Он подарил Розе кусочек золотистой тесьмы, какой женщины обшивают края шаровар, и показал ей, как надо взбираться на чинару, чтобы, сидя на толстой ветке, бесплатно смотреть кино. Роза покорно пыталась залезть на бедное сутулое дерево, но, как ни старалась, ничего у нее не выходило. Она скользила сандалиями по отполированному сотней мальчишеских пяток стволу, кряхтела и с глубоким страдальческим выдохом съезжала вниз, попой на самые корни. Точно так же тяжело вздыхало и дерево. Димка пробовал подсадить ее, но не смог, а звать на помощь пацанов посчитал неправильным.

Недели через две он узнал, что ревнивая Фарида оттаскала соперницу за косы. А еще через месяц Розу «сговорили», и она торжественно сообщила Димке, что теперь не сможет бегать с ним на берег Салара и таскать с базара непроданную алычу, потому что где-то в Юнусабадском районе живет мальчик с необыкновенным именем Алмаз Закиров, которого она никогда не видела, но уже точно любит. Потому что мужей, даже будущих, надо обязательно любить.

Димка погоревал, но вскоре утешился Соней, продержавшейся в фаворитках до самых зимних каникул. И до конца первого класса было еще несколько девочек. Мансур предложил ему завести специальную тетрадку и записывать туда их имена, чтобы не забыть, но Димка вспомнил строки стихотворения Навои, где говорилось о сладком яде забвения, и заявил приятелю, что ничего записывать не будет, потому что больше всего на свете любит сладкое.

А в июле, когда перезрелое ташкентское солнце нагрело камни на мостовых до такой температуры, что плюнешь – зашипит, как масло на сковороде, тете Марусе приснился сон. Снилось ей, что она снова маленькая, бегает по ленинградской квартире босиком, ноги мерзнут от холодного пола, и папа с мамой, живые и молодые, всё зовут ее отмывать грязные пятки и ложиться в кроватку с белым хрустящим, принесенным с мороза бельем.

Подействовал тот сон на тетю Марусю, как пусковая кнопка, включившая сирену или какой другой титанический механизм. Два дня она носилась по улицам, легкая, как комочек хлопка, гонимый ветром, и все никак не могла найти успокоения. А на третьи сутки решительно заявила: «Всё! Возвращаемся в Ленинград!» И никакие уговоры друзей и увещевания бабушки Нилуфар действия не возымели. Срочно уволившись с работы и отправив телеграмму дворничихе бабе Нине, она купила два билета в плацкарт и, отрыдавшись на плечах всех ташкентских соседей, ставших родными, покидала свои и Димкины вещи в плетеный ивовый короб.

Провожали тетю Марусю с Димкой всем двором. Алишер привез от газалке́нтских родственников барана, женщины сотворили божественный плов, а из купленного на базаре виноградного сахара приготовили нават, напекли фигурное печенье куш-тили и жжеными сахарными катышками угощали детишек, слетевшихся в их двор со всех окрестностей вместе с мухами.

Прощание началось с самого утра и закончилось к вечеру, за час до отхода московского поезда. Плакали, как водится. Даже дворняжка Брахмапутра очень к месту подвывала, не забывая таскать со скатерти все, что плохо лежит. Бабушка Нилуфар привязала к ручке короба баул с завернутым в вощеную бумагу бешбармаком, уложила сдобные пирожки и курагу, сунула Димке в руки кулек с желтыми сливами. И все приговаривала: «Ай! Алтын джужа! Золотой цыпленок!»

До вокзала пошли целой демонстрацией. Димкины «невесты» и «просто знакомые девочки», количество которых в торжественном эскорте постоянно менялось, тянулись шлейфом до самого перрона. Он хотел было перецеловать их всех (чтоб запомнили), но проводница, похожая на взлохмаченную ворону, гаркнула на тетю Марусю, чтобы все занимали места согласно купленным билетам, а родственники и прочие не нагнетали обстановку. И от поцелуев Димка воздержался. Пацанов тоже было много, но он обнял только Мансура и клятвенно пообещал приехать погостить на следующие каникулы, прибавив шепотом, что если тетя Маруся не даст денег на билет, то он сам прибудет в Ташкент под вагонным брюхом – а что, ему не страшно, он же родился на железной дороге.

Бабушка Нилуфар долго мяла Димку в беспокойных руках, словно лепила из теста чучвару, поправляла на нем тюбетейку и, не выдержав и пустив из одного глаза слезу, напоследок проговорила: «Ок йул!» – «Белой дороги!» Поезд тронулся, оставив позади гостеприимный солнечный Ташкент и такие же солнечные, яркие, слепящие, как фонтанные брызги, детские воспоминания.

* * *

Дорога, и правда, оказалась «белой». До Москвы поезд шел три дня, два из которых – через степь, белёсо-седую, выжженную, с ломкой гривой ковыля, мелькавшего за окном, пучками кустов бобовника и спиреи да редкими корявыми саксаулами. Хлопковые поля тянулись бесконечными полосатыми матрацами, бело-коричневыми, с мелкими пестрыми кляксами женщин, собиравших урожай. Димка вспомнил, как почти год назад, в сентябре, их класс отправляли на грузовичках на сбор хлопка – всех школьников до единого, даже первоклашек, – как собирал он ватные фонарики в большую наволочку, привязанную к спине, и как болели потом пальцы и трудно было держать на уроках перо.

Тетя Маруся грустила, всю дорогу смотрела в окно, вспоминая, как восемь лет назад ехала в Ташкент с любимой сестрой, и изредка позволяла Димке поить себя чаем. Он наливал кипяток из стоящего у тамбура залатанного титана в большую железную кружку и, гладя тетю Марусю по голове, читал ей что-нибудь из Пушкина. Тетя Маруся всхлипывала, прижималась губами к белым кудрям племянника и в который раз повторяла: «На родину едем, в Ленинград».

Дорогу от Москвы до Ленинграда Димка почти не запомнил: перед самым отправлением тетя Маруся купила на Ленинградском вокзале «Занимательную энциклопедию», и Димка нырнул в нее с головой. Он с восторгом читал и старался запомнить все подряд: как образуется исток реки, как горит хвост кометы и как муравьи доят тлю. А рано утром, с трудом соображая, где он и что с ним происходит, Димка выглянул в окно и увидел серую пелену тумана, а в нем, как в кумысе, плавали люди с баулами и чемоданами, и взволнованный голос тети Маруси произнес:

– Мы приехали.

Московский вокзал дыхнул в лицо теплой сыростью и гостеприимно распахнул громоздкие чугунные ворота на шумную и суетную площадь Восстания. Город поразил Димку количеством людей, одетых в шерстяные пиджаки – по узбекской зиме, и множеством пятиэтажных домов, каких в Ташкенте не было, и еще тем, что на улицах ездили в основном автомобили и ни разу не встретился ишак. Обычная ленинградская августовская погода показалась ему чересчур холодной, а вот дождь невероятно понравился: в Ташкенте бы так – много луж, целые реки на мостовой, и так сладостно-утробно журчит поток, кружась воронкой и убегая в щербатую решетку люка!

Тетя Маруся долго стояла напротив своего старого дома в Якобштадтском переулке, вглядываясь в темные глазницы окон их комнаты на четвертом этаже, и все не решалась перейти улицу и толкнуть дверь парадной. Наконец высокая тощая старуха в длинном фартуке окликнула ее из подворотни, и тетя Маруся, ахнув и прошептав Димке, что это и есть та самая дворничиха баба Нина, бросилась той на грудь.

Из соседей по коммуналке, помнивших их семью, выжила только Ольга Романовна. Два ее сына погибли на фронте, а дочь жила с мужем в Москве. В четырех других комнатах обосновались три новые семьи, подселенные на освободившуюся жилплощадь уже после войны. Комнату тети Маруси отстояла у ЖЭКа баба Нина, написав заявление «куда надо», что, мол, точно знает: сын геройски погибшего танкиста Федорова и его родственница Мария Ивлева вот-вот вернутся из эвакуации.

В комнате, несмотря на то что замок на двери был сломан, почти все вещи сохранились целыми. Паркет остался лишь под шкафом и тяжелым черным диваном, в центре его не было: соседи разобрали в блокаду и стопили в буржуйке. Еще не хватало ореховой этажерки, но книги и перевязанные голубой ленточкой письма, которые на ней были, аккуратной стопочкой виновато лежали на подоконнике.

Тетя Маруся выдала Димке тряпку, и они в четыре руки принялись за уборку. Пыли, скопившейся за долгие годы их отсутствия, было много. Тетя Маруся сосредоточенно молчала, и Димка не решался приставать с вопросами – чувствовал, что ее полностью захватили воспоминания. Она поочередно брала в руки то отцовы очки в потрескавшемся кожаном очечнике, то вышитую мелким бисером плоскую театральную сумочку матери, то фотографию в толстой раме, где они со старшей сестрой, Димкиной матерью, сидят, прислонив друг к другу головы, и смотрят куда-то вдаль, такие счастливые, юные и круглолицые. И лишь когда Димка заметил, что тетя Маруся остервенело пытается оттереть тень от латунной ручки на белой филенчатой двери, подошел и осторожно тронул тетю за плечо:

– Ты поплачь, теть Марусечка.

Тетя Маруся обняла Димку и, уткнувшись лбом в его рубашку, беззвучно проревелась.

Ленинград показался Димке городом с другой планеты. Невероятным, немыслимо красивым, большим, немного печальным. Все было иначе, чем в Ташкенте. Неяркие краски домов и лиц, сизое в рваный голубой просвет небо и лужи, аккуратные, как бухарские лепешки, напоминали о том, что в этом городе надо заниматься совсем другими вещами, чем в Ташкенте, – например, писать грустные стихи, вздыхать и умирать от неразделенной любви к кому-нибудь. Как Пушкин. Собак было очень мало, и лаяли они интеллигентно, не брехали впустую, а словно что-то говорили, но не настойчиво, а так, «к слову». Двери квартир запирались на ключ, что было совсем странно. Люди не останавливались посередине улицы поговорить, а, даже если знали друг друга, кивали, слегка наклоняя головы, и спешили дальше. Только мальчишки в узбекских тюбетейках были такие же, как в Ташкенте, и в первый же день дворового знакомства показали Димке окрестности со всеми подворотнями и лазами и научили жевать вар, который кровельщики разводили в чумазых железных бочках, похожих на гигантские осиные гнезда.

Но самое главное отличие было, конечно, в запахах. Родной ташкентский дворик говорил ароматами кухни: кунжутным маслом, прогретым до черного дыма, растопленным курдючным жиром, угольной сажей, вывешенными на просушку ватными матрацами-курпачами, мокрой шерстью, кислым молоком. И еще иногда терпким клеем, которым бабушка Нилуфар промазывала бумажные ленты для кассового аппарата – «от проклятых мух» – и выкладывала во дворе, отчего тот становился похожим на маленькое полосатое хлопковое поле.

Ленинградский двор покорил Димку сладковатым запахом подмоченных дождем дров, которые все соседи хранили под хлипким брезентовым навесом, помечая их номерами квартир. Невероятно пьянил аромат опилок, вылетающих брызгами из-под двуручных пил, густой запах сапожной ваксы, витавший рядом с будкой чистильщика обуви, которого все называли почему-то «айсор». И еще дух горящего металла, исходящий от ножей и ножниц, сопровождаемый басовитым протяжным криком-песней точильщика: «Ножи точу, бритвы пра-а-а-авлю!»

На второй день по приезде Димка случайно вышел к Фонтанке, а оттуда к Никольскому собору, ярко-голубому, праздничному, словно отороченному белым пенным кружевом, и стоял долго-долго, обомлев от красоты, не решаясь подойти ближе. И только когда какая-то сердобольная женщина спросила его: «Ты что плачешь, мальчик? Случилось что?», вдруг опомнился и побежал со всех ног к дому.

Тетя Маруся в оставшуюся до начала учебного года неделю сводила Димку в Эрмитаж и Артиллерийский музей. Царские покои, безусловно, произвели на него впечатление, но все же меньшее, чем Александровская колонна, которая стоит себе на Дворцовой площади и почему-то не падает, хотя ленинградский ветер с Невы может свалить что угодно.

С трудом достав билеты в Кировский театр, они вдвоем сходили на «Аиду» в исполнении гастролирующей киевской труппы. «Аида» Димке совсем не понравилась, зато огромная театральная люстра просто околдовала его. Он завороженно смотрел на нее, медленно гаснущую, и с нетерпением ждал антракта, когда она снова оживет. И представлял, как вырастет и непременно придет сюда работать – нет, не артистом, не дирижером, а протиральщиком люстры, как будет стоять на высоких лесах и нежно перебирать в пальцах ее хрустальные нити и гладить граненые шарики, так похожие на сахарные леденцы. И аплодировал он вместе со всеми, и вдохновенно кричал: «Браво!» – но только ей, ей, люстре! А когда на выходе из театра тетя Маруся произнесла: «Это было божественно!» – Димка совершенно сознательно с ней согласился. Да. Это действительно было божественно!

* * *

Первого сентября было ветрено, но довольно тепло. Тетя Маруся отвела Димку на школьный двор, где ровным квадратом выстраивались ученики в отутюженных гимнастерках и начищенные пряжки их ремней, поймав редкий ленинградский солнечный луч, блестели и слепили глаза. Остаться до конца торжественной линейки она не смогла: у нее тоже был первый день на новой работе в машинописном бюро. Поцеловав племянника и проверив, не забыла ли она положить ему бутерброды в портфель, тетя Маруся побежала на трамвайную остановку.

Димка смотрел на стриженые затылки впереди себя и думал о том, что за полторы недели пребывания в Ленинграде так и не познакомился ни с одной девочкой. В его дворе обитали две близняшки, с одинаковыми птичьими лицами и испуганными круглыми глазами, но они выходили гулять только с сурового вида дедом в военном кителе, и приближаться к ним не было особого желания. Еще постоянно вертелось под ногами несколько дошколят, но девичий народец, не знавший еще школьной парты, Димку совсем не впечатлял.

– А девчоночьи классы где? – шепотом спросил он парнишку, стоящего рядом.

– Они в двести восемьдесят третьей все, – ответил мальчик.

– А это далеко?

– В конце улицы.

Димка взглянул на директрису, стоящую под большим портретом Сталина и призывающую достойными отметками встретить новый учебный год.

– Я сейчас, быстро… – шепнул он все тому же мальчугану.

– Мне-то что? – равнодушно пожал плечами мальчик.

Димка протиснулся к воротам и, выйдя на улицу, со всех ног припустил по мостовой. Добежав до сквера в конце улицы, он приник к прутьям ограды и начал разглядывать девочек, построенных так же, как и в его школьном дворе, буквой «П» в два ряда. Речь директрисы была похожа на ту, что он только что слышал в своей школе. Через минуту зазвонил колокольчик, и ученицы под бодрый марш медленно потекли в распахнутые двери, семеня и постоянно натыкаясь на спины друг друга.

Больше всех Димке понравилась рыженькая. Ее косички, завязанные баранками у маленьких розовых ушей, отливали на солнце медью, а круглое мраморное личико, усыпанное веснушками, было трогательным и нежным. Одно только огорчило Димку: на шее девочки висел пионерский галстук. Это, к величайшему Димкиному сожалению, было неоспоримым доказательством того, что она его, второклассника, в упор не разглядит. Такие уж они, девчонки, – младших пацанов за кавалеров не считают. Да и за людей иногда тоже.

Димка с горечью подумал, что между ним и рыженькой как минимум два года разницы. Она, наверное, в четвертом, а то и в пятом классе, и эта пропасть в возрасте показалась ему вопиюще гигантской, неправильной, не оставляющей ни единого шанса на успех. Так что можно было не тратить время впустую. Димка еще раз взглянул рыжей вслед, увидел ее худенькую спину, перетянутую лямками белого фартука, и облегченно вздохнул: со спины она даже и некрасива.

Лица других девочек мелькали так быстро, что выхватить в их веренице симпатичную мордашку оказалось не так-то просто. Одна из первоклашек издали показала ему язык, и Димка сначала возмутился, но тут же сообразил, что, возможно, она так выказывает ему знак внимания, и скорчил в ответ обезьянью рожицу. Девочка хмыкнула, передернула плечами и, гордо подняв голову, удалилась. Димка понял, что вот так, наспех, подругу выбрать сложно. Самое правильное было бы вернуться в свою школу, а после уроков уже подойти к делу серьезнее. Как – Димка пока не придумал, знал лишь, что выбор – дело вдумчивое.

Когда он вернулся к школе, оказалось, что всех уже развели по классам.

– Что ж ты опаздываешь, милок?.. – вздохнула сердобольная гардеробщица и указала ему путь на третий этаж, где находился его 2-й «Б».

Димка поблагодарил и помчался наверх, перепрыгивая через две ступени.

Дверь в класс была немного приоткрыта. Учителя не было. Мальчишки гудели, плевались из трубочек, хлопали друг друга по головам учебниками. Димка с досадой подумал, что совсем никого из них не знает и надо войти и выдержать как минимум пулю в лоб из жеваного катыша промокашки и автоматную очередь ядовитых колкостей. Ну и пусть! Он-то им ответит – не лыком шит! Но, как назло, все удачные русские остроумные выражения выветрились из его головы, оставив лишь неприличные узбекские словечки. А ими, чуяло его сердце, отвечать бесполезно: не поймут и обсмеют еще больше.

– Новенький? – прошелестел над ухом ласковый женский голос.

Димка обернулся. Молодая учительница смотрела на него огромными темными глазами. Под мышкой у нее был рулон с картой.

– Боишься зайти в класс? – так же ласково спросила она.

Дыхание у Димки остановилось. Он молча кивнул.

– Я тоже.

Она заправила прядь черных волос за ухо и подмигнула Димке.

– Что – вы тоже? – ошарашенно переспросил он.

– Я тоже новенькая. И тоже боюсь зайти в класс.

Учительница улыбнулась ему и заглянула в щелку.

Она показалась Димке ангелом, каких рисовали узбекские расписчики тарелок, – смуглая кожа, высокие скулы, большие черносливовые глаза – чуть раскосые, вытянутые, уходящие уголками к самым вискам. Короткая стрижка каре, какие носили женщины в ташкентской администрации, казалось, была создана специально для нее – открывала уши, похожие на маленькие фаянсовые пиалы, с круглыми красными сережками на золотистых мочках, и шею – тонкую, чуть покрытую нежным пухом у самой кромки волос. И руки – с тонкими загорелыми запястьями и пальцами, длинными, как у пианисток… И вся она, в светлой блузе и узкой темно-серой юбке, схваченной на тонкой талии пояском, напомнила ему иллюстрации к «Бахчисарайскому фонтану».

– Как тебя зовут? – шепнула она Димке.

Димка, плохо соображая, все любовался и любовался ее лицом.

– Алтын джужа, – с трудом выговорил он, боясь моргнуть. Потому что если моргнешь – она может исчезнуть. Уже бывало так.

– Как ты сказал?

Она повернулась к нему, и Димка уловил запах духов, каких-то необыкновенных, напомнивших ему лавку фруктов и пряностей дядюшки Фаруха на углу их ташкентской улицы. Димка почуял аромат апельсинов, вспомнил, как они оранжевой горкой лежали на деревянном лотке; и бергамота – тонких веточек с длинными темно-зелеными листьями, связанных ниткой; и разложенных на льняной салфетке рифленых коричневых зерен кардамона. И еще что-то вкусное, неуловимое. Так, вероятно, пахла нарисованная Зарема из «Бахчисарайского фонтана».

– Извините, – запнувшись, сказал он. – Это по-узбекски. Золотой цыпленок…

– Золотой цыпленок? А на самом деле? – Ее глаза лукаво смеялись.

– Дима Федоров.

– А меня зовут Ольга Саяновна. Ну пошли, Дима Федоров. Вместе не так страшно, правда?

Димка хотел было ответить, что ему совсем не страшно, подумаешь – новые одноклассники, но никакие слова не приходили в голову.

Ольга Саяновна толкнула дверь. Гул сразу стих.

– Вас ни на минуту нельзя оставить!

…Димка плохо помнил, как его представили классу, как он сел с кем-то белобрысым и ушастым, пахнущим дымом от пистонов, и как ребята рассказывали о проведенных каникулах. Он все смотрел и смотрел на Ольгу Саяновну и не мог никак оторваться. Она была так не похожа на ленинградских взрослых женщин. Ее восточные скулы и глаза, цветом похожие на вар, который научили его жевать здешние мальчишки, и золотистая от загара кожа, и деготно-смоляные волосы – все напомнило ему родной Ташкент.

Ребята по одному выходили к доске, что-то говорили. Когда очередь дошла до Димки, он подошел на ватных ногах к карте, ткнул негнущимся пальцем в республику Узбекистан, не очень заботясь, попал ли палец в Ташкент, и тихим осипшим голосом поведал об их дворике, о хлопке, о базаре Чорсу, о бабушке Нилуфар, Мансуре, дворняге Брахмапутре и друзьях по первому классу. Он говорил без остановки, словно чувствуя потребность помочь ей заполнить урок. «Я тоже боюсь», – вспомнились ее слова в коридоре. И он, Димка, просто обязан был защитить ее, сделать так, чтоб ей не было страшно, заслонить от злодея, от целого татаро-монгольского ига, а лучше – от дракона. Вот бы он залетел сейчас в окно, и все бы испугались, а Димка взял бы указку в руки и, как д’Артаньян шпагой, заколол бы врага! И бросил его огнедышащую тушку к ее ногам…

Ольга Саяновна кивала, задавала ему какие-то вопросы про Ташкент, Димка отвечал, краем глаза выхватывая из-под учительского стола ее ступню в туфельке с квадратной пряжкой и коленку, обтянутую чулком карамельного цвета.

Потом еще что-то происходило. Был второй урок, третий…

– Дима, почему ты не идешь домой? Или играть в футбол с ребятами? – Голос Ольги Саяновны заставил Димку встрепенуться.

Где-то на улице раздался звон выбитого стекла, мальчишеский крик и следом заливистый милицейский свисток.

– Я иду… – ответил Димка, подхватил портфель и направился к выходу, плохо соображая, что сейчас с ним происходит.

У двери он остановился и вдруг осмелел:

– Ольга Саяновна?

– Да.

– Ольга Саяновна… – Он произносил ее имя, как любимое стихотворение Пушкина, на полувдохе, наслаждаясь его звучанием и желая вновь испытать удовольствие от его повторения. – Ольга Саяновна… А можно вас спросить?

– Конечно.

– Ольга Саяновна… А вы замужем?

И выдохнул, зажмурив глаза и боясь услышать ответ.

– Да, я замужем. А почему ты спрашиваешь, Золотой цыпленок?

Она произнесла «Золотой цыпленок» так тепло, что у Димки несомненно перехватило бы дыхание, если бы не холодное, змеиное, жужжащее слово «замужем», сказанное на полсекунды раньше. Он почувствовал, как оцепенели пальцы, и сжал ручку портфеля так крепко, что костяшки побелели.

– Я так просто…

Он зачем-то кивнул и выбежал из класса.

На Фонтанке Димка долго вглядывался в темную муть воды, навалившись животом на гранитную ограду у Измайловского моста, и ни разу не вспомнил, как хотел после уроков бежать к женской школе смотреть на девочек. Что-то произошло с ним сегодня, что-то невероятное, а что – он и сам бы себе ответить не смог, лишь смотрел на водную рябь и суетящихся уток, сверху напомнивших ему лузгу от семечек, и пытался унять отчаянно колотящееся сердце, отдающее горячими ударами в виски.

* * *

Ольге Саяновне Золхоевой накануне первого сентября исполнилось двадцать шесть. Она была ровесницей тети Маруси, разве что на неделю младше той. Закончив педагогический институт в Иркутске и отработав учителем по распределению четыре года в забытом богом селе Манзурка на речушке с таким же почти танцевальным названием, она, к своему безудержному счастью, перебралась в Ленинград. Муж отбывал службу с инженерным десантом на строительстве какого-то завода в дружественном Китае, писал ей длинные письма, из которых она не могла понять, здоров ли он и скоро ли приедет, и изредка слал с оказией посылки, в которых бумажные веера и атласные нижние сорочки соседствовали с кусачими носками из собачьей шерсти и грубой выделки кожаными сумками на задубелых негнущихся ремнях.

Жила Ольга Саяновна в комнате покойной родственницы, через улицу от школы, в красивом доме с башенкой и цепочкой сквозных дворов-колодцев, словно пищевод петлявших во внутренностях двух-трех одинаковых пятиэтажек, спаянных между собой позвоночниками внешних стеклянных лифтов. Одежды у нее было мало, но она умудрялась перешивать присланные мужем нижние сорочки в элегантные блузы с бантом и носила их всегда неизменно с одной серой юбкой, ушитой точно по фигуре.

Приехав в Ленинград, она первым делом остригла длинную косу, отдавшись на волю и фантазию соседки по квартире парикмахерши Зоси, – этим хотелось ей «узаконить» новый этап в жизни. Стрижка каре невероятно преобразила ее, сделала грубоватые черты тоньше, пикантнее, а глаза, которые она считала единственным своим неоспоримым женским достоинством, ярче и выразительней.

В новой мужской школе старый костяк учителей встретил ее настороженно, но Ольга Саяновна и не рассчитывала на другой прием: кто она, деревенская учительница со штампом забайкальской национальности на лице, по сравнению со столичными (ну или почти столичными) педагогами? Для «боевого крещения» класс ей выделили хулиганистый. Так, по крайней мере, считали коллеги, но Ольга Саяновна сумела найти к ученикам подход. Он, этот подход, заключался в том, что она, рискуя своим учительским авторитетом, позволяла мальчикам не отвечать невыученный урок, но лишь с условием, что перед началом занятий они у нее «отпросятся». То есть подойдут и честно предупредят, что не готовы. За эту честность Ольга Саяновна не вызывала к доске, но на следующий день «отпрошенные» обязаны были ответить ей задолженный материал, и судила она уже по всей строгости.

Мальчики в классе были шумные, но любознательные, и Ольга Саяновна с удовольствием эту любознательность в них поддерживала, принося в класс книги о путешествиях и отрывая по пять минут от какого-нибудь урока на рассказ о великих первопроходцах и открывателях новых земель. Ребята слушали внимательно, глаза их горели. А неделю назад выяснилось, что один мальчик – Дима Федоров – все эти книги читал. Она сначала не поверила, но он с легкостью пересказал биографии Крузенштерна и Лисянского, в точности указав на карте маршруты их путешествий. В восемь лет читать книги для взрослых она считала неправильным, ведь должно же быть у ребенка детство. Но говорить об этом с учеником или его тетей не стала: привычка к чтению, что ни говори, не относится к разряду вредных. Узнав, что он круглый сирота, да еще приехавший в Ленинград из Узбекистана, Ольга Саяновна решила побольше говорить с ним. Немного тепла ребенку не помешает, а разговаривать с Димой и правда было занятно. Он выделялся среди других мальчишек своими взрослыми суждениями, недетской взвешенностью размышлений о жизни и неистовой любовью к поэзии – той поэзии, которую любила она сама и которая так же, как и, наверное, ему, помогала забыть, что она потеряла в войну отца и мать, и так же, как этот южный мальчик, приехала в чужой, незнакомый, вечно дождливый город.

Так понемногу беседовали они, и ее искренне радовало то, как он умеет слушать затаив дыхание, как шевелятся его длинные реснички и прыгают искорки в глазах. И Ольга Саяновна неизменно думала о том, что так мог бы сидеть напротив и слушать ее сынишка, которого ей еще не привелось родить, но ведь не поздно еще, не поздно! Скорей бы вернулся муж! И Ольга Саяновна, поговорив с Димой, шла в учительскую, доставала перо и лист бумаги и писала мужу неизменно одно и то же: приезжай, мол, хотя бы на денек, очень соскучилась. Потом брела домой, улыбаясь сама себе, проигрывая в голове сцену встречи мужа и часы близости с ним. А вспоминая прошедший день, радовалась, что подарила немного тепла смышленому золотоволосому ташкентскому мальчугану, трогательному и впечатлительному – такому, каким непременно будет ее родной сынок.

* * *

Димка стоял за косяком дома напротив школы и наблюдал за Ольгой Саяновной. Так он делал каждый день. Кипела осень, роняя под ноги резные желто-алые листья, и голубое, с рваным облачным хлопком небо в который раз говорило о том, что надо однажды решиться и подойти к ней.

Ольга Саяновна улыбалась каким-то своим мыслям, и Димка фантазировал, что она вспоминает их сегодняшний разговор о море Лаптевых и об Арктике, и тоже начинал улыбаться, смущенно пряча нос в воротник суконного пальтишка.

И он решился.

– Ольга Саяновна, я провожу вас до дома, можно? Вы так интересно рассказываете. – Димка догнал ее и, не смея поднять на нее глаза, пошел рядом, чуть впереди.

Ольга Саяновна вздрогнула, вернулась из своих мыслей на землю.

– Конечно, Дима. Если хочешь…

Заговорили о Пушкине. Димка не стал пугать ее знанием наизусть стихотворений о любви, лишь прочитал кусочек из «Руслана и Людмилы».

Она подхватила, принялась рассказывать, как они в иркутской школе, классе в седьмом, ставили спектакль и как ей очень хотелось сыграть Людмилу, но учительница дала ей роль колдуньи Наины.

Димка наблюдал за ней, чуть повернув голову. Как же просто было бы, если б она была девочкой, его ровесницей! Он бы подошел и поцеловал. И даже объяснять ничего не стал. А как тут подойдешь к ней, к учительнице? От одной этой мысли у него побежали мурашки по всему телу. Ольга Саяновна – такая нежная, ласковая, лучшая изо всех на свете! Вот если бы она была ученицей, пусть даже набитой дурой! Самое большее, что грозило бы ему после сорванного поцелуя, – удар портфелем по голове и презрительное: «Дурак!» Да он бы и стерпел. Но как, как, как подойти ко взрослой женщине? В глубине души Димка понимал, что разрушит все, построенное между ними, – и разговоры, и Пушкина, и это сказочное: «Ты хочешь что-то спросить, Золотой цыпленок?»

Нет, он решительно умрет на месте, если когда-нибудь поцелует ее!

Димка начал по-особому присматриваться к тете Марусе. Стараясь, чтобы та не обнаружила его интерес, он наблюдал, как она собирается утром на работу, бегая в одной сорочке по комнате и спешно вытаскивая тряпочки-папильотки из волос; как, приоткрыв рот, красит губы рыжей помадой, а потом промокает их кусочком газеты; как оглядывает себя в зеркале, проводя пальцами под высокой грудью. Точно так же, думалось ему, проходит утро Ольги Саяновны. Она, наверное, тоже спешит и так же прикасается ладонями к телу, поправляя шелковую блузу.

И вдруг нестерпимо захотелось взглянуть! Забраться на подоконник и подглядеть. Но Димка, конечно, понимал, что быть пойманным за подглядыванием еще страшнее, чем познать позор от поцелуя.

…Он с виртуозностью агента из шпионского фильма раздобыл об Ольге Саяновне все сведения, какие только мог, – от двух старушек-сплетниц, живущих с ней в одном дворе, от гардеробщицы бабы Фроси, любящей поболтать, от лопоухого первоклассника Петюни, внука ее квартирной соседки. И еще понемногу – из подслушанных возле учительской разговоров. Хотелось знать о ней все, и каждый раз, узнавая что-то новое, сердце его подпрыгивало одновременно от радости и ревности. От радости – потому что она как будто становилась ближе, а от ревности – потому что та же баба Фрося или Петюня стали ближе к ней чуть-чуть раньше.

– Ты что-то, золотой мой, совсем с девочками не дружишь, – заметила как-то тетя Маруся. – В Ташкенте у тебя толпа невест была, а тут никого. Или подменили мне тебя в ленинградском поезде?

– Они все кикиморы, теть Марусечка.

– Ну уж прям-таки и все?

– Поголовно.

Димка старался не говорить с тетей об Ольге Саяновне. Само произношение имени было невероятно тяжело, как будто он сейчас выдаст себя голосом. Да и само имя у нее – хрупкое, как та самая хрустальная люстра в Кировском театре, что кажется – разобьется со звоном где-то посередине между именем и отчеством. Димка таращился на соседку по квартире Ольгу Романовну и никак не мог понять, как человек с таким старым и некрасивым лицом, исполосованным вдоль и поперек морщинками, точно скомканная промокашка, может носить имя Ольга. Решительно никак! Отчество же Ольги Саяновны, такое непривычное для слуха, вновь и вновь заставляло его открывать школьный географический атлас и подолгу разглядывать горы Саяны, желтой змейкой притаившиеся на юге Сибири.

Однажды Димке посчастливилось украсть ее фотографию. Это была поистине удача, о которой он и не мечтал. Директор школы обязал всех учителей принести карточки, и Ольга Саяновна вместе с другими пошла в фотоателье на Измайловском проспекте. Димка забежал туда на следующий день и увидел, как пожилой сутулый фотограф в запятнанном кургузом халатике раскладывает на столе сделанные фотографии – по четыре штуки каждого снимка. Брать чужое Димка был не приучен, но много раз видел в Ташкенте, как пацанята крали фрукты и семечки с лотков торговцев на базаре. Тактика была проста: подскочить, схватить и дать деру. Не побежит же дядька за тобой, бросив товар на радость другим воришкам! Зайдя в ателье, Димка сосредоточенно разглядывал выставленные за стеклом карточки, даже не ожидая такой удачи, – вот она, фотография Ольги Саяновны, в строгом жакете с широкими плечами, с брошью у воротника блузы. Даже дыхание перехватило. Фотограф что-то уронил под стол, с кре́хом нагнулся, а когда выпрямился – маленького посетителя уже и след простыл.

Димка бежал со всех ног, прижимая фотографию к груди, и отдышался только на лестнице своего дома, когда со ржавым вздохом захлопнулась за ним тяжелая входная дверь.

Снимок Ольги Саяновны он поместил в томик Пушкина, как раз там, где было стихотворение «Я вас люблю, хоть я бешусь…», которое он обожал. Книгу же прятал за кровать – чтобы не нашла тетя Маруся, и ночью иногда доставал, гладил, разглядывал в свете уличного фонаря, стыдливо подсматривающего за ним в окно, и был нескончаемо счастлив.

* * *

Тетя Маруся удивилась, обнаружив у Димки в дневнике единицу по русскому языку. Удивилась настолько, что даже не сразу сообразила рассердиться. Русский язык – его любимый предмет, и мысль о том, что племянник может чего-то не знать или не подготовиться, даже не приходила ей в голову. Димка же заверил ее, что «кол» этот не от незнания, а из-за поведения (вертелся на уроке, подсказывал другим) и, мол, к концу четверти он все исправит. Тетя Маруся, вспоминая слова, которыми родители ее саму журили за тройки, отругала Димку с воспитательными целями, но особо не расстроилась: конечно же он исправит плохую оценку.

А история с единицей была замечательной. Димка знал наперед материал уроков чуть ли не до конца учебника и активно тянул руку в классе. Ведь так приятно выходить к доске, стоять рядом с Ольгой Саяновной, отвечать бойко, получать от нее похвалу, слушать, как она называет его по имени. Но он заметил, что она почти перестала его спрашивать. Димка сразу наполучал пятерок, которых хватило бы уже до окончания четверти, и, как ни рвался к доске, слышал: «Я верю, Дима, что ты знаешь урок. Давай послушаем других». Он обиделся и намеренно написал диктант на тройку с минусом. Потом еще намеренно ответил неправильно.

Ольга Саяновна оставила его после уроков.

– Дима, что с тобой? Ты же знаешь предмет! Мне кажется, ты нарочно ответил неправильно, – сказала она, строго посмотрев на него.

И Димка застыл под взглядом ее черных сказочных глаз.

– Чес слово, не знаю. Забыл, – соврал он.

И целых сорок минут, пока она объясняла якобы не выученные им правила, они сидели рядышком, голова к голове, и Димка плавился от счастья.

Таких дополнительных занятий случилось три. А на следующий день Ольга Саяновна вызвала Димку к доске и спросила то, что накануне объясняла ему. Он намеренно молчал, глядя в пол. Класс ехидно посмеивался. Она задавала наводящие вопросы, тянула за уши к очевидному ответу, но Димка не проронил ни звука. Ей пришлось поставить ему единицу.

Он предвкушал сладкий момент повторений неусвоенного урока, опять с ней вдвоем, без посторонних глаз! А если пофантазировать – она возьмет и пригласит его к себе домой, ведь так бывает, ученики же навещают учителей. Но Ольга Саяновна, к глубочайшему его горю, не оставила Димку после занятий и домой не пригласила, а попросила отличника Кольку Комарова позаниматься с ним. Комаров дал честное пионерское к Седьмому ноября сделать из Димки человека и с идейным упорством принялся надоедать ему упражнениями по грамматике. Теми самыми упражнениями, которые Димка переделал в первую же неделю учебного года.

Терпел «буксир» Димка недолго, вызвался вскоре отвечать и исправил злополучный «кол», на который у него были большие сердечные надежды.

* * *

Бабушка Нилуфар любила говорить: «Ты храбрый, Алтын джужа, ты, главное, когда испугаешься, вспомни: ты храбрый. И тогда большой страх станет маленьким, как чечевичный боб».

Боязнь сделать шаг и признаться в своей любви, огромной, как космос, сидела в Димке глубоко и поедала его изнутри. Любовь приносила страдания, но он понимал, что без этого нельзя – так у Пушкина, у Лермонтова, у Навои.

Близились зимние каникулы, школа подпоясалась плакатом через весь фасад:

ВЕСЕЛО ВСТРЕТИМ НОВЫЙ 1950 ГОД!

Димка не желал каникул. Целых две недели без ежедневного счастья видеть ее, слышать ее и, если повезет, иногда украдкой касаться ее руки – незаметно, когда все ученики сдают тетради. А еще на перемене, когда одноклассники носятся по коридору и можно сделать так, как будто кто-то ненароком толкнул, – и тогда, падая, дотронуться до ее спины.

Но Новый год – время подарков, и как же хотелось ему что-нибудь подарить Ольге Саяновне!

У тети Маруси была овальная брошка из гагата. Камень – черный, как ташкентская ночь, напоминал Димке глаза Ольги Саяновны – такие же темные, жгучие, чуть раскосые и всегда немного грустные. Тетя Маруся брошь не любила, по приезде в Ленинград не надевала ни разу, и Димка решил принести вещицу в школу.

– Что это, Дима? – спросила Ольга Саяновна, вертя в руках брошку.

– Подарок, – ответил он, заливаясь рубиновой краской. – На Новый год.

Ольга Саяновна нахмурилась.

– Откуда она у тебя?

– Просто… Была…

Она вздохнула и пододвинула брошку к нему.

– Спасибо, Золотой цыпленок. Но я не приму. Ты ведь у тети взял? Из шкатулки?

Димка сразу вспомнил тети-Марусину коробочку из-под пудры с жирными буквами «ТЭЖЭ», где она хранила всякие мелкие штучки, и тоже вздохнул, громко и трагично.

– Давай сделаем так, – улыбнулась Ольга Саяновна. – Ты отнесешь обратно брошку, положишь ее на место и больше никогда – слышишь? – никогда не будешь брать чужое. А я мысленно буду представлять, что ношу твой подарок вот здесь, – она коснулась рукой собственной брошки с чуть желтоватой камеей на ярко-голубом фоне.

Димка снова кивнул и, зажав брошь в кулак, поплелся домой.

Ольга Саяновна жалела Димку, все еще списывая его невероятную романтичность на глубокое одиночество, и от одиночества же – неестественную для ребенка привязанность ко взрослым книгам и стремление больше общаться с ней, учительницей, а не со сверстниками. После родительского собрания она даже осторожно поговорила с тетей Марусей, рассказала ей, что немного тревожится за него. Но та лишь отмахнулась: в Ташкенте, мол, племянник пропадал до ночи с пацанятами, а тут дома сидит, уроки делает или книжки читает. А уделять ему время ей совсем некогда: днем работа, вечером подготовительные курсы для поступления в институт. Одет же, обут, обстиран, хорошо учится – чего тревожиться-то?

Возразить было нечего, и Ольга Саяновна лишь попросила давать ему читать что-нибудь детское, соответствующее возрасту. Тетя Маруся лишь пожала плечами. Димка уже года четыре как имел свое мнение по поводу книг, прочитал, может, даже больше, чем она сама за всю жизнь, и навязать ему что-нибудь помимо воли было пустой тратой времени.

* * *

Прошли каникулы – зимние, потом весенние. Димкина любовь превратилась в какую-то невероятную по степени боли тоску. Однажды, провожая Ольгу Саяновну от школы до дома, он сказал:

– А хотите, я прочитаю вам стихотворение?

– Очень хочу.

Он прочел то, что написал для нее. Рифмой он был доволен, но собственный стих казался ему самому наивным, кособоким. Привычка же в творчестве сравнивать себя с Пушкиным всегда была для Димки поводом для грусти: у того получалось намного лучше.

– Какие интересные стихи. Чьи они?

Димка подумал, что сейчас она догадается, что это сочинил он, и будет смеяться. Про себя смеяться, конечно, внешне не покажет, но обязательно подумает: «Плохо».

– Вам правда нравится?

– Правда.

Димка плотно сжал губы, чтобы предательская улыбка его не выдала.

– Ну, это поэт один… Малоизвестный. В старой газете нашел.

Они молча шли к ее дому, и Димка с восторгом вслушивался в весенний гвалт птиц и щурился на яркое солнце, пестрое на лужах, такое долгожданное. Жизнь казалась прекрасной.

…Ольга Саяновна сначала подумала, что, возможно, это его, Димкины, стихи. Отметила хороший слог, необычные образы. Очень талантливо… Хотя слишком талантливо для восьмилетнего мальчика, и такая искренняя чувственность, как будто автор всю жизнь любил одну женщину. Только взрослый человек с опытом мог бы так написать. Конечно, она ошиблась. Стихи из старой газеты… Наверняка еще фронтовой – тогда часто печатали любовную лирику, чтобы как-то приободрить народ.

– Это хорошее стихотворение, Дима. Когда ты вырастешь, ты конечно же поймешь, что чувствовал автор, когда писал его. А может быть, тоже станешь поэтом. Как Пушкин.

– Как Пушкин, не стану, – ответил Димка, не зная, радоваться ли тому, что она не догадалась, или огорчаться.

Дома он достал из томика Пушкина фотографию Ольги Саяновны и долго смотрел на нее, пытаясь разглядеть в глубине черных глаз ответ на волнующий его вопрос: «Да, Дима, я догадалась, что это твои стихи. Но должна была притвориться, что поверила про старую газету. Ты же понимаешь».

– Я понимаю, – шептал карточке Димка, – я все понимаю.

И казалось ему, что он слышит запах Ольги Саяновны, исходящий от фотографии, – запах духов «Красная Москва» и еще чего-то необъяснимо прекрасного.

* * *

Она вылетела из дома, на ходу застегивая легкий плащ, и пошла спорым шагом в сторону Обводного канала. Было воскресенье, и витрины закрытых магазинов подслеповато таращились ей вслед большими немытыми стеклами, а озорное апрельское солнце кидало под ноги крупу ярких бликов.

Димка, по обыкновению сидевший воробушком на крыше низенькой сапожной будки и наблюдавший за ее окном, вспорхнул и кинулся за ней.

– Ольга Саяновна, можно я пойду с вами?

Она обернулась, и он увидел, как пылало румянцем ее лицо, а глаза светились. Даже казалось, что цвет их поменялся, стал медово-сливовым.

– Нельзя, Дима. Это далеко.

– Мне все равно.

– Я иду на Митрофаньевский рынок.

Ее каблучки цокали по мостовой, отдавались гулким отзвуком в ушах.

Она прибавила шаг. Димка догнал ее и, намеренно ступая широко, пошел рядом.

– Я тоже на Митрофаньевский.

Она резко остановилась.

– Иди домой.

И, словно не в силах сдерживать больше радостную новость, заулыбалась и произнесла:

– Платье новое иду покупать. Муж приезжает, телеграмму дал.

Димку словно кто-то хлестнул прутом по лицу.

– Муж?

– Да! Мне срочно нужно платье!

Она говорила как будто сквозь перьевую подушку – так слышал ее слова Димка. Муж! Конечно, у нее же есть муж! И он приезжает в отпуск, а может, и насовсем. И она хочет быть для него красивой. Для него, для него!

– Но вы и так… – Он хотел было сказать «красивы без нового платья», но вовремя осекся.

Ольга Саяновна словно не слышала. Все гнала и гнала его прочь, но Димка упорно вышагивал рядом. Наконец она сдалась.

– Тебя не хватятся дома?

Он молча покачал головой, стараясь не отставать от нее.

Они дошли до Балтийского вокзала, свернули на Митрофаньевскую дорогу, тянувшуюся далеко сквозь пустыри и убогие низенькие складские здания. На самом краю старообрядческого Громовского кладбища, за ветхими, подгнившими досками забора открылся иной мир, совсем непохожий на ташкентский базар: шныряли люди с папиросами в зубах, женщины в телогрейках трясли товаром, пахло жареными пирожками и чем-то кислым. Пиджаки и пальто торговки вешали прямо на могильные кресты, продев рукава в тонкие, закругленные на концах реи. Шляпы из фетра и восьмиклинки лежали на бортиках раковин. Кепки-лондонки – мохнатые, серо-бежевые, в крупный и мелкий «прыщик» букле, похожие на замерзших зверьков, – согревались боками на упавших оградках. Рядом, на ящиках, красовалась всякая всячина: часы, скрипки в потертых футлярах, рабочие инструменты, хромовые сапоги, желтобокие самовары, чашки – новые и со сколом, трофейные швейные машинки. Рынок гудел, каркающие выкрики торговок перекрывали сиплую песню безногого мужичка с тальянкой, толкавшего после каждого спетого куплета тележечку на колесах под ноги суетливой толпе.

Димка поежился. Его пнули – он едва не упал, ухватился за крест и тут же в ужасе шарахнулся от него.

– Дима, не отходи от меня ни на шаг! И смотри по сторонам: ворьё кругом.

Ольга Саяновна взяла его за руку, и Димкина ладонь тут же вспыхнула жарким огнем.

Они долго бродили меж рядов. Ольга Саяновна приценивалась, охала, что дорого. Он же не видел и не слышал ничего, лишь крепче сжимал ее пальцы и был готов вечно жить на Громовском кладбище, лишь бы не отпускать любимую ладонь.

Наконец она остановилась возле синего платья с белым вязаным воротничком. Интеллигентная женщина в маленькой бархатной шляпке тихим голосом назвала цену, пояснила, что отдает почти даром, потому что срочно нужны деньги. Ольга Саяновна погладила материал рукой, приложила платье к худеньким бедрам, замерла от восторга.

– Вам в самый раз будет. – Женщина заметно оживилась.

– Боюсь, в груди маловато, – с сожалением сказала Ольга Саяновна, все поглаживая платье, не желая возвращать хозяйке.

– Да вы примерьте…

Женщина кивнула на стоящие рядом три дерева, перетянутые бельевыми веревками. На веревках, точно белье после стирки, висел длинный, подбитый куцым беличьим мехом салоп, рядом – плечистое мужское пальто и мятая льняная скатерть.

– Ой, да как же… – начала было Ольга Саяновна.

Но женщина махнула рукой:

– Не бойтесь, милая, никто не увидит. С примеркой-то надежней будет.

Ольга Саяновна поколебалась немножко, но потом кивнула и сунула Димке сумочку.

– Держи, пожалуйста, крепко, – шепнула она и нырнула под полу свисавшего с веревки салопа.

Димка обеими руками ухватился за лаковую кожу сумочки и встал на страже – как раз там, где была щель в этой нехитрой примерочной. Мимо шныряли странные небритые парни, выискивающие в толпе покупателей побогаче и что-то полушепотом им предлагавшие. Мальчишки чуть постарше Димки, в натянутых по самые уши картузах, толкались как будто нарочно, переходя от одного продавца к другому, но, разумеется, ничего не покупали.

– Платье хорошее, совсем неношенное, креп-жоржет, – зачем-то начала объяснять Димке женщина. – Да и без примерки глаз у меня наметан – впору матери твоей будет. Или не родственники вы? Она черненькая, а у тебя волос золотой.

– Не родственники, – буркнул Димка.

Тут подошел покупатель, и женщина переключилась на него. Димка стоял полубоком к салопу и краем глаза заметил, как колыхнулась скатерть – сначала вверху, потом ниже, – видимо, от локтя Ольги Саяновны. Он подумал, что, наверное, в этот момент она снимает блузу, и застыдился своим неловким мыслям. И тут же стал прогонять их прочь, смущаясь и краснея.

Мимо ковылял, прихрамывая, солдат в шинели, остановился рядом с деревом, замер, ощерился, глядя в прорезь между пальто и скатертью. Димка, схватил рукав пальто, натянул, как мог, стараясь закрыть прореху, и так злобно посмотрел на непрошеного наблюдателя, что тот ухмыльнулся, сплюнул и пошел дальше. Возмущению Димки не было предела: как можно, там же она! Она! Не одета! А этот тип нагло смотрит! На нее! На нее!

Сердце нервно клокотало в груди, он чувствовал – не ее – себя оскорбленным этим грубым солдатом. И все казалось – грязь вокруг, а там, за скатертью – чистота. Там, за скатертью…

Он отпустил рукав, и голова сама повернулась, глаза устремились в эту самую щель.

Ольга Саяновна надевала через голову платье. Ее лицо было закрыто струящейся синей материей, тонкие пальцы колдовали над петельками и пуговицами. Мысленно Димка приказал голове отвернуться, а глазам закрыться, но они его не послушались. Он замер, не в силах пошевелиться, и за это уже почти себя презирал.

Лямка ее нижней сорочки скользнула с плеча, открывая груди – маленькие, острые, торчащие в разные стороны, как у мегрельской козы, – именно это сравнение первым пришло Димке в голову. Он вспомнил запрещенные рисунки, которые показывал ему Мансур, и обнаженные статуи в Летнем саду, и женщин, выходящих в мокрых длинных рубахах из Салара, и подсмотренную однажды на кухне сцену, как тетя Маруся мыла себя мочалкой, окуная ее в таз… И совершенно по-иному глядел он сейчас на Ольгу Саяновну и корил себя за это, сгорая от великого стыда, разрывая зубом тонкую кожицу на губе, ощущая во рту солоноватый привкус. Но головы не отворачивал.

Она выскользнула из-за скатерти веселая, разрумянившаяся, счастливая. Повертелась, держа края подола в руках.

– Ну как? – Ее голос был звонкий, точно весенний воздух.

– Говорила же, как на вас сшито! – встрепенулась женщина.

– Что скажешь, Дима? – повернулась к нему Ольга Саяновна.

Димка не смел поднять на нее глаза. Смущение и чувство вины, как будто он только что совершил страшное преступление, было настолько сильным, что он даже не сразу сообразил, что она говорит с ним.

– Снимать не хочу. Так и пойду! – захохотала Ольга Саяновна, накидывая поверх платья свой старенький плащ. – Муж приезжает сегодня!

Женщина взяла деньги, завернула ее юбку и блузу в толстую бумагу, перевязала бечевкой и вручила сверток Димке.

– Ну а раз муж… Клавдия! – крикнула она куда-то за пирамиду пустых ящиков, и словно из-под земли рядом выросла крепенькая красноносая тетка в клетчатом платке, жующая ржаную горбушку. – У тебя, Клавдия, туфли синие еще не купили?

Тетка присела, нырнула куда-то под ящики и вынырнула, держа в руках пару лакированных туфелек.

Ольга Саяновна обмерла.

– Какая цена?

– Да вы примерьте!

Туфельки пришлись впору. Ольга Саяновна покрутилась на каблучках, прошлась взад-вперед, и ноги ее сами затанцевали.

– Беру!

Она достала кошелек и начала пересчитывать деньги, мрачнея с каждой секундой.

– Нет, не могу. Вся зарплата.

– Да бросьте! А на что у нас муж? Такой товар больше нигде не сыщете.

– Нет, нет! – Ольга Саяновна сняла одну туфельку, с сожалением протянула ее тетке. – Да и не хватит мне денег-то.

Димка почувствовал укол в висок. Какая невыразимая несправедливость, что он стоит рядом и не может купить ей эти туфли! А настоящий мужчина бы смог. Так говорили в Ташкенте, так воспитывали мальчиков в его дворе. Но изо всех денег у него – гнутый полтинник в кармане штанов, а на него даже мороженое не купить.

– Ладно, – подала голос тетка. – Давай, сколько там у тебя. Добрая я сегодня.

Ольга Саяновна, не веря счастью, снова открыла кошелек, вынула всё – и мятые бумажные деньги, и мелочь – и с благодарностью высыпала тетке, подставившей руки лодочкой.

Они вышли за ограду. Глаза Ольги Саяновны сияли, она пританцовывала, размахивая старенькими туфлями и хлопая их подошвами друг о дружку. Сумочка болталась на руке, словно маятник, в такт только что придуманному танцу. Димка плелся сзади, прижимая к животу сверток с одеждой, и представлял, что она танцует для него, только для него одного, а больше в целом мире никого нет. Потому что если подумать, что кто-то есть, то это будет очень и очень плохо. И сами собой в голову полезли стихи – записать бы, да ни пера, ни чернил!

У Обводного канала Ольга Саяновна вдруг захромала и присела прямо на набережной, на осколок большой каменной плиты. Охнула, сняла туфельку, принялась растирать ступню.

– Вот беда, натерла!

Мимо сновали люди с чемоданами и тряпичными тюками, торопились с Балтийского вокзала на Варшавский, а навстречу им – такие же сгорбленные в обратном направлении – с Варшавского на Балтийский. Точно муравьи, бегущие по сахарной дорожке, которая, бывало, сыпалась по ташкентскому дворику из саржевого мешка бабушки Нилуфар…

Ольга Саяновна оглядела пятку ярко-малинового цвета, просвечивающую сквозь дырку в чулке, и вмиг погрустнела, закусила губу, и казалось – вот сейчас она заплачет, непременно заплачет. И такая она была трогательная в синем платье с белым воротничком, такая беззащитная и невероятно красивая, что у Димки точно иголки вонзились в руки, и тело, и глаза. И немыслимо, невозможно было вот так стоять рядом и смотреть на нее, он бы поклялся: не-воз-мож-но! И грохот сердца унять было тоже не под силу!

– Почему ты на меня так смотришь, Золотой цыпленок? – тихо спросила Ольга Саяновна.

Димка сжал сверток с ее одеждой обеими руками – так, что порвалась бумага, наклонился не моргая и поцеловал ее в краешек губ.

Ольга Саяновна замерла, глядя ему в глаза.

Он тут же отшатнулся, не веря своей нелепой смелости – от одного осознания, что он все-таки дерзнул сделать это. И до смерти испугался прочесть в глубине ее зрачков… что? Удивление? Усмешку? Хоть что-нибудь прочесть уже было для него казнью.

Димка рванул в сторону, чуть не сбив с ног бабку с корзинкой, побежал что есть мочи через Варшавский мост, а дальше – наугад. И сердце ухало, как в родном ташкентском дворике, когда выбивали пыль из ковра, и не было сладости от этого сорванного поцелуя, как бывало с девчонками, а лишь один страх позора от того, что дал свою любовь обнаружить.

* * *

Когда совсем стемнело, Димка наконец спустился с чердака своего дома, где отсиживался несколько часов, стараясь унять чехарду мыслей, бесновавшихся в голове. Тетя Маруся колдовала на кухне.

– Что так поздно? Девятый час!

Димка молчал.

– Мой руки и к столу. Я билеты достала в Музкомедию. Пойдем в среду. Там люстра не хуже, чем в Кировском! – Она засмеялась и подмигнула ему.

Димка стоял в дверях, не реагируя на тети-Марусино веселое щебетание. В груди ныло от событий сегодняшнего дня, и на губах ощущался горький привкус. Что теперь будет? Надо как-то объяснить Ольге Саяновне, что он не хотел ее обидеть, что все вышло случайно. Но как, как заговорить с ней о поцелуе? Подойти перед уроками и извиниться? А вдруг она, наоборот, огорчится, что он просит прощения? Ведь тогда выходит, что он сожалеет об этом и что будто бы для него это так, шутка, пустячок. А на самом деле – да жизнь целая!

– А что это у тебя в руках? – тетя Маруся кивнула на сверток.

Димка посмотрел на висящую лохмотьями измятую бумагу и видневшийся в дырке кусочек серой юбки.

– Это… учительницы. Я забыл отдать.

– Положи у вешалки в прихожей, чтобы утром взять. Или ей это сегодня надо?

Он встрепенулся, словно ему подали долгожданную подсказку.

– Сегодня! Сегодня! Ей обязательно сегодня надо!

Димка выбежал из квартиры. Тетя Маруся что-то кричала ему вслед, но он не слушал. Конечно! Он вернет Ольге Саяновне сверток – идеальный предлог, чтобы вновь увидеть ее, извиниться за свой поступок. Она улыбнется, произнесет «Золотой цыпленок» – и снова можно будет жить и дышать.

До ее двора было тысяча шестьсот пятьдесят два шага. Если бегом – с подскоком – то тысяча двести тридцать. Димка знал этот маршрут наизусть. На каждую сотню шагов было свое стихотворение Пушкина. Сейчас же он пролетел это расстояние шагов за тысячу, точно Маленький Мук в своих волшебных туфлях. И не до Пушкина было, совсем не до Пушкина.

Прежде всего Димка конечно же скажет, что просит прощения за дерзость. Посмотрит, как она отреагирует. Можно позаимствовать у Дюма… «Мадам…» Впрочем, лучше без «мадам». «…Вы сами были тому виной. Вы так прекрасны, что сдержаться было невмочь».

Нет. Не годится! Чушь! Середина двадцатого века, а он с галантными глупостями! Ну его, этого Дюма!

Или осмелиться так: «Ольга Саяновна, я вас…»

Да просто: «Я вас люблю».

Сердце отстукивало: люб-лю, люб-лю, тук-тук, тук-тук.

Димка набрал полную грудь воздуха и позвонил в дверь. Открыла соседка – неопрятная старуха с чайником в руке. Димку она знала.

– К учителке? Проходи, не стой в дверях: сквозняк!

И удалилась в свою комнату, шаркая и что-то бормоча себе под нос. Димка остался один в темной прихожей. Он постоял, пока глаза не привыкли к темноте, и пошел на ощупь по коридору, натыкаясь на какие-то тазы и табуретки, к последней перед кухней заветной двери.

Дверь же была чуть приоткрыта – самую малость. Полоска электрического света тонкой желтой линией пересекала коридорный пол и преломлялась под прямым углом у стенного плинтуса, ползла по обоям вверх, к винтовому шнуру, и умирала у бахромы потрескавшейся потолочной штукатурки.

Димка подошел ближе. Почему так происходит с ним: сам не желая того, он оказывается подсматривающим? Сегодня на рынке, да и раньше… Как будто не живет он по-настоящему, а существует вот в таком же темном коридоре, а жизнь и прекрасная любимая женщина – там, в щелке, в теплом луче света.

Димка осторожно заглянул в комнату. Окно было приоткрыто, и ветер надувал парусом кисейную занавеску, перебирал листья фикуса, спящего на подоконнике. Посередине комнаты стоял высоченный мужчина в одних кальсонах и обнимал Ольгу Саяновну, тыкаясь огромным носом ей в шею. Она была без одежды и зябко жалась к нему. Рядом на полу валялось смятое платье – то самое, синее с белым вязаным воротничком. Мужчина вдруг поднял Ольгу Саяновну на руки, закружил по комнате, а она захохотала, запрокинув голову. Он начал неистово целовать ее шею, и плечи, и острые груди, а она все смеялась, гладила его волосы и вдруг сказала ему – ему!

– Дождалась тебя, мой золотой!

Золотой! Нет, не может быть! Ведь это Димка – золотой! Ее Золотой цыпленок! Как может быть «золотым» для нее этот огромный носатый мужик?

Димка вдруг вспомнил, как однажды в Ташкенте, когда ему было три года, он утонул в Саларе. По-настоящему утонул, и если бы не дядя Алишер, то и вспоминать бы он уже ничего не мог. Так же, как и тогда, сейчас он ясно ощутил, как струя холодной воды заползла змеей в горло, забила нос и уши, залила глаза. Как тогда, как тогда! Он тонет?

Димка отшатнулся, припал спиной к стоящему возле стенки велосипеду, ткнулся лицом в сверток с одеждой, дал крику уйти в мягкую ткань серой юбки. Предательски звякнул велосипедный звонок.

Дверь приоткрылась. Ольга Саяновна, запахивая халатик, выглянула в коридор, нажала на кнопку выключателя. Мягкий желтый свет залил пространство вокруг, превратил длинный узкий коридор во что-то круглое, обтекаемое.

– Дима? Что ты здесь делаешь?

Димка поднял на нее глаза, полные слёз. Как она могла? Как она могла так, ТАК предать его?!

– Дима? – настороженно переспросила Ольга Саяновна, подходя к нему.

Димка не смог произнести ни слова, лишь сунул ей в руки сверток с одеждой и выскочил вон из квартиры.

Ольга Саяновна провела рукой по лбу, прикрыв глаза, и покачала головой. В двери показалась голова мужа.

– Кто это был?

– Мой ученик. Господи, надо догнать его!

Она бросилась в комнату, принялась наскоро одеваться.

– Да объясни ты мне, зачем? – недоумевал муж.

– Не сердись, золотой мой! Надо непременно догнать его. Как бы беды не случилось! Это особый мальчик.

Как и предполагала Ольга Саяновна, в Якобштадтском переулке Димки не оказалось. Встревоженная тетя Маруся все выпытывала у нее, что же могло произойти такого, почему Димка не прибежал домой.

– Он видел нас с мужем, – краснея, призналась Ольга Саяновна.

Стоявший рядом муж кивнул. Тетя Маруся ядовито зыркнула на него и схватила жакет.

Втроем они обежали все соседние кварталы, обошли квартиры Димкиных друзей, даже заглянули на голубятню. Димки нигде не было. К полуночи пришли в милицию, но усталый пожилой участковый наказал с заявлением приходить утром: слишком мало времени прошло, вернется, мол, пацаненок еще сто раз, а вы, родители, не паникуйте.

Тетя Маруся, гневно пообещав, что напишет самому́ товарищу Ворошилову о халатности местной милиции, вышла из участка и вдруг сказала вслух, обращаясь то ли к Ольге Саяновне, то ли к полной белощекой луне на небе:

– На вокзал надо. В ташкентском поезде он. Сердцем чую.

* * *

Димку сняли с поезда на станции Бологое. Половину пути он просидел скрючившись под полкой, за дерюжным мешком и ногами пассажиров. Сон смаривал нещадно, спина затекла. Димка вылез из-под лавки, когда разговоры в вагоне стихли и послышался храп, распрямил спину, прошел в заплеванный тамбур и долго стоял у окна, вглядываясь в жиденький рассвет и серые мазки на оконце. Мысли были лишь об одном: там, там его дом, в Ташкенте. Там никто больше не предаст его. Там бабушка Нилуфар напоит его кумысом, а дядя Алишер расскажет о войне и партизанах. Там не будет ее, Ольги Саяновны, такой любимой еще несколько часов назад, а теперь уплывающей куда-то вдаль под мерный стук колес. Поезд качался на рельсах. Димка прислонился лбом к вагонной двери, проваливался в вязкое забытье. Все правильно: он и родился в поезде – может быть, в этом самом, и поезд – его друг, который все понимает и только один может утешить.

Мимо проплыла платформа и остановилась. В открывшиеся двери зашли люди с чемоданами, оттеснили Димку к стенке. И вдруг двое мужчин в милицейской форме одновременно наклонились к нему:

– Ты, часом, не Дима Федоров?

Что было потом, он плохо помнил: очень хотелось спать. Они долго тряслись в кузове машины, и Димка постоянно стукался головой о что-то жесткое. Потом контора, еще машина и наконец мыльно-бирюзовая башенка Московского вокзала, тот самый перрон, который он покинул половину суток назад. Тетя Маруся стояла бледная, комкала в руках косынку.

– Прости меня, теть Марусечка, – сказал Димка и заплакал.

Она подскочила к нему, обняла, заревела.

Подошли Ольга Саяновна с мужем. Димка с удивлением отметил, что может смотреть на нее просто так, без боли в сердце. Стоит рядом женщина в плаще… Просто женщина в плаще.

– Горячий какой! – ахнула тетя Маруся, трогая его лоб.

А как добрались до дома, Димка не помнил совсем…

* * *

Он провалялся с высокой температурой две недели. Тетя Маруся никого к нему не пускала, лишь когда он совсем поправился, разрешила школьным друзьям навестить его. Ребята шумно делились новостями, главная из которых была о том, что у них теперь новая учительница – старенькая, строгая, в круглых очках и с кичкой на темени. Ольга Саяновна Золхоева уехала вместе с мужем в дружественный Китай. В школе ее отпускать не хотели, просили доучить детей до конца четверти, но она никого не послушала – уехала и, говорят, даже трудовую книжку не забрала. И оценки за четверть не успела поставить.

Еще через неделю на имя тети Маруси пришла бандероль. Без обратного адреса и подписи. Лишь сбоку ровным почерком было написано:

Мария Ивановна, пожалуйста, передайте Диме.

Димка осторожно развязал бечеву, развернул бумажную обертку. Перед ним была книга – удивительная, каких он еще не видел: красная, с золотым тиснением, немыслимыми по красоте картинками и даже серебристой ленточкой-закладкой. И запах у нее был необыкновенный – не клея и бумаги, а чего-то сладкого, праздничного. Как будто запах «Красной Москвы». На титульном листе яркими выпуклыми буквами было напечатано:

А. С. ПУШКИН. СКАЗКА О ЗОЛОТОМ ПЕТУШКЕ.

* * *

Осенью Ольга Саяновна приехала на пару дней в Ленинград, зашла в школу забрать трудовую книжку, минут пятнадцать на большой перемене болтала с бывшими коллегами в учительской.

Димка не удивился, что увидел ее. Он не прятался, не избегал Ольгу Саяновну, просто вежливо поздоровался, забрал мел, который его просили принести в класс, и вернулся на место. Сердце больше не стучало так сильно. Лишь все-таки почему-то надолго впечатался в память ее большой живот и то, как она сидела на стуле, чуть прогнувшись и подперев руками поясницу.

Уже в коридоре он услышал, как завуч ответила на вопрос Ольги Саяновны о нем:

– Золотой мальчик – Дима Федоров, отличник, образцовый ученик, гордость школы, на Седьмое ноября в первую очередь в пионеры примем.

Это была правда. Димка понимал: да, он образцовый, да, он – гордость школы. И да – он золотой. Только стихов он больше никогда не писал.

Алеша забрался на подоконник и пристально вглядывался в угловое окно низенького флигеля напротив своего дома. Форточка была приоткрыта, за стеклом виднелось что-то большое – вероятно, чертежная доска, освещаемая крохотным огоньком прикрепленной к раме лампы. Не разглядеть!

– Что ты там высматриваешь? – Из-за колонны выглянула бабушка Валя.

– Бабуль… – задумчиво произнес Алеша. – А ты не видала подозрительного типа возле нашего дома? У него полосатый шарф на шее.

– Не видала. И чем же он для тебя подозрительный?

– Ну вот зачем человек ходит, высматривает все? Может, он диверсию замышляет?

– Кино, что ль, какое с Митькой своим посмотрел? Или… – Бабушка сощурилась. – Или накрутила тебе мозги чучельница, как веревку на катушку? Я видела, как ты от нее вышел. Опять нитку вдевал?

Алеша кивнул, держа за спиной пальцы крестиком.

– Смотри, Алешка, ты всему, что она тебе говорит, не верь. Больной это человек. И червивый внутри.

– Разве человек может быть червивый? – поднял брови Алеша.

– Может. Как раз такой человек, как Гурьевна, чтоб щи у ей скисли! Сколько душ в былые годы пасквилями своими сгубила, не сосчитать! Если она тебе про того прохожего рассказала – забудь, бред это нездоровой ее головы.

– Бабушка, а вдруг он и правда шпион?

– А сам как думаешь?

Впрочем, бабушка Валя наперед знала Алешин ответ.

– А я думаю, – хмурил брови Алеша, – надо быть бдительным. Пусть милиция лишний раз проверит, разберется.

– Ну да, ну да. – Она махнула кухонным полотенцем и раздраженно плюнула в горшок с бегонией. – Разберутся!

Когда-то так же вот «разобрались» с соседом Гориным. А у того сердце больное было, даже протокол не успел подписать – закрыл глаза, и всё… Разбирайтесь теперь как хотите.

С улицы раздался заливистый свист, какой мог быть только у Мити Смирнова. Алеша встрепенулся, спрыгнул с подоконника и, по пути погладив колонну по глянцевому боку, побежал играть в футбол.

– Нос-то, нос весь в чернилах!

Бабушка Валя покачала вслед ему головой, тяжело вздохнула и поплелась на кухню чистить картошку.

Сосед Зайцев осторожно постучал в дверь к Арарату Суреновичу.

– Можно?

– Заходи! – Арарат Суренович обрадовался ему, как родному, но тут же напрягся: – Надо ли чего?

– Я вот думаю, что с Гурьевной делать? Участковый остановил меня сегодня и говорит: мол, все понимаю, но сигналец поступил, будто супруга ваша по ночам что-то сжигает втихаря.

– Сжигает?

– Ну да. Мол, архив сжигаем, от компромата избавляемся…

– Архив? А-ха-ха! – загоготал Арарат Суренович. – Смотри-ка, Василь Кондратьич! То-то я чую: гарью из-под вашей двери каждую ночь тянет!

– Смейтесь-смейтесь, Арарат Суренович! Сигналец тот и по вашу душу. Мол, травник вы, ядовитые листья собираете, сушите и отраву из них делаете. И обнаглели, мол, никого не боитесь, на кухне их в банке держите.

– Отраву? В банке? Да это ж виноградные листья, земляки привезли. Для долмы… голубцов по-вашему. А в банке у меня хмели-сунели.

– Вот-вот, сунели… – тяжело вздохнул Зайцев. – Говорю же, у бабулечки нашей совсем крыша отъехала, как грицца, с комсомольским приветом… Не ровён час, посадят нас с вами за ерунду. За голубцы ваши.

– Времена не те… – густо пробасил Арарат Суренович, достал из горки вазочку с засахаренными орешками и поставил перед соседом на стол. – Но решать все-таки надо, Василь Кондратьич. Есть у меня земляк – отличный психиатр…

«Вот шпионов взять, – думал Алеша. – Откуда ж они берутся в таком количестве? Говорят, что они везде, надо только внимательно смотреть. Этот тип в полосатом шарфе зачем-то ходит возле нашего дома. Навредить хочет стране. А вдруг и правда в проектном бюро напротив делают секретное оружие, вот и враг тут как тут! Вынюхивает!»

– Ты что, Алеша, сам с собой разговариваешь? Стишок в школу учишь?

Бабушка Валя штопала носок, натянув его на лампочку, низко склонялась близорукими глазами к иголке, подставляла руку в кружок света от абажура.

– Бабуль, я все про шпиона думаю. Того, в шарфе.

Бабушка Валя оторвалась от штопки, долго смотрела на внука.

– Ты сам, что ли, видел его?

– Нет… – замялся Алеша. – Другие видели.

– Если «другие» – это Гурьевна, ты, Алеша, не верь ей. Старая она, из ума выжила. Никакого шпиона нет. Выдумала, окаянная. Чтоб суп у ей скис!

– Но она два раза… – начал было Алеша, но вовремя замолчал. Так недолго и про письма проболтаться.

Бабушка сурово посмотрела на него поверх очков.

– Померещилось, говорю. Ну сам посуди: какой шпион? Получается, наша доблестная милиция баклуши бьет, допускает, чтобы шпионы так вот запросто разгуливали среди бела дня и всяким чучельницам попадались на глаза? Ты хочешь сказать, милиция плохо работает?

– Не-ет, – оторопел Алеша.

– Правильно. Забудь о шпионах. А то так же мозгой тронешься, как Гурьевна. Да и откуда шарф-то ей привиделся? Май на дворе, теплынь.

Алеша задумался. С одной стороны, это хорошо, если шпион привиделся, – стране спокойней. А с другой – даже жалко, потому что так хочется поймать настоящего диверсанта.

– Ладно. Не думай так напряженно. Вредно. – Бабушка достала матерчатую сумку, кошелек и пересчитала рубли. – Сходи-ка в магазин. Масла сливочного возьми двести грамм, сыра «Степного» тоже двести и сто пятьдесят «Отдельной». Да смотри, чтобы кусочком, без доплаты, пусть продавщица кромсает до точного веса.

Если чучельница Варвара Гурьевна видела в каждом встречном и поперечном шпиона, то бабушка Валя готова была каждую продавщицу записать в воровки. Внуку она строго-настрого наказывала либо просить нарезать сыр-колбасу и тут же пересчитать кусочки, либо требовать обтесать продукт до нужного веса. Потому что уверена была: как только продавщица попросит доплатить за лишние десять – пятнадцать граммов и покупатель пойдет к кассе, то с его сыром-колбасой произойдут неприятные метаморфозы. Проще говоря, отрежет себе вороватая торговка кусок, а то и кусочище, и поди проверь ее. А ты, как болван, получишь свой недовесок уже завернутым в толстый слой бумаги и кукуй себе.

…Алеша встал в хвост длиннющей очереди в гастрономе. Очередь шевелилась, перетаптывалась, обсуждала в основном кто что где купил и почем. Если какая-нибудь женщина, к примеру, хвасталась, что отхватила в магазине за углом говяжьи мостолыжки для студня, очередь непременно спрашивала, нажористые ли они. И, получив утвердительный ответ, вздыхала единым организмом.

Алеша не особо вслушивался в журчащую речь очереди, а все думал и думал о шпионе, который хотел украсть секреты проектного бюро, а для этого завладеть его комнатой – его маленькой Родиной (с большой буквы), где живет лучшая на свете колонна. И мысли его были невеселые. Он представлял себя Мальчишем-Кибальчишем – таким, каким тот был нарисован в книжке, – но привязанным не к столбу, а к колонне. И диверсанты пытают его, непременно пытают, требуют назвать пароль. А он молчит, гордо подняв голову, и смотрит на врага с ненавистью…

Тут из подсобки принесли ящик сливочного масла, и Алеша оторвался от своих тяжелых мыслей, потому что началось действо, которое он обожал. Да и все в очереди стояли, благоговейно открыв рты, – до того красив был этот ритуал. Продавщица сначала вытаскивала из фанеры и провощенной бумаги огромный куб и большим ножом соскабливала с него желтый налет, высвобождая бледно-лимонное тело. Затем подзывала всегда невзрачную угрюмую помощницу из подсобки, и та держала куб, чтобы он не соскользнул, а продавщица брала кусок стальной проволоки за две прикрученные деревянные ручки, набрасывала на масляного страдальца и тянула проволоку на себя. Куб сопротивлялся, выдавливая прозрачные капельки влаги, точно скупые слезы, продавщица с крехом упиралась ногой в прилавок и так, скособочившись, нареза́ла масло слоями сантиметров по восемь – десять. Красота, а не зрелище!

Что-то звякнуло совсем рядом. Алеша обернулся и увидел двух теток, охающих над разбитой банкой. Драгоценная развесная сметана растекалась по каменному полу, облагораживая уличную грязь, занесенную сотнями ног покупателей. Появилась старенькая уборщица в мятом сером халате, обозвала всю очередь нехристями безрукими, принялась водить огромной шваброй с тряпкой по полу, загоняя жижу куда-то в одно место, неподвластное логическому вычислению.

И тут как-то случайно Алеша повернул голову к огромному, залитому майским солнцем витринному окну и увидел…

Да, это был он! Человек в коричневом плаще и полосатом шарфе! Шпион! А бабушка Валя все талдычила, что померещилось Варваре Гурьевне!

Человек стоял лицом к витрине, разглядывал выстроенные в ряд стеклянные молочные бутылки, куда были вложены трубочкой белые бумажки, притворявшиеся молоком. Несколько раз он посмотрел на наручные часы, потряс рукой, как если бы они были неисправны, недовольно покачал головой и, по всей видимости, спросил время у прохожего. Алеша из-за солнца плохо разглядел черты лица человека в шарфе, но почему-то подумал, что черты эти должны быть обязательно острые, хищные. А как же иначе? Ведь это шпик!

– Мальчик, чего тебе? – прогнусавила продавщица.

Алеша вздрогнул, повернулся к прилавку.

– Очередь задерживаешь. Что покупать будешь?

– Масла двести, «Степного» двести и сто пятьдесят «Отдельной».

Продавщица достала розовое в мелкий жирок поленце и прицелилась к нему ножом.

Человек в шарфе покрутил колесико часов, приложился ухом к циферблату.

«Явку шпионскую назначил, – мелькнуло в голове у Алеши. – Все правильно. У магазина. В людном месте, чтоб легче было затеряться. А агент его опаздывает…»

– Мальчик, ты оглох?! – рявкнула продавщица. – Доплатить надо в кассу рупь восемьдесят. Здесь больше получилось.

– Не-ет! – вспомнил Алеша кошмар бабушки Вали. – Режьте! Нету денег.

Продавщица фыркнула и, как опытный скульптор-каменотес, ножом ловко обкорнала с боков отрезанный кусок.

Алеша снова повернул голову к окну – шпиона не было.

«Скорее!» – мысленно молил он продавщицу, но вслух это высказать не решился.

Получив три свертка в грубой серой бумаге, он бросил их в авоську и со всех ног кинулся к выходу, чуть не сбив кого-то из покупателей. На улице было много народу, как и всегда в субботу после короткого рабочего дня. Алеша побежал сперва направо, потом передумал, развернулся на ходу, не снижая скорости, помчался в противоположную сторону и не прогадал: за углом мелькнул полосатый шарф.

«Только тихо! Только бы не выдать себя!»

Алеша подлетел к углу дома, глубоко вздохнул от избытка переживаний и осторожно выглянул из-за водосточной трубы. Человек в шарфе открыл скрипучую дверь телефонной будки и долго рылся в кармане плаща в поисках монетки. Алеша подошел чуть ближе. Была бы просто удача, если бы он смог услышать, о чем тот говорит! Хотя какое там! «Они» наверняка общаются при помощи хитрого кода.

Мужчина обернулся и пристально посмотрел на Алешу. «Пристально» еще мягко сказано! Алеша кожей почувствовал этот взгляд, даже сквозь очки незнакомца, которые тот постоянно поправлял на носу.

«Нервничает», – подумал Алеша. Пришлось шмыгнуть в соседнюю прачечную.

– Кбидадция есть? – произнесла молодая девушка за стойкой, зажав в кулаке клетчатый носовой платок. – Без кбидадции белье де быдаем.

Он помотал головой. Несчастная девушка чихнула и словно выдула Алешу обратно на улицу. И снова этот пытливый взгляд незнакомца из будки! Алеша поежился и тут только понял, что мужчина что-то ему говорит.

– Пятнадцатикопеечной нет?

– Нате. – Алеша вынул из кармана монетку.

Мужчина поблагодарил и протянул ему полтинник.

– У меня размена нет. – Алеша старался, чтобы голос звучал спокойно.

– Не надо размена. Так бери. Спасибо, что выручил пятнашкой.

Он принялся быстро крутить телефонный диск. Алеша сначала хотел возразить, что пятьдесят копеек – слишком много, но вдруг сообразил, что на монетке могли остаться отпечатки пальцев шпиона. И осторожно, держа полтинник ногтями за ребро, он положил его в карман брюк и беззаботно пошел дальше по улице, чтобы человек ничего не заподозрил.

«Интересно, кому он звонит? Тому агенту, что не пришел на встречу возле магазина?»

Алеша не удержался и пару раз обернулся.

Мужчина вышел из будки, подышал на очки, протер их концом полосатого шарфа и двинулся в подворотню напротив. Алеша мышью прошмыгнул за ним следом.

Сеть дворов-колодцев плутала, соединяя соседние улицы, но Алеша знал все ходы и выходы еще с малолетства, а вот незнакомец, оказалось, не знал. Он недолго постоял в последнем тупиковом дворе, шаря глазами по обшарпанным карнизам и убаюканным солнцем голубям, и пошел назад, не догадавшись войти в крайнюю парадную. Там, на первом этаже, жил Митя Смирнов, и Алеша знал, что через эту дверь был сквозной проход на другую улицу. Там-то он и подождал незнакомца.

Мужчина еще поплутал и вскоре вышел к Алешиному дому, постоял минут десять, глядя (Алеша мог бы поклясться) на окна его комнаты, долго мусолил сигарету, выкурив ее до самого основания. Притаившись за сложенными пирамидой ящиками, Алеша пытался сообразить, как поступить: бежать ли сразу в милицию или сначала обсудить увиденное с Варварой Гурьевной. Ведь это она первая заподозрила в мужчине с шарфом шпиона, и медаль за его поимку было бы честно разделить с ней напополам. Или рассказать сначала бабушке Вале? Та хоть и журила его по любому поводу, но все же в таких делах могла дать дельный совет.

Пока Алеша размышлял, подъехало такси, и ватага веснушчатых рыжих племянников Зайцевых с толстой зайцевской тетей из Омска вывалила изо всех дверей. Мужчина вздрогнул и зашагал прочь.

«Спугнули!» – с досадой подумал Алеша и намерился было проследить за ним дальше, но грозный оклик бабушки Вали, заметившей внука из окна, сбил все его планы. Он лишь издали увидел, как незнакомец садится в автобус, и, сгорая от распиравших его новостей, побежал домой, перепрыгивая через две ступени.

На коммунальной кухне царили запахи и легкий душок будничных сплетен. Рита Зайцева месила тесто для пирогов, используя вместо скалки бутылку из-под выпитого еще на Восьмое марта «Агдама». Рядом в мисочке стояла уже приготовленная начинка – рис вперемешку с яйцом, и Василь Кондратьич, то и дело прибегая на кухню за какой-нибудь никчемной надобностью, хватал длинными пальцами щепотку из миски и заглатывал на лету, словно чайка, за что получал от супруги по спине полотенцем. Варвара Гурьевна жарила яичницу, убедительно комментируя, что куриц всех поголовно в птичниках подменили враги – еще лет пять назад, дескать, те несли крупные яйца с «честным» желтком, а нынче яйцо маленькое, а внутри одна сопля. Арарат Суренович толок в латунной ступке что-то необыкновенно пахучее, от чего всем соседям хотелось не то чихнуть, не то прослезиться. Но вскоре на кухне появилась бабушка Валя со своей стряпней, и ни с чем не сравнимый запах макарон по-флотски перебил все прочие ароматы.

Алеша сидел на подоконнике в комнате и в бинокль, оставшийся от отца-моряка, смотрел на улицу. Отца он плохо помнил: в семье о нем почти не рассказывали, и лишь бабушка Валя на вопросы внука отвечала, раздраженно поджимая тонкие губы в одну прямую линию: «Усвистал, соколик!» Может быть, поэтому Алеша лет до пяти представлял его кем-то похожим на сказочного Соловья-разбойника: и птица, и свистит. Ведь то, что взрослые всегда говорят правду, было самой крепкой его верой.

Сейчас-то он, конечно, понимал, что отец не улетел, а просто-напросто бросил их, а почему – да какая разница? Алеша не шибко ломал голову. У многих в классе так. А если бы не уехал, как бы они в одной комнате поместились? Бабушка сказала, что тогда пришлось бы колонну спилить, а этого допускать никак нельзя! Без колонны Алеша не согласен! Ни за что не согласен!

А еще шпион этот. Высматривает, вынюхивает. Права соседка Варвара Гурьевна: хочет он комнату с колонной себе забрать, чтобы наблюдать из нее за проектным бюро!

Алеша оторвал глаза от бинокля и потер лоб. Вот уже неделя прошла с того самого дня, как он заметил шпиона, а тот и не думает появляться вновь. Алеша и на остановке дежурил, и у магазина – хорошо, что летние каникулы уже начались, – а его все нет! Бабушка Валя ругается: мол, шел бы гулять, а какое тут гулять, когда шпион!

– Лё-о-ох! – послышалось со двора. – Дуй с нами на египетские чердаки!

«Египетские чердаки» находились в полуразвалившихся домах на Фонтанке, у вечно перестраивающегося Египетского моста, и слыли любимым местом для игр окрестной детворы. Дома эти были расселены, но мальчишки знали все лазейки. Там, на чердаках, хранилось много всякой всячины, и, если покопаться в пыльном хламе, можно было обнаружить настоящую ценность. Например, дореволюционную консервную банку из-под французских сардин, круглую неработающую вспышку от фотоаппарата или старый беззубый аккордеон. А если повезет, то и сломанную удочку. Пацаны же вполне серьезно хотели найти настоящую забинтованную мумию, недаром же чердаки звались «египетскими». Участковый гонял мальчишек, но не всегда поспевал за ними, а ощущение погони рождало восхитительный дух приключений и пьянящее чувство настоящего счастья.

Алеша уже спрыгнул с подоконника, но мысль о шпионе остановила его: «Нет. Я все-таки должен дождаться его и выследить. Должен!»

Он с сожалением махнул ребятам, качая понурой головой, и уже было задумался о неправильном выборе наблюдательного поста, как вдруг был с лихвой вознагражден: из подворотни показался полосатый шарф.

Алеша мгновенно нырнул за занавеску.

Мужчина постоял немного, глядя на окна его комнаты, походил взад-вперед, вынул сигарету из пачки, закурил. Что-то явно лежало у него за пазухой – один лацкан пиджака немного оттопыривался.

«Там пистолет!» – подумал Алеша, и сердце его забилось сильнее.

Мимо шныряли прохожие, не обращая на диверсанта никакого внимания. Он, напротив, вглядывался в каждого из тех, кто появлялся из дворовой арки или же из-за поворота.

«Ждет кого-то!» – Алеша сглотнул и вцепился ногтями в подоконник.

Несколько раз мужчина кидал взгляд на окно – и каждый раз дыхание Алеши перехватывало, он вытягивался по струнке, боясь, что занавеска колыхнется и выдаст его.

Мужчина курил, обхватив сигарету двумя пальцами, как делали иногда хулиганы, и Алеша понял: тот обдумывает коварный план. Точно! Ведь даже в кино отрицательные герои курят именно так – как шпана или уголовники, – а иначе как же зрители поймут, что они плохие?

И вдруг из подворотни вышла мама с авоськой в руках.

«Уходи, мама!» – шептал Алеша, кусая костяшки пальцев.

Но мама уходить и не думала. Она ответно улыбнулась незнакомцу, качнула рукой, и темно-коричневые кирпичики хозяйственного мыла, лежавшие в авоське безо всякой обертки, стукнули ее по икрам. Мужчина подмигнул маме и вытащил из-за пазухи… Тут Алеша не выдержал, резко отодвинул занавеску, прильнул к окну и уже готов был закричать… Но мужчина вытащил не пистолет, а букетик ландышей.

От сердца отлегло, и тут же снова напала тревога:

«Зубы заговаривает! В доверие втирается!»

Алеша хотел было открыть окно и крикнуть маме, чтобы бежала прочь, но вовремя одумался: ведь так он точно спугнет шпиона.

Незнакомец что-то настойчиво говорил маме, она сначала пожимала плечами, потом кивнула и быстро пошла – почти побежала – к входной двери их дома.

Влетев в комнату, возбужденная мама бросила авоську прямо на пол, кинулась к шкафу и достала единственное выходное платье – желтое, в мелкий горошек, купленное на скудную премию. Это платье она надевала только раз в жизни – на какое-то торжественное мероприятие в НИИ, где проработала восемь лет. Повесив его на низенькую ширму, мама схватила шкатулку с комода, высыпала на скатерть шпильки и булавки, выудила маленькую перламутровую брошку-раковинку. Глаза ее горели.

– Алешенька, поставь, пожалуйста, ландыши в вазочку. Вон в ту, маленькую.

Она суетилась, собирая какие-то предметы в черную лакированную сумочку.

– Мама, ты уходишь? – недоуменно спросил Алеша. – Кто это там, на улице, с кем ты разговаривала?

– Это коллега из Ивангорода. Он в Ленинграде до вечера, приехал на выходной.

– Мама! Это никакой не коллега! Это диверсант! Шпион!

– Ну что ты такое говоришь, сынок! – засмеялась мама. – Его зовут Константин Захарович. Дядя Костя. Помнишь, я тебе как-то рассказывала, он инженер.

Она выпорхнула из-за ширмы, поправляя платье, взбила у зеркала волосы.

На пороге появилась бабушка Валя с дымящейся сковородкой.

– Маринка, куда собралась?

– Я обедать не буду. Вы с Алешей поешьте, а мне надо поговорить с человеком!

Не успела бабушка Валя опомниться, как мама выскочила за дверь.

– Готовишь тут, корячишься на кухне… – Она громыхнула сковородкой о железную подставку. – Руки мыть – и за стол.

Но Алеши уже и след простыл.

«Говорит Москва! Говорит Москва!»

От этих громких слов стало страшно, и продавщица зажала кулаком брошь на фартуке.

«Работают все радиостанции Советского Союза».

В булочной наступила невероятная тишина, все, как один, затаили дыхание.

«Передаем сообщение ТАСС».

Марик судорожно пытался сообразить, сколько минут бежать до дома, ведь бабушка рассказывала, что войну объявили точно так же, по радио…

«Сегодня, двенадцатого апреля тысяча девятьсот шестьдесят первого года, выведен на орбиту вокруг Земли… Мир рукоплещет Юрию Гагарину… Великая победа разума и труда…»

От торжественности момента защипало горло, прежде чем смысл слов проник в мозг и соткался в осознанную картинку.

«Капитан первого звездолета – гражданин Советского Союза!»

И вот тут Марик понял, что звук идет не только из крохотного радио – он льется из уличных громкоговорителей, и изо всех окон, и даже с неба.

Покупатели зашумели, волной перекатывая возгласы от прилавка к входным дверям. Продавщица так и застыла с зажатой в одной руке брошкой, а в другой держа в бумажке баранку с маком.

– Что, что произошло? – обернулся Марик к стоящему рядом высокому военному.

– Человек в космосе! – закричал он, снимая шапку.

– ЧЕЛОВЕК В КОСМОСЕ! – орали с улицы.

Марик выглянул в окно. Прохожие обнимали друг дружку, машины все разом принялись гудеть, трамвай остановился вне остановки и выпустил на улицу ликующих пассажиров.

– Человек в космосе! – завороженно произнесла «богиня»-булочница и откусила баранку.

– Как же так?.. – полушепотом произнес Марик, обращаясь то ли к ней, то ли к толпе. – Как же так?!

В глазах его застыли слезы.

– Как же так?! Меня… Меня не дождались!

Марик выбежал на улицу, и его как будто закружил вихрь: радостные люди (и откуда только они взялись в середине рабочего дня!), дворовые коты, собаки на поводках – всё кружилось единым организмом, ликовало, смеялось.

– Как же так?! – убегая от булочной прочь, шептал себе под нос Марик. – Не подождали, пока я вырасту! Совсем чуть-чуть не дождались!

Он бежал навстречу колкому ветру с Фонтанки, вдоль по Лермонтовскому проспекту, мимо кинотеатра «Рекорд» с афишей «Фанфана-тюльпана», мимо мороженицы, где мама покупала ему пломбир с сиропом в пухлой вазочке, через Египетский мост, мимо бани и дальше, уже не разбирая дороги, через пустырь с сараями и голубятнями. Прочь, прочь! И только у Обводного Марик остановился, навалился на гранитный парапет и, вглядываясь в темную мглу канала, заревел уже в голос.

* * *

Ниночка мерила кухню широкими шагами, от плиты к плите по коричневым выкрашенным доскам, и взахлеб рассказывала, как вся школа стояла на ушах после объявления по радио и как учительница отпустила их пораньше домой «осмыслить событие».

– Да-да! Именно стояла на своих больших ушах! – Ниночка растопырила пальчики у висков, показывая, какие у школы уши.

Трагедию Марика не способен был понять никто. Он даже и не пытался никому объяснить. Не дождались! Не дождались! Не дождались! Пусть бы еще собаки полетали или кошки! А он бы вырос и сменил их всех!

На кухне было светло и пахло бабушкиными ватрушками, состряпанными в немалом количестве с учетом вечно голодного Ромы, и Марик подумал, что сегодня, наверное, самый страшный день. День, когда разбились заветные мечты.

– Так и хорошо, что не ты первый, – вдруг заявила Ниночка. – Он разведает там, что к чему, а потом ты уже за ним.

Она смотрела огромными серыми глазами и кивала, как целлулоидная кукла-неваляшка.

– Кто – он? – не сразу понял Марик.

– Ну он. Юрий Гагарин.

– А-а-а-а!

– Ты вырастешь и с ним можешь вдвоем за компанию…

– Это только вы, девчонки, вдвоем за компанию в туалет бегаете. А в космос так не получится! – хмыкнул Марик.

– Почему не получится? Стрелка же полетела за компанию с Белкой… Или Белка со Стрелкой…

– Так то ж собаки!

– Да какая разница!

Марик улыбнулся: Ниночкина рассудительность иногда его поражала. И правда, полететь в космос вместе с таким человеком, как Гагарин, было бы здо́рово!

– А что ты утром с дядей Жорой ругался? Я через стенку все слышала.

Марик вспомнил утреннюю сцену, и сразу испортилось настроение.

– Да он…

И тут вдруг Марик все понял.

– Нин, хочешь тайну расскажу?

– Конечно, конечно, хочу!

Ниночка взгромоздилась на табурет с ногами и замерла, ожидая услышать нечто колоссальное, и искренне была в восторге от того, что сосед Марик, такой серьезный, взрослый, правильный, доверит ей, первоклашке, тайну. И если будет надо, она, несомненно, по-настоящему умрет, как Мальчиш-Кибальчиш, но не откроет этой тайны врагам.

– Ты знаешь, кто такой Юрий Гагарин? – шепотом спросил он.

– Первый человек в космосе, – также шепотом ответила Ниночка.

– А еще кто он?

– Кто? – Она задумалась на секунду. – По радио сказали: майор…

Марик огляделся по сторонам, не подслушивают ли их.

– А еще он мой папка!

Ниночка выпрямилась на табуретке.

– А дядя Жора?

– Я говорю: настоящий папка. Просто раньше я не мог тебе об этом сказать. Понимаешь, секрет… Его тайно готовили к полету, никто не должен был знать…

Ниночка нахмурилась.

– Он поэтому бросил тебя?

– Да не бросил! – Марик стукнул кулаком по столу. – Космонавты все засекречены. Нельзя было. Военная тайна, понимаешь!

Ниночка закивала, быстро хлопая ресницами.

– А он теперь… После космоса… Прилетит к тебе?

– Конечно! Вот увидишь!

– На космическом корабле «Восток»?

Марик задумался. Вот было бы здо́рово, если бы Юрий Гагарин и правда прилетел бы к его школе, к самому крыльцу, как раз по окончании пятого урока, открыл бы дверцу ракеты, отстегнул шлем от скафандра и сказал: «Ну, Марик, я за тобой». И все ребята бы ахнули. А он, Марик, им небрежно бы кинул: «Я, пацаны, наверное, не успею стенгазету дорисовать. Мне к космосу готовиться надо». И все бы закивали. Потому что, как написано на плакате перед актовым залом: слава, мол, рабочим династиям, и, мол, ты, пионер, будь достойной сменой… У Павлика Гриценко все в семье – и дед, и отец, и старший брат – на Кировском заводе работают. У Машки Лабутиной – на «Красном треугольнике». У Файки Дудкиной все взрослое семейство – зубные врачи, Файка вырастет и тоже зубы драть будет. А ему, Марику Синицкому, в космонавты надо. По наследственной линии. Фамилию вот только сменить бы…

– А можно я всем нашим об этом расскажу? – восторженно прошептала Ниночка.

Марик выдержал многозначительную паузу, будто взвешивал решение, и важно кивнул:

– Теперь уже можно.

* * *

На следующий день после школы, едва досидев до конца уроков, Марик со всех ног побежал в паспортный стол. Высокая остроносая паспортистка тетя Лариса, живущая, кстати, в их доме этажом ниже, аккурат под Роминой комнатой, и периодически выяснявшая со студентом отношения по поводу его утреннего буха с раскладушки, скучно посмотрела через прорезь окна на Марика и с зевком произнесла:

– Фамилию сменить можно. Надо заявление от родителей с обоснованием и характеристику с места работы… Да куда ты побежал? Это еще не всё. Кому я рассказываю?

…Марик уже не слушал, ноги сами несли его домой. У мамы сегодня выходной в этой ее парикмахерской и занятий в институте нет. Если, конечно, к ней не пришла, как говорит бабушка, «халтура на дом».

Но «халтура» к маме пришла. Дородная женщина, у которой подбородок начинался от нижней губы и, самотеком переходя в шею-трубу, пропадал в вырезе на лавсановой кофте, сидела в кресле отчима, и мама старательно делала ей начес на голове. Марик едва выждал, когда волосы «халтуры» лягут в аккуратный каравай, и, оставшись с мамой вдвоем, сбивчиво выложил свою идею.

– И как тебе в голову такое пришло?! – возмутилась мама. – Ты – Синицкий, и никаких Гагариных в нашем роду не было и быть не может!

Бабушка Неля тоже его не одобрила. Поглядывая на маленький портрет Ленина, с которым она не расставалась ни в эвакуации, ни в довоенных геологических экспедициях, она ласково пожурила внука: зачем, мол, вранье, Родине нужны любые фамилии.

Не найдя поддержки родных, Марик дождался вечера, когда все соседи придут с работы, и вышел на коммунальную кухню.

– Сомнения есть, – уплетая макароны, сказал Рома. – Ты внешне на Гагарина не очень похож. У тебя вон волосы кучерявые.

– Ну и что! – с жаром вступилась за Марика Ниночка. – Володя Ульянов в детстве тоже кудрявым был. Не веришь – посмотри на мой октябрятский значок! А вырос – и никаких кудрей!

– Аргумент! – пробасил Рома, оглядывая Марика. – Только все равно, чем докажешь?

Марик набрал воздуха в рот и чуть было не поперхнулся от возмущения. За прошедшие сутки он сам настолько поверил в гагаринское отцовство, что переубедить его, наверное, не смог бы и сам Гагарин.

– Зов крови, – процедил он сквозь зубы и волчонком зыркнул на Рому.

– Слушай, дружок. Юрию Алексеевичу сейчас двадцать семь, по радио сказали. А тебе десять. Что ж, он тебя в семнадцать лет родил, что ли?

– Какой ты глупый, а еще студент! – снова возмутилась Ниночка. – Его ж не Гагарин – его мама Лида рожала.

Рома захохотал.

– Ну а что у нас мама Лида говорит? Помнит она сама-то?

В этом пункте красивая теория Марика, конечно, давала большую течь. Мама-то, безусловно, должна помнить отца, но ведь сама говорила: ни документов от него не осталось, ни фотографий. А вдруг он, папка, был настолько засекреченным, что и внешность специально изменял для конспирации?

В кухню вошел дядя Петя с паяльником. Ниночка заулыбалась отцу, и Марик с грустью отметил, что вот Козыревы – одно лицо. Так же оба морщат носы, когда смеются, так же хмыкают, выпятив губу, так же щурят абсолютно одинаковые серые глаза. И у обоих – жиденькие светлые волосики на голове, как будто смотанные с одной и той же катушки из галантереи. Он снова взглянул на разворот «Ленинградской правды» с портретом Гагарина на всю страницу и, вздохнув, согласился, что Рома прав: не похож Марик Синицкий на первого космонавта.

– Ты, Марлен, жидовчик, – закуривая папиросу из пачки «Казбека», сказал дядя Петя. – А Гагарин – русский. Его, может, из-за пятого пункта в космос и пустили. Думаешь, у них анкет там нет? – И показал пальцем на потолок.

О том, что в космосе есть анкеты, Марик как-то не думал. Вспомнился бабушкин полушепот, когда она рассказывала о деде Самуиле и о том, что анкета почему-то их «приговор». И то, что дядя Жора положение их семьи своей фамилией никак не исправил, а только «усугубил». Но Марик всех этих недомолвок не понимал, лишь только чутье подсказывало, что дядя Петя Козырев, хоть и тянет на гада, знает про всё это намного больше.

– Ну и пусть! – закричал он прямо в лицо оторопевшим соседям. – Ну и пусть, что русский! Вы ничего не понимаете! Вы не видели моего настоящего папку, а спорите со мной! Мне-то лучше знать! И наплевать, что вы все не верите, а вот увидите! Увидите!

К позднему вечеру у него поднялась высокая температура, и бабушка Неля ахала и кляла на чем свет дядю Петю Козырева, что довел ребенка. А мама, гладя сына по голове, тихо возражала ей: мол, что поделаешь, но ведь прав сосед, что ни говори. И не знала, как выбить дурь из головы сына. Дядя Жора ходил мрачный, и когда бабушка воззвала к нему: «Георгий, ну хоть ты скажи что-нибудь!» – устало вымолвил: «Не вмешивайтесь. Мужчина растет. Пусть сам разбирается, что к чему».

* * *

Спустя несколько дней температура спала, и Марик пошел в школу. Его встретил огромный портрет Гагарина, закрывавший два этажа на фасаде, и красные флаги, торчащие отовсюду, куда их только можно было воткнуть. Новость о том, что у него нашелся настоящий отец, да не кто-нибудь, а первый космонавт, ни одна живая школьная душа всерьез не восприняла. Даже дворовые друзья Марика – рыжие близнецы Борька с Колькой Барашковы, у которых не было ни отца, ни отчима и даже не предвиделось, – почти хором заявили:

– Ты здо́рово придумал! А давайте так играть!

Марик пожал плечами. Какие уж тут игры?

– У нас папкой будет Чапаев! – крикнул Борька.

– Нет, Ворошилов! Наш папка – Ворошилов! – стукнул брата по голове портфелем Колька.

– Ну мы же договорились, что Чапай! – не унимался Борька.

– Нет, мы договорились про Ворошилова!

Братья подрались. Марик нехотя разнял их и, держа обоих за воротнички, вынес вердикт:

– У тебя, Борь, отец будет Чапаевым, а у тебя, Коль, – Ворошиловым.

Братья сразу согласились и обнялись.

«Дураки, – подумал Марик. – Одинаковые дураки!»

И только Ниночка верила ему безгранично.

– А ты письмо ему напиши!

Марик подумал, поглядел на старый плакат с Белкой и Стрелкой и вытащил из ящика стола лист бумаги и чернила.

Письмо он переписывал раз пять. И наконец, когда точка была поставлена, позвал Ниночку и зачитал ей весь текст. В нем была и гордость за то, что советский летчик первым полетел в космос, и восторг в адрес конструкторов ракет, и страстная мечта стать космонавтом – ладно, пусть не первым, но вторым-то уж точно. И огромная детская боль от того, что вот он, Марик, вынужден жить под чужой фамилией, а на самом деле он тоже Гагарин. Да, пусть у него кудряшки, но у них глаза похожи, и подбородок, и брови, и даже уши! И раз уж полет в космос свершился – уже можно признать правду!!!

Марик поставил три восклицательных знака, вложил свою школьную фотокарточку в конверт и в строке «Кому» написал:

СССР, БАЙКОНУР, ЮРИЮ ГАГАРИНУ.

Подумал и внизу, в строчке «От кого», жирно нацарапал:

ОТ СЫНА.

Затем провел языком по сладковатой желтой полоске, заклеил конверт и отдал Ниночке.

– Сбегаешь опустишь? Только не в уличный ящик, а прямо на почте, чтобы наверняка дошло.

Ниночка кивнула и, трепеща от волнения и благодарности Марику за такое ответственное задание, помчалась на угол Лермонтовского проспекта и 8-й Красноармейской, в пахнущее тайной и сургучом районное почтовое отделение.

Там, уже почти опустив конверт в большой красный ящик с советским гербом, она вдруг остановилась, отдернула руку с письмом и подошла к столу, исчирканному синими кляксами. Долго грызя кончик казенного пера, она наконец окунула ручку в чернильницу и старательно вывела на обратной стороне конверта, дублируя каждую букву жестикуляцией губ:

«Дядя Юра, приезжай поскорей. Марик тебя очень ждет».

Подумала немного и приписала адрес.

Старательно промокнув каракульки большим синебрюхим клякспапиром, Ниночка опустила конверт в ящик и со всех ног побежала домой.

* * *

Май влился в город запахом балтийской корюшки, красными первомайскими перетяжками на улицах, праздничной музыкой из громкоговорителей и мучительными для Марика насмешками дворовой детворы, которая при каждом удобном случае требовала от него доказательств гагаринского отцовства.

Марик гордо поднимал к небу нос и мрачно цедил сквозь зубы:

– Ничего вы не понимаете, дураки!

«Дураки» же один раз его даже легонько поколотили.

«Не страшно, – думал, глотая слезы, Марик. – За папку. А значит, не больно».

Дома же тщательно скрывал произошедшее от родных.

– Вот тебе раз! – причитала бабушка Неля. – И надо же так неудачно в школе о колонну удариться! Какой ты, Маричка, неуклюжий!

Было теплое солнечное воскресенье, мама кипятила белье на кухне, бабушка ворожила над тестом для хвороста, а дядя Жора сидел во дворе на стареньком табурете и выпиливал лобзиком из доски жердь-присаду для голубятни. Марик стоял рядом в большой луже от вчерашнего дождика и мрачно наблюдал, как перекатываются блинчиками капли на его новеньких резиновых сапогах.

Близнецы Барашковы, одинаковые, как два рыжих подосиновика, вбежали во двор и заорали вразнобой:

– Ма-а-арик! Дё-ом в футбо-ол игра-ать!

Марик помотал головой.

– Дё-ом с нами! В ворота встанешь!

Марик замер на мгновение, но потом отвернулся от братьев, вновь сосредоточившись на луже.

– Не пойду!

Барашковы еще погорланили, пытаясь уговорить его, но потом синхронно махнули руками и убежали.

– Сходил бы, сынок. Футбол – правильное дело, – сказал дядя Жора.

– Да ну их! Там эти… Опять дразнить будут.

– А ты им накостыляй!

Марик удивленно поднял на дядю Жору глаза. Такого он от интеллигентного отчима еще не слышал.

– Накостылять?

– Что ты так смотришь на меня? Врежь им, тогда от тебя отстанут. Даже уважать начнут. Ты же не вор, не шпион, не дезертир. За что тебя бить? И почему, скажи на милость, ты ребятам что-то должен доказывать? Пусть они предоставят тебе доказательства, что Гагарин не твой отец.

Марик вышел из лужи, изумленно открыв рот. А ведь точно! Пусть они, его дворовые недруги, потрудятся еще доказать, что Гагарин к нему отношения не имеет!

– Ты умный, дядь Жора…

– Но все равно, сынок, драться ты должен уметь.

Он отложил доску и инструмент, пошел в дом и через минуту вернулся с замусоленной желтенькой брошюрой, на которой размашисто было написано: «Самоучитель по самообороне».

– Вот. На работе в библиотеке взял.

Марик вспомнил конструкторское бюро, куда отчим однажды приводил его, серьезных бородатых дядь-Жориных коллег, попробовал представить библиотеку и чуть не засмеялся – так нелепо смотрелась бы эта брошюрка среди толстых пособий по математике и черчению.

– Будем вместе заниматься, сынок. – Дядя Жора нацепил очки и открыл первую страницу.

Марик увидел изображение красноармейца в штанах и гимнастерке, вставшего в боевую стойку, – ноги нарисованы разные (видимо, по логике художника предполагалось, что одна чуть впереди, другая сзади), руки (тоже разные) согнуты, увесистые кулаки закрывают нос. Сверху на рисунке виднелись подтеки от фиолетового библиотечного штампа и чьи-то карандашные приписки. На другой странице под надписью «Рис. 2» был тот же солдатик, но уже враскоряку и с вытянутой вперед правой рукой.

– Вот так, по-моему… – Дядя Жора попробовал повторить стойку красноармейца на первом рисунке.

Получилось не совсем похоже. Даже карикатурно, как в журнале «Крокодил». Худенький очкастый дядя Жора в клетчатой рубашке с закатанными рукавами и в пузырящихся на коленках трениках выглядел настолько по-домашнему нелепо, что Марик, враз позабыв все скопившиеся обиды на отчима, засмеялся и тоже согнул руки в локтях.

* * *

Близились летние каникулы, и настроение было совсем несерьезное. Учиться хотелось меньше всего, мальчишки едва досиживали до конца уроков. Шумной гурьбой, размахивая руками и горланя, как галчата-подлётки, слетались они на школьный двор гонять мяч. Марика никто больше не задирал. Дворовая ребятня, подглядев, как он каждый день упорно тренируется с отчимом, невольно его зауважала. Марик же с дядей Жорой проштудировали уже половину самоучителя, и в помощь их импровизированной борьбе пошел разнообразный габаритный хлам: шаткий стул, на котором удобно отрабатывать подсечку, подобранная у овощного магазина благоухающая деревянная бочка из-под соленых огурцов и старое колесо от грузовика.

Когда же в один воскресный день к тренировке присоединился с трудом проснувшийся здоровяк Рома, дела пошли куда лучше: тот минут за десять научил своих соседей нехитрому приему – сжать кулак и просто махануть им в челюсть. Свободных для опытов челюстей Синицкие не нашли, но Рома благородно разрешил экспериментировать на его физиономии. Результат Марика впечатлил – а он-то никогда и не пробовал вот так запросто взять да и вмазать кому-нибудь в подбородок безо всяких предварительных стоек, поз, махов руками и карикатурно-зверских гримас на лице!

– И еще очень важно баланс держать, – оторвавшись от умной книжки, философски изрек дядя Жора.

– Это как? – не понял Марик.

– На ногах надо уметь устоять. Не падать. И чтобы голова не кружилась от резких движений.

– В космосе тоже надо, чтоб голова не кружилась!

– Тогда будем тренироваться. Поехали!

Дядя Жора взял Марика за руки крепким хватом, и они закружились. Быстро-быстро проносились перед глазами сизые водосточные трубы, блики на вымытых окнах, белый хло́пок облаков, и казалось, что контур крыш их родного двора-колодца вдруг перестал напоминать рваный квадрат, а превратился в самый настоящий круг.

– Я в ко-о-о-смо-се! – заорал Марик, и голуби шелухой взлетели с карнизов, разорвав привычный трафарет ржавых лоскутных заплат на крышах.

А дядя Жора басовито гоготал, и смех его был для Марика настоящей музыкой космодрома – так, как он себе ее представлял, – с полагающимся торжественным маршем духового оркестра, шумом наземной техники, рокотом стартующей ракеты и непременным «Поехали!», прозвучавшем как сигнал к старту.

Марик кружился, задрав голову и захлебываясь от счастья, а когда остановился, увидел, что отчима слегка пошатывает.

– Э-эй! Дядь Жор! Ты давай не качайся! Тренироваться надо. Может, и тебя в космос запишут.

– Не запишут, сынок. У меня слабый вестибу…

– Знаю! Слышал уже про твой вестибюльный аппарат! Тренировать его надо! Думаешь, космонавтам легко?

Дядя Жора снова засмеялся.

– Синицкий! – раздалось из подворотни. – Вратарем встанешь?

– Не-е, – протянул Марик. – Мы занимаемся.

– Иди, сынок, поиграй, – махнул ему дядя Жора.

– Ну мы ж тренируемся…

– Иди-иди. Вечером удары отработаем.

Марик кивнул. В окне их комнаты показалась мамина голова, кокетливо замотанная клетчатым полотенцем, из-под которого торчали трубочки бигуди:

– Мужчины, чтобы к двум дома были! Кормить вас буду. А потом стричь!

– Ага! – заорал Марик и, спугнув в подворотне двух выяснявших отношения котов, со всех ног помчался за ребятами.

Игра шла с какой-то неистовой энергией. Марик стоял в воротах, легко ловил мячи, щурился от солнца и думал о том, что даже жаль будет, если никто из пацанов его сегодня не подденет. Так хотелось испробовать выученные с дядей Жорой приемы! Время они не засекали: часов ни у кого не было, но договорились, что первый тайм закончится, когда к видневшейся за решеткой ограды остановке подойдет «восьмой» троллейбус. В момент начала игры предыдущая «восьмерка», набитая людьми, как раз отчаливала. И поскольку троллейбусы ходили с промежутком минут в сорок – пятьдесят, то до следующего пузатого-рогатого с цифрой «восемь» на лбу и оставалось время на целый футбольный тайм.

Один из рыжих братьев Барашковых сидел на кривеньком тополе, плевал вниз, стараясь сбить слюной стоящий на ящике пузырек из-под зеленки, и исполнял важную роль впередсмотрящего. В его обязанность входило подмечать номера причаливающих к остановке троллейбусов и орать что есть мочи, если заметит восьмой номер. Барашкову уже до смерти наскучило это занятие и он откровенно зевал, когда мимо тополя, взмокшая и встревоженная, во весь опор промчалась Ниночка. За ней, чуть приотстав и поднимая пыль, рысила вся дворовая малышня. Впередсмотрящий только присвистнул.

– Марик! Марик! – заорала Ниночка, остановившись у ограды. – Бежи скорей домой!

Сунув мордочку меж прутьев решетки, она повела глазами по кругу, всем видом изображая, что произошло нечто вопиющее.

«Обедать зовут. И стричься», – с досадой подумал Марик и махнул соседке рукой – обожди, мол.

– Бежи, говорю! – не унималась Ниночка, тяжело дыша. – Папка твой приехал! Настоящий! Я у вашей двери подслушала!

Марик от изумления открыл рот, повернулся к ней всем корпусом и пропустил свой единственный за весь матч гол.

– «Восьме-о-орка»! – заорал с тополя впередсмотрящий Барашков и от радости сбил-таки плевком зеленкин пузырек.

* * *

Во дворе, почти возле самой парадной, стояло чисто вымытое такси с шашечками на бежевом боку. Толстопузый водитель в пухлой кепке легонько пинал колесо носком ботинка и беззаботно насвистывал «Мишку-одессита» в щетинистые усы.

«К нам!» – подумал Марик и ощутил в горле шершавые наждачные катышки.

Остановившись на лестничной площадке у двери в квартиру и с трудом переводя дух, он непослушной рукой попытался найти ключ, спрятанный на тесемке под майкой.

– Говорю тебе! Это Гагарин! – таинственно шептала Ниночка.

Марик недоверчиво взглянул на нее:

– Да адрес-то откуда?

– Я на конверте твоего письма приписала – и улицу, и дом, и квартиру, и что к вам три звонка.

Марик нащупал ладошкой стерженек ключа, но выуживать его не торопился. Уж больно неправдоподобной казалась Ниночкина новость.

«А вдруг?..»

От этого «а вдруг» восторга и радости совсем не было. Вот войдет он сейчас в комнату, а там сидит за столом Юрий Гагарин, пьет чай с курабье, и бабушка Неля показывает ему альбом с фотографиями. А в альбоме – снимки голенького Марика на даче в тазу, и детсадовская елка, и их пионерское звено на субботнике в полном составе – все друг другу ставят «рожки». И притихшая мама рядом сидит на стуле, а дядя Жора стоит у подоконника, дышит на очки и протирает стекла…

Дядя Жора!

Марик вдруг почувствовал такую тяжесть в животе, будто проглотил тысячу головастиков.

– Ну! Нашел ключ? – теребила его за рукав Ниночка.

– Не-ет, – протянул Марик. – А звонить нельзя.

– Почему?

– Спугнем.

Ниночка закусила губу и кивнула, как если бы и в самом деле Гагарин был небесным видением и непременно бы улетел в свои космические дали от простого реального звонка в дверь.

Чувства, которые в этот момент владели Мариком, объяснить было невозможно. Никому и никогда! Он уже повернулся к лестнице, и тут предательский ключ с беззаботным звяком ударился о ступеньку.

– Нашелся! – ликующе воскликнула Ниночка и захлопала в ладоши.

Эх! Если бы не она!

Из лестничного окна виднелись фигурки любопытных мальчишек. Они сопровождали Марика с Ниночкой до самой парадной, но послушно остались во дворе, когда он резко бросил им: «За мной не ходить! Дело семейное». Сейчас же их видневшиеся за стеклом вихрастые макушки словно намекали ему, что назад во двор дороги нет.

Марик вздохнул, осторожно открыл дверь, постоял чуток в темном коридоре, едва дыша, и на цыпочках подошел к своей комнате. Ниночка шаг в шаг кралась за ним. Два сердца колотились настолько сильно, что обоим казалось: все соседи сейчас выглянут из своих комнат разузнать, кто тут и чем так громко стучит.

Марик прислушался. За дверью раздавались голоса. Отчетливо выделялась речь бабушки Нели – четкая, с короткими, рублеными предложениями. Так она разговаривает обычно в магазине или на почте – ёмко, без лишней никчемной болтовни. Иногда мама вставляла слово-два. Им отвечал незнакомый низкий мужской голос. Марик вспомнил выступление Гагарина по радио – у того голос был выше, звонче, что ли…

Да и какой Гагарин! Что ни говори, мечта мечтой, но Марик сильно удивился бы, если бы все оказалось так, как еще совсем недавно он загадывал. Вот уж действительно удивился бы!

– Ты чего не входишь? – прошептала Ниночка.

Пути назад точно не было. И в коридоре не отсидеться.

Марик сглотнул и ватными пальцами толкнул дверь.

Гагарина в комнате не было.

За столом сидел, положа ногу на ногу, высокий холеный мужчина в светлом, явно заграничном костюме и держал в руке чашку, манерно оттопыривая мизинец. Две ровные седые дорожки сбегали вниз по его иссиня-черной бороде, как будто гость неаккуратно пил молоко и оно стекало от уголков рта к кончику подбородка. Немыслимый серебристо-жемчужный галстук пришпиливала к рубашке золотая палочка с круглым синим камнем. Всем своим видом мужчина напоминал кого-то из итальянского кино, какого-нибудь Джузеппе или Луиджи.

На противоположном конце стола сливались друг с другом в одно целое мама с бабушкой. Дяди Жоры не было. Марик, к неудовольствию своему, отметил, что гость сидит на месте отчима, даже обидно стало за дядю Жору. И скатерть постелена белая, единственная – та, которую бабушка доставала из комода только по большим праздникам.

Марик примерз к дверному косяку.

– Зайди, Марлен, – с напускным спокойствием сказала бабушка Неля, и он сразу понял, что она сильно волнуется.

Марик отлип от косяка и сделал шаг. Скрипнула половица. Гость кивнул и улыбнулся во весь рот, обнажив ровные зубы. Ниночка осторожно и с любопытством выглянула из-за двери.

– Доча, пойдем. Нечего тебе тут. – Дядя Петя Козырев возник на секунду в проеме и тут же исчез, сметая Ниночку рукой.

…Марик подошел к столу и взгромоздился на стул.

– А где дядь Жора? – спросил он беззаботным голосом.

– Маричка, познакомься. – Мама зачем-то потянулась и приобняла сына. – Это… Александр Борисович.

– А дядь Жора-то где? – бестактно прервал маму Марик.

– Ну вот. А говорила, он до вечера с пацанятами бегать будет, – укоризненно посмотрев на маму, произнес бородач и подмигнул Марику так, будто накануне с ним о чем-то договорился. – Сам пришел, и искать не понадобилось.

Марик шмыгнул носом и пошарил глазами по стульям – не висит ли где на спинке дядь-Жорин жилет с карманами, без которого тот из дома не выходил. Жилета нигде не было.

– Ты, Маричка, помнишь, спрашивал когда-то… – начала издалека бабушка Неля.

«Итальянец» фыркнул и поставил чашку на блюдце.

– Ладно! Будет вам нюни разводить! Взрослый парень уже. Я вот, дружок, и есть твой папа.

Голос у гостя был громкий, размеренный, как у актера, который недавно читал Симонова со сцены в Доме культуры. Бабушка с мамой сидели не шелохнувшись.

– Ну, что молчишь?

– А что говорить? – тихо спросил Марик.

– Иди сюда, что ли, поздороваемся.

Марик встал и осторожно подошел к мужчине. Тот долго тряс его пятерню, словно партийный работник на официальном мероприятии, потом хлопал по плечам – сначала по правому, а потом по левому, и Марик заметил у него на пальце толстое обручальное кольцо.

– Ты же геройски погиб… – пролепетал Марик. – На Севере…

– Для кого погиб, а для кого живехонек! – Гость кольнул взглядом бабушку с мамой.

Бабушка Неля охнула и принялась подливать чай в чашки, и без того доверху полные.

– Я, сынок, раньше приехать не мог. Дела, понимаешь… А в Ленинграде проездом. В Москве живу. Половину времени по командировкам мотаюсь, «соц.» и «кап.».

«Итальянец» выдержал паузу, будто ожидал реакции.

Марик вдруг на секунду подумал, что, может быть, дядя Жора дома, просто не снял жилет, а пошел в нем на кухню или в туалет. Так ведь бывает.

– Так вот, – продолжал гость. – Должен был улетать. Завтра встреча в столице важная. Считай, что почти в Кремле. Но решил поездом. В общем, идейка мне кое-какая пришла насчет тебя. – Мужчина снова заулыбался, смерил Марика взглядом, даже как будто пощупал рукой ребра, словно покупал веник на рынке. – Да! Я, кстати, тебе лошадь привез!

Он показал на стоящую у стенки деревянную палку с прикрепленной к ней уродливой конской головой.

– Вырос я, – буркнул Марик.

– Я вот чего удумал, – не обращая внимания на его слова, пробасил мужчина. – В Москву тебя забрать хочу. Образование дать хорошее. Будущее, тэ-сэ-зэть, твое устроить. Сын все-таки, родная кровь.

– Образование? – Марик вопросительно взглянул на маму.

Та сидела сутулясь на стуле, теребила кушак халатика, отводила глаза.

– В школу тебя устроим правильную, – продолжал гость.

– Правильную – это как? – не понял Марик.

Что ж, получается, что его школа неправильная? Там неправильно учат?

– А так, – причмокнул губами «итальянец». – После такой школы хоть в МГУ, хоть в дипломаты, хоть в Кремль!

– Зачем? – отшатнулся от гостя Марик. – Я не хочу в Кремль.

Мужчина захохотал, комично шлепая себя ладонью по бедру.

– Не хочет в Кремль! Не хочет! А куда хочешь?

Марик думал было сказать: «Никуда», но губы сами произнесли:

– В космос хочу…

«Итальянец» встал, обнял его за плечи, подвел к окну, мимолетно взглянув на ожидавшее такси.

– Видишь ли, сынок… После этой московской школы, – а шанс попасть туда есть далеко не у каждого советского мальчика, – ты сможешь пойти куда пожелаешь. Хоть в космическую школу, хоть в киношную. А захочешь, со мной будешь работать.

– Это где? – все еще не до конца осмысливая ситуацию, пробормотал Марик.

– В торгпредстве. Икру будешь есть. С большими людьми познакомлю.

«Большие люди» представились Марику великанами, сидящими за их маленьким обеденным столом и черпающими поварешками черную икру из бабушкиного тазика для варенья.

– Ты, Лидия, не волнуйся. – Мужчина повернулся к маме. – У нас с Анжеликой Дмитриевной поживет. Не обидим мальца. Сын все-таки.

Марик глядел то на гостя, то на маму с бабушкой, то на страшенную лошадиную голову на палке и никак не мог сообразить, что в таких случаях надо говорить. Ведь «таких случаев» у него еще ни разу в жизни не было.

– Я думаю, так будет лучше для него. – «Итальянец» снова взглянул из окна на такси. – Что его здесь-то ждет? Восьмилетка? Завод? Ну ладно, не завод, но инженером за кульманом всю жизнь будет пахать, занимать рублишки до получки. А тут такие перспективы! Хочешь в космос, говоришь?

Марик молчал.

– Устроим и космос. Только это именно сейчас надо начинать делать, пока в креслах сидят правильные начальники. Учебный год, считай, закончился, а с сентября в новую школу пойдешь. Ну что, сын, по рукам?

«Правильная школа», «правильные начальники»… И космос тоже «правильный», с «правильными» ракетами и «правильной» икрой, размазанной по небу вместо звезд…

Вот так запросто – гоп! – и мечта сбылась. Большая холеная ново-папашина рука подсадила его под зад в космолет и нажала на красную стартовую кнопку… Или на что там нажимают? И он, Марик, летит, счастливый, в небо и из иллюминатора видит уменьшающуюся Землю и толпу маленьких человечков, а среди них – мама с бабушкой и дядя Жора. Машут ему руками, а в них – газета. А в газете той – огромный заголовок: «СЫН БОЛЬШОГО ЧЕЛОВЕКА СЕГОДНЯ ПОЛЕТЕЛ В КОСМОС!» Сын…

Марик почувствовал, как в горле встал кислый комок. А ведь когда-то он так ждал этого момента, все загадывал на Новый год, чтобы настоящий его папка нашелся! И вот сидит перед ним сейчас совершенно чужой человек, и одеколон у него чужой, и борода, и руки. И надо, наверное, его любить… А никак… Ну а если бы Гагарин тут чаи гонял вместо этого Александра Борисовича? И ведь тоже по-чужому брякал бы чашкой о блюдце, и запах был бы у него хоть и гагаринский, но все равно не родной. И голос тоже…

– А дядя Жора-то где? – почти выкрикнул Марик.

– На голубятне, сынок! – отозвалась мама. – Скоро придет.

Гость снова хлопнул Марика по плечу и поправил блестящий ремень на брюках.

– Ну, мне пора. До поезда еще масса дел. Ты, Марлен, соображай, но недолго. А то моя Анжелика Дмитриевна передумает. Да и космос закроют на переучет.

Он снова загоготал и, зачем-то сложив руки домиком над головой, изобразил, как взлетает ракета.

– Я с ним никуда не поеду! – выпалил Марик и попятился к двери.

– Что ты, что ты, Маричка! – чуть не со слезами выпалила мама и, бросившись к сыну, обхватила его обеими руками. – Не отдам тебя никому!

«Итальянец», как показалось Марику, смутился.

– Сынок, ты женщин не слушай. Они сейчас глупости наговорят, а потом жалеть будут, что будущее ребенку сломали. Сам думай головой. С отцом-то в Москве получше будет!

«С отцом»… «В Москве»… Все сказанное наконец начало утрамбовываться в голове Марика и показалось настолько нелепым, что даже вымолвить словечко не получалось.

– Отец в Ленинграде, – шепотом сказал он, обращаясь не то к гостю, не то к портрету Ленина на бабушкиной тумбочке. – На голубятню пошел… На голубятне он!

Мужчина его не услышал, а может, сделал вид, что не услышал. В коридоре он снял с вешалки желтую замшевую шляпу, надел ее перед зеркалом и, кашлянув в кулак, сурово посмотрел на маму:

– В общем, кумекайте. Но недолго. Телефон и адрес знаете, сообщите о решении.

Потом повернулся к Марику:

– Да, сынок. Ты это… Знай: Сахнович – фамилия твоя кровная.

Бабушка словно очнулась и принялась что-то быстро-быстро говорить, но Александр Борисович покачал в воздухе пальцем: мол, все слова здесь лишние – и поспешил на лестницу.

– Я Синицкий! Синицкий! И всегда был Синицким! – заорал вслед Марик.

Двери всех соседских комнат приоткрылись на узкие щелки: деликатность в их квартире всегда проигрывала любопытству.

– Да не ори так, Марлен! – пробасил «итальянец». – Синицкий так Синицкий. Я что, против, что ли? Ты про Сахновича тоже помни.

Ухмыльнувшись в бороду, он подмигнул маме с бабушкой:

– А с характером! Наша кость!

– Дядь-Жорина кость! Дядь-Жорина! – не унимался Марик.

Когда дверь за гостем закрылась, Марик прошел в комнату, где под тихое бабушкино говорение попытался осмыслить все, что с ним сегодня произошло. Мама как ни в чем не бывало налила в тарелку рубиновый, в золотых веснушках, борщ, велела бежать мыть руки, пока не остыл. Марик даже поразился ее безмятежности. За окном детвора играла в «шта́ндер-штандер», курлыкали голуби, перекатывая в горле две надоевшие ноты, гремел голосом Штоколова новенький телевизор «Заря» у соседей. Все как всегда. И что-то по-другому. Словно будильников в Роминой комнате вдруг стало штук на сто больше, и зазвонили они все разом не в восемь утра, а прямо сейчас, где-то в висках Марика.

– Я сейчас, мамуль! – Он выскочил на лестницу, захлопнул дверь и, как был в тапочках, помчался вниз.

На подоконнике второго этажа сидела Ниночка и качала ногой. Марик плюхнулся рядом.

– …Может, и хорошо, что так вышло, – мудро подытожила Ниночка его сбивчивый рассказ.

– Что – хорошо? – не понял Марик.

– Что Гагарин не приехал. А то ты бы с ним улетел.

Марик покачал головой. Нет, не улетел бы. И в Москву он тоже не поедет. Не засунут же родители его насильно в «Красную стрелу»! Точно, не засунут! Да он и сам не засунется – растопырит руки-ноги, как Терёшечка из сказки, и не влезет в вагон!

– И здоровско как – у тебя теперь их трое! Целых трое… или как сказать правильно? Три… три папки! – продолжала Ниночка, делая серьезное взрослое лицо. – У близнецов Барашковых вон ни одного.

«А она молодец! – подумал Марик. – Настоящий друг. Вырастет – женюсь на ней. Может быть».

– Не нужно мне троих. Один нужен, остальных пусть Барашковы себе забирают!

Он спрыгнул с подоконника и выбежал на улицу.

– Куда в тапках-то! – крикнула вдогонку «будущая жена».

Марик добежал шаркая до Лермонтовского проспекта, где чуть колыхался от ветра огромный, с трехэтажный дом, плакат «СЛАВА СОВЕТСКОЙ КОСМОНАВТИКЕ!». И пришла в голову мысль: «Все-таки хорошо, что дядя Жора не обиделся на Гагарина. И что он не похож на Александра Борисовича – тоже хорошо. Вообще ни на кого не похож! Только немного глазами – на него, на Марика. Да что там говорить, одинаковые у них глаза, и нос, и уши! Он лучше всех папок на свете – и космических, и московских, этот дядя Жора Синицкий!»

И еще Марик подумал о том, что ни сегодняшний воскресный гость в заграничном костюме, оказавшийся его настоящим отцом, ни натуральный Гагарин, улыбавшийся с плаката, ни за что не смогут отнять у него дядю Жору. Потому что Марик его никому не отдаст.

На почте практически никого не было. Только старушка в кособокой шляпке выбирала открытку да большеносый усатый мужчина пытался втиснуть в узкий посылочный ящик огромные лакированные ботинки. Денег в кармане Марику хватило, копейка в копейку, на нужное количество слов:

ГАГАРИН ЗПТ НЕ ВЫЕЗЖАЙТЕ ЛЕНИНГРАД ТЧК ВЫШЛА ОШИБКА ТЧК СИНИЦКИЙ

Дождавшись, когда пасмурная телеграфистка выдаст ему квитанцию, Марик пулей выскочил на улицу.

Путь к голубятне был близкий, но шаг замедляли тапки без задников. А хотелось бежать быстрее, чтобы скорей увидеть отчима. Просто влететь в его деревянную будку-скворечник, поднятую на металлических курьих ногах к самому небу, прижаться головой к дядь-Жориному плечу и молча, под голубиное гортанное бульканье, постоять с минуту, вдыхая запах его рубашки. Ощутить шершавую ладонь, перебирающую завитки на макушке. И нарочито сердито так проворчать: «Мамка уже с борщом заждалась. А ты все возишься!»

Толкнув скрипучую дверь, Марик ступил на дощатый пол, весь разрисованный серебристой птичьей гуашью. Вспорхнули за железной сеткой нарядные голуби, поднимая в воздух пух с мелкими перышками. Солнечный луч проре́зал пространство наискосок, выхватил встревоженное лицо дядя Жоры.

– Случилось что, сынок?

Марик перевел дух и, напустив на себя сердитый вид, ворчливо произнес, точно маленький старичок:

– Мамка уже с борщом заждалась! А ты все возишься, пап!

И заулыбался во весь рот.

Билеты до Симферополя, хоть и с хлопотами, все же достали – из брони, на вечер того же дня. Помогла «скорбная» телеграмма и не реализованная в Бабасе драматическая актриса. К похоронам, назначенным на субботу, как раз успевали. О целесообразности поездки никто из родных спросить у бабушки не решился, мама лишь высказала робкое предположение: может, мол, не гонять дочку, пожалеть? Но Бабася стояла на своей правде, как пленный идейный комиссар: Бубенцова надобно Танюшке предъявить, – а хотя б и мертвого. Все-таки прадед, пусть и двоюродный, родная кровь. Мама согласилась. Отец же ничего возразить не мог – был в плавании где-то в Карском море.

Остаток дня прошел в суетных сборах. Бабася наскоро готовила еду в дорогу, мама вызванивала заведующего проектным бюро, своего начальника, – отпроситься на несколько дней за свой счет. Начальник по традиции побурчал, но отпуск одобрил.

Танюша вышла вечером на коммунальную кухню и застала Яшку, стоящего на коленках возле плинтуса у двери черного хода.

– Ты чего?

– Таракана жду, – серьезно заявил Яшка.

– Зачем?

– Некрасова ему прочитаю.

– А-а-а… – Танюша присела на корточки рядом с соседом. – А мы в Судак сейчас уезжаем.

Яшка выпрямился, почесал стриженый затылок.

– Судак – это, кажется, рыба.

За что Танюшка уважала Яшку, так это за ум.

– Ну, он одновременно и рыба и город. Прадедушка Бубенцов помер.

Помолчали.

– Соболезную, – наконец вымолвил Яшка. – Ты очень переживаешь?

Танюше было невыносимо стыдно за то, что «должных» переживаний совсем не испытывала. Она выпятила нижнюю губу и попыталась нагнать слезу. В драмкружке учили, что в ответственные моменты на сцене надо вспомнить о каком-нибудь личном горе. О чем-то трагическом. Танюша подумала о Шанежкине, как бегала к нему после уроков в марте, и каждый день он становился чуть меньше, серел, покрывался черной бахромой по контурам, некогда идеально круглым, и как появились на его теле предательские дырочки; как достоял почти до Дня Парижской коммуны, а потом сник, заплакал, накренился на правый бок и «убежал» на улицу Циолковского.

В носу у Танюшки защекотало.

– Я совсем его не помню… То есть я помню, но только не всего, а часть. Ногу. А выше ноги совсем ничего…

– Не переживай, – утешил Яшка. – Поглядишь на него целого и моментально вспомнишь.

Вот этого-то Танюшка и боялась – поглядеть на целого прадедушку Пашу.

* * *

О юге она знала только из висящей в коридоре настенной карты СССР, пожелтевшей от времени и заляпанной ладошками многочисленных поколений квартирных детей. Есть Москва – столица нашей Родины, есть Сибирь, которую покорял Ермак, есть юг, почти мифический, потому что попасть туда всегда сложно. Но там есть море. А оно не такое, как сизый дачный Финский залив, оно совсем другое, и цвета другого, и запаха, и соленое, если верить Яшке. И волны там бывают с дом.

А вот о волнах Танюшка кое-что знала. Еще совсем недавно она и закадычная подружка Нинка бегали на Крюков канал, где у Щепяного переулка, напротив дома Суворова, находилось их любимое место на набережной – бывший причал у Никольского рынка. Вода подходила совсем близко к спуску, лизала щербатую каменную кладку. Дождавшись нагонной волны, темной, не по-речному сильной от балтийского ветра, девочки замирали от восторга. А когда вода откатывала, оголяя мокрый вогнутый позвоночник спуска, с визгом перебегали с одного его конца на другой. Надо было непременно успеть до новой волны, не позволить окатить ноги брызгами и затащить в крюковскую бездну, в вязкое русалочье логово. Это было необыкновенное, щемящее чувство! Наверняка такой же восторг ждет ее в Судаке, и волна там будет такая же большая, как на Крюковом канале, и такая же черная – ведь едут они на Черное море!

Симферопольский скорый поезд медленно тронулся с заплеванного перрона пыльного Московского вокзала. Билеты из брони оказались в разных местах: мама ехала в пятом вагоне, бабушка с Танюшей – в разных концах седьмого. Что поделаешь, горячий сезон. Применив особые нотки голоса, Бабася выторговала для внучки нижнюю полку. Это и хорошо: с верхней Танюшка свалилась бы непременно.

Она злилась на прадеда Пашу, что угораздило того помереть, когда ей надо в лагерь, и подружки, с которыми не виделась год, без нее будут прыгать на пружинных кроватях, бегать к речке и разучивать новые дворовые песни с хромой рифмой про несчастную любовь. И мальчишки прошлогодние небось выросли, и запекать с ними у пионерского костра картошку будет волнительней и, как она сама для себя определила, «сердцеколотябельней».

А тут дед Бубенцов, и жара, и поездка туда, где еще жарче…

Но первое в ее жизни ожидание юга оказалось прекрасным. Оно было похоже на огромную ветку сирени, где каждый цветочек на кисти – размером с нарцисс. Потому что в Крыму всё, ну просто всё больше и сочнее – так мама говорила. Появилось и угнездилось в душе необыкновенное предчувствие. Лишь только цель поездки омрачала фантазии.

В плацкартном вагоне царила своя жизнь. Томительный запах жареных вокзальных пирожков, сумки, баулы, тюки и ее маленький фибровый чемоданчик с полуоторванной наклейкой «Ратникова Таня. 5-й отряд». Незнакомые люди, пахнущие по́том, духота и обрывки чужих разговоров. Первый в ее жизни поезд дальнего следования. Она загадала: вот закончится лента перрона и скучных бетонных плит, тянущихся до конца территории вокзала, где разбегаются в разные стороны, как тропинки в лесу, блестящие рельсы с полосатыми ребрами шпал, и наступит «начало юга». Она смотрела в окошко, боясь пропустить этот момент. Поезд набирал скорость – и все замелькало, запестрело.

Женщина с верхней полки свесила голые белые ноги, и они качались долго-долго в такт вагонному ходу перед глазами. Ее натертые обувью до малинового цвета выпирающие круглые косточки-шишки у больших пальцев напомнили Танюшке вишни, которые соседи привозили с Украины.

«Вот так, наверное, на юге и висят на деревьях ягоды – прямо у носа», – думалось ей, и невероятно хотелось наконец приехать.

Юг подбирался к Танюше постепенно, сначала дохнув вязким воздухом из открытых дверей где-то в районе Курска. А воздух совсем не такой, как в Ленинграде, – а как будто стоишь у решеток вентиляции метро, у «Техноложки», и проходящий состав гонит теплый плотный поток в лицо; и запах горячего дегтя от промазанных шпал не такой, как возле котельной на Обводном канале, – другой, терпкий. Затем юг постучался в душу харьковскими прозрачными абрикосами, запорожской желто-розовой черешней и мелитопольскими помидорами – мясистыми, с «пумпочкой», которые Бабася умудрялась покупать на недолгих стоянках. И наконец, большим, обожженным солнцем Симферопольским вокзалом, плакатами с улыбающимся Гагариным на каждом углу, бабушками с тыквенными семечками, загорелыми цыганскими детьми в пестрых штанах и красивыми большими военными в отутюженной новой форме.

До Судака ехали на автобусе, и Танюшку жестоко укачало. Бабушка раза три колотила локтем в стекло водительской дверцы, и усатый черноглазый паренек послушно выпускал встревоженную маму с зеленой дочкой на обочину. Бабася же оставалась внутри, сторожила вещи и следила, чтобы без них не уехали. Потом кто-то из пассажиров догадался дать девочке корку черного хлеба с солью под язык, и тошнота мгновенно отступила.

От центральной автобусной остановки до места шли сорок минут пешком – по немилосердному солнцепеку, с вещами и лишь примерным представлением направления. Бабася дала родственникам телеграмму о приезде, чтобы ждали. Но конкретного времени не указала: не думайте, мол, встречать. Ратниковы гордые, Ратниковы доберутся сами. И добрались, полуживые, когда уже начинало темнеть.

Дом Бубенцовых был деревянный, двухэтажный, с двумя верандами и резным кружевом ставень, утопающий в грушевом саду. Танюшка слишком устала, чтобы впитывать всю эту красоту. Лишь твердила себе: «Это юг», но глаза ее слипались, и осознать в полную меру, что она «уже совсем-совсем точно на юге», так и не смогла. Мама с Бабасей оставили ее во дворе, наказав сидеть на чемоданах, сами же «пошли здороваться». Послышались возгласы, шум, в двери показались встрепанные головы, с крыльца скатилась, как колобок, толстая женщина в ночной рубашке и бросилась к Танюше.

– Да что ж не сообщили-то! Да мы б встретили! Да какие ж молодцы, что приехали деда помянуть! – запричитала она и принялась тискать Танюшку, как тряпичную куклу, от чего ее снова замутило. – Девуленька моя! Какая большая! А худю-ю-у-ущая! Коленки торчат! Не кормят тебя Ратниковы? Слышь, Ася, оставь мне внучку на месяцок – поросеночком будет.

Бабася что-то хмыкнула с крыльца. Танюшка же поросеночком откармливаться вовсе не желала.

Гостеприимная хозяйка оказалась тетей Зиной, Бабасиной седьмой водой на киселе. Их накормили чем-то обильным и жирным, уложили спать на веранде. Танюшка вглядывалась слипающимися глазами в окно с ромбиками цветного стекла и дивилась крымской луне, обнюхивающей флюгер дома напротив. Луна показалась ей огромнейшей, похожей на бледно-лимонное блюдо. Узкие, как кухонный нож, облака, перерезавшие ее пополам, придавали ей сходство с лицом снеговика – с бровями и усами. И форма головы по-снеговиковски идеальная! Это потому, что, как говорит мама, в Крыму все, ну просто все больше и сочнее. Нет, в Ленинграде совсем другая луна! Скромная, что ли, похожая на вылитую из поварешки на шипящую сковороду смесь для блинов. И размера такого же.

Уже совсем засыпая, Танюша вдруг заметила висящий на стене веранды портрет в громоздкой раме под стеклом, по которому скребли лунные и фонарные блики. В груди похолодело.

– Мамуль! – прошептала Танюшка.

Мама крепко спала.

– Бабась!

– Чего тебе? – отозвалась бабушка.

– Кто это там?

– Где?

– Ну смотрит на меня со стены.

Бабася приподнялась с раскладушки.

– Дед Бубенцов это. Ишь пялится!

– А почему на нем котелок, как у Чарли Чаплина?

– Потому что джентльменом был. Спи давай!

* * *

Утро следующего дня для всех началось в пять – с суеты, большой, как и все южное, и суетой же закончилось. Бегали взад-вперед незнакомые люди, женщины трясли бумагами, переругивались. Танюшке второпях дали вареное яйцо и целую миску творога. Мама стояла во дворе в темном платье, в котором Танюша помнила ее на Новый год, в косынке поверх наспех сооруженной «бабетты», внимала распоряжениям незнакомого смуглого мужчины с усами, похожего на Чапаева. Бабася и три женщины ее возраста в черных платках шумно спорили, размахивали руками, одна из них постоянно крестилась. Несколько раз до уха Танюши долетало слово «наследство». Истошно пищал волнистый попугайчик. На клетку накинули тюлевую салфетку, чтоб замолк, но птица клювом через прутья втащила ее к себе, наступила победно сверху лапкой и продолжала играть всем на нервах надрывным верещанием. Щекастый полосатый кот обозревал происходящее, сидя у косяка двери и комментируя всеобщую беготню сиплым мявом. В конце концов на него опрокинули кисель, и кот выдал высокий чистый звук.

– Дурдом, – очень к месту сказал чей-то голос.

Солнце поднялось быстро. Несколько женщин остались в доме готовить еду для поминок, все остальные во главе с «Чапаевым», оказавшимся дядей Борей, двинулись к маленькому моргу городской больницы, где долго ожидали во дворе. Вынесли гроб, погрузили в заднюю дверь неказистого автобуса с черной полосой на желтом боку и пешком пошли за ним на кладбище. В этом последнем для деда пути и крылась важная часть таинства прощания, как объяснила тетя Зина, – медленно вышагать знакомой тропой позади почившего и по дороге вспоминать о нем хорошее. Да, конечно, положено на руках гроб нести, да где уж, времена, поди, не те.

Уже в десятом часу солнце припекало немилосердно. Под ноги попадались жердели и сливы-дички, наступать на которые было боязно – а вдруг деревья обидятся.

На Танюшу нахлобучили ту самую панаму, в которой бы поместились две ее головы, и повязали сверху траурную капроновую ленту. Для «ситуации момента», как выразилась Бабася. Танюша в зеркало себя не видела, но подозревала, что безобразна.

В дороге бабушка подвела Таню к женщине с конопатым мальчиком лет шести.

– Познакомься, Таня. Это твоя троюродная тетя Люба и четвероюродный братик Гарик.

Мальчик утер грязной ладошкой нос и показал Танюше язык, на котором чем-то синим была нарисована жирная запятая.

«Странный какой!» – подумала Танюша и попыталась разложить в голове по полочкам степень их родства, но запуталась в «-юродных» и просто спросила:

– А сколько в Гарике моей крови?

Бабушка подавилась смешком, кашлянула и зыркнула глазами по сторонам: нет ли кого, кто заметил.

– Ишь ты, щепетильная какая! – пробасила тетя Люба. – А симпатичная, в нашу породу, хотя и тощая она у тебя, Аська.

«Да что они все заладили – тощая да тощая! Будто сама не знаю!» – подумала Танюша и собралась было обидеться.

Но тетя Люба подкинула интереснейшую мысль:

– Считай, что левая его рука – вся твоя.

Танюшка кивнула и взяла Гарика за левую ладошку. На вопросы мальчик не отвечал, лишь ковырял сандалией тропинку и шмыгал носом, и Танюша решила, что он «немного умственно того».

Тетя Люба была статной, высокой, неожиданно белокожей посреди толпы смуглых родственников. Прорезь между двумя ее грудями в глубоком вырезе платья, казалось, заканчивалась прямо у ключиц, что придавало ей немного комичный вид: будто бы неумелый портретист размашисто провел угольным карандашом разделительную линию по центру декольте – вел-вел снизу доверху, а остановиться спохватился лишь у самого подбородка. У Танюшки на рисунках тоже иногда так выходило.

Глядя на тетю Любу, она вспомнила, как этой зимой Митька Щукин слепил две снежные грудки и прикрепил к одному из снеговиков. Мол, Шанежкину подружка нужна. Но каждый раз, отходя от снеговика на пару шагов, Митька замечал, что груди разного размера. Тогда он брал в руки новый снежок и добавлял немного «грудастости» то с одной стороны, то с другой. И ведь никак не мог добиться хотя бы приблизительно равного объема. В результате бюст перевесил, и снеговик упал. А на следующий день все увидели, что под голову лежащей снежной дамы заботливо подложен тазик-котелок Шанежкина, а ее грудастая срамота прикрыта его же шарфом, который Танюшка в начале зимы с трудом выпросила у Бабаси. Из-за этого-то рыцарского обхождения и попал Шанежкин в неправильные снеговики. Потому что снеговик по весне должен уйти вместе со шляпой.

– Гарик, а вы что зимой снеговикам на голову надеваете? Ведра?

Гарик задумался, покачал головой, почирикал на языке вынутым втихаря химическим карандашом и наконец подал голос:

– У нас снега нету.

– Как – нету?

– Может, и был, но я родился, и он кончился.

Это было первое разочарование в юге, которое почувствовала Танюшка.

«Как же они без снега? Бедненькие! Без снеговиков!!! Немудрено, что и дети у них странные! И языки в синий цвет красят!» Заохала, приложила ладошки к щекам и поморщилась, словно от смородиновой оскомины.

* * *

К тому моменту, когда подошли к воротам городского кладбища, число провожающих удвоилось. Тут были многочисленные приехавшие родственники, о существовании которых Танюша даже не подозревала, да и они, похоже, о ней не ведали, друзья семьи, дачники, соседи и дачники соседей.

Автобус, переваливаясь с боку на бок и пуская голубенькую струю дыма из-под брюха, остановился.

Танюша пыталась подумать о прадеде Паше. Перед глазами стоял портрет в чаплинском котелке, обрывки фраз, что был он большой души человеком, да старое его суконное пальто, которое утром тетя Зина отдала соседу Кериму.

– Бабась, а почему ты сказала, что прадедушка джентльмен?

– Учился он в Англии. На инженера.

Танюшка минуту обдумывала бабкины слова.

– А в Англии есть зимой снег?

– Ох, Танька, какое ж ты еще дитё! Смотри не ляпни при родственниках, позору с тобой не оберешься! Похороны, а ты не о том думаешь!

Танюша сделала очередную попытку подумать «о том», но получилось довольно плохо.

На кладбище было пусто, трава в раковинах могил стояла такая высокая, что порой даже перекрывала кресты и треугольные стеллы со звездами. Стрекозы и мелкие белесые бабочки мельтешили перед глазами. Пока выгружали гроб из автобуса да ставили на землю у разрытой ямы, Танюша бродила между могилами, тихонечко радуясь возможности решать несложные арифметические задачки на вычитание: год рождения минус год смерти. Именно так было высечено на памятниках. Только вычитание, никакого сложения. Результаты, к удивлению, все были отрицательные. Яшка совсем недавно научил ее отнимать от нуля, и она страшно гордилась этим, ведь в школе такого еще не проходили.

…Ильясов – минус двадцать. Федяшев – минус тридцать два. Устабаши – минус шестьдесят пять, Зархи Анна – минус сорок, Зархи Михаил – минус девять. Мише Зархи было девять лет… Рядом – ухоженная могилка Цапского – минус восемьдесят один…

Танюша вернулась к вырытой яме, окруженной новоявленными родственниками. На деревянной временной табличке было высечено: «Павел Григорьевич Бубенцов, 1866–1963». Минус девяносто семь…

Ее размышления прервал стук. Она сразу догадалась, что открывали крышку гроба для последнего прощания. Возились недолго. Что-то скрипнуло и замерло, погрузившись в тишину.

– Деда… – осмысленно произнес странный Гарик.

* * *

Танюшка долго стояла с закрытыми глазами, потом, когда начала кружиться голова, сощурившись, разглядывала дырочки на своих босоножках. Поднять глаза и посмотреть, что делалось вокруг, было выше ее сил. Взрослые произносили какие-то длинные речи, и ее музыкальное ухо сразу уловило, что все слова тянулись на одной долгой ноте, кажется на фа, и лишь к окончанию тирады перескакивали, как сговорившись, на си и заканчивали хрюкающим всхлипом.

Кто-то сказал:

– Ну всё. Давайте прощаться.

Бабася толкнула Танюшу локтем и заголосила:

– Ой, го-о-орюшко-о-о! Ой, на кого ты нас покида-а-а-е-эшь! Ой, си́ротами остаё-о-омси-и-и!

Танюшка вздрогнула и на автомате подхватила:

– Ой, ро-о-одненьки-и-ий на-а-аш! Ой, да как же ж мы без тебя-а-а!

Толпа переглядывалась, мама отводила глаза. Бабася поднажала, выдавая чистое образцовое плаканье. Танюшка вторила.

– Поди ж ты! – тихо сказал кто-то. – Двадцатый век, люди в космос слетали, а у ленинградских такие пережитки! И ладно бабушка, девчонка-то, девчонка!

Танюшка оборвала песнь и впервые взглянула на прадеда.

Это было совсем не страшно. Как смотреть на луну или дом.

Павел Григорьевич лежал в парадном черном костюме, по виду довоенном, сложив руки, как будто держал на груди птенчика. Лицо в сетке крупных и мелких морщин показалось Танюше величественным. Его скулы, выпирающие, как косточки-шишки на ступнях тетки из поезда, только белые, сухие, с натянутой до предела кожей, совсем не делали его изможденным. Наоборот, виделось – вот немолодой, но сильный человек, он живой, просто притворяется, прилег в гробу, чтобы подурачиться, правда-правда. А гроб узкий, неудобный…

И показалось, сейчас дед Бубенцов шевельнет бровью и подмигнет лукавым глазом: не печальтесь, мол, ну, ушел, всякое бывает…

Танюшка и не заметила, как по ее щекам двумя кривыми дорожками начали стекать слезы. Соленые, как будто южное море лизнуло. И закружилась голова, где-то в районе темени пружинил, как мячик, говор родственников. Гроб опустили в яму, все принялись кидать горсти земли на крышку. Танюша взяла в ладошку комочек – земля, невероятно черная, жирная, оставляла след на ладони, распадалась между пальцами, как рыночный творог.

* * *

В дом вернулись уставшие и голодные, сопровождаемые окрестными собаками, из уважения к процессии трусившими на почтительном расстоянии.

Снова началась суматоха, раздвигали и сдвигали столы для поминок, взад и вперед ходили какие-то люди, хором орали кот и попугайчик.

Танюшка прислонилась к дверному косяку, пытаясь хоть немного остудить горячий лоб. Со стены веранды на нее смотрел не мигая дед Бубенцов в котелке.

– Как же так, деда?.. – шепнула ему Танюшка. – Снега у вас нет. Это же нехорошо! Как же вы без снеговиков-то?

Вошла тетя Зина:

– Иди поешь, Таня.

– Я не хочу.

– Не заболела ли, чай? Бледная какая! – Она протянула руку пощупать лоб, но Танюша увернулась.

– Теть Зин, а есть дедова фотография? В котелке, как на стене.

– Есть, милая.

– Подарите ее мне.

Тетя Зина улыбнулась, выдвинула ящик почерневшего комода, достала старую жестяную квадратную банку из-под конфет с выдавленной облупившейся надписью: «Товарищество Жоржъ Борманъ», пошуршала бумагами.

– Вот эту возьми. С нее и делали увеличенный портрет – тот, что на стене.

На Танюшку с фотографии смотрело несколько джентльменов в котелках и элегантных пальто. Все они стояли в запорошенном снежком скверике вокруг двух дивных снеговиков, слепленных в образе леди, вроде как мама с дочкой, обе в снежных манто и кокетливых шляпках. Рядом с маленькой леди еще один снежный комочек – комнатная собачка. На обратной стороне карточки была полуразмытая надпись: «Лондон. 1901 год».

– Здесь Павлу Григорьевичу тридцать пять. Он как лучший инженер и трое его сослуживцев посланы были от вашего Путиловского завода на стажировку в Англию, на завод Армстронга. Опыта там, стало быть, набирались на благо отечества. Вот так-то. Мало кто чести такой удостаивался! Хотели опосля его на завод Круппа, в Германию, отправить, но там уже Первая мировая началась, и всё, не до этого стало. Пошел германца бить. А потом из Петербурга в Крым перебрался насовсем.

А «джентльменом» его звать стали после одного скандального случая. Было это еще до революции, году в шестнадцатом. Приказчик Спиридонов приревновал жену к заезжему военному, и, по правде, было за что. Потому как письмо любовное обнаружил. Ну и спьяну в сердцах выгнал свою благоверную на улицу. Зимой. Ночью. Голой. Вот так-то. А дед наш возвращался из гостей, увидел ее, бедненькую, свернувшуюся в комочек возле крыльца в чем мать родила. Скинул с себя пальто, сапоги и даже шляпу – отдал ей, чтобы срам прикрыть да согреть, взял за руку и повел на другой конец города к ее родителям. А пока провожал да возвращался, простыл сильно. Месяц пролежал с воспалением легких. Говорят, чуть не помер. Так-то. Вот и прикрепилось к нему это «джентльмен». С намеком на то, что в Англии долго гостил. А потом советская власть пришла. Ох, Тань, как та английская поездочка ему жизнь покалечила! – Тетя Зина запнулась.

Танюша слушала затаив дыхание. Рассказ о прадеде Паше глубоко тронул ее сердце, заставил его колотиться сильнее, стучаться о ребра, и Танюшка прижала ладошки к груди, чтобы оно не выскочило.

Тетя Зина передала ей карточку.

– А глянь-ка на фотографию, и впрямь он тут джентльмен, дед-то наш!

Танюшка держала карточку, не веря своим глазам. Ее прадед Паша и снеговики, необычные, не такие, каких мастерила она! Но ведь снеговики! Так вот в кого она пошла, как говорит Бабася!

Танюша вглядывалась и вглядывалась в пожелтевший кусочек истории, теперь уже, безусловно, ее истории, гладила пальчиком шероховатую бумагу и мелкие зубчики неровных краев фотографии, водила носиком от центра к углам и снова в центр. Казалось ей: карточка пахнет чуть подтаявшим снегом, мокрыми прутиками, дымом от сигары, которую держит в руке усатый джентльмен, и еще чем-то неуловимым, английским. И если бы кто-то спросил ее в тот момент, знает ли она хоть что-нибудь о прадеде, она бы не задумываясь ответила, что знает о нем очень-очень много, понимает его и любит. И гордится им – тем, что выкрал себе Анку, что отдал пальто выгнанной из дому жене приказчика Спиридонова, что в семьдесят пять лет сбежал на фронт, и ведь как ни гнали его по старости, добился-таки разрешения остаться, готовить младших офицеров по инженерному делу; и тем, что жил широко, открыто, как говорили соседи. И помнит его теперь Танюшка всего целиком, как если бы всю жизнь качалась, сидя на его длинной ноге в клетчатом тапке и задрав голову кверху, к его смеющимся глазам.

К вечеру, когда захмелела на поминках крикливая и пестрая ее родня, Танюша выбралась на улицу, отдыхающую от уходящей немилосердной жары, и побежала на кладбище. Было еще светло. Дорожка, примятая утром множеством подошв, сама вывела ее к песчаному холмику с увядающим венком и временным деревянным крестом, который к концу лета планировали сменить на мраморную плиту.

– Деда, тебе про Шанежкина обязательно надо знать! – Танюшка уселась на песке у края холмика, прижав к груди фотокарточку.

И подробно, с деталями рождения и смерти, рассказывала деду Бубенцову о своих снеговиках, о недолгом их веке, характерах и именах. О Шанежкине и отданных им даме шарфе и тазике-котелке, так похожем на чаплинский, о том, что только теперь она догадалась, что Шанежкин тоже джентльмен.

Никто бы не понял Танюшку так, как понимал ее сейчас прадед Паша. Тихо-тихо слушал он, а потом в синей выси запищал птичий голосок. Видно, отпустил он наконец птенчика из больших сомкнутых своих ладоней и успокоился…

* * *

Ее отлучки к прадеду никто не заметил, в доме было по-прежнему суетно и наэлектризовано. Лишь мама, удивившись подозрительной вялости дочки, дотронулась до ее лба и подняла переполох: а есть ли у кого градусник?

Жар у Танюши оказался нешуточным. Последующие несколько дней она плохо помнила. Ее, кажется, обтирали спиртом, давали выпить горькие лекарства. Смуглый доктор в белом халате щупал миндалины прохладными пальцами, Бабася кормила ее с ложечки сладкой рисовой кашей… И еще в комнате толпились снеговики, они робко стояли в дверях и не таяли, только осторожно справлялись о здоровье девочки.

На третий день температура спала, и снеговики деликатно удалились, на прощание приподняв котелки.

Бабася, считавшая, что жара была причиной болезни внучки, наскоро с боем раздобыла обратные билеты в Ленинград – помог папа странного Гарика, работавший кем-то важным в буфете Симферопольского вокзала. Снова нашел свое место под полкой в душном вагоне Танюшин фибровый чемоданчик, уныло прикусив челюстью лямку ситцевого купальничка, так и не узнавшего южного моря. Мирно дремали завернутые в дареные крымские полотенца помидоры и абрикосы. Юг прощался с Танюшей трепетно, как с родной, махая ветками высоких тополей и кипарисов, пуская белокрылых мотыльков в окно вагона во время недолгих стоянок. Она была еще слишком слаба, лежала на протяжении всего пути на полке и лишь изредка доставала из нагрудного кармана завернутую в толстую вощеную бумагу английскую фотографию и тихонечко пела деду и элегантным снеговикам песни с хромой рифмой про несчастную любовь – те самые, какие пели они с подружками обычно после отбоя в лагере.

* * *

На улице Циолковского продолжались ремонтные работы, и дядьки в зеленых комбинезонах протащили длинный, как удав, черный шланг из пасти знакомого люка до подвала ближайшего дома. Неподалеку дребезжал, содрогаясь всем организмом, трансформаторный фургон.

– Ша-а-анежкин! – перекрикивая грохот, позвала Танюша, наклонившись над полуоткрытой вафельной крышкой люка. – Я тебе про деда Бубенцова расскажу…

Она повертела над дырой фотографией. Шанежкин призывно заурчал, полоская в глотке булькающие звуки.

– Девочка, что ты делаешь у люка? – вырос рядом прокопченный усатый рабочий.

– Я с джентльменом разговариваю.

Танюшка выпрямилась и, слегка приподняв выцветшую тюбетейку, словно это был котелок, гордо удалилась.

Скоро, очень-очень скоро придет зима. А пока она спит, копит силы в тягучий июньский полдень, набивает облака, как подушки, легким пухом, который превратит потом в гранулы белого материала, идеального для фантазии скульптора. Осталось подождать каких-нибудь сто пятьдесят дней до первого снега. А если повезет, то даже сто сорок пять. Скорей бы, скорей! Любимому городу нужны джентльмены.

Лёнька прекрасно понимал, что «сия минуточка» обернется не менее чем двумя часами, потому что бабушка не ограничится подсолнечным маслом и сковородкой из соседней хозяйственной лавки: ее магнитом притянут самые хвостатые очереди всех ближних и дальних магазинов их Ленинского района – от «Стрелы» и «Польского букета» до «Зари» и «Гознака». Бакалея, молочный, галантерея, обувной и «Старая книга» – все ляжет жирными неминуемыми точками-кляксами на карту бабушкиного маршрута. А по пути она непременно, как говорит папа, «зацепится языком» за всех знакомых бабушек, также вышедших на охоту «за чем-нибудь, не важно чем – что выбросят». Лёнька не очень понимал, как можно «выбросить», к примеру, нанизанные на веревочку рулоны туалетной бумаги или яичный шампунь в бутылочке, но, раз взрослые говорят, значит, так оно и есть.

Оставшись один, Лёнька скинул валики и подушки с бабушкиной оттоманки, сложил их в привычный боевой корабль, еще одну подушку – любимую бабушкой думочку – он поставил на пол чуть на расстоянии и прикрепил к ней английской булавкой собственный рисунок – злого пирата. Пират вышел худой, сутулый, с маленькими острыми глазами и в огромной треуголке. Лёнька со своего корабля обстреливал пирата карандашами, словно торпедами, пытаясь при этом издать натуральный торпедный свист. Раненый пират кривился вместе с думочкой и просил о пощаде, и Лёнька, снисходительно кивнув: живи, мол, праздновал заслуженную морскую победу.

Впрочем, капитанствовал он недолго: за окном пошел пушистый снег, и завороженный Лёнька бросил все, залез на подоконник и долго водил пальцами по стеклу, считая снежинки. Потом сбился и ткнулся лбом в морозный узор, которым начинало зацветать окно. Лоб оставил на нем рваное оттаявшее пятно, и капелька побежала вниз, искажая хрупкий рисунок. За окном, на наружной кривенькой ручке, висела авоська с рыбой, снег аккуратно припорошил ее белой шубкой, и Лёнька понял, что завидует этой рыбе – он так же хочет, чтобы снег, которого в Ленинграде в ту зиму ждали весь декабрь и январь и наконец дождались в феврале, падал и на него тоже, укрывая и плечи, и голову, и ладони мягким пухом, как бабушкин оренбургский платок.

Уговаривать себя не пришлось.

– Я совсем чуть-чуть погуляю! Капелюшечку! – бубнил себе под нос Лёнька, возвращая для порядка валики осиротевшей оттоманке. – Бабушка и не заметит!

Натянув пальтишко, валенки, цигейковую ушанку с большой красной звездой и засунув под мышку варежки, он дернул латунную задвижку и осторожно ступил на балкон. Дверь прикрыл так плотно, как только мог, чтобы снег не налетел в комнату, и с невероятным восторгом задрал голову вверх, ловя языком снежинки и хохоча в полный голос. Счастье, которое он испытал в тот момент, невозможно было описать словами. Снег таял на щеках и носу, оседал на ресницах и оказался невероятно вкусным – вкуснее, чем розовый зефир в наборах или сахарная вата в парке, и даже чем сахарная трубочка за пятнадцать копеек!

– Ганин! – Сверху свесилась взлохмаченная голова дворового друга Васьки Пронькина. – Лёнька, вы елку выбросили?

Лёнька не сразу понял, о чем речь.

– Выбросили. Еще месяц назад. А ты почему не в школе?

– Я заболел. Мамка говорит: ангина. – Васька гордо ткнул пальцем в полосатый шарф на шее. – Вот это повезло! У нас сегодня контроша по русскому!

– Горло болит?

– Ага. И температура. Все по-честному, не надо йод на сахаре жевать! Представляешь, как подфартило!

– Представляю…

Лёнька кивнул, а про себя подумал, что невероятно истосковался по школе, по классу и что болеть ему совсем уже надоело. Васька радуется, наверное, потому, что у него школа другая, через дорогу, и он на целый год старше, а им там небось о-го-го сколько на дом задают!

– Тебе банки ставят? – поморщился Лёнька.

– Не-а. Говорят: бесполезно.

Лёнька от удивления раскрыл рот, и снежинки, как мошкара, снова начали садиться на язык. У Васьки и мама, и папа, и даже дед – врачи. Самые что ни на есть врачебные врачи – хирурги. И если уж они говорят, что даже банки Ваське не помогут, то, значит, у приятеля самая настоящая пиратская «амба». Ведь бабушка Дора считает, что банки – самое верное лечение.

– Васька, ты умрешь?! – испуганно крикнул Лёнька.

– Не знаю пока, – деловито просипел Васька. – Ганин, исполнишь мою последнюю морскую просьбу?

Исполнить «последнюю морскую просьбу» было самой священной обязанностью каждого капитана.

– Конечно! – У Лёньки от торжественности момента даже горло свело и защекотало в миндалинах.

– Понимаешь, мать отца пилит, чтобы он елку нашу выбросил. Он сказал, что сегодня на помойку сходит, после работы.

– Ну?

– А то и – ну! Она, представляешь, зеленая вся, ни иголочки не осыпала. Стоит в ведре и зацвела даже.

– Зацвела?! – Лёнька быстро представил Васькину елку, цветущую ромашками и красными гвоздиками.

– Зацвела. У нее на концах веток такие светло-зеленые штуковины. Их есть можно. Мы с братом пробовали – кисленько. Там витамин Це. Дед говорит, ими от цинги можно спасаться, это болезнь такая серьезная, почти как у меня.

– Здо́рово! – кивнул Лёнька и сразу ощутил, как кисло стало во рту.

Васька шмыгнул носом:

– Жалко, понимаешь! Она ж зеленая! А папка выбросить обещал. Я бы спрятал ее на футбольной площадке, за школой. Но меня заперли. А она совсем-совсем зеленая, как в декабре, когда привезли.

Лёнька вспомнил, как они с мамой полдня стояли под декабрьским ленинградским дождиком в длиннющей очереди на углу Измайловского и 9-й Красноармейской, как, замерзшие, ступили в зеленую клеть и выбрали из полуоблезлых елочек две: одну лысую с левого бока, другую – с правого; и как потом дома папа скрепил оба хвореньких деревца проволокой, чтобы получилась одна вполне приличная новогодняя елка. Правда, осыпалась она уже к третьему января, стряхнув с уставших веток мишуру, флажки и разбив любимого Лёнькиного космонавтика в блестящей ракете, но праздник-то – праздник подарила!

У Васьки с елками никогда таких проблем не было: их каждый год привозил прямо в квартиру Пронькиным один благодарный дедов пациент. И деревца все были на подбор – темно-зеленые, густые, стояли, как и эта, аж до самой весны. У Лёньки всегда захватывало дух, когда он наблюдал в окно, как подъезжал грузовичок, бородатый шофер открывал деревянный бортик и осторожно, как чешскую хрустальную люстру, выгружал пушистую красавицу на тротуар.

– Ну так что, лады? – подытожил Васька.

Лёнька понял, что пропустил самую важную часть разговора, касающуюся «последней морской просьбы».

– Пронькин, повтори, пжа-алста! – Он виновато посмотрел вверх на товарища.

– Я говорю, спущу тебе елку сейчас на веревке. Пусть поживет на твоем балконе. Жалко выбрасывать! Она же зеленая! Понимаешь?

Лёнька понимал. Райка всегда подтрунивала над ним, когда у него намокали глаза при виде облысевшего скелетика с остатками блестящей лапши и клочками ваты на желтом стволе.

Выгрузка елки оказалась делом сложным. Васька долго и мучительно пеленал ее в старую простыню, чтобы пролезла в балконную дверь, не обломав веток, затем привязывал бельевую веревку к стволу и наконец крикнул Лёньке:

– Товьсь ловить!

Лёнька встал на балконе, широко растопырив руки в варежках, будто вратарь.

Но не все оказалось так просто, как они предполагали.

Васька с трудом удерживал елку в руках и чуть было даже не полетел под ее тяжестью вниз, спасла любимая правая нога – та, что всегда выручала его в дворовом футболе, на зависть пацанам, – ею он зацепился за балконную балясину, точно цирковая обезьянка.

Елка раскачивалась из стороны в сторону, опускаясь все ниже и ниже и сметая балконный хлам, годами накопленный Ганиными: старые папины лыжи, самодельные ящики для цветов с замерзшей землей, огромный пластмассовый поднос, происхождение которого никто уже и не помнил, и прочую дребедень. Полетели на бетонный пол и разбились два глиняных кашпо, и Лёнька тихонько пискнул от мысли о справедливом бабушкином гневе и ее коронном: «Ты меня в гроб загонишь, Леонидэ!»

Наконец Васькина елка угнездилась на балконе, заняв целую его половину и раскинув ветки так, что стучалась ими в окно родительской комнаты.

– Ведро, ведро не забудь!

Пронькин догадался спустить на веревке к Лёньке еще и ведро, но не докумекал вылить воду, и она расплескалась немного, попав и на балконные перила, и на елку, и наверняка кому-нибудь на голову, хотя злобных криков снизу они с Васькой не услышали.

Лёнька посадил елку в ведро и замер от восторга, прижимая к груди простыню, которой Васька ее пеленал.

– Ну всё. Я пошел дальше болеть, – прокашлял сверху Пронькин. – Смотри! Ты обещал мне! Последняя морская просьба!

– Клянусь! – ответил Лёнька. – Честное морское! Только ты погоди, не умирай пока!

– Я попробую, – отозвался Васька и тут же скрылся, с шумом хлопнув наверху балконной дверью.

Лёнька не мог налюбоваться красавицей. Она тянула к нему зеленые руки и пахла как-то особенно сказочно – не только хвоей и смолой, но еще и самым любимым Лёнькиным праздником, Новым годом. Совершенно непонятно, как Васькины родители могли решиться выбросить такое чудо!

«Еще бы! – подумал Лёнька. – Они ведь хирурги. Людей режут. А то, что отрезали, если никому другому не пришили, на помойку выбрасывают – Васька рассказывал. Елочку им и подавно не жалко».

Лёнька снял варежки, осторожно оторвал светло-зеленую мягкую шишечку и положил в рот. Оказалось, действительно кисло, но терпимо – не до оскомины, как недозревшая дачная смородина, а даже приятно, по-лесному, точно июньская кислица в низине у леса в Лисьем Носу. Он пожевал немного, закрыв глаза, представил, что он Робинзон на необитаемом острове, а елочный помпончик во рту – единственная доступная еда, и уплыл в своих фантазиях далеко-далеко, как только можно уплывать в первый февральский снежный день.

«Повезло мне с Васькиной последней морской просьбой! – подумал Лёнька. – Ох и повезло!..»

Но тут словно кто-то вернул его на землю: из комнаты за балконной дверью послышался шорох…

«Бабушка!» – сначала решил он и от удивления даже пожал плечами: уж больно мало времени прошло, не могла она успеть так быстро насытиться обходом магазинов. «Райка?» Возможно, если у них отменили последний урок физкультуры. Но почему она тогда не зажигает свет и не орет на всю квартиру, ругая брата за самовольную вылазку на балкон?

Прислушавшись и поняв, что это ему не почудилось, – по комнате кто-то явно ступал тяжелой поступью, – Лёнька осторожно, на пол-лица и один глаз, высунулся из-за кирпичной стенки и посмотрел в окно, вглядываясь в проплешину в морозном узоре.

Спиной к нему и лицом к репродукции «Неизвестной» Крамского над диваном стоял незнакомый мужчина и рылся в трюмо, выбрасывая на пол все, что не представляло для него интереса: моток пластмассовых бус, мамины тряпичные бублики для «бабетты», расчески, пузырьки с «Огуречным» лосьоном, картонные коробочки с пудрой. А вот все содержимое бабушкиной шкатулки он высыпал в вещевой мешок, похожий на наволочку, пошарил за валиками оттоманки, метнулся к другой стороне комнаты и принялся суетно рыться в комоде.

Лёнька смотрел в окно затаив дыхание и боясь пошевелиться.

Вор! Вор! Квартирный вор, о каких бабушка любит поговорить в очередях! Это он! Самый настоящий он! И спина у него такая, как Лёнька всегда представлял, – сутулая плечистая серая спина!

Лёнька стоял на балконе, впиваясь до боли ногтями в шершавый стенной кирпич, и чувствовал, как ноги цепенеют от страха и сам он уже не в состоянии пошевелиться, и если вор сейчас повернется, то это будет конец… Бежать-то ему некуда, а четвертый этаж – очень даже высоко.

«Неизвестная» глядела на непрошеного гостя спокойно, надменно, провожая холодным взглядом из одного угла комнаты в другой, по мере того как тот переходил, и даже, как показалось Лёньке, пару раз укоризненно взглянула на него самого: что, мол, мальчишка, тебя грабят, а ты и с места не сдвинешься!

Лёнька отцепился от стены, ухватился руками за балконные перила, поглядел вниз. Прохожие куда-то спешили; на углу, у пивного ларька, несмотря на мороз, толпились мужички с огромными кружками; посреди Измайловского проспекта раскорячился грузовичок, вытянув вверх лапищу с люлькой, в которой сидел смелый рабочий и крепил буквально к воздуху красную простыню-перетяжку «Достойно встретим XXIII съезд КПСС!». И надо бы крикнуть, позвать милиционера, но Лёнька лишь беззвучно шептал всем этим людям:

– Сюда, сюда! Квартира десять! Нас грабят! Честное морское – грабят!

Он ясно представил, что еще секунда – и он на самом деле крикнет, а вор быстро повернется, как опытный охотник, в два-три шага подскочит к балкону, распахнет дверь, и… и ткнет ножом!

То, что у того нож, можно было не сомневаться. Непременно должен быть. Так показывают в кино.

Лёнька стоял, в отчаянии и страхе держась за перила и раскачиваясь, и не мог не то чтобы позвать на помощь, но, кажется, и дышал-то через раз.

Что-то брякнуло в комнате, упало, разбилось – видимо, мамина кисловодская кружка с носиком-хоботком. Лёнька обернулся и увидел силуэт мужчины возле самого окна. Склонив голову, тот шарил в коробке, стоящей на подоконнике. Лёнька снова бросился к стене, прижался к ней спиной, словно вдавил себя в холодные кирпичи, и, скосив глаза к окну, увидел, как вор привычным движением мял края занавески – провел руками по всей их длине до самого низа и замер на секунду, нащупав что-то в материи. Криво ухмыльнувшись, он быстро поднял ее край и осторожно, как хрупкую волшебную палочку, вытащил из шовного кармана смычок от Лёнькиной скрипки.

Лицо вора вмиг изменилось. Он недоумевающе смотрел на смычок, вертел его в руках, опять прощупал «тайник» и вновь поглядел на непонятную ему вещь.

Лёнька почти не дышал. Вор изо всех сил в раздражении замахнулся смычком на ни в чем не повинную занавеску, резанул по ней, словно шпагой, – та возмущенно дернулась, и тут он увидел за окном авоську с рыбой.

Лёнькино сердце заколотилось в бешеном ритме, как его старый игрушечный заяц, лупящий наотмашь колотушкой по маленькому медному барабану. Еще мгновение – и Лёнька понял, что вор дергает латунную задвижку двери. Одна створка предательски поддалась сразу, вторая высунула в петлю язычок-собачку и открываться наотрез отказалась. Незваный гость рвал ее на себя, ругаясь в голос.

Лёнька мотнул головой, словно желая проснуться от страшного сна, и тут ему в щеку ткнулась иголками елка. Не раздумывая ни секунды, он встал на четвереньки и, как щенок, подлез под нее, спрятался за оцинкованное ведро, показавшееся ему намного меньше, чем тогда, когда они с Васькой спускали его с верхнего этажа. Елка зашевелилась, вздохнула, исколов ему шею и лицо, и укрыла человеческого детеныша зелеными растопыренными лапами, приняв под свою защиту.

Вор еще пару раз попробовал справиться с дверью, но потом бросил эту затею и исчез в глубине комнаты. Лёнька сидел тихонечко под елкой, согревая пальцы дыханием, – варежки валялись возле двери, и поднять их означало дать себя обнаружить. Для храбрости он одними губами начал напевать знакомую песенку:

Жил отважный капитан…

В комнате вор что-то двигал по паркету – видимо, искал тайник.

Он объездил много стран…

Лёнька с сожалением думал о том, что у всех квартиры как квартиры – коммунальные, со множеством соседей, а они зачем-то сделали обмен, въехали в эту двухкомнатную на Измайловском. Кому от этого хорошо?

И не раз он бороздил океан.

Вот сейчас бы кто-нибудь из бывших соседей их старого дома в Якобштадтском переулке наверняка вызвал бы милицию, да хоть старенький дореволюционный дедушка Осип. Или кондукторша Людмила Петровна. Или комсомолка Галочка. Да и грабить было бы сложнее: там три большие комнаты, а здесь две поменьше – а их-то, Ганиных, пятеро!

Мысли о старой квартире немного успокоили Лёньку, но тут он, чуть-чуть раздвинув ветки, увидел напротив дома стайку девчушек и среди них сестру. Неужели и правда отменили у них последний урок физкультуры? Девочки заливисто смеялись, Райка в своей новой шапке с синим помпоном стояла одной ногой на тротуаре, другой – на проезжей части, раскачивала портфелем и, по всей видимости, прощалась с подругами. У Лёньки сжалось сердечко. Он подумал о том, что вот сейчас Райка закончит болтать с одноклассницами, перебежит дорогу и поднимется в квартиру. В квартиру, в которой сейчас хозяйничает вор.

«Райка! Не ходи домой! – кусая губы, заклинал Лёнька. – Тут дядька, он стукнет тебя по голове!»

Сестра не спешила расстаться с девочками. Она и впрямь была копией бабушки Доры: никак не могла наговориться на прощание и не ведала правила «уходя – уходи».

«Раечка! А давай ты ключ потеряла! – творил молитву Лёнька. – Или вспомнила, что в школе забыла сменку – надо вернуться!..»

Сестрица уже махала девчонкам варежкой.

«Ну Раечка! Я „Концертино“ выучу и вообще всего Яньшинова!» – тихо заплакал Лёнька, проклиная себя, как только умел, за то, что какая-то сила держала его под елкой и не давала высунуться и крикнуть ей: «Беги в милицию!»

Он всхлипывал, сложив пальцы в замок, боясь вновь выглянуть на улицу, а когда повернул голову, заметил хвост девчачьей стайки, перебегавшей дорогу в направлении к их парадной.

Было слышно, как щелкнул замок, и звонкий хохот вылился в квартиру.

– Бабушка! Лёнька! Мы заниматься будем! – послышался Райкин голосок.

В комнате – второй, родительской – включили свет, и голоса стали слышней.

Лёнька приподнялся из своей засады и увидел, как сестра и три ее подружки, румяные с мороза, снимают в прихожей валенки.

Тут снова дернулась балконная дверь и на этот раз поддалась – предательски бесшумно. Мужчина осторожно прикрыл ее и встал у кирпичной стены, где несколько минут назад стоял сам Лёнька. Сквозь елочные ветки его хорошо было видно, и Лёнька даже вздрогнул от того, насколько вор не похож на вора. В кино их показывали небритыми, с квадратной челюстью, одетых в тужурки или ватники, с сигаретами в зубах и в мохнатых кепках-«лондонках», надвинутых на глаза.

Этот вор был неправильным. Лицо узкое, как у их школьного учителя рисования, голая шея без шарфа, длинное серое в рубчик пальто не по фигуре, доисторическая фуражка с блестящим треснутым козырьком, нервные руки и бегающие, как пузырики масла на раскаленной сковородке, глаза. И еще он заметил, что вор похож на того самого пирата на рисунке, которого Лёнька совсем недавно расстреливал карандашами-торпедами. Точно! Это он и есть! Самый настоящий пират! Ожил, отцепился от булавки на думочке и решил отомстить.

– Ну и беспорядок! – Райка зашла в комнату и увидела, что все перевернуто вверх дном. – Негодный мальчишка! Как бабушка все это терпит?

– А где он? – спросила подружка.

– Одежды и валенок в прихожей нет, бабушкиного пальто тоже, – рассудительно заключила Райка, – значит, поросенок, уговорил бабулю, и они пошли по магазинам.

Свет погас, и девочки перебрались в другую комнату, упиравшуюся половиной окна прямо в елку. Начинало темнеть, и прямо у Лёнькиного балкона зажегся уличный фонарь. В желтых мягких его лучах было отчетливо видно, как ходят желваки на скулах вора, как он сжал кулак и красная, в сетке белесой паутины, обветренная кожа натянулась на костяшках пальцев, делая их мраморно-белыми, неживыми. Лёнька сразу понял, что тому очень-очень страшно, и даже успел удивиться: в доме четыре девчонки, а он, преступник, испугался, стоит на балконе рядом с висящей рыбной авоськой и дрожит точно так же, как сам Лёнька в двух шагах от него.

Девчата раскладывали книжки на большом круглом столе под абажуром, Райка вытащила из буфета вазочку с барбарисками. Они так беззаботно щебетали, что Лёнька не мог отделаться от ощущения полного абсурда происходящего: он сидит под елкой, с закоченевшими пальцами и затекшими ступнями ног, в полутора метрах от него тяжело дышит вор, а за стеклом, тоже в полутора метрах, сестра – такая родная, самая любимая, хоть и вредина… И ничего, совсем ничего сделать нельзя! Потому что он трус, трус, трус, и в пионеры его наверняка не примут. А в капитаны – тем более. Потому что таких, как он, Лёнька…

И тут Райкина подружка, толстенькая смешливая Валька, подошла к окну и увидела елку. Щеку Вальки оттопыривала барбариска, глаза были полны искреннего восторга, девчонка застыла, прижала нос к стеклу и стала похожа на свинку с круглым пятачком. Чтобы лучше рассмотреть елку, она поставила пухлые ладошки домиком и ткнулась лбом в стекло. Лёнька сжался в комок, инстинктивно отодвинулся ближе к перилам, и ветка чуть шевельнулась. Он с ужасом увидел, что изумленная Валька смотрит прямо на него открыв рот.

«Тссс!» – прижал Лёнька палец к губам, зашевелил бровями и сделал выразительные глаза – ему казалось, что так она легче поймет его. Если, конечно, не окажется дурой, как все девчонки.

Но Валька оказалась дурой. Обернувшись к подругам, она ехидно крикнула Райке:

– А братец-то твой под деревом сидит!

Девчонки вспорхнули из-за стола и вмиг подбежали к окну.

– Ну я ему сейчас задам! – Райка погрозила Лёньке через стекло кулаком и, сопровождаемая верной говорливой стаей, деловито направилась в другую комнату, где была балконная дверь.

Вор щурился, старательно вглядывался в густую елкину шевелюру, но, видимо, ничего разобрать не мог, да и времени на соображения у него не было. Во второй комнате включился свет, и послышались голоса. Все еще прижавшись спиной к стене, вор сунул руку в карман и сжал там кулак.

«У него там нож! Или пистолет!» – осенило Лёньку.

С недовольным лязганьем задвижки дверь распахнулась, и в проеме показалась Райкина нога в толстом шерстяном чулке и блестящей галоше от валенка.

…И страх ушел. Испарился, улетел, умер. Совсем. Как будто и не существовал вовсе. Если бы можно было мгновение разделить на тысячи тысяч частиц, а затем и те частицы разделить на тысячу, а те еще на тысячу (но таких цифр они еще не проходили в классе, а может, и проходили, но он проболел), наверное, это и был бы тот отрезок времени, за который Лёнька прокрутил в голове все, что сейчас может произойти с родной сестрой.

Вскочив на ноги, он с силой толкнул пяткой ведро. Елка, всплеснув зелеными крыльями, с шумом повалилась на вора, обнимая его. Тот, отмахиваясь от нее обеими руками, в одной из которых, и правда, что-то блеснуло, поскользнулся на валявшемся пластмассовом подносе и рухнул на спину, отчаянно ругаясь.

– Тика́йте! Тика́йте! – во все горло заорал Лёнька. – Тут дядька-вор!

Но девчонки и не думали тикать. Сбившись в дверном проеме в единый неделимый организм, они завизжали так, что у Лёньки заложило уши. К их балкону повернули головы все прохожие, голуби, фонари и даже, казалось, сам Брежнев с огромного деревянного щитка вдалеке.

С криком: «На абордаж!» Лёнька прыгнул сверху на елку, оседлал ее, колотя пятками, куда попадет, тыкая замерзшими кулачками в глубь колючей елкиной шубы, добивая противника свалившейся на них заледенелой рыбой в авоське. Вор под ним дергался, пытаясь скинуть наездника, елка волнообразно вздрагивала, подбрасывая Лёньку вверх колючими шлепками по попе.

– Тикайте! – кричал срывая голос Лёнька, и казалось ему, что он сидит в мачтовой бочке и рубится с пиратским впередсмотрящим, и надо непременно спасти свой корабль – так ведь поступают настоящие капитаны.

Девчоночий визг не кончался, лился одной длинной фальшивой нотой, оскорбляя Лёнькино музыкальное ухо, и даже не прерывался на «забор воздуха».

– А ну цыц, женщины! – выпалил Лёнька.

И все вмиг умолкли.

Но тут под елкой взбрыкнуло, и вор, с силой смахнув с себя и дерево и легковесного капитана, вскочил как-то сразу на две ноги, заревел, точно пойманный зверь, повернулся корпусом к двери… и тут же получил со всего маху удар в лоб, да с таким медным звоном, будто в корабельную рынду ударили. Вор медленно начал оседать, хватаясь руками за все подряд.

– Ну вот и сковородку обновила, – спокойно вымолвила бабушка Дора, держа большую блестящую сковороду обеими руками, как биту для игры в лапту.

И не было никаких истеричных: «Ты меня в гроб загонишь, Леонидэ!» Хотя именно это Лёнька в данный момент и делал.

* * *

Вытаскивая елочные иголки из Лёнькиной попы, легко прошедшие сквозь тонкие треники, бабушка приговаривала, цокая языком и качая головой:

– Ох, Лёночка, и день выдался! Это ж надо такому дню приказать случиться!

Рядом сидела на корточках Райка и щебетала без умолку: и как им повезло, что участковый дядя Коля сразу прибежал и Васькин дед с работы возвращался, и как они вдвоем связали вора и увели…

А Лёнька размышлял о том, что надо было запомнить, каким узлом они его вязали, – пригодится в морской жизни. И еще о том, что не будь у Васьки последней морской просьбы, то неизвестно, чем бы все это закончилось. И хорошо, что все живы.

– Надо же, – прервала его мысли Райка, – а я все искала твой потерявшийся смычок, найти никак не могла, а вор нашел! Хоть какая-то от него польза!

Держа скрипку подбородком, капризно оттопырив губу, Лёнька вымучивал Яньшинова под надменный взгляд «Незнакомки» и Райкины махи руками и думал о том, что все-таки девчонки – вражеское племя, ничуть не лучше пиратов. И что, наверное, за все сегодняшние муки – особенно за скрипку – его примут в пионеры. Это пока. А потом когда-нибудь – в капитаны. Наверное. Если сестрица не доконает его своими воспитательными методами.

И еще он подумал о том, что настоящий капитан все-таки бабушка Дора. И если кто-нибудь бы его об этом спросил, он непременно бы поклялся под «честное морское».

Тыкая двузубой вилкой в горбатые желтые спинки булок, Люська еще раз попыталась осознать, что такого страшного она натворила. Слово «кощунство», которое употребила несколько раз Римма Альбертовна, да и Галина Борисовна тоже, никак не укладывалось в один ряд с ее утренним цирюльничеством. Не та мозаика, не те кубики.

– Митрофанова, ты чего губами двигаешь, будто говоришь сама с собой?

Люська обернулась. Знакомые оттопыренные уши, вихор на макушке, здоровенная шишка на лбу, улыбка во все тридцать два зуба. Ах нет, тридцать один. Резец же ему удалили. И еще минус четыре: зубы мудрости пока не выросли. Где уж там мудрость-то? Не дождется! Итого: тридцать два минус один и минус четыре…

– Люсь, ты чего считаешь – сдачу?

– Курочкин, ну нигде покоя от тебя нет!

До дома было рукой подать. Считай, стенка в стенку с булочной. Сквозь дырки в авоське Люська отщипывала от горбушки мягкие, еще теплые сдобные кусочки и с наслаждением клала в рот, каждый раз обещая себе, что это последний. Витька же просто кусал от своей буханки, и совесть, похоже, его ничуть не мучила. История о Добролюбове как-то сама собой рассказалась – Люська вдруг поймала себя на том, что копирует косоглазие Галины Борисовны и выражение лица Риммы Альбертовны: «Вы понимаете, Маргарита Петровна?»

Курочкин слушал внимательно, не перебивая, что для него было подвигом, а потом спросил:

– А Добролюбов – он кто? Мы еще не проходили.

Люська с воодушевлением пересказала все, что узнала от завуча и Галины Борисовны. Особенно торжественно, с выражением, она выдала историю про Катерину, которая «луч света в темном царстве». Витька сосредоточенно кивал.

Они сидели под деревянным грибком, разрыхляя сандалиями песок в песочнице, и буханка с батоном уменьшались с каждой минутой.

– Я не понял, – вдруг сказал Витька. – Если он великий критик, зачем ты его побрила?

Люська пожала плечами:

– Ему правда очень идет! Я как лучше хотела. Сначала со скуки – уж больно урок занудный, – а потом втянулась. И хорошо так вышло, без подмазок и катышков! Я ж будущий парикмахер.

– И чего, тебя теперь папка драть будет? – с состраданием в глазах спросил Курочкин.

Люська поежилась:

– Надеюсь, он не узнает. Иначе точно убьет.

– Что ты тогда переживаешь?

– Ну… Во-первых, меня песочить будут завтра на совете дружины. Позорить. А во-вторых… А во-вторых, не поверишь, мне и впрямь стыдно.

Витька чуть не подавился.

– Стыдно? Тебе?

– А что, Курочкин, я, по-твоему, не человек? У меня совести нет?

Он пожал плечами, взглянул на половинку, оставшуюся от буханки, и, погладив Люську по плечу, изрек:

– До завтра еще много времени. Твой Добролюбов успеет обрасти.

* * *

Ночью Люську тревожил бестолковый сон. Снилось ей, будто по Измайловскому проспекту идет против ветра гладко выбритый Николай Александрович Добролюбов, а мимо проезжают на дребезжащих мопедах волосатые парни, но не подмигивают ему, а свистят от возмущения. А потом Добролюбов достает из одного кармана стаканчик подтаявшего пломбира, а из жилета – оловянную ложку в дырочку, какой мама помешивает щи, и пытается есть мороженое. А ложка-то дырявая, пломбир вытекает, и Добролюбов всхлипывает от обиды. А она, Люська, стоит в сторонке и плачет навзрыд, промокая слезы кончиком алого галстука, как баба Нюра цветастой старой косынкой.

Она проснулась в пять утра мокрая от испарины и больше уже не заснула. Близился день Страшного суда – суда пионерского.

Актовый зал был заполнен на треть. На сцене за столом, покрытым мятой красной тряпкой, сидели Римма Альбертовна, Галина Борисовна, вожатая Саша с вечно пасмурным выражением лица, председатель совета дружины рыжая Нина Дёмина и еще пара старшеклассников с комсомольскими значками. За окном шел тонкий дождь, протягивая нити-паутинки наискосок через огромное трехстворчатое окно. Люська сидела сбоку, у прохода, как будто намеревалась при случае быстро рвануть к выходу.

Сначала долго обсуждали нудные вопросы по повестке дня: летнюю практику по уборке окрестных скверов, предстоящие первомайские мероприятия, школьное радио. Люська разглядывала зазубрины на спинке кресла впереди и считала минуты до момента, когда ее позор обнародуют. Неожиданно маленькая бумажная горошина ударила ей в ухо. Она дернулась, завертела головой. Через три ряда от нее сидел Курочкин и усиленно делал ей глазами какие-то знаки. В одной руке у него была плевалка, сделанная из пластмассового корпуса шариковой ручки, а другая была сжата в кулак – видимо, с бумажными жеваными пульками.

«Не понимаю», – губами произнесла Люська и пожала плечами.

Витька полез в портфель, вырвал из тетрадки листок бумаги и, слюнявя карандаш, принялся что-то быстро писать.

Записка прошла по рядам и настигла Люську в тот момент, когда степень напряжения от ожидания публичной казни у нее достигла высшей точки. Развернув скомканный клочок бумаги, она прочла: «Митрофанова ничего не бойся я с тобой». И пририсован схематичный человечек в берете с пером и шпагой на боку, больше напоминающей третью ногу.

«Со мной он, Ромео несчастный!» – подумала Люська, но все-таки чуть-чуть успокоилась. Самую малость.

Обсуждение недостойного поведения пионерки Митрофановой значилось последним пунктом затянувшегося заседания. Римма Альбертовна, замедляя движения длинных худых рук, словно это был самый торжественный момент дня, в полной тишине взяла в руки белую бумажную папку с надписью «Дело № », обвела пионеров тяжелым взглядом и развязала тряпичные тесемки. Люська вжалась в дерматиновую спинку стула. Уши из чувства самосохранения активно фильтровали произнесенную завучем вступительную речь, милостиво донося до хозяйки лишь отдельные слова: «вопиюще», «кощунство», «борец с режимом», «неподобающее юному ленинцу хулиганство». Люська даже зажмурилась и про себя пропела куплет про красных кавалеристов, чтобы не слушать дальше, но тут неожиданно Римма Альбертовна замолчала и возвысилась над столом, вытаращив глаза. Ее примеру последовала и Галина Борисовна – встала, громыхнув стулом, и, наклонив голову низко к «той самой» зеленой тетради, посмотрела одним глазом в окно.

– Это что, Митрофанова?! – просвистел над головой, как снаряд, голос завуча. – Что, я спрашиваю?

Люська осторожно встала.

– А ну, подойди к трибуне!

Она одернула платье и прошла к восседавшему на сцене президиуму. Все поголовно таращились на тетрадь, а один комсомолец даже прыснул от смеха, но вожатая Саша посмотрела на него таким замогильным взглядом, что он сразу умолк. Галина Борисовна взяла из рук завуча тетрадь и сунула Люське под нос. На обложке было все как обычно – фамилия Митрофанова, 6-й «Б», тетрадь по русскому языку. Люська не сразу сообразила посмотреть на портрет в левом верхнем углу, а когда все-таки взглянула, рот у нее открылся сам собой: щеки Добролюбова были в мелкую точку, аккуратно проставленную черной ручкой. Напоминало отцовскую трехдневную щетину.

– Как это понимать, Митрофанова?! – громыхала Римма Альбертовна.

– Так… Это… Оброс он… Сами ж видите, – пискнула Люська.

Шумели они еще долго и единогласно решили поставить вопрос на… на чем-то там поставить, Люська даже не вникала. С каким-то озорным ликованием смотрела она на родного уже Добролюбова, даже подмигнула ему втихаря, пока обрывок фразы Галины Борисовны «…вызвать отца… непременно отца… на родительское собрание» не окатил ее ледяным душем.

* * *

Они снова сидели под грибком в песочнице, прячась от мелкой дождевой пыли, и Люська все никак не могла решить для себя, простить Витьку или задушить.

– Курочкин, ну как тебе в голову такое пришло?!

– Я как лучше хотел!

Люська вспомнила выражение лица Риммы Альбертовны и растерянные (во всех смыслах) глаза Галины Борисовны и все-таки не смогла сдержать улыбку.

– Я бы, конечно, посмеялась, но теперь папка меня точно прибьет. Завтра родительское собрание. И эта вобла Сашка снова прибежала к нам, нашла папку, передала, чтобы непременно пришел. У него, как назло, завтра рейса нет, выходной. Спасибо, не догадалась сказать, в чем дело. Хоть до завтра поживу, воздухом подышу.

– Да ладно, Люсь. Может, пронесет…

– Щас как дам больно! Энтузиаст!

– Слушай, а как ты поняла, что это я?

– А кто еще? Давай колись, как ты это сделал!

Витька надул щеки, стукнул по ним кулаками, со звуком выпуская воздух, и виноватым голосом промямлил:

– Я… это… В учительской открыто было. Там стопка тетрадок по русскому… Наш класс и «ашки». Я глянул – твоей нет. Ну и смекнул, что русичка уже отложила ее для собрания – значит, в папке лежит… И точно! Я взял тогда ручку, подобрал, чтобы не синие чернила, а черные…

– Вот я все смотрю на тебя, Курочкин, и понять не могу: ты идиот? Ты что, не понял, что мне от твоих художеств только хуже будет? И нет чтобы встать с места и признаться: я, мол, небритость Добролюбову пририсовал! Так ты орал: мол, почему не верите Митрофановой, сам он оброс!

– Да я…

– Я! Я! Если тетрадку стырил, чего ж ты ручкой бороду не пририсовал, а только точки на щеках и подбородке?

– Так правдоподобнее… Сутки всего прошли, не могла еще борода отрасти…

Люська с трудом подавила смешок.

На Курочкина было жалко смотреть. Он сидел, как мокрый воробушек на жердочке, поджимая ноги под скамейку грибка, и его волосы, взъерошенные ветром, напомнили Люське «общественных» кукол у Кирюхи в детском саду, залапанных и растрепанных несколькими поколениями детей. Она подумала и решила пока не душить Витьку.

– Курочкин, а давай я тебя подстригу?

Витька шмыгнул носом и пригладил непокорный вихор.

– А без этого никак нельзя?

– Никак, Курочкин.

Посадив Витьку на дедов табурет посреди огромной кухни, Люська с вдохновением взялась за дело. Экзекуция ножницами и непременным «Тройным» одеколоном родила в душе Витьки тоску, но вместе с тем и ни с чем не сравнимое ощущение великой жертвы ради «прекрасной дамы». Он с честью вытерпел стрижку, хотя и пытался вначале сопротивляться, поскуливая, как щенок, и строя кислую мину. Люську же парикмахерское упражнение немного отвлекло от мыслей о неминуемом родительском собрании. Коммунальная кухня была, на удивление, тиха, и даже соседский кот Проша не попадался под горячую руку – видно, чуял ножницы в неумелой руке.

– Ну, я пойду, пожалуй… – пискнул Витька, стекая со стула.

– Сидеть!

Люська отошла на два шага, посмотрела на свою работу и, оставшись довольной, кивнула.

– Ладно, ступай.

Счастливый Курочкин, подхватив портфель, с радостным воплем выбежал из Люськиной квартиры и помчался домой.

Опустившись на табуретку, Люська потерла ладонями коленки, как делала иногда мама, и с какой-то заглубинной горечью вдруг подумала, что такой любви, как пишут в книгах и показывают в кино, не существует. Враки все это.

До родительского собрания оставалось меньше суток. И за это время она точно не успеет встретить принца. А после собрания… вообще не факт, что этот принц ей будет нужен…

* * *

День выдался солнечный. Умытая после дождя школа стояла нарядная, украшенная красными флагами, будто бы и не знала о такой придуманной человеком беде, как родительское собрание. Свет играл бликами на немытом оконном стекле, манил во двор. Люська сидела на подоконнике третьего этажа – там, где кончались классы и коридор делал загогулину, прятавшую ее от ненужных взглядов, и листала взятую в библиотеке тоненькую книжку с биографией Добролюбова. Собрание уже началось, и сердце гулко отстукивало долгие минуты. Она прикинула, что около часа будут говорить о чем-то общем: об успеваемости класса, летней практике, сборе макулатуры, – потом минут двадцать про будущую первомайскую демонстрацию и школьный концерт, еще немного о поздравлении ветеранов на День Победы, а ее, Люську, вместе с Добролюбовым оставят на закуску. Отец с утра был хмурый, что не предвещало хорошего и «бескровного» исхода событий, хотя о том, что на собрании будут говорить про его бедовую дочь, даже не догадывался.

– Люсинда! – откуда ни возьмись появилась Машка с нетающей большеротой улыбкой и искорками бенгальских огней в глазах. – Поедем «бояться» на стадион!

– Что ты!.. – вздохнула Люська. – Меня сегодня будут разбирать на запчасти. Папка там, в классе, его специально вызвали.

История с Добролюбовым, особенно вчерашняя его легкая небритость, успела стать в классе легендой, и Машка, как ни старалась, не смогла сдержать хохот.

– Смеешься! – укоризненно взглянула на подругу Люська. – А мне вот не до смеха.

– Да наплюй на всё рукой! Поехали! Вчера так зыкинско было!

Люська вздохнула:

– Нет, Мах, «бояться» у меня сегодня и без того хватает.

Она хотела еще сказать, что иллюзия падающих на голову огромных ламп и заливающий мозг белый электрический свет – как раз то, что происходит с ней сейчас, в данную минуту, и что лампы эти неминуемо упадут ей на голову где-то через час, когда отец выйдет из класса. Но выразить мысль так и не смогла – просто махнула рукой и уткнулась лбом в холодное стекло.

– А вон твой Курочкин тащится, – дернула ее за рукав Машка, указывая подбородком на Витьку, появившегося из-за коридорного поворота.

– Почему это мой? – подняла голову Люська.

– Ну а чей же еще! Курочкин, дуй к нам!

Витька подошел, встал рядом, у подоконника. Румяную щеку его оттопыривала барбариска.

– С утра спросить хочу, кто это тебя так обкорнал? – прищурилась Машка.

Витька перекатил леденец за другую щеку и гордо выпалил:

– Много будешь знать – скоро состаришься!

– Ладно уж, Ромео, будто я не догадалась! Всё, Люсинда, побежала я. – Машка махнула Люське. – И не кисни ты по поводу собрания: не насмерть же папка тебя убьет!

Люська пожала плечами и с грустью посмотрела на Витькину прическу – свое вчерашнее вдохновение. Надо бы вот тут еще чуток подровнять и тут…

– Митрофанова, да не дрейфь ты! Образуется все еще мож-быть.

– Отстань хоть ты от меня, утешитель!

Витька глянул на нее лукаво и как будто подмигнул.

– Что это у тебя за нервный тик?.. – вздохнула Люська.

– Пошли позырим, о чем они там треплются! – заговорщицки прошептал Курочкин.

Идея была заманчивой.

– Каким образом?

– Да в щелочку. Завуч же громкая, из коридора слышно. Неужели тебе не интересно?

Люське было ужас как интересно. Но и страшно одновременно.

– А вдруг директриса по коридору пойдет?

– Убежим! Ноги-то есть!

Это было логично. Люська сунула книжку в портфель и спрыгнула с подоконника.

Дверь приоткрыть так, чтобы она не скрипнула и не привлекла внимание, было не очень-то и просто. Витька дождался громкого кашля кого-то из родителей и осторожно потянул ручку на себя. В узкую щель стала видна часть класса, люди и написанные на доске какие-то цифры – наверняка сбор денег на очередную автобусную экскурсию. Галина Борисовна в белой нарядной блузе и Римма Альбертовна в узком голубом бадлоне под коричневым костюмным жилетом отвечали на вопросы родителей о предстоящей первомайской демонстрации. Отец сидел за третьей партой, где обычно было место разжалованного фаворита Васьки Кошкина, и Люська даже могла видеть часть отцовского лица в профиль.

– Мощная спина у твоего папки, Митрофанова! – сказал зачем-то Витька. – А моя мама где-то, наверное, в конце класса, отсюда не видать.

– Курочкин, ты мне на нервы действуешь!.. – выдохнула Люська.

Витька хотел было ответить, но тут она вцепилась в его рукав. В щель было видно, как Римма Альбертовна потянулась к заветной белой папке с надписью «Дело № ». В классе смолкли.

– …И вот пример абсолютного морального падения пионера, – четко выстреливая каждое отдельное слово из морковного рта, произнесла Римма Альбертовна и потянула за мятую тряпичную тесемочку.

Люська до крови закусила губу. И показалось ей, будто кто-то изнутри выедает ее душу оловянной ложкой в дырочку – такой, какая была у Добролюбова в ее сне, и через дырочки эти, точно растаявшее мороженое, что-то протекает, остается в теле. И вот это «что-то» ноет и болит.

Она увидела, как напряглась спина отца, когда произнесли ее фамилию, как сжал он кулаком карандаш, и закрыла от ужаса глаза. Но внезапно повисшая в классе тишина заставила ее вновь взглянуть в дверную щелку.

– Чо там? – высовывался из-за ее плеча Витька.

Отец выпрямился и оглядел присутствующих.

– Так я не понял, что моя сделала-то?

Римма Альбертовна вынула из папки тетрадь и, отвернувшись к портрету Ленина в оконном простенке, протянула ее старшему Митрофанову, будто ей даже противно смотреть. И держала-то тетрадь двумя пальцами, точно боялась запачкаться. Галина Борисовна кивала, поджав губы.

– Лучше вы сами взгляните, Николай Никитич. И покажите остальным, чтобы все осознали глубину содеянного!

Отец встал из-за парты, тяжелым шагом подошел к столу, взял тетрадь в руки. Люська сощурилась, как могла, пальцами растянула себе «китайские очи», чтобы лучше видеть, но было слишком далеко и мелко.

– Не дрейфь! – прошептал Курочкин, толкнув ее под локоть.

Родители за партами вытянули шеи. Отец повертел тетрадь, пролистал, вылавливая глазами оценки, но ничего необычного не нашел.

– Три тройки, три четверки. Двоек нет. Что-то я в толк не возьму, к чему весь этот цирк?

– На обложку, на обложку взгляните, уважаемый!

Митрофанов-старший уставился на зеленую обложку, нахмурившись.

Люська чуть слышно ойкнула.

– Мне ваши интеллигентские намеки не понять, – услышала она папашин голос. – Я человек простой. Вы мне прямо укажите, что где не так. И при чем тут пионерская совесть моей дочери?

Римма Альбертовна приняла суровый инквизиторский вид и выхватила у него злополучную тетрадь. И тут лицо ее сделалось маковым, как у младших Митрофановых после бани. Галина Борисовна ткнулась носом в обложку, и глаза ее, наверное впервые в жизни, сфокусировались оба на одной и той же точке – и точкой этой был верхний левый угол. Так смотрели они обе, не веря зрению, и лишь отцовский голос вывел их из ступора:

– Может, все-таки объясните?

– Он же выбритый был… – только и смогла проговорить Галина Борисовна.

Родители за партами зашумели.

Отец потрогал собственный колючий подбородок и вновь взглянул на портрет Добролюбова.

– Ну, все мы бреемся. Иногда.

В классе засмеялись.

– Так я возьму тетрадку-то? – спросил отец.

Римма Альбертовна молча кивнула.

Собрание было окончено. Говорливая волна родителей хлынула в дверь, и Люська с Витькой едва успели отскочить.

– Поди сюда, коза! – прогремел отцовский голос.

Люська осторожно сделала шаг и на всякий случай уставилась в пол, как учила баба Нюра: «На случай мужского гневу девка должна глаза долу держать». Вот она и держала глаза долу, пока отец не сунул ей в руки тетрадь.

– За тройки тебя сейчас ругали. Думаешь, отцу приятно?

Люська замотала головой.

– Думаешь, папка горбатится, чтобы перед классом краснеть за тебя? – продолжал отец.

Люська отметила, что «бестолочью» он ее не назвал. Значит, все очень-очень неплохо.

– Я исправлюсь! – выкрикнула она и, подхватив портфель, не веря своему счастью, помчалась из школы прочь.

* * *

Под грибком было уютно, и даже холодный ленинградский ветер как будто забыл о Люськином дворике. Вот уже пятнадцать минут солнце намеревалось сесть за черный хребет крыши соседнего дома, но, видимо, зацепилось за кривенькую телевизионную антенну да так и повисло на ней, точно прокипяченная наволочка.

– Курочкин, ну как? Как?!

Люська таращилась на тетрадку, не веря своим глазам. Из верхнего левого угла на нее смотрел Николай Александрович Добролюбов: косой пробор, маленькие продолговатые очки, толстая нижняя губа. И борода, борода – та самая, по контуру лица, не тронутая бритвой! Люська осторожно провела пальцем по портрету. Ни катышков от бритвы, ни следов от ручки.

– Ох, какая ты непонятливая, Митрофанова!.. – вздохнул, точно старый дед – с крехом, Витька. – Выросла борода у него. Вчера еще щетина была, сама ж помнишь. А сегодня – новая борода появилась. Ты же все канючила, что чуда хочешь. Вот тебе и пожалуйста!

Люська посмотрела обложку на просвет. Целый лист, ничего не наклеено. Борода-то у Добролюбова не нарисованная, а «родная», печатная! И правда, чудеса!

Она повернулась к Витьке:

– Курочкин, если ты сейчас мне не расскажешь всё, то я… то я…

Что она с ним сделает, на ум не приходило.

– Ладно, не мучайся ты так, – сжалился Витька. – А то еще лопнешь от любопытства, мне тебя потом по асфальту собирать. Я, в общем, думал-думал про тебя. Ага. Про собрание вот тоже. Даже спать не мог. Если бы папка тебя отметелил, что в этом хорошего? Правильно киваешь – ничего. Так я открепил обложку от новой тетрадки – просто скрепку снял ножиком – и все дела. А обложка-то такая же, с Добролюбовым, как у половины класса. Ну и написал твое имя, класс, все как полагается. – Витька шмыгнул носом и покосился на затаившую дыхание Люську. – А сегодня утром дождался, когда никого в учительской не будет, вытащил тетрадь из той самой папки, отодрал обложку, где Добролюбов выбрит, ну и пришпандорил новую. Нелегко пришлось, чес-слово. Пару раз чуть не спалился, за шкафом отсиживался. Но ты же подвига хотела. Чуда. Хотела ведь?

Люська кивнула.

– Ну вот. Просто башкой об стену биться ради тебя больно. – Витька потер желтовато-синюшную шишку на лбу. – И все довольны. Папка твой не озверел, и Добролюбову хорошо. Только ты это… не брей его больше.

Люська смотрела на него и молчала. Ну а что тут скажешь?

– Ладно, пошел я, – сказал Витька. – Мне еще неправильные глаголы по инглишу зубрить, чтоб их икота взяла!

Он встал и, махнув ей рукой, вразвалочку направился к подворотне.

Люська смотрела ему вслед и вдруг встрепенулась, заорала на весь двор:

– Курочкин! Ви-ить!

– Чего тебе? – крикнул он в ответ.

– Иди сюда!

– Зачем это?

– Надо. Очень.

– Опять стричь будешь? – Витька посмотрел на нее недоверчиво и провел пятерней по ежику на голове.

– Не буду. Честно!

Курочкин подошел.

– Сядь. – Люська похлопала ладонью по скамейке.

Он сел.

– Закрой глаза.

– Зачем это?

– Поцелую тебя, дурня.

Витька заулыбался, еще больше вытаращив глаза.

– Закрой говорю. Или передумаю!

Курочкин послушно закрыл глаза. Люська наклонилась и осторожно, словно боясь спугнуть невидимую бабочку, чмокнула его в губы. Сразу в губы, никаких щек. Тринадцать лет – уже самый правильный для этого возраст.

И тут ей вспомнилось позавчерашнее предчувствие. То самое ожидание, не дававшее ей покоя… Ощущение, что что-то хорошее должно с ней произойти, что-то такое необъяснимое, чего раньше никогда не происходило.

Переполняемая целой охапкой чувств, Люська вскочила и побежала к своей парадной.

– Курочкин!

– Чего?

– Уже можно открыть глаза.

Она засмеялась и потянула на себя дверь. Старая ржавая пружина жалобно мяукнула, натянувшись, как тетива.

– И еще знаешь что? – Люська лукаво посмотрела на Витьку.

– Что?

– У тебя губа пушистая. Приходи завтра, ладно? Будешь у меня вместо Добролюбова?

Курочкин растянул рот в улыбке и осторожно потрогал пальцем ямочку над верхней губой.

– Буду, Митрофанова, буду!

Минут через пять к их группе подошел лощеный франт, «совсем взрослый», как оценил его Славик. Длинное, почти до пят, черное кожаное пальто, такая же шляпа, белоснежный шарф. Никаких бакенбард, лицо чисто выбрито, волосы из-под шляпы не торчат. Очки на нем какие-то интересные – точно два зеркала, отражают все вокруг. И пахло от дяденьки чудесно, Славик такого запаха не знал. Пузырек «Тройного» одеколона соседа, стоящий рядом с их старенькой ржавой ванной, в сравнение с этим ароматом никак не шел.

Парни зашуршали вокруг щеголя, кто-то вынул пачку «Мальборо» и уважительно протянул ему. Человек в кожаном пальто молча вынул сигарету, прикурил от поднесенной ему зажигалки и, затягиваясь, нараспев томно протянул:

Сакс передал ему свернутые в трубочку купюры. Тот поиграл маленьким денежным рулончиком и как бы брезгливо, двумя пальцами, сунул его в карман. Выражения глаз из-за очков было не видно, но по манерно опущенным уголкам губ читалась какая-то не то усталость, не то отстраненность.

– Скучно стало в «Сайгоне». Тоска смертная…

Славик восхищенно таращился на мужчину. Чем-то он напоминал ему ковбоя из «Великолепной семерки» и немного пирата.

– Это кто? – тихо спросил он Борьку.

– Яковлев. Уважаемый человек! Это офигеть, кто такой!

– Вы так и зовете его по фамилии?

– Сдурел? Смотри не ляпни! Он для тебя Итальянец, понял?

Итальянец подошел к ним. В каждом зеркале его очков отражалось по Славику.

– Смотрю, новая смена подрастает. Пионэр?

Славик кивнул, боясь моргнуть.

– Гуд. – Итальянец лениво пожевал во рту сигарету и повернулся к остальным: – Что нового, молодая гвардия?

«Волосатые» снова взяли его в кольцо, оттеснив Славика. Он смаковал свою неожиданную избранность, о которой еще днем не ведал, и признался сам себе: «Вот это самое и есть то, что я хочу!» Веяло чем-то запретным, «свободой», как Славик понимал это слово, и можно всё. Всё! И ругаться крепко тоже можно, и мамка не заставит после каждого бранного слова бежать чистить зубы противным порошком!

– Успели скинуть блейзеры-нейлон и джинсу́ – десять пар «Левисов» по семьдесят. К вечеру будут от Джема на подтяжках, лейбл не знаем, но чистый котто́н, хоть и не штатовские.

Итальянец флегматично кивнул.

– А что на точках?

– «Утюги» с Галёры сказали – у ментов чёсы какие-то показательные. Ихних сильно трясут.

Итальянец зевнул, зажав зубами сигарету, и тихо произнес:

– Нужно четыре магнитных браслета для уважаемых людей. Через час.

– Сделаем, – ответило сразу несколько голосов.

– И джинсы, сорок восьмой.

Сакс открыл спортивную сумку из грязно-бежевого дерматина, вытащил оттуда синие сложенные джинсы. Итальянец развернул, погладил холеным пальцем по простроченному желтой ниткой карману, щелкнул со звуком натянутой штаниной, чуть приложил ухо к материи, словно к камертону.

– Люблю этот звук. И запах! – Он с наслаждением эстета проделал еще пару завораживающих манипуляций и окликнул Анкла Сома. – Пакет фирмачный дайте! В подарок несу.

Повисла пауза. Головы повернулись в сторону Славика. Еще не осознавая причину и нутром чуя катастрофу, он побледнел, мгновенно стало жарко.

– Валька-Мурена должна была передать тебе пакеты, – пробасил чей-то голос.

Тут он вспомнил: Валька сунула ему за пазуху белую трубочку. Где она? Где, где? Он осторожно потрогал пальто на груди и у живота: ничего не прощупывается. На секунду мелькнула шальная мысль все отрицать, сказать, что, мол, не давала Валька ничего, кроме кулька с носками, но язык не повернулся под пристальным взглядом «волосатых». Да и врать-то Славик особо приучен не был.

«Что делать? Тика́ть?» Он лучше всех в классе по бегу. Но это совсем позор. Славик понимал, что догонят и, может, даже убьют. Непременно убьют!

– Сейчас! – Он со слабенькой надеждой рывком снял пальто, с «мясом» отрывая непослушные пуговицы, снова ощупал всего себя, но безрезультатно: трубочки не было.

«Рупь писят за штуку», – стучало в мозгу.

Парни молча и напряженно наблюдали за Славиком.

– Я потерял…

Итальянец состроил губами гримаску.

– Что же ты, пионэр? Серьезных людей подвел. Нехорошо…

Славик покрылся холодным по́том. В скулу влетел Борькин кулак.

– Урод! Я ж поручился за тебя!

– Не будем распускать руки! Фу! – Итальянец вытащил окурок сигареты и затушил его об услужливо подставленный кем-то бумажный стаканчик из-под мороженого.

– Я сейчас… – пробормотал Славик. – Я сгоняю! Она выпала, наверное, лежит на тротуаре. Я быстро!

Итальянец ухватил его за воротник рубашки:

– Стой, наивное дитя. Подобрали уже сто раз.

От цепкой лапы, держащей его за ворот, становилось жутко, несмотря на ласковый тембр голоса Итальянца. Славик таращился на его очки, в которых отражались деревья садика, летящие воро́ны и желтые точки уличных фонарей, и корил себя за тупость и жадность. Сидел бы сейчас с сестренкой, играл бы с ней в настольный хоккей или механического цыпленка ей починил бы – давно обещал ведь! А теперь вот попал в самый настоящий плен, и враги будут (непременно будут!) пытать его, как партизана. А Анька там одна сидит, не натворила бы чего!

– Да что ты так перепугался, мальчишечка? – Итальянец отпустил его. – Накинь пальтецо, простудишься. Подумаешь, пакетики потерял! Там ведь штук семь должно быть всего, остатки с выставки.

– Восемь, – убитым голосом сказал Славик.

– Честный мальчишечка. Хорошо. Да не переживай ты так – отработаешь. Ведь отработаешь, мы правильно разумеем?

Мозг Славика задвигался, как счетная машинка, чем он не мог похвастаться во время уроков математики. «Рупь писят» на восемь – двенадцать.

Двенадцать рублей!! Почти полтора месяца Анькиного садика! Целая четверть школьных завтраков! Четыре кило «Белочки» или три «Кара-Кума»!

Вернулся встревоженный Юра-Монтана, озираясь, как вор.

– Девчонок взяли! С товаром. Маруся плачет. Одна она и улизнула. Трубку не снимала, я минут пять вызванивал. Они в четвертом сейчас, бедняжки!

Полминуты стояла непривычная для уха тишина, потом кто-то громко выругался. Все зашевелились, заговорили еще более непонятным для Славика языком. Он нахлобучил слетевшую ушанку, надел пальто, украдкой следя за «волосатыми», а главное, за Итальянцем. Тот, будто уловив его взгляд, неожиданно повернулся к нему на каблуках блестящих ботинок и вкрадчиво произнес:

– Ну, вот видишь, мальчишечка, повезло тебе. Сегодня отработаешь, судьба к тебе благодушна: не приведется под ярмом долга жить. А сделаешь все ладно, жвачку получишь. Хочешь «Дональда Дака»?

Славик впервые не хотел жвачки. Ни «Дональда», ни «Дака», ни какую другую. В голове были шумы, как в ненастроенном радиоприемнике, когда они с пацанами во дворе пытались поймать несуществующую радиостанцию.

– Понимаешь, мальчишечка, ты думаешь, мы просто шмотками фарцуем, а мы делаем женщин красивыми. – Итальянец снял очки и посмотрел на Славика.

Глаза у него были маленькие, карие, но Славику показалось, что фонари бликуют в них так же, как и в зеркальных стеклах очков.

– Вот купит твоя мама гэдээрошную комбинацию или халатик румынский – и королевой себя почувствует, от плиты отвлечется, – продолжал он, щупая длинными пальцами белый атлас с кусочком кружева, торчащий из упаковки.

«Моя точно не купит», – подумал Славик, но ничего не ответил.

Задачу ему объясняли два раза: первый на своем «волосатом» языке, потом повторили на обычном, доступном для Славика. «Счастьем» отработать сиюминутно, а «не ходить под ярмом долга» он был обязан тому, что «чувих накрыла лапа», а «утюги» бельишко бабское «набомбили у фиников» – «скидывать» надо срочно, а из женского пола сегодня не найти никого: Маруся «на нервяке», дома отсиживается, а Валька-Мурена на разборе товара.

Славик долго не мог понять, чем он-то может помочь, но потом до него дошло: надобно прикинуться девочкой и сопровождать покупательниц в женский туалет на примерку. Да и следить там, чтоб с товаром ничего не случилось.

Хочет он или нет, никто не спрашивал. Славика отвели на соседнюю с садиком улицу, к знакомой Юры-Монтаны, огромной бабище, которую все звали Банана-Мама. Там, на квартире, его переодели в жуткие коричневые колготки, в каких ходили девчонки из класса, вместо ушанки выдали серую мохеровую шапочку с помпоном, а вместо зимних ботинок – красные, чуть поношенные сапожки на сантиметровом каблучке, с широченными раструбами голенищ, в которых нога болталась, как карандаш в стакане. Сапог на выбор у дамы оказался целый короб – прямо настоящая комиссионка. Пальто оставили его личное – в похожих ходили все без разбора, и девочки, и мальчики, а что пуговицы на «пацанскую» сторону пришиты – кому какое дело! Подумаешь: девчонка в уродливом мальчиковом клетчатом пальто, мало, что ли, таких? Да и суета примерочного ажиотажа не подразумевала интереса покупательниц к сопровождающей вожделенную шмотку личности Славика.

Они шли вдвоем с Саксом по Малодетскосельскому к Фрунзенскому универмагу, и Славик, надвинув шапку на глаза, боялся оторвать взгляд от асфальта: а вдруг попадутся знакомые. Около комиссионного магазина на углу с Московским Сакс молча пожал руку бородатому детине в дубленке с огромной хоккейной сумкой наперевес, и уже дальше они продолжили путь втроем: взрослые впереди, шепчась о своем, Славик чуть сзади.

«Вот возьму сейчас и сбегу», – мелькнула сладкая мысль. Но противное чувство долга – совсем не такого, о котором говорили в школе, и уж точно не такого, о котором не говорили в семье, но какое было в его крови с малолетства по отношению к матери и сестренке, – это «другое» чувство долга ело его изнутри, как червь яблоко.

Прохожие не обращали на двух модных парней и плохо одетую девочку никакого внимания, но Славику казалось – весь родной Ленинский район смакует его позор. Он взглянул в витрину молочного магазина и шарахнулся от своего отражения: странная дурнушка с затравленным взглядом в серой мохеровой шапке, от которой чесалась голова; тонкие ноги в морщинах коричневых колготок; уродливое клетчатое пальто с торчащей из-под «чебурашкиного» мехового воротника голой цыплячьей шеей; не по ноге сапоги, которые все же умудрились натереть пальцы; озябшие красные руки – варежки забыты на скамейке в садике.

«Только бы не попасться никому на глаза!» Славику уже не хотелось ни сладкой жизни, ни красивых шмоток, ни вожделенного еще час назад «Дональда Дака» с развеселыми вкладышами. Не так сладка ему показалась та свобода, которая сейчас отражалась во всех окнах первых этажей маленькой безобразной неряхой. Совсем не манило ругаться непристойными словами – он готов был почистить не только зубы, но и вымыться целиком, будто запаршивел с ног до головы, и думал только об одном: скорей бы все закончилось. Славик зажмурился и со всей силы пожелал себе стать на несколько часов старше, когда позор, воплощением которого в этот самый момент были коричневые морщинистые колготки, будет уже позади.

– Ты чего щеришься? – спросил его бородач.

– Сестренка дома одна.

И хотел было прибавить: «Отпустите меня, дяденька!» – но гордость не позволила.

– Значит, так, – пояснил Сакс. – В кабинки бабам с товаром ходить не давай, шмотки должны быть всегда у тебя на виду. Гляди, чтоб по полу не возили, когда надевают, полы, сам понимаешь, не стерильны. Монтана поднесет через часик лифчики – пусть через платья прикладывают, на голые сиськи мерить не позволяй. Платья помогай застегивать – чтобы все по-быстрому, не больше двух-трех минут на примерку. Усёк?

Славик кивнул, боясь посмотреть Саксу в глаза. После слов про лифчики и голые сиськи он покрылся рваным румянцем и зашмыгал носом так, как будто ревел.

– Высморкайся. И вещи сопливыми руками не лапай. – Сакс с недоверием оглядел незадачливого компаньона. – М-да. Ну и вырядила же тебя Банана-Мама! Стой за телефонной будкой, не светись, я знак тебе подам, а то всех покупательниц распугаешь.

Прошел, наверное, час. Славик непрерывно бегал в женский туалет с дамочками, симпатичными и не очень, помогал застегивать молнии на шерстяных финских платьях, впихивать объемные ляжки в узкие джинсовые штанины, усердно, как китайский болванчик, кивал на неизменный женский вопрос: «Ну как мне?» Не успевал удивляться, почему им так важно было узнать мнение заурядной маленькой кикиморы.

Товар уходил быстро. Сакс и бородатый виртуозно, как профессионалы-психологи, выхватывали взглядом из толпы потенциальную покупательницу, направлялись именно к ней и через пару секунд кивком «вытаскивали» Славика из его неприметного убежища, и он направлялся к двери женского туалета, сопровождаемый семенящей за ним на каблучках дамочкой. Привыкнуть к новой роли он так и не смог, боялся смотреть женщинам в глаза, голоса не подавал, на вопросы старался отвечать лишь кивком.

Под конец второго часа Борька с Монтаной поднесли еще сумку с полустертой надписью «СССР». По тонкому белому кружеву в целлофановой упаковке Славик догадался: лифчики и прочее. Только этого не хватало!

На белье дамочки слетелись, точно голуби на булку. Сакс с бородачом цыкали на них, чтобы не всем скопом толпились, двух оставили при себе, остальным велели прохаживаться туда-сюда, ждать очереди. Борька вызвался стоять «на шухере» у огромных створчатых дверей универмага и дать знак, ежели замелькает где ментовская фуражка или красная повязка дружинника.

Славик обреченно поплелся к ненавистной уже двери с буквой «Ж» с очередной, возбужденной примеркой дефицита покупательницей. Она поставила сумочку на подоконник, скинула тяжелое зимнее пальто с рыжей лисой на воротнике на руки Славику и трепетными пальцами достала из шуршащего целлофана бюстгальтер. Это было нечто, о существовании чего Славик даже не догадывался. Он помнил мамкино белье – простое, хлопчатобумажное, с пластмассовой застежкой, штопанное и ушитое много раз; и внушительных размеров поросячьего цвета лифчик соседки бабы Нины на бельевой веревке в кухне, – с тремя пуговицами, с простроченными по кругу чашами, огромными, как октябрятские панамки. Но такую невообразимую красоту – невесомую, точно облако пушистого снега, с малюсенькими кукольными крючочками и тонкими бретельками – он видел впервые и мог бы поклясться: мамка даже не догадывалась о существовании подобного чуда.

Покупательница прикладывала бюстгальтер к обтянутой тонким свитером груди, вертелась у замызганного зеркала, а вокруг собирались, как мухи на мед, другие дамочки, зашедшие в туалет за естественной надобностью.

– Щупать всем нельзя! – фальцетно выкрикнул, заглушая гам, Славик.

Глаза женщин горели, щеки покрывались розовым цветом, «сторонние» посетительницы напрочь забыли, зачем пришли.

– Девочка, а третий размер есть?

Откуда он знал? Только и мыслил: скорей бы срам закончился! Там Анька одна, и мамка скоро вернется, ух и осерчает, что его нет дома!

Только он успел подумать, как дверь в туалет распахнулась, и… дыхание его перехватило… в проеме появилась мама. Славик инстинктивно натянул шапочку на брови и нырнул в кабинку.

Покупательницы продолжали галдеть.

– Девочка, а сколько халатик стоит? – услышал он такой знакомый и родной голос.

– Двадцать пять! – после мучительной паузы, напрягая голосовые связки до писка, выпалил Славик.

– Ого!

– А что вы хотите, женщина? – отозвалась первая покупательница. – Это Румыния.

– Румы-ыния… – завороженно повторил мамкин голос.

Славик вжался в дверь кабинки, проклиная себя самыми последними словами, после которых зубы надо чистить часами. Мгновенно вспотевшие ладошки сжимали целлофан с кружевным лифчиком. Задвижки в кабинке не было. Мамка вполне могла открыть дверцу и увидеть сына. Вот это уже самый что ни на есть ужас!

– Нет, мало́ мне! – с досадой пробубнила покупательница.

«Конечно, мало ей, корове, – подумал Славик. – Размер аккурат на мамку».

И точно, как накаркал. Родной голос тихо, не надеясь на результат, произнес:

– Это мой размер. Девочка, можно я померю? Я осторожно, на платье.

Славик с грустью подумал, что мамка никогда, никогда не купит такой халатик. Одна мысль о том, чтобы потратить на себя двадцать пять рублей – треть месячного семейного бюджета – была для его матери запретной. И примерить она попросила просто так, чтобы чуть-чуть прикоснуться к этой женской сказке, помечтать.

– Да, можно! – пискнул он.

Из щелки туалетной кабинки Славик наблюдал, как вмиг похорошевшая мамка, в тонком голубом халатике с лентами и кружевной пелеринкой, надетом поверх старенького платьица, кружится перед засиженным мухами зеркалом общественного туалета, и загадал: он непременно купит ей эту штуку, на первую же зарплату, когда вырастет. И еще подумал: а последний раз такое счастливое лицо и сияющие глаза были у мамки в том году, когда тетки с работы скинулись и подарили ей на день рождения крохотную янтарную брошку.

Он смотрел и смотрел на нее, боясь прервать такое незатейливое мамкино женское счастье – примерку недоступной шмотки, которая вмиг разгладила мелкие морщинки на ее еще молодом лице, распрямила спину и зажгла чертовщинку в глазах.

– Да, изумительная вещь!.. – наконец вымолвила она и потянулась уже аккуратно снять халатик, как вдруг дверь туалета распахнулась, и появившийся в просвете всклокоченный Борька с каким-то шипящим присвистом выпалил:

– Атас, Манила, менты!!!

Женщины взвизгнули, сунули то, что меряли, в руки мамки и, отталкивая друг друга, побежали из туалета. Две из них, испугавшись, закрылись в кабинках. Мамка оцепенело стояла, таращась на закрытую дверь, держа в руках четыре бюстгальтера.

Славик до крови прикусил губу. Вот сейчас сюда войдут – и не отвертеться мамке!

– В кабинку!!! – заорал он, не став даже «переделывать» голос.

Мамка, очнувшись, метнулась, словно вспуганная птица, к нему в кабинку, захлопнула дверцу и, прижавшись к ней спиной, закрыла глаза.

– Боже мой, какой позор! – едва слышно прошептала она и, не обращая внимания на собственного сына, отвернувшегося к стене лицом, принялась нервно снимать халат.

Славик успел перехватить у нее лифчики, которые она так и держала в сжатой руке.

– Позор, позор! – повторяла мамка, чуть не плача. – На работу доложат, а у меня детишек двое…

Славик был готов съесть эти злосчастные лифчики, как красноармеец Бумбараш пакет с документами.

За дверцей кабинки что-то происходило. Сильный женский голос произнес:

– Фарцовщицы, выходим!

Мамка прижалась глазом к щелке.

– Дружинница…

Славику показалось, что он слышал, как громко бьется мамино сердце в полуметре от него. Ее худенькая спина была напряжена, руки комкали поясок платья. Славику нестерпимо захотелось погладить ее, такую напуганную, беззащитную. Он поднялся на цыпочки и шепнул ей в ухо:

– Не бойтесь, вы тут совсем ни при чем. Вы по нужде зашли.

– Чье это пальто на подоконнике? – зычно спросила дружинница.

Мамка не отвечала, напряженно глядя в щелку.

Славик дернул цепочку спуска воды и осторожно вытолкнул мамку за дверь. Сам же встал на унитаз – чтобы не было видно ног из-за короткой дверцы кабинки.

– Мое! – Мамка накинула свое старенькое пальто с несвежей белкой на воротнике и гордо вышла из туалета.

За ней последовали две прятавшиеся в соседних кабинках женщины, озадачив дружинницу отсутствием товара в руках.

В его кабинку никто так и не заглянул. Славик еще минут пять стоял, балансируя на унитазе, хотя знал, что дружинницы уже давно в туалете нет. Потом, запихнув товар за пазуху и придерживая живот рукой, чтобы не выронить, как ту самую трубочку из пакетов, он осторожно выполз наружу, озираясь, как вор. На улице было холодно, желтые фонари освещали лица прохожих, смазывая черты, делая каждого из них похожим на дружинника.

Славик со всех ног пустился бежать. В голове был сумбур, все смешалось в какой-то ватный ком, только лоскутки образов всплывали на каждый сердечный удар: лифчики, дружинница, «волосатые» парни в джинсах, Валька – хищная рыба, сверток с носками и мамка, такая красивая, кружащаяся в румынском халатике, как в бальном платье, которого у нее никогда не было.

Он бежал без оглядки по Московскому проспекту – мимо обшарпанных кирпичных «Красных бань», мимо новенькой столовой с нарисованной на стекле тарелкой с дымящимся супом, мимо аптеки и оптики, по вывескам которых вся окрестная детвора училась правописанию, и казалось ему, что кто-то большой, сильный и справедливый вот-вот спросит его, что он, пионер Слава Пивоваров, делал в женском туалете, а Славик не будет знать, что ответить. На углу 5-й Красноармейской его догнал Борька.

– Стой, стой!!! С Обводного за тобой бегу, бестолочь! Шмотки отдай!

Славик, едва отдышавшись, вынул из-за пазухи белье. Борька запихнул его в матерчатую сумку и зажал под мышкой.

– Наши сказали: ты молодец! И погоняло честно заработал.

Славика неприятно укололо это «наши». И любимая кличка Манила совсем уже не впечатляла – гори она синим пламенем! Он снова вспомнил позорные часы в туалете.

– Борька, я долг вернул?

– Сакс сказал: вернул. Завтра приходи, на жвачку заработаешь.

– Не-е, Борька, нажевался я уже. Не хочу, – Славик замотал головой из стороны в сторону. – Штаны верните. И ботинки с шапкой.

Банана-Мама приветливо вернула Славику родные его брюки, ботинки и взъерошенную ушанку, похлопала по плечу и зачем-то перекрестила, говоря при этом: «Ступай, пионерчик, „Спокойки“ скоро».

«„Спокойки“ скоро» – означало, что время приближалось к восьми. Славик рванул к дому. Сердце щемило за оставленную одну Анюту, а о том, что устроит ему мамка за нарушенное обещание, он и не думал.

У занюханного скверика, мимо которого он сегодня уже проходил со свертком от Вальки-Мурены, в центре схваченной вечерним заморозком темной лужицы, застыла, как мачта затонувшего пиратского фрегата, небольшая грязная трубочка. Славик подцепил ее носком ботинка и засмеялся в голос, спугнув ворон от стоящего поодаль помойного бака. Это были те самые полиэтиленовые пакеты «по рупь писят». Символ вожделенной еще пару часов назад, выдуманной Славиком свободы.

Дома встретил его запах котлет и встревоженная мама.

– Я так волновалась, Славик! Думала, что-то с тобой случилось! – бросилась она к нему.

– Да что может случиться? – отводя взгляд, отозвался Славик.

– Да день такой сегодня. Дурацкий…

Мама вспомнила, что он ослушался, пожурила его, не преминула упомянуть гроб с могилой, в которую Славик ее загоняет, и как его такого еще в пионерах держат, и когда же он хоть немного повзрослеет… Потом скормила ему не только положенную вечернюю котлету, но и завтрашнюю и сливовое повидло разрешила открыть к чаю.

«Перепсиховала мамка сегодня», – по-взрослому думал Славик и радовался, что всё уже позади.

Подойдя после ужина к уже засыпающей сестренке, он шепнул ей:

– Анька, будет тебе новогодний костюм!

Потом в ванной он развернул грязную трубочку, промыл пакеты, ставшие мгновенно белоснежными и блестящими, и аккуратно, по трафарету, вырезал из них узорчатые, в мелкую дырочку, как пошехонский сыр, снежинки. Утром мамка пришьет их к сестренкиному платьицу. Утром у Аньки будут гореть глаза – точно так же, как если бы она примеряла недоступную заграничную шмотку. Утром наступит воскресенье – самый его любимый день недели.

– Нападающий – самый главный. Конечно, есть питчер, есть другие игроки, но нападающий… – взахлеб рассказывал Дик.

– Вратарь главнее… – на автомате пробубнил Санька, соображая, что делать со своей догадкой. – Валь, я на минуту. В туалет надо.

– Ну вот еще! – возмутилась Стручкова. – А мне его развлекать прикажешь! Я в футболе мало что понимаю. А в бейсболе и того меньше. Потерпишь.

– Очень надо. Очень-очень! Я быстро. Расскажи ему про комсомол.

Санька пулей выскочил в коридор, помчался по лестнице на второй этаж к учительской, где школьникам иногда разрешали позвонить по телефону в особо экстренных случаях. Сейчас как раз и был тот самый экстренный случай. Санька добежал до двери, рванул ее на себя, влетел, запыхавшись, в комнату и выпалил, обращаясь к двум неизвестным ему учителям старших классов:

– Здрасссте. Деду надо позвонить, очень срочно!

Учителя переглянулись, озадаченные испуганным видом ученика.

– Звони, конечно. Случилось что?

Санька, не отвечая, подбежал к телефону, схватил трубку, принялся суетно крутить пластмассовый диск, не попадая в дырочки пальцами, злясь на себя за это. Только бы не занято!

Услышал длинные гудки, вздохнул с облегчением, представил, как дед, вахтер завода «Красный треугольник», поправляет толстые роговые очки с замотанной изолентой дужкой, отодвигает на край стола «Советский спорт», достает блокнот с замусоленным огрызком карандаша и тянется к телефонной трубке. Быстрее, дед, быстрее!

– Алло! Вахта, – услышал наконец Санька знакомый хрипловатый голос.

– Деда, это я. Как звали того американца? – выпалил он на одном дыхании.

– Какого американца? Санёк, ты, что ли?

– Я, я! Деда, мало времени. Как звали американца, который бил тебе пенальти? Тогда, в Германии?

– Ты откуда звонишь, пострел? Никак, стекло опять где разбил?

– Ну де-э-эда! – взмолился Санька. – У меня одна секундочка всего. Или ты забыл?

– Ричард Пен его звали. Забудешь тут! – буркнул дед. – Да что случилось-то?

Санька не ответил, бросил трубку на рычаг, выкрикнул «сп-с-бо» озадаченным учителям и понесся обратно в свой класс.

Значит, все-таки он. Он! Ричард Пен!

* * *

История Санькиного деда, Сан Саныча Вострикова, фронтовика, знатока футбола, была удивительной, впечатляющей, но отравленной той порцией грусти, которую привнесла суровая реальность непростого времени. Дойдя вместе со своим полком в апреле 1945 года до берлинского предместья, трижды раненный, чудом избежавший смерти все предыдущие военные годы, Санькин дед чем-то прогневил свою фортуну, чем-то серьезным, что поломало всю его оставшуюся жизнь, сказалось на сыне и теперь вот, как с горечью подумал Сан Саныч, положив телефонную трубку на рычаг, подбирается и к его неугомонному внуку.

Полк, в котором воевал лейтенант Востриков, расположился на недолгий постой близ селения Вольтерсдорф. Туда же вошли американские союзники. Старшие советские военные чины собрались в полуразрушенном доме, часа четыре беседовали с руководством союзников за закрытыми дверями, а чины младшие, преодолев языковой барьер доброй порцией трофейного шнапса, уговорили американских солдат сыграть в футбол. Смастерили в пять минут мяч из двух старых гимнастерок, соорудили нехитрые ворота из валявшихся кирпичей и веток, отобрали игроков с каждой стороны. Востриков в тылу был неплохим вратарем, сам и вызвался защищать советские ворота. «Нейтрального» арбитра не нашли, договорились, что оба тайма судит польский санитар, примкнувший недавно к советским войскам. Американцы подошли к делу серьезно, долго совещались, кого ставить на защиту, кого в нападение, и минут десять разминались, прыгая и вызывая улыбку русских («Наши-то попривычней будут»).

Сколько времени длилась игра, Сан Саныч не помнил, только назначил судья русским пенальти. Молодой рыжеватый парень, по имени Ричард Пен, весь в веснушках, худой и какой-то совсем «невоенный», как показалось Сан Санычу, разбежался, со всей силой ударил по мячу, направляя его в импровизированный угол востриковских ворот. В полете мяч развязал гимнастеркины рукава, взмахнул ими, словно большая болотная птица, и распался на две летящие в сторону ворот тряпицы. Сан Саныч прыгнул навстречу тому, что считал мячом, изловчился в воздухе и, поймав одну из гимнастерок, счастливый, упал с ней на землю. Зашумели солдаты, русские и американские, засвистели. Востриков поднялся, победно улыбаясь, прижимая к животу кусок материи, так и не увидев, что вторая гимнастерка полетела прямехонько в ворота. Судья поднял руку вверх.

Начался азартный спор, засчитывать гол или нет. Сан Саныч подошел к Пену и попытался на плохом немецком, что учил когда-то в школе, объяснить, что он все-таки поймал мяч. Пена это не устраивало, он усадил Вострикова на землю и, чертя палкой какие-то загогулины, в свою очередь доказывал, что мяч был вратарем пропущен. Игра прервалась. Обе команды обступили их, каждая сторона отстаивала свою правду. Появилось суровое начальство, советское и американское, и нашло игрокам другое применение – срочно сниматься с места и идти в сторону Берлина.

Настроение у Сан Саныча было хорошее: войне скоро конец, мяч он все-таки поймал, что бы там ни пел американец. Но самое главное – впереди взятие Берлина. Как он мечтал добраться до Рейхстага, постоять там под красным знаменем, спеть на ступенях «Катюшу»!

Мечте не суждено было сбыться. В тот же вечер вся русская футбольная команда под конвоем сопровождающих была отправлена на восток, в направлении Познани, где стояли основные советские войска, и взята там под стражу. Причин не объясняли, лишь один конвоир злобно процедил: «Отыгрались, футболисты! Взяли Берлин?»

На родину Сан Саныч вернулся без погон, с черным приговором военного трибунала – «шпионаж», отсидел положенный срок в лагере, пока страна праздновала Победу, к которой он, ушедший добровольцем на фронт в первый день войны, был тоже причастен. Вышел почти сломленным инвалидом и о матче вспоминать не любил. Как и его товарищи по той игре.

Саньке, конечно, всех подробностей дедовой биографии не рассказывали, но Сан Саныч предпочел все-таки обрисовать общую картину внуку: ему тоже вскоре заполнять анкеты, а пункт «Не привлекался ли кто из ваших родственников…» никто пока не отменял.

Санька же, обладая острым проницательным умом, догадывался, что история деда таит в себе массу подтекста, но все-таки в детский его мозг впечаталась почти утопическая схема: дед играл в футбол с союзниками, «наши» подумали, что он пропустил мяч в ворота, а на самом деле нет, и за этот гол, якобы забитый американцами, деда посадили. «Времена-то какие были!» – шепотом приговаривала бабушка, гладя Саньку по голове. А больше объяснений ему никто и не давал…

* * *

Едва отдышавшись, Санька подбежал к классу. Там, за дверьми, сидит он, Дик Пен, веснушчатый капиталист с розовыми оттопыренными ушами. Сидит и улыбается во весь свой лягушачий рот, внимая россказням практикующей свой английский Стручковой. Тот самый Дик Пен, в чьих жилах течет кровь человека, поломавшего дедову судьбу. Санька был абсолютно убежден в том, что, признай солдат Ричард Пен, что гол все-таки его дедом взят (и плевать на улетевшую в ворота вторую гимнастерку), не посадили бы Сан Саныча Вострикова.

В тот момент Санька мог бы поклясться, что никого в своей короткой жизни не ненавидел так сильно, как этого американского мальчишку. Да, где-то в закоулках подсознания он признавал, что тот напрямую и не виноват, но косвенно, косвенно! Дед не дошел до Берлина. Знает ли этот скаут, что значит пройти всю войну с первого дня и в нескольких километрах от Рейхстага повернуть назад! Не по собственному желанию повернуть, а с «черной меткой», вернуться в родной город не победителем, а позорным зэком. И все из-за того, что какой-то чистенький солдатик-союзник не захотел признать его правоты!

Санька отошел на пару шагов от двери, попытался справиться с нахлынувшими эмоциями. Выглянул в коридорное окно, стараясь сосредоточиться, поглядел с полминуты на улицу, где возле пузатой квасной бочки толпился народ с бидонами, и принял непростое, но, как ему показалось, самое верное решение: набить Пену морду.

От найденного выхода ему сразу полегчало. Он отомстит за деда внуку человека, который покалечил дедову жизнь.

С этими мыслями он смело толкнул дверь в класс.

– Востриков, где тебя носит? – набросилась на него Валька. – Ты что там, провалился?

– Тебе в подробностях объяснить, что я делал? – огрызнулся Санька и с досадой подумал: «Эх, эту дуру еще надо куда-то сбагрить!»

– Вперед, общайся! – Валька отодвинулась от Дика, давая понять, что теперь говорить будет только Санька. – Я ему уже и про Ленинград, и про Кремль рассказала, и про фестивали разные. Теперь сам отдувайся как можешь.

Санька насупился.

– Это… На чем мы там остановились?

Скаут смотрел на него и улыбался.

«Вот обезьяна, скалится!»

– А-а! – вспомнил Санька. – В общем… голкипер – это сила! А нападающие, защитники и прочие игроки – тоже, конечно, ничего, но не главнее вратаря.

Дик замотал головой:

– Алекзандр, ты не понимаешь: если нет сильного нападающего – нет игры. Все игроки важны, но всё держится на профессиональном бомбардире.

– Ах так! – Санька вскочил со стула. – Да если у тебя вратарь – дырявые руки, ты хоть Клементьева поставь, хоть Блохина. Валька, переведи этому дуралею. Эх, жаль нет случая показать тебе!

Наклонившись к самому лицу Дика, Санька затараторил:

– Голкипер – фёст, фёст, понимаешь! Бомбардир – секонд! Голкипер круче!

К их столу подошла учительница английского Тамара Гавриловна, прозванная учениками за глаза Гамадриловной, а с ней красавчик вожак Джо. Стручкова пульнула в вожака глазками и кокетливо заулыбалась. Джо никак не реагировал.

– О, друзья, какой у вас тут жаркий спор! – пропела Гамадриловна сладким птичьим голоском, глядя на Джо, и непонятно было, кого она, собственно, имела в виду. – Правильно, о спорте поговорите. Спорт объединяет, не правда ли? – ввернула она английскую языковую конструкцию, за которую Санька как-то схлопотал «кол».

Воспользовавшись тем, что взрослые, включая Стручкову, сами себя секунд на десять отвлекли, Санька придвинулся к Пену и прошипел в розовую раковину скаутского уха:

– Ватерклозет. – И сделал выразительные глаза. Только бы удалось выманить этого гада!

Дик вопросительно взглянул на «русского друга».

– Ватерклозет, – еще раз шепнул Санька и скосил глаза на дверь.

Заинтригованный, Дик выпятил вперед нижнюю губу и чуть заметно кивнул.

– Извините, господа, мне нужно в туалет, – ангельским фальцетом, потупив взор, нараспев произнес американец.

«А не дурак», – подумал Санька.

– Вы что, сговорились оба? – удивилась Валька.

Санька пропустил вопрос мимо ушей.

– Тамара Гавриловна, я провожу его!

Гамадриловна замерла, будто бы эта такая естественная просьба звучала впервые в стенах школы и дети за все тридцать лет ее учительского стажа ни разу в туалет не просились. Но Джо не дал ей опомниться, кивнул Саньке и, словно и не было никакой проблемы, направился к следующему своему скауту, зажатому в тиски советской пропагандой комсомольца и поддакивающего кучерявого пионера. Гамадриловна, как раскидайчик на резинке, еще мгновение постояла возле Саньки и кинулась догонять скаутского вожака. К ним хвостиком прилепилась оставшаяся не у дел Валька.

* * *

В мальчиковом туалете было светло от неуемного майского солнца, проникавшего во все расцарапы замазанного белой краской окна. Капала из крана вода, всегда холодная, какого бы цвета пластмассовую вертушку ни повернуть. На батарее у окна сидел октябренок и жевал бутерброд.

– Ты чего здесь делаешь? – буркнул ему Санька.

– С продленки я… – промяукал пацаненок, заглатывая кусок булки. – Прячусь туточки.

– А ну брысь! У нас мужской разговор.

Мальчишка, подхватив ранец, выбежал в коридор, оставив их одних. Санька уселся на подоконник и принялся продумывать свои действия. Лучше так, против света – ударить правой по скуле. Заставить отойти от раковины и вмазать, а то, не ровён час, упадет, разобьется насмерть башкой о кафель. Или подозвать сюда, к подоконнику, одной рукой схватить его за грудки, а другой отдубасить.

– Я не хочу, – сказал Дик, кивнув на ряд белых унитазов, отгороженных выкрашенными зеленой краской подобиями загородок. – А почему у вас кабинки без дверей?

Вопрос отвлек Саньку от мыслей о дислокации и силе удара. Почему без дверей? Поди объясни этому чурбану! По-русски-то не растолкуешь, не то что по-английски.

– У пионеров нет секретов друг от друга.

Злость понемногу остывала, и он корил себя за это: вот стои́т перед ним отпрыск человека, которому дед не набил морду. Согласись тот с дедом, что гол не был забит, сложилась бы дедова судьба иначе! Санька сжал кулаки. Ну и пусть родителей в школу вызовут, пусть даже из пионеров турнут, за деда он отомстит! Хрен с ним, с международным скандалом!

Только как? Так просто подойти и вмазать? Неспортивно как-то. Пацаны всегда знают, за что их бьют. Вот Сидорчук на днях отнял у Геворкяна, Санькиного друга, стальной костыль, которым рельсы к шпалам привинчивают, а костыль этот – целое мальчишеское сокровище. Ну и получил в носопырку! Или Жека Трофимов: соврал, будто «Зенит» продул «Пахтакору», – и тоже загреб на орехи. Но они-то, недоумки эти, вполне себе понимали, за что их приложила рука правдоборца. А этот Пен? Таращится на унитазы, улыбается, точно юродивый, и в ус не дует. Нет, надо ему втолковать!

Санька спрыгнул с подоконника.

– Я, – он стукнул себя ладонью по галстуку, – тебя, – ткнул пальцем в направлении Дика, – буду бить. Сейчас.

Скаут продолжал улыбаться как ни в чем не бывало. Санькино сердце отчаянно колотилось. Фаланги пальцев побелели – так сильно он сжал кулак.

«Вот капиталист проклятый!»

Санька напряг мозги, призывая на подмогу скудный языковой запас.

– Ты есть внук. А я буду бить. Понимаешь?

Пен, поймав смысл Санькиных потуг в английском совсем по-иному, энергично замотал головой.

– Нет, Алекзандр. Ты не прав. Бомбардир побьет всех. Не голкипер. Без хорошего бомбардира не будет игры. Вот посмотри!

Дик принялся перепрыгивать через серо-коричневые квадраты плиток пола, изображая игрока, ведущего мяч, обошел по кругу ошарашенного Саньку и, делая немыслимые выкрутасы ногами, изобразил посыл мяча в воображаемые ворота, коими выбрал одну из бездверных кабинок. Пуффф!

При этом он конечно же что-то говорил, но так быстро, что Санька даже не стал пытаться разобрать. Что он может знать о футболе, ушастый бейсболист?

– Ну, дурья твоя американская башка! Ну и что, что бьешь классно, а пенальти вашим назначат, что тогда? – затараторил Санька, не сообразив, что говорит он по-русски, правда громко, что иногда выручало при незнании предмета. – Вот пенальти влепят вам – и что? А на воротах слабак! Что тогда, спрашиваю? Профукаете игру!

Пен дослушал русскую речь до конца, ни разу Саньку не перебив, и виновато развел руками.

– Алекзандр, я не понимаю… Пенальти? – повторил он единственное понятное ему слово в Санькиной возбужденной речи.

«Черт! Не понимает!»

«Ну, шут с тобой! – пришла в Санькину голову шальная мысль. – Покажу тебе, кто чего сто́ит!»

– Пенальти, пенальти! – закивал он и, схватив Пена за рукав, вывел из туалета.

«Морда подождет, – решил Санька. – Забью ему сейчас, а потом и вмажу по физиономии. Успею!»

Они бегом спустились на первый этаж, прошмыгнули в пустой физкультурный зал. Санька вытащил футбольный мяч из-за стопки сложенных матов, где было «гнездо» всякого рода хлама: тут кучкой лежали и оранжевые, точно тыквы, баскетбольные тугие мячи, и пахнущие металлом гантели, и деревянные булавы для художественной гимнастики, оставшиеся после девчачьей спортивной секции.

Развеселившийся Дик схватил одну из булав обеими руками, замахнулся, поджав поднятую левую ногу к животу, и выдал какую-то непонятную Саньке речевку.

– Я Майк Робертс!

«Ну-ну! А я – Клементьев! И местами – Блохин!»

Санька хмыкнул, погладил грязные черно-белые шашечки мяча и кивнул Дику на дверь:

– Пошли во двор.

Они вышли на школьный двор, закрытый со всех сторон кирпичными стенами. Солнце немилосердно слепило глаза, отражалось в окнах и лужах. Из распахнутой форточки окна школьной кухни маняще струился запах свежей выпечки. Санька повел носом: пирожки с яблочным повидлом по пять копеек штука! Эх! Он засунул руку в карман брюк, нащупал там мелочь – две мелкие монетки и одна покрупнее. Хватит на пирожок. Надо скорее заканчивать с пенальти и американской мордой и бежать в столовку!

– Встань вот тут. – Санька вывел Пена на середину двора, обозначил границы ворот валявшимися рядом с дверью на кухню картонными коробками и, примерившись, принялся отсчитывать шаги.

– Алекзандр, я буду футбольный голкипер? – спросил обрадованный Дик.

– Голкипер, голкипер. – Санька широким шагом пятился назад. – Девять, десять, одиннадцать… Стой там, грю!

Скаут встал в середине ворот, наклонился, профессионально растопырив руки. Санька опустил мяч на асфальт и поставил на него ногу. Навязчивый запах пирожков дразнил ноздри, отвлекал от великой идеи мщения. Он помахал перед носом ладонью, словно хотел отогнать его, и, насупившись, зачем-то закатал рукава рубашки.

– Ты ловить-то умеешь?

– Я много раз был кетчером! – с гордостью произнес американец, растягивая слова.

«Кетчером он был, капиталист! Сейчас покажу тебе, какой ты кетчер!»

Санька, щурясь от солнца, прикидывал, где могла бы проходить верхняя штанга. Определив, что это, пожалуй, будет два Пена, поставленных друг на друга, – в том полусогнутом положении, в котором сейчас замер скаут, ожидая броска, – он отошел от мяча на несколько шагов, рассчитывая разбег. Как там учили на тренировке? Сделать еще два больших шага влево, чтобы ударить по мячу по косой? Так делает Блохин… Мяч должен попасть в левый верхний угол. Ну держись, американский зазнавала! Покажу тебе козырный удар!

– Готов? – выкрикнул Санька.

– Yesssssss! – нетерпеливо ответил Дик, весь подобравшись, как соседский Мурзик перед прыжком на воробья.

– Никакой бомбардир не спасет команду, если руки у вратаря дырявые. Лови! – бросил ему Санька на смеси русского и английского, больше, впрочем, затем, чтобы себя подбодрить, нежели с целью быть понятым американцем.

Начал разбег. Ближе к мячу засеменил мелкими шажками, занес ногу…

– Востриков!!! – завизжало где-то над головой. В окне третьего этажа замаячила прическа-булка Гамадриловны.

Носок Санькиной ноги чуть дрогнул, мяч принял пинок и полетел, разгоняя голубей, куда-то над головой Пена – как показалось Саньке, в синее-пресинее небо, к облакам.

– Супер! Вот это удар! – восхитился Дик и выпрямился, задрав голову.

Звук разбивающегося вдребезги стекла на последнем этаже перекрыл визг Гамадриловны и поднял в воздух уже всех окрестных птиц. Разномастные стайки взметнулись ввысь, как на плакате о «мирном небе», висевшем в актовом зале, и исчезли за ржавой рощицей телевизионных антенн.

Сам же Санька, оторвавшись на полметра от земли, завис в воздухе на сотую долю секунды, как ему самому ощущалось в тот момент, и плюхнулся на жесткий асфальт, роняя мелочь из кармана и разрывая с треском рукав белоснежной рубашки.

Пока Дик искал мяч, роясь в сваленных возле кухонной двери серых ячейках из-под яиц, Санькин мозг, забыв о боли, отсчитывал оставшееся до суда взрослых время: «булка» Гамадриловны исчезла из окна, сменившись любопытными мордочками одноклассников – стало быть, у него еще есть минуты полторы на то, чтобы поставить скауту фингал, пока «трибунал» сбега́ет по лестнице во двор. Эх, жаль, пенальти не получился!

Он вытер разорванным рукавом нос, потер видневшийся в прорезь рубашки локоть и заслонил ладонью глаза от солнца. Перед ним стоял улыбающийся Пен и протягивал пятерню.

– Вставай, Алекзандр. Здо́рово! У нас в бейсболе тоже мяч иногда улетает…

Наверное, оставалось еще секунд двадцать – тридцать, и можно было вскочить на ноги, он успел бы, успел, успел вмазать американцу, а потом будь что будет – хоть суд, хоть исключение… Но Санька тянул эти секунды, не в силах признаться себе, что совсем не хочет бить этого лопоухого мальчугана, так похожего на его дворовых закадычных друзей, особенно в этот миг, когда он стоял против солнца и силуэт галстука, трепетавшего на легком ветерке, так напоминал пионерский. И локти у него такие же острые, как у друга Юрки Геворкяна, а уши… розовые на просвет… такие некапиталистические… такие русские уши…

Санька обхватил пятерней ладонь Дика, поднялся на ноги, смутился от этого рукопожатия, как если бы не пацан дал ему руку, а девчонка. Сплюнул на асфальт – эдак для солидности, поднял вылетевшие из брюк «пирожковые» копейки да так и оставил руки в карманах, словно рукопожатие скаута обожгло кулак.

С шумом высыпали во двор учителя и вожатые, загорланили все разом, запричитали, словно он не одно окно разбил, а дюжину да еще и стенд в красном уголке. Яйцеголовый физик с завучем смаковали последствия, грозящие Саньке бедой, посекундно поднимая глаза к небу, будто бы искали там запрещенную государством поддержку. Незаметно материализовался рядом и представитель роно в сером костюме. В общем гомоне выделялись высокие ноты Гамадриловны. Санька решил особо не вникать.

«…Уронил честь школы!.. Позор пионеру!.. Что подумают американские друзья?!»

Да, позор пионеру, да, уронил честь… А что подумают американские друзья?

Санька увидел, как Дик подошел к орущей группке, сделал сосредоточенное лицо и, обращаясь к Гамадриловне, отчеканил:

– Мэ-э-эм, не вините вашего пионера. Это я виноват. Я не поверил, что голкипер – самая важная фигура. Это мой мяч разбил ваше окно.

«Э-э! Чего творит! На амбразуру, как Матросов!»

Санька бросился на подмогу.

– Я так понял, американский друг хочет взять вину на себя? Не слушайте его. Я, я разбил окно!

Санька вытащил руку из кармана и положил пятерню на загорелый затылок Пена.

– Спасибо, Дик. Но я как-нибудь сам. Жаль, пенальти не удался!

– Алекзандр, это был потрясающий пенальти! Правда! Прямо Джо Га́тьенс! – Скаут восторженно смотрел на Саньку, и «русский бомбардир Алекзандр» смекнул, что сравнение это дорогого стоит. – Я согласен с тобой: хороший вратарь делает игру. Если бы я взял мяч, окно было бы цело! Эх, жаль, я в футбол почти не играю!

Вожак Джо почему-то засмеялся совсем не к месту, видимо, хотел сказать: «С каждым бывает!» Смех его подхватила дворовая лохматая собачонка Буська, забрехавшая на каких-то очень высоких нотах, что неуловимо напомнило Саньке воспитательные всхлипы Гамадриловны.

Они стояли рядом лицом друг к другу – скаут и пионер, бейсболист и футболист, окруженные плотным кольцом взрослых, не перестающих обсуждать случившееся, но не слышали, что говорили за их спинами. Лишь заговорщицки улыбались друг другу.

– Дик… – Санька забыл все английские глаголы, которые учил. – Я же тебя… это… за твоего деда, Ричарда Пена, который в Германии… в футбол с моим дедом…

Дик нахмурился:

– Но мой дед никогда не был в Германии… В Японии был. Он военный моряк.

Все-таки футбол – лучшая игра, как ни крути! Не будь футбола – не было бы у Саньки Вострикова самого счастливого дня за все его долгие одиннадцать лет.

Ему захотелось расхохотаться от какого-то необъяснимого огромного счастья. Он задрал голову и посмотрел на солнце, мгновенно превратившееся в его зрачках в темный круг. И вспомнился один секрет. Дед рассказывал: если долго смотреть на этот круг, можно было различить на нем футбольные шашечки. Черно-белые. Близко-близко. Словно не солнце это на небе, а мяч в четырех шагах, на нарисованной на асфальте точке, ожидавший его, Санькиного, козырного одиннадцатиметрового удара.

Залитый солнцем двор показался круглым, как арена; яркий свет на минуту ослепил Женьку, заставил сощуриться.

Собака лежала, как обычно, на своем облюбованном месте, молча и сосредоточенно грызла большую желтую кость. Чуть поодаль Фаин Натановна, прикрывшись от солнца большой соломенной шляпой, отчитывала за что-то слесаря дядю Петю. Тот кисло морщился, разводил руками, вжимал красную загорелую шею в огромные плечи.

А справа, у флигеля, сидела в кружевной тени старого тополя горстка ребятишек – его, Женьки, дворовые приятели. Они громко спорили, перекрикивая друг друга, девочки вырывали у мальчишек отнятую скакалку.

На секунду почудилось, что все было как прежде, пару дней назад.

Но нет, совсем не так.

Завидев Женьку, дети разом замолчали.

Он сделал вид, что ищет что-то в бездонном кармане штанишек, отвернулся, наклонил голову так, что козырек кепочки закрыл от его глаз детвору.

– Смотри-ка, наш трусишка выполз!

Иркин писклявый голос ни с чем не спутаешь. Зараза! Послышался заливистый смех. Дети сидели на старых деревянных ящиках и разглядывали Женьку, как диковинного жучка.

Женька не решался пересечь двор к открытым воротам, где через пару переулков ждала его пузатая молочная бочка и пестрая очередь. Можно быстро пробежать мимо ребят, не глядя в их сторону…

– Мы тут со страшным чудищем тебя заждались!

А еще есть лаз между домом и флигелем, можно нырнуть в него, и там уже через соседний двор выйти на улицу…

– Ну-ка, фас, съешь его! – Ирка подбежала к Собаке и, схватив ее за висящее ухо, потянула к Женьке.

Собака не отреагировала, увлеченная костью.

«Почему она не рычит на Ирку?» – подумал Женька и тайком взглянул на ребят.

Дети наблюдали за ними с неподдельным интересом.

– Фас, фас! – не унималась Ирка, подталкивая Собаку за загривок, тыча в Женьку пальцем.

Собака отвлеклась от кости, тряхнула головой, легко высвободив ухо из-под Иркиных пальцев, и поднялась с асфальта.

– Щас она тебя сгрызет целиком!

Женька осторожно нащупал ладошкой спасительную ручку своей двери. Собака подцепила зубами кость, сделала несколько шагов и улеглась в тени, рядом с воротами.

«Ненавижу!» – стучало у Женьки в висках, и он не очень понимал, кого он в этот миг ненавидел больше – Ирку, всех этих ребят или Собаку.

«Конечно, Собаку. Всё из-за нее!»

Чтобы выйти на улицу, надо пройти совсем рядом с чудищем.

Дети подначивали. Слов он не разбирал. Родная дверная ручка стала горячей от его ладошки и так манила вернуться в дом. Там бабушка, там «этих» нет, там спасение от унижения и страха.

Собака продолжала смотреть в его сторону.

Нет! Он не будет бесхребетным осьминогом! Он сейчас сосчитает до десяти и спокойно пойдет к воротам. Не побежит, а пойдет!

Женька вдруг вспомнил, как вчера ненависть, которую он так сладко смаковал, придавала ему неистовую силу, как воображал он, что валит чудовище на спину, словно сказочный богатырь Змея Горыныча, как дрожат в мольбе о спасении лапы и просят пощады собачьи глаза.

Он еще раз украдкой взглянул на Собаку, теперь уже смелее, и представил, как дрожит ненавистный враг.

– Ненавижу твой хвост, и лапы, и морду! – словно заклинание, прошептал Женька и ступил на раскаленный асфальт двора. И будто провалился, как если бы не асфальт это был, а вязкая кукурузная каша.

Тридцать четыре шага до ворот. Главное, не смотреть на Собаку. Женька выбрал себе точку за воротами и глядел на нее не отрываясь. Точкой был тонконогий голубь, клюющий мякиш. С каждым шагом Женька чувствовал, как крепнет в нем придуманный им хребет, твердеет от выпестованной им ненависти, того нового опьяняющего чувства, что обрело в его чистой детской душе свой законный дом.

– Смотри не описайся с испугу! – кричали вслед детские голоса.

Но Женька их уже не воспринимал. Подойдя вплотную к Собаке и неожиданно почувствовав, как предательский страх снова подкатил студенистым комком к горлу, он секунду помедлил, но потом смело перешагнул через собачий хвост и задние лапы, преграждавшие проход к воротам. Новое чувство, словно на крыльях, перенесло его над страшной преградой, и каким же героем сам себе показался он в тот момент! Дети уважительно затихли на своих ящиках.

Собака, к тому моменту высосавшая уже все, что можно было высосать из чьей-то старой кости, сладко потянулась и улеглась спать тут же, возле ворот, предвещая очередной подвиг Женьки по возвращении домой с бидоном молока.

– Федька, у тебя есть враг?

Очередь к тетке в коротком белом халатике, надаивавшей молоко из большой пузатой бочки, постепенно двигалась, тетка приближалась, перед Женькой оставалось человека три. Федька, закадычный приятель, катал сандалией камушек на пыльной мостовой и вертел из стороны в сторону огромный эмалированный бидон. Сверху, с пятнистой ветки платана, на него смотрел воробей, словно удивляясь, как такой маленький и тощий мальчуган дотащит до дома громоздкую посудину, доверху полную молока.

– Конечно! – Федька авторитетно кивнул. – Когда в войнушку играем, то эти, которые против нашинских.

– Да нет! Эти понарошку, вы же потом в обнимку на речку бежите, когда игра кончается. Я про настоящего врага.

– Ну-у, Гитлер, – подумав, глубокомысленно изрёк Федька. – С ним точно в обнимку не побегу.

– Гитлера ж давно нет. Я говорю: твой личный враг. Твой, понимаешь?

Федька почесал стриженый затылок.

– Наверное, нема. А у тебя?

Подошла очередь, и они вручили тетке бидоны.

– А у меня есть. Личный враг, – шепотом, придавая вес каждому слову, сказал Женька.

– Ух ты! – Федька уставился на него с завистью. – А что он тебе сделал?

Женька соображал, что ответить.

– Ну, не важно… Просто у меня есть Враг. И я его ненавижу.

Федька уважительно таращился на Женьку. Расплатившись с теткой, ребята потащили свои бидоны, все еще продолжая переговариваться шепотом.

– А кто это, кто? – допытывался Федька.

– Никому не скажешь?

– Не-а! – затаил дыхание Федька.

Женька помедлил, огляделся по сторонам, как разведчик в шпионских фильмах, и наклонился к Федькиному уху.

– Псина, что у нас во дворе живет.

Федька, хоть и жил на соседней улице, во двор к Женьке прибегал каждый день и Собаку, разумеется, знал. С минуту он смотрел на Женьку, придумывая следующий свой вопрос.

– А почему? Укусила?

– Да нет же! – Женька с досадой сплюнул на траву и вздохнул по-взрослому. Может, зря он разоткровенничался с Федькой? Тот первоклашка, на год младше, – что с малолетки взять!

– Тогда почему?

– Потому что ненавижу пса этого.

Федька задумался. Причинно-следственная связь, отсутствующая в потоке информации, которую он только что получил от друга, так напрашивалась в очередной вопрос, но задать его Федька не решился: не смог сформулировать.

– А что ты собираешься делать? Мстить?

– Не знаю пока. Может быть. – Женька искоса еще раз взглянул на Федьку. – Только, слышишь, это тайна. Понял?

Федька сосредоточенно кивнул.

В конце улицы они расстались, и Женька медленно побрел к воротам своего двора, стараясь не думать о том, что Собака все еще там. Проходя мимо домов, стоящих плотно в тени огромных южных тополей, увенчанных «гнездами» омелы, мимо неказистых скамеек и смелых голубей, едва не попадавших под ноги, у него вдруг созрел план. Переложив тяжелый бидон из одной руки в другую, он подобрал валявшуюся сучковатую палку. Палка была небольшая, кривенькая, но с ней Женька казался сам себе выше и отважнее. Он не осьминог беспозвоночный, он постоит за себя!

Подойдя к своим воротам и держа палку наготове, Женька опасливо оглядел двор. Детей не было. Не было и Собаки.

«На речку пошли, – подумал он, – и Враг с ними».

Тридцать четыре шага до своей двери Женька проделал легко, поднимаясь на носки и перекатываясь на пятки, словно в танце, воображая, что победа над врагом уже одержана. Лишенный детских голосов, старый двор дремал в полуденном зное, и только шуршащая о карниз занавеска Фаин Натановны да едва уловимые ноты чьей-то далекой дрели нарушали блаженную июньскую тишину. Женька постучал палкой в дверь.

– Ба-а! Открывай!

И вдруг отчетливо уловил сиплое дыхание совсем близко, за спиной. Собака, высунув длинный язык и тяжело гоняя горячий воздух из пасти в нутро и обратно, стояла совсем рядом, возле самого его бедра, горбилась, словно под ношей собственной шерсти, щурила от солнца глаза, водила по воздуху черным влажным носом. Дыхание ее на миг парализовало Женьку, но палка, вжатая в ладонь, придала сил. Он осторожно повернулся к Собаке, прижавшись спиной к двери, прислушиваясь к звукам своего дома, не слышно ли бабушкиных шагов.

– Уходи! – Женька высунул руку с палкой из-за спины.

Собака отступила шага на два, села и не моргая продолжала глядеть на Женьку. Изучала его, носом втягивая запахи чуждого ей детеныша, кожей чувствуя огромнейший страх его, и беззащитность, и в то же время угрозу, исходящую от палки.

Бидон с молоком стал неожиданно тяжелым, оттянул Женькину руку, несколько белых капель стекли на голую загорелую коленку.

Почему Собака отошла? Испугалась палки? Женька попытался рассмотреть, что кроется там, в бездне ее ореховых глаз, но понять так ничего и не смог: она глядела прямо, отчего становилось жутко, не шевелилась, и только невесомый летний ветерок трепал ее рыжую всклокоченную шерсть.

Вот она рядом совсем, сто́ит вытянуть чуть-чуть руку. Если замахнуться, палки хватит, чтобы попасть по ее лохматой морде. Знает ли Собака, что он может это сделать? Еще раз взглянув в глаза зверя и снова ничего не прочитав в них, Женька замер от неожиданного открытия: он не смог бы ударить. Нет, не жалко, совсем не жалко, это Враг, ненавистный Враг, почему же онемела рука? Сейчас это чудовище бросится на него, а он, бесхребетный осьминог, трус, так ничего и не сделает! Женька принялся отчаянно вызывать в душе ненависть, ту самую сладкую ненависть, которая согревала и окрыляла его. «Ненавижу тебя, твой хвост, твои лапы, твою морду!»

Ненависть пришла. Знакомая и пьянящая.

Собака поднялась и отошла еще на шаг.

Послышался скрежет засова, и бабушка наконец открыла дверь. Отдав ей бидон, Женька помчался в свою комнатку.

– Куда с палкой-то! Всяку грязь так и норовит в дом притащить!

Бабушка поворчала еще немного, стоя на пороге, потом взглянула на Собаку, так и сидевшую на том же месте. «Жарко ей небось. Вона как дышит тяжело!» Пошла на кухню и налила в плошку молока. Потом долго смотрела, как Собака жадно пьет, и размышляла о чем-то своем, невеселом, скрестив полные руки на цветастом переднике.

* * *

Мерно капала в раковине подвязанная к крану марля с творожной массой, обещая наутро стать творогом. Женька вслушивался в звуки капель, думал свою тяжелую думу. Ненависть (а он представлял, что это именно она) теперь была похожа на великана, забравшегося внутрь его самого и пытавшегося уместиться там, за кожей, подминая громоздкие руки и ноги, вжимаясь в отпущенную ей такую маленькую оболочку.

На второй план уходило все прочее, стиралось, словно ластиком, вытесняло из сердца и маленький благословенный южный городок, ставший родным, и бабушку, и родителей, и Федьку. Даже насмешки ребят уже не так теперь занимали Женькины мысли – будто вытравились, как бабушка вытравливает содой пятна на рубашке. Женька размышлял лишь о том, как изменилась его жизнь с появлением Врага.

Прошло два дня. Женька упрямо отказывался выходить. Чтобы бабушка не приставала, он рисовал. Собака на бумаге получалась как-то неправдоподобно, очень напоминая сказочное чудище с огромной красной разинутой пастью. Самолеты с большими крыльями бомбили Собаку сверху. На другом рисунке рядом с Собакой были злые дети, все они плыли на лодке, и лодка тонула.

Дети вскоре забыли о нападках. Событие, вторгшееся в их однообразную каникулярную жизнь, было по местным меркам грандиозным: река принесла утопленника. Уже к вечеру того же дня нетерпеливые ладошки постучались в окно к Женьке, и через фрамугу наперебой девчоночьи и мальчишечьи голоса поведали ему, что он пропустил самое интересное: и как рыбаки обнаружили «водяного», и как вытаскивали на берег, и как приехала военная машина и всё оцепили и ждали водолаза. Потом все вместе бегали на речку, стояли рядышком плотненько, боязливо выглядывая из-за спин взрослых, и до темноты рассказывали во дворе страшилки, пока родители не загнали домой.

Только уже в постели Женька сообразил, что не видел Собаку ни разу за день.

* * *

– Да, говорят, это тот самый чернявый, что в нашем доме жил. А вот-еть, глядишь, утопленничек! Имя у него чудно́е, не вспомню никак. Господи, прости! И как же? Никому-еть плохого не делал, не вор, не бандит. Вот судьбинушка-то! – шепталась с соседками Антонина Егоровна, прикрывая край рта концом пестрой косынки.

Женька стоял поодаль, делал вид, что не слушал болтовню взрослых, но сам весь напрягся и ловил каждое слово.

– Ба-а! А куда пес подевался? – как бы безразлично спросил он, когда кумушки замолкли и засобирались по домам.

Но безразлично-то ему как раз и не было. Исчез Враг. Не побежден, а просто исчез. Действие незаконченное.

– А кто ж знает-то? Хотя и кормили здесь все подряд, я вот тоже, но, знамо, где-то лучше.

– У речки видали, когда покойничка вывозили, – отозвалась дворничиха Никитична. – Доча ей кости носила, так не ела. Воет, говорит, на реку. Плачет будто. Или просто съела что не то, брюхом мается.

Женьке нестерпимо захотелось сбегать на реку и посмотреть одним глазком, там ли Собака. Он решил: завтра непременно пойдет туда.

* * *

А на следующий день поднялся ветер. Да такой небывалой силы, что перевернул всё в городе вверх дном. Шумно бился он о карнизы, пел басом в водосточных трубах, гонял по двору клубки перекати– поля и мелкий мусор, засыпа́л пылью глаза людей и животных. На базаре срочно снимали палатки: срывало всё без разбору. Бабушка видела, как у магазина унесло целый лоток с яйцами и в воздухе кувыркался детский трехколесный велосипед. Ребятишек со двора загнали домой, закрыли наглухо форточки. Небо было низким, сиренево-серым, предвещало хорошую грозу.

Женька сидел на подоконнике обхватив коленки и наблюдал, как первые большие капли смочили асфальт и тот поменял цвет, сначала покрывшись черными крапинами, как леопард, а потом и полностью став угольно-черным. Забарабанило по стеклу. Ветер все не стихал, и бабушка стала тревожиться, не выбьет ли стекло.

Такого ливня Женька еще не видел в своей жизни. Куда там Ленинград с его дождиками! Настоящий потоп – вот что испытал их маленький город. Гнулись тополя, роняя шары омелы в грязные потоки; наклонялись, кряхтя, старые платаны; ивы полоскали свои косы в струящихся реках, что еще сутки назад были улицами и переулками. Белые стены домов в одночасье стали грязными. Припаркованные машины были похожи на севшие на мель баржи, и редкие прохожие, перебегая от дома к дому, напоминали серых крыс, бегущих с корабля. Старожилы не помнили такого ливня.

Съежившись на подоконнике, Женька вспомнил о Собаке. Где теперь Враг? Некого больше так отчаянно и сладко ненавидеть. Какие-то минуты он фантазировал, что Собака испугалась и палки, и его самого и позорно бежала. Но здравый смысл все же шептал ему: не обольщайся, не ты был причиной побега.

…Четверо суток не переставало лить. Двор превратился в мутное коричневое озеро с плавающими в нем обрывками газет и остатками ящиков, на которых любили сидеть дети. А на пятый день были затоплены подвалы, и бабушка, к ужасу своему, обнаружила, что из-под широких подоконников ее квартиры сочится вода. Они с Женькой кинулись подставлять тряпки и тазы, затыкать мочалом образовавшиеся щели. Телефон не работал. Бабушка надела резиновые сапоги и помчалась в ЖЭК, наказав Женьке постоянно выжимать тряпки и убирать подтеки.

Дверь ЖЭКа оказалась закрытой, крохотная комнатенка слесаря дяди Пети тоже. Бабушка вернулась в дом, по пути вымокнув до нитки и зачерпнув воды в оба сапога, хотя голенища были высокими. Поднялась на последний этаж, в квартиру жэковской начальницы Фаин Натановны, но вовремя вспомнила, что та несколько дней уже лежит в районной больнице со сломанным ребром: так тряхнул ее ураган, приподняв, словно соломенную куклу, и жахнув со всей силой о ворота.

Администрация района находилась совсем рядом, через две улицы, и Антонина Егоровна решила бежать за подмогой туда.

Женька отчаянно боролся с водой, которая все прибывала и прибывала. Не хватало времени, чтобы отжимать тряпку и подставлять пустые тазы. Забравшись на подоконник, он с ужасом увидел, что вода поднялась до самого карниза их цокольного этажа. Через каких-то пять минут стекло треснуло и грязный поток хлынул в комнату. Женька закричал, суетно пытался сообразить, что делать. Стоя по щиколотку в грязной жиже, он хватал то одну вещь, то другую, в ужасе понимая, что спасать что-либо уже бесполезно.

«Надо бежать к Федьке!» – пришла в голову простая догадка.

Второпях он нацарапал ручкой для бабушки записку на своем рисунке; кнопки не нашел, схватил пластилин и, выбежав во двор, где воды было уже по колено, прицепил ее к входной двери.

С трудом преодолевая поток, пробираясь к воротам и пытаясь спрятаться под большой зонтик, который он схватил в последний момент в прихожей, Женька снова вспомнил Врага. Вот здесь, на асфальте, когда-то лежал он, Враг, положив бородатую морду на длинные лохматые лапы. Ветер рвал зонт из рук, выворачивал наружу его купол и кидал в лицо комки грязи. Выбравшись за ворота, Женька прислонился к мокрой кирпичной стене, чтобы передохнуть, оглянулся на дом, но так и не увидел, что листок его уже давно содран и ветер гоняет его по воде, словно утлое суденышко. Синие чернила расползлись по тщательно вырисованной собачьей морде с открытой красной пастью, краски смешались, листок кувыркался и нырял, попадая в сильные струи.

На улице воды было меньше, но ветер сильнее. Зонтик выгнуло, точно спину гимнаста, спицы прогнулись, и Женька не смог удержать его в руках. Ветер подхватил зонт, поиграл с ним в воздухе, потрепал изрядно и опустил в быстрые потоки желтой воды. Его черные собратья, проплывая мимо, напоминали кожистые крылья больших летучих мышей, неестественно согнутые, мертвые.

Женька хотел пройти дворами, но упавшее дерево каштана преграждало путь. Вокруг ствола, как раз в проеме нужной ему подворотни, сама собой образовалась самая настоящая баррикада: старый венский стул, скамейка, обрывки фанеры, ящики, ветки – всё скапливалось теперь в пирамиду хлама и затыкало, точно пробка, вход в Федькин двор.

Женька решил зайти с другой стороны, с набережной.

Выйдя к реке, он не узнал ее. Не река то была, а самое настоящее море. Набережной как таковой уже не было – кругом одна вода. Невдалеке люди пытались подтолкнуть застрявший грузовичок, неурочный прохожий держался за фонарный столб. Море шумело, поглощая все прочие звуки, сливавшиеся в единый гул. Женька пошел против ветра, низко пригибаясь к земле и заслонив рукавом глаза. Еще немного – и за поворотом будет Федькина улица. Навстречу ему, подгоняемые стихией, бежали женщины. Было не разобрать, что, а главное, кому они кричат и зачем отчаянно машут руками. Ветер колотил их в спины, почти нес над водой, подбрасывая, поддавая шлепки. Задумав обойти грузовик, Женька оказался у самой ограды, сквозь решетку которой хлестала жадная вода. Он схватился за балясину, пытаясь удержаться на ногах, и услышал, как женщина крикнула:

– Плотина! Прорвало плотину!

В этот самый момент огромная волна сбила его с ног. Он ухватился за железный прут и с полминуты болтался так, будто зацепившаяся за колышек тряпочка. Руки соскользнули, и Женьку волной отнесло к спуску, туда, где заканчивалась парадная гранитная набережная и начинался песчаный берег. Пытаясь закричать, он глотнул воды, закашлял, стал задыхаться. Одной ладонью он ухватился за низкую иву, но та безжалостно выдернула свои скользкие ветви, содрав ему до крови кожу с пальцев.

Река закрутила Женьку в воронку, словно маленькую щепку, потом выбросила вверх и закачала его, точно поплавок, то дергая за ноги так, что он уходил под воду с головой, то выплевывая на поверхность.

Мимо проплыла чья-то оторванная от пирса пустая лодка. Женька потянулся к ней, но не сумел приблизиться ни на метр, отдавая все силы своевольной реке. Захлебываясь, сбивая дыхание, с трудом различая что-либо, Женька отчаянно боролся с тяжестью собственного веса, ежесекундно тянущего его на дно. Он вспомнил маму, отца, бабушку. Они ласково улыбались ему, тянули к нему руки, звали по имени. Они самые лучшие на земле, а он иногда обижал их, заставлял волноваться, был непослушным, плохим, невероятно плохим.

Неожиданно течение стихло, но сил плыть уже не оставалось, да и где берег-то? Не было берега. Женька ощутил невесомую тишину. Услышал ее. И только стук, тише, чем биение сердца, был где-то совсем рядом.

Что это? Он открыл глаза. Прямо на него плыл небольшой корявый пень, разбросав по воде корни-щупальца, словно кальмар. Обхватив обрубок ствола четырьмя мокрыми мохнатыми лапами, на пне плыла Собака.

«Вот он, пень, сейчас уплывет, и я утону!» – почему-то спокойно и рассудительно подумал Женька. Но последний отчаянный глоток воздуха отрезвил его, заставил схватиться за корягу. Пень качнулся и начал уходить под воду, пальцы соскользнули.

Собака посмотрела на Женьку, распрямила задние лапы и сползла в реку, оставив на корнях лишь кончики передних да высоко поднятую всклокоченную морду. Это позволило пню остаться на плаву, а Женьке уцепиться крепче, обняв ствол обеими руками.

Так покачивались они на зыбких речных волнах – маленький, еле живой человек и зверь, Враг его. Мокрая морда была рядом с его лицом, но страшно не было, и ненависти тоже не было. Только тихо-тихо продолжал звучать этот стук, и Женька вдруг подумал: а ведь это стучит песье сердце. Близко-близко, в звериной грудине, клокочет механизм, не дает им обоим уйти на дно.

Он закрывал и открывал глаза, готовый провалиться в забытье, и каждый раз Собака сиплым лаем приводила его в сознание.

Ливень закончился. Всё вокруг внезапно посветлело, и река заискрилась яркими бликами, отражая акварельные разводы на сером небе. Пробилось солнце, виновато оглядывало разруху, учиненную потопом. Их относило к ерику, и это было спасением. Вдали показалась знакомая излучина, река сузилась, и стали видны неразмытые берега, и деревья, и трава. Собака опустила передние лапы в воду, схватилась зубами за крючковатый корень и медленно поплыла к берегу, гребя четырьмя лапами и волоча за собой пень.

«По-собачьи плывет», – заметил Женька и рассмеялся от своей нелепой догадки.

Из-за деревьев показались люди, побежали навстречу, прямо в воду, подхватили Женьку на руки, вынули из реки. Такие сильные, такие добрые руки. Его начали растирать, накинули что-то теплое, кто-то подогнал «жигулёнок» почти к самой кромке воды. Женщина все спрашивала его о чем-то. Какие сейчас могут быть вопросы? Он завертел головой, выискивая глазами Собаку, и неожиданно так важно стало для него увидеть ее живой.

И увидел на берегу, чуть поодаль от людей. Она отряхивалась, неистово кидая лохматую голову из стороны в сторону, разгоняя волну от носа до кончика хвоста, и от ушей ее, от мокрой лохматой гривы, изменивших цвет от воды на темно-бурый, полетели во все стороны брызги, словно яркие, переливающиеся на солнце длинные металлические спицы; и казалось, это гигантская сильная рыжая муха высвобождается от опутавших ее паучьих нитей.

В какой-то момент Собака замерла, прислушиваясь, и Женька увидел, что ее верхняя губа чуть приподнята, обнажая передние зубы, и вспомнил страшный оскал, что совсем недавно так напугал его. Теперь же он понимал: Собака улыбалась. Просто она так умела.

И захотелось разреветься от огромной любви, которую он почувствовал в тот момент к своему Врагу. И разрывалось маленькое сердце его от какого-то нового чувства, которое он, как и недавнюю ненависть, ныне казавшуюся ничтожной, не испытывал в своей жизни никогда.