам тебя нашел, – проговорил он. – Цзиньцзюй, мне бы понять… Возвращайся, если что…

Гао Ма сел на корточки и обхватил руками голову.

– Нет… Братец Гао Ма… – Цзиньцзюй тоже присела, взялась за его колено и, уставившись в землю, сказала: – Братец… Я решилась… Даже если ты потом с палочкой милостыню выпрашивать будешь – я все равно буду с тобой!

Солнце припало к земле, краски на небе выцвели, макушки джута накрыла сизая дымка, через которую Гао Ма и Цзиньцзюй увидели, как на бледно-голубом небосводе показались с десяток сверкавших золотом звезд.

Ноги Цзиньцзюй подломились, она без сил повалилась на землю и промычала себе под нос:

– Гао Ма… Я не могу идти…

Гао Ма потянул ее за руки, желая поднять.

– Давай скорее, а то отец и брат сцапают нас с тобой!

– Я не могу идти… – уже плача, ответила Цзиньцзюй.

Гао Ма отпустил ее руки, стал оглядываться по сторонам.

На джутовом поле стрекотали осенние букашки, из далекого селения доносился приглушенный лай.

Цзиньцзюй лежала в растерянности, у нее саднили и болели и ноги, и стопы. Она услышала голос Гао Ма:

– Ты поспи тут, здесь джута соток на тридцать пять тысяч, найдут они нас здесь, только если полицию привлекут, так что ты спи и ни о чем не беспокойся.

Проснулась Цзиньцзюй, когда уже миновала половина ночи. Глазам открылось звездное небо, и каждое светило таинственно мерцало. Падала капля за каплей тяжелая роса, ударяясь эхом струящихся слез об ободранные, пожухлые джутовые листья. Звонко пели осенние насекомые, точно кто-то водил бамбуковой стружкой по металлическим струнам. По джутовому полю бурным прибоем распространялось шуршание – когда Цзиньцзюй была совсем маленькой, она ездила попрошайничать на северное побережье и как-то раз шла по берегу, где неторопливые серо-белые гребешки волн вылизывали песчаную отмель с таким же загадочным шуршанием. Цзиньцзюй вспомнила, что над морем высилось несколько черных рифов и вздымалось несколько безупречно-белых парусов. Все было вроде бы как в движении, так и без движения. У нее голова кружилась от вглядывания в морскую даль. И теперь, смотря снизу вверх на основательный темно-синий небосвод, она неожиданно заметила, что он вертится. Лежа посреди джутового поля, Цзиньцзюй ощущала себя как в лодке. Точно с таким же чувством восседаешь на борту корабля, подумала она. Джут испускал едкий запах, отсыревшая почва тоже распространяла вонь. В воздухе парили две перелетавшие в ночи с места на место птицы, отчетливый шум трепещущих крыльев и напряженный стрекот заостренными стрелами пронзали томную дымку, опускаясь на джутовое поле. Цзиньцзюй и подумала, не перевернуться ли, но тело казалось необыкновенно тяжелым, а ноги и руки окоченели. Поле откликалось множеством слабеньких голосков, словно несметное полчище таинственных зверушек, осторожно переступая с ноги на ногу, продвигалось между зарослями, а в глубинах джута периодически сверкали блуждающими огоньками глаза. Цзиньцзюй охватил ужас.

Через силу она все-таки поднялась, и на нее тут же налетела прохлада второй половины осенней ночи, сырость незаметно обволакивала все конечности, лишая их чувствительности. Цзиньцзюй вдруг припомнилось, как говаривала мать: если в поле заснешь, то туман и пар навлекут на тебя проказу.

Перед глазами замаячило лицо матери. Цзиньцзюй пожалела, что не осталось больше в ее жизни обжигающе-горячего кана, не осталось шуршащих мышей, не осталось пения сверчков в углу, не осталось сонных речей старшего брата и храпа второго брата во внешней комнате, и тут она полностью пала духом. Теперь ей сильнее всего хотелось ощутить отдававший гарью теплый кан.

В голову хлынуло все, произошедшее за ушедший день, напомнило о себе и все, случившееся в прошлом, и Цзиньцзюй, боясь как ночи, так и завтрашнего дня, почувствовала в себе ненависть к Гао Ма.

Тот сидел в трех шагах от нее. Когда глаза Цзиньцзюй попривыкли к мраку и заискрились звезды отдаленным зеленым светом на листьях и стеблях джута, она увидела, что Гао Ма сидел, обвив руками колени и уронив голову поверх рук. Он полностью замер, даже сопения от него не исходило. Не человек, а глыба. И подумалось Цзиньцзюй, что этот человек от нее невероятно далек. Она почувствовала себя абсолютно одинокой. А тем временем зеленые глазки все приближались, топот лапок по опавшим листьям звучал уже оглушительно. За спиной все похолодело, и, когда мохнатые мордочки наконец дотронулись до ее шеи, Цзиньцзюй невольно взвизгнула.

Гао Ма тут же вскочил, два круга навертел, точно озадаченный внезапной трепкой петушок, джут затрещал, замерцали бойкие зелененькие точки вокруг него.

– Что? Что стряслось?

Мужчина это был, а не вмерзший риф. Взволнованные причитания Гао Ма окончательно разбудили меня, подумала Цзиньцзюй. Она ощутила исходившее от его тела тепло, холодная волна за спиной подбросила ее от земли прямо в его объятия.

– Братец… Боюсь… Зябко…

– Цзиньцзюй, ты не бойся, не бойся.

Его руки крепко схватили ее за талию, мощь в его ладонях вернула память ее собственной плоти. Более года назад он точно так же, как сейчас, прижал меня к себе, рот в колючках припал к моему, а потом мы породнились. Теперь же у нее не было никакого интереса ко всему этому. У нее не было сил отвечать на призывы его губ. Губы его кипятком обжигали, рот его попахивал запахом перегнивших побегов чеснока.

Она завертела застывшей шеей, устало припадая к нему.

– Мне холодно… Все тело онемело…

Гао Ма ослабил хватку, и ее ноги обмякли. В мрачной ночи по всему его телу прыгали зеленые искорки, искорки круглые, овальные. С места, где она только что лежала, Гао Ма поднял куртку, встряхнул ее, даже куртка была вся в зеленых искорках, они брызнули в разные стороны, на джут и пристали к нему, то раздуваясь, то сжимаясь, то разгораясь, то затухая.

Гао Ма накинул куртку Цзиньцзюй на плечи, куртка оказалась насквозь мокрой, повисла тяжелым грузом, заполоняя носовые пазухи сырой вонью собачьей шкуры.

Гао Ма присел. Я села к нему на ноги – она потом часто будет вспоминать эту сценку: как горячий воздух из его рта обдувал мое лицо, как отвратителен мне был запах у него изо рта, это был запах побегов чеснока. В прозрачной темноте я могла разглядеть его пурпурное лицо и зеленые точки, бившиеся о него. Я проговорила:

– Ножки, ручки… Все онемело, я себя совсем не чувствую.

Гао Ма уложил Цзиньцзюй плашмя на землю и принялся грубыми ручищами разминать ей ноги, руки, десять пальцев на руках, десять пальцев на ногах, каждую мышцу он ей растер, каждый сустав ей простукал. И там, куда устремлялись его руки, покалывало, как от разряда тока, там, куда направлялись его руки, отдавало жаром огня. Тепло перетекло из ног в голову, а из головы обратно в ноги. Цзиньцзюй зажмурилась, выхватывая взглядом точки зеленого света. Обнажившись, Гао Ма предстал перед ней тощим и костлявым, черные соски размером с горошины влекли ее, возникло желание помять их пальцами. Потом она их и помнет.

Он продолжал растирать ее, и труды его растревожили ее сердце. Его руки ощущались то тяжелыми, то легкими, то напряженными, то расслабленными. Ее дыхание затруднилось, сердце забилось быстрее, и только недавно пришедшее ей в голову великое множество мыслей начисто испарилось. Когда она разгорячилась, то почувствовала, каким влажным холодом веяло от его тела, какой пар распространяется у него изо рта, теперь уже со вкусом мяты. Она чего-то выжидала.

Пальцы Гао Ма разминали ее кожу, вызывая и страх, и любопытство. По наитию приподняв руки, точно прикрывая что-то, Цзиньцзюй будто нарочно направила их в нужном направлении. Теперь его загрубелые ладони поглаживали ее груди, порывы холода перемежались наплывами зноя, кожа на ее теле натянулась, накатывало волнами внутри тела электричество.

…Все его тело теперь покрывали блекло-зеленые точки, зеленые огоньки укрывали и джут вокруг, прыгали, летали они, рисуя плотные, неопрятные, но красивые дуги… Точки зеленого накрыли его всего, даже на зубах они виднелись.

Цзиньцзюй услышала собственный стон.

… Так много зеленых точек, так много светлячков. Зеленые снопики света беспокойно шуршали в полете.

Временами она что есть мочи выгибала тело и ловила зеленые точки, и ее руки хватались за его спину, точно желая поймать их. Да и не одного цвета были точки, если приглядываться, то оказывалось, что они меняли цвет, вот он темно-красный… Снова зеленый… Снова красный… Снова зеленый… А напоследок стали они ослепительным золотым полотном.

Когда они снова проснулись, их окружал всепоглощающий предрассветный мрак. Цзиньцзюй чувствовала себя настоящей только в объятиях Гао Ма, стоило покинуть их – и все вокруг обращалось в бесформенные тени. И только в его объятиях она могла разглядеть те прелестные точки зеленого света.

– Братец… Ты, наверно, совсем выбился из сил? Не надо так напрягаться…

Из его рта все еще несло мятным душком, и он задувал эти пары ей в уши.

Звезды переливались бирюзой, прерывисто мерцали светила. Сгущался туман, усилился и сырой запах земли. Утомились все осенние букашки, прервали они свои песнопения и отправились спать. Джут затих, застыл, перекатываясь волнами. Она уткнула голову ему в подмышку, глаза слипались. От плеска волн она ощутила себя в безопасности, обняла его за шею и провалилась в тяжелый сон.

Когда рассвело, загалдели под небом птицы, повисли на джуте блестящие капли росы, одухотворенно смотрелась темно-зеленая листва, заостренными верхушками устремлявшаяся вверх, к небу. Стебли джута переливались и насыщенным красным, и блекло-желтым оттенками, каждый стебель стоял прямо как стрела, каждый стебель устремлялся высоко вверх, только показавшееся солнце разбросало по косой алые лучи, освещая лицо Гао Ма. В его чертах читалось непритязательное умиротворение, в глазах светилось нескрываемое довольство. Теперь ей казалось, что она ни на мгновение не оставит его. Излучаемая его телом сила неуклонно влекла ее, глаза ее следовали за каждым его движением. От воспоминаний о том, что произошло ночью, ее сердце простодушно ныло, а кровь била в лицо. Безо всякого стеснения она снова влезла на него, зубами мягко прошлась по его шее, жадно сглатывая обращаемую слюной в соленую влагу пыль. Когда она добралась до плотной артерии, то почувствовала, как мощно та пульсировала. От этого рокочущего пульса Цзиньцзюй впала в тот экстаз, когда уже сложно себя сдерживать. Она покусывала артерию, лизала ее, сжимала ее между губ. Все ее нутро распустилось пышным цветком. Тут она сказала:

– Братец Гао Ма… Братец Гао Ма… Даже если мы помрем, то не понапрасну все это…

Струилась и падала с джутовых листьев роса, влажные стебли казались покрытыми слоем масла, так ослепительно они блестели, от земли поднимался, испаряясь в высях, сырой пар, в золотисто-красный солнечный свет постепенно вплетались раскаленные добела частицы, за спинами у них тюрюкала перепелка с разукрашенной, как в театре, мордочкой, и выходил такой протяжный, такой тоскливый звук, будто птица припала клювом к глине и в нее голосила. Невдалеке перед ними кричала еще одна расписная перепелка, песнь которой перекликалась с той, что звучала сзади. После рассвета воздух приостановился, уподобившись в своем течении влаге, и джутовые стебли затвердели, точно мирно покоящиеся в покрасневших морских водах кораллы.

Гао Ма стряхнул ее с себя и заявил:

– Нам бы поесть чего-нибудь.

Цзиньцзюй улыбнулась, потягиваясь телом вверх и устремляясь к беспорядочно кружившим над ее лицом частым дождиком точкам зеленого и золотого цветов, все ее сознание сконцентрировалось в одном сокровенном месте где-то в голове, там, где кипел прилив морской волны, отдаленный и непостижимый. Она надеялась, что ей будет дано целую вечность провести на том рубеже, тело и хотело двигаться, но не осмеливалось хоть немного пошевелиться, дыхание тоже затаилось, в том месте будто повис, неустанно дрожа, бойкий, подвижный ртутный шарик, готовый в любой миг продолжить свой бег.

– Давай, поднимайся, надо покушать. – Гао Ма взял ее за запястье и потряс им.

Ртутный шарик улетел пулей, и Цзиньцзюй увидела джут и солнечный свет перед собой, сердце ее не на шутку растревожилось, но не могло найти ни малейшего повода для упрека Гао Ма.

Гао Ма отыскал в голубом узелке несколько пшеничных лепешек и пучок побегов чеснока. Корни уже завяли, как, впрочем, и макушки. Гао Ма оторвал побегам и корни, и макушки, оставив только ярко зеленевшие серединки. Завернув шесть побегов в лепешку, он вручил кушанье Цзиньцзюй.

Она потрясла головой, все еще погруженная в только что испытанное чувство счастья, и попыталась удержать его в себе. Резкий запах побегов чеснока осаждал ее нос, а ей давно уже как приелся чесночный дух.

– Ты поешь, позавтракаем – отправимся в путь, – объявил Гао Ма.

Она нерешительно взяла лепешку, держала ее в руках, но не ела. Только когда Гао Ма сам надкусил уложенные в лепешку побеги чеснока, Цзиньцзюй осторожно их попробовала. Лепешка была твердой, как замоченное в холодной воде полотно. Дергались, вращались мышцы в щеках у Гао Ма. Она услышала, как гладко, смачно отзывались сырые побеги чеснока у него во рту. Цзиньцзюй тоже надкусила побеги чеснока, они холодно откликнулись клинками, скоблящими бамбук, и ее рот заполонила слюна, а душу – непереносимые равнодушие, прохлада, коварство и грубость.

Гао Ма же все изголодавшимся волком или тигром вгрызался в еду, ел он и тяжело дышал. Ко всему прочему он позволил себе выпустить газы. Цзиньцзюй отвела лицо в отвращении, забросила лепешку обратно в узелок, и лепешка развернулась, открыв побеги чеснока внутри себя.

– Что с тобой? – расстроенно спросил Гао Ма, в щели между его белыми зубами застряло зеленоватое волокно побега чеснока.

– Да ничего, ешь! – тихо буркнула она. Ей снова захотелось оказаться подальше от этого мужчины со ртом, полным вонючих побегов чеснока.

Гао Ма поспешно доел собственную лепешку, вновь свернул отринутую лепешку и заметил:

– Не хочешь есть – ничего страшного, мы в уездном центре Цанма купим тебе чего-нибудь вкусненькое.

– Гао Ма, а куда мы направляемся-то? – обескураженно поинтересовалась она.

– Сначала в уездный центр Цанма, потом междугородним автобусом доберемся до Ланьцзи, а затем на поезде уедем на северо-восток. Твои братья нас точно поджидают сейчас на вокзале Тяньтана! – несколько злобно проговорил Гао Ма. – Но все их происки обречены на провал.

– А чего мы на северо-востоке делать будем? – все с тем же удивлением спросила Цзиньцзюй.

– Мы уедем в уезд Мулань, что в Хэйлунцзяне, у меня соратник там заделался замначальника уезда, он поможет нам найти работу, – ответил Гао Ма, напоминая художника, у которого грудь от гордости распирает, поскольку, еще не взявшись за кисти, он уже держит в уме готовый нарисованный бамбук[59].

И он снова откусил приличный кусок от лепешки. И снова пустил газы.

Цзиньцзюй засмеялась – сама не зная отчего.

Гао Ма покраснел и смущенно сказал:

– Я привык жить один, ты уж не взыщи.

Она тут же простила его и, словно обращаясь к ребенку, заметила:

– Все мы люди, кто из нас, поев риса, пшеницы, сои, кукурузы или корнеплода, не портит воздух?

– А девушки? Девушки тоже пукают? – поинтересовался Гао Ма. – Я как-то не могу себе представить, что такая красивая девушка, как ты, пукнуть может.

– А что, девушки не люди, что ли? – парировала она.

Просохли капли росы на джуте, на северном поле осел затянул протяжное «иа-иа».

– Как же мы средь бела дня просто возьмем и уедем? – спросила Цзиньцзюй.

– Возьмем да уедем, чем увереннее мы будем держаться, тем меньше у нас будет проблем, отсюда до Цанма еще пятнадцать километров, мы за три часа их преодолеем, когда твои братишки пригонят за нами в Цанма, мы уже будем в Ланьцзи!

– Я не хочу ехать, – заявила Цзиньцзюй, – может, теперь, когда я стала твоей, мои отец и мать сменят гнев на милость!

– Не мечтай попусту, Цзиньцзюй! – отозвался Гао Ма. – Тебе еще сказочно повезет, если отец и мать не забьют тебя насмерть!

– Мать мне сочувствует… – через слезы проговорила она.

– Как она тебе сочувствует? У нее все чувства на твоих братьев ушли, а тебя выменивают другой семье, точно ты кухонная утварь, – сказал Гао Ма. – Цзиньцзюй, ты действительно готова по доброй воле отжить свой век с Лю Шэнли? Цзиньцзюй, не глупи, а послушай меня, уезжай со мной, говорю тебе: у меня товарищ замначальника уезда, ты только подумай, аж замначальника, это же сколько полномочий! По одному его слову у нас все сложится, в армии мы с ним были что кровные братья.

– Гао Ма, я уже отдала тебе все, что у меня было. Я как собачка теперь, куда кликнешь – туда за тобой и побегу…

– Цзиньцзюй, – проговорил Гао Ма, обнимая ее за плечи, – Гао Ма хоть кровь сдавать за деньги будет, лишь бы ты жила счастливо.

– Братец… Давай мы прямо сейчас умрем в объятиях друг друга… Убей меня…

– Нет, Цзиньцзюй, мы не умрем, мы должны одолеть этот рубеж, вырваться в люди, чтобы было что твоим отцу и матери показать.

Видя, какой жестокой решимости преисполнилось лицо любимого, Цзиньцзюй невольно потянула руку, погладила рубцы у него на лбу и жалостливо спросила:

– Больно тебе?

– Здесь мне больно. – Гао Ма положил ее руку себе на грудь.

Прислонив лицо к месту, где пылко билось его сердце, она проговорила:

– Братец… Сколько же ты горечи из-за меня хлебнул… Мои родные братья – те еще волки, все у них на душе почернело…

– Не стоит их бранить, – примирительно вставил Гао Ма, – нельзя сказать, что им живется очень уж сладко.

– И то верно, им непросто все дается, – пробормотала Цзиньцзюй, – убегу я – и все для них будет кончено…

– Ой, Цзиньцзюй, – внезапно прервал ее Гао Ма, воодушевившись, – ты помнишь тот день в прошлом году? В тот день я помог тебе убрать пшеницу, пообещал, что потом, когда сменю батарейку, дам тебе послушать магнитофон, тогда не получилось, пускай же теперь магнитофон твой будет, слушай его в свое удовольствие.

Гао Ма развязал узел, вытащил из коробочки магнитофон. Он нажал на кнопочку, магнитофон зашуршал, и девичий голосок чарующе затянул песенку:

– «Лунный свет пятнадцатого дня светит на край родной, светит на заставу, вспомни же обо мне тихой ночью…»

– Это новая кассета, поет Дун Вэньхуа, – пояснил Гао Ма, – Дун Вэньхуа тоже из армейских, она из Шэньянского военного округа, небольшого росточка, пухленькая такая, приятная на вид[60].

– Ты ее видел, что ли? – спросила она.

– По телевизору видел, – сказал Гао Ма, – у Сунь Бао дома новенький цветной телевизор появился, его семья в этом году вырастила чеснока на сорока двух сотках, на одних только побегах чеснока заработали они более пяти тысяч юаней… Если бы не наша с тобой ситуация, то я бы и сам ни за что из родных мест не уехал бы, растил бы чеснок да деньги зарабатывал бы, в следующем году обещают еще больше расширить посевные площади.

Гао Ма вставил в магнитофон наушники, звук вдруг пропал, Цзиньцзюй немного смутилась, но Гао Ма надел ей наушники и громко объявил:

– Так лучше слушается!

Цзиньцзюй наблюдала, как Гао Ма еще вытащил из узла коричневый конверт, в котором лежала пачка купюр по десять юаней.

– Все, что можно было распродать, я продал, за домом присмотрит братец Юй Цюйшуй… Возможно, проведем мы несколько лет на северо-востоке и тогда сможем сюда вернуться…

Еще один женский голос взревел в наушниках:

– «Али! Али-Баба! Али! Али-Баба! Али-Баба славный и удалый!»[61]

Гао Яна поместили в большую камеру временного изолятора при уездном отделе общественной безопасности. Он не сразу понял, что это за место такое, но на него глубочайшее впечатление произвели ярко-красные створки ворот, прежде он в период скупки побегов чеснока проходил через эти крашенные красным ворота. Насколько он помнил, за воротами открывалась канава с мелкой грязной водицей, в которой росли какие-то полумертвые травинки. В уездном центре негде было укрыться от шума, и только там было тихо. В сточных водах канавы плодилось множество красных жучков, и во второй приезд в уездный центр на продажу чеснока Гао Ян как-то увидал старика в белых шелковых одеждах с жердочкой – на конце жердочки был устроен сачок из сетки от комаров – старичок палочкой вылавливал из воды красных жучков, спутники объяснили Гао Яну, что это на корм золотым рыбкам[62].

Полицейский расстегнул ему наручники, снял их. От раскрепощения рук, даже при оставшихся на запястьях двух некрасивых глубоких багровых бороздок, Гао Яна наводнили такие теплые чувства, что захотелось расплакаться. Товарищ полицейский повесил наручники себе на ремень, толкнул его и объявил:

– Заходи!

Его бросило вперед, вот он и зашел. Полицейский ткнул в дощатый настил у окна и сказал:

– Спать будешь здесь, с этого дня ты у нас Номер 9.

Сидевший на настиле паренек-сокамерник подпрыгнул и, хлопая в ладоши, заверещал:

– Приветствую нового соратника! Приветствую!

Железная дверь с грохотом закрылась. А паренек, выводя ртом похожие на лязг гонгов и скрежет утвари звуки, продолжил вертеться и скакать в узеньком помещении. Гао Ян боязливо наблюдал за молодым человеком. Парня обрили, но из-за чрезмерных впадин на голове машинка для стрижки волос не всюду смогла пробраться, так что у него вся голова представляла собой неприглядно перемежавшиеся участки сизого и белого. А паренек все скакал да вертелся. Гао Яну то и дело открывалось истощенное лицо без единой кровиночки, то и дело открывалась запятнанная черными бородавками спина. Парень настолько усох, что у него почти что не осталось зада. И, пока молодой человек скакал, Гао Яну припомнилась кукла из картона, кувыркающаяся по палочке.

Кто-то снаружи комнаты постучал по железной двери, прозвучало несколько ударов, крикнули что-то. Тут же за высоко задранным над полом железным окошком показалась квадратная физиономия, которая прокричала:

– Номер 7! Хватит хулиганить!

Паренек прекратил скакать, бегающими в разные стороны сероватыми глазищами поглядел на лицо за окошком и заявил:

– Докладываю начальству: я не хулиганю!

– А зачем же ты прыгаешь?! Как там тебя?! – строго поинтересовалась квадратная физиономия за окошком.

Гао Ян заприметил холодный блеск лезвия.

– Это я упражняюсь.

– Сволочь! Разве здесь место для тренировки?

– Ох! – Молодой преступник крякнул, в несколько шагов подпрыгнул к железному окошку и заголосил: – Гражданин-начальник, а гражданин-начальник, вы еще смеете на людей браниться, председатель Мао, великий вождь и учитель, наставлял же всех нас: «Людей не надо бить, не надо ругать!» Сходи-ка к начальнику отделения, у него расспроси, с какой это стати ты на людей материшься!

Провозглашенный «начальником» дежурный высоко поднял приклад винтовки, двинул им по оконному переплету и сердито прикрикнул:

– Ты поспокойнее тут сиди! А то я надзирателя позову, чтобы тебе кандалы на руки и на ноги надели!

Прикрывая голову руками, Молодой преступник вернулся на койку с наигранным воплем:

– Начальник, а начальник, дядя, а дядя, я больше не буду, я пощады прошу!

– Мать твою, вот же бесстыдник! – буркнул вахтер, и лицо за окном исчезло.

Гао Ян услышал скрип, с которым кожаные ботинки дежурного удалялись по проходу.

Проход казался таким длинным, что конца ни ему, ни скрипу не было. Гао Ян вспомнил, что когда полицейские вытащили его из автозака, то сразу привели в серую, как железо, комнатку, где его опросил о том о сем полицейский постарше, заключивший: «С этого дня ты у нас Номер 9!» Потом Гао Ян и сам прошел по тому длинному проходу. Он миновал дверь за железной дверью, окно за железным окном, а в железных окнах виднелись отдельные серо-белые, точно из тонких листов белой бумаги вырезанные, лица, готовые по одному дуновению ветерка унестись прочь.

Еще Гао Ян смутно помнил, что, когда двое полицейских вытаскивали Лошадиную Морду из автозака, у товарища голова все еще была завернута в белую полицейскую рубаху. Затем, кажется, притащили носилки и Лошадиную Морду унесли. Гао Ян через силу припоминал, что было дальше, и чем дольше он думал, тем бестолковее выходило, так что он прекратил думать о товарище.

В камере стоял сплошной серый мрак, пол был серый, стены были серые, кровать была серой, даже миски для еды – и те были серые. Через окошко пробивался луч клонившегося на запад солнечного света, заливая серую стенку багровым румянцем. Стоило заглянуть за окошко, как глаза упирались в синий подъемный кран. На верхушке крана имелась стеклом обнесенная кабинка правильной квадратной формы, кабинку тоже заливало переливчатым солнечным светом, стайка окрашенных тем же солнечным светом в золотисто-красные оттенки белых голубей пролетела вплотную к кабинке с присвистом, от которого у Гао Яна мороз по коже прошел. Улетела стайка голубей, но потом пролетела вновь, все с тем же присвистом, от которого у него прошел все тот же мороз по коже.

Именно в этом оцепенении Гао Яна настиг сгорбленный старикашка, охваченные судорогами пальцы стали ощупывать Гао Яна, а резковатый голос поинтересовался:

– Курево… Курево… Новенький, у тебя курева нет?

Гао Ян был босой и с голым торсом, из одежды на нем были только просторные штаны, зловонные пальцы старикашки все липли да скользили по его коже, у Гао Яна по всему телу пошли мурашки, остро захотелось завопить во весь голос.

Ощупав его целиком и так ничем не поживившись, старикашка сердито ушел и черепахой свернулся на настиле.

Сидевший напротив Гао Яна человек средних лет хрипло спросил:

– Приятель, ты по какой статье?

В полутьме Гао Ян не мог разглядеть черты вопрошавшего, только и смог принять его именно за человека средних лет. Малый разлегся на бетонном полу, уперевшись крупной башкой в боковину серого настила. Гао Ян малодушно промямлил:

– А я… Я и не знаю, по какой статье…

– Хочешь сказать, что закатали тебя несправедливо? – холодно отозвался Человек средних лет.

– Я не сказал, что власти несправедливо меня обвинили! – начал оправдываться Гао Ян.

– Не бреши! – Человек средних лет поднял плохо различимый толстый черный палец и свирепо проговорил: – От меня ничего не утаишь, насильник – вот ты кто.

Гао Ян сконфузился.

– Никак нет… У меня жена, дети, зачем мне такой грех на душу брать?

– Тогда определенно проворовался! – объявил Человек средних лет.

– Ничего я не крал! За все сорок лет на свете я чужой иглы не взял в руки! – сердито отозвался Гао Ян.

– Тогда… Тогда ты убийца!

– Нет, сам ты убийца!

– Я-то убийца, – проговорил Человек средних лет, – только никого не убил, я «убитому» по голове заехал палкой, голову ему проломил. Мне говорят, что у него сотрясение мозга, но это полная чушь, разве бывает так, чтобы мозг трясся?

Из прохода прозвучал, прерывая беседу, пронзительный свист.

– Кушать подано! – сипло проорал мужской голос. – Миски подавайте!

Ощупавший Гао Яна старикашка вытащил из-под настила две серые эмалированные миски и сунул их в квадратное отверстие в нижней части железной двери. В то же мгновение камеру ослепительно залило светом, но свечение быстро потускнело, обратившись в заструившийся по помещению желтоватый газ наподобие тумана. Только тут до Гао Яна дошло, что это в узкой камере под выкрашенным во все тот же серый цвет высоким потолком зажгли звездой на небе мелкую электрическую лампочку в форме пестика из-под ступки для чеснока. Потолок настолько высоко вздымался над полом, что даже если бы два высоченных парня встали пирамидой, то они все равно бы не дотянулись до вершины. Гао Яну оставалось невдомек, к чему было устраивать потолок настолько высоко, ведь сколько проблем тем самым учинили человеку, который за смену лампочек отвечает! В полуметре к северу от места, где висела лампочка, имелось слуховое окошко с двойной железной решеткой. После включения света взлетел рой громадных мух, от их жужжания у Гао Яна сразу стало неспокойно на душе. Он обратил внимание, что на всех четырех стенах камеры осталось неподвижно сидеть еще несколько мух.

Самопровозглашенный убийца средних лет – он и в самом деле оказался средних лет – вытащил из изголовья постели эмалированную пиалу и ладонью соскоблил из нее остатки пищи. Обтерев миску несколько раз, он взялся одной рукой за ее край, другой подхватил красные палочки для еды и стал ритмично бить ими о край пиалы. Исхудавший Молодой преступник тоже стащил собственную пиалу с кровати и кинул ее на нижние нары. Стучать о пиалу молодой человек не стал, а принялся что есть мочи потягиваться и зевать, из него в два потока полились сопли и слезы.

Преступник средних лет прекратил бить о пиалу и лягнул Молодого преступника. У Преступника средних лет на ногах были легко тянувшие килограмма на четыре поношенные ботинки из нубука, через дыры в штанине проглядывали черная кожа и желтые волоски. Нога заехала Молодому преступнику прямо в бедренную кость – удар точно вышел очень болезненным, – Молодой преступник вскрикнул, запрыгал на месте, повалился на койку и, держась за ногу, заверещал:

– Убивец, ты зачем лягаешься? Вот же гад!

Преступник средних лет оскалил будто покрытые черным лаком крепкие зубы и со злобной улыбкой спросил:

– Твой папа давно умер?

– Это твой батя давно как помер! – отозвался Молодой преступник.

– Да, мой батя давно как почил, старый полукровка! – заявил Преступник средних лет. Гао Яна такое признание удивило: с чего это собственного отца объявлять «полукровкой»? – А справлялся я о здоровье твоего папаши.

– Мой папа жив и здоров! – сказал Молодой преступник.

– Значит, и твой папаша дурной человек, тот же полукровка! Почему он не объяснил тебе, что нельзя на людях потягиваться и зевать? – объявил Преступник средних лет.

– А чего такого в потягиваниях и зевоте?

– Потянулся и позевал ты у меня на глазах – и порчу на меня навел! – назидательным тоном проговорил Преступник средних лет, сплюнул на пол, левой ногой трижды размазал мокроту и заодно еще три раза прошелся правой ногой по пятну.

– Какая же ты заноза в заднице! – тихо проговорил Молодой преступник, разминая себе бедро. – Тебя, убийцу, расстрелять надо!

Преступник средних лет чудаковато рассмеялся и сказал:

– Не одного меня, а всю нашу компашку по камере!

Сунув две миски через квадратное отверстие в основании железной двери, Старый преступник без остановки высовывал язык и облизывал губы, напоминая наглотавшегося смолы ящера, чем сильно напугал Гао Яна. Тот опасался, как бы этот рот не изъело до оснований безобразных битых зубов, а еще боялся слезившихся, подпорченных по бокам, неустанно моргавших глаз старика.

В проходе стало очень тихо, только в значительном отдалении от камеры бряцала бьющаяся о дно бадьи поварешка. Старый преступник, сгорбившись, подошел к высоченному маленькому окошечку, ухватился за карниз, желая заглянуть наружу. Старик ростом не вышел, так что ничего он, вероятно, и не увидел. Тогда он встал у железной двери. Принялся по-обезьяньи хвататься за уши и расчесывать щеки. Затем бросился вниз, ткнулся лицом в пол и стал снова выглядывать наружу, и, скорее всего, также ничего, кроме мисок, не заметил. Поднялся он и вновь принялся слюнявить губы и хлопать глазами. Гао Ян был не в силах смотреть на это и в отвращении отвернулся.

Наконец начал приближаться лязг бившегося о дно бадьи железного черпака, и облизывания губ и мигания глаз у Старого преступника участились. Преступник средних лет и Молодой преступник тоже подошли к двери со своими мисками.

Не зная, как ему поступить, Гао Ян неподвижно сидел на низенькой серой койке и разглядывал ползком пересекавшую стенку напротив сколопендру.

Звук опускаемой на пол за железной дверью железной бадьи вроде бы дополнился голосом только что бранившегося на них дозорного:

– Наставник Хань, в эту камеру недавно подселили новенького, Номер 9.

Вероятно, этот же наставник Хань то ли железным черпаком, то ли чем-то иным постучал в железную дверь и объявил:

– Номер 9, слушай сюда: каждому полагается по одной булке и черпаку супа.

Железный черпак несколько раз отдался в железной бадье. Через квадратное отверстие в основании двери протиснулась одна миска, затем бочком, подталкивая первую, пробилась еще одна. В первой миске лежало четыре паровые булочки, булки были все того же серого цвета, да к тому же с фарфоровым отливом. Во второй миске до половины не такой уж выдающейся глубины было налито немного супа, суп был темно-красного цвета, а на поверхности его плавало несколько крупных масляных пятен да желтушных побегов чеснока.

В сознание Гао Яну тотчас же ударил запах перегнивших побегов, вызывая такие терзания, что потянуло вывернуться наизнанку. Выпитые Гао Яном в середине дня три бутыли студеной воды будто все это время прохлаждались в животе и теперь зашлись грохотом и ревом. Его живот сотрясали порывистые колики, да и голова точно разбухла.

Остальные три преступника ухватили себе по булке, и в миске осталась одна-одинешенька только одна булка с кулак величиной, серого цвета с переливающимся глазурным налетом. Гао Ян понимал, что эта булка предназначалась ему, но совершенно не чувствовал аппетита.

Преступник средних лет и Молодой преступник поставили свои пиалы у миски с супом, поднес свою пиалу и Старый преступник.

Старый преступник скосил на Гао Яна тошнотворные глазенки.

Преступник средних лет поинтересовался:

– Эй, дружище, ты вроде как есть не хочешь? Не переварились у тебя в брюхе остатки яств поизысканнее этих?

Гао Ян крепко стиснул зубы, прерывая путь волнами накатывавшей на него изнутри бурной икоте.

– Старый плут, давай, разливай. Этому оставь немного, – скомандовал Человек средних лет.

Старый преступник засаленной алюминиевой ложкой ткнул в миску, размешал суп и затем принялся осторожно, размеренно, ложка за ложкой разливать отвар, причем разливал он так аккуратно, так покойно, что Гао Ян снова испугался. Первую ложку Старый преступник плеснул в пиалу Преступнику средних лет. Старый преступник подобострастно взглянул на Преступника средних лет. На лицо тому легла бесчувственная маска. Вторую ложку Старый преступник зачерпнул очень быстро, уже не так аккуратно и покойно, и плеснул в пиалу к Молодому преступнику.

– Старый плут! – прикрикнул Молодой преступник. – По-честному лей суп.

Старый преступник откликнулся:

– Да попусту на тебя бульон расходуется!

– Старый плут! – Молодой преступник повернулся к Гао Яну, будто ожидая найти в том сочувствие. – Знаешь ли ты, ведь этот старый скот – еще и старый снохач. Сын у него в городе заделался крупным чиновником, оставил жену дома вдовствовать при живом муже, так старый скот взял да полез на кан к снохе…[63]

Рассказ так и остался незавершенным, поскольку Старый преступник той же алюминиевой ложкой стукнул Молодого преступника по черепушке.

Неожиданный удар вышел очень сильный, парень с залитым пойлом лицом схватился за голову и завопил. Гао Ян похлопал глазами и увидел, что край алюминиевой ложки погнулся от соприкосновения с башкой молодого человека.

Все еще удерживая ложку, старый плут встал, согнувшись в поясе с выпрямленной, как кисть, шеей, на лице у него играла звериная злоба.

Молодой преступник сдаваться не собирался. Он тут же ухватил булку, прищурился, вскинул руку, вдруг метнул булку и попал прямо в голову старого плута. Залысина у того была в высшей степени диковинная: по обоим бокам волосы еще кучерявились, а вот со лба по «загривок» сияла широченная пустая борозда. Удар булки пришелся как раз по этой борозде. Старый плут отступил, шатаясь, пока не уперся спиной в железную дверь. Встав у двери, Старый преступник все тряс головой, точно хотел что-то вытрясти оттуда. А серая булка отлетела рикошетом и бумерангом вернулась обратно к Молодому преступнику. Булка упала на пол, подпрыгнула и уже не успела снова приземлиться, парень подхватил ее на лету и принялся внимательно рассматривать, будто проверяя на предмет повреждений.

Преступник средних лет выругался:

– Вот же подлюги, без драки и для прожить не можете!

– Старый скот, что же ты боишься сплетен, если уже провернул дурное дельце? – Молодой человек снова обратился к Гао Яну: – Давай уж расскажу до конца: у них со снохой еще родился общий мальчишка, старый скот задумал его придушить, так сноха на него донесла.

Молодой преступник ядовито захохотал.

Преступник средних лет заметил:

– Негоже вороне свинью высмеивать за черноту. Не заячьей губе сетовать на гнусавый нос! Воришка! Ты, что ли, за доброе дело сюда попал?

– Воришкой быть почетнее, чем со снохой кувыркаться! – отозвался Молодой преступник.

– К матушке вали со своим почетом! – парировал Преступник средних лет, заодно отвешивая пинок Старому преступнику. – Суп разливай, да поскорее. Чего встал? О снохе размечтался?

Старый преступник забормотал, присел и возобновил дележку супа.

От всей этой сцены у Гао Яна волосы дыбом встали, и запредельный страх чудесным образом остановил икоту, живот уже не гремел, воды из желудка сами собой устремились в кишечник, а из кишечника просочились в мочевой пузырь. Захотелось по-маленькому.

Старый преступник налил в каждую пиалу по две ложки супу, и в миске осталось еще немного супу. Старый преступник поглядел на Гао Яна, а затем на Преступника средних лет.

Преступник средних лет распорядился:

– Это оставь нашему другану!

– Миска твоя где? – спросил Старый преступник у Гао Яна.

Гао Яна сковала малая нужда, вот он и остался сидеть бессловесный.

Преступник средних лет согнулся и вытащил из-под койки Гао Яна тазик для умывания, тазик был того же серого цвета, красным на нем было выведено «9». В тазике лежала серая пиала и пара палочек для еды. И таз, и пиалу опутало белой паутиной и окутало серой пылью.

Гао Ян изо всей мочи вдавился спиной в серую стену, так чуток легче было сидеть с рвущейся наружу мочой.

Троица преступников принялась за обед. Человек средних лет глотал, как изголодавшийся хищник, Молодой человек ел медленно и с расстановкой, а Старый человек дрожащими пальцами отрывал от булки по кусочку, скатывал мякиш в комочки размером с виноградинки и закидывал их по одному себе в рот, затем отпивал суп из пиалы, вытягивал шею и громко сглатывал, давая щам унести с собой хлебный ком. Руки старика не переставая тряслись то ли от воодушевления, то ли от возбуждения, то ли от напряжения. И во время поедания пищи его лишенные ресниц глаза с подпорченными краями роняли крупные мутные слезы.

Гао Ян обратил внимание, что у серой булки мякоть была побелее корочки, но, как только Старый преступник пальцами скатывал мякиш, тот сразу же чернел.

Преступник средних лет булку ел, тяжело дыша.

Молодой преступник булку ел, смачно причмокивая губами.

Ели они вроде бы вразнобой, кто быстро, кто медленно, но, как оказалось, в одном темпе. Когда Преступник средних лет заглотнул последний кусок булки, Старый преступник уже забрасывал к себе в глотку последнюю «виноградинку» хлеба, а Молодой преступник прекратил причмокивать губами.

Гао Ян отметил, что из всей этой троицы только Преступник средних лет не стеснялся есть у него на виду, Старый преступник и Молодой преступник оба уткнулись головами в углы камеры, выгнули спины, опустили головы, растопырили локти в разные стороны, прижали руки к животам и крепко держались за булки, точно те были живыми зверьками, которые так и норовили вырваться по первому мановению руки.

Доев булки, Старый преступник и Молодой преступник почти что единовременно развернулись. Троица обменялась взглядами, разом потупилась и со свистом и урчанием стала хлебать суп.

От журчания поедаемого супа у Гао Яна сработал условный рефлекс. Только засвистел суп, как Гао Ян ощутил резко выворачиваемый в себе невидимый клапан. Для кипятка мочи словно наступил последний предел, еще чуточку расслабишься – и фонтаном польется струя.

К тому моменту Гао Ян уже не ощущал запашка перегнивших побегов чеснока, он только внимал тонкому переливанию жидкости. Уши его наводнил один только суп на побегах чеснока, и он все лился да переливался, лился да бурлил, лился да все сильнее давил на барабанные перепонки, на мочевой пузырь, на мочеиспускательный канал. На мгновение Гао Ян даже услышал звук капающей воды и будто ощутил сочившуюся по бедрам горячую мочу.

Преступники доели суп. У Старого преступника дрожали руки, дрожала вместе и пиала в руках. Гао Ян увидел, как старик вытянул длинный пурпурный язык, такой толстый, такой жирный, и стал вылизывать разводы супа, оставшиеся в серой пиале. Старик вертел пиалу, и его язык вертелся вслед за пиалой, вылизывая ее содержимое.

Троица поднялась со своими пиалами, удивленно разглядывая Гао Яна, у которого все лицо взмокло от пота – он чувствовал, что пот залил ему даже брови, и у него завертелась одна мысль: у меня сейчас определенно нечеловеческая харя!

– Дружище, ты что, больной? – грубовато бросил Преступник средних лет.

Гао Ян уже ничего сказать не мог, все свои силы он сконцентрировал в одной точке, удерживая тот самый невидимый клапан в мыслях.

– При тюрьме, если что, врач имеется, дружище! – добавил Человек средних лет.

Гао Ян согнулся, схватился обеими руками за низ живота, кое-как пошел к двери, высоко задирая ноги в неустанной борьбе с подступавшей мочой – точно ноги могли удержать треклятый клапан. Высвободив руку, Гао Ян начал старательно барабанить в железную дверь. И все продолжал стучаться в железную дверь.

Дозорный за железным окошком громко поинтересовался:

– Что у вас?

Ответил Преступник средних лет:

– У человека острое недомогание!

– Какой номер?

– Номер 9! – вставил Молодой преступник.

– Я не… не болен… – напряженно объявил Гао Ян, оборачиваясь к сокамерникам, – мне поссать нужно… Уже не держится…

Преступник средних лет нарочито громко закричал, перекрывая слова Гао Яна:

– Дверь отворите, человек умирает!

Звякнул ключ, заскрежетали железные болты, толкнули железную дверь, появился дозорный с пистолетом в левой руке и ключом в правой.

– Номер 9, что там у тебя?

Разгибая спину, Гао Ян проговорил:

– Товарищ… Мне бы помочиться… Товарищ…

Лицо дозорного вздернулось в негодовании. Он выбросил ногу и пинком отправил Гао Яна обратно в камеру, сопроводив удар бранью:

– Сволочь! Какой я тебе «товарищ»!

Железная дверь с треском закрылась.

Гао Ян уперся головой в железную дверь и взмолился:

– Ну не товарищ, а начальник, начальник-начальник-начальник, выпусти меня поскорее… Я сейчас не выдержу… Не выдержу…

– В камере есть горшок! Мерзавец! – проорал из-за двери дозорный.

Гао Ян, все еще придерживая живот, крутанулся, поглядел влево, посмотрел вправо в поисках ночного горшка. Троица разразилась глупыми смешками и страшным визгом.

– Дядя… Братец… Сынок… Горшок где? Где горшок, а? – всхлипывая, вопрошал Гао Ян. Сгорбившись, он побрел к койке, не прерывая поиски. И каждый раз, когда он сгибался, чуточку мочи прорывалось наружу.

Преступники со смехом наблюдали за ним.

Гао Ян плакал уже во весь голос:

– Не выдержу… Не выдержу…

Клапан вывернулся, и рванула вниз раскаленная струя. Гао Ян уже ничего не думал, обе его ноги непроизвольно вздрогнули, мышцы во всем теле тут же расслабились. Жар обжигал ноги, и впервые в жизни он ощутил такую бездонную животную радость.

Моча заструилась по полу, сливаясь в красивый узор. Преступник средних лет вдруг сказал:

– Воришка, горшок ему поднеси! Да поскорее, много мочи накопилось в этом мужике!

Воришка в несколько шагов подступил к стене под железным окошком, сунул руку в крашенный во все тот же серый цвет тайник и вытащил черный резиновый горшок, и камеру тут же наводнило тухлое зловоние.

Воришка всучил горшок Гао Яну со словами:

– Ну и собирай теперь свою мочу сюда.

Не разбирая, что и куда, Гао Ян вытащил свое добро, нацелился в горшок и при виде того, что тот вмещал в себя, ощутил тошноту. Теперь Гао Ян вслушивался в журчание воды, казавшееся чудесной музыкой… Он прикрыл глаза в надежде, что водица так и будет журчать без остановки.

Кто-то заехал ладонью ему по шее. Выйдя из ступора, Гао Ян увидел, что свою мочу он уже отвел. В горшке плавали пузырики.

– В проем убери! – донеслись до Гао Яна слова Преступника средних лет.

Гао Ян сунул горшок в стену и прикрыл деревянную дверцу.

Только теперь Гао Ян унюхал заполонившую всю камеру вонь. Троица гневно уставилась на него. Гао Ян стыдливо закивал головой. И, так кивая головой, боязливо сел на койку под номером 9. Он чувствовал в себе исключительную пустоту. Пропитавшиеся мочой штаны липли к ляжкам, и сносить это было тяжко. Моча увлажнила открывшуюся рану на щиколотке, которую тоже нетерпимо покалывало. Это покалывание напомнило ему о том дне, о том, что случилось утром, утром он вышел за дверь и тут же увидел выпрыгнувшего из софоровой рощи и будто уставившегося на него зайца цвета желтой глины. В тот момент Гао Ян засомневался: старики утверждают, что если поутру, выходя из дома, натолкнешься на зайца, то не видать тебе целый день удачи. А потом… потом уже появились полицейские… Воспоминание ему давалось с большим трудом, словно эти события произошли уже несколько лет назад и давно как обросли многими слоями пыли.

Подошел, облизывая губы и моргая глазками, Старый плут и тихонько спросил:

– Ты… Ты кушать не будешь?

Гао Ян помотал головой.

Видя это, старый плут тут же с поразительной резвостью плюхнулся на колени, ухватил предназначавшуюся Гао Яну булку из миски и с дрожью в плечах и голове прямо на коленях метнулся в угол, довольно урча, точно кот, поживившийся мышкой.

Преступник средних лет подмигнул Молодому преступнику, и тот тигренком подлетел за спину к Старому преступнику. Парню наконец-то дали возможность взять реванш за подлость с ложкой, и он тощим кулаком забарабанил в необыкновенную проплешину Старого преступника. Бил Молодой преступник и приговаривал:

– Вот тебе, старый снохач, ест, а не делится! Ест, а не делится!

Двое преступников закувыркались по полу, обмениваясь тумаками. Шум стоял такой, что встревожился дозорный, и за железным окошком вновь появилась все та же квадратная физиономия, принявшаяся бить прикладом по решетке. Рожа яростно прикрикнула:

– Сволочи, вам больше не жить! С жиру беситесь, ублюдки! Будете снова драться – три дня корм для скота жрать будете!

Покричал дозорный и зашуршал по каменным плитам в проходе, возвращаясь на сторожевой пост.

Старый преступник и Молодой преступник злобно переглянулись, походя на подрастерявшего перья петуха и только оперившегося цыпленка, но драку прекратили, театрально застыв с вытянутыми шеями. Булка все еще оставалась в трепещущей, плотно сжимающей ее руке Старого преступника. В битве за булку его странно плешивая башка покрылась по милости тощего кулака Молодого преступника многочисленными синими и красными синяками, напоминавшими каштаны.

Преступник средних лет хмуро, властно объявил:

– Разбойник, гони булку взад!

Руки Старого преступника безостановочно дрожали, прикрывая сдвинувшуюся к пупку булку.

– Не отдашь – этим же вечером утопим тебя в горшке! – заявил Преступник средних лет. И даже при тусклом свете его глаза сияли, как блуждающие огоньки.

Глаза Старого преступника лили слезы – слезы у него не капали, ведь у него не было ресниц, слезы тут же вытекали из воспаленных глаз, это Гао Ян разглядел предельно ясно. Старый преступник медленно сдвинул руки наружу, сантиметров на двадцать, и столь же медленно ослабил хватку. Гао Ян заметил, что из десяти пальцев Старого преступника семь прокололи корочку булки. Это была уже не булка, а что-то такое, что и словами не опишешь. Плача и кряхтя, Старый преступник вдруг пошел на безумство: выдрал мякиш из булки, сунул его себе в рот, одновременно засопел и залил булку зеленоватыми соплями из обеих ноздрей. Затем он поднял руку и кинул булку в только что излившуюся у Гао Яна из-за недержания мочу.

– Жрите! Жрите! – заржал Старый преступник.

Человек средних лет холодно усмехнулся и проговорил:

– Сучий выродок – вот ты кто.

Он подошел к Старому преступнику, потянул крепкие, как клещи, ручищи, ухватил Старого преступника за шею и прошептал:

– Либо булочку доедай, либо окунай свою собачью морду в горшок!

Старого преступника так сдавили, что у него глаза закатились.

– Ну же, что ты выбираешь? – все так же тихо спросил Преступник средних лет.

Задыхаясь, старикашка проговорил:

– Булку… доем…

Человек средних лет освободил старика и свирепо обратился к Гао Яну:

– Дружище, такой скелет, как ты, мне в соперники не годится. Так что в этой лавочке будешь слушать меня, захочу – прикажу лужу свою вылизать!

– Давайте поглядим, кто из нас сможет мочу свою вылакать! – Так заявил летом 1960 года в сортире начальной школы селения Гаотуань коммуны Мугоу уезда Тяньтан шестиклассник Ван Тай. Ван Тай был родом из бедной крестьянской семьи, отец у него служил начальником второй производственной бригады при селении Гаотуань[64].

Как раз началась перемена. Каждую перемену мальчики и девочки роем пчел вылетали на улицу, скопом бежали на спортивную площадку, а там уже постепенно расходились на две группки, с востока – мальчики, а с запада – девочки. Площадка заросла сорняками, деревянную баскетбольную стойку изъедали древесные грибы, металлическое кольцо покраснело от пятен ржавчины. С восточного конца площадки установили кол, к которому привязали белого барана с пышной бородкой. Баран вылупил голубые глаза на стадо ребятишек, худеньких, как мартышки.

Сортир на два отсека размещался с южного конца спортивной площадки, восточный его отсек предназначался для мальчиков, а западный – для девочек. Между отсеками находилась устроенная из дробленого кирпича стенка. По воспоминаниям Гао Яна, стенка была чуток выше него. Ван Тай был самым старшим и самым высоким в их классе, и разделявшая мужской и женский сортиры стенка из дробленого кирпича была с ним одной высоты. Подставив себе под ноги два кирпича, Ван Тай мог обозревать, что происходило по ту сторону.

Гао Ян помнил, как Ван Тай с высоты трех кирпичей обозревал, что происходило на женской половине, Гао Ян помнил, что происходило на мужской половине. Собирались мальчишки квадратом вокруг сложенной из кирпича квадратной же ямы и мочились в ту яму.

Гао Ян помнил, что с четырех сторон в квадратную яму были навалены наслоения земли. Этот пустырь ребятишки называли выступом. Внутреннюю часть выступа ученики вытаптывали подчистую. На внешнем краю росли черные как смоль камыши и белая марь с красной сердцевиной, а еще портулак с желтенькими цветочками.

– Эй, вы, пока не мочитесь, потерпите. Посмотрим, у кого получится своей мочой напиться! – объявил Ван Тай с выступа.

Ученики первого, второго, третьего, четвертого и пятого года обучения не умещались на внутренней части арены, а потому стали мочиться на сорняки по внешнему краю. Забарабанила водица по полевым травам.

– Кто первый? – спросил Ван Тай.

Никто не подал голоса.

Тогда Ван Тай сказал:

– Попробуй-ка ты первым, Гао Ян.

Гао Ян и Ван Тай входили в одну производственную бригаду. Папа Ван Тая был бригадиром, а папа Гао Яна – землевладельцем под надзором бедняков и низших деревенских середняков.

Гао Ян весело отозвался:

– Давай я первым попробую!

Он помнил, при каких обстоятельствах пришлось пить собственную мочу двадцать семь лет назад.

В тот год ему было всего тринадцать лет, и при том, что семье его не хватало и на еду, и на одежду, родители, во всем себе отказывая, умудрились довести меня до шестого класса. Отец мой был землевладельцем, а мать – женой землевладельца, и при таком происхождении даже при больших умениях я был ни на что не годным, открывалась передо мной одна-единственная дорога: в ближайшем будущем по возвращении в селение Гаотуань работать во второй производственной бригаде под руководством отца Ван Тая. Я думал, что экзамен в среднюю школу не сдам, да и даже если бы я по всем предметам получил по сто баллов, я бы все равно не перешел в среднюю школу, а все предметы на сто баллов я в любом случае не сдал бы. И, когда Ван Тай распорядился, чтобы я пил мочу, я очень воодушевился, тогда я воодушевлялся любым вниманием ко мне, каким бы ни было то внимание.

Сказал я, что попробую. Думал, что в целом смогу выпить отлитую мной же мочу. Я потянул моего окоченевшего петушка кверху, напрягся – и темно-желтый водяной столбик почти стрелой понесся вверх, поднимаясь даже выше моей макушки, я поймал момент, повел головой вперед, лицом накрыл столбик мочи, набрал в рот побольше, проглотил, набрал еще, снова проглотил.

Ван Тай расхохотался и поинтересовался:

– Какая она на вкус? Дружище, какая она на вкус?

Вспоминая вкус мочи, он наврал:

– Да как вода из-под чайных листьев!

– Кто еще готов пить свою мочу? Есть желающие? – все спрашивал Ван Тай.

Остальные ученики утверждали, что у них так не получится.

На площадке подняли крик ребятишки из младших классов:

– Идите скорее, мальчики из шестого мочу пьют на спор!

Ван Тай сказал одному из одноклассников:

– Ли Шуаньчжу, сходи-ка пендалей отвесь мелким.

Понижая голос, Ван Тай таинственно спросил:

– Эй, дружки, а знаете вы, как девочки мочатся?

Ребята в один голос заявили, что не знают.

Ван Тай развел ноги в стороны, полуприсел и присвистнул:

– Вот как.

Мальчишки заохали от удивления.

Ван Тай распорядился, чтобы одноклассники встали у западного края арены и повернулись на запад.

– А теперь мы посоревнуемся в том, кто мочится выше всех. Для того, кто стрельнет выше всех, у меня есть приз.

Выстроились в ряд десяток с чем-то мальчишек, Ван Тай встал первым. Все напряглись – и взмыли ввысь десяток с чем-то столбиков желтой и белой, чистой и мутной мочи, понеслись столбики вверх, некоторые из них уперлись в стенку между мужским и женским сортирами, а два столбика перемахнули через стенку. И яростнее всего – это Гао Ян отчетливо увидел – летел столбик Ван Тая.

В женском сортире поднялся визг, за которым последовала брань.

А я и подумать не мог, что Ван Тай скинет всю вину за эту забаву на меня.

Директор школы втащил меня в кабинет и прямо на глазах у многих учителей отвесил мне оплеуху.

– Правильно говорят, что у отца-молодца и сын-отличник, а у отца-реакционера и сын-сволочь!

Затем директор обратился к молодому педагогу:

– Лю Яохуа, сходи-ка в Гаотуань, отцов Ван Тая и Гао Яна позови!

А я заплакал, боясь, как бы отец не пострадал из-за меня.

Старый преступник вытащил булку из мочи Гао Яна, взял ее обеими руками, сильно сдавил, забулькал хлеб между ладонями старика, изливая через промежутки между грязными пальцами липкую мочу. Отжав жидкость, Старый преступник вытер руки о штаны, отодрал от булки кусок и стал есть.

– Дружище, раз уж он ест, то и ты попей. Сам обмочился – сам и пей, грязи нам тут не надо! – ехидно заявил Человек средних лет, понижая голос настолько, чтобы дозорный его точно не услышал.

Гао Ян возмущенно уставился на убийцу, впервые ощутив себя человеком. Ах ты, убийца! Ах ты, воришка! Ах ты, позарившийся на сноху старый скот! Ребятишки бедняков и низших середняков понуждали меня пить мочу – я и пил; хунвэйбины[65] понуждали меня пить мочу – я и пил; а теперь вы, преступники, снова понуждаете меня пить мочу?

Гао Ян сердито проговорил:

– Не буду пить!

– Не будешь пить? – хихикнув спросил Преступник средних лет.

– Не буду! – отозвался Гао Ян, глядя на то, с каким аппетитом жрал пропитанную мочой булку Старый преступник, и снова ощущая подступавшую к горлу тошноту.

– Лучше выпей, дружище, его тут принято слушать, – посоветовал Молодой преступник.

– Если бы начальство заставило – у меня бы вариантов не было, – проговорил Гао Ян, – но с вами-то зачем… Я ведь вас ничем не обидел.

– Верно, не обидел, – признал Молодой преступник, – но идешь ты сейчас против наших устоев!

– Лучше выпей, – начал увещевать и Старый преступник. – Всякий человек должен приучиться сносить унижения, сам погляди, разве я уже не отведал твоей мочи?

Преступник средних лет чистосердечно объявил:

– Дружище, я это не из вредности, я это для твоего же блага прошу.

Гао Ян заколебался. Его глубоко тронула искренность Человека средних лет.

– Выпей, приятель! – мямлил заткнутым булкой ртом Старый преступник.

– Выпей, братец! – слезно упрашивал Молодой преступник.

У Гао Яна защипало в носу, самому захотелось плакать. В этой троице ему привиделись родные, уговаривавшие его проглотить горькое, но полезное снадобье.

– Выпью… Выпью… – Горло Гао Яна сжалось, слова не выговаривались.

– Вот и хорошо, умеешь же слушать. – Преступник средних лет мягко потрепал его по плечу.

Гао Ян медленно встал на колени, склонился к недавно пролитой им же самим лужице. От мочи несло зловонием побегов чеснока. Гао Ян закрыл глаза, и перед ним предстали отец и мать. У отца на голове была коническая соломенная шляпа с ободранными краями и недостающим кончиком, из-под шляпы выбивались лохматые вихры. Отец горбился и тяжело дышал. Мать выворачивала заостренные маленькие ножки, вкатывая тележку вверх по склону посреди заснеженного поля. Гао Ян тут же припал лицом к полу, и его разгоряченный рот уткнулся в прохладную мочу. Побеги чеснока, побеги чеснока. Он через силу втянул в себя мочу. Побеги чеснока, побеги чеснока. Он через силу втянул в себя мочу. Побеги чеснока, побеги чеснока. Он через силу втянул в себя мочу. Побеги чеснока, побеги чеснока.

Человек средних лет схватил его за плечи и поднял, приговаривая:

– Браток, браток, не надо пить…

Преступник средних лет усадил Гао Яна на койку. Какое-то время тот ничего не говорил, только заходился во все горло и во все глаза кашлем и сопением, пошумел – и перестал. Посидев так в тишине, Гао Ян скривил рот, расплакался и сказал:

– Папа… Мама… Сынок ваш сегодня… Тоже пил свою мочу…

…У отца на голове была коническая соломенная шляпа с ободранными краями и недостающим кончиком, из-под шляпы выбивались лохматые вихры. Отец горбился и тяжело дышал. Он стоял, обеими руками опираясь на деревянную палку, в кабинете начальной школы и жалобно смотрел на разгневанного директора школы.

– Директор, директор, он же еще несмышленыш…

– Несмышленыш? – Директор хлопнул по столу. – Шпана дрянная – вот кто он!

– Шпана?

– Он мочится на головы одноклассницам! – объявил директор. – Ты его этому выучил?

– Директор… Директор… Я человек начитанный… Вырос в гуманности, справедливости, пристойности, мудрости и благонамеренности… Знаю, что мужчинам и женщинам нельзя касаться друг друга, даже когда надо что-то передать… – взмолился отец.

– Засунь подальше эти свои феодальные штучки![66] – крикнул директор.

– Я и не знал, что он такими срамными делами занимается… – Отец весь трясся, поднимая ту палку, ту ободранную крупную ивовую палку белого цвета. – Я… Я его сам забью насмерть… Я забью тебя насмерть… Никчемыш… Ни на что не годный полукровка… У папы твоего и так дел много… А ты еще беды творишь…

У отца на голове была соломенная шляпа с ободранными краями и недостающим кончиком… Из-под шляпы выбивались лохматые вихры… Отец горбился… Тяжело дышал… Обеими руками поднимал ту… крупную… ободранную… ивовую палку белого цвета, целясь прямо мне в голову… Я уклонился. Палка ударила мне в плечи…

– Что ты делаешь? – строго спросил директор. – Это-то к чему?

Директор отодвинул палку отца в сторону и сказал:

– Мы приняли решение исключить Гао Яна из школы. Забирайте его, дома и забивайте – это уже будет не наше дело.

– Директор, не исключайте меня, не исключайте… – Тяжело было на душе.

– Оставить при школе такую шпану, как ты? – Директор вылупил на меня глаза. – Иди, уходи с отцом!

– Директор… – Отец ссутулился, вдавив обе руки в палку. Его охватила неудержимая дрожь. Трясся отец, ронял слезы и молил: – Директор… Прошу вас… Дайте ему доучиться…

– Хватит канючить! – отозвался директор. – Бригадир Ван уже пришел?

Я увидел, что вошел отец Ван Тая, прозванный «шестизарядным батюшкой» Люлунь-цзы. Начальник Люлунь-цзы верховодил мною двадцать лет, я двадцать лет отбарабанил у него как член коммуны. Телом он вышел высоким и дюжим, пришел с голым торсом, босыми ногами, все его тело наливалось красной мякотью, сроду он не подпоясывался, свободные штаны поддерживал кусок белого полотна, за который был воткнут серп. Я его называл шестым батюшкой, и никому из нас не было дано перенять у него особую технику ношения штанов без пояса. На ногах и спине у шестого батюшки было много нарывов, складывавшихся в один большой, блестящий рубец.

В шершавом голосе шестого батюшки слышался медный отзвук:

– Директор, меня-то чего позвали?

– Бригадир Ван, вы только не гневайтесь. Ваш Ван Тай мочой оросил головы девочкам… Нехорошо это, вы уж вразумите сына, родители должны действовать со школой заодно.

Шестизарядный Ван бросил:

– Вот же мелкий изверг, ну и где он?

Директор губами подал знак стоявшему в кабинете учителю. Тот впихнул в комнату Ван Тая.

Шестизарядный Ван поинтересовался:

– Засранец, ты мочишься девочкам на головы? Туда мы справляем нужду?

Ван Тай потупился, раздирая заусенцы у ногтей, и ничего не отвечал.

Шестизарядный Ван тогда спросил:

– Кто тебя на такое подбил?

Ван Тай ткнул в меня и без каких-либо колебаний заявил:

– Он!

Я испуганно посмотрел на Ван Тая, и в голове все помутилось.

– Мало того что сам пакостит, так еще подговаривает детей бедняков и низших середняков на те же пакости! – объявил директор, обращаясь к моему отцу. – Это вовсе неспроста случилось.

– Несчастье на всю семью… Несчастье на всю семью… Что на свет произвели такого подонка… подонка… – Отец топтался на одном месте.

– Раз ты с малых лет такой негодяй, то кто же из тебя получится, когда придет время помирать? – кинул Шестизарядный Ван и сразу переключился на отца: – Как ты умудрился взрастить такого гада?

У отца на голове была соломенная шляпа с ободранными краями и недостающим кончиком… Выкрикнул он что-то… Поднял палку… Точно по голове мне сейчас надает… Я что-то крикнул в ответ? Двадцать лет прошло, а я все не могу разобрать, крикнул я что-то или нет в ответ, мне хотелось крикнуть: «Отец… Я пил свою мочу… Я только свою мочу пил…»

– Приятель, ты не серчай, – успокаивал Преступник средних лет Гао Яна, – теперь, когда мы миновали эту заставу, все уже пойдет в гору! Ты – молодец, терпеливый, все перетерпишь, все выстрадаешь, что тебе скажут делать, то и сделаешь, для тебя начались лучшие деньки. Когда ты отсюда уйдешь, то уже и не надо будет сюда больше возвращаться.

Старый преступник доел мочой сдобренную булку и допил весь суп из миски. Ко дну миски пристал желтенький побег чеснока. Старик выловил его пальцем и сунул себе в рот. На краях миски остался слой пузырьков и жира. Старик вытянул язык и стал слизывать жирный налет, хлюпая и причмокивая как заправский пес.

Прозвучала череда свистков, и тонкий голосок заполонил коридор:

– Эй, по камерам, слушайте внимательно! Тушим свет, пора спать! Распорядок на ночь: первое – никаких шушуканий; второе – никаких мельтешений между койками; третье – никакого спанья голышом.

Желтушный свет вдруг пропал, и в камере воцарилась кромешная тьма вкупе с кромешной тишиной. Гао Ян слышал тяжелые зевки троицы преступников, Гао Ян видел, как судорожно вдобавок к тяжелым зевкам блестели шесть глаз. Обессилев, Гао Ян и сам осел на койке, вдыхая испускаемый серым одеяльцем запах побегов чеснока. Налетела и принялась стрекотать во тьме стая комаров.

Затянувшемуся дню наконец-то настал мрачный конец. Гао Ян положил голову на одеяло и прикрыл глаза. Непонятно к чему наружу вырвались две слезинки. Гао Ян легонько, так, чтобы его никто не услышал, вздохнул. Через щели в железном окне он увидал расплывчатые очертания клешни большого крана. С нее свисал бледно-желтым крючком месяц, показавшийся ему каким-то особенно нежным.

Автозак унесся вдаль, желтая пыль рассеялась, на дороге снова ослепительно засиял асфальт, неизвестно в каком году встретившая смерть под колесами автомобиля жаба заскорузлой коркой влипла в дорожное покрытие, напоминая переводную картинку. Цзиньцзюй поднялась с дороги, перешла на обочину, еле держась на ногах и роняя пот. В голове было хоть шаром покати. Села она на полумертвую кочку у обочины.

За дорогой начиналось обширное поле, на котором там, где поближе, росли кукуруза и гаолян высотой в полчеловека, а где подальше – золотистая пшеница. Чесночные угодия, с которых уже собрали урожай, обнажили черное брюшко в ожидании сои или кукурузы, и под засушливым небосводом, под ядовитым солнцем, земля иссохла насквозь. Клонившийся к западу солнечный свет озарял золотом все сущее, так что и все сущее сияло золотом. Еще больше золотом отдавало волостное правительство, там же распускались подсолнухи.

Цзиньцзюй оторопело сидела. Солнце скрылось, от земли поднимался влажный туман, в полях зазвучала унылая песня. Каждый летний вечер, когда начинало веять прохладным ветерком, целый день проработавшие крестьяне запевали, и песни их были про тайные средства, которыми они могли бы восстановиться после изнурительной работы. Обнаженные туловища крестьян покрывал толстый слой пыли, и в неярком свете тела людей казались чрезмерно крупными, а тела волов и подавно объемными. По чесночным угодиям как раз тащил плуг бык. Издалека создавалось ощущение, что из-под сияющего, как снег, лемеха безостановочно все выкатывала да выкатывала черная земля, поднимая за плугом блестящие черные волны.

Цзиньцзюй в оцепенении разглядывала панораму полевых работ. Когда шедший за плугом старик запел, у Цзиньцзюй рекой хлынули слезы.

Садится за западные холмы солнце, чернеет небо… Старик за плугом взмахнул плеткой, верхний конец плетки заплясал в изгибах на голове быка… Мчится вторая дочь на осле к Солнечной заставе…

Две строчки пропев, старик за плугом прикрыл рот. Минуло немного времени, и снова зазвучала песня: «Садится за западные холмы солнце, чернеет небо… Мчится вторая дочь на осле к Солнечной заставе…»

Пропел еще раз те же две строчки и замолк.

Цзиньцзюй поднялась, все еще сжатым в руках узлом смахнула грязь с попы и уныло заковыляла домой.

Отец погиб. Мать забрали.

Отца месяц назад задавила насмерть машина секретаря волостного парткома.

А мать непонятно за какие прегрешения увезли на автозаке управления общественной безопасности.

Цзиньцзюй дохромала до реки. Когда она пошла вниз по берегу, вскинувшийся живот потянул ее вперед. Она развернулась и, удерживаясь за скользкие зеленые травы, начала осторожно спускаться. Дойдя до низа, Цзиньцзюй оказалась на поросшей плакучими ивами отмели. Песок был по большей части очень мягкий, а местами затвердевший, в тех местах, где было твердо, рос желто-зеленый тростник. Цзиньцзюй оперлась рукой об иву со стволом не толще чайной чашки и стала разглядывать гладкую кору, на которой бурый цвет перемежался с зеленым. Вереница здоровенных красных муравьев валом накатывала на ствол. Цзиньцзюй не понимала, о чем ей надлежало думать, в голове у нее все та же пустота. Потом она ощутила, как распухли ноги, и еще почувствовала, как плод в животе ручками и ножками больно сучил у нее во внутренностях. Цзиньцзюй вдохнула прохладного воздуха, согнулась, затаила дыхание, все еще крепко держась за ивовый ствол.

Лоб ее обливался потом, а глаза наводняли слезы, малыш в животе продолжал биться ручками и ножками, будто испытывая к матери глубочайшую ненависть. Это задело Цзиньцзюй за живое. Она почти что слышала, как рыдает и чертыхается плод, почти что воочию видела его, его, мальчишку, хлопающего глазками во чреве…

«Малыш, ты выйти, что ли, вздумал… – Она на ощупь села на отмель, одной рукой придерживая раздувшийся кожаным барабаном твердый, но упругий живот… – Малыш, для тебя еще день не настал, некуда тебе спешить наружу… – Она пыталась вразумить плод в брюхе. А тот обозлился, жестоко бился изнутри, округлил глаза, плакал во весь голос… Где это видано, чтобы малыш плакал с выпученными глазками… – Малыш, не нужно тебе торопиться наружу… – Ее ногти впились под кору ивы… Теплая струйка потекла между ног… – Малыш, ты не можешь сейчас выйти…»

Цзиньцзюй взревела, испугав плачем сидевшую на иве черноголовую иволгу, с шелестом улетела птица в неизвестном направлении.

– Братец Гао Ма… Братец Гао Ма… Прийди ко мне на помощь… – кричала она. Ивы молчали, внимая ее плачу.

Плод действовал без зазрения совести. Плод был жесток и беспощаден. Выпучив налившиеся кровью глазки, он орал:

– Выпусти меня! Выпусти меня!

Удерживаясь за ствол, Цзиньцзюй с трудом поднялась. Зубы ее больно прикусили нижнюю губу. Каждый удар плода понуждал ее бесконтрольно вопить и сгибаться в три погибели. Перед ее глазами все проплывало личико этого страшного пакостника. Он был совсем худенький, черный-пречерный, с высоко вздернутым носиком, большими глазами, двумя рядами крепких зубчиков во рту.

«Малыш… Не терзай меня… Ротик открой… Не терзай меня…»

Она опустилась, уперлась руками в землю, чуточку прошла вперед. Тяжело нависали ивовые ветви, листья сплошь облепил выводок тли. Шея и плечи ударялись об ивовые ветви и листья, и тля прилипала к лицу, шее, волосам и плечам, а та теплая струйка уже принялась натекать ей в обувь и, перемешиваясь с песком, образовала липкую грязь, ступни рыбками-вьюнами скользили в темных углах ботинок. Она передвигалась от одной ивы к другой, и деревья безмолвно сносили ее мучения. Переливалась в вечерней мгле неисчислимая тля, точно кто-то взял и смазал зеленым маслом ивовые ветви и листья.

Малыш… Прекрати так таращиться на меня… Не надо… Понимаю, ты у меня в животе… Там тесно и неудобно… Ешь ты плохо, пьешь ты плохо… Хочется наружу…

Цзиньцзюй упала, плод заверещал и свирепо вцепился зубками в стенки матки. Приступ раздирающей все внутри острой боли вынудил задрать ноги кверху и выгнуть спину. Цзиньцзюй поползла на четвереньках. Пальцы железными крючками вонзались в песок.

«Малыш… Ты меня так насквозь прокусишь… Насквозь прокусишь… Вот я теперь ползу, как собака…»

Руки и ноги карабкались по земле, взбухший живот тащился по песку, капли пота и слез одна за другой бились о насыпь, подымая клубочки сизой пыли. Цзиньцзюй безудержно, нечленораздельно рыдала. Балованное черное дитя[67] раздирало ее в клочья. Очень боялась Цзиньцзюй этого мальца, на лице которого проступали одни лишь злые намерения. Она видела, как он копошится гусеницей тутового шелкопряда, всеми силами расширяет себе пространство, однако малыш заключен был в торбу со стенками, столь же податливыми, как резина: те места, которые он было раздвинул, тотчас же сжимались и возвращались обратно. От возмущения малой махал кулачками, бился ножками, еще ожесточеннее кусался и вопил:

– Сволочь! Вот же сволочь!

«Малыш… Ай-яй-яй, мой малыш… Пощади меня… Прошу, пощади… Матушка у тебя в ногах валяется…»

Малыша все-таки тронули ее мольбы, раздвинул он было вцепившиеся в стенку матки челюсти, ручки и ножки на время прекратили двигаться во всю мощь. И боль внезапно пошла на убыль. Цзиньцзюй тут же припала мокрым лицом к песку, душу ее заполнило чувство признательности к снисходительности сына.

Солнце уже готовилось зайти, и кончики ивовых ветвей засияли золотом. Она подняла лицо, покрытое крупинками пыли и песка, и увидела, что над деревней уже заструился молочно-белый дым от предстоящего ужина. Цзиньцзюй осторожно поползла, боясь, как бы ненароком вновь не пробудить гнев младенца у себя в животе. Малыш же свернулся калачиком и пташкой подпрыгивал на ходу.

Когда Цзиньцзюй добралась до дверей дома Гао Ма, ивовые ветви уже потонули в красных лучах заходящего солнца, по главной дороге в деревне звонко щелкали кнуты, а в алеющее небо полилась пропитанная потом песня:

Когда они вырвались из джутового поля, солнце стояло уже высоко, до трех бамбуковых шестов[70], дымка рассеялась, небо и земля потускнели, по другую сторону бледной тропы завиднелось несколько тысяч соток, засеянных крестьянами Цанма острым перцем: земля будто горела огнем, сплошная заря алого цвета.

Покинув джут, Цзиньцзюй тут же ощутила смертельный стыд, будто ее выставили нагую на всеобщее обозрение. Она шмыгнула обратно в поле. Гао Ма пошел в заросли за ней и стал уговаривать:

– Пошли скорее, куда нам отступать?

Она пробормотала:

– Братец Гао Ма, я не осмелюсь идти под синим небом и белым солнцем.

– Это же Цанма, здесь нас никто не знает! – обеспокоенно проговорил Гао Ма.

– Я вот чего боюсь: что делать, если столкнемся с кем-нибудь из знакомых?

– Этого не будет, – заявил Гао Ма, – да и даже если будет – мы же действуем открыто и прямо.

– Да какое там открыто… Гао Ма, каким человеком я по твоей воле стала… – Цзиньцзюй плюхнулась на попу и разрыдалась.

– Хватит нюни разводить! – беспомощно отозвался Гао Ма. – Эх вы, женщины, сначала волков боитесь, а уж потом тигров. У вас по новой идее каждую минуту.

– У меня ноги болят, я не могу идти…

– Снова нюни.

– Как же тяжко…

Гао Ма почесал затылок, помотал головой и сказал:

– Ну не можем же мы всю жизнь провести на джутовом поле!

– Так или иначе, а днем я никуда не пойду.

– Тогда пойдем ночью. – Гао Ма поставил Цзиньцзюй на ноги. – Пойдем поглубже внутрь, здесь слишком опасно.

– Я…

– Знаю-знаю, идти не можешь. – Гао Ма встал перед Цзиньцзюй на колени. – Я тебя на спине понесу.

Узелок свой он вручил Цзиньцзюй, а сам забросил руки назад, принимая в ладони ее коленные чашечки. Цзиньцзюй покорно припала к его широкой спине.

Он часто дышал, его черная шея все вытягивалась вперед, и в Цзиньцзюй снова проснулся трепетная жалость. Коленями постучав Гао Ма по тазовым костям, она тихонько проговорила:

– Братец, пусти, я сама пойду.

Гао Ма не отозвался, только сдвинул руки повыше, дотянулся до ее ягодиц и легонько сжал их ладонями. Снова Цзиньцзюй захлестнуло чувство, будто во всем ее теле распустились свежие цветы. Цзиньцзюй застонала и стала кулачком хлестать Гао Ма по шее. Гао Ма споткнулся, и они вдвоем кубарем полетели вдоль джута на землю.

Джут беспокойно закачался. Поначалу качалось десять с чем-то стеблей, а потом поднялся ветер, и закачалось уже несчитанное множество стеблей, и все сторонние звуки потонули в объемном, но мягком гуле листьев и стеблей джута.

Ранним утром следующего дня Цзиньцзюй и Гао Ма все в росе и пыли пришли на автовокзал уезда Цанма.

Это было очень красивое, монументальное здание. Еще горели разноцветные огни на дверях, высвечивавшие красную вывеску с названием объекта и ворсистые светло-зеленые цементные стены. Работавшие в ночь лоточники расставились по обе стороны прохода к главному входу, образуя отдельный коридор. Были здесь и мужчины, и женщины, все заспанные и явно уставшие. Цзиньцзюй заметила, как лоточница лет двадцати рукой прикрыла зевок, от которого у продавщицы навернулись слезы. В длинных синих бликах газовых ламп переполненные влагой глаза девушки походили на крупных полумертвых головастиков, заплывших жиром и томностью.

– Сладкие груши… Груши сладкие… Кому сладкие груши? – зазывала лоточница.

– Виноград… Синьцзянский виноград без косточек… Налетай! – кричал лоточник рядом.

Продавцы с воодушевлением принимали покупателей. Разнообразные фрукты отдавали схожим душком, повсюду были навалены клочки бумаги, обрывки кожуры и прочие человеческие нечистоты.

Цзиньцзюй показалось, будто за глазами у всех лоточников что-то скрывалось, что они во всеуслышанье зазывают покупателей, а в сердцах своих бранят или высмеивают меня. «Всем им известно, кто я такая, знают они, чем я последние два дня занималась. Девушка с грушами разглядела у меня на спине грязные разводы и растертые джутовые листья. А вон тот старик глядит на меня, как старая скотина, распознал он во мне женщину того самого рода…» – Все тело Цзиньцзюй охватило колоссальное чувство стыда, даже ноги отказывались нести ее дальше, даже рот отказывался открываться, она намертво вперилась глазами в землю и крепко ухватилась за полу рубахи Гао Ма.

Снова принялась Цзиньцзюй раскаиваться, ощутила, что никакой дороги вперед перед ней не открывается, почувствовала ужас перед будущим.

Вместе с Гао Ма Цзиньцзюй поднялась по ступенькам, вступила на запачканный мозаичный пол и только тут выдохнула с облегчением. Лоточники голоса не подали, вся их компания дремала, склонив головы. Цзиньцзюй подумалось, что, может быть, это я такая мнительная, а продавцы ничего порочного во мне и не искали. И тотчас же из дверей вышла нечесаная чумазая старуха, подняла женщина синевато-черные глаза и с ненавистью глянула на них. Острый взгляд иглой пронзил Цзиньцзюй, вновь дрогнуло и затрепетало без остановки ее сердце. Старуха, сойдя по северной стороне лестницы, уединилась в уголке, приспустила штаны и принялась справлять малую нужду.

От дверей на руках оставался след жира, кто знает, сколько тысяч, а то и десятков тысяч, людей трогали их? При виде того, как ручища Гао Ма ухватилась за ручку, все внутри Цзиньцзюй снова необъяснимым образом содрогнулось. Двери скрипнули и открылись на щелочку, выпуская порыв спертого воздуха, ударивший Цзиньцзюй прямо в лицо и едва не откинувший ее назад.

Цзиньцзюй все же прошла за Гао Ма внутрь автовокзала. По помещению как раз проходил, подавляя зевок, человек, похожий на служащего. Гао Ма схватил Цзиньцзюй и преградил служащему дорогу. Человек оказался женщиной с выпяченным брюхом и семью-восьмью бородавками на лице размером с соевые бобы.

– Товарищ… А во сколько подают автобус до Ланьцзи? – спросил Гао Ма.

Женщина ухватилась за живот, косо оглядела Гао Ма и Цзиньцзюй и объявила:

– А мне откуда знать, в кассу сходи и спроси.

Женщина была мила на вид, а голос ее ласкал слух. К тому же она повела рукой и добавила:

– Билетный зал вон там.

Гао Ма закивал головой и разразился троекратным «спасибо».

За билетами народа было немного, скоро и до них дойдет очередь. Скоро они купят себе билеты.

Пока Гао Ма занимался билетами, Цзиньцзюй мертвой хваткой держалась за его рубаху. К тому же расчихалась.

Зал ожидания тянул по площади соток на четырнадцать. Встав на входе, Цзиньцзюй испугалась, ей казалось, что все на нее уставились. Опустив голову, она осмотрела запачканное платье и пропитанные грязью туфли, посетовала про себя, что бежала впопыхах, не взяла с собой ничего, во что можно было бы переодеться или чем можно было бы умыться.

Гао Ма втащил Цзиньцзюй в зал ожидания. Мозаичный бетон покрывали толстым слоем шелуха из-под семечек, фантики от конфет и фруктовая кожура, дополнявшиеся мокротами и прочими человеческими выделениями. В помещении было жарко, в нем витала смесь пуков, пота и запахов труднообъяснимого происхождения, которые поначалу невозможно было сносить, но через несколько минут и с ними можно было свыкнуться. Цзиньцзюй различила в замесе ароматов женские нотки и тут же ощутила, как опадают душевные заслоны перед этим местом.

Гао Ма потащил Цзиньцзюй на поиски места. В зале имелось три ряда деревянных скамей невообразимого цвета, и скамьи те были забиты людьми, некоторые из ожидавших, правда, сидели прямо, но обязательно между двух развалившихся людей. Совершив круг по комнате, Гао Ма и Цзиньцзюй наконец-то нашли себе место на скамье у газетного киоска. Скамья отсырела, точно ее только что спрыснули детской мочой. Цзиньцзюй не хотела там сидеть. Гао Ма провел рукой по доскам и посоветовал:

– Присядь-ка, «дома все легко делается, а вышел из дома – сразу трудно», присядь-присядь – и тебе полегчает.

Гао Ма сам сел, села и, хмуря брови, Цзиньцзюй, слишком уж разбухли и затекли ноги. Чуть погодя она и сама ощутила, что лучше уж было присесть.

На скамье можно было упереться в спинку и не так бросаться в глаза, так что на душе у Цзиньцзюй полегчало. Гао Ма сказал, что можно подремать немного, до отъезда оставалось еще полтора часа. Слушая его, Цзиньцзюй прикрыла глаза, но спать не хотелось. И на скамье оставалось впечатление, что они все еще в джутовом поле, в окружении нагромождений стеблей, с тонкими листьями и холодным дневным светом над головой. Не имея возможности заснуть, Цзиньцзюй вынуждена была не закрывать глаза.

У крашенного в серовато-зеленый цвет газетного стенда трое из четырех стеклышек были разбиты, между едва державшихся в рамах осколков висела пара пожелтевших старых газет. Подошел человек средних лет, протянул руку, оторвал себе уголок газеты, огляделся по сторонам, точно струсив. Вскоре повеяло терпким запахом табака, и Цзиньцзюй поняла, что из газетной бумаги тут скручивали папироски. И с огорчением подумала: а ведь тоже можно было урвать газетки и протереть скамью.

Цзиньцзюй опустила голову и уставилась себе в ботинки, на которых уже полопались комья глины. Она пальцем соскоблила грязь. Гао Ма придвинулся и тихо спросил:

– Цзиньцзюй, ты не голодная?

Цзиньцзюй помотала головой.

– Давай я схожу, куплю чего-нибудь поесть.

– Не стоит тратиться, много еще будет мест, где надо будет платить.

– Человек – что железо, а еда – что сталь, только здоровый телом человек может хорошенько трудиться. Так что не будем тревожиться по поводу еще не заработанных денег. Придержи мне место.

Цзиньцзюй положила узел Гао Ма рядом с собой, и снова у нее на сердце опустело. Вдруг показалось, будто Гао Ма сейчас уйдет и больше уже никогда не вернется. Цзиньцзюй и сама понимала, что это глупые мысли, Гао Ма не мог ее просто так бросить, Гао Ма был не такого рода человек. Вставший посреди нивы с наушниками Гао Ма – этот наипервейший образ наводнил ее мысли. Точно сейчас это происходит и словно несколько сотен лет как миновало.

Цзиньцзюй было двинула рукой, чтобы развязать узелок и достать магнитофон, захотелось послушать музыку, но опасаясь, как бы ее не высмеяли окружавшие, она все-таки оставила узелок нетронутым.

На скамье напротив сидела точно из воска отлитая красавица. У девушки были опадавшие до самых плеч волосы цвета вороньего крыла, белоснежное личико, тоненькие, как изогнутый серп нарождающегося месяца, брови. А еще удивительно длинные ресницы. Да к тому же губы точно перезревшая вишня, такие красные и яркие. Одета незнакомка была в платье цвета красного знамени. Под ним проглядывали высоко вздернутые груди. Цзиньцзюй как-то совестливо стало за девушку, слышала она, что в городах женщины делают себе фальшивые титьки, и посетила ее пугливая мысль, что ее повисшие большие груди некрасиво сникли и чересчур уж раздобрели, а городские дамы предпочитали, чтобы груди не сникали, а были полными. Путано все выходило. Цзиньцзюй вспомнила слова подруг: ни в коем случае нельзя давать мужикам там себя лапать, дать там себя мужикам лапать – что соду в тесто добавлять, за несколько дней все взойдет. Цзиньцзюй посчитала, что слова подруг были правдой. Поскольку, рассудила она, я уже сама отведала все на себе, и груди больно взбухли, прямо сейчас разбухают.

Мужчина – разумеется, одетый по-иностранному – уложил кудрявую голову на бедра Девушки в красном. Та белыми ручками с десятью пальчиками – стрелками лука теребила ему голову, приглаживая локоны.

Цзиньцзюй все глядела на них. Но только Девушка в красном подняла глаза, как Цзиньцзюй испуганно опустила голову, точно схваченный с поличным воришка.

В зале ожидания непонятно в каком часу начало светать. По системе оповещения предупредили направлявшихся в какой-то там поселок пассажиров о посадке на десятом перроне и необходимости приготовить билеты. Женский голос звучал и не по-местному, и не по-иностранному, отчего хотелось зубами скрипеть[71]. Оживились лежавшие на скамьях люди, толпа вцепившихся в сумки, поддерживавших корзины, тянувших за собой жен и приобнимавших детишек пассажиров пчелиным роем устремилась на десятый перрон. Путешественники пестрели всеми цветами, но ростом вроде все как один вышли низенькими.

Парень и девушка напротив продолжали свои ласки, ни на кого не обращая внимания.

Две служительницы с метлами в руках пошли между скамей, стуча метлами по отдельным попам и ногам и покрикивая:

– Подъем! Вставайте.

Некоторые из сносивших удары метелок быстренько поднимались, терли глаза, вынимали и закуривали сигареты, некоторые тянулись, поднимались и, дождавшись, когда пройдут служительницы, снова томно укладывались спать.

По неизвестной причине служительницы не осмелились стучать метелками по Кучерявому малому. Девушка в красном, продолжая ласкать голову парня, посмотрела на одну из неумытых служительниц и громко спросила:

– Барышня, а во сколько подают автобус до Пиндао?

Девушка в красном изъяснялась на исключительном по звучанию столичном говоре, Цзиньцзюй он показался чудесной музыкой. Она порадовалась, что Девушка в красном не только уродилась красивой, но и прекрасно изъяснялась.

Обе служительницы с большим почтением ответили:

– В восемь с половиной!

В сравнении с речью Девушки в красном их говор сильно проигрывал в качестве. У Цзиньцзюй зародилось пренебрежение к служительницам.

А те принялись мести зал ожидания с одного конца. Практически все мужчины в помещении курили. Курила еще и половина женщин.

Кто-то раскуривал трубки, кто-то дымил папиросами, кто-то игрался с самокрутками. В зале ожидания все застилал чад, через который пробивались кашель и отхаркивания.

С битком набитым полиэтиленовым пакетом вернулся Гао Ма. Всматриваясь в лицо Цзиньцзюй, он спросил:

– Все в порядке?

Цзиньцзюй не ответила. Гао Ма сел, достал из пакета синьцзянскую грушу и подал ее Цзиньцзюй.

– Забегаловки все закрыты, купил фруктов, поешь.

Цзиньцзюй с обвинением в голосе заявила:

– Ну к чему так много денег тратить!

Гао Ма протер грушу о куртку, смачно надкусил плод и проговорил:

– Ешь скорее, ты поешь, и я поем.

Молодой человек в одних лохмотьях шел вдоль скамей, обращаясь к людям за милостыней. Попрошайка остановился перед косым молодым офицером, скрутил рот и придал лицу скорбное выражение.

– Командир, гражданин начальник, мне бы денег…

Молодой офицер отличался пухлым круглым лицом. Его косые глаза стали выписывать кульбиты.

– Нет у меня валюты!

– А для меня и народные деньги сгодятся…[72] – протянул Попрошайка. – Молю-умоляю, молю-умоляю!

– Такой бугай, иди работай! – откликнулся Молодой офицер.

– У меня от работы голова кругом идет… – пробормотал Попрошайка.

Молодой офицер достал пачку сигарет, снял пленку, вытащил одну сигарету и приложил к губам.

– Командир, если не денег, то хоть сигаретку дайте…

– Ты знаешь, что это за сигареты? – Расходящиеся глаза офицера тут же сошлись. Он достал сверкающую зажигалку, щелкнул огоньком, но сигарету не зажег. Язычок пламени так и остался свистеть воздухом.

– Это заморские сигареты, командир, заморские…

– Знаешь, откуда такие берутся? – спросил Молодой офицер.

– Не знаю.

– Мне их тесть из Гонконга привез! – объявил Молодой офицер. – Оттуда же и зажигалка.

– Командир, очень тебе с тестем повезло. У тебя вообще счастливый вид. Твой достопочтенный тесть – явно крупная шишка, а зять крупной шишки сам станет крупной шишкой. У крупных шишек деньги всегда есть, много им подарков преподносят. А потому, командир, может, поделишься сигареткой?

Помолчав, Молодой офицер сказал:

– Ну уж нет, я тебе денег дам!

Цзиньцзюй наблюдала, как молодой офицер достал двумя пальцами искрящуюся монетку в два фэня и вручил ее Попрошайке. Тот скривился, у него на лице проступила горечь, но он все-таки принял монетку обеими руками да еще склонился перед Молодым офицером в глубоком поклоне.

Попрошайка пошел дальше, осматриваясь по сторонам. Цзиньцзюй и Гао Ма он оставил без внимания и устремился к Девушке в красном и Кучерявому малому – Кучерявый малый как раз сел на скамью. Попрошайка выгнул спину, и Цзиньцзюй увидела, что у него через дырявые штаны проступали кожа да кости.

– Госпожа, господин, дайте немного народных денег незадачливому скитальцу!

– А тебе не стыдно? Такой здоровяк просто обязан трудиться! – строго заявило Красное платье. – Надо все-таки иметь чувство собственного достоинства!

– Госпожа, я твоих слов не понимаю, ты бы мне лучше пару фэней дала!

Кучерявый малый поинтересовался:

– А не хочешь по-собачьи полаять? За каждый «гав» дам тебе по юаню!

Попрошайка ответил:

– Охотно, вам полаять как собачонка или как пес?

Кучерявый малый улыбнулся Девушке в красном.

– Как тебе угодно.

Попрошайка откашлялся, прочищая горло, и залился собачьим лаем, который звучал очень даже правдоподобно:

– Гав-гав… Гав-гав-гав… Гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав, гав, гав, гав-гав, гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав!.. Так лает собачонка, двадцать шесть раз. Гав! Гав-гав! Гав-гав! Гав-гав-гав! Гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав! Гав-гав-гав! Гав-гав! Гав!!!.. А так лает пес, двадцать четыре раза. В сумме пес и собачонка дают пятьдесят «гав», за каждый «гав» причитается по юаню, следовательно, с вас, господин и госпожа, пятьдесят юаней!

Кучерявый малый и Девушка в красном обменялись взглядами. На лицах у обоих проступила страдальческая желтушность. Молодой человек вытащил кошелек, отсчитал купюры. Повернулся Кучерявый к Красному платью.

– Солнышко, у тебя денег нет?

– У меня-то откуда? Только мелочь! – раздраженно бросила Девушка в красном.

Кучерявый малый виновато забормотал:

– Братец Пес, мы уже долго едем, это для нас последняя остановка, у нас осталось только сорок три юаня, я тебе еще семь должен буду. Адрес свой дайте, я по возвращении вам отправлю!

Попрошайка взял деньги, смочил палец слюной и дважды пересчитал их с серьезным видом. Он вытащил красноватую купюру в один юань с отсутствующим уголком и объявил:

– Господин, эта банкнота мне не нужна! Заберите ее себе. Я принял сорок два юаня, с вас еще восемь юаней.

А затем вытащил замызганную купюру в десять юаней и добавил:

– А эта слишком грязная, она мне тоже без надобности. Ты мне должен восемнадцать юаней.

– Вы кажетесь мне таким знакомым… Будто я вас уже где-то видела… – Девушка в красном прищурилась.

Попрошайка рассмеялся и объявил:

– Это ваши глаза напридумывают, я уже десять лет как по деньги и еду скитаюсь!

– Дайте нам все же ваш адрес! – попросил Кучерявый малый.

Попрошайка отозвался:

– Я писать не умею, так что отправь деньги американскому президенту, он мне их перешлет, он мне дядей по матери приходится!

И Попрошайка так глубоко поклонился красивой паре, что они испуганно подскочили.

– Господин, госпожа, вам еще дать послушать собачьего лая? Я по-всякому гавкать могу, – с жаром сказал Попрошайка. – Теперь уже задаром буду лаять.

Кучерявый малый прослезился и проговорил:

– Нам не надо. А вы, братец, тот еще молодец.

Нахохотавшись, Попрошайка повернулся, подошел к Цзиньцзюй и Гао Ма и склонился теперь и перед ними.

– Братец, сестрица, не пожалуете ли мне сладкой груши? А то у меня от псиного лая во рту пересохло.

Цзиньцзюй ухватилась за грушу покрупнее и поскорее вручила ее Попрошайке.

Тот принял грушу, снова поклонился Цзиньцзюй и Гао Ма и к тому же гавкнул разок. Затем он в один присест сожрал грушу и, мурлыкая себе под нос какой-то местный мотивчик и высоко держа голову, как ни в чем не бывало отбыл прочь.

Громкоговоритель снова поторопил пассажиров на посадку. Девушка в красном и Кучерявый малый ушли, катя за собой сумки на колесиках.

Цзиньцзюй спросила Гао Ма:

– Нам еще не пора?

Гао Ма поглядел на часы.

– Еще сорок минут. Я тоже волнуюсь.

К тому моменту на скамьях уже никто не лежал и не спал. В зале ожидания беспрерывно сновали люди. Дрожавший всем телом старик просил милостыню. Просила милостыню и таскавшая за собой малыша женщина. Человек средних лет с кепкой на голове, в суньятсеновке и с наполовину опустошенной бутылкой пива встал перед газетным киоском и, помахивая бутылью, зачитывал речь. Полы его одежды были все в разводах, а с носа свесился кусок кожи, открывая белесое мясо внутри. Из кармашка френча мужчины выглядывали две перьевые ручки. Цзиньцзюй предположила, что это кадровый работник.

Глотнув пива, задрав бутылку и понаблюдав за тем, как пенится напиток, человек заговорил. Язык его будто окоченел, а нижняя губа точно вовсе не желала двигаться.

– В «Девяти комментариях»… Открытых письмах в ЦК КПСС… Хрущев говорил… Шталин… Ты мне воскреснувший отец… А по-нашенски, по-китайски… Шталин… Ты нам родной отец… А по-тяньтановски… Шталин… Ты нам родной папенька… – Он еще отпил пива и подогнул колени, подражая тому, как, должно быть, Хрущев раболепствовал перед Сталиным. – Однако… как известно, неблагодарный волк, обретя желаемое, тут же устраивает бесчинство… Вот и Хрущев вышел на трибуну, Сталина сдал… Товарищи, внимания заслуживает исторический опыт. – Он еще хлебнул пива. – Начальству всех рангов… Это в назидание… Ни в коем случае нельзя верхоглядствовать… Буа… – Из его рта брызнула пена. Он рукавом утер рот и снова завел: – В «Девяти комментариях»… Открытых письмах в ЦК КПСС…[73]

Точно сама навеселе, Цзиньцзюй вылупилась на распинавшегося Кадрового работника, слушала соскакивавшие у него с языка слова, которые ей никогда раньше слышать не приходилось. Ее особенно тронуло, как у него трепетало горло, как он, выгибая язык, выговаривал это «Ш… та… лин…». Она невольно рассмеялась. И тут же руку ей сжал Гао Ма. Он проговорил:

– Цзиньцзюй, все пропало, помощник Ян здесь.

Она вся похолодела, посмотрела исподлобья: в широких дверях зала ожидания стояли и глядели прямо на них помощник Ян, колченогий старший брат и дюжий, как тигр, ловкий, как волк, второй брат.

Цзиньцзюй схватила руку Гао Ма и тотчас же встала.

Кадровый работник хлебнул еще пива и, помахивая рукой, прокричал:

– Шта… лин, ох Шта… лин…

Когда джип с огромным задом проезжал, сильно трясясь, у края джутового поля, помощник Ян вытянул руку и похлопал водителя по плечу:

– Дружище, тормози!

Водитель выжал педаль, и джип, взвизгнув, резко замер.

Помощник Ян выпрыгнул из машины и объявил:

– Старший братец, давайте постоим, передохнем?

Старший брат толкнул дверцу, выбрался, проковылял вперед, остановился, разминая тело вверх-вниз. Второй брат вытолкнул Цзиньцзюй из машины.

– Пошла!

Прямо за Цзиньцзюй сидел Гао Ма, ее плечи упирались в его плечи.

Старший брат крикнул:

– Выходите!

Гао Ма бочком выпрыгнул из машины. А Цзиньцзюй наружу вытолкал второй брат.

И снова солнце поднялось на три бамбуковых шеста, пламенели багряным звездопадом повсюду высаженные крестьянами уезда Цанма острые перчики, и все было залито кроваво-красным цветом. Джутовое поле невозмутимо раскинулось отмелью, которой не было видно ни конца ни края, пташки беззвучно парили над макушками джута. И при виде всего этого джута на сердце у Цзиньцзюй установился удивительный покой. Она будто бы уже много раз смутно видела развернувшуюся в тот день картину, и теперь все стало ясно, произошло то, что должно было произойти.

Ее руки были связаны за спиной пеньковой веревкой. Это еще была милость, Цзиньцзюй опутали только запястья. Гао Ма же связали «пятью узлами», тонкая веревка сильно впивалась ему в плечи, отчего шея вытягивалась. На Гао Ма в таком положении было очень больно смотреть.

Помощник Ян прошел на два шага в джутовое поле, без какого-либо зазрения совести вытащил своего петушка и прямо во время справления нужды заговорил, поворачивая к ним голову.

– Старший брат, второй брат, что же это все вы, Фаны, такие тряпки!

Старший брат открыл было рот, но ничего не сказал, продолжая глядеть на помощника Яна.

– У вас, олухов, даже сестричку обманом увели! Да если бы это случилось в моей семье… Тьфу! – Помощник Ян окинул Гао Ма яростным взглядом.

Помощнику Яну не пришлось больше ничего говорить. Второй брат тут же налетел на Гао Ма спереди, стиснул кулак и ударил Гао Ма разок прямо в нос.

Гао Ма истошно вскрикнул и отступил на несколько шагов назад – только так ему удалось удержаться на ногах. Его руки напряглись, будто от желания потрогать лицо. Гао Ма определенно оглушило ударом настолько, что он даже забыл про связанные руки.

– Второй брат… Не бей его… Меня бей… – взмолилась Цзиньцзюй, бросаясь к Гао Ма.

Второй брат дернул ногой и отбросил сестру в джутовое поле. Ударившись о джут, Цзиньцзюй кувыркнулась один раз. Сжимавшая ей руки веревка с шелестом соскользнула. Цзиньцзюй свернулась клубком, ухватив себя за голени. В костях одной ноги ощущалась тупая боль, и ей подумалось, что, наверно, там что-то сломалось.

– Нет тебе пощады! – проорал второй брат. – Шлюха ты бесстыжая!

Лицо Гао Ма побледнело, из ноздрей у него потекла в два ручья черноватая кровь. Кровь лилась дождем, постепенно обращаясь из черной в алую.

– Вы… Незаконно бить человека… – Гао Ма говорил прерывисто. Мышцы его лица дергались, даже рот у него скосился вбок.

– Незаконно обманом уводить людей, как сделал ты! – отсек помощник Ян. – Ты у живого мужа увел жену, три пары разлучил, тебе двадцать лет каторги светит!

– Я закона не нарушал! – Гао Ма помахал головой, сбрасывая с себя сгустки крови, и твердо заявил: – Цзиньцзюй не подписывалась на брак с Лю Шэнли. А значит, никакого живого мужа у нее и нет, это вы понуждаете Цзиньцзюй выйти замуж за Лю Шэнли, это вы брачное законодательство нарушаете! Если кого и судить – только вас!

Помощник Ян, надув губы, бросил братьям Фан:

– Болтливый у него рот!

Второй брат махнул кулаком и угодил прямо в живот Гао Ма. Гао Ма крикнул: «Мама!», свернулся сушеной креветкой, сначала зашатался, а затем припал к земле.

Старший и второй братья подскочили к Гао Ма. Второй брат здоровыми ногами принялся лягать Гао Ма в ребра, в спину. Второй брат занимался боевыми искусствами, каждый вечер упражнялся он на гумне. Каждый его пинок заставлял тело Гао Ма опоясывать круги вокруг себя. Гао Ма свернулся калачиком и непрестанно стонал. Старший брат тоже хотел лягнуть Гао Ма, но с его увечной ногой удерживать равновесие было тяжело, да и когда он было поднимал ногу, второй брат уже успевал отпинать Гао Ма в другое место. Старшему брату все хотелось хотя бы разок пройтись ногой по Гао Ма, но он умудрился не рассчитать силы, сам свалился, распластавшись на дороге, и долго еще поднимался.

– Не бейте его… Я сама захотела бежать с ним… – Надрывая скользкий джутовый стебель, Цзиньцзюй встала. Как только ее поврежденная нога коснулась земли, как голову разрядом тока прорезала острая боль в костях. Цзиньцзюй снова упала. Она сухо вскрикнула, но, цепляясь руками за джут, начала карабкаться обратно на дорогу.

Гао Ма кувыркался по грунтовке. Лицо его было выпачкано в крови и грязи. Второй брат беспощадно лягал его, точно мешок с песком, перекатывал с места на место. И с каждым пинком второго брата старший брат пружиной подскакивал на дороге, подбадривая:

– Бей! Больнее бей! Убей этого ослиного сына!

Лицо старшего брата исказилось, из глаз у него хлестали мутные слезы.

Цзиньцзюй добралась до обочины, упираясь руками в землю, поднялась, кое-как проковыляла вперед два шага, желая снова кинуться к Гао Ма. Второй брат подпрыгнул, развернулся, задрал ногу в воздух и попал Цзиньцзюй в низ живота. Цзиньцзюй крякнула и покатилась обратно в джутовое поле.

Гао Ма уже никаких звуков не издавал, но все еще катался кубарем. Второй брат продолжал его лягать. Лицо у второго брата вспотело.

– Вы его забили насмерть… – Цзиньцзюй снова полезла к обочине.

Помощник Ян наконец встал перед вторым братом.

– Хватит, второй братец! Довольно уже!

Гао Ма откатился к рассаде острого перца на обочине дороги. Лицом он уперся в землю, а спиной развернулся к небу. Руки его распростерлись в обе стороны, пальцы побагровели, приняв сочный цвет ядовитых грибов.

Помощник Ян немного растерялся. Он сам зашел в перечные угодия, перевернул Гао Ма, потянул руку ко рту Гао Ма, точно проверяя, дышал ли тот еще.

«Они насмерть забили Гао Ма!» – Перед глазами у Цзиньцзюй запрыгали многочисленные золотые звездочки, вскоре превратившиеся в зеленые пятнышки света. Столько зеленых точек кружило, рисуя изящные дуги, у нее над головой. Цзиньцзюй протянула руку, пытаясь ухватить хоть сколько-то зеленых пятнышек. А они все не ухватывались… Все не ухватывались… Иногда вроде бы удавалось удержать в ладони одну точечку, но она улетала прочь, как только открывалась ладонь. В глубине глотки Цзиньцзюй ощутила странный сыровато-сладкий привкус. Цзиньцзюй открыла рот и увидела, как на сухую траву у нее перед грудью неспешно упал комочек чего-то ярко-красного. Кровью тошнит! Она пришла в ужас. «Меня кровью рвет…» – Цзиньцзюй ощутила большое счастье, все страхи, вся печали, все досады в один миг рассеялись подобно дыму, оставив после себя в сердце только сладостную скорбь…

Помощник Ян тем временем бранился:

– Второй брат, лютый ты малый, мать твою за ногу! Чтобы поучить его, пары оплеух хватило бы, а ты его запинал чуть ли не до смерти!

– Ты вроде как тряпками назвал нас с братом? – недовольно буркнул себе под нос второй брат.

– Тряпками я вас обоих назвал за то, что вы вдвоем даже за одной бабой углядеть не можете! Забить его до смерти я тебя не просил! – бросил помощник Ян.

– А он мертв? Мертв? – испуганно приговаривал старший брат. – Помощник Ян… А я же его не пнул ни разу…

– Старший брат, что ты говоришь? – Глаза второго брата налились кровью и вперились в старшего брата. – Это все – ради того, чтобы тебе женушку вернуть!

– Второй брат, не это имел в виду старший…

– А что тогда? – крикнул второй брат.

Помощник Ян оборвал их:

– Дурни, хватит языками чесать и препираться друг с другом, поскорее оттащите его на дорогу.

Старший и второй братья спустились с дороги на грядки, взяли Гао Ма один под голову, другой под ноги и перетащили его обратно на дорогу. Опустив Гао Ма, старший брат попой повалился вниз, задыхаясь во весь рот.

– Веревку с него снимайте! – распорядился помощник Ян.

Старший и второй братья переглянулись, ничего не сказали, но на их лицах отражался сложный мыслительный процесс. Второй брат перевернул Гао Ма лицом книзу, а руками кверху. Старший брат прополз по земле, опустил голову и стал распутывать веревку на руках Гао Ма. Цзиньцзюй сквозь бесчисленные пятнышки зеленого света наблюдала, как ожесточенно дрожали, силясь развязать, но не развязывали веревку узловатые в суставах, большие, точно веера из банановых листьев, ручищи старшего брата.

– Зубами развязывай! – крикнул помощник Ян.

Старший брат жалобно поглядел на помощника Яна, встал на корточки сбоку от Гао Ма, опустил голову и стал выкусывать намертво затянувшийся узел. Походил в этот момент старший брат на глодающую кость собачонку.

Наконец развязал узел старший брат. Помощник Ян оттолкнул старшего брата в сторонку, дернул изо всей силы веревку, точно жилы тянул из Гао Ма. Цзиньцзюй ощущала, что сердце ее все сильнее сжималось, становясь все меньше. По спине пробежал холодок.

Помощник Ян стащил всю веревку, снова перевернул Гао Ма лицом кверху, поднес указательный и средний пальцы к ноздрям Гао Ма, определенно проверяя, дышит тот или нет. Они его забили насмерть! Из-за меня забили насмерть. Братец Гао Ма… Мой Гао Ма… Сжавшееся было сердце Цзиньцзюй отпустило, она предалась сладкой скорби. Сыро-сладостная жидкость снова медленно принялась карабкаться из глубин горла. Неторопливо парило у Цзиньцзюй перед глазами множество изумрудных пятнышек света, с шелестом толкавшихся о джутовые листья. Блестел солнечный свет. На перечных угодиях Цанма прыгали тысячи, десятки тысяч теплых язычков красного огня. Из глубин перечного поля прискакала лошадка цвета красных фиников. Обмахнув себя разок хвостом, жеребенок ринулся через языки пламени. Копытца в предзакатном зареве блестели раковинами жемчужниц. Медный колокольчик на шее у лошадки тренькал звонким, мелодичным звоном.

Лицо Гао Ма опухло, лоснящаяся смуглая кожа была усеяна пятнами затвердевавших крови и чернозема. Гао Ма лежал врастяжку, руки и ноги безвольно валялись на земле. Помощник Ян отвел руку и приложил к груди Гао Ма уже ухо. Цзиньцзюй услышала тяжелое, мощное сердцебиение Гао Ма в такт звучному цокоту красной лошадки. Копытца бились малыми барабанчиками, а сердце – большим барабаном.

«Братец Гао Ма… Ты не можешь просто так умереть… Ты не можешь оставить меня тут одну…» – Цзиньцзюй стонала. Она увидела, как хорошо знакомая лошадка цвета красных фиников пронеслась к обочине дороги. Там, у перечных грядок, жеребенок бежал уже медленнее. Копытца лошадки вздымали текучие язычки пламени, будто разбрызгивая вокруг себя текучую кровь. Медный колокольчик на шее жеребенка звенел пронзительно и бесконечно. Жеребенок протопал вдоль обочины, уставившись синими глазками на расплывшееся в умиротворенной улыбке лицо Гао Ма.

– Считайте, что вам повезло! – огласил помощник Ян, поднимаясь на ноги. – Он все еще жив, если бы умер – вас, сразу обоих братьев, упекли бы в тюрьму, ни тот, ни другой нигде не укрылись бы!

– Восьмой дядюшка, скажите нам, как быть? – совсем пав духом, проговорил старший брат.

– Сколько мучаюсь я из-за ваших же дел! – Помощник Ян вытащил из кармана белый пузырек и помахал им перед лицами братьев Фан. – Вот юньнаньский белый порошок, я его с большим трудом у доктора Чжана достал, это «спасительная пилюля», дайте одну мальчишке!

Помощник Ян сел на корточки у головы Гао Ма, откупорил пузырек, вытряс из него ярко-красную таблетку, кичливо показал ее всем и приказал:

– Рот ему откройте.

Старший и второй братья снова переглянулись. Второй брат потянул шею и шмыгнул носом. Старший брат встал на колени и неуклюжими черными пальцами раздвинул губы Гао Ма. Помощник Ян зажал пилюлю, снова поднял ее вверх и затем безо всякой охоты запихнул ее в рот к Гао Ма.

– Малой Го, флягу неси! – крикнул помощник Ян водителю.

Водитель лениво вышел из машины с по большей части облупившегося армейской фляжкой желтого цвета. У водителя на щеках виднелись полукруглые канавки, он явно прикорнул на руле.

Помощник Ян залил воду в глотку Гао Ма, вода отдавала винными парами.

Четверо мужчин встали вокруг Гао Ма наподобие деревянных столпов. Восемь глаз намертво впились в лицо Гао Ма. Пробежала лошадка цвета красного финика. Звонко стучали копыта, а поднятые ими язычки пламени стремительно скользили отчетливыми шлепками. Жеребенок кружил вокруг собравшихся людей, заключая в свой круг и Цзиньцзюй. От пробегов лошадки стебли джута смягчились до состояния ивовой лозы и уже сами по себе расступились на две стороны, а зелененькие точки света бились о блестящую кожу жеребенка и столь же мягко отскакивали в сторону. Лошадка… Лошадка… Цзиньцзюй протянула руки, желая обнять жеребенка за шелковистую шейку.

Рука Гао Ма дернулась.

– Отлично! – возбужденно бросил помощник Ян. – Так лучше! Заслуженную славу снискал себе юньнаньский порошок! Действенная, мать его, штука!

Глаза Гао Ма приоткрылись на щелочку. Помощник Ян согнулся и сердечно заявил:

– Мальчик мой, счастливый жребий ты вытащил! Если бы у меня с собой не было юньнаньского порошка, то ты бы уже повидался в преисподней с Янь-ваном![74]

Губы Гао Ма осенила безмятежно счастливая улыбка. Он повел подбородком в сторону помощника Яна.

– Восьмой дядюшка, а теперь что? – спросил старший брат.

Гао Ма похрипел во всю грудь, отвел руки назад, оперся о них, оторвал от земли голову и шею. Из уголков рта у него сочились нити слюны, вымазанные кровью. Братец Гао Ма… Ближе брат, чем родные братья… Лошадка цвета красного финика припала пушистой мордочкой к твоему лицу, оплакивает тебя жеребенок… Голова Гао Ма снова повалилась на землю, снова медленно приподнялась. Жеребенок золотистым язычком лизнул Гао Ма в лицо.

– Вот же молодец, как держит удар! – искренне заявил помощник Ян, оставаясь на корточках подле Гао Ма. – Гао Ма, помнишь, за что тебя избили?

Гао Ма улыбнулся, кивнул. Он смотрел на меня. У братца Гао Ма на лице застыла улыбка. Лошадка цвета красного финика язычком слизывала следы крови ему с лица.

– Будешь еще пытаться мою сестричку увести? – спросил, покачиваясь телом взад-вперед, старший брат.

Гао Ма улыбнулся, кивнул головой.

Второй брат поднял ногу, собираясь снова лягнуть Гао Ма.

Помощник Ян проорал:

– Второй брат, стой, сволочь!

Старший брат схватил узелок Гао Ма, зубами развязал его. Вещи из узла полетели на землю. Старший брат бухнулся на колени, обеими руками вцепился в коричневый конверт.

– Старший брат, так нельзя! – окликнул его помощник Ян.

Палец старшего брата полез в рот и, обмакнувшись в слюну, принялся отсчитывать банкноты.

– Старший брат, нельзя! – повторил помощник Ян.

– Восьмой дядюшка, он сестричку у меня забрал, да еще вам дорогого лекарства стоил. Пусть возместит!

Старший брат снова начал рыскать влажными ручищами по карманам Гао Ма, достал оттуда несколько помятых купюр по одному мао и четыре блестящие монетки. Лошадка цвета красного финика взмахнула мордой, выбила монеты из рук старшего брата. Старший брат бросился поднимать покатившиеся монеты. Из глаз его брызнули слезы.

В полдень четвертая тетушка, боком лежавшая на койке, вышла из забытья, почувствовав, что кто-то тянет ее за плечо. Она тотчас же встала, продрала глаза и увидела перед собой бледное, овальное, как гусиное яйцо, личико девушки в фуражке и полицейской униформе.

– Номер 47, чего ты не ешь? – спросила надзирательница.

У надзирательницы имелись два черных глаза и часто хлопавшие ресницы, четвертой тетушке искренне приглянулась эта красавица. Надзирательница стянула фуражку и, обмахиваясь ею, проговорила:

– Раз уж ты здесь, то надо быть как можно честнее, если есть какая-то проблема – надо покаяться, к сознающимся в проступке у нас относятся снисходительно, а к не признающим вину – сурово. Надо есть то, что дают.

У четвертой тетушки на душе сразу же поднялась волна тепла, старенькие глаза выдавили слезы, и четвертая тетушка закивала головой. Волосы надзирательницы были пострижены коротко и разделены на прямой пробор, как у мальчика, их черный как воронье крыло цвет только подчеркивал чистую белизну овала лица.

– Девушка… – Четвертая тетушка скривила рот, желая что-то сказать, но слезы лезли в горло.

Надзирательница вернула фуражку на голову и отозвалась:

– Ладно-ладно, ешь быстрее! Надо верить властям, мы хорошего человека не обидим, а дурного человека не упустим.

– Девушка… Я – хороший человек, отпустили бы вы меня домой… – плача, произнесла четвертая тетушка.

– Докучливая ты, старуха! – Надзирательница наморщила брови, в уголках рта у нее появилось по ямочке. – Не мне решать, оставлять или отпускать тебя.

Четвертая тетушка рукой утерла сопли, подолом рубахи смахнула слезы и поинтересовалась:

– Девушка, а сколько тебе лет в этом году?

Надзирательница вытаращила глаза и немедленно приняла лихой вид.

– Номер 47, нельзя посторонние вопросы задавать!

– Увидела я, какая ты красивая, и сердце так порадовалось, что захотелось узнать, – сказала четвертая тетушка.

– К чему тебе знать, сколько мне лет?

– Да ни к чему, я просто так спросила.

Надзирательница усмехнулась.

– Ну, двадцать два года!

– Ах, так ты одного возраста с нашей Цзиньцзюй, вы обе родились под знаком Змеи. От незамужней дочери моей, правда, толку особо нет, она и до половины тебя недотягивает… – сокрушенно заметила четвертая тетушка.

– Ешь скорее, как поешь – подумай о своих делах и расскажи нам все как есть, – заявила надзирательница.

– Девушка, скажи, а о чем мне думать-то?

– Будто ты не знаешь, за что тебя взяли?

– А откуда мне знать-то… – Четвертая тетушка скривила лицо и снова расплакалась. Непрестанно роняя слезы, она проговорила: – Сидела я дома, ела лепешки с красными соленьями, вдруг слышу, как за воротами меня кто-то зовет, открываю – меня хватают за руку, я от испуга закрыла глаза, а когда снова открыла – у меня руки блестели уже, сковали их… Дочь в комнатах плакала, у нее вот-вот ребенок появится, и скажу я вам по правде, не боюсь, что вы меня засмеете, у нее ребенок внебрачный будет. Я кричала, а участковые меня волоком потащили, еще там была дама участковая, повыше тебя, да лицом не такая красивая и сердцем не такая добрая, как ты, свирепая она, она меня несколько раз пнула…

– Будет-будет! – нетерпеливо буркнула надзирательница. – Ешь скорее.

– Девушка, проблемы тебе доставляю, наверно? – спросила четвертая тетушка. – Стольких людей вы у себя в участке еще не переловили, к чему вам такая старушонка, как я?

– Ты не ходила громить уездную управу? – бросила надзирательница.

– А, так это из-за уездной управы? – проговорила четвертая тетушка. – Я про это ничего не знаю. Есть у меня обида, мой старичок всегда был здоров как бык и никогда ничем не болел, так его раздавило под колесами насмерть…

Четвертая тетушка, всхлипнув, снова разразилась рыданиями и сквозь слезы заявила:

– Девушка… Есть у меня обида…

Надзирательница окликнула четвертую тетушку:

– Плакать у нас нельзя, и «девушкой» меня называть нельзя. Можешь называть меня «надзирательницей» или «начальницей», как они все.

– Сестрица мне про это говорила, дескать «начальство» это, а не «девушки». – Четвертая тетушка кивнула на уткнувшуюся носом в серую койку преступницу. – Я в возрасте, памяти совсем нет, все сразу забываю!

– Ешь быстрее! – проворочала надзирательница.

– Деву… Начальница… – Четвертая тетушка показала на лоснившуюся иссиня-черную булку и пиалу с супом на побегах чеснока. – А за еду платить не надо? Талон не нужен? [75]

Надзирательница, не зная, плакать ей или смеяться, проговорила:

– Ешь уже, денег нам не надо, талонов тоже. Ты, оказывается, не ешь, потому что боишься, что мы с тебя денег или талоны попросим!

– Девушка, а ты же не можешь знать: после того как мой старик умер, мои никчемные сынки поссорились, дом разделили, у нас и мелкой монеты не сыщешь…

Надзирательница повернулась и пошла прочь. Четвертая тетушка спросила:

– Девушка, а мужа ты себе нашла?

– Номер 47! Хватит, старая дура! – крикнула надзирательница.

– Ты прямо как моя дочь, все вы такие вспыльчивые, не даете вы старикам говорить, – заключила четвертая тетушка.

Надзирательница со всей силы хлопнула железной дверью. Цокали ее каблучки по проходу, пока не покинули его.

Под потолком в проходе скрипело что-то, похожее по звуку на старый жернов. Во дворе тюрьмы росли деревья, в которых стрекотали цикады.

Четвертая тетушка вздохнула, взялась за черную булку, поднесла ее к носу, понюхала, разломила, оторвала кусочек, макнула его в уже остывший суп с побегами чеснока, сунула в рот, в котором недоставало зубов, и принялась шамкать мякишем.

Женщина средних лет на койке напротив перевернулась, уставилась в потолок и глубоко вздохнула.

Четвертая тетушка спросила:

– Сестрица, может, поешь немного?

Преступница среднего возраста открыла потускневшие большие глаза, горько усмехнулась, покачивая головой, и тихо сказала:

– Все внутри давит, ничего не глотается.

Преступница среднего возраста съела только половину своей булки, а оставшаяся половина так и осталась лежать на сером квадратном столике. По ней уже ползало несколько зеленоватых мух.

Не прекращая есть, четвертая тетушка заметила:

– Эти булки делают из лежалой пшеничной муки, у них привкус плесени. Но даже такие они лучше обычных лепешек из жмыха.

Преступница среднего возраста ничего не сказала, уставила она оба глаза в серый потолок камеры и долго вообще не двигалась.

Четвертая тетушка доела булку, допила суп из пиалы и стала обоими глазами пожирать лежавшие на сером столике и засиженные мухами остатки булки. Наконец, четвертая тетушка неловко спросила:

– Сестрица, вижу, у тебя в пиале остались подтеки супа, жалко их оставлять. Может, я корочку от твоей булки оторву и все подчищу?

Преступница средних лет кивнула.

– Тетушка, доедайте вы все!

– Это твоя порция, я все не съем.

– Мне еда в горло не лезет, поешьте, тетушка.

– Тогда я съем за тебя. – Четвертая тетушка поднялась с койки, переместилась к серому столику, схватила уже загаженную мухами булку и объявила Преступнице средних лет: – Сестрица, это я не по старости такая прожорливая, просто жалко выбрасывать на ветер отборные зерно и муку!

Преступница среднего возраста снова кивнула. Из серых глаз вдруг выкатились две желтушные слезинки.

– Сестрица, вижу, что с тобой творится. Какое-то у тебя на душе горе? – поинтересовалась четвертая тетушка.

Преступница средних лет ничего не ответила, а слезы одна за другой полетели вниз с лица.

– Не мудри, – сочувственно сказала четвертая тетушка. – Тяжко живется человеку. Иногда думаю я: где это человеку живется лучше, чем собаке? Собаку люди накормят остатками со стола, а если остатков не будет – ей и дерьма хватит наесться. У собаки есть шерсть, так что она не печалится от нехватки одежды. А людям надо вечно хлопотать, чтобы было что есть, что носить, и так вся жизнь в хлопотах проходит, а там уж и старость наступает. И хорошо еще, если удалось вырастить добрых детей. Если дети выросли недобрыми – только побои и брань терпеть будешь…

Четвертая тетушка тыльной стороной руки вытерла навернувшиеся старческие слезы.

Преступница среднего возраста отвернулась, спрятала лицо в одеяльце и громко расплакалась. Особенно лихорадочно трепетали ее плечи.

Дрожа, четвертая тетушка опустилась на кровать, подсела к Преступнице среднего возраста, стала похлопывать ее по плечам.

– Сестрица, ну чего ты так убиваешься? Не принимай ничего близко к сердцу – и все наладится. В этом мире не такие люди, как мы, заправляют всем. У каждого человека своя судьба, все предрешено еще до того, как мы родились. Суждено тебе быть чиновницей – значит, будешь чиновницей, уготовано тебе быть на побегушках – будешь на побегушках, и тут ничего не попишешь… И то, что нас, почтенных сестриц, заперли здесь, – это тоже по воле Владыки Небесного, он все заведомо подстроил. Здесь еще сносно, есть где спать, есть белье, кормят задарма, обидно только, что окошко тут маленькое, дышать трудно… Не бери в голову, а если совсем жить невмоготу – всякие можно способы придумать, как сгинуть…

Преступница разрыдалась еще громче. Стоявшая на карауле тюремщица сунула лицо в железное окно и громко распорядилась:

– Номер 46, плакать нельзя!

И провела еще ладонью по железной решетке в окошке.

– Нельзя плакать, слышишь?

Плач преступницы стих, только плечи все еще дергались.

Четвертая тетушка вернулась на свою койку, стащила туфли и села, скрестив ноги. По камере сновали мухи, от чего жужжание становилось то громче, то тише. У пояса ощущался зуд. Потянула четвертая тетушка руку, ухватила что-то копошащееся, к глазам поднесла – крупная серо-белая вошь. Между ногтями больших пальцев ее зажала четвертая тетушка и сдавила букашку в пластиночку. Четвертая тетушка помнила, что дома у них вши не водились, заподозрила, что это с белья в камере, сдернула одеяльце, посмотрела – по складкам в самом деле ползали вши. Четвертая тетушка вскрикнула:

– Сестрица, тут в белье вши!

Преступница средних лет промолчала, да и четвертая тетушка не стала ей докучать, а пододвинулась на попе к одеяльцу с намерением переловить насекомых. Давить букашек ногтями – занятие утомительное, вот четвертая тетушка и закидывала вшей к себе в рот, передних зубов ей не хватало, зато имелись задние коренные, помещала она жучков туда, хрустнет разок, пожует – выплюнет трупик. На вкус вши были приятно-сладкими, и четвертая тетушка увлеклась их смакованием, начисто позабыв все заботы, все тревоги.

Четвертую тетушку потревожил звук рвоты Преступницы среднего возраста. Четвертая тетушка протерла притомившиеся до ряби от поиска вшей глаза, смахнула приставшую к губам шелуху от вшей. Шелуха тотчас же прилипла к тыльной стороне руки, и четвертая тетушка потерла ее о стену.

У преступницы были рвотные позывы, она широко открывала рот, но ничего из него и не выходило. Нацепив туфли, четвертая тетушка прошаркала к ней и, беспрестанно охая, принялась стучать преступницу по спине.

Преступницу среднего возраста еще какое-то время повыворачивало наизнанку. Наконец она рукой утерла нити слюны у уголков рта и обессиленно откинулась на койку, прикрыв глаза и тяжело переводя дыхание.

Четвертая тетушка спросила:

– Сестрица, ты не того?

Преступница открыла лишившиеся блеска глаза и пристально посмотрела на четвертую тетушку, будто не понимая смысл слов.

– Сестрица, я вот к чему: ты случайно не в положении? – уточнила четвертая тетушка.

У преступницы дернулся рот, она жалобно разревелась и плача голосила:

– Ребеночек мой… Мой Айго…[76]

– Сестрица, сестричка, не надо так, не надо, – стала ее урезонивать четвертая тетушка, – если у тебя какие-то невзгоды, поделись со мной, старушонкой, в себе такое держать нестерпимо…

– Тетушка… Мой Айго умер, мне приснилось, что он умер… Его избили так, что голову проломили, лицо залила кровь, и ой как лилась эта кровушка… Совсем недолго потребовалось, чтобы от пухленького, беленького мальчонки одна кожица осталась… Точно тельца вшей, которые вы грызете… Я его обняла, звала его, он и открыл глаза, сказал: «Маменька, мы к бабушке когда пойдем? У бабушкиной собачки щеночки уже родились? Шесть уродилось, еще глазки они не открыли. Упроси ты бабушку, чтобы одного из них мне оставили, хочу черного мальчика, не хочу девочку, девочки всегда мальчиков манят…» Мой Айго пошел с тем черным песиком на берег реки, щенку на шею повесили мы колокольчик, и все звенел он «динь-динь-динь»… У моего Айго щечки розовые, а глаза такие черные, что тени отражают… На склоне у реки все поросло цветами, есть там и гнущиеся книзу фиолетовые цветочки дикого баклажана, и бледненькие цветочки змеиного огурца, и желтенькие, как желток яйца, цветочки осота, и розовенькие цветочки мускусного абельмоша… Из мальчиков у нас дома – только мой Айго, вот он и ведет себя немного по-девичьи, цветы любит, набрал цветов фиолетовых, белых, голубых, красных, желтых, собрал их в пригоршню, под нос мне подставил. Говорит мой Айго: «Маменька, понюхай, вкусно пахнет или нет…» Я говорю: «Вкусно! Вкусно!» Мой Айго взял белый цветочек и говорит: «Маменька, присядь». Я спрашиваю: «Зачем тебе, чтобы мама садилась?» Мой Айго ответил: «Говорю же: присядь!» У моего Айго нрав мягкий, от одного его слова слезы наворачиваются на глаза. Ну я и присела поскорее. Мой Айго пристроил белый цветочек в моих волосах и говорит: «Маменька в цветах, маменька в цветах!» Я замечаю: «Мальчик мой, если и носить цветы, то лучше ярко-красные. Что это ты маме белый выбрал?» А мой Айго отвечает: «Беленький цветочек красивее красного». Я ему: «Мальчик мой, белые цветы на голове – плохой знак, люди их носят, только когда кто-то умер!» Мой Айго испугался, заплакал и говорит: «Маменька, ты только не умирай, даже если я умру – не умирай…»

И Преступница среднего возраста снова заревела.

Дверь в камеру распахнулась со скрежетом, на входе замер, придерживая ружье с прикрученным штыком, дозорный. В другой руке у него был белый листок. Дозорный прокричал:

– Номер 46, на выход!

Преступница среднего возраста прекратила реветь, но плечи ей продолжало сводить судорогами, а на щеках застыли слезы.

Рядом с вооруженным дозорным стояли двое полицейских в белом; слева – мужчина, в руках он держал отливавшие желтым сиянием, что золотые браслеты, латунные наручники; справа – женщина, небольшого роста, с широкой талией и большим задом, с заплывшими угрями лицом, мелкой шишечкой в уголке рта, из которой произрастало несколько черных волосков.

– Номер 46, на выход!

Преступница средних лет надела туфли и вяло доковыляла до двери. Только она вышла, как полицейский скрепил ей запястья теми золотистыми браслетами.

– Пошла! – распорядился полицейский.

Преступница среднего возраста повернула головой и глянула на четвертую тетушку. В глазах тех царила пустота, ничего там не было. Четвертая тетушка не на шутку перепугалась, села, ногами и руками двинуть не могла, услышала только, как железная дверь с лязгом закрылась. Разом исчезли и стоявший на карауле боец, и его ослепительный штык, и полицейские в белом, и посеревшая женщина. В глазах у четвертой тетушки какое-то время зудело, а потом камера провалилась в кромешную тьму.

Куда они ее увели? Об этом думала четвертая тетушка, вслушиваясь в галдеж цикад в дворике за железной решеткой. Еще дальше, видимо, с широкого проспекта, доносился мощный стук стали о железо. В камере потихоньку снова рассвело, и зеленые мухи закопошились под потолком грядой синеньких падающих звездочек.

С уходом Преступницы среднего возраста четвертая тетушка сполна ощутила всю тоску одиночества. Она обнаружила себя все еще сидящей на койке Номер 46, смутно припомнила, что здесь не разрешалось произвольно менять койко-места, это ей настойчиво втолковывала накануне вечером, когда зажгли свет, та самая начальница, уродившаяся особенно красивой. По руке четвертой тетушки полз сочно-зеленый червячок. Она подняла руку и раздавила его. Из побитых ножек натекло желтушной жидкости, от которой исходил очень горький запашок. Четвертая тетушка сразу подумала про побеги чеснока – и похоже, и не очень. После того как преступницу увели, четвертая тетушка непрерывно вспоминала о том, как та плакала, представляла себе, как они с ее Айго собирали цветы на склоне у реки. Четвертая тетушка отдернула одеяльце преступницы, и ее сразу же обдало скверным запахом. На одеяльце припеклись какие-то чернехонькие разводы, не то кал, не то кровь. Четвертая тетушка поскоблила их ногтем, отчего разводы знатно заскрипели. В швах одеяла тоже пихалась вошь, четвертая тетушка ухватила несколько букашек, запихнула в рот и принялась жевать да пережевывать, то и дело содрогаясь всем лицом и роняя слезы. Четвертой тетушке вспомнилось про то, как четвертый дядюшка вшей ловил.

Дворик наводнил яркий солнечный свет. Четвертый дядюшка припал к стене голой спиной. Ватник он расстелил на коленях. Выхватит вошь из швов одежки – положит в надтреснутую миску, полную чистой воды. На водной кромке уже образовался целый слой вшей. Четвертая тетушка заметила:

– Старичок ты мой, быстрее лови, наловишь полную миску – в масле пожарим, сделаем тебе закусон к вину.

В те времена Цзиньцзюй была еще маленькой. Прижавшись к четвертому дядюшке, девочка спросила:

– Отец, а чего это у тебя так много вошек?

– Бедняк разводит вошь, богач – чесотку! – отозвался четвертый дядюшка.

Четвертый дядюшка извлек особенно крупную вошь и бросил ее в миску с водой. Цзиньцзюй поигралась, стебельком травинки вороша жучков. К миске подошла плешивая старая курочка и, скосив голову вбок, поглядела на вошь.

Цзиньцзюй крикнула:

– Отец, кура хочет покушать вошь!

Четвертый дядюшка криком прогнал курицу и заявил:

– Еле-еле наловил их, ты и будешь их кушать!

– Отец, дай ей поесть, она нам побольше яичек снесет!

– Я веду особый счет жучкам, господин Ван из деревни к западу от нас с меня хочет тысячу вшей.

– А ему они на что?

– Лекарство себе сделает!

– А вошь и на лекарство подходит?

– Так все сущее под небом – это разнообразные лекарства.

– Сколько ты уже поймал?

– Восемьсот сорок семь штук!

– Тебе помочь?

– Ты здесь не к месту, господин Ван распорядился, что вошь не должна через девичьи руки проходить, а то лекарство не сработает.

Цзиньцзюй побыстрее убрала ручки.

– Тяжело приходится и вошкам, – протянул четвертый дядюшка. – Тебе не рассказывали вот эту историю? Жили-были две вошки, одна из города, другая из села. Встретились они как-то на дорожке.

Городская вошка спрашивает:

– Деревенский браток, а ты куда собрался?

Сельская вошка говорит:

– В город путь держу, а ты?

Городская вошка ответила:

– А я в деревню.

– А что тебе там надо?

– Еду искать себе буду!

– Тогда возвращайся к себе, я по деревням так изголодался, что и решился в город отправиться, поискать счастливую долюшку!

Городская вошка спросила у сельской, как это так получилось. Сельская вошка и говорит:

– По деревням ни утром, ни днем, ни ночью не сыщешь рваного ватника, и не только палками нас там бьют, так еще в рот суют и грызут! И если нас палкой не забьют, то зубами точно загрызут. Нелегко мне там жилось. – Рассказывала сельская вошка это все, чуть не плача.

Городская вошка вздохнула и говорит:

– А я-то думал, что в деревнях может быть получше будет, чем в городах, вот и отправился в путь, не думал, что у вас хуже.

Сельская вошка спрашивает:

– А что у вас в городах? В городах же лучше должно быть, чем в деревнях.

Городская вошка отвечает:

– Да ни хрена! В городах все в шелках ходят, и каждую шелковую одежку два раза в три дня стирают, меняют одежду по пять раз за день, так что нам не то что кушать нечего, нам до мяса добраться не дают, и если не утюгом по нам пройдутся, то кипятком обязательно обдадут. Я еле-еле бежал оттуда.

Обнялись вошки, поплакали вместе, прикинули, что, куда бы они ни пошли, жизни им все равно не будет, отыскали колодец, вместе прыгнули и покончили с собой!

Цзиньцзюй захихикала.

– Отец, какой же ты выдумщик!

Смех Цзиньцзюй эхом звучал в ушах четвертой тетушки. Четвертая тетушка сморщила нос, вгрызаясь в вошку. Немного тяжко было вспоминать картинки из прошлой счастливой жизни. Четвертая тетушка прекратила гонять вошек, слезла с кровати и на босу ногу подошла к решетчатому окошку. То установили больно высоко, подоконник был ей по лоб. Пришлось отправиться обратно, залезть на койку, встать и оттуда выглянуть из окна. Она увидела по ту сторону прохода сетку из железной проволоки. А за сеткой находился огород, росли там и огурцы, и баклажаны, и чечевица. У чечевицы разрослась желтенькая лоза, у баклажанов, складывавшихся в пурпурную грядку, вот-вот должны были открыться цветочки. Над огородом летали две бабочки-репницы, которые то буравили чечевицу, то рассиживались на баклажанах.

Четвертая тетушка села, и рука ее снова принялась шарить по швам одеяла в поисках вошки…

После того как в доме Гао Чжилэна с восточной стороны улочки попугаи прокричали уже в четвертый раз, четвертая тетушка поддела ногой четвертого дядюшку.

– Муженек, вставать пора, попугаи уже четвертый раз крикнули!

Четвертый дядюшка сел, накинул на плечи рубаху, набил себе трубочку, закурил и, вслушиваясь в полусонные крики попугайчиков, заявил:

– Сходи-ка в двор, погляди, нет ли на небе звезд! Не верю я попугаям, это же птички для забавы, а не петухи, умеют ли они за временем следить?

– Все говорят, что попугаи очень умные. – Глаза четвертой тетушки загадочно заблестели в ночной мгле. – Ты хоть видел этих пташек? Они бывают и зелеными, и желтыми, и красными, всяких цветов, клювики у всех скошенные, упираются им в перья, а глазки у них как кристаллы блестят. Говорят еще, что эти птицы – отродье нечистой силы, что Гао Чжилэн – чертов богач, а я все смотрю и не знаю, правда это или нет.

Четвертый дядюшка тему не поддержал, раскуривая трубку до алого сияния. Переклички попугаев разносились в ночи, то громкие, то тихие, и перед глазами у четвертой тетушки все прыгали, косясь на нее, эти пестрые пташки.

…

Она подтянула одеяльце и прикрыла ноги. Было немного страшно, хотелось, чтобы Преступница среднего возраста поскорее вернулась. В коридоре снова зазвучали крики дежурных и еще чья-то тяжелая поступь.

…

Четвертая тетушка вышла во двор, и тело ее охватила прохлада. По кромке стены шмыгнула и была такова увертливая тень кошки. Четвертая тетушка вздрогнула, втягивая шею. Повернув голову к небу, четвертая тетушка увидела ослепительно блестевшие звезды, Млечный путь раскинулся во все стороны света, а звезды в нем точно скучились в сравнении с прошлым годом. Четвертая тетушка поискала три лежавшие бок о бок звездочки, те повисли на юго-востоке. Половинка желтой луны приподнялась над восточным краем неба – полночь. Четвертая тетушка прошла в нововозведенный подле восточной стены дома коровник, ощупью во тьме подложила сена в кормушку весной еще купленной пятнистой коровы. Та лежала и рыскала по земле, поблескивая зелеными огоньками в глазах. Только услышав хруст сена в кормушке, корова тут же со свистом поднялась, дернула головой вперед, и ее изогнутый рог заехал четвертой тетушке прямо в лоб. Придерживая голову, четвертая тетушка выругалась:

– Чертова буренка, насмерть меня зашибла.

Коровка же заскрипела соломой. Четвертая тетушка зашла за кормушку, пощупала корове живот и подумала: еще три месяца – и будет теленочек.

– Сколько сейчас? – спросил четвертый дядюшка.

– Полночь, пойди еще поваляйся, – ответила четвертая тетушка, – а я коровку еще разок покормлю.

– Да спать не хочется, – отозвался четвертый дядюшка, – надо бы собираться, вчера впустую пробегали туда-сюда, сегодня бы пораньше выехать, корова же быстро идти не может, доковыляем до уездного центра – глядишь, светло уже будет, там же километров двадцать как-никак.

– Не верится мне, что так хорошо продаются побеги чеснока.

– Хочешь верь, хочешь нет. А людей на улицах навалом, от самого холодильного склада тянется очередь повозок с волами, повозок с конями, тракторов, велосипедов, даже мотоциклов, и так до северного края железной дороги – все побеги чеснока, сплошь побеги чеснока, одни побеги чеснока. Говорят, что холодильный склад скоро забьют под завязку, еще два дня будут принимать – а потом все!

– В наши дни все тяжело продается.

– Обождем чуток, а потом старшего и второго поднимем, пусть грузят повозку и запрягают корову! – сказал четвертый дядюшка. – С меня хватит, все ворочаюсь от этой полукровки Цзиньцзюй, сердце шалит, только пошевелюсь – оно сразу колотится.

– Отец, а знаешь что-нибудь про то, как старший и второй сыновья уже пару дней шушукаются о том, что надо делить имущество?

– Я же еще не ослеп, как тут не углядеть? Второй сын боится, что из-за старшего брата не найдет себе жену, а старший сын понял, что Цзиньцзюй вцепилась в Гао Ма и не отпускает, все три брака по обмену расстроились, и тоже хочет бобылем зажить. Все они – мерзопакостники! – сердито пробурчал четвертый дядюшка. – Продадим побеги чеснока, отстроим три хижинки и разъедемся.

– Цзиньцзюй с нами жить будет? – спросила четвертая тетушка.

– Пусть катится восвояси! – отрезал четвертый дядюшка.

– А Гао Ма десять тысяч юаней собрать сможет?

– Мальчишка этот умеет горе хлебать. В этом году он себе отбил в аренду двадцать восемь соток, и с его четырнадцатью вышло тридцать две под один чеснок. Я тут как-то шел мимо его надела, увидел, что первая партия чеснока знатно подошла, прикинул я, что он может собрать где-то три тысячи кило, а три тысячи кило – это пять тысяч юаней, их мы с него и получим, а оставшиеся пять тысяч пускай в следующем году отдает, задешево достанется ему мелкая полукровка! Не дам я ей воспитывать внебрачного ребенка в нашем доме!

– Цзиньцзюй уйдет, Гао Ма все деньги нам отдаст, не слишком ли суровое наказание…

– Ты ее еще жалеть будешь? – Четвертый дядюшка постучал трубкой по краю кана и вдруг спрыгнул с него. – Пусть она с голоду сдохнет.

Четвертая тетушка услышала, как четвертый дядюшка заглянул в коровник. И еще услышала, как он забарабанил в окно западной комнаты:

– Старший, второй, вставайте, поможете чеснок в повозку загрузить!

Четвертая тетушка тоже спустилась с кана, зажгла свет, повесила лампу у окна, набрала черпак воды из чана и залила ее в котел.

Четвертый дядюшка поинтересовался:

– Зачем воду льешь?

– Супу приготовлю, – ответила четвертая тетушка. – Тебе же с полночи в дороге быть!

– На меня ты попусту не траться! – сказал четвертый дядюшка. – Я же в повозке сидеть буду, разве это дорога? Лучше напои корову!

Старший и второй братья вышли из комнаты, встали во дворе. В ночи было холодно, и они оба вжали плечи в себя, не подавая ни звука.

Четвертая тетушка налила три черпака воды в глиняную миску, кинула пригоршню отрубей в ту же миску, перемешала все кочергой и вынесла на дорожку по центру дома.

Четвертый дядюшка вытащил корову во двор, предлагая ей напиться. Корова неподвижно застыла, надувая губы, но воду пить не стала.

Четвертая тетушка попросила корову:

– Пей-пей, милая… Попей водички…

Корова не сдвинулась. От тела ее разносилось жаркое зловоние. Снова загалдели попугаи, и крики их уподобились то налетающему, то откатывающему облаку. Половинчатая луна поднялась уже чуть выше, заливая сплошным желтым светом двор. Звезды немного помрачнели.

– Еще отрубей положи ей, – посоветовал четвертый дядюшка.

Четвертая тетушка еще закинула отрубей в миску.

Четвертый дядюшка похлопал корову по рогам.

– Пей давай.

Корова склонила голову, потревожила воду в миске дыханием и захлюпала.

– Чего встали? – недовольно окликнул сыновей четвертый дядюшка. – Повозку вывозите, побеги грузите!

Старший и второй братья вытащили остов повозки, потом приволокли и установили на него ось и колеса. В деревне часто воруют, вот они и не решались оставлять повозку за воротами. Уже связанные побеги чеснока лежали единой грудой у основания южной стены, сверху их прикрыли пластиковой пленкой.

Четвертый дядюшка объявил:

– Водой из ведра поплещи на них, чтобы они не потеряли в весе.

Старший брат взял ведро и черпаком сбрызнул водой побеги чеснока.

Четвертая тетушка предложила:

– Может, второго сына с собой возьмешь?

Четвертый дядюшка отозвался:

– Ни к чему!

– Вот же упрямый! Ну и ищи себе съестное тогда в уездном городе, мне тебе нечего дать с собой из запасов.

– Вроде как есть еще половинка лепешки?

– Да их много еще есть.

– Ну их мне и снаряди! – Четвертый дядюшка повел корову за ворота, впряг ее в повозку, вернулся, накинул рваный ватник, положил за пазуху половинку студеной лепешки, нашел себе прут и снова вышел за ворота.

– Чем старее, тем глупее, – буркнула четвертая тетушка. – Что ж ты второго сына взять на торговлю не хочешь? Глупо это.

Второй сын холодно усмехнулся.

– Отец боится, что я нечист на руку!

Старший брат сказал:

– Второй брат, отец сердцем болеет за нас.

– А его кто-то просил? – фыркнул второй сын и пошел в комнату отсыпаться.

Четвертая тетушка тяжело вздохнула, постояла во дворе, слушая, как скрип колес повозки потихоньку растворился в ночной мгле. Попугаи дома у Гао Чжилэна безумно раскричались. Четвертая тетушка разволновалась, все топталась нерешительно во дворе, залитая буроватым светом луны.

…

Железная дверь камеры снова распахнулась. Полицейский снял наручники с Номер 46. Прошла сокамерница два шага и рухнула в койку, точно убитая.

Пользуясь возможностью, пока полицейский не закрыл дверь, четвертая тетушка взмолилась:

– Начальник, сделай милость, отпусти меня, у моего муженька пять седьмин уже прошло, надо на могилку к нему сходить…[77]

Ответом ей стал резкий удар железной двери.

Цзиньцзюй добралась до двора Гао Ма, взвыла и повалилась на землю. Мальчик у нее в животе выпучил гневные глазки, замахал кулачками, поднял рев:

– Выпусти меня! Мать твою, выпусти меня!

Она пролезла через двор, подобралась к порогу и, ухватившись за дверную раму, встала. Дом Гао Ма составляли одни голые стены. В покрывшихся алой ржавчиной котлах застыла черная водица. Из-за кухонного очага дернулось несколько мышек. В комнате был раздрай, будто бык прошелся. В голову ей закралась зловещая мысль.

В промежуток между побоями дитяти Цзиньцюй взвыла:

– Гао Ма… Гао Ма…

Малыш двинул ей кулаком в живот.

– Не голоси, Гао Ма тоже провинился, сбежал он! Как же мне не повезло с такими родителями! – Мальчик еще раз лягнул ее, Цзиньцзюй вдохнула холодного воздуха, воззвала к Небу, и в глазах у нее все почернело, она упала, ударившись головой о стол, который не успели переломать старший и второй братья.

…

Притомившись, отец сел на пороге и закурил.

Мать тоже притомилась, пристроилась на воздуходувных мехах и, тяжело дыша, утирала слезы.

Цзиньцзюй свернулась змейкой в куче сорняков, поросших в углу стены, она не плакала, не голосила, на лице ее сияла легкая улыбка.

Вернулись старший и второй братья. Старший брат тащил два жестяных ведерка и связку сушеного перца. Второй брат толкал поддержанный велосипед, на раме которого лежало несколько поношенных вещей из военной униформы. Встали, задыхаясь, братья. Второй брат объявил:

– Нет у этого парня сто́ящих вещей в доме!

– Второй брат хотел ему котелок сломать, но я его отговорил, пускай хоть что-нибудь останется, – пояснил старший брат.

– Ну и говори теперь, будешь убегать еще со своим Гао Ма? – У отца снова разбушевался гнев.

В ушах у Цзиньцзюй звучали песни, которые играли на магнитофоне у Гао Ма, и слова отца казались далекими, едва ли имеющими к ней отношение.

– Оглохла, что ли? Папа спрашивает, убежишь ты еще или нет? – Мать соскочила с мехов и потыкала ее в лоб кочергой.

Цзиньцзюй прикрыла глаза и тихо проговорила:

– Убегу.

– Бейте! Бейте! Забейте! – закричал отец, спрыгивая с порога и топая ногами. – Повесить, повесить ее надо, с меня довольно хлопот из-за этой полукровки!

– Отец, нельзя так, Цзиньцзюй мне родная сестра, запуталась она немного, достаточно будет ее чуток побранить. Сестричка, ты же понятливая, сама все знаешь. Наша семья потеряла лицо от этого твоего бегства. Долго еще будут припоминать нам в спину, давай скорее, признавай вину перед родителями и живи себе спокойно дальше. Кто из молодых может сказать про себя, что не допускал глупости? Милая сестричка, давай скорее, признавай вину перед родителями, – сказал старший брат.

Цзиньцзюй тихо проговорила:

– Нет.

– Повесить, дайте мне ее повесить! – бешено взревел отец и повернулся к старшему и второму братьям. – Чего вы двое стоите, сдохли, что ли? Оглохли?

– Отец, как же… – с большими сомнениями в глазах начал старший брат.

– Я вырастил дочь, хочу, чтобы она умерла, – она и умрет, кто будет о ней переживать? – Отец закрепил трубку на поясе и, косясь на мать, сказал: – Сходи запри ворота.

Мать затряслась всем телом.

– Отец… Да оставь ее…

– Тоже хочешь тумака словить?! – Отец поднял руку и отвесил матери пощечину. – Запри ворота.

Мать отступила на два шага, в глазах у нее помутнело, она развернулась и, шатаясь, пошла бумажной куклой к воротам. Цзиньцзюй стало тяжело на сердце за мать.

Отец снял со стены новенькую веревку в палец толщиной, расправил ее и приказал старшему и второму братьям:

– Одежду с нее снимайте!

Старший брат весь побледнел.

– Отец, не нужна мне жена, не трогай ее!

Отец размахнулся веревкой, хлестнул ей по сгорбленной пояснице старшего брата, и та сразу же стрункой выпрямилась.

Старший и второй братья вышли вперед и, склонив головы, на ощупь стали расстегивать ей пуговицы. Цзиньцзюй отмахнулась от их рук, сама стянула кофту и стащила штаны. Осталась она стоять в изношенной нижней рубашке и красных трусиках.

Отец кинул веревку старшему брату.

– Руки ей связывай!

Старший брат сжал веревку в руках.

– Милая сестричка, скорее проси у отца пощады!

Цзиньцзюй покачала головой.

– Нет.

Второй брат оттолкнул старшего в сторону, завел руки Цзиньцзюй за спину и обвязал ей запястья веревкой. Второй брат насмешливо сказал:

– Кто бы мог подумать, что и у нас дома заведется коммунистка, которой смерть милее покорности!

Цзиньцзюй улыбнулась от уха до уха.

Второй брат закинул веревку на балку и посмотрел на отца.

Тот распорядился:

– Подымай!

Второй брат что есть силы потянул веревку на себя. Цзиньцзюй почувствовала, как выпрямились ее руки, как расправились все мышцы, как захрустели косточки в плечах, как натянулась кожа. Ее вдруг прошибло потом, она закусила губы, однако не позволила ни одному жалобному звуку прорваться сквозь щели между зубами.

Отец спросил:

– Говори: убежишь еще?

Она через силу подняла голову.

– Убегу!

– Тяни-тяни, натягивай!

Перед ней закружились точки зеленого света, в ушах зашуршали языки пламени, в глазах всколыхнулись тени джутовых стеблей. Та самая лошадка цвета красного финика стояла рядом с Гао Ма и пурпурным языком слизывала у него с лица кровь и пыль. Клубы золотистого тумана поднимались над дорогой, поднимались над несметными сотками джутового поля, поднимались над перечной рассадой жителей Цанма, и лошадка цвета красного финика то исчезала, то возникала в золотистой мгле… У старшего брата лицо посинело, у второго брата поголубело, у отца позеленело, у матери почернело. У старшего брата глаза стали белыми, у второго брата – красными, у отца – желтыми, у матери – фиолетовыми. Поглядела на них Цзиньцзюй, повиснув в пустоте, и с улыбкой покачала головой. Отец прыгнул во двор, схватил плетку, которой погонял корову, начал хлестать дочь. Удары верхнего краешка кнута по телу казались Цзиньцзюй обжигающими…

Придя в себя, она обнаружила, что снова свернулась змейкой в углу стены, а в комнате у родителей собралось на разговор множество людей, в том числе ей вроде бы послышался голос помощника Яна.

Держась за стену, Цзиньцзюй встала, при тяжелой голове на легких ногах влетела в комнату родителей, повалилась перед каном. Кто-то вытянул руки и схватил ее, но она не увидела, кто именно. Не переставая искать взглядом лица родителей, Цзиньцзюй проговорила:

– Если решили убивать – так убивайте, даже если забьете до смерти – я все равно останусь с Гао Ма, мы с ним провели вместе ночь, у меня в животе – его ребенок!

Сказав это, Цзиньцзюй громко разрыдалась.

До нее донеслись слова отца:

– Так я помогу вам завершить начатое! Скажите Гао Ма, чтобы внес за нее десять тысяч юаней! Мы с него получим деньги, он с нас – товар!

Цзиньцзюй улыбнулась.

Малыш – глазами и бровками вылитый Гао Ма – гневно уставился на нее и ревел:

– Выпусти меня! Выпусти! Какая ты мать, если отпустить меня не можешь?

В глазах у нее все было залито кровью. Отталкивая от себя прохладную головку лошадки цвета красного финика, Цзиньцзюй ответила:

– Мальчик мой, дай матушке тебя доносить, не спеши наружу, зачем оно тебе? Знаешь ты, сколько невзгод на этой стороне?

Мальчик прекратил бороться и спросил:

– Что у вас там снаружи? Расскажи – я послушаю.

Цзиньцзюй снова отпихнула от себя припавшую теплым пурпурным язычком к ее лицу лошадку цвета красного финика и сказала:

– Мальчик мой, слышишь крики попугаев? Вслушайся хорошенько.

Мальчик навострил ушки и стал усердно прислушиваться.

– Это попугайчики Гао Чжилэна, у него они и желтые, и красные, и голубые, и зеленые… Всякой они окраски, всех они цветов. У попугайчиков клювики скошены галочками, головки в перышках, едят они мясо, пьют кровь, высасывают мозги из головы. Мальчик мой, осмелишься ты выйти к ним?

Мальчик вроде как в самом деле испугался, тельце его съежилось.

– Мальчик мой, смотри, повсюду здесь у нас побеги чеснока, похожи они на ядовитых змеек, скрутившихся в один клубок, едят они мясо, пьют кровь, высасывают мозги из головы. Мальчик мой, осмелишься выйти к ним?

Ножки и ручки мальчика прижались к тельцу, а глазки точно застлало инеем.

– Мальчик мой, матушка твоя когда-то была такая же, как ты, поскорее хотелось ей наружу, мир повидать, но вот она пришла в этот мир и вдоволь наелась корма, которым разве что свиньи и собаки питаются, выбилась из сил, как те же коровки и лошадки, снесла бессчетное число тумаков и пинков, дедушка твой меня даже под балку повесил и кнутом исполосовал. Мальчик мой, ты все еще хочешь выйти?

Шея малыша еще сильнее вжалась в тельце, сложился он мячиком, и только большие глазки продолжали жалобно глядеть перед собой.

– Мальчик мой, твоего папу сейчас полиция разыскивает и преследует, дома у твоего папы так бедно, что даже мыши здесь надолго не задерживаются. Деда твоего сбила машина, бабушку твою увели, оба твои дяди развалили семью, нет у нас ни семьи, ни дома, не на что нам опереться. Мальчик мой, ты все еще хочешь выйти?

Мальчик закрыл глазки.

Лошадка цвета красного финика снова просунула шею через открытое окно, принялась теплым язычком вылизывать ей тыльную сторону руки. Колокольчик на шее лошадки продолжал позвякивать. Цзиньцзюй другой рукой стала гладить ровный лоб и глубокие глазницы жеребенка. Кожа у него была гладкая и прохладная, напоминала она шелк высшего сорта. На глаза у Цзиньцзюй навернулись слезы, она заметила, что слезы навернулись и на глаза у лошадки.

Мальчик снова зашевелился. Сощурившись, он проговорил:

– Матушка, а я все-таки хочу выйти, я увидел, как вертится кругленький огненный мячик.

– Мальчик мой, так это солнце.

– Я хочу посмотреть на солнце!

– Мальчик мой, на него нельзя смотреть, оно же огненное, обожгло оно матушке твоей кожу и плоть.

– Вижу я, что там в полях растут свежие цветы, чую я, как они пахнут!

– Мальчик мой, в цветах тех отрава засела, и ароматы от них тоже ядовитые, они-то матушку твою и отравили!

– Матушка, я хочу выйти, погладить голову красной лошадки!

Цзиньцзюй подняла руку и отвесила лошадке цвета красного финика оплеуху. Жеребенок оцепенел, убрался из окна и, громко цокая, ускакал.

– Мальчик мой, нет здесь красной лошадки, это тень!

Мальчик намертво закрыл глазки и больше уже не двигался.

Цзиньцзюй отыскала в углу стены моток веревки, привязала его поверх двери, нижний конец веревки скрутила в круглый узел, отыскала себе табуреточку, встала на нее. Она ощупала петлю, шероховатая веревка колола руку. Цзиньцзюй заколебалась, подумала, что стоило бы найти масла и смазать веревку. Тут же за окном послышалось ржание лошадки цвета красного финика, и, чтобы не дать мальчику вновь пробудиться, Цзиньцзюй поскорее засунула голову в петлю и затем выбила табуреточку у себя из-под ног. Голова красной лошадки снова показалась в окне. Захотелось Цзиньцзюй вновь дотронуться до ее гладкого и прохладного лба, но руки ее уже не в состоянии были подняться.

Гао Ма рухнул со стены, услышал, как над стенкой пролетели, оставляя за собой сизые облачка, две пули и как зашуршала, опадая, земля. Он попал в чужой свинарник и поднял падением волну перемешанного с грунтом навоза, перепугав двух поросят на откорме. Свинки завизжали и принялись носиться взад-вперед. Не разбирая пути, Гао Ма нырнул в загончик для поросят. В воздухе еще раз прожужжало, а потом что-то начало иголками покалывать у него щеку и голову. Когда Гао Ма открыл глаза, то обнаружил, что под стеблями гаоляна висело осиное гнездо размером с приличную миску. Его-то он своей головой и потревожил. Всполошенный рой на несколько сотен ос закружился желтым облаком. Гао Ма в страхе припал к земле, не осмеливаясь поднять голову. Но при мысли о том, что полицейские совсем скоро явятся сюда на обыск, он обхватил голову, ринулся из загона, забрался на заборчик высотой в полчеловека вокруг свинарника, прыгнул, оказавшись за стогом, ринулся на середину двора, безрассудно рванул на восток – и тут его схватили за руку. Гао Ма в панике крутанул головой, увидел белесое лицо и только тогда вспомнил, что это был дом наставника Чжу из сельской начальной школы. Поясницу наставнику Чжу проломили хунвэйбины, и он с того самого времени уже не мог выпрямиться. Дужка очков для чтения наставника Чжу была обмотана лейкопластырем.

Гао Ма машинально воспроизвел движения из какой-то старой музыкальной драмы. Он бросился на колени и проговорил:

– Учитель, помогите мне, полиция за мной пришла из-за побегов чеснока.

Наставник Чжу потянул Гао Ма за руку и привел его в чернехонькую комнатку, заваленную всякой дребеденью, в углу стоял большой чан, в котором отмокали листья батата на корм свиньям.

– Запрыгивай! – распорядился наставник Чжу.

Не обращая никакого внимания на гнетущую вонь свиного корма, Гао Ма задрал ногу, влез в чан, тут же подогнул под себя ноги. Булькая пузырями, корм поднялся до краев чана. Разбавленная жижа по загривок накрыла Гао Ма. Наставник Чжу надавил ему на голову, давая понять, что надо ужиматься дальше. Гао Ма только и оставалось, что погрузиться по рот в корм. Наставник Чжу проговорил:

– Даже не вздумай шуметь, держи себя в руках!

И подхватил попавшийся под руку поломанный ковш, нахлобучил его на голову Гао Ма, да еще прикрыл сверху крышкой, так что чан остался наполовину открытым.

Во дворе послышались тяжелые шаги. Гао Ма слегка поднял голову, вытаскивая уши из корма. Он услышал, как шаги дошли до свинарника. И тут же заорал Полицейский-заика:

– Ты… ты спрятался… у свиней… думаешь, я тебя не… не вижу? Вы… выходи!

– Не выйдешь – стрелять будем! – проорал второй полицейский.

– Товарищи, что вы здесь делаете? – спросил наставник Чжу.

– Ищем… ищем контрреволюционера! – отозвался Полицейский-заика.

– И каких это контрреволюционеров вы собираетесь ловить в моем свинарнике?

– Не вмешивайся, как поймаем – переговорим с тобой. – Второй полицейский крикнул: – Выходи, если не выйдешь – буду стрелять! По Уголовно-процессуальному закону, если преступник сопротивляется аресту, мы можем применять меры принуждения, даже если убьем тебя, ничего не нарушим.

– Товарищи, это вы так шутите? – спросил наставник Чжу.

– Кто… кто тут шутит? – буркнул Полицейский-заика. – Пойду посмотрю.

Полицейский-заика взялся за заборчик, перемахнул через него и заглянул в свинарник, откуда вылетело, едва не ужалив его в морду, несколько ос.

– Товарищи, не японских же чертей[78] вы ловите, в конце концов. К чему мне вам врать? Услышал я, как стреляли, свинки запищали. Выбежал я посмотреть – и только увидел, как через южную стенку перемахнула черная тень, – пояснил наставник Чжу.

Полицейский заявил:

– Укрывательство преступника – преступление, чтобы тебе было понятно!

Наставник Чжу сказал:

– Все мне понятно.

Полицейский-заика спросил:

– Как… как тебя зовут?

– Чжу Саньтянь[79].

– Ты… ты увидел, как черная тень перемахнула через южную стенку?

– Да.

– Чем ты занимаешься? – поинтересовался Полицейский-незаика.

– Я – учитель.

– В партии… партии состоишь?

– До освобождения как-то состоял в Гоминьдане.

– Гоминьдане? Даже сейчас Гоминьдан больше всем по вкусу, чем КПК, говорю… говорю тебе, если обманешь… обманешь нас, то мы с тобой поступим по всей строгости закона, в какой бы партии ты ни состоял!

– Понимаю.

Полицейские запрыгнули в свинарник, перелезли через южную стену и кинулись за «черной тенью». Гао Ма знал, что по ту сторону стены улочка вела в тупик с лапшичной, а по другую сторону улочки простиралась канава со смердящими до самых небес отстойными водами.

Наставник Чжу стащил с головы Гао Ма поломанный ковш и бросил:

– Беги! Тебе открыт путь на восток!

Гао Ма ухватился за края чана и вытащил себя из густого свиного корма. Его тело облепили листья батата, темно-красная жидкость текла вниз по рукам и ногам, по всему помещению распространился едкий запах тухлятины. И снова Гао Ма не удержался от того, чтобы в подражание движениям актеров из старой пекинской оперы упасть на колени в благодарность за спасение наставнику Чжу. Тот заявил:

– Хватит этого, беги скорее!

Гао Ма выбежал во двор. Против ожиданий на ветру вымокшее тело ощутило даже приятную прохладцу. Гао Ма ринулся через ворота дома наставника Чжу, пробежал по узенькому переулку на восток шагов пятьдесят и добрался до главной улицы, следовавшей с юга на север. На перекресте он немного заколебался, боясь, как бы на него с обеих сторон не налетели и не повалили на землю крепкие ноги в кожаных ботинках. Перекресток со стороны переулка обрамляла изгородь в половину человеческого роста. Гао Ма было отступил на шаг, но затем прыгнул вперед – улица вроде как была пустой, – метнулся через изгородь и упал на грядку кинзы. Кинза вымахала на две трети метра с лишним, блестела яркой зеленью, издавала приятный запах, который показался Гао Ма особенно прелестным. Времени радоваться этому не было, и он поднялся, протопал по грядке и точно на крыльях устремился на восток. Гао Ма увидел, как убеленный сединами отец Гао Пинчуаня на коленях сбрызгивал удобрениями капусту. С восточной стороны путь преграждала очередная изгородь, Гао Ма перемахнул через нее, только на этот раз ему проворства не хватило, позвякивавшие наручники ухватились за сноп гаоляновой соломы, и пришлось со всей силы дергать его на себя, пока тот не надломился. До Гао Ма донесся голос отца Гао Пинчуаня:

– Кто там?

И снова ведшая с юга на север улица. На южном конце ее в тени деревьев сидела группка женщин, которые будто что-то громко обсуждали между собой. С востока и запада неприступными горами и утесами стояли дома и стены. Гао Ма побежал на север и всего-то через несколько десятков секунд уже пересек сыпучую дамбу, нетвердой походкой спустился вниз и оказался в зарослях многоветвистого гребенщика. По наитию Гао Ма побежал на восток. Гребенщик некому было обрезать, так что он разросся пышно и беспорядочно, перемешавшись ветками и листьями, на которых паразитировали приплюснутые ядовитые гусеницы бледно-желтого цвета, получившие у местных звание «ворсистые болячки». Если гусеницы пронзали отравленными щетинками кожу промокшего человека, то та покрывалась зудящими красными опухолями – только когда Гао Ма скрылся от опасности, он обнаружил, что его тело облепили неисчислимые ворсистые болячки – он мчался, попирая устилавшие отмель якорцы, разумеется, не чувствуя, как те колют ему ноги.

Гао Ма спугнул несколько зайцев в зарослях, и те побежали наравне с ним, но скоро остались позади. Слева от него появился шаткий каменный мостик на деревянных опорах, да и гребенщику настал конец. Гао Ма уже добрался до восточного конца деревни, мостик переходил в дорогу, которая вела к полям. Гао Ма не хотелось, чтобы кто-то из деревенских увидел его на дороге, так что он перебежал на дорожку с южного конца мостика, миновал тайком вырытые в песке односельчанами ямы, проник в лесок, поросший тутовниками и софорами. Как раз наступила пора цветения софоры, и между деревьев распространялся дурманящий аромат, от которого тяжко дышится и в груди тесно. Гао Ма все бежал и бежал, а ноги становились все тяжелее, в глазах все сильнее рябило, все тело кололо, запахи проникали в горло. Вертлявые белые стволы тутовника и бурые стволы софоры сплетались в лишенные очертаний плотные силки, затруднявшие шаг и лишавшие пути, куда бы он ни метался. Наконец Гао Ма рухнул на землю.

Когда Гао Ма очухался под вечер, первое, что он почувствовал, – разгоревшуюся в брюхе сильную жажду, затем – колющий зуд по всей коже. Его пальцы прошлись по коже, и густая прохладца наводнила потовые железы. Его взгляд сузился в тонкую, очень неуютную ниточку. Потрогав лицо, Гао Ма нащупал опухшие до двух щелочек глаза. Ему смутно вспомнилось, что в свином хлеву у наставника Чжу он ударился головой об осиное гнездо и осы ему искусали лицо.

Медленно на западе заходил красный солнечный диск, вечер по началу лета выдался красивый и теплый, придавая всему вокруг очаровательный лоск, на черных как смоль листьях тутовника играл достойный роз красный огонь, белые цветы софоры источали бледно-зеленое благоухание. Легонько задувал вечерний ветерок, отправляя в пляс тутовые листья и софоровые цветы, и в перелеске зазвучало трение друг о друга листьев и цветов.

Когда Гао Ма ухватился за листья тутовника, во всем теле у него защелкали суставы. Он с трудом поднялся. Опухли у него и ноги, и стопы, в пазухах носа все было совсем грустно, они готовы были разорваться. Особенно хотелось напиться. Гао Ма поднапрягся, чтобы уверить себя, что все произошедшее в полдень было не сном, и приставший к его телу свиной корм в сочетании с поблескивавшим на левом запястье стальным браслетом подсказывали: он теперь стал преступником в бегах. Гао Ма было известно, какой проступок он совершил, и месяц с чем-то он выжидал, не находя себе места и не осмеливаясь закрывать окна на задвижки. Жгучая жажда и стянутость кожи мешали ему думать. Гао Ма пересек рощу софор и тутовника в северном направлении, там было русло реки, и он помнил, что по весне отцы и сыновья клана Гао вырыли там скважину.

Раскинувшиеся по песку якорцы кололи стопы Гао Ма, и он старался обходить их, тогда ему стопы начала колоть жесткая песколюбка. Он пытался на ощупь продвигаться вперед. Ярко-красные лучи света рассекали цветы софоры и тутовые листья, решетом ложась на его обнаженное туловище. Гао Ма заметил, что у него на теле, в особенности на руках и груди, повыскакивали нарывы. Он догадался, что это сувениры, оставшиеся от «ворсистых болячек» с листьев гребенщика.

При выходе из рощи софоры и тутовника глаза ослепли от белого песка в русле реки. Красное солнце громадным полуколесом гулко закатывалось за горизонт, на западной половине неба розовели облака, напоминавшие буйно расцветшие цветы. Против воли Гао Ма восхитился чудесным видом и стал ниточками зрения выискивать следы колодца.

Он увидал вспучивавшиеся на обширном красно-желтом русле реки несколько груд бурой земли и, спотыкаясь, кинулся к ним.

Вода-вода. Он бросился на колени к кромке реки, вытянул шею, точно мул, и, как только его губы прикоснулись к водной глади, он ее тотчас же втянул в себя. По прошествии минуты он ощутил огромное наслаждение от того, как скважинная вода раздражала ему рот, горло и пузо. Удовольствие это было несколько чрезмерное, стенки желудка скрутили спазмы. Он слышал, с каким треском вода увлажняла пересохшие внутренние органы. Он бешено всасывал в себя влагу еще минуту, поднял лицо, дал себе передохнуть десять секунд и снова опустил голову к воде. Только теперь он распробовал ее вкус и мягкость.

Вода сырая, вода соленая, вода булькающая. Он погрузился всей головой в воду и затем медленно встал. Вода по загривку и щекам стекала ему на плечи, спину и живот, и там, где вода встречалась с ядовитыми жалами «ворсистых болячек», нарывы раскрывались, токсины рассеивались, и от боли у него туго схлопнулось заднее отверстие.

– Ой-ё-ёй, матушка родненькая, – изнеможденно простонал он, опустил голову и посмотрел в скважину. Стенки колодца обвалились, в воде росли пучки нежно-зеленого мха, среди которого метались головастики размером с бобы сои. У края скважины присели три с кулаки размером лягушки тигровой окраски, ритмично дрыгались у них белоснежные зобы, алчными взглядами, как у тех же тигров, вылупились на него шесть сиявших зелеными каменьями глаз. Он подпрыгнул, гортань сковало рвотным позывом, сразу почувствовалось, как несколько сотен головастиков копошатся у него в животе, да еще по кишкам. Струя воды вырвалась из горла, несясь вперед, как стрела. Гао Ма больше не осмеливался всматриваться в скважину, а развернулся и, покачиваясь взад-вперед, побрел под сень софор и тутовников.

Солнце зашло, небо еще не потемнело до конца, и в рощице софор и тутовников поднялся тусклый туман. Дикие шелкопряды, высоко поднимая причудливые, будто металлические, головки, машинально глодали напоминавшие жестяные пластинки тутовые листья, и этот скрежет пилой врезался Гао Ма в сердце. Выделения шелкопрядов с горошины величиной песочными железными опилками засыпали его вытянутые перед собой ноги. Гао Ма оперся спиной о тутовник и недоуменно разглядывал точно парившие в дымке над деревьями клокотавшие, как рябь на воде, цветы софоры. В сумеречные часы цветы софоры издают еще более плотный аромат, и в воздухе кружилась светло-желтая пыльца.

Потом поднялась луна, а синий небосвод украсили разрозненные желтые звезды. Вместе с катышками от шелкопрядов падали на землю и крупные капли росы, точно все это были исторгаемые звездами экскременты. А Гао Ма все сидел. Изредка решительные идеи побуждали его вскочить на ноги, но только он скрючивался, как идеи сами собой отступали. Иногда ему хотелось содрать с запястья наручники, но только он поднимал руку, как это желание само собой улетучивалось.

В воздухе раздалось хлопанье крыльев ночных перелетных птиц, и его глаза, будто наяву, увидели следы, блуждающими огоньками оставленные птахами, которые пролетели над макушками тутовников. Но при внимательном разглядывании ничего там не обнаружилось, даже нельзя было сказать, точно ли там вообще пролетали птицы.

Уже за полночь Гао Ма почувствовал страшный холод, в животе заурчало, словно наружу просились бесчисленные газы, но ни один газ так и не вышел. Он увидал Цзиньцзюй с красной котомкой на руке, с беременным брюхом она вертелась вокруг тутовников, обходила софоры и наконец с опаской подошла к нему. Цзиньцзюй встала в пяти шагах от него, в руке она держала джут. Ногти ее вонзались в джут, и кожа под ними из желтой обращалась в синюшную, а затем и пугающе пепельно-белую. Цзиньцзюй сказала:

– Братец Гао Ма, мне пора идти, я пришла попрощаться с тобой…

Гао Ма внезапно понял, что это дурное предзнаменование, через силу двинулся вперед, только ноги ему будто к дереву веревкой привязали, они не хотели двигаться, так что пришлось изо всей мочи тянуть руки, руки на глазах увеличивались, вот-вот должны были коснуться ее лица, кончики пальцев уже ощущали холод, исходивший от ее щек, и именно в этом промежутке между почти соприкосновением и невозможностью соприкоснуться его руки перестали растягиваться. Гао Ма отчаянно крикнул:

– Цзиньцзюй, ты не можешь просто так уйти, мы еще и одного счастливого дня вместе не ухватили. Обожди, продам я побеги чеснока, женюсь на тебе, обещаю, что ни ветерок тревожить тебя не будет, ни солнышко опалять тебя не будет, ни дождь орошать тебя не будет, ни снегом заносить тебя не будет, будешь ты дома за малышом присматривать, готовить нам еду – и все…

– Братец Гао Ма, ты размечтался, не продать тебе побеги чеснока, они все испортились… Пойдя против уездной управы, ты преступил закон, развесило уже повсюду объявления с твоим портретом управление общественной безопасности, хотят они схватить тебя… Я могу только взять и уйти с малышом…

Цзиньцзюй развязала узелок и достала оттуда магнитофон.

– Это тебе. Я его у второго брата прихватила для тебя. Я пойду, а ты теперь, пока будешь один, слушай машинку, когда тебе будет тоскливо и грустно…

Она повернулась и ушла. Красная сорочка обратилась в белоснежную тень.

– Цзиньцзюй… – завопил Гао Ма и самого себя пробудил ото сна.

Он остолбенело уставился на взошедшую по юго-восточному краю небосвода половинку белой луны и раздосадовался. При воспоминании только что увиденной сцены душу Гао Ма охватил ужас, он снова и снова высчитывал: не вчера, а сегодня должна была родить Цзиньцзюй.

Он наконец-то поднялся, как в прошлом году, когда вставал между джута и перчиков в Цанма. Тогда уже смеркалось. Когда он встал, из него с десяток раз шла кровь. Братья Фан отличались жесткими сердцами и беспощадными руками, они почти что доставили его на встречу в преисподнюю к Янь-вану. На счастье Гао Ма, он не умер благодаря спасительным пилюлям помощника Яна и заботам жившей по соседству сестрицы Юй, на счастье Гао Ма, через три дня сестрица Юй передала ему послание от семейства Фан: соберешь десять тысяч юаней – получишь в жены Цзиньцзюй, с тебя – деньги, с нас – товар. Гао Ма помнил, как от такой неожиданной радости он разрыдался. Сестрица Юй добавила: вот же никчемные люди Фаны, дочь как скот продают! И помнил он, как сказал: сестрица, я плачу, потому что рад. Десять тысяч я заработаю, деньги неживые, а люди живые, повыращиваю и попродаю я побеги чеснока, и самое большее через два года смогу взять Цзиньцзюй в жены…

Побеги чеснока! Все беды от этих побегов чеснока! Из-за них я попал в это местечко. Гао Ма к востоку упирался в тутовники, к западу бился о софоры, к югу ударялся о тутовники, к северу таранил софоры, так и наворачивал он круги в рощице тутовников и софор, когда вдруг темные тучи заволокли луну и со всех сторон вознеслись стены, дьяволы ему преграды чинят! Честным трудом даже проклятый человек может здравствовать десятки лет, так что к нему никакие духи и демоны не подступятся! Гао Ма, а вот ты с самого знакомства с Цзиньцзюй, с того момента, когда взял ее под руку, познал одни несчастья!

Полночи провертелся Гао Ма в рощице меж тутовников и софор. Только на рассвете очнулся он от мира чудовищных наваждений. И ощутил, что, не считая чуточки жара в пазухах сердца, все его тело промокло сверху донизу. Застилавшие глаза отеки значительно уменьшились, и Гао Ма почувствовал успокоение. Поднялось красное солнце и потихоньку согрело ему кожу, и он ощутил радость. Заворчал желудок, а потом разразился несколькими десятками промерзших газов, прочищая кишечник. Ничего дурного с его внутренностями не случилось, и он ощутил надежду. Вернувшись в сознание, Гао Ма поборол в себе желание немедленно устремиться в деревню и повидать Цзиньцзюй. Он догадывался, что те двое полицейских засели с винтовками у него дома, ждут, когда он сам к ним в сеть угодит, только идиот пойдет средь бела дня в деревню. Гао Ма решился идти ночью. Даже если Цзиньцзюй сегодня и родит, под присмотром ее матушки ничего дурного случиться не должно, мать остается матерью, сколь бы дурной она ни была.

«А что потом? – Успокоившись, он задал себе этот вопрос. – В Тяньтан тебе вообще лучше не соваться, наручники тебе там уже надели на левую руку. Ночью повидаешь ты Цзиньцзюй, убежишь ты в Гуаньдун, на север, будешь деньги зарабатывать и потом Цзиньцзюй с малышом к себе заберешь».

По рощице тутовников и софор зачастили птицы, лес пробудился и ожил. Гао Ма ощутил голод, пошел, отыскал себе софору потоньше, высотой больше двух метров, с громоздящимися на кончиках ветвей пышными цветами, прыгнул на нее, ухватился за ствол и повис на нем всем телом. Под его весом софора выгнулась, извернулась, заскрипела, наконец переломилась, полетела кора на землю, на стволе образовалась белесая трещина, и из нее тотчас же начал сочиться нежно-желтый сок. Гао Ма стал рвать распустившиеся, полураспустившиеся и вот-вот готовившиеся распуститься цветы софоры и принялся запихивать их в рот. Первые несколько цветков будто сами закатились к нему в пузо, а потом он все-таки стал их медленно пережевывать, пробуя на вкус. Нектар софоры имел сыроватый, приторно-сладкий аромат, распустившиеся цветы немного горчили, готовившиеся распуститься цветы немного вязали, и только в полураспустившихся цветах оставалась свежая влага, которая и не горчила, и не вязала, так что Гао Ма стал обрывать только полураспустившиеся цветки софоры. За утро он приноровился и объел цветы с трех софор.

Новые открытия ожидали Гао Ма и в душный полдень. К этому времени ему уже приелись цветы софоры, и, ощутив кисловато-сладкий привкус тутовника, Гао Ма обратил внимание на зажатые в ветвях деревьев пурпурные, ярко-красные и нежно-желтые шипастые шарики.

– Шелковица! – радостно воскликнул он.

Как и при глотании цветов софоры, Гао Ма поначалу тоже не различал, какого цвета ягоды он хватает, а ел с закрытыми глазами. Постепенно он распробовал вкусы. Нежно-желтая шелковица – твердая, сладковатая, очень кислая, терпкая; ярко-красная – чуть жестковатая, сладкая, немного кислая; пурпурная – мягкая, очень сладкая, почти без кислинки, с долгим послевкусием. Гао Ма повсюду рыскал в поисках пурпурной шелковицы и потом придумал такую штуку: увидит тутовник – потрясет его, и перезрелая пурпурная шелковица сама собой падает на отмель. Ко второй половине дня рот у Гао Ма точно уж стал багровым – это он заключил по побагровевшим пальцам. На вторую половину для пришлось важнейшее открытие: он поел белой шелковицы. Такая шелковица – крупная, белого цвета с зелеными наподобие яшмы вкраплениями, со вкусом куда более приятным, чем даже у пурпурной шелковицы. Эти ягоды были с нового вида тутовника, имевшего белую кору, листья размером с ладонь и толщиной с медяк.

К вечеру у Гао Ма сильно разболелся живот. Припав к песку, Гао Ма переворачивался с боку на бок. Когда начали появляться звезды, он на полчаса зашелся поносом, и только после этого боль его отпустила. «Полчаса» – это Гао Ма так прикинул. Часы у него второй сын из семейства Фан отнял еще в прошлом году.

Во что бы то ни стало ночью надо было вернуться домой, посмотреть, как там дела. И, хотя Гао Ма промаялся без приюта всего-то один день, он успел ощутить всю мучительность изоляции от мира людей. Впрочем, подлинной изоляции с ним еще не случилось, днем до него доносились обрывки разговоров собиравших тутовые листья женщин, а забравшись на песчаную насыпь, он смог тайком понаблюдать за трудившимися в полях. Южный ветер принес с собой аромат зрелой пшеницы. Шелкопряды коконы плетут, пшеница подоспела – уже завтра пора жатву начинать? Гао Ма заволновался. Он высадил четырнадцать соток пшеницы, которая отлично подоспела. Побеги чеснока практически все оказались непригодными, а если в негодность придет еще и пшеница, то с чем он будет жить вторую половину года? Почесывая слипшиеся растрепанные волосы, Гао Ма вдруг подумал, что шевелюра у него уже поседела, а на лбу и в уголках рта пролегли морщинки.

Гао Ма принял решение, что надо вернуться в деревню под покровом ночи. Он рассудил, что не будут же полицейские две ночи подряд страдать без дела в его захудалом домишке. По возвращении домой Гао Ма намеревался в первую очередь сменить одежку, обязательно надо было надеть ботинки, он помнил, что у него в побитой бумажной коробке, что в углу стены, лежала прибереженная еще с армейских дней новая пара военных ботинок – братья Фан при зачистке дома не углядели и упустили обувку. В углублении стены восточной комнаты у него еще лежали полученные за первый день продажи побегов чеснока четыреста семьдесят юаней. В тот день вся деревня полагала, что ему очень подфартило. Гао Ма думал, что из этих денег надо четыреста юаней дать Цзиньцзюй, чтобы она купила еды и еще сшила одежды малышу. А семидесяти юаней хватит на дорогу, когда я сбегу на северо-восток. По прибытии туда надо еще отыскать боевого товарища, заделавшегося замначальника уезда, вдруг я его уговорю написать письмо властям Тяньтана с просьбой о снисхождении и прощении вины.

Стальные наручники переливались во тьме мрачным блеском. Если он хочет от них отделаться, то надо расколоть их. Гао Ма ощупал тоненькое стальное кольцо, то уже впилось ему под кожу, с молотком и напильником можно управиться, придется только стиснуть зубы и терпеливо пилить кольцо. Во что бы то ни стало надо было вернуться домой.

Гао Ма не осмеливался идти по главной улице. Он медленно, шаг за шагом шел обратно по пути бегства, настороженно вслушиваясь в общую тишину вокруг и любой шорох в ней. Он все успокаивал себя тем, что полицейские – люди неместные, у народа к ним расположения нет, да даже если я с ними лицом к лицу столкнусь, то все равно убегу. Пушки, конечно, немного пугают, да и они накануне дважды стреляли из них, если под пулей лягу – не судьба, значит. В то же время владели полицейские своим оружием весьма условно, они и днем прицелиться не смогли, что уж говорить о ночи?

И все же при выходе на улочку, которая вела к его дому, Гао Ма напрягся. Тепло стало на сердце от очертаний знакомых домов и деревьев. Он схоронился в софоровой роще, успокаивая сердце и выравнивая дыхание, и осмотрел издалека двор дома. Там все было тихо, только в углу стены стрекотал сверчок, а в окне сновала летучая мышь. Гао Ма взял ком земли и изо всей силы метнул его в окно. Земля громко шлепнулась в тот самый битый котелок. Во дворе и комнатах было по-прежнему тихо. Гао Ма заодно кинул камень, и все равно во дворе стояло безмолвие. Для собственной безопасности Гао Ма сделал большой крюк, зашел к дому сзади, пошел вдоль стены, проскользнул к задним окнам, навострил уши – в комнатах слышалось только шебуршание мышей.

У Гао Ма отлегло от сердца. Заворачивая на улочку, он увидел, как стайки пестрых попугаев кружат над улицей и в софоровой роще. Он предположил, что птахи Гао Чжилэна вырвались из заключения и полетели на ночную прогулку. Та же все никак не подраставшая лошадка цвета красного финика бегала по улочке, от гладкой кожи жеребенка пахло туалетным мылом.

Распахнув двери в дом, Гао Ма удивился, волосы тотчас же встали дыбом. Из-за долгих блужданий в ночи его глаза привыкли к темноте, так что он с порога увидел, что в дверях восточной комнаты стоял человек, собрался он было сорваться на бег, но его ноги точно корнями в землю вросли. Гао Ма ощутил, как вслед за выветрившимся запахом крови нахлынул такой близкий, застоявшийся аромат Цзиньцзюй. В глубинах его души молнией пронесся дурной сон накануне. Гао Ма не упал, только ухватился за дверную раму.

В очаге он нащупал спички, дрожащими руками исчиркал три, прежде чем у него получилось высечь язычок пламени. На неустойчивом мелком свету Гао Ма сразу же разглядел побагровевшее лицо, выкатившиеся глаза, высунутый язык и высоко задравшийся живот Цзиньцзюй.

Гао Ма поднял обе руки, будто собираясь обнять Цзиньцзюй, но замер стеной, а затем стеной же повалился на землю.

Гао Ян откинулся на кровати и, даже не успев одеяльце подтянуть, захрапел и провалился в сон. Ему снилось много кошмаров. Поначалу ему привиделось, что псина медленно гложет ему лодыжки, пес откусывал все по чуть-чуть и по чуть-чуть же все вылизывал, точно хотел извлечь всю кровь и костное вещество. Думал Гао Ян пнуть собаку, да ноги не поднимались; думал он кулаком по псине вдарить, да руки не поднимались. Потом Гао Яну еще приснилось, что товарищи по производственной бригаде заперли его в пустой комнате, причина – он не доставил тело матери в уездный крематорий на сожжение, а закопал его прямо в землю. Гладкая головушка матери походила на тыкву-горлянку, передних зубов она уже лишилась, и во рту у нее была только кровь. Два человека из числа четырех неблагоприятных элементов [80]внесли матушку в дом. Было уже за одиннадцать часов ночи. Гао Ян зажег лампу, спросил у этой парочки, что стряслось, а они равнодушно посмотрели на него, поглядели какое-то время и безмолвно вышли один за другим. Гао Ян на спине отнес матушку на кан, плакал, звал ее – матушка приоткрыла глаза, зашевелила губами, будто собираясь что-то сказать, но так ничего и не сказала, а откинула голову и испустила дух. А Гао Ян все стучал по телу матери, заливаясь горестными слезами…

Крупная ручища зажала ему рот, Гао Ян затряс головой, изо рта полетела слюна, и тогда ручища ослабила хватку.

– Дружище, что ты так расшумелся? – с мрачной суровостью спросило ртище под двумя блуждающими огоньками.

Гао Ян пробудился, понял все. В проход упал свет фонаря со сторожевой башни, не зная покоя, расхаживал часовой.

Гао Ян всхлипнул.

– Мне матушка приснилась.

Под блуждающими огоньками послышался смех.

– Чем про мать, лучше бы ты про жену сон увидел. Пусть тебе жена приснится.

Блуждающие огоньки исчезли, камера погрузилась во тьму. Гао Яну уже не спалось, он слушал сиплый присвист Старого преступника, смачные причмокивания Молодого преступника и солидные, как у какого-нибудь верховного черта, вздохи Преступника средних лет.

Комарики, вероятно, напились свежей крови и теперь уже отдыхали, припав к стенкам. Во второй половине ночи стихло гудение комариков. Гао Ян накрылся одеялом, и тут же у него по коже принялось бродить бесчисленное количество насекомых, вся кровать заколыхалась. Сердце у Гао Яна ёкнуло, а дыхание сперло, и он скинул с себя одеяло. Однако от трескучего мороза все же пришлось укрываться одеялом. Из мрака донесся смешок Преступника средних лет.

Матушка его умерла, едва склонив голову, даже словечка после себя не оставила. Тогда стоял седьмой месяц, сопровождавшийся нестерпимой жарой, в ту ночь прошел сильный дождь, на дворе вода собралась в лужи, а в углу квакала лягушка. И еще долгое время после дождя внутри их хибарки продолжался дождепад. Когда небо просветлело, Гао Ян отыскал потрепанное одеяло, завернул в него мать, взвалил ношу на плечи, прихватил железную лопату и тайком вышел из деревни. Он не осмелился похоронить матушку на общем кладбище, там покоились деревенские бедняки и низшие середняки. Денег на кремацию в уездном центре у Гао Яна не было, да и не хотелось ему, чтобы матушка лежала бок о бок вместе с бедняками и середняками, чтобы ее душа и после смерти находилась у тех на учете.

Далеко пронес Гао Ян матушку, добрался наконец до границы между уездами Тяньтан и Цанма. Здесь открывалась поросшая сорными травами бесхозная целина, куда редко кто-либо ступал. Воды в звавшейся Попутной речке поднялись, и по ним проплывало немало с корнями вырванных посевов. Когда Гао Ян перетаскивал мать через речку, вода ему дошла до лица, скорое течение яростно шатало его, еле удавалось держаться на ногах, он едва не упал.

Преодолев разлившуюся речку, Гао Ян опустил мать на землю. Голова матушки вытянулась из-под одеяла. И рот, и глаза оставались широко открытыми, редкие дождевые капли били и скатывались с громким журчанием по вздувшемуся до гладкости лицу. Ноги матери высовывались из-под одеяла, одна из поношенных туфель неизвестно куда делась, осталась обутой одна стопа, а голая стопа, напоминавшая формой рог коровы, обрела уже светло-голубоватый отсвет и была измазана в песке. Гао Ян встал на колени, дважды зашелся воплем, ощущая, как у него на сердце бритва скребется. Но из глаз так и не выкатилось ни одной слезинки.

Гао Ян по кругу обогнул холм, выбрал возвышенность, подхватил лопату, приготовил могилку. Он тщательно выкопал сорняки с корнями, положил их подальше от могилы и продолжил копать. Когда яма углубилась примерно до половины роста человека, через серый омертвелый песчаный грунт начала сочиться чистая вода.

Гао Ян перетащил мать к краю могилы, положил ее, упал на колени, трижды ударил лбом о землю и громко объявил:

– Матушка! Небо принесло нам сильный ливень, сын ваш докопал могилу, пока не увидел воду. Сын не в состоянии купить вам гроб, пусть же им послужит вам это старое одеяло. Матушка, вы… обойдитесь уж как-нибудь этим!

Он бережно перенес тело матери в яму, сходил подальше, надергал ярко-зеленой травы и прикрыл ею лицо матери. Затем он стал засыпать могилу. Уложив первый слой, Гао Ян, чтобы не было слишком много мягкой почвы, спрыгнул в яму и потоптался немного в ней, потоптался поверх тела матушки. Слезы заполонили глаза, а в ушах точно осы гудели. Наконец, Гао Ян рассадил оставшуюся зеленую траву. Когда он поднял голову и посмотрел в небо, то увидел, как сквозь скопления черных туч быстрым ужом пролетела кроваво-красная зарница. Засвистел прохладный ветер, проносясь через равнину, заколыхались шелковым полотном листья гаоляна и кукурузы, и над полями поднялся гулкий гомон. Стоя у могилы матери, Гао Ян обернулся. С севера открывалась большая река, с востока – большой канал, с запада – безграничная пустошь, с юга – наводнявшаяся влажным туманом гора Малого цикла. На сердце Гао Ян ощутил удовлетворение. Он снова встал на колени, трижды отбил лбом поклоны и тихо проговорил:

– Матушка, славное мы вам пристанище застолбили!

Когда он встал, на душе у Гао Яна уже было не так тяжело, как прежде, осталась только порывами тревожившая его под ложечкой тупая боль. Он подхватил лопату, еще раз заступил в речушку. Вода поднялась еще выше, на этот раз утопив его по подбородок…

Молодой преступник на ощупь добрался до железного окна, открыл дверцу, справил малую нужду в резиновый горшок. От удара влаги о налет взмыла вонь, и в камере еще сильнее распространился смрад. В железной двери имелось отверстие для еды, а под потолком – крохотный вентилятор, и какой-никакой ночной ветерок к ним задувал, лишая сокамерников возможности задохнуться насмерть.

Гао Ян отбросил прочие мыслишки и продолжил вспоминать былое. Когда он пересекал речушку, ударил сильный ливень, небо и земля слились в одно невнятно-серое целое, а в полях зазвучал мощный гул прилива. По возвращении домой Гао Ян разделся донага, отжал и развесил сушиться дырявые одежды. В комнате всюду капало, в особенности там, где стрехи соприкасались с глинобитной стеной. Грязно-алая вода журча стекала по стенам, а земля под ногами превратилась в жижу. Поначалу Гао Ян еще искал побитые плошки и пробитые горшки, чтобы дождевой воде было куда стекать, но потом он дал ей течь, куда та хотела, и просто устроился на кане.

Он растянулся на ложе, обоими глазами вперившись в полоски неба за решетчатым окном, и стал думать, какое же невезучее сейчас время: отец умер, мать умерла, а крыша протекла. Проводя взглядом по замызганным балкам, разглядывая мышь, запрыгнувшую в очаг, чтобы спрятаться от дождя, Гао Ян ощутил, что очень подмывало повеситься под балками, но он все медлил и не решался так поступить.

Дождь прекратился, и ему на смену пришли лучи солнца. Гао Ян надел наполовину просохшую одежду и выбежал во двор. При виде оставшейся в рытвинах после ливня крыши стало невыносимо тоскливо. И тут же во двор ворвался заведующий общественным порядком Гао Цзинлун[81] в сопровождении семи вооруженных винтовками «Типа 38» ополченцев. Заведующий и ополченцы все надели черные непромокаемые сапоги с высокими голенищами, накинули на себя пластиковые пакеты из-под химических удобрений, покрыли головы большими коническими шляпами из полосок гаоляна. Прибывшие выстроились устрашающей стеной.

– Гао Ян, – объявил заведующий общественным порядком, – секретарь Хуан распорядился, чтобы я расспросил тебя: ты мать… престарелую землевладелицу тайком похоронил?

Гао Ян перепугался, он и не думал, что весть об этом так быстро разлетится, что бригада будет уделять такое внимание уже мертвому человеку. Гао Ян проговорил:

– Ливень пошел, если бы я ее не похоронил, то вони бы было… Как при таком дожде до уездного центра добраться?

– Я с тобой болтать не намерен, с секретарем Хуаном общайся.

– Дядя… – Гао Ян свел руки вместе и склонился как головой, так и в поясе. – Дядя… Уповаю на ваше понимание.

– Пошли, не будешь сопротивляться – легче отделаешься, – отсек заведующий.

Вперед вышел высокий парень и приложил Гао Яна прикладом по попе.

– Быстрее, дружище!

Гао Ян обернулся.

– Аньпин, мы же братья…

Аньпин снова стукнул его.

– Пошел, хочется не хочется, а придется снохе повидаться со свекром.

В помещении бригады заранее выставили стол, за которым сидел, покуривая сигареты, секретарь Хуан. Все четыре стены заливало настолько ярким красным светом, что у Гао Яна затрепетало все внутри. При виде секретаря Хуана не удавалось сдержать дрожь в челюсти.

Секретарь Хуан доброжелательно улыбнулся.

– Гао Ян, а ты храбрый малый!

– Дядюшка… Я… – Колени Гао Яна подкосились, и он повалился на землю.

– Вставай-вставай! Это кто тебе здесь дядюшка?

Заведующий общественным порядком пнул Гао Яна.

– Встал!

Гао Ян поднялся.

– Известно ли тебе об уездном предписании, что мертвых нужно кремировать? – поинтересовался секретарь Хуан.

– Известно-известно.

– Почему же ты сознательно нарушил его?

– Секретарь Хуан… – пробормотал Гао Ян. – У нас такой ливень случился… А до уездного центра так далеко… Да и нечем мне платить за кремацию… Даже урну купить не могу… Я рассудил, что в любом случае после кремации прах надо захоронить, все равно это произойдет на пахотной земле…

– Умный какой! – прервал его секретарь Хуан. – КПК, видимо, еще расти и расти до твоего ума.

– Секретарь Хуан, я не в этом смысле… Я хотел сказать…

– А ты ничего не говори! – Секретарь Хуан хлопнул по столу и встал. – Иди теперь выкапывай мать и неси ее на кремацию в уездный центр.

– Секретарь Хуан, прошу, пощади меня… – слезно взмолился Гао Ян, снова падая на колени. – Моя мать всю жизнь промучилась, приняла нелегкую смерть, не надо ей докучать теперь, когда она в земле упокоилась…

– Гао Ян, неправильные у тебя суждения! – оборвал секретарь Хуан. – До освобождения твоя мать жила тем, что присваивала чужую собственность, наслаждалась богатством и привилегиями, а после освобождения ее поставили на учет, устроили ей трудовое перевоспитание – и это такое же незыблемое правило, как и кремация после смерти. Меня и самого после смерти кремируют!

– Секретарь Хуан… Матушка говорила, что до освобождения отказывала себе даже в пельменях, поднималась спозаранку и ложилась запоздно, накопила деньжат и прикупила себе земли…

– Ты приговор сомнению подвергаешь?! – вознегодовал секретарь Хуан. – Ты хочешь сказать, что КПК ошиблась с земельной реформой?[82]

Затылок Гао Яна сотрясло прикладом винтовки. В глазах закружились искры, он полетел вниз головой и попробовал на вкус выложенный серыми кирпичами пол.

Ополченцы ухватили Гао Яна за волосы и подняли на ноги. Заведующий общественным порядком схватил гладкую дощечку и стал ею слева направо хлестать Гао Яна по щекам. Гао Ян вслушивался в шлепки, с которыми планка отдавалась на его лице.

Секретарь Хуан распорядился:

– В западной комнате его закройте! Дай Цзыцзинь, сбегай на радиоузел, позови членов парткома, собирай бригадное собрание.

Гао Яна закрыли в пустой комнате на западной стороне штаба бригады. За ним присматривали, пристроившись на скамье и прижимая к груди винтовки, двое ополченцев. Под небесами гремели раскаты грома, а дождь ливмя лил, плотные капли стрелами долбили, непрерывно заходясь хаотичной барабанной дробью, листья фирмианы во дворе и красную черепицу на крыше.

Протарахтел громкоговоритель, а потом послышался голос Дай Цзыцзиня. И те имена, которые тот озвучивал, были все хорошо известны Гао Яну.

Один из ополченцев сказал:

– Гао Ян, парниша, сколько же ты бед на себя навлек!

Гао Ян отозвался:

– Родной, я же не на земле бригады мать похоронил!

– Да дело не в том, сжег ты мать или нет!

Гао Ян вытаращил глаза.

– А в чем же тогда?

– Так ты же сказал, что хочешь пересмотра обвинительного заключения?

– Но я же нигде не наврал! Всей деревне известно, что отец мой был страшным жмотом, он только и делал, что деньги копил и недвижимость прикупал, деньги копил и недвижимость прикупал. Матери приходилось уламывать его и за полкило редьки.

– Попусту ты со мной разглагольствуешь, – лениво заключил ополченец.

Вечером того же дня, несмотря на ливень, состоялось собрание членов коммуны. Обстоятельства совещания Гао Ян не запомнил, в памяти у него отпечатались только стук дождя и гул лозунгов, которые продолжались с позднего вечера до поздней ночи.

Утром следующего дня несколько ополченцев привязали Гао Яна к скамье, повесили ему на шею четыре кирпича, в свою очередь обвитые тонкой пеньковой веревкой. Гао Ян чувствовал, как веревка подточенным лезвием впивается ему в шею, будто готовясь напрочь отрубить голову. Днем заведующий общественным порядком стальной проволокой скрутил Гао Яну большие пальцы на руках и подвесил его на стальной поперечной балке. И на этот раз Гао Ян никакой особой боли не ощутил, лишь в момент, когда тело отрывалось от земли, его прошиб сильный пот.

– Скажешь, куда землевладелицу закопал?

Гао Ян все качал головой. В его мыслях вновь возникли та бесхозная пустошь и та быстрая река. Пересаженные им травы уже обмыло дождем, так что ни одной увядшей травинки не должно было остаться, тем же дождем размыло оставленные им следы, так что, покуда он молчал, матушка могла спать спокойно. И Гао Ян поклялся, что даже если его убьют – он все равно сохранит тайну.

И эту решимость ничего не могло поколебать, пока заведующий общественным порядком не всадил примерно на две пяди в задний проход Гао Яну утыканную колючками палку. Тут только Гао Ян завопил:

– Дядя… Пощадите меня… Я отведу вас к месту…

Заведующий вытащил заляпанную кровью палку.

– Где зарыл ее?

Гао Ян поглядел на мутное лицо заведующего, опустил голову, осмотрел самого себя, повел глазами в сторону туманного неба за окном.

– Матушка… Сын той же дорожкой за тобой сегодня последует…

Удерживая голову книзу, Гао Ян внезапно ударился о стенку. Его тотчас же схватили два ополченца.

Весьма не к месту на Гао Яна изнутри нахлынула волна гнева. Он во всю глотку завопил:

– Братцы, дяди, внуки! Я, Гао Ян, с малых лет и крохотной пакости никому не сделал, нет у вас ко мне вражды, что ж вы меня так дрючите?

В глазах у заведующего промелькнуло подобие жалости, но он все равно непреклонно объявил:

– Это классовая борьба!

Заведующий общественным порядком больше его не бил, не били его больше и ополченцы.

На ночь Гао Яна поместили в пустую комнату. Двое ополченцев внесли два длинных стола и легли на них. По идее, они собирались спать по очереди, но к полуночи засопели оба.

В помещении имелось окно в деревянном переплете, и при желании бежать его можно было с легкостью выбить ногой и прыгнуть во двор. Только Гао Ян не осмеливался бежать, да и ногами бить и прыгать у него сил не было. Заведующий общественным порядком палкой продрал ему прямую кишку, отчего живот вспучило, но газу некуда было выйти, поскольку прямая кишка опухла. Очень больно. К железной балке повыше под крышей повесили походный фонарь на солярке. От сажи кожух лампы закоптился и стал иссиня-черным, свет фонаря потускнел и отбрасывал на сложенный из квадратной плитки пол тень, похожую на круглый жернов. Гао Ян посмотрел на спавших в одежде, в обнимку с побитыми винтовками ополченцев и неожиданно ощутил угрызения совести, что они терпят лишения с ним заодно. Иногда Гао Ян задумывался, что достаточно кинуться вперед, выхватить одну из винтовок, припугнуть ополченцев, отступить к окошку, прикладом выбить переплет – и можно будет выпрыгнуть во двор. Однако ограничивалось все вертящимися в голове мыслями, а в душе он чувствовал, что все это только ожесточит устанавливаемую ему кару, что это цена, которую его тело должно заплатить, чтобы освободить мать от сожжения тела после смерти[83]. Обязательно надо рот держать на замке, обязательно, и так уже много наказаний снес, ни к чему уже было говорить.

Ополченцы так сладко спали, а Гао Яну даже на полчасика не хотелось отключиться. Точно так, как этой самой ночью. Сокамерники тоже спали очень сладко. А ему и на полчасика отключиться не хотелось. За железным окном сияли звезды. Снова пошел дождь, снова застучали листья фирмианы и черепица на крыше, и, помимо этих звуков, Гао Ян смутно услышал усиленный гул. Он понял, что это речка Попутная к югу и река Песчаная к северу от деревни разлились. Даже в таких обстоятельствах он по необъяснимой причине забеспокоился за посевы на полях, если плотину размоет – все поля вмиг обратятся в море, высокорослые культуры кое-как продержатся несколько дней, а вот культуры низкорослые размоет до основания.

Гао Ян свернулся в углу, спина влипла во влажную стенку. За оконным переплетом промелькнула человеческая фигура – и у него перед лицом лег бумажный сверточек. Гао Ян взял его, открыл, и в нос ударил аромат. Это была горячая жареная лепешка с зеленым луком. В нутре у Гао Яна все распалилось, и ему больших усилий стоило, чтобы не разрыдаться во весь голос. Он по чуть-чуть откусывал от лепешки, осторожно пережевывая и тихонько сглатывая из опасения потревожить ополченцев. В первый раз Гао Ян осознал, насколько шумные звуки издают наши губы, рты и горла, когда мы жуем и глотаем. Благодарение Небесам, что ополченцы не проснулись.

В событиях, произошедших на рассвете того дня, имелось значительное сходство с событиями, произошедшими накануне вечером. Съев неизвестно каким таким хорошим человеком подброшенную лепешку с луком, Гао Ян ощутил, что вполне еще может выжить. Он проспал примерно два часа и проснулся от позыва сходить по-маленькому. Оба ополченца все так же сладко спали, и Гао Ян не посмел, да и не захотел их потревожить, а потому тихо отправился на поиски мышиной норы. В помещениях штаба бригады все было выложено ровной квадратной плиткой, так что не то что о мышиных норах, даже о достаточно широких швах между кладкой говорить не приходилось. При этом Гао Яну удалось отыскать бутыль из-под вина, в нее он и справил нужду. Вода ударилась в пустую бутыль со звуком падающего в долину валуна, и Гао Ян в меру возможностей контролировал объемы сливаемой жидкости, чтобы не помешать сну ополченцев. Когда бутыль почти заполнилась, пена подступила к горлышку. Гао Ян терпеливо подождал, пока пена не осела, и снова приложился к бутыли. Ох, как ему полегчало. Бутыль наполнилась. Гао Ян поставил ее в угол. В зачинавшихся лучах рассвета он увидел яркую наклейку на бутыли. На свету от нее так рябило в глазах, что ополченцы по пробуждении сразу бы ее увидели. Тогда Гао Ян сдвинул бутыль в другой угол. А она все равно бросалась в глаза. Переставил он ее на подоконник, где не увидеть ее тем более никакой возможности не было.

Тем временем ополченцы проснулись.

– Что ты, мать твою, делаешь?

У Гао Яна разгорелось лицо, а в сердце закрался стыд.

– Кто тебе вина дал? – поинтересовались ополченцы.

– Не вино это… А моя…

Ополченцы расхохотались.

– Поглядите на него!

Постучался и зашел заведующий по общественному порядку. Ополченцы отчитались перед ним за бутыль.

Заведующий тоже расхохотался.

– Ну и пей ее теперь! – распорядился заведующий.

– Начальник… Я боялся, что разбужу их… Вот так и вышло… Я сейчас все вылью… – умоляюще зачастил глубоко стесненный Гао Ян.

– К чему утруждаться? Мужская моча жар понижает и яды выводит, так что пей на здоровье! – объявил, улыбаясь во весь рот, заведующий.

Гао Ян вдруг удивительнейшим образом воодушевился и заявил:

– Дядя, это превосходное вино!

Заведующий и двое ополченцев обменялись взглядами и расплылись в улыбочках.

– Ну если уж такое превосходное, то и пей скорее!

Гао Ян взял бутыль, закинул голову назад и присосался к горлышку. Моча была еще теплой и, если не считать немного солоноватой горчинки, никаким особым вкусом не отличалась. Пил он шумно, с бульканьем, и в один долгий глоток выдул больше половины бутыли. Он рукой вытер рот. На глаза навернулись горючие слезы, на лице задержалась улыбка, а рот сам собой заговорил:

– Гао Ян, эх, Гао Ян, выродок ты никчемный, откуда на тебя свалилось столько счастья? Лепешку с луком поел, отличного вина попил. Скажи: откуда для тебя столько счастья?..

Он выдул остатки «вина» до дна, а затем упал ничком на плиточный пол и разревелся.

Пришел секретарь Хуан, сообщил, что на реке Песчаной сильно разлились воды, подъездные пути размыло, и даже если труп выкопают, то его нельзя будет доставить на кремацию в уездный центр, а потому Гао Яна штрафуют на двести юаней и отпускают домой.

Побрел Гао Ян домой, топча залитые грязью улицы. Еще до рассвета снова зачастил ливень, и столбики дождинок напролом взялись за его голову. Гао Ян чувствовал острую боль и про себя приговаривал:

– Матушка, ах, матушка, не чтил тебя сын при жизни, а в смерти хотя бы помог тебе упокоиться в земле, не дал твое тело сжечь, а такого обращения даже деревенские бедняки и низшие середняки не имеют, так что пускай сын твой говна объелся и мочи обпился, все равно ему радостно на сердце…

Как только Гао Ян вошел на свой двор, то увидел, как медленно обваливалась кровля его хибарки на три комнаты. По воде пошли пузыри, во все стороны брызнуло грязью, и под сопровождение громоподобного грохота перед ним внезапно предстали во всей красе находившиеся за домом софоровая роща и бурные желтые воды реки.

Взывая к матери, Гао Ян плюхнулся в залившую весь двор глинистую воду.

В рассветный час Гао Ян, кажется, смог чуток отоспаться. Проснувшись, он ощутил, как ломит во всем теле, из ноздрей и рта наружу рвался огонь, раскаленные потоки воздуха обожгли ему и крылья носа, и губы. Гао Яна нещадно затрясло, да так, что железная койка под ним заскрипела. К чему человеку дрожать? Действительно, зачем людям дрожь? По потолку забегал, запрыгал, зашумел выводок краснощеких девчушек. Телосложения они были совсем хилого, носившийся туда-сюда ветер их склонял то в одну, то в другую сторону. Одна из девушек была обнажена по пояс, а в руке держала палочку. Девочка эта держалась одна-одинешенька сама по себе. Гао Ян испуганно спросил:

– Это не Синхуа ли? Синхуа, слезай скорее, а то свалишься и разобьешься!

Синхуа ответила:

– Отец, я не могу…

Она заплакала, и ее прозрачные слезинки покатились с повисших вниз ресничек и задерживались в воздухе, долгое время отказываясь упасть.

Снова поднялся порывистый ветер, которым сдуло весь выводок девчушек. По топкой дорожке пришла к Гао Яну на шатких ногах седовласая госпожа. На плечах она несла рваное одеяльце, а одна нога у нее была босая. Лицо и тело женщины облепило толстым слоем грязи.

Гао Ян воззвал:

– Матушка… Матушка… Я-то думал, что ты умерла, а ты, оказывается, жива!

Гао Ян кинулся к матери. Он чувствовал, что плоть его потеряла в весе, точно он сравнялся в телосложении с той хиленькой девочкой. Ветер тащил Гао Яна за собой, и его тело вытянулось в несколько раз по сравнению с обычными размерами. Только вцепившись в ограждение, высившееся подле матери, Гао Яну удалось встать прямо.

Мать вращала заполненными глиной глазами и глядела на него невидящим взором.

Гао Ян воодушевленно пробормотал:

– Матушка, где ты была все эти годы? Я-то думал, что ты умерла!

Мать легонького потрясла головой.

– Матушка, тебе это неизвестно, но все в мире поменялось. Восемь лет назад сорвали ярлыки с землевладельцев, зажиточных крестьян, контрреволюционеров, преступников и правых, а земельные подряды раздали по отдельным дворам. Я взял в жены молодую женщину, не очень ловкая, зато умная и прозорливая. Она вам родила внучку, а заодно и внучка, и в нашем семействе будут потомки. Теперь у нас дома продовольствия в избытке, и если бы побеги чеснока в этом году не сгноили, то и в деньгах недостатка бы у нас не было.

Мать вдруг изменилась в лице. У нее из-под илистых век вылезли два хвостатых опарыша. Гао Ян страшно перепугался, потянул руки, чтобы вытащить оттуда личинок. Только его ладони дотронулись до кожи матери, как ледяной порыв по кончикам пальцев пронесся прямо в сердце. Одновременно из тела матери стала рваться наружу желтая водица, а мышцы ее кусочек за кусочком разлетелись по ветру, оставив после себя лишь горку костей. Гао Ян завопил.

Откуда-то издалека послышался призыв:

– Дружище… Дружище… Проснись… У тебя кошмар?

Гао Ян увидел перед собой шесть поблескивавших зелененькими огоньками глазных яблок, вылупившихся на него одного. Поросшая зеленоватыми волосками лапа потянулась вперед, и Гао Яна объял ужас. Когда прохладная ладонь опустилась ему на лоб, он тотчас же вжал голову, будто его окатили кипятком.

Зеленая лапа закрыла ему весь лоб, и Гао Ян ощутил как страх, так и удовольствие.

– Дружище, ты больной, что ли? – погромче спросил Преступник средних лет. – У тебя голова кипит, как печь!

Преступник средних лет накрыл Гао Яна одеяльцем.

– Дружище, кажись, ты простудился, в одеяло закутайся, пропотеешь – полегчает.

В душе Гао Ян чувствовал буйство, а тело его безудержно дрожало. От чего дрожат люди? Снова подумал он: зачем людям дрожь? Трое сокамерников притащили свои одеяла, обложили его ими. А он все дрожал, чувствуя, как вместе с ним дрожат и четыре одеяльца. Одно из покрывал ему плотно обхватило голову, перед глазами все заволокло черным, от вони, исходившей от одеял, ему стало тяжело дышать, пот из него лил потоком, по которому расползалась вошь. Он чувствовал, что умирает, и если бы ему не было суждено встретить смерть от болезни, то он принял бы ее от тяжеленных, удушливых одеял, лежавших на нем четырьмя прогнившими бычьими шкурами. Он собрал все остававшиеся силы, вырвал голову из-под покрывал. Показалось, будто он вырывал голову из болотной топи. Тяжело дыша, он проговорил:

– Земляки… Спасите…

Он поднапрягся и ухватился за невидимый рубильник провалившегося в забытье сознания, точно вытягивая руку из тины, чтобы вцепиться в висящую над собой ивовую ветвь. Перед глазами у него то сиял свет, то зияла тьма, когда зияла тьма – казалось, что бесы пускались в пляс, упокоившиеся родители с выводком пунцовых ребятишек, смеясь, скакали и прыгали, кружили вокруг его тела, кто-то лез ему в подмышки, кто-то тянул его за уши, кто-то кусал его за попу. Отец держал в руках ивовый колышек и переминался с ноги на ногу на покрытой битым стеклом дорожке, то и дело недоуменно оступаясь, иногда будто намеренно, иногда будто его толкал схоронившийся во тьме, лишенный тени и плоти великан, и при каждом падении в лицо отцу врезались все новые и новые осколки, пока физиономия не засияла радугой.

И вот когда Гао Ян потянул руки, чтобы схватиться за эти наваждения, мрак вдруг отступил, хотя под потолком все еще раздавался смех призраков. Было уже светло, за железным окном все блестело, а в камере, пускай все еще затемненной, уже можно было четко различить силуэты. Высокий Преступник средних лет обоими кулаками бешено молотил в железную дверь камеры, а Старый и Молодой преступники, вытянув шеи, долго, протяжно по-волчьи выли.

В проходе загремело – будто бежал часовой с винтовкой. И действительно – прибежал часовой с винтовкой. Лицо дозорного тотчас же предстало в железном окошечке с вопросом:

– Вы что, бунт решили устроить?

– Какой там бунт, начальник, Номер 9 помирает от болезни!

– Как же много неприятностей с вашей камерой! Обождите, придут в дежурку люди, я им скажу!

– Человек умирает!

Дозорный выхватил карманный фонарик и подсветил им лицо Гао Яна. Тот закрыл глаза, скрываясь от раздражающего света.

– У него вроде как румянец во все щеки?

– Жар у него!

– Ну простудился, температурит, обычное дело, чего такую шумиху поднимать! – И часовой удалился.

Гао Ян снова завяз на пределах то резкой, то притупленной боли. Отец и мать вместе с выводком чертиков перекручивали его с бока на бок, даже их дыхание и запах ощущались, но стоило вытянуть руку – призраки тут же исчезали вместе с мраком, и перед Гао Яном представали встревоженные лица сокамерников.

Через отверстие в двери впихнули завтрак. Гао Ян услышал, как преступники тихо совещались о чем-то.

– Дружище, поешь немного! – сказал Преступник средних лет, потрепав его за плечо.

У Гао Яна не нашлось сил даже на то, чтобы головой покачать.

Потом уже Гао Ян услышал, как открылась железная дверь, в камеру хлынула бурная струя свежего воздуха, и у него в голове все заметно прояснилось. Он почувствовал, как с него одно за другим срывали одеяла – будто слой за слоем срывали кожу с тела.

– Ну как ты? – спросил нежный женский голос.

Вопрос прозвучал необычайно дружески, тепло, сквозь пелену Гао Яну вновь привиделось ласковое лицо, когда-то принадлежавшее его матери. Он открыл глаза и через марево увидел большое белое лицо, увидел длинный белый халат. Он почувствовал запах йодной настойки от халата и аромат туалетного мыла, свойственный только женщинам высшего разряда.

Перед ним склонилась упитанная высокопоставленная женщина, одну руку она положила ему на запястье, и рука эта была прохладная. Прохладная рука сдвинулась ему на лоб, и запах йодной настойки раскрылся во всем своем великолепии. Гао Ян жадно вдыхал его, ощущая, насколько полегчало его воспаленной груди. Запах йодной настойки и в особенности аромат этой высокопоставленной дамы дарили огромное облегчение, навевали на него чувство беспокойного, но прекрасного райского счастья. В носу у Гао Яна запершила кислинка, очень хотелось захныкать.

– Зажми! – Он увидел, как женщина вскинула сверкающую серебром стеклянную трубочку и пихнула ее ему под мышку. Женщина повторила: – Зажми сильнее!

За возвышающейся, выдающейся женщиной стоял смуглый худенький мужчина в полицейской форме, выглядел он как запуганный мальчишка, все норовил спрятаться за спину дамы, на лице его маячили нерешительность и крайнее волнение.

– Тебе бы одеться потеплее! – заметила дама.

Гао Ян и хотел что-то сказать, но ничего не высказалось.

– Его так и поймали: без рубахи и на босу ногу! – отозвался Преступник средних лет.

– Начальник Сунь, – сказала женщина, поворачиваясь к хилому мужчине, – вы родственникам сообщили, чтобы они ему какую-нибудь одежду привезли?

Заведующий закивал головой. Его тельце скрылось за дамой.

До Гао Яна донесся вопрос начальника:

– Как вам здесь живется?

– Отлично! – громко ответил Молодой преступник. – И прохладно, и уютно, блаженство небесное! Только сраной вши многовато!

– У вас тут водится вошь?

– Вшей-то полно, но они кусают, а не стучат!

– Начальник, вам бы чуточку исполниться духа революционного гуманизма, приструните немного вошь!

– Мы обдумаем ваше предложение, – проговорил начальник. – Доктор Сун, вы в амбулатории подберите средство и потравите нам вошь.

– У нас в медпункте всего три человека, где нам найти время на то, чтобы травить вошь в стольких камерах? – Говоря это, доктор Сун вытащила из подмышки Гао Яна градусник и поднесла его к свету. Врач резко втянула в себя воздух.

Доктор Сун подтащила к себе кожаную сумку, открыла ее, достала какой-то инструмент, обернула его вокруг шеи, нет, вставила себе в уши. Она крепко ухватилась за железный кругляшок, соединявшийся с постоянно подрагивавшей резиновой трубкой цвета абрикоса. Врач склонилась над Гао Яном, ее крупное белое лицо нависло над его лицом. Он уловил сбивающий с толку аромат. Блестящий железный кругляшок двигался у него по груди. Гао Ян чувствовал давление, но давление это было ему в радость. Он заведомо знал, что до конца жизни не забудет это мгновение.

Пускай сгину я прямо в этой камере – с меня и этого будет довольно! Такая высокопоставленная дама потрогала мне лоб, почти что припала к моему лицу, ощутил я ее приятный запах, при каждом повороте вижу я внизу шеи белую, как рисовая лепешка, кожу. Чего еще человеку желать от жизни?

Доктор вытянула руку, ласково похлопала его и сказала:

– Повернись на бок!

Гао Ян заметил у нее в руках стеклянную трубку с коричневыми делениями, внутри переливалась золотистая жидкость, на конце длинная серебристая игла. Гао Ян послушно повернулся на бок. Ее пальцы, такие мягкие и нежные, прохладные пальцы, как же они хороши! Пальцы ухватили край его штанов и резко потянули вниз. Ягодицы обнажились. Холодный воздух ударил в зад, отчего все мышцы сразу напряглись. Еще сильный холод на левой ягодице. Врач ваткой протирала ее.

– Расслабься! – строго сказала доктор. – Расслабь мышцы! Чего ты боишься? Тебе никогда уколы не делали? – Она хлопнула его по ягодице и добавила: – Если ты будешь так напрягаться, то как я тебя уколю?

«Нечего сказать, достойно же я себя показал! Ох как достойно! Такая высокопоставленная особа не брезгует мной. Чистой рукой по попе шлепнула! Умереть прямо здесь – и совсем не обидно!»

Врач двумя пальцами легонько ткнула в ягодицу.

– Что у тебя с ногами? Почему так опухли?

Мысли Гао Яна унеслись к ногам, он стал задыхаться от привалившего ему счастья и не нашел в себе сил ответить на расспросы.

Врач снова хлопнула его по попе, и попу точно коварной пчелой ужалило. Она всадила иглу еще глубже. Гао Ян слышал сопение доктора, чувствовал, как ее пальчики крючочками цепляются за кожу, как с Небес свалилась за всю жизнь не израсходованная огромная нежность, вконец одурманившая ему дух. Он начал всхлипывать.

Он хотел, чтобы эти процедуры продолжались вечность и никогда не кончались, а тюремная врачиха уже вытаскивала иглу.

Собирая аптечку, врачиха поинтересовалась:

– Почему ты плачешь? Это же не так уж больно.

Он ничего не сказал, а про себя угрюмо подумал: «Укол сделала – и теперь уйдет».

Молодой преступник заявил:

– Доктор, а у меня стула нет, может, вы у меня посмотрите там?

Врачиха отозвалась:

– Если нет стула, то пусть он подольше у тебя в пузе держится!

– Докторам не полагается так говорить!

– А как еще говорить с таким бродяжкой, как ты!

– Доктор, не надо так резко со мной, я с вашей дочерью в одном классе учился, у нас с ней даже любовь была!

– Номер 7, обнаглел ты совсем! – строго отрезал начальник следственного изолятора.

Гао Ян слушал разговор Молодого преступника и врачихи с большим неудовольствием. Он жаждал, чтобы врачиха обмолвилась с ним еще несколькими фразами, а та взяла и ушла со своей аптечкой вместе с начальником СИЗО.

Через полчаса начальник припал лицом к железному окошку и крикнул в камеру:

– Номер 9, приготовили тебе лечебное питание, поешь.

Через отверстие пропихнули серую миску, и камеру наводнил приятный аромат. У преступников в глазах заиграли зеленые огоньки. Преступник средних лет самолично схватил миску с лапшой. Он с трудом встал, разглядывая раскинувшиеся на лапше два золотых куриных яйца, в лапше также плавали изумрудные кусочки лука-порея и крупные масляные звездочки.

– Директор, начальник, я тоже больной… У меня живот болит… – заголосил Молодой преступник.

– Малой Ли, – крикнул начальник медленно расхаживавшему по проходу солдату, – иди сюда, присмотри за тем, чтобы не отобрали еду у больного!

Преступник средних лет было застыл – и тут же метнул миску на койку Гао Яна, выругался себе под нос, плюхнулся на койку и отвернулся.

Запах лапши и яиц пробудили у Гао Яна зверский аппетит. Дрожащими руками он подхватил палочки, перемешал лапшу, а та была белая, точно стеклянная, вся такая гладенькая, никогда он не видел такой тонкой, такой белой лапши. Гао Ян обеими руками взялся за миску и с присвистом в один глоток осушил бульон. В животе счастливо затрепетало. Навернулись слезы, он пробормотал солдату за окошком:

– Благодарю начальство за милость!

– Гао Ян, – говорил он себе, жуя, – тебе счастье выпало. Женщина высокого ранга коснулась твоей головы. Лапша, которую раньше лишь издалека видел, теперь в твоем животе. Гао Ян, человеку вечно всего мало, знай свою меру…

Он дочиста вылизал плошку, даже капельки бульона не осталось. Старый и Молодой преступники неотрывно глядели на миску у него в руках, отчего Гао Яну стало даже неловко. А животу все равно было голодно.

Дозорный в окошке заметил:

– Это ты еще больной, был бы здоровый, то и бадью лапши сожрал бы!

– Начальник, я тоже болен… Живот болит… Ой, мамочки… Живот скручивает… – взвыл Молодой преступник.

Наступило время прогулки. Прозвучал резкий свист, и с ключами пришли двое дозорных, стали открывать камеру за камерой. Преступник средних лет и Старый преступник покинули камеру, а Молодой распахнул дверцу под окном, вытащил доверху заполненное калом и мочой резиновое судно. Ему вдруг пришла в голову мысль, он проигнорировал поручение Преступника средних лет и объявил ао Яну:

– Эй, новенький! Ты лапшу съел – теперь тебе и выносить!

И юркнул в коридор.

Гао Ян, сытый, с уколом от врача, чувствовал себя виноватым. Оперся о койку, встал. Босая нога коснулась холодного цемента – закружилась голова. Он встал, больные лодыжки онемели, стали будто ватные. Гао Ян поднял резиновый горшок. Он был легким, но от вони тянуло блевать. Гао Ян слегка вытянул руку, сжимавшую судно, и, как нарочно, оно стукнуло ему по голым ногам, измазав их мочой и калом.

Солнце слепило, глаза болели, текли слезы. Немного погодя глазам стало лучше, но ноги и руки все еще тряслись. Гао Ян поставил судно на пол, припал к колонне, думая немного отдышаться, его тут же окрикнул вооруженный винтовкой солдат из сторожевой будки в конце прохода.

– Номер 9, не положено ночной горшок на проходе оставлять!

Гао Ян поспешно поднял судно и потянулся вслед за остальными, несшими судна из камер. Проход поворачивал на юго-запад, и в том углу стояла будка из жести и досок. На деревянной доске красным намалевали раскинувшуюся веером надпись «Мужской туалет». Несколько десятков преступников, пришедших опустошать ночные горшки, выстроились в шеренгу и ждали в дверях сортира, один вышел – другой зашел, другой вышел – новый зашел.

Настала очередь Гао Яна. Чувствуя подступавшую дурноту, он, босой, ступил на грязный пол уборной – смеси кала и мочи. Посреди – черная выгребная яма. Голова у Гао Яна лихо кружилась, он чуть было сам не упал в очко. Опустошившие ночные горшки преступники выстраивались у проржавелой водопроводной трубы рядом с сортиром, ожидая, когда можно будет промыть судно. Вода из трубы лилась мутная, напор слабый, будто ребенок мочился. Преступники плешивой щеткой скрябали ночные горшки, Гао Яну казалось, что это его желудок и кишки скрябали. Тошнило. В животе вертелись тонкие лапшины, золотистые яйца. Он сглотнул – нельзя блевать. Ни в коем случае. Такую лапшу – жалко.

Перед тем как промыть судно, Гао Ян подставил под воду покалеченную ногу. На ноге виднелись нечистоты, пристально разглядывать их он не решился.

Стоявший сзади преступник стукнул его ночным горшком по заду и выругался:

– К чему понты, разве здесь ноги моют?

Гао Ян обернулся и увидел, что стукнул его человек средних лет без бороды. Глаза у этого мужчины были желтоватые, лицо все в мелких складках, сильно походил он на замоченную в воде, а потом высушенную на солнце фасолину. Гао Ян немного испугался и жалобно проговорил:

– Старший брат… Я здесь недавно, не знаю распорядок… У меня нога болит…

Желтоглазый преступник сказал:

– Скорее, мать твою, сейчас нас загонят обратно!

Гао Ян наспех помыл ноги – когда водный столбик ударился о рану на левой ноге, открылся синий участок кожи – и небрежно промыл утку.

Возвращая ночной горшок на прежнее место, Гао Ян ощущал себя вконец уставшим. Не думал он, что крепкий еще утром прошлого дня детина к утру текущего дня может стать безвольной тряпкой, которая будет задыхаться от малейшего действия. Только на входе снаружи в камеру вскрылось, какая вонь стояла в помещении. Гао Ян услышал у себя в груди густой перезвон, и вдруг ему подумалось о смерти: «Я не могу умереть». Он с трудом вышел обратно на солнечный свет. Встав в проходе, он оценил устройство тюрьмы.

В первую очередь он оглядел длинный, узкий проход, по обе стороны от которого вытягивались железные сторожевые башни, на каждом посту стояло по часовому с винтовкой и патронташем. С южной стороны прохода высилась высокая серая стена с двумя узкими дверцами.

В тот момент в проходе было пусто, неизвестно, куда подевались все преступники. Дозорный с западной вышки крикнул:

– Номер 9, быстро проходи!

Гао Ян покорно пошел через дверцу. Снаружи вид был несравненно лучше. Там была большая железная клетка, что-то вроде солнечной террасы, клетка была той же длины, что и проход, примерно десять метров в ширину, около четырех метров в высоту, основание ее составлял цементный пол. Сплетена клетка была из палок толщиной с серп и стержней толщиной с палец. На железных палках проступил красный налет, на стальных стержнях налета пока не было, от них исходило темно-синее свечение. Перед железной клеткой открывалась большая грядка, засаженная овощами: были здесь и картошка, и огурцы, и помидоры. Несколько начальниц собирали огурцы. Еще дальше виднелась высоченная серая стена, обтянутая проволокой, Гао Яну вспомнилось, что он с детства слышал, будто в тюрьмах к стенам подключен ток и будто не то что люди, но даже птицы не думают их пересекать.

Преступники по большей части стояли, держась за прутья клетки, и глядели наружу. Расстояния в клетке были размером с миску, и даже головы меньшего размера просунуть туда было никак невозможно. Были и те, что сидели на северной стене и грелись на солнце, и те, кто, подобно Хуа Цзыляну[84] из сказов Чжан Коу, бегал по краю клетки. Железная клетка разделялась на две половины. Западная половина была заполнена преступниками, а восточная – преступницами.

Гао Ян тут же обратил внимание на державшуюся за железную клетку четвертую тетушку Фан. Вроде всего день как не виделись, а она стала совсем иным человеком. Гао Ян видел ее в профиль справа. Он не осмелился поздороваться с ней.

Начальницы со своими бамбуковыми корзинками перешли к грядкам помидоров. Преступники, не отрывая руки от железной клетки, беззвучно наблюдали за женщинами.

Начальницы хихикали и переругивались между собой. Особенно звонко смеялась веснушчатая начальница невысокого роста, на вид ей не было и двадцати лет.

Гао Ян услышал, как Молодой преступник из его камеры шутливо крикнул:

– Начальница, а начальница, помидорку не пожалуешь?

Начальницы прекратили говорить и уставились в железную клетку.

– Начальницы, будьте милостивы, дайте помидорку! – снова крикнул Молодой преступник.

Веснушчатая начальница предложила:

– «Госпожой» меня назовешь – дам.

– Госпожа! – без колебаний проорал Молодой преступник.

Веснушчатая начальница было остолбенела, а потом согнулась в пояс и расхохоталась.

Остальные начальницы начали дразниться:

– Малая Лю, ну давай же, подкинь «ухажеру» помидор!

Веснушчатая начальница выпрямилась, выбрала из корзины наполовину зеленоватую, наполовину красноватую помидоринку, прицелилась и со всей силы метнула ее в железную клетку. Помидор ударился об арматуру, отскочил на полметра и замер снаружи железной клетки.

– Ну не дура ли! – заявила усохшая, как рыбьи кости, начальница.

На этот раз Веснушчатая начальница выбрала ярко-красный помидор, прицелилась в Молодого преступника и со всей силы метнула в него овощ. Тот влетел в железную клетку и упал на бетонную площадку. Тут же поднялись жалобные вопли.

Молодой преступник начал ругаться:

– Суки, это мне госпожа дала! Сволочи, тигры вы, вздумавшие на медведя охотиться.

Так и не разобравшись, кому в живот угодил помидор, преступники снова приложили руки к железной клетке и поглядели наружу.

– Тетушка, дай еще один, а, тетя! – взмолился Молодой преступник.

Преступники подняли гвалт. Кто-то кричал «госпожа», кто-то кричал «сестрица». До Гао Яна донеслись свирепые слова Преступника средних лет:

– На хрен идите со своими госпожами!

Начальницы стали кидаться помидорами, а преступники, точно бешеные псы, визжали, бранились, дрались, то здесь сжимаясь в кучу, то там собираясь в клубок.

Прибежали с винтовками часовые, принеслись и несколько надзирателей из конторы за пределами железной клетки. Часовые защелкали затворами винтовок, надзиратели ногами в кожаных ботинках стали лягать сгрудившиеся вместе попы и бедра.

Прозвучал резкий свист.

Тюремный надзиратель громко объявил:

– Брысь, быстро по местам!

Преступники стаей рыб понеслись через железную дверку в стене.

Последним вошел Гао Ян. Только он успел зайти, как надзиратель прикрыл дверцу и закрыл ее на замок. Вот и проветрились.

Пропали из виду железная клетка, огород, высокая стена и проволока.

Только после возвращения из большого мира пришло ощущение, насколько мал и узок был тюремный проход. Гао Ян услышал, как за стеной какой-то мужчина препирался с теми начальницами. Особенно выдавался на общем фоне звонкий голос Веснушчатой.

Возвращение в камеру было как возвращение в яму. Мрак окутывал не только глаза, но и уши. И только нос оставался особенно чутким, и Гао Ян сполна ощутил всю невыносимость вони плесени и гнили.

Преступник средних лет произнес сдавленным голосом:

– Новичок, встань!

– Старший брат… Что ты задумал? – взволнованно промямлил Гао Ян.

Преступник средних лет зловеще улыбнулся.

– Вкусная была лапшичка?

Гао Ян сконфузился.

– Вкусная…

– Слышали? Вкусная, говорит! – повторил Преступник средних лет.

– Вкусное плохо усваивается! – заявил Молодой преступник.

– Все зажал! – Старый преступник кинулся вперед и схватил Гао Яна за волосы.

Преступник средних лет оттащил Старого преступника, вынуждая Гао Яна отступать шаг за шагом назад. Наконец Гао Ян уперся в стену и испуганно уставился в железное окно.

– Попробуй крикни – я тебя задушу! – проговорил Преступник средних лет. – Псина ты, виляющая хвостом и к заду присосавшаяся!

– Старший брат… Пощади меня…

– Из какой муки тебя лапшой потчевали?

Гао Ян замотал головой.

– Отборная лапша это была! А раз ты отборной лапши наелся, то теперь обязан кулачки словить! – Преступник средних лет махнул рукой. – Давайте, с каждого по три удара, может, выбьем из него хоть что-то!

Молодой преступник сжал кулаки и молнией трижды вдарил Гао Яну прямо во впадину под ложечкой.

Гао Ян ойкнул от боли, открыл рот и выблевал всю оставшуюся в животе лапшу. Избавившись от нее, Гао Ян рухнул на бетонный пол.

Преступник средних лет заявил:

– Воришка, позвал ты тетку, но даже одного помидора не поймал, сейчас я тебя награжу за это…

– Дядюшка, не надо…

– Заткнись! Жри теперь его лапшу!

Молодой преступник встал на колени и тихо взмолился:

– Дядя, добрый дядя, родненький, я больше не буду…

В железной двери звякнул ключ, и преступники разбежались по койкам.

Страж распахнул дверь, впуская свет. На пороге стояло несколько начальников. Часовой, держа в руке белую бумажку, объявил:

– Номер 9, на выход.

Гао Ян быстро пополз к двери, роняя на пол слезы вперемешку с соплями.

– Начальники, начальники, спасите меня…

Один из начальников спросил:

– Номер 9, что с тобой?

Ответил Преступник средних лет:

– Болеет он, температура у него, несет всякую чепуху, дали ему лапши, а его стошнило от нее.

– Забираем? – спросил один начальник у другого.

– Заберем, а дальше посмотрим! – отозвался тот начальник.

– Вставай! – приказал часовой.

Гао Ян встал, и начальник скрепил ему запястья желтыми наручниками.

Часть людей ворвалась в Налоговое управление и Бюро замера и устроила взбучку нескольким снискавшим лютую ненависть чиновникам. Начальник уезда Чжун Вэйминь распорядился, чтобы ремонтная бригада при Жилищном управлении обнесла его дом оградой, которую утыкали поверху осколками стекла, чтобы никто на нее не залезал, да к тому же обнесли колючей проволокой в полметра высотой. Вот по этому поводу слепой Чжан Коу на проспекте перед уездной управой голосил такие песни.

Он было поднялся и непостижимо как снова повалился вперед. В комнату через распахнутое окно влетело семь-восемь пестрых попугайчиков. Пташки летали под перекладинами, задевали стенки, проносились мимо трупа Цзиньцзюй, радостно кружились в воздухе. От гладкости оперения казалось, что попугайчики совсем нагие, вовсе без покрова. Тело Цзиньцзюй тоскливо покачивалось в дверном проеме, слабо поскрипывали заклепки и шарниры. В ночи, когда все и вся спит, даже крошечный шорох звучит оглушительно. Мысли его притупились, боли он не чувствовал, в глотке возникла сладкая сырость, по которой стало понятно, что его снова вырвало кровью. «Гао Ма, – позвал он себя по имени, – Гао Ма, с того самого времени, как сошелся ты с Цзиньцзюй, кровь ты себе вконец испортил, рвало тебя кровью, плевался ты кровью, харкал ты кровью, ходил под себя кровью, ты с головы до пят в крови!»

Гао Ма ухватился за дверную раму и, как разрастающееся дерево с изгибающимися ветвями, медленно, упорно поднялся. «Цзиньцзюй, это я тебя надломил». От барабаном вздувшегося живота Цзиньцзюй сырой привкус крови в глотке только усилился. Гао Ма встал на табурет, стал отвязывать веревку от рамы. Действовал он в темноте наугад, а пальцы все дрожали, не слушались, его дразнил плотный запах побегов чеснока, исходивший от тела Цзиньцзюй, его дразнил сырой привкус крови, и Гао Ма отметил тонкую разницу в сыром привкусе крови от тела Цзиньцзюй и сыром привкусе крови от собственного тела. У мужчин кровь горячая, у женщин кровь студеная. У женщин кровь чистая, у мужчин кровь мутная. Цветастые попугаи пролетали у Гао Ма под мышками, между бедер, от их отвратительно злобных перекличек сердце у него бешено колотилось. Не под силу ему развязать этот мертвый узел. Слишком сильно натянулась грубая веревка, и Гао Ма понимал, что ему не удастся развязать этот мертвый узел.

Гао Ма нащупал спички, зажег керосиновую лампу. Свет озарил просторную комнату, отбросил узорчатые тени цветастых попугаев на стены. Гао Ма ощутил, как все его нутро переполняет непримиримая ненависть к этим прелестным птахам. На удивление длинным оказалось тело Цзиньцзюй. Он испугался. Тень Цзиньцзюй растянулась до самого пола.

Обогнув труп, Гао Ма прошел в комнату, полез за очаг, поискал нож для резки овощей. Он нащупал ершик для мытья посуды, скребок для сковородок, но все никак не мог отыскать нож для овощей. «Гао Ма, ты же старшему брату позволил умыкнуть нож, неужто ты забыл?» – Это до него донесся голос Цзиньцзюй.

Лицо Цзиньцзюй на фоне свечения лампы утратило четкость, она будто ухмылялась. С улыбкой она сказала:

– Братец Гао Ма, думаю, у нас будет сын.

– Я не против и дочери, во мне совсем нет презрения к женщинам.

– Дочку никак нельзя. Мы сделаем так, чтобы наш мальчик хорошо учился в школе, поступил в среднюю школу, прошел в университет, поехал работать в город, а не горбатился в поле.

– Цзиньцзюй, намучилась ты со мной. – Он погладил ее по голове.

– А ты со мной нет? – тоскливо проговорила она, притрагиваясь к его груди, под которой явственно проступали ребра. – Черны у меня сердцем и отец, и мать, так много денег с тебя потребовали.

– Ничего! Я все заработаю, – твердо заявил он, преисполненный веры. – Продадим мы побеги чеснока, потом еще головки чеснока и как раз выручим где-то пять тысяч юаней, к тому моменту у земляков тоже должны появиться деньги, я у них по-хорошему попрошу, одолжу еще пять тысяч, земляки обязательно помогут. Перед тем как ты ребеночка родишь, я обязан жениться на тебе!

– Поскорее забери меня к себе! – сказала она. – С меня хватит того дома!

На ее лице появились дрожащие зеленые пятна. Он предположил, что это к коже прилипли перышки цветастых попугаев.

И тогда он подумал о том самом мече.

Гао Ма как-то взялся за меч, вытащил его из деревянных ножен. На клинке пестрели пятна красной ржавчины, но лезвие по-прежнему оставалось очень острым. Кончик у меча отвалился, видно было, что его хорошенько прокалили перед ковкой.

Дедушка по отцу сказал:

– Оставь его!

Гао Ма отозвался:

– Я его поточу, он ржавый!

Дед выхватил у него меч.

– Ему покой нужен!

Тогда еще была жива и матушка. Она сказала:

– Этим клинком людям головы рубили, ни в коем случае не трогай его!

Гао Ма знал, что этот меч лежит на балке. Он встал на табуретку, протянул руку, нащупал твердую, длинную штуковину, ухватился за нее, стащил вниз. Гао Ма показалось, что на вынутом мече проявились на свету лица деда и матери.

Гао Ма поднял меч и рубанул по веревке. Клинок отскочил от веревки, а сам Гао Ма мешковато рухнул вниз. Когда он поднимался, веревка лопнула. Цзиньцзюй повалилась на землю. Сначала на пол опустились пальцы ног Цзиньцзюй, затем – ее пятки, следом навзничь откинулось тело, опрокидывая все мечты о серебристых горах и яшмовых колоннах, поднимая загробный ветер, потрясая пламя в лампе так, что оно чуть не потухло. Гао Ма склонился над ней, принялся распутывать плотно обхвативший шею узел. Развязал узел – и Цзиньцзюй глубоко вздохнула, он несказанно обрадовался, вскрикнул во весь голос. Она больше не издала ни звука. Он пощупал ее тело, то уже похолодело и окоченело. Ему захотелось вернуть вывалившийся язык обратно ей в рот, но язык настолько разбух, что, как он ни пытался, тот запихиваться обратно не желал. И при этом на ее лице все еще застыла очаровательная улыбка.

– Братец Гао Ма, собрал ты достаточно денег? Когда в жены меня возьмешь?

Гао Ма накрыл одеялом верхнюю половину ее тела и лицо.

Несколько минут он рыдал во весь голос, пока не ощутил невероятную усталость. Подхватив подобно героям-удальцам заржавевший меч, Гао Ма кое-как вывалился во двор, где его лицо овеял свежий ветерок. Рот наполнился кровью. Он запрокинул голову и стал вглядываться в небо, увидел обмельчавшую луну, далекие звезды, ни одного облачка на десяток тысяч верст, сбившиеся стаей цветастые попугаи метались взад-вперед через открытые окна и дверь. В полете пташки будто не испытывали никакого сопротивления, слишком уж гладкими были их перышки.

Он поднял меч, прицелился в одного попугайчика и замахнулся на него, попугайчик увернулся и унесся мимо него в комнату. «Я хочу вас всех уничтожить! Всех вас поубиваю! Отполирую дочиста свой меч и всех вас перебью!»

Гао Ма встал на колени поверх притащенного с горы Малого цикла огромного точильного камня и принялся со скрежетом обтачивать клинок грань за гранью. Поначалу он делал это посуху, счищая весь красный налет с поверхности, затем нашел пробитый глиняный таз, наполовину заполнил его водой, стал точить меч, смачивая камень. Полночи шлифовал клинок, дошлифовался до крика возвестившего первую зарю утреннего петуха. Попавшимися под руку травами насухо вытер остатки воды с меча. Подняв оружие перед собой, Гао Ма увидел только холодный блеск, от которого холодело сердце. Он поднес лезвие к лицу, легонько поскоблил по нему и тут же услышал сухое шуршание, даже щетину меч мог срезать.

Держа в руках такой драгоценный меч, Гао Ма тем более почувствовал себя скитающимся в ночи храбрецом. Руки чесались с таким клинком. Один прыжок – и он во дворе волостного правительства, рубит грандиозные подсолнечники, часть горизонтальными ударами перерезает, некоторым головы сечет. Меч его слишком резвый, точно не он клинок держит, а сам меч по подсолнухам скачет. Куда бы ни направлялось лезвие, нигде не встречало оно препятствий, оно будто крушило и рубило сплошную пустоту. Гао Ма обратил внимание, что только после того, как он отводил меч от листьев и стеблей подсолнухов, те, пошатнувшись, сгибались пополам. Крупные, как опахала, листья, в которых преломлялось мрачное мерцание звезд, падали на землю совершенно бесшумно, даже воздуха вокруг себя не потревожив. Гао Ма вошел в убийственный раж и заодно покромсал несколько тополей. Белоснежные стволы со скрипом надламывались, и несколько тысяч приютившихся на них попугаев разлетались врассыпную. Поначалу птицы напоминали отдельные струи света, затем они сложились в клубок разноцветных облаков, закружились на бешеной скорости в воздухе над двором волостного правительства, сбрасывая походившие на дождевые капли комочки белого помета на голубую черепицу. Обессилев от полетов, птицы одна за другой начали падать на крышу – камнями отвесно обрушиваться на крышу, с грохотом ударяясь о черепицу. Когда Гао Ма валил третье дерево, небо стало необычайно просторным, на востоке, западе, севере, юге одновременно вознеслись четыре алых луны, от которых все под небосводом заволокло белым маревом, оперение у попугаев запестрело всеми красками, а их глазки ослепительно заискрились узорчатыми каменьями.

Гао Ма высоко поднял правую руку, в которой держал меч, и левую руку, с которой свисали наручники, и ощутил несказанную мощь в собственном теле. Попугаи летали вокруг него, птицы вызывали страшную злобу, и он стал изо всей мочи рубить их. Попугаи прямо в полете разделялись надвое, окропляя холодной кровью ему лицо. Левой рукой Гао Ма протер кожу, чуя вонь попугайной крови.

Попугаи совершенно бесстрашно залетали через окна и двери в помещения. Луны давно уже как исчезли. На серовато-белом дворике скопилось несколько небольших холмиков из хвороста и травы. С мечом в руке Гао Ма встал в дверях, дожидаясь попугаев. Шаловливо пролетел один попугайчик, распушив перья на крылышках, как забавные цветастые помпоны. Гао Ма опустил лезвие, и попугай в воздухе разделился на две части, половинка упала Гао Ма на левую ногу, половинка – в шаге от него. Гао Ма вскинул левую ногу, отправляя одну половинку попугая за внешнюю стенку, затем вытянул надломленный кончик меча, проткнул вторую половинку птахи и поднял ее. Гао Ма выдвинул лицо вперед и поднес клинок поближе, внимательно осматривая часть трупика. Мышцы и порубленные потроха пташки еще трепетали, и в лицо Гао Ма ударила струя горячего воздуха. Вязкая холодная кровь устремилась вниз по клинку и пролилась на медную гарду. Гао Ма махнул мечом, откидывая за внешнюю стенку и эту половинку попугая.

Попугаи вознегодовали, защебетали и всей стаей бросились на Гао Ма, а тот, готовясь к обороне, выругался:

– Негодяи, ну кто на меня, летите сюда!

Гао Ма стал наносить удары в скопище попугаев, мечом он в воздухе управлялся точно палкой-говномешалкой. Попугайчики с треском устремились на землю, некоторые из них сразу сдохли, некоторые были тяжело ранены и подскакивали на земле, точно лягушки. Попугаи налетали неиссякаемым потоком, группка за группкой накрывая Гао Ма, а он самозабвенно бился с ними, не столько попугаев убивал он, сколько боролся за выживание с клокочущим приливом.

Наконец, изнуренный и телом, и духом Гао Ма улегся посреди попугайной кучи, распластался в лужах крови. Уцелевшие попугаи все еще кружились над ним, горестно вскрикивая, но уже не осмеливаясь опускаться.

В улочке застучали копыта, в возбуждении Гао Ма с трудом оттолкнулся руками от кучи, поднялся, опираясь на меч, и увидел, что через пробитую стенку просунула голову та самая милая лошадка цвета красного финика. Жеребенок заметно исхудал, и глаза у него сильно увеличились. Лошадка жалостливо глядела на Гао Ма. Тот не сдержал слез.

– Милая… Не уходи… Не уходи… Как я без тебя… Как…

Жеребенок медленно отвел голову назад и потонул в ночи. До Гао Ма донеслось уносившееся с юга на север цоканье копыт, звонко стучали они, затихали они, замерли они.

Гао Ма вручил пачку денег соседям из семейства Юй.

– Старший брат, старшая сестрица, употребите эти деньги на ваше усмотрение, если их мало, то дайте мне несколько дней, и я обязательно принесу недостающее.

Гао Ма обеими руками взялся за меч и пристроился в углу стены, у окна.

Супруги Юй обменялись взглядами. Сестрица Юй поинтересовалась:

– Сынок, не стоит ли обо всем рассказать ее братьям?.. Твою тещу накануне забрали в полицейский участок.

– Посмотрим. Брат, сестрица, я в неоплатном долгу перед вами!

– Это на кремацию или на захоронение? – спросил Юй.

От одной мысли о том, как буйные языки пламени проглатывают Цзиньцзюй и малыша в ее чреве, Гао Ма ощутил иголки в сердце. Он решительно заявил:

– Захоронение!

Супруги Юй поспешно ушли. Гурьбой явились повидать его односельчане, кто-то плакал, а кто-то сохранял каменное лицо, и не плача, и не смеясь. Сельский староста Гао Цзиньцзяо тоже по-воровски пришел посмотреть на него. Охая, Гао Цзиньцзяо помаячил перед глазами Гао Ма и спросил:

– Сынок, ты это…

Гао Ма сверкнул мечом.

– Начальник, ты меня не доводи!

Гао Цзиньцзяо убежал, сгорбившись.

Женушка Юя отрезала шелка на семь метров, позвала женщин, постелила во дворе циновку. Умеющая шить соседка прошла в комнаты и обмерила тело Цзиньцзюй. Подхватили они ножницы и зашелестели по ткани.

Поток любопытствовавших не иссякал, то и дело гости топтали останки попугаев, и разноцветные перышки кружились на ветру, приставали к ногам, одежде, лицам, совершенно никак не трогая кого-либо.

Труп Цзиньцзюй уже переместили на кан, так что Гао Ма мог ежеминутно и ежечасно присматривать за ней. Когда солнце поднялось высоко, свет, проносясь через то желтые, то красные джутовые стебли и напоминающие по форме куриные лапки джутовые листья, озарил лицо Цзиньцзюй, походило оно на распустившуюся теплой осенью золотистую хризантему. Гао Ма вытянул палец и дотронулся до ее лица. Оно было гладким и податливым, как первоклассный бархат.

Поочередно зашли оба брата семейства Фан. Первым пришел второй брат Фан, лицо его отливало зеленой ржавчиной, широкими шагами пересек он двор, вздымавшиеся его ступнями попугайные перышки оседали на ярко-красном шелке. Навстречу второму брату на входе в комнату полетел попугайчик, точно собираясь выклевать ему глаза, но второй брат одним взмахом руки отбросил пташку к стене. Второй брат встал перед каном, приподнял уголок одеяла, поглядел на лицо Цзиньцзюй. Та ему улыбалась.

Второй брат брезгливо опустил одеяло и пошел во двор в поисках Гао Ма. При виде того второй брат крикнул:

– Гао Ма, выродок, ты принес разорение и смерть в мой дом!

Второй брат Фан, засучив рукава и вздернув кулаки, пошел к углу стены. Гао Ма железным кольцом наручников стал бить по обуху меча, извлекая из того печальный перезвон, и уставил залитыми кровью глазами на второго брата Фана. Тот малодушно отступил назад.

– Я на тебя в уезд пожалуюсь! Ты погубил мою сестрицу!

Не успел уйти второй брат Фан, как явился старший брат Фан. Он прихрамывал сильнее обычного, его волосы подернула седина, глаза загноились, будто это был какой-то немощный старик. Вошел старший брат во двор и сразу поднял плач, мягкие всхлипывания напоминали причитания старухи. Прошел старший брат в комнату, стал бить рукой о край кана, сквозь слезы приговаривал он:

– Сестричка… Несчастная моя сестричка… Без вины ты погибла…

От плача старшего брата Фана пришлось утирать слезы и пожилым женщинам. За ним в комнату вошло несколько мужчин, подхватили его, стали уговаривать:

– Старший брат Фан, мертвому не дано вернуться к жизни, ты здесь – старший брат, она – младшая сестра, как брату тебе надо бы поскорее устроить все ее дела.

Услышав это, старший брат Фан прекратил рыдать. Утерев нос, он пробормотал:

– Выданная замуж – что пролитая вода, она давно уже не принадлежит семейству Фан, не мое дело, какие будут похороны – достойные или скромные.

И, хромой, дрожащий, он побрел прочь, все еще плача.

Тут поднялся Гао Ма и криком остановил старшего брата Фана:

– Пройди по остальным комнатам, вдруг еще что-то ценное захочешь прикарманить!

Старший брат Фан замер было, но, так ничего и не сказав, ушел.

Женщины сшили для Цзиньцзюй ярко-красное шелковое одеяние, внесли его к ней. Они сняли с Цзиньцзюй старое платье, обмыли ее тело водой, помогли ей надеть в последний путь новые одежды. Вся в алом Цзиньцзюй походила на новобрачную.

Гао Чжилэн влетел во двор к Гао Ма. Он подбирал трупики попугаев, одновременно гладил их, ругался и ронял слезы. Останки птиц Гао Чжилэн складывал в большую плетеную корзину.

– Гао Ма, эй Гао Ма, чем тебе пташки досадили? Если есть вопросы – с людьми выясняй, а попугаев-то к чему губить? Это же деньги! Ты меня ободрал как липку…

Оставалось еще семь-восемь уцелевших попугаев. Они пристроились на дрожавших макушках джута. Перышки у птиц были взъерошенные, а тела запятнаны кровью. Попугайчики голосили, и стон у них выходил совершенно убийственный. Гао Ма даже стало их немного жаль.

Гао Чжилэн сжал губы и издал странный звук, призывая попугаев к себе.

– Я – корреспондент провинциального телеканала, нам стало известно о печальной истории любви между вами и покойной Цзиньцзюй, могли бы мы попросить вас рассказать нам о том, как именно все произошло? – Корреспонденту было за тридцать лет, носил он очки в толстой оправе, да еще уродился с большущим ртом, из которого сильно воняло.

– Я – сотрудница уездного представительства Федерации женщин[85], борюсь с договорными браками, расскажи мне свою историю! – Это была молодая женщина с выбеленным лицом, изо рта у нее несло мочой. Гао Ма обидно было, что нельзя было мечом снести ей башку.

– Катитесь вы ко всем чертям! – гневно объявил Гао Ма, поднимаясь и хватаясь за меч. – Мне нечего вам сказать!

– Братец Гао Ма, с гробом не получится, к тому же на северо-востоке в лесах сейчас бушуют пожары, так что цены на древесину подскочили, ее сейчас активно скупают[86], – проговорил Юй Цюшуй, косо посматривая на вздувшееся тело Цзиньцзюй. – Я купил две новенькие циновки из камыша да еще метров семь пластиковой пленки, если мы завернем ее в пленку, а снаружи накроем циновками, то получится не хуже гроба, можно будет спокойно предать ее земле. Как думаешь?

Гао Ма отозвался:

– Брат, все на ваше усмотрение!

Корреспондент телеканала то приседал на корточки, то падал на колени и все щелкал фотоаппаратом, снял он и попугайчиков на верхушках джута. Очень картинно получилось: желтые, красные, темно-зеленые стебли джута… золотисто-красный солнечный свет, пожухлые и бирюзовые листья джута, разноцветные попугаи, тоскливо насупившийся, сжимающий губы и зовущий птиц Гао Чжилэн, нахохлившиеся в ответ на свист попугайчики, удрученно кричавшие попугайчики, так скорбно отзывавшиеся попугайчики, что у него слезы потекли.

– Шесть человек копают могилу на общем кладбище к востоку от деревни, пора бы уже выдвигаться, – заметил старший брат Юй.

Во дворе постелили две новенькие циновки, покрыли их светло-голубой пленкой, четыре женщины подняли одетую в новые красные шелка Цзиньцзюй, положили на пленку. Корреспондент все щелкал фотоаппаратом, а выбеленная барышня что-то делано строчила в блокнотике, шея у этой дамы была желтая, сильно выделяясь на фоне белого лица, Гао Ма все досадовал, что не может освободить эту шею от такой головы.

– Сынок, погляди, все тебя устраивает? – спросила сестрица Юй.

Гао Ма вышел вперед, поглядел на Цзиньцзюй, ветви и листья джута ходили ходуном, аромат аморфы волновал сердце, солнечный свет сиял, лунный свет мерцал, все тяжело дышали и обливались потом, а на лице Цзиньцзюй продолжала играть улыбка. Аромат золотистой хризантемы заполнял нос…

Гао Ма точно сквозь дымку наблюдал за тем, как голубая пленка обволокла тело Цзиньцзюй. Покрыли тело Цзиньцзюй и золотисто-желтые циновки. Двое мужчин свежими веревками из джута перевязали циновки, придавили их ногами и потуже затянули веревки, чтобы узлы были покрепче. До Гао Ма донесся звук лопнувшего камыша, а он только наблюдал, как две ножищи притаптывали разбухший живот Цзиньцзюй.

Гао Ма бросил меч, упал на колени, захрипел, его грудь окропила кровь. Сидевшие на кончиках джута попугаи испуганно вспорхнули, но вскоре спикировали вниз и уподобились ласточкам, порхающим над водой и касающимся глади, подобно ласточкам, попугаи брюшками касались верхушек джута. Корреспондент бешено фотографировал, напудренная дама выправила молодому журналисту складки на брюках. А попугайчики кружили, напоминая неутомимые ткацкие челноки, плетущие изменчивый узор и на его лице, и на лице Цзиньцзюй…

Гао Ма сложил руки, высоко поднял их. Полицейский-заика стащил разболтавшиеся стальные наручники и скрепил ему запястья блестящими новенькими наручниками.

– М-мальчишка, а т-ты в‐все… б-бежишь? – проговорил Полицейский-заика. – Ск-колько н-ни беги… беги, от с-судьбы… судьбы н-не убежишь!

Гао Ян подгонял осла, тащившего повозку с побегами чеснока, спешил в уездный центр под покровом звездного неба. Груз увесистым, и рама поломанной повозки жутко скрипела, особенно расходясь на каждом неровном участке дороги. Гао Ян все тревожился, как бы видавшая виды повозка не развалилась на части. Когда они пересекали каменный мостик над рекой Песчаной, Гао Ян крепко ухватил ослика под уздцы, помогая обессиленной твари преодолеть тянувшую их мощно взад повозку. Ослик напоминал горного козла, от одной затрещины он мог полететь вниз. Камни на мостике были неровные, колеса повозки громко скрежетали по ним. В водах, скопившихся под опорами, холодным блеском отражались звезды. Когда они двинулись вверх по склону, Гао Ян набросил на плечи веревки, привязанные к осям повозки, и стал еще более энергично помогать ослику. За склоном тянулась асфальтовая дорога до уездного центра, там все было ровно, так что никакие ветры и дожди им уже не помешали бы. Эту общую дорогу крестьяне вскладчину устроили себе после третьего пленума ЦК КПК. По воспоминаниям Гао Яна, когда дорогу строили, он еще жаловался: «Столько денег ухлопали ради того, чтобы несколько раз на своем веку скататься в уездный центр?» Теперь-то он понимал, насколько ошибался. Крестьяне – люди малого кругозора, если они не получают сиюминутной выгоды, то считают дело гиблым. А вот начальство просвещенное, и нет греха в том, чтобы прислушиваться к наставлениям правительства, Гао Ян теперь такое твердил каждому встречному.

При выезде на асфальтированную дорогу стали лучше слышны доносившееся впереди громыхание повозки и запев старческого голоса. В ночной тишине песня эхом разносилась по бескрайним полям. Гао Ян узнал по голосу четвертого дядюшку Фана. В молодости четвертый дядюшка Фан демонстрировал незаурядные таланты, выступал в музыкальных постановках под открытым небом с труппой «Белая овечка». Поговаривали даже о каком-то любовном романе с фатальным исходом.

«Сестрица, а сестрица, как искусно ты нарядилась… Под гром труб и барабанов влетаешь ты в обитель новобрачных… Проколола золотая шпилька лепестки лотоса… Течет по ложу дивный нектар…» – М-да, тот еще развратник этот хрыч. Гао Ян выругался про себя, подхлестнул ослика и быстрее двинулся вперед. В долгой ночи и дальнем пути захотелось ему найти спутника, с которым можно было бы переброситься словечком. Когда за повозкой показалась широкая тень, Гао Ян крикнул:

– Не четвертый ли это дядюшка? Это Гао Ян.

Четвертый дядюшка замолчал. По обе стороны дороги стрекотали кузнечики, раздавался непрерывный перестук копыт ослика, во тьме разносился запах побегов чеснока, поднималась из-за высоких деревьев луна, разливался по асфальту тонкий белый свет, и сердце Гао Яна преисполнилось надежд.

Когда его повозка стала наезжать на переднюю повозку, Гао Ян вновь поинтересовался:

– Это ведь четвертый дядюшка?

Четвертый дядюшка тоскливо промычал в ответ.

– А вы пойте, четвертый дядюшка.

Четвертый дядюшка вздохнул и проговорил:

– Чего петь-то! Сколько ни пой, лучше от того не становится!

– Я вроде как рано встал, не думал, что окажусь за вами, четвертый дядюшка.

– Выезжали люди и пораньше нашего, или ты не видел, как уже загадили дорогу?

– Четвертый дядюшка, а ты вчера распродал товар?

– А ты?

– А я вчера не ездил, у меня жена только месяц назад родила, третьего дня всю ночь промаялись мы, меня одного на все не хватает!

– Чего она тебе родила? – спросил четвертый дядюшка.

– Сына! – Гао Ян не скрывал радости по этому поводу. И неожиданно понял, почему у него такое прекрасное настроение. Сына жена родила, побеги чеснока дали богатый урожай, вот и к тебе, Гао Ян, судьба лицом повернулась. Вспомнилось место, где упокоилась мать, местечко прекраснейшее, прямо по фэншуй, в тот год Гао Яну пришлось вынести много позора и унижений, но он все равно не сказал никому, где упокоилась мать, и это дорогого стоит.

Четвертый дядюшка сидел у себя в повозке, раскуривал трубку, всполохи огонька местами высвечивали ему лицо. Замерцала красная звездочка, свежий полуночный воздух наполнился терпким духом лежалого табака.

Гао Ян догадывался, о чем грустил четвертый дядюшка, и, сочувствуя спутнику, ощущал печаль за четвертого дядюшку. Гао Ян начал:

– Четвертый дядюшка, все предначертано судьбой, и с кем в брак вступим, и будем ли мы богаты – все это предписано судьбой, и пенять на это не приходится.

Увещевая четвертого дядюшку, Гао Ян ощущал, как легко стало у него самого на сердце, и понимал, что он ни в коем случае не злорадствует по поводу беды у четвертого дядюшки, а просто радуется собственному семейному положению, желает, чтобы оба сына четвертого дядюшки поскорее обзавелись женами, хочет, чтобы небогатая семья зажила в достатке, подобно другим соседям. Гао Ян продолжал:

– Разве можно нас, деревенских, сравнивать с благородными людьми? При сравнении двух людей помирать хочется, при сравнении двух товаров свой выбросить хочется. Нас разве что с попрошайками можно сравнить, мы столь же бедны, как попрошайки, но по крайней мере мы еще не живем впроголодь, а ходить в дырявой рубахе все равно лучше, чем с голым задом. Пускай живем мы не так, как хотелось бы, зато телом мы здоровы, и лучше уж быть хромоногим и криворуким, чем с проказой жить, скажите, четвертый дядюшка, правильно же я говорю?

Четвертый дядюшка пробурчал что-то, заскрипел, присосавшись к трубке. Серебристый лунный свет окрашивал дышло телеги, окрашивал рога коровки, окрашивал уши ослика, окрашивал переливавшуюся в сиянии пленку, плотно обматывавшую побеги чеснока.

– Я себя так успокаивал, когда матушки не стало, говорил себе, что человек должен знать меру, должен уметь терпеть, если все будут требовать только лучшее для себя, то кому будет доставаться все плохое? Если все разъедутся по городам в поисках счастья, то кто будет поля засеивать? Когда Владыка Небесный людей создавал, использовал он разные сподручные материалы, из материалов получше сделал чиновников и сановников, из материалов поплоше – рабочих, из материалов совсем никудышных – крестьян. Для таких, как мы, из отходов сотворенных, большая удача просто быть человеком, верно же, четвертый дядюшка? Вы только подумайте, что терпит эта ваша скотина, тащит она целую тележку побегов чеснока, а заодно и вас, плетется себе, а вы ее еще плетью погоняете. На всех живых существ распространяется общий закон. А потому, четвертый дядюшка, крепитесь, тот, кто перетерпит, человеком станет, тот, у кого нет терпения, бесом обратится. Много лет тому назад Ван Тай и другие мальчишки заставили меня собственную мочу хлебать – в те времена семья Ван Тая еще не разбогатела, и я поскрежетал зубами, но выпил, все равно же это моя моча… Да и вообще все от лукавого, все мы притворяемся чистенькими, но разве чисты врачи от того, что в белые халаты рядятся? Они же даже послед за детьми подъедают! Только подумайте: вытащили эту кровавую штуку из женщины, даже не промывают под водой, а сразу нарезают себе побегов чеснока, солят, подливают соевого соуса, добавляют глутамата, чуток поджарят и прямо так хрумкают. Врач У прихватила послед из-под моей жены, я у нее спросил, какой он на вкус, а доктор взяла и ответила, что как морская медуза. Это, получается, мой сынок, плоть от плоти моей, моя кровиночка, – что та же медуза? Признайте, ужасно же?! Когда приказали мне хлебать мочу, я поболтал и выпил – вот с такую флягу. А после? Ну, выпил я мочи, а хуже мне оттого не стало, я так собой и остался. Секретарь Хуан мочи не пил, а на следующий год опухоль у него, ни одно лекарство не помогло, так что принялся он питаться сырыми гадюками, сколопендрами, жабами, скорпионами, осами, говорят же, что «яд надо ядом изгонять», изгонял он так из себя яд полгода, а в итоге человека из себя изгнал!

Коровья и ослиная повозки повернули, дорога потянулась вверх по карьерам за деревней Шаво[87] с грядой песчаных дюн, сверху, как нарывами, покрытыми зарослями гребенщика, аморфы, ивы и тутовника, лунный свет освещал рощицы, ветви и листья искрились звездами. Пролетавший с громким жужжанием навозный жук смачно шлепнулся на дорогу. Четвертый дядюшка стегнул корову веткой и снова раскурил трубку.

На дороге возникла череда подъемов, и ослик, опустив голову и храня молчание, тащил повозку в гору. Гао Ян сжалился над скотиной и стал помогать ей тащить телегу, закинув веревку на плечи. Подъем тянулся очень долго, и когда Гао Ян, добравшись до вершины, обернулся, то ему показалось, что он смотрит в бездну, освещенную редкими огнями. На спуске Гао Ян сел в повозку. Ослик выгнул спину, стал путаться в копытах и всем видом давал понять, что сейчас рухнет. Пришлось Гао Яну спрыгивать с повозки и идти рядом с ней.

– После этого склона мы, получается, пройдем полдороги? – спросил Гао Ян.

– Почти что! – мрачно отозвался четвертый дядюшка.

Повозки неспешно скользили вниз по высоченному песчаному холму. Почти что по всем зарослям вдоль обочин с монотонной скорбью жужжали насекомые. Корова четвертого дядюшки споткнулась, чуть не опрокинувшись. От земли поднималась легкая дымка. Где-то вдалеке на юге послышался смутный грохот, а дорога под ногами немного задрожала.

– Поезд едет! – объявил четвертый дядюшка.

– Четвертый дядюшка, а вы когда-нибудь ездили на поезде? – спросил Гао Ян.

– По твоим же словам, разве для таких людей, как мы, поезда предназначены? Наезжусь на поездах в следующей жизни, когда буду членом почтенной семьи крупного чиновника! В этой жизни мне поезда дано разве что издалека наблюдать!

– Я тоже не ездил, – признался Гао Ян, – если Небесный владыка одарит своими заботами и каждый год я буду собирать урожай побегов чеснока, то лет через пять я выложу сотню юаней, сяду на поезд, попробую иностранные блюда, чтобы не зря был этот мой проход по миру в человечьей шкуре.

– Ты еще молод, тебе есть на что надеяться, – заметил четвертый дядюшка.

– Да какие уж там надежды, больше половины жизни у человека к тридцати годам утекает, а к пятидесяти человек уже в землю начинает зарываться. Я на год старше вашего старшего сына, мне уже сорок один, желтозем уж в ребра упирается!

– Человек отживает одну жизнь точно так, как трава отживает одну осень. Лазаем мы на деревья за воробушками, в реку спускаемся за рыбкой, вроде как все сейчас происходит, а оглянуться не успеешь – помирать пора! – со вздохом заключил четвертый дядюшка.

– Четвертый дядюшка, а вам уже сколько стукнуло?

– Шестьдесят четыре! – ответил четвертый дядюшка. – Да какая разница, семьдесят три или шестьдесят четыре, Янь-ван все никак не призывает к себе. Восемь из десяти – собранной в этом году пшеницы мне не прокормиться!

– Ничего, четвертый дядюшка, вы еще крепки телом, в вас точно осталось еще восемь-десять лет, – успокаивающе проговорил Гао Ян.

– Не утешай меня, я смерти не боюсь. Лучше сдохнуть, если жизнь нелюба! Умру – государство на мне сэкономит продовольствие. – Четвертый дядюшка хохотнул.

– Если вы и умрете, то ничего на вас власти не сэкономят, вы сами себе продовольствие выращиваете, ведь вы не из тех больших шишек, которые за счет казны питаются, – заметил Гао Ян.

Сквозь клубы серых туч пробился лунный свет. Утратили очертания деревца вдоль дороги, небо помутнело, звонче зажужжали насекомые.

– Четвертый дядюшка, Гао Ма – неплохой малый, незазорно для вас будет, если вы Цзиньцзюй в жены ему отдадите. – Эти слова неожиданно сорвались с языка Гао Яна, и он тотчас же смутился. Послышалось, как сердито засопел четвертый дядюшка. Гао Ян поспешил сменить тему разговора: – Четвертый дядюшка, а слышали ли вы, как третий сын семейства Сюн что из деревни Янлань[88] сдал экзамены и поехал учиться в Америку? Прожил там год и взял себе в жены американку с золотыми волосами и голубыми глазами, отправил домой фотографию с женой, и почтенный Сюн теперь ее всюду таскает и при первой возможности сует людям под нос.

– По фэншуй, видать, упокоились их деды! – сказал четвертый дядюшка.

Гао Ян вспомнил про могилку матери, она размещалась на возвышении, к северу от нее был речка, к востоку – овраг, к югу открывалась гора Малого цикла, к западу – необозримая равнина. И еще Гао Ян подумал о родившемся два дня назад сыне, мальчик появился на свет с большой головкой: «В этой жизни я, считай, кирпич из печи, основа основ, может, удачное место упокоения матери поспособствует тому, чтобы у внучка все сложилось хорошо, может, из этого мальчишки получится что-нибудь годное!»

Загорелись фары трактора, мимо с грохотом пронеслась машина, унося за собой горку побегов чеснока. Поторопили четвертый дядюшка и Гао Ян коровку и ослика, не было у них больше времени на пустую болтовню.

Когда лучи солнца окрасились красным, повозки четвертого дядюшки и Гао Яна уже подъезжали к железной дороге. К тому времени их успели обогнать несколько десятков тракторов, и все они везли побеги чеснока.

На северном краю железной дороги путь преградил шлагбаум в черно-белую полоску. За четвертым дядюшкой и Гао Яном змеилась череда коровьих повозок, ослиных повозок, лошадиных повозок, тележек, тачек, тракторов и автомобилей, в уездный центр со всех окрестностей стекались побеги чеснока, все свидетельствовало об обильном урожае. Красное солнышко показало половинку лика, и его алеющее пламя было подернуто клубами черной дымки. После того как солнце поднялось на половинку бамбукового шеста, оно скрылось точно под шелковым зонтиком за белыми облаками, низ которых окрасился в бледно-красный цвет. Четыре ослепительно блестевших железнодорожных рельса рассекали землю с востока на запад. С запада проехал, испуская белый дым и издавая пронизывавший воздух свист, поезд зеленого цвета[89], стремительно пронесся мимо ряд вагонов, к окнам липли приплюснутые отекшие мясистые лица.

У шлагбаума стоял мужчина средних лет с красным и зеленым флажками в руках, и у него было такое же отекшее мясистое лицо. «Интересно, у всех ли людей высокого ранга, питающихся железнодорожной едой, лица такие отекшие и мясистые?» – Это про себя предположил Гао Ян. Поезд проехал, а земля все еще дрожала. Оглушительный свист так перепугал ослика, что тот затрясся всем телом. Отводя руки от глаз ослика, Гао Ян заметил, что железнодорожник с флажками уже махал на подъем шлагбаума. Палка не успела подняться на должную высоту, а повозки и машины уже хлынули вперед. Переезд был узенький, проехать через него одновременно бок о бок могли всего по два транспортных средства. Гао Ян бессильно наблюдал, как множество не обремененных большими ношами людей проталкивали тележки и велосипеды мимо их с четвертым дядюшкой повозок. За железнодорожным переездом открывался большой склон, на котором ремонтировали дорогу. Ощерились бутовые камни, горками были навалены глина и песчаный грунт. Подымавшиеся вверх по склону повозки и машины нещадно дрожали и трепыхались, все попрыгали на землю и сосредоточенно подтягивали скот за поводья, обуздывая движение вверх.

Коровья повозка четвертого дядюшки все еще ехала впереди. Гао Ян увидел, как от всего четвертого дядюшки валил пар, лицо у четвертого дядюшки напоминало дно черного котла, шел четвертый дядюшка бочком, левой рукой придерживая корову за поводья, а правой прижимая прут, изо рта у него то и дело вырывались стоны, прут покачивался, но не опускался. Пестрая коровка вздернула голову, изо рта у нее рвалась белая пена, коровка тяжело дышала. Копытам коровки, вероятно, больно было биться о бут, коровка вся изгибалась змеей.

Красный диск солнца, две рваные гряды облаков – вот чем отметилось небо в тот момент. Подпорченная дорога, с десяток тысяч груженных побегами чеснока повозок и машин – вот чем отметилась земля в тот момент. Гао Ян никогда прежде не участвовал в таком столпотворении, его охватило смятение. Он не осмеливался смотреть по сторонам, но впился взглядом в выдающийся затылок четвертого дядюшки. Ослик шел, почти что пританцовывая, заостренные обломки бута поранили подошву левого переднего копыта, темная кровь капля за каплей падала в белые расщелины, елозившая из стороны в сторону повозка кренила ослика то влево, то вправо. Гао Яну некогда было жалеть ослика, наоборот, он его бесцеремонно пихал вперед. Задняя повозка все наезжала на хвост передней, передняя повозка наезжала на хвост повозки впереди, и никто не мог позволить себе небрежность, не ровен час, когда какой-нибудь не особенно щепетильный человечишка подставит подножку ближнему.

До Гао Яна справа донесся резкий звук, будто ручная граната взорвалась. И осел, и хозяин не на шутку перепугались, оба невольно задрожали. Скосив голову, Гао Ян увидел, что у одной из ручных тележек сорвалось колесо, из-под красной шины показалась черная покрышка. Тележкой заправляла пара девушек, одна чуть побольше, другая чуть поменьше. Голова у той, что побольше, походила на круглое бревно, а лицо покрывали пятна, похожие на отметины на коре дерева; у той, что поменьше, кожа была белой, а лицо имело приятный овал тыквенного семечка, вот только, к сожалению, она была слепа на один глаз. Гао Ян коротко вздохнул: верно говорит слепой Чжан Коу, что даже древняя прелестница Дяо Чань при всей своей неописуемой красе имела семь мелких оспин. Безукоризненной красоты в мире не бывает[90]. Девушки разглядывали лопнувшую шину с опущенными руками и подкосившимися ногами, подкатывавшие сзади люди поторапливали и кричали на них. С грехом пополам девушки сдвинули повозку в грязь на обочину дороги, освободившееся место тут же заняла повозка сзади.

Разорвало еще несколько шин подряд. Раздался оглушительный хлопок – у трактора мощностью в пятьдесят лошадиных сил лопнула задняя шина, после чего стальной обод колеса уперся в землю, и корпус машины накренился. У пробитой шины выстроилось в недоумении несколько одетых как кадровые работники людей, а водитель – молодой парень с маслянистым лицом и плотно сжимаемым в руке большим гаечным ключом – крыл на чем свет стоит родную мать, работницу транспортного управления.

Поднялись по отвесному склону, съехали по пологому склону. Склон этот был частью гряды отвесных утесов с выпиравшими, как волчьи клыки и собачьи зубы, остроконечными вершинами. Череда взрывов не прекращалась, то и дело случались заторы. Гао Ян про себя молился Небесам, чтобы те уберегли колеса повозки от поломки.

На спуске со склона начиналась шедшая с востока на запад асфальтовая дорога. На перекрестке со светофором стояла толпа людей в серых униформах и фуражках. На дороге с востока на запад также скопилось множество груженных побегами чеснока транспортных средств, и точно так же наводняло дорогу с юга множество груженных побегами чеснока транспортных средств.

Они поспешили протолкнуться на дорогу, проехали несколько сот метров и завязли. Тут же подошли люди в серых костюмах с черными портфелями. По нагрудным значкам Гао Ян понял, что это сотрудники Управления транспортного надзора.

Судя по прошлому опыту, надзирали такие инспектора за автотранспортными средствами, так что, когда молодой инспектор с черным портфелем остановился рядом с Гао Яном, тот при виде облеченного в серую форму воинственного парня не удержался от заискивающего глупого смешка, демонстрируя собственную непричастность к дорожным делам.

Инспектор шариковой ручкой почеркал на бланке и вручил его Гао Яну.

– С тебя один юань!

Гао Ян вытаращил глаза и еще долго силился понять, как такое могло произойти. Инспектор потряс бланком и повторил:

– Один юань гони!

– Это за что? – недоверчиво поинтересовался Гао Ян.

– Административный сбор с ТС, – холодно отозвался инспектор.

– Так у меня же осел с повозкой!

– Даже тачки нам платят!

– Товарищ, у меня денег нет, жена только родила, мы все деньги потратили!

– Давай скорее, а то останешься без бумажки. – Инспектор снова пошелестел бланком. – А без бумажки снабженческо-сбытовой кооператив у тебя чеснок не примет.

– Но у меня правда денег нет. – Гао Ян вывернул карманы. – Посмотрите, посмотрите сами, вообще ничего нет.

– Тогда давай чеснок, с тебя полтора кило.

– Но за полтора кило дают три юаня, товарищ!

– Не хочешь переплачивать – плати деньгами!

– Но вы же нас понуждаете к оплате?

– Кто тебя тут понуждает? Думаешь, мне хочется здесь с вас деньги собирать? Мы здесь по государственному регламенту!

– Ну… Раз по государственному регламенту, то берите что хотите!

Инспектор ухватил связку побегов чеснока, закинул ее в большую корзинку за спиной и пихнул в руки Гао Яну белый бланк с красным клеймом. Корзинку держали два подростка среднего роста.

Инспектор потребовал денег и с четвертого дядюшки. Четвертый дядюшка вытащил из нагрудного кармашка две банкноты по пять мао и вручил их инспектору. Четвертый дядюшка получил точно такой же белый бланк с красным клеймом.

Корзинка уже почти доверху была наполнена побегами чеснока, и два паренька, пошатываясь, поплелись к постовой будке, за которой стоял большой грузовик. У машины, скрестив руки и опершись о заднюю стенку, стояли двое мужчин в белой одежде, по виду – грузчики.

На этом участке дороги трудилось по меньшей мере двадцать инспекторов в серых униформах с черными портфелями.

Юноша в красной жилетке вдруг разругался с одним из инспекторов. Изяществом изречений молодой человек не отличался, из его рта тотчас же полились непристойности:

– Пизданутые вы, хуже вы проклятого Гоминьдана!

Инспектор отвесил парню оплеуху, и удар у него вышел такой проворный, такой спокойный, без лишних эмоций на лице.

– Руками машешь?! – воскликнул Красножилетчик.

– Это ты еще легко отделался, – хладнокровно заявил инспектор. – Поматерись еще – посмотрим, что будет!

Парень бросился на инспектора, но его тут же осадили два человека средних лет. Один из них стал увещевать парня:

– Шэнли, ладно тебе, хватит, Шэнли![91] Сказали платить – заплати, а не матерись.

Двое полицейских в белом сидели на корточках под белым тополем и курили.

«Вот как ругаются люди», – подумал Гао Ян. Если инспектор тот не пизданутый, то, получается, он ебанутый? Правильные слова легко говорятся, но тяжело воспринимаются. Гао Ян порадовался, что избежал конфликта с инспекторами, однако при мысли о той связке сочных побегов чеснока у него кольнуло в сердце. Гао Ян вздохнул, и в сердце уже не так кололо, когда его с воздухом покинул гнев.

Половину утра картина не менялась, ослиная повозка Гао Яна едва продвинулась вперед, к востоку на дороге была тьма-тьмущая транспортных средств, к западу – та же тьма-тьмущая. От четвертого дядюшки Гао Ян узнал, что до места скупки побегов чеснока – того самого холодильного склада – оставалось полтора километра. Вот там-то жизнь ключом бьет, там оживленно, как в кастрюле, где подходят пельмешки. Гао Яну хотелось сходить посмотреть, что там делается, но он опасался двигаться по наитию.

Гао Ян немного проголодался, достал из повозки тюк, развязал его и вытащил лепешку и немного солений. На предложение угоститься четвертый дядюшка ответил отказом. Гао Ян не настаивал, а стал откусывать по кусочку от лепешки и солений. Съев половину, Гао Ян достал себе еще из повозки пять побегов чеснока с мыслью: «Будем считать, что инспектор умыкнул пять побегов. Те были рассыпчатые и сладкие, в самом деле прекрасный закус».

И вот пока Гао Ян ел, перед ним вдруг возник еще один человек в форме и фуражке. Гао Ян страшно перепугался, отыскал у себя белую бумажку и потряс ею.

– Товарищ, я уже заплатил!

Человек принял бумажку, глянул на нее и заявил:

– Это тебе выдали в транспортном надзоре, а у нас здесь Бюро по промышленным и торговым операциям. С тебя два юаня!

В сердце Гао Яна возникло легкое раздражение.

– Но я ни одного побега чеснока еще не продал!

– А если ты зажмешь товар? – поинтересовался торговый инспектор.

– Нет у меня денег! – сердито буркнул Гао Ян.

– А я тебе говорю, – продолжил торговый инспектор, – что без квитанции на оплату сбора снабженческо-сбытовой кооператив не купит у тебя побеги чеснока!

Гао Ян сник.

– Товарищ, но у меня по правде нет денег.

– Тогда с тебя два с половиной кило побегов чеснока!

У Гао Яна помутилось в голове, хотелось рыдать во весь голос.

– Товарищ, с чем я останусь в итоге, если буду так раскидываться побегами чеснока, полтора кило там, два с половиной здесь? У меня жена и ребенок, я уже не могу отличить день от ночи, а собрать даже несколько кило побегов чеснока – это же ой как непросто, товарищ!

Торговый инспектор сочувственно проговорил:

– За совершение любой торговой операции причитается сбор, так распорядилось государство.

– Ну раз государство… Тогда берите что хотите, если ради государственной казны меня надо будет прикончить, то я даже сопротивляться не буду… – пробормотал себе под нос Гао Ян.

Торговый инспектор закинул побеги чеснока в большую корзину за спиной. Ту корзину тоже держали напоминавшие марионеток два мальчика среднего роста.

У Гао Яна в носу защипало, а на глазах навернулись две слезинки при виде того, как упали и шлепнулись о стенки корзинки его побеги чеснока.

К полудню солнце нещадно жарило, и от зноя удрученно поникли и хозяин, и ослик. Ослик выложил кучу на десяток шариков. Тут же подошел еще человек в серой униформе и фуражке и стал пихать Гао Яну белый бланк.

– Штраф – два юаня, я со станции защиты окружающей среды.

Немедленно показался еще человек в белой униформе и фуражке с очередным белым бланком.

– Штраф – два юаня, я с пункта фитосанитарного контроля.

Гао Ян отупело поглядел на возвышавшихся перед ним инспектора по окружающей среде и инспектора по фитосанитарному контролю и вяло проговорил:

– Нет у меня денег, забирайте все мои побеги чеснока!

Лишь к сумеркам ослиная повозка Гао Яна и коровья повозка четвертого дядюшки наконец-то подкатили к пункту приема побегов чеснока на холодильном складе. В дверях были установлены два безмена, за которыми стояли двое мертвенно-бледных весовщиков. Вокруг весовщиков носились люди в униформах. При одном взгляде на униформы у Гао Яна холодок пробежал по спине.

– Ну хотя бы наша очередь дошла, – довольно сказал четвертый дядюшка.

– Да, наша очередь… – отозвался Гао Ян.

Весовщики безразлично объявляли вес побегов чеснока и шариковыми ручками заносили цифры в квитки. Настал черед четвертого дядюшки. Гао Ян обратил внимание, насколько смущенным казался четвертый дядюшка, и у него самого сердце забарабанило. А когда он глянул на вставшего сбоку от весов оценщика, то бой стал еще более настойчивым.

Один из людей в форме взял электрический мегафон, забрался на красный крашеный стол и громко объявил:

– Вниманию всех крестьян-чесночников, вниманию крестьян-чесночников. Холодильный склад уже полон, и мы временно приостанавливаем закупки. Холодильный склад уже полон, и мы временно приостанавливаем закупки. О времени возобновления закупок мы сообщим в волостные снабженческо-сбытовые кооперативы, а те уже известят вас.

Гао Яна будто дубинкой по голове огрели. Башка закружилась, а в глазах зарябило, не упал он, только ухватившись за спину ослика.

Четвертый дядюшка воскликнул:

– Как это не принимаете? Моя очередь настала – а вы не принимаете? Я в ночи сюда ехал, целый день прождал!

– Крестьяне-чесночники, разъезжайтесь, обождите несколько дней, освободим место на складе и снова позовем вас!

– Мне до вас ехать двадцать пять километров, товарищи! – жалобно бросил четвертый дядюшка.

Весовщики встали, берясь за счеты.

– Товарищи, я уже оплатил и торговый сбор, и транспортный сбор…

– Приберегите квитки, они будут действовать и на следующий раз, когда приедете. Крестьяне-чесночники, просим вас разойтись, сотрудники холодильного склада и так сверхурочно задержались, потрудились основательно. Разберемся с этой партией чеснока – и снова откроем закупки… – терпеливо и основательно увещевал собравшихся Мегафонщик.

Сзади толпились люди. Кто-то пробовал договориться, кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то бранился.

Мегафонщик спрыгнул со стола и, сгорбившись, убежал.

Массивные железные двери холодильного склада закрылись.

Молодой человек со смуглым лицом запрыгнул на крашенный красным стол и во весь голос крикнул:

– Мать твою за ногу! Все у вас делается по блату! Даже людей вы кремируете по блату, что уж говорить про продажи побегов чеснока!

Молодой человек спрыгнул со стола и скрылся из виду между наваленных кучами побегов чеснока.

Вспрыгнул на стол и юноша с лицом в угрях, громко пригрозил он:

– Затрахаю до смерти матерей всех работников склада!

Крестьяне-чесночники загоготали.

Кто-то стащил крючок с гирей и со всей силы метнул его о решетчатые ворота из оцинкованного железа холодильного склада. Ворота отозвались протяжным звоном.

Люди стали кучковаться, сбросили весы на землю, раздолбили стол. Из холодильного склада показался старик.

– Вы что, бунтовать вздумали?

– Накостыляйте этому подлецу! Его сын – Лю Мацзы из Управления торгово-промышленной администрации. Этот старый гад месяцами тут просиживает бараном, глядящим на ворота, и получает за это по сто юаней!

– Бей, бей, бей! – К железной двери протиснулась группка людей, начала мощными ударами долбиться в нее.

Гао Ян проговорил:

– Четвертый дядюшка, пойдемте отсюда поскорее, невелика беда, что не продали мы чеснок вовремя, нам не стоит здесь оставаться.

Четвертый дядюшка отозвался:

– Я с радостью схожу туда и морды всем набью!

– Пойдемте отсюда, четвертый дядюшка, пойдемте! Если двинемся сейчас на восток – доберемся до северного края железной дороги.

Четвертый дядюшка развернул повозку и поскорее направил корову на восток. Гао Ян повел осла вперед, неотступно следуя за повозкой четвертого дядюшки.

Миновав около четверти километра, они повернули головы назад, увидели, что перед железной дверью склада развели большой огонь, кто-то в красном одеянии снял вывеску со склада и кинул ее в костер. Гао Ян заметил:

– И совсем это не холодильный склад, а склад постоянной температуры, так на вывеске написано.

– Да разницы, какой это, мать его, склад, надо сжечь его дотла! – заявил четвертый дядюшка.

Они увидели, как пробили железные ворота, и толпа людей устремилась во внутренний двор склада. Огонь дрожал, заливая далеким светом лица. До них доносились прерывистый рев и бой стекла.

С востока черным тараканом плелся седан. Гао Ян испуганно вскрикнул:

– Крупный чиновник едет!

Машина подъехала к кострищу и остановилась, из нее показалось несколько человек, которых тотчас же схватили и сбросили в овраг.

Некоторые люди похватали палки и стали долбить седан по крыше, послышался тоскливый стук. Кто-то подхватил горевшие деревяшки из костра и пропихнул их внутрь «таракана».

– Едем, четвертый дядюшка! Едем! – поторопил Гао Ян.

Четвертый дядюшка немного испугался и хлестнул корову прутом по крупу.

Они все шли и шли, вслушиваясь в грохот позади. Когда они снова повернули головы, то увидели поднимавшийся выше крыши здания из нутра седана столб пламени, белым светом залило дикие поля на пару-тройку километров.

Гао Ян не мог понять, радуется он или боится. Он внимал биению собственного сердца и чувствовал, как липкий пот проступал у него на руках.

Они как можно скорее объехали уездный центр, пересекли железную дорогу. Что у четвертого дядюшки было на сердце, Гао Ян не знал, а он сам чувствовал облегчение, будто из волчьего логова сбежал. Затаив дыхание и вслушиваясь, можно было еще разобрать шум, доносившийся от холодильного склада.

Когда они продвинулись еще два-три километра на север, на востоке послышался стук дизельного мотора, а еще – журчание проточной воды, в направлении, откуда доносились звуки, сияли тусклые огни. Услышав воду, Гао Ян почувствовал, как в горле пересохло, подумалось ему, что четвертый дядюшка ведь целый день ни капли воды, ни зернышка риса не принимал и он, должно быть, умирает от голода и жажды.

– Четвертый дядюшка, вы присмотрите за моей повозкой, а я на восток схожу за водой. Надо бы моего ослика и вашу коровку напоить да покормить, им же еще не один десяток километров надо пройти.

Четвертый дядюшка безмолвно придержал корову и сдвинул повозку на обочину.

Гао Ян стащил с ослиной повозки жестяное ведерко, подхватил его и направился в сторону света. Гао Ян отыскал узенькую тропинку, куда с трудом протиснулись его ноги, по обе стороны от тропинки раскинулась кукуруза высотой по колено, кукурузные листья терлись и о его ноги, и о ведерко в руках. Свет оставался нечетким, до него вроде было как рукой подать, но приблизиться к нему все никак не получалось. Да и звуки мотора с водой вроде как оставались мощными, а подойти к ним все не выдавалось возможности. Тропинка иногда пропадала, и тогда Гао Ян ступал прямо по ниве, глядя под ноги, чтобы ненароком не растоптать чужой хлеб. Через поношенные туфли Гао Ян чувствовал, насколько плодороднее земли вблизи уездного центра в сравнении с их дальним краем. Снова показалась тропа, и через несколько шагов она настолько расширилась, что с грехом пополам по ней могла бы и повозка проехать. По обе стороны дорожки имелись неглубокие канавки, посевы за которыми то поднимались повыше, то опускались пониже. Гао Ян ощущал приятные ароматы и хлопка, и арахиса, и кукурузы, и гаоляна. Причем каждый посев пах сам по себе, ароматы никак не смешивались.

Тусклый фонарь неожиданно засиял гораздо ярче, журчание воды и стук машины тоже зазвучали гораздо отчетливее и явственнее. Гао Ян наконец-то увидел собственный силуэт и немного струсил, сконфузился.

Гао Ян шел прямо к фонарю перед собой – фонарь висел на установленной вертикально жерди, красный дизельный двигатель мощностью в двенадцать лошадиных сил удерживался четырьмя столбами и вертелся так быстро, что будто и не вертелся вовсе, и только по стремительно мелькавшим железным застежкам поверх ремня можно было установить, что стук обеспечивался именно быстро прокручивавшимися лошадиными силами. Толстый резиновый шланг засунули в буровой колодец, помпа шипела, через нее наружу пробивалась белая пена. На земле расстелили пленку, поверх которой выставили пару резиновых сапог. Ни намека на человеческий звук. Гао Ян всматривался во мрак. Ощущал он аромат ростков кукурузы.

– Кто там? – окликнул из-под покрова тьмы человек.

– Проезжий, воды попросить хотел, – ответил Гао Ян.

Кукурузные листья стучали и чмокались. На свет вышел высокий мужчина с закинутой на плечи железной лопатой. Незнакомец встал перед помпой, подставил покрытые грязью ноги под столб воды. Отмыв ноги начисто, мужчина подставил под воду и лопату. На полотне лопаты заструились, переливаясь холодным блеском, капли.

Незнакомец перепрыгнул через дорожный ров, всадил лопату в землю и сказал:

– Давай пей, пей вдоволь!

Гао Ян подбежал, встал на колени, тотчас же подставил рот, давая воде биться об онемевшие губы, от удушающего потока воды у него в груди заломило. Напившись, Гао Ян вымыл лицо, еще заполнил ведерко, взялся за него и вернулся под сень походного фонаря.

Незнакомец пристально оглядел Гао Яна сверху донизу.

Сам человек был молодцем благородного вида в рубахе с короткими рукавами и форменных брюках, на ремне у него сверкали часы.

Незнакомец снял часы и надел их на запястье. Глянув на время, он спросил:

– Как тебя сюда занесло? Поздно уже.

– Мы приехали продать побеги чеснока, целый день без воды простояли, услышал, что здесь вода льется, – вот я и прибежал.

– Ты из какой волости?

– Я из Гаотуань.

– Ох, далековато будет. А в вашей волости разве снабженческо-сбытовой кооператив не организует закупки?

– Наш снабженческо-сбытовой кооператив этим не занимается, только и знает, что торгует химическими удобрениями.

Молодой человек усмехнулся.

– А это же нормально, все ради денег! Продал ты свой товар?

– Да нет, когда до нас почти дошла очередь, нам заявили, что холодильный склад полон, что они на некоторое время приостанавливают закупки. Если бы они завтра возобновили закупки, то я бы рискнул здесь задержаться на ночь, а не поспешил бы домой. Черт его знает, в год какой обезьяны, в месяц какой лошади мне выдастся завеситься. – Гао Ян не собирался рассказывать об этом, но не удержался: – Там погром учинили, разбили весы, сожгли стол, побили стекло, даже машину подожгли!

Молодой человек повеселел.

– То есть люди устроили бунт?

– Бунт или нет – это уж я не знаю, но шуму много подняли! – Гао Ян вздохнул. – Бывают же храбрецы, которые смерти не боятся.

Молодой человек заметил:

– У меня отец и второй брат уехали продавать чеснок, интересно, приняли ли они во всем этом участие?

Гао Ян обратил внимание на ровные белые зубы незнакомца и отчетливый столичный говор.

– Сынок, а вы, видать, не из обычных людей будете.

Молодой человек ответил:

– Я из служивых, так что самый что ни на есть обыкновенный я.

– Какой же вы молодец, сами разбогатели, а еще домой возвращаетесь помогать старикам, уже по одному этому можно судить, что вы при блестящей карьере не забываете корни!

Молодой человек достал сигареты, яркий портсигар показался бутоном цветка под лучами фонаря. Незнакомец предложил сигарету Гао Яну, тот отозвался:

– Не смею, меня земляк на дороге дожидается. Я возьму у вас сигарету, отнесу ему, а то он за всю жизнь не куривал таких высокосортных сигарет.

Гао Ян заложил сигарету за ухо, подхватил ведерко и пошел на поиски тропинки.

Как только он показался на дороге, четвертый дядюшка безрадостно проговорил:

– Ты на восток к морю, что ли, бегал за водой?

Ослик Гао Яна все так же неподвижно застыл на месте. Цветастая коровка четвертого дядюшки лежала на земле.

– Ты выпей сначала, попьешь – напоим тварей, – сказал Гао Ян.

Четвертый дядюшка припал к ведерку, напился вдоволь. Когда он встал, его одолела икота. Гао Ян вытащил сигарету из-за уха и протянул ее четвертому дядюшке.

– На достойного человека я наткнулся, он сказал, что в армии служил, я с первого взгляда признал в нем офицера. Он поделился со мной куревом, но я отказался, сказал, что для тебя возьму, вот и принес.

Четвертый дядюшка принял сигарету и поднес ее к носу.

– Да никак особо она и не пахнет.

Гао Ян заметил:

– Тяжело приходится, когда ты, став офицером, должен еще старикам помогать! В наше время люди только отбросят нищенскую трость – сами начинают поносить нищих, посмотрите только на нашего односельчанина Ван Тая, будто незнакомый он теперь человек.

– Вот народ пошел… – посетовал четвертый дядюшка.

– Вы напились? – спросил Гао Ян. – Я тогда вашей коровке дам попить.

– Сначала ослика своего напои! У моей коровы ничего в желудке не задерживается, как бы это не болезнь была. А у нее же в брюхе еще одна коровка подходит, если побеги чеснока не продадутся, да еще корову не убережем, то потеряем мы все средства к существованию! – пробурчал четвертый дядюшка.

Унюхав воду, ослик зашевелил носом. И все же Гао Ян первой напоил коровку четвертого дядюшки. Корова попыталась подняться, но не смогла. Четвертый дядюшка, ухватившись за перекладину на повозке, помог ей встать. В большущих глазах коровы переливался скорбный голубой огонек. Гао Ян подставил ведерко ей под морду. Корова несколько раз лизнула воду и тут же подняла голову, шлепая языком по губам и ноздрям.

Гао Ян спросил:

– Чего это она так мало пьет?

– Она у нас привередливая. Четвертая тетушка отрубями тварь приманивает, когда поит ее.

– Жить стало лучше, даже коровы теперь избаловались, – проговорил Гао Ян. – А вспомнишь, как было несколько лет назад, так ведь тогда не то что коровы, даже люди отруби не ели.

– Осла пои, не тяни резину.

Ослику уже совсем не терпелось. Он в один присест выдул содержимое ведра и покачал головой, точно ему мало было.

Четвертый дядюшка заметил:

– Когда скот напивается прохладной воды, надо побыстрее пускаться в путь, чтобы дать животным пропотеть, а не то они заболеют.

– Четвертый дядюшка, а во сколько вам эта коровка обошлась?

– Девятьсот тридцать юаней, это еще без учета налога со сделки.

– Ничего себе! – Гао Ян цокнул языком. – Девятьюстами с лишним юанями можно было бы всю ее с головы до ног обклеить.

– Все одно – деньги на ветер, – вставил четвертый дядюшка, – свинина за полгода на девять мао подорожала, за полкило теперь надо выкладывать почти на юань больше! Впрочем, как ни крути, а мы все равно за год съедаем всего несколько килограммов свинины.

– Четвертый дядюшка, вы все-таки правильно подгадали, коровка же вам за год принесет теленка, к тому же, если это будет телочка, то вы, считайте, заработаете себе новую коровку. Хорошее это дело – разводить буренок, точно уж лучше, чем чеснок сажать.

– Ты говоришь вечно только о хорошем! – отозвался четвертый дядюшка. – Думаешь, корове теленка одним северо-западным ветром надуло? Травы ей не надо? Корму не надо?

Сумерки все больше и больше рассеивались, и разговор замолк. Коровья и ослиная повозки неустойчиво покатились вперед. Гао Ян немного вымотался, и ему уже было не до жалости к ослику, так что он запрыгнул на повозку, оперся спиной о перекладину. Веки слипались и закрывались сами собой, приходилось бороться со сном. Они снова поехали по песчаным дюнам. Кустарники по обочинам были точно такие же, как прошлой ночью, вот только луна еще не взошла, так что листва не блестела, как накануне. А вот кузнечики, сверчки и прочие певчие насекомые точно так же, как прошлой ночью, безостановочно стрекотали.

Забираясь вверх по склону, ослик задыхался, точно старичок, которого одолел острый трахеит. Гао Ян спрыгнул с повозки, и одышка ослика немного ослабла. Четвертый дядюшка как сидел, так и остался сидеть у себя в коровьей повозке, не обращая никакого внимания на то, как беременная коровка из последних сил взбиралась на возвышенность. Гао Ян немного приуныл, ему показалось, что больно жестокий человек этот четвертый дядюшка, и Гао Ян сделал себе мысленную зарубку, что впредь надо будет поменьше общаться с людьми такого рода.

Когда они добрались примерно до середины пологого склона, из отдаленной болотной низины к востоку поднялась луна. Гао Ян понимал, что этот момент наступил чуть позже, чем накануне, да и луна была поменьше вчерашней. Луна была буровато-желтой, с красноватым отливом, это была отломленная половинка буровато-желтой, с красноватым отливом, жиденькой, мутной, вялой, сонливой луны, немного меньше, чем накануне, немного больше, чем назавтра. Лучи ее были короткие и слабые, они будто вовсе и не озаряли песчаный холм, кустарники и асфальтированную дорогу. Гао Ян похлопал ослика по взмокшей спине. Колеса повозок медленно вертелись, изголодавшиеся по маслу подшипники нещадно скрипели. Четвертый дядюшка изредка неожиданно запевал какой-нибудь хулиганский мотивчик и столь же неожиданно бросал его, запевал он без подготовки, а прерывался без продолжения. На самом деле лунный свет вполне способен был озарять и эту окраину, неужто переливы на листве кустарников не лунный свет? Неужто это не лунный свет играет на искрящихся, точно осколки стекла, крылышках кузнечиков, неужто к теплому аромату луны не примешивается чистый запах побегов чеснока? На низинах поднялась дымка, с верхних выступов понесся свежий ветер, четвертый дядюшка запел – ругаясь не то на корову, не то на человека:

– Вот же ты… Выблядок… выродок, штаны подтяни… Книги священные читай…

Не зная, смеяться или плакать, Гао Ян обратил внимание на два потока света, устремившиеся с вершины склона, лучи эти прорезали воздух то высоко, то низко, виляли то влево, то вправо, напоминая взрезающие ткань ножницы. Затем послышался грохот мотора. Стали ясно различимы деревья и травы по обеим сторонам дороги. В тени деревьев прятался, вжав хвост, тучный леопард. Осел залился холодным потом, Гао Ян прижался к его голове, отводя повозку подальше на обочину. Свет фар высветил худую и маленькую, как зайчик, коровку четвертого дядюшки. Четвертый дядюшка спрыгнул с повозки, схватил коровку за поводья, отводя повозку подальше на обочину.

Высветило их светом фар. Бросился им навстречу, вытаращив глаза, черный-пречерный зверь, даже леопард в страхе умчался прочь, что уж говорить об осле и корове. А то, что произошло дальше, показалось шуткой, показалось сном, показалось справлением не то крупной, не то малой нужды.

Гао Ян помнил, что та машина накрыла их огромной горой, и под гулкий хруст и звон тьма поглотила и корову четвертого дядюшки, и повозку четвертого дядюшки, и побеги чеснока четвертого дядюшки, и самого четвертого дядюшку. Гао Ян мельком увидел за стеклом улыбавшуюся физиономию в скоплениях жира человека средних лет, а за стеклом покрупнее – ощерившуюся в гримасе физиономию другого человека средних лет. Сам Гао Ян вместе с осликом пал ниц перед бившей из машины струей горячего воздуха.

Гао Ян еще помнил, как тот автомобиль неспешно подобрался к ним, коровка четвертого дядюшки испуганно разревелась, а четвертый дядюшка плотно обхватил ее голову. В раскаленном белом свете голова самого четвертого дядюшки ужалась, уподобилась стальной или медной монете, переливалась синеватым и голубым свечением, четвертый дядюшка щурил глаза, разевал рот, во всех его чертах читались паника, жалкость. Белый свет насквозь пробивался через растопыренные уши четвертого дядюшки. Бампер автомобиля медленно ударил четвертого дядюшку и коровку по ногам, тело четвертого дядюшки дернулось вперед, а потом по горизонтали взлетело, руки раскрылись подобно крыльям, рубаха трепыхалась подобно оперению. Четвертый дядюшка упал в белую, как скопление восковых свечей, ивовую рощицу. Голова коровки изогнулась, животное упало ничком. Машина неспешно прокатилась вперед, какое-то время толкая вперед коровку вместе с повозкой, наконец засосав их под днище.

А потом? Потом толстяк в автомобиле крикнул:

– Валим!

Худосочный человек за рулем сдал задом, сначала машина не поддалась, он поддал посильнее, и, наконец, автомобиль пронесся перед Гао Яном и ослом и покатил дальше. Дальше начинался большой спуск, и машина скользила по нему, журча разбрызгиваемой водой из лопнувшего радиатора, так и скрылись они, расплескивая вокруг себя ручьи воды.

Держась за голову ослика, Гао Ян все думал: как могло так случиться? Как же так вышло? Он ощупал собственную голову, та была цела, нос, глаза, уши, рот – все на месте, ощупал голову осла – тоже все на месте, только длинные уши были холодными как льдинки. Гао Ян открыл рот и зарыдал во весь голос, точно мальчишка.

На вторую ночь в тюрьме четвертой тетушке привиделся во сне четвертый дядюшка – весь в крови. Встал он перед ее койкой и сказал:

– Старушонка моя, ты тут прохлаждаешься на всем готовеньком, сидишь себе, отдыхаешь без дел, что же ты жалобу не подала, не мстишь за меня?

Четвертая тетушка проговорила:

– Милый мой, жалобу за тебя я не смогла подать, отомстить не смогла, виноватая я.

Четвертый дядюшка вздохнул:

– Ну и ладно. Я засунул двести юаней во второй оконный переплет, когда-нибудь ты выйдешь отсюда, деньги найди, сотню возьми, сейф купи, засунь туда побольше денег и ценностей, в мире загробном все точно так же, как в мире живых, всем приходится подносить, без денег ничего не складывается. – Четвертый дядюшка стер кровь с лица и медленно побрел прочь.

Четвертая тетушка внезапно проснулась, холодным потом пропиталось все, даже твердое, как броня, одеяльце. Перед глазами все маячил горестный лик залитого алой кровью четвертого дядюшки, ей было и страшно, и горестно. Существует ли преисподняя? Подумала четвертая тетушка, что при возвращении домой первым делом надо будет поковыряться во втором оконном переплете, если там в самом деле обнаружится двести юаней – значит, преисподняя есть. Об этом ни в коем случае нельзя рассказывать старшему и второму сыновьям, из этих двух негодяев один другому фору даст по коварству.

Вспомнив о сыновьях, четвертая тетушка вздохнула. Вздохнула и преступница с койки напротив. Она тоже о сыне думала. В ночи преступницу снова потащили на допрос, по возвращении она снова упала на кровать лицом вниз, поплакала какое-то время, а потом замерла и все вздыхала да вздыхала.

Преступница уснула, захрапела, иногда быстрее, иногда медленнее, видимо, сны ей всякие виделись.

А четвертая тетушка заснуть уже не смогла. Через железное окно влетела летучая мышка, навернула несколько кругов по камере и вылетела обратно. Ночь развернулась бесконечная, без конца и без края, отовсюду звучало бессвязное сонное бормотание, повсюду разносились зловещие стенания попугаев.

Одевшись, четвертая тетушка вышла во двор и, вслушиваясь в пронзительные вопли попугаев у соседей, взглянула на звезды и половинку все выше забиравшейся луны. Полночи миновало, а четвертый дядюшка все еще не вернулся, это тревожило.

После ужина четвертая тетушка сказала второму сыну:

– Исян, может съездишь, встретишь папу?

– А чего его встречать! Если он не вернется, то никакими встречами его не вернешь, а если вернется, то и без встречи вернется! – бросил второй сын.

Четвертая тетушка не нашлась что ответить и после долгого молчания наконец сказала:

– А для чего тебя растили?!

– А вас кто-то просил меня растить? Лучше бы вы меня в урильнике сразу утопили, спасли бы от нескольких десятков лет жизни в наказание!

От такого у четвертой тетушки язык онемел, села она на край кана и заплакала.

Желтый лунный свет вымарал пол, освещая очертания четвертой тетушки.

Резкий стук в дверь.

Четвертая тетушка кинулась открывать – ввалился человек.

– Четвертая тетушка… – проговорил, захлебываясь слезами, Гао Ян, – четвертого дядюшку сбила машина…

Четвертая тетушка вросла в пол, не в силах пошевелиться. Гао Ян притянул ее к себе, долго простукивал ее по плечам и спине, прежде чем у четвертой тетушки изо рта вырвался комок слюны, она жалобно заплакала, закричала:

– Старший сын… Второй сын… Цзиньцзюй… Бегите, папу нашего машина сбила насмерть…

Прибежала, придерживая разросшийся живот, Цзиньцзюй, следом также прибежали старший и второй сыновья.

Когда начало светать, на улочку въехали две повозки, остановились они на гумне перед воротами. Четвертая тетушка ринулась вперед, снова и снова окликая своего старикашку. На гумне собралось много народу, даже сельский староста Гао Цзиньцзяо явился. Бледные как мел старший и второй сыновья молча стояли по бокам повозок.

– Ваш папа? Где ваш папа? – вопрошала четвертая тетушка, разводя руками.

Старший сын подогнул колени, обхватил голову руками и тихо заплакал:

– Отец… Родненький…

Второй сын не заплакал, а резко сдернул с повозки пленку, открыв лежавшего прямо на дне четвертого дядюшку. Рот у того был открыт, глаза вытаращены, к щекам прилипла земля.

«Старикашка, ах мой старикашка, принял ты вот какую жестокую смерть. Я трогаю твое лицо, трогаю твои руки. Как холодно твое лицо, как холодны твои руки, еще позавчера ночью ты был живой и бодрый, а сегодня утром стал холодным трупом!» – Четвертая тетушка ощупывала лысую голову четвертого дядюшки, ощупывала уши четвертого дядюшки. На нем была порванная куртка, обнажавшая наполовину ввалившийся черный живот. Брюки его были разодраны в клочья, от ног осталось кровавое месиво.

«Старикашка, ты же – сельский человек, кому, как не тебе, выпало превозмогать смерть и терпеть жизнь, неужто ты умер от того, что тебе проехались по ногам? – Она ощупывала студеную голову четвертого дядюшки в поисках раны. Она отыскала ее, ровно на макушке у четвертого дядюшки зияла впадина размером с куриное яйцо. – Ах, так вот оно что, старикашка, они тебе череп раздробили на мелкие кусочки, прямо внутрь головы пропихнули осколки, так ты и умер».

Подошли двое односельчан, отвели четвертую тетушку в сторону. Она сжала зубы, стало тяжело дышать, в глазах все померкло. До нее донеслось, как Цзиньцзюй оплакивала отца и звала мать. Еще два человека палочками для еды пытались разжать тетушке челюсти.

– Полегче-полегче, зубы ей не переломайте! – заметил державший ей голову человек соседу, пытавшемуся развести ей челюсти. Рот открыли, кто-то залил ей в глотку прохладной воды. Она очнулась.

На второй повозке лежал труп пятнистой коровки. Тело ее скособочилось, четыре ноги пулеметными дулами вытянулись вперед, упираясь в установленную на повозке соломенную загородку. Живот коровы вздымался высоко, в нем, похоже, еще шевелился теленок.

Поплакали, покричали, посмотрели на солнце – а оно уже поднялось на три шеста. Сельский староста Гао Цзиньцзяо обратился к старшему сыну:

– Фан Ицзюнь, с твоим папой произошло то, что произошло, плачь не плачь – отнятого не вернешь, а день зачинается жаркий, если мы дадим телу отлеживаться, то оно начнет вонять, нам поскорее надо его подготовить к похоронам. Если есть какая-то новая одежка – переоденьте отца, наймите машину, доставьте его в уездный центр на кремацию. А с мертвой коровы надо шкуру содрать, мясо на продажу пустить, скоро будет базарный день, говядина же дорого продается. Продайте и мясо, и шкуру, и вам хватит на похороны вашего папы!

– Дядя, – отозвался Фан Ицзюнь, – но разве может мой отец погибнуть зазря? Со слов Гао Яна, они с отцом стояли на обочине, на них автомобиль наехал.

Гао Цзиньцзяо удивился.

– Так вот оно как? Тогда водителя надо упечь в тюрьму, а с владельца машины получить для вашей семьи компенсацию за потерю кормильца! Что это был за автомобиль?

– Волостного правительства, там сидел секретарь Ван Ань, – ответил Гао Ян.

Гао Цзиньцзяо изменился в лице и строго проговорил:

– Гао Ян, не говори глупости! Ты уверен, что все разглядел?

– Дядя, это не глупости. Машина волостного правительства едва успела промчаться, как у нее вода из радиатора полностью вытекла, им уже не на чем было ехать. Я бегал и причитал вокруг четвертого дядюшки, а тут вернулись секретарь Ван и водитель Чжан. Водитель с головы до пят трясся, от него пахло алкоголем. Секретарь Ван все успокаивал его: «Малой Чжан, не бойся, я с тобой». Секретарь Ван спросил, из какой я деревни, я ответил. До меня донесся долгий облегченный выдох, и секретарь Ван заявил: «Малой Чжан, ты не бойся, это крестьяне из нашей волости, все решим, денег им дадим – и дело с концом!» – пробубнил Гао Ян.

Гао Цзиньцзяо отчеканил:

– Гао Ян, отвечай за свои слова! Ты номер машины видел? Если нет – хватит воду мутить.

– Так это же было черное авто, у таких номеров вообще не бывает, они днем ездить боятся, только по ночам катаются! – злобно проговорил разводчик попугаев Гао Чжилэн. – А водитель этот – младший братец жены Ван Аня, он раньше тракторы водил, у него нет документов на вождение автомобилей!

Гао Цзиньцзяо взревел:

– Гао Чжилэн!

Гао Чжилэн вытаращил глаза.

– А чего тут такого? Пытаешься мне рот заткнуть? Ты его, может, боишься, а я – совсем нет! Мой дядя по матушке – замначальника орготдела в горкоме, для меня Ван Ань – что пушок под хреном!

– Так вот какие у тебя дяди! Значит, тебе нечего бояться, болтай что хочешь. – Гао Цзиньцзяо повернулся к братьям Фан. – Это непростое дело, я – сельский староста, не моя это забота, делайте что хотите, у меня к вам только два требования: во‐первых, труп надо кремировать, такое положение действует в уезде; во‐вторых, продайте говядину и не забудьте передать в сельком десять юаней на административные расходы, такое положение действует в волости.

– Старший брат Фан, второй брат Фан, тряпки вы никчемные! – крикнул Гао Чжилэн. – Везите тело папы вашего в волость, посмотрим, что Ван Ань сделает!

Старший брат Фан колебался, а вот второй брат Фан с решимостью во взгляде заявил:

– Пойдем, старший брат! Цзиньцзюй, ты за домом присмотри, а ты, матушка, с нами поедешь!

Старший и второй сыновья стащили старикашку с повозки. Старикашка дохлым псом повалился на землю.

Я сказала:

– Второй сын, обожди, я переодену вашего папу, у него есть новенький ватник, пускай наденет, чтобы предстать перед властями в лучшем виде…

Второй сын заявил:

– Человек уже умер, какая, на хер, разница, как он выглядит!

Второй сын стащил дверцу с петель, старикашку перенесли и уложили на нее вниз лицом.

Я заметила:

– Второй сын, пусть папа лицом вверх будет.

Второй сын перевернул отца лицом к Небу, и два глаза мертво уставились ввысь. Добрый Гао Чжилэн сходил домой и вернулся с веревкой и перекладиной, и отца крепко привязали к двери. Старший сын, прихрамывая, вышел вперед, второй сын с прямой спиной пристроился сзади, и сыновья понесли отца к волостному правительству, а я пошла позади. За мной неловко плелись все наши односельчане. Пошел с нами и этот выродок Гао Ма, но что тут поделаешь, ведь он как-никак нам со старикашкой зятем приходится, муж он нашей дочери. Гао Ма подошел к старшему сыну и перехватил у него перекладину. Гао Ма и второй сын были одного роста, так что дверца тотчас же выровнялась, а голова моего старикашки больше не болталась из стороны в сторону. Добравшись до волостного правительства, мы без спроса пошли через ворота, Гао Ма их только плечом толкнул. Во дворе волостного правительства ни одного человека не нашлось, и только большой пес, сидевший в дверях кухни, встретил нас лаем. Убившая моего старикашку машина стояла во дворе, позади нее находилась повозка, полная зеленых побегов чеснока. Перед машины был весь в крови.

– Сестрица, что-нибудь наметилось в твоем деле? – заботливо поинтересовалась четвертая тетушка у Преступницы средних лет.

– Скоро все решится, я об этом и не думаю, я по малышу тоскую, – со слезами в голосе проговорила женщина.

– Сестрица, не мучайся этим, маленькие дети, как щенки, вокруг матери носятся, а когда подрастут – они уже совсем не такие, – отозвалась четвертая тетушка.

Машина была измазана кровью моего старикашки, была запачкана в крови нашей коровки, и запах крови перемешивался с ароматом побегов чеснока. Даже нашей повозке с побегами чеснока они навредили, кровь моего старикашки заплескала побеги чеснока, они все были испорчены. Наша семья на три рта все ждала и ждала во дворе волостного правительства, оберегая тело старикашки, ждали мы до полудня, к нам так никто и не вышел, чтобы хотя бы узнать, что случилось. А мухи шебаршили по лицу старикашки, ползали они по нему, откладывали белый шлак у него в глазах, во рту, в ноздрях и ушах. Что это за белый шлак? А, это личинки мух, в одно мгновение ока этот шлак ожил белой пеленой. Мухи налетали стаями, прогонишь одну – тут же появляется следующая. Я сходила к стене, сорвала газету и накрыла ею лицо старикашки, но разве газетенкой что-то прикроешь? Мухи заползали под газету! Столько людей явилось поглазеть на нас с восточных поселков да западных деревень, с южных селений да северных окраин – и ни одного казенного человека. Второй сын сходил в закусочную прямо за воротами правительства, купил килограмм полосок из теста, принес их в газетном кульке, посоветовал мне поесть, я надкусила, только кусок все кувыркался во рту и не хотел сглатываться. Да и как я могла что-то проглотить? Тело старикашки так и лежало у меня перед глазами. Прожарилось оно на солнце всю первую половину дня и стало уже пованивать. Не стал есть и старший сын. Так что второй сын все один и съел. Второй сын забрался еще в машину, вытащил оттуда крупную связку побегов чеснока. Одной рукой второй сын отрывал зеленые побеги чеснока, а другой выдирал полоски теста, надкусывая жадно, как голодный хищник, то слева, то справа, глаза у него были выпучены, а щеки барабанчиками выпятились. Я понимала, что второму сынку при всей ошалелости взгляда внутри тоже было туго, все-таки и он отца потерял.

Солнце уже раскраснелось – и мы-таки дождались чиновника. Явился помощник Ян, вначале числился он дальним родственником нашей семьи, отбившимся от тыквы вьющимся усиком, но после того, как Цзиньцзюй сошлась с Гао Ма, он и им перестал быть. Старший сын называл помощника Яна восьмым дядюшкой, а второй сын по стольким делам помогал семейству помощника Яна: крышу им ставил, стены возводил, землю перекапывал, навоз таскал, второй сын им чуть ли не нанятым батраком приходился. Помощник Ян на велосипеде въехал через ворота, и я подумала: как же сейчас хорошо, скоро появятся звезды, скоро выглянет луна, и на нас снизошла спасительная звездочка! Старший и второй сыновья побежали навстречу помощнику Яну. Побежала и я. Вот только как его величать? Наверно, все так же ― восьмым дядюшкой. Вот и сказала я:

– Восьмой дядюшка, вверяю себя вам, падаю вам в ноги!

Говорят же у нас в народе, что одно коленопреклонение тысячи монет стоит. Помощник Ян не внял моим словам, а поспешил схватить меня за руку. Это потом я узнала, что это он все для виду делал. Даже носовым платком глаза тер себе. Он поднял кусок газеты и заглянул в лицо моего старикашки, роем поднявшиеся мухи так испугали помощника Яна, что он даже подпрыгнул. Мне помощник Ян заявил:

– Четвертая тетушка, оставлять его здесь тоже нельзя!

Встрял в негодовании второй сын:

– Секретарь Ван нашего отца сбил, он мог бы по меньшей мере выйти к нам сам, или нет? Отец, конечно, бедняком был, но человеческая жизнь – и никудышная, и великая – все равно остается жизнью. Даже если собаку задавят насмерть, и то приносят извинения хозяевам!

Помощник Ян заморгал и начал:

– Второй сын, твоя сестричка с чужаком сбежала, ваша семья нарушила брачный договор, довели вы моего измучившегося, непутевого племянника до такого помешательства, что он целыми днями если не плачет, то хохочет, и, несмотря на это, мы все равно остаемся родственниками, не зря же говорят, что несостоявшаяся сделка не отменяет человеческих чувств. Впрочем, я не виню тебя за необдуманные слова! Секретарь Ван не был за рулем, как он мог твоего папу сбить? Шофер твоего папу сбил, водитель нарушил закон, суд вынесет справедливое решение. Вы труп везите обратно в деревню, а то стольких людей здесь собрали, сельскохозяйственные работы сорвали, волость у нас, конечно, маленькая, но все-таки это же первая единица государственного управления, чинить препятствия управлению – тоже нарушение закона. Правда за тобой в первом деле, но в этой шумихе правды нет, согласен?

Второй сын не сдавался:

– Что бы ты ни говорил, в нашем деле ответственность несет секретарь Ван, это он поехал на служебной машине, это он перекупал побеги чеснока, сбили они моего отца, а теперь секретарь Ван спрятался, даже носа не кажет, хоть весь мир объезди – не найдешь справедливости.

– Второй сын, ты себе много позволяешь, – отозвался помощник Ян, – кто это тебе сказал, что секретарь Ван перекупает побеги чеснока? Это клевета! Секретарь Ван сегодня отлучился в уездный центр для участия в экстренной встрече по вопросам общественного порядка. Что важнее: всеуездное совещание по безопасности или дела твоего папы? Секретарь Ван по возвращении со встречи должен будет принять меры по серьезному пресечению всех неправомерных действий, которые нарушают общественный порядок, и вы – лучший пример этих самых действий!

Второй сын не нашелся что ответить. Тут голос подал старший сын:

– Восьмой дядюшка, с нашим отцом такая напасть случилась, человеку было за шестьдесят лет, нельзя, конечно, сказать, что он безвременно скончался. К тому же, видать, такова его судьба, ведь при столпотворении на дорогах его одного задавили, значит, судьба. Если Янь-ван установил человеку скончаться на третью стражу, то как же человек может дожить до пятой стражи?[92] У загробного мира на все тоже свои установления имеются. Восьмой дядюшка, мы – обычные крестьяне, нам чужды всякие премудрости, скажи по-простому, что нам делать?

Помощник Ян заявил:

– Я бы посоветовал вам поскорее отвезти вашего папу домой и отправить его на кремацию, если не сегодня вечером, то завтра с утра. При крематории имеется специальный джип для доставки мертвых, одна поездка на нем обходится в сорок юаней, а сейчас, когда все дорожает, такая дальняя поездка всего-то за сорок юаней – это не так уж дорого. Если вы завтра поедете на кремацию, то я позвоню, чтобы за вами машину выслали. Вот как я думаю. Папу вашего домой возвращайте, лицо ему обмойте, бороду обрейте, переоденьте его в какое-нибудь погребальное одеяние, ночь простойте у тела, как подобает детям, почитающим родителей, а утром за вами заедет джип, ваш папа при жизни на таких авто не ездил, пускай уж в смерти прокатится с шиком. Я еще переговорю с начальством крематория, чтобы вас с задней двери приняли, сожжете вашего папу, и вам выдадут его прах в урне покрасивее. Вернетесь с урной домой и созовете родных и друзей на поминки, пусть они помогут вам деньгами на похороны. Папа ваш умер, но вам-то еще жить да жить, ведь так? Чего же такой шум поднимать, навлекать на себя обвинения в преступлении закона, портить жизнь всей вашей семье? Четвертая сестрица, скажите, ведь я правильно говорю?

Я ответила:

– Как женщина я ничего не понимаю в таких делах, так что вы уж сами распорядитесь.

Второй сын заявил:

– Мы только боимся, что если сожжем тело, то потом секретарь Ван откажется признавать вину.

Помощник Ян заголосил:

– Второй сын, какой ты бестолковый! Секретарь Ван – почтенный секретарь парткома нашей волости, разве он за день не переделывает по тысяче, а то и десятку тысяч, дел? Неужели он обидит вас, если только вы сами не доставите ему хлопот? Волостное правительство, конечно, у нас небольшое, но по-любому это первая ступень администрации, того, что у нас через пальцы утекает, вам хватит на всю вторую половину жизни.

Старший брат спросил:

– Восьмой дядюшка, мне советуют в уезд отправиться с жалобой, скажи: ехать или не ехать?

– Это у тебя папа умер, а не у меня, вы свободны и жаловаться, и не жаловаться. Впрочем, если бы со мной такое случилось, то я бы не стал жаловаться. Человека все равно не вернуть, стоит подумать о живых. По существу, все дело в деньгах! Сколько денег можно подзаработать, столько и стоит подзаработать. Ну пожалуетесь вы, в худшем случае водителя посадят, а вам что с этого? Самое большее, что вам причитается из казны, – несколько сотен юаней на похороны. У секретаря Вана большие связи на уездном уровне, так что даже если водителя посадят, то все равно его выпустят через два месяца, снова посадят за руль. Если вы будете катить бочку на секретаря Вана, то заработаете себе репутацию бесстыжих людей, и тогда уж тут вам, старший и второй братья, будет не до поисков жен. А вот если вы не пойдете жаловаться, вернетесь домой и спокойно разберетесь с покойным, то все сочтут вас людьми порядочными, заслужите вы себе добрую славу, секретарь Ван лично говорил, что если вы согласитесь уладить дело в частном порядке, то он обещает вам помочь. Подумайте, вам решать, как выйти из ситуации.

Гао Ма проговорил:

– Неужто люди живут только ради денег?

– Ах, и ты, негодник, здесь! Ты-то чего лезешь? Увел дочь из семьи, в жены ее не взял, а ребеночка заделал, три брака из-за тебя сорвались, навлек ты разорение и погибель на наши дома. Что ты здесь делаешь?! Еще смеешь разевать свой поганый рот? Старший сын, второй сын, действуете, как считаете нужным, мне без разницы, а болтать попусту не надо.

Старший брат Фан объявил:

– Гао Ма, нет в тебе ни капли благоразумия, наскребай поскорее свою десятку тысяч юаней и забирай у нас Цзиньцзюй, нет у меня ни сестрички, ни зятя!

Гао Ма покраснел и, не говоря ни слова, ушел.

В темной камере четвертая тетушка в очередной раз вспоминала, как уносили четвертого дядюшку со двора волостного правительства и несли обратно в деревню. Старший сын все еще шел впереди, а второй сын пристроился сзади, старший брат при ходьбе то взвивался вверх, то оседал вниз, дверца шаталась, и голова четвертого дядюшки каталась влево-вправо. Не так звонко, как при шествии к правительству, билась о дверцу голова четвертого дядюшки. Только они покинули двор, как ворота волостного правительства захлопнулись. Приуныла четвертая тетушка, поглядела обратно во двор, увидела, что туда высыпало множество людей чиновничьей наружности, сгрудились они, засверкали холодными усмешками. Среди прочих был и помощник Ян, на лице у него играла та же холодная усмешка, что и на других лицах.

Не так оживленно было, как утром, когда труп четвертого дядюшки проносили по главной улице. Утром за телом шла вся деревня, теперь же им в спины разве что псы рычали.

Когда тело донесли до ворот, старший и второй сыновья отпустили перекладину, и дверца с резким стуком ударилась о землю. Над двором Гао Чжилэна облачками, туманом поднимались стенания попугаев. Ворота открыла с застывшим взглядом Цзиньцзюй. Четвертая тетушка попросила:

– Положите отца на кан.

Старший брат отозвался:

– Мать, говорят же, что нельзя на кан павшему на чужбине человеку.

– Твой папа страдал всю жизнь, умер он, не заработав себе даже на теплую постель, как же больно на сердце…

Второй сын заметил:

– Нет уже в живых человека, хоть на сеточную кровать его положи – ему все равно. «Лампой угасает человеческая жизнь, на весеннем ветру мясо обращается в гниль!» Если положим его на теплый кан, то он быстрее вонь поднимет.

– Ты, что ли, хочешь оставить папу под открытым небом?

– Пусть здесь полежит, его будет обдувать холодным ветром, так вони будет меньше. К тому же завтра не придется его снова вытаскивать на улицу!

– Значит, пускай его псы жрут?

Тут вмешался старший сын:

– Мать, я в ночи все равно буду сдирать шкуру с коровки да заодно рубить ее на мясо, завтра как раз ярмарочный день, сходим на базар и продадим мясо. В словах помощника Ян есть смысл. Что ни делай – мертвый человек так мертвым и останется, а живым людям еще жить да жить.

Четвертая тетушки беспомощно заплакала.

– Старикашка, сыновья не дают тебя на кан положить, полежи-ка ты на гумне.

Старший брат добавил:

– Матушка, ты не кручинься, сама на кан ляг, отдохни. А за отцом я пригляжу.

Старший сын зажег лампу под чехлом, водрузил ее на стоячий каменный каток посреди гумна. Второй сын вытащил две скамьи, поставил их. Сыновья переложили дверцу с телом четвертого дядюшки на скамьи.

Старший сын повторил:

– Мать, ты иди домой, отдыхай, а мы со вторым братом постоим в карауле, что болтать попусту, так судьба распорядилась с отцом, не надо тебе убиваться!

Четвертая тетушка села на землю у дверцы и веткой стала сбивать копошившихся по семи отверстиям на голове четвертого дядюшки опарышей.

Старший и второй сыновья расстелили рваную циновку на гумне, перекатили мертвую корову, пока та не легла животом к небу, обложили ее по бокам кирпичами и закрепили в таком положении. Ноги прямыми палками устремились в небо.

Старший сын взялся за острый серп в форме бычьего уха, а второй сын – за кухонный нож. Они сделали по надрезу на животе у коровы, старший сын – с востока, второй сын – с запада, вскрыли шкуру. До четвертой тетушки долетел исходивший от туши ужасающий дух, а заодно и ужасающий дух, исходивший от тела четвертого дядюшки.

«Сестрица, свет от той темной лампы падал на лицо моего старикашки, его беспросветно черные глаза давили на меня, давили так, что у меня между костями заструился холодок. Как ни ворошились личинки мух, выходила одна и та же грязь. Если бы кто-то другой слушал это, то ощутил бы смертельную тошноту, а вот мне вообще не казалось, что он грязный, мне были ненавистны только опарыши, вот я их и сбивала и давила ногой. Оба сына лишь знали, что драть шкуру, на отца внимания уже не обращали. Дочь вынесла таз с водой, смочила вату и начисто вытерла отцу лицо. Потом взяла ножницы и состригла отцу пегую бородку под подбородком, даже высовывавшиеся у него из ноздрей два пучка волос состригла. Орлом был мой старикашка в молодости, а как состарился, кожа и плоть у него сжались, сам на себя стал не похож. Дочь еще принесла отцу синий халат и с моей помощью переодела старикашку. Неловко выходит, когда две женщины переодевают мужчину. Я было позвала на помощь сыновей, но у них все руки были в коровьей шерсти и крови, так что самим пришлось все делать. «Цзиньцзюй, – сказала я, – он тебе папа, а не чужак, давай его переоденем». Старикашка так истощал, что кожа плотно обтягивала кости. Облачившись в халат, он снова принял человеческий облик. Сдирать шкуру с коровы был нелегкий труд, у старшего и второго сыновей пот на лицах проступил. Мне тут же вспомнилась одна шутка. Умирает отец, зовет к кану трех сыновей и говорит: «Умираю я, как умру, что вы собираетесь с моим телом делать?» Старший сын отвечает: «Отец, семья у нас бедная и маленькая, гроб и саркофаг для вас мы не потянем, надо, как мне кажется, потратить две связки денег, купить обычный деревянный гроб, положить вас в него и так закопать, как вам?» Отец покачал головой. «Плохо! Плохо!» Второй сын отвечает: «Отец, думаю, что надо вас в рваную циновку закутать, так пойдет?» Отец отзывается: «Плохо! Плохо!» Третий сын отвечает: «Отец, вот что я предлагаю: мы с братьями разделим ваше тело на три куска, обдерем с вас кожу, на базар отнесем и продадим как собачатину, говядину и ослятину. Как вам такое?» Отец рассмеялся. «Всегда знает третий ребенок, чего отцу надобно, когда торговать мясом будете, не забывайте воды подливать, чтобы не было усушки». Сестрица, вы спите?

Руки у старшего и второго сыновей все в крови и пене, скользкие они стали, не ухватиться уже было за рукоятки ножей, пришлось руки о гумно обтирать. А гумно все присыпано песком, песчинки так и липли к рукам старшего и второго сыновей, пока руки не стали напоминать золотые слитки. Учуяв запах, со двора волостного правительства слетелись мухи. Они садились на тушу коровы, неуклюже ползали по ней, второй сын давил их обухом кухонного ножа. Четвертая тетушка отправила Цзиньцзюй за поломанным веером из тростника, чтобы было чем обдувать тело, чтобы мухи больше не выкладывали на лице четвертого дядюшки личинок.

В воздухе звучал трепет птичьих крыльев, из темных углов зыркали тускло-зеленые хищные глазки и доносилось напряженное дыхание.

К полуночи старший и второй сыновья содрали с коровы шкуру. Обнажилась вся туша, только четыре копытца остались на месте и напоминали кожаные ботинки на ногах у обнаженного человека. Второй сын принес два ведра воды, обмыл коровку. Сыновья сели по бокам, выкурили по сигарете. Затем они взялись за вскрытие коровки. Старший сын проговорил:

– Осторожнее, не надрежь ей кишки.

Второй сын кухонным ножом сделал надрез прямо по животу, внутренности коровки с бульканьем выскочили наружу, а вместе с ними вывалился и теленок. До четвертой тетушки донесся пронзительный сырой запах. Под небесами зазвучали переклички хищных птиц.

Старший и второй сыновья стали вырывать один за другим органы из туши. Второй сын заметил, что кишки трогать не надо, а старший сын отозвался, что кишки и желудок, когда их отмоешь, вполне сойдут как закуски под алкоголь. А вот что касается теленка, предположил старший сын, его можно пустить на лекарственные средства, из телят иногда подделывают снадобье на зародыше оленихи и богатеют[93].

Сестрица, вы не терзайте себя, вам же пять лет дали? Пять лет пролетят в одно мгновение, выйдите – и сын вам будет в помощь».

– «Лучше быть генералом, чем счетоводом», – выдохнул сельский староста Гао Цзиньцзяо. – Кто меня надоумил на это? Но говорят же еще: «Если чиновник народу не служит, то пускай домой возвращается и батат продает». Если есть претензии, то говорите сейчас, долго с вами чирикать не буду!

Старший брат сказал:

– Староста, посчитайте, пожалуйста.

Гао Цзиньцзяо начал:

– В доме четыре комнаты, у старшего и второго брата по одной комнате, за четвертой тетушкой две комнаты, после ее кончины – четвертая тетушка, вы уж простите за неприятные слова, но как есть – старший и второй сыновья ваши получат еще по комнате. Две постройки по две комнаты, одна побольше, другая поменьше, в той, что поменьше, имеются ворота и арка. Утварь всевозможную мы поделим на три части, я буду тянуть жребий, а вы – вещи, кто что ухватит – тот это и получит. Компенсация за четвертого дядюшку и корову составила три тысячи шестьсот юаней, деньги распределяются поровну между вами тремя, четвертой тетушке – тысяча двести, старшему и второму братьям тоже по тысяче двести, на депозит идет тысяча триста юаней, со старшего и второго сыновей – по четыреста юаней, с четвертой тетушки – пятьсот. Когда Гао Ма соберет десять тысяч юаней, четвертой тетушке причитается пять тысяч, старшему и второму сыновьям – по две с половиной тысячи. Приданое Цзиньцзюй при выходе замуж обеспечивает четвертая тетушка, братья могут по желанию добавить еще сверху деньжат, впрочем, принуждать вас никто не может. Все зерно делится на три с половинкой части, половинка причитается Цзиньцзюй. В старости и болезни, когда работать нельзя будет, четвертую тетушку будут поочередно поддерживать старший и второй сыновья, можно по месяцу, можно по году, с этим мы определимся, когда наступит время. Примерно вот такой расклад, вопросы есть?

Старший брат спросил:

– А что с побегами чеснока?

– Их мы тоже делим на три доли, вот только с учетом того, что четвертая тетушка в летах, сможет ли она ездить их продавать? Старший брат, давай мы твою долю объединим с долей четвертой тетушки, чтобы ты ей помогал. Как тебе такое?

– Начальник, как я смогу управиться с моими-то ногами…

– Тогда пускай этот надел будет за вторым братом.

– Начальник, если старший брат делать это не будет, то куда мне этим заниматься! – отозвался второй.

– Фан Исян, а она тебе не мать? Некому больше! – пробурчал Гао Цзиньцзяо.

Четвертая тетушка сказала:

– Не на кого мне опереться, сама буду продавать!

Второй сын заметил:

– Вот так-то лучше будет!

Гао Цзиньцзяо спросил:

– Есть еще что-нибудь, что мы забыли?

Старший брат проговорил:

– Вроде бы у отца был еще новый ватник…

Четвертая тетушка откликнулась:

– Выродок, даже с рваниной расстаться не можешь? Пусть он у меня останется, я его сама носить буду!

– Матушка, не зря же говорят, что ватник с тела отца и бинты с ножек матери полагаются следующему поколению, чтобы молодые богатство нашли и приумножали. Вам-то ватник к чему?

Второй сын вставил:

– Делим все до последней нитки!

Гао Цзиньцзяо заключил:

– Меньшинство подчиняется большинству, а потому, четвертая тетушка, доставайте одежку!

Четвертая тетушка открыла покоцанный сундук, вытащила ватник.

Старший брат заявил:

– Братец, в нашей семье мне предначертано прожить жизнь бобылем, а ты без труда жену найдешь, так что пусть этот ватник достанется мне.

Второй брат заметил:

– Старший брат, и дерьмом можно прокормиться, если на запах внимания не обращать. Раз уж делим имущество, то пускай все будет по-честному, чтобы никто не оказался ни в выигрыше, ни в проигрыше.

Гао Цзиньцзяо огласил:

– Двое хотят заполучить ватник. Как его разделить? Придется резать!

Второй брат заявил:

– Тогда режем!

Второй брат подхватил ватник, положил его на деревянную колоду, сходил за кухонным ножом и ровно по центральному шву разрезал одежку на две части. Четвертая тетушка сопела и, стиснув зубы, глядела, как второй сын кромсал ватник.

Второй брат взял половинку ватника и кинул ее старшему брату.

– Эта половина – твоя, а эта – моя, так мы в расчете!

Цзиньцзюй вытащила две порванные тапки и с холодной усмешкой проговорила:

– Вот туфли нашего отца, забирайте каждый по одной.

С этим Цзиньцзюй кинула одной тапкой в старшего брата, а другой – во второго брата.

– Если ты сам не заткнешь рот, так я тебе помогу! – в ярости крикнул полицейской в белой форме и замахнулся электрической дубиной больше полуметра длиной.

Дубинка у него над головой шипела, выплевывая зеленые искры.

– Электричеством я тебе рот припечатаю! – И полицейский вдарил дубиной прямо по рту Чжан Коу. Это произошло 29 мая 1987 года на улочке неподалеку от уездной управы.

Впереди шел, показывая дорогу, какой-то начальник, сзади в спину Гао Яну упиралось дуло пистолета другого начальника, шли они по длинному-длинному проходу перед камерами. Камеры сменялись одна за другой. Одинаковые серые железные двери, одинаковые железные окошки, разница только в одном: в цифрах на серых железных дверях. Через щели в каждом железном окошке выглядывали преступники с опухшими посеревшими лицами, вроде все живые, а с рожами как у покойников. Гао Ян трясся всем телом, каждый шаг давался ему с большим трудом.

Одна из преступниц за железным окошком захихикала.

– Начальник, эй, начальник, давай я тебе дам два мао, а ты мне купишь прокладку для месячных!

Начальник выругался:

– Сучка вонючая!

Гао Ян было повернул голову, чтобы поглядеть на преступницу, и тут же начальник ввернул ему в спину дуло пистолета.

– Быстрее топай!

Проход закончился, пролезли они в железную дверь, прошли по узенькой крутой лестнице. Ступени были из дерева и частично подгнили. «Тук-туком» откликались каблуки кожаных ботинок начальников на лестнице, а босые ноги Гао Яна не издавали никаких звуков. Для его ступней деревянная лестница ощущалась суше и теплее в сравнении с сырым цементным полом в тюрьме, и от того было ему во много раз лучше. Лестница настолько круто уходила ввысь, что казалось, будто конца ей не будет. Гао Ян задыхался, от кружений по лестнице у него кружилась голова. Если бы не безмолвные тычки сзади дулом пистолета начальника, то Гао Ян никогда не забрался бы наверх, а лег бы ничком, дохлым псом развалился бы на лестничных ступенях. Рана на лодыжке пульсировала, точно сердце в ней билось, кожа вокруг опухла. «Жжет, больно, Владыка Небесный, – молился он про себя, – вы только пожалейте мои несчастные ножки, не дайте им загноиться. Если загноятся, интересно, захочет ли та высокопоставленная дама выпустить мне гной? Гао Ян тотчас же вспомнил исходивший от ее тела аромат».

Это была большущая комната с дощатым полом, крашенным в красный цвет. Стены выкрасили зеленой краской, кое-где краска облупилась, обнажая белесую грунтовку. И среди бела дня под потолком сияло четыре длиннющие электродубинки, они трещали так, что у Гао Яна в глазах зарябило. У стены выстроился ряд столов, за столами сидели один начальник и две начальницы, одна из начальниц очень напоминала ту даму, которая кидалась помидорами с огорода. На северной стене висел плакат со словами, которые ежедневно вертелись у начальства на языке, Гао Яну они были хорошо известны.

Начальник приказал Гао Яну сесть на пол. Гао Ян был безгранично благодарен ему за это, закивал и отвесил начальнику поклон от пояса. Начальник распорядился вытянуть ноги перед собой и положить скованные руки на колени. Гао Ян покорно выполнил все указания.

– Тебя зовут Гао Ян?

– Да.

– Возраст?

– Сорок лет.

– Профессия?

– Крестьянин.

– Происхождение?

– Э… Родители у меня вообще-то были землевладельцами, на тот момент, когда начальство сняло с них ярлык, они уже давно лежали в могиле, так что я даже не знаю, получаюсь ли я теперь тоже землевладельцем…

– Тебе известен генеральный курс?

– Известен-известен: «проявляй великодушие к признавшим вину, наказывай строго не признавших вину, каждый, кто отказывается признать свою вину, заслуживает кары по закону»!

– Отлично, расскажи о преступлении, которое ты совершил 28 мая.

28 мая небо заволокло тучами. Гао Ян, еще сильнее торопя усохшего и сжавшегося от многодневных шатаний ослика и таща за собой восемьдесят связок не столь уж свежих побегов чеснока, вновь явился в уездный центр попытать удачи. Это был девятый день после того, как четвертого дядюшку сбило машиной, и у Гао Яна перед глазами все еще стояла картина того столкновения. За это время Гао Ян совершил четыре поездки в уездный центр, продал пятьдесят вязанок побегов чеснока, получил сто двадцать юаней, заплатил различных целевых налогов на восемнадцать юаней, так что чистыми он заработал сто два юаня. Остававшиеся у Гао Яна в повозке восемьдесят связок побегов чеснока можно было продать еще третьего дня. Утром третьего дня снабженческо-сбытовой кооператив уезда Чжунань[94] организовал точку выкупа побегов чеснока к северу от железной дороги, за каждый килограмм давали по юаню и два цзяо. Гао Ян привез побеги чеснока туда, только стал их завешивать, как налетели люди в серой форме и фуражках, стали громко ругаться. Во главе был Ван Тай.

Гао Ян заискивающе обратился к Ван Таю. Какое до него может быть дело Ван Таю? Ван Тай разбранился с людьми из снабженческо-сбытового кооператива уезда Чжунань и опрокинул им весы.

– Пока у нас склад неполный стоит, пускай никто не думает умыкнуть хоть один побег у Тяньтана!

Понурившись, люди из Чжунаня расселись по машинам и укатили.

Пришлось Гао Яну заново загружать повозку. Он хотел еще переговорить с Ван Таем, но Ван Тай развернулся и повел подчиненных прочь.

28 мая небо заволокло тучами, будто собирались дождь с громом. Только Гао Ян на ослиной повозке преодолел железную дорогу, как услышал от людей спереди: холодильный склад снабженческо-сбытового кооператива уже переполнился и побеги чеснока можно свободно сбывать. Но кому их сбывать? Потенциальных покупателей из сопредельных районов сами же чиновники и вытеснили. Кому продавать? Этим мундирам, под которыми скрывались почерневшие сердца, было совершенно все равно, передохнут или выживут обычные люди. Посокрушались съехавшиеся, всех охватило отчаяние, но никто не повернул обратно, возможно, впереди еще было на что надеяться.

Повозки и тачки сплошным потоком устремились вперед, ослиная повозка Гао Яна поехала вслед. Гао Ян понял, что все направлялись не в сторону холодильного склада, а по известному проспекту Первого мая уездного центра, к площади Первого мая, к уездной управе.

На площади толпилось несметное число крестьян-чесночников, над площадью разливался бьющий в нос запах побегов чеснока, в небе вскипали облака. Крестьяне-чесночники были все как один мрачные, все поминали матерей. Слепой Чжан Коу встал на поломанную коровью повозку и перебирал три струны своего инструмента[95]. Горло у певца охрипло, с белой пеной на губах запевал он:

Его песня трогала всех и каждого, лица слушавших кривились, в глазах сверкали всполохи пламени, разгорающиеся в ночи. Гао Ян не знал, что думали остальные, в его мыслях печаль то и дело сменялась гневом, перемежаясь с непонятным ужасом. Гао Ян почувствовал, что именно сегодня должна случиться большая заваруха. Он заметил притаившихся в переулке людей с непроницаемыми лицами, они щелкали фотоаппаратами на площади. Ему вдруг почудилось, что много лет назад он уже видел ту же самую картину. Ему захотелось покинуть это опасное место, но со всех сторон ехали повозки и тачки, некуда было двинуться.

Площадь примыкала к дороге, по северной части улицы располагался двор уездной управы. Там зеленели сосны и кипарисы, буйно росли цветы, струя воды возносилась над двором, обращалась в брызги и непрерывно падала вниз. Уездная управа представляла собой красивое пятиэтажное строение со вздернутыми стрехами и глазурованной черепицей, стены были выложены желтой керамической плиткой, по центру располагался флагшток, с которого свисал красный флаг с пятью звездами. В мыслях у Гао Яна пронеслось, что уездная управа такая же красивая, какими, по рассказам, были императорские хоромы. Гао Яну еще вспомнилось, что уже несколько лет как требовали строительный сбор в пользу уездного центра, как поговаривали, на устройство уездной управы. Давно пошла молва, что уездную управу построили наподобие императорского дворца, и только сегодня при виде нее стало ясно, что это вовсе не враки. Автомобили, следовавшие в обе стороны по проспекту Первого мая, застопорились из-за повозок и тачек с побегами чеснока, водители резко вдавливали клаксоны. Надрывные сигналы порождали тревогу в душе. Гао Ян предположил, что в автомобилях сидели сплошь и рядом исключительно уважаемые высокопоставленные люди, у всех них были неотложные дела, и любая преграда на их пути была бы преступлением. Гао Ян и хотел отвести ослиную повозку к обочине, но когда десяток тысяч голов движется скопом, а со всех сторон напирают автомобили, то куда податься? Оглядевшись, Гао Ян признал, что никто не уделял никакого внимания автомобилям. Видя такое безразличие, Гао Ян тоже перестал волноваться, разницы-то, была не была, ведь никому побеги чеснока не нужны, и если я и провинился, то я не один такой.

Слепой Чжан Коу продолжал петь:

Глотка у певца осипла. Кто-то протянул Чжан Коу мороженое, он его проворно проглотил, прочистил горло и снова завел песню. Молодой человек в ярком одеянии взял небольшой диктофон и поднес к его рту певца.

Ажурные кованые ворота в уездную управу оставались плотно закрытыми. Из окон здания высовывались нарядные люди, разглядывали сцену, происходящую на площади.

Несколько сотен человек толпились у железных ворот и кричали:

– Давай сюда начальника уезда! Чжун должен служить народу!

Кулаки и палки бились о железные створки, отдаваясь в них величественным гулом. Ворота тряслись, готовые в любой момент рухнуть. В уездной управе воцарилась мертвая тишина, ни одной тени не промелькнуло. Через двор стрелой пролетела серо-белая кошечка, скрывшаяся в рощице бирючин.

Старик с проходной принес большой замок и повесил его на ворота. В одежду и лицо старика полетели плевки и прочие мокроты. Старик побоялся что-либо ответить, только закрыл дверь и убежал.

– Старый пес, цепная собака, быстрее распахивай двери! – зашлась толпа.

Попавшие в пробку машины уже не сигналили, водители наполовину высовывались из автомобилей и глазели на происходившее.

– Зови уездного, зови секретаря, пусть отчитываются перед нами!

– Чжун Вэйминь, выходи!

Гао Ян увидел, как парень с лошадиной мордой вылез на капот одной из машин, поднялся, точно журавль над курами. Лошадиная Морда объявил:

– З-земляки, не ш-шумите, шум н-начальник уезда все равно не услышит, п-послушайте мою кричалку, п-повторяйте за мной!

Лошадиная Морда чуточку заикался.

В толпе послышалось одобрение.

– Н-начальника уезда зовут Чжун Вэйминь, н-но не н-народу он служит, а себе одному![96] – крикнул Лошадиная Морда, размахивая руками.

Толпа единодушно взревела. Гао Яна захватил этот общий эмоциональный подъем, он замахал руками и закричал вместе со всеми.

– Н-начальник уезда, б-барин Чжун Вэйминь, выходи поскорее, повидай свой народ! – У Лошадиной Морды была причудливая мимика: когда он кричал, губы его будто не хотели двигаться.

Толпа ревела в один голос, звук выходил оглушительный. Выл и Гао Ян.

– Если ч-чиновник народу не служит, то п-пускай домой катится и батат выращивает! – выкрикнул Лошадиная Морда фразу, известную в этих местах каждому.

Толпа многократно скандировала эти слова.

Наконец из здания уездной управы вышли двое мужчин среднего возраста в западных костюмах. Они встали у железных ворот и громко приказали:

– Крестьяне-чесночники, тише! Тише!

Толпа замолкла и пригляделась к мужчинам у железных ворот. Человек с худым лицом объявил, указывая на человека в очках с фотохромными линзами:

– Крестьяне-чесночники, это замначальника Пан из канцелярии при уездной управе, замначальника Пан вам все объяснит!

Замначальника Пан начал:

– Крестьяне-чесночники, начальник уезда поручил мне переговорить с вами. Вы чините беспредел, это нарушение государственного законодательства. Начальник уезда просит всех разойтись по домам, нельзя поддаваться на подстрекательства негодяев!

– А с побегами чеснока нам что делать? – откликнулась толпа.

– Начальник уезда говорит, что холодильный склад снабженческо-сбытового кооператива уже под завязку, увозите побеги чеснока домой и сами думайте, что с ними делать, сможете продать – продавайте, не сможете – съешьте! – прокричал замначальника Пан.

– Мать вашу за ногу! Вы же нам сами сказали сажать чеснок, а теперь отказываетесь от него, ну не подлость ли?

– Вы нам продать ничего не даете, гири от весов отняли, коромысла переломали!

– Никому кило побегов не нужно даже за шесть фэней!

– Чжун Вэйминь, выходи! Если чиновник народу не служит, то пускай домой катится и батат выращивает!

– Крестьяне-чесночники, не шумите! У начальника уезда важные дела, он не может выйти к вам! – По лицу замначальника Пана струился пот. Он выпалил: – Да поймите же вы, начальник уезда – главный у нас, он серьезными делами ворочает, неужто он еще и побегами чеснока торговать за вас должен?

При этих словах у Гао Яна в сознании что-то резко переклинило: «Действительно, ведь начальник уезда – главный в уезде, неужто он еще должен за меня продавать побеги чеснока? Даже если побеги все сгниют, то все равно нельзя заставлять начальника уезда ими торговать». Гао Яну очень хотелось слинять, но со всех сторон его окружали повозки, тачки и люди, деться было некуда. От бессилия хотелось рыдать.

– Пускай начальник уезда выходит, мы хотим его видеть!

– Да! Выходи, начальник уезда! Выходи!

Замначальника Пан сказал:

– Крестьяне-чесночники, еще раз вас предупреждаю, сейчас же уходите отсюда, не послушаетесь – позвоню в управление общественной безопасности, пускай полицейские вас вразумляют!

– З-земляки! – крикнул Лошадиная Морда. – Не д-давайте ему вас запугать, никакой закон мы не нарушаем, что п-противозаконного в желании народа увидеть начальника уезда? Начальник уезда – слуга народа, его народ выбирал, неужто он показаться перед нами не может?

– Кто такую сволочь выбирал? Я даже не знаю, какая у него морда, белая или черная, как я его выбрать мог?

– Чжун Вэйминь, выходи! Начальник уезда Чжун, выходи!

– Гады! – крикнул замначальника Пан.

– Долой продажных чиновников! Долой бюрократов! – Гао Ян увидел, как Гао Ма запрыгнул на коровью повозку и высоко поднял руку.

Гао Ма схватил связку побегов чеснока и запустил ее во двор уездной управы.

– Не нужен нам чеснок, пускай ваши господа с ним разбираются!

Толпа обезумела, сотни, тысячи побегов чеснока, будто вмиг обретя крылья, беспорядочно полетели во двор уездной управы.

Замначальника Пан развернулся и побежал к уездной управе. Кто-то крикнул:

– Хватайте его, он сейчас полицию вызовет!

Зеленые ажурные ворота бешено закачались. Толпа со всей силы напирала на железные дверцы, в ход пошли палки, кулаки, ноги, плечи, битые кирпичи, дробленая черепица – все разом начали движение, ворота корежились прямо на глазах.

– Пробивайтесь! Ищите начальника уезда, к ответу его!

Засов погнулся и отлетел. Ворота резко распахнулись. Толпа пронеслась через них накатывающим приливом, Гао Яна непроизвольно засосало вместе со всеми. Ему и один побег чеснока жалко было выкидывать, к тому же он беспокоился, как бы ослика не затоптали насмерть. Но вернуться он уже не мог.

Ноги Гао Яна, не чуя под собой земли, пронеслись по выстланной восьмиугольными цементными блоками дорожке. На петляющей дорожке вокруг фонтана ему на лицо легла студеная пелена. Гао Яна понесло к зданию уездной управы, где полы были украшены мозаикой. Громкие шумы разносились по коридорам, раздавались и треск бьющегося стекла, и грохот разваливающейся мебели, и крики женщин. При всем переполохе Гао Ян ощущал необычайное наслаждение. Он ворвался в один из кабинетов. Открывшаяся глазам роскошная обстановка возбуждала жгучую ненависть. Он осторожно поднял горшок с усыпанным красными цветочками кактусом и метнул его в ослепительно натертое окно. Стекло беззвучно раскололось, и горшок вылетел наружу. Гао Ян тут же кинулся к окну и увидел, как бордовый горшок вперемешку с растением и осколками стекла, покружившись, приземлился на бетонную площадку перед зданием. Горшок треснул, цветы разорвало на куски. Гао Ян ощутил удовлетворение. Он повернулся, взялся за прозрачный полукруглый аквариум, немного полюбовался черными и красными золотыми рыбками в нем. И черные, и красные золотые рыбки от переедания распухли. Заколыхавшаяся вода и закрутившиеся нечистоты напугали рыбок, они затрепыхались. Из аквариума повеяло тухлятиной. От отвращения Гао Ян выкинул в окно и аквариум. Стекло снова медленно пошло трещинами. Гао Ян лег на подоконник и смотрел, как аквариум разбрызгивал вокруг себя яркую воду, не менее яркие осколки стекла падали вслед за ним, а черные и красные золотые рыбки летели по воздуху. Ударившись о бетон, аквариум беззвучно разбился вдребезги.

Гао Ян оцепенело разглядывал дрыгавшихся на бетоне золотых рыбок, и сердце его сжалось. Он поднял голову и посмотрел вдаль. На площади творилась полная неразбериха, его собственный ослик непонятно куда укатил вместе с повозкой. Гао Ян забеспокоился. Толпа все еще пачками прорывалась в уездную управу. Из улочки на восточном конце площади пробивалась группа полицейских в белых рубашках при полном снаряжении, они неслись во всю прыть и, оказавшись на площади, уподобились тиграм, набросившимся на стадо баранов. Полицейские дубинками расчищали себе проход и стремились добраться до управы. Гао Ян развернулся, собираясь бежать, но в комнату уже протиснулось несколько десятков человек. Гао Ян против всех ожиданий увидел среди них и на цыпочках передвигавшиеся бинтованные ножки четвертой тетушки Фан. Парень в белой жилетке с изображением якоря крикнул:

– Это кабинет начальника уезда, лови уездного!

От этих слов в Гао Яне все затрепетало: «Небеса! Так я ворвался в кабинет к начальнику уезда, разбил ему горшок, аквариум и окно». Гао Ян хотел бежать, но в комнате закружились палки, дубинки, он не осмелился и шагу ступить. Расставленные по кабинету начальника уезда десятки горшков с экзотическими цветами и травами снарядами летели за окно. Горшки, вероятно, в кого-то попадали внизу здания, до Гао Яна доносились непрерывные крики и плач людей за окнами.

Каллиграфические панно также принялись срывать со стен. Один из пареньков железной гантелей пробил шкаф для хранения документов, оттуда со свистом полетели бумаги и книги. Паренек той же гантелей вдребезги размозжил два телефонных аппарата на письменном столе.

Четвертая тетушка металась во все стороны как угорелая. Она сорвала с окна зеленую шелковую занавеску, принялась выкручивать ее, будто вцепилась в голову человеку. Плача, четвертая тетушка причитала:

– Верни мне старикашку! Верни мне старикашку!

Несколько крестьян взламывали ящики письменного стола. Парень с гантелей исколотил стеклянную панель стола, а заодно и стоявшую поверх нее металлическую пепельницу. Начальник уезда бежал впопыхах, в пепельнице все еще дымился бычок папиросы. На столе лежали коробка папирос марки «Женьшень»[97] и коробок спичек. Юноша вытащил сигарету, сунул себе в рот и заявил:

– Теперь и мы посидим на почетном месте дядюшки-уездного.

Он плюхнулся в плетеный стул начальника уезда, закурил, сел нога на ногу и выглядел совершенно довольным собой. Несколько крестьян подрались за папиросы с женьшенем. Четвертая тетушка собрала занавески, каллиграфические работы, документы в одну кучу, схватила со стола спички и все подожгла. Шелковые занавески засипели белым дымом, вскоре воспламенилась бумага, язычки пламени поползли по разбитому стенному шкафу. Четвертая тетушка встала на колени, отбила земной поклон и пробормотала:

– Муженек, я за тебя отомстила!

Пламя поднималось все выше, крестьяне бросились вон из комнаты. Гао Ян ухватил четвертую тетушку.

– Бежим! Четвертая тетушка!

В коридоре стоял густой дым, видимо, не в одном том кабинете огонь развели, потолок над головой и лестница под ногами дрожали. Из сгрудившихся в толпу людей теперь каждый спасался как мог. Гао Ян потащил четвертую тетушку через главный вход. Ему вдруг вспомнились черные и красные золотые рыбки, все, что оставалось, – думать, с тысячу голов теснились, с две тысячи ног ударялись друг о друга, снизу звучали истошные вопли упавших людей. Гао Ян покрепче схватил руку четвертой тетушки, сам не зная как, прорвался во двор уездной управы, и в следующее мгновение они столкнулись лицом к лицу с семью-восемью полицейскими – те вскинули пистолеты и замахали дубинками.

– Значит, это ты повел всех громить кабинет уездного? – грозно поинтересовался сидевший в центре полицейский.

– Начальник, я и не знал, что это кабинет уездного… Как только сказали, что это кабинет уездного, я больше не осмеливался там ничего трогать… – проговорил коленопреклоненный Гао Ян.

– Хорошо устроился! – сурово оборвал его полицейский. – Или ты хочешь сказать, что можно просто так вваливаться и крушить чужие кабинеты?

– Начальник, я сам не понимаю, как оказался впутан во всю эту историю… Начальник, я с детства человек смирный, ничего дурного я не делал…

– Получается, смирным людям разрешается жечь госсоветы?! – язвительно отозвался полицейский.

– Не я огонь разжег… Это была четвертая тетушка…

Полицейская передала исписанный лист сидевшему в центре полицейскому. Тот быстро перечитал написанное и спросил:

– Гао Ян, это все, что ты можешь сказать?

– Да, все.

– Распишись!

Второй полицейский подтащил Гао Яна к столу. Полицейская дала ему ручку. Ручка безудержно дрожала в руке Гао Яна. Он даже запамятовал, сколько горизонтальных черт в иероглифе его имени: три или две. Полицейская подсказала:

– Три черты[98].

– В камеру его!

– Начальник! – Гао Ян снова бухнулся на пол и взмолился: – Начальник, я не хочу обратно в ту камеру…

– Это почему же?

– Они меня там бьют, начальник, прошу вас перевести меня в другую камеру.

– Пускай смертника навестит! – объявил полицейский в центре вставшему рядом коллеге.

– Номер 9, хочешь поглядеть на смертников?

– Хочу, все что угодно, лишь бы с теми людьми больше не сидеть.

– Отлично, только вы смотрите, чтобы он себя не прикончил. Место там завидное, тебе там с каждым приемом пищи будет доставаться лишняя булка.

Смертник перед ним был человеком с лицом грязно-желтого цвета, без бороды, в провалах глазных впадин метались зелененькие глазки – пугающий лик.

Попав в камеру смертников, Гао Ян понял, что допустил грубейшую ошибку. Здесь была только одна койка, а на пол еще кинули истлевший соломенный тюфяк. И руки, и ноги смертника скрепляли кандалы. Мужчина сидел на корточках в углу и волком глядел на новенького.

Гао Ян робко поклонился.

– Старший брат, начальник меня определил к вам в компанию.

Смертник оскалился, рассмеялся. Лицо у него, как и зубы, было цвета золота.

– Подойди сюда… Сюда… – позвал Смертник, кивая головой.

Гао Ян сначала не решался, но, отметив, что Смертник весь в оковах и не может свободно передвигаться, понадеялся на отсутствие беды и осторожно подошел.

Смертник все улыбался и кивал головой, призывая подойти поближе, еще ближе, совсем близко.

– Старший брат, чем я могу быть вам в помощь?

Не успел Гао Ян договорить, как Смертник размахнулся железной цепью между руками и со всей силы жахнул ею Гао Яна по голове. Гао Ян что-то ойкнул про маму и в панике ретировался к железной двери. Смертник вскочил как был, гремя всеми оковами, лицо выдавало всю его злобную натуру. Грохоча цепями, он бросился на Гао Яна. Тот прошмыгнул у Смертника под мышкой и запрыгнул на железную койку. Смертник кинулся к койке – Гао Ян снова перебежал к железной двери. После нескольких десятков таких кругов Смертник плюхнулся на край койки и, скрежеща зубами, проговорил:

– Если приблизишься – сожру, надо же хорошенько закусить перед смертью.

В ту ночь Гао Ян вымотался до невозможности, но силой воли не дал себе уснуть. В камере смертников свет оставляли и днем и ночью, и от этого возникало хоть какое-то чувство безопасности. Гао Ян свернулся у железной двери, держась как можно дальше от Смертника на тот случай, если пришлось бы спасаться бегством.

Смертник за всю ночь ни разу не сомкнул зелененькие глазки. Когда Гао Яна начинало клонить в сон, Смертник поднимался, корчил гадкую рожу и, тряся цепями, бросался на новенького. Гао Яну вспомнились страшилки про мертвецов, которые он слышал в детские годы: дескать, в ночи, когда все затихает, трупы оживают, гоняют живых по дому, и только с первым петухом нечисть исчезает. Та ночь выдалась во многом похожей на те истории. Разница лишь в том, что, присматривая за трупом в ночи, можно заработать несколько граммов серебра, а присматривая за Смертником в ночи, тебе максимум перепадала лишняя булка.

Невыносимо в обычной камере, где надо сносить притеснения от преступников.

Впрочем, нет ничего хорошего и в бдении всю ночь в камере Смертника.

Гао Яну один день показался месяцем, уже и жить не хотелось.

Он глубоко раскаивался.

«Небесный владыка, окажи милость, отпусти меня! Если выйду – не буду орать, не буду драться, не буду никуда жаловаться, даже если мне башку говном мазать будут».

Постепенно выплыла полная луна, напоминавшая тучный бутон. Лунный свет, подобно дурманящему аромату свежесрезанного цветка, разливался по безбрежной равнине. Над полями носился обычный для четвертого месяца теплый, сухой ветер. Многие луны ни капли дождя не выпадало, земля пересохла, губы крестьян потрескались; посевы укрыл ржавый налет, застрелковавшиеся молодые ростки чеснока уныло повесили головки.

В полях звездами мерцали фонари, люди из всех семей и всех дворов носили воду, поливая чеснок. Носил воду и Гао Ма. Источник в колодце особой бодрости не выказывал, после каждых двадцати ведер он пересыхал и оголял дно. Воспользовавшись очередной такой передышкой, Гао Ма сбегал на чесночный надел в пятидесяти метрах от колодца и завел праздный разговор с почтенным седобородым Ван Чанли [99].

У старика Вана в колодце был установлен водоподъемный механизм, и источник в том колодце практически никогда не иссякал. Когда Гао Ма прибежал, колодец старика Вана весьма кстати пересох.

– Третий батюшка, передохнем и покурим! – предложил Гао Ма.

– Хорошо, передохнем и покурим. – Старик Ван кончиками пальцев ноги сдвинул деревянное ведро к оголовку колодца.

– Третий батюшка, расскажи что-нибудь. – Гао Ма скрутил папиросу и вручил ее старику Вану.

– Эх, да какие там истории! – Старик затянулся, искры озарили багрянцем его губы.

В колодце звучало чистое журчание родниковой воды, вдалеке стучал дизельный двигатель. У политых молодых ростков чеснока листочки стояли торчком, на них переливался бледный свет луны. Луна выдалась большая, под ее ярким светом заливались птицы.

– Ты бывал в Чжанцзяване?[100] – поинтересовался старик Ван.

– Не бывал.

– В той местности ни лягушки, ни жабы не квакают!

– Почему это?

– А ты послушай, что я тебе расскажу!

Гао Ма, как опасный преступник, сидел в камере один, лунный свет пробивался через железное окно.

– В Чжанцзяване жили-были мать и сын, мать звали Чжан Люши, а сына – Чжан Цзюу[101]. У Цзюу с детства было семь пядей во лбу, матери приходилось просить милостыню на улицах, чтобы было на что покупать книги мальчику. Цзюу рос озорником и баловнем, в школе устраивал шалости. А учитель Цзюу постоянно отменял занятия и куда-то уходил. А куда он ходил? С этим связана отдельная история, с нее мы и начнем.

Рассказывают, что в той же школе был ученик, которого в детстве называли Дуншэн[102]. Мать Дуншэна была женщиной красивой, ее прозвали Крышечкой от чайника.

Учитель, как-то встретившись с Дуншэном, спросил:

– Дуншэн, а твоя матушка интересовалась мной?

Дуншэн по возвращении домой спросил:

– Матушка, наставник спросил, интересовалась ли ты им?

Мать рассмеялась, но ничего не сказала.

Текли долгие дни, и учитель каждый день задавал ученику один и тот же вопрос, а ученик передавал все тот же вопрос матери. И в тот день учитель снова спросил то же самое. Ученик сказал об этом матери. Мать ответила:

– Возвращайся к учителю, скажи, что я интересовалась им, скажи, чтобы зашел к нам завтра в гости.

Утром следующего дня учитель снова задал свой вопрос, а ученик передал ему слова матери. Учитель отпустил учеников, повернулся и бросился бежать. Куда он бежал, понятно – домой к Дуншэну. Ярко размалеванная мать Дуншэна уже дожидалась его на кане. Учитель бросился на нее, точно кот, увидавший мышку, и стал гладить ей титьки да лобызать в рот. Мать Дуншэна все смеялась, отдаваясь ласкам учителя. Когда учитель принялся стягивать пояс, мать Дуншэна помогала ему – вот пояс сам и распустился.

Вдруг за дверью послышался стук. Мать Дуншэна сказала:

– Плохи дела, отец вернулся!

Учитель так перепугался, что душа ушла в пятки и затем унеслась прочь, не знал он, как лучше поступить, а стук в дверь с каждым ударом звучал все настойчивее.

Мать Дуншэна предложила:

– Учитель, во внутренней комнате у нас есть каменный жернов, иди туда, прикинься осликом, верти его!

А, поскольку учитель только и думал, что о своей шкуре, как он мог ослушаться совета? Он бросился в другую комнату и в самом деле обнаружил в центре каменный жернов, в который загружены были килограмма два пшеницы. Учитель взялся за ручку жернова – тот и закрутился. Жернов был небольшой, но и немаленький, как раз одного человека хватало, чтобы привести его в действие.

До учителя донеслось, как мать Дуншэна медленно сошла с кана, открыла дверь. Раздался голос отца Дуншэна:

– Что ты делала? Любовничка прятала?

Мать Дуншэна откликнулась:

– Какую чепуху ты несешь! Я поставила осла жернов крутить, мы уже доели пшеничную муку, будто ты не знаешь!

– Послушный у тебя ослик?

– Непослушный, много сил ушло, чтобы его запрячь, а то бы я давно уже тебе дверь открыла! – заявила мать Дуншэна. – А ты меня еще ругать смеешь, говоришь, что я тут хахаля утаивала!

– Подожди, схожу я поддам этому глупому ослу, чтобы гнев выместить!

Учитель у жернова так испугался, что газы в нем забурлили, а моча норовила вырваться наружу. Изо всей силы разбежался он и стал наворачивать круги.

Мать Дуншэна воскликнула:

– Видишь, осел понимает человеческие слова, услышал, что ты собираешься его бить, – сразу быстрее зашагал.

Отец Дуншэна попросил:

– Разогрей мне вина!

Учитель слушал, как супруги, устроившись на кане, в два рта попивали вино и смеялись, и на сердце у него становилось то сладко, то кисло, то горько, то остро, трудно было сказать, что именно он чувствовал, но в раздумьях стал он сбавлять шаг.

Отец Дуншэна крикнул:

– Одолжила ты ленивого ослика, пойду-ка я этого выродка отлуплю!

Учитель от таких слов решил не лениться, а разбежался изо всей мочи, раскручивая жернов.

Мать Дуншэна заметила:

– Не ходи к нему, ему достаточно слов – и он побежит как миленький!

Учитель обливался потом, но не мог себе позволить сбавить скорость.

Отец Дуншэна проговорил:

– Мать моего сына, раз уж нашего паренька нет дома, может, воспользуемся моментом?

Мать Дуншэна охнула:

– Ненасытный оболтус! Не боишься, что ослик будет нас подслушивать?

Отец Дуншэна крикнул:

– Щас уши ему оторву!

Учитель опять испугался до полусмерти и помчался вокруг жернова.

Мать Дуншэна заявила:

– Не надо ему ничего отрывать, все равно ослик только и знает, что мелет зерно, к чему ему за нами подслушивать?

Учитель все крутил жернов и слушал, как муж и жена занимались всем известным делом на кане, но ничего поделать не мог, оставалось безмолвно сносить мучения, невыразимые страдания он пережил тогда.

Сотворив дело, отец Дуншэна объявил:

– Матушка, я пойду на южный склон, помотыжу землю!

Мать Дуншэна сказала:

– Иди скорее!

Отец Дуншэна вышел из дому. Учитель опустил голову внутрь жернова.

Вбежала мать Дуншэна.

– Учитель, пока батюшка в поле, давай, беги быстрее!

Учитель сбежал. Через несколько дней Дуншэн сказал учителю:

– Наставник, моя мать говорит, что снова интересуется вами.

Учитель схватил Дуншэна за руку, стукнул его линейкой и прикрикнул:

– Гаденыш! Снова хотите, чтобы я вам жернов крутил?

Гао Ма расхохотался.

– Да, этому учителю пришлось хлебнуть горя!

Старик Ван заметил:

– Сытая жизнь рождает сладострастие, голодная жизнь – вороватость, и обе эти поговорки верны. В прошлом повсюду хозяйничали бандиты, а в последние годы нам живется привольнее, разбойников стало поменьше, а вот людей, которые за женщинами увиваются, развелось сильно больше, вот если бы ты, мой мальчик, так голодал, что голова твоя еле держалась, ты бы не обрюхатил Цзиньцзюй!

Гао Ма смутился.

– Третий батюшка, мы с Цзиньцзюй любим друг друга, рано или поздно мы поженимся.

Старик Ван покачал головой.

– Я вижу у тебя во лбу темную силу, в ближайшие сто дней жди беды. Будь осторожнее, если можешь отсидеться дома – сиди дома.

– Я в эти ваши суеверия не верю, – заявил Гао Ма.

– Не-не-не, тебе нельзя в это не верить, – загадочно произнес старик Ван. – Нынче весной показалось аж два солнца – это не к добру; смотрел я телевизор у Гао Чжилэна на пятую стражу в Новый год, там кто-то, не то мужчина, не то женщина, пел «Пламя, пламя, разгорается на северо-востоке» – это тоже дурная примета.

Гао Ма выпрямился, подумал: «А ведь правду говорил старик Ван, я действительно попал в беду, и на северо-востоке леса загорелись. Ничего не боишься и ни в какие суеверия не веришь, пока дома больной не заведется. Непростой человек этот старик Ван».

Старик Ван окликнул Гао Ма:

– Надо воду перекачивать, как колодец опустеет, еще наговоримся.

А Гао Ма все думал: «А ведь мне вон как весело было совсем недавно, только представил себе вертящегося у жернова учителя – и сразу в смех. В колодце снова скопилось с полметра воды, думал я, поношу я воду, полью чеснок, молодые ростки зазеленеют, луна поднимется, станет маленькой, станет яркой. Воздух в полях будет свежий, молодые ростки чеснока будут серебром блестеть в ночи, вода между чесночными грядками будет сновать серебристой змейкой. Тогда я был полон веры и надежд. Все мои чаяния я вложил в побеги чеснока. Всю свою жизнь я поставил на побеги чеснока. А теперь все кончено. Теперь ничего не осталось.

Мои весы забрали сукины дети из Бюро замера. «Нельзя людей бранить», – так сказал полицейский, сидевший по центру. Он заявил, что весы мои не отвечали требованиям, я начал было спорить, а он в ответ пнул мои весы ногой. И еще десять юаней с меня штрафа содрал. А я думал: ведь цена на побеги чеснока с двенадцати цзяо за кило упала до двух цзяо за кило, а потом и до шести фэней за кило. Наши договоренности с другими уездами по поводу побегов чеснока все отменили, из других мест пришли скупать наш снабженческо-сбытовой кооператив да еще пригнали людей нас погонять – все это очевидно было в пику крестьянам-чесночникам, и я все больше злился, и потому вскочил на повозку и крикнул те два реакционных лозунга, первый: «Долой продажных чиновников», второй: «Долой бюрократов». Хотите повесить на меня какое-то преступление – так вешайте, мне все равно, я же сам по себе, круглый бобыль, голову мне рубите, расстреляйте, заживо закопайте – все что хотите делайте, ненавижу я вас, тупых шавок в верхах, губите вы простой народ! Ненавижу!»

– Третий батюшка, давай покурим и передохнем! – предложил Гао Ма.

Третий батюшка носком ноги скинул деревянное ведро со скважины и присел.

Луна ярко блистала, и все вокруг озаряло тем же блеском.

– Третий батюшка, а ты используешь химические удобрения при выращивании чеснока? – спросил Гао Ма.

– Какое там, не использую, конечно! – огласил третий батюшка. – Не доверяю я этим падким до денег человечишкам из кооператива, черт знает, вдруг они какую-нибудь гадость к удобрениям подмешивают?

– Третий батюшка, вам бы поосторожнее выражаться, что бы там ни подмешивали, химические удобрения от этого отравой не станут.

– Издавна говорят, что нет торговца, который бы не обманывал. Как иначе они могут разбогатеть, если не мошенничеством! – со злобой проговорил старик Ван. – Это наследие императоров.

– А завещания императоров, что ли, непреложны – раз и навсегда?

– Раз и навсегда, – отозвался старик Ван. – Лягушки и жабы в Чжанцзяване по настоящий день голоса не подают!

– И это им император предписал? Какой из императоров?

– Продолжим, давай я доскажу тебе то, что начал.

Гао Ма повел плечами, ему стало зябко.

Третий батюшка продолжил историю:

– Чжан Цзюу, как только видел, что наставник уходит, так сразу усаживался на место педагога, начинал распоряжаться, приказывал, чтобы озорники из класса делились на две команды и дрались друг с другом стенка на стенку. Когда драка подходила к концу, Цзюу перечислял заслуги и нарушения каждого, раздавал награды и наказания, прямо как император.

Как-то раз учитель подсмотрел из-за двери за этим балаганом, который устраивал Цзюу. Учитель кашлянул и тут же толкнул дверь. Ребятишки быстренько расселись по своим местам, стали громко разучивать урок.

Учитель стукнул по кафедре и спросил:

– Чжан Цзюу, ты выучил урок?

Цзюу, поднимаясь с места, листал учебник. Встав на ноги, мальчик заявил:

– Выучил!

Учитель про себя подумал: «Вот же подлец, неужели с одного взгляда все выучил?»

– Тогда читай наизусть! – потребовал учитель.

Цзюу закрыл учебник и без единой запинки повторил урок слово в слово.

Учитель покивал.

– Садись!

С того момента учитель смотрел на Чжан Цзюу совсем другими глазами. За один день мальчик впитывал в себя намного больше знаний, чем одноклассники. Цзюу проглатывал книги, как теленок проглатывает травку, не прошло и полугода, как он одолел все те знания, которые мог дать учитель. Учитель свернул постельные принадлежности и скрылся, но перед тем, как уйти, оставил Цзюу записку: «Цзюу, Цзюу, звездочка ты, каких мало на Небе, блистай и дальше, только не забывай старого учителя». Потом в те места прибыл новый особо образованный учитель, который тут же распознал в ученике выдающийся талант и освободил Цзюу от платы за обучение. Учитель и ученик частенько засиживались по вечерам и общались друг с другом на разные темы, даже сдружились. Пробеседовав до глубокой ночи, наставник удалялся спать под сетчатый полог от комаров, а Цзюу заваливался спать прямо за партой. Одной летней ночью комары сбились в стаю, проникли под полог и изрядно искусали учителя. А Цзюу вроде как спокойно дышал и даже спал. Учителя это занимало, он сел и громко спросил:

– Цзюу, а комары тебя не кусают?

Цзюу ответил:

– А здесь нет комаров!

– Нет комаров? – удивленно повторил учитель. – А тебе не жарко?

– Вообще не жарко.

– Цзюу, давай-ка мы с тобой поменяемся местами, ты ложись под полог, а я к тебе на парту лягу, уговор?

– Уговор.

Учитель и ученик поменялись местами. Только учитель устроился на столе, как, о, Небеса, ощутил прохладный ветерок, даже полкомарика ему не докучало. Учитель остался в полном недоумении, принялся размышлять на эту тему, как вдруг слышит в пространстве над собой шипение:

– Сволочи, Владыка ушел, на кой черт вы этого убогого книжника обдуваете?

Только прозвучало последнее слово, как комары окружили учителя, стало невыносимо душно. Учитель тотчас же поднялся и вознес молитву к Небу:

– О боги всех чинов, простите меня! Пощадите меня!

– Да это же чистой воды клюква! – заявил Гао Ма. – Это враки, которые феодалы сочиняли, чтобы сохранять свою власть. Изображали они из себя самородков и сверхлюдей, отупляли народные массы, чтобы те не шли бунтом против них.

– Ты мне весь учебник собираешься пересказывать? Не уважать такие сказания тоже нельзя, лягушки и жабы в Чжанцзяване ведь до сих пор не квакают, с этим ты что можешь поделать?

Третий батюшка дальше повел рассказ:

– Учитель понял, что из Чжан Цзюу в будущем получится не то что какой-то мизерный чжуанъюань[103], а сразу Дракон, Сын Неба! Сын Неба! Только подумай, как это звучит, золотые слова! Учитель не только не брал с Цзюу денег за обучение, но даже взял на себя заботы об одежде, питании и жилище для матери ученика. Разумеется, семейство Чжан за это было премного благодарно педагогу.

У учителя была дочь, которой только-только исполнилось шестнадцать лет, лицом она была как цветок или луна, к тому же была предрасположена к стихосложению и чтению. Учителя осенила гениальная мысль, и он обратился к матери Цзюу:

– Сестрица, Цзюу еще без пары ходит, а у меня есть скромная дочурка. Хотел бы предложить посватать мою красавицу за вашего сына. Как вам идея?

Чжан Люши изумилась такому повороту:

– Учитель, мы же с сыном – ничтожные вдова и сирота, куда нам такие почести?

– Сестрица, нам ни к чему церемонии, давайте я завтра приведу к вам дочь, вот мы с вами и породнимся.

Матушку Чжан это тронуло до слез. Она вернулась домой и обо всем рассказала Цзюу, а тот и прежде оценил необыкновенную красоту девушки, так что какие тут могли быть возражения?

На следующий же день сыграли свадьбу. Словами не опишешь, как замечательно, когда талантливый юноша сходится с красивой девушкой, вы и сами можете себе представить, что в ту ночь творилось между ними. А Чжан Цзюу день за днем овладевал новыми знаниями. Как-то они с женой пришли в храм покровителя родного города, чтобы помолиться, и нашли на столике для курильниц бумагу и кисти. У Цзюу руки зачесались, он схватил кисть, которая сама водила его рукой: «О покровитель града, отправляю тебя в Лоян, сегодня же вечером поезжай, чтобы завтра к вечеру вернуться домой». Дописав записку, Цзюу вместе с супругой пошел домой. Той ночью учителю привиделся сон, будто нависает над ним с бутылью маотая дух – покровитель города…

– Что ты болтаешь, какой у них мог быть маотай?

– Я только для примера![104]

И еще стоял там жирный боров. В общем, дух – покровитель города заявил:

– О великий тесть императора, прошу вас замолвить словечко за божка перед его Величеством. По высочайшему указу я уезжаю в Лоян, этим вечером собираюсь ехать, завтра вечером вернусь на родину, но ты, почтенный, сам подумай, как я три тысячи ли одолею за это время?

Изумлению учителя не было предела, он тотчас же проснулся, уверился, что это было только сновидение, не более реальное, чем пресловутый сон о губернаторе царства Нанькэ[105]. Протер учитель глаза, зажег свет, вышел из комнаты Ц и вдруг видит, что на очаге стоит бутыль маотая, а подле – общипанная крупная свинка. Учитель вцепился себе в ногу, укусил себя за палец руки – больно. Пошел он и ощупал заодно свинку, потрогал бутыль – все всамделишное.

Боясь, что и это ему только снится, учитель позвал жену, чтобы та подтвердила, действительно ли у них прибавилось вина и свинины. Жена заявила ему:

– Муженек, ты забыл, что ли, что у нас дома шаром покати и даже на послезавтра рису не хватит, куда тебе такие дорогие вещи приобретать?

Учитель от радости утратил самообладание и, позабыв, что тайны небесные надо держать в тайне, выболтал все жене!

В колодце снова зажурчала вода, и старик Ван объявил:

– Пойдем, мой мальчик, польем чеснок, в колодце опять вода появилась.

– Третий батюшка, ты уж дорасскажи историю, не оставляй меня в неведении, – взмолился Гао Ма.

– Не торопись, паренек, надо уметь обуздывать чувства, хороший обед за один укус не естся, хорошую историю в одно слово не расскажешь.

– Получается, ты социализм ненавидишь? – поинтересовался сидевший посередине полицейский.

– Я вас ненавижу, а не социализм, – ответил Гао Ма.

– Для тебя социализм, что ли, одни только лозунги? – парировал полицейский. – Социализм – общественная формация, и формация это не отвлеченная, а вполне конкретная. Она проявляется в системе общественной собственности на средства производства, в системе распределения материального обеспечения.

– А еще в душонках таких продажных чиновников, как вы? – яростно вставил Гао Ма.

Полицейский немного вспылил и стукнул по столу.

– Гао Ма, я тебя сейчас от лица органов правосудия допрашиваю, у нас с тобой разговор не на равных! Ты должен рассказать правду о том, как ты злодейски подстрекал толпу к вандализму и сам участвовал в вандализме. Раньше ты был человеком военным, потом стал демобилизованным, теперь же ты – человек преступный, правонарушитель, оказавший сопротивление при аресте и только потом пойманный!

– Я уже все сказал. Стреляйте, рубите, хороните – все что угодно делайте, а я все равно ненавижу вас, продажных чиновников, прикрывающихся знаменами КПК и позорящих славу КПК! Ненавижу!

Наступила вторая половина ночи, и в еще более ярком свете луны призраками казались поливавшие чеснок люди.

Гао Ма вручил старику Вану папиросу. Старик Ван продолжил:

– Ни при каких обстоятельствах тому учителю нельзя было говорить жене, что Чжан Цзюу – будущий император. Многие из великих дел, сотворяющихся в Поднебесной, в итоге срываются из-за женщин. Не держится у женщин, как и у собак, жирок в животе. Сам себе можешь представить, что жена учителя сразу размечталась, будто зять у нее – Дракон-Сын Неба, дочь – императрица, она сама – почтенная теща императора, непререкаемая родня всевышнего, пользующаяся бесконечными почестями и привилегиями, кутающаяся в роскошные шелка, питающаяся одними дарами гор и морей. Покамест не будем говорить о том, какое безрассудство допустила эта дама. Скажем только, что учитель на следующий день самолично пришел в храм духа-покровителя города, отыскал записку Чжан Цзюу, спрятал ее в рукав и вернулся домой.

Поинтересовался учитель у Цзюу:

– Достойный зять, это ты написал?

Цзюу смущенно признал:

– Да, я.

– Теперь подумай о том, что до Лояна отсюда аж три тысячи ли, а в оба конца – целых шесть тысяч ли, разве можно это расстояние преодолеть за один день и одну ночь?

Цзюу подхватил кисть и на обрывке бумажки записал: «Дух – покровитель города, освобождаю тебя от посещения Лояна».

Той же ночью дух – покровитель города вновь явился во сне учителю.

– Благодарю вас за деликатное посредничество, учитель. Позвольте преподнести вам жирного барана и две бутыли отличного вина.

И по пробуждении учитель, разумеется, обнаружил у очага и барана, и вино.

Пронеслась, оставляя за собой длинный шлейф, падающая звезда.

Рассказывают, что в тот же день теща Цзюу бранилась с соседом и от возмущения позабыла наказы своего муженька. Заявила она:

– Так знай же, что зять у меня – Сын Неба, подлинный дракон, недолго осталось ждать, вот взойдет он на престол, и всем вам, одному за другим, головы поотрывают!

Сосед, естественно, не придал этим словам никакого значения.

– В этой костлявой обезьянке, которая зятем тебе приходится, нет ни одной императорской косточки, а если даже была в нем косточка от дракона, то, увидев, какие черное сердце и жесткая рука у его тещи, Небесный владыка сам бы ему ее подменил!

Эти слова услышал проходивший мимо небесный инспектор, который тотчас же доложил об этом Верховному владыке Нефритовому государю, тот вспылил и отправил держащего пагоду Небесного князя Ли и Третьего принца лотоса Нэчжу поменять в ночи Чжан Цзюу косточку[106]. Ли и Нэчжа тем же днем прибыли в святилище духа-покровителя города, который устроил пир для отца и сына. Ли напился допьяна и выложил весь план о замене косточки Цзюу духу – покровителю города.

Дух-покровитель города, все еще ощущавший признательность к Чжан Цзюу, который освободил его от повинности, еще раз явился во сне к учителю.

– Учитель, ваша женушка наболтала много чепухи, ее слова разозлили Нефритового государя, он отправил Небесного князя Ли с сыном, чтобы они этой ночью в третью стражу поменяли косточки вашему достопочтенному зятю, лишили того драконьих костей и заменили их черепашьими, скорее предупредите зятя. Как бы больно ему ни было, надо держаться, стиснуть зубы и ни в коем случае нельзя кричать – тем самым ваш зять покажет себя человеком со златыми устами и яшмовыми зубами. А если закричит – ему и зубы на черепашьи поменяют. Замыслы Неба нельзя раньше времени раскрывать, намеком дайте зятю понять, что произойдет, но не рассказывайте ему все!

Дух-покровитель города многократно повторил наказ и потом унесся с попутным ветром. Учитель очнулся весь в поту, прекрасно понимая, что это не наваждение, он тотчас же сказал Цзюу, чтобы тот в ночи стиснул зубы и, какую бы боль ни испытывал, ни в коем случае не кричал. Цзюу был человеком большого ума, он все понял с полуслова. В середине ночи все его тело действительно охватила непереносимая боль, однако Цзюу помнил сказанное учителем, а потому до последнего стискивал зубы и не издал ни одного звука. Теща Цзюу все тешила себя мечтами, как она будет красоваться при императорском дворе, и учителю стоило больших усилий, чтобы не пристукнуть ее прямо на месте, да и не мог он выложить начистую все, к чему привели эти мечты. Златые уста и яшмовые зубы Цзюу все-таки оставили.

Как-то в один летний день Чжан Цзюу сидел под деревом и читал книгу, когда слишком громко расквакались лягушки в излучине. Тогда Цзюу объявил:

– Нельзя вам так кричать, будете кричать – все повернетесь к Небу животами!

Вот с тех самых пор лягушки и жабы Чжанцзяваня больше не осмеливаются квакать, а если кому-то из земноводных не терпится, открывает оно рот и только захочет квакнуть – тотчас же переворачивается животом вверх к Небу.

– В общем, знать меру сказанному – хороший совет, – с улыбкой проговорил Гао Ма. – Третий батюшка, и ведь императору тоже непросто, он не может, как мы с вами, болтать о пустяках.

– Это уж точно, – отозвался третий батюшка. – Как может шутить Сын Неба!

– А я все не осмеливаюсь верить. Представьте, что император вдруг скажет: «У лошади рога растут, у буйвола – чешуйки, петух яйца класть начнет, курица закукарекает». Неужто все это может стать явью?

– В таких делах сказанное уже сказано, услышанное уже услышано, – проговорил третий батюшка. – Император нести чепуху не будет. Если и скажет такое, то какой конь осмелится не отрастить рога? Вот тебе наглядный пример – секретарь Ван из нашей волости. Ничтожнее чинуши не бывает. А ведь ты, глядя на то, как он внушительно себя держит, просто так зубоскалить и рот разевать не будешь, так ведь?

Гао Ма задумался.

– Что верно, то верно.

– Братец Гао Ма, скажи-ка мне, – безрадостно начала Цзиньцзюй. – Как ты умудрился спутаться со свояченицей начальника штаба?

– Только не штабного, а полкового, – поправил Гао Ма.

– Ну как ты спутался со свояченицей полкового?

– А вот как: она хотела выйти за меня, а я все никак не мог привыкнуть, что у нее воняет изо рта, что у нее кислый вид, не любил я ее. – На слове «любил» Гао Ма ощутил себя совсем неловко. – Я не любил ее, но хотел воспользоваться нашими отношениями, чтобы продвинуться в командный состав, я ненавидел начальство, плохо у меня было на сердце, не стал я офицером – и поделом мне.

– А меня ты любишь по-настоящему или понарошку?

– Столько всего на карту поставили – а ты такие вопросы мне задаешь!

– Если бы тебя сделали офицером, то ты, наверно, не полюбил бы меня?

– Плохи были бы мои дела, если бы меня сделали офицером.

– А офицером ты бы взял в жены свояченицу полкового?

– Вот что я тебе скажу: заготовили распоряжение о присвоении мне офицерского звания, и подумал я, что раз уж все равно распоряжение готово, то зачем мне путаться со свояченицей полкового. А полковой взял да порвал распоряжение!

– Правильно сделал! – скрепя сердце произнесла Цзиньцзюй.

– Если бы не порвал – не быть мне твоим избранником.

– Значит, ты от безрыбья за мной увязался! – Цзиньцзюй от обиды расплакалась.

Гао Ма взял ее за плечи, стал успокаивать:

– Не плачь, женушка. Кто по молодости не совершает глупостей? А сейчас я вообще ни о чем не думаю, мне бы поскорее побеги чеснока распродать, накопить нужную сумму, передать деньги твоим жестокосердным родителям, взять тебя в жены и мирно жить вместе день ото дня. К чему мне быть офицером? Когда становишься офицером – совесть закладываешь, без сделки с совестью офицерами не становятся.

– Номер 51, говорят, что у тебя были отношения с Фан Цзиньцзюй из твоей деревни? – Бледнолицый прокурор уселся на койке в камере Гао Ма. Гао Ма занял угол, откуда испепелял прокурора пронзительным взглядом.

Прокурор усмехнулся.

– Вижу, что ты и меня ненавидишь! Молод ты еще, слишком распаляешься, большинство партийных кадров никому зла не желают!

– Черны все вороны под Небом! – заявил Гао Ма.

– Мальчик мой, охолони маленько. Я сегодня не препираться с тобой пришел, по правде говоря, я хочу заступиться за тебя, и тебе стоило бы довериться мне. Вспомни, что не стоит разбивать кувшин только потому, что он треснул.

Гао Ма отозвался:

– Полжизни я ни на что не был годен, хватит с меня никудышности!

Прокурор нащупал у себя пачку сигарет, достал одну, спросил:

– Покурить хочешь? – Гао Ма помотал головой. Прокурор раскурил сигарету, зажал ее во рту. Руки зашелестели исписанными карандашом белыми листами. – Я полностью изучил твое дело и заодно навел о тебе справки в вашей деревне. Начнем с того, что 28 мая этого года ты прорвался в уездную управу, разбил два телефонных аппарата, сжег кипу документов и еще нанес увечья делопроизводителю – все это уже тянет на уголовку, так что управление общественной безопасности совершенно поделом тебя арестовало. К тому же ты до того, как учинить вандализм, еще позволял себе многократные реакционные высказывания, которые подстрекали к действиям и других лиц, некоторые полагают, что ты вообще в контрреволюцию ударился и нарушил общественный порядок, советуют тебе вменить сразу два состава преступления.

– На расстрел хватит?

– Нет. Я прошу тебя о помощи, расскажи мне во всех подробностях историю твоей любви с Фан Цзиньцзюй. Думается мне, что твоя горемычная любовь стала важной причиной, сподвигнувшей тебя на преступление…

– Никак нет! – отрезал Гао Ма. – Я вас ненавижу, даже обидно, что нельзя мне заживо спустить шкуры со всей вашей чиновничьей братии.

– Ты не хочешь, чтобы я тебе помог?

– Прошу расстрелять меня!

Прокурор покачал головой и вышел из камеры. Гао Ма услышал, как он в коридоре кому-то сказал:

– У этого парня с нервами не в порядке!

Рано утром дверь камеры открылась, вошли два начальника, мужчина и женщина, лицо мужчины было до боли знакомым, а вот женщина пришла впервые. Дама эта была упитанная, шея у нее так укоротилась, что практически была не видна, ярко-красная физиономия обрамляла два заплывших глазка, чересчур тонкий носик располагался от рта на большом расстоянии, а потому желобок между носиком и ртом выходил донельзя длинным. Гао Ян испытал при виде женщины непреодолимое отвращение. Но от излучаемого ее телом аромата туалетного мыла особа в его глазах тут же похорошела. Ударивший в нос Гао Яну запах напомнил, что все же перед ним высокопоставленная дама. Она была облачена в белый халат, а в руках держала деревянный ящичек. Начальник позвал:

– Стричь тебя пришли, Номер 1.

Смертник – Номер 1 – выкатил глаза, уставился на женщину. Цепи кандалов у него на руках и ногах застучали.

Пухлая дама улыбнулась смертнику. Ее глазки обратились в щелочки, задралась кверху тоненькая губа, демонстрируя пунцовые десны и отливавшие зеленым зубы.

Начальник притащил из-за двери табуретку, поставил ее по центру камеры. Начальница открыла ящичек, достала оттуда замасленную накидку, громко встряхнула ее.

– Ну иди сюда, – объявила она. Голос у нее оказался мягкий, прямо чудесный, у Гао Яна в душе все перевернулось от этого голоса.

Смертник остался сидеть на прежнем месте без движения. Начальник вышел вперед и потащил его за собой. Смертник настойчиво упирался.

– Не буду бриться! Не буду!

– Не ценишь ты хорошего отношения! – проговорил начальник, схватив Смертника за волосы. – Если пес так обрастет шерстью, разве его не постригут?

Фраза эта прозвучала удивительно знакомо, Гао Ян все пытался, но никак не мог вспомнить, в каком фильме или какой пьесе ее слышал[108].

– У матушки твоей псиная шерсть! – выругался Смертник.

Начальник усмехнулся и потрепал Смертника по загривку.

– Ладно, не собачья шерсть, человеческие волосы, все равно надо бриться!

Смертника усадили на табуретку, начальница набросила ему накидку на грудь и завязала сзади на шее. Смертник вертелся, точно непослушный мальчишка. Начальница похлопала его по плечу.

– Успокойся, дружок!

Смертник тут же утихомирился, уподобившись в высшей степени послушному мальчугану. Начальница взяла машинку для стрижки волос, та закряхтела. Машинка, точно косилка, вырезала на голове у Смертника мертвенно-бледную полосу, которая сначала превратилась в просеку, а потом в лысые пригорки и блестящую тыковку. На всю процедуру ушло от силы минуты три. Лохматые волосы Смертника ковром покрыли пол. Лишившись взъерошенной шевелюры, Смертник, подобно скакуну, которому обрезали гриву, утратил половину былой грозности. Ручки у начальницы были белыми и плотными, на тыльной их стороне – круглые мясистые ямочки, как на щечках младенцев.

Гао Ян глядел на начальницу не моргая. Начальник спросил:

– Номер 9, полакомиться вздумал? – Начальник многозначительно кивнул начальнице. – Сестрица Го, ты с ним поосторожнее.

Начальница спокойно посмотрела на Гао Яна.

– Как у него бегают и блестят глаза! Садись сюда.

Гао Ян устроился на табуретку, от запаха начальницы он позабыл, как у него болели опухшие ноги. Начальница набросила ему на плечи накидку с прилипшими к ней сплошным слоем остатками волос. Мягкая, теплая кожа начальницы легонько коснулась спины Гао Яна, и тело его накрыл такой дурман, что он почувствовал, как ужимается до микроскопических размеров. Начальница щелкнула его по шее.

– Голову вверх!

Гао Ян покорно поднял голову. Железные зубцы машинки вцепились в волосы, покалывающий ток пронесся по всему телу. У Гао Яна перед глазами запрыгали цветочки, а в ушах защебетали птицы, и он подумал: такая важная дама мне голову бреет, могу хоть сейчас сдохнуть – с меня и этого довольно.

– Вставай, долго собираешься рассиживаться? – поинтересовалась начальница.

Гао Ян будто ото сна очнулся и поднялся.

Начальник распорядился:

– Собери волосы.

Гао Ян собрал волосы в жестяной совок.

Начальник приказал:

– Выноси.

Гао Ян взял совок и покинул камеру, начальник вышел за ним, наблюдая за тем, как Гао Ян забрасывает остатки волос в бамбуковую корзинку посреди прохода, та уже была наполовину полна волосами: и седыми, и рыжими, и черными, и светлыми.

По возвращении в камеру Гао Ян увидел, как желтолицый Смертник руками в кандалах мял грудь начальницы. Тут же мысли Гао Яна переполнились скрежещущей ненавистью к Смертнику. От невозмутимо-спокойного выражения лица начальницы сводило зубы. Начальница улыбалась, опустила голову, разглядывая руки Смертника, и мягко приговаривала:

– Прекрати, больно. – Рот Смертника широко отворился и зашелся кашляющей одышкой. – Хватит уже! – сказала начальница, выбрасывая вперед прятавшееся под белым халатом колено и одновременно острыми зубьями машинки врезаясь в совершенно лысую голову Смертника. Тот упал лицом к Небу, тотчас же свернулся, руками придерживая низ живота. На золоченном лбу проступил холодный пот.

Подошел начальник, пнул Смертника в зад и прикрикнул:

– Лягушонок позарился на лебяжье мясо!

– Перед смертью чего только не взбредет в голову! – заявила начальница.

Ранним утром следующего дня другой начальник привел в камеру смертников хилого повара.

Начальник объявил:

– Номер 1, если чего-то хочешь съесть или выпить – сообщи наставнику Суню.

Смертник замер, а потом сказал:

– Ничего мне не нужно от вас, выблядков, которые сами хурму жрут, а еще мнут ту, что помягче. Если меня надо отдать под расстрел, то сына секретаря Ли надо было уже расстрелять с сотню раз!

Начальник отозвался:

– Жалобу твою оставили без рассмотрения, приговор первой инстанции в силе.

Смертник удрученно повесил голову.

Начальник продолжил:

– Ладно, не горюй, если хочешь есть – говори скорее, за этой деревней трактира уже не будет. Мы к тебе проявляем революционный гуманизм.

Почтенный наставник Сунь подал голос:

– Дружище, не молчи, отправляться на тот свет лучше с полным желудком, дорога до Желтого источника длинная, не наешься сейчас – неизвестно, сможешь ли пройти ее до конца.

Смертник тяжело вздохнул, поднял голову. Взгляд у него был рассеянный, в чертах лица угадывался зачарованный блеск.

– Я хочу тушенной по-красному свинины[109].

– Отлично, будет тебе тушенная по-красному свинина.

– И картошки добавьте, а мясо пусть будет с жирком!

– Отлично, картошки добавим, и мясо будет с жирком. Подумай, может быть, еще чего-нибудь хочешь?

Смертник прищурил глаза, видимо задумавшись.

– Подумай, – сказал почтенный наставник Сунь, – не стесняйся, проси что угодно, тебе не придется раскошеливаться.

Смертник сжал рот, по щекам у него заструились слезы.

– Хочу еще лепешку, на сковородке поджаренную, с лучком, а еще… Острой приправы из бобов и перцев…

– Больше ничего?

– Ничего… – Смертник кротко добавил: – Наставник, сколько хлопот я вам доставляю…

– Это моя работа, – ответил почтенный наставник Сунь. – Обожди, скоро все принесем.

Начальник и наставник Сунь вышли.

Смертник лег на постель и тихо заплакал. У Гао Яна от его всхлипов сердце заныло, он осторожно подошел, ткнул сокамерника в плечо и тихонько сказал:

– Старший брат, не кручинься ты так. Не надо!

Смертник резко повернулся, сжал руку Гао Яна в своих руках. Гао Ян страшно перепугался, начал было вырываться, но Смертник вдруг сказал:

– Приятель, не боись, бить не буду. Близость к другим людям человек ощущает, только когда смерть близка. Как же обидно умирать. Приятель, ты сможешь выбраться отсюда? Когда выйдешь – повидай моего старого отца, скажи ему, чтобы не убивался, скажи, что перед смертью я отведал тушенного по-красному мясца, съел лепешку из белой муки, покушал приправу из бобов и перцев, я из деревни Сунцзя[110], моего отца зовут Сун Шуанъян[111].

– Обязательно проведаю дядюшку, – откликнулся Гао Ян.

Наставник Сунь внес миску, наполненную картошкой и жареной свининой, вязанку очищенного от шелухи лука, пиалу с соусом, стопку лепешек и еще полбутылки крепкой водки.

Какой-то очередной начальник снял со Смертника наручники, а затем, придерживая одной рукой наручники, а другой – пистолет на поясе, уселся на деревянный стул у входа в камеру.

Смертник опустился перед едой на колени, руки его сильно тряслись, он налил себе чарку водки, закинул голову назад и тут же залпом выпил, еще раз проговорил «отец» и больше уже не ронял горькие слезы.

Когда Смертника уводили под конвоем, он повернулся и улыбнулся Гао Яну. Эта улыбка ножом полоснула Гао Яна по сердцу.

– Номер 9, на выход! – крикнул, открывая дверь в камеру, еще один начальник.

У Гао Яна все затрепетало в душе, струйка горячей мочи пролилась в штаны.

– Начальник, у меня дома жена и дети… Я говно готов есть, мочу выпью, только не стреляйте в меня…

Начальник остолбенел.

– Кто собирается в тебя стрелять?

– А расстрела не будет?

– Считаешь, у нашего государства так много пуль, что их можно тратить понапрасну? Пошли, тут хорошая новость, жена пришла тебя проведать.

У Гао Яна камень с души упал. Гао Ян прямо выпрыгнул из камеры. Начальник надел ему латунные наручники на запястья.

– Начальник, обещаю, что никуда не убегу, вы только снимите с меня наручники, а то жена беспокоиться будет.

Начальник отрезал:

– У нас регламент!

– Но я же никуда не убегаю! Посмотрите на мои ноги, они нагноились, даже если бы я хотел убежать – нечем мне бежать.

– Меньше разговоров, – прервал его начальник. – Мы и так тебе навстречу идем, по общему правилу преступнику до оглашения приговора видеться с родными нельзя.

Начальник провел Гао Яна в пустую комнату.

– Заходи, у вас двадцать минут!

Гао Ян не решался толкнуть дверь, он увидел, что там на скамье сидит с новорожденным жена, а дочка Синхуа стоит, держась за ноги матери.

Жена Гао Яна вдруг поднялась, лицо задергалось в еле сдерживаемых судорогах, рот мучительно скривился, она громко расплакалась.

Гао Ян встал, удерживаясь обеими руками за дверную раму, хотелось ему что-то сказать, но в горле встал горячий ком – такой же по вкусу, как тот ком, который он чувствовал несколько дней назад, когда, привязанный к софоре, увидел пробивавшуюся к нему через рощу Синхуа.

– Отец! – Синхуа вытянула руки, шаря перед собой. – Отец, это мой отец?

Жена положила вязанку побегов чеснока в ослиную повозку и, взявшись за живот, согнулась.

– Что, рожать собралась? – тревожно спросил Гао Ян.

– Батюшка, не справилась я, восемь к десяти, надо рожать…

– Ты не можешь рожать с опозданием всего на два дня, обожди, пока мы побеги чеснока продадим, и рожай себе на здоровье! – недовольно буркнул Гао Ян. – Два дня раньше – хорошо, еще через два дня – тоже хорошо, но не прямо же сейчас!

– Батюшка, не ругай меня… Я тоже не хотела сейчас рожать… Если что-то и полезет наружу, я стисну зубы и буду удерживать в себе… – Жена вцепилась в перекладину на повозке, на лице проступили капли пота.

– Ладно уж, рожаешь – рожай. Позвать Цинъюнь?

– Только не ее… – Жена замахала рукой. – Она совсем неумеха, а денег просит много, думаю, лучше в больницу… Сына я рожу…

– Если это будет сын, то я куплю тебе курочку покрупнее, наедимся.

– Тебя на спине понести?

– Не надо… Помоги мне… – Жена уже легла на землю.

– Отвезем тебя на повозке.

Гао Ян принялся выгружать побеги чеснока. Он оттолкал повозку к воротам, впряг ослика, сбегал в комнаты за одеяльцем, постелил его в повозке.

– Что-то еще нужно?

– Возьми два рулона бумаги… Я их приготовила… В голубом узелке, в изголовье кана.

Синхуа проснулась, зашумела в комнате. Гао Ян пошел на звук.

– Синхуа, мы с мамой съездим братика тебе достанем, а ты пока спи.

– А где вы его достанете?

– В зарослях.

– Я тоже схожу…

– Детям туда нельзя, а то ничего не получится.

Луна еще не вышла, а Гао Ян уже погонял ослиную повозку, в тряске преодолели они каменный мостик, жена все стонала. Гао Ян заволновался. По асфальтовой дороге в сторону уездного центра уже ехали груженные побегами чеснока повозки. Гао Ян окликнул жену:

– Что ты охаешь? Роды не болезнь.

Жена замолкла. Сзади пахло побегами чеснока вперемешку с кислинкой пота жены.

Волостной здравпункт находился посреди полей, позади него разместилось кладбище, на востоке – кукуруза, на западе – сладкий картофель, на юге – только что обработанные чесночные грядки. Гао Ян залетел на ослиной повозке во двор здравпункта, остановился, кинулся искать родильное отделение. Им оказался домик на одну комнатушку. Гао Ян собрался постучаться, но тут же кто-то крепко схватил его руку. Лица человека во тьме было не видать, Гао Ян услышал:

– Там сейчас рожают, не стучи!

Голос был звучный, во рту мерцала сигарета, огонек едва заметно высвечивал лицо, пахло душистым табаком.

– У меня жена тоже рожать собралась, – бросил Гао Ян.

– В очередь становитесь.

– А детей по очереди рожают?

– А что не по очереди делается? – холодно отозвался незнакомец.

Тут только Гао Ян разглядел, что на пустыре перед родильным отделением уже стояло две коровьих повозки, одна лошадиная, да еще одна тачка, на перекладине которой, похоже, висел ковер.

– У тебя жена там рожает?

– Ыгы.

– А что так тихо?

– Все уже закончилось.

– Кто родился?

– Неизвестно еще. – Мужчина подошел к двери, приложил ухо к щели.

Гао Ян вернулся к воротам, подкатил ослиную повозку поближе.

Поднялась луна, темно-красная, края расплывчатые и помутневшие. Во дворе здравпункта имелось немного ярких красок, пышно цвел посаженный у стены дурман индийский, нечеткие силуэты бутонов напоминали теснящихся во мраке мотыльков. Целебный аромат цветов боролся с вонью нечистот из сортира, запахи сменяли друг друга, накатывая волнами. Гао Ян поставил свою повозку бок о бок с остальными. В каждой повозке сидела или лежала беременная женщина, а рядом с каждой повозкой стоял мужчина.

Луна побелела, повозки и люди постепенно приобрели очертания. Два буйвола что-то жевали, с губ у них свисали искрящиеся шелком-сырцом нити слюны. Один из мужчин у повозок курил, другой оперся о кнут. Лица всех мужчин казались Гао Яну смутно знакомыми, все они были из одной волости, из поселков чуть к востоку или к западу от их собственного, возможно, они где-то встречались. Все три женщины в повозках были нечесаными и неумытыми, человеческим их облик сложно было назвать. Женщина в повозке с западной стороны громко рыдала, тяжко было выносить эти звуки. Рядом с повозкой вертелся мужчина, бормоча себе под нос:

– Не ори так, не ори, перед людьми неудобно.

Со стуком распахнулась дверь родильного отделения, включилась лампочка под карнизом, на свет вышла врачиха в белом. Она была в резиновых перчатках по локоть, перчатки были мокрые, вероятно, в крови. Крутившийся в дверях мужчина тут же подбежал, взволнованно спросил:

– Доктор… Что там?

Врачиха пробурчала:

– Девчушка!

Услышав это слово, мужчина закачался всем телом и упал навзничь, затылок его брякнулся об обломок черепицы, который с грохотом откликнулся на удар, скорее всего, от обломка теперь остались одни только осколки.

Врачиха выдохнула.

– Ну что ты? Времена уже не те, мальчики, девочки – все одно! Если девочек не будет, то откуда будут браться мальчики, из трещин в камнях?

Мужчина медленно выпрямился, посидел немного – и по-бабьи разревелся, плакал он и причитал:

– Чжоу Цзиньхуа, Чжоу Цзиньхуа[112], вот же ты никчемная, ты меня в могилу свела…[113]

Из комнаты слышался плач женщины – видимо, Чжоу Цзиньхуа, предположил Гао Ян. Он смутился: а почему не слышно, как плачет новорожденная? Не удавила ли ее Чжоу Цзиньхуа?

Врачиха объявила:

– Давайте скорее, забирайте жену и ребенка, столько еще людей ждут родов!

Мужчина поднялся, на заплетающихся ногах прошел в акушерское отделение. Вскоре он вышел, удерживая в руках сверток, встал в дверях и сказал:

– Доктор, может, кому-то девочки нужны, помогите нам найти ей мужа!

Врачиха распалилась.

– Выкинь эту хрень из головы, поезжай домой и воспитывай ее, как исполнится восемнадцать лет – сможешь продать ее за несколько десятков тысяч.

Из-за спины мужчины показалась женщина средних лет, волосы у нее были так взъерошены, что напоминали сорочье гнездо, одета она была в одно рванье, серое лицо дополняли усохшие до птичьих лапок руки, в роженице мало человеческого оставалось.

Мужчина передал запеленатое дитя жене, развернул тачку, усадил родных. В той же повозке стояла корзина для навоза, доверху наполненная землей. Мужчина впрягся в тачку, сделал несколько шагов вперед, тачка накренилась, жена вместе с малышкой выпали на землю. От падения заплакала мать, заплакала девочка, заплакал и отец.

Гао Ян вздохнул, вздохнули и стоявшие рядом мужчины.

Подошла врачиха.

– Как, еще одна повозка подъехала?

Гао Ян торопливо ответил:

– Доктор, моя жена рожать собирается.

Врачиха подняла руку, глянула на перчатку, стащила ее, посмотрела на часы.

– Ну и ладно, этой ночью поспать не придется… Когда начались схватки?

– Кажется… Недавно… сколько требуется на один прием пищи…

– Тогда еще рано принимать роды, ждите.

Сияла лампочка, мерцала луна, и лучи двух светил растворялись друг в друге. Лицо у врачихи было крупным, белым, большие глаза, большой рот. Она поочередно пощупала женщинам на повозках животы и сказала роженице с самой западной лошадиной повозки:

– Не кричи так сильно, чем больше орешь – тем больнее будет! Посмотри вокруг, никто и звука не издает, все сидят с закрытыми ртами, только ты одна раскричалась. Первые роды?

Стоявший у оглобли мужчина небольшого роста ответил за жену:

– Третьи.

Врачиха еще более недовольно проговорила:

– Ну если третьи, то к чему вообще орать! Не первородка уже. И чего от тебя так воняет? Обделалась? Лишь бы не бромгидроз!

Увещеваемая врачихой роженица замолкла.

– Перед тем как ехать в больницу, надо было хоть немного подмыться!

Мужичонка пробурчал:

– Простите, доктор, последние два дня мы только и делали, что дергали побеги чеснока… Много работы… И детей много…

– Тогда зачем вам еще один?

– Первые двое – девочки… – отозвался Мужичонка. – Ни во дворе, ни в поле без сына не обойтись, а дочери как подрастут, так сразу замуж выскочат, пользы от них никакой, тяжелую работу они не потянут. Да и человека без сына презирают, смеются все в округе…

– Ты бы мог вырастить себе дочь под стать императрице Цыси[114], такая женщина десятку тысяч сыновей фору даст, – заметила врачиха.

– Доктор, не измывайтесь надо мной! – бросил Мужичонка. – Мы с женой – птицы невысокого полета, ни силой мысли, ни красотой тела не отличаемся, если дети у нас не хромают, не слепы, не глухи и не немы – это уже благословление Небес, как мы можем надеяться, что от нас родятся драконы и фениксы?

– Так ведь никогда не знаешь наверняка, из кокона появляется на свет красивая бабочка, может, и у твоей жены родится председатель КНР!

– С ее наружностью на председателя рассчитывать не приходится, если родится сынок с глазами и носом – я буду отбивать земные поклоны до конца времен.

Женщина в повозке вцепилась в доски, вскочила на колени и проорала:

– На себя бы посмотрел, изверг! Не ссы тут! Глазки у тебя мышиные, рот жабий, уши ослиные, тело цикадное, считай, слепа я, что за тебя вышла!

Мужичонка хихикнул.

– По молодости я был хоть куда!

– Чушь собачья! – крикнула женщина. – И по молодости у тебя была морда собачья на голове поросячьей, переродившимся У Даланом[115] ты всегда был и остался!

Все расхохотались. Громче всех смеялась врачиха, у нее так широко открылся рот, что можно было яблоко засунуть. Над окрестными полями воцарилась атмосфера ликования, а благоухание дурмана одолело смрад отхожего места. Светло-зеленый дубовый шелкопряд закружился вокруг лампочки, повеселевшая белая лошадка зацокала копытом.

– Пошли, твой черед рожать! – заявила врачиха женщине в повозке.

Мужичонка помог жене сойти на землю, женщина все охала да ахала, мужчина постучал ее по голове.

– Не вопи, первые роды больные, вторые благие, а третьи – что сходить по-большому.

Женщина ухватилась за лицо мужа и проревела:

– Иди ты в задницу со своими шуточками, не рожал ты – не знаешь, каково это… Ай-ай-ай, мамочки…

Врачиха проговорила:

– Вот вам и драгоценные отроки от любящих родителей.

– Стоим мы друг друга, вышло у нас на двоих рыло дырявое на заячью губу! – откликнулся Мужичонка.

– Черт тебя подери, вырастим детей – подам на развод… Ай, мамочки… – охнула женщина.

Врачиха провела в будущем трижды маму в родильное отделение и, опершись о дверную раму, приказала Мужичонке:

– Жди снаружи!

Мужичонка, постояв несколько минут у двери, вернулся к повозке, стащил корзинку и дал корму белой лошадке. Та зафыркала, захрустела сеном.

Четверо мужчин сошлись вместе, Мужичонка достал пачку сигарет, раздал всем по одной. Гао Ян не курил, но сигарету взял. От дыма он сильно закашлялся. Мужичонка спросил:

– Брат, а вы сами из какой деревни будете?

– Из той, что к югу отсюда.

– Есть у вас в деревне семья по фамилии Фан?

– Есть такая.

– Как же не повезло им с дочерью! – возмущенно буркнул Мужичонка.

– Ты говоришь про Цзиньцзюй, а она – самая что ни на есть покладистая дочь, – проговорил Гао Ян.

– Меньше болтай! – вмешалась жена Гао Яна.

– Покладистая, говоришь? – Мужичонка скривился. – Помолвку расторгла, три семьи загубила, да еще свела с ума Цао Вэня из нашего села.

Гао Ян заявил:

– Цзиньцзюй пожалеть надо, сколько ей побоев пришлось снести… Не пара она тому мужчине.

Мужичонка разволновался.

– Что за времена пошли? Дочери сами себе мужей выбирают.

Подал голос стоявший у коровьей повозки моложавый, но уже поседевший человек:

– Кино всех испортило, сейчас в фильмах молодежь учат всякому безобразию.

– Но Цао Вэнь – тот еще идиот, – заметил другой мужчина, – к чему сходить с ума по девке, если у тебя дядюшка в чиновниках сидит? О чем переживать?

– Баб слишком мало, все они к семнадцати-восемнадцати годами обзаводятся мужьями, – заявил Седовласый. – Вот скажите: куда все женщины запропастились? Ходят вокруг одни мужчины холостые, а ни одной незамужней женщины днем с огнем не сыщешь, даже колченогих и кривых расхватывают, как свежеприготовленный тофу.

Гао Ян кашлянул, в мыслях преисполняясь злобой к Седовласому. Он холодно отозвался:

– Не надо высмеивать людей, не знаешь, какое дитя у матери в животе растет, пока оно на свет не родится! Вдруг там будет малыш о двух головах?

Но Седовласый не понял слов Гао Яна, он продолжал говорить, и вроде как сам с собой, и вроде как с остальными:

– Где все женщины? В города уехали? Но ведь городским мужчинам негоже знаться с деревенскими бабами. И еще вот что странно: выращиваем мы себе коров, выращиваем лошадей, приносят они приплод, приподнимаем хвост, видим самочку – восторгаемся, видим самца – расстраиваемся. Когда же дело доходит до детей – все ровно наоборот: мальчик – восторгаемся, девочка – расстраиваемся. А когда мальчик вырастает и не может себе жену найти – снова переживаем.

Из родильного отделения послышался крик новорожденного, кормивший лошадь Мужичонка нерешительно выступил вперед, ноги у него стали будто пудовые.

Врачиха толкнула дверь.

– Коротышка, жена тебе сына принесла.

Мужичонка сразу же подрос на два вершка, влетел в комнату, схватил малыша, уложил его в повозку и попросил Седовласого:

– Братец, присмотри за лошадью, не давай ей вертеться, а я пойду за матерью.

До Гао Яна донесся разговор женщин в повозках:

– Наверно, трескала женьшень!

– Теперь можно будет не гнуть спину перед мужчинами.

Пригнувшийся Мужичонка вытащил жену на спине. Ноги вонючей роженицы волочились по земле, одна тапка упала. Седовласый подхватил его и вернул женщине.

Улегшись в повозку, трижды мать заявила:

– Дал слово – держи.

Мужичонка отозвался:

– Сдержу! Обязательно сдержу!

– Нейлоновую кофту хочу!

– Куплю тебе нейлоновую, с двумя рядами металлических пуговиц.

– И две пары нейлоновых чулок.

– Две пары, одну красную, другую зеленую.

Мужичонка убрал корзинку с кормом, подхватил хлыст, вывел повозку. Когда повозка проезжала перед буйволами и ослом, белая лошадка серебрилась. Хозяин придержал лошадь, вытащил пачку сигарет и раздал ее остальным мужчинам. Гао Ян сказал:

– Я не курю, зря на меня сигареты тратишь.

Мужичонка звонко отозвался:

– Бери-бери, и не одну, братцы все радуются, неужто ты, старший брат, за меня не порадуешься?

– Порадуюсь-порадуюсь… – согласился Гао Ян, принимая сигареты.

В родильное отделение внесли жену Седовласого. Мужичонка заявил:

– Братцы, все вы – мальчики, а мальчики рождаются, как желтые горбыли в море – стайками. Уверен, что этой ночью у всех родятся мальчики. У нас четверо мальчишек родятся в один год, в один месяц, в один день, подрастут – станут назваными братьями!

Мужичонка прошелся по земле хлыстом, прикрикнул на лошадку и в ликовании отбыл. Копытца лошадки стучали, пока повозка не растворилась в неясном лунном свете.

У жены Седовласого родилась девочка.

У жены другого мужчины родился ни на что не похожий уродец.

Когда в родильное отделение забрали жену Гао Яна, тот блуждал один-одинешенек во дворе здравпункта. Луна висела прямо над его над головой, белый свет слепил, высвечивая головки дурмана. Жена плотно сжала челюсти, в палате стояло гробовое молчание, на дворе остались только осел, повозка да Гао Ян, на сердце у него было пусто, вот он и двинулся к чистым цветам дурмана.

Гао Ян тупо замер перед дурманом, вдыхая его странный аромат, разглядывая, как взмывают готовые сорваться в полет лепестки, и непроизвольно нагнулся перед цветами. Гао Ян кончиками пальцев зажал тучные белесые листья, те были студеными, вниз покатилась роса. Сердце Гао Яна дрогнуло. Затем он прильнул носом к бутонам, благоухание дурмана наполнило ноздри. Гао Ян дернул головой и внезапно громко чихнул прямо на луну.

На рассвете жена родила ему сына. Гао Ян про себя вознес доброе слово за матушку. Ложкой дегтя в их бочке меда стало то, что мальчик родился с двенадцатью пальчиками на ножках. Жена сетовала на это, но Гао Ян ее успокоил:

– Мать моих детей, радоваться надо, «диковинный человек всегда имеет диковинный вид», вырастет этот малыш и, может, станет большим чиновником! И тогда для нас с тобой в старости наступит беззаботная жизнь!

– Я преступил закон, виноват перед вами, – сказал он.

Жена Гао Яна вздохнула.

– Не будем об этом, да и не ты один такой, вон сколько лет четвертой тетушке Фан, а ее тоже арестовали, по сравнению с ней у нас все не так плохо.

Мальчик расплакался, жена тут же задрала рубаху и дала ему грудь. Гао Ян подошел, поглядел в лицо сыну. Тот прикрыл глаза, кое-где на личике шелушилась кожа. Жена принялась ногтем соскабливать ее.

– Он так быстро растет, в один день сменяется у него вся кожа.

Мальчишка правой ножкой с шестью пальчиками толкнул грудь, жена прижала ножку и попросила:

– Придумай сыну имя!

Гао Ян задумался.

– Давай назовем его Шоуфа – Законопослушный. Пускай наш сын не зарится на всякие чиновничьи места, пусть уж лучше станет честным и законопослушным крестьянином!

Синхуа дотронулась до руки Гао Яна, нащупала наручники.

– А это что? Отец?

Гао Ян встал.

– Да ничего особого.

Мальчик засосал сосок, уснул. Жена встала, медленно вытащила сосок изо рта. Она уложила мальчика на стол и затем принялась быстро распутывать узел, достала пару ботинок на резиновой подошве, совсем новеньких. И еще синюю куртку, тоже новенькую. И еще черные брюки из габардина, тоже новенькие.

– Переодевайся скорее, тебя увели в чем мать родила, я сильно переживала, хотела отправить тебе одежды, но не знала куда, третьего дня от знакомых узнала, что тебя сюда посадили. Вчера я пришла, целую ночь отстояла в очереди. Сегодня утром вышла на добрую девушку, она помогла найти лазейку, так мы с тобой и встретились.

– Вы пешком пришли? – спросил Гао Ян.

– Прошли пять верст – и встретили приличного человека. Догадаешься, кто это был? Помнишь, когда мы ездили сына рожать, там был братец невысокого роста, «коротышкой» все его называли? Он вез в город на повозке аммиачную воду, подвез нас, жен и матерей.

– А обновки ты купила? Откуда деньги?

– Я продала головки чеснока. Ты за домашние дела не беспокойся, раз уж мы провинились, то придется понести наказание, как начальство скажет, так и делай. О доме я позабочусь, Синхуа мне поможет за братиком присматривать. После того как тебя увели, к нам со всей округи приходят и помогают кто чем может, мне даже неловко.

– А с Гао Ма что? Он в тот день перепрыгнул через забор и скрылся.

– Я тебе скажу, но ты ни в коем случае четвертой тетушке не рассказывай… Цзиньцзюй умерла!

– Как умерла?

– Повесилась… Бедняжка! Ноги у нее кровью налились, наложила она на себя руки. Бедный ребеночек, не увидел он света… Все вертелся у матери в утробе, если бы его вырезали из нее, то наверняка выжил бы.

– Гао Ма знает об этом?

– Гао Ма схватили, когда он Цзиньцзюй похороны устраивал.

– Жалко Цзиньцзюй, она была хорошей дочерью, в тот день пришла к четвертой тетушке с арбузом.

– Не будем говорить о том, что дома. Я тебе, кстати, поесть принесла.

Жена из узла достала пластиковый пакет и вывалила из него отварные яйца с красноватой скорлупой.

Гао Ян взял два яйца и отдал их Синхуа.

– Отец, сам ешь, я не буду.

Жена протянула Гао Яну уже очищенное яичко. Он взял его, засунул в рот. Не успел Гао Ян прожевать яйцо, как градом полились слезы.

Когда Чжан Коу допел этой строчки, дюжий полицейский со спиной, как у тигра, и поясницей, как у медведя, бросился вперед в нетерпении и выругался:

– Слепая гнида, ты первым проходишь по инциденту с побегами чеснока в Тяньтане. И такого, как ты, перевоспитаем!

Страж порядка подпрыгнул и заехал ногой прямо в рот Чжан Коу. Песня неожиданно прервалась. Фонтаном хлынула кровь, несколько белоснежных зубов разлетелись по полу комнаты для допросов. Чжан Коу на ощупь вернулся на свое место и сел, полицейский снова его лягнул, повалив плашмя на пол. Рот слепца по-прежнему что-то мямлил, доносились невразумительные слова, которые все равно привели полицейских в ужас. Полицейский было еще раз занес ногу, но его остановил чиновник из числа начальников. Полицейский в очках присел на корточки рядом с Чжан Коу, крепко заклеил прозрачной липкой лентой рот слепому певцу…

Поутру в проходе раскричались заключенные, двери многих камер с треском и стуком отворились. Открылась дверь и в камеру Гао Яна. На входе стоял полицейский с осунувшимся лицом. Он с улыбкой кивнул Гао Яну, и тот сразу понял: пришли за ним. Гао Ян надел новые ботинки и, аккуратно завязав шнурки, подошел к двери. Когда Гао Ян затягивал шнурки, кожа вокруг больной лодыжки побелела, под ней расползся синеватый гной. Загадочная улыбка не покидала лица полицейского, и Гао Ян, чувствуя тревогу, тоже глуповато улыбнулся в ответ, точно пытался снискать расположение стража порядка, а также через подражание улыбке стараясь ослабить напряжение в душе.

Худощавый полицейский поднял руку – Гао Ян тотчас же сложил руки перед грудью. Гао Ян перестарался – полицейскому пришлось приблизиться на полшага и даже немного раздвинуть ему руки, чтобы надеть наручники.

Полицейский поджал губы, подал знак идти на выход. В этот раз Гао Ян увидел в коридоре группу полицейских, надевавших наручники преступникам. Гао Ян почти стыдливо глянул на Худощавого. Вдруг вспомнилось, что они раньше виделись во дворе волостного правительства. Полицейский подтолкнул Гао Яна. Тот пошел вперед. Впереди преступники и полицейские тоже двинулись.

Все собрались во дворе тюрьмы, полицейские приказали заключенным выстроиться в шеренгу и устроили перекличку. Огласили десять номеров. После этого Гао Яна схватили под руки. Он повел головой влево – увидел только надевшего ему наручники Худощавого полицейского; повел головой вправо – увидел толстого полицейского, тот сжал рот, на обеих щеках вздулись неровные бугорки – напускал на себя самый суровый вид. Гао Яну необъяснимым образом захотелось поглядеть на проволоку под электричеством на высокой стене, но шея словно окаменела.

Гао Ян шел в самом хвосте, преступники и полицейские перед ним выстроились в три колонны, шеренги были слишком стройными, и все, что Гао Яну было видно, – это два белых затылка и один черный затылок.

При выходе из ворот тюрьмы Гао Ян неожиданно понял, почему ему захотелось посмотреть на настенные заграждения: во время вчерашней прогулки он заметил на колючей проволоке длинную красную ленту, на которую не моргая вылупился Старый плут – бывший сокамерник. К Гао Яну тогда медленно подошел жестокий Преступник средних лет и, подмигнув, заявил:

– Дружище, завтра ты предстанешь перед судом, жена приходила повидать тебя.

Гао Ян открыл рот, но ничего не сказал. После такого откровения Преступник средних лет добавил:

– Наш старый скот совсем ума лишился, на проводах висит пояс его снохи. Знаешь, чем занимается сын хрыча? Знаешь, как хрыча зовут? Знаешь, как хрыч склонил сноху на свою сторону? Знаешь, как зовут сына нашего хрыча? – На все эти вопросы Гао Ян отвечал покачиванием головы. Преступник средних лет заключил: – Ничего тебе не скажу, скажу – ты со страху сдохнешь!

Гао Яну было ужасно неудобно идти под конвоем, и он несколько раз споткнулся. Полицейские только сильнее вцеплялись в него. В левом ухе звучало:

– Иди давай!

А в правом:

– Шевелись!

По обе стороны дороги выстроилось множество людей, все глазели и разевали рты, словно им хотелось надкусить что-то повисшее высоко в воздухе над ними.

Мощными пинками и кривыми перевалами передвигались преступники с полицейскими, а через небо вместе с ними летела стая птиц, помет каплями дождя падал вниз – на головы преступников и полицейских, но ни тем, ни другим и дела до этого не было, никто не возмущался и даже не поднимал руку, чтобы счистить черно-белые подтеки птичьего дерьма с головы и тела.

Гао Ян начал уже подозревать, что дорога будет вечно плестись перед ними. По сторонам дороги через какое-то время начали появляться высотки – на высотках крупными значками намалевали всякие лозунги; потом появились стройплощадки – над стройплощадками взмывали под облака краны цвета яичного желтка. По обе стороны улицы – зеваки, был среди них и свирепо зубоскаливший голозадый озорник, который схватил ком коровьего навоза и кинул в шествие. Непонятно, в кого он хотел попасть – то ли в преступников, то ли в полицейских, то ли и в преступников, и в полицейских, то ли ни в преступников, ни в полицейских, а просто забавы ради решил метнуть говна. Этот ком дерьма вызвал в рядах замешательство, но через минуту все вернулось на круги своя.

Теперь они вышли на тропинку в лесу, где в аккурат могли разместиться шедшие плечом к плечу три человека. На стволах деревьев по обе стороны тропинки зеленел мох, полицейские плечами соскабливали его с едва слышным шорохом. Иногда на тропинке обнаруживался слой золотистой листвы, иногда – чавкавшие под ногами грязные зеленые лужи, в которых резво плавали красные жучки. Те суетливыми креветками рассекали водицу, поэтому плеск воды сопровождался подъемами и падениями красных жучков.

Когда они переходили железную дорогу, пошел дождь, и капли падали особенно плотно, ударяясь о лысые головы с силой камушков. Гао Ян инстинктивно втянул шею. Жесткое ребро шпалы стукнуло его в израненную ногу, и по внешнему краю икры до подколенного сухожилия проскочил ток. Раненая нога вскрылась. Потек гной. Жидкость начала затекать в закутки нового ботика. Гао Яну было по-настоящему жаль обновку, и он обратился к полицейским с мольбой:

– Начальники, позвольте мне выдавить гной из ноги – и потом я пойду дальше.

Оба стража, точно глухонемые, даже малость не отреагировали на просьбу. Когда они прошли рельсы, мимо с грохотом прокатил товарняк, колеса которых поднимали такие смерчи, чуть штаны не сдуло. Поезд прошел, дождь вскоре перестал. Из зарослей крапивы у обочины выскочил петушок с еще не выросшими крыльями, скосил головку, вперился глазками в Гао Яна. А тот призадумался: откуда в такой глуши петух? И только Гао Ян задался этим вопросом, как петушок пригнул голову, втянул длинную шею, бросился вперед и отчаянно клюнул его прямо в нарыв на лодыжке, Гао Яну стало так больно, что он чуть не вырвался из железной хватки Тонкого и Толстого полицейских слева и справа, отчего оба стража перепугались и еще сильнее вцепились ему в прямоугольные мышцы на руках.

Петушок без устали преследовал Гао Яна, все клевал и клевал его, от боли Гао Ян орал во все горло, а полицейские старательно игнорировали вопли, тычками понуждая его идти вперед. На спуске петушок выклевал из нарыва белое сухожилие. Петух вжал обе ножки в землю, подался назад, гребешок налился кровью, разноцветные перья на шее встали дыбом, изо всех сил он вытягивал белое сухожилие, и, только когда ниточка достигла чуть ли не метра в длину, связка наконец оборвалась. Оглянувшись, Гао Ян увидел, как петушок со свистом заглатывает сухожилие, будто макаронину. Худощавый полицейский припал тонкими губами к уху Гао Яна и тихо сказал:

– Видишь, вот ты и отделался от недуга!

Физиономия у стража была щетинистая, от колючек у Гао Яна съежилась шея. Он почувствовал, как изо рта Худощавого несет терпким запахом побегов чеснока.

Когда железная дорога осталась позади, Гао Ян понял, что шеренги свернули на запад. А потом на север. А потом еще на восток. А потом вроде бы обратно на юг. Они шагали по ниве. Они проходили сквозь какие-то растения в половину человеческого роста, каждая веточка была усеяна плодами размером с мячики для пинг-понга. Плоды имели темно-зеленый цвет с голубоватым отливом, поверхность их покрывали бледноватые ворсинки. «Что это за плоды такие», – отчаянно думал про себя Гао Ян. Толстый полицейский нагнулся, взял одну ягодку, запихнул к себе в рот, пожевал – из уголков рта пролился бирюзовый сок. Пожевал страж, открыл рот, выплюнул на ладонь липкую сетчатую штучку – точь-в-точь как жвачка из рубца коровы или овцы.

Толстый полицейский тянул Гао Яна назад, идти стало тяжело. Худощавый полицейский тащил его вперед, и тело Гао Яна переклинило, обе руки изогнулись, стальная цепочка между наручников зазвенела от напряжения. После недолгого сопротивления Худощавый сдался, остановился, переводя дух, перестал тащить Гао Яна, но пальцы стража по-прежнему впивались в плоть руки. Толстый полицейский приставил пережеванную массу к отверстию нарыва на лодыжке Гао Яна, сорвал шершавый листок и прижал поверх клейкой массы. От ранки вверх пошел приятный холодок. Толстый полицейский пояснил:

– Народным средством вылечим тяжелую болезнь, через три дня у тебя болячка закроется[116].

Они отстали от шеренг, глазам открывались только заросли этого диковинного растения, вокруг не было ни души. Однако в густой растительности виднелись явные следы деятельности человека: там, где мельтешили люди, листочки размером с ладошку выворачивались наружу белой стороной. Полицейские подхватили Гао Яна и понеслись дальше.

Наконец, нагнали остальных. Гао Ян увидел железную дорогу, показавшуюся ему ровно такой же, как та, которую они недавно преодолели. Девять преступников и восемнадцать полицейских стояли у железнодорожной насыпи, выстроившись в шеренгу, ждали их. Их строй в одно мгновение стал в три раза шире, в два пятнышка белого вкраплялось пятнышко черного, пятнышко черного окаймляли два пятнышка белого, выглядело это все как вытянувшийся змей с белыми кольцами и черными полосками. Среди преступников была только одна женщина – четвертая тетушка, среди полицейских только две женщины – конвоиры при четвертой тетушке. Они разевали рты и что-то орали, но до них было так далеко, что слов не различить.

Они вновь влились в общий строй. Шеренга в одну секунду опять обратилась в три колонны. На этот раз они пошли по подземному тоннелю. Света вообще не было, одна кромешная тьма. Казалось, ноги шлепали по воде, в которую со сводов прохода постоянно падали со слабым стуком капли. Подле них проезжали отдельные конные повозки, копыта лошадей хлюпали по воде.

На выходе из тоннеля они вдруг оказались на знакомом проспекте Первого мая в уездном центре. Еще через пять минут колонны вошли на площадь Первого мая. Над площадью возносился запах подгнивших побегов чеснока, ноги ступали по чему-то скользкому и липкому. Гао Яну жалко стало новые ботинки.

По всем четырем сторонам площади выстроилось бесчисленное множество крестьян. Лица большинства из них покрывали лед и иней, а поверх льда и инея плотным слоем легла пыль, неизвестно, в каком году всей этой гадости суждено было сойти с их лиц. Небольшое число людей стояло лицом к солнцу, на глаза у них наворачивались слезы, будто яркий свет больно бил по глазам. Один из плакс сильно напомнил Гао Яну обезьяночеловека из Чжоукоудяня, которого он много лет назад, еще во время учебы в начальной школе, видел в учебнике[117]: выпуклый, но очень узкий лоб, большой рот и две непомерно длинные руки. Это чудовище выпрыгнуло из толпы, высоко подняло руку, открыло пасть и крикнуло:

– Та-ра-ра, та-ра-ра, дай грудь тебе полапаю, у меня для тебя и соус, и уксус есть…

Гао Ян не понял, что имелось в виду. Донесся сердитый оклик Худощавого полицейского:

– Сумасшедший! Конченый псих!

При выходе с площади они повернули на маленькую улочку. Парень в нейлоновой рубашке прижал девушку с косой к стене, тянулся губами к ее лицу. Девушка изо всех сил отталкивала его. За спинами у них вразвалочку ходила стайка изгвазданных грязью белых гусей. Колонны прошли, едва не задев молодежь. Вероятно, чтобы освободить всем трем колоннам проход, девушка ухватилась за талию молодого человека, и они прижались друг к другу еще сильнее.

На следующем повороте Гао Яну вдруг снова открылся пересекавший уездный центр проспект Первого мая. По обе стороны дороги строились высотные дома. Громогласно вертелись бетономешалки. Двое ребятишек, мальчик и девочка, по виду одиннадцати-двенадцати лет, стояли у одной из мешалок. Мальчик закидывал в бетономешалку песок, добавлял известь и цемент, а девочка держала черный шланг и заливала туда же воду. Вода лилась очень неравномерно, шланг потряхивало, и руки девочки с трудом удерживали его. Лопасти бетономешалки с мощным скрежетом замешивали бетон. Кран цвета яичного желтка медленно поднимал в своих челюстях усыпанную глазка́ми цементную плиту. Четверо человек в касках из ивовых прутьев сидели на плите и резались в карты. Пугала абсолютная безмятежность, с которой они это делали.

Еще один круг – и перед глазами выросли высокие тюремные стены, электрическая проволока на которых фонтанировала синими искрами, красный отрез ткани по-прежнему свисал с колючей проволоки.

– Командир Син, – крикнул один из полицейских, – делаем передышку?

Рослый полицейский со смуглым лицом поднял запястье, глянул на часы, повернул лицо к небу и наконец объявил:

– Возвращаемся, перерыв на полчаса!

Железные ворота тюрьмы со скрипом отворились, и полицейские втащили преступников внутрь.

Преступникам не дали разойтись по камерам.

Им приказали сесть в кружок на густо-зеленой лужайке во дворе тюрьмы. Ноги надо было вытянуть прямо перед собой, а руки положить на колени. Полицейские расслабились и разошлись, следить за преступниками явился часовой с винтовкой. Некоторые стражи порядка отправились в туалет, другие стали упражняться на турниках. По прошествии примерно десяти минут женщины-полицейские, которые конвоировали четвертую тетушку, вернулись с крашеными красными подносами, на которых стояли напитки двух видов, разлитые по бутылкам, пробки уже вынули из бутылок, и в горлышки вставили пластиковые трубочки.

– У нас тут питье разных цветов и разных вкусов, каждый из вас может выбрать одну бутылку, – заявила одна из полицейских.

– Тебе какого цвета? – спросила ее коллега, наклоняясь к Гао Яну.

Тот нерешительно оглядел бутыли на подносе. Некоторые из них были красными, как кровь. Другие – черными, как чернила.

– Быстрее решайся, отопьешь – назад дороги уже не будет! – окликнула полицейская.

– Красную мне! – злобно отозвался Гао Ян.

Полицейская вручила ему красную бутыль. Гао Ян взял ее обеими руками, но пить не решался.

Когда все питье распределили, Гао Ян заметил, что все преступники, кроме Гао Ма, выбрали красный напиток.

– Пейте быстрее!

Преступники растерянно глядели друг на друга, никто не решался пить.

Полицейская сердито заявила:

– Сопли не жуем! Пейте на раз-два-три! Живо!

Гао Ян легко выдохнул, ядреная жидкость с примесью запаха побегов чеснока пронеслась через глотку.

Когда все выпили, полицейские собрались, встали по местам, подхватили преступников, выстроились в три колонны и снова пошли через тюремные ворота.

На выходе строй повернул на север, пересек улицу и начал взбираться по ступеням. Поднявшись, вошли в большой зал, здесь было полно народу, но стояла мертвая тишина, атмосфера была серьезная и напряженная.

Гао Ян услышал громкий голос:

– Не выпускайте из-под стражи преступников, проходящих по инциденту с побегами чеснока в уезде Тяньтан.

Полицейские сняли с Гао Яна наручники, завели ему руки назад, вытянули ему шею вперед и полуворохом-полуволоком дотащили его до скамьи подсудимых.

Гао Ян поднял голову, опираясь о специально установленную для него клетку, первое, что бросилось в глаза, – огромный сияющий государственный герб. Толстый и Худощавый полицейские старательно теснились по обе стороны от Гао Яна, отчего тому было совсем неудобно. Под гербом сидел начальник с добрым лицом и дряблой кожей. Слева и справа от него горделивыми фениксами расселось еще семь-восемь начальников. В основной своей массе эти начальники радовали глаз красотой черт, напоминали они героев кинофильмов.

Занявший место в центре пожилой начальник прочистил горло, приблизил рот к обернутому в красную ткань микрофону и громко объявил:

– Открываем заседание суда первой инстанции по инциденту с побегами чеснока в уезде Тяньтан!

Произнося это, он встал, остальные сидели.

Начальник принялся зачитывать список поименно. Когда дошла очередь до Гао Яна, тот замешкался, не зная, что ему делать. Худощавый полицейский шепнул:

– Скажи «здесь»!

Начальник все еще стоял:

– Все обвиняемые доставлены в суд. Докладываю суть дела: 28 мая преступники Гао Ма, Гао Ян, Фан Уши, Чжэн Чаннянь… учинили разгром и пожар в уездной управе и нанесли многим сотрудникам управы телесные повреждения. Народный суд уезда Тяньтань берет это дело на рассмотрение и в соответствии со статьей 105 главы 1 раздела 3 Уголовно-процессуального закона КНР формирует коллегию для открытого судебного разбирательства!

Гао Ян услышал, как у него за спиной заволновалась толпа в зале. Начальник стукнул молотком и объявил:

– Тишина! – Он отхлебнул чая из чашки и продолжил: – Судебная коллегия по настоящему делу состоит из трех человек. Председательствующий судья – председатель Народного суда уезда Тяньтан Кан Ботао, то есть я. Народные заседатели – член ПК НПКСК[118] по уезду Тяньтан Юй Я и начальник Канцелярии Собрания народных представителей по уезду Тяньтан Цзян Сиван. Секретарь – Нин Сюфэнь. Государственный обвинитель – заместитель генпрокурора Народной прокуратуры по уезду Тяньтан Лю Фэн.

Председательствующий сел, видимо, утомившись, снова глотнул чая и проговорил сиплым голосом:

– Согласно статье 113 части 1 главы 2 раздела 3 Уголовно-процессуального закона КНР стороны по настоящему делу имеют право заявить отвод членам судебной коллегии, секретарю, государственному обвинителю; обвиняемые вправе выступать в свою защиту.

Слова Председательствующего Гао Ян местами понимал, отчасти не понимал. Он весь сжался, сердцебиение то разгонялось, то замедлялось, и, хотя Гао Ян понимал, что мочиться нечем, ему неотложно требовалось сходить по-маленькому. Гао Ян изогнулся телом, чтобы снять мощное напряжение, но Толстый и Тонкий полицейские тихо сказали, что дергаться нельзя.

– Ну что, есть у нас отводы? – вяло поинтересовался Председательствующий. – Нет? Хорошо, тогда пускай выступит Обвинитель.

Поднялся Обвинитель. Глотка у Обвинителя схлопнулась, отчего голосок стал пронзительным и тонким, Гао Ян на слух понял, что этот человек был не из местных. Гао Ян всецело посвятил себя разглядыванию молниями забегавших губ Обвинителя, смотрел, как хмурились брови Обвинителя, и потихоньку забыл о том, что ему хотелось помочиться. Обвинитель что-то бубнил, но Гао Ян мало что понимал из его слов, ему казалось, что описываемое в обвинительном заключении к нему лично никакого отношения не имело.

Председательствующий отставил чашку.

– Теперь переходим к судебному разбирательству. Обвиняемый Гао Ма, в первой половине дня 28 мая выкрикивал ли ты реакционные лозунги, подстрекал ли толпу громить уездную управу?

Гао Ян повернул голову, чтобы взглянуть на Гао Ма, стоявшего за решеткой в дальнем конце. Гао Ма смотрел вверх, туда, где вертелся потолочный вентилятор.

– Обвиняемый Гао Ма, ты понял вопрос суда? – чуть громче огласил Председательствующий.

Гао Ма выровнял голову и посмотрел прямо в глаза Председательствующему.

– Ненавижу вас!

– Ненавидишь? За что нас ненавидеть? – с горькой усмешкой отозвался Председательствующий. – Мы действуем на основании фактов, руководствуемся законом, хороших людей просто так не обвиняем, а дурных просто так не отпускаем. Если ты отрицаешь причастность к этим событиям – ничего страшного, приглашаем Первого свидетеля.

Первый свидетель оказался белолицым парнем. Встал он на трибуну для свидетелей, одной рукой беспрестанно теребил полы пиджака.

– Первый свидетель, как тебя зовут? Где ты работаешь?

– Я – Ван Цзиньшань, работаю шофером в уездной управе, вожу людей.

– Свидетель Ван Цзиньшань, расскажи, как все было. За лжесвидетельство по закону грозит ответственность, тебе это ясно?

Свидетель закивал.

– Утром 28 мая я вез гостей начальника уезда Чжуна на вокзал, по возвращении попал в пробку метрах в пятидесяти к востоку от уездной управы. Видел я, как преступник Гао Ма вскочил на коровью повозку и крикнул: «Долой продажных чиновников! Долой бюрократов!»

– Свидетель свободен. – Председательствующий обернулся к Гао Ма. – Тебе еще есть что сказать?

– Ненавижу вас! – холодно повторил Гао Ма.

Судебное разбирательство тянулось очень долго, ноги у Гао Яна беспрестанно дрожали, а в голове помутилось. Когда Председательствующий стал опрашивать его, Гао Ян заявил:

– Начальник, я сказал все, что хотел сказать, не надо больше вопросов.

У Председательствующего изо рта брызнули слюни.

– Так предписано по закону, порядок менять нельзя.

Председательствующему, вероятно, тоже надоело разбираться во всех этих совпадениях в основном при расхождениях в частностях, и, задав впопыхах еще несколько вопросов, он сказал:

– Судебное разбирательство закончено, слово Обвинителю.

Обвинитель отделался парой фраз и тоже сел.

– Позовите потерпевших!

Вошли трое с забинтованными руками.

– Слово потерпевшим!

Потерпевшие похныкали, побормотали, повизжали.

Слово потерпевших подошло к концу.

– Обвиняемые, вам есть что сказать? – спросил Председательствующий.

– Начальник, моего старикашку понапрасну отправили на тот свет! Человеческая жизнь за машину! Секретарь Ван мне выплатил всего три тысячи пятьсот юаней, меня несправедливо обидели, начальник… – заплакала четвертая тетушка, хлопая по решетке.

Председательствующий судья нахмурился.

– Обвиняемая Фан Уши, это не имеет отношения к рассматриваемому делу!

– Начальник, нельзя чиновникам покрывать друг друга!

– Обвиняемая Фан Уши, твой плач и крики на заседании суда – нарушение порядка, от лица суда делаю тебе предупреждение! – нервно бросил Председательствующий. – Защитник, ваша очередь!

На трибуну защитника поднялся молодой офицер в военной форме, Гао Яну показалось, что он знает этого человека, но никак не мог вспомнить, где его видел.

Молодой офицер начал:

– Я – сотрудник кафедры марксизма-ленинизма Академии корпусной артиллерии Народно-освободительной армии Китая. Я пользуюсь правом, предусмотренным пунктом 3 статьи 26 Уголовно-процессуального закона КНР, и выступаю в защиту моего отца Чжэн Чанняня, проходящего обвиняемым по делу.

Публика в зале оживилась, под сводами загудело эхо, преступники тоже повернулись, приглядываясь к стоявшему посередине клетки старику с белой бородой.

– Тишина! – крикнул Председательствующий.

Толпа утихомирилась, готовясь услышать речь Молодого офицера.

Тот встал перед судьями.

– Уважаемый председатель, перед тем как я выступлю в защиту отца, я прошу дать мне возможность сделать небольшое отступление. И, конечно же, это отступление будет иметь некоторое отношение к нашему делу.

– Предоставляю тебе такое право! – огласил Председательствующий.

Молодой офицер повернулся к собравшейся в зале публике. Он слегка заикался, а в глазах его трепетало волнение, но говорил он с чувством, увлекая слушателей.

– Уважаемые судьи, уважаемые зрители, после третьего пленума ЦК КПК 11-го созыва в сельской местности наметился перелом, и наш уезд Тяньтан – тому не исключение, заметно улучшились условия жизни крестьян в сравнении с периодом так называемой культурной революции. Это всем очевидно. Однако в последние годы те преимущества, которые принесли крестьянам экономические реформы на селе, постепенно сошли на нет.

Председательствующий похлопал по столу.

– Защитник, ближе к делу!

– Благодарю председателя за напоминание. Перехожу к сути. В последние годы на крестьян стали навешивать все большее и большее бремя. В деревне, где живет мой отец, при выращивании побегов чеснока на семи сотках требуется уплатить сельскохозяйственный налог в размере 9 юаней и 8 цзяо. Волостному правительству необходимо отчислить 20 юаней, а сельскому – 30 юаней. Уездному центру нужно выплатить строительную пошлину в 5 юаней – и так с каждого человека. При продаже побегов чеснока также необходимо оплачивать сбор администрации рынка, сбор за диагностику измерительных приборов, транспортный сбор, сбор на охрану окружающей среды – и это далеко не все статьи расходов! Не зря многие крестьяне говорят, что «каждый норовит урвать перо у пролетающего гуся». Добавим к этому, что цены на химические удобрения, пестициды и прочие необходимые в хозяйстве вещества и материалы сильно подскочили в цене за последние годы. В итоге крестьяне получают совсем небольшую прибыль. Начиная с этого года подобные отступления от государственного курса приняли масштабы бедствия. А потому я полагаю, что так называемый инцидент с побегами чеснока в уезде Тяньтан произошел вовсе не случайно.

Председательствующий поглядел на часы.

– Уездный снабженческо-сбытовой кооператив при закупке побегов чеснока безо всяких на то оснований обсчитывает крестьян и при этом еще активно прибегает к блату, в первую очередь закупая побеги чеснока у кадров всех рангов из местных кооперативов, а толпам обычных людей, не имеющих мохнатой лапы на стороне, приходится ради продажи побегов чеснока дни и ночи напролет ехать в центр на всех парах. Как тут не озлобиться народу? Фитилем для последних событий стала невозможность продать побеги чеснока, а за этим, в свою очередь, стоит невежественный курс властей уезда Тяньтан!

Председательствующий вскочил.

– Защитник, твоя речь совсем уже не вписывается в рамки этого дела!

– Тогда посмотрим на ситуацию под другим углом. На начальных стадиях после освобождения Китая в отдельно взятом районе начальство исчислялось дюжиной сотрудников, которые старательно выполняли свою работу. Теперь же в волостном правительстве, которое управляет всего десятком тысяч людей, зачем-то насчитывается шестьдесят с лишним человек, включая официальных государственных представителей, наемных сотрудников и младший обслуживающий персонал, если мы добавим к этому людей из кооперативов, то у нас получится почти сто человек. У восьмидесяти процентов из этих людей зарплата формируется непосредственно из отчислений крестьян в волостное правительство! После третьего пленума ЦК КПК крестьянам предоставили право на пользование землей, и у чиновников отпала необходимость постоянно контролировать деятельность крестьян. Так что кадровые работники зажили привольно, каждый день наедаясь и напиваясь вдоволь, и при этом к себе в кошелек им залезать не приходится! Я позволю себе резкое утверждение: такие кадры – феодалы-паразиты на теле социалистического государства! А потому я полагаю, что призывы обвиняемого Гао Ма «Долой продажных чиновников!» и «Долой бюрократов!» – свидетельство дальнейшего развития самосознания крестьян, а не подстрекательство к контрреволюции! Неужели мы не должны наказывать продажных чиновников?! Неужели мы не должны выступать против бюрократов?! Впрочем, обвиняемый Гао Ма никакого права мне выступать от его лица не предоставлял, так что мои слова здесь не в его защиту.

– Если ты будешь продолжать разводить тут агитацию, то я от лица суда лишу тебя права на защиту обвиняемых! – строго отсек Председательствующий.

– Просим суд дать ему договорить! – крикнул кто-то сзади. Гао Ян не сдержался и повернул голову. Люди встали даже в проходах между скамьями.

– Тишина! – крикнул Председательствующий.

– Мой отец принял участие в разгроме уездной управы, лично разбил двадцатидюймовый цветной телевизор, жег начальственные документы и ранил одного из начальников. Эти действия содержат состав преступления. Как сын я переживаю за отца. Я никоим образом не хочу оправдывать поведение моего отца. Но одно мне непонятно: обвиняемый Чжэн Чаннянь во времена Освободительной войны[119] состоял в санитарной дружине, вместе с Народно-освободительной армией дошел до самой Цзянси, был отмечен однократно за большой подвиг и дважды за малые боевые заслуги. Каким образом такой человек вдруг становится преступником? Мой отец питает к КПК глубочайшее уважение. Почему же он из-за нескольких пучков побегов чеснока бросился громить уездную управу КПК?

– КПК уже не та! Нынешняя КПК – это не КПК былых дней! – поднялся рев в клетке обвиняемых.

Зашумела и публика, судебные чиновники пришли в смятение.

Председательствующий встал, забарабанил по столу, надрывно заорал:

– Тише! Тише!!

Когда галдеж немного утих, Председательствующий заявил:

– Обвиняемый Чжэн Чаннянь, у тебя нет права говорить без разрешения суда!

– Я еще не закончил, – бросил Молодой офицер.

– Суд дает тебе еще пять минут!

– Я не принимаю такое ограничение! – отозвался Молодой офицер. – В Уголовно-процессуальном законе нет никаких лимитов на время выступлений защитников. Закон также не предоставляет судебной коллегии права вводить такие ограничения для защитников!

– Суд полагает, что твои слова давно уже вышли за рамки защиты обвиняемого!

– Напротив, мои слова имеют самое прямое отношение к защите обвиняемого Чжэн Чанняня! – крикнул Молодой офицер.

– Дайте ему слово! Дайте ему слово! – Толпа в зале вновь загудела.

Гао Ян увидел, что Молодой офицер утирает глаза белым платком.

– Ладно, говори! – разрешил Председательствующий. – Все твои слова вносятся в протокол, ты будешь отвечать за каждое слово.

– Естественно, если уж я осмеливаюсь говорить, то осмелюсь и нести ответственность! – Прежде чем продолжить, Молодому офицеру пришлось преодолеть приступ заикания. – Я считаю, что так называемый инцидент с побегами чеснока в уезде Тяньтан – важный сигнал для нашей партии, если партия или какой-то начальник из ее состава не служат интересам народа, то народ вправе низвергнуть их! Более того, должен низвергнуть их!

В зале стало удивительно тихо, в воздухе повисли напряжение и тревога. Барабанные перепонки Гао Яна нещадно саднили.

Председательствующий затрясся, лицо его залилось потом, он было потянулся за чаем, но опрокинул чашку, и красная водица, залив белоснежную скатерть, капля за каплей лилась на пол.

– Ты… что творишь? Подстрекательство! – выдохнул Председательствующий. – Секретарь, записывать каждое слово! Ни одного слова не упустите.

Молодой офицер побледнел, лицо его приняло жалкий вид.

Гао Ян про себя взмолился: «Приятель, меньше болтай…» Его вдруг осенило, он вспомнил: Молодой офицер был тем самым человеком, который ночью помогал отцу поливать кукурузу.

– Повторю то, что уже сказал, – объявил Молодой офицер. – Если партия или какой-то начальник из ее состава не служит интересам народа, то народ вправе ее низвергнуть, если какой-то ответственный кадр из состава партии или чиновник из состава начальства из слуги народа превращается в хозяина, обращается в оседлавшего народ барина, то народ вправе потребовать, чтобы тот шел вон! Не думаю, что я здесь отступаю от наших четырех основных принципов[120], я лишь хочу сказать: это так и есть! Коммунистическая партия Китая – это дело великое и верное, оно отвечает всем помыслам и чаяниям народа. Благодаря мерам по консолидации КПК стиль работы ее представителей меняется в лучшую сторону. И абсолютное большинство партийных кадров, работающих в уезде Тяньтан, – хорошие люди. То, что я хочу сказать, можно выразить так: один катышек мышиного дерьма портит всю кашу в котелке. Дурное поведение одного члена партии, одного партийного кадра зачастую сказывается на авторитете всей партии, на репутации всего начальства. Далеко не всегда справедлива толпа, нередко недовольство конкретным чиновником переходит границы. Но разве это не есть напоминание партии, начальствующим кадрам и чиновникам о необходимости действовать мудрее, чтобы не уронить лицо партии и начальства? Я также считаю, что начальник уезда Тяньтан Чжун Вэйминь в ходе всего инцидента с побегами чеснока предпочитал отсиживаться за закрытыми дверьми, чтобы обезопасить самого себя. И, сколько бы ни наращивали стены, сколько бы стекла на них ни водружали, инцидент все-таки произошел, и, несмотря на многократные звонки коллег по уездной управе, начальник Чжун отказался появиться перед народом, что лишь усилило брожения, привело к куда более тяжким последствиям. В статье 187 Уголовного закона КНР говорится: «Халатное отношение к служебным обязанностям сотрудников государственных органов, причинившее значительный ущерб общественному имуществу, государственным и народным интересам, наказывается лишением свободы на срок до пяти лет или кратковременным лишением свободы с принудительными работами». Не халатное ли отношение к обязанностям продемонстрировал Чжун Вэйминь, когда, будучи начальником уезда, не вышел к толпе, чтобы облегчить их заботы и тревоги, и тем самым проигнорировал государственные интересы? Представляет ли собой поведение начальника Чжуна должностное преступление? Если уж мы считаем, что все люди равны перед законом, то Народная прокуратура уезда Тяньтан должна была бы предъявить обвинение в Народный суд уезда Тяньтан и в отношении Чжун Вэйминя! Я закончил.

Молодой офицер постоял еще какое-то время и наконец обессиленно сел. Зал бешено рукоплескал ему.

Встал Председательствующий, молча дождался, пока аплодисменты затихли.

– Обвиняемые, вам еще есть что сказать? Нет? Тогда объявляется перерыв. Судебная коллегия удаляется в совещательную комнату для вынесения решения согласно установленным обстоятельствам, доказательствам и применимым положениям законодательства. Через полчаса мы объявим приговор.

Допев куплет, Чжан Коу нащупал рядом с собой жестяную флягу, отпил из нее воды, смачивая пересохшую до боли глотку. До него донеслись хлопки зааплодировавших вокруг людей. Несколько молодых людей сипло взревели:

– Чжан Коу, хорошо ты поешь! Молодец!

Услышав голоса, Чжан Коу почти что увидел запыленные тела и сверкающие глаза, почти что ощутил исходивший от них едва различимый аромат побегов чеснока. На дворе уже была глухая осень, и после шумихи вокруг инцидента с побегами чеснока в уезде Тяньтан все наконец успокоилось. Более двадцати крестьян во главе с Гао Ма отправили отбывать наказание в исправительно-трудовом отряде. Начальника уезда Чжун Вэйминя и секретаря уездного парткома Цзи Наньчэна перевели работать в другой уезд. Новые начальник уезда и секретарь уездного парткома зачитали несколько докладов на всеуездных собраниях кадровых работников и организовали один раз субботник среди сотрудников парткома, чтобы сбросить основательно вонявшие перегнившие побеги чеснока в протекавшую через уездный центр реку Чистых вод. Под палящим солнцем смрад истлевших побегов благодаря реке распространялся повсюду, вызывая у всех дурноту. Однако после обильных ливней вонь постепенно стихла. Поначалу в народе еще ходили разговоры о том самом инциденте, но работа в полях и надоевшая тема свели на нет пересуды и смрад побегов. И только Чжан Коу, отделавшийся вследствие слепоты мягким приговором, продолжал каждый день сидеть на боковой улочке у уездной управы, перебирая три струны и без устали распевая чесночные баллады «райского» уезда Тяньтан, и чем дольше он пел, тем длиннее становились его песни.

Допев до этого места, Чжан Коу почувствовал, как у него жжет в глазницах, кажется, это горючие слезы пролились. Многие горести он испытал в уездном изоляторе временного содержания, воспоминания о всяких происшествиях переполнили его мысли. Чжан Коу вспомнил, как полицейский втолкнул ему в рот высоковольтную дубинку. Крик полицейского был еще более отвратительный, чем даже запах побегов.

– Вонючий слепец, пасть закрой!

И затем он сунул мне прямо в рот трещащую дубинку. Мощный поток тока поразил меня, как несметные стальные иглы, пронзал он мне зубы по пульпы, язык и гортань, десятком тысяч нитей опоясала меня страшная боль, яростно устремившаяся под череп и быстро разлетевшаяся оттуда по всему телу. Я издал вопль, от которого у меня самого волосы дыбом встали, два ручейка сырой крови вырвались из много лет назад пересохших глаз. А потом я потерял сознание…

– Отлично, дядя Чжан Коу! – снова заорали молодые люди. – На шестьсот тысяч жителей уезда Тяньтан ты один не боишься говорить все как есть!

– Чжан Коу, мы тебя изберем начальником уезда! – воскликнул паренек.

На этом отрывке зубы Чжан Коу заскрежетали, он прерывисто выплевывал из себя слова. Слушатели возбудились, загалдели.

– Тьфу! Какие уж там у народа слуги? Вурдалаки одни!

– Рассказывают, что должность волостного старшины можно купить за пятьдесят тысяч юаней чистыми!

– В местных гостиницах каждый день пируют, за один раз сжирают на столько, сколько мы за год не заработаем.

– Везде одна гниль!

Прозвучал старческий голос:

– Молодые люди, меньше разглагольствуйте! Братец Чжан Коу, и тебе того желаю! У вас уездная управа под боком!

Чжан Коу пропел:

Не успел он договорить, как несколько человек протиснулись в толпу с криками:

– Что вы тут собрались? Движению мешаете, порядок нарушаете, быстро расходитесь, вон отсюда!

Чжан Коу на слух распознал, что кричавшие и толкавшиеся были теми самыми полицейскими, которые пытали его. Он провел рукой по струнам и запел:

– Чжан Коу, снова хулиганишь? – услышал он вопрос полицейского.

– Начальник, что же вы на меня неумолимо этот колпак нахлобучить пытаетесь? – потянул Чжан Коу. – Я – обыкновенный слепец, ртом зарабатываю на еду, в чем тут преступление?

Чжан Коу услышал, как встрял молодой:

– Дядя Чжан Коу целый день нам истории распевал, притомился, дайте ему отдохнуть. Соберем немного денег, десятка юаней лишней не будет – по юаню с брата, пусть у него будут деньги, чтоб наесться мясных пирожков!

Чжан Коу услышал, как под ноги ему стали падать монеты и банкноты. Чжан Коу все приговаривал:

– Спасибо, благодарствую, уважаемые.

– Дяди-полицейские, вы питаетесь от казны, у вас денег полно, не пожалуете ли фэньчик несчастному слепцу?

– У нас-то откуда деньги? – страдальчески проговорил полицейский. – Целый год вкалываем, а получаем меньше, чем вы с сотки чеснока!

– Раз уж о чесноке речь зашла, то пусть древний мудрец Сунь-цзы в следующем году сам его сажает! – бросил один парень.

– Что ты хочешь этим сказать?!

– Что хочу сказать? А ничего! Я-то чеснок не сажаю, у меня только цветочки и опиум на грядках! – съязвил тот же парень.

– Опиум? Мальчишка, и сколько у тебя головок?

– Всего-то одна. Даже Лао-цзы чеснок выращивать не возьмется, лучше уж на улицах милостыню просить! – Парень пошел прочь.

– Сказал же: стой! Как тебя зовут? Из какой ты деревни? – Полицейский бросился за ним вдогонку.

– Бегите, полицейские снова хватают людей! – проорал кто-то. Толпа зашумела, встрепенулась роем пчел, кинулась во все стороны.

Вокруг Чжан Коу неожиданно установилась тишина, он внимательно вслушивался в нее, разбежавшиеся залегли-попрятались, как рыбы на дне, ни звука не слышно, но исходивший от тел запах пота вперемешку с ароматом побегов чеснока все еще витал вокруг. Вдалеке послышался звук школьного рожка и тут же – галдеж бегущих через школьные ворота ребятишек. Чжан Коу почувствовал, что его тело заливает светом накренившееся к западу осеннее солнце. Он привел в порядок струны на инструменте, на ощупь собрал набросанные монеты и банкноты. Нащупал он в том числе и банкноту в десять юаней. Пальцы задрожали. Он был искренне тронут, признателен расщедрившемуся человеку.

Чжан Коу, придерживая палочку, которой он простукивал себе дорогу, пошел по извилистой боковой улочке, направился к месту неподалеку от вокзала, где находился ветхий склад, там обитали бродяги. После того как Чжан Коу пытали, а потом отпустили на волю, в одном из углов склада у него появилось постоянное пристанище. Чжан Коу оказался в особом почете у воришек, попрошаек и гадателей – всех этих отбросов общества. Воришки надыбали циновок и тюфяков и устроили ему мягкое ложе, попрошайки приносили еду и делились с ним. В те дни, когда Чжан Коу залечивал раны, ухаживали за ним именно эти люди, даря тепло и заботу, которые столь желанны каждому. Именно эти отбросы и стали неприступной стеной, благодаря которой Чжан Коу мог пренебрегать опасностями и во весь голос продолжать распевать чесночные баллады.

Когда Чжан Коу зашел под пахнувшее тленом старое дерево на середине улочки, он настороженно принюхался к металлическому, пустому аромату антикоррозийной смазки, и тут же крепкая рука опустилась на плечо слепцу. Чжан Коу непроизвольно вжал голову в плечи и зажал рот, ожидая получить тяжелый удар. Но подошедший дружелюбно рассмеялся и тихо произнес:

– Не бойся, я тебя бить не собираюсь.

Чжан Коу испуганно спросил:

– Чего тебе надо?

Человек все тем же тихим голосом ответил вопросом на вопрос:

– Чжан Коу, ты уже забыл вкус электродубинки во рту?

– А я ничего и не говорю…

– В самом деле?

– Я – слепец, пропою мои жалкие песенки – заработаю себе на миску риса.

– Я пришел к тебе с дружескими намерениями. Запомни: пой что угодно, но только не чесночные баллады уезда Тяньтан. Что сильнее: твой рот или электродубинка?

– Спасибо вам за напоминание, я все понял.

– Если понял, то хорошо, не надо зазря нарываться. Из-за рта многие беды случаются, так повелось с древности.

Человек повернулся и ушел. Через несколько минут до Чжан Коу донесся грохот проехавшего по улочке трясущегося мотоцикла.

Долго еще стоял без движения Чжан Коу под тем деревом.

Увидев у дерева Чжан Коу, хозяйка пирожковой тепло окликнула его:

– Не дядюшка ли это Чжан Коу? Что вы там стоите? Заходите, я только сняла с печи паровые булочки, поешьте – денег с вас не попрошу.

Чжан Коу горько рассмеялся, постучал жердочкой по старому дереву и вдруг заголосил как умалишенный:

Хозяйка лавочки перепугалась.

– Дядюшка, кто тут вас обижает? Что это вы так распалились?

И, распевая охрипшим голосом песню, Чжан Коу пошел дальше. Хозяйка лавочки, разглядывая хилую фигурку старого слепца, непроизвольно вздохнула.

Через три дня выпал осенний дождь, и вся улочка обратилась в грязь. Хозяйка лавочки стояла в дверях, смотрела на тусклый фонарь на другом конце улицы, в его свете яркими нитями в танце проносился дождь. Женщина чувствовала подавленность, не знала, куда себя деть. Только было собралась она закрыться и пойти спать, как вдруг точно в наваждении услышала, как по воздуху плыла горестная песня слепого Чжан Коу. Хозяйка лавочки открыла дверь, выглянула наружу – песня тут же прекратилась; хозяйка лавочки закрыла дверь – волнующий душу мотив снова заструился в воздухе точно совсем вблизи.

Утром следующего дня на улочке обнаружили труп Чжан Коу. Он лежал на боку, в грязи, во рту – грязь, рядом – обезглавленная кошка.

Из-за пасмурной погоды по всему уездному центру разнесся тошнотворный запах подгнивших побегов чеснока.

Все те же воришки, нищие и шлюхи целый день проносили с плачем и смехом тело Чжан Коу по улочке, а к вечеру выкопали под тем самым старым деревом глубокую яму и похоронили в ней Чжан Коу.

С тех пор хозяйка пирожковой стала еженощно слышать песни Чжан Коу. Улочка пришла в запустение, жильцы съезжали один за другим, а хозяйка пирожковой повесилась на том самом каштановом дереве. И тогда улочка стала совсем призрачной, даже средь бела дня прохожие боялись идти по ней.

Четвертая тетушка всю ночь задыхалась и кашляла, не давая спать сокамерницам. Прозванная Куланихой преступница громко выругалась:

– Старуха, чтоб ты сдохла поскорее!

Четвертая тетушка совестливо призналась:

– Дочки, не хочу я кашлять и задыхаться…

Спавшая на втором ярусе койки над четвертой тетушкой девушка с длинными бровями пробурчала:

– Какой грех сажать в тюрьму таких бабулек…

От слов девушки у четвертой тетушки кисло стало на душе, полились горючие слезы. Ей становилось все хуже, и наконец она не выдержала и жалобно расплакалась.

Все десять преступниц в камере разом сели на койках, те, что подобрее, накинули на себя что попалось под руку, подошли к четвертой тетушке и стали утешать ее, те, что позлее, матерились себе под нос. Куланиха заявила:

– Хватит орать, знала же, чем обернется, чего тогда геройствовала? Это ты еще легко отделалась – пятью годами – за попытку сжечь управу!

У четвертой тетушки перехватывало дыхание. Отдышавшись, она сказала:

– Дочка, сгину я в исправительно-трудовом отряде…

Заспанная надзирательница встала за окном и, стуча по железной решетке, поинтересовалась:

– Что у вас там? Чего расшумелись среди ночи?

Длиннобровая отчеканила:

– Докладываю: Номер 38 заболела.

– Чем это?

– Кашляет, задыхается.

– Это у нее хроническое! Не голосите, спать ложитесь, завтра с утра пробежка.

Надзирательница ушла. Длиннобровая налила из полупустого чана воды, дала четвертой тетушке, затем достала из-под подушки несколько таблеток.

– Тетушка, это жаропонижающее, примите две, может, поможет.

– Дочка, не могу я твое лекарство принять.

– К чему церемонии, раз уж мы все оказались здесь!

Длиннобровая протянула четвертой тетушке таблетки. Четвертая тетушка от такой щедрости плаксиво проговорила:

– Не знаю, как мне тебя благодарить-то…

Тут вклинилась Куланиха:

– Пусть она тебе снохой станет!

– Мои сыновья не достойны такой…

Длиннобровая огрызнулась:

– Кто у нас тут в восточной комнате ослицами торгует, кто в западной комнате к черепахам под панцирь лезет?

Куланиха резко вздернулась и выкатила глаза.

– Это ты про кого?!

Длиннобровая не уступала:

– Про тебя. Про тебя, щелью торгующую шлюху!

Куланиху это задело за самое больное место. Она вспыхнула, согнулась, схватила старые кожаные ботинки и запустила ими в Длиннобровую.

– Будто ты ничем не приторговывала? Прикидываешься приличной! Сюда хорошим девушкам путь заказан!

Длиннобровая посторонилась, и ботинки угодили в голову повинной в утоплении младенцев Ведьме с третьей койки. Ведьма схватила ботинки и стала свирепо лупить ими уже по голове Длиннобровой.

В камере началась потасовка, Длиннобровая и Куланиха, сцепившись, покатились по полу, Ведьма ругалась на чем свет стоит, четвертая тетушка плакала во весь голос, остальные либо стучали в железное окошко, либо орали и подначивали остальных.

Вбежали две надзирательницы с дубинками и, не задавая лишних вопросов, с десяток раз для успокоения вдарили по Длиннобровой и Куланихе.

Первая надзирательница крикнула:

– Кто еще шум поднимет, три дня голодать будет!

Вторая надзирательница добавила:

– Номер 29, Номер 40, на выход, с нами пойдете!

Длиннобровая бросила:

– Я тут ни при чем!

Надзирательница двинула ей дубинкой.

– Рот закрой!

Куланиха захихикала.

– Начальство, моя вина, больше не буду, дайте выспаться.

– Меньше болтай, одевайся – и на выход.

Четвертая тетушка пригнулась и взмолилась:

– Начальницы, девушки тут ни при чем, это я, глупая старушонка, не сдержалась, все охаю да кашляю, потревожила всех…

– Хватит, не прикидывайся любящей матерью!

Надзирательницы увели Длиннобровую и Куланиху.

Четвертая тетушка зажала рот, больше не осмеливаясь проронить ни звука.

Этой ночью четвертой тетушке приснилось много кошмаров. Сначала ей привиделось, что над ней встала Цзиньцзюй со вздернутым животом. Когда четвертая тетушка притянула дочь к себе, у Цзиньцзюй вдруг вытянулся язык, а глаза вылупились. Четвертая тетушка вскрикнула от страха и проснулась вся в поту. Слышно было, как в поле за высокими стенами на осеннем ветру хныкали телефонные провода. Полоса лунного света косо упала в камеру, высвечивая лицо воровки с четвертой койки. Это была еще совсем юная девчонка, короткий носик морщился, во сне она скрежетала зубами. Четвертая тетушка решила еще поспать, только закрыла глаза – перед ней с окровавленной головушкой предстал четвертый дядюшка. Спросил он:

– Мать моих детей, что ты здесь делаешь? Пойдем отсюда поскорее…

Четвертый дядюшка вытянул руку, подтащил к себе четвертую тетушку, и та снова проснулась с бешено прыгавшим сердцем и всем телом в холодном поту. До нее донесся крик петуха с кухни исправительно-трудового госхоза. Птица три раза подала голос, забрезжил рассвет.

Раздался сигнал побудки, и четвертая тетушка из последних сил встрепенулась на койке. Ее голова вдруг закружилась, и она полетела на пол. Наспех убиравшие постели преступницы заверещали в один голос. В камеру прибежала надзирательница, увидела на земле лежавшую лицом вниз четвертую тетушку.

– На койку ее! – распорядилась надзирательница.

Преступницы кое-как положили четвертую тетушку на койку.

Надзирательница позвала тюремного врача. Тот сделал укол. Четвертая тетушка пришла в себя, скривила рот, и полились мутные слезы. Врач обработал ранку на лбу и наложил повязку.

После завтрака надзирательница сказала:

– Номер 38, давай-ка ты сегодня отлежишься.

Четвертая тетушка так растрогалась, что онемела.

Преступницы собрались во дворе, выстроились в шеренги и пошли на полевые работы.

Тюрьма разом затихла. По двору засновала шайка тучных крыс. Они спугнули было начавшего искать себе пропитание воробья, тот взлетел, уселся у окна камеры, повернул головку и уставился черными глазками на четвертую тетушку. У четвертой тетушки на душе снова защемило, вновь покатились слезы. Посидела четвертая тетушка одна, поплакала тихо, а наплакавшись, сказала себе:

– Отец моих детей, даже в этом на тебя мне полагаться приходится…

Четвертая тетушка вытащила пояс из брюк, затянула петлю на железной раме койки и снова пробормотала:

– Отец, сегодня моя мука подходит к концу…

Четвертая тетушка сунула голову в петлю и спрыгнула…

Умереть не удалось – надзирательница спасла.

Надзирательница безжалостно хлестала четвертую тетушку по лицу и орала:

– Старая хрычовка, что задумала?

Четвертая тетушка бухнулась на колени перед надзирательницей.

– Дочка, милая дочка, сделайте одолжение, дайте мне умереть…

Надзирательница замешкалась, на ее лице проступило женское участие. Она притянула к себе четвертую тетушку и сказала:

– Матушка, никому не рассказывай, что пыталась сегодня убиться, я тебя тоже не выдам. Больше не плачь, веди себя хорошо, я подумаю, как тебе помочь, чтобы тебя пораньше выпустили.

Четвертая тетушка хотела снова поклониться, но надзирательница ее удержала.

– Милая дочурка, моего старикашку без вины убили…

– И об этом тоже молчи, ты повела людей жечь уездную управу, а это то еще злодеяние!

– У меня в голове все перемешалось, я больше не буду…

Через месяц четвертую тетушку освободили по состоянию здоровья, и она смогла вернуться домой.

1 января 1988 года в исправительно-трудовом отряде устроили выходной день. Из нескольких сотен преступников кто-то отсыпался, кто-то сидел на койке и строчил письма домой, многие столпились во дворе и через окошко смотрели праздничные песни и пляски по черно-белому телевизору, который выставили на столе в штабе.

Гао Ма и Гао Ян уселись на большом сером камне во дворе, стащили ватники и вылавливали вшей. Гао Ма и Гао Яна обволакивало теплым солнышком. По двору группками по двое-трое расселись уже перезнакомившиеся преступники и, нежась на солнце, перешептывались. В сторожевой башне за внутренними воротами лагеря нес караул часовой с пистолетом-пулеметом, большие металлические дверцы главных ворот стояли плотно закрытыми, поверх задвижки висел большущий замок.

Несколько партийных кадров из исправительно-трудового отряда стригли преступникам волосы и травили анекдоты.

Челноком сновала стайка крупных мышей между стенами устроенной под открытым небом уборной во дворе. Между внутренними и внешними воротами те же самые мыши загнали черного кота на дерево.

Гао Ян вздохнул.

– Мыши так отъелись, что теперь и кот их боится.

Гао Ма усмехнулся, но не издал ни звука.

Гао Ян продолжил:

– Я попросил твою соседку, чтобы она после Нового года передала тебе обувь.

Гао Ма растрогался.

– Не надо грузить ее этим. Она же одна осталась, двоих детей растит, ей и без того непросто. Я как-нибудь обойдусь.

– Братец, не переживай, вот пройдет год, выйдешь на волю, заживешь в свое удовольствие, найдешь новую жену.

Гао Ма ухмыльнулся, но ничего не ответил.

Гао Ян добавил:

– Ты как-никак демобилизованный, я же вижу, что на тебя в отряде начальство смотрит по-особому, да и ведешь ты себя примерно, тебе точно смягчат наказание. Может, ты даже раньше меня выйдешь.

– А разница-то – выйду я раньше или позже? Я вообще подумываю, чтоб за тебя отбыть наказание, тебя бы пораньше к семье отпустили.

– Гао Ма, мы с тобой по-братски должны все пережить, мужчины должны уметь переносить тягости, вот только четвертую тетушку жалко…

Гао Ма тут же спросил:

– Так ее же врач домой отпустил?

Гао Ян замямлил:

– Сестрица просила меня не рассказывать…

Гао Ма схватил Гао Яна за руку.

– Что стряслось?

– Уф, ну все равно ж она тебе почти теща, тебе нужно знать об этом.

– Братец, говори скорее, не томи.

– Помнишь, сестрица навещала нас в прошлом году? Она мне все и выболтала.

– Что сказала?

– Вот же скоты эти братья Фаны, ни капли человечности!

Гао Ма слегка раздраженно проговорил:

– Братец Гао Ян, не ходи вокруг да около, выкладывай все как есть, эти твои недосказанности делают мне только больнее.

Гао Ян вздохнул.

– Ладно, расскажу тебе все как на духу! Помощник Ян из нашей волости – тот еще фрукт. У него же есть племянник, тот самый Цао Вэнь. Так вот, Цао Вэнь недавно прыгнул в буровой колодец и умер, а семейство Цао похлопотало о том, чтобы устроить ему загробное родство…

– Какое такое родство?

– Ты про загробное родство не знаешь?

Гао Ма покачал головой.

– Это когда сватают двух покойников. Цао Вэня не стало, и семейство Цао вспомнило о Цзиньцзюй…

Гао Ма резко поднялся.

Гао Ян остановил его.

– Братец, дослушай. Семейство Цао посватало покойную Цзиньцзюй с покойным Цао Вэнем, теперь они муж и жена. Помощник Ян им сватом стал.

Гао Ма заскрежетал зубами.

– Отправлю Яна на тот свет! Цзиньцзюй при жизни была со мной и в смерти она моя!

– В этом вся соль. Кто в нашей деревне не знал, что Цзиньцзюй – девушка Гао Ма? Она носила твоего ребенка! Но братья Фан помешаны на деньгах, вот они и повелись на слова помощника Яна и продали тело Цзиньцзюй семейству Цао, выручили на том восемьсот юаней, разделили их между собой, а семейство Цао приказало выкопать Цзиньцзюй из могилы, забрали они ее тело!

Гао Ма не издал ни звука, лицо его мертвенно побледнело.

Гао Ян продолжил:

– Сестрица поведала мне, что семейство Цао справило загробную свадьбу даже побогаче, чем свадьбы живых. Пригласили музыкантов из другого уезда, много шуму подняли, позвали гостей на торжественный обед, положили тела Цзиньцзюй и Цао Вэня в один ярко-красный гроб и закопали в одной могиле. Явились поглядеть на такое «бракосочетание» люди из всех окрестных деревень, все на чем свет стоял ругали семейство Цао, ругали помощника Яна, ругали братьев Фанов – то, что они сделали, попирает и уложения небесные, и законы земные![121]

Гао Ма молчал.

Гао Ян украдкой поглядел на него и поспешил добавить:

– Приятель, не принимай все это близко к сердцу, у этих людей нет ничего святого, потеряли они совесть, Небесный владыка их еще покарает… Эх, не взыщи, что я всю эту пакость тебе выложил, сестрица велела ничего не говорить, но как такой ужас во рту удержать…

У Гао Ма на губах проступила странная улыбка.

Гао Ян в смятении взмолился:

– Приятель, ничего не придумывай, ты же в армии служил, не тебе в духов и призраков верить…

Гао Ма тихо спросил:

– А что с четвертой тетушкой?

Гао Ян кашлянул.

– В тот день, когда семейство Цао выкопало тело Цзиньцзюй, четвертая тетушка… повесилась…

Гао Ма взревел и харкнул алой кровью.

После Нового года выпало много снега.

Заключенные из исправительно-трудового отряда разгребали сугробы во дворе, грузили снег на платформу для вывоза на пшеничные поля за тюрьмой.

Гао Ма первым вызвался вывезти платформу и, таща за собой целый обоз снега, вышел из тюремных ворот.

Поскольку наружу отправили не группу преступников, а одного человека, дозорных не выставляли. В воротах встал кадровый работник по вопросам трудового перевоспитания и, от нечего делать засунув руки в рукава, переговаривался с часовым на башне.

Часовой спросил:

– Почтенный Ли, а у тебя жена родила?

Кадровый работник удрученно отозвался:

– Нет еще, больше месяца перехаживает.

Часовой заголосил:

– Ничего страшного, не зря же в народе говорят, что «тыковка сама опадает, когда созреет».

– Как это «ничего страшного»? Тебе легко говорить, не твоя жена лишний месяц беременная!

Гао Ма, весь в поту, притащил пустую платформу.

Кадровый работник с одобрением посмотрел на него:

– Номер 88, ты бы передохнул чуток, пускай остальные потрудятся.

Гао Ма ответил:

– Я еще не устал.

И втащил платформу во двор.

Часовой заметил:

– Молодец этот Номер 88.

– Демобилизованный, человек очень вспыльчивый, впрочем, каких только людей не увидишь в наши дни.

– Но у них там в уезде Тяньтан чиновники правда заврались, нельзя все валить только на народ.

– Вот я и попросил руководителя смягчить наказание этому парню. Если честно, то не такое уж страшное преступление он совершил.

– В наши времена это обычное дело.

Гао Ма снова пошел с полной снега платформой.

Кадровый работник окликнул его:

– Может, отдохнешь немного?

Гао Ма отозвался:

– Эту тачку отвезу – и отдохну.

Гао Ма потащил платформу на пшеничное поле.

Часовой спросил:

– Почтенный Ли, слышал я, что вроде как заместитель политрука Юй переводится от нас?

– А кому здесь оставаться хочется? Тот еще пост, работаешь из года в год без праздников, а денег кот наплакал, если бы у меня была возможность – я бы и сам ушел.

– Если все настолько безнадежно, то почему бы тебе не уйти в отставку? Я тут собрался заделаться индивидуальным предпринимателем.

Кадровый работник выдохнул.

– В наши времена лучше всего быть чиновником, а если чиновником стать не получается, то приходится зарабатывать чем придется.

…

– Эй, а что это Номер 88 не возвращается?! – крикнул некоторое время спустя часовой.

Кадровый работник посмотрел вдаль, перед его глазами раскинулись необъятные поля, ослепительный солнечный свет озарял чистый белый снег, заливая все вокруг сиянием.

На сторожевой башне завыла сирена.

Часовой крикнул:

– Номер 88, стой! А то стрелять буду!

Гао Ма бежал навстречу солнцу, сильный свет бил ему в глаза, волнами накатывал свежий вольный воздух. Он несся вперед, не обращая внимания ни на что, он был одержим жаждой мести, он ощущал, точно несется меж облаками на струе тумана. Вдруг необъяснимая сила повалила Гао Ма. Его лицо ударилось о мерзлый снег. Гао Ма почувствовал, как по спине хлынула горячая влага. Он тихо позвал:

– Цзиньцзюй… – и уткнулся лицом в снег.

Дочитали?

Угу.

А теперь разрешите сообщить вам свежую новость: те самые бывший секретарь укома партии по Тяньтану товарищ Цзи Наньчэн и бывший замсекретаря укома, бывший начальник уезда Тяньтан товарищ Чжун Вэйминь, которые допустили просчеты, приведшие ко всему инциденту с побегами чеснока, уже взяли на вооружение линии, курсы и решения КПК, беспощадно раскритиковали себя за проступки, признали ошибки и высказали намерение в дальнейшей работе исправить просчеты и восполнить упущенное, в связи с чем горком и правительство Цантяня, проработав все вопросы, направили письменную рекомендацию в провком и провинциальное правительство: назначить товарища Цзи Наньчэна замсекретарем укома и начальником уезда Юэчэн; назначить товарища Чжун Вэйминя замсекретарем укома и замначальника уезда Саньхэ. Это пока еще слухи, так что распространяться не стоит.

Ага, вот только слухи у нас всегда почему-то оказываются верными.

Может, еще по сигаретке?

Девятнадцать лет назад в наших местах произошел инцидент, потрясший всю страну: несколько тысяч крестьян, столкнувшись с грубым нарушением их насущных интересов, спонтанно устроили митинг, окружили уездную управу, разгромили помещения. Это событие получило название «инцидент с побегами чеснока». Происшествие побудило меня отложить семейную сагу, которую я тогда сочинял, и за тридцать пять дней написал пылающий благородным гневом роман, с которым вы только что познакомились, дорогие читатели. В первом издании я открывал книгу выдуманной цитатой Сталина:

Уже после публикации многие спрашивали меня: когда и где Сталин такое сказал? Почему в полном собрании сочинений Сталина ничего подобного и в помине нет?

Мой ответ: эти слова Сталин сказал мне во сне, указывая табачной трубкой на мой лоб, а сам я тогда не успел залезть в собрание сочинений и свериться с текстом, вот потому вы ничего подобного там и не нашли. Объяснение мое было уклончивым и безапелляционным одновременно. Но я верю: Сталин мог сказать такие слова. Просто не успел.

Долгое время литература социалистического лагеря кружилась в водовороте политики. Чтобы избежать политических преследований, одни писатели славили политику, другие прятались в темных комнатах и тайно писали своих «Мастеров и Маргарит». С началом 1980-х годов литература мало-помалу стала освобождаться от тяжелых пут и оков политики, обрела сравнительно независимое положение. Однако, возможно, из страха и отвращения к тяжелому прошлому большинство молодых писателей того времени не желали отражать современность, они устремляли мысли в далекое прошлое, стараясь максимально размыть временные рамки произведений. В сущности, все понимали, что их тонкие шеи не выдерживают веса лаврового венка «инженеров человеческих душ», а хрупкие плечи не в силах нести бремя «представителей народа». Творчество – индивидуальный труд, высказывание автором внутренней боли. Кажется, будто в одночасье все авторы пришли к негласному консенсусу. А если кто-то и предпринимал тщетные попытки с позиции писателя вмешиваться в политику, строил иллюзии об излечении общественных недугов силой литературы, то чаще всего становился посмешищем. И тем не менее именно в этих условиях я наскоро написал книгу, в которой от лица крестьян жаловался на социальную несправедливость.

Если быть откровенным, то я и не предполагал говорить от имени крестьян, поскольку я сам крестьянин и есть. Просто случившийся в реальной жизни инцидент с побегами чеснока послужил поводом для взрыва накопившейся во мне страсти. Я не ездил тайно в уезд, где произошло это событие, как тогда судачили. Материалом мне послужила лишь газетная заметка, кратко освещавшая ход событий. Но, как только я сам взялся писать, почтенные земляки стали встревать в инцидент с побегами чеснока, исполняя в нем наиболее подходящие им роли.

По сути, это снова банальная истина: я пишу о знакомых мне людях в знакомой мне обстановке. Так, встретивший страшную смерть под колесами машины мелкого сельского чиновника четвертый дядюшка списан с моего собственного четвертого дядюшки. Наверно, именно потому, что герои и условия их жизни мне так близки, эта работа и не стала документальной. В послесловии к первой редакции я подчеркивал: это роман, и я не несу никакой ответственности за судьбы действующих в нем лиц. Повторюсь и в этот раз: это роман и описанные в нем события – лишь крючки, к которым крепятся персонажи. Много лет прошло, и инцидент с побегами чеснока уже давно ушел в прошлое, а вот у героев моего романа, возможно, еще остались хоть какие-то животворящие силы.

Когда я только-только начал свой путь в литературе, я часто рассказывал журналистам и друзьям о моих ближайших планах, но именно «Чесночные баллады» продемонстрировали мне, что работа писателя нередко творится помимо его воли. Когда писатель движется к заранее намеченной цели, он нередко оказывается на пути, ведущем в противоположном направлении. Это можно назвать профессиональной трагедией, а можно – роком. Конечно, есть писатели с железной волей, способные обуздывать чувства и не сворачивать с намеченного пути. К сожалению, я не из их числа. На творческом пути я с готовностью поддаюсь любым соблазнам, отправляюсь на поиски приключений по многочисленным окольным дорогам, где меня подстерегают опасности.

Я искренне желаю, чтобы в новом веке больше не происходило таких событий, которые заставили бы меня написать подобный роман. Хотелось бы, чтобы в новую эпоху больше не случалось инцидентов, которые побудят меня писать такие романы.

12 апреля 2005 года

«Чесночные баллады» написаны в 1988 году, и в самой этой дате угадывается многое. В конце предыдущего года в Китае прошел XIII съезд Коммунистической партии, на котором было принято смелое решение: обеспечить проведение экономической реформы преобразованиями в политической сфере.

Однако это решение натолкнулось на непонимание чиновников на местах. В попытке «расшевелить» косный партийно-административный аппарат «реформаторы» инициировали невиданную гласность в печати. Интеллигенция и студенты поддержали этот порыв. Они стали гораздо более откровенно и критично высказываться. Уже в следующем году все эти настроения привели к волнениям, центром которых стала площадь Тяньаньмэнь в Пекине.

Ну а в феврале 1988-го молодой, 33-летний Мо Янь, внезапно ставший известным после киноэкранизации повести «Красный гаолян», приехал из Пекина в родной уезд Гаоми провинции Шаньдун для празднования нового года по лунному календарю.

Здесь в газете «Дачжун жибао» он прочитал об инциденте, который имел место в соседнем уезде Цаншань в мае 1987 года: крестьяне подняли настоящий бунт против чиновников, прекративших закупки продукции, ссылаясь на перепроизводство и переполненные склады.

Беспорядки длились в течение одного дня в мае. Крестьяне, требовавшие встречи с руководством, побили окна в здании правительства. Некоторым удалось прорваться вовнутрь, где они разгромили кабинеты, попортили мебель и документы. Уже к вечеру порядок был наведен, зачинщики арестованы. Досталось не только им, но и уездным руководителям, которые были сняты с должностей (впрочем, сам Мо Янь, судя по последним строкам романа, в их наказании уверен не был).

Эта история хорошо ложилась в створ усилий «реформаторов» на местах по борьбе с консерваторами, поэтому ей был дан ход в прессе. Мо Янь был настолько возмущен (или же, наоборот, вдохновлен перспективами скорых перемен, которые должны были видеться ему неизбежными), что отложил в сторону текущие проекты, и, как считается, всего за 35 дней написал «Баллады». Сохранив канву, но сконструировав все остальное.

Как Мо Янь сам признает в авторском послесловии, он не изучал какие-либо иные материалы о бунте и не выезжал в Цаншань для сбора интервью. Очевидно, ему это было и не нужно. Он и так отлично представлял жизнь на селе, сам родился в деревне и до 21 года, когда оказался в Народно-освободительной армии Китая, работал на земле.

На тот момент реформы ни ему, ни его односельчанам отнюдь не казались «историей успеха». Если одни считали их половинчатыми и требовали расширения и углубления, то другие относились к ним примерно с теми же чувствами, как в начале 1990-х обманутые «приватизацией», оставшиеся без пенсий, накоплений, работы российские граждане воспринимали деятельность Ельцина, Чубайса и иных «младореформаторов».

Суть конфликта, произошедшего в Цаншане, если описывать его терминами политэкономии, заключается в том, что в рамках политики реструктуризации сельского хозяйства власти призвали крестьян перейти от производства зерновых на товарные культуры – а именно на чеснок, а точнее на стрелки чеснока, которые используются в китайской кухне[127]. Его перепроизводство привело к обесцениванию товара. И к этому оказались не готовы ни сами крестьяне, ни чиновники.

Мы можем предположить, что аналогичная ситуация могла возникать и в других уездах. В течение нескольких лет в середине 1980-х переход на товарное производство был столь выгоден, так что все больше и больше крестьян отказывались от посадок риса и отдавали землю под чеснок (фрукты, арахис, хлопок, табак и так далее – нужное подставить).

В случае с Цаншанем весной 1987 года под чеснок была отдана большая часть земли в уезде. Между тем, в уезде не хватало не только толковых специалистов, которые могли бы разъяснить риски перепроизводства, но и складов для хранения скоропортящегося продукта (5–6 дней с момента сбора), а также обычных дорог и транспорта, чтобы вывезти товар в те же Пекин или Тяньцзинь, находившиеся всего в 600 км от места действия.

Когда первый урожай 1987 года был получен, и сразу же выяснился огромный излишек товара, чиновники бросили крестьян на произвол судьбы. Иными словами, переход к товарному производству был осуществлен по законам плановой экономики, а в кризисной ситуации власти реагировали по законам рынка.

Отдельно масла в огонь подлили многочисленные случаи поборов со стороны различных инстанций, где каждый чиновник стремился нажиться на чрезмерно разбогатевших, по их мнению, крестьянах.

Мо Янь напрямую связывает трудности, с которыми столкнулась сельская община, с крахом традиционных социальных структур. Герои романа оказываются между прежними патриархальными устоями (уже угасающими, но все еще сильными) и давлением новой коррумпированной политической власти (она уже действует, но при этом опирается не на традиционные конфуцианские ценности, а попросту на «право сильного»).

Как и в романе «Тринадцатый шаг», главным эмоциональным фоном книги становится все то же чувство растерянности и потери почвы под ногами – только на этот раз не в городе, а в деревне. И в этом совершенно очевидно фиксируется дух конца 1980-х в Китае.

За десять лет до того подобное произведение вряд ли могло появиться. Во-первых, процессы трансформации сельской общины еще только начинались. Во-вторых, в первые годы реформ именно деревня находилась в их авангарде. И для китайских писателей именно она становилась олицетворением всего Китая, его величия и огромного, пусть и дремлющего, потенциала.

К концу 1980-х ситуация поменялась, и своим романом Мо Янь словно «деконструирует» тот миф о китайской деревне, распространению которого он сам поспособствовал в «Красном гаоляне». Писатель открыто говорит о том, что реформы так и не принесли крестьянам долгожданного преуспевания. Деревня рисуется все такой же бедной, страдающей от поборов и произвола вышестоящего начальства.

Вероятно, по мысли Мо Яня, все эти проблемы можно было бы исправить, начав борьбу против коррупции и уволив нерадивых руководителей. Словом, «есть еще на местах отдельные недостатки», но критика поможет их исправить. Иначе сложно объяснить, на что он, все еще действующий военнослужащий НОАК, рассчитывал, передавая в издательство столь критически настроенное произведение.

Роман был опубликован в журнале, а также отдельной книгой. Но произведение быстро запретили и опубликовали вновь только два десятилетия спустя. Сам же Мо Янь осенью 1988 года поступил в магистратуру Пекинского педагогического университета, с начала 1990-х получил всемирную известность как автор «Страны вина» и других романов и в 2012 году стал лауреатом Нобелевской премии по литературе. К тому моменту он давно уже не воспринимался как диссидент.

Ситуация на селе, конечно, тоже изменилась. Политическая реформа была свернута, административный контроль усилился. Как ни парадоксально, это способствовало тому, что молодое поколение партийных руководителей в 1990-х годах провело-таки ряд назревших преобразований: реформу цен, реструктуризацию госсектора, налоговую реформу. К началу нового века это обеспечило экономический прорыв Китая.

Работа на земле перестала быть основным занятием селян – теперь они больше зарабатывали, покидая родные места, и работая в качестве трудовых мигрантов в бесчисленных фабричных городах. Да и не нужно было на земле уже столько крестьян – новая техника, новые удобрения, новые агротехнологии позволяли получать больший урожай при меньших затратах труда. Одновременно государство развернуло широкую программу урбанизации. В 2011 году количество городского населения превысило в Китае сельское.

Эпоха ушла.

Однако остались литературные произведения, описывающие эту сложную трансформацию. «Чесночные баллады» Мо Яня в этом ряду, пожалуй, одно из самых ярких.

Иван Зуенко

Март 2026 года