Так меня прозвали. Шпак – это скворец. Но я же не похож на скворца: у него перья чёрные, а у меня кожа белая. Он маленький, живёт в скворечнике на тополе, летает по двору, таскает к себе зёрнышки, пушинки тополиные, гусениц – птенцов кормит. А я, честно сказать, не очень занят по хозяйству: только раз в неделю мама попросит подмести пол или сходить за хлебом… Не вижу никакой связи между собой и этой птицей.

Ещё «шпаком» называют мирного человека, который не носит военной формы. В этом смысле каждого можно было бы назвать «шпаком», потому что военные появлялись у нас редко, только по праздникам, а если парень из армии домой приходит, то щеголяет в своей форме перед девчонками пару недель или месяц, а потом опять одомашнивается, в шпака превращается.

У крыльца библиотеки росло тутовое дерево. Мы называли его «а-тю́-ти-на». Это слово – смачное, состоящее из мелких слогов-бусинок, – передавало ощущение вкуса. Когда положишь пухленькую ягоду в рот, зажмуришь глаза – она вспыхнет соком на языке. Вообще это дерево очень странное. Во-первых, непонятно, что за плоды оно даёт, потому что они не круглые, как вишни, не вытянутые, как груши, и не раздвоенные, с мягкой выемкой, как абрикосы. Больше всего они напоминают малину или морошку, но те ягоды растут внизу, в траве, в невысоких кустиках, а здесь огромное дерево их на такую высоту занесло, что никак нельзя достать, если не влезть наверх.

Ягоды эти похожи на кисть винограда, только очень маленькую, миниатюрную. Если наешься их – весь рот и руки становятся чёрными… И когда ягоды, напитанные чёрным соком, падают с высоты, то разбиваются о камни и оставляют следы, похожие на тёмных гусениц. Долго потом на крыльце библиотеки остаются чёрные крючки, тире и запятые, как слова древних текстов.

Камни крыльца шершавые, ласковые. Приятно на них сидеть летом, разглядывая картинки в книгах. Здесь можно встретиться со знакомыми, поглядеть, какие книги они принесли, что взяли, слазить на дерево, угоститься ягодами, написать во рту новые слова вкусными красками…

Потом библиотеку решили перенести из старого деревянного здания в новое каменное. Долго стоял заколоченным, с закрытыми ставнями, этот дом – у высокого дерева, полного ягод. А мы, проходя мимо, пускали слюнки – вот бы туда попасть!

На какое-то время книжки ушли – их вытеснили футбол, взрывпакеты, самопал, велосипед, – у человека бывают этапы в жизни, когда ему не до книг…

Потом книги снова вернулись, но уже не сказки, а приключенческие романы, в которых жизнь по накалу страстей была сравнима с нашей: дуэли, клады, порох, пираты… Мы начали меняться книгами: Фенимора Купера на Марка Твена, «Копи царя Соломона» на «Бравого солдата Швейка», «Королеву Марго» на «Собаку Баскервилей»… И вот тогда всплыла эта история про детскую библиотеку, где почему-то после переезда нечего было взять почитать. Теперь библиотека помещалась на первом этаже заурядного блочного дома, и никакая атютина под окном уже не росла.

Во дворе у нас был могучий сортир с двумя отдельными комнатками и одной общей залой. Сортир был построен на славу, как древний за́мок. Сложен он был из дикого камня, обмазан цементом и имел даже просторный чердак под двускатной крышей.

Однажды мы обнаружили, что в наглухо заколоченном чердаке этого дворца появилась прореха: одна доска была выкорчевана, а другая не имела гвоздя снизу, так что её легко было отодвинуть в сторону. Это открытие взбудоражило нас с Гришкой (он приезжал к деду на каникулы и становился моим главным другом во дворе). Что там может быть, на этом чердаке? Там кто-то скрывается или что-то спрятано, какой-нибудь клад? И вообще, как устроен этот заколоченный обычно чердак?

Мы решили заглянуть внутрь. Когда глаза привыкли к темноте, то в струйках света, сбегающих от дырочек под шляпками гвоздей, увидели деревянные стружки. В дальнем конце чердака было устроено гнездо – место, где побывал какой-то человек или зверь: стружки там были примяты так, что получалось что-то вроде логова, лежбища. Мы забрались туда и стали рыскать глазами и руками в поисках клада.

В углублении под самым краем крыши Гришка нашёл сигареты «Шипка». На пачке была нарисована четырёхугольная каменная башня.

Пачка была надорвана.

Гришка сказал:

– Попробуем?

Я никогда раньше не курил. Мы вытащили по сигарете, нашли спички и подожгли кончики сигарет. Я вставил сигарету в рот, набрал сквозь неё дыму и с видом заправского курильщика выпустил. Гришка закашлялся. Я продолжил упражнения, выпуская дым уже уголками рта. Гришка глядел на меня и млел от зависти:

– Как у тебя получается? Горло не дерёт?

Конечно, от горького дыма во рту было противно, горло подсыхало и прошибало соплёй. Но всё это была ерунда по сравнению с тем, что я мог так спокойно курить, а у Гришки ничего не получалось. У него даже сигарета потухла, пока он кашлял!

Гришка смотрел на меня, смотрел восхищёнными глазами, а потом вдруг и говорит:

– Да ты не затягиваешься! Курить надо с затяжкой, – начал учить меня Гришка. – Глотать дым внутрь, набирать в лёгкие.

Тут пришёл черёд удивляться мне. Глотать дым? Набирать в лёгкие? Эти слова вызывали недоумение. Чтобы я глотал эту едкую гадость, да ещё набирал её в лёгкие? Про таинственные эти лёгкие я слышал, будто они похожи на дерево с миллионом нежных листиков, которое растёт и дышит внутри нас…

– Нет, – говорю я Гришке, – каждый курит как хочет.

Я решил, что изобрёл новый вид курения, о котором раньше не догадывались. Безвредный, неопасный. Разве может быть, что Гришка курит правильно, а я неправильно? Нет, я курю правильнее!

В этот момент раздались шаги и заскрипела дверь в сортире. Мы перепугались и бросились гасить сигареты. Тот, кто внизу, мог почувствовать запах табачного дыма и обнаружить нас. Но гасить сигареты на чердаке, набитом тонкой стружкой, очень опасно! Тлеющие крупинки табака упали прямо в стружки, те сразу занялись, пустили искры, пришлось быстро давить их, под рукой ничего не было, так мы их ладошками накрывали: от одной искры весь чердак мог вспыхнуть в один миг! В общем, натерпелись мы: руки обожгли и до смерти перепугались. Нам угрожал крупный нагоняй от старших – поди докажи, что мы забрались сюда случайно, что это не наше логово…

Тот, кто внизу, повозился и ушёл. Стало противно: всё-таки мы сидели не во дворце и запах тут не самый лучший, хотя, конечно, не так шибает, как от сигареты.

Мы опять попробовали закурить. Тут меня поджидала неудача: я хватил-таки табачного дыма внутрь, горло запершило, продрало, словно щёткой, ёршиком для мытья бутылок с какойто мерзкой химией, провели по горлу. Ну и дрянь! Слёзы полезли из глаз…

– А-а-а, – протянул Гришка, – вот так надо, с затяжкой!

Ну уж нет, какой это дурак будет себя так изнутри травмировать! Может, и найдутся такие, но это занятие не для меня!

* * *

С тех пор я больше не пробовал курить. Гришка же пристрастился к сигаретам. У него даже испортился цвет лица: был раньше розовым, как у поросёнка, а стал свинцовым – небо ненастное.

Я очень хорошо и терпеливо отношусь к курильщикам. Зато они, как только узнают, что я не курю, начинают подозревать меня в страшных грехах. Тогда я им говорю честно, что раньше курил, но бросил. И они успокаиваются. За своего принимают:

– Давно бросил?

– Лет в восемь.

Ромашки тряслись и дёргались – что-то там шебуршилось…

Ёжик!

Мы накрыли его папиной шляпой и притащили домой. Папа был против того, чтобы отрывать ёжика от обжитых мест, но мы уговорили, уломали папу: у нас дома никакой живности нет, а очень хочется, и даже обязательно надо за кем-то ухаживать и заботиться… А если ёжику не понравится у нас, мы его выпустим обратно!

Ёжика поселили в гараже. Гараж достался нам в наследство от соседей: они как-то по весне сложили вещички, погрузились в машину и снялись с места, как перелётные птицы. В этом брошенном машиной, пустом гнезде остались запах мазута, верстак для ремонта и гулкое, свободное пространство. Гараж был огромный, каменный, сложенный из толстых блоков.

Ёжик забился под верстак и не подавал оттуда никаких признаков таинственной ежиной жизни. На первое время я оставил его в покое – пусть обвыкнется! Принёс ему плошку молока и запер гараж.

Однако и на следующий день он не проявлял никакой приязни, не благодарил за молоко, не шёл на контакт. Тогда я взял черенок от лопаты, сунул под верстак и, выгнав ёжика на середину гаража, принялся его изучать.

Для начала бросил в корыто с водой. В воде ёжик распрямился и жалко, по-собачьи поплыл, судорожно болтая маленькими кривыми лапками. Когда я его вытаскивал из корыта, надев на руки старые варежки, он фыркал и сворачивался в оборонительную позу. Там, где нос утыкается в зад, оставалось овальное углубление, по краю которого рос ряд волосков и виднелась кромка мягкого брюха. Лиса, наверное, этого не могла заметить, потому что не могла надеть варежки, и ежу во всех сказках удавалось её одурачить.

Но меня ежу провести не удалось – он был целиком в моей власти. Он лежал упругим серым мячиком, который я мог катать из угла в угол. Правда, при первой же возможности он старался развернуться и убежать под верстак, смешно семеня тонкими кривыми лапками. Он высовывал рыльце с заострённым, как турецкая туфля, носом, увенчанным блестящей чёрной бусинкой, и нёсся что было сил к спасительному верстаку. Но я его настигал всякий раз и опять пытался наладить контакт: совал к блюдцу с молоком, чтобы напомнить, кто его тут кормит, или пробовал развернуть и посмотреть в глаза. Ёжик фыркал недовольно, недружественно и старался свернуться потуже. Временами он пульсировал, каким-то хитрым способом заостряя и выпячивая иголки. В общем, я в нём совершенно разочаровался – видно, этот наш дремучий однопланетянин находился на столь примитивной стадии эволюции, что не мог понять мои исследовательские порывы.

В конце концов я забросил его под верстак и обиделся. К нему с лучшими намерениями – а он устраивает бойкот…

По радио передали, что американцы на нас напустили облака из иголок.

С этими иголками невозможно бороться, потому что нельзя их сбить: уж очень они мелкие. Облака странствуют свободно, перелетают на нашу территорию, а потом сыпятся смертоносным дождём. Каждая иголка, падая с большой высоты, может прошить человека насквозь – и он умрёт в конвульсиях. Будут поражены нервные центры. Если даже сразу не умрёшь – всё равно опасно ходить с дефектом внутри; не сразу иголка сработает, а как мина замедленного действия будет ждать подходящей минуты. И вдруг треснет голова или лопнет сердце…

Опасно выходить из дому – правительство призвало население не появляться под открытым небом. Граждане могут попасть под дождь из американских иголок, причём это дождь незаметный: человек даже не почувствует, как превратится в мелкое решето.

Когда я выхожу из дому, то стараюсь передвигаться перебежками – из тени в тень, поглядывая на небо: нет ли там облаков из проклятых американских иголок? Так я пробираюсь крадучись под стеной дома, под навесом крыши, потом перебегаю под крышу гаража, оттуда – под тополь. Хотя, наверное, тополь не поможет: иглы его насквозь прошьют.

Я забегаю в сарай: здесь можно отдышаться – на крыше толстые доски в два ряда. Кудахчут куры, и индюки орут – может быть, они чувствуют поток этих иголок? Может, уже всех нас накрыло, всё пропало? Или курам эти иголки нипочём, потому что они опаснее всего для мозга, а у кур мелкие мозги, в них трудно попасть? Они глупые и так, поэтому им ничего не грозит.

Во двор вышел сосед в широких штанах и шляпе. Он что, разве не знает про иголки? Сказать ему, спасти? Или он их не боится, он герой, ему по заданию государства надо ехать управлять эвакуацией людей в шахты и он не покинет свой пост, даже если умрёт, пронзённый иголками? Шахтёрам хорошо под землёй: их там ничто не достанет. Надо весь город эвакуировать под землю и сидеть, не показывая носа. Но сколько же это может продолжаться, когда уже американцы перестанут измываться над нами?!

Солнце садится, и осторожно начинают выползать из дома люди. Может быть, им надоело бояться? Или эти иглы как-то связаны с солнцем и без него не так опасны? Может, это совсем не американские, а солнечные иголки: оно нам посылает страшные лучи, которые щекочут, колют и царапают мозги.

К вечеру всюду набирается тень, как вода в ванную напускается, – прохладная, спасительная тень. И уже наплевать на эти иголки. Все идут с работы весёлые, смеются, здороваются, перекликаются, болтают. Может, по радио передали, что дожди из иголок кончились, прошли? Или что это оказалась шутка? Или наши спутники их перемагнитили и иголки теперь полетят назад, к американцам? А я сижу в сарае и ничего не знаю… Надо выбежать на улицу и спросить прохожих: что там с иголками, чем кончилась тревога – они оказались неопасными? Или даже полезными для здоровья – они массируют мышцы и прочищают мозги.

Мы срочно подружимся с американцами, будем просить у них ещё иголок. Может, найдутся у нас общие враги – инопланетяне. Это они по радио передают всякую чушь и маячат везде, пугают людей своими тарелками. Но мы найдём на них управу – нашего снежного человека, он им покажет! Он защитит нашу цивилизацию – надо только обучить его культуре.

В моих снах живут три старика.

Первый приходит перекладывать печь. У ног его лежат две кучки праха: жёлтая и серая. Не торопясь он перемешивает их в корыте, подливает воды и готовит раствор. Этим клейким тестом он обмазывает красные шершавые кирпичи и вставляет их в развороченное брюхо печи. Всё новые рёбра вставляет в неё морщинистый старик, и печь обрастает плотью, покрывается шкурой штукатурки.

На улице слепит солнце, мы сидим в тени на ступеньках и жадно смотрим, как старик месит своё тесто, как обмазывает кирпичи, как вкладывает их, пошевелив напоследок и пристукнув мастерком, в брюхо печи…

Гремит гром, ползёт туча. Старик говорит, что это едет на колеснице Илья-пророк. Мы удивляемся: никаких пророков мы не знаем, слыхом не слыхивали. Старик рассказывает, что молнии, как стрелы, мечет грозный Илья: он едет по ободу небес над тучами и бросает свои стрелы в тех, кто провинился перед Богом, – в грешников. А гром гремит, чтобы устрашить нерадивых и невежд. Старик много рассказывает, он всё время говорит, пока работает, а мы, как заворожённые, смотрим на его руки, что приготавливают тесто, обмазывают им кирпич, кладут в печь…

Растёт печь, в брюхе которой можно спокойно поместиться маленькому человеку. Растут в нашей душе уважение и почтение к старику, что строит печь, и к тому старику, что едет по ободу небес на огненной колеснице и мечет молнии, гремит громами.

Двор наш закрыт со всех сторон, защищён, как кожей, высоким забором, и, чтобы проникнуть в него, надо отворить высокую деревянную калитку из толстых морщинистых досок.

Старика с точильным станком опережает крик. Крик с улицы проникает через забор, перескакивает, не открывая калитки, – истошный, дикий, пронзительный крик:

– ТО-О-О-Ч-У-У НО-О-О-ЖИ-И!

От крика этого, в котором живут ножи острые, становится не по себе. Он застигает врасплох, словно гром среди ясного неба. Может быть, это тот самый Илья-пророк примчался на колеснице к нашему дому и сейчас начнёт наказывать нерадивых и невежд?

Отворяется калитка, и входит тощий старик, потёртый какой-то, мелкий, плюгавый и, кажется, очень злой. Он тащит на плече колесо и орёт так пронзительно и противно, что хочется уши заткнуть, зажать ладонями от этого всепроникающегo крика.

Но вот он ставит колесо посреди двора. Принимает от соседей ножи, ножницы, кусачки, шила, косы и серпы, разглядывает их, что-то бормочет себе под нос, раскручивает колесо, прикладывает к нему нож – и оно начинает бросаться яркими искрами, снопами пламени.

Это колесо от огненной колесницы! Мы отбегаем подальше, чтобы не угодили, не попали случайно на голые коленки мелкие молнии. А старик косит на нас глазом и подманивает:

– Подойди, не бойся…

Но мы не верим этому пророку, мы прячемся за спины взрослых, не отрывая от него заворожённых глаз: из камня и железа рождается огонь!

Однажды в полдень этот старик входит к нам во двор, где никого нет, только я один-одинёшенек. Старик движется ко мне, а я в ужасе пытаюсь бежать к крыльцу. Но у меня отнимаются ноги, и я ползу по траве, едва двигая руками, словно плыву в вязкой воде. Старик неотвратимо приближается, настигает меня. Я вползаю на крыльцо и чувствую, как он хватает меня за шиворот, за загривок, за затылок – за всё, что сзади, и вдавливает лицом в землю.

Тут он достаёт свои ножи – и я просыпаюсь…

Никого нет, только крик:

– ТО-О-О-Ч-У-У НО-О-О-ЖИ-И!

* * *

Третий старик живёт в ларьке, за прилавком. Он в большой чёрной шляпе, и когда мы с отцом подходим к нему, он выглядывает, высовывается из-за прилавка, вырастает вдвое. Он радуется каждый раз, когда видит нас с папой. Начинает махать руками, что-то рассказывать, расспрашивать. Улыбается и снимает шляпу. Достаёт из мешка книги.

Под прилавком у него мешок, набитый книгами. И он каждый раз достаёт оттуда что-то удивительное и заманчивое, какую-то чудесную, редкую книгу, и мы с папой очень радуемся и покупаем. Но покупка, деньги – это не главное. Главное, что мы опять с ним увиделись, опять обрадовались друг другу. Он хромает, а может быть, у него нет руки – точно не вижу, но чувствую, что чего-то у него не хватает.

Наверное, потому он носит шляпу, что не хватает у него тела, но зато есть мешок, откуда он, как фокусник, извлекает то, что нам очень хочется достать…

Нужна ли рука тому, кто читает книги? Книга увлекает так, что сидишь ни жив ни мёртв, без рук и ног. Книга лечит, и когда читаешь – ты как будто становишься целым.

Эти три старика живут у меня во сне, продолжают жить: Тот, Кто Кладёт Печи, Тот, Кто Точит Ножи, и Тот, Кто Даёт Книги.

Папа пошёл в кассу, а мы с мамой сидим на чемоданах.

Папа нам сказал: «Только смотрите!»

И мы смотрим во все глаза. Сидим на скамейке, солнце палит нестерпимо, пахнет шпалами, мазутом, горелой сталью, тормозами – и, главное, конечно, опасностью.

Чужие руки, чужие глаза рыскают вокруг: быстрые, цепкие, они цепляются за наши чемоданы, и чемоданы начинают шевелиться, покачиваются, подпрыгивают, оживают…

Мы держим руки на чемоданах, их всего два: один большой, другой чуть меньше. Они очень прыткие, эти чемоданы, и, только руку уберёшь, могут ускакать. Поэтому мы и ноги на них кладём, поддерживаем норовистые чемоданы, словно это выводок пони и надо их держать, чтобы не удрали. А те, кто ходит мимо нас, кто машет цветными платьями, кто щурится на солнце и подманивает чемоданы взглядами, – это дрессировщики, укротители чемоданов. Они мелькают вокруг, мелькают – голова идёт кру́гом, и хочется глаза закрыть и уснуть, но этого как раз нельзя делать ни в коем случае. Потому что сонного спокойно переложат со скамейки на землю – и будешь обнимать урну с мусором вместо чемодана.

В наших чемоданах нет ничего такого, что бы заинтересовало опытных укротителей, но на них может покуситься какой-нибудь простофиля, которому как раз не хватает для счастья маминого платья, папиных штанов или моей матроски.

Надо следить за чемоданами, чтобы их не спёрли, не стянули, не стибрили, не умыкнули, не слямзили – в общем, не украли никаким способом…

Вон, например, дядька идёт – думаете, просто так? Он уже третий раз тут проходит и всё время на наши чемоданы зырит! Идёт налегке, словно прогуливается и не имеет никакого касательства к нашим чемоданам. А попробуй я отвернись, убери ногу с чемодана – дядька мигнёт, чемодан как прыгнет, с места сорвётся – за дядькой, только его и знали…

Мне хочется в туалет. Это очень опасно, потому что я на посту и нельзя отходить от чемоданов. Но очень хочется, и я решаю сдать вахту маме и отлучиться на минутку. Туалет в конце перрона, к нему ещё долго надо идти, пробираясь между людьми, баулами, мешками и чахлыми кустиками. Вот и он – домик в две двери, без окна, с облупившейся побелкой. Здесь надо быть очень осторожным, потому как спокойно могут грабануть: к стенке прижмут с ножиком и заставят вывернуть карманы… Но стои́т такая вонь, что сразу забываешь об опасности, потому что появляется резь в глазах и останавливается дыхание – невозможно же этим дышать, воздух в нос не набирается.

Тут я догадываюсь, что это специально подстроено, чтобы я упал в обморок, – меня схватят и утащат в подвал, а там завод, который людей перерабатывает в котлеты. Да, точно, Валька Малышева нам рассказывала, что такой завод раскрыли в Зверево. Есть такой и на станции Лихой, и в опасной Попасной – они есть на всех крупных станциях-узлах, где много людей проезжает. Тут людей спокойно можно красть – никто не заметит даже, как пропал пассажир, потому что из одного места он выехал, а в другое не попал – вот и ищи-свищи по всему пути…

Да, Валька поведала это тёмным вечером, мы сидели на лавочке, сбившись в кучу, и слушали про то, как один человек нашёл ноготь в котлете и милиция начала расследовать (из Москвы милиция, потому что вся местная тоже была в сговоре). Пришлось прислать самого высокого начальника, чтобы ему не хватило взятки, которую давали мылом из сваренных людей и мясом, что шло на котлеты. Он расследовал, что под землёй есть заводы: они перерабатывают человека в фарш, а кости – в муку, жир – в сало. Всё у них продумано, чтобы людей уничтожать и продавать в столовой. Но там испортилась машина, которая пальцы дробила в фарш, – и ногти полезли в котлеты…

Особенно, говорят, они ценят мясо маленьких мальчиков, и когда Валька об этом рассказывала, я пугался: было темно уже, деревья шатались от ветра и между ветками звёзды проглядывали. Деревья, как кисти рук, торчали из земли, а ветки – как огромные чёрные пальцы, которые шевелились, хотели до нас дотянуться…

Вот и я попал в человеколовилку. Сейчас свалюсь в обморок от этой вони – откроется специальная дверь в домике без окон, и меня туда утащат…

Выскакиваю из сортира, вдыхаю знакомый, родной запах горелой стали и шпал – слава богу, на этот раз жив остался! Бегу по перрону к маме – ууфф-фф, кажется, пронесло, всё в порядке!

Я догадался, что здесь всё подстроено, чтобы мужики ходили в кассу билеты компостировать, а в это время бабы оставались с детьми и чемоданами – так можно красть детей и чемоданы на выбор, кому что надо. А что такое «компостировать» и кто придумал это? Это какие-то дырки на билете ставить. Кому нужны эти дырки? Есть билет – значит, есть, зачем его ещё дырявить?

Это специально, чтобы народ извести, чтобы внимание отвлечь – и воровать, и грабить, и котлеты делать из людей, мыло варить…

В ночь под Новый год сошёл снег, земля покрылась чёрными лужами с осколками тощего льда. Отец принёс ёлку и вернулся на работу: там что-то стряслось. Он же связист, а связь должна быть бесперебойной – от неё зависит спасение людей на шахтах и заводах в окру́ге. Обрыв связи, аварию надо сразу же устранять.

Неужели Новый год мы будем встречать без папы? Вдруг ему придётся ехать с бригадой ремонтников по этим мерзким лужам к чёрту на рога, искать обрыв – и он не успеет вернуться? Я лёг на диван, отвернулся к стене и загрустил. Вот тебе и праздник…

Мама сказала, что надо наряжать ёлку. А как её поставить без папы? Мы всегда ставили её вместе.

Хорошо, сделаем ему сюрприз! Я нашёл в чулане крестовину, насадил на неё ёлку и прибил гвоздями ствол к кресту. Мы достали коробку с дутыми шарами, хрупкими игрушками, серебряным дождём и бумажными гирляндами. Только я повесил первую игрушку – маленького деда– мороза на ветку, как в дверь позвонили.

Кто бы это мог быть?

Открываем: стоит незнакомый дядька. С Новым годом поздравляет и говорит, что принёс нам игрушки от отца, пришёл помочь наряжать ёлку. Дядька с виду незлой, мы его впустили. Начал нам помогать. Смеёмся, шутим, разбираем игрушки.

Он достаёт блестящего ангела – что-то вроде внука Деда Мороза, брата Снегурочки. И вдруг на моих глазах этот ангел превращается в острый нож, стальной кинжал!

Дядька говорит, что он нас сейчас зарежет. Мы с мамой как держали шары в руках, так и оцепенели. Что же это такое: под видом доброго помощника, Деда Мороза, в наш дом проник разбойник? Я испытываю ужас, сердце уходит в пятки, не могу слова сказать, пальцем шевельнуть. Смотрю на маму – с ней то же самое…

Тут этот гость злосчастный заявляет: «Я пошутил». Смеётся, подносит мне к носу свой кинжал – это дутый кортик, ёлочная игрушка, что продаётся в универмаге. Он вешает кортик на ёлку. Мы продолжаем её вместе наряжать. Всё хорошо, от сердца отлегло. Как мы могли подумать про него плохо: он такой весёлый, добрый. Мы к нему привыкли, вместе песенки поём. Но в душе поселилось сомнение. Кто же он такой, наш гость? Откуда к нам пришёл этот самозваный Дед Мороз? Что мы о нём знаем, кроме того, что он рассказал сам?

Тут опять на него находит… Он выхватывает из-за пояса нож – уже точно настоящий – и машет им: «Зарежу!»

Земля уходит из-под ног. Сползаю на диван. В голове шум, красные пятна маячат перед глазами. Может, меня уже зарезали?..

Когда я открыл глаза – увидел, что опять всё чинно-благородно. Гость сыплет шутками-прибаутками, мама смеётся. Ощущение праздника. Но тут уже я не стал ждать, пока у него в третий раз вырастет в руке нож, а тихо слез с дивана и в чём был, не обувая ботинок, выскользнул из квартиры. Выбежал из подъезда и спрятался за углом дома. Слышу, у соседей с первого этажа дверь открылась: там шум, веселье. Надо их предупредить! Этот страшный дядька может и к ним заглянуть на огонёк… Никто от него не застрахован! Что делать? И я решаю бежать к отцу на работу. Если его там застану, то он по своей связи поднимет на ноги весь город – сообщит в милицию, позовёт пожарных, все люди соберутся и изловят этого гада!

Несусь не разбирая дороги, прыгаю по холодным лужам в одних носках. Носки вязаные, толстые, и осколки льда не режут ступни, а только дерут, словно кто-то пытается меня ухватить когтями за пятки. Но я вырываюсь! Мгновенно пролетаю два квартала; вот и знакомый дом с табличкой «Узел связи».

О счастье – папа в своём кабинете! Я кричу с порога:

– Там страшный дядька! Он у нас дома! Он скоро захватит весь город! Звони в милицию, пожарным, в «скорую помощь» – надо его поймать!

Папа не понимает, в чём дело. Заворачивает меня в доху, сажает в кресло, стаскивает носки. Я подгоняю его:

– Ну скорее же, скорее! Будет поздно! Он всех обманет!

Папа мне не верит. Он поднимает трубку, набирает номер:

– Как у вас дела? Всё нормально? Скоро приду. А где сын? Посмотри… Куда-то делся? Тут сидит! В одних носках прибежал!

Папа совершил ошибку! Он позвонил домой, и теперь мы уже не сможем спастись сами и спасти других. Я бессилен что-либо изменить и начинаю плакать:

– Папа, ты же с ним разговаривал! Он может всех обмануть и прикинуться кем угодно. Он зарежет маму и придёт сюда. Он убьёт нас, ты не знаешь, с кем имеешь дело…

Отец тогда не поверил, что городу и миру угрожает страшная опасность. Потом мне объяснили, что я заболел ангиной и у меня начались галлюцинации. Папа принёс меня домой на руках, всё обошлось. Но я до сих пор не знаю, что было бы, если бы мне не удалось убежать из дома.

Машина называется «газик». Словно маленький газ – дух ветра. Газик одет в полотняную рубашку с застёжками. Застёжки из матерчатых хвостиков обвиваются вокруг стержней и поручней. Дрожит рубашка, нахлобученная на каркас-скелет. Мы сидим под этой рубашкой, как у ветра за пазухой.

Газик плещется в приднепровской пыли. Не песок пустыни, не соль сухого моря – нет, эта ласковая пыль состоит из цветочной пыльцы, бабочек, мотыльков и мушек с прозрачными крылышками. Пыль занята размножением всего цветущего – это семена жизни, крылатые семечки, которые всюду носятся, всё пронизывают.

Пыльца пересыпается, передаётся от цветов к мотылькам, от мотыльков к другим цветам и так далее, мы это проходили в школе. Среди пыльцы несётся газик. Пыльца норовит пробраться в щели, набиться под рубашку, залезть в нос, словно мы какие-то цветы и состоим из пестиков и тычинок, мы опыляемся и опыляем друг друга, чтобы на нас выросли груши или яблоки, чтобы мы расцвели пышным цветом и принесли плоды.

Мы – все, кто в газике, целая семья, да ещё дядя в придачу. Мы не цветы – так мне казалось раньше, до этой ночи. Теперь голова идёт кру́гом. Повсюду пыльца и мотыльки: двумя белыми стрелами, устремлёнными к нам из огромной чёрной вселенной, стрелами из мотыльков, кто-то слепит глаза газику.

Две сверкающие стрелы торчат у газика в глазах – так днепровская ночь и пыль противятся вторжению самозванцев. Но газик едет и урчит, рычит низким хриплым голосом. Может быть, ему нравится ехать, он хлопает в ладоши от счастья, хлопает так часто-часто, что кажется, будто он рычит. Он аплодирует всей этой пыльце, ночи и своей силе. Сам себе радуется газик, себе аплодирует: он легко отправляет две ракеты из света в бесконечность.

Мы едем с дядей в кузове, сидим за пазухой у азартного газика и молчим. Дядя может мне сказать:

«Как ты вырос!»

А я ему:

«Как вы погрустнели!»

Дядя большой и грузный, и грустный тоже, но не горе-грустный, а добро-грустный.

Дядя напоминает тарелку. Нет, не тарелку борща, а тарелку степи: когда смотришь в степь, то видишь, что она состоит из тарелок. Между медленными волнами земли – пологие углубления, и путешествие по степи – это переезд из одной тарелки в другую. Как в настольной игре «Футбол» – вокруг каждого футболиста углубление. Мяч обязательно скатывается кому-то под ноги. В степи в таких местах кучерявятся кусты, растут деревья, бьёт родник или стоит хуторок, кучкуются хатки вокруг колодезного журавля и ставка́-пруда.

За такими волнами, в одной из тарелок живёт дядя – вместе с курами и петухами, гусями и свиньями, кроликами и капустой, луком и огурцами. Живёт – и постепенно их ест. Дядина жена всё это собирает и варит борщ, потом наливает его в тарелку. Маленькая тарелка борща делается из большой тарелки двора, сада и огорода, улицы и целого села. А в большой тарелке всё нарастает снова: и капуста, и картошка, и лук, – так всего много, что хватает не одному дяде, а ещё и его детям и гостям: чаша полна. Мы уминаем борщ, чтобы содержимое дядиной тарелки оказалось не только снаружи, но и внутри нас.

Иногда и дядя приезжает к нам, но у нас городская квартира в общем доме, нет своей тарелки, в которой бы росли капуста и морковка, поэтому у нас дяде не так привольно и интересно, как нам у него. Дядя в гостях кажется малозначительным, неприметным. Куцый дядя чувствует себя неуверенно в городе, где едят из общих, чужих тарелок. Чувствует себя не в своей тарелке? Хотя папа его очень любит и только что не прыгает от радости, когда дядя приезжает, – тому всё равно неудобно и тяжело. Он совсем не похож на себя самого, на дядю у себя дома.

Неужели и мы кажемся такими жалкими, когда приезжаем к нему? Нет, мы расширяемся до размеров гигантской дядиной тарелки и становимся важными и загадочными. Мы бегаем по двору и лазаем на яблони, потому что знаем точно, что это всё дядино, то есть наше – дядя нам всё разрешает. Здесь всё необычно, здесь все что хотят, то и делают – даже куры забираются от жары на ветки яблонь…

Когда дядя приезжает к нам, папа начинает заранее волноваться. За день до этого он места себе не находит – бегает по квартире или по кабинету на работе и говорит: «Как же это так! Как же это так!»

Он не может поверить в своё счастье – в то, что к нему приезжает брат. И ничего не может делать, не способен сосредоточиться: если кто-то звонит или приходит, он смотрит непонимающими глазами, слушает глухими ушами и отвечает: «Ко мне приезжает брат – мне сейчас не до вас».

Конечно, он так не скажет, но это ясно каждому и так, все от папы отвязываются.

Потом он начинает из дому выбегать, и к вечеру, когда должен прибыть автобус с дядей, он уже невменяем. Переживает: чтобы, не дай бог, ничего не случилось, чтобы поезд пришёл, чтобы дядя благополучно пересел на автобус, чтобы остановку не проехал… Волнение его всё нарастает – и наконец он идёт на остановку.

Говорит нам: «Я чувствую, Ваня едет!» Потом добавляет: «А вы как хотите». В голосе слышится горечь: он обижается, что дети его такие бессердечные, что нам наплевать, что к нему приезжает брат. Нет, конечно, не наплевать, мы рады дяде, но зачем же так переживать?

Папа мчится на остановку и ходит там кругами, дожидаясь автобуса. Когда автобус приходит и дяди в нём нет, папа волнуется ещё сильнее. Он несётся на автобусную станцию в надежде, что дядя приехал каким-то другим автобусом. Как будто дядя – дитя, которое само дорогу найти не может. Дядя моложе папы – вот папа и привык за ним ухаживать и относиться к нему как к маленькому. Даром что дядя большой и грузный, окончил два института и дети его старше меня.

Папу невозможно укротить – он чувствует, что дядя где-то рядом. Как тяжелораненый ждёт появления врача, который может принести спасение, перевязать, дать лекарство, так и папа ждёт брата. Уговорить его вернуться домой невозможно. Ему надо куда-то бежать, что-то делать…

И когда папа наконец приходит домой, убитый, посеревший, там сидит дядя и уминает борщ. Папа прыгает с порога, мгновенно преобразившись:

– Как?! Ты! Уже! Здесь! А я тебя встречал! Как же это так?..

Оказывается, дядя сошёл на остановку раньше… А папу не утешить – он находится в страшном смятении: не встретил родного брата!

Предзнаменования смущают папу. Что может значить, что братья разминулись в ста метрах?

Папа чуть не плачет. Он больше ничего не может сказать, ни о чём подумать – только об этой ужасной невстрече, которую воспринимает как бич, наказание, позор для всей семьи…

Потом начинаются расспросы, обсуждение здоровья всех родных, воспоминания обо всех досадах и огорчениях, случаях, когда папа уделял родным недостаточно внимания. И всё сопровождается восклицаниями: «Как же это так?! Какого я маху дал!» К этой череде присоединяется и новая ошибка – свежий папин «мах».

Мы едем в гости к дяде – газик переезжает из тарелки в тарелку и посылает в темноту две стрелы света. Над нами звёзды величиной с кулак – кажется, что каждая такая большая звезда – в своей тарелке, а если приглядеться, видно, что вокруг неё насыпана уйма маленьких звёздочек, а у тех – ещё меньше. Такие уж мелкие, что, может, и нет их вовсе. А вот вдруг – раз! – и блеснёт, пискнет светом звёздочка – как младенец, семечко, чешуйка света. Это пыльца звёздная или земная пыль – не распутаешь, не разберёшь.

Шевельнулся ветер, растрепал косы звёздам. Живая линза неба колышется, шатается, как желе на тарелке, – играют, перемигиваются с пыльцой и мотыльками звёзды мелкие – мал мала меньше.

Какое живое здесь небо, какое богатое! Насыпано звёзд вперемешку с пыльцой – полная чаша…

Мы едем в дядину тарелку, едем с ветром, едем за пазухой у ветра. Будем спать под яблонями, под цветами и звёздами во дворе – там, как белые ангелы, машут среди ночи крыльями куры с веток, осыпая лепестки яблоневого цвета, обрушивая водопады запахов.

Мы с отцом за всё время дважды имели серьёзный разговор.

Первый раз, когда мы лежали в большой ванне, – я был тогда таким мелким – чуть больше сапога… Не торопясь отец вещал:

– Соседи говорили, что ты…

Я думаю, ему было очень неудобно – так осторожно он подбирался к скользкой теме «Воспитание малолетних»…

А что такого? Кто говорил? Ну и что? А почему нельзя?

Я мог вполне задать ему эти вопросы. И вряд ли бы он ответил. Интересно, как бы он выкручивался? Но я молчал. Я был глубоко оскорблён. Речь шла о танцах голышом, которые мы с друзьями устраивали в нашем халабане[2], но это не казалось мне чем-то настолько важным, чтобы заслуживало разговора с отцом. Может, конечно, кому-то это занятие покажется неприличным, но мы никого не заставляли смотреть на наши пляски или против воли участвовать в них.

И ещё – это же так здо́рово! И так просто: стоит только сбросить одежду, и всё становится необычным – пустой халабан прошит тоненькими нитями света, лучи просачиваются через щели в двери, попадают на кожу, подсвечивают её, словно маленькие огни образуют татуировку из ярких точек, линий и полос…

Я молчу, разглядываю протянутые под водой ноги, смиренно слушаю.

Ох, отец, надолго ты закладываешь урок в ребёнка! Когда я стану отцом, поостерегусь вести такие разговоры с сыном!

Что всё это значит? Что ты – заодно с соседями? С ними, а не со мной?

Всё осторожнее говорит отец – и всё тяжелее мне его слушать. Плохо его дело.

На его месте я бы сказал так:

«Слушай, сын, тут соседи про тебя чего-то говорят. Мне недосуг разбирать их болтовню, но знай – кто-то на тебя донёс. Что ты там делаешь – дело твоё. Не приглашаешь меня – я и не обижаюсь. Может, ты готовишься к выступлению перед публикой и держишь в тайне свои фокусы… Ну вот и всё, что я хотел тебе сказать. А теперь, сынок, потри мне, пожалуйста, спину».

Но тогда… Мой отец попал под плохое влияние. Может быть, в этот момент наши с ним пути разошлись…

Несколько лет спустя был второй разговор. Повод – грохот во дворе: пальба из самопала, взрывпакеты.

Разговор был покруче.

Но я уже закалился к тому времени – этот второй разговор расставил все точки над «и»: отец мой попал в плохую компанию и катился вниз. Я уже ничего не мог для него сделать.

Он сидел на скамейке во дворе. Я стоял перед ним, склонив голову.

– Соседи говорят, что…

Опять эти треклятые соседи! Посмотри на них: с кем ты якшаешься! Это злобные бездельники-пенсионеры – они же тебя первые и предадут! (Об этом я, естественно, деликатно промолчал.)

– Жизнь во дворе стала невыносимой…

Ещё бы! Когда я вижу эти рожи, у меня мороз пробегает по коже. Как их земля-то ещё носит!

– Ты затерроризировал всех…

Неправда! Папа, я всегда считал, что ты слишком много читаешь газет и смотришь телевизор. Это вредно. Какой я террорист? Я не стреляю в людей, а взрываю осторожно – и только ради удовольствия. Если кому-то мои взрывы мешают, пусть купят беруши или выделят мне специальное время для испытания новых смесей: мы с друзьями ведём исследовательскую работу, хотим запустить ракету – это мирные инициативы…

– Если ты не прекратишь… Ты почему улыбаешься? А ну, становись на колени и говори сейчас же: «Я не буду взрывать»!..

Папа, одумайся! Неужели ты не понимаешь, что это насилие?! Да это ты – экстремист! Ты хватаешь меня за ухо, ты нарушаешь неприкосновенность личности… Папа! На кого ты поднял руку? Это же я, плоть от плоти твоей!..

Вспомни своё детство – разве ты не стрелял, не взрывал?

Папа, куда ты катишься? Ведь совсем недавно ты был свой – а теперь ты совсем чужой…

– Да, я не буду, не буду, – бормочу я вырванную силой ложь…

Тебе нужна эта жалкая показуха – ты добьёшься того, что я уйду в подполье и буду делать опыты не в благоустроенном гараже, а в тёмном грязном подвале. Ты подвергаешь мою жизнь риску – и всё ради этих соседей…

Папа, папа… Ведь всё равно они не будут любить тебя – а теперь и я не буду любить, а только жалеть, следить за тобой и сокрушаться…

И когда я уеду и ты останешься один, тебе станет плохо – они набросятся на тебя с доносами в исполком, прокуратуру: «Почему он не такой, как все? Почему у него нет машины, а есть гараж? Этот гараж мешает нам развешивать бельё». И придут рабочие с ломами, и разберут наш гараж, и разрушится наш двор, станет он проходным… А соседи попрячутся в свои квартиры, будут сидеть там, смотреть из окон и злиться, цепенеть и дохнуть, как мухи за стеклом.

Ведь они ненавидят тебя – неужели ты этого не понял? – жуткой ненавистью нелюдей, не имеющих ничего за душой, да и души не имеющих тоже, ведь душа – это талант…

Помнишь, как ты сделал мне свистульку? Вырезал цилиндрик из зелёной ветки вербы, ловко снял ножом кожу и открыл белую скользкую мякоть дерева. Проделал в ней желобок и опять надел кожу на цилиндрик, подрезал его быстро: чик-чик – и получился раскрытый ротик. Дунул в щёлку – и заиграл… Сок горький на губах, оно свистит и плачет – дерево живое. А под кожурой дерево голое – как мы, когда лежали в ванне, помнишь?

И опять мне придётся тебя простить. В кого же ты у меня такой – наивный, непутёвый? Ведь объединись мы тогда, в самом начале, – и мы победили бы их! О, как они этого боялись, как завидовали нам с тобой: вот идут отец с сыном – весёлые, смеются и свистят… И сын чуть выше сапога – да отец его не даст в обиду. И сам не обидит. А остальное – ерунда.

Папа, ты же сам учил меня свистеть!

Однажды пришли к папе люди оттуда…

Ну как сказать?.. Когда сам папа рассказывал эту историю, он тут делал паузу. Какие люди? Откуда? В общем, пришли люди оттуда, неясно откуда; люди, о которых ничего не ясно, – и сказали, что у папы в свя́зи работает шпион. То есть связист оказался американским шпионом.

Шпиону удобно связистом работать – это лучшее прикрытие для того, чтобы всюду нос совать. Он недавно на работу в связь устроился. Папу предупредили, чтобы он никому не рассказывал. А за шпионом надо следить, и на работу надо принять другого шпиона, только уже нашего – хорошего, который бы следил за тем, плохим шпионом. Папе ничего не оставалось делать, как послушаться. Так у папы оказалось сразу два шпиона, и он сам, третий, должен был следить за обоими.

Ему сказали, что тот, нехороший шпион хочет устроить аварию, что он имеет взрывчатку – бомбу, которую должен бросить в вентиляционный ход шахты, – там плохой воздух из-под земли выкачивается, а свежий засасывается – чтобы люди могли дышать на глубине. Шпион должен бросить взрывчатку в вентиляционный колодец, чтобы все в шахте задохнулись; случилась бы страшная авария, и об этом потом рассказали бы по «Голосу Америки»: что у нас шахты взрываются и государство никуда не годится. Не знаю, зачем им это надо?

И вот этот шпион совсем уже настропалился, приготовился к диверсии, взял на работу бомбу и в любой момент был готов взорвать. Папу предупредили, что того типа надо ловить и чтобы папа связистам тоже сказал, кого надо ловить, а то они по ошибке не того поймают – возникнет путаница и неразбериха.

Но всё равно не удалось сразу за руку схватить плохого шпиона, чтобы взрывчатку обезвредить. Он догадался, что за ним следят, и бросился бежать, а за ним все побежали: и те, кто следил, и те, кто пришёл ловить, и все, кому это интересно, – не каждый же день на твоих глазах американского шпиона ловят. А он как увидел, что за ним все бегут, заскочил в сортир во дворе треста. И свою взрывчатку в дырку бросил, чтобы не было улики. А может быть, он взрыв хотел устроить, чтобы всех взрывной волной вместе с какашками ударило, а он бы в это время сумел скрыться. В общем, в этой истории есть непонятные места, но вот то, что его в сортире поймали, – это точно. И потом этот сортир загородили и долго в нём копались – искали эту самую взрывчатку. Сразу найти не удалось, поэтому пришлось весь пол разбирать экскаватором и внутри изучать. Я до сих пор так и не знаю, нашли там взрывчатку или нет. Но потом ещё долго я старался обходить этот сортир стороной, от греха подальше, – а вдруг там взрывчатка ещё осталась, и когда туда зайдёшь – она сработает…

Может быть, конечно, это всё брехня и шпион не хотел устраивать никакой аварии. И правда, зачем ему авария? Он же не фашистский шпион, а американский, и хотя мы не ладим с американцами, но не воюем же? Может, там была не взрывчатка, а какая-то бумажка, или плёнка, или книжка? В общем, это всё непонятно, но факт остаётся фактом: папу предупреждали, был такой дядька в связи, а потом его в сортире накрыли…

Но с той поры я стал приглядываться к папе; закралась мне в голову мысль: а может быть, он тоже шпион, только хорошо замаскированный? Может, эти дядьки не того поймали: папа крупный разведчик, резидент, а они его подручного поймали? Дело в том, что папа уж очень ни на кого не похож. Не потому ли, что выполняет здесь опасное задание – такое засекреченное, что даже мне не может признаться? Может, он вовсе не американский, а ещё более важный разведчик – с другой планеты, от братьев по разуму?..

В общем, стал я к папе присматриваться с недоверием: откуда он такой тут взялся? И мучили меня возможные трагедии: если вдруг раскроется, что папа разведчик и он мне признается, что я выберу – папу или Родину, свою страну или Америку, планету нашу или высшую инопланетную цивилизацию, интересы которой папа защищает здесь? Конечно, очень хотелось выбрать папу – но как же Родина, для которой я стал бы героем, если бы честно всё рассказал? Может быть, папа мой вовсе не папа по их инопланетным законам. Он так специально подстроил, чтобы меня подкинули ему, а на самом деле наша семья насквозь шпионская, и мама – не жена папы, и сёстры – не сёстры, а только видимость одна, и вместе живём для отвода глаз?

Я терялся в догадках. Но главное, даже не подозревал, а знал, что всё не так просто. И эта жизнь – с поездками за город, мотоциклом, яблонями во дворе и соседскими мальчишками – эта жизнь не совсем настоящая, что-то за всем этим стоит. Но что? Неужели шпионы и взрывы? Нет, что-то более важное, серьёзнее чего не знают и сами взрослые, но может знать папа. Но он пока мне не говорит об этом.

Может быть, ждёт, чтобы я догадался сам?

Детство у меня было таким классным, что почти всё, что произошло потом, смотрится как жалкая пародия на него. В детстве не было денег, не было жены и работы. Зато в детстве были отец и мать. В нашей семье царил отец со своим непререкаемым авторитетом. В мальчишеских играх не было места матери. Конечно, без её завтраков, обедов и ужинов я не мог бы жить, но это было так обыденно, что и незаметно… Как можно запомнить завтрак? Каша, яблоко, бутерброд. Обед уже занимает больше места: борщ, вареники и компот. Ужин – жареная картошка.

Вот тут бы и сказать: «Мама, как вкусно!»

Но нежности были не приняты в нашей семье.

Мы не целовали маму перед сном и не говорили в порыве чувств: «Я тебя люблю!..»

Сказал ли я ей это хотя бы раз?

Жизнь была так заполнена важными делами, что не оставалось места обычным: забежал домой на минутку, перекусил – и опять туда, где друзья, игры и страсти. На девяносто процентов я состоял из маминых забот, но не замечал их, как не чувствуем мы, что состоим на девяносто процентов из воды, и совсем не видим воздуха, которым дышим.

Мы с мамой жили рядом – но словно в разных мирах. Эти миры соприкоснулись лишь однажды, и случилась история, которая оказалась интереснее всех приключений и затей: игры в футбол, стрельбы из самопала и запуска ракет.

Однако всё по порядку.

Мама порой затевала странные проекты. Время она обычно проводила у плиты, в ванной или на диване за чтением книг – помню, плакала над «Бедными людьми» Достоевского. Но иногда вдруг вскакивала с дивана, энергичная и готовая к подвигам.

Её манила деловая активность, она была полна самых смелых бизнес-планов. Мама любила приговаривать: «Жили бедно – хватит!»

Но бизнес этот обычно заканчивался мечтами – и смехом: она делилась с ближними своими планами, а её поднимали на смех. Маме явно не повезло: ни муж, ни дети её проекты не воспринимали всерьёз. Я тоже посмеивался над мамой. И напрасно, потому что главное для прожектёра – уверенность в себе, а критика способна уничтожить ростки самых гениальных начинаний.

И всё же однажды мама смогла увлечь меня своим планом. Речь шла о полёте на самолёте! Мне отводилась роль помощника: она покупала поутру на нашем базаре три ведра вишен, мы садились на самолёт и через полчаса уже оказывались в областном центре, где эти вишни можно было продать с немалой выгодой.

Перспектива полетать на самолёте показалась мне столь заманчивой, что я решил поддержать маму наперекор всем сомнениям.

Мы отправились в шесть утра на базар, приобрели там за шесть рублей вишню и, помогая друг другу, перекладывая вёдра из руки в руку, дотащились до аэродрома. В голом поле стоял вагончик, развевался сачок на ветру и ночевала пара зелёных «кукурузников» – так звали самолёты той марки, которая прославилась ещё со времён войны умением скрываться в зарослях кукурузы.

Мы забрались в брюхо самолётика, поставили под ноги вёдра и после короткого разбега с ужасным тарахтением взмыли в воздух. Не поднимались мы выше облаков, но и от той высоты в пару сотен метров, на которой проходил полёт, дух захватывало. Зелёная земля повисла под нами, округлившись по краям и покачиваясь из стороны в сторону, как огромная ёлочная игрушка – шар на ниточке. Или мыльный пузырь на трубочке. Мы пролетали над неровностями этого шара, и помню, на холме увидели огромный портрет какого-то дядьки, частью выложенный из камня, частью высаженный кустами, так что нос и лоб белели мелом, а затылок кучерявился как настоящий!

Шар на ниточке поворачивался, покачиваясь; под нами бежали поля и луга до тех пор, пока мы не увидели на горизонте трубы и дома большого города. Надо сказать, что всё это время вёдра наши дрожали, бились друг о друга, вишни подскакивали и норовили высыпаться, так что приходилось придерживать их руками и прикрывать носовыми платками… Наконец мы пошли на посадку, сделали круг и очутились на бетонном поле аэродрома, где стояли десяток зелёных «кукурузников» и пято́к настоящих серебристых самолётов. Со свистом в ушах и вёдрами вишен в трясущихся руках мы ступили на землю.

Конец нашего бизнес-проекта был бесславным: оказалось, что здесь на центральном рынке вишни идут в ту же цену, что и на нашем базаре.

Сейчас я думаю, что это был самый удачный мамин проект, самое лучшее предприятие. И пусть вишни не принесли тогда выгоды – деньги, вложенные в этот проект, обратились в чувства. Нас с мамой связало дело, в котором соприкоснулись миры взрослого и ребёнка. Благодаря этому приключению я чувствую её характер в своём: я так же люблю валяться на диване, вздыхать о былых временах и мечтать о великих делах, а потом так же вскакиваю и отправляюсь штурмовать небо в поисках лучшей доли на рынке нынешнего дня. Разве что вишнями не торгую…

Но понял это я, только став взрослым. Когда я вспоминаю эту историю, меня охватывает желание оказаться в детстве, найти там маму и сказать ей то, чего никогда не говорил, что не было принято говорить у нас в семье, но что подразумевалось – как воздух вокруг нас:

– Спасибо, мама. Я тебя люблю.

Теперь я мог сказать это только во сне, и, поднимаясь вверх, как на «кукурузнике», я опять вижу под собою землю, которая покачивается и закругляется по краям…

Я оставляю внизу всё нажитое: дом, работу, зарплату. Рядом со мной мама, мы обмениваемся взглядами. Мы летим на самолёте, мы полны радужных планов.

На двоих у нас три ведра небесных вишен.

Жили бедно – хватит!

В нашем гараже жили два велосипеда, оба спортивные. Велосипеды завелись у сестры – один ей купили, а другой сам прибился: на нём ездил её кавалер, потом он стал мужем и пересел на мотоцикл, а велосипед достался мне. Этот велосипед был пижонским, гоночным. Обод колеса узенький, и вместо камеры с покрышкой на него натягивалась тонкая трубочка. Гнутый в бараний рог руль разветвлялся на концах рукоятками ручных тормозов; на раме, как две почки, проросли рычажки переключателей скоростей, – в общем, велосипед был классным. На таком и должен ездить кавалер!

Я держал парк велосипедов в исправности, ухаживал за ними. Заклеивал проколотые камеры, ремонтировал цепь, приваривал с отцом отломившиеся части: там, где крепится колесо, рама кончается такой рогулькой, куда входит ось, так эта рогулька всё норовила надломиться! Я давал покататься на велосипедах друзьям. Чувствуешь себя эдаким барином, который может вывести на прогулку двух коней и предоставить одного товарищу. Порой мы ездили в отдалённые и опасные места на окраине города, где водились злые мальчишки, склонные к хулиганству. Но всё обходилось благополучно: наши экспедиции за абрикосами в посадки, путешествия в лес, поездки на городской пляж.

И вот вначале у одного, потом у другого пацана из нашего класса появились моторчики… Что это такое? К обычному велосипеду крепится такая железная штука размером с курицу – и он начинает ездить сам, только нажимай на газ!

Впервые я оседлал велосипед с моторчиком в компании приятелей. Моторчик чихал, его уже завели и сказали: «Отпускай рычаг сцепления и крути ручку газа на себя».

Не веря в простоту этой инструкции и ожидая подвоха, я устроился поудобнее на сиденье и выжал сцепление. Велосипед подо мной стал медленно двигаться. Он двигался сам, мне не надо было прикладывать никаких усилий – и это было настолько странно, что я опешил. Ноги, которыми обычно приходилось нажимать на педали, как плети висели вдоль рамы. Я впал в прострацию. Что-то похожее испытываешь, когда лежишь, расставив руки и ноги, на море, – вода сама тебя выталкивает и держит на поверхности, лишь иногда чуть шевелишь кистями рук. Это блаженно-расслабленное состояние повторилось здесь – с тем исключением, что меня нёс поток, течение, которым я мог управлять, чуть покачивая рукой. Поверну руку – течение становится мощнее, сильнее гудит моторчик и тащит меня на себе… Это ощущение не забуду никогда: солнечный день, приятели стоят по кругу, а я еду, несусь с ветром, не прилагая никаких усилий. Велосипед с моторчиком кажется прирученным зверем, который исполняет желания, – по мановению руки он ускоряет и замедляет ход, поворачивает и несёт меня на себе невысоко над землёй. В какой-то момент кажется, что это ковёр-самолёт…

Велосипед с моторчиком даёт ощущение движения. Первозданное ощущение, которое теряется в машине и автобусе, в поезде и бричке. Лошадиная сила, вмонтированная в железку размером с курицу. Чудеса!..

Свинка трёхцветная, шикарная: песочное тулово с белой головой и чёрной кляксой на ухе. Издалека свинка была похожа на варежку. Семенила она мелко, по-старушечьи, лапы старалась не показывать из-под брюха. Так ровно ехала она по полу, словно у неё не лапы, а колёса. Варежка на колёсах! Но если удавалось поймать свинку и взглянуть, что там у неё снизу, то приходило удивление – так несуразно и жалко выглядели кривые лапки с розовыми пятками!

Когда она хотела есть и слышала приближение людей, тут же начинала звонко пищать, как поросёнок. Может, потому её и прозвали свинкой? Но за что назвали морской? Говорят, раньше называли заморской, потому что завезли первых свинок к нам издалека, чуть не из Америки. То есть люди открыли Америку и свинок, а свинки открыли Европу и её обитателей. Но сейчас уже не важно, кто кого открыл, – важно жить, как-то договариваться, давать друг другу возможности для жизни.

Вначале я решил дать свинке полную свободу: жаль было сажать такую симпатичную варежку в клетку! Соорудив для неё гнездо в коробке из-под утюга, я смело пустил зверька на пол. Но уже на второй день в квартире появился резкий запах – не такой едкий, как в уличном туалете, но и не такой домашний, как в деревне возле коровы. Со свинкой надо было что-то делать. Не обращая внимания на свитое для неё гнездо, она повадилась жить под диваном – и как раз под тем местом, где я спал, затеяла писать и какать.

Может быть, таким поведением она выражала безграничную привязанность ко мне?.. Но наши взгляды на формы выражения любви расходились, поэтому, пользуясь человеческой силой и проворством, я изловил бедную свинку и водворил в клетку. Я помыл полы и зажил спокойно, лишь с малыми угрызениями совести, понимая по удручённому виду свинки, что поступил с ней нелюбезно.

Клетка была модной, шикарной: прозрачное корыто из пластика, накрытое сверху тонкой съёмной сетью из стальных проволочек. Если бы я сразу посадил её в клетку, она меньше бы мучилась: вкусившему свободы трудно с ней расставаться. Вообще ни о каком приручении и дрессировке я не думал: мне казалось, что равноправные существа не должны унижать друг друга подобными затеями. А если наши права не равны, то пусть уж она лучше сидит в клетке, от греха подальше. Зато я по мере возможности обильно снабжал её одуванчиками. Одуванчики – любимое свинкино кушанье, она обжиралась ими, хрумкала, лопала.

Кабинет биологии находился на отшибе, за спортзалом, и вход в него был отдельный, со стороны школьного сада. Здесь царила Анна Ивановна. Все окна были увиты бегониями, по углам стояли кадки, откуда произрастали фикусы и лианы, и даже обширный аквариум прятался за доской. Анна Ивановна ходила по кабинету в тапочках, как у себя дома, и сама казалась обитательницей этого райского садика – нечто среднее между ланью и лаской. Была она незлобной, даже покладистой, поэтому двоечники любили ходить на её уроки. В отличие от математики, здесь никто не приставал к ним с формулами-головоломками. Анна Ивановна задавала вопросы, на которые они были способны отвечать! Они знали, какая рыба ловится в прудах, какие птицы летают в небесах и какие травы растут в полях. Эти знания сближали их с учительницей, и двоечники старались не пропускать уроков биологии: маялись они на последних партах в надежде, что училка спросит о том, что они знают без учебника.

Однажды двоечники предложили мне не ходить на уроки, а развлечься по-своему. Полдня мы валяли дурака в городском садике, что граничил со школьным двором. Садик был разбит на месте каких-то захоронений: то ли немцев – ещё с Первой мировой войны, то ли белогвардейцев, то ли тифозных или чумных. При посадке деревьев то там то тут появлялись из-под земли кости. Двоечники гоняли этими костями по полю маленький мячик – старались попадать им в какие-то лунки. Верно, это была уличная разновидность гольфа. Двоечники приняли меня в компанию на равных и познакомили как с этой игрой, так и с оригинальным способом добывать себе пропитание.

Погоняв мяч и проголодавшись, они достали рогатки и стали охотиться за воробьями. Подстрелив пару бедных птичек, пооткручивали им головы и общипали, а потом и поджарили на костре, который тут же быстренько развели.

Я разделил с ними эту трапезу. К дичи была подана бутылка портвейна. Закусив, двоечники подсчитали, что три прогулянных урока (история, физкультура и география) проведены с толком, и собрались идти на последний в этот день урок – любимую биологию.

Я двинулся вместе с ними, волоча онемевшие от вина ноги и соображая, каково мне будет явиться в класс навеселе и балдеть целый урок, отводя глаза от учительницы. Они-то, двоечники блаженные, сидели на задних партах, а мое место было впереди – так что и дыхнуть было нельзя.

Первые десять минут я пялился, как баран на новые ворота, в учебник – делал вид, что читаю, и силился прислушиваться к занятию, которое шло своим чередом. Что-то там про головастиков и лягушек, которые где-то зимуют (наверное, там же, где и раки). Всеми силами сдерживал смех, который разбирал меня при виде головастиков на картинке в учебнике. Как со стороны наблюдал реакцию отличниц на вопросы училки и даже ни разу не дёрнул Ирку Фаленду за косичку, чем обычно занимался на уроках биологии, и не услышал «дурака». И без этих невинных развлечений жизнь была прекрасна: я впервые прогулял три урока подряд, наигрался в уличный гольф и попробовал «дичи». В довершение всего, я развлекался уроком биологии: тут рассказывали про всяких зверушек, а я в полудрёме внимал этим байкам.

Шла биология. Бесконечно далека была она от меня, я даже чувствовал к ней лёгкое презрение – это не математика, где надо напрягаться, а что-то вроде сказки про лягушек прекрасных. Ко всем предметам, кроме физики и математики, у меня был иммунитет – в дурном сне не могло привидеться, что они мне понадобятся… Ну, русский язык ещё куда ни шло – писать надо уметь, а все эти истории, географии, биологии уж точно мне ни к чему.

И тут, в лёгкой дрёме, посетило меня виде́ние: море белое и огромное, как зеркало, неотличимое от него по цвету небо и вёсельные лодки. Из лодок достают тазики с водой, где плавают сотнями неведомые твари. Я тащу эти тазики, заношу в большой дом, вынимаю одну из тварей и замечаю с ужасом, что головы у неё нет, зато по туловищу идут какие-то рыльца в два ряда. Рыльца мелкие, как присоски у морской звезды. Но это не звезда. Я поворачиваюсь: передо мной большая книга, в ней на одной только странице тысячи слов, я пытаюсь разобрать хоть что-то и наконец с огромным трудом читаю: «Рыльца в два ряда. Смотри строение нижнего отдела, стр. 1066…»

Поднимаю неведомое животное повыше и обнаруживаю, что внизу у него створки, как у моллюска, опять читаю: «Створки клювообразные, смотри стр. 1660…» Это какой-то ребус, надо всё время всматриваться в неведому зверушку, которая извивается в моих руках, и листать толстенную книжищу. Тут зверушка вдруг испускает струю воды и попадает мне прямо в глаз!

В ужасе я отшатываюсь, закрываюсь рукой – и просыпаюсь. Надо мной стоит Анна Ивановна и спрашивает:

– Чем это ты занимаешься?

Я ещё помню сон и говорю ей сдуру:

– Рыльца считаю!

Вот смеху-то было…

Меня выручил военрук Михаил Иванович, который в этот момент заглянул в класс и сказал:

– Два человека копать яму!

Я поднял руку и произнёс как можно более внятно:

– Можно мне?

Ещё час потом я с приятелем копал в саду яму для мусора и благодарил судьбу за то, что не попался пьяным на уроке, не случился скандал, отца не вызвали в школу и так далее… Тогда я и пообещал себе, что больше жизнь двоечников с их забавами, игрой в гольф чумными костями, охотой на воробьёв и подзаборными пирами меня не будет привлекать.

Когда через несколько лет, уже будучи студентом-физиком, я выбирал специализацию, добрые воспоминания о биологии вывели меня на биофизику. С жизнью биологов я познакомился на Беломорской биостанции, где приходилось тралить всякую живность и изучать морских тварей по определителю, «считать рыльца».

Так что видение моё на уроке было, что называется, сном в руку…

Олимпиада – дело необычное: собираются ребята из разных классов, составляется диковинная компания… Все вместе что-то пишут – и рядом может оказаться девчонка, с которой век бы не сидел за одной партой. Хотя делаешь почти то же самое, что и на контрольной или сочинении, но проходит всё иначе, с интригой.

Учительница по математике, Антонина Романовна, сухонькая и бодрая, была похожа на бойкий факториал, который требует число перемножить на само себя, только без единицы, потом на себя без двух… и так далее, в общем, похожа на очень требовательную штуку, что изображается восклицательным знаком. Антонины Романовны боялись как огня все двоечники. Они знали её неукротимый нрав и опасались, что она их быстро помножит на ноль и оставит на второй год, потому что нет предмета страшнее математики. Русский язык ещё как-то можно было вызубрить, но математику надо было понимать, а понимание – это как удача: либо есть, либо нет. Мне везло: удавалось решать задачки без ошибок – и потому с младых ногтей, чуть не с шестого класса, я пропадал на математических олимпиадах.

Олимпиада городская – это когда со всех сорока школ города и посёлков собираются ученики и пыжатся, пыжатся… Тут видишь толпу незнакомого народа, по школе бегают пацаны, которых можно разве что на футбольном поле встретить. Потом олимпиада областная – это целое путешествие: подаётся автобус, садится в него сборная по математике, куда входят по двое-трое каждого возраста, от седьмого класса и выше, – и вместе с учителями движется в областной центр. Там, в институте, собираются ребята из сорока разных городов и опять решают задачи.

Я попадал на областные олимпиады и имел там некоторый успех. Успех являлся неожиданно: скажем, через пару дней шёл урок литературы – и вдруг распахивалась дверь, в класс входил завуч и говорил: «Пришла телефонограмма. Наш ученик занял третье место по математике в области!»

Тут, конечно, меня все поздравляют. Чествуют. И даже девчонки глядят не так строго, как обычно. Приятели ехидно спрашивают: а почему не первое место?

Что тут ответить? Попробуйте вы хоть такое занять… Конечно, буду стараться, буду грызть гранит математики и, глядишь, к выпускному классу прогрызу себе хотя бы второе место.

На первые места рассчитывать сложно: в областном центре есть математическая школа, там преподают те же учителя, что составляют задания, и ребята там поближе к правильным ответам, чем мы. К чести учителей надо сказать, что первые места порой занимали и наши ребята. Но не я. Свой результат я воспроизводил из года в год с завидным постоянством. Как прыгун, который брал планку всегда на одной и той же высоте.

Не всю жизнь оставался я третьим – произошёл казус, в котором на миг взлетел выше, а потом упал ниже… Но всё по порядку.

Ребята, которые занимали призовые места, вскоре познакомились между собой. Надо было готовиться к следующему этапу – республиканской олимпиаде, и нас вывозили для занятий-тренировок в областной центр. Тут я узнал того, кто занял второе место, и того, кто первое, – славные были пацаны. Запомнился мне Володя из соседнего городка, мы даже почти подружились, встречаясь раз в год на олимпиадах и сборах по математике.

В старших классах началась физика. Я воспринял физические задачи как вызов и бросился на их штурм так же яростно, как и на штурм математических. Возникла дилемма: физика или математика? Я поступил на заочное подготовительное отделение в университет на математику, хотя физика казалась мне ближе к жизни.

Но учительница физики, Ольга Ивановна, не ценила моих потуг. Она не выделяла меня среди одноклассников, хотя в физике я царил и все обращались ко мне за советом. Ольга Ивановна относилась к этому иронично. Зная о моих успехах, она не обращала на них внимания и посылала на олимпиады каких-то негодных для этого дела пацанов и девчат.

Ольга Ивановна, в отличие от Антонины Романовны, не походила на функцию или знак. Она была молода, но вела себя как очень важная, даже вельможная особа, особенно когда стала нашей классной руководительницей. Зная, что я готовлюсь к вступительным экзаменам по своей программе, она не особенно докучала мне на уроках. Обращалась лишь изредка, когда никто не знал ответа. Тут она с извечной мягкой шутливостью говорила: «Побеспокоим нашего отшельника… Что он думает по поводу соотношения сигнал/шум в приёмниках?»

Олимпиады проводились во время уроков, и прозябать в классе вместо олимпиады было для меня худшим наказанием. Благодаря такой политике Ольги Ивановны я ни в восьмом, ни в девятом классе не попробовал своих сил в физике, и ощущение несправедливости меня довело до того, что я даже грешным делом всплакнул. О моих обидах прознал отец и на родительском собрании сказал, что хотел бы видеть сына на олимпиаде по физике. Ольга Ивановна заявила, что олимпиада – дело добровольное: кто хочет, тот идёт. Но всё же слова отца возымели действие, и я оказался в списке тех, кого она рекомендовала на олимпиаду в выпускном классе. Так, благодаря нескромной родственной поддержке, я оказался впервые на вожделенной физической олимпиаде. Тут поначалу повторилась та же история, что с математикой, – первое место в школе, первое в городе и, наконец, второе место в области!

Впервые я перешагнул рубеж третьего места! Казалось, вот она – судьба! Надо идти мне в физику. Но после состоявшейся через неделю олимпиады по математике в класс вошла завуч и объявила, что из области пришла телефонограмма и я занял по математике… первое место.

Это было слишком лестно – и нереально. После олимпиады мы успели поговорить с Володей, и выяснилось, что самую сложную задачу я решил неверно. Я не ждал никакого места от математики. И вдруг такой фурор! У меня вскружилась голова от славы. Все в классе были поражены, я стал школьной знаменитостью…

Как потом оказалось, «телефонограмма» – а попросту звонок по телефону – была расслышана неправильно. Наверное, отношение сигнала к шуму на линии было малым… Занял я по математике пятое место.

Ольга Ивановна, несмотря на мою удачливость в физике, так и не изменила своего ироничного отношения ко мне. Однако, окончив школу, я выбрал своей профессией всё же физику – из-за ошибки в телефонограмме обиделся на математику.

Я старался прислушиваться к сигналам из будущего и услыхал, что математика меня оттолкнула, а физика – привлекла.

Пришло известие: в соседней области проводится олимпиада по математике. Харьковский университет устраивал состязания, куда приглашал всех желающих. Наш город тоже решил не ударить в грязь лицом и выставил команду из трёх человек, куда вместе с ребятами, носящими боевые фамилии Гусарь и Штык, попал и я. Такие команды из разных городков собрались вместе, и получилась сборная области числом в два десятка человек.

Сели мы вечером в поезд и утром прибыли в такой большой город, какого я отродясь не видал. Олимпиада проходила на следующий день, и пока нас устроили в общежитии. К тому времени мы уже успели познакомиться и решились на вылазку в Харьков. Верховодил нами Зуев – бывалый «олимпиец», он побеждал на международных соревнованиях по физике и математике!

Зуев – парень не промах: хотя он был старше меня всего на год, но уже не раз ездил в Харьков, так что отлично ориентировался в городе. Он повёл нас на Сумскую улицу, на экскурсию по злачным местам: кафе-барам, закусочным и ресторациям. Зуев шагал впереди, размахивая руками и мотая головой по сторонам:

– Вот в этой закусочной я видел, как дядька какой-то покушал сосисок, а потом схватился за живот, упал под стол – ему вызвали «скорую помощь» и увезли…

Нас наполнял священный ужас: какие опасности подстерегают в большом городе! Оказывается, даже от сосиски можно окочуриться!

– А здесь я видел, как мужика сбила машина…

Конечно, машина могла сбить человека и в маленьком городе, но здесь эта опасность увеличивалась, потому как и людей, и машин было в десять раз больше и вероятность столкновения возрастала в сто раз (мы всё сразу считали).

– Вот здесь на тётку напали бандиты посреди улицы и отобрали сумку. Тётка кричала, а они запрыгнули на мотоцикл и смылись!

Такое в нашем городке немыслимо: почти все друг друга знают в лицо, мотоциклисты на учёте, так что ворюг сразу бы задержали…

Зуев показывал нам Харьков как опасный аттракцион, средоточие риска и порока: здесь нельзя было зевать, в любую минуту тебя могли обокрасть, облапошить, на тебя могли наброситься и съесть с потрохами.

В довершение всего Зуев нам рассказал анекдот:

«Попали ребята из деревни в город и пошли в зоопарк. Остановились перед клеткой с попугаем. А попугая они ни разу в жизни не видели. Начали его разглядывать, пальцем тычут, друг другу показывают и смеются:

– Ты дывы, який нис!

– А фост який!

– О-хо-хо!

– Ну и чертивня!

– Ото ж дурниця![4]

Тут попугаю надоели насмешки, он поворачивается к ребятам, смотрит на обидчика и говорит:

– Дур-р-рак!

Тот испугался, отпрянул от клетки, прижался к товарищу и отвечает попугаю:

– Звыняйте, дядьку, мы думалы, що вы – птыця![5]»

Этот анекдот нас добил. Мы смеялись до рези в животе над ребятами из деревни. У нас так было заведено, что в городах все говорили по-русски, а в сёлах – по-украински. Выговор парней из деревни в этом анекдоте был передан классно, мы понимали без перевода. В Харькове мы сами почувствовали себя в шкуре этих простаков.

Гусарь заметил, что анекдот имел даже математический смысл: можно ли отнести элемент одного класса (попугая) к множеству другого класса (людей).

Штык спросил:

– По каким признакам судить о попугае?

– На двух ногах ходит и говорить умеет. Чем не человек?

Зуев заметил, что это ему напоминает античный спор: некто дал определение человека как двуногого без перьев, тогда оппонент общипал петуха и предъявил ему…

Гусарь и Штык увлекались применением математики в быту – всё время что-то считали и о чём-то спорили. Но царил в тот вечер Зуев: он был опытнее всех нас. Уже ближе к ночи, после весёлой прогулки, он завёл нас в кафе-бар и показал, какое разнообразие выпивки существует в этом чудо-городе.

Одних коктейлей мы насчитали два десятка: тут и «Северное сияние», и «Южная ночь», и «Какаду». А напитков невиданных! Одного сухого вина пять сортов! (Я тогда даже и не знал, что такое есть, и переспрашивал товарищей: как это вино может быть сухим, как сухой спирт, что ли, в таблетках продаётся?)

Надо было как-то шикануть в таком месте, не ударить в грязь лицом перед Зуевым и товарищами, и хотя я раньше не пробовал ничего подобного, но меня так раззадорили друзья-математики, что я решил прокутить часть «золотого запаса» (накопленные для поездки два рубля). Взял себе по совету Зуева какую-то изумительную дрянь с заманчивым названием. После этого коктейля, который в рот мне не лез, но который я героически высосал через соломинку под взорами боевых товарищей, сразу закружилась голова и перед глазами заходили круги и звёздочки (наверное, это было «Северное сияние»). Все ощущения от попойки в дружеской компании – с онемевшими ногами, осоловевшей головой и весёлыми речами я испытал. Но больше всего запомнилось удивление от нового ощущения: как тело не слушалось меня, словно мне уже и не принадлежало. Не принадлежал мне и последний рубль, который я бездарно потратил на «Южную ночь»…

Как мы добрались до общежития – не помню. Потом Зуев рассказывал, что вёл нас, как поводырь слепых на картине Брейгеля. Там мы не раздеваясь упали с Гусарем и Штыком на кровати и забылись крепким сном.

Нелегко было проснуться утром на следующий день. Голова раскалывалась и ничего не соображала. Кое-как добрались до университета, который мне показался похожим на огромного многоголового змея, выложенного из кубиков. Я сел за стол, получил бумажку с заданиями и таращился в неё часа два, пытаясь разобрать, что же там написано. Не уверен, что мне удалось разобрать толком хотя бы одну из задач, но тем не менее я что-то писал и даже делал вид, что что-то решаю.

Итоги олимпиады были неутешительны. Новобранцы кафе-бара не завоевали никаких мест, и только Зуев кое-как справился с заданиями. Но и для него, победителя международных олимпиад, занятое место в первой десятке было нелестным.

С боевыми товарищами Гусарем и Штыком больше мы по городу не шатались и расстались уже не такими друзьями, как казалось в кафе-баре: неохота было вспоминать горечь харьковского поражения, веселье в баре и итоги олимпиады.

Приехав домой, я решился дать страшную клятву – не увлекаться больше коктейлями. В знак серьёзности намерений я закопал свою самую дорогую, любимую с детства игрушку – резинового мальчика Алёшку, который служил мне талисманом, во дворе под гаражом.

Клятву эту я почти с той же строгостью соблюдаю с десятого класса средней школы. Не так давно я узнал высказывание физика Ландау, что сто грамм сухого вина лишали его способности мыслить логически на неделю… Что же говорить о динамитной смеси «Южной ночи» с «Северным сиянием»!

Путёвкой в лагерь меня наградили за победы на олимпиадах. Лагерь был областным, показательным – что-то вроде мини-Артека. Располагался он в чудесном месте, среди высоких сосен. Упругие колючие ветки норовили ткнуться в лицо, царапнуть острой пощёчиной: идёшь по лагерю и то и дело отводишь, раздвигаешь ёршики на змеистых ручках.

Кроме обязательных развлечений – манной каши, муштры на линейках и игры в настольный теннис – меня встретила и дополнительная «радость» – общение с верзилами, которые обитали в нашей палате. Им поездки в лагерь уже наскучили. Как дети начальства они, верно, имели более глубокое представление о жизни и поэтому целыми днями не сползали со своих кроватей – валялись, словно морские котики на лежбище, и иногда трубили песни басовитыми голосами. Особенно они любили песню про дубы. Как я теперь понимаю, песня эта посвящена экологии, может быть, поэтому «котики» пели её с особой страстью:

Один из «котиков» мне казался вполне симпатичным – здоровенный детина, словно богатырь из сказки. Пару раз мы играли с ним в походные шахматы. Думал он с большой натугой, проигрывал, но не терял привычного, чуть тоскливого благодушия, так что я зауважал его, ведь игра в шахматы не входит в джентльменский набор богатыря, а всё остальное он делал с победительным спокойствием, от него веяло силой.

Два прочих «котика» были беспокойнее. Один – жилистый и длинный, с волосатыми ногами (это он вопил, дёргая гитару за струны), другой – квёлый, блёклый весь, словно сделанный из пыльной ваты, с мутным блеском в глазах. Он «пас» вертлявых пионеров, которыми была засыпана спальня. В ход шли ехидные приколы, умыкание вещей – в общем, небогатый набор забав, что мог прийти на ум скучающему остолопу. Все эти гадости портили атмосферу спокойного безделья, бездумья, которым можно было насладиться в лагере.

В таком безделье у меня начали зарождаться новые ощущения: вот, например, девчонка в шортах в первый же день благосклонно посмотрела на меня, и сладко было вспомнить, представить вновь этот взгляд и голос, задающий мне вопрос, располагающий к беседе… О чём бы с ней поговорить? И я, закрыв глаза, начинаю проигрывать возможные фразы, разговоры… И эту звучащую материю блаженства, которую я ткал, растянувшись на кровати в «мёртвый час» (ну и названьице!), – эту материю разорвал ватный хам: он встал с кровати, неслышно подкрался ко мне и ухватил за нос!

Чёрт дери! Я в неистовстве бросился на него с кулаками, а он обхватил своими лапищами мои кисти и утробно захохотал:

– Что, кайфовал, парнишка?

Так они меня кликали – «парнишка». Действительно, хотя я далеко не карлик, но был раза в полтора меньше, чем любой из трёх гигантов, соединённых какой-то тайной связью. И даже тот, что был мне симпатичен, партнёр по игре в шахматы, на чью помощь я втайне рассчитывал, отвернулся от меня в тяжёлую минуту: наверное, защита людишек не входила в задачи богатыря, вот если бы сразиться с чудищем поганым – он бы себя показал.

Тогда я понял: помощи ждать неоткуда. И решил: если ещё раз такое случится, уйду из лагеря. До дома далеко – километров двести, но я что-нибудь придумаю.

Второй день: снова каша и купание и заманчивые кружки́ кино-фото-спорта, опять я встречаю девчонку в шортах, мы интересуемся одним и тем же кружком, фотографируем друг друга, сосны и цветы снимаем на кинокамеру и говорим… Она внимательно слушает меня – так это всё странно…

И снова «мёртвый час»…

Мутный гигант опять прицепился ко мне. Он присаживается на край постели и заводит разговор о моей половой полноценности. Видно, эта гадина подглядывала за мной и заметила девочку в шортах.

– Давайте поглядим, всё ли у него на месте…

Внезапно он наваливается на меня и рывком стаскивает штаны…

– Червяк, голый червяк! – Он отпрыгивает от моей кровати и носится по палате, орёт как сумасшедший…

Я натягиваю штаны и реву.

Богатыри обсуждают особенности моего волосяного покрова.

– Да он же совсем голый! – кричит мутная образина. – Как червяк!

Я одеваюсь, выхожу из корпуса в дремлющий день, пролезаю через дырку в заборе и по горячей улице посёлка направляюсь в дальний край. Здесь, в тени соснового леса, стоит избушка с табличкой «Почта». Беру бланк телеграммы и вывожу печатными буквами:

ПАПА ЗАБЕРИ МЕНЯ ОТСЮДА ЖИТЬ ЗДЕСЬ НЕВОЗМОЖНО

Я вывожу домашний адрес, плачу по пятаку за слово и выхожу. И вдруг чувствую, что всё это я больше никогда не увижу: и эту дорогу на песке, и стройные корабельные сосны, посаженные здесь по указу Петра Первого, – сосны, из которых делают мачты для кораблей. Стоят здесь тысячи мачт, раскачиваются – хотят уплыть, мечтают о море… Словно тысячи кораблей зарыты впритык друг к другу, кораблей-призраков; они сошлись вместе и образовали мачтовый лес – остров погибших кораблей среди степи. Или нерождённых? Загадочное это место – и красивое, но мне приходится отсюда уезжать, расставаться с кашей, кино-фото-спортом, девочкой в шортах…

Остаток дня и следующее утро я слонялся по лагерю, отводя от лица ершистые ветки сосен. Жаль, что не получилось у нас с тобой, лагерь, да, видно, не судьба. И даже бойкие пионеры, как богомолы суетящиеся на своих плацах-площадках, казались мне милыми, но какая-то завеса уже отделяла меня ото всех…

К обеду приехала сестра – прилетела на маленьком самолёте «кукурузнике». Я вошёл в палату, где проходил «мёртвый час», взял чемодан… Все смотрели на меня с удивлением:

– Как, ведь прошло всего два дня – лагерь только начинается, всё впереди!

– За мной приехала сестра. Сейчас у нас самолёт, мы улетаем.

Вмиг отношение ко мне переменилось – какие веские слова: «сестра», «самолёт»!

– Прощайте, – сказал я безразлично, обводя палату последний раз невнимательным взглядом, никак не выделяя ни вёртких пионеров, ни хмурых богатырей.

Ты уймись, уймись, тоска,У меня в груди!Это только присказка —Сказка впереди.

В этой песне я не понимал каких-то слов – например, про жлобов. Это кто такие – жлобы?

А дальше – как в сказке: мы пришли на поле, поросшее плотной травой, влезли в маленький зелёный самолётик, похожий на кузнечика, он застрекотал, задребезжал, побежал, раскачался, подпрыгнул – и полетел. В круглой дырке иллюминатора остался строй сосен и лагерь, домики, и там, в них, – совсем мелкие жлобы на кроватях.

На первом курсе нас поселили в Дом студента. «Дом» звучит по-доброму: студент – не бездомный человек, он не ютится в задрипанном общежитии, а живёт в своём Доме. Студент становится членом учёной семьи, в которую принимают со стороны. Студенты – примаки́: так называли в русских семьях зятя, которого принимали в семью невесты. В этой семье есть свои отцы, целая череда отцов, начиная с Ломоносова и кончая нынешними академиками и профессорами. А кто же невеста, с кем обручается и на ком женится студент? Один парень из нашей группы даже сочинил стихи – что раньше он по ночам мучился от страсти к прекрасным дамам, а сейчас, взяв пару интегралов, легко засыпает…

Как церковь для монаха, так и наука для студента – невеста, с ней он обручается навечно, ей принадлежит душой и телом. Бывают, конечно, исключения – размолвки и разводы, бывает, и семьи распадаются. Никто от этого не застрахован: монахи тоже могут бежать из монастырей, попы – превращаться в расстриг. У Конфуция были сотни и тысячи учеников, все они считали Учителя отцом.

У нас не было единого Учителя, но все мудрецы мира, гиганты науки, гераклы познания стояли длинной чередой, шеренгой, уходящей в далёкое прошлое, и оттуда, из баснословных времён, они передавали Знание, как эстафетную палочку. Каждый добавлял к этой палочке что-то своё, она покрывалась ростками новых идей и пришла к нам в виде огромного древа познания, которое уже не унести одному человеку, – сотни профессоров и тысячи доцентов тащили эту махину науки, облепив её, как муравьи. Или это бурлаки науки, привязанные к ней, как к великой барже?

Физики сочинили свой гимн на мотив «Дубинушки»:

Особый смак был, когда гимн пели в присутствии главного факультетского начальника – декана:

В Доме студента (вернее, до третьего курса в его филиале, в пятнадцати минутах ходьбы от главного здания МГУ на Ленгорах) мы жили кучно, но безбедно. Не было особых приключений – силы уходили на учёбу, никто не сходил с ума и не выбрасывался из окон. Но однажды… Не помню точно, когда это было, – кажется, в Святки, в районе Нового года. Или уже в Масленицу?..

Здание задрожало от ора десятков глоток.

Обитатели общежития выскочили разом из своих светлиц.

Образовалась толпа – целая демонстрация.

По коридорам и лестницам, расталкивая народ, шла процессия.

Студенты несли кого-то на носилках.

– Что случилось? Хоронят? Кто покойник?

Никто толком не мог объяснить, что происходит.

Те, кто тащил носилки, громко стенали и вопили – спрашивать их о чём-либо было бесполезно.

Они пребывали в экстазе, как монахи во времена средневековых мистерий. Студенты как будто сами себе не принадлежали: шествие напоминало движение многоногого зверя – отдельных людей словно уже и не было…

Шедшие за процессией предлагали к ним присоединиться. Я никак не мог взять в толк, в чём дело. Пришли откуда-то слова «обряд», «ритуал» – они всё и объяснили. Студенты, которые организовали это действие, были, верно, родом из деревни. Они привыкли праздновать там проводы зимы – вот и решили здесь устроить похороны старого года, зимней сессии – Карачун или что-то в этом роде.

Я не стал присоединяться к шествию. Непонятно, зачем устраивать тут похороны понарошку? А каково человеку, который играл роль покойника, – неужто не страшно? Мне казалось, что всё происходящее – провокация, что с потусторонними силами не стоит шутить – это может плохо кончиться.

Но ничего плохого не случилось. Студенты обошли этажи, набились в чью-то комнату и расселись за накрытым столом, притворно причитая. «Покойник» в конце концов воскрес и присоединился к пиршеству.

Была ещё одна похожая история, но на этот раз «женитьба» – такая же невсамделишная женитьба парня и девушки с нашего курса. Студенты вновь сошлись в толпу, с криком и воплями водили «жениха и невесту» по коридорам. Дверной проём в комнату «новобрачных» затянули бумагой, оставили их наедине, а потом с визгом порвали эту плёнку.

Всё это было странно. Я не мог понять, как можно шутить такими вещами, как смерть и семья.

Что же касается обрядов и ритуалов, то отношение моё со временем к ним изменилось. Мы даже создали с друзьями арт-группу «Пища богов» и устраивали представления по шумерской мифологии в ночных клубах Москвы, но это уже другая история. И как драгоценное свидетельство живой традиции, я вспоминаю «перформансы», которые устраивали студенты в общежитии МГУ.

В комнате общежития стояло четыре койки, на трёх валялись чьи-то вещи. Я занял четвёртую, слева у окна. После меня подселили пятого студента, и ему пришлось спать на раскладушке в центре. Парень был мосластый, длинный, руки и ноги его свешивались с раскладушки, и не так просто было пробраться мимо, когда он дрых. Юра поступил в университет после армии. Все остальные были «желторотыми птенцами», только что оторванными от дома, от семьи и школы.

Игорь и Алёша выросли в Дубне – городе физиков и окончили школу-интернат при университете. Игорь был одержим парадоксами, примерно такими: «Чем больше я знаю, тем больше осознаю, как мало я знаю». Вечерами мы гуляли с ним по Ленгорам и обсуждали основания наук: речь шла об определениях и аксиомах, языках и генах. Игорь напоминал древнегреческого философа Сократа, так что мне приходилось туго: смутные мысли свои я не мог излагать с такой ясностью, как он. Его приятель и земляк Алёша больше занимался теннисом и меньше философствовал. Пятый наш жилец, Саша из подмосковного Ногинска, был тоже дружелюбен, и в целом наш теремок жил мирно.

За обучение студентов отвечала на факультете учебная часть, где сидели тётки и дядьки, по паре на каждый курс, которые следили, чтобы мы не прогуливали занятия, вели себя прилично и вовремя сдавали экзамены. Все мы учились в одной группе, и у нас был куратор, суховатый человечек по фамилии Бричкин. Он вёл семинарские занятия по математическому анализу. Требования были невероятными: он задавал столько заданий, что не хватало времени их решить. Надо было как-то обвыкнуться с дифференциалами, запомнить правила, что получается из той или иной функции, если её подвергнуть этой жутковатой операции – дифференцированию. Занятие это с непривычки напоминает поездку на мотоцикле по горам, только едешь в уме… Взять дифференциал – это значит определить скорость изменения функции, и от «поездок» этих у неопытного студента голова шла кругом. А Бричкин не давал нам времени прийти в себя, он гнал и гнал, проводил контрольные одну за другой.

Мы возмущались и жаловались, что не успеваем решить столько задач, половина группы получала по контрольным двойки. Бричкин нам без тени смущения заявлял, что дифференцирование не требует ума, а требует тренировки, что всему виной наша лень.

Он рассказывал о себе, своём студенчестве:

– Как мы успевали решать задания? Встал с утра – подифференцировал. Позавтракал – опять дифференцируешь, до обеда. После обеда тоже пора дифференцировать. Ну а после ужина, перед сном, подифференцировать сам бог велел…

Нам казалось, что сам он стал таким скучным и тощим от вечного дифференцирования. Никто не хотел повторять его судьбу. Более неудачного куратора трудно было представить; мы задумывались: неужели и нас обучение в университете доведёт до такого состояния, когда человек превращается в автомат? Разве для этого стоило сюда поступать и долго учиться?

Я получил двойки за первые три контрольные и с трудом избежал отчисления (об этом – отдельная история). Экзамен по линейной алгебре я не забуду никогда: Бричкин задавал и задавал мне задачи одну за другой. Я всё решал. И вот наконец последняя – он дал мне её и остался стоять рядом.

Мне бы сказать ему: «Дайте подумать!» (Подразумевая: «Не стой над душой!») Но я был неопытным студентом, я ещё не знал этих волшебных слов, не знал правил обхождения с преподавателями. Это потом я создал, как и всякий студент, свою теорию экзамена, нашёл пути для успешной сдачи. Экзамен – это акт общения, и, зная правила общения, всегда можно выкрутиться…

Что значит думать? Это святое право человека! Отказать человеку в его праве мог разве что изверг какой! Но в тот раз Бричкин гнал, подгонял меня, спешил, теребя в руках авторучку. Я нашёл решение, получил ответ, но от напряжения никак не мог сообразить, что означает уравнение, которое сам вывел: забыл, как оно называется – гипербола или парабола? Я зажмурил глаза и брякнул наобум первое попавшееся слово, только бы он отвязался!

Бричкин, как коршун, схватил мою зачётку и вывел там «хор»…

Квантовая механика – самый заоблачный и крепкий предмет науки. Как скала. Чтобы взойти на неё, надо три года топтать гранитные ступени факультета, съесть тридцать три стипендии и выдержать тридцать три испытания-экзамена. Экзамен по квантовой механике – хребет физики. Одолел его – и дальше идёт дорожка под горку, вниз – к диплому. Потом уже не выгоняют: экзамен этот вроде индульгенции, отпущения будущих грехов. Или даже нового рождения. Не случайно сдают его обычно в зимнюю сессию, после Нового года – между Рождеством и Крещением.

Я готовился к экзамену планомерно, учил всё одинаково ровно – примерно как тракторист пашет поле. Старался не углубляться в отдельно взятый вопрос: бездна нашего незнания слишком велика, а знание студента условно. Бывают случаи, когда экскаватор роет котлован на одном месте, роет – а потом сам падает туда… После второго курса мы ездили в стройотряд на Дальний Восток, на строительство Зейской ГЭС, где я имел возможность наблюдать за работой огромных экскаваторов. Там мы пели песенку:

Обычно студенту при подготовке к экзамену хватает пары лунок: он ковырнёт предмет – и бросит, как только появится ощущение, что кое-что стало известно. Дальше действует искусство сдачи экзамена: надо исхитриться и показать преподавателю то, что знаешь, и скрыть то, чего не знаешь. На этот счёт есть масса всевозможных уловок. В век экстрасенсов ясно, что иной студент способен загипнотизировать экзаменатора, проложить тропинку к душе преподавателя, а то и полностью подчинить себе волю этого, как правило, немолодого и усталого, человека.

За пять дней я мог подготовиться к любому экзамену. Первые три дня отвечал письменно на все вопросы, потом полтора дня повторял то, что не мог сразу вспомнить за три дня, а вечером накануне экзамена повторял то, что не мог вспомнить в эти полтора дня. Квантовая механика составляется из формул и их объяснений «на пальцах» – при помощи здравого смысла. В ночь перед экзаменом я был настолько натаскан на ответы, что рука сама тянулась строчить формулы по любому поводу, а язык – толковать смыслы. Напряжение было так велико, что пошаливали нервы.

Хорошо тем студентам, которые не особо напрягались, – у них оставались силы для игр с экзаменатором. Я был так переполнен знаниями, что накануне экзамена боялся растрясти их. Ничего не повторял, а лишь жёг бумагу на полу: посреди комнаты полыхал костёр из билетов, формулы желтели, крючились… В сознании всплыл вопрос: «Туннельный эффект».

Я начал бормотать себе под нос, словно повторяя заклинание:

– В обычном мире шарик, находящийся в лунке в состоянии покоя, ни при каких условиях из неё не выскочит. В квантовом мире другие законы: тут нет абсолютного покоя. Если электрон находится в минимуме энергии, он всё равно возбуждён и рано или поздно выпрыгнет из своей «лунки». Электрон преодолеет барьер потенциальной энергии – как будто по туннелю, прорытому под барьером, проникнет в другое место, найдёт другой минимум энергии.

Пошёл дым: костёр догорал. Я перестал шептать заклинания, открыл окно, чтобы проветрить комнату. Внизу чернел двор – пятнадцатый этаж…

Электрон обязательно выскочит из лунки.

А человек?

Сердце застучало – захотелось туда, вниз…

Я забрался на подоконник.

Глубина двора манила: минимум энергии был внизу.

Осталось сделать один шаг.

Человек – как шарик, тоже хочет выпрыгнуть из лунки, мозг всегда возбуждён: там скачут электроны с нейрона на нейрон, рождая мысли. Человек – усилитель микромира, от движения электронов возникают порывы, желания, импульсы – и такое может случиться…

Я вспомнил про «летунов» – тех бедолаг, что выбрасываются из окон высотного здания на Ленгорах и расшибаются всмятку. Каждый год кто-нибудь так летал, подчиняясь своим электронам.

Тянуло вниз – хотелось заглянуть, наклониться над подоконником. Страх приятно щекотал нервы после напряжения зубрёжки, и я ощутил чувство свободы.

Шагнуть или не шагнуть?

Выброситься из окна – это так по́шло…

Стало зябко, и я захлопнул окно.

В ту ночь мне приснился сон. Я пришёл на экзамен и вытащил билет. А там вопрос, на который я не знаю ответа.

Как? Ведь всё повторил!

Оказывается, одну книгу не прочитал, забыл о ней, пропустил – а это как раз самая важная книга.

Это большая книжка с цветными картинками.

Сказка про Курочку Рябу.

Я в остолбенении гляжу на Курочку, на яичко, которое она снесла, – не простое яичко, а золотое… И в ужасе осознаю, что не помню, что там случилось с этим яичком.

С огромным трудом вспоминаю:

«Дед бил-бил – не разбил.

Баба била-била – не разбила…»

Что дальше было?

Становится стыдно, и тут я узнаю экзаменатора – это моя первая учительница, Евдокия Климовна. Она укоризненно качает головой: «Что же это ты, Юра, такой большой стал, а про Курочку Рябу забыл?»

Я просыпаюсь от ужаса и ощущения паники, осознавая, что экзамен безнадёжно провален, – прощай, Высшее Образование!

Позор, какой позор!..

* * *

Наутро я пошёл на экзамен, и попался мне тот самый билет (не про Курочку, конечно, про туннельный эффект). Я быстро написал формулу, рассказал о пропаже возбуждённого электрона и получил свои пять баллов. Всё было прекрасно: вершина образования покорена, вуз взят, предстояла приятная дорога вниз, к диплому и работе по специальности.

С тех пор мне часто снится один и тот же сон, про Курочку Рябу, и каждый раз я не могу сдать экзамен и просыпаюсь от ужаса.

Позор, какой позор!

Недавно я узнал, что Евдокия Климовна умерла. Но всё так же она является ко мне во сне и проверяет знание квантовой механики по книжке с цветными картинками, где Курочка Ряба несёт яички, из которых одно «не простое, а золотое».

Вот так новость: на ВДНХ, в павильоне «Пчеловодство», показывают картины художников-авангардистов! Мы, конечно, сразу, не раздумывая, едем – уходим с семинаров и лекций и мчимся в странный парк, напичканный павильонами.

Длинный многолюдный змей очереди извивался, пульсировал, рос и медленно проползал сквозь лето́к улья – ушко павильона пчеловодства. Мы вдоволь нашутились с милиционерами, которые кричали в мегафон: «Не торопитесь, на работу сегодня уже не успеете!», наговорились об искусстве и прошлись по миниатюрным полям и лесам мичуринской страны-выставки. Перед павильоном нас встречали уже не милицейские люди, а какие-то бородачи с растерянными лицами – может быть, это и были художники или устроители? Люди из другого мира ошарашенно смотрели на гигантского змея очереди, который пульсировал, толчками двигался к ним.

А внутри? Золотоносный, сребротканый, перламутровый мир. Чего ожидаете вы, читатель, от искусства? Радости? Свежести? Благородства? Приглашения к путешествию, в дорогу, по которой вы сможете далеко уйти в мир рунических вед, пунических войн, сомнамбул, тайн, глубин? Мира, который одарит вас переживаниями, – зазвенит, отзовётся что-то внутри, произойдёт ошеломительная катастрофа души или перестройка организма: печёнка поменяется местами с сердцем, поджелудочная железа перепрыгнет через желудок – и сверху на это всё потекут расплавленные мозги?.. Может быть, отрастут у вас крылья, обзаведётесь вы жалом и улетите через распахнутое окно из павильона пчеловодства? Вам станет бесчувственно-легко и нестерпимо красиво, вас разрядит экстаз, застучит и затрещит, забарабанит выше сердца или ниже пупа, где там у вас органы восприятия красоты.

От искусства может быть больно, сладко и легко – это как восхождение на высокую гору, где не хватает кислорода… Или санаторий в лесу сосновом, кипарисном у моря, где захлёбываешься воздухом, настоянным на живых иголках.

Ах, искусство! – ты слеза и красота, тебя так просто не смахнёшь, ты – всё, что бывает в жизни сто́ящего… Густое искусство – концентрат, нектар, который накапливают, собирают по капле специальные существа с расшатанной и острой душой – художники. Они собирают пыльцу жизни, залог рождений и размножений… Семена тысяч подсолнухов, яблок и цветов, пшеницы и винограда. Искусство делает что-то очень важное, оно переносит между людьми то, без чего они бы не продолжались. Как пчёлы переносят пыльцу, без которой не созревали бы плоды.

Искусство – благодать, которая даётся лично каждому из нас. Растёт и ширится в людях благодарность за солнечные лучи, за мёд, за Божий мир, за краски и цвета, потому что это всё главное на свете, то, что получаем мы в жизни даром, что нам даруется – как воздух, как вода…

Да что тут говорить – вы сами понимаете, что это всё пыльца – неуловимая и невидимая. Не все живут легко и размножаются, как цветы, – и разное бывает искусство.

Но вернёмся к нашему искусству в павильоне «Пчеловодство».

В двухэтажном зале с балюстрадой мы увидели много странного, будоражащего. Тогда мне казалось, что после посещения Пушкинского музея с импрессионистами и Матиссом, после альбомов Малевича и Кандинского я уже способен почувствовать и оценить всё возможное искусство. Но здесь всё было непонятно… Сейчас я не расставлял бы оценки мирам, которые творит художник, а на той самой выставке были действительно миры и мне, студенту университета, даже в названиях попадались неизвестные тогда слова, которые я выговаривать-то научился с третьего раза, – апо-калип-сис…

Там были картины, написанные с неистовым совершенством, – помню дремлющих драконов и грациозно изогнутых саламандр. Фактура полотна создавала ощущение вещности, чудовищной реальности этих шершавых саламандр. Размах картин поражал – да, огромные, свирепые картины, вопиющие. Там были разномастные бредовины, «прикольное» оформление выставки – серьёзные подписи к огнетушителям, словно это тоже важные экспонаты, готовые тушить жар искусства, – всё это несло на себе знаки неведомого нам мира. Это был мир дерзких выходок, и мы, студенты, привыкшие всё «просекать» с ходу, – мы здесь пасовали, мы были шокированы и оглушены так, что даже на время, кажется, растеряли свои амбиции и переговаривались шёпотом:

– Посмотри, а это тебе нравится?

– Клёво!

Нам не было равных по молодости и удали – потому как мы «просекали» самую высшую физику, – и мы глядели на картины и не находили что сказать, пристыжённые своим невежеством.

Прошло с тех пор лет пятнадцать, и много выставок минуло. Но, как первую любовь свою, я вспоминаю эту экспозицию картин на ВДНХ, в скромном улье павильона «Пчеловодство». Долго с тех пор я таскался по выставкам молодых талантов, заговаривал с художниками, старался вникнуть в их миры – может быть, потому, что попала в душу мне тогда пыльца, на той, самой первой, выставке, в павильоне пчеловодства. Пыльца лёгкая, невесомая, без которой не расцветают цветы и не растут яблоки.

Что за город с таким чудесным названием – Благо-вещенск?

Где он спрятался, как это он смог скрыться, остаться незамеченным: его не переименовали ни в Новый Быт, ни в Красный Луч? Прилепился на границе, схоронился на берегу Амура-реки, на самой кромке империи городок с ангельским именем.

Пограничные города по-особенному тихи, они тихи громадной тишиной просторов страны. Это в центре все кричат наперебой, а пограничному городу какое дело? Каков во все времена закон? Стоять крепко да не пущать кого не велено – вот и стоит тихо, как часовой, молчит Благовещенск.

Мы прилетели в этот город на рассвете, забыв уроки географии. Где тут граница? Кто делит с нами эти сопки: Монголия или Китай? Идём по солнечной стороне улицы – навстречу ни одного человека, город как будто вымер, движемся по наитию в сторону центра. Интересно, где пресловутая граница, за каким углом откроется следовая полоса, вышка, овчарки, колючая проволока, а за ними – китайский дух, оборотень, демон – в общем, что-то бесконечно экзотичное? Может быть, мы во власти восточных чар и не замечаем, что нарушили границу и уже попали в плен, что сейчас нас будут пытать?

Навстречу попадается живая душа – девочка в школьной форме, с красным галстуком, с портфелем и в очках – типичная отличница. Уж она-то точно должна всё знать! И как можно более вкрадчиво и ласково мы обращаемся к ней:

– Девочка, девочка, скажи нам, пожалуйста, где у вас здесь находится Китай?

Она в ужасе отшатывается, как Красная Шапочка, претерпевшая уже от волков, – верно, принимает нас за шпионов-диверсантов, которые хотят перейти границу…

Разворачивается и убегает, геройски сгибаясь под тяжестью портфеля: его нельзя оставить врагу, как оставил свою люльку Тарас Бульба.

Верно, мы что-то не то спросили. Кто нам может помочь в этом мире, разрезанном в клочья границами? Нас могут арестовать и посадить в кутузку, начать допрос с пристрастием: зачем нам понадобился Китай, что мы делали летним вечером на границе, как проникли в запретную зону и почему двигались в сторону укреплённого района, зачем задавали вопросы девочке, что выведывали?

Виной всему география – плохо мы её учили в школе… Но в этот раз, слава богу, пронесло: не сажали нас в кутузку, не устраивали перекрёстного допроса – удалось без потерь проскочить весь тихий городок и выйти к набережной.

Река! Да, река, мне отец рассказывал, я вспомнил, что здесь есть река, называется Амур!

Амур, Амур! Мы бегали по набережной и смеялись. Студенты, поехавшие в стройотряд на Дальний Восток, по крохам сложили свои знания и вспомнили, что именно за этой быстрой и грозной рекой находится Китай: братский и опасный, древний и революционный – в общем, самый-самый Китай. Мы смотрели во все глаза, но не заметили на той стороне никакого шевеления жизни: там вдоль реки через пустынные холмы тянулась такая же скучная просёлочная дорога, какую можно видеть у любой нашей деревеньки. Не стоило лететь так далеко, чтобы увидеть эти жухлые кустики, рыжую траву и каменистую дорогу. Китай не хотел открывать нам своих тайн.

После девятого класса я поехал отдыхать с отцом в Анапу. Поезд, автобус – и гладь песка, переходящая в гладь моря от края до края. Песок лоснился-золотился, оживал и дышал, как лошадиный бок. Вода писала на нем лёгкие и быстрые пенистые иероглифы – миллионами языков на миллионах языков…

Я взял с собой томик стихов Пушкина в бумажном переплёте и, гуляя вечерами по опустевшему песку, представлял эти стихи написанными в чёрном небе горящими красными буквами. Впервые я учил стихи без задания, без урока – сам себе диктовал:

Безумное веселье было у меня в пятнадцать лет: были взрывы и риск, удачи и падения. Было и вино: жизнь моя представлялась клубком страстей, подобных змеям.

Иные страсти разыгрывались тут же, с утра на пляже. Как только кто-то начинал подбрасывать мяч, жизнь загорающих граждан приобретала новый смысл: общее внимание устремлялось к мячу. Кто не играл сам, начинал следить за игрой.

Игра представлялась со стороны чем-то вроде священного танца туземцев. Люди сходились в круг и стояли с поднятыми руками, словно молились. По очереди подбивали, подкидывали вверх круглый предмет. Если бы пляж посетили в этот момент инопланетяне и увидели это действие, они бы подумали, что аборигены оторвали голову своему врагу, какому-нибудь чудовищу, и теперь радуются, празднуют победу – никак не могут успокоиться, перебрасывая в ажиотаже голову врага из рук в руки.

Правила этой радостной игры очень простые: нельзя, чтобы после твоего удара мяч упал на землю. Надо, чтобы он продолжал танцевать в воздухе как можно дольше. Тот, кто упустил добычу, потерял её, дал упасть на землю, – виноват. Человек посылает мяч тому, кому доверяет, надо сделать это как можно более удобно, самый высший шик – сильно и точно, красиво и рискованно – то, что называется «гас». Мужественная игра состоит из гасов и пасов, но в игре бывает и мягкость, ухаживание: в кружке встречаются и девушки, и послать мяч какой-нибудь красавице – значит оказать ей внимание. Наблюдающие за игрой знают эти законы и замечают в кругу красных девиц и добрых молодцев, ведущих между собой многозначительные беседы без слов.

Игру любят стар и мал, они сходятся в круг на людей посмотреть, себя показать, но больше всего она подходит молодым: здесь знакомятся, дружатся, влюбляются и составляют пары. Так когда-то молодёжь ходила на гульбище: где играли в салки и лапту, теперь гоняют в волейбол или бадминтон.

В игре – переживаниях и спорных ситуациях – человек проявляется ясно. Я познакомился в кружке с симпатичным, открытым парнем – студентом университета. Оказалось, что здесь рядом находится студенческий спортивный лагерь. Я бредил тогда университетом, учился на заочных курсах, так что эта встреча послужила мне добрым предзнаменованием.

* * *

Через год я поступил в университет и бросился играть в волейбол. Я выступал за какую-то сборную, и наши тренировки проходили в гуманитарном корпусе. Со временем я приноровился пользоваться местной библиотекой, привык проводить время в читалке филологического факультета, хотя поступил на физический.

После первых трёх контрольных по математике, которые я написал на двойки, меня вызвал начальник курса (маленький человек с большой лысиной и густыми бровями) и строго спросил:

– Вы хорошо играете в волейбол?

– Да вроде ничего…

– Может быть, вам стоит подумать о смене вуза – есть же, например, институт физкультуры?

Я был оскорблён до мозга костей: начальник имел нахальство что-то советовать, следил за мной, хотя на курсе было пятьсот человек! До сессии было ещё далеко, а мне уже предлагали задуматься о своей судьбе!

Университет я всё же окончил, и даже какое-то время был капитаном сборной физфака по волейболу: начальник курса приходил за нас болеть. Наша сборная выиграла чемпионат университета по волейболу. Команду наградили путёвками в спортивный лагерь под Анапой. Я же, как выпускник, туда уже не попал…

Посещения филологического факультета привели к тому, что я женился на девушке с отделения языкознания. Родился сын, которого теперь уже я вожу к Чёрному морю, вот только он любит больше не волейбол, а футбол.

Впрочем, это не мешает мне ходить у моря и наблюдать алые буквы на чёрном теле неба, среди звёзд:

Но, как вино, – печаль минувших днейВ моей душе чем старе, тем сильней.Мой путь уныл. Сулит мне труд и гореГрядущего волнуемое море.

Кто волнует море? Оно не само волнуется.

Мы волнуем будущее своими желаниями.