Это остросюжетная история про то, как, оказавшись под одним одеялом, могут договориться строптивая младшая сестра и самовлюбленный лейтенант гвардии. И даже могут решиться на что-то большее, чем дружба двух пленников в чужой стране.
В романе участвуют:*самая младшая сестра, она же герцогиня № 6*гвардейский лейтенант, он же стриптизер на пуле*чужие края, мужское ревю, жажда свободы и беззакония разные*любовные испытания, дружеская поддержка, колдовство и рабство* счастливый конец
Это основа выживания. Если жить, как я, приживалкой на птичьих правах, то поневоле освоишь науку передвигаться бесшумно, прятаться в толстых портьерах, находить вентиляционные шахты и учить наизусть тайные переходы между апартаментами. Очень полезно быть в курсе всего и всех. И не так скучно жить, к слову.
Мой папаша женился на племяннице моей покойной матери по доверенности. Но до новобрачной не доехал: съел что-то не то по дороге. Он постоянно норовил питаться в трактирах и харчевнях, поэтому его кончина никого особенно не удивила. Его вдова унаследовала пятую и самую большую провинцию нашей прекрасной страны, а ко мне перешел родовой замок покойной маменьки и титул Шестой сестры-герцогини. Наследство бешено аристократическое и разоренное до тла. Вот и вся внутренняя политика.
— Надо тебя откормить и выдать замуж, — говаривала, глядя на меня за завтраком Пятая Герцогиня Елизавета, — лучше всего за какого-нибудь мильонщика торговца, помешанного на дворянских регалиях.
— Человек хочет поступить в университет, — трогала ее тихонько за руку мадемуазель Марина, ближайшая подруга и медиум, — в семье полно денег, почему бы девочке...
— Ерунда какая! — всегда перебивала эту тему наместница, — Блажь! Дикость несусветная! Университет! Что там делать? Ее мать утверждала, что у Лили должны проклюнуться магические способности. Почему до сих пор не проклюнулись? Надо отвезти ее в волшебную школу, путь поищут. Ты представляешь, насколько это было бы полезно?
— Но у нас в провинции нет таких, Лизавета! Если только в Обители Всеблагой имеются специалисты.
Тут они всегда начинали спорить и перебирать варианты. Женщины делили и кроили мою судьбу, словно я вышитый бисером портрет на стене. Бессловесный и безмозглый.
Я давно перестала встревать в трескотню герцогини и ее личной предсказательницы погоды. Скорей бы мне исполнился двадцать один год! Я сразу пошлю этих жирных напыщенных дур куда подальше. Главное, увернуться от монастыря и замужества, а там я сумею взять судьбу в свои руки. Университет меня манил.
За окном шел дождь. Конец января не желал радовать солнышком. Хотя трава давно проклюнулась и вызеленила долину. Первоцветы пестрели тут там. Едва заметные в туманном утре предгорья Северной Гряды надежно прикрывали здешнюю зиму от минусовых холодов. Я никогда в своей жизни не встречала по-настоящему снежной и ледяной погоды.
В столовую вошла Марта и провозгласила как бы шепотом на ухо Елизавете:
— Доставили в малую гостиную, мадам.
Тучная домоправительница незаметно показала мне кулак.
Это означало, что идти подглядывать нельзя ни в коем случае. Марта вырастила меня. Я ей безоговорочно доверяю. И люблю. Ну в том случае, если герцогини вообще способны на теплое чувство. Вот только в советах ее давно не нуждаюсь.
Герцогиня и ее медиум вспорхнули с мест, забыв про кофе.
Я подождала, когда стихнут шаги в толщине ковров коридора и просочилась в дверную створку. Белая и зеленая юбки дам уже скрылись за поворотом. Быстро они летят! Что ж там такое доставили?
Я прибавила шагу и чуть не напоролась на подруг. Они перешептывались, по пояс зарывшись в портьеры. Я со скоростью звука нырнула в желтые драпри оконного проема. Похоже, что старшие дамы подглядывают за кем-то. Кончик носа невыносимо зачесался от любопытства. Я живо ухватилась за нос и надула щеки, чтобы не чихнуть. Что может быть там такого, что сама хозяйка замка вынуждена рассматривать тайно?
Наконец обе женщины скрылись в малой гостиной. Я облегченно выпустила воздух и громко икнула. Этого еще не хватало! Снова набрав воздуха и задержав дыхание, ринулась следом. Ни за что не пропущу.
На полу рядом с креслами лежал мужчина. Его верхняя половина была накрыта белой тканью, расшитой райскими птицами. Скатерть? Судя по раскиданным по ковру чашкам-блюдцам, очень похоже на то. Нижнюю половину человека скрывали пижамные штаны в зеленую полоску.
— А он не очнется? — проговорила Елизавета, склоняясь над неподвижным мужиком.
— Очнется, но не сейчас.
Медиум усмехнулась и присела корточки по другую сторону от молодого человека. Длинным ярко-красным ногтем Марина потянула за шнурок и спустила штаны несчастного чуть ли не к коленкам. Я растопырила глаза как следует.
Дядя был отнюдь не мелкий, но и дамы хрупкость не страдали. К тому же у обеих имелись пышные волосы до пояса, совершенно не убранные к завтраку. Они своими густыми патлами, как занавесками, скрыли от меня обзор. Я скрипнула зубами и подалась вперед.
— Ну что я могу сказать, — ухмыльнулась предсказательница после минутной паузы, — зрелище весьма пристойное. Хотя, сама знаешь, дорогая: пока лично в деле не испытаешь…
— Как бы узнать наверняка, что это действительно он? Есть какие-то особые приметы? — взволнованно проговорила госпожа наместница. Взгляда от картины жизни не отлепляла.
Я судорожно пыталась углядеть, что они там рассматривают. Не мужские же причиндалы, в самом-то деле!
— Есть масса пророчеств и упоминаний в источниках, дорогая. Есть прямые указания в храме Всеблагой. — хмыкнула непочтительно Марина, — есть моя интуиция медиума, наконец! А тебе родинку в виде короны на причинном месте подавай! Говорю я тебе, Лиза, это он. Последняя кровь. Тебе очевидно везет, госпожа наместница, раскрасавец хоть куда!
Тут они обе рассмеялись. Их явно радовало зрелище перед глазами. Я почти решилась залезть на лесенку, забытую уборщиком за шторой, была не была. Тут моя мачеха-кузина откинула золотисто-рыжую прядь назад. Я увидела голое мужское бедро с красно-черной линялой татуировкой. И всего-то?!
Я шел быстрыми шагами по коридору. Зол был так, что попадись мне навстречу неважно кто, убил бы на месте. Тупо ткнул кулаком в лоб и амба, у меня силенок хватит.
За кого меня принимают в этой пыльной норе?! Сначала облили какой-то дрянью, отобрали одежду и мыться заставили. Потом опоили, чуть не отравили, три часа без сознания провалялся. В конце концов, выдали обратно обмундирование, благоуханное розами и чистейшее. И отправили в поход по дворцу. Все без малейших объяснений, дюжая прислуга талдычит одно: «Приказ начальства». Какого начальства? Бред!
Да! За кого меня принимают? Я на ходу обернулся. Секретарь, он же телохранитель, шел в полушаге сзади. Я вздернул бровь вопросительно.
Мой слуга человек редкий: все знает и всегда. Я иногда невольно задумываюсь, человек ли он? Единственный недостаток парня — способен вести свою игру.
— Что происходит? — я отвернулся, продолжая топать, куда глаза глядят. Понятия не имею куда ведет безлюдный коридор.
— Минутку терпения, — негромко объявил слуга. И показал рукой вперед.
Там желтым прямоугольником на малиновом ковре светила открытая дверь. Я вошел.
Большая теплая комната с невысоким потолком. Рабочий стол с бумагами, книги в шкафах, золоченые статуи-светильники и куча всякой дорогой обстановки. Шикарно до невозможности. Кабинет государственного деятеля и не средней руки, к гадалке не ходи. Я бы от такого не отказался.
В жестком кресле во главе стола сидела женщина в зеленом платье.
Я посмотрел в отражение стекла шкафа. Мой человек остановился в дверях. Здоровенный местный в ливрее встал, загородив собой проход. Неприятно.
— Рауль, подождите за дверью.
Мягкое контральто прозвучало в тишине. Зеленые глаза, как пруд в солнечный день, смотрели с интересом. Где-то в глубине омута плескалась насмешка.
— Присаживайтесь, лейтенант.
Приятной полноты рука указала мне на неудобную банкетку. Человеку моего роста тут совершенно некуда девать колени. Задираются к подбородку. Я сделал шаг и опустил зад на край стола.
Красиво изогнутые брови слегка приподнялись то ли в возмущении, то ли еще как. Скорее блондинка, чем рыжая. Хороший бюст и попа. Тонкостью стана не поражает, да я не люблю худых. Прелестный носик, розовый ротик, ямочка на подбородке. От тридцати до тридцати пяти. Понюхаю ближе, скажу точно. Что ей нужно? Перепихнуться? Так для этого в кабинет не приглашают. Я не люблю возиться с сановными дамами. Командовать норовят и в постели ленивые.
— Ты кто? — спросил я без затей.
Она рассмеялась. Звонко, как девчонка. Закидывая назад голову с хитрой прической, демонстрировала ласковую кожу на шее. Там нитка морского жемчуга тепло звала к себе. Манила. Если ее перекусить, то жемчуг разбежится и запрыгает везде, по столу, кружевам, зеленому атласу. Закатится в интересные места. Поискать его языком было бы забавно. Я заглянул прямо в лукавую зелень глаз. Да, я романтик!
— Елизавета, Пятая герцогиня и Госпожа Наместница этой земли, лейтенант, — горделиво и с правильной долей снисходительности представила себя зеленоглазая красавица.
— О! — тут романтика с эротикой мгновенно покинули мою служивую башку, — ты-то мне и нужна!
Я обошел стол и присел без затей на подлокотник кресла вельможной дамы. Обхватил ее за плечи доброй левой рукой.
— Ты получила мою служебную записку, пупсик? Мой секретарь должен был отправить целых две!
Герцогиня заметно прифигела под напором армейской прямоты. И пока наместница приходила в себя, елозя в моем железном объятии, я изложил суть проблемы. Прошлой осенью я поступил на имперскую службу. Охрана государственных рубежей в высокогорье Северной Гряды. В пограничной стене уже тогда зияла здоровенная дыра. И, судя по ее состоянию, никто за последние лет сто не интересовался этим.
— Послушай, солнышко! Надо как-то напрячься и помочь погранслужбе. Я же не для себя стараюсь, малышка, государственное дело, сама понимать должна.
Я беспардонно лизнул зеленоглазку в ушко. Взял пухленькую ладошку со стола и погладил себя по губам. Планировал опустить женскую конечность ниже. Готов был собой пожертвовать ради общего дела. Ждал реакции на аванс. Куда повернет?
— Лейтенант Хегг! Немедленно встаньте и ведите себя уважительно! — неплохим командным голосом выступила герцогиня. Забыл, какая по счету, — или я позову охрану. Обзор вершин Северной Гряды из-за решетки тюремной башни я вам гарантирую.
Я пожал плечами и встал. Нет так нет. Не очень-то хотелось. Среди горничных и камеристок я найду развлечений без проблем. И живее, и вполовину свежей. Сказал напоследок:
— Будьте любезны, ваша светлость, все же изыскать средства для ремонта участка стены и двух фортов. Драконьи площадки там полностью рассыпались. Пока снег лежит на перевалах, моя граница на замке. Но наступит лето…
Я сделал многозначительную паузу. Никакого ответа не родилось.
Я потерял к тетке всякий интерес. Сделал пару шагов по кабинету.
Как же мне провал залатать? Ведь лето и в самом деле не за горами. Я водил глазами по золочёным корешкам толстенных книг, словно там прятался совет. Интересно, в замке принято кормить гостей? Или здесь только насильно моют и пичкают наркотой? От воротника френча несло синими цветами и розовой пудрой. Я чихнул и поморщился.
— У меня есть к вам предложение, — раздалось за спиной.
Я не хотел оборачиваться. Что еще?
— Вот возьмите, прочитайте, подумайте хорошенько и взвесьте, вечером сообщите ответ, — проговорила мадам своим теплым контральто, — до встречи, лейтенант.
Раздался звон колокольчика для слуг. Я оглянулся. Мадам, шурша шелковыми юбками, отчалила в боковую дверь. На столе осталась ждать сложенная вдвое бумага.
Я опоздала. Когда примчалась узким ходом между апартаментами, в кабинете Лиз никого не осталась. Последним ушел высокий человек в черном костюме и черной шляпе-котелке. В руке, затянутой в черную перчатку, он держал сложенный вдвое лист бумаги.
Бумага от герцогини, только у нее имеется зелено-золотой обрез края. Что там? Что-то личное. Объясняется этому пограничному мужлану в любви? брр! Неотесанное чудовище! Я лично видела час назад, как он отлил в трехсотлетнюю китайскую напольную вазу с розами. Это ж надо до такого додуматься! Даже не попытался искать туалет! Животное. Не говоря уж о том, что ни он, ни его похожий на ворона, слуга не снимают головных уборов. Ни перед дамами, ни перед статуей Всеблагой. Даже кончиков пальцев к полям-козырькам не прикладывают. Говорят, что у них на Гряде нет совершенно женщин. Это заметно: совсем одичали.
Я скользнула в полутемный кабинет. Вытащила из ящика стола папку-бювар и заменила там лист-подкладку на новый. Потом насыпала немного песка на прежний лист и добавила толченого грифеля из склянки. Потрясла как следует и ссыпала смесь в цветочный горшок.
Были бы у меня хоть мизерные способности к колдовству, я бы проделала этот фокус щелчком пальцев. Но чего нет, того нет. Приходится прибегать к древним шпионским лайфхакам.
Я проложила тонкую промокашку между листом и кожаной столешницей и плотно провела ладонью несколько раз. Ну вот. Тайна переписки мадам наместницы и пограничного хама мне доступна. По мере того, как глаза бежали по строчкам, они бессознательно полезли на лоб.
Самое ужасное, что мне совершенно не с кем посоветоваться. Единственный человек, который хотя бы делает вид, что разбирается в местной подковерной жизни — это сама Пятая герцогиня. Она творит события, она же их истолковывает.
Что мне делать с секретной дурацкой инфой? Собрать по шкатулкам все более-менее ликвидные побрякушки и уносить ноги? Пока не упаковали замуж. Тогда уж лучше в монастырь! Я терпеть не могу мужчин! Особенно откровенных самцов вроде амбала-пограничника. Повально у всех у них ровно одна извилина и та прямая и в штанах. Кстати!
Я спрятала промокашку в карман юбки и понеслась потайным коридором в приватное крыло Елизаветы. Вдруг удастся подслушать продолжение истории?
Зря я угробила пылью кружева на нижних юбках. Никто нигде не обсуждал ничего интересного. Ни среди гостей — постоянных субботних прилипал, ни среди их горничных и камердинеров. Похоже, новейшая новость еще не успела просочиться в ближний круг.
Я вышла на свет и спустилась на один лестничный пролет. Здесь в известной малой гостиной я с налёта наткнулась на черного слугу пресловутого лейтенанта. Он сидел удобно в кресле и пил кофе с пирожными. Перчаток он при этом не снял, шляпу сдвинул на затылок, ногу на ногу положил и читал толстую столичную газету.
Из апартаментов доносились громкие хлопающе-чавкающие звуки. Когда я догадалась что к чему, мои туфли мгновенно покраснели до самых кончиков бантов, не говоря уже о щеках и шее. Ничего членораздельного мокрые шлепки не транслировали. По некоторым восклицаниям я угадала двух подавальщиц из обеденной прислуги. Надо отдать должное отвратительному солдафону — ведет он себя соответственно заявленному образу. Сначала нагадил в розы, теперь так развлекается с прислугой, что слышно во всем замке. Письма он, что ли, не читал?
На лестничную площадку пришуршали пышные юбки. Я шустро ввинтилась в бархат портьер.
— Н-да-а, — заметила медиум.
— Что он там делает? — недогадливо вопросила герцогиня.
— Испытывает удовольствие, судя по всему, — проговорила лучшая подруга наместницы.
— Ты думаешь… — до хозяйки замка стало доходить, — он не смеет!
Громкий мужской стон как нарочно озарил гостиную. И еще один. Потом хриплый смех.
— Батлер, откройте двери.
Голос Елизаветы замерз, заледенел.
Я осторожно высунула край лица. Такое пропустить невозможно! Черный человек встал, поклонился дамам и театрально распахнул высокие двери.
Строго говоря, я даже не поняла, где заканчиваются девицы и начинается мужчина. Это было похоже на многорукую и многоногую тварь, удивительно сросшуюся в невообразимом порядке. Я таких штук и не видала никогда. Я понятия не имела, что так возможно. Уловила только, что мужик в одних армейских сапогах, а женских голов в белых чепчиках три.
— Прикажете закрыть? — спросил черный слуга во внезапно возникшей паузе.
— Да, — выдавила из себя Елизавета, не в силах отлепить глаз. Да никто не мог оторваться от фантастического зрелища.
— Хорошо, — четко кивнул мужчина в черном, неожиданно повернул голову вбок и подмигнул.
Я осознала, что это мне и спряталась обратно. Захлопнула рот. Сердце билось в грудной клетке, как пойманное врасплох. Слюна стекла по подбородку и оставила мокрый след на корсаже. Вот это номер!
— Как ваше имя? — раздалось буквально в шаге от моего укрытия. Медиум очухалась?
— Гердт, мадам, — четкий ответ черного слуги.
— Вашему хозяину назначена встреча. Вы в состоянии обеспечить его присутствие? — госпожа наместница никому не позволит взять инициативу из своих красивых рук. Пришла в себя.
— Все состоится согласно регламента, — ледяного спокойствия лейтенантскому прислужнику не занимать.
Диалог у них получался. Да они стоят друг друга!
— Лиллианна! Довольно торчать за занавеской. Выходи, пора поговорить!
Всеблагая! Спасибо, что у меня здоровый мочевой пузырь! Так и описаться не долго! Я обалдело вцепилась в занавеску, как в последний оплот.
— Выходи, не бойся. Говорю тебе, пора поговорить, Лиля, — повторила кузина-мачеха, но уже мягче.
Это кто здесь боится?! Я взяла себя в дрожащие руки и выступила на свет.
Вода в ванной была не горячая, ни холодная. Ровно такая, как надо. Как удается моему камердинеру всегда угадывать с температурой?
— У вас четырнадцать минут, господин, на все про все, — сообщил слуга.
— Перечисляй.
— На бритье, одевание, чтение документа, принятие решения и аперитив.
— Погнали, — кивнул я.
Приподнялся в корыте и положил голову на полотенце. Подставил лицо и горло человеку с опасной бритвой в руке. Уничтожить меня не просто. Проще всего отрезать голову. Я доверял своему камердинеру жизнь легко.
Через четыре минуты я встал из воды и получил горячую сухую простыню. В который раз за сегодняшний день пожалел, что поленился сбрить волосы на голове. Но делать это в походе, в чужом доме — плохая примета. Я не суеверен, но есть привычки, выстраданные годами.
Я обмотал бедра белой тряпкой, разглядывая себя в большом ростовом зеркале. Интересно, оно просвечивает с обратной стороны? Меня давно не отпускает ощущение чужого присутствия. Я моюсь и одеваюсь в этом клятом замке уже во второй раз, словно нанятый. Даже жалко, если никто не подсматривает. Я красивый парень, без дураков. Сказал:
— Читай эту чертову бумагу, Зиновий.
Батлер кивнул. Развернул лист, глянул ровно один раз в текст и стал декламировать какую-то напыщенную фигню про местные дела, раскладывая невозмутимо одежду по оттоманке. Я с изумлением отметил высочайшего качества белье и штатский костюм. Не понял.
— Я не понял?
Я взял в руку батистовую рубашку длиной до пят и с кружевами и протянул слуге. Никогда в жизни не носил таких бессмысленных вещей.
Тот закатил глаза к потолку и перевел их на лист с золотым обрезом. Вздохнул. Я, как любопытный школьник, напялил чудо-рубаху, покрутился у зеркала и приготовился слушать. Через пару минут мои глаза стали закрываться. Я ничего не понимал в витиеватых фразах. Они нарочно меня хотят усыпить?
— Зина! — заорал я, хотел сделать шаг и чуть не запутался в долгополой ночнушке, которой меня наградили, плюхнулся на оттоманку, разбросав предметы гардероба, — переведи, что нужно от меня!
— Госпожа Елизавета, впечатленная вашей мужской силой и красотой, хочет, чтобы вы, лейтенант, подарили ей три ночи, считая от сегодняшней, — несколько буднично «перевел» Зина.
Я понятливо кивнул. Такое случалось со мной и не редко. Особенно в прошлой, до лейтенантской жизни.
— А взамен? — я ждал продолжения.
— Про это нет ни слова, — мне показалось, или в голосе батлера проскочила насмешка?
— То есть надо идти на встречу и торговаться? Я не хочу. Я накувыркался по уши и хочу ужинать. Зачем мне разговоры о делах?
— Кто знает? Само по себе предложение — это великая честь для неизвестного никому офицера младшего состава, прибывшего из северного захолустья, — проговорил равнодушно камердинер, выбирая на вычурном дюссельподе гребень для моей прически.
— Ты в своем уме? — опешил я от такой наглости, — я — младший состав из захолустья?! Тупо красивый член для перезрелой красотки бесплатно и на трое суток?
— Да. Предлагаю и вам, господин, перестать орать опасные глупости, включить мозг и поискать-таки способ раздобыть средства для ремонта пограничной стены.
Зина с интересом вертел в руках даже на вид приятные кальсоны с жемчужными застежками у щиколоток.
— Замечательная вещь, если вдуматься, — проговорил он, — и теплое белье и финансовый НЗ.
Средства для ремонта? Мысль богатая. Почему три ночи? Да я ухайдакаю толстушку еще до полуночи! А, впрочем, попить-поесть-поспать на герцогских перинах — дело приятное, как ни крути. Когда еще выпадет такая удача служивому человеку?
— Я хочу ужинать и сигару, — сказал я.
— Само собой, господин, все давно готово, — Зина развернул длинный теплый халат, отороченный черно-бурой лисой по краям.
— И все? — я хмыкнул, суя руки в рукава, а ноги в расшитые золотой нитью мягкие тапки, — это весь мой наряд для официальной встречи с герцогиней?
— Есть еще зимний ночной колпак, но вы обычно не любите спать в головном уборе…
Спокойствием моего батлера можно гвозди забивать. Он распахнул двери и слегка наклонил голову в поклоне.
Я сунул руки в карманы по самые локти и шагнул в коридор.
Два лакея попытались было взять меня за локти. Я сделал обманное движение, и они промахнулись. Мужики здоровые, конечно, да только я драться учен лучше. Хотел было наподдать им по харям, но вездесущий Зина опередил всех и распахнул для меня нужные двери:
— Не отвлекайтесь, господин лейтенант. Вас ждут, входите же!
Я в своем шикарном халате смотрелся тут уместно, словно для меня этот мир был создан
Огромная кровать, застеленная белым шелком. Полог в жемчужных подхватах, меховое одеяло и всякое-такое-разное красивое. Стол низкий рядом. А уж на столе! Я втянул в нос запах. Да! Тут было чем порадовать мой лейтенантский живот.
Красивая женщина с огненно-рыжими волосами лежала на изгибе ложа. Ее бело-золотое одеяние отчего-то напомнило мне наряд невесты. Тьфу! придет же в башку такая гадость. Но что красиво, то красиво.
— Я так понимаю, что ты уже все решила? — проговорил я. Сделал пару шагов и подошел к накрытому столу. Оторвал круглую виноградину и бросил в рот. Вкусно.
— А у тебя есть возражения? — приятное контральто определенно нравилось мне.
Но я знал, как все, кому доводилось продавать себя в этом подлунном мире: договариваться надо сразу, потом, после дела, слишком хлопотно.
— Сто тысяч желтых монет имперской чеканки, — проговорил я.
— Чегооо? — она расхохоталась и перевернулась на спину, — да ты в своем уме, лейтенант?
Я снял халат и выбросил на пол чертову рубаху с кружевами. Огладил себя, расправляя. Меня когда-то звали Хёгг-Третья-Нога за размеры и толщину члена. Я демонстрировал себя во всей красоте и мощи. В зрительном зале хлюпнула слюна. Женщина глядела с приоткрытым ртом и интересом, явно ожидая представления.
Я в секунду сделал шаг и опустился на грудь рыжей герцогине. Придавил всей тяжестью, не жалея ни грамма. Прижал бедрами ее руки к бокам и улыбался. Постучал тугим концом по задыхающемуся рту. Огромные зеленые глаза смотрели на меня снизу сердито.
— Тяжело дышать, золотце? — спросил ласково.
— Я…
Начала было она, но я успел себя вставить в пресветлый рот. Нажал пальцами на щеки. На всякий случай, чтобы не вздумала кусаться.
— Дыши носом, дорогая, — я дал красавице нужный совет.
Чуть приподнял себя и загнал почти в глотку. Из глаз наместницы брызнули слезы. Она пыталась вырваться. Ага! Жди! Я крепко стискивал бедрами ее локти. Девушка попыталась брыкаться. Я сильнее сдавил щеки.
— Будут синяки на утро, милая. Так кто из нас в своем уме?
Она сопротивлялась бесконечно, не думая сдаваться. Сильная! Она умудрялась подбрасывать меня, как дикая кобыла. Я сдвигал ноги, чтобы не вырвалась, и время от времени шлепал ладонью по гладкой горячей коже не глядя, куда мог дотянуться. Я трахал ее в глотку, пока не лопнула кожа в уголках рта, и кровь не побежала по округлому упрямому подбородку.
— Так что там с деньгами, милая? — спросил я, наклоняясь к зареванному, окровавленному лицу. Взял какую-то тряпку и вытер себя.
— Тебя казнят! Колесуют, четвертуют! — тут же захрипела барышня, стоило освободить ей рот, — быдло кабацкое! Солдатня! Запорю…
— Что ж, это идея! — рассмеялся весело я.
Неназываемый! хвала тебе за кровати с пологами. Я живо перевернул красавицу лицом в подушку. Жемчужные подхваты с занавесок отлично сгодились для нежных пухленьких запястий. Злые ладони с алыми ногтями сжимались в кулаки. Я поежился, вообразив себе многое, и надежно зафиксировал свою подругу по четырем столбам, ка по четырем краям света.
Малышка глухо бухтела в подушку. Я взял фруктовый нож и с треском вспорол остатки тряпок на мадам. Она замерла и замолчала. Я вытащил шелковый витой шнур из пояса халата и слегка распушил кончик. Полюбовался. Замахнулся. Свиста не вышло. Я огляделся. Хрустальное бра на стене посверкивало тремя гранеными шариками на цепочке.
— Да вы ж мои сладкие, — улыбнулся я очаровательной находке.
Я прицепил шарики к шнуру и замахнулся.
— Дзынь! — нежно прозвенели яркие бусины, задев золоченые завитки на зеркальной раме. Не разбились.
Да я художник!
В спальне стояла настороженная тишина.
Я приземлил свою плеть на полные плечи вельможной дамы. Не сильно, пробуя. Следовало привыкнуть, притереть по руке. Да и не мастер я заплечных дел. Прозмеил плетеный шелк вдоль позвоночника своей чудесной пленницы, позволяя холодному хрусталю закатиться между полными подушками розовых половинок. Пресветлая попа чуть приподнялась, замерла и опала. Ладно, поиграем.
Задница Лиз определенно стоила моего внимания. Я конечно слегка раскрасил ее шелковым шнурком сначала в полоску, а потом уже в клетку, но поцелуев моих ей тоже досталось. А уж сколько перепало сладкой вельможной дырочке! Я хорошо раздвинул ее в ширь сначала пальцами, затем зеленой нефритовой статуэткой подходящей длины, а потом уж собой прекрасным. Мат, слюни, слезы, смазка и сперма лились рекой. Я имею слабость к этой дамской красоте. Я ни в чем себе не отказал.
— Вот что мне с тобой делать? — спросила красивая женщины, нежно касаясь губами моей спины, — варвар! Никто не смел со мной так обращаться. Никогда!
Я наконец-то добрался до накрытого стола и отвлекаться на разговоры не собирался. Холодная телятина с хреном, жареная на углях дичь, теплые расстегаи, курники, зеленый лаптастый салат с соленым сыром и перепелиными яйцами, черная редька с конопляным маслом и в меду, фрукты, каких не видел и не пробовал никогда. И еще тьма разного, до чего я пока не успел дотянуться.
— Я думаю, что мне следует выйти за тебя замуж, — заявила наместница, обнимая со спины и опуская руки вниз, к главному.
Я покачал головой. Обнаружил остро-сладкий брусничный соус. К свиному окороку отличная приправа. Особенно если добавить горчички. Мягкие губы дамы мелко целовали мой уставший конец.
— Дай мне поесть, милая. Потом продолжим. И деньги мне нужны золотом.
— Деньги! Опять деньги! Да зачем тебе столько денег!
Мгновенное раздражение. Вельможная дама забыла про ласки и резко встала. Запахнулась во что-то кружевное и белое.
— Мне лично деньги не нужны, — я пожал плечами, — налей мне вина, Лиза. Я лейтенант гвардии и отвечаю за свой участок. Четыре разваленных форта и обломки стены. Я доложил о состоянии границы в Государственный совет. Тишина в ответ! Мертвая.
Внезапно я разозлился и развыступался. Про то, как всем в Империи плевать на положение дел, про наболевшее и надоевшее. Я сам себе налил стакан хорошего самогону и выхлебал его. Заел красным перчиком и нежнейшим копченым сальцом. Бушевал минут десять.
Наместница пялилась на меня во все свои распрекрасные глаза.
— Я, пожалуй, возьму тебя в мужья, — проговорила она, снова присаживаясь рядом на постель, — ты просто государственный деятель, малыш.
— Я не хочу, я офицер, а не постельная игрушка, — выступил я с пафосом. Как взял государственный разгон, так и не смог остановиться.
— Страсти какие! Прям, заслушалась вся, — она распахнула свои кружева и опять прижалась теплой грудью к моей спине, — завтра объявляем о помолвке. Свадьба через месяц.
— А деньги? — я перебил с маниакальностью старого скряги-кредитора.
— Деньги получишь послезавтра утром. Половину! И вторую на утро после свадьбы. Идет?
Она добралась до готового меня и облизывала головку старательно и нежно. В уголках вельможного рта запеклись корочки после недавних развлечений.
Я расхохотался:
— Ты мечтаешь купить меня с потрохами всего за сто штук, дорогая? Не выйдет.
Я вытер руки салфеткой и откинулся удобно на подушки. Расставил ноги шире.
— Поживем-увидим, лейтенант, — улыбнулась моя непростая девушка, жарко выдыхая мне в промежность. Провела острым язычком по мошонке, перебирая содержимое и щекоча.
Ммм!
Я проснулся от странного запаха. Я не терплю храмовых благовоний. Все эти ароматические свечки-палочки вызывают во мне тошноту. Есть такие вонючие ароматы, что я к алтарю подойти не могу, сознание теряю. Но это редкость.
Пахло сандалом, миррой и еще чем-то, чему названия я не знаю. На глазах лежала влажная повязка, руки-ноги свободны. Я не трепыхался пока, не торопился. Чуял холодный сквозняк и приглушенную ментоловую свежесть. Колдует кто-то?
— Сразу говорю тебе, Лиз, затея твоя нелепая. Бессмысленная, — медиум Марина сердито прошептала совсем рядом, — зачем тебе замуж за него? Ты самостоятельная правительница в полном своем праве…
— Вот поэтому я не нуждаюсь в твоих замечаниях, мадам советница, а прошу по-дружески помочь и поддержать меня. Я не хочу ни с кем делиться. Хочу, чтобы он был только мой. Сделай что-нибудь редкое, сильное, моя дорогая. Чтобы никто не мог преодолеть и отменить. Я знаю, ты можешь.
Мягкое контральто наместницы приятно отозвалось во мне где-то в области паха. Моя ласковая девочка.
— Приворожить? — Марина заметно растерялась.
— Сделай привязку на кровь. Самую нерушимую. Я готова платить всем, чем скажешь.
— Если ты собралась в такие крайности, то замуж зачем выходить?
— Пусть будут клятвы везде. Не помешает.
— Но эти-то клятвы твоего лейтенанта точно не остановят.
— Зато они заставят остановиться других. Покушаться на законное право самой наместницы и Пятой герцогини — это государственное преступление.
— Эк тебя занесло, — пробормотала Марина. Что-то стеклянное зазвенело о стекло, забулькало и зашипело, — ты еще смертную казнь введи за адюльтер.
— Я подумаю, может быть и введу, — без тени шутки проговорила моя нежная кандидатка в подруги жизни.
Я припух изрядно. Но не до смерти. Каких только кудрявых чудес не сочиняли надо мной женщины. Заговоры-привороты на волшебных травах, живой-мертвой воде, молитве, драгоценностях честном слове, слюнях, соплях и даже месячной крови. Особенно почему-то любили вытворять несусветное купчихи и аристократки. Я не верю в эту блажь. Тупо не работает. Лучше бы денег заплатила, прижимистая моя, вернее было бы.
На кончик носа упала горячая капля. Воск? Я машинально выпростал руку и смахнул.
— Просыпается? — встревожилась наместница.
— Ничего страшного. Это бессознательное движение. Я успею.
Медиум была уверена в своих силах абсолютно. Сняла тряпку с моих глаз и положила на веки холодные монеты, как покойнику. Пошептала, подула и убрала. Я посмотрел сквозь ресницы. Девчата страшно серьезно колдовали. Держали свечки, прокалывали золотыми иголками пальцы и мазали кровью беззащитного меня. Я потерпел еще минут десять. Надоело. Завалить их, что ли, обеих? Сделаю им привязку на сперме, чтобы уж наверняка вся их чушь сработала. Мне не жалко. Но жениться? Это уж увольте, волшебные мои!
Бригантина, безусловно, знавала лучшие времена. Когда-то перевозила чистую публику и не брезговала пассажирами второго и третьего класса. Теперь деловые люди всех сословий предпочитают паровые машины, вонючие и быстрые. А красавица с белыми в зеленую полоску парусами сделалась круизной лоханкой, прогуливающей публику средней руки вдоль пёстрого и разноплеменного берега Теплого океана.
Разумеется, кузина-мачеха могла отправить меня в вояж на судне поприличней. Ее статус и состояние прямо указывают на этот факт. Но с другой стороны, зачем тратиться? Небо то же, природа, океан и берег те же самые. Порты, страны, города — все такое же точно, как из иллюминатора класса люкс. Я вполне поддерживаю такую практичность, и каюта меня устроила. Немного не хватало домашней горничной: уложить волосы к ужину или платье сложное надеть. Но я и к этому привыкла. Заковыристые прически мне не идут, да и платьев у меня не слишком богатый выбор. Присматривать за мной было поручено самому капитану. Мы обедали за одним столом, он рассказывал морские истории, на этом весь его присмотр ограничивался. Мне скоро двадцать. По морским меркам я старая дева.
Так что путешествие мне нравилось. Охотники за приданым и морская болезнь не докучали. Каждый день-два новый порт и новая страна. Познавательно и впечатлений масса. На второй неделе я научилась играть в имперский холдем, и мои вечера больше не тяготились идиотскими танцами.
После обеда, спрятавшись от яркого здешнего солнышка под широкополой шляпой, я улеглась уже привычно в шезлонге на верхней палубе. Там я нашла забытую кем-то газету. Та была напечатана наполовину на халифатском, наполовину на высоком имперском языке. Северный Халифат граничит по узкому перешейку и проливу за ним с Империей. Оттого там в ходу оба языка.
Газета была недельной давности. Там, среди занятной чепухи про местные цены, моды и происшествия, я наткнулась на заметку о светских новостях с полей родной провинции. Автор ссылался на столичных сплетников с инициалами, которые рассказывали, что скоропалительная помолвка богатейшей и красивейшей женщины нашего благословенного края не состоялась. Потому как кандидат в счастливейшие из смертных сбежал от накрывшего его счастья. Само собой, велено было вдогонку спустить егерей с собаками, поймать и запороть насмерть. Дальше редакция открещивалась от скандальной вести и обещала продолжение.
Я засунула листы под соседнюю лежанку.
Н-да. Удрал-таки пограничник на свой Северный Хребет. И правильно сделал! Хочешь свободной жизни — держись от герцогских перин подальше. Вот только насколько я знаю наместницу, нелегко лейтенанту придется! Лиззи от своих планов не отказывается никогда. Как назвала парня всезнайка медиум? Последняя кровь? Ну-ну.
Я сорвался с места сразу же, как только непростая подруга моя ушла. Неназываемый! Замок сразу замерещился каменной ловушкой. Догадливый камердинер уже держал наготове сапоги.
За окном маячил робко рассвет и вставал в розовой дымке далекий Северный Хребет. Цокот подков армейских коней звонко разносился по темным окнам спящего замка. Тянуло обернуться, но я устоял. Золотые пуговицы с герцогского халата открыли нам с батлером узкие боковые ворота цитадели за минуту. Дышалось наконец-то легко.
Снег пошел сплошной стеной, когда мы с Зиной достигли ворот форта. От лошадей валил пар. Не простудить бы. Нам долго не открывали. Я отбил кулаки о деревянную кованную створку, а заодно выплеснул всю злость. Самое обидное, что злиться приходилось в конечном счете на себя.
— Неназываемый! какого черта я вообще поперся в этот гребаный замок? — вопросил я у потолка, гремя сапогами по винтовой каменной лестнице внутри башни.
Лестница вела в круглый зал с узкими окнами, забранными частой решеткой с витражными стеклами. Это и была моя резиденция.
Я кивнул портрету на стене. Никто пока не смог объяснить мне, чья это рожа намалевана. Но я привык с ним здороваться. Обнялся с горячей печкой в центре круглого зала. Громко сказано. Какой зал? Комната без углов. Служит мне всем по мере надобности. Кабинетом, приемной, столовой, спальней. Старое кресло, диван, три стула. Круглый стол. Сейф для денег. Шкаф, когда-то шикарный, теперь поцарапанный и почти пустой. Какие-то сундуки вдоль стен. Понятия не имею, что там. Да складные походные койки за шкафом для гостей, если свалятся на голову.
— Горячая вода готова, — доложил волшебник Зина. Когда он все успевает? — проверить посты, господин?
— Забей, там такой снег идет. Погодка для самоубийц, — махнул рукой я, ушёл в крошечную каморку слева от входа.
Там ждала меня деревянная лохань с обжигающе горячей водой. Пар клубился в тесном помещении. Следовало торопиться, иначе остынет. Я опустил себя в блаженно-обнимающую воду.
Из всех благ цивилизации доступно здесь, в ледяном краю, только это древнее наслаждение. Горячая, душистая вода. Мой батлер не жалел дорогого халифатского мыла, воняющего жарким солнцем, бирюзовым морем, смолой высоких пирамидальных деревьев. Настоящей живой веселой жизнью. Югом пахла горячая вода вокруг меня. Я втягивал запах, балдел и твердел членом. Вот это точно лишнее. Некому вставить его здесь. Хоть на камердинера залезай. Да он не поймёт. Представил выражение его безукоризненной морды. Расхохотался сам над собой. Расслабился.
— Господин, — батлер разбудил меня, стоял наготове с опасной бритвой и мыльной пеной в низкой плошке. Бриться.
Я кивнул заспано и сел. Вода почти остыла.
— Голову брить? — спросил дежурно он.
Волосы на башке отросли до плеч. Закрыли армейскую татуировку на затылке.
— Нет. Холодно. Оставь, как есть, — мне не хотелось ничего. Сейчас залягу в кровать суток на трое.
Батлер невозмутимо протёр тряпкой большое, в мой рост зеркало. Стоит оно здесь с незапамятных времён, ещё до моего появления в ледяном форте. Роскошно перед ним девок трахать. Вот только нет их здесь от слова «совсем». Про герцогиню вспоминать не хотелось. Да куда деваться?
Поглядел на себя, ухмыльнулся своему отражению: как тебе герцогский замок, парнишка? Чо вот не остался на тамошних взбитых перинах? Чо жениться не захотел?
Сейчас бы тебя пара-тройка розовых горничных терла-натирала маслом со всех сторон. Потом сама наместница облизывала. Можно было и пухляшку предсказательницу в компанию взять. Поворачиваться не успевал бы в этом курятнике.
А теперь? Теперь времени навалом, снег ложится надежно на перевал. Хошь, спать ложись. Хошь, песни пой. Хошь, облюбуйся собой свободным и прекрасным.
На меня из зеркала смотрел молодой высокий мужчина. Голый. Татуирован везде, от основания шеи до запястьев и ступней. Смешно, я сам не помню, когда делал это. В обрезанной моей памяти всегда таким был. Очевидно сильный, мускулистый. Хороших размеров мой член слегка приподнимается: приветствует собственное отражение. Расписан разными словами. Золотое колечко сияет в свете лампы. Редко-редко прорвётся сквозь магическую печать на моем сознании крошечное воспоминание. Помню, откуда на моем конце эта милая приблуда. Бегал пацаном ещё трахаться к веселой соседской вдове. Она, развлекаясь, вынула кольцо из тонкой ноздри и проколола им валик остатков моей крайней плоти: на счастье. Лица её не помню. А смех — как вчера было. Колечко вросло, только с мясом теперь выдрать можно. Девчонкам нравится. Волосы светлые отросли до плеч, вьются даже. Но брить лоб по форме не охота. Холодно. Подмигнул сам себе светлым имперским глазом.
— Не увлекайся мной, — велел я зеркалу.
И отправился спать на старый узкий диван.
Неназываемый! Как же холодно. Снег валил, уничтожая последние дороги в горах. Как я ненавижу холод! Я же с юга. Где ты, моя жаркая Родина, ау?
Утро раннее. Начинается в любую погоду одинаково.
— Тренируйте руку, — сказал мне мой первый армейский начальник в новой жизни моей.
Я маниакально соблюдал правило: начинал день с тренировки. Старая драконья площадка, я, голый по пояс в любую погоду, и меч в моей руке. Сегодня снег норовил залепить глаза, лез в нос и набивался в уши. Я не отступал. Зачем? В такую погоду заняться особо нечем. Я даже начал книжки читать. Сначала засыпал на второй странице. Потом привык. Зима здесь длинная. И первый месяц весны ей совсем не указ.
— Когда закончится хёггов снегопад? — спросил я у камердинера. Менял привычно клинок на полотенце после тренировки. От моего голого торса валил пар.
— Сегодня распогодится, — уверенно предсказал слуга.
Я стоял на стене, когда выглянуло долгожданное солнце. Ледник загорелся зелёным. И ослепил. Под веками полыхало зеленое пламя.
Я с усилием растопырил глаза. Ничего не поменялось. Я ослеп.
— Зина! — заорал и поскользнулся. Понял, что лечу на спине по ледяному склону вниз. Обхватил голову руками. Удар, еще удар. Боль в позвоночнике. Темнота.
Пришёл в себя. Темно, тепло и воняет гадостно. Хотел пошевелиться. Уперся плечом во что-то меховое и именно оно воняет. Животным таким запахом. Не видно. Пошарил рукой вокруг себя. Глаза жгло, текли слезы. Я ничего не различал.
Грубый толчок в бок. Поднялся с трудом. Голова кружилась, как хёггова карусель. Не устоял. Рухнул, сам не знаю куда. Успел только выбросить руки перед собой. Мягкое и вонючее заорало. Ударился коленями о твёрдую землю.
— Эй, человек! — хриплый грубый голос.
Я с трудом сел. Всеблагая, слава тебе! Ноги мои со мной. Страх мгновенный, потный накрыл меня. Слепой и безногий. Я мог только сдохнуть в этой кромешной тьме.
— Встали, хёггово отродье! — громко. С незнакомым выговором приказал кто — то невидимый. Сильный.
Я беспомощно шарил руками вокруг. Чей-то твёрдый каблук придавил мизинец. Зашипел беззвучно.
— Поднимайся, говнюк, — это точно мне.
Я попытался. Голова отказывалась служить. Кружилась. Было бы чем, давно вывернуло бы. Разъедающая горечь скопилась в сухом горле. Сглотнул. Резкая неожиданная боль. Кнут. Ну да. Я помнил эту разбивающую живое тело гниль. Доставалось в начале моей калеченной жизни. Хорошо, что в кончик кожаного ремня не вшито железо. Или вшито? Просто хозяин кнута ещё не проявил до конца свою власть.
Слепошаро искал руками, на что бы опереться. Кто-то с удовольствием снова пригвоздил мои пальцы к земляному полу. Мгновенно нашёл волосатую лодыжку и сдернул сволочь вниз. Резкий невыносимый ожог кнута. Едва успел спрятать на инстинкте голову. Железный наконечник рассек одежду на плече. Оцарапал кожу. Я оценил силу удара. Замер на полу.
— Вставай, шваль. Двигай задницей!
Что-то вонючее и лохматое подставилось под мою слепую руку. Собака? Обезьяна? Гоблин? Я поднялся, опираясь на невысокую фигуру, двинулся вперёд. К неведомому.
Шли. Валились от усталости в общую кучу. Еды никакой. Сбивали вместе наши разнопородные тела для тепла. Тот, кто оказывался с краю, утром редко просыпался. Холод убивал скорее, чем голод. В страшную для меня ледяную ночь сказал себе: я не умру. Не знаю сколько осталось нас после той морозной ночевки в чистом поле. Не все. Я поднялся. Тот лохматый зверь, что довёл меня сюда, подниматься не хотел. Ныл, что устал и желает остаться на покрытой обжигающей морозом земле. Так и ныл: жела-а-ю. Я не позволил. Взвалил на плечо немаленькую ношу.
— Ты, лохматый!
— Отстань, человек. Я спать хочу.
— Спать ты не будешь. Ты — мои глаза. Хёгг! Веди.
Лохматая вонючка даже отвечать не стал. Пригрелся и уснул мгновенно на моей шее. Я слепо шёл на звук многих шаркающих ног. Чужие плечи кое-как держали меня в общем строю.
Погонщики щелкали хлыстами. Приходилось постоянно быть начеку. Слушать. Чтобы успеть присесть раньше, чем присвестит их подарок в шею или затылок. Неназываемый! Если определят меня незрячим, то, возиться не станут. Зачем им такой здоровенный бессмысленный раб? Проще убить, чем прокормить. Хотя никто нас не кормил. Даже не собирался.
Лохматый отогрелся на моем плече. Засопел. Врубился, вонючий придурок:
— Ты слышал про право и лево, человек?
— Да.
— Тогда влево галс.
Я повернул налево под прямым углом. Так и шли. Я топал ногами. Лохматый верхом на моих плечах. Придумал дергать меня за уши. Направо — налево, стой — оба уха одновременно. Попытался понукать меня коленями. Или что там у него? Я несильно пристукнул по вонючему телу. Лохматый хрюкнул и больше не наглел.
Жрать хотелось невыносимо. Моё большое сильное тело требовало энергии. Мы все шли и шли. Здорово потеплело. Долина.
Обострившийся нюх догадался. Город. Большой. Шумный. Нас загнали в сарай. Сел неторопливо. Стена. Ощупал и привалился.
— Человек, — позвал тот, которого я нёс на себе весь дневной переход.
— Ну?
— Ты всегда был слепым?
— Нет.
— Кто тебя…
— Слишком много хочешь знать. Скоро состаришься.
Говорил я равнодушно. Под невидящие мои веки голос лохматого приносил странный свет. Много фиолетового страха. Бледно-зеленого любопытства. Отвратительно-красной алчности. Безобразное ощущение. Никакого доверия ему. Но все же он вёл меня все эти дни. Последние три — удобно устроив свой зад на моем плече. Не сдал охранникам. И он умел говорить беззвучно со мной. Дико хотелось жрать. Держался на одной ненависти. Сила убывала. Боялся заснуть. Вдруг очнусь безногим? Тогда меня точно приговорят. Калек нигде не жалуют. Этот вонючий сдаст меня первым. Хотя ведь не рассказал никому, что я беспомощно-слепой. Если бы не его вонючая задница, я спалился бы еще при выходе на марш. Жив пока.
— Завтра будет ярмарка, человек.
Лохматый всунул мне в руки жестяную миску с едой. Пахла она странно. Я не стал расспрашивать. Проглотил мгновенно. Сладковатый вкус у мяса.
— Что это? — запоздалый вопрос. Я все сожрал, не разжевывая.
— Старина Том. Хотел вчера помереть, но ребята не дали, перерезали горло. Теперь глядит на нас из каши голубыми зенками. Мне-то плевать, конечно. А тебе жить-то надо. Завтра рынок. Помыть бы тебя как-нибудь. Вдруг в цирк возьмут, они там любят уродов. Всяко лучше, чем рудники.
— Река тут есть?
— Совсем плохой! Какая тут река? Столица, мать её. Какой-то ты диковинный зверь! Громадный и волосы белые. Хоть на двух ногах шкандыляешь и пахнешь человеком. Вдруг и вправду приглянешься цирковым?
Мы дошли. Неназываемый, спасибо! Я был живым, только худым и грязным до изумления. За те семь суток, что прошли, ел я ровно один раз. Весь заскоруз в крови, своём и чужом дерьме. Хорошо, что в долине тепло.
Дышать в сарае скоро стало нечем. Лохматый вывел нас на воздух. Луна близилась к зениту, я чуял это безошибочно. Усталость легла на веки тяжким грузом. Пожрать бы. Вчерашняя человечина упала в пустой желудок и забылась. Старина Том. Я же слепой. Не помню даже голоса.
Кают первого класса хватало на корабле. В отсутствии люксового комфорта, это считалось отдыхом высшей пробы. Я очень мило проводила время. Завтракала в обществе капитана и еще шести уважаемых джентльменов. Самому юному перевалило за шестьдесят. Это не мешало им проявлять сдержанный мужской интерес, мило и старомодно ухаживать. Это забавляло и даже грело. Хотя я понимала, что скорее всего приятные дяди в курсе моего, как бы тайного здесь, происхождения.
Днем на стоянках мы гуляли по всяким историческим местам и достопримечательностям. Вечерами дулись в покер. Я даже научилась курить сигары. Ничего сложного, главное не затягиваться. Наоборот, следует выдыхать дым сразу в нос присутствующим и нюхать потом, как все.
Через распахнутые двери до картежников доносились звуки музыки. В большом салоне бушевали игристое и танцы. Принимали участие все, вплоть до тугих на ухо сестер-хозяек двух скандальных собачек. Им давно перевалило за семьдесят, но веселью это не мешало. Ни их партнерам, ни моськам на руках. Поначалу меня тоже пытались увлечь на танцпол два милых денди по очереди. Но я находчиво соврала про больную ногу, и меня оставили в покое.
Вообще вся эта морская жизнь здорово напоминала декорацию к хорошему детективному роману, не хватало только трупа и старой любопытной дамы в качестве ищейки. Но это вряд ли. Слишком банальная публика собралась.
Утром в четверг бригантина пришвартовалась в старинном порту. Программа прогулок обещала быть насыщенной. А к капитанскому столу приставили еще один стул.
— Мистер Томас Смит, — представился хорошо одетый очаровательный шатен лет тридцати пяти.
Немного самоуверенный, немного болтливый. Но слова в высоком имперском языке употреблял правильно, ударения и падежи не путал. Острил удачно и пах недурно. Влился в наше застольное общество за пять минут.
— Карты? — смешно наморщил нос мужчина, когда после ужина я напрвилст к зеленому сукну, — дорогая Лиллианна, ты выбираешь карты вместо танцев?
Мы провели вместе весь день, поэтому я уже «дорогая» и на «ты». Как бы он целоваться не полез к концу дня. Я включила легенду о больной ноге.
— Но мы же не собираемся плясать джигу, дорогая. Что-нибудь мирное вроде кадрили, — попробовал настоять мистер Смит, — просто пройдемся парой по залу…
Но заметив тень недовольства на моем лице, сразу отступил. Улыбнулся красиво, пожелал игрокам удачи и свалил выделывать ногами кренделя на паркете.
Неужели охотник? Или я параноик, как все аристократы?
Я взяла в руки карты. Дилер глянула на меня внимательно. Что хочет? Вроде, она и вчера на меня так смотрела. Или нет? ну вот! Стоило появиться рядом приятному мужчине, как начинает мерещиться черте-что.
Я приказала себе не выдумывать ерунду и переключилась на покер.
Сегодня получалось плохо. Бывают такие дни, я уже успела заметить. Если с утра выскочил стакан с водой из рук и разбился — жди неурядиц. Не крупных происшествий, а именно мелких неудач, вроде осколков несчастливого стакана. Карта не шла. К тому же, задумавшись о вероятном охотнике за приданым, я прошляпила раздачу, не пасанула вовремя.
— На вашем месте, леди, я поменял бы на время занятия, — негромко проговорил капитан и показал глазами на танцевальный салон, — частенько помогает притянуть удачу. Но тссс!
Взрослый мужчина шутливо прижал свои карты к губам. Я улыбнулась совету: почему бы нет?
Три милых дамы хорошо за шестьдесят поглощали пирожные и лимонад. Завидев меня, сразу замахали лапками, приглашая к себе за столик. Всевозможные крошечные корзиночки, наполненные кремом и засахаренными кусочками фруктов, меня манили.
— Вы слышали, деточка? В нашем участке акватории замечена пиратская фелюга? — громким шепотом затеяла разговор первая дама. Слово «акватория» она произнесла с особым удовольствием.
— Нет.
Мне попался восхитительный десертик с необычайным вкусом. Я изо всех сил пыталась разгадать, что там спрятано в начинке.
— Это же неспроста, как вы не понимаете! — заявила вторая дама и даже чайную ложечку бросила на скатерть в гневе, — пираты просто так не шастают в двух милях от Побережья. Они что-то задумали!
— Что? — мы с третьей дамой синхронно округлили глаза.
— Наверняка, злодеи хотят кого-нибудь похитить! — открыла тайну первая дама, машинально засовывая в рот сразу два крошечных эклера и причмокивая.
Я тут же решила их тоже оценить. Нежнейшее изделие норовило рассыпаться от одного взгляда. О том, чтобы наколоть его на вилку не могло быть и речи. Я последовала примеру старушки. Взяла эклер пальцами и мгновенно отправила в рот. Ммм! Пять баллов! Кондитеру мое почтение!
Я наслаждалась изысканной выпечкой. Три дамы вдохновенно сочиняли приключенческий роман. В какой-то момент я наелась и заскучала. Уж слишком банальная выходила у теток история. Юную принцессу, путешествующую инкогнито, похищают злые пираты. Отчаявшись выжать выкуп из родни, они сбагривают красавицу на невольничий рынок. Там она, как следует, страдает и мучается. Голой ходит. Почему, кстати? В конце концов, девицу покупает местный принц, влюбляется и женится. Фенита! Я сердечно поблагодарила добрых женщин за компанию и направилась к танцам.
Меня сразу ангажировал милый молодой человек. Очень стройный и очень подвижный. Из тех, что обычно нравятся дамам. Он весь сочился благожелательностью и воспитанностью. При этом мысль о поцелуях с душкой плясуном где-нибудь в темноте за пальмой в горшке не казалась такой уж невозможной. Как он так умудрялся? Но танцевал хорошо. Мы начали болтать ни о чем. Потом подшучивали наперебой над занятными экземплярами на танцполе. У меня имеется такая недобрая слабость. Но молодой человек с романтическим именем Ансельм умудрялся никого не обижать своими смешными комментариями. Редкая способность, если вдуматься. Он проводил меня до каюты. Поцеловал галантно ручку. Я заметила удивленно:
— Наша бригантина еще стоит в порту?
— Отплытие планируется на два часа пополуночи. — ответил Ансельм.
Это было последнее, что я услышала.
Солнце еще не взошло. Приятный ветерок холодил потную спину. Не хотелось расставаться с меховой курткой, хотя температура кругом ясно намекала на разгар лета. Кто знает, чем закончится сегодняшний день.
Я поскреб изрядно заросшее лицо. ногти на руках тоже отросли. Верный мой Зина, где ты? Про ноги в сапогах я старался не думать.
В голову, которую я старался держать открытой, мало ли что? Стали приходить удивительные голоса. На языках, которых я не знал. Я их не понимал. Обращались они не ко мне. Странно как-то. Интересно. Другое государство. Другие законы. Ладно. Мне бы с самим собой разобраться.
Дородный торговец расставлял рабов. Я не видел его, но запах шёл от него жирный, тучный. Такие же, как он, перекликались между собой, орали на слуг. Те — на товар. Я слышал чутким ухом. Торг обещал быть огромным. Море запахов, крики и ругань. Людьми здесь пахло редко. Женщинами — никогда. Я уже понял, что очутился в той самой стране, с которой охранял границу. За Северной грядой.
Жирный хозяин, преувеличенно учтиво тараторя тонким голосом, повлёк первую партию покупателей сквозь нас стоящих.
Тут выкатилось солнце из-за черты. Коснулось моих многострадальных век. Вспыхнуло красным. Я зажмурился. Тут я увидел. В красно-черном пожаре под веками стали различимы отдельные предметы. Огляделся. Где мой лохматый приятель? Когда охрана палками выравнивала толпу в шеренги, мы потерялись.
Сквозь двойной строй медленно проползала процессия. Высокие, почти как я, страхоилы. Трое. Кожа чёрная. Проходя мимо, принюхались. Не взяли. Рыкнули и пошли дальше. Время шло. Ряды оборванцев на продажу редели. Я, как стоял на этой выставке, так и остался. Вонял я фантастически мерзко, на всю округу. Дерьмом и старым потом. Местные покупающие рожи глядели на меня с равнодушным отвращением. Какие циркачи? Я здесь близко не уловил ничего похожего. С моим ростом и плечами не про всякую дверь я внушал откровенный страх покупателям. Кто захочет купить такого опасного работника в хозяйство? Рудники — моё все.
К тому же, людскую расу здесь явно не жаловали. Почуяв во мне под коркой грязи человека, местные рыкали или хрюкали с отвращением. Нет, охотников иметь меня рядом не находилось. Зачем? В рудниках всяко проще держать в узде.
Поток интересующихся поредел и закончился. Солнце перевалило за полдень давно. После того, как кто-то сзади умер на солнцепёке, конвой разрешил пленникам сесть. Передали по цепочке ведро с водой. Пока дошло до меня, воды осталось на палец. Смердела она после стольких морд невыносимо. Я залпом опрокинул в себя эту дрянь.
— Сюда, господин! Сюда!
Я узнал голос. Лохматая вонючка! Попытался разобрать изображение под веками. Собака, не самая большая, тащит за полу круглого как колобок. Кого? Без понятия. Колобок в платье до пола. С чёрной короткой бородкой. Не катится. Идёт.
— Всеблагая! Какое чудовище! Флинт! Ты сошёл с ума! Зачем он нужен такой? — тонкий, слегка растягивающий гласные голос.
— Ты не понимаешь! Болл! Он очень сильный. Он нёс меня на себе три дня. Без еды и питья. Его же в рудники загребут. А у нас он будет ящики таскать, всю тяжелую работу свалим на него. И потом. Он такой же, как ты.
— Какой? — опешил колобок.
— Человек, — гордо сообщил лохматый Флинт.
— Ну этим ты меня не обрадовал, — нахмурился тоже человек.
Он встал напротив меня на хорошем расстоянии. Приближаться не рисковал. Махнул охраннику, чтобы подошёл. Непроницаемо-черными глазками водил по моей фигуре, прячась за спиной страхоила с кнутом в когтистой лапе.
— Почему глаза закрыты? — неожиданно мягким глубоким тенором проговорил толстяк.
Вдруг дошло до меня: я слышал разговор его и собаки внутри себя. В башке. Считается, что внутренней речью среди людей могут владеть только благородные и их полукровки. Я хмыкнул: интересно, кто из этих двоих благороднее? И Флинт снова не сдал меня. Ладно.
— Солнце. С рассвета здесь, — прохрипел я.
— Встань. Я хочу на тебя посмотреть, — велел толстяк. Тоном человека, привыкшего, чтобы его приказы исполнялись.
Но как он колыхался внутри себя! Весь исходил сомнением. Когда я поднялся во весь рост, этот круглый мягкий человек испытал реальный шок. Все его страхи вывалились мне в башку. Ужас! Хёгг! Как можно так бояться? Каких только вариантов собственной смерти не пронеслось из его мозга в мой. Вот это фантазия! Заговорить с ним, что ли?
— Нет! — в ужасе вырвалось у тенора.
— Да! Да! Да! — грубым голосом лаял Флинт.
— Никогда! — замахал лапками толстяк.
Охрана ржала на весь рынок.
— Берите, господин. Совсем дёшево отдаю. Всего один империал! — хозяин мчался с другого конца площади. Тоже толстый, с красной бородой, в белом полотняном платье.
— Не-е-ет! Всеблагая! Никогда!
Прикрыв зачем-то голову руками, бросился удирать один толстяк. Другой за ним. Так они бегали вокруг меня в развевающихся белых юбках и платках, как два бородатых привидения. Следом носился Флинт и лаял без умолку. Охрана по периметру растопырила руки. Не давала толстому Боллу сбежать с рынка без покупки.
— Четверть жёлтой монеты! Ниже не бывает. Рудничная цена! — заорал торгаш, хватаясь за жирное горло.
— Четверть? — внезапно встал на месте покупатель.
Неужели купит? Я был поражён. Я же пережил его ужас при виде меня! Но. Когда катит такая скидка, кто сможет устоять?
— Продано! — заорал краснобородый. Они ударили по рукам.
— Как же мы тебя поведём? — раздумчиво проговорил мой хозяин.
— Колодки — собственность компании, — сообщил продавец.
Страхоил снял с меня цепь.
— Давай наденем на него мой поводок! — пролаял Флинт.
— Веревку хоть оставьте!
— Веревка — собственность компании, — объявил жирный с красной бородой. Пошёл со своей охраной дальше.
Мы остались втроём. Я разминал натертые кисти. На шее неприятно саднила свежая рана. Да сколько их у меня.
— Какой ты вонючий! М-м-м, красота! — лохматый приятель сладострастно обнюхивал мои колени. Сапоги я не снимал ни разу. Страшно даже представить, что там с моими ногами.
— Пошли. Что стоим? Кого ждём? — велел я и пошёл первым к выходу из невольничьего рынка. По памяти.
Солнце зашло. Под веками опустилась тьма.
— Лохматый, веди, — приказал вслух.
— Так ты ещё и слепой, — сокрушенно вздохнул толстяк. Расстроился, что не выбил скидку побольше. Переплатил.
— Только ночью, — успокоил я.
Пёс прижался головой к моему бедру и вёл меня пока довольно удачно.
— В паланкин я тебя не пущу! Иди пешком, — проворчал Болл, шурша юбками и какими-то ещё тряпками.
Обойдусь. Взялся за деревянную ручку носилок. Кто-то рядом спокойно подвинулся, уступая мне место.
— Всеблагая! Эт-то ещё что? — крик. Голос поразительно похожий на внутренний говорок толстяка. Только снаружи. — Где ты взял это чудище, несчастный?
Флинт удрал, бросив меня на расправу орущего. Я сделал короткий невидящий шаг в сторону от носилок. Застыл. Старался невольно сгорбиться, чтобы выглядеть поменьше.
— Не кричи, моя радость. Ну купил. Флинт, бродяга, меня уболтал. Да и скидку работорговец сделал огромную. Бесценок за такого здоровенного раба. Полуимпериал всего.
Молодец. Своего нигде не упускает толстяк.
— Почему он стоит как столб? Он какой расы?
— Человек, по слухам.
— Выглядит, как кусок дерьма. Здоровенный. Хороший рост.
— Он не видит в темноте.
— Интересно. Ладненько. Надо бы его помыть. Кто поведёт?
Тут снова возник возле бедра Флинт. Настойчиво тыкал мордой, ведя налево. Правильная сторона. Дышать определенно стало легче. Запахло водой, цветочным маслом. Гигиеной.
— Скидывай все, оборванец, — усталый взрослый мужской голос и тормозящий жест рукой в грудь.
Я повиновался. Снял заскорузлую одежду. И. Хёгг, слава тебе! Сапоги. Остался в чем мать родила. Шершавая ладонь толкнула в спину. Сделал несколько шагов. Мокрые плиты под зудящими подошвами ног. Горячая вода обрушилась на мою голову. О! М-м-м! Вот оно счастье! В ладонь вложили кусок настоящего мыла. В другую какие-то грубые волокна.
— Мойся, слепой. Умеешь?
Я рассмеялся. Вода с моей грязной кожи попала в рот. Вот гадость! Я отплевывался. Драил себя жесткой ветошью до остервенения. Все мыло извёл. До гребаного слепого перехода по здешней земле я славно заплывал в душистой пене золотого корыта герцогского замка. Как не со мной было. Наместница. Как она? Ловит собаками несостоявшегося женишка?
Задуматься не пришлось. Вода внезапно кончилась. Я отмылся. Стоял расслаблено. Голый и слепой. Тишина. Я один? Точно нет. Отчетливо слышал присутствие четверых. Один из них собака, это точно.
— Ну ничего себе! — отмер первым незнакомец.
Человек. Женщиной не пахнет. Запах благовоний, морской еды. И очень слабо морских грибов.
— Как ты разглядел его под такой коркой дерьма, милый?
— Ну я же умею.
— Потрясающе! Какое тело! Тренированное, сухое. Какие картинки! Чуть подкормить и на сцену. Наше ревю снова станет лучшим в столице. Он не глухой.
— Нет. Только ночью не видит.
— Не беда, научим. Ты видишь его мужские качества, Болл? Оторопь берет, когда представлю...
— Я тебе представлю! Размечтался! Хватит пялиться, пошли. Я сказал, хватит глаза греть!
— Абдул! Найди ему, чем прикрыть срам. Накорми, только немного. Он долго голодал. Устрой и присмотри.
Юбки зашуршали. Запах благовоний и грибов удалился.
— Пошли, — несильный тычок в голую мокрую спину.
В здешней тёплой ночи вода высыхала быстро. Провожатый жесткими пальцами вёл меня за голое плечо, направляя.
— Держи, — сунул в руки тряпку.
Ощупал. Полотняные штаны на веревке. Абдул держал за плечо, пока я одевался.
Свет. Зажмурился. Под веками неясно проклюнулось изображение. Кухня. Это и по запаху слышно. Широкий очаг. Дотлевают угли. Яркая, как солнце, лампа под потолком. Широкий стол старого дерева. Кто-то большой и белый ставит. Хёгг! Фарфоровую миску с супом. Ложку положил. Не справа или слева. Сверху. Поперёк посуды. А вы, ребята, не пальцем деланы. Желаете поглядеть на самом деле слепой их новый приятель или придуривается.
Я не стал их разочаровывать. Не ясно ведь, как там дальше пойдёт. Вдруг я им конкурент? Не хотелось бы. Заметно принюхался. Пошарил руками. Нашёл стол и табурет, сел. Перевернуть еду, изображая незрячего, не смог, хоть смертная казнь. Запах мяса. Живот подыграл мне лучше любого оркестра. Опустил лицо к миске и невольно погладил столешницу вокруг супа. Не нашёл ничего. Всхлипнул.
— Хватит издеваться над человеком, Перри, — первым не выдержал Абдул. Огромный, даже выше меня, чернокожий, он сунул мне в руки долгожданную ложку.
— Не спеши, брат. Не надорви живот с голодухи, — проговорил повар.
Меня кажется признали. Я ел. Всеблагая! Наконец-то.
Страшно болела голова. Мир качался из стороны в сторону, от чего к горлу постоянно подступала тошнота. Но лицо обдувал прохладный ветерок с запахом моря. Дурнота пропадала. Можно было дышать ровнее. Я с трудом подняла веки. Глубокая ночь, и на небе звезды. Я не видела никогда настолько звездного неба. Руки и ноги мои связывала крепкая веревка. К телу надежно. Что радовало: подол платья примотан. Вроде бы покушение на мою честь не планируется. Не сейчас.
— а вот плевал я на всех! Вот плевал! — бормотал мужской голос, и скрипели уключины.
Лодка рывками двигалась вперед. Тухлой рыбой воняло нестерпимо.
— сам женюсь на герцогине, герцогом стану, жить во дворце буду, вино пить каждый день буду, невинную деву ласкать буду. Скумбрию четрову никогда больше в рот не возьму…
Бормотание доносилось в такт махам весел. Невинная дева? Герцогиня? Скумбрия? Неужели псих?
— сразу к старику подамся! В храм на Белой косе. Дед добрый, он поженит, не откажет. Приду, в ноги упаду, точно не откажет. И девчонке так лучше, чем с Ансом спутаться. Все-таки замуж честнее, чем так просто. Я гада вертлявого с рожденья знаю. Пока сам с девушкой не наиграется, ни за что ничего дальше не сделает, хоть десять выкупов ему давай. А я по-честному хочу. И ничего, что тощая и бледная, все равно любить буду. Каждую ночь буду…
Тут мужчина ударился в рассуждения неприличные, но интересные. Жаль только, что он перешел с высокого имперского языка на совсем вульгарный диалект, и я перестала его понимать. Я упиралась макушкой в деревянную перегородку. Но, как ни старалась приподнять голову и рассмотреть говорящего, ничего не выходило. По хриплому голосу и сильным гребкам я дала бы мужику лет сорок. Вонь кругом навевала страшноватую картину: целый год немытый, в лохмотьях, не чесанный и без зубов. Планы гребца удивляли своей наивностью. Откуда он взялся?
Горизонт стал розоветь. Скоро дядя перестал строить планы и пошел в рассуждениях на второй круг, повторяя их чуть ли ни слово в слово. Н-да. Шизофреник.
Мужик выпрыгнул из лодки и втащил ее на берег. Через полминуты надо мной возникла незнакомая физиономия. Кудрявый брюнет. Золотое кольцо в ухе. Лицо чистое, не дебильное. Красный свитер.
— Вот выпей, не бойся, не отрава. Поспишь немного, пока я дела улажу, — он стал совать мне в рот узкий длинный флакончик из-под духов, — пей, говорю тебе. Не то зубы буду ножом разжимать, вдруг поцарапаю. Не пристало герцогиням с порезанным лицом ходить. Точно тебе говорю, девушка.
Но за нос он ухватил меня крепко. Дышать стало нечем, и я сдалась. Жидкость отдавала настойкой опия и сладкой микстурой от кашля. Я наглоталась.
— Вот и умница, — комментировал самому себе похититель, взваливая меня на плечо, — поспишь тихонько, пока я дела поделаю.
Я огляделась насколько смогла. Пляж был пуст. Солнце только показало горячий край диска из-за горизонта.
— Замуж — это по-честному. Это тебе не просто так… — бухтел в своей теме странный мужчина.
Нес меня без заметного усилия по песку.
Опий и корень солодки отравляли горечью пополам с приторной сладостью. Во рту прочно засел вкус лакрицы. Наркотик гнал слюну и видения. Голова болталась и кружилась. Море и песок поменялись местами. Солнце выплыло над горизонтом и ослепило. Я закрыла слезящиеся глаза.
Вокруг горят камни и плавится лед. Далекий рев, от которого все холодеет внутри. Яркая огненная дорожка на полнеба. Снова рев. Снова струя пламени. На заснеженном склоне загорается свежая рана. Драконы? В черном небе медленно плывет гигантская туша размером с амбар. От махов закопчённых крыльев пожар разгорается с новой силой. Дракон заходит на разворот. Трубит победно и с заметным превосходством. В ответ ему гремит звериный рык такой мощи, что волосы встают дыбом на всем теле. Дрожит и крошится камень от тяжелой поступи. Черный монстр издает новый рык. Почти ничем он не напоминает на человека. Разве что тем, что ходит на задних конечностях. Они покрыты мелкими завитками жесткой шерсти и заканчиваются блестящими копытами. Кожаный торс лоснится, гигантские мышцы ходят и перекатываются под толстой угольно-черной шкурой. Могучие руки сжимают в правой меч, а в левой узкое жало ножа. Шея короткая, мощная, с трудом поворачивающая тяжелую башку. Здоровенные рога закручиваются назад, как у барана. Правый рог наполовину обломан. Никто не знает в какой битве, и кто нанес монстру оскорбительный удар. Маленькие красные уши плотно прижаты к черепу. Нос короткий настолько, что заметны только две уродливые дырки. Толстые черные губы выпячиваются вперед, окончательно стирая все человеческое с морды страхоила. Кроваво-алый острый язык время от времени отвратительно-притягивающе пробегает по ним, облизывая. Смотреть на это омерзительно и невозможно не желать увидеть еще раз. Каждый из живущих узнает монстра сразу — это сам Последний или Неназываемый, бог похоти и разврата, Входа и Выхода.
Я вдруг хихикнула про себя. В моем родовом замке стоял в подвале среди разного доисторического хлама сундук. Там под скрипучим замком хранилась одна старинная, засмотренная до дыр книжка. Инкунабула почти не содержала текста, одни иллюстрации. Но что это были за картинки! Знаменитый Неназываемый то в собственном виде, то в образе здоровенного мужика творил непотребное ни с кем-нибудь, а с самой Всеблагой Девой Заступницей. Что, впрочем, понятно, ведь второе имя Всеблагой — Любовь. Анатомические подробности и позы были выписаны неизвестным художником с особым тщанием. Я видела окончательно и бесповоротно запрещённый апокриф всего один раз в далеком детстве, но некоторые картинки застряли в памяти, как живые. Я едва не хихикнула в голос.
Неназываемый словно уловил насмешку, стал поворачиваться в мою сторону. Грохот битвы ушел на задний план. Свежий морской ветер налетел и сдул дым пожарища. Четыре яркие звезды облили и омыли черную фигуру косыми белыми лучами. Клочья черной кожи и шести полетели, подхваченные ветром, в никуда. Пара секунд и на изуродованной огненной битвой вершине остался стоять обнаженный молодой мужчина. В армейских сапогах и во всех подробностях. Красавчик, не придерешься. В доме моего отца имеются знаменитые образцы античной скульптуры. В том числе, хватает и обнаженки. Бог Последний был сложен превосходно. А в некоторых местах даже чересчур. Отлепить взгляд не получалось.
Снова плеснуло сырой прохладой в лицо, и взрослый мужской голос произнес:
— Открывай глаза, девочка. Просыпайся.
— Делать просто стриптиз неинтересно, — заявил тонкоголосый.
Внутреннего его голоса, если был, мне слышать пока не доводилось. Я торчал перед ним и колобком Боллом на высоком подиуме. Солнце заливало ресторан через распахнутые окна. Утро. Заведение ещё закрыто.
Ну да, ну да. Кабак на площади Империи, где я ошивался три года, рядом не стоял. Сплошной пафос и роскошь. Золоченая и на показ. Лезет в глаза красный бархат. И позолота. Все неприлично и неподъёмно дорого. Так ведь я пока не покупаю. Я — раб. Яркий свет позволял различать картинку под веками в общих чертах.
— Нужно придумать что-то такое, — визгливый режиссер пощелкал пальцами, — чтобы весь свет съехался глядеть. Нам нужно чудо. Необыкновенный номер. Я буду думать. Раздевайся. Совсем. Или стесняешься?
Я пожал плечами. Почему я должен снимать штаны?
Вспыхнули неожиданно яркие фонари. Я снова ослеп. Теперь уже под веками. Нифига не видел. Чья-то шустрая рука дернула завязки моих штанов. Те упали к босым ногам. Снова кто-то восторженно присвистнул. Громко дышал Флинт. Я слепо чуял чужие взгляды на себе. Пускают слюну?
— Волосы на всём теле следует убрать, — резко воскликнул Болл.
— Да. Твоя тема. Поддерживаю. И масло. Пусть сверкает. Жаль, что татуировка такая тусклая.
— Она становится ярче. Я ясно вижу. Новые цвета появились. Вот этих змей не бёдрах вчера ещё было не разглядеть. А сегодня. Вон какие выпуклые ленты.
— Кожа восстанавливается. Удивительно быстро. Отлично. Это от еды. Но нужно соблюдать диету.
— Кому? Ему? Да до полного веса этому телу ещё есть и есть.
— Он не влезет на пилон! Эй, слепой! Можешь взобраться по шесту?
Они говорили обо мне, словно о куске мяса. Жарить, не жарить. Или сначала отбить?
Я усмехнулся, отошел к краю сцены для разгона. Потом назад. Голыми ступнями пробежал по вертикальной трубе, как по стене, сделал обратный кувырок. Приземлился.
Пауза. Умерли от восторга? Как бы не так.
— Хорошо. Но не так быстро. Публика не оценит. Пройди до верха на одних руках.
Я сделал. Подумал. Под потолком облетел столб дважды на руках. Зафиксировал. Завис телом параллельно полу.
— Клад! Просто клад. Что ещё можешь? Шпагат можешь? Радугу можешь?
Я захватил внутренней стороной бедра шест. Развёл широко ноги в сторону зала. Медленно провернулся вниз головой. Плавно выгнулся и опустился на пол. Шест был мне коротковат. Приходилось приглядывать, чтобы не войти в пол или потолок.
Аплодисменты? Нет. Да! Эта парочка хлопала в ладоши.
— Пошьём ему трусы из кожи питона. Нет. Только гульфик. Нет. Только… Пусть будет голый изначально. Нет! В этом нет интриги. Пусть будет как сейчас. В штанах. Нет…
Я устал слушать этот бред. Подкормленное за два дня моё тело радовалось напрягу. Пусть даже такому. Я с трёх шагов подтянулся на середину шеста. Перевернулся головой вниз. Развёл полностью ноги. Выдержал паузу. Свёл и рухнул вниз.
— А! Нет! — раздалось одновременно.
Я замер в сантиметре от пола. Выдержал паузу. Выбросил себя вверх и приземлился прямо возле стола артистов в зале. Приблизил лицо к побелевшему колобку:
— Бу, — ухмыльнулся прямо в обалдевшие глаза.
— Ты как это? — прошептал Болл.
— Как-то так, — улыбнулся широкой мальчишеской улыбкой.
— Какой же ты красивый! — получил признание от толстяка.
— Не увлекайся мной, — ухмыльнулся в растерянное лицо.
— Кла-асс! — прошептал его напарник-компаньон-брат-муж? Не знаю и знать не хочу.
— Надо переходы подработать. Костюм. Афиша. Реклама. И, прошу, улыбнись так же публике в конце. Вроде ты её иметь хотел, но передумал. Последняя фраза просто чудо! Молодцы!
Они громко хлопали друг друга по плечам и поздравляли с удачей. Выключили прожекторы. Я снова стал различать предметы. Нашел штаны и надел.
— Условия? — я ухмыльнулся.
— Какие условия! Ты же раб! — возмущению моих владельцев не было предела.
— Тогда желающих моего тела я удовлетворять не буду. Зачем мне деньги? Я же раб.
— О-о! Мы не подумали! Здесь ведь не бордель. Комната за конюшней подойдёт?
— Мне подойдёт и сама конюшня. Вот дамы обычно не любят запаха дерьма.
Премудрые мои хозяева задумались. Я пошёл по периметру. Ничего не хотел, только осмотреться.
Женщинами здесь не пахло. Хотя. Следовало дождаться вечера. Вот в этой компании единственный не человек, которого я знаю — это пёс Флинт. Остальные точно люди. Значит и здесь люди живут. Весьма неплохо, между прочим.
— Десятая часть! — твёрдо, но одновременно вроде бы спрашивая, высказался толстый Болл.
— Не бывает, — усмехнулся я. — я хочу две трети.
— Таки нет, родной. Половина, — мягко, с известной ленцой проговорил второй. Как, бишь, его зовут? Нас никто не знакомил. — Половина — это невозможно много, парень. Фифти-фифти с каждой красавицы, которой ты вдуешь. Сам посуди, выходит так, что мы делимся гонораром со своей собственностью. Немыслимая чушь! Не дай боже, если кто узнает, засмеют.
— Ладно, — мне надоели эти танцы с бубном, — я хочу знать: первое, цена выкупа. Свобода и Документ. Второе, комната с отдельным выходом на улицу. И третье. Никаких мужиков. Ни человечьих. Ни других. Только бабы. Это чтобы не было между нами удивлений. Еда, барахло — ваша забота.
— Не-ет! — возмутились оба, — рабы не диктуют правила хозяевам!
— Красивые мои. Я от вас уйду по любому. Поэтому соблюдайте свой гешефт. Пока я слепой. И с вами.
Помолчали. Прикидывали.
— Сто империалов! — выкрикнул тонкоголосый
— Десять, — сказал я.
— Договорились!
Толстый Болл протянул ко мне обе руки. Радостно стиснул мою правую конечность. В случае, если все пойдёт по плану, он отбивает свою покупку сорок раз. Вот умеют некоторые торговать.
Вечером никакого представления не случилось. Как и вчера. Какие-то дни у них. Выходные. Кто выходит и куда? Никогда о таком не слышал.
Накануне мне было не до развлечений. Ел, спал. Приходил в себя. Обычная моя живучесть выручала. В голове трындели Болл и его пёс. Я выключил свой необычный слух. Ничего интересного они не сообщали. К утру моё любимое тело почти совсем пришло в себя. Жратва здесь отличная. На мясо не скупились. Бабу бы добрую. Хёгг во мне требовал своего. От того, понятное дело, полез на столб. Силу надо было куда-то слить. Повеселил хозяев. Зато договорился. Десять империалов. Это много здесь или пыль? В моей ледяной лейтенантской службе — годовое жалованье офицера.
Плевать.
— Слепой, — позвал Абдул. Неназываемый, вот жизнь! Был безногий, а теперь слепой. — Иди. Пора номер репетировать.
Он положил руку на моё плечо. Повёл. Солнце зашло. В поздних сумерках я был слеп как крот.
В кабаре свет был, но только на сцене. Края её я различал. Мне достаточно. Уверенно подошёл к столбу. Как его там? Пилону.
— Значит в таком освещении ты видишь, — удовлетворенно произнёс тот, с запахом грибов. Сегодня я чуял его сильнее. Да мне-то что? Он сидел один за центральным столом перед сценой.
Я пожал плечами, не стал отвечать. Меньше знают, дольше живут. Убивать здешних красавцев я не собирался. Впрочем, как пойдёт.
— Не хочешь отвечать? Тогда займёмся твоим номером. Да. Один вопрос, милый, — мужик сделал паузу.
Я продолжал молчать. Послушаем, что споёт. Походу, и так ясно, о чем. Я постарался разглядеть его. Темно. Кроме развалившегося силуэта в красном кресле, ничего.
— Как тебе удалось так волшебно быстро восстановиться?
Удивил. Другого вопроса я ожидал.
— Не знаю. Всегда такой был, — ответил равнодушно.
— Ладно. Начнём.
Погонял этот умник на совесть. Пот лил с меня ручьём. Штаны прилипли к телу, хоть выжимай. Я бы так и сделал, да светить голым задом перед ним не хотелось.
— Ну вот. Начинает вытанцовываться. Наложим музыку. К празднику, глядишь, обрадуем публику твоим дебютом. Ты публику не боишься?
Я лежал на досках возле шеста.
— Публика? Что это?
Болтать не хотелось. Попить. Потом выпить. Смыть пот. Пожрать.
— Публика — это зрители, которые придут на тебя смотреть, — ласково объяснил мой тренер, — музыку следует подобрать подходящую…
Свет на сцене притушили. Я не различал ничего. Дорогу до кухни и своей каморки я помнил и так.
— Музыка? Терпеть не могу.
— Ты не любишь музыку? В первый раз такое встречаю. Ты просто никогда не слышал хороших звуков.
— Зачем она мне?
— Для настроения. Звуки хлопков ладоней и тела о пилон закрывает. Публика так привыкла, — терпеливо, как ребёнка, просвещал мой наставник.
Шуршал своей длинной рубахой, поднялся по ступенькам сцены. Ко мне подбирался. Вот чуял я своей татуированной задницей, что этим кончится. Молчал. Он пристроил свое тело к моему бедру. К члену поближе. Тот не реагировал, понятное дело. Неназываемый! Мягкая лапка легла на влажные от пота штаны.
— Руку. Убери, — спокойно произнёс я, не двигаясь.
Не внял. Не поверил. Поскользил к паху.
— Я сломаю тебе пальцы прямо сейчас, — сказал я громко. Зло.
Рука застыла. Но не убралась.
— Я хочу подружиться с тобой, красивый, — наставник мой не удержался. Сжал ногу горячей ладошкой. Я накрыл его пальцы своей жесткой рукой. Сдавил.
— Ломаю. Раз, два…
— Пусти, злой! — он не боялся меня. Даже боли. Грибов обожрался, урод!
Калечить его мне не хотелось. Я его, по-своему, понимал. Если бы красивая, мокрая в поту баба вертела задницей передо мной три часа, я бы тоже что-нибудь предпринял. Не изнасиловал. Но отказа не принял. Это точно.
— Слушай меня, умник. Я тебе не дам. Хочешь дружить, давай. Но без ерунды. Самогон есть?
Пальцы его я не выпускал. Только под наркотой он не чувствовал боли. Почти.
— Пусти, — взмолился мой новый приятель.
Пальцев его я не видел, только чувствовал, что ледяные. Отбросил в сторону от себя.
— Как тебя зовут? — более-менее нормально спросил его голос.
Нифига я уже не видел.
— Сначала выпивка, — я был слеп и непреклонен.
— Вот ты быдло. Я предлагаю секс в чистой постели. Под хороший грибной суп. Ты выбираешь глупый самогон и обыкновенную шлюху. Женщин в нашем доме нет.
— Это я уже заметил, — мрачно сообщил я, садясь.
Мы торчали на темной сцене, как два товарища по несчастью.
— Может быть?.. — он предпринял последнюю безнадежную попытку. Я бы тоже так сделал. В своём варианте.
— Нет.
— Эх! Тогда спать.
Спать. Хорошая мысль. Мышцы гудели, как цирковые канаты. Спать. И самогон не нужен.
Седой дед, очень бедно одетый погладил меня по голове тяжелой ладонью:
— Скажи мне, дитя, ты на самом деле хочешь выйти замуж за этого человека?
Он кивнул головой в сторону человека с золотой серьгой.
Я рассмеялась.
— Конечно нет! он же сумасшедший!
Это была ошибка и далеко не единственная.
Старик развел руки в стороны и сказал:
— Ничего не поделаешь, моряк, я же не могу ее заставить. Всеблагая соединяет судьбы только по взаимному согласию. И никак иначе. Уговаривай невесту.
И он пошел, прихрамывая, по песчаной косе. Там в полумиле от берега стоял дощатый дом на сваях. Его убогий фронтон был украшен деревянным барельефом с изображением Всеблагой. Несмотря на очевидную бедность вокруг, богиня Любви сияла свежими золотой и белой красками.
— Глупая ты, — сказал неудавшийся супруг, — никто тебя в этой дыре не найдет и не спасет. Я хотел сделать, как лучше, но ты сама отказалась.
— Послушай, — я решила, что пора поговорить с ним нормально, по-взрослому, — давай ты отвезешь меня назад на бригантину. У меня есть дорогое ожерелье, я тебе его отдам. Честное слово. Это лучше, чем воображать себя невесть кем. Мужья герцогинь герцогами не становятся, максимум полковниками дворцовой стражи. Это совсем не так весело, как ты себе придумал. Лучше бери жемчуг. Это гораздо выгоднее, — я постаралась как могла доходчивее растолковать перспективы.
— Размечталась! Твое судно еще ночью отчалило. Теперь уже в Серединном море идет на всех парусах. Тебя хватятся только к обеду, когда назад поворачивать поздно будет.
И он рассказал, невесело посмеиваясь надо мной, как умеет обделывать свои дела его младший брат-прохиндей.
— Но он же хочет выкуп получить за меня, — возразила я, — значит не тронет.
— Говорю тебе в третий раз: ты глупая! Еще как тронет! Он дружкам своим и знакомым, кто захочет, тебя отдаст развлечься. Всем захочется попробовать настоящую герцогиню, денежки рекой потекут в карман Анса. Мужики будут делать все, что захотят. Только убивать нельзя, а все остальное пожалуйста…
Напуганная до судорог такой перспективой, я уже была готова согласиться выскочить замуж. В конце концов разводы никто не отменял, а один мужчина все-таки лучше, чем неизвестно сколько. Слезы сами брызнули из глаз.
Вдоль кромки воды показались всадники, стук копыт по мокрому песку разлетался по воде далеко.
— Бежим! — скомандовал мужик, схватил меня за руку и потащил к лодке.
Я понеслась рядом. В голове замелькали тысячи вариантов гибели и спасения. Ни один из них не казался нормальным. Впервые в жизни у меня не было абсолютно ничего. Ни влияния, ни защиты, ни денег. Ничего, кроме самой жизни.
Я лечусь и учусь быстро. Неназываемый, сила твоя! С этой стороны Северной Гряды его власть ничуть не слабее.
Татуировки горят всеми положенными цветами.
Премьера состоялась. Я имел шумный успех. А как же иначе? Белые облегающие штаны. Танец на пилоне. Сам бы себя съел, до того я был невозможен. Музыку мне подобрать не смогли. Неназываемый, спасибо, присмотрел! Обошлись барабаном.
Я не к месту вспомнил, как в горах довелось попасть на местный праздник. Я тогда пялился во все глаза на девчонку-танцовщицу, что развлекала гостей за накрытыми столами. Кто бы мне тогда сказал, что сам я так же буду веселить пьющий и жрущий люд, который, кстати, в общей массе здесь совсем не люди. Не поверил бы. В морду насовал. А теперь ничего. Кручу задницей вокруг шеста. Танцор.
Полнолуние надвигалось, но я его не боялся. Управлять собой более-менее ещё в ледяных фортах научился. Не знаю, правда, как пойдёт здесь. Поживем-увидим.
Есть у меня такая редкая способность: я могу слышать внутреннюю речь. Это что-то вроде мысленного монолога или диалога другого человека. Считается, что таким фокусом владеют только потомки древних родов до второго колена да драконы. Чей я потомок, понятия не имею, но голоса и отголоски периодически слышу. В больших городах надоедает до рвоты, и я давно изобрел замок на внутренней речи. Чтобы никакой умник, вроде меня, не влез в башку без спросу.
Оказавшись за Хребтом, блок на своих внутренних ушах снимал время от времени. Ничего для меня интересного. Флинт и Болл были на собственной волне. Еда, блохи. Ревю.
Вот сам, лично от себя, никому зова не посылал. Даже не пробовал. Интересно мне тут. Когда ещё в чужой стране доведётся побывать. Я даже глупых слухов не имел, охраняя ледяную границу. Та точно была на замке. Одни предания старины глубокой.
А тут, оказывается, люди и нелюди живут. Тепло. Не бедно. Ревю всякие существуют, вот теперь с моим участием. Подождут всякие любители меня герцогини медиумы, может, у меня эти. Как их? Дни. Не не эти. Вспомнил. Выходные.
Вот уже пять дней, как я проливаю трудовой пот на шесте. Неназываемый! Моя жизнь вся вертится вокруг этой хёгговой палки. Днем репетиции по пять часов, потом помогаю Абдулу или повару Пьеру на кухне. Таскаю разные тяжести. Фосс сказал, что это полезно. Видите ли, он считает, что у меня слишком сухая мускулатура, надо ее раскачать. В моде гладкие, объемные парни, похожие на надутые воздушные шарики. Бред.
С десяти вечера начинается ревю. У меня три выхода за ночь. Успех, по словам моих хозяев, прет нереальный. Да Неназываемый с ним! Трюки меня не напрягают. Жаль только, что в затемнённом зале я не вижу никого. Есть эта пресловутая публика или нет её? Хлопают в ладоши громко. От души. Похоти настоящей не чую. Женщины есть там, где-то в темноте? Никто не желает моего расписного тела. Вот я желаю. Хоть кого-нибудь. Хёгг!
Жара в этих землях началась внезапно. Накануне ночью укрывался одеялом, а сегодня хочется снять с себя все, вплоть до шкуры. Мне нравилось. Я же с юга. С какого, не помню. Вечером тяжеловато. В ресторане, пока работаю, прохладно. Как-то они колдуют там по-своему. На улице и в моей каморке — мрак. Вода на теле высыхает быстрее, чем успеваю вытирать полотенцем. Батлер мой, Зина, где ты? Зов не посылаю никому. Нет меня. Сначала выкуплюсь, потом будет видно.
Сегодня после репетиции колол дрова для камина. Какой камин?! На улице ад кромешный. Пот тек с меня ручьем. Гора круглых пиленных бревен высилась до окон второго этажа. Я не сдавался и махал топором, как заведенный.
Черный Абдул сидел на свилеватом чурбане и покуривал трубочку. Его табак пах приятно и незнакомо.
— Он у нас концы не отдаст? — обеспокоенно заявил Болл, появляясь в белой рубахе до пола на минуту в обжигающем мареве улицы, — красив сатана! Смотрел бы и смотрел!
— Ничего страшного, — ответил глухим голосом чернокожий, — этот парень выносливее пары черных слонов. И потом, если он силу не сольет, то, пожалуй, изнасилует кого-нибудь к ночи.
И Абдул закашлял прокуренным смехом.
— Похоже, что именно этого кто-то и добивается! — сердито воскликнул толстяк и скрылся в доме.
— Эй, Слепой! Шабаш на сегодня! Как ты по пальцам не попадаешь? — посмеялся черный раб.
Изображение под веками висело красно-белым негативом. Мой топор не промахивался.
Я стоял под едва теплой водой, смывая липкий пот. Рука грубая, шершавая погладила по мокрой напряжённой спине. Вторая. Жестко взяли за плечи, разминая. Надо бы стряхнуть с себя чужие руки, чтобы не лезли без разрешения, но не устоял. Пусть поработает. Дать в рыло всяко успею. Стоял под горячими струями и балдел от жесткого массажа. Ничья плоть не тревожила моего расписного зада. Только моя собственная постоянно норовила показать полдень.
— Девки по вызову есть здесь? — спросил, не оборачиваясь.
— А надо? — поинтересовался равнодушно черный гигант Абдул, вталкивая железные пальцы в мои позвонки.
— Надо, — твёрдо признался я, — хочу пожрать. Потрахаться. Можно сразу двух, — перечислил я свои немудрящие желания.
— Это можно устроить, — спокойно сказал мне этот большой чёрный человек, — тут недалеко.
— Так веди! — радость поднялась к паху и все там зажгла.
Шли мы недолго, но неровно, с остановками и перерывами, словно прятались от кого-то. В конце концов попали в такую плотную тень, что Абдулу пришлось взять меня за руку. Спустились на три ступеньки, поднялись, спустились снова. Я машинально считал повороты и чувствовал себя почти идиотом. Куда иду? Но похоть жестко давила на мозг. И я забил на здравый смысл.
— Здесь, — объявил провожатый и исчез из моей слепой жизни.
Я наспех ощупал кровать. Так и есть! Моя нынешняя каморка. Развел меня черный гад. Прохладные ладони надавили на плечи, я не устоял на ногах, плюхнулся на покрывало. Поставил неизвестное чудо перед собой. Платье. Хорошо. Запах странный. Вроде бы женщина? Ладно. Тонкие губы, быстрый язык. Кожа гладкая, даже чересчур. На платье миллион оборок и складок. Я еле откопал нужное, Сил сдерживаться не осталось. Я вогнал член в долгожданное нутро. Не помню, когда это в последний раз было со мной. Со мной! В пору смеяться. Сам бы хохотал. Чуда не произошло. Я кончил. Разрядился, наконец. Без фейерверка, но зато наяву.
— Эй. Слепой! Выходи на растяжку.
Абдул звал меня со стороны Главного зала. Я задремал в каморке после полового акта. Никак иначе дневное происшествие назвать не мог. Больше всего оно смахивало на принятие лекарства. На улице стемнело. Я снова слеп, как крот.
— Зачем ты издеваешься над парнем? — баритон толстяка Болла.
— Да кому он нужен? — противное карканье Фосса.
— Кому? Кому?! Хочешь довести его до состояния, когда все равно с кем? Кого ты сегодня подсунул бедняжке? Гарпию? Он бедный слепой мальчик, а ты издеваешься!
— Какая еще гарпия? Что ты из меня монстра делаешь, жирный? Этот бедный мальчик каждый вечер ходит мимо! Задом на пилоне крутит кренделя. Я, что, по-твоему, железный?? Никому не дам! Никто не получит! Не мне, так и не кому!
Я начинал привыкать к их ежевечерним перепалкам. Сейчас Фосс хлебнет грибного супа, посмеется над партнером, тот посопит чуток, и они помирятся.
Я встал в середину двора и поднял незрячее лицо к небу. Луна еще не взошла. Не беда. Скоро. Я не ждал от черного парня подвоха. Обидно. Остывающий ветер принес сзади и слева запах табака.
Я сделал резкий выпад. Ухватил Абдула жестко за шею. Он тут же без перехода провел мне правой в корпус. Я поймал левую и сдавил могучую шею. Скользкий от масла гигант ловко перебросил меня через голову и уронил мордой в камень двора. Вогнал локоть мне между лопатками. Правое плечо затрещало. Бороться вслепую с таким противником? Это я погорячился.
— Брось! Черномазый! Отпусти его сейчас же! Покалечишь! — орали все. Флинт бегал кругами и оглушительно лаял.
— Все, успокоился? Отвечай, слепошарый, или плечо сломаю. На счет три, — прохрипел черный.
Я постучал два раза ладонью по земле. Огромный человек облегченно снял с меня руки.
— Говорю один раз, черный. В полнолуние мне не попадайся, берегись, — сказал я, поднимаясь.
— Договорились, — сверкнул белозубой улыбкой Абдул. Не злился ничуть.
— Кого ты мне приводил? — я все-таки спросил, не удержался.
— Да какая разница? — он захохотал, — чо, не понравилось?
— Нет.
— Зато полегчало, ведь так?
Кому нужно это его «полегчало»?
Я отвернулся и понял. Я вижу белки его глаз и красный язык между зубами. И отражение света лампы в золотой серьге. Вижу худого мужика в полосатой шелковой рубахе и таких же штанах и рядом с ним толстяка в белом. Лохматая рыжая собака подошла и тычется мокрым носом в мою ладонь.
Полная луна взошла на небосвод.
Я не знаю, везение это было или нет, или Всеблагая присмотрела за неудачницей мной? Но волшебный дар, о котором любила порассуждать моя сестра-мачеха, проявился во мне категорически неожиданным образом.
Когда Ансельм с приятелями нас нагнали, они были вне себя от злости. Я пыталась прятаться за старшего брата, но почти сразу стало ясно, что это мысль зряшная. Я вдруг отчетливо поняла, что сопротивление бессмысленно и ничего я не добьюсь, кроме синяков, да еще каких! Бросив избитого брата на произвол судьбы, а меня поперек коня впереди себя, Ансельм направился в доки развлекаться. Он так и заорал:
— Гоу, ребята! Сегодня будет весело! Малышка — самая настоящая герцогиня, да к тому же невинна. Кто желает купить?
Разумеется, он предлагал еще разные варианты, а выражался без всякой куртуазности. Но я уже не слушала. Меня трясло и подбрасывало, седло упиралось очень больно в живот. И конь, которому не нравилось положение дел с седоками, при каждом удобном случае оглядывался, словно примеривался как бы ловчее укусить меня за пятку.
Мы скоро примчались к дощатому сараю на сваях. Прилив начинался, вода под хибарой уже доходила до колен. Лошадей увели. Ансельм небрежно закинул меня на плечо и с компанией зашел в заведение. Я с ужасом попробовала оглядеться. Человек тридцать мужчин. Самого разного возраста, цвета кожи и занятий. Может быть, там были и женщины, я не заметила. К развлечению в виде меня мужики отнеслись положительно. Меня привязали за шею к столбу в центре зала и веселье началось.
Многие подходили разглядеть поближе и пощупать. Но продавец заранее вооружился хлыстом и отгонял халявщиков довольно метко.
Я решилась заговорить, ведь я помнила, каким приятным, воспитанным молодым человеком кружил он меня на палубе бригантины.
— Послушай, моя сестра будет недовольна, если я пострадаю. Она не захочет платить, если меня…
— Заткнись, дура! — перебил меня опытный торговец, — твоя сестра будет настолько счастлива, что ты тупо жива, что и знать не захочет сколько человек и сколько раз имели тебя. И в какие дырочки. Будешь ныть, выпорю.
И он коротким, почти незаметным движением стеганул меня по голым щиколоткам. Секундный ожог и красная тонкая полоса на коже. Анс показал, что теперь он нормальная сволочь и иллюзии питать глупо.
Ко мне подошли двое. Близнецы. Одинаково рыжие. Громадные и вонючие. Оба всунули мне пальцы в рот и чуть челюсть не оторвали, разглядывая зубы. Тут я с радостью лишилась бы чувств, но увы. Еще с ранней юности у меня проблемы с обмороками.
Несколько человек претендовали на мою бедную девственность. Начали разгораться страсти. Претенденты тушили их алкоголем, закусывали вяленой рыбой и пивом. Трубками дымили все. До вожделенного беспамятства оставалось немного. Цена росла. Кому было дорого, пытались купить вскладчину.
— Эдак вы до завтрашнего обеда будете возиться! — решил упорядочить стихийный аукцион мой мучитель, — делаем так: час — империал.
— Да ты охренел! Она чо у нее, из чистого золота? — заорал какой-то оборванец и тут же уточнил: — полсклянки — четвертак?
— Ладно, но это крайняя цена, — закончил торг мсье Ансельм и хлопнул громко плетью об угол.
Через минуту я с ужасом догадалась, что уводить меня в другую комнату насильники не собираются. Ансельм только снял веревку с моей шеи, а к столбу привязал за ногу, чтобы не смогла удрать. Рыжие близнецы, не спеша поскидывали с себя рубахи и кожаные жилеты на лавку, обрадовали видом горы мышц и грубых картинок. Руки положили на пояса штанов. Приготовились. Глядели на меня серьезно. Остальные взяли нашу троицу в плотное кольцо.
— Не, так дело на пойдет! — заявил Анс. Держал в правой руке плеть. В левой хронометр. — сразу двоим нельзя. Вы ее сломаете! Остальным ничего не достанется. Полчаса один, полчаса другой. Только так. Первая склянка!
Часы издали мелодичный звон. Я попыталась вжаться в дерево. Один из рыжих пошел на меня, разматывая шелковый пояс на талии. Я, не соображая от ужаса, побежала прочь. Тонкая веревка больно впилась в щиколотку, я влетела в лапы толпы. Чья-то грубая рука попыталась задрать на мне платье. Мгновенно раздался свист плети, хлопок и мат.
— Сначала плати, потом щупай! Скотина! — крикнул мерзавец.
Круг зрителей колыхнулся вперед, и я угодила прямо в веснушчатые руки рыжего претендента. Он коротким движением рванул штаны к сапогам. Здоровенная, малиновая от переизбытка прилива крови, елда уперлась в мой испуганный живот.
— На колени, девушка, — проговорил насильник низким голосом, — и старайся! Или я порву твой ротик от уха до уха.
— Всеблагая! — прошептала я, глуша в себе приступ рвоты.
Рыжий протянул руку к моим волосам. Тут случилось непредвиденное: его гордое орудие сморщилось, словно из него выпустили воздух, и повисло.
— Ты чего? — растерянно спросил у меня неудачник, — ты как это сделала?
Я совершенно не знала, что ответить. Хлопала ресницами и глазам не верила. Выручил меня второй близнец:
— Время капает, братуха! Давай я пока…
Через три минуты повторилось тоже самое. Младший брат переводил выпученные глаза на меня, на себя и обратно. Багровел и не мог вспомнить слова. На этот раз от немедленной расправы меня спас дружный мужской хохот. Чумазым морским бродягам тема показалась смешной.
Следующие пятнадцать минут сопровождались шутками, выкриками, грязной руганью и щелканьем языков и челюстей. Потом воцарилась тишина. И грянуло догадливое:
— Ведьма проклятая!!!
Толпа снова взяла меня в кольцо. Теперь вместе с продавцом острых шоу.
— Обоих на рею! — прозвучал приговор,
— Нет, костер. Ведьму и разводилу в огонь!
— Повесить! Сжечь! — мнения разделились.
Ансельм задергался в руках обессиленных волшебством бродяг и заорал:
— Вы должны нас отпустить ребята! Да! На все четыре стороны, иначе ведьма вас не расколдует, и вы останетесь такими навсегда! Я правильно говорю?
Он пялился на меня широко растопыренными глазами. События лишком быстро мелькали в моей судьбе. И слишком страшно. Я откровенно не успевала за ними. Рвотный спазм стискивал горло. Я смогла только кивнуть.
— Все! Ребята! Отвязывай и становись в линию! Ведьма приступай. Задние не напирайте. Подравняетесь. Руки по швам! Глаза закрыть и заткнуться! Все слышали? Руки по швам!
Невероятно! Этот человек снова командовал. Мужики послушно строились. Никто не хотел лишаться мужских радостей навечно.
Невесть откуда взялась лошадь. Мой мучитель вскочил в седло. И наверняка ускакал бы в даль, бросив меня на произвол разгневанных бандитов. Но животное с двух сторон держали под уздцы рыжие братья. Анс усадил меня перед собой и зло зашептал в самое ухо:
— Делай что-нибудь, чёртова герцогиня. Делай! Не могу же я один отдуваться!
— А ты вернешь меня на корабль? — я решила взять быка за рога.
— Верну. Начинай скорее или они спалят нас к едрене-фене!
— Поклянись! — все же я не так проста, как он думает.
— Клянусь!!!
Я понятия не имела, что надо делать. На ум сама пришла старая детская песенка-считалочка, половина слов в ней была забыта еще до моего рождения и заменена подходящими в рифму. Я запела тихим тоненьким голоском.
Мы двигались шагом на серой в яблоках кобыле мимо шеренги бродяг и матросов. Они послушно закрыли глаза. Подпевали что-то моей песенке и садились на дощатый помост сразу, стоило их миновать. Как только опустился на пол последний мерзавец, Анс стукнул пятками животное в бока. Мы резво поскакали вдоль берега.
Для артистов шоу в кабаре сухой закон. Но в шаге от полнолуния я чуял странную черную горечь во рту и в крови. Тревожную и заводную сразу. Хотелось не просто из штанов выпрыгнуть, из шкуры вырваться. Самое малое.
На улице стоял стеной проливной дождь. Публики в зале едва пятая часть набралась. В основном, чиновники и судейские приказчики. Ребята прижимистые и мужской атлетический стриптиз им до лампочки, приходят исключительно пожрать. У нас самые дешевые стейки на всем Побережье из съедобных.
— Неча бисер перед свиньями метать, — Фосс махнул рукой на мой немой вопрос, — иди спать, малыш. Сегодня ревю пройдет без тебя.
Я не видел жеста, догадался. Глаза снова отказывались служить.
В час ночи меня подняли с койки. Странная компания, странный запах. Женщины. Я никак не мог сосредоточиться, чтобы понять, сколько их. Мне завязали незрячие глаза и повели куда-то. Всю дорогу теребили, щипали и гладили. Хихикали над возбужденным мной. Потом усадили на что-то мягкое, и в глотку потекло сладкое вино, густое и терпкое. Руки и ноги перестали слушаться, в башке туман полный. Здешние ведьмы празднуют полнолуние? Последняя мысль.
Голова трещала так, что больно веки поднять. Откуда-то сверху дунуло лесным ветерком. Как хорошо, прохладно. На лоб легло мокрое полотенце. Да. Дорожка поцелуев по животу вниз. Умелые губы на головке члена. Ниже. Ниже. Вот это глотка. Как у змеи. Правой нетвердой рукой нащупал волосы. Короткие. Даже на ощупь чёрные. Ухватил, подправил ритм, опустил руку ниже. Волосы продолжались. О-па! Кто там? Да Хёгг с ним, кто бы ни был. Когда этот кто-то взял в теплую ладошку мою мошонку и потянул, потом, как я люблю… Я стек и наплевал на все.
Лежать до бесконечности с закрытыми глазами можно. Но отлить требуется. Слабая надежда, что зрение вернулось, сдохла. Вижу я все так же ненадежно красно-серо под закрытыми веками. Попробовал хоть как-то определиться в пространстве.
Комната большая и вроде вся белая. Гардины, канделябры, зеркала. Балдахин над башкой. В кресле возле кровати сидит, Хёгг! женщина, с виду самая обыкновенная. Не старая. Не страшная. Не злая. Я сел в подушках.
— Здрассте, — проговорил я. Голос хриплый, как после попойки.
— Здравствуй, малыш. Дверь в туалет налево, — насмешливо произнесла дама.
И на моих обалдевших глазах превратилась в юную пышнотелую красавицу. С рыжими, нет! только не с рыжими! С белокурыми волосами. Неназываемый, спасибо.
— Это для меня?
Я мигом очутился возле кресла. С тяжелым поднимающимся членом.
— Иди пописай, дурачок, — рассмеялась хозяйка спальни.
Девушка. Я нюхом чуял её девственность. Вот это подарок! Просунул подрагивающие от похоти руки под спинку и попку красавицы, поднял в воздух нас обоих. Спросил, сладко ухмыляясь:
— У тебя есть купальня? Пойдём, поплаваем, моя рыбка.
Я понял. Она давала мне все, что я хотел.
Девственницу? Пожалуйста. Я трудился над крепкой плевой. Желал на ковре, на полу. Да не вопрос! Ворс жестковат? Вот тебе прохладная гладкая простыня. Хлюп-шлеп и впитала мой пот. Я же хотел, чтобы не просто было взять. Еле пробился. Крови вокруг море. Столько не бывает на самом деле. Но мне виделось подобное в жарких подростковых снах. Получил. Победу и оргазм. Устал, как горняк в забое, заметил боковым зрением воду купальни, встал с подруги и пошёл туда.
Стеклянный потолок, как в замке наместницы, только водоём гораздо больше. Мне всегда хотелось простора. Нырнул, прохладная, даже холодная вода. Как хорошо! Я плыл. Всегда хотел этого в корыте герцогини. Потом мелкие ступени, с краю вода гораздо теплее, почти горячая.
Я удобно лёг. Закрыл глаза. Забыл про то, что был незрячим. Вот уже чья-то нежная рука положила полотенце под затылок. Ну?
Тонкие пальцы прошлись по горячей коже груди. Даже в тёплой воде ледяные прикосновения обжигали. Все, как я хотел. Как помнил. И помнить не хотел.
Дым храмовых благовоний вытеснил благоухание цветов и ароматических солей.
— Привет, детка, — счастливо сказал я мороку.
Он обнимал меня руками и ногами, распластавшись по моему телу в тёплой воде. Твёрдая мальчишеская грудь. Круглая нежная попа под моей рукой. Никакое пятно на месте гениталий. Как когда-то. Пухлые губы. Я поцеловал. М-м-м! Соскучился, как дурак, не хотел ничего больше, знал уже наверняка, что фейерверка не будет. Морок. Но и так хорошо. Я научился наслаждаться невозможным обещанием невозможного. Простым прикосновением тел.
Хёгг во мне не позволил. Все же я реальный парень. Женщина прижималась ко мне, ласкала и гладила. Полное белое тело в лазурной воде. Такое, как я обычно выбираю. Вот застонала громко подо мной, любила и делала все, как надо. Только я перегорел. Или объелся. Не знаю. Кое-как доделал начатое. Снял с себя и уплыл в прохладную глубину. Не то. Как обычно.
Утром проснулся один. Очень рано. Рассвет едва сереет.
Сколько я здесь? Время постоянно шутит шутки со мной.
На столе дымилась тонкая чашка с чем-то горячим. В прозрачном кувшине ледяная вода. Изрядный кусок пирога с мясом, ещё тёплый. Сладкий десерт напоследок.
Меня выпроваживали. Деликатно и решительно. Между тарелкой и чашкой просиял столбик золотых монет. Я уронил его небрежно пальцем на скатерть. Десять империалов.
— Что это? — спросил беззвучно внутри.
— Деньги всегда деньги, — ответ Хозяйки напомнил мне прошлое, — ты развлёк меня, Хёгг. Спасибо. Не ожидала. Раньше ты не был такой забавный.
Улыбка в нежном взрослом голосе приласкала моё взъерошенное утро.
— Раньше? — удивился.
— Да. Мы же вечность знакомы, Хёгг. Не припомню у тебя раньше такой живой и простодушной человечьей формы. Ничего не хочешь спросить, малыш?
— А ты знаешь ответы?
— Кое-что знаю. Про вчера и про завтра…
— Не хочу, — перебил я грубо.
— Как знаешь, любимый, — рассмеялась Судьба. Молодо и весело.
Я натянул оставленную мне одежду. Дорогая. Тонкие широкие штаны и длинная, как у всех местных, рубаха до пола. Порадовали меня тапочки из кожи. Облегли ступни, словно носки. Носки. Мысль корябнула по беспробудной памяти: как там моя лейтенантская жизнь?
— Спасибо, детка!
— Носи на здоровье, мой красивый. Увидимся.
— Послушай… — я решился спросить. Передумал.
— К весталкам не ходи, — прошуршало в сознании. Исчезло.
— Достали меня все с этими небесными шлюхами! — сказал я вслух, принимаясь за еду.
Время подпирало. Следовало убираться отсюда прочь.
Наивность — не глупость, а свидетельство чистоты души. Наверное, душа моя чиста, как простыни в обители Всеблагой Заступницы. И только я могла поверить негодяю Ансельму на слово. Он сбагрил меня возле портовой канторы по найму прислуги за пять минут.
Я вообразила себе, что попаду в услужение к благородной даме и та, услышав мой высокий имперский язык и оценив благородные манеры, тут же поможет связаться с родными и вуаля! Я вернусь домой. Нет! Моя наивность еще не исчерпала себя, а жизнь продолжала удивлять и насмехаться. Прислуга, которую здесь набирали, отправлялась прямым ходом в матросский бордель. Оказывается, налог на сделку втрое ниже, если речь идет о честных женщинах.
Понятное дело, что мой сказочный дар не заставил себя долго упрашивать. Стоило мне появиться в неглиже в общем зале, как у мужчин повис не только нос. Особенно быстро у тех, кто уже приготовился поразить выбранную даму своей мужской мощью. Возможно, что обо мне не сразу бы догадались, и я успела съесть хотя бы сэндвич с огурцом в буфете. Но нет. Дюжий дядя с боцманскими наколками на обеих лапах засек мою невпечатляющую фигуру и нацелился. История повторилась ноль в ноль. Первым пострадал боцман. Потом остальные. Такого черного траура заведение не знало никогда. Полуголые мужчины, независимо от возраста, в одинаковом грустном состоянии. Тут забрел мимохожий бродяга с улицы и расхохотался. И спустил курок. Драка разразилась тут же, бессмысленная и кровавая.
— Вот, значитца, тут у нас кто! — прошипел злющий голос за моей спиной, — сволочь Ансельм, ведьму-недавалку подсунул! Ну ничо! Жизнь длинная, земля круглая, доведется и нам на узкой дорожке свидеться! В мешок ее быстро, пока никто не заметил, иначе на лоскуты девчонку настрогают мужики, а я за нее четвертак отдал!
Грубые руки затолкали меня в вонючий мешок, нимало не заботясь, как я там помещусь. Подбородок уткнулся в коленки. Руками я обхватила голову. В прореху в мешковине я видела жилистого хозяина заведения. Он с равнодушным видом командовал своими людьми. Кому раненых растаскивать, кому полы мыть.
— Эй, матрос! С крайнего пирса уходит табиндона в Халифат. Отдай мешок второму помощнику и скажи, что там баба от меня в счет долга. Пусть продаст, но сам не пользует. Я предупредил честно. Если же полезет, то пусть пеняет на себя. Я с ним в расчете!
Невзирая на грязь, синяки, боль и ужасы морских девиаций и совершенно неопределенное будущее я улыбалась про себя. Я — ведьма-недавалка! Никогда не слышала о таком. Хотя, между прочим, всерьез готовилась поступать в Высокий университет и прошерстила многие фолианты и инкунабулы на ведьминскую тему. Не говоря уже о современных работах по обнаружению и раскрытию магического дара. Особенно врожденного. Ведь я искала в себе неординарные способности чуть ли не всю сознательную жизнь. Какие только таланты развить в себе не мечтала. И на тебе: ведьма-недавалка.
Я стал зрячим. Наконец-то. Десять монет звенели в моих карманах. Все как я хотел. Напоследок Хозяйка выполнила все имеющиеся у меня желания. Не сомневаюсь, желал бы я оказаться по ту сторону границы, шагал бы сейчас обмороженным трактом между фортами. Или зеленой аллеей к замку наместницы. Или, куда бы захотел. Только я не хотел. Сам виноват. Плевать.
Раннее утро выкрасило в розовое камни артистического подъезда. Я потянул тяжелую дверь на себя.
— Где ты пропадал? — набросился на меня со своим слюнявым языком Флинт.
— Где тебя носило? — улыбаясь от уха до уха, проговорил Болл.
— Не может быть! Мы думали, ты умер!
Наставник моих артистических талантов тоже не скрывал радости при виде меня. Прямо как домой вернулся. Вроде курятника матушки Бо. Все мне рады.
— Жрать хочу, — заявил я своеобычно.
Время завтрака пришло.
Получил по списку и вне очереди. Яичницу из шести яиц на скворчащей сковородке. Миску фарфоровую с голубенькими цветами, полную молочной сладкой каши. Нарезанный тонкой пластью копченый свиной окорок, обложенный свежими овощами и душистой зеленью по кругу. Жгучий соус в глиняной бутылочке и белые пресные лепешки. Бутылку ледяного белого игристого вина. Сладкий пирог с фруктами и воздушным кремом. Желудок мой возрадовался. Я ел.
— Я вижу, ты прозрел, — наблюдательный Болл сел за стол напротив. Подпер лицо рукой и улыбался, пока я уничтожал прекраснейший из завтраков.
Рот мой был занят. Я кивнул и поднял руку в приглашающем жесте. Не прерывая поедание сладкого пирога, вытащил из кармана деньги, неторопливо выложил на скатерть все десять монет. Одну за одной. В ряд.
— Понятно, — тихо произнёс Фосс. Флинт под столом заскулил.
— Не плачьте, девочки, — я откинулся сыто на спинку кресла, — условия меняются, только и всего. Я никуда не ухожу. Некуда пока. Полнолуние закончилось и до следующего — я с вами. Обсудим условия?
— Да! — ответили одновременно эти удивительно неравнодушные ко мне люди и собака.
Торговался Болл, как только он один умел. Империалы мои хотел заграбастать моментально. Я положил ладонь на монеты.
— Паспорт, — вспомнил я вовремя.
В этой земле, как я понял, бумага имела реальную силу. Не то, что у нас за Северной грядой. Там благородные подонки, вроде имперских лейтенантов, могли разгуливать на свободе. Хоть с голым, лишь бы благородным, задом. Наивняк. Я начинал скучать по этой неформальной жизни.
— Завтра.
— Сейчас. Бумага против денег, расчетливый мой, — усмехнулся я в зоркие глаза моего хозяина. Он кивнул. На столе появилась толстая государственная бумага и перо. Болл занудно долго водил по листу неприятно скрежещащим пером.
— Вот, — протянул мне через стол документ.
Хёгг! Если бы я знал, как это должно выглядеть на самом деле. Прочитал. На этот подвиг меня хватило. Болл впечатлился. Не подозревал, что я грамотный. Проверил подписи. Двинул монеты к толстяку.
Болл с напарником настолько были рады, что я остаюсь, что готовы были на все. Это самое все я не собирался скрывать. Следует, как настоящему артисту, оговорить условия труда.
Я стоял пока ещё за кругом света невидимый публике. Но она знала, что я здесь и готов, ведь для этого приходила сюда каждый вечер. Как говорится: ничего личного, сама пришла. Сегодня я впервые работаю свободным человеком. Привет соседям! Я не раб больше, человек я! Хотя, на старый добрый секс развести меня не сложно. Я щедрый на это дело.
Барабан пошёл считать ритм. Как удары сердца. Я оттолкнулся. Сделал три шага. Ухватился за середину пилона. На одних руках поднялся до верха. Свет двигался следом за мной. Вытянул тело параллельно полу. Это непростой трюк, не такой эффектный, как знаменитая «креветка», но тот, кто пытался хоть раз в жизни проделать подобное просто на земле — оценит. Развёл ноги в абсолютный горизонт. Повернулся к публике. «Радуга» головой вниз. Сдвинул колени, захватив пилон внутренней поверхностью левого бедра. Отпустил руки. Два раза провернулся вокруг себя к полу вниз. Зрители охнули. Схватился руками. Вынес все тело наружу. Обернулся кругом шеста. Почти над полом. Обхватил ногами и руками пилон. Подтянул себя на самый верх. Вытянулся вверх ногами по шесту. И рухнул вниз. Публика выдохнула единым криком. Поймал шест в грамме от досок сцены. Застыл. Полилась сверху вода. Я вытолкнул себя наружу в обратном кувырке. Приземлился в зале перед первым, самым дорогим, рядом столов. Внезапный яркий общий свет. Я стоял перед зрителями сверкающий от воды. Практически голый. Тонкая ткань штанов, промокнув, не скрывала на мне ничего. Ни татуировок до пальцев ног, ни моего естества, слегка возбужденного успехом. Волна похоти, которая накрывала меня из зала, могла поднять мертвеца. Этот душ придумал умник Боб Фосс. Не знал, как раздеть меня по-хитрому. Придумал. Вода. Она предложила меня всем желающим бесхитростно и нагло. Море обожания омывало со всех сторон. Я купался в нем, нырял и выныривал. Сила вожделения входила в меня бесконтрольно. Ярко. Я жмурился. Хёгг!
Один-два-три. Пауза закончилась. Я улыбнулся публике широко, как следовало по сценарию, по-мальчишески дерзко. Произнёс, ухмыляясь, первому ряду:
— Не увлекайся мной.
И вышел вон. Разочарованно-нетерпеливый возглас зрителей намекал на бис.
Я сидел в кресле в своей новой комнате. Бьющая в глаза роскошь. Золото и красный бархат. Здесь имелись золотая ванна и золотой фарфоровый горшок. Канализация. Во как! Такое не в каждом герцогском замке встретишь. Весь этот шикардос от кровати отделяло толстое стекло, и висел темно-вишнёвый занавес. Можно продавать билеты на то, как я трахаюсь или сижу на горшке. Не сомневаюсь, старина Болл спланировал и это.
На белом одноногом столике звякает кубиками льда вода в хрустале, пришел парнишка-горничный, принес золоченый поднос с записками. Я глотнул воды с лимоном и пошевелил лениво пальцем бумажки, выбирая. Я теперь получал треть от продаж. Моего тела в разных комбинациях.
Раннее утро. Ночью дул ветер с гор. Похолодало. После удушливой, потной жары последних дней, хотелось укрыться. Запахнувшись в тёплый, в золотом шитье, стеганый халат, я сидел в удобном кресле. Кидал карты на удачу. Ресторан ещё закрыт для посетителей.
Карта, к слову, не шла. Вываливала неприятные расклады. Предупреждала: сплошные пустые хлопоты.
— Милый, — это ко мне. В этом доме так принято. Только ласковые прозвания.
— Ну?
— Хочу сходить на рынок. Проверить поставщиков. Не хочешь прогуляться?
Ясно.
Гигант Абдул занят. Повар занят всегда. Толстяку Боллу нужен охранник-провожатый. Зачем тратиться? Я без дела торчу за зелёным сукном. Этот парень никому не даст укусить себя за локоть.
— Пошли, — легко согласился я. Следовало размяться.
Я не полез в портшез. Гулять, так гулять. Я двинулся рядом с носилками в полотняной тонкой рубахе до пят. Куфия на голове скрывала светлые волосы и часть лица. На всякий случай.
Шагать без штанов в такой жаре было неожиданно приятно. Эти бабы в своих платьях определенно знали толк в жизни. Я всегда думал, что они им нужны для того, чтобы ноги раздвигать удобнее было. Выходит, не понимал ничего.
Утренний базар шумел на все известные и непонятные мне языки. Денег у меня не было, поэтому я расслабился и получал удовольствие, забыв следить за карманами. В них гулял, как обычно, ветер.
Плотная ладошка прошлась по-хозяйски по тонкому полотну на моем бедре. Я опустил глаза. Большая серебряная монета зажата между средним и указательным пальцем. Ногти покрыты белым лаком. Серебро прокрутилось ловко в пальцах, задело, будто бы невзначай, мой конец. Я ухмыльнулся: вот в случае чего, в этом городе я от голода не помру. Щелчком отправил чужую руку вон от моего тела. Даже не успел заметить, женщина или мужчина. Снова ухмыльнулся сам себе. Жизнь текла и забавляла. Я, насвистывая, двинулся за паланкином.
Лавки сменяли друг друга. Тянулись в ряды. Горшечный. Скобяной. Вонючий кожевенный. Носилки долго ползли в людском море, не притормаживая.
Наконец добрались до торговой здешней элиты. Серебряный ряд, золотой. Благовония. Там толстяк что-то решил купить и вылез из носилок. Застряли. Потом приторно-сладкий запах. Снова благовония. Болл выходил, втискивался в очередную лавку, вопил, торговался и залезал на носилки обратно, пот лил с него ручьем. Через несколько метров все повторялось сначала. Как этому жирному не надоест?
Я устал ворочать башкой по сторонам и отщелкивать недвусмысленные предложения. Наседали с завидным упорством, словно я последний мужчина в этом прекрасно воняющем жарком аду. Облитый липким потом в дрожащем мареве я почуял аромат близкой воды. Она испарялась на жаре, оставляя солено-горький привкус. Я выбрался из гомонящей толпы.
Хёгг! Я никогда не видел море. Там, где я жил, случались только реки и холодные озёра. Теплое даже на взгляд море сверкало на ярком солнце, слепя и притягивая.
— Нравится? — подошел сзади Болл.
— Да, — тихо я ответил.
— В следующие выходные отправимся на морскую прогулку. Рыбалку. Тебе понравится, милый, — он ласково потрогал меня за предплечье.
Я свободно глядел поверх его головы.
— А там что?
— Невольничий рынок.
— Разве ты там меня купил?
— Нет. Это восточный. А ты пришёл к нам с Севера, — толстяк, увлекаясь, переместил мягкую лапку на мой зад. В воздухе, что ли, что-то витает?
— Ты невозможно сексуален в этом наряде. Твои губы сводят меня с ума. Глаза твои, как море, манят и обещают, — горячо заговорил мой восточный приятель и компаньон, гладя меня все настойчивее. Я аккуратно снял с себя потную ладошку:
— Не увлекайся мной, — широко улыбнулся в черные плачущие глазки.
Оба красавчика, Болл и его партнёр Фосс, ни на мгновение не оставляли надежды попробовать моего белого тела. Вместе и по отдельности, использовали любой предлог пощупать меня за живое.
— Пойду гляну, — я направился к рынку.
— Зачем тебе это? Что за блажь пялиться на чужое страдание? — ныл сзади Болл.
— Ты так на это смотришь? — удивился я, — значит, ты меня купил из сострадания?
— Нет. Я разглядел в тебе звезду подиума, — гордо сообщил толстяк.
Я присвистнул. Он действительно в это верил.
— Давай вернёмся в золотой ряд, милый. Я куплю тебе колечко, — заныл с новой силой мой бывший владелец.
— У меня уже есть.
— Я на пальчик куплю.
— На пальцах я колец не ношу.
Параллельным курсом с нами двигался на расписных носилках какой-то жирный вельможа. Слушал он нас во все глаза. Слюна сбежала с его пунцовых губ и повисла на крашенной красной бороде. Я подмигнул жирдяю. Он поперхнулся и закашлялся.
— Зачем ты туда идёшь? Денег у тебя все равно нет, — попытался удержать меня за локоть Болл.
— Да с чего ты решил, что я куплю? Зачем мне раб? — пожал плечами я, стряхивая с себя его мягкие лапки.
Мы вошли под арку ворот. И я понял, почему тормозил меня Болл. Это был женский рынок. Вот почему там, где продавали меня, я не слышал женских запахов. Они все были здесь.
В отличие от мужского торга, здесь повсюду были натянуты полосатые тряпки от солнца. Никакого особого страдания я пока не уловил. Смотреть тут было на что. Странные и удивительные создания, другие расы и виды. Я безусловно чуял их отличную от меня суть. Не сразу разберёшь здесь, кто кого продаёт. Я долго бродил в этом странном зверинце, регулярно получая предложения развлечься. Я широко открыто улыбался:
— Спасибо, нет, девочки!
— Мы что-то ищем? — каждые пять минут спрашивал толстяк.
— Отстань. Я просто гуляю.
Мой приятель постепенно успокоился, видя, что диковинные бабы меня не заводят. Грыз острыми зубками молочный лёд, размазывая его по щекам и тщательно уложенной бороде. Как ребёнок. Вдруг Болл цепко схватил меня за запястье.
— Руку убери, — поддал я угрозы в голосе.
— Я же для тебя стараюсь. Что бы монстры эти отстали. Вокруг тебя, милый, уже воздух дымится, — зашептал он мне в плечо, пачкая молоком рукав.
Я и сам понял, что задерживаться не стоит. Здешние дамы явно чуяли мою вторую суть и не оставались к ней равнодушны. Я взял напарника за руку и решительно прибавил шагу. Пролетел несколько шатров насквозь. Застыл перед последним. Запах женщины! В первый раз за все утро.
— Не пойдём туда! — заныл толстяк.
Я отцепил от себя его липкие пальцы и вошёл.
— Приветствую вас, господин.
Немолодая чернокожая тетя подошла тут же ко мне, поклонилась и уставилась вишневыми очами. Сразу видно — состоятельная мамка. Ощупала всего взглядом с головы до ног. Да, не один я здесь покупатель.
— Чего желает мой господин? Сиделку, служанку, повара? Для постели или для души? — она ласково улыбалась мне. Усыновляла.
Не помедлив ничуть, дородная дама широким жестом пригласила на низкий, заваленный подушками диван.
— Ты задержишься здесь, милый? — Болл всунул нос в шатёр.
— Да, хочу посмотреть. Иди ко мне, — я, ухмыляясь, похлопал по подушке рядом со своим бедром.
— Нет уж! Я подожду тебя снаружи. Не задерживайся! Помни, я стою тут один, пешком, на солнцепёке, — он продолжал бубнить снаружи. Не уходил.
Хозяйка с терпеливой улыбкой ждала, когда можно будет продолжить. Поймала мой взгляд. Подержала. От неё ко мне протянулось густое масло желания. Так умеют только темнокожие. Их похоть того же цвета, что и они сами. Я улыбнулся в ответ:
— Честно говоря, сам не знаю. Предложите, что-нибудь.
Я лениво откинулся на подушки, скинув расшитые золотом тапки на пол. Ногти на пальцах ног и рук сияли, выкрашенные в золотой цвет. Неназываемый! Я совсем забыл: я же артист. Сам не понимал, зачем ломаю дурацкую сцену перед черной женщиной. Ни денег, ни желания становится рабовладельцем я не имел. Так, кривлялся от жары и безделья.
За тяжелой занавеской раздался шум. Возня и женские крики.
— Там дерутся. Пошли посмотрим? — я рассмеялся.
Протянул руку и погладил негритянку по большой груди. Несильно сдавил сосок под платьем. Она сняла с себя мою руку, поцеловала. И ушла разбираться.
Я поднялся было с дивана следом за ней. И тут же пожалел, что на мне нет штанов. Член мой отчетливо указывал направление, выпирая сквозь тонкую ткань рубахи. Вперёд, к бабам, за занавеску.
— Тварь бледнокожая! Откуда ты свалилась на мою голову! Неназываемый, сила твоя! Как я могла так обмануться?! Продам тебя в рудники, — шепотом орала хозяйка палатки.
Крепкой черной рукой она таскала за белые волосы тонкое обнаженное тело. Бледное, некрасивое, сплошные ссадины и черные синяки. Неразвитая грудь. Треугольник светлых не выщипанных волос внизу. Фу. Эрекция моя пропала от такого малоаппетитного зрелища.
Не стану мешать. Кто я такой, чтобы лезть в чужие дела? Я развернулся, намереваясь уйти отсюда. Что-то вцепилось мне в ногу. Я хотел наподдать как следует носком ноги, чтобы освободиться. Не тут-то было: тощее уродское несчастье схватило мою левую икру намертво в кольцо. И я потерял золоченую правую туфлю, а пинаться голой ногой…
— Господин! Не уходите. Она убьёт меня, когда вы уйдёте, — девчонка плакала на моем родном языке. Чисто, без акцента. На высоком имперском.
— Сколько? — небрежно спросил я, пытаясь нащупать ногой обувь.
— Желаете купить? Это? Что ж у всякого свой вкус. Должна предупредить сразу: она старая. Ей давно уже больше восемнадцати лет. И давно не девственница. Один империал. Да! Проданный товар возврату и обмену не…
— Целый золотой за эту грязную, худую, старую шлюху? — возмутился я искренне, вспомнил, кстати, что денег нет нифига, — ты рехнулась, черная! Никогда! Да отцепись ты, уродина!
Мне надоел скандал. Сразу и навсегда. Зачем влез, идиот?! Эти дуры, черные и белые, теперь не отстанут до скончания века. Что я вообще тут делаю, в этом грязном вонючем месте?! Лицо побелело от злости.
— Всё. Я передумал, — отрезал насмерть.
Я небрежным жестом стряхнул с ноги в сторону от себя рабыню. Отодвинул с дороги негритянку и вышел на солнце.
— Половину! Четверть! — не отступала хозяйка, вцепившись в мой локоть.
— Денег у меня нет. Хочешь, я вдую тебе здесь на улице? — зло проговорил в блестящие глаза.
— Совсем нет? — тихо спросила женщина, прижимаясь горячим телом.
— Совсем. Мой милый уехал. Касса у него. Уйду, не вернусь, красавица. Думай быстрее, — я пребольно укусил ее за крупный сосок через влажную от пота ткань.
— Идет, — сказала чернокожая, обнажая в улыбке ровные белые зубы, — один час, мальчик. И я назад товар не принимаю.
Целый час невольничий рынок слушал звуки нашей любви. Полотняные стены только усиливали моё возбуждение.
Четвертый раз за трое суток я переходила из рук в руки.
Все обитательницы шатра жирной Черной Розы приклеились к грязной марлевой занавеске и не сводили глаз с парочки на диване. Я — как все.
Зрелище катило не для слабонервных. Отвратительно-прекрасное. Крупный мужчина атлетичного вида занимался любовью. Я почти не глядела на его партнершу. Мне, отчего-то казалось, что ему совершенно не важно кто там: толстая, худая, молодая, старая. Он делал дело. Ходили анатомично мускулы на плечах. Прессе. Заду. Икрах. Изрядный детородный орган насаживал на себя женское тело мастерски, с чувством и расстановкой. С понятием. Умелец менял позы, переключал ритмы и даже успевал что-то нашептывать в черное, блестящее от пота ухо.
Я с трудом перевела взгляд на его партнершу. Вот кто был на седьмом небе! Жирная Роза извивалась, подскакивала, подпрыгивала и подмахивала мужику всем телом. Даже ресницы ее старались угодить и принять участие в процессе. Я случайно поглядела влево. И мгновенно отвернулась направо. Крупная надсмотрщица, которая с садистским удовольствием стегала меня сегодня рано утром лошадиным стеком, бешено мастурбировала, спустив кожаные штаны к сапогам. И не она одна. Первобытная похоть овладела всеми без исключения. Женщин можно было резать и даже жечь огнем. Они бы не заметили. Ничего в целом свете их не интересовало кроме плотского счастья и спаривающихся на диване.
Я озиралась со смешанным чувством любопытства и брезгливости.
Я сделала два вывода. Меня не привлекает чужой секс. Отнюдь. И мой дар, которым я так гордилась, очевидно, перестал работать. Может быть, я все еще ведьма-недавалка, но здоровенному самцу на это наплевать.
Я не смогла смотреть дальше. Давя в себе тошноту, забилась в дальний угол шатра. Мелкий мусор больно колол мой голый несчастный зад. Всеблагая! Почему я решила, что в рудниках хуже? Если этот орангутан загонит в меня свой член хоть раз, то разорвет надвое, наверняка.
— У тебя вода есть? — я слез с партнерши.
Часы на площади прозвонили. Час прошел.
— Зачем тебе вода? Море рядом. Иди, мой любимый, закончим. Как ты так пойдёшь?
Негритянка привстала на колени и провела широким языком по неуспокоенному моему концу. По ее черным полным ногам на шелковые подушки стекала горячая пахучая влага. Она всунула пальцы между ног, потом лизнула и хотела прикоснуться ко мне. Бе! Я отобрал себя и отвернулся от лужи:
— Море смоет. Где моя собственность?
Хозяйка, кое-как натянув алое платье и покачивая широкой кормой, подошла к чему-то за шторой. Я не спешил залезать в рубаху. Наступающий вечер гнал перед собой приятный ветерок. Соленый на вкус, он обдувал со всех сторон и прогонял вонь женских выделений
Из-за шторы вытолкнули мою покупку. Я чуть не застонал в голос от разочарования. Где были мои глаза? Сплошное уродство. Даже съесть в полнолуние нечего. Кости одни. И синяки.
— Почему она голая? Как я её по городу поведу? На поводке за шею, как обезьяну? — сердито удивился я.
— Платье ты не покупал, — засмеялась хозяйка шатра.
— Сколько? — я уже понял, что будет дальше. Злость на собственную тупость сжала руки в кулаки.
— Ещё час.
— Десять минут. Платье и паспорт вперёд, — опомнился я. Сообразил.
Моя чёрная подруга почуяла, что я на грани и не стала колыхаться. Хлопнула в ладоши. Из-за портьеры выбежала служанка. Не глядя, положила тряпки на пол возле рабыни. Даже приказывать не надо. Зачем? Вся площадь с нами на одном диване.
— Давай, мой золотой, закончим это дело, — громко провозгласила черная хозяйка. Хотела лечь.
Я развернул её к себе задом. Взял с низкого столика пару персиков. Выжал на черные ягодицы. Вдруг заметил сбоку взгляд. Ого! Тощая девчонка смотрела на меня огромными, как блюдца, глазами.
— Считать умеешь? — спросил на общем для нас языке. Размазал сок.
— Что, прости?
Она не отрывала расширенных глаз от моих рук и остального.
— Считать умеешь?
Я размазывал по чёрной промежности персиковую жижу. Женщина подо мной стонала и кричала: давай! Я нахально заводил пальцы во все отверстия, не спешил. Глядел в пораженное белое личико моей рабыни. Занятно за ней наблюдать: глядит так, словно мужской конец впервые видит.
— Я умею считать, — промямлила она.
— Считай до шести сотен, что бы я слышал! — хлопнул звонко по черному заду и вдолбил по самые…
— Пятьсот девяносто девять…
— Шестьсот! — выкрикнул я вместе с девушкой. Оттолкнул от себя чужое тело.
Негритянка обессиленно упала на диван. Я вытер себя какой-то пестрой тряпкой. Натянул через голову рубаху и обернулся к девчонке:
— А ты почему стоишь? Одевайся. Где бумага?
Блондинка неотрывно глядела на меня, не шевелилась. Ступор нашел? Этого еще не хватало!
Я сам нашёл лист на полу. Говно, а не документ. Ладно. Тряпка, которой я вытирал член, оказалась тем самым платьем. Гниль! Я отшвырнул ногой его прочь. Я снял с вешалки свою куфию. Шелковый платок стоил в двадцать раз дороже моей задрипанной покупки. Надел на голову рабыне и закрепил обруч.
— Даже не знаю, что хуже? — проговорила моя собственность задумчиво, пока я возился с её нарядом. Ничем мне не помогала. Стояла, как кукла.
— Эй! Здесь будешь держать рукой. Пошли, — я вышел на свет.
Аплодисменты. Крики и свист. Невольничий рынок выражал мне свой восторг. Я послал воздушный поцелуй.
— Приходи ко мне на ночь, красавчик! Любую выбирай! — шутили и не очень торговцы кругом.
— Спасибо. Я уже.
— Да выкинь эту уродину в море! Смотри!
Я с облегчением вышел через арку к свету и бирюзовой воде.
— Не знаешь, где тут можно искупаться? — не оборачиваясь, спросил.
Тишина. Обернулся. Хёгг! Присела на песок. Что-то разглядывает. Змею. Я заорал и затопал. Змея исчезла чёрной лентой под камнем.
— Я здесь третий день, ничего не знаю. Языка почти не понимаю, — раздумчиво проговорила девушка. Снова добавила: — не знаю даже, что хуже? Ты или невольничий рынок.
Я нашёл более-менее удобный спуск к воде. Спустился. Она стояла и ждала. Чего?
— Подай мне руку! — она спокойно ждала.
А я, придурок, чего ожидал? Купился на её высокий имперский! Благородный подонок поднял во мне голову, Хёгг! Как старая полковая лошадь при звуке армейской трубы. Почему я не ушёл сразу? Я ведь хотел. Зла не хватает! Ну эту тощую к Хёггу! Забыл бы о ней ещё до выхода за ворота рынка.
Прохладная вода просвечивала до самого дна. Солнечные зайцы мельтешили обманчиво по обломкам скалистого берега. Я стянул через голову рубаху, оттолкнулся от камня и упал в синюю воду. Глубоко. Повезло! А ведь я даже не проверил, насколько. От глупой злости мог войти башкой в дно. Я терпеть не могу психовать не-пойми-отчего! Пацан я двенадцатилетний, что ли?
Плавал долго. С наслаждением. Тонус мышц, свобода чистого тела.
Прозрачная вода смыла с меня липкую память последнего постельного подвига. Никто спасибо не сказал. А я ждал? Рабыня перешла из рук в руки, только и всего. Почему-то хотелось, чтобы оценила. Что? Свободу я ей давать всяко не собирался. Слишком много пота пролил над черной задницей. Да и куда она пойдёт со своим высоким имперским. Чем? Вот этим самым тупым поведением. «Не знаю, что хуже, ты или рынок»! Ну надо додуматься сказать такое хозяину прямо в лоб! Хёгг! Терпеть не могу благородных.
Наплавался. Вылез из моря на плоский валун, сел, обсыхая. Солнце уже собралось за горизонт, садилось в розовое море. Надо возвращаться, давно пора. Скоро ночь. Мой выход.
Я повернул голову и поглядел.
Спустилась-таки сама, справилась без предложенных услужливых рук.
Моя собственность разглядывала нагого меня с любопытством. И Хёгг! С отвращением. Я не часто встречаю такую реакцию женщин. Совсем даже наоборот. Неожиданно вспомнился мой армейский начальник полковник Дуглас. Он также неприятно-брезгливо пялился меня, пока не привык. Благородная сволочь.
— Я сначала не поняла. Это татуировка? — прозвучал нежный девичий голосок.
— Где? — придурился я. Последняя надежда на чувство юмора.
— Твоё тело все покрыто рисунками. Даже зад и причинное место. Это смывается? — прозвучал полный ответ на высоком имперском языке.
Взгляда она от меня не отрывала. Вроде даже силилась прочитать письмена на том самом месте. Все серьезно.
Иронии никакой. Понятно: образованная попалась. Идти к одежде обнаженным под этим взглядом было. Неловко, что ли?
Я никогда не испытываю стыд. Не знаю толком, что это такое. До сегодняшнего вечера жить мне эта фигня не мешала абсолютно.
Пришлось напрячься и пересилить себя. Я остановился, потянулся, неспешно оделся. И направился, не оглядываясь, наверх.
— Я не смогу подняться, — раздалось уверенно снизу, — помоги мне, пожалуйста.
— Значит останешься там, — негромко и мстительно сказал себе под нос.
— Эй! — крикнула мне в спину уже обеспокоено.
Горка и вправду была крутая. Я не обернулся. Пошёл по тропинке к городу.
Не слышно шагов за спиной. Темнеет здесь быстро. Я остановился. Где она?
Белое покрывало прекрасно видно в угасающем свете сумерек. Пыхтит.
— Ты быстро ушёл. Я страшно боялась отстать. Ногти сломала, пока выбралась. Я же не знаю здесь ничего. Ты выкупил меня, чтобы выбросить?
Законный вопрос. Действительно глупо себя веду. Не рассказывать же этой страхолюдине, что меня безумно раздражает все в ней. Взгляд. Вид. Как и что говорит. Прибить ее, что ли, чтоб не мучиться? Пока мы здесь, прикопаю быстренько. Нет, брошу так. Шакалы к утру сожрут лицо. Никто не узнает, не вспомнит. Не найдет. Я разжал пальцы, стиснутые в кулаки.
Тоненькая фигурка в моей куфии до пят молча смотрела на меня и помалкивала. Наверное, это ее и спасло.
Пришлось нанять повозку. Я опаздывал. Эта бледная попросту не дошла бы босиком. Её ноги уже кровили, я заметил, когда подсаживал на сиденье. По мимо воли принюхался. Кровь пахла приятно. Девушкой. И месячными. Хёгг! Черножопая надула меня. А может и сама не знала.
— В нашем доме нет места бабам!
Все мои партнеры выстроились на помпезном мраморном крыльце Кабаре.
Единым строем, плечом к плечу. Только Абдул глядел с интересом. Остальные, включая повара и уборщика демонстрировали возмущение.
— Зачем ты притащил эту соску в дом, противный?!
— Продай её сейчас же в бордель на Жёлтой улице!
— Выкинь подальше. Мало тебе баб?!
Общий хор рассыпался на сердитые вопросы.
— Расслабьтесь, девочки. Это моя рабыня. До завтра поторчит в кухне, — я попытался сгладить ситуацию.
— Никогда! — железно заявил наш чудо-повар.
— Она воняет кровью. Между ног. Вкусно! — радостно залаял Флинт. Сунул нос в складки моей бывшей куфии.
— Собачка! Хорошая! — моя дурацкая покупка дружила с добряком Флинтом вовсю. Тот беспардонно лез к ней в промежность и повизгивал.
— Ты сегодня сенсация дня, — заявил Фосс, отходя в сторону от танцующей парочки.
Барышня и собака. Они, откровенно плюя на возмущение остальных мужчин, прошли за ворота.
— Предвижу такой аншлаг, которого мы не знали никогда. Как ты? — артистический наставник внимательно заглянул мне в лицо.
Я широко улыбнулся:
— Я в форме.
— Что делать с этой, м-не, женщиной?
— Где ты видишь женщину, Боб? Это гребаное недоразумение, — я расслабленно ухмыльнулся. Сам поверил в то, что говорю.
— Ладно. Куда её девать? К тебе?
— Ну уж нет. Пусть живёт в моей старой каморке. Посуду моет в ресторане. Должна же быть от неё польза, — я чувствовал себя добрым и щедрым.
— Как скажешь, мой милый. Как скажешь, — была ли насмешка в его голосе. Или мне почудилось?
Аншлаг действительно пер невероятный. Болл взвинтил цены на билеты в разы. Публику это не останавливало. Сегодня в ресторан пришло не пафосно-изнеженное общество. Свои деньги принесли работорговцы, ростовщики, военные. Привели своих шлюх и любовниц. Грубые шутки. Вульгарные манеры. Но их золото пахло так же дорого, как и великосветское или богемное. Большими реальными деньгами. Кабак.
— Тебе придётся выходить раз шесть, не меньше, — сообщил разгоряченно Фосс. В руках он держал тонкую чашку, разящую морскими грибами. — Хлебнёшь? Для выносливости.
— Повременю, — отказался я. Травился этим пойлом не раз. Чуть не умер. — Обойдусь.
Устал я зверски. Солнце выкатилось из-за горизонта, когда я дотащил себя до кровати. Какая еда? Тупо спать. Заставил себя залезть в ванную. Горячая вода взбодрила мышцы и аппетит. Я засомневался. Нет. Есть не буду. Не усну.
Тонкое, как собачий скулёж, страдание дотянулось до моего внутреннего слуха. Давненько никто не залезал ко мне в голову. Блок пробило? Неужели моя благородная звезда умудрилась? Интересно.
Я вылез из золотой ванны. Накинул халат и пошёл на зов. Не из сострадания. Еще чего не хватало! Из любопытства. Коридор. Пустая, до звона начищенная кухня. Дверь каморки приоткрыта. Я толкнул осторожно.
Моя собственность плакала, держась за низ живота. Алая кровь пачкала белые ноги в некрасивых синяках. Не останавливалась. Я замер на пороге, прислонясь к дверному косяку. Свалить отсюда? Или…
Девчонка увидела меня, испугалась, глазищи свои огромные растопырила и попыталась прикрыться мокрой от крови простыней. Да какая к Неназываемому простыня! Это была моя дорогущая куфия. Вот скоты! Ни один не позаботился о человеке. Хоть бы старую штопаную рубаху бросили, гады. Как пришла нагишом в накидке, так и валяется здесь. В крови тонет.
— Что тебе надо? — девчонка едва слышно прошептала.
Большущие светлые глаза на узком бледном лице смотрели испуганно. Скорчилась вся, подобрала к животу испачканные ноги и попыталась прикрыть их такой же изгаженной тряпкой.
Я чуял, как боль тянулась мучительной волной к нежному паху. Барышня закусила губу. Бедная. Я убрал её страдание коротким движением души. Девушка вздохнула облегченно. И потеряла сознание.
Обморок. Этого еще не хватало! Я положил руку на впалый живот барышни. Кости торчат, никто не покормил ее, бедолагу. Я сосредоточился: как остановить кровь? На Северной гряде у меня иногда получалось. Я не тренировал в себе этого умения никогда, да и с женскими делами мне не приходилось сталкиваться. Что делать? Уйти? Стало жалко бросать её одну во всем этом кровавом дерьме. Все-таки благородная. Очнётся, опять будет реветь, никто из моих эстетов к ней на выстрел не подойдёт, тряпки старой не подаст.
Я огляделся по сторонам. Вздохнул. Где-то во дворе повар болтал с уборщиками. Сейчас застукает нас в своей обожаемой кухне, нытья хватит всем. Надо сматываться. Я завернул легкое тело в многострадальную ткань моей накидки. Пачкаясь красным, взял на руки и принёс к себе. Пустил тёплую воду в золотое корыто, аккуратно развернул кровавую тряпку и выбросил в угол.
— Мама, — прошептала рабыня, приходя в себя.
Вода поднималась в ванной, окрашивалась в бурый на фоне золота цвет. Сознание медленно возвращалось к девчонке.
Сейчас начнёт выступать, типа, я ее изнасиловал. С этими девственницами вечно так: весь мир буквально спит и видит, как бы овладеть их тощими прелестями.
— Ты?
Она схватила мою руку в воде. Сжала. И вдруг прижалась щекой. Я обомлел.
— Я думала, что ты никогда не придёшь. Прости. Никогда раньше у меня не было такой обильной крови. Наверное, это от переживаний. Как было больно, ты себе не представляешь! А ты пришёл и все кончилось.
Ну да. Я не представляю. И да: я пришёл, и все закончилось. Между белых ног снова стало расползаться бурое пятно. Вода, что ли, слишком горячая? Или это нормально? Вот бабы, Хёгг их разберёт!
Я выключил воду на всякий случай. Волнистые белые волосы намокли, расползлись по золотому корыту, как змеи. Синяки светили грязными пятнами на коже везде. Глаза огромные, прозрачные, снова в слезах. Страшноты неземной картинка! Я шумно вздохнул от разочарования: вот нафига она мне?
Вынул из шкафа большую мохнатую простыню.
— Встать можешь? — хрипло спросил. Не потому, что, Хёгг! Спросил и спросил.
— Не знаю.
Она поднялась на свои тонкие ножки. Красная струйка бежала от светлого треугольника волос к ступне.
— Всеблагая! Не смотри, — подняла бровки домиком и прикрылась, дурочка, ладошками.
— Да чего я в тебе ещё не видел, — ухмыльнулся я. Набрал в ладонь воды и смыл кровь. Взял полотенце поменьше, — на, зажми между ног.
Она послушалась. Я стоял и смотрел на бледное худенькое тело с торчащей тряпкой в промежности. В паху заметно напряглась моя плоть. Кыш!
— Хватит пялиться!
Девчонка вроде даже рассердилась. Ножкой топнула. Умора! Топает она тут!
— Очень ты нужна!
Я небрежно сплюнул, обернул барышню толстой мохнатой тканью и понёс, как ребёнка, посадив на согнутый локоть. Она обняла меня за шею. Пахло от неё моим дорогим мылом, холодной речной водой и кровью. Вот гниль. Похоже, меня это заводит.
Да уж, выдалось утречко, ничего не скажешь!
Уложил красавицу в собственную кровать.
Плотно задернул тяжелые шторы. Здесь окна выходят на запад, а в саду деревья. Время я чувствовал безупречно. Но все равно, пусть будет абсолютно темно. Стянул мокрые штаны и лег рядом с. Этой. Как же ее зовут? Может быть, мне самому ей имя придумать? Я ведь могу? Имею право!
Она придвинулась в своём мохнатом коконе, залезла под левую руку. Возле сердца. Я укрыл нас толстым одеялом. Хёгг. Я заснул почему-то счастливым.
— Как тяжело быть натуралом! — насмешливо провозгласил Фосс, когда во второй половине дня я вплыл в столовую.
Парочка сидела за бриджем. На свободной половине стола Пьер, наш повар, накрывал для меня как бы завтрак. Он хорошо изучил мои вкусы. Заставлял тарелками стол густо, без пробелов.
— И тебе доброго дня, — я улыбнулся.
— Ты только посмотри на него, Болл! Вместо того, чтобы наслаждаться отдыхом после тяжелейшей ночи, он битых два часа возился с этой грязной. Отмывал от неё всякую дрянь. Уложил к себе в постель. Теперь её останется только выкинуть. Я про кровать. Если пятна отойдут, то гнусный запах-никогда. Да была бы женщина! Вроде той, что орала под тобой на весь дом позавчера. Тут можно понять. Ведьма! Тело, как у легионера. Сила. Девиация. Экстаз. От вашего оргазма подвески на люстре в зале звенели. И что потом? Забыл ведь даже как зовут. Правильно. Молодец. Но это! Просто. Это. Средний род. Притащил в дом. Провоняла все своей менструацией. Отвратительно. Посмотри на него, Болл. Сидит, жрет манную кашу и ухмыляется. Извращенец!
Фосс сделал вывод и махнул наманикюренной рукой в мою сторону.
— Да. Я такой, — осклабился я всем присутствующим, — вот у тебя, Фосс, есть Болл. У тебя, Болл, есть Фосс. У Пьера есть Абдул. И наоборот. А я? У меня никого нет. Даже собаки…
— У нас есть Флинт, — перебили меня нестройным хором.
— Отвалите. Я один.
— У тебя есть все мы, — провозгласил торжественно Болл.
— Да. Нет. Эта дурочка для меня вроде собаки. Я не сплю с ней. Даже не собираюсь. У неё рука тоньше, чем мой член.
— О-о! — меня снова перебили.
— Заткнитесь ещё раз. Она моя землячка. Говорит на моем языке. Мне хорошо в таком раскладе. Разве я кому-то мешаю?
Я выскреб кашу до последней крупинки и ложку облизал.
— Так ты её завёл для разговоров? — насмехался умник Фосс, — никогда не слышал, что бы ты разговаривал с бабами! — он расхохотался. Подошёл ко мне: — все равно, она мне не нравится. Есть в ней какой-то неприятный сюрприз. Попомнишь моё слово. Сдай её в собачий приют, пока не поздно, милый,
Фосс подержал меня за мочку уха, потом принялся разминать плечи.
— Ладно. Я подумаю. Вы почему бросили её голую на старый матрас?
Я придвинул к себе ближе пирожки и мясо в соусе.
— Так ты же сам сказал, мол, пусть посуду моет. Вот про неё все и забыли. Да кто, кроме тебя ненормального, подойдёт к ней близко в её состоянии? Не я, это наверняка.
— Ладно. Проехали, — я примирительного поднял руки, сдаваясь, — и давно ты подглядываешь за мной, друг мой Фосс?
— Всегда. С самого первого дня. И не я один, — просто, без затей признался он, — и ты был всегда великолепен, мальчик мой. До сегодняшнего утра. Я поставил на тебя золотую монету. И проиграл.
Я повернул голову и уставился. Скотина!
— И на что ставил? — я все-таки поддался любопытству.
Любитель морских грибов и моих ушей небрежно шлепнул раскрытой ладонью по кулаку:
— Ты подвёл меня, милый.
Он снова ласкал мои уши. Я сильно сжал его мизинец и высвободился. Заставил себя засмеяться:
— Кто же выиграл?
— Абдул. Он почему-то считает тебя благородным человеком. А я считаю, что ты дурак талантливый и хам базарный. Не понимаешь хорошего к себе отношения. Не ценишь…
— Через пару дней я приведу её сюда. За стол. Так что готовьтесь, — мстительно заявил я присутствующим.
Немая сцена. Пьер выронил салфетку. Любовники застыли с одинаковым отвращением на бородатых мордах. Я насладился местью сполна.
— Она будет со мной везде, где я захочу. Так-то, девочки. Спасибо, Пьер твоя каша божественна. Всех люблю, — я триумфально покинул сцену.
Чёрный Абдул в дверях одобрительно улыбнулся мне одними глазами.
Свиньи! Мало того, что зенки пялят на мой расписной зад, так они ещё ставки делают, уроды! Плевать, что смотрят. Пусть их. Злит бешено, что втёмную. Ну да. Для тотализатора так надежней. Я бы сам на себя поставил, кабы знал.
— Извини, пожалуйста. Ты поесть ничего не принёс?
Желтый мохнатый кокон в полотенце. Сидит на краешке кресла и глазищами хлопает. Неназываемый, сила твоя! Я забыл про нее начисто. Забот сколько с этими рабынями!
Я выдохнул покаянно:
— Забыл, прости, пожалуйста. Подожди минутку, я все решу.
Я потрясенно увидел свое извиняющееся отражение в большом зеркале. Хёгг! И я туда же. На высоком имперском языке отвечаю. Это заразно, что ли? Ну, уж нет.
Дёрнул за шнур обслуги. Вошёл красивый юноша с любопытными глазами. Стало противно.
— Пошёл вон, — буркнул я.
— Сейчас вернусь, — бросил в большие серьёзные глаза на узком худом лице. В занавешенном сумраке комнаты они казались темными. Цвет не разобрать. Да на какой хрен мне сдался их цвет!
Вчерашнее злое недовольство собой вернулось: бегаю вокруг этой бледной, как прислуга.
— Дай мне еды для девчонки, — велел с порога повару.
Тот склонил голову в поклоне. Вынул поднос из шкафа, загремел тарелками. Пьер относился ко мне с вежливым почтением. Никакого панибратства, шуток или подобострастно-ласковых улыбочек. Только служба. Неужели он тоже ставил на меня? Никогда бы не поверил. Ухмыльнулся:
— А ты? Проиграл вчера?
— Господин?
Толстяк посмотрел непонимающе. Дураком прикидывается. Осторожный.
— Да ладно. Я не злюсь. Мы же все свои, — я широко улыбнулся в голубые глаза.
Повар застыл, посоображал чуть, потом расплылся широкой физиономией:
— Я проиграл. Только Абдул поставил на девчонку. И выиграл.
Я заметил, как он убрал тарелку с холодной кашей с подноса. Вынул на её место красивый розово-шоколадный десерт. Взял поднос и пошёл впереди меня.
Он тоже раб, вдруг дошло до меня. Только я, Болл и Фосс здесь свободные люди.
— Я бы не хотел…, — замялся он у моей двери. Глянул жалобно.
— Ладно. Но только один раз, — я забрал тяжелый поднос из его рук и вошёл в распахнутую дверь.
— Всеблагая! Как вкусно!
Она присела за стол. На краешек кресла.
— Ты сильно не напирай с голодухи, — предупредил и заткнулся.
Мог бы не стараться. Ела она удивительно красиво. И мало. Как птичка клевала. Там откусит, здесь отщипнёт. Без жадности. Смакуя. Не ела, пробовала. Ловко пользовалась серебряными вилками и ложками. Их насовал в салфетку наш замудренный повар немало. Промокнула губы.
— Ты не мог бы налить мне? Что там в бутылке?
Она протянула тонкий прозрачный бокал. На тонкой ножке. Тонкими пальцами. С обломанными ногтями. На указательном запеклась кровь.
— Кто это тебя?
Я небрежно спросил, садясь в кресло напротив. Налил темно-красного вина. Сухое, слегка отдаёт фруктами. Любимое пойло Фосса.
— О чем ты?
Она аккуратно ела мясо. Давненько я не видел, что бы кто-то так безупречно обедал. И зачем спросил? Какая мне разница? Кто. Когда. За что. Надо бы имя ей дать для порядка.
Моя рабыня сложила аккуратно вилки-ложки-ножи на тарелки и вежливо ждала моей ответной реплики. Высокий белый лоб уродовал синяк. Барышня пила беззвучно вино маленькими глотками.
— Забудь.
Она снова разозлила меня. Аристократка, мать её!
— Прости, ты что-то…, — она упрямо пыталась вернуться к теме разговора.
— Я сказал, забей! — рявкнул я.
Собственная тупая грубость взбесила ещё больше. Я откинулся на спинку кресла. Широко расставил ноги. Полы халата разошлись. На свет появились мои татуированные до пальцев ноги. И то, что между ними, не задержалось.
Я откровенно не остался равнодушен к своей собственности. Еще не хватало!
— Извини, ты не мог бы прикрыться. Я ем, — она спокойно улыбнулась в мои обесцветившиеся глаза.
— Нет! Мне так удобно, — я упёрся. Как дурак.
— Ладно, — она кивнула. На меня ни полувзгляда.
Покладистая какая! Развернулась вполоборота, чтобы не увидеть меня даже случайно. Макала розовые бисквиты в сиреневый крем и тихонько пыхтела от удовольствия.
— Слушай, детка, — я начал первым разговор.
Почему я должен все объяснять? Потому что сам приволок это в свою постель.
— Я могу ночью вернуться не один. Поэтому спать ты будешь в гардеробной. И что бы не видно и не слышно. Поняла?
Она кивнула. Изящно лопала десерт.
— А чем ты занимаешься? Я могу это узнать? — она серьёзно и внимательно поглядела на меня.
Глаза, как горное озеро. Льдисто-зеленые. В такой цвет загорается ледник, когда яркое солнце выдавливает из него тысячелетнюю воду. Не бывает таких глаз у людей!
Неназываемый! В паху тянет. Безумно хочется нахамить. А что ответить? Я трясу яйцами на шесте и сплю с бабами за деньги? Хёгг! Зачем мне все это?
— Узнаешь, — немудряще бросил я и пошёл одеваться. До первого выхода оставалось время. Ежевечерние дела не ждали.
Странный он, конечно, хоть и спас меня, это я понимаю и благодарность моя границ не имеет. Кому она только была нужна! С головой у моего спасателя явно ку-ку. Раздражается на любое мое слово или взгляд, как дурачок деревенский. Я его совсем не понимаю. Вроде мы на одном языке говорим, а все время ерунда получается. Сегодня днем устроил истерику буквально на ровном месте. Смех, да и только. Смех, конечно! Жаль, рассказать мне некому! Недавно я была ведьма недавалка. У всех мужиков их хозяйство расстраивалось при виде меня. Прям дар во мне обнаружился! А у этого смешного парня наоборот! Он ведь голый постоянно. Если рубашку или халат наденет, то штаны ему уже лень. А уж если штаны напялит, то все: считай подвиг совершил, кланяйтесь ему все в ножки. И он смотрит странно. Уставится светлыми глазами на мое лицо и молчит. А эрекция на глазах растет. Смех и грех! Я отворачиваюсь, а он бесится. Прям из шкуры, татуированной своей, выпрыгнуть готов от злости. Как будто это я виновата, что у него стоит. Он не урод, конечно. Ладно, признаю! Редкий красавец, на самом деле. Но мне-то что делать при виде его неземной красоты? Замертво падать? Носил бы трусы и штаны нормальные, как все люди, может проще было бы жить. По всему похоже, что ничего на белом свете кроме секса его не интересует. Эксгибиционист и идиот клинический. А самое глупое! Я не могу проверить свой дар: есть он у меня или все, что было — дурацкое совпадение…
— Что у тебя есть? — вдруг услышала за спиной.
Резко обернулась. Мой удивительный спаситель стоит рядом и ухмыляется. Вот еще неприятная черта! Зачем прятать смущение под наглой улыбкой? Неужели нормально общаться нельзя…
— Ты смешно бормотала. Рассказывай!
Этот недалекий мне приказывает! Неужели придется терпеть? Зря я с самого начала глухонемой не притворилась! Но тогда бы он меня не заметил, не пожалел…
— Чо молчишь?
— Не чокай! — брякнула я, не задумавшись.
Он легко, не замахиваясь, смазал меня по щеке кончиками пальцев. Получилось больно и обидно. Слезы сами выскочили из глаз. Я застыла от негодования. Но взгляд в пол спрятала и заткнулась. На это у меня соображения хватило.
Он стоял и смотрел, как я плачу. Улыбался? Потом подцепил мизинцем слезу на подбородке и палец облизал. Кретин и извращенец. Все они тут странные.
— Всегда думай, прежде чем что-то говоришь или делаешь. Поняла?
Его голос прозвучал спокойно, даже ласково. Я кивнула.
— Я что тебе велел сделать?
Всеблагая! Что ему нужно? Я молча теперь покачала головой справа налево.
Сухие твердые пальцы взялись за мой подбородок и задрали лицо вверх от пола.
— Теперь косишь под глухонемую? — красивый рот снова ухмылялся. Светлые глаза смотрели непонятно. — Ну-ну.
Мужчина повернулся спиной и вышел вон.
Базарная моя слава продолжала приносить дивиденды.
— Милый! Сегодня у нас сам губернатор. Весь двор! Боюсь, что придётся тебе потрудиться на шесте и под шестом. Ты злой какой-то. Я чувствую твои натянутые нервы. Проблемы?
Фосс заботливо ухватил меня за плечи. От наставника за версту несло клубничной смазкой и контрабандными сигарами.
— Нормально все, — буркнул я.
— Ложись. Абдул тебя разомнет.
Он улыбался искусно татуированными губами и стянул с меня халат.
Я не стал пререкаться. Я начинал думать, что умник Фосс оказался прав. Сутки эта тварь в доме, а я уже злой, как сам Хёгг. На хрен выкину её завтра на помойку. Прямо в грязной простыне. В башке мгновенно родилась картинка: моя рабыня переступает тонкими ножками в куче самого мерзкого дерьма и ревет в три ручья. Полегчало.
Черный раб принялся разминать-расслаблять мои плечи.
— Смотри, что у меня есть, — горделиво усмехаясь, мой деловой партнёр и режиссёр протянул тонкую сигару с короной на золотом ободке.
Морской табак из орочьей Медины. М-м-м. Никогда там не бывал. Говорят, там таких, как я, приковывают золотыми цепями к стенам храмов. Не кормят, не поят, только курить дают… Выпрашивают благосклонность Судьбы.
Я закурил, лёжа на массажном столе. Потом притянул к себе руку приятеля с чашкой грибного супа. Макнул кончик сигары в мерзкое пойло. Давно я не пробовал этой штуки. Так и курил. Мадинский табак пополам с морскими грибами. Стало легко и невесомо-весело. В крайний свой раз я буквально чуть кони не двинул от такой диеты. Плевать.
Весельчак губернатор привел огромную компанию. Придворные, советники, любовники, любовницы, шуты, подлизы всякого пошиба, лекарь и палач. Веселая компания на золотой кочерге. Последняя мысль встрепенулась: зачем им наше ревю? У них свое не хуже. Губер с дамами лично притащился за кулисы, рассказать мне, как сильно мечтает посмотреть мой знаменитый «номер на бис»:
— Я сгораю от нетерпения! Маэстро, урежьте марш(с).
И понеслось!
— Где я?
Я вслух спросил или про себя? Глаза разлепить не мог. Не было сил.
— Слава Всеблагой! Очнулся.
Что-то прохладное, мокрое легло на лоб. Как его? Полотенце. Что-то шершавое, горячее, слюнявое елозило по моему лицу, захлебывалось от счастья:
— Очнулся, очнулся, очнулся!
Я слышал собачью радость — это точно внутри меня. Скрипнул:
— Флинт, отвали.
— Нет, нет, нет. Я так рад! — заливался лаем пес.
Хотел отогнать. Звуки били прямо в мозг. Рука не поднималась. Знакомое чувство. Морские грибы. Хёгг! Сколько же я их сожрал? Веки не поднимались.
— Отойди пёсик, не мешай. Видишь, как ему плохо, — женский чистый голос. Откуда здесь?
— Выжил. Какое счастье! — тучное пыхтение. Болл.
— Ещё неизвестно. В гроб краше кладут. Серый весь, как пепел. Татуировки чёрно-белые. Никогда такого не видел, — это Фосс.
— Абдул. Можно ещё что-нибудь сделать? — нежный голос. Моя. Тварь бледная.
Это надо же. Все вместе, все вокруг меня. Как же мне глаза открыть? Я облился липким потом, застонал. Ничего не могу. Даже мизинец не шевелится. Я сделал усилие. Ничего.
Мои лекари стояли вокруг и совещались, потом стали разжимать мне зубы. Пытались влить какое-то приторное пойло. Гадость. Я же захлебнусь собственной рвотой. Сильная рука вывернула мою башку в сторону и вниз. Желудок сокращался до полного нуля. И ещё сверх того. Полегчало. Сам откинулся на подушки. Кое-как разлепил веки.
Озабоченные, испуганные лица. Все тут. Даже красавчик горничная. Больше всего я хотел проверить своё тело. Пощупать ноги. Но руки не слушались. Ладно.
Я знаю надежный способ оживить себя. Доводилось по жизни пользоваться. Зачем мне рабыня? Для того, чтобы я ею владел. Вот и овладею.
— Нужно найти ещё лекарей. Устроить консилиум, — ясный девичий голос раздражающе-звонко тревожил и заставлял прислушиваться.
Хёгг! Вот дура. Я сам себе этот самый консилиум. Мне нужна ты. Девственная кровь. Жертва моему богу. Я втянул в себя горький тягучий воздух и проскрипел:
— Пошли все вон. А ты, рабыня, останься, — еле договорил до конца.
Сила стремительно исчезала. Остались капли на дне.
— Вы куда? Зачем! — испуганно встрепенулась девушка.
Затопали шаги. Босые. Подкованные. В веревочных сандалиях.
— Быстрее! — подгонял их в спину гулкий голос Абдула, — пора, ребята, пора. Или станет поздно.
Дверь откликнулась стеклянными колокольчиками. И тишина.
— Подойди.
Вряд ли я произнес приказ вслух. Но она услышала.
— Зачем?
— Время. Уходит. Ложись на меня.
— Зачем?
Камни упадут с неба. А эта женщина будет спрашивать и спорить!
— Давай. Просто ляг. Холодно, я замерз, — применил я старый трюк. Как же.
— Какое холодно! Ты горишь. У тебя лихорадка.
Я не мог поднять век, чтобы увидеть ее. Я тупо знал, что стоит она, склонившись надо мной и прижав ладошки к груди. Хёгг! Если бы я мог пошевелиться…
— Ляг. Я сказал, — я попросил в отчаянии.
Она осторожно вытянулась сбоку.
— Сними все и ляг на меня.
Хегг! Что, если я реально сдохну, пока до неё дойдёт?
Удивительно, но послушалась. Веса я не почувствовал. Просто на мне появилась долгожданная прохлада. Её кожа, удивительно гладкая и нежная, оживляла сухую, серую. Мою. Вот отжили пальцы, предплечья. От неё ко мне шла живая волна. Сначала робкая, потом сильнее.
— Я правильно делаю? — моя рабыня спросила, дыша мне в оживающую грудь.
— Да. Помолчи.
В немом варианте она меня почти не раздражала. Неназываемый! Ведь ничего не сделал. Но ощущал себя все лучше. Сила вливалась в меня. Без всякой дефлорации. Просто так, от неё ко мне. Чудо.
— Ой!
Это возродилась моя плоть. Зашевелилась, понятно. Я воскрес.
— Не ойкай. А то загоню это в твой тощий зад. Как тогда в негритянку. Помнишь?
Все. Я мог говорить свободно.
— Я помню этот кошмар. Ты был отвратителен.
— Что?
Я это слышал или как?!
— Ты меня спросил, помню ли…
— Я помню, что я спросил. Что ты ответила?
— Я сказала, что это было отвратительное зрелище. По факту, по виду. По запаху. Мерзость.
Она рассказала мне в шею все, что думала. Ее волосы пахли ромашкой и амбровой пудрой.
Если честность — это добродетель, а добродетель — лучшее украшение девиц, то я обладаю прекраснейшей из рабынь!
— Мерзость!?
Я перевернул нас. Теперь я был сверху. Моя живая плоть туго заполнила неглубокую ямку под ее животом и тесно сдвинутыми ножками.
Радужная воронка жаркой похоти пошла раскручиваться над нами. Я отлично видел ее острие, ввинтившееся в мой конец и грозящее продырявить болтливую глупую рабыню должным образом. Вот уж это точно нет.
— Всеблагая! Ты же только что умирал! Как тебе удалось так быстро восстановиться? Эрекция, как всегда… — изумленно воскликнула девица.
Нет! Я не могу это слушать. Я зажал её гнусный рот ладонью:
— Помолчи! Ради своей богини. Или я тебя придушу!
Дурацкий бессмысленный гнев снова накрыл меня. Как всегда, когда она рядом.
А ведь, по большому счёту, ноги ей должен целовать. Как она меня из полутрупа подняла? Минут за семь, не больше. Даже не погладила. Ничего не сделала. На мне и то лежала криво.
— Не пяль на меня свои зенки. Ты мне надоела. Не хочу больше быть твоим хозяином. Куда мне тебя девать? Придумай и расскажи.
Я легко снял себя с этого недоразумения. Ушёл в ванную. Пустил воду и сел на край золоченого корыта.
Смерть смертью, а ставки никто не отменял. Повеселил я своих приятелей сегодня. Обломался опять. Интересно, кто выиграл? снова Абдул?
Если фокус с исцелением действительно соорудила эта бледная, тощая девчонка, то тут следует подумать.
Я сидел в чистой пустой кухне. Голода, как ни странно, не чувствовал. Имел пару вопросов про жизнь, не рабыню же мне расспрашивать.
Почти сразу появился Пьер. Несмотря на… На что? Какой сегодня день недели, месяц, год? Все может случиться со мной.
— Сегодня первый день месяца, — сообщил Болл. Сел рядом на скамью.
— Меня не было четыре дня?
Я все-таки обалдел. Подозревал что-то похожее, но все равно многовато. И я давно не выпадал из действительности настолько сильно.
— Да, милый. Трое суток ты гудел с губернатором и его присными в замке. Мы тебя практически выкрали. Ты уже был без сознания. Сутки провалялся здесь и почти не дышал. Вот и весь расклад. И да. Ты был прав: грибы — это не твоё, — толстяк испуганно моргал вишневыми глазками.
— Ты видел? — я повернулся к Фоссу. Все-таки он художник. Вдруг понял что-то. Что я не могу.
— Я видел. Только не пойму, о чем ты, милый?
Он очень хотел ответить, но не знал в чем вопрос.
Я заткнулся и уставился в ясный день за белыми занавесками. Объяснять долго, да и опасно. Ладно. Плевать.
— Забей, — я махнул рукой, не глядя на приятеля. Внезапно передумал: — Нет. Скажи, когда я валялся без сознания, я не менялся? Снаружи?
— Нет. Только выцветал. Делался серым. Больше ничего, — с готовностью ответил Фосс и развел руками, — дышал очень редко, один раз в пять минут. Абдул сказал, что так бывает, ну, с такими, как ты.
— Это с какими? — я удивился.
— Абдул не уточнял, а мы не спрашивали, — легко признался совладелец кабаре, — здесь, знаешь ли, до чужих секретов охотников нет. А больше ничего не случилось.
— Ну и ладно, — облегчение моё стало очевидным. Никто ничего не спросил.
— Ты как, малыш? Когда войдёшь в форму? У нас просто море посетителей, но без тебя никому ничего не надо, — старина Болл стоял на страже финансов.
Я ухмыльнулся. Все норм у меня. Встал во весь рост, поглядел на свои руки, грудь, ноги в распахнувшемся от быстрого движения халате. Картинки и руны на коже окрашивались в цвет буквально на глазах. Я скомандовал:
— Так. Две молодые свежие проститутки. Весёлые. Двойной обед, как я люблю. И вешай афишу. В таком порядке.
— Может быть…, — подал голос осторожный Болл.
— Нет. Только так!
Я рассмеялся, подпрыгнул высоко и, подтянувшись на потолочной балке, развел ноги в горизонтальный шпагат.
— Неназываемый! Всеблагая! Медина-мама! — хором воскликнули зрители снизу.
Абдул, раздвинув толстые губы в белозубой улыбке, оглушительно стукнул в ладоши пару раз.
Три дня назад Абдул снабдил меня линялой красной туникой, с которой бывшая хозяйка заботливо отпорола тесьму. Я отпилила тупым ножом низ рукавов и подол, чтобы не торчали нитки, как у нищей. Зато в кладовке нашла чьи-то туфли без задников и подходящего размера. Тут мне повезло.
Он называл эту просторную комнату без окон гардеробной. Но гардероба у моего хозяина почти не было. Несколько белых рубах-кандур, пара расшитых дишдаша да куфии, развешанные отдельно на плечиках на европейский манер. Стопка тонких штанов всех оттенков белого и золотые тапки с загнутыми носами. Все страшно аккуратно разложено в стенных нишах. Ни топчана на полу. Ни матрасов-подушек. Где, интересно, я должна здесь спать?
Я услышала за дверью женский смех и едва успела спрятаться в кладовке.
— А как вас зовут, господин?
— Да зачем тебе, моя красавица?
— И мне скажите, господин!
— Ладно. Двигайте ближе, ваши ушки. И губки ближе. Дай я попробую…
Тут раздались сосущие, шмякающие, шлепающие и пыхтящие звуки. Все ясно. Я заткнула уши пальцами и залезла в нишу с платками. Чтобы не слушать.
Бесполезно.
— Дай мне свою попку, сладкая. А твой ротик где? Доставай язычок, вот так.
— Ой! Медина-мама! Ваши змеи, господин, они живые? Мамочкиииии!
— Тссс! Не пищи, малышка, а то они рассердятся и укусят тебя! Прямо в писю твою золотую!
Мужской довольный хохот, женские вздохи и всхлипы. Я затолкала пальцы в уши плотнее. Но все равно различала прекрасно чужие звуки. Как тогда на невольничьем рынке я слышала каждый хлюп, словно приговоренная.
— Ай! Она меня укусила! Господин! Больнооооо, — одна из девушек расплакалась.
— Тихо, дурочка. Не реви. Не зли меня. Ты зачем хватала змею за хвост?
— Я испугалась, господиииин…
— Тссс! Не бойся, дурочка, ножки раздвинь. Отдайся мне.
Но уже никто не боялся и не рыдал. Счастливые вскрики и тугой звонкий ритм.
Сколько же их там? Я не удержалась. Я выглянула из-за малиновой тяжелой портьеры.
Шоколадные блестящие тела веселых счастливых барышень причудливо переплетались с татуированным телом мужчины. Где чье — угадывалось не с первого раза. Внезапно я вспомнила, где видела такую же замысловатую картинку.
Не может быть!
Лейтенант с заштатного форта на Северной гряде. Якобы насмерть привороженный самой Мариной, медиумом и лучшей подругой моей сестры-мачехи Елизаветы.
Ха! Да они, поди, подметки на сапогах стерли до мяса, гоняясь за душкой офицериком по всей Империи. А он торчит себе с голым задом в Халифате и чихал на их планы. Неужели он Последняя кровь? Этот зоологический недоумок? Шутка в стиле Неназываемого, точно!
У меня паранойя, что ли? Мне казалось, что за мной наблюдают. С холодным, даже расчетливым интересом. И не мои друзья по бизнесу. С этими понятно: делают ставки сколько раз я уделаю девчонок. Другой зритель мне мерещился. Поэтому показал глупым деревенским простушкам я класс герцогинь. Зачем? Сам от себя не ожидал. Все казалось, вдруг эта белокожая тварь смотрит? Что? Опять ей мерзко? Что же тогда приятно?
Зато вовремя кончил. Тоже имеет смысл. Выгнал девок сразу. Надоели.
Долго отмокал в ванной. В голове, как во всем теле, звенела легкость и пустота. Следовало собираться. На растяжку и с мыслями заодно. Обед мне принесли в комнату. Сидел за столом голый и недовольный собой.
Легкие шаги. Босые ступни по коврам.
— Извини, — нежный голосок тихо за спиной. Справа.
— Что? — я не оборачивался.
— Можно я тоже поем?
— При одном условии.
— Каком?
— Я. Буду. Сидеть. В таком. Виде, — я отчеканил каждое слово.
Мое сытое, набело отмытое тело слегка отливало розовым в промежутках чистой кожи. Покой и тишина.
— Голым? Пожалуйста. За эти сутки я совсем привыкла.
— Тогда. Приятного аппетита.
— Спасибо, — радостно сказала моя собственность, усаживаясь напротив.
Я онемел. Она сидела за столом абсолютно голая. Как и я.
— Не понял, — сначала сказал, потом подумал. Внутри стало холодно.
Татуированные змеи на моих бедрах заинтересованно открыли глаза.
— Что? Ах, это. Не бери в голову. Будем с тобой, как две обезьяны. В лесу. Ты разноцветная. Я белая. Здорово, правда? — она улыбнулась.
Тварь. Кусок застрял в горле. Синяки почти сошли с её кожи. Молочный цвет. Розовые, заострившиеся соски. Груди почти нет. Как у мальчишки. Нет. Все-таки есть. Полуовалы едва проступают снизу. Тень под ними. Острые ключицы. Впалый живот. Едва наметившиеся мышцы. Глубоко втянутый пупок. Дальше треугольник редких светлых волос. Хёгг! Мой покой улетел в тартарары. Неназываемый! вот напасть!
— Ты, что? Дура совсем? Хочешь, чтобы я тебя изнасиловал? Нарываешься? — прошипел я с ненавистью, — оденься! Дай мне пожрать по-человечески!
— Сам оденься! Веди себя прилично! — с не меньшей злостью она ответила тон в тон. В мои белые от бешенства глаза глядела бесстрашно.
Накатило,
— Иди сюда, тварь, — я попытался схватить кисть на столе. Не поймал. Успела. Вывернулась. Отпрыгнула, с грохотом отодвинула тяжелое кресло.
— Прекрати меня хватать! Насиловать будешь?
— Ещё как буду, тварь!
Я сделал обманное движение вправо. Попалась, дурочка. Втиснул в себя, не церемонясь, потом схватил за плечо и опустил на колени между своих ног на ковёр.
— Видишь?
Мой конец смотрел на неё так же. Как и я. Зло и крайне возбужденно.
— Нашёл, чем пугать!
Она, не раздумывая, плюнула, на мой разноцветный член, покачивающийся в паре секунд от её лица.
Попала. Плевок стекал по мне. На пол. Я взбесился. Железными пальцами надавил на узкое лицо. Рот открылся. Откусит, пронеслось в подсознании. Хегг! Я сильнее надавил через щеки на челюсти. Пусть только попробует! Рот распахнулся широко, как смог. А куда ему деваться? Мои пальцы на месте. Я направил это все к готовому себе. Гнусная тварь зажмурилась. Из-под век потекли слезы. Она судорожно дергала горлом. Да куда ей против моих пальцев. Внезапно я опомнился. Что я делаю? Хёгг меня забери. Я насилую человека, которого собирался сделать своей… Не важно, чем.
Я убрал руки. Колени. Встал. Пошёл в гардероб. Взял там два халата. Один надел сам. Другой принёс и бросил на пол перед этой, на коленях. Она сидела на ковре, поджав под себя все, что только можно. Плакала.
— Вставай. Одевайся. Я жрать хочу.
Я сел за стол. Девчонка не поднималась. Раскачивалась немного из стороны в сторону, бормотала про себя неразборчивое.
Слепой, бессмысленный гнев заливает потом глаза. Если через две минуты не встанет. Тупо убью. Сверну шею.
Девчонка застыла. Словно услышала. Ну, конечно! Как я раньше не допер! Ведь она же благородная, внутренняя речь ей доступна не хуже, чем мне.
— Эй ты, сука, вставай, — проговорил я внутри себя.
На миг злость уступила место любопытству. Я уставился: ну, тварь, что делать будешь?
Испугалась и разозлилась. Одновременно. Интересно. Но молчит. И вслух и про себя помалкивает. Ни гу-гу. Пялится в пол и осторожничает. Выжидает, куда повернет.
Жалость во мне закончилась. Я схватил тонкие светлые волосы у самой шеи, намотал их на кулак. Вздернул красавицу на ноги. Развернул к себе.
— Ты глухая? — проговорил прямо в ухо, — я приказываю. Встать, одеться. Сесть за стол. Быстро.
Нормально дошло. Все сделала в мгновение ока. В халат два раза обмоталась. Полминуты и уже за столом. Даже ложку схватила.
Все. Сказал я сам себе про себя. Хорош! Велю Абдулу сбагрить её весталкам. В храм. Зачем мне этот сумасшедший дом?! На фиг!
— Нет! Прошу тебя! Умоляю, прости меня, пожалуйста, если обидела. Я не хотела, честное слово. Клянусь! Просто я тебя совсем не понимаю. Я хотела пошутить. Я не думала, не могла подумать, что ты так оскорбишься, я не хотела, честно-честно, вот чем хочешь поклянусь! Давай поговорим. Ты добрый. Ты лучше всех, кого я знала в своей жизни. Я просто все время не угадываю, что и как тебе сказать. Я тебя не понимаю. Не бросай меня. Пожалуйстаааааааааа…
Она. Эта тварь ревела в голос внутри меня. Размазывала по моей душе свои сопли. Слезы текли по синим после моих пальцев щекам. Хрень какая! Я же её едва не убил. Реально, был в шаге от этого. Я понимал, что нужно избавиться от этого кошмара. Я не мог рот открыть. Я попал?
Я подошёл. Взял её на руки. Вообще не весит ничего. Посадил к себе на колени, взял салфетку и вытер слезы:
— Давай поедим.
Она судорожно кивнула.
Я открыл стеклянный колпак над тарелкой. Икра на желтом масле в витиеватых крошечных корзинках. Взял одну. Откусил. Поднёс половинку к бледным розовым губам:
— Ну.
Послушно съела, мазнув языком по пальцам. Хёгг! Эдак мы далеко зайдём. Надо её ссаживать с себя. Ну да, конечно. Поерзала тощим задом по моему бедному паху, усаживаясь поудобнее. Шейку вытянула, под розовой кожей бьётся голубая жилка. Я мимо воли сглотнул. Молчит и ждет послушно, что я стану кормить ее дальше. Делать-то что? Нахальная девка снова сделала попытку сесть удобнее. Я чувствовал теплый влажный запах ее промежности и подмышек. Мне здорово мешал небольшой круглый столик: я ноги шире расставить не мог. Оставалось только чокнуться.
Мои зрители, если они были, сменили мокрые носовые платки на монеты. Ставки точно пора делать. На то, чем закончится этот гребаный обед.
В дверь постучали. Скорее поскреблись. Что надо? Я зачем-то осмотрел нас. Вполне прилично. Все прикрыто. Я разрешил:
— Войдите.
Вошёл смазливый мальчишка-стюард. Протянул записку.
" Милый, если ты в форме, то пора выходить на растяжку. Через час твой номер. Зал битком. Обожаю. Фосс"
— Все. Еда закончилась. Дальше сама.
Хватит с меня! Я бросил салфетку на стол и с облегчением снял с себя. Это. Пошёл к двери.
— Пожалуйста, скажи, а мне можно посмотреть, что ты делаешь каждый вечер? Ну, кроме того, чем ты занимаешься здесь?
Я с подозрением глянул в широко распахнутые глаза. Слез. Как не бывало. Держит в тонких пальчиках корзинку и аккуратно пробует начинку кончиком серебряного ножа. Желтое масло, красная икра. Я отвернулся и попробовал прислушаться. Полная тишина. Нет мыслей?
— Можно посмотреть? — она повторила.
Да плевать мне, в конце концов. Пусть смотрит. Ничего особенного я не делаю. Чем занимаюсь на этой широкой кровати, она всяко в курсе.
— Смотри. Только голая не выходи. Не дойдёшь, — я ухмыльнулся и ушёл.
Ни один бог не любит жадных. Ну разве что, бог жадности. Но я с ним не знаком. У меня хватает недостатков (один или два есть точно), жадностью я не страдаю. Поэтому регулярно попадаюсь с жирным сквалыгой Боллом. В предпоследний раз я обещал поправить его бородатую харю, если снова нарушит правила работы. Девушки любой расы старше ста исключены! Непомерная алчность толкнула гада на преступление, а меня в цепкие лапки существа. Одно могу сказать наверняка: в холдем она играет лучше меня. Про остальное, надеюсь, никто не узнает.
Я устал. Я мечтал только об одном: спать. Ничего мне не надо. Спать. Я даже мыться не буду. Спать. И пусть рабыня хоть мяу скажет, мол я вонючий и липкий. Пусть только попробует! Зажму ее башку между ног и пусть нюхает, пока не проснусь. Мысль богатая! Я ухмыльнулся сам себе, стянул мокрые штаны и бросил в корзину.
— Малыш, — Фосс материализовался в полутьме гримерки, улыбался виновато, — тут такое дело. Нельзя отказываться…
Он протянул мне полотенце, одновременно раздвигая занавески душевой.
— Вот и не отказывайся, — хмыкнул я, снимая с крючка халат, — иди сам кувыркайся.
Фосс практиковал это дело, пользуясь моим деревенским любопытством. Запросто мог подсунуть меня полезному опять— таки существу поиграть во что-нибудь необычное. Интересненькое. Но я устал. И у меня имелось это самое интересненькое в кладовке. Я о ней думал. Возможно, я даже соскучился. По высокому имперскому языку, разумеется.
— Ну я тебя прошу, мой золотой. Я уже обещал. Это не долго и не тяжело, — тут же заныл мой импресарио, — полчасика всего. Посидишь нагишом, покажешь себя во всей красе, дашь за щеку, делов-то…
— Я устал. Ты человеческий язык разбираешь? Иди и сам дай, куда хочешь!
— Я бы дал, красота моя неземная, но хотят-то тебя, — развел руками артист, распуская по бледным щекам слезы размером с фасоль, — ты сильный, выносливый, молодой, ты способен на такое, что…
— Да, я способен, — я небрежно скинул с себя ледяные пальцы художественного руководителя, на коже остался неприятный липкий след, придется лезть отмываться, — кто сегодня мне бабушку подсунул вместо девушки? Твоя работа? Да я живым еле ушел!
Я включил воду в душевой и показал скотине кулак.
Я почуял чужое присутствие в темноте пустого коридора. Кто там? Навязчивый запах собственного тела мешал уловить аромат чужака.
— Бабушки или девушки — какая разница? Если ты в состоянии иметь с ними дело, то имей. Их золото пахнет так же дорого, как и всякое другое. А платят они втрое. Не капризничай, счастье мое. Спинку потереть?
— Да иди ты! — начал я было в досаде.
От входной двери донеслось:
— А мне можно?
Высокая фигура в серебристом длинном чехле. Узкое лицо и тонкогубый рот, выкрашенный белой глянцевой краской. Она ввинтилась буквально ко мне в тесную кабину. Под водой ее платье засверкало жидкой ртутью.
— Ты кто? — я опустил лицо в иссиня— черную гладь волос.
Запах храма мешался с ядом экзотических цветов. Я почувствовал легкое опьянение. Приятное и пугающее одновременно. Мои змеи на бедрах вытянули шеи к красавице, но облизывать пока не рисковали.
Гладкие ладони легли на плечи. Возбуждающе-томно. Обещающе. Я знаю это чувство. Сейчас будут трахать меня. Не промахнулся.
— Просто расслабься, Хегг. Я сделаю все сама, — взрослое контральто и шелест сползающей одежды.
— Договорились, — я улыбнулся и выключил воду.
Сводник Фосс показал глазами в сторону гостевой спальни. Подсуетился и двери распахнул.
Тут я различил густой далекий рев или гром, или все разом. Я его уже слышал пару раз, но так близко впервые. Я машинально повернул голову в ту сторону.
— Слышишь?
Серебряная девушка поглядела на меня внимательно. Вертикальные зрачки отливали желтым. Я не стал кивать в ответ на всякий случай.
Она сильной рукой разложила меня на покрывале и ловко примотала щиколотки и запястья к спинкам кровати. Я не особенно люблю, когда меня привязывают, хотел возразить, а она договорила:
— Это воет дракон. У нее течка.
Я получил жесткий поцелуй в рот, и забыл удивляться.
Глупо конечно переживать о таком здоровяке. Не пришел ночевать и слава Всеблагой!
Но я выспалась за длинный вечер и сделалось скучно. Никуда меня не пустили. Огромный черный Абдул, хоть мы и сдружились слегка, когда бегали вокруг полумертвого моего хозяина, не позволил мне пойти на лестничной площадке направо. Показал без всяких рассуждений налево: на кухню. Правая сторона здешней жизни была для меня закрыта. На кухне круглощекий Пьер поставил для меня на поднос тарелку канапе, песочную корзиночку с фруктово— сливочным десертом, высокий стакан холодного кофе с мороженым и воду. Но есть мне все это на кухне не позволил, хотя за боковым столом прохлаждалась компания горничных— подавальщиков, сплетничала за пивом. Меня с приятной улыбой выставили по лестнице наверх. В комнаты моего хозяина обратно.
Пришлось ужинать в одиночестве. Честно говоря, я не умирала по обществу смазливой здешней прислуги. Но подслушать было бы интересно! Я ничего не знала о людях и порядках, царящих в здешнем мире. А я люблю знать.
В конце концов я обнаружила потрепанную книгу. Она подпирала собой створку окна, чтобы не хлопала. Сочинение оказалось иллюстрированным любовным романом на неизвестном мне языке, но с большим количеством сносок на высоком имперском. Читать этот ребус оказалось делом занятным.
Давно уже погас свет в зале ревю. Перестала звякать посуда на кухне. Я еще днем перебралась в кладовку, тот же Абдул снабдил меня тюфяком и подушками. Но татуированного моего парня нет как нет. Где, спрашивается, пропадает. Снова наелся грибов в хорошенькой компании?
Я беззвучно спустилась по лестнице. В череде дверей слева слышались голоса. Я заскользила туда, задрав подол выше коленей, чтобы не шуршал.
— Сколько ты стоишь, Хёгг? — пропел низкий женский голос.
Я вытянула шею подглядеть.
Широкая кровать вся в белых кружевах. В вазах и вазонах белые и розовые цветы. Балдахин и купидоны. Свадебный люкс? Мужчина лежит в подушках. Между его расставленных широко ног сидит женщина. Длинные черные волосы гладкими прядями расползлись по белому шелку.
— Ты спишь, малыш?
«Малыш» слегка очумело оторвал голову от подушки.
Я скрипнула зубами. Новобрачная кровать стояла на подиуме посреди пустого пространства. Подойти ближе и разглядеть лучше невозможно.
Противная тетка взяла хозяйские гениталии в руки и гладила их, как спящего щенка.
— Нннне надо, — протянул мужчина, отбирая себя из чужих рук, — ты почему здесь до сих пор? Я заснул? На всю ночь я не подписывался…
— Не канюч, мой золотой. Ты не ответил на вопрос, Хёгг. Сколько?
Неужели его зовут Хёгг? Еще не хватало!
Он хмуро вылез из простыней:
— Я свободный человек, красавица, и я не продаюсь.
Тут мой беспутный владелец распрямился, как следует. Все его расчудесное тело сияло сине— красными полосами. Да и постель, если вглядеться, пестрела тут и там кровавыми пятнами.
— У каждого есть цена, — выдала банальность с величественным видом покупательница. По мере того, как она выбиралась из брачного ложа, чешуя платья от плеч скатывалась серебряной волной по телу к полу. Шикарный фокус. Производит впечатление, ничего не скажешь.
Но избитый красавец откровенно плевать хотел на колдовские девиации, только махнул равнодушно рукой, завернул себя в одеяло и направился к выходу. Я едва успела зашмыгнуть в плюш портьеры. Проходя мимо, он вдруг остановился и посмотрел точно в меня. Светлые глаза полуприкрыты веками. Широкие губы непривычно поджаты. По моему позвоночнику стекла ледяная капля на ковер. Я застыла в ужасе, неужели видит сквозь толстую ткань?
— Мое приглашение в силе, — донеслось из глубины комнаты.
Он снял взгляд и пошел по лестнице наверх.
Всеблагая! Только бы дверь на ключ не запер, ужаснулась я. Но мой располосованный хозяин привычки закрываться на замок не имел.
— Хёгг, — моя рабыня стояла в проеме стеклянной перегородки, которая отделяла ванну от кровати. В какой-то белой хламиде. Моя рубашка?
— Ну? — я лежал в густой пене. Просыпался.
— Неужели это твоё имя? Это же, — она замялась, выправилась: — это мужской половой орган на языке черни. Человек не может иметь такое имя. Или нет?
Снова смотрит на меня серьёзными глазами. Хочет знать. Интересно ей все маленькой. Мне не интересно. Ни грамма.
— Или да.
— Это же неназываемое имя. А, я поняла. Это прозвище. Тогда — да. Очень удачно. Подходит великолепно, — она присела на золотой пуф у входа.
Ворот моей рубашки можно было два раза обернуть вокруг её шеи. На щеках синели два круглых пятна. От моих пальцев.
— Я вчера не смогла выйти из комнаты. Слуга не пропустил меня в этом, — она приподняла длинный подол в знак подтверждения, — сказал, что это не прилично. Ещё сказал, что женщины не могут перемещаться по зданию без сопровождения. Это опасно?
— О, ещё как, — рассмеялся я.
Хватит валяться. Я поднялся из пены под душ. Краем глаза отметил: глаз моя собственность не отвела. Рассматривает. Я повернулся вокруг себя. Дал полюбоваться. Вода глянцево стекала по моему голому, без единого волоска телу. По моему разумению, красив я был зверски.
— На тебе совсем нет волос. Только щетина на лице. Ты же человек. Мужчина. Так не должно быть, — констатировала барышня.
Интерес исключительно познавательный. Никакого другого я не чувствовал. Похоти точно нет. Бывает же.
— Эпиляция. Я ведь артист, — объяснил, начиная раздражаться.
Надел халат на мокрое тело. Неприятно, когда на тебя так смотрят. Я не привык.
— Кто называл меня Хёгг? — я искал тапки. Собирался идти вниз обедать.
— Твоя ночная пассия. Или она так ругалась в экстазе?
Ее вопросы не иссякали. Демон познания в моей рабыне уверенно вёл её к последней черте. Моего терпения.
Тут я вспомнил, что в комнату вернулся только утром. Как бы меня не называла ночная подруга, услышать это рабыня не могла. Значит, бегала по дому, подглядывала и подслушивала. И мне не померещился ее запах.
Вот что мне делать с этой шпионкой недоделанной? Отлупить?
Я повернулся к ней всем корпусом. Тонкая шейка, огромная рубаха. Выглядела она глупо до. Не знаю, чего. Тупо нелепо! Жалкий вид.
Я зажал раздражение в кулак:
— Тебе нет никакого дела до моих… Хёгг!
Я собрал все своё терпение в кучу:
— Послушай меня внимательно, умница.
После её рева во мне и судорожных извинений, я решил. Что да. Надо как-то договариваться. Или хотя бы просто разговаривать.
— Так вот. Правило номер один: запрещено задавать вопросы без разрешения. Это жутко меня раздражает.
— Да, я поняла. Скажи, неужели ты мог убить меня вчера? Ты убивал в жизни?
Два вопроса сразу, без перехода!
— Я сейчас с кем разговаривал!? — зарычал я.
— Прости.
— Помолчи! И перестань все время извиняться. Это тоже меня злит. Это номер два…
— Но ты же говоришь на высоком имперском языке. Это — фигура речи, — она мне даже договорить не позволила.
Я едва себя за руку поймал, так хотелось отвесить ей затрещину, чтобы замолкла наконец и мозг включила. Я схватил дурочку за шиворот, поднял над полом и встряхнул. Держал на уровне глаз. Мои белые напротив её темных.
— Заткнись. Если хочешь жить. Говоришь только по моей команде. Откроешь рот ещё раз без дозволения. Прибью. И это будет медленно. Хочешь узнать, как?
Она открыла рот. Закрыла. Кивнула. Не ревела. Губу закусила. В глазах ярость. Ну— ну. Я широко улыбнулся в эти злые глаза. Поставил на пол.
— Иди за мной, детка. Пойдём поедим. Развлечемся.
Я шёл коридором вниз. В столовую. Сзади шуршала моя рубашка.
Никто особо не удивился, когда мы вошли. Ладно. Пьер ловко поставил ещё один прибор на мой край стола. На другом Фосс раскладывал пасьянс. Болл возился с бумагами. Абдул своеобычно торчал у выхода, скрестив могучие руки на груди.
— С пробуждением, милый.
Я кивнул. Сел на своё всегдашнее место: в торце стола с левой стороны. Девчонка села справа от меня.
— Пересядь, — велел негромко.
Она хотела что-то сказать, но вовремя передумала. Помог повар. Быстро перенёс её тарелку на другую сторону. Тихонько обошла меня сзади. Села. К еде не притрагивалась, ждала, пока я начну первым. Вот это правильная девочка.
— Прости, мой золотой, Пьер запамятовал. Ты же не любишь правую сторону жизни. Не думал, правда, что это распространяется на рабынь. У всех свои причуды, — пасьянс не сошёлся, умник Фосс небрежно разметал карты рукой по скатерти, ухмыльнулся: — сегодня свободный вечер, милый, чем займёшься?
Болл поглядел поверх бумаг, как я сижу неподвижно, бросив руки на скатерть. Удивился:
— Ты не голоден?
Я наконец ткнул вилкой в салат. Как-то не так представлял себе этот обед. Никакого веселья. Сидят спокойно, помалкивают. Словно все в порядке вещей.
— Мы, знаешь ли, свыклись с твоей рабыней, пока ты валялся в беспамятстве. Она даже как-то приглянулась нам. С какой заботой за тобой ухаживала! Всех впечатлила. Это она заставила нас с Боллом принять чёрную волшбу Абдула. Не уверен, что это тебе помогло, но суеты хватило всем. Да, малютка? Молчит. Ты запретил ей говорить? — с довольной усмешкой откинулся на спинку кресла Фосс. Угадал.
Я пожал плечами: вот еще новости! Собственность моя им приглянулась! Как же. Тотализатор домашний у них шкалит, поди.
На ночную мою работу ставки были? Сто против одного, что никто не рискнул даже одним глазом подглядеть.
Есть расхотелось. А где каша?
— Где моя каша? — капризно оттолкнул тарелку с салатом от себя.
— Сегодня же морепродукты. Вам всегда нравилось, — зачастил Пьер, — есть вчерашняя. Флинт отказался её кушать.
— Тащи, — я глупо упёрся. Слева от себя так и не посмотрел.
— Что за пятна твоих щеках, малышка? Этот расписной хозяин плохо обращается с тобой? Может быть, выкупим её, Болл? — развлекался насмешник Фосс. Настроение в противоположность мне имел сказочное.
— Никогда! Женщинам нет места в нашем хозяйстве, — не отрываясь от бумаг, твёрдо высказался его дружок. Подглядывал мою реакцию исподтишка.
Я ел подогретую кашу. Слева от меня звенели тихонько вилка и нож.
— Слушай, милый. Ты бы нашёл в своей беспросветной половой жизни хоть маленькое окошко. Своди девочку в магазин. Купи ей хотя бы ленточку в косу. Сердце разрывается глядеть на неё. Бьешь, не кормишь. Босая, в лохмотьях. Ладно, что хоть моешь собственноручно. Или денег жалеешь? За вчерашние сутки ты заработал без малого триста золотых. Людям на годы таких денег хватает.
Вдруг Болл оторвался от бумаги, перебил:
— Твоё имя? — он спрашивал у моей собственности. Та молчала. — Разреши ей говорить, красивый мой, умоляю.
Я доел кашу. Кажется, подобрел. Кивнул.
— Лилианна Матильда Леопольда фон Мекк.
О— па! Хёгг, твои шутки! Если память мне не изменяет, то Елизавета фон Мекк, пятая герцогиня— Наместница, мечтала сделать меня своим собственным принцем совсем недавно. Совпадение? Суровая правда жизни? сколько их, этих фон Мекков, в матушке Империи?
Я повернул голову и посмотрел.
Румянец появился на щеках. Нежных. Молочно— белых. Вечернее солнце подсвечивало сзади золотом распушившуюся кудрявую косу. Глаза прикрыты веками. Не смотрит на меня, строит из себя паиньку. Тень от ресниц на щеках. Искусанные розовые губы. Нижняя определенно стоит того, чтобы её попробовать. Ноги сами побежали вширь.
Я напился ледяной воды. Встал и ушел к окну. Спину мою сверлили любопытные взгляды.
А что? Не зря же продуман толстяк вопрос задал, наверняка имеет сведения откуда высокий имперский ветер к нам надуло. Если дело сходится, то можно вернуть семье это несчастье. Не бесплатно, понятное дело. Всеблагая откровенно выбрасывает хороший шанс избавиться. Не— ет! Я оперся коленом о низкий мраморный подоконник. Ухмыльнулся. Точно нет.
— Он не расстанется с игрушкой, — озвучил вывод тихий голос Фосса.
— А если? — Болл сделал робкую попытку развить тему.
— Нет. Потом. Пусть наиграется.
Тут девушка подняла на меня взгляд. Хёгг! Изумрудно— зелёный. Не замечал…
Ни— ког— да! Не сегодня, во всяком случае. Я рассмеялся в её непонимающие глаза. Облизнул губы. Жизнь определенно перестала быть скучной.
— Дай мне сигарку, Боб, — я сел обратно в кресло у стола.
Он толкнул по скатерти золотой портсигар. Сколько же его у нас? Этого золота.
— Выйди в город, мой дорогой. Девчонку поводи по магазинам. Сходи в казино. Пошляйся.
Мой приятель снова угадал мое настроение. И то верно.
Взяли дорогущую карету Фосса. Неповоротливую, тяжелую, всю покрытую позолоченными деревянными резными накладками. Провинциально и ярмарочно— пафосно. Я бы пошёл пешком. Но собственность моя босая, в длинной огромной рубахе вряд ли бы украсила мой выход.
Ехали молча. Девчонка сначала куксилась. Потом вид разряженной, разноплеменной толпы захватил её. Вертела головой в разные стороны. Даже рот чуть приоткрыла. Я откинулся на бархатную спинку дивана и наблюдал. Несколько раз она оборачивалась, хотела что-то сказать. Натыкалась на мой взгляд и проглатывала. Мы выехали на стрэнд. Здесь лавки и магазины стояли сплошной стеной.
— Выбирай. Куда пойдём? — я велел.
Карета еле ползла в общей очереди экипажей. Барышня моя послушно молчала.
— Говори, — приказал я сильным голосом восточного властелина.
— Я тут не знаю ничего. Как я могу выбрать?
— Выбирай на глаз. Вот хоть этот, — я стукнул ногой в стенку. Карета встала.
Я видел, как моя рабыня испугалась. Этой шикарной толпы, роскошной лавки в огнях, коврах и зеркалах, с кланяющимися в пояс приказчиками. Поймала мой взгляд. сразу собралась, выпрямилась. Подбородок вперёд. Спинка ровная. Я сам не понял, как руку ей подал, помогая выйти из экипажа. Но дальше пошёл вперёд. Здесь Восток. А не столица Империи.
Я думал, это будет веселее. Меня посадили в диванную, где уже парились человек пять таких же бедолаг. Курить предложили все, что можно. От сушеных фруктов до морских грибов. Алкоголя нет. Восток. Я не заметил, как уснул.
Мне приснился окаянный морок. Причём, я точно знал, что сплю. По душному запаху понял, что кто-то рядом баловался грибной отравой.
Он стоял в белой кружевной рубахе, узких чёрных штанах, высоких сапогах. Такой же, каким я видел его в последний раз. Ухмылялся. Рубаха была расстегнута до пояса. Я видел плоскую безволосую грудь. Мышцы на животе. Пухлые розовые губы. Я до спазма хотел все это. Ничего не закончилось. Я ничего не забыл. Я хотел. Все это.
— Господин.
Хёгг. Я очнулся. Голова чумная. В паху горит. Я пошёл за приказчиком. Моя барышня ждала меня в соседней комнате. Неплохо. Что-то светло и темно зеленое. Да какая разница?
— Ты все выбрала? — голос оттягивало в низкую хрипоту. Гниль!
— Да. Много получилось, — пробормотала девчонка.
Она смутилась. Стала почти хорошенькая. Следы моих пальцев на её лице умело спрятали за косметикой. Глаза подвели. Нарисовали брови. Губы. Совсем неплохо. Я с интересом разглядывал новый для себя образ. Была бы повыше и потолще. Задумался бы о всякой ерунде.
— Да ладно. Тебе идёт. Сколько? — я поторговался для приличия. Заплатил.
— Пойдём, погуляем? — спросил разговора для.
Мне было все равно. Я хотел отправить её домой в карете. И засесть в казино. Спокойный размеренный вечер меня не радовал. Я привык к другой жизни. Сволочь эта ненавистная привиделась. Следовало спустить пар. Но пошёл неторопливо в гуляющей публике. Девчонка уцепилась доверчиво за локоть. Пришлось подставить руку.
— Тебе не нравится? Ой, прости забыла! Ой!
— Не ойкай. Расслабься. Мы же гуляем. Можешь трындеть, — я решил быть добрым. — Почему на тебе нет украшений?
— Мне не понравилось ничего.
— За что я тогда заплатил такие деньги? — прикололся я. Одна моя куфия, в которой привёл её с рынка, стоила вдесятеро дороже, чем все её барахло вместе. С ней.
— Так получилось, — она наклонила голову. Переживает.
— Да шучу я. Пойдём, — я толкнул дверь ювелирной лавки.
Никогда я не имела успеха у мужчин. И никогда меня это не занимало. Я герцогиня. Всегда находилось в достатке желающих подать руку, записаться на танец, покрасоваться под ручку на Большой Королевской регате и все в таком роде. Слава Всеблагой я не страдаю влюбчивостью и женской завистью. Сладкие принцы, брутальные здоровяки и сладкоголосые чахоточные поэты не колышут моего воображения.
Зачем богиня прикрутила меня рабским поводком к странному, и это еще мягко говоря, парню с неприличной кличкой? В чем ее замысел?
Здешние мастерицы могли легко заткнуть за пояс столичных швей. Всю одежду, что я выбрала подогнали по моей фигуре буквально тут же. Влет. Ни разу булавкой не укололи, ножницами не дотронулись. Я стояла послушным манекеном и смотрела через густой тюль примерочной, как спит в диванной мой рабовладелец.
Ноги длиннющие через всю гостиную вытянул. Тапки золотые слетели. На мизинцах перстни с каменьями сверкают. На руках нет, а на ногах — пожалуйста. Клоун. Светлые волосы свешиваются с подушек. Две девчонки— подмастерья лет по десять— двенадцать спрятались за спинкой дивана, трогают кудри спящего пальцами и хихикают. В их краях блондин — масть редкая. Да он весь красавец редкий. Жаль, что еще хам редкий и дурак редкий. Снова тонкая рубаха на нем надета, снова штаны дома забыл. И опять эрекция! Во сне! Ненормальный!
Девчонки тоже заметили перемены. Прыснули дружно и убежали. Между прочим, в этом беззаконном краю они уже вполне себе невесты.
Лейтенант резко проснулся и сел. Хмуро оглядел мир кругом и остался им недоволен. Губы толстые свои подобрал. Глаза несчастные, вот— вот расплачется. Что-то приснилось? Или что-то болит? Мне вдруг стало его жаль.
А напрасно.
— Пойдём, — я толкнул дверь ювелирной лавки.
Мы перешли из одного магазина в другой.
Я поклонился притолоке, как всегда. Огляделся. Хорошее место. Недешевое. Поглядим, что выберет эта красавица из рода фон Мекк.
— Что желает, господин? — поклонился хозяин, успев за секунду оценить и взвесить нашу парочку.
— Пусть девушка выбирает, — махнул я рукой небрежно.
Я уселся на очередной диван. Смотреть на мою собственность становилось все интереснее. Как всегда, сидит на краешке кресла. Спинка ровная. Грудь вперёд. Грудь! Я брежу. Подбородок. Локти прижаты к корпусу. Никакого махания лапками. Аристократка, Хёгг!
Приказчик принёс чёрные бархатные лотки с украшениями. Девчонка негромко переговаривалась с торговцами. Мерять не спешила. Я заскучал. Глаза стали снова закрываться. Да что сегодня со мной? Не спать!
— Пойдём, — она тронула меня за рукав.
Я очнулся. Заснул все— таки. Провалился в глухое небытие. Гниль. Машинально ощупал ноги. Реально отключаюсь.
— Сколько? — глядел обалдело.
— Госпожа ничего не выбрала, — грустно поведал старик.
— Как так? — я почти возмутился. Пропустил. Госпожу. Мимо ушей.
— Пойдём, — настойчиво тянула меня моя девушка на выход.
— Погоди, — я упёрся. Вязкое напряжение висело в корично— амбровом воздухе тесной лавки. Что-то я проспал. Велел сердито торговцу: — говори.
— Мне показалось, простите, о прекрасная госпожа, но вот это кольцо не оставило вас равнодушной, — он развернул ко мне черный лоток.
Нереально маленький размер. Я бы не натянул такое на первую фалангу мизинца. Тонкий платиновый обод. Яркий в невидимой оправе бриллиант размером с мой ноготь на том мизинце. Да. Это вещь.
— Никаких колец! — отрезал я. Может быть, я придурок конченный, но точно не сумасшедший. Это же свадебное украшение. Как они тут говорят? Помолвочное. Я ещё в своём уме. — Серьги есть такие?
— Да. В два раза дороже, — без обиняков предупредил продавец.
Он чувствовал дубленой своей шкурой непонятную связь между нами. Только запутался, кто кому, кто. Я бы сам хотел это знать.
— Покажите.
Приказчик пулей метнулся за дверь. Спешил: далеко не каждый день валит такая удача. Принёс тяжелый на вид футляр и открыл крышку. Камни поймали желтый свет ламп и заискрились. Ухмылялись мне в глаза.
— Нет. Не надо. Я не хочу! — моя собственность упрямо сопротивлялась.
Сделала все, чтобы я их купил.
— Меряй, — приказал я.
— Нет. Они слишком большие, вульгарные. Мне не нравится, — твёрдо заявила моя рабыня.
— Тебе же понравилось кольцо.
— Да. Но оно выглядит иначе.
— Я не хочу покупать тебе кольцо. Это глупо. Бери серьги.
— Нет. Серьги ужасны! Сам будешь носить! В член себе воткнёшь!
Я обалдел. От такой яростной наглости. Хёгг! Мы ссорились, как гребаные влюблённые при посторонних людях. Я совсем мышей не ловлю. Так.
— Ладно. Что тебе нравится? Принесите ещё этой ерунды! Я хочу оставить здесь деньги! Никуда больше я не пойду. С меня хватит! Дайте выпить. Хотя бы воды, — я плюхнулся обратно на диван. Скрестил руки и ноги.
— Посмотрите, госпожа.
Они снова углубились в бархат и блеск. Золотистая голова и седая. Почтительные фразы. Шелест цветистой речи. Снова никто ничего не надевал. Не развлекали меня никак. Терпел.
— Вот это, — наконец прозвучало в тишине. Уважительно, но твердо.
— Не думаю, — возразил ювелир. Его помощник принес новый ящик цацек. — Напрасно вы избегаете изумрудов, драгоценная госпожа. Это ваш камень и оспаривать это неразумно…
Заверните все! Хотел заорать я. Изнемог.
— Я могу выбрать все, что хочу? — не оборачиваясь, спросила. Хёгг! Госпожа.
— Да, — мрачно сообщил я.
Эти двое за низким столом о чем-то договаривались. Наконец прозвучало заветное:
— Пошли.
— Сколько? — я в этой лавке устал больше, чем за шесть выходов накануне. Вместе с остальным.
— Сорок золотых империалов, — спокойно объявил торговец. Я был готов на сумму в десять раз выше.
Хитрый старик оставил пресловутый футляр открытым. На черной полировке стола бриллианты подмигивали мне старыми друзьями. Я чуял, как они остро зажгут холодным огнем в розовых мочках.
— Сколько стоят эти гребаные серьги?
— Две тысячи, — дед кивнул серьезно моим мыслям.
— Договорились.
Я выписал чек. Столько золота у меня с собой не было.
— Зачем ты купил эти серьги? — надменно спросила моя рабыня. Разговорилась, тварь. До отвращения знакомая интонация.
— Ты тоже герцогиня? — спросил раньше, чем подумал. Мы шли в вечерней праздной толпе.
— Что значит, тоже?
Она резко остановилась, цепко взяв меня за рукав. Я ухмыльнулся сверху в её встревоженные глаза.
— Походу, детка, ты единственная в этой семейке, с кем я ещё не спал. Думаю, что сегодня я исправлю это, — я осклабился. Мерзко. И с удовольствием.
— Нет. Ты врешь, — она убежденно, с презрением оттолкнула моё запястье. За которое только что цеплялась.
— Я не вру. Зачем? Серьги подарю Елизавете Фон Мекк. Кто она, кстати, тебе?
— Мачеха.
— Кто?
— Мой отец женился на ней по доверенности. Встретится они не успели. Его убили раньше. На границе Северных гор. В последнем ледяном форте.
Никто из ветеранов мне об этом не рассказывал. Да я и не спрашивал. О тех, кто до меня мёрз и сражался там.
— Так ты герцогиня или нет?
— Тебе-то какая разница? — небрежно, как халдею последнему, ответила она.
Я хотел взять её за горло и, как следует, потрясти. Что бы поняла. Кто здесь главный. Вдруг стало безразлично. О чем я парюсь? Она моя рабыня. И так сделаю все, что захочу. Трахну или убью. Или сначала одно, потом другое. Да хоть наоборот. Если. Захочу. Нашёл глазами нашу карету. Понятливый кучер правил к нам.
— Подожди! — недоделанная герцогиня снова уцепилась за мою одежду. — Давай поговорим!
— Вези домой, — велел я кучеру.
Она не желала садиться в карету. Ничего не сказал. Только посмотрел. Опустила глазки, покорно полезла внутрь.
Всеблагая! Вот это он разозлился! Почему? Кольца испугался, а сережки навязывал буквально. Комплект отличный, ничего не скажешь. Свадебный, вполне себе гарнитур. Если добавить к нему браслеты, парюру и украшения для волос, корону или хотя бы невидимки в прическу, то уровень и стоимость получатся царские. Этот-то дурачок чего испугался? Что я полезу за него замуж, что ли? Совсем обалдел!
Две тысячи золотом! Это жест не копеечный, не всякому мужчине по плечу. Одно точно радует: парень он не жадный. Зря я его снова обидела. Про член — это я лишнее брякнула. Когда я научусь молчать? Трясусь теперь в карете обратно, а могла бы еще погулять.
Я погладила ласково свертки на соседнем сиденье. Мне не часто доводится ходить по магазинам. А уж тратить деньги, не считая и не выгадывая, так это со мной впервые в жизни случилось. Да! Еще раз: следует думать, прежде чем говорить.
Тяжелая карета мирно тянулась в общем транспортном ряду вокруг Центральной площади. Там прогуливались нарядные люди, пили кофе в маленьких кофейнях на имперский манер. Или, но только мужчины, вальяжно развалясь на низких диванах, беседовали о важном в шатрах, как это принято на Востоке. Северный Халифат — страна пограничная. Здесь мягче и цветистее нравы, чем в остальном мире. Например, женщины носят мужскую одежду и позволяют целовать себя на всеобщем обозрении. Интересно, что делает душка— лейтенант в кабаре? Неужели снимает штаны под музыку? А трусы? Я видела афишу. Там сплошной золотой туман нарисован. Хотелось бы поглядеть на сцене.
Внезапно вся прогулочная толпа зааплодировала. Мужчины и молодые женщины вскочили со своих мест в кафе и хлопали в ладоши. Движение встало.
— Что там такое? — я простецки высунулась в окошко по пояс.
— Начальство из Империи пожаловало, — проговорил смуглый возница с сильным акцентом, — теперь будем стоять, пока кортеж не проедет.
— Я посмотрю, — сказала я и попыталась открыть дверь. Заперто. Я возмутилась: — я хочу посмотреть!
— Нельзя. Не велено вас в городе одну отпускать, я-то вожжи бросить не могу, вот и пришлось на замок запереть, — рассказал охотно дядька в тюрбане и белом халате, — вы уж сидите смирно, госпожа. Очень вас прошу. И отсюда отлично видно. Воон впереди руками машут. Глядите.
Легко ему говорить, он почти на крыше кареты сидит! А с моего места только чепчики в воздухе видно да крики «ура» слышно. Я извернулась и вылезла в окошко. Шелковые шальвары и туника — очень удобно придумано. Зацепилась краем новой блузки. Мне показалось, что я различаю черную лаковую карету с гербом на дверце. Сестра— мачеха? Я хочу знать!
— Ну вот, кофточку порвала, госпожа, меня предупреждали, что вы беспокойная и непослушная… — ворчал возница, усаживая меня на полку повозки рядом с собой.
Знакомая дорожная карета и герб на дверце тоже знакомый. Две женских руки машут толпе кружевными платками. Расстояние не критическое. Если быстро слезть на мостовую, то вполне можно добежать. Вопрос: как встретят? Я передумала хлопать в ладоши. Делать-то мне что?
Вернулся под утро. Как не удивительно, с приличным наваром. Несмотря на то, что надрался я в первую очередь. Карта шла. Прямо перла. Я бы обобрал казино, как липку, но они вовремя подсадили ко мне типа с луженой глоткой. Мы не смогли перепить друг друга. Просто попадали без чувств под зеленый стол. Когда Абдул доставил меня в родную спальню, уже рассвело.
Я вывалил тяжелые монеты на стол. Или на пол. Никак не мог удержать себя вертикально. Разделся с трудом. Меня носило от стены к стене. Мне было хорошо. Роскошно! Только глаза закрыть не мог. Все разу плыло под веками. К горлу подступала тошнота. Извергать из себя самогон я не хотел. Не часто он здесь попадает в мою кровь. Пусть погуляет. Упал на кровать. Пошарил вокруг, никого. Как это так? Не— ет! Так я не хочу, где моя собственность? Я не один!
С первой попытки в гардероб не попал. Вошёл в косяк. Гуля на лбу немедленно набухла. Нифига! Зажмурился и вошёл на ощупь. Так вернее. Споткнулся обо что-то. Рухнул всем телом вперёд. Мягко. Тепло. Пощупал руками. Очень гладкая нежная кожа. На женщину не тянет. Неужто снова морок мой зеленоглазый? Я подтянулся и лёг сверху.
— Уйди. Тяжело, — услышал под собой сдавленное пыхтение.
Обнял. Перевернул на себя. Что-то в тоске заскрипело подо мной, как будто старый диван. Разложил долгожданное тело на себе. Руки вокруг. Ноги развёл широко. В шпагат. И строго напротив члена, который глупо и мокро упирался в тонкую ткань, застрявшую ненужно между ним и мной. Задрал рубашку и выбросил. Ничего не осталось между нами. Кожу на груди ласкало гладкое любимое тело. Смотрел в потолок, едва белеющий в темноте гардеробной. Я не буду торопиться. Я притянул зеленоглазого к своим губам. Впился. Долгожданно. С наслаждением. Целовал сухие губы. Он как будто не хотел. Я нежно стал посасывать каждую губу, сначала нижнюю. Потом верхнюю. Влез в плотный рот языком. Хотел расслабить. Получилось, наконец. Ещё немного, и он стал мне отвечать. Это было хорошо. Сначала робко. Потом чувственнее и настойчивее. Разошелся к Хёггу! Я просто подставлял себя под этот щедрый дождь поцелуев и ждал, умирая от желания, когда же он двинет вниз. Не утерпел, сам положил руку на макушку партнера и подтолкнул.
— Ну уж это нет! — я услышал решительный шёпот. Как-то не так все идёт.
— Ну почему? Возьми в ротик. Какой ты строгий сегодня, детка, ну хоть ладошкой. Как ты умеешь. Видишь, мне надо снять напряг, помоги мне, любимый.
Я нашёл прохладную сухую руку. Взял в свою ладонь. Стал ласкать себя чужой рукой. Та сначала дернулась, попыталась вырваться. Потом плотно ухватилась за мой конец. Задвигалась. От этой руки по всему моему телу разливался пожар. Закололо в пальцах ног. Пошла вибрация на грани судороги. До бешеной разрядки мне оставался миг. И. вот оно! Время словно застыло. Я поплыл, ожидая невозможного. Между двумя ударами остановилось время. Сердце не билось. Я дико испугался. Что сейчас умру. Бам! Мотор запустился. Бам! Я взорвался и улетел. Как всегда, с этим зеленоглазым гадом. До полного опустошения.
— Тебе идёт это платье. Доброе утро.
Я вышел из прозрачной ванной комнаты, прямо на свою собственность напоролся. Ее брови смешно подпрыгнули и стали домиком. Розовые губки чуть приоткрылись. Рот выглядел раздраженным, как будто целовался с кем-то всю ночь напролет. Я поглядел на девушку и обернул бёдра полотенцем. Дотронулся пальцем до губ:
— Кто это тебя так?
— Ты, — сходу ответила.
— Очень смешно, — я покачал головой. Врушка. Ладно, не стану выяснять. Настроение шкалило. Я повторил:
— Красивое платье. Это из тех, что ты выбрала вчера?
Она кивнула. Молчит. Упёртая дрянь. Бледно— желтое платье ловко обхватывало тонкую фигурку. Даже намекало на грудь. Длинные золотые цепочки с мелкими круглыми бусинами спускались из розовых мочек к плечам. Красиво.
— Как называется? — я, не задумываясь, провёл пальцем по нежной длинной шее.
— Янтарь. Можно мне спросить?
Она как-то непонятно смотрела снизу в мое лицо.
— Господин, — добавил я, морщась.
Раздражение. Под её серьёзным взглядом я опять начинал злиться.
— Что? — не поняла она. Рабыня, называется!
— Обращаясь ко мне, ты должна говорить «господин».
— Можно мне задать вопрос, господин? — тонким голоском пропищала моя собственность.
Она присела в книксене, как горничная. Явно издевалась. Запретить ей, что ли?
— Да. Но только один, — я самый добрый и справедливый на свете.
— Ты тоже гомосексуалист?
Я охренел. Меньше всего на свете ожидал такого вопроса. Сел в кресло. На всякий случай. Мало ли.
— С чего ты взяла?
— Значит, да, — она утвердительно кивнула.
— Значит, нет! да разве я похож?! — я от удивления все слова растерял.
— Почему же ночью ты говорил со мной как с мужчиной? — с язвительной ехидцей спросила барышня.
Я забыл считать вопросы. Хёгг! Какой ещё ночью? Я проснулся в своей кровати один. В прекрасном расположении духа. И тела. Как всегда, после… Хёгг! О чем болтает эта бледная?
— Так. Сядь. Рассказывай.
Голос само собой оттянуло в сип.
Она послушно села в кресло напротив. Впервые на моей памяти облокотилась. Посмотрела в мои растерянные глаза.
— Под утро вы пришли ко мне в гардероб. Господин. Были очень сильно пьяные. Что-то бормотали. Я не поняла, что. Господин. Потом ушли к себе. Все. Господин.
Бледно— зеленые глаза моей рабыни глядели с равнодушным старанием. Против всякого здравого смысла, я облегченно расслабился. Ничего не случилось. Я так и знал. Свидание с зеленоглазым мне приснилось. Теперь я, как подросток, кончаю во сне. Провёл рукой по отросшим волосам. Откинул их назад. Потёр лоб. Синяк. Что-то проклюнулось на грани сознания. Нафиг!
— Ладно. Почему же я гей? Скорее алкоголик.
В лицо моей рабыни смотреть не хотелось. Пересилил себя. Осклабился широко и снисходительно. Она кивнула с правильной поспешностью:
— Сама не знаю. Господин.
— Ладно! Впредь не болтай того, в чем не смыслишь. Поняла, девочка?
Я дождался ее смирного кивка. Встал на ноги, потянулся и приказал:
— Пошли вниз. Жрать хочу, как Хёгг.
Раздался снова странный сильный звук. В желудке сделалось пусто. Я оглядел присутствующих.
Моя собственность, вооружившись изящным кинжальчиком, пыталась вскрыть раковину моллюска. Пьер стоял рядом и даже слабых попыток не делал, чтобы ей помочь. Здесь все знали: бесполезно. Если эта упрямица желает мучиться сама, вмешиваться бессмысленно, надо ждать, пока попросит пощады.
Фосс на своем краю стола метал карты на удачу. Он никогда не завтракает. Только холодную воду хлещет галлонами.
Болл заинтересованно копался в почте. Он уже успел проглотить слона.
И только Флинт, распластав лопухи ушей по черепу и втянув башку в плечи, глядел испуганно в потолок.
— Я не понимаю! Только собака и я слышим звук? — громко возмутился я.
Кинжальчик сорвался со створки и улетел под стол. Барышня ойкнула и уставилась на палец. Алая кровь устремилась с белой руки на белую скатерть.
— Хёгг! — выругался я.
Взял тарелку и подставил под ладонь рабыни. Кровь пахла вкусно. Я это еще в прошлый раз заметил.
— Терпеть не могу этот запах! — поморщился Фосс, — Пьер, перевязывай скорее! Почему ты не открыл раковины перед подачей? Что за натурализм сегодня тебя обуял? Устрицы живые! Кровь свежая. Дракон орет на базаре, как оглашенный, даже я слышу. Когда уже они его спарят, мучители безмозглые!
— Это не тот! Это другой, — авторитетно заявил толстяк, — это самец. Хочет сожрать кого— нибудь…
Повар с ним не согласился. Пришел Абдул с аптечкой. Они заспорили. Малышка с кровавой тарелкой пересела ближе, прислушиваясь.
— Из— за стола выйдите! — возмутился не любитель натуральной жизни Фосс, — меня стошнит, ей— богу!
— Да неужели? — весело заржал его приятель, — а когда вчера наш золотой мальчик отливал в розовый куст и поранился, кто шип искал и кровь останавливал? Мнэээ, как бы это поделикатнее? Отсасывал занозу! Ничего не тошнило, доктор Фосс?
— Чевооо? — протянули мы хором.
Лично я ничего такого не помнил.
— Да— да! — тут же подхватил Абдул. Промывал чистой водой порез на пальчике моей собственности над фаянсовым тазом в цветочек и усмехался: — долго возились с твоим пенисом, мальчик, никак не могли иголку обнаружить. За крайнюю плоть зацепилась.
Девчонка навострила ушки и крутила пушистой головой во все стороны.
— Всеблагая! — прошептал наставник моих артистических талантов, — и я искал?
— Ты больше всех, — кивал Болл красный, как помидор. Казалось, он вот— вот лопнет от смеха.
— Такая удача, а я ничего не помню, — печально проговорил его партнер, — ничегошеньки…
— Меньше грибов жрать надо, — наставительно пробубнил толстяк, тяжело дыша и всхлипывая, повернулся ко мне: — а тебе самогонки. До полного беспамятства дошли…
— Не плачь, брат, разводят они нас, гады. И крайней плоти у меня уже сто лет, как нету. Лучше про драконов расскажите, шутники, — проговорил я.
— Из Центрального Халифата привезли самку дракона. Не на продажу! Неназываемый! кто такое продает!? — начал было черный гигант и прервался. Увлекся завязыванием бантика на ране.
— А для чего? — подала голосок девчонка. Держала забинтованный пальчик вверх.
Я вдруг наклонился и чмокнул крохотный, торчащий из тряпки ноготок. Сам не ожидал от себя.
— Оооо! Какое мимими, я щас расплачусь! Как она тебя приручила, мой красивый, смотреть больно, — вздохнул Фосс.
— Не смотрите, сглазите, — дерзкая моя рабыня явно заплывала за буйки, — про драконов говори, Абдул, пожалуйста.
И она подняла глаза на меня, ища поддержки. Это был редкий случай нашей с девчонкой солидарности. Я поднял ее на руки, сел на стул, а красавицу усадил к себе на колени. Косточки таза уперлись в мои бедра. Позвоночник остро проклевывался сквозь ткань. Худышка, врушка и дерзкая любопытная нахалка. Я втянул в нос прохладный запах ее волос. Родниковая вода и озерные лотосы. Мммм! Я машинально прикрыл глаза веками. Тишина. Что?
Все пялились на меня молча.
— Абдул, ты онемел, что ли? Чо там с драконами? — я усмехнулся.
Я слегка оперлась спиной о грудь своего собственного парня. Жестко. Он весь жесткий и твердый, как морской канат. Одно место у него мягкое, сидеть удобно. Я чуть— чуть поерзала. Ну вот. Похоже, и тут лафа закончилась.
— Тише, — его дыхание коснулось моей шеи, — не вертись.
Губы у него потрясающие. До их пор голова начинает кружиться, как вспомню наши ночные дела. Неужели он и вправду не помнит ничего? А я помню. Никто в жизни меня так не целовал.
Он вдруг слегка сжал мочку моего правого уха и стал поглаживать пальцами. В животе сделалось пусто. Пальцы ног онемели. Я замерла. От этого сумасшедшего всего можно ожидать. А он потом вдруг всосал мочку уха в горячий рот. Р— раз и подвеска оказалась у него во рту.
Хегг, как фокусник в цирке, вытянул длинную цепочку наружу и бросил мне в вырез платья. Дурацкие игры! Он щупал меня через тонкий мадаполам, ловил украшение через тонкую ткань по всему телу, щекотно и бесстыдно. Забавлялся, как с куклой.
Абдул тем временем рассказывал про ярмарку драконов, которая, оказывается, началась еще вчера.
— Из Предгорий привезли щенков драконов на продажу. Там народу собралось уйма, как на конской ярмарке. И цены заворачивают не хуже. Второй день сегодня, будет традиционный аукцион…
— Поехали посмотрим! — я повернулась к своему парню. Неужели его не интересуют драконы?
— Ехать надо на показательные скачки. А на молодняк нет смысла смотреть, или ты специалистка? Разбираешься? — улыбнулся широко черный рассказчик.
Я сразу заметила, ещё в первый вечер, что он лучше остальных ко мне относится. Никогда не насмехается зря. И часто прислушивается к моим словам и даже мнению. По— человечески ведет себя.
— А дракониха? — спросил Хегг.
Вот уж кто моим ответом не интересуется. И вообще, не похоже, что драконья тема его заводит.
— Во— первых, называть так самку дракона — это страшно неуважительно, — Абдул задрал вверх длинный указательный палец.
— Да не собираюсь я никак ее называть, — неожиданно рассердился мой плохо воспитанный хозяин, — и плевать мне, что, во— вторых. Зачем ее приперли из пустыни?
— Тамошний бек хочет заключить фьючерсы на яйца.
Я не поняла. Абдул как обычно улыбался белозубо и терпеливо. Мой личный парень молчал, соображал что-то себе. Деловой человек Болл с интересом ждал продолжения.
— Я хочу на это посмотреть, — заявил Хегг.
— только если пообещаешь не лезть в клетки и вернуться обратно вовремя! — Бол четко стоял на страже интересов кабаре.
— Я хочу на это посмотреть, — повторил Хегг. Повернулся к Пьеру:
— Моя каша еще осталась? Тащи. И кофе.
Из пустыни дул ледяной ветер. Солнце при этом палило нещадно. Я куталась в красную шерстяную шаль, которой Абдул успел снабдить меня в последний момент. Хегг, казалось, не замечал холода в тонких штанах и дишдаша.
— Ты слышишь? — спросил он, усаживаясь в золотой экипаж.
Я покачала головой. Ранним вечером здесь тихо. Ревю молчит и для публики рано. Слышно только звон посуды да болтовню прислуги на хозяйственном дворе.
— Ты ведь благородная, Лиля, должна слышать, — заявил Хегг.
— Меня зовут Лиллианна, — негромко, но твердо проговорила я.
— Слишком пафосно и длинно, — заявил небрежно мой спутник. Стукнул посохом в стенку кареты. Та мягко качнулась на рессорах и поплыла вперед.
— Мне нравится Лиля. Или Ляля. Я еще не решил.
Ляля?! Собачья кличка! Я мгновенно заткнулась и отвернулась к окну. Тут лучше не обострять, иначе запомнит и назло станет меня, как болонку, величать. Все равно никакая «ляля-лиля» ко мне не прилепится. Я — благородная. А у нас коротких имен не бывает.
Мы выехали на Проспект. Хеггу довольно часто приветственно кивали самые разные люди, а некоторые даже приподнимали шляпы, но он внимания не обращал. Откинулся в самую глубину салона и разглядывал палку в своих руках. Где он ее взял? Что-то я пропустила.
За дамами в дорогих имперских каретах я старалась приглядывать внимательно. Где-то тут, очень может быть, раскатывает моя родня.
Публика прибывала. Движение сильно замедлилось. На подъезде к Большому базару встало совсем. Теперь низкий вой огромного животного слышали все, кто хотел. И не хотел тоже. Некоторые, особенно дамы, закладывали уши ватой, пропитанной восковым бальзамом. Предприимчивые торговцы уже вовсю торговали всякой всячиной, в названии которой имелось слово дракон. От затычек в уши до крылатых леденцов на палочке.
— Я пойду пешком, — объявил мой кавалер.
— Я с тобой! — тут же заторопилась я.
С ним надо все делать быстро! Растает мигом в толпе, и торчи тут в золотом ящике до ночи, как дура!
Хегг рассмеялся, видно я слишком громко подумала. Взял меня крепко за руку, и мы окунулись в толпу.
Мой дух познания крепок. Но все же не настолько, чтобы битых полчаса продираться сквозь вонючую толпу, где тебя хватают, толкают, лупят, щупают в самых неподходящих местах и оттаптывают ноги. Я видела, что Хегг иногда подглядывает за мной. Ухмыляется и только изредка прячет за свою спину, чтобы меня на раздавил колесами рикша или не размазала о забор матрона на осле. Он словно ждал, когда я расплачусь и попрошусь в карету обратно. Никогда! Я сцепила зубы насмерть, втянула слезы под веки и подпрыгивая, как укушенная лошадью лягушка, старалась не отставать от его быстрого шага.
Наконец мы добрались до драконов. Всеблагая! Что тут творилось! Гад Хегг выставил меня впереди себя, я заглянула в вольер, вдохнула запах и лишилась чувств.
Утренний дождь шумел в листве и по крышам. Рассвет плотно скрыт тучами. Я шёл к себе, покачиваясь от усталости. Фокусник, закрывавший шоу, сломал руку, и мне пришлось выйти лишний раз в финале. Я мечтал о стакане чего— нибудь крепкого с устатку. Для артистов здесь сухой закон. Только вино за обедом. Тоже сухое. Хотелось принять старого доброго самогона залпом, как лекарство. Съесть кусок мяса. С кровью. Пообедать мне не удалось.
— Лейтенант, — раздалось негромко у меня за спиной. Я только успел миновать служебный вход в ресторан. Обернулся.
Наместница. Брови сами поползли вверх: откуда? Изумрудного цвета платье с золотой отделкой. Низкое декольте. Как когда-то.
— Привет, детка. Ты хорошо выглядишь, — я широко улыбнулся. Это была правда.
Такие бабы, как герцогиня Елизавета — мой самый любимый формат. Высокая. Полная. Грудь в ладони не помещается, зад — не промахнёшься. Гладкая и мягкая, горячая, соком заливает, захлебнуться можно. Послушная. Это вам не тощая доска— два— соска, болтливая неумеха.
— Какая цена?
Наместница не стала ходить вокруг да около. Поманила теплой рукой в перстнях.
— Послушай, — я подошёл вплотную. Провёл пальцем по щеке. — Давай увидимся днем в час пополудни. У тебя. Говори адрес. Я приду…
— Устал? — рука в перстнях скользнула за пояс моих сырых штанов. Погладила и сжала.
— Это да … — отзывчивый мой конец откликнулся на ласку тут же.
— Давай я заберу тебя с собой.
— Нет. Все — завтра, — я покачал головой: слишком длинный день. Надо поспать пару часов хотя бы.
— Я завтра уезжаю. Я проездом.
Наместница убрала от меня руки и сделала шаг назад. Из потайного кармана в складках юбки вытащила большую золотую монету. Показала. Империал поймал свет и ослепил глаза на секунду.
Я моментально разозлился. Как она смеет покупать меня? меня?!
— Хёгг! Тогда становись лицом к стене.
Я грубо взял её за полное белое плечо и развернул спиной к себе. Задрал ворох юбок вверх. Хегг! Сколько тряпок! Я отыскал заветную щель в кружевах панталон и запустил жадные пальцы. Не ласкал, терзал влажную плоть. Торопился.
— За что ты так со мной? — низкое контральто справедливо упрекало.
Елизавета откинулась всем телом на меня. Пышная грудь выпрыгнула из низкого края платья. Красные соски, как созревшие вишни. Просились в руки сами. Рвались в рот.
Волна заждавшейся похоти покатилась от неё ко мне. Знакомый запах сухих цветов с неожиданным острым удовольствием заполнил моё обоняние. Бело-розовая кожа под изумрудным платьем. Все такое большое. По моему размеру. Лично для меня. Я судорожно вздохнул в рыжий затылок:
— Пошли, — взял герцогиню за руку и повёл к себе.
Целовать начал ещё перед дверью. Как будто не видел женщин минимум год. Наместница смеялась, подставляя себя под мои губы. Соскучился я, что ли? Мне действительно хотелось доставить ей удовольствие. Ну как бы извиниться за прошлое хамство.
Я долго ласкал это большое знакомое тело. Я знал здесь все потаенные места и кнопки, на которые нужно нажать.
— Не медли. Я умру, если ты … — она горячо шептала мне в шею.
— Давай умрем вместе, — я вошёл в неё наконец и довёл нас до оргазма. Я стонал или мне послышалось?
Ненавижу!!!
Такой подлости я от него не ожидала. Вернуться из кабака под утро и устроить оргию! Как у него сил на все хватает!!!
Я залепила уши драконьим воском. Я залезла в шкаф и дверь за собой захлопнула. И все равно я различала все, что он говорил, пыхтел, стонал и крякал. Женщина, наверное, шептала. Ее голоса я не слышала. Но когда Хегг простонал: «Спасибо, детка!», я ощутила жгучее желание посмотреть: кто? Как выглядит эта чудо— детка?
Нарядившись в полюбившиеся шаровары и кофточку, я выбралась на цыпочках из гардеробной.
На кровати полулежал в подушках хозяин апартаментов. Рядом, разметав ярко— рыжие волосы по черному шелку постельного белья, удобно расположилась… Всеблагая богиня Заступница!!! Сестра— мачеха и пятая герцогиня Елизавета. Я растерялась. Не выскакивать же мне, как черт из табакерки, из кладовки, когда она в постели любовника! Который мне… а кем мне приходится Хегг? Мы все здесь подданные Великой Империи. А в Империи рабство среди людей запрещено!
— Я видела тебя вчера на ярмарке у вольеров с драконами, — проговорила знакомым глубоким контральто пятая герцогиня, — что ты там делал?
Ее неутомимый любовник переместил голову с подушки на живот подруги. Она стала разбирать пальцами спутанные волосы мужчины и командовала:
— Отвечай, мой мальчик.
— В каждом форте на Северной Гряде есть драконья площадка, а драконов нет, — проговорил Хегг хрипло и сонно, — почему?
— Да на кой они нужны? В Империи есть оружие мощнее и современнее доисторических рептилий, — самодовольно высказалась государственная дама, — у тебя страшно тяжелая голова, любимый, но я терплю.
Последний пассаж живо напомнил мне недавние муки в шкафу. Я скрипнула зубами. Перерезать бы им обоим их поганые глотки! И выбросить в кормушку для тех же драконов.
— Я ценю, малышка, поверь.
Он нашел пальцы жирной герцогини и прижал к губам. Да из нее можно двух таких, как он, выкроить! Ишь, ручки он ей целует! Гаденыш. Наместница выпростала из одеял розовую коленку. Хегг и ее лизнул с удовольствием.
Я моментально убралась за толстый занавес. Ненавижу!
— Значит, ты хочешь завести такую тварь у себя на Гряде? — нежным голосом произнесла Елизавета после слюнявой паузы.
Я вмиг забыла злиться. С чего это она взяла? Что будет делать с боевыми животными недоделанный артист в мокрых штанах? Ну— ка, что ответит ее подлиза любовничек?
— Хотя бы одну эскадрилью для начала. Три звена, — ответил он.
Я обалдела и, забывшись, полезла поглядеть на сумасшедшего. Мне повезло. Двое в кровати смотрели друг на друга и остальным миром не интересовались.
— Три дракона? — изумилась Елизавета.
— Девять, — спокойно поправил Хегг, — три звена по три дракона, получается девять.
— И только-то? Может быть, сразу кресло в Госсовете? — насмешливо проговорила глава провинции.
— О! — мужчина лег на подушки, закинул руки за голову, — интересная мысль. Я не подумал…
— Мне пора, — объявила Пятая герцогиня.
Выбралась из постели, стала собирать свои вещи, раскиданные по всей комнате. Ее партнер лежал, закрыв глаза. Уснул?
— Возвращайся на службу, мой мальчик, хватит заниматься ерундой, — наставляла серьезная женщина, одеваясь и рассовывая по карманам лишние предметы туалета, — станешь моим мужем, я, так и быть, куплю тебе дракона.
— А место в Госсовете? — не открывая глаз, поинтересовался артист кабаре.
— Это, золотой мой, как будешь себя вести, но тоже только через церковный двор, — улыбнулась Елизавета. Поцеловала на прощание любимого в губы и вышла за дверь.
К моему изумлению, там высокую гостью ждали офицер охраны и любопытный горничный с этого этажа.
Я проснулся около часу дня и лежал тихо. Типа сплю ещё. Наблюдал в тихую за своей собственностью. Она самозабвенно рылась в ящиках комода, куда горничный сваливал все, что находил в моих карманах перед стиркой. Ничего, кроме чеков и мелких монет там отродясь не водилось.
Утренняя эрекция гнала кровь вверх, а меня вон из простыней.
— Что-то потеряла? — я закинул руки за голову и потянулся.
— Нет, — пискнула она испуганно и покраснела. Смущение ей здорово шло.
— Иди ко мне.
Я постучал по простыням рядом с собой. Она замерла. Но не испугалась. Понимала, что рано или поздно это должно случиться. Впрочем, я пока хотел только поговорить. А там как пойдёт.
Подошла. Аккуратно присела на краешек ложа. Я сграбастал её за узкую спину и положил рядом на покрывало. Принюхался к пушистой макушке. Пахла она свежестью. Холодной озерной ночной водой. И чуть-чуть моими духами. Мне нравилось.
— Почему ты молчишь? — спросил в нежное близкое ухо.
— Я думала, что ты… Нет! Я видела вчера твоё выступление. Это было потрясающе! Я в корне поменяла своё мнение о тебе. Я думала, что ты самовлюблённый придурок. Который может только спать со всеми подряд и хвастаться этим перед другими. А ты оказывается, сильный и ловкий. Я глаз не могла оторвать от твоего тела! Это было невероятно прекрасно! Если бы ты хоть чуточку соображал, то был бы идеальным мужчиной! Мужчиной моей мечты.
Как хорошо начала! Ладно. Что мне восторги этой дурочки? Пыль под ногами. Но приятно. нет не так. При-и-я-ятно!
— Ну я как-нибудь это переживу, — засмеялся я. Перекатился и накрыл её собой. Полез под юбку.
— Ну зачем? Не надо, — в упрямом голоске зазвучали слезы.
Она уперлась кулачками в доску моей груди. Стиснула коленки изо всех сил.
— Я не собираюсь тебя насиловать, дурочка. Хочу просто приласкать. Давай сделаем друг другу приятное. Я поучу тебя доставлять мужчине удовольствие. Пригодится по жизни, — я был само добродушие.
— Нет, — твёрдо заявила мне моя рабыня. Трепыхалась подо мной. Отпихивала подальше от себя мою руку.
Ладно. Я лёг на бок. Подпер голову рукой. Моё все указывало строго вперёд на собственность. Я даже ноги раздвинул, что бы лучше видела мое хорошее к ней отношение. Она видела. Но вместо ожидаемого мной, естественно же, вожделения, на белокожем лице проявилось какое-то непонятное выражение. Не знаю, как назвать. Страдание, что ли. Уголки губ опустились. Глаза стали печальными.
— Всеблагая, какой же ты дурак, — чуть слышно прозвучало во мне, — самый здоровенный дурак на свете.
— Я? — я спросил, не задумываясь, на той же внутренней волне.
— Конечно ты. Неужели ты не понимаешь, что люди все разные. Что твой огромный разрисованный член не всем нравится? Мне не нравится. Я с ужасом каждый раз, когда его вижу, думаю, что ты неизбежно загонишь это в моё бедное тело. Я стану кричать от боли, а ты, развратная, мерзкая скотина — воображать, что это от восторга. Ты сейчас развалился передо мной, демонстрируешь это отвратительное чудовище. Меня с души воротит, стоит только глянуть. Всеблагая, неужели не наступит никогда это прекрасное время, когда я снова окажусь среди хороших, приличных людей? Воспитанных, умных. Которые думают головой. А не гнусным отростком между ног. Которые умеют понимать и говорить интересные вещи. Которых хочется слушать. Беседовать. Просто хочется поговорить с умным человеком. Не важно, о чем. Просто поговорить.
— Тебя пытались изнасиловать, — догадался я.
Удивилась. Испуганно замолчала.
Во внутренней речи трудно скрыть настоящие чувства. Ты не смотришь в глаза напротив, не колыхаешься по поводу их выражения. Ты просто чуешь, как зверь, напрямую. За это я плохо переношу эту хрень. Не люблю. Лиля напомнила мне маленькую девочку-служку из храма Всеблагой Заступницы на площади Империи в Столице. Она обварила лицо кипятком, чтобы мать не продала ее в бордель на той же площади. Все люди разные.
— Расскажи мне, — я поразился, что сказал это.
Нафиг мне её рассказы. Я сам по жизни такое творил…
— Тебе же не интересно, — равнодушно проговорила она. Но в этом скучном холоде тлела искра. Надежды. Вдруг, мне все-таки не ровно. Вдруг, я хороший человек.
— Не человек я. Я — Хёгг, — улыбнулся я в большущие удивленные глаза. Вслух сказал и поставил блок внутри. Ну их всех к моему богу, этих зануд и их рассказы.
Легко вынес на руках своё тело из кровати.
Что-то есть в этой малышке. Какая-то энергия, подходящая мне. Полчаса лежала рядом. Слова доброго в простоте не произнесла, а я в тонусе таком, будто девственницу уговорил. Если мне не мерещится. Если это действительно так, то она попала по полной.
— Тогда эта женщина создана для меня, — проговорил негромко вслух я своему отражению в зеркале, — и с плевой девственной своей она, ох! не скоро расстанется. Я приберегу её на крайний случай. На смертельный. Н-да, придется её хранить. Даже охранять.
Я ухмыльнулся в настороженные глаза девчонки. Она сидела на низкой банкетке за толстым стеклом перегородки, отделяющей ванную от спальни. Неужели слышит?
— Да? — спросил внутри, проверяя. Тишина. То ли защита моя работает. То ли затихорилась, умная тварь. Тишина. Ладно. — Пошли кушать, моя золотая. Скоро работать. Ты будешь сегодня на меня смотреть?
Я встал под душ, смывая остатки возбуждения и не интересуясь ответом. Какая разница?
Когда мой личный парень задумывается — это картина, достойная кисти столичного живописца. Не часто такое случается, но мне все же увидеть довелось. Красивое лицо его разгладилось, черты приобрели правильное, даже благородное выражение. Широкие брови выпрямились, серые глаза обесцветились до абсолютной прозрачности, толстые влажные губы истончились, сделались нормальным имперским ртом, надменно— равнодушным. Даже чуткий вырез ноздрей стал обыкновенным, без всякого чувственного завода. Уши… Уши Хегга на видно под волосами. Те стянуты в короткую косу.
И все равно, умное выражение идет ему не меньше остальных. Мне, разумеется, нравится сильнее всего.
— Где ты была сегодня рано утром? — спросил Хегг, выныривая из редкой своей задумчивости.
Странное дело, мы сидели в столовой за поздним завтраком вдвоем. Еду подавал незнакомый официант.
— Лиля, ты меня слышишь?
Я очнулась от размышлений. Хегг с вниманием ждал ответ.
— Меня зовут Лиллианна, — я аккуратно поправила красавчика напротив. Ничегооо! Буду исправлять, пока не научится произносить мое имя правильно. У меня терпения хватит на десяток таких задумчивых, — я тебя слышу. Разумеется, я спала у себя. В гардеробной.
— Я был с твоей сестрой Елизаветой, — наградил откровением мужчина.
Да весь дом, поди, в курсе, как он с ней «был». Что ему нужно?
— Да ты что? — я скорчила изумление.
— Ты слышала?
— Вас не слышал только мертвый.
— Почему ты тогда не вышла?
— Куда? — тут я удивилась по-настоящему?
— Почему ты к сестре не вышла? Не рассказала ей про себя? Ты не хочешь домой?
Мы уставились друг на друга. У меня с вилки упал кусочек помидора. У Хегга с ложки капала не донесенная до рта его любимая каша-размазня.
— Я не знаю. Я не подумала, — не задумавшись толком, призналась я.
— Ты боишься ее? — полуутвердил мой собеседник.
Вернулся к завтраку. Молочная каша в его тарелке показала дно. Подавальщик сунулся было с добавкой, но он оттолкнул от себя пустые приборы.
— Ты ее в чем-то подозреваешь? — холодно поинтересовался у меня.
— Кого? — я сделала вид, что не понимаю его вопроса.
Хегг молча ждал ответ. А заодно перебирал разнокалиберные сигары в большой лакированной шкатулке. Официант замер рядом с кофейником в руке.
— Лиля, алё! Ты разговаривать собираешься? — Хегг постучал золотой гильотинкой по блюдцу.
Я посмотрела в лицо мужчины. Светлые глаза непроницаемы. Рот сжат в тонкую линию. Что-то он чересчур задумался, как бы не перенапрягся. Ладно.
— Мы никогда особенно не общались. И теплых чувств между нами нет. Шесть герцогинь — многовато даже для такого огромного государства, как наше. Одной больше, одной меньше, какая разница? Как ты думаешь, Последняя кровь?
Я его провоцировала. Пусть хоть мяу выскажет про политику в Империи. Вот про драконов он ведь задумывался.
Хегг изумился:
— Я?
Уставился опять бледным непонимающим взглядом:
— Нафиг мне про герцогинь думать! Мое дело Северная гряда.
— Но про кресло в Госсовете все-таки переживаешь? А, мальчик?
Возникла пауза. И Хегг рассмеялся:
— Ты подслушивала, Лилька!
— Я тебе не Лилька! — я не удержала негодования и швырнула стакан в стену.
Звон и скрип стекла по паркету. Он сцепил пальцы в замок на столе. Навис. Заговорил холодно и зло:
— Ты будешь всем, чем я захочу, шестая герцогиня Лиллианна. Захочу, голая на четвереньках будешь бегать и лаять на Луну. Захочу, живот тебе распорю и теплые потроха сожру. Не зли меня, Лиля, не надо. Встань и подойди.
Последние слова он произнес едва слышно. Но от этого звука волосы на всем теле поднялись дыбом. Мочевой пузырь предательски заныл. Я подчинилась. Вытянулась струной рядом с его креслом.
— Как надо ко мне обращаться?
— Господин, — я закрыла глаза. Дико боялась описаться. Потекли слезы. — Я хочу в туалет. Господин.
Он вдруг взял меня теплой рукой за запястье. Сжал тесно. И отпустил:
— Иди писай.
Не добежит, упустит. Дверь столовой за девчонкой закрылась. Хёгг! Я не хотел ее так пугать. Но выбесила, тварь! Подслушивает. Подглядывает, в карманах и мозгах моих роется. А признаться и правду рассказать, так ломает ее и корежит. К сестре не вышла. Почему? Потому что боится и не доверяет. Получается, что мне она верит больше, чем собственной родне? Что-то не похоже.
Пришли на запах свежего кофе и булочек мои партнеры. Фосс, как всегда качал пальцы, гоняя в них карточную колоду. Болл держал под мышкой гроссбух.
Вернулась за стол моя собственная герцогиня. Не описалась.
— Чао, малыш. В газете пишут, что сама хозяйка Империи была у нас с частным визитом, — ухмыльнулся всезнайка картежник.
Болл сунул в пасть карандаш и уставился с любопытством. Рабыня насторожила маленькие розовые ушки.
— Врут, — я пожал плечами. Распространяться на эту тему не хотелось.
— Жаль, — не стал настаивать шутник. Принялся метать карты на открытом участке стола.
Вошёл смазливый прислужник, почту принёс.
— Тебе письмо, мой дорогой, — Болл через стол протянул мне дорогой конверт.
Я взял недовольно. Кто там еще? Без адреса. Только печать.
— Почему мне?
— только ты у нас получаешь письма в конвертах ценой в целое состояние. И без подписи, — развёл руками Болл.
Я узнал печать. Герцогиня. Повертел в пальцах, прежде, чем сломать. Девчонка разок глянула и больше глазки не поднимала в мою сторону. Как же ей, наверное, хочется узнать, от кого письмо и что в нем. Перехочется. Я вскрыл конверт.
«Привет, мой любимый! Признаюсь, ты произвёл на меня впечатление сегодня утром. Впрочем, как всегда. Я планирую вернуться через месяц. Надеюсь застать на прежнем месте. Если получится, конечно.
Теперь важное. В этой стране готовится переворот. Губернатор не устоит. Ни во что не ввязывайся. Деньги (если есть) выведи в наши банки. К власти идут военные. Для твоих друзей артистов наступят трудные, невозможные времена. Когда запахнет порохом, не раздумывай. Сразу возвращайся. Люблю. Твоя Лиз.
PS. В моей конюшне новый жеребец. Вороной, как ты любишь. Попробовать не желаешь?"
Я встал, поджог письмо от золотой зажигалки. Дорогая бумага горела плохо. Вороной новый жеребец. Заманивает, красавица, меня, как того жеребца, на случку, в стойло поставить желает.
В воздухе отчетливо запахло Империей. Большой политикой и женскими хитростями. Не хочу. Порохом пока не воняет. Хотя…
Я посмотрел на своих друзей. Да. Развесят вояки их за члены на городской стене запросто. И меня с ними заодно.
— Где мы держим наши деньги?
Болл испуганно поднял голову. Я кивнул.
— Выводи за Северный хребет.
— Откуда?
— Ночная птичка напела, — я улыбнулся.
— Верное слово?
— Вернее не бывает.
— И скоро? — мгновенно врубился Фосс.
— Хёгг знает? Месяц, плюс-минус неделя.
— Всеблагая! — вспомнил родную веру Болл. Побежал в кабинет.
— Дай мне сигарку, Боб, — я сел обратно в кресло у стола.
Он толкнул по скатерти золотой портсигар. Сколько же его у нас, этого золота? Закурил. Выпить бы. Гребаная жизнь снова приближалась ко мне вплотную. Ну нет, не сразу, не так быстро. Погуляю пока, сколько получится. Есть у меня еще здесь дела.
Лиля помалкивала, плотно сжав упрямые губы. Глаз от скатерти не поднимала.
Хегг внезапно отложил сигару, поднялся на ноги и ушел. К себе в комнаты направился, судя по скрипу ступеней под его тяжелыми шагами.
Он забыл обо мне, и не впервые. В такие минуты или даже часы я, почти наверняка, могла бы легко выйти из здания наружу, пройти через ворота и покинуть территорию Кабаре. И вряд ли меня кто-нибудь остановил бы и не позволил. Я даже примерно представляла себе, как выглядит город там, за белым каменным забором, ведь я ездила туда в карете несколько раз. И куда бы я пошла без денег, без документов? Без чадры или хотя бы платка на голове, без мужского сопровождения? В этом мире у молодой женщины без сильного покровительства шансы дойти до конца улицы стремятся безнадежно к нулю.
Поэтому никто меня не охранял, не следил и не собирался даже. Уйти за забор в свободное плавание могла только самоубийца.
— Ты хочешь принять участие? Ты с ума сошел? — испуганно-сердитый крик Фосса во дворе заставил меня и слугу официанта пулей вылететь из столовой, — ты покалечишься, парень! Кто работать будет? Болл зови Абдулла, Пьер сюда! Не дайте ему выйти за ворота!
Мгновенно возник переполох и суета. Бегали в белой одежде кухонные и ресторанные люди. В темной форме выскочила охрана с длинными палками в руках. Широкими шагами пришел гигант Абдул и молча встал на ворота, скрестив руки на груди. Болл без затей заголосил тонким криком. Венчал беготню звонким лаем Флинт. Скакал кругами и хватал всех за полы рубах и халатов.
Хег спокойно пересек двор и остановился напротив черного бойца. Он сменил наилегчайший домашний костюм на грубые штаны и рубаху. Сапоги натянул! Был похож на солдата неведомой армии.
— Дай мне пройти, дружище, — улыбнулся без всякой тревоги он Абдулу.
— Ты же понимаешь, что это шоу для своих. Чужаки там не нужны, — ответил ему большой человек.
— Я хочу попробовать, — не уставал улыбаться Хегг, — каждый может участвовать в гонке.
— Да не будь же ты кретином, малыш! — взмолился противным голосом толстяк, — зачем тебе это зрелище для горничных и пожарных? На скачках все места распределены заранее!
— Не понимаю вашей истерики, — Хегг пожал плечами и жестом велел Абдулу уйти с дороги, — я ставлю свои деньги и жизнь. Ваша в чем печаль?
— Ты покалечишься! Разобьешься! Это дра— ко— ны! Они сожрут тебя и не заметят! Ну скажи хоть ты ему, девочка! — неожиданно воззвал ко мне умник Фосс.
Все повернули головы в мою сторону. Флинт заткнулся. Последним оглянулся Хегг.
— Я бы на это шоу посмотрела, — проговорила я. Когда нечего сказать, говори правду.
— Ладно. Идем со мной, — внезапно заявил Хегг и протянул руку.
Я быстро сбежала с крыльца и вложила пальцы в его ладонь. Через несколько минут знакомая золоченая колымага уже везла нас в сторону драконьих стоянок.
Фосс увязался с нами в последний момент. Тотализатор он пропустить не мог.
Мужчины, то ли соблюдая правила вежливости, то ли случайно так вышло, сидели напротив меня спиной к движению. Скоро укатанная плотно дорога сменилась брусчаткой. В карете зазвенел и запрыгал каждый гвоздь. Фосс заорал приятелю в ухо, перекрывая дребезжание транспортного средства:
— Послушай, милый! Открой мне тайну, умоляю, я всю голову сломал. Твоя Лиля прелестная девочка, умненькая, воспитанная. Неужели ты купил ее для разговоров? Ведь ты с ней не играешь даже по утрам. Почему? Она не красавица, конечно, но вполне себе свеженькая, юная. Попка, как у мальчишки, тугая и круглая… мммм!
Я потеряла дар речи. А я считала его человеком порядочным и творческим! Я не красавица! Скотина! Попка у меня только удалась! Хегг поймал мое возмущение и усмехнулся:
— Да? Не замечал. Считаешь, можно ее попробовать?
Фосс энергично закивал. Мой личный парень положил ногу на ногу и продолжал:
— Может, как— нибудь потом, когда сильно приспичит, я ею займусь. Уж больно она не аппетитна, сплошные кости. В мире полно красивых женщин, зачем мучиться?
Тощий, как хворостина, грибной любитель Фосс снова затряс башкой, соглашаясь. Хегг достал портсигар, и они задымили.
Я сидела и уговаривала себя не обращать на этих двоих внимания. Точно я погорячилась с имперской вежливостью! Обсуждают меня в глаза, не стесняясь. Курят, разрешения не спрашивают…
В открытые окна повеяло драконьим духом. Гам большого скопления народа заткнул специалистов по женским прелестям.
Я узнала, что одно только участие в гонках на драконах обходится в кругленькую сумму. Зато и приз вместе со славой и титулом победителя светит немалый. Особенно ценился титул. Желающих показать себя здесь хватало.
Разумеется, фаворитами считались профессиональные наездники. Особенно из боевых конюшен. Они выглядели скромно, имели небольшой рост и цвет кожи жителей дальней Пустыни. Вместо них всячески выставляли себя и задирали нос хозяева питомников и законодатели драконьих мод. За ними плотно в затылок шла разнокалиберная публика частных владельцев высокопородных животных, маньяки своих личных драконов и фанаты состязаний. Разодетые и раскрашенные в представительские цвета они громко подначивали друг друга в нетерпении начала.
Невольно подумалось, что среди этих расфуфыренных ребят мой парень, двухметровый блондин с армейской выправкой, смотрится неплохо. Одно только занимало: где он дракона возьмет?
— Неназываемый! Ты все— таки пришел! — вдруг прошелестело в моей голове.
Я сразу узнала голос. Дышать стало трудно, кровь отлила от лица и словно бы медленнее побежала по жилам. Я покрылась холодным потом и сдвинулась в темный угол дивана.
— Молодец! не струсил, — голос вроде бы засмеялся.
У меня ноги похолодели. Безотчетный страх заставлял убежать и спрятаться. Но все же не настолько безумно и разрушительно, как в первый раз, когда я в полминуты потеряла сознание.
— А ты условие помнишь, Хёгг? — шелест сделался заметно громче, словно бы говорящий заволновался.
Я заставила себя посмотреть на Хегга из— под ресниц. Он сидел спокойно и с равнодушным видом глядел в окно, Фосс рядом взволнованно перечислял условия и виды ставок. Никаких особых перемен я в их лицах не заметила. Неужели мне одной слышится ледяной тяжелый бред?
— Привет малышка. Я готов.
Я отчетливо услышала, как Хегг улыбается. Причем ласково улыбается. Мне, к примеру, он ни разу так не улыбнулся.
— Жду-не-дождусь, — почти засмеялся шелестящий шепот в моей голове, словно речь шла о свидании. Я снова скосила глаза на своего странного сегодня парня. Ноль эмоций. Выглядывает лениво что-то в людском море.
Карета медленно ползла в общем строю.
Хегг вдруг повернулся ко мне и спросил:
— Ты поставишь на меня, Лиля?
Я не ожидала, замешкалась.
— Не веришь в меня? — он высокомерно задрал брови на лоб.
— Денег нет, — призналась я.
Он засмеялся и выпрыгнул из повозки на ходу. Его фуражка без знаков отличия на высокой фигуре не сразу растворилась в пестрых тюрбанах, чалмах и тюбетейках. Мужчина не оглянулся. Запах гари, болотных газов и зверинца буквально выедал глаза. Фосс поспешно задраил стекла на дверках кареты.
— Займемся ставками, — делово объявил он, — ты ведь новичок в здешнем беттинге, детка? Придется дать тебе денег на первую ставку, чтобы узнать, какова твоя удача. Выбирай монетку, сейчас выберем лошадку. Возница! Марш за каталогом!
В моем мире имперской герцогини все империалы имели одинаковое достоинство и цену. Но здесь все происходило гораздо запутаннее и сложнее для прямолинейного понимания жителя Столицы. Я перестала слушать лекцию умника Фосса о финансовых засадах на пятом слове. Просто выбрала самую тяжелую и блестящую деньгу в его коллекции и объявила, что ставлю ее на Хегга. Мой добровольный консультант заткнулся, словно слепая лошадь, встретившая новый забор. Пожевал воздух, пошевелил хрящеватыми ушами. Кивнул и продолжил рассуждения. Я бы послушала его, говорил он интересные вещи. Но не сейчас.
С истерическим визгом очнулись где-то совсем близко карнаи. Зазвенели бронзой кимвалы. Люди завопили. Шум стоял невероятный. Небо разрезала огненная дорожка, потом другая, третья. Повалил дым. Если в начале я оглохла, то теперь еще вдобавок ослепла.
— Пошли поближе. Посмотрим на старты, — предложил мой спутник.
Я отрицательно помотала головой. Покинуть относительную безопасность кареты не могла себя заставить. К концу часа любопытство победило, а ветер сдул дым и чад в сторону океана. Я вылезла на крышу нашего транспортного средства. Видела старты двоек. Троек и одиночек. Ничего не понятно, кто где, но все равно производило впечатление.
Потом разболелась шея. Нелегко без привычки глядеть все время вверх. Букмекер принес увесистый мешочек с монетами.
— Смотри— ка наши ставки сработали, девочка, — радостно просиял Фосс, — наш любимый парень не подвел, сделал одиночный заезд! Теперь можно ехать домой, отпраздновать…
— Разве мы не станем его ждать? — удивилась я.
— Команда была: «отправляться восвояси», — подтвердил возница.
Я промолчала. Устала и хотела пить. Но сильнее всего на свете хотелось оказаться как можно дальше от этого вонючего жаркого ада.
— Подвинься.
Я открыла глаза. Темно. Луна зашла, а солнце просыпаться не торопилось.
— Лиля, подвинься, — повторил Хегг, не снижая громкости. Просунул под меня руки и передвинул к краю матраса.
Он что, лечь хочет? Куда? Я одна едва помещаюсь.
Он лег. Был мокрый и холодный, как покойник. С полотенца на бедрах капала вода.
— Ты с ума сошел! Теперь в кровати лужа, — возмутилась я. Говорила шепотом по инерции. Вряд ли в такой неурочный час кто-нибудь мог нас услышать.
— Я замерз, — проскрипел Хегг, неловко вытягивая из-под себя мокрую тряпку и бросая ее в темное пространство гардеробной, — согрей меня, Лиля.
Я поднялась на ноги. В анфиладе незакрытых дверей маячил неверный огонек ночной лампы где-то на лестнице, и дул холодный сквозной ветер. Я закрыла дверь и даже ключ в замке повернула. Вытащила стопку цветных простыней из шкафа. Обложила ими по кругу ледяного парня. Он едва слышно стучал зубами от холода.
— Ко мне иди, сдохну, пока тебя дождусь, — простучал он, — ложись.
Я вздохнула и пристроилась рядом. Укрыла обоих толстым стеганным покрывалом.
— Мммм, — промычал мой кавалер, укладывая меня сверху на себя, — мммм…
Он заснул. Удивительно быстро отогревался. Его неприятная, мокрая, скользкая кожа стала теплой. Потом сухой. Очнулся запах восточных специй. Снадобий и притираний. Аромат миндального масла отчетливо мешался с томной амбровой нотой. По мере того, как мужчина высыхал и нагревался, масляный букет, втертый в его эпидермис, усложнялся и удивлял. Я бросила попытки угадать и подсчитать оттенки. Лежала неподвижно, сунув нос чуть ли не под мышку героя. Интересно было бы поглядеть на автора запашистого снадобья.
Откуда-то снизу, где-то в районе живота и ниже, тянуло кровохлебкой и подорожником. Хегг ранен? Я хотела посмотреть, но он положил тяжелую ладонь мне на затылок и не вышло. Только смогла лечь удобнее на плече. Я поневоле нанюхалась диковинной смеси аптечных, парфюмерных и наговорных трав и заснула.
Я проснулся в отличном расположении духа и тела. Моя рабыня сопела в область моего левого соска. Спит. Я прикрыл веки и прислушался. Шесть утра. В моем личном внутреннем эфире стояла тишина. Я поставил блог на мозги вчера днем. Ни одна магическая девушка не прорвалась.
Лиля спала на моей руке. Вроде ей удобно. Сквозь тонкую ткань просвечивали соски на груди. Грудь! Я брежу. Крошечные розовые горошины глядели на меня с вызовом. Интересно, кто-нибудь из ее семьи еще здесь?
Я осторожно высвободил руку. Не хотел ее будить. Когда моя рабыня спит, в мире царит тишина и гармония. Я мизинцем сдвинул край рубашки в сторону. Все-таки грудь есть. Нежные едва заметные полуовалы на ребрах. Худышка. Я осторожно прижал пальцами тот сосок, что ближе. Она вздохнула. Не проснулась и на инстинкте подставила второй. Я потрогал его губами. Лизнул. Фосс спросил меня, почему я с ней не играю, даже по утрам? Я повел дорожку поцелуев ниже. Тааак. Я в пальцах порвал полупрозрачную ткань, чтобы не мешала. Глубоко втянутый пупок. Кости таза. И треугольник редких светлых волос. Девушкой пахнет. И слегка близкими месячными. Неужели месяц прошел? Я лизнул внутреннюю поверхность бедра. Потом другого. Она опять вздохнула и немного раздвинула ножки. Я всунул пальцы в святая святых и потрогал языком спящую плоть.
— Пошел вон.
Проснулась. Я обхватил губами клитор. Недобрые маленькие ручки уперлись мне в башку и сдвинули в сторону.
— Пусти!
Моя собственность вывернулась из-под меня и убежала. Я разочарованно упал на подушки. Неназываемый! что за баба! Чтобы не делать, лишь бы мне поперек.
Эрекция гнала кровь. Я встал и пошел вслед за моей собственностью. Сколько можно меня динамить! Вожусь с ней, как с королевой. С ней дома хуже обращались, наверняка. Не зря она туда не торопится! За человека ее там не считают, точно.
Лиля стояла посередине моей спальни и держала на весу разорванную рубашку. Разглядывала. Успела уже в халат упаковаться. Ну да, чтобы я, не приведи Всеблагая, не увидел чего нового.
— Ты ее испортил! — судя по голосу, она почти плакала.
— Да ну ее к Хёгу, — я начинал злиться, — марш в кровать, Лиля.
— Я не пойду!
Она зачем-то потрясла у меня перед носом своей глупой рубахой. Я вырвал тряпку в мгновение ока и сделал из нее две. Потом четыре. За секунду.
— Иди ложись! — я почти орал.
— Я не хочу! — крикнула она в ответ. Их зеленых глаз брызнули злые слезы.
— Что ты можешь хотеть-не-хотеть! Ты рабыня! Я приказал! Ты делаешь!
— Я!.., - начала моя собственность. И опустила взгляд с моего лица ниже.
Я прикрыл себя руками. Пронеслась мысль, что заколдует. Как-нибудь сочинит ведьмовство на эту тему. Ведьма-недавалка. Я тогда не поверил, когда она рассказывала, а теперь, после чудес исцеления, все может быть. В спину дохнуло предательски холодком.
— Я спрашиваю: что это такое, Хегг?
Она тыкала тонким пальчиком в мою сторону. Я посмотрел. От плеч до пальцев ног я был покрыт синяками треугольной формы. Родные татуировки слиняли на задний план и обесцветились. Ленты змей Судьбы ушли на спину и выглядывали оттуда презрительно между ребер. В глазах моей собственности зажегся антропологический интерес. Я не люблю, когда меня разглядывают, как диковину на базаре. Пришлось признаться:
— Это синяки. К вечеру сойдут, наверное.
— Почему треугольные? — Лиля подошла близко и потрогала.
— Драконья чешуя.
Я поймал ее пальчики и приложил к себе в понятном месте. От прохладного прикосновения яички поджались в мошонке. Потом сладко расправились,
— И как?
Она сама, без моей подсказки, провела рукой по напряженному мне. я тихо выдохнул:
— Ммммм.
— Не мычи. Отвечай!
— Что отвечать? — изумился я.
Моя умница задумалась. Сразу отбежала на пару шагов.
— Послушай, я не собирался тебя насиловать, клянусь. Я хотел, — тут я тоже почему-то замялся. Как будто она заразила меня своими задумчивыми паузами.
И вообще. Долго я тут стоять буду? Во всех смыслах. Не хочет? Да очень надо было!
— Я просто тебя отблагодарить хотел. За помощь. Нет, так нет! — я пошел в ванную.
Вечно с ней все наперекосяк!
— А дракониху тоже благодарил? — раздался звонкий голосок мне в спину, — или это был дракон? Ты поэтому одиночный заезд выиграл?
Я хлопнул стеклянной дверью сортира. Как она смеет такое говорить?!
— В собачий приют сдам. На желтой улице, — пропыхтел я, намыливая голову, — или весталкам в храм…
— Не надо, — услышал в ответ.
Я протер глаза от мыла.
— Родне тебя верну,
— Не надо. Господин.
Я невольно улыбнулся. Она стояла в двух шагах, опустив голову, сжимала в кулачке обрывки несчастной своей рубашки. Такая правильная девочка, что у меня дыхание перехватило. Щас расплачусь.
— Можно я пойду с вами. Господин?
Я собирался на растяжку. Первый выход через час.
— Валяй.
Пусть посмотрит, каким потом воняют мои жёлтые монеты. Она нарядилась в восточные штаны и короткую, не знаю, как это называется, что-то синее и красивое. Тонкие щиколотки между штанами и красными туфельками белели соблазнительно. Застучала каблучками следом по лестнице. Я вошёл в тренировочный зал.
— Ш— ш— ш. Сюда нельзя, красавица, — Фосс остановил мою любопытную рабыню. — Пойдём я посажу тебя в зале. Скушаешь что-нибудь вкусненькое. Ты такая худенькая. Нельзя. Наш золотой мальчик предпочитает девушек в теле…
— Да плевать я хотела! — дверь захлопнулась. Но на что плевала моя собственность, я понял. Ладно.
В зале полно военных. Сплошное золото погон. Мы решили номер с раздеванием, где я делаю последний оборот вокруг пилона и шпагат в публику без штанов, убрать от греха подальше. Или оставить под утро, когда нажрутся в хлам. Я сам, когда был лейтенантом, не оценил бы такого шоу после месяца в ледяных горах. И так про наше заведение идёт понятная слава. Мужской стриптиз только у нас. Больше никто не рискует. А вот приперлись вояки. В пальцах приятно покалывало предчувствие драки.
— Эй ты, раскрашенная обезьяна! — какой-то офицер, пунцовый от принятого на грудь алкоголя, махал мне из дальнего угла зала.
Я не стал пока реагировать. Но подсознательно ждал этого. Это был мой четвёртый, последний выход. Ночь заканчивалась. Градус в публике перевалил за сорокет.
Я поклонился. Дамы, шлюхи и жены аплодировали и даже свистели. На помост летели монеты. Шапито. Цирк на площади. Какая публика, такой и кабак. Я стоял, облитый водой. В тонких, прилипших к ногам штанах. Откровенно. Но все же не до конца.
— Покажи им номер на бис! Давай взорвем этот балаган! — Фосс уже набрался своих грибов. Всегда чувствовал, что в теории он революционер.
Капитана, который что-то имел ко мне, дамы усадили. Ничего. Сейчас вы его не удержите. Махнул рукой Абдулу, который создавал ритм, стуча ладонями по барабану.
— Номер на бис! — каждый раз Фосс объявлял это с такой гордостью, будто сам лез на шест трясти яйцами. Хотя, придумал, конечно, он.
Публика затихла. Дали полный свет. Я широко улыбнулся всем женщинам в зале без исключения. Дёрнул завязки. Штаны упали на доски. Раздалось:
— Ах!
Я любил этот момент! Я питался им буквально. Этим их восторгом и похотью.
Взлетел на пилон. Сделал два полных оборота вокруг. Повис вдоль шеста на руках. Лицом к залу. Сделал паузу. Улыбнулся. И медленно развёл ноги в полный шпагат. Все мое смотрело на публику и показывало полдень. Я свёл ноги, сделал оборот и снял себя с шеста. Улыбнулся. Подмигнул и вышел. Публика орала и топала.
— Неужели драки не будет?
Фосс ласково вытирал мой трудовой пот. Возил полотенцем везде, где хотел.
— Что они там делают?
Я вылез из душа и одевался. Хотелось скандала. Это мой приятель верно угадал.
— Писюнами меряются. Идём скорее смотреть, — Фосс приплясывал от нетерпения.
— Что делают? — не понял я.
— На спор поднимают на члене стопку с самогоном. Посуды перебили уйму.
— Самогон! — я замотал на затылке волосы в узел и отправился в зал.
Я ушла из зала кабаре почти сразу после выступления Хегга.
Совсем сразу не получилось, официант принес мне целый поднос еды. Поскольку есть, пока мой хозяин, по его собственному меткому выражению, «тряс яйцами на шесте», не удавалось, еда в горло не лезла, то я застряла на полчаса.
Если отставить в сторону мои восторги по поводу баланса и атлетизма господина артиста, то картина вырисовывалась неприглядная. Сначала он показывал товар лицом и задом, выделывая на пилоне кренделя, а потом, в перерывах между выходами, продавал себя всем способным заплатить. Шлюха— проститут. Я откровенно поежилась, когда две серьезных габаритов девицы, одетые в кожаные колеты, сапоги и зеленые галифе, вошли в его комнату отдыха. На рыжих кожаных поясах у них висели плетеные хлысты погонщиков драконов. Что они с красавчиком Хеггом сотворят?
Я закончила с ужином, подождала немного, дамы так и не вышли из артистической. В шуме кабаре звуки до меня не доносились. Я видела только еще желающих прикупить себе удовольствий от душки стриптизера. Они договаривались с толстяком Боллом. На меня стали обращать внимание, и я ушла.
Настроение испортилось. Всегда так: меньше знаешь, крепче сон. Какое мне дело? Есть у парня откровенно проблемы с сексом, как только здоровья хватает? Он на нем крепко сидит, не хуже, чем его приятель Фосс на грибах. Даже воображает себя Хёггом — богом похоти и разврата. Это его выбор, конечно, кем себя воображать. Просто жалко. Мне его жалко. Такой сильный, красивый и сумасшедший, бедолага. Умом не блещет, это правда. А кто блещет?
Я крепко задумалась над поиском мужчины, ум которого меня бы устраивал. И уснула, не найдя.
— Болл! Драки не было! — я плюхнулся в кресло у стола, — никто не подрался!
Я показал свои мозолистые, но в остальном чистые, без синяков и ссадин руки:
— Они встали, как по команде и ушли. Уползли.
— Ты дьявольски везучий человек, милый, — Болл считал выручку, складывая золото в столбики по десять монет.
Солнце уже вовсю светило в окна столовой. Я ещё не ложился. Похмелье пока не наступило. Но было близко.
— Знаешь, сколько ты выиграл у этих надутых болванов?
Я небрежно махнул рукой. Неинтересно. Хотелось что-нибудь разбить.
— Около двадцати тысяч! Это больше, чем вся вчерашняя выручка от кабаре. Не хочешь вложиться в дело?
— только, если ваш кабак будет стоять в столице Империи.
— Считаешь, этот надо продать? — Болл потёр переносицу под очками. Когда он думал о деньгах, его можно было принять за приличного человека.
— Да. Дату передачи выбрать. Например, первое число следующего месяца. Я поверчу пока задницей. Ты соберёшь вещи. И адью! — я свистнул и нарисовал рукой со стаканом волнистую линию в воздухе, — только там вы будете справляться без меня.
Я заржал. Представил себе физиономии своей имперской компании при виде меня с голой задницей на пилоне. Последняя кровь! Лейтенант имперской гвардии! Начальник всей северной заставы. Покойник и. Дезертир. Когда случится обещанный Наместницей переворот, недовольные рекой потекут через мой кордон. Кого впускать. Кого сожрать. Надо регулировать процесс. Дыру заделать в стене. Деньги выбить из госсовета…
— Ты засыпаешь, малыш. Абдул помоги ему дойти до постели. Алкоголь отбери. Ему вечером работать, — меня подняли и повели.
— Вставай, пьяная скотина! Да очнись же ты! — голос долбил меня изнутри, как гребаный будильник работягу в будний день.
— Отвали! Я только лёг, — я широко отмахнулся рукой. Что-то упало на пол. Зазвенело и покатилось.
— Расписная обезьяна! Больно! Дурак здоровый! Вставай! Война! — холодная вода пролилась на мою чумную голову.
— Хорошо! Ещё давай лей…
— Ещё?! Ну погоди, придурок! — злющий голосок моей рабыни ничего хорошего не обещал.
Теперь на голову опрокинулся ледяной поток. Куски льда приятно таяли на мне. Потом стало неуютно. Мокрые простыни нагревались. Никакого кайфа. Я разлепил веки. Какой-то испуганный мужик пялился на меня поверх серебряных ведерок для шампанского.
— Ты кто?
— Хёгг в пальто!
Этот нежный голос я сразу узнал. Моя рабыня. Разъярённая фурия. Ничего. Ей идёт. Такая злая. Почти хорошенькая. Я попытался ухватить её похмельной рукой.
— Не о том думаешь, как всегда, урод! Переворот в городе. Везде патрули. Солдаты. Власть поменялась. Твои голубозадые дружки собирают вещи.
— Значит, кабаре продать не успели, — сообщил я сам себе очевидное.
— О! Какая тонкая мысль! Главное, своевременная, — сарказм моей собственности всегда со мной. Не упустит случая высказаться.
— Не ори. Я понял. Сейчас встану.
И я действительно попытался. Самогон во мне плескался под самое горло. Я не проспал и пары часов. Наконец вынул себя из мокрой постели. Хотел добраться до ванной. Куда там. Меня повело вбок, и я вошёл плечом в стеклянную перегородку. Неназываемый, спасибо! Выдержала. Я упал в пустую лохань. Крепко приложился голым задом о металл.
— Воду давай, — велел своей рабыне. Полилась горячая вода.
— Сварить меня хочешь? — зашипел от боли. Резко дала холодную.
Лежал в ледяной воде. Приходил в разум.
— Шипучки принеси.
— Ещё чего! Пьяница!
— Неси, дура. Надо лечиться.
— Нет.
— Вот ты тварь!
Я не на шутку разозлился. Вот только руку поднять не мог.
— А ты как думал? Что я вечно спасать тебя буду?
Грубиянка. И дура. ни черта не смыслит в похмельном деле.
— Нахрен мне вообще о тебе думать? Пошла в…
Я не стал уточнять, куда посылаю девчонку. Она зазвенела сердито каблучками по лестнице.
Я приходил в себя медленно. Неужели и вправду война? Встал, налил на голову кипяток. Полегчало. Надел халат на мокрое тело. Пошёл вниз, не оглядываясь.
Фосс сидел в столовой, карты метал.
— Добрый день, милый. Не дали тебе поспать, — он грустно улыбнулся в моё хмурое лицо.
— Как там? Жизнь.
Я махнул головой в сторону города.
— Все, как обещала твоя птичка. Только на три недели раньше. Вояки объявили губера казнокрадом— преступником. В каталажку засунули. По городу шляются патрули. Выявляют пособников и сообщников.
— Значит, морская прогулка не состоится?
— Это вряд ли.
Мы оба невесело рассмеялись.
— У нас же полная касса. Как они ещё не явились по наши задницы, не понимаю, — проговорил умник Фосс.
— Заткнись, накаркаешь! — шепотом заорал вошедший Болл.
— Что делать, что делать, — причитал он, притулив свой жирный зад на краешек кресла. Словно, готов был бежать по первому сигналу.
— Деньги всегда деньги, — повторил я давно слышанную фразу. — Собирайте золотишко. Выступаем через час. Пьер, неси пожрать. Я голоден, как Хёгг!
— Как, через час? А кабаре? А вещи? — Болл вытаращил на меня свои чёрные глазки.
— Хочешь посмотреть на свой член со стороны? После того, как его отрежут и прибьют к городским воротам? Другим в назидание?
Я широко ухмылялся, поедая манную кашу из огромной фаянсовой миски,
— В назидание, — повторил за мной толстяк, — в назидание!
До него дошло. Умчался, только тапки разлетелись в разные стороны. Пьер методично и без пробелов уставлял стол едой.
И в этот миг раздался грохот железом по воротам. Новые хозяева жизни пришли.
— Что делать? — спокойно спросил Фосс.
Я с аппетитом ел. Мне требуется много еды.
— Вели расстелить во дворе ковёр из главного зала. Он самый большой? Хорошо. Пусть кидают на него все золото в доме. И иди заговори им зубы. Пока я поем. Да! Штаны мне принесите. Тёплую одежду и сапоги! Обязательно.
Я сожрал все до последнего десерта, хотя никогда любителем не был. Эх! Полнолуние только завтра. Да что уж думать об этом. Делай, что должен. Волосы на башке отросли ниже плеч. Пора брить их под лейтенанта.
Я вышел во двор. Ворота гремели и грозили сдаться под воинским натиском.
Я огляделся. Сундук с деньгами. Тюк с барахлом. Гора золотых побрякушек. Ещё какие-то свертки. Почти полный ковёр навалили за полчаса, пока я ел. Фосс, Болл, Абдул, Пьер, Флинт. Даже смазливая задница— горничный пристроился. Все стоят с напряженными лицами. Толстяк в лисьей шубе и огромной шапке. Я взял из рук Фосса одежду и стал напяливать на себя. Теплая рубаха жала в подмышках. Я растолстел, что ли?
— Моя девчонка где? — я не понял.
— Да кто её знает? Она нужна? — удивился умник Фосс.
— Да! — зарычал я, уже обращаясь.
Все мои приятели уставились на меня, выпучив зенки и раззявив рты.
— Ты где? — прорычал я в пространство.
— Меня закрыли на ключ в спальне, — донеслось до мутнеющего сознания.
— Быстро мою бабу сюда! Кину вас всех к Хёгговой матери!
— Да— да, — паскудник— горничная помчался в дом.
Говнюк! Он же сам и запер мою собственность. Сожру первым. Я почернел и выглядел как положено.
Примчался парень, тащил мою красавицу за обе руки волоком. Та упиралась, не понимая. Мешок с её вещами он вынес и бросил на ковер в общую кучу. Собралась в дорогу, умница моя. Увидев меня в новом образе, она сначала не поверила. Вгляделась пристально, сильно побледнела и закрыла рот рукой.
Ворота трещали в последней попытке устоять. Даже Флинт молчал и только жался к ногам толстяка Болла.
— Все на ковёр, — скомандовал я, человеческая речь мне уже почти не удавалась.
Вся компания ринулась в середину, поскальзываясь на золоте и других ненужных для спасения жизни вещах. Я окончательно принял свой главный вид. Сущность. Хёгг!
Я легко стянул концы большого ковра. Все четыре. Без заметного усилия поднялся в воздух и полетел к Северным горам.
Сила оставила меня ровнёхонько во внутреннем дворе моего последнего ледяного форта. Я упал на холодную брусчатку и заснул.
Зеленоглазый. Тоска моя и память в чреслах. Грех и морок.
Он стоял надо мной и смеялся. Все в том же виде, что был со мной в последний раз. Кружевная белая рубаха, черные узкие штаны, высокие ботфорты. Белые кудри с золотым отливом спускаются ниже лопаток. Пухлые розовые губы кривят злую усмешку:
— Привет, Хегг! Как дела?
— Как видишь, — я лежал колодой на походной койке. Руки поднять не мог. — Иди ко мне. Я скучал.
Я был рад, как глупый щенок.
— Ну уж нет!
Он счастливо заржал над моим бессилием.
— Если ты такой придурок, что тратишь себя на всяких недостойных, то я себя не на помойке нашел. Я не стану тебе помогать. Решай свои напряги сам. К тому же, ты предал меня. Бабу себе завел.
Зеленоглазого смешно передернуло при этих словах. Аж перекорежило красивое лицо начисто. Имел бы настроение, ржал бы, как умалишенный.
— Ты мне страшно надоел со своей слюнявой любовью и сопливым нытьем, Хегг. Последняя кровь! Смешно. Недоумок здоровенный. Ты. Мне. Надоел! — он рассмеялся. Звонким мальчишеским смехом.
Растаял. Как не был. Никогда. Тоска и унижение. В первый раз, что ли?
Как летела в ковре не помню. Наверное, сознание потеряла. Очнулась уже зимой в холоде. Флинт лаял, как безумный. Ковер из зала кабаре лежал на ледяных каменных плитах, и его заметал белый снег. Он непроглядно шел с быстро темнеющих небес прямо мне на голову. Я осознала, что бешено замерзаю в своем халифатском летнем наряде и кинулась к мешку.
— Очнулась? Это хорошо, — проговорил знакомый голос из снегопада.
Я пригляделась. Две странные бабы, толстая и худая собирали золотые вещи с ковра в мешки. Худой дымил сигарой. Фосс, я его по запаху узнала.
— Хегг спит. Как приземлился здесь, так и упал прямо на камни, давно спит. Его солдаты унесли в казарму. Мы наняли проезжающую повозку. Ты с нами или хозяина своего дожидаться будешь?
Фосс глядел на меня испытывающе. Болл быстро— быстро собирал с ковра все подряд в полосатую наволочку.
— Вот возьми, — тощий мужчина протянул мне белую шубу. Удивительно легкую и теплую. Я закуталась
— Добро разбазариваешь? — сварливо тут же заметил толстый.
— Отстань, жадина, — усмехнулся его приятель, — размер у манто крошечный, только девчонке и сгодится. Ты ведь местная? Как тебя зовут? Хегг говорил, что ты из благородных. Давай мы поможем тебе домой добраться, а ты замолвишь словечко за бедных артистов при случае, если что. Да?
Я растерянно смотрела на мужчин.
— Неужели будешь дожидаться, когда лейтенант проснется? Кто его знает, сколько он проспит и что скажет, когда очухается. Ты ведь его рабыня, не забывай, — гнул свое Фосс. Болл молча кивал башкой в огромной лисьей шапке.
— В Империи нет рабства, — машинально возразила я.
— В Империи такие есть законы, что я бы не рисковал, — проговорил бывший владелец кабаре. Взял мой мешок и поднял на плечо, — чо там у тебя такое тяжелое?
Я пожала плечами, вроде ничего. И вспомнила. В самую глубину разных тряпок я спрятала мешочек с выигрышем. Те самые монеты, которые принес драконий забег Хегга. Значит, золото на месте! Это ободряющая новость.
Пришел возчик в овчинном тулупе и с красной обветренной харей. Стал торопить владельцев чудо— ковра, мол, снег пошел сильней, могут закрыть перевал.
— того и гляди, заставят тут торчать целую неделю. Сначала снег, потом лавина, потом еще речки затопят переправу. Апрель есть апрель, месяц ненадежный, жди от него всякой беды.
Ждать беды никому не хотелось. Мужчины скрутили ковер в рулон и вопросительно смотрели теперь на меня. Я решилась.
Уже покачиваясь в крытой кибитке на ледяной дороге и вдыхая ароматы четырех мужиков, я жалела, что не сходила поглядеть на Хегга напоследок. А вдруг ему нужна моя помощь?
— Эй, паря, вставай! Чо разлёгся? Отволакивай себя с дороги. Скоро люди поедут, зашибут до смерти.
Я попытался подняться и понял, что ног у меня нет. Тренированное моё тело, сила во мне — все было. Только ноги. Нет их. Я снова стал калекой. Хёгг! Всегда ждал, что этим закончится. И все— равно оказался не готов. Злые бессильные слёзы притащились сами. Морок все. Опять!
Родина встречала меня ласково. Теплым весенним ветром да липкой грязью на проезжей дороге. Впрочем, пять лет назад она встречала меня так же.
Я, опираясь кулаками в тракт и помогая себе обрубками ног, отволок себя к дереву на обочине. Тело быстро вспоминало старую науку, справился я шустро. Посреди дороги остались стоять мои сапоги. Я их узнал, это были точно они, мои армейские отличные сапоги. Их кожа блестела, словно их только что начистил камердинер. Кто их сюда принес? Как я очутился тут на краю большого города? Ведь я отлично помню… стоп! Я закрыл глаза и попытался вспомнить себя другим. Черным, огромным, Неназываемым. Ничего не вышло. Я открыл глаза.
Старый Халифатский тракт уходил далеко через голые рощи, поднимался к горам. Северный Хребет едва проступал в рассветном светлеющем небе. Я знал эту дорогу наизусть, столько раз за прошлый год сбивал здесь копыта своих лейтенантских лошадей. Сегодня довелось пощупать здешние камни голыми ладонями. Я вытер дорожную грязь о штаны. От вида бесполезных длинных штанин в горле встал ком.
— Слушай, здоровяк, деньги есть у тебя? — спросил возчик. Тот самый, что переживал, чтобы меня не задавили.
Я пощупал карманы. Пусто.
— Я смотрю, сапоги у тебя хорошие. Зачем они тебе, никак в толк не возьму. Давай я тебя до перекрестка подброшу, а ты мне сапоги, а? Я бы и так взял, да калеку грабить совестно.
Я задрал голову вверх до хруста в шее, хотел разглядеть говорящего получше. Совестливый возчик улыбался.
— До центрального рынка подкинешь?
— Нет, звиняй, служивый, там мзду за проезд берут, а у меня лишнего гроша нету. Только до перекрестка.
Я махнул рукой. До перекрестка, так до перекрестка. Ловко вскинул себя на руках за борт телеги. Не хуже, чем позавчера на пилон в кабаре. А было ли это со мной наяву? Не уверен. Ни в чем я сейчас не уверен. Возчик присвистнул на мою сноровку. Подхватил с земли сапоги, погладил их любовно, и мы тронулись в путь.
В замке сестры— мачехи мое появление встретили хорошо. Удивились и обрадовались искренне. Обнимали и даже всплакнули на радостях. Старая Марта сердито пообещала, что никаких «забугорных» путешествий больше не допустит.
Фосс рассчитал верно: Елизавета чуть ли не лично пообещала ему всяческие блага и профиты в благодарность за мое спасение. Артистическая парочка, справедливо полагая, что от царя, чем дальше, тем для здоровья полезнее, в замке не задержалась. Приятели отправились на модный новый курорт. Новых планов у этих двоих хватало с головой.
— Надо помочь публике пить лечебную воду веселее, — ухмыльнулся долговязый мудрец.
Он усаживался в новый просторный шарабан, выпрошенный толстяком у наместницы в припадке щедрости. Болл вздохнул:
— Кто теперь станет нашей звездой?
— Ничегооооо, наберемся терпения, — Фосс, зажав в зубах сигару, зачем-то посмотрел в яркие апрельские небеса, — что-нибудь да подкинет Судьба. Или малышу надоест лейтенанствовать, навестит старых друзей, спляшет снова «номер на бис» …
— На это я бы не рассчитывала, — я улыбнулась, — ваш Хегг — прирожденный солдафон.
Мужики разом поглядели на меня удивленно. Но спорить не стали. Поцеловали мне ручку на прощание и отбыли.
Прошла неделя, миновала другая. Меня почти перестали доставать с расспросами про мои Халифатские приключения. Я рассказывала почти все как было. Сделала, понятное дело, несколько купюр. Например, не стала посвящать сестер и подруг в свой загадочный прорыв в ведьмы— недавалки. Промолчала я и про невольничий рынок, как чуть не угодила в рудники. И про Хегга я не рассказала. Владельцы казино тоже не промолвили про него ни слова, хоть мы и не сговаривались заранее. Тишина. Словно не было этого месяца, прожитого в гардеробной самого неоднозначного парня в нашем подлунном мире.
Две недели прошло, а от стриптизера— лейтенанта ни слуху, ни духу. Так тяжело на границе? женский обоз прибыл на досмотр?
Ладно, у Хегга память, как у рыбки, что ему какие-то рабыня с герцогиней! Но сестрица Елизавета о женишке помнить должна. Я помалкивала и пыталась действовать старым своим методом. Подслушивала. И поздним вечером в субботу мне повезло.
Звонко процокали по брусчатке копыта крупного армейского жеребца, одиноко и устало. Я погасила свет в комнате и выглянула незаметно во внутренний двор замка.
Черная фигура путника на вороном коне подъехала к крыльцу. Мужчина спешился. Черный сюртук, узкие брюки. Перчатки, короткие сапоги. Круглая шляпа— котелок, каких у нас никто не носит из благородных господ и их челяди. Камердинер лейтенанта Хегга! Это он!
Наместница, кутаясь в большую белую шаль, буквально бегом сбежала по лестнице навстречу слуге. Как девчонка на свидание. Тот снял шляпу.
— Где он?
— Мне нечего сказать вам, мадам, — развел длинными руками батлер, — господина лейтенанта на Северной заставе нет. Ни в одном из двенадцати фортов.
— Где же он? — в растерянном контральто отчетливо проступили слезы.
— Не имею сведений, мадам, — негромко, но твердо проговорил камердинер, — вы позволите отдохнуть в замке, прежде чем продолжить поиски?
— Ах, делайте, что хотите — она расплакалась.
Елизавета накинула шаль на голову и закрыла лицо руками.
Вышла добрая Марта. Обняла наместницу за плечи и повела назад.
Кто б мог подумать, что она станет убиваться по этому типу?
Моя родная площадь Империи, где год назад из нищего засранца я перекочевал в лейтенанты, находилась на другом краю Столицы. До курятника матушки Бо ещё следовало добраться. Для безного нищего калеки задача та ещё. Даже тупых деревянных катков у меня не было.
Но древний храм Всеблагой Богини Заступницы здесь имелся. Как и стертая паперть при нем. Я оборвал золотые нашивки с мундира, пропил их с местным народом и стал выживать, как всегда. Как раньше.
Катки выиграл на пари. Все— таки веселая шлюха удача ещё помнила обо мне. Прихожане, а особенно прихожанки охотно сыпали мелочь в мою фуражку. Жалели безногого в замызганном военном мундире. И всякий раз спрашивали: «Что ж ты такого, парень, натворил, что ноги тебе и волшебники не вернули?». Я врал разное, в зависимости от настроения. Один раз даже правду сказал, мол, вернули, а потом опять отобрали. Две бабульки покачали седыми головами в чепцах и посоветовали хорошо себя вести и самогонку не пить. Не пить! Я к вечеру набирался так, что к обеду вспоминал себя с трудом. Калечная компания собралась у храма самая боевая. Бездонная.
Сон про зеленоглазого не шёл из головы. Неужели, все правда? Я надоел ему? Я, действительно, дурак. Извращенец. Не о том думаю. Как и у кого спрашивать о фокусах с моим телом? К весталкам надо идти. Как? Где взять жёлтую монету? О том, чтобы скопить золотой империал, речи быть не могло. Плевать. Не хочу. Жить.
Время тянулось, как густая вонючая слизь. Но все— таки шло. Я терял силы. От плохой еды. Тупого животного секса. Без результата. От бесконечного в мозгу: «Ты мне надоел». От алкоголя, который я вливал в себя неупиваемо— постоянно. Ты мне надоел. Как отвязаться от этой дряни? Я разваливался на куски. Некому только здесь собрать меня…
— Хегг, ты где? — дотянулось до меня в ночи.
— Я здесь, — сказал раньше, чем подумал.
— Возвращайся, — позвал тихий голос внутри. Я столько выпил за последнее время. Что забыл, блок убрал я или нет.
— Не могу, — честно признался я.
— Почему? — удивилась она. Я догадался кто.
— Не могу и всё, — рассердился я. Ну не рассказывать же ей, что я теперь инвалид безногий. Попрошайка. Нет.
— Возвращайся. Хватит ныть. Будь мужчиной! Соберись. Ты же самый лучший. Крутой. Король секса, — моя рабыня сказала это с явной издёвкой. Видела бы меня сейчас, ей бы точно полегчало.
— Отвали, — произнёс я и вырубил связь.
— Всеблагая! Как такое может быть? Он же безногий! Калека. Когда? Кто? Шрамы старые, — спрашивала моя собственность. Точно ее нежный голосок.
Я плохо соображал после вчерашнего. Но свою рабыню я узнал. Здесь, по нашу сторону хребта, рабство существовало. Но редко. Филькину грамоту о покупке рабыни я, по своему всегдашнему презрению к бумагам, куда-то захерил.
Где я и как? Понятия не имел. Чуял только, что воняю гадостно. Потом, мочой, перегаром и спермой. Скверной подзаборной.
— Отзовись. Прошу. Очнись, — звал знакомый голос.
— Ну чего тебе? — хотелось провалиться в липкий вонючий сон. Спрятаться.
— Всеблагая, слава тебе! Живой.
— Отвали.
— Нет.
— Чо пристала? Отвали.
— Грузите его на телегу, — это вроде бы вслух. Не мне.
Тряско по булыжникам. Тошнит. Никто не отвернул мою голову в сторону. К моей прежней вони добавился запах свежей блевотины. Я отпустил сознание и исчез в забытьи.
Я ехала верхом слева от телеги. На телеге храпел невообразимо пьяный Хегг. Грязный настолько ужасно, что невозможно себе было представить, что еще две недели назад это был чуть ли не красивейший и ухоженейший мужчина Восточного Халифата и Побережья. Теребень кабацкая.
Как же мне его помыть? Просто кощунство везти такой кусок дерьма за ворота в замок наместницы.
— Хотя, если сказать, кто воняет под рогожей в повозке, то Лиз помчится встречать, задрав юбки на голову, — пробормотала я себе под нос.
— Лучше было бы отвезти лейтенанта в нейтральное место, госпожа, — раздался позади и слева спокойный мужской голос.
Я испуганно обернулась. Камердинер Хегга в вечном черном котелке и костюме двигался рядом на армейском жеребце.
— Здесь неподалеку есть дом моей покойной матери, — отчиталась я зачем-то перед чужим слугой.
— Отличная мысль, госпожа! — похвалил меня черный батлер и направил туда телегу. Откуда он, интересно, знает, куда ехать?
— Вам не придется ни о чем беспокоиться, мадам, — говорил он, пересев на телегу и правя, — я обслужу своего господи лучше всяких банщиков. Нужно только распорядиться придать мне в помощь двух помощников. Господин Хег, хоть и не в полном виде, но весит весьма достаточно.
Дом моего детства оказался обитаем и содержался пристойно. Прежние слуги обзавелись молодым поколением за те годы, что я провела в замке Наместницы. Постарев, они приучили своих отпрысков ухаживать и хранить мое родовое гнездо. Слезы сияли на моих ресницах, когда я благодарила этих добрых людей.
Когда я захотела посмотреть, как принимает очищающие процедуры мой злополучный гость, его камердинер и на порог купальни меня не пустил:
— Господин не готов!
Спорить с мокрым с ног до головы серьезным мужчиной я не решилась.
Я лежал в чистой постели. Запах глаженного белья. Синих цветов. Чистоты. Ноги не стал проверять. И так знал. Что их нет. Сил не осталось. Я поискал глазами по комнате сигару. Ничего похожего в белоснежном чертоге чистоты. А ведь у меня имелась половина гаваны в мятом жестяном чехле. Я незаметно сплюнул с досады в цветочный горшок. Хёгг!
Я не особенно убивался в нынешней жизни.
Ведь я знаю, что делать. Зверю во мне нужна жертва. Девственная кровь. Или на худой конец парочка веселых, готовых на все шлюх. По взаимной любви может получиться. Да только не хотел я ничего этого. Опять начнется все заново и по кругу: ноги, Гряда, служба. Потом хеггов крик: «ты мне надоел!» и снова мордой в нужник, снова ползать по заплеванному полу в кабаке. На— до— е— ло.
Хотелось тупо сдохнуть. Я заткнулся везде, снаружи и внутри.
— Открывай глаза, урод — сердитый голос стегал сознание.
Я отказывался слушать, слушаться, узнавать. Мотал головой, наверное.
— Ну чего ты ко мне привязалась?
Я хотел стать маленьким и спрятаться.
— Хватит ныть! В конце концов, — кто-то наяву тряс меня. Или думал, что тряс.
Я повёл плечами, и кто-то улетел на пол. Очевидно— шумно. Что-то упало и разбилось.
— Позвольте я попробую, госпожа — странно знакомый голос. Мужской.
Тишина. Я почти отчаялся. Вдруг. Теплое. Голое. Тело на мне. Живая волна омыла меня с ног до головы. Я выгнулся дугой, принимая. Всеблагая! Наконец-то!
Все члены моего обессиленного тела радостно принимали эту живительную силу. Я пошевелил пальцами ног. Есть! Наконец-то. Я расправил плечи. Зеленоглазый мой. Тонкая спина под ладонями. Прошёлся пальцами по худым позвонкам. Круглая нежная попа. Я приподнял его повыше. На готового напряженного себя. Нашёл горячими губами мочку левого уха. Облизал. Рот. Где ты? Правой рукой повернул к себе лицо. Вот. Рот упрямый. Пока ещё злой. Накрыл горячими губами. Поддался не сразу. М— м— м. Мой язык стучался в стиснутые губы. Член упирался в стиснутые бёдра. Сейчас. Я левой рукой развёл гладкие теплые ножки. Прошёл настойчивыми пальцами по сухим складкам кожи. Женщина. Неназываемый! Спасибо. Нашёл яркую пульсирующую точку, прижал двумя пальцами. Злое колено вытолкнуло мою руку. Ладно, детка. С губами тоже не получалось. Целовать меня никто не собирался. Хорошо. Просто отлично! Я перевернулся. Накрыл собой легкое тело. Быстро опустился ниже, чертя дорожку языком по животу. К паху. Сейчас ты у меня запоёшь, как миленький. Узкая ладонь схватила меня за подбородок. Дерзко и больно вцепившись ногтями в кожу, оторвала от себя. Что за игра? Я поднял голову, не открывая глаз. Звонкая, обидная пощёчина обожгла левую половину лица.
— Очнись, Хегг! Приди в себя! Это я!
Я против воли открыл глаза. Серое ранее утро. Моя рабыня с красными обсосанными губами. Я внизу её живота. Злая, как Хёгг. Она кажется снова спасла мою задницу…
— Не смей так со мной поступать! — прошипела она в мои обалдевшие глаза.
Как? Хотел спросить я. Но вылетело другое:
— Почему, детка?
— Потому что я не твоя детка!
— Да почему же? — я ухмылялся. Я выздоровел.
— Потому что я так не хочу!
— Что ты можешь хотеть, дурочка. Я — твой хозяин, — самонадеянно осклабился я.
— Ты сам себе не хозяин. Куда уж тебе до меня! — с презрением сообщила она.
Возникла пауза. Мне вдруг стало неинтересно с ней спорить. Интересно стало другое.
— Я все-таки закончу, что начал, — проговорил я в холодные зеленые глаза своей собственности. Накрыл её рот ладонью. — Помолчи немного. Мне ты так больше нравишься.
Левую руку мягко опустил по животу вниз. Провёл большим пальцем по паху. Нашёл заветную точку пульса. Дотронулся. Раз-раз. Тихонько. Сам смотрел в её глаза. Хотел видеть. Как ей нравится. Вот зрачки расширились, под рукой на губах стало горячо. Влажно. Внизу тоже. Под моими пальцами лоно стало набухать. Потекло. Процесс запустился. Я не удержался. Отбросил покрывало в сторону. Хотел посмотреть. Машинально протолкнул палец ей в рот. Хёгг! Она укусила меня до крови. Резкая боль. Обжигающе-обидная. Не подумав, смазал ладонью по нежной щеке.
— Вот ты гад! Ты бьешь женщин!
— Ещё как, — усмехнулся.
Я перевернул её спиной кверху и пару раз несильно съездил по круглой попе. Она взбесилась. Подскочила и впилась ногтями в моё предплечье. Но мне на это было наплевать. Только не трахни её, идиот, напомнил сам себе. Завалил на спину. Развёл широко тонкие белые ножки и захватил их вместе с руками. Что бы не дергалась и не мешала. Она трепыхалась конечно. Да куда ей. Синяки останутся, подумал краем. И вылизал её, как хотел. Если возможно изнасиловать языком, то я это сделал. Она ругалась. Стонала. Изнемогла. Кончила короткой тугой струей мне прямо в глаза. Я добился своего.
Заплакала. В голос. Словно я её девственности лишил. Содрогалась мне в рот и плакала. Вот дура. Делать то дальше что?
Я отпустил её. Обнял. Прижал к себе.
— Да тише ты. Не реви. Приятно же. Хочешь повторю?
— Не-е-её. Сволочь. Ты же умирал.
— Да. Ты спасла меня. Я отблагодарить хотел. Разве не получилось?
— Гад ты бесстыжий.
— Поцелуй меня лучше.
— Я тебя ненавижу!
— Я понял. Хочешь ударить?
— Хочу.
— Бей, — я подставил лицо и закрыл глаза.
Подождал минут пять. Ничего. Потом нашёл её губы и поцеловал. От души. Даже слишком. Сам увлёкся. Она ответила. Мы целовались взахлёб как школьники. Сам не понял, как снова оказался сверху. Мой конец уже искал желанную цель. Она сама раздвинула тонкие ножки и обхватила ими бедра. Сознание плыло и пропадало.
— Ну уж нет.
Я сделал усилие и пришёл в себя. Баста! Не с моей девочкой. Снял себя с горячего тела и отлепил цепкие руки:
— Прости. Но не сегодня.
— Уходишь?
— Где тут вода? Пить хочу. Чей это замок?
— Не уходи.
Я нагнулся над её покрасневшим от моих небритых щёк лицом:
— Я всегда готов приласкать тебя, только скажи, детка. Но на сегодня точно хватит. Я могу не удержаться. А это мне не нужно…
— Не о том ты вечно думаешь, Хегг! Ты мне должен, поэтому слушайся. Рассказывай!
Я не хотел ничего ей рассказывать. Я стал одеваться.
— Ты мне должен! Рассказывай, что с тобой происходит.
Я оглянулся. Какая она все-таки некрасивая! Лицо узкое, бледное. Худая, как щепка. У меня член толще, чем ее рука.
— Хегг! Я жду. Ты мне …
— Напоминать о долгах неблагородно. Ты ведь герцогиня, воспитанная барышня.
Я завернулся в теплый плащ, короткий и широкий. Ничего другого, подходящего мне по размеру, я здесь не нашел.
Лиллианна смотрела темными очами сердито.
— Не расскажешь?
Я покачал головой. Не хочу, не для этой девочки моя история. Замотал волосы на затылке в узел и направился к двери.
— Сядь сейчас же!
Она так злилась, что даже забыла прятать себя в одеяло. Горошины сосков на плоской белой груди смотрели на меня яростно и ало.
Я послушно сел на край постели. Лиллианна права в одном бесповоротно: я ей действительно должен. Потерплю ее еще пару минут.
— На колени встань, — приказала она.
Я и тут не стал спорить. Опустился перед ней на одно колено. Барышня кивнула.
— Повторяй за мной. Я преклоняюсь перед тобой, леди Лиллианна. Твоя власть надо мной безгранична. Нет во Вселенной других женщин для меня, кроме тебя.
У меня брови полезли на лоб:
— Это что такое, Лиля? Приворот?
— Отворот! Ты что же думаешь, что я за тобой с телегой буду всю жизнь мотаться? Повторяй, я тебе говорю!
Я помолчал. Потом сказал тихо:
— Я всем сердцем люблю тебя, малышка Лиллианна. Ты одна во Вселенной для меня.
— Я клянусь быть верным тебе всегда, — она гнула свое.
Я проговорил:
— Я стану любить и защищать тебя вечно.
Девчонка глянула на меня сердито:
— Ты единственная для меня. Клянусь.
Я кивнул:
— Ты единственная для меня. Клянусь.
Лиля удовлетворенно выдохнула:
— Я вышибаю клин клином. Я разбиваю злую ворожбу. Сгинь морок! Нет над тобой чужой власти, Хегг! Отныне ты только мой. Я привязываю тебя, Хегг, к себе всего целиком и без остатка. Мое слово крепко и нерушимо!
И моя собственность громко долбанула кулаком по стене. Нечего не произошло. Гром не грянул. Лиля стояла на коленях в кровати, закусив до крови губу. Видно ушибла руку.
Я встал с колена и подошел к девчонке. Она подняла ко мне лицо. Ее зеленые, как у всех в семье, глаза смотрели на меня пронзительно и чуточку испуганно. Я хотел чмокнуть ее в нос.
— Зачетная попытка, Лиля.
Она обхватила меня обеими руками за шею и поцеловала горячо в губы. Пачкала соленой слюной рот. Я облизал и проглотил. Вкусно.
— Все получилось, Хегг. А теперь иди, куда собирался.
После такого жаркого, да еще не выпрошенного или отнятого поцелуя идти расхотелось.
Но оставаться не следовало. Я нутром чуял: пора.
Развернулся и ушёл. На сегодня с меня точно хватит. Я правильно угадал в ней. Силу. Эта малышка для меня бесценна. Только весталки могли подобное. Чтоб их Хёгг забрал.
— Зина! — я столкнулся на выходе их покоев герцогини со своим батлером, — привет, друг! Я рад.
Я, не церемонясь, крепко обнял его. Он, разумеется, стерпел и только голову нагнул в положенном поклоне. В руках он держал халат. Потому как одежды у меня, понятно, не было.
— Наконец-то в моей жизни наступит порядок!
Я похлопал парня по крепкому плечу. Надел халат и сунул ноги в тапочки с меховой оторочкой. Красота! Вышел во двор. Не оглядывался назад. Зачем?
Три месяца я безвылазно проторчал на Северной Гряде. Весна пришла, и дел навалилось нешуточно. Старшая герцогиня Елизавета писала письма. Приглашала на заседание Госсовета и заманивала настоящим чистокровным верховым жеребцом. Я не особенно верил в то, что ГС станет заниматься вопросом северной границы. Но я никогда не видел самых резвых, выносливых и дорогих коней в Империи. Выдалась короткая пауза в делах, и я помчался в замок. Верхом.
Замок наместницы встретил меня безукоризненной чистотой. С паркета есть можно. Батлер вел широким коридором в мои собственные комнаты здесь. Это удивило и порадовало меня. Выходит, что высокородная хозяйка здешних мест решила присвоить мне статус повыше герцогской подстилки. Ладно.
Впрочем, я зря придирался. Апартаменты сверкали свежей отделкой. Все новое. Обивка мебели. Сортир. Я заглянул в гардероб. Полно одежды. Явно мой размер. Походу, это все для меня. Меня ждали. Готовились. Да ладно. Разрыдаюсь весь сейчас.
— Вороной? — я обернулся к камердинеру.
— Ждёт вас, господин. С нетерпением.
— Давай скорее одеваться! Седлай!
— Может быть, сначала…
— Седлай!
Как же я, оказывается, скучал! По нормальной жизни, по хорошим сапогам, длинным брюкам, белому белью и распорядку. Да! Я оказывается, страшно люблю порядок. И верховую езду. И все, что делает комфортной и удобной жизнь благородного человека Империи.
— Вороной, мальчик мой, — я потерся носом по бархатной пахучей морде. По традиции увернулся от кивка. Конь положил мне голову на плечо. Замер. Только вздыхал. Ждал.
Я, по— кавалерийски с места, вбросил себя в седло. После упражнений с пилоном это было легко, как дышать. Не удержался, заорал и погнал коня галопом в открытое поле. Комья земли из— под копыт летели, уродуя газон перед замком. Хорошо!
Вернулись нескоро. Утомленные и довольные оба. Бросил повод резво подскочившему конюху. Зиновий наготове, как должно.
— Мыться и жрать, — велел я.
Он повёл меня в мои. Хёгг! Апартаменты.
Стол уже ждал меня, заваленный тарелками под завязку. Влажный после мытья, я уронил свой зад в удобное кресло. Жадно выглотал игристое из высокого тонкого бокала. Пузырящаяся жидкость холодным сладким огнём смешалась с кровью. Ударила по голодному желудку и отправилась в голову. Я оторвал ножку от жареной птицы. Сгрыз вместе с костями. Сожрал всю тушку целиком. Запил игристым вином. Отправил следом паштет и грибы. Пирог с телятиной. Копчёный окорок. Жульен. Овощи без счёта. Скоро на столе не осталось ничего, только фарфор, серебро и мятые салфетки. Две пузатые бутылки закончились. Я наелся.
— Бабы в доме есть? — спросил, сыто откинувшись на спинку кресла.
— Как посмотреть, — дипломатично ответил мой батлер.
— Не герцогини. Тупо бабы. Для дела, — пояснил я предельно понятно.
— Есть две посудомойки. В подвале. Придётся спуститься, — деловито сообщил он.
— Что, все горничные мужики? — я изумился.
— Есть дамы. Мне…, — он осекся, не зная продолжать ли.
— Я понял. Не стоит, — я улыбнулся. Девушка моего друга — святое. Он облегченно кивнул.
Ладно. Неудержимо потянуло в сон. Хёгг с ними, этими сосками. Успею. Спать.
Три месяца ни гу— гу. Тишина. Конечно, я не мечтала просыпаться от бархатного голоса:
— Привет, моя сладенькая.
Или:
— Лилька, открой глазки!
Отнюдь. Понятно, что у нас у каждого жизнь своя и разная. Но иногда ведь вспомнить можно! Просто поинтересоваться, как мои дела, жива ли я после наших приключений?
Один раз я даже оскоромилась и открыла свой канал связи нараспашку и позвала:
— Привет, Хегг! Как твои дела? Скачешь на своих двоих? Шестая герцогиня Лиллианна интересуется твоим здоровьем.
Ничего он мне не ответил. Даже не хмыкнул. Я и увяла. Нет и не надо.
Сестра— мачеха снова подняла разговоры о замужестве. Я не нашла ничего лучше, как сбежать от них в свой родовой замок, благо содержался он порядке и даже лучше. Но скоро поняла свою ошибку. Я оказалась там в изоляции. Ни имперские, ни великосветские новости до меня не доходили, а если все же заплывали, то с недельным, а то и дольше опозданием.
— Лиллианна, включай мозг, — сказала мне Марина— медиум, — по субботам у наместницы всегда общество собирается. Не манкируй этой процедурой. Один день в неделю танцев и вкусной еды, и ты в курсе всех сплетен.
Она была на моей стороне в деле университетской учебы, всегда поддерживала. Но подружиться мы не могли. Не получалось. Слишком много тайн хранилось у каждой из нас за корсажем. Поэтому мы симпатизировали друг дугу на расстоянии. И она тоже считала замужество за стариком бароном неплохой идеей.
— Деньги, милая Лиллианна, никто не отменял, — любила она повторять.
Деньги! Их есть у меня. Я могла бы потребовать у сестры— мачехи свою долю отцовского наследства. Но как? У меня нет ни защитника, ни покровителя. Да и кто может противостоять самой влиятельной женщине в Империи? Никто. Некому напомнить «забывчивой» герцогине про долю наследства сироты. Да Хёгг с этими деньгами! Дала бы Елизавета мне в универ поступить и с замужеством не лезла! О большем я пока не мечтала.
Раннее августовское утро. Суббота. За столом я, Елизавета, Марина и две маркизы. Они наши дальние родственницы, вульгарные и денег у них куры не клюют.
— Как называется цвет у твоей лошади? — спросила одна. Блондинка.
— Серая масть. В яблоках, — вежливо ответила я.
Она покивала понятливо. Повернулась к наместнице:
— А ты какую купила своему лейтенанту?
— Вороной жеребец чистокровной верховой породы, — не без гордости сообщила Елизавета.
— Пипец, как круто! — восхитилась вторая маркиза. Брюнетка, — наверняка, это дорого невозможно!
— И что? — подключилась ее сестра, — стоит он таких денег?
— Кто? — улыбнулась довольно наместница.
— Лейтенант, разумеется, — засмеялись обе молодые женщины, — ведь он приехал со своих гор, да?
Я насторожила ушки.
— Да, с гор он спустился, — улыбнулась теперь Марина, — в шесть утра велел оседлать коня и скакал на нем, как сумасшедший. Потом съел целую кладовую еды и завалился спать.
— Спит? — хором спросили маркизы у хозяйки дома.
Она кивнула. Судя по роскошному кружеву на утренней свободной блузе, Елизавета была готова к приему скакуна-лейтенант в любой миг.
Тут обе дамы зачем-то оглянулись в мою сторону и зашептали:
— Говорят, у него выдающиеся способности…
— Не хуже, чем у пресловутого жеребца, — не удержалась я и прыснула, — а может быть, даже и лучше…
— Лиллианна! — воскликнула возмущённо наместница, — что ты говоришь!
— Поставь меня в угол за это, сестрица, — я внезапно разозлилась, — твой жених произвел впечатление в замке этой зимой. Я лично видела.
— Жених? — тут же переключился тумблер внимания. Маркизы сделали пунцовыми ротиками прелестное «о».
— Тсссс, девочки, — снова впряглась медиум, — это пока секрет.
— Господин, — батлер деликатно, но неотвратимо тряс меня за плечо.
— Что?
— Ужин проспите.
— Да Хёгг с ним, — я выспался, но признавать этого не желал. Сейчас придумают какой— нибудь бал на мою голову.
Угадал.
— Через десять минут вас ждут в столовой. Госпожа наместница настаивает, — Зиновий послушным наклоном безукоризненной головы попытался смягчить резкость приглашения.
Я смирился. В конце концов, я был кое— чем обязан высокородным обитателям здешнего замка. Например, жизнью одной из них. С другой меня тоже кое— что связывало, придётся соответствовать. Буду вежливым и милым. Они это заслужили.
Батлер предложил мне кружевную рубаху, светло— серые штаны, золоченый камзол с длинными фалдами, туфли. Бархатная обувь с золотыми пряжками выморозила меня особенно. Я не стал спорить. Я же решил слушаться и вести себя примерно. Туфли оказались впору. Ладно. Стена гардеробной отражала собой мир. Зеркало. Я снова знакомился с самим собой. Недурно подкачался, лазая по пилону. Сухое, рельефное тело. Рисунки мои никуда не делись. Их нарочитая, вульгарная роспись хорошо скрывалась дорогой одеждой. В этот раз отделка не подкачала. Золотое шитьё. Жемчуг вместо пуговиц. Белоснежная пена кружев. Мои светлые чувственные губы. Неприятно полные для мужчины. Загорелое лицо. Широкие прямые брови, словно нарочно нарисованные.
Я сбрил выгоревшие на халифатском солнце патлы артиста сразу как вернулся в горы. Короткий ежик вырос уже на Гряде. Черно— красная армейская татуировка еще просвечивала сквозь на затылке.
Батлер стоял рядом.
— Что ещё? — недовольно спросил.
— Галстук, — он держал в руке белую длинную ленту.
— Нафиг, — поморщился я.
— Как угодно, господин, — Зиновий наклонил голову и отошёл. \
Загар на лице слишком сильный для холеного аристократического придурка, каким делал меня этот безукоризненный наряд. Плевать. Зина не настаивал на галстуке. И это правильно. Я и так слишком мало походил на себя. Наверное, это красиво. Мне не нравилось. Но я же решил быть покладистым. На долго ли меня хватит?
Не бал, конечно. Но народу хватало. Военные мундиры. Золотое шитьё чиновников. Дамы, словно цветочные букеты. Дворецкий низким голосом возвещал имена и титулы. Когда вошёл я, возникла пауза. Как он объявит меня?
— Капитан имперской гвардии Северной гряды, — прозвучал сильный уверенный голос.
Я — капитан? Я не поверил своим ушам. Имя не прозвучало. Меня произвели в капитаны? Как? Когда? Вот это номер.
Вслед за мажордомом я прошёл от дверей до своего места справа от главного стола.
Накрытый стол радовал. Первое, без чего я не могу жить, после секса, так это обильная жратва. Но сейчас желание получить своё бродило во мне неудовлетворенной похотью. Вокруг, как назло, маячили сплошь мужики. Хозяева и слуги. Придётся, в самом деле, спускаться к посудомойкам в подвал…
— Хегг, — мягко позвал меня голос изнутри.
— Ну?
— Может быть, пересядешь к нам за стол? — наместница улыбалась.
Я повернул голову. Пригляделся. Хёгг! Мои здешние благородные подружки полным составом. Хозяйка. Ее медиум. Ее тощая сестрица. Две пока неизвестные мне маркизы. И, как это называют барышню, которая только-только начала выезжать в свет? Дебютантка? Шестнадцать лет, девица. Ради её карих глаз решил подчиниться. Есть кого пощупать за живое. Взял стакан с самогоном и пошёл к главному столу.
— Привет, красавицы. Как жизнь? — я широко улыбнулся светлыми губами. Опустил бархатный зад в кресло напротив. Ровно одно посередине длинного стола. Откинулся на мягкую спинку, по очереди переводя взгляд с одной моей подруги на другую. На новенькой остановился. Там и остался. Не сводя светлых глаз с её ярко— розового рта.
— Привет, детка.
Я улыбнулся только ей. На остальных баб наплевал. Имел я их в разных позах.
— Здравствуйте, — смущенно ответила девица. Глаз от скатерти не подняла. Молодец. Все, как я люблю.
Герцогиня что-то сказала. Потом ещё. Я не слушал. Я хотел это кареглазое, готовое существо. И я его получу. Остальное — потом.
Незнакомка судорожно облизала губы. Дыхание её потяжелело. Похоть её шла ко мне широким потоком.
— Пойдём со мной. Не бойся, — полуспросил— полуприказал я.
Красное вино влетело мне в физиономию. Стекало по крахмалу рубашки на камзол. Я вытерся вышитой салфеткой. Встал. Обошёл широкий стол. Взял девушку за руку и увёл к себе. Не оглядываясь.
Час ушёл у меня на красавицу. Интересно, еду уже убрали со столов?
— Ты куда? — моя, теперь уже не девушка, потянулась схватить меня за руку. Я оказался проворнее. Сбежал в ванную.
— Хочу вернуться и пожрать. Можешь присоединиться, — улыбнулся и поцеловал в уголок рта. На прощание. — Спасибо, моя радость. Мне было хорошо.
— Ну что, нравится тебе такая жизнь? — спросила Марина у наместницы, — пойми, дорогая, он не изменится никогда. Всегда будет ставить свои удовольствия превыше всего на свете.
Елизавета молчала. Сжимала в кулаке изгрызенный в лоскуты тонкий носовой платок.
— Это из чего такой следует вывод? — неожиданно впряглась в разговор черноволосая маркиза. Она явно считала себя старше и разумнее сестры, — Ты, доморощенная волшебница, считаешь, что капитан и есть последний бастард императора?
Я слегка растопырила глазки и тут же прикрыла их веками. Намечался скандал. Родовитые аристократки терпеть не могли Марину, неизвестно откуда появившуюся и в три прыжка проскочившую в Лучшие Подруги Главы ГС.
— Капитан Хегг — Последняя кровь. Вернее, он — Первая кровь. Оспаривать этот факт может только слепой, — спокойно и твердо заявила медиум.
— Поддерживаю, — вдруг заявила маркиза блондинка, — невыносимый красавчик капитан ведет себя прям как папаша. Тот ведь был сексуальный маньяк, ни одной девки мимо не пропускал. Это сейчас не принято про это вспоминать. Но у кого с головой все нормально, тот помнит прекрасно, что творил наш последний истинный правитель.
— А что он творил? — я вылезла вперед. Ничего такого про Хьюго Великого Миротворца слыхом не слыхала. В школе точно не рассказывали.
— Ну вот, пожалуйста, — старшая маркиза показала на меня рукой, — и тридцати лет не прошло, а новое поколение уже ни фига не знает!
— Да, император повернут был на сексе! Причем, — тут младшая маркиза понизила голос до нуля, — трахал он все, что шевелится. Ни для кого исключения не делал. Ни на возраст не смотрел, ни на пол. Всегда в постели у него было двое, а то и трое. А уж если ему на людях приспичит, то…
— Хватит! Хватит повторять древние гнусные сплетни о нашем венценосном брате! Все это похабная ложь, которую сочиняет чернь в кабаках! Он был великий государственный деятель! И детей после себя не оставил! Нет никакой крови, ни первой, ни последней! Это легенда! Такая же лживая, как вранье о его родстве с Хёггом, будто бы его великая мужская сила от бога Последнего и поэтому он бессмертный. Умер Хьюго Миротворец от болезни печени, мучился, как обычный человек. Приказываю тему эту закрыть! — пятая герцогиня Елизавета пристукнула мягким холеным кулачком по скатерти, — и в бальной зале не поднимать.
— С чем воюешь, дорогуша? Скажи мне, я помогу.
Все женщины за столом оглянулись. В пылу разговора никто не заметил, как к столу наместницы подошли двое. Седой старик и мальчик с похожими белыми волосами. Одеты они были в синие, расшитые золотом мундиры высших сановников Империи.
Я шёл знакомым коридором в обеденную залу. Превосходный мой батлер заранее приготовил мне костюм. Словно предвидел аварию с красным вином. Волшебник.
Я вошёл и сразу скривился. Поморщился. Этот гадкий шум: музыка, живой оркестр, скрипки-балалайки. Танцы. Не понимаю. Терпеть не могу!
Пригляделся, как следует. Широкая зала имела боковые ниши для серьезных людей. Карты! Вот это дело.
Мои любимые подруги сидели за столом для Королевского покера. Такая традиция в замке. Какие-то важные дядьки в дорогих камзолах прилипли с постными рожами по обе стороны стола и кивали в мою сторону еле-еле. Двое не обернулись. Свободный стул ждал, похоже, только меня.
— Позволите присоединиться? Дамы. Господа, — я был безукоризненно вежлив и приятен, подходя к компании
Седой дед выпрямился и откинул длинные белые пряди с лица. Я сразу узнал его — граф Валентин собственной персоной. Пару раз нас сталкивала Судьба. Щуплый паренек, сидящий рядом с графом, поднял на меня глаза. И мир поехал с резьбы.
В сердце сразу ткнулась черная иголка. Не зацепилась, отскочила, причинив страшную затяжную боль. Я не схватился рукой за левую сторону груди, удержался не знаю, как. В глазах потемнело. В висках загремело кровавым набатом. Но я удержался на ногах.
Зеленоглазый. Он поднялся на ноги и уставился своими хёгговыми глазищами на меня в упор. Атака повторилась. Я услышал на краю сознания:
— Здравствуй, любимый. Садись рядом.
Ледяной пот стек по спине в кальсоны.
Я сделал три шага вдоль стола. Оперся о спинку кресла шестой герцогини.
— Я сяду здесь. — объявил я хрипло.
Леди Лиллианна с шумом подвинула свое тяжелое кресло. Камердинер втиснул для меня стул.
Я сел. Неимоверным усилием старался не смотреть на зеленоглазого.
— Возьми меня за руку, Лиля, — я беззвучно попросил.
Герцогиня головы не повернула. Как говорила о чем-то с медиумом, так и продолжала. Я видел крайнее изумление в глазах герцогской домашней волшебницы. Вот уж кто насмотреться на меня не мог!
Прохладные пальчики легли на колено. Я тут же накрыл их своей ладонью. И все. Такое облегчение упало на меня, что я готов был разрыдаться от счастья. Никакой головной боли, никакой раны в сердце, никакого потного удушья. Оргазм и рук не надо! Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Лиля дернулась было отобрать руку, но я не отдал. Бешено хотел прижать ее ладонь к губам. Но боюсь, что сейчас она бы мне не позволила.
— Вы присоединитесь к нам, капитан? — знакомый мужской голос вернул меня в действительность.
Герцог Валентин мужик гадкий. Про него чего только не рассказывают, пересказывать противно. Вряд ли ему посылали приглашение. Но по статусу и праву родства он имеет право на место за этим столом. Очередного своего воспитанника приволок, старая сволочь! Что-то он имеет к безногому моему капитану. Моему?! Вот уж я оговорилась!
Волна его переживаний прикатила мне в самое сердце. Чего там только не было! Страх, ярость, презрение, отвращение, снова страх, насмерть перепутанный с вожделением. Как я умудрилась так открыться перед этим безнравственным, неблагодарным и неразборчивым типом? Это не я. Это он мне настолько доверяет, что не прячет истинных эмоций. Не знаю, радоваться мне или спасаться бегством. От нажима его пальцев моя ладонь онемела.
— Хегг, отпусти.
Он вздрогнул. Отмер. Потом ослабил медвежью хватку. Поднес мою руку к губам и тесно прижал. Когда отпустил, на его нижней губе остался отчетливый след моей фамильной печати.
— Спасибо, любимая, — проговорил капитан слышно.
Мальчишка, сидящий рядом с Валентином, громко разрыдался и убежал, стуча высокими каблуками лакированных туфель. Граф промямлил неразборчиво извинения и ушел следом за воспитанником.
— Вы присоединитесь к нам, капитан? — нарушил неловкую паузу взрослый мужчина в генеральском мундире.
Государственный советник Дуглас. Я много слышала об этом человеке. Общаться пока не доводилось. Но ведь и до Королевского покера меня допустили впервые в жизни.
— Почту за честь, полковник, — браво ответил Хегг.
Никакого страдания, страха и пошлых конвульсий! Я с изумлением воззрилась на своего бывшего парня. Бодр и свеж! Как не с ним было.
Дуглас кашлянул.
Капитан подскочил с места, умудрился щелкнуть громко и ловко каблуками бальных туфель:
— Прошу прощения, господин генерал.
Тот кивнул снисходительно и усадил его жестом руки.
Все сидящие за столом поглядели друг на друга. Ждали, продолжатся ли перестановки партнеров или общество устаканилось.
— Позволите начать? — с едкой иронией осведомилась Елизавета.
В ее ярких, как у всех подлинно рыжих женщин, зеленых глазах обида мешалась с аристократической насмешкой.
— Сори, — весело и заразительно расхохотался душка капитан и пересел в кресло по левую руку от наместницы. Нахально отобрал белую ручку дамы и облобызал. — Поехали!
Раздвинул широко ноги, прижав плотно женское бедро в тонком летнем платье. Наглец!
— Ставка десять золотых монет, — объявила наместница.
Все они тут знают, что я вечно нищ и гол.
— Кто-нибудь одолжит немного денег капитану гвардии? — я широко улыбнулся дамам сердца моего.
— Обойдесся! — злой и довольный хор внутри.
Я осклабился и оглядел компанию за столом. Стервы. Все мои. И все ревнивые стервы. Двух маркиз я отчего-то уже считал за собой. Государственный совет в почти полном составе.
— Я одолжу моему офицеру несколько монет, — раздался спокойный голос сзади.
Советник Дуглас улыбался, как умел только он. Одним ртом. Холодные выцветшие глаза смотрели на меня со снисходительным интересом.
— Вы хотите доверить деньги в ненадёжные руки, господин министр, — наместница приветливо улыбнулась нам обоим.
Ого! Министр. Генеральский чин. Не одного меня повысили, пока я крутил задницей на шесте. Что ещё случилось, пока я прожигал жизнь в соседней державе?
— Игра, дамы и господа! — возвестил седой дилер на высоком табурете.
Сделали ставки. Подруги мои злились. Не видать мне от них сегодня любви. Зато карта шла. Ну да. В любви не везёт, жди удачи за столом, старая, как мир истина. Я ухмылялся красиво и ждал, чем закончится. Гора монет передо мной росла. Красавицы проигрывались. Кроме волшебной моей девочки. Она отлично считала ходы и карты. Её чувств я не слышал. Походу, блок на сознании она сегодня соорудила не слабее меня. Я, наоборот, был открыт всему и вся в этой благородной компании. Ловко подкидывал им всем дурацкие комбинации. Попадались они легко, как дети. Видать, моим девушкам в голову не приходило, что и я в состоянии манипулировать чужим сознанием. Когда эта простая мысль дошла до высокородных дам, играть им было не на что.
Наместница и медиум поглядели на меня с удивлением. Ну да, роскошные мои, иногда я включаю мозг. Нежно улыбнулся в их раздосадованные лица.
— Ставки со стола закончились, — объявил равнодушно дилер.
— Всех люблю, девочки, — сообщил довольно я внутри.
И выключил связь. Слушать их проклятия всяко не интересно.
— В игре герцогиня Лиллианна и капитан, — провозгласил седой дед на табурете.
— Тебя действительно зовут Лиллианна? — я попытался поймать взгляд моей рабыни. Двинул вперёд монеты, отвечая на префлоп.
Она не ответила. Вообще не повернула головы в мою сторону. Сосредоточилась вся на игре, словно жизнь ставила, на глупые листы. Ладно.
Карта шла сказочная. Точно придётся спускаться к посудомойкам. На последнем круге я двинул все деньги.
— Ва-банк. Ставка капитана.
Воздух вокруг нагрелся. Стал ощутимо плотным. Моя девочка подняла наконец на меня глаза. Чем ты недовольна, моя любимая? Молчит глухо внутри. Злится. Придётся ей отвечать по любому, хотя денег она выиграла больше. Своей ставкой я провоцировал её. Что же победит? Гордость или расчёт? Желание уделать меня красиво очевидно боролось в моей герцогине с разумной осторожностью.
— Выровняла, — заявил дилер.
Победил здравый смысл. Какие мы здравомыслящие, с ума сойти! Моя драгоценная рабыня оставила себе шанс на продолжение.
— Открылись. Герцогиня Лиллианна — каре на шестерках. Капитан — каре на тузах. Старшая рука. Капитан выиграл. Продолжаем? — он обратился дежурно ко мне.
— Как решит герцогиня Лил-ли-ан-на, — я улыбаясь, нараспев проговорил имя. Гора золота передо мной грозила проломить тяжелый стол.
Она кивнула, упрямо не глядя на меня. Неприятное озарение ткнулось в печень. Неужели так азартна? Никогда бы не подумал. На игрока она не похожа. Тут что-то другое. Месть? За что? Да Хёгг с ней, вечно Лиля норовит доставать правой рукой левое ухо. Не люблю я этих сложностей.
Закусив розовую губу, младшая герцогиня двинула оговорённые десять монет. Я ответил.
Никто не уходил из-за стола. Толпа болельщиков и наблюдателей росла. Я спиной чуял их алчное напряжение.
Я не понимал этих людей, если честно. Я один тут нищеброд. Деньги на столе, для такого парня как я, были немыслимой суммой. Я не парился на этот счёт. Как пришли, так и уйдут. Плевать. Люди, которые владели всем здесь, для которых такая огромная сумма была пылью под ногами, они глядели в зеленое сукно застывшим выражением бледных лиц.
Азарт, как стыд или страх, мне лично слабо доступны. Интересно — да. Хотелось посмотреть в глаза моей малышке. Напрягается так, словно корову проигрывает. Хёгг обожает играть с человеком в такие игры. Сделалось на миг неуютно. Неужели моя единственная девочка так зависит от него? Все-таки игрок. Как я проглядел?
— Ва-банк, — объявила она тихим, хрипловатым голосом. Что ещё ей оставалось при её остатке.
— Ва-банк, — ответил я.
Страшно хотелось поднять к себе её лицо и посмотреть в него. Слишком широкий стол, не дотянуться.
— Открываем, — раздался спокойный голос дилера. Ему-то что? Работа.
— Герцогиня Лиллианна. Тройка на валетах. Капитан. Флэш-Рояль. Старшая рука. Капитан выиграл, — прозвучало в тишине как приговор.
Начались и захлопнулись одинокие аплодисменты. Генерал Дуглас в тишине отмечал мою победу.
Раздались звонкие шаги каблуков по навощенному паркету.
— Вы негодяй, капитан Хегг. Вы обманом завлекли моего воспитанника и надругались над ним. Лишили его чести и мужского достоинства. Я заявляю во всеуслышание. Ты бесчестный человек и совратитель, Хегг! Гори в аду!
Герцог Валентин при полном параде громко, не хуже площадного глашатая сделал заявление на весь бал. Встал за спиной наместницы нарочно, словно бы она на его стороне. Толпа зрителей мгновенно отхлынула к стенам, танцы прекратились и оркестр затих.
Я поднялся на ноги. Вот теперь я увидел глаза всех своих подруг. Зеленые и испуганно не верящие. Только Лиля не отрывалась от карточного расклада и раздирала злыми пальчиками тонкий платочек в клочки. Проигрыш очевидно занимал ее куда сильнее разгорающегося скандала.
— Ты бессовестно врешь, старая сволочь, — сказал я не стесняясь, — я бы заставил тебя проглотить твой поганый язык, но ты старик. Кто подставит вместо тебя свою голову?
— На рассвете я пришлю своих секундантов, капитан. Выбор оружия за мной, — раздалось с правой стороны.
— Что выбираете? — спросил я, не удивившись.
Я ждал этого. Начальник дворцовой стражи — мой давний поклонник. Домашнее войско госпожи наместницы могло дать фору многим воинским соединениям. Ненависть от него ко мне протягивала щупальца весь вечер. Не стал поворачиваться к нему.
Смотрел на поникшую в поражении белокурую головку. Кудри выбились из хитрой прически. Венчиком сияли в свете светильников вокруг головы. Чего-то я не знал.
— Эй, — позвал в тишину своей внутренней стены, — привет, детка.
— Отзовись, — молчит. Ладно. Я хотел, как лучше.
— Я выбираю саблю, — провозгласил серьёзно домашний полковник во всеуслышание. Женщины за игорным столом замерли.
— Прекрасно. Я готов. Рассвет — это во сколько?
Я глядел в светлый поникший затылок моей девочки. Ответ полковника мало меня интересовал.
Батлер присмотрит за всем.
Зина стоял в тени ниши за моей спиной. Ответ полковника касался его, не меня. Разбудит, когда надо и саблю приготовит. Что за хрень такая? Никогда не пробовал этой благородной ерунды. Рапиры, шпаги, сабли — удел аристократов, но всяко не тяжелее меча.
Генерал Дуглас не вмешивался. Значит, все идет по правилам. Дуэль с полковником вместо старикашки Валентина укладывается в армейские понятия чести. Что станут думать обо мне благородные господа, то меня не волнует ни грамма.
Завтра будет утро, тогда и будем посмотреть. Сегодня интересовало меня сильнее.
— Пять утра. Капитан, — сообщил с холодным презрением полковник.
— Хорошо. Благодарю за игру, дамы, — я наклонил голову и встал из-за стола, — Зиновий, рассчитайся.
Пару секунд смотрел на поникшую голову герцогини Лиллианны. Дурацкие у них все-таки имена. Прислушался. Тишина. Молчит, ладно. Поднял руку, прощаясь. Никто не издал ни звука, я вышел вон.
Я вошел в свои апартаменты и плюхнулся на стул у самых дверей. Новые туфли внезапно стали давить.
Зиновий вошел следом. Два дюжих лакея с усилием втащили и уложили на дубовый стол мешок из черной ткани. Тот отозвался металлическим звоном, размазываясь по лакированной столешнице.
— Сколько? — поинтересовался я.
— Пятьдесят четыре тысячи империалов, господин, — сообщил мне батлер.
— Ого! Да я богач, — прикололся сам над собой.
— Безусловно, — спокойно подтвердил мой камердинер, — госпожа наместница приглашает вас на ужин. Немедленно.
Ужин — это было бы неплохо. Это прямо-таки вовремя приглашение. Внутри повисла тревожная хмарь.
— Где она? — спросил я, равнодушно глядя на мешок золота на столе.
— Простите? — батлер вопросительно поднял бровь. С моими здешними подругами ему не просто разобраться.
— Эта. Лиллианна, — я напрягся, выговаривая пафосное имя.
— Другое крыло замка. Я узнаю, — ответил мой безукоризненный батлер. Кажется, удивился.
— Давай.
Его долго не было. Я сидел на стуле у входа, как прислуга. Бутылка старого ячменного напитка хорошей выдержки смотрела на меня. Я не прикасался. Слушал напряженно внутри себя. Ни звука не долетает. Это тревожило и заставляло вслушиваться опять. Я хотел знать, что происходит.
Зина вернулся слегка запыленный и заметно недовольный окружающим миром:
— Туда нельзя пройти. На дверях стоит двойной замок. Боюсь, что это невозможно, господин.
— Как так? — я удивился, не может быть! — Проводи.
Мы шли длинными коридорами. Сначала устланными коврами. Потом голыми каменными. Потом пыльными, старыми переходами. В финале открылся круглый зал темный и мрачный. Запах пустоты и помета летучих мышей. Пол провалился. Вместо него зияла яма на три этажа вниз.
— Куда ты меня привёл? — я удивленно огляделся.
Провал начинался прямо передо мной. Кто бы мог подумать о таких засадах?
— Другого пути здешние не знают. Допускаю, что есть дорога снаружи, от главного входа. Но там точно заперто на два замка. Реальный и магический. Я проверял, — доложил Зина.
— Ладно. Жди здесь.
Я слегка преобразился. Перелетел провал. Коротким ударом носка легко сломал замок на входной двери.
В пыльной забытой зале красовался тяжелый театральный занавес. Я раздвинул его слегка и заглянул. Остолбенел.
Моя девочка сидела возле ярко пылающего камина. На коленях у какого-то тощего придурка с черными волосами до плеч. Рыдала у него на впалой груди. Он слюнявил своими мокрыми красными губами её шею. Шарил граблями по девственной груди. Она не замечала. Всхлипывала и сердито говорила:
— Он выиграл. Эта разноцветная сволочь. Все деньги. Везёт ему просто нереально. Тупая скотина. Как он мог переиграть меня? Я всегда была лучшей. Как он мог! Видно сам его бог помогает ему. Ненавижу! Эти толстые похотливые губы. Слюнявый рот. Хоть бы полковник убил его на дуэли завтра утром. Какой он отвратительный!
— Да! Да! — бледный червяк щупал мою девочку, как хотел. Молодец, времени не теряет. Полез под юбку. Ну уж нет!
— Руки убери!
Я вышел на свет. Тянуть дальше было опасно. Эти девственницы, с ними только глаз да глаз. Пауза. Немая сцена. Пялятся на меня. Она с яростью. Он, понятно, со страхом.
— Пошёл. Вон, — приказал я с расстановкой. Стек малый с кресла. Испарился.
Моя глупая аристократка встала из пустого кресла. Вытянулась в струну. Спинка ровная. Подбородок кверху. Злая и гордая. Понятно. Проходили. Я сел на освободившееся место и подпер левой рукой подбородок:
— Ну?
— Что, ну?
— Рассказывай.
— Что рассказывать?
— С кем ты изменяешь мне? — я слегка прикалывался. Но только слегка.
— Ты! ты говоришь об изменах!
Она резко повернулась ко мне. От возмущения стала пунцовой и почти хорошенькой. Я протянул к ней руку бессознательно, погладить хотел. Моя собственность отпрыгнула от меня, как от зачумленного. Я убрал руку. Ладно.
— Я ещё раз спрашиваю: с кем ты изменяешь мне? — я рыкнул.
Я незаметно подошёл к грани. Тупая ревность пробила брешь в моем сознании. Все затопила. Разлилась горячей злостью. Я уже хотел уничтожить раньше это ненавистное мне существо. Приворот-отворот! Такую власть надо собой я отказываюсь терпеть. Убью. Нафиг. Завтра забуду. Как звать. Снова стану собой.
— Я люблю его! Он не такая тупая мразь, как ты! Он добрый, смелый, честный. Я для него единственная! — она отважно, не взирая на мои белые от злости глаза, бросала отчаянно слова в лицо.
— Где? — спросил я, собрав в кулак все своё спокойствие.
— Что, где? — она споткнулась о мой взгляд.
— Где он. Твой смелый, добрый, честный? Что-то я его не вижу, — я осклабился неприятно, издеваясь.
Она беспомощно огляделась. Дура!
— Дура! — зло сказал я громко, чтобы услышала, как следует, — ты просто дура! Я примчался к тебе, думал, что-то случилось. Вдруг тебе нужна моя помощь. А ты позволяешь себя лапать прислуге. Герцогиня! Хёгг тебя забери. Ты просто дешёвка! Тварь последняя! Плевать на тебя! Обойдусь! Сдохни! — я орал как глупый подросток, которого надула подружка первый раз в жизни. Идиот.
— Всеблагая! Ты ревнуешь?!
Она. Хёгг! Рассмеялась. Я встал и поднял руку. Удержался с неимоверным трудом. Она не испугалась. Она вообще не боялась меня. Смеялась счастливо.
— Перестань, — я тихо попросил.
Лиля поняла, что подошла к черте. Замолкла.
— Ты не ответила, — напомнил холодно. Пусть расскажет. Хотя плевать, если честно.
— Разве тебя это интересует? — в тон проговорила она. Шарит в моих мозгах, как в собственном кармане. К гадалке не ходи.
— Нет, — я признался небрежно.
— Я так и думала. Поздравляю! Ты пришел вовремя, успел. Что же дальше? Сам потащишь в постель? Будешь показывать, какой ты самец? Не трудись. Я видела сто раз. Не впечатляет. Лучше иди к своим посудомойкам, Хёгг, там твоё место!
Как она это сказала! Убежденно. С ледяным спокойствием. Вали, быдло, вниз.
Я помертвел. И успокоился. Сволочь благородная. Чего я ждал? Все они тут одинаковые. Моя девочка наплевала мне прямо в открытые глаза. Ничего, видать, я лучшего не заслуживал. Примчался, как дурак. Зачем! Пусть её жмётся с пажами по углам. Обойдусь. Зря не скормил шакалам в первый день. Я развернулся и вышел. Вон.
Я изнемогал. Другого слова подобрать не мог. Ворочался в пустой постели битый час. Пресловутые посудомойки и те, скорее всего, разошлись по домам. В этом хеёгговом замке минимум десяток женщин могли успокоить меня. Но я упорно хотел одну. Ненавидел и хотел.
Не пойду, хватит с меня унижений на сегодня.
Заснуть не удавалось. Скрипнула половица на входе. Легкие шаги. Замерли возле кровати. Я затаил дыхание. Что бы не спугнуть.
— Эй, — тихий зов в подсознании.
Теперь я решил поиграть в молчанку.
Моя собственность потопталась и решила уйти. Этого я позволить не мог. Сгрёб легкое тело и притиснул к себе. Нашёл губы. Ответила. Опять долго, страстно целовались. Я снова незаметно для себя оказался сверху. Ясно понимал, что не удержусь.
— Мне трудно. Рядом с тобой, — неожиданно для себя, признался вслух. Кромешная темнота безлунной ночи делала все как-то проще.
— Давай сделаем это. Я готова, — спокойно ответила мне в напряженную шею. Я не чуял похоти от неё. Скорее любопытство, смешанное с чем-то непонятным. На отвращение похоже. Или страх. Или все вместе.
— Как это было? — я поцеловал влажный висок. Лёг рядом, чтобы не забыться. Простынь проложил между нами, чтобы не прикасаться.
— О чем ты? — она знала. О чем я. — Тебе же не интересно.
— Мне интересно. Иначе бы не спрашивал, — больше всего на свете я хотел положить её на себя сверху и терзать тонкие напряженные губы. Но держался.
— Это случилось еще до выхода в Серединное море. Меня похитили с корабля. Я впервые в жизни увидела толпу голых возбужденных мужчин. То ещё зрелище. Ничего у них не вышло. Под моим взглядом у них все падало. Они много раз пытались. Озверели совсем. Потом меня перепродали в портовый бордель, там случалась такая же история. Потом хозяин тайно сплавил меня в Халифат. Они все обзывали меня «ведьма-недавалка». Я даже решила, что у меня дар такой открылся с перепугу. Думала, раз в семье есть у каждого какой-нибудь дар, то должен и у меня найтись. И я вообразила, что у меня есть сила управлять мужской похотью. Только с тобой не работает, но ведь ты не человек, правильно?
Я проглотил смех и только собрался было важно кивнуть, как Лиллианна задрала вверх пальчик:
— Хотя это с какой стороны посмотреть!
— Не понял, — я не понял.
— Ты уже несколько месяцев угрожаешь мне близостью, а как дело доходит до дела, сразу сбегаешь. Почему? Не хочешь или не можешь? Интересно!
— Интересно, — я подтвердил, с трудом удерживался, чтобы не поцеловать розовое ухо. Не смешно и не интересно, — я тебе действительно так противен?
Я, не замечая, водил носом по нежной шее, слегка прихватывая губами кожу. Не интересно и не смешно.
— Из тебя притворщик ещё тот, — засмеялась она. Потерлась плечом о мои мягкие губы.
— ?
— Все твои немудрящие желания я слышу. Никаких рассказы мои тебя не интересуют. Ты тупо хочешь трахнуть меня. С самого начала. Но почему-то воздерживаешься! На тебя ведь мой как бы дар не действует, но ты не доводишь дело до конца. Почему? Слово за слово. Теперь твоя очередь рассказывать.
— Не скажу. Не проси. Не хочу. Когда-нибудь сама догадаешься, ты ведь умница известная. Чем же они так напугали тебя, эти импотенты?
Я оперся подбородком на согнутую руку, отодвинулся в безопасном для нас двоих далеке. Отсутствие желания в моей девочке здорово поумерило мой пыл. Не хуже, чем у несостоятельных джентльменов удачи. Хёгг! А ведь работает. Пояс девственности на ней, что ли?
— Чем? — она обидно рассмеялась. — после твоих расписных телес, уже ничем. А после твоих упражнений с чёрной торговкой в тот день, меня трудно чем-нибудь удивить. Жизнь рядом с тобой в гардеробной! Чего только не насмотрелась! Потрясающая гадость!
Ее искреннее отвращение вымораживало на раз. Моя похоть погибала рядом с этим презрительным равнодушием.
— Зачем же сегодня пришла?
Я мимо воли протянул руку к её груди.
— Решила, что ты всяко не успокоишься, пока не овладеешь мной. Почему бы нет? По крайней мере, это будет мой выбор.
Она преспокойно устраивалась рядом. Распрямила мою левую руку и улеглась на ней удобно. Повернулась спиной, и я почувствовал, как острые позвонки упираются в мои ребра сквозь батистовую ночную рубаху.
Её выбор! Эти гребаные благородные постоянно пытаются оседлать мою волю. Достали! Лиля повертелась, запутываясь в одеяло. Через минуту я услышал, как дыхание ее выровнялось.
Спать я не мог. В паху горячо и больно пульсировало моё бедное естество. Я встал, натянул тонкие штаны.
— Ты куда?
Она успела заснуть. В сереющем раннем утре казалась испуганной.
— Пойду кого-нибудь трахну! Не такого заумного и волшебного, — зло рыкнул я. Ушёл, не оглядываясь.
Слава Неназываемому! Посудомойки были на месте. Обе. Когда вернулся, барышни в моей кровати уже не было. Хёгг! Спасибо.
Я шла к себе полутемным коридором. Вдруг услышала звуки. Женские стоны и мужской ритмический вдох:
— Хо! Хо! Хо!
Я встала, как вкопанная. Хегг! Скотина! В коридоре! Спален ему мало в замке, нет терпежу дойти?! Из-за угла мелькнул голубой мундир, сапоги со шпорами и усы. Гвардейский поручик из замковой охраны промчался мимо, поправляя манжеты на щегольской парадной форме. Я чуть не рассмеялась в голос: везде мерещится мне хёггов капитан!
— Кто там? — раздался властный голос наместницы.
Она вышла в коридор. Ночной чепец веет белыми лентами, халат завязан на узел. В руках пучок розог. Наш общий знакомый капитан здесь точно не появлялся.
— Не спишь, Лиля? Зайди. Поговорим.
Лизавета кивнула на дверь в свои комнаты. Там на полу плакала горничная. На шее и руках ее краснели полосы.
— Пошла вот отсюда, дура! Завтра же убирайся к себе в деревню, чтобы глаза мои тебя не видели! — вынесла приговор наместница. Бросила ветки в молчащий камин.
Лиз указала мне на кресло у низкого стола. Тот был накрыт для ужина, но очевидно не состоявшегося. Поверх блюд и тарелок лежала белая крахмальная салфетка. Видимо, надежда на ночной визит еще тлела в герцогской спальне.
— Для чая или кофе уже слишком поздно. Может быть, молоко?
Я кивнула.
— Марина советует мне отправить тебя учиться. Причем в Столичный университет, никак не проще. Что думаешь об этом?
Я не ожидала. Конечно, я мысленно готовила себя к разговору на эту тему с сестрой-мачехой. Но воображала, что раньше поздней осени он не случится. И вот на тебе!
— Я буду счастлива, — я постаралась произнести фразу как можно тверже и уверенней.
— Да? — произнесла наместница и вдруг расцвела улыбкой, — настолько счастлива, что готова отправиться немедленно? Буквально утром?
— Хоть сейчас, — подтвердила я легка обалдело.
Глянула на часы на всякий случай. Четыре утра. Очень похоже, что меня не просто посылают учиться. От меня избавляются со скоростью звука.
— Чудно! — опять заулыбалась сестра-мачеха.
Казалось, еще немного и она запрыгает на месте, и захлопает в ладоши от привалившей радости.
— В семь утра уходит большой поезд от нас в Сердце Столицы и в Университет заодно заглянет. Собирай вещи, Лиллианна, и в путь! Выспишься по дороге, — бодро скомандовала герцогиня-наместница.
Забыв, что отправила горничную в деревенскую ссылку, вызвонила ее серебряным колокольчиком и велела уложить в корзины еду со стола.
— Здесь много вкусного, Лиля. Будет чем полакомиться в грустную минутку. Значит, раньше зимы тебя не ждать, да? Семинары, лекции, не знаю, что еще там бывает.
Я глядела, оторопев, как старшая сестра с увлечением укладывает для меня всякую снедь. Меня выгоняли. Да еще коленкой подталкивали для скорости.
— Не стой столбом, беги собираться. Я дам тебе пару своих платьев, они мне стали маловаты и горничную с собой. Она подгонит их как надо, по фигуре. Необходимо ведь и в университете выглядеть пристойно. И не спорь, дорогая, я лучше знаю.
Я открыла было рот. Потом закрыла. И пошла к себе быстрым шагом. Дилижанс уходит в семь, надо поторапливаться.
Новая жизнь подкралась ко мне без предупреждения. По резкости поворота она напомнила мне морские приключения.
Зина ждал меня у двери в ванную. Я кивнул. Дуэль! Пора пойти и убить этого говнюка-полковника.
Батлер приготовил мне военную форму. Я поморщился:
— Давай гражданку.
Серые рейтузы. Полотняная белая рубаха. Серый камзол без дурацкого шитья. Офицерские сапоги, как я люблю. Сабля. Никогда у меня не было такой. Не новая, но класс говорит за себя. Вынул из ножен. Легла в ладонь, как девочка. Я проверил баланс: идеально, продолжение руки.
— Кто передал?
— Господин министр.
Старина Дуглас. Кто ещё присмотрит за мной? Стало легко на душе. Пора. Я бесшумно, придерживая саблю у бедра, сбежал по широкой лестнице к открытым дверям в сад.
Батлер повел меня пешком в рощу за замком.
Раннее утро пахло недавним дождем, листвой, фруктами. Яблоки поспели. Я сорвал одно. Большое красное. Потёр о рукав, откусил с хрустом. М— м-м! Сладко. Сок тек по подбородку. Надо бы девчонкам моим нарвать. Пусть порадуются.
Нас уже ждали. Я кивнул всем присутствующим. Зина ушёл на проверку оружия.
— Господа. Если желаете примириться, то этот момент настал, — объявил седой ветеран в шикарной форме с гербами наместницы. У всех здесь была военная одежда. Я и Зина смотрелись просто рядом с этими раззолоченными павлинами.
— Я собираюсь убить этого господина, — жестко заявил мой враг.
Я доел яблоко. Метнул огрызок далеко в рощу. Пожал плечами. Ухмыльнулся всем:
— Как пойдёт.
Полковник сразу попер в атаку.
Рубака он был сильный. Я впервые держал в руке саблю. С мечом я кое-чего стоил. К новому оружию следовало приноровиться. Этого полковник не мог мне позволить. Я был выше на голову. Руки длиннее. Моложе лет на десять. Если он не завалит меня в первые пятнадцать минут, то я его тупо загоню в ручей.
Мастерство пока побеждало. Кровь заливала мою рубаху. Полковник достал меня раз десять. Не серьёзно, неприятно. Я не попал пока ни разу. Зато сабля стала слушаться меня.
Поединок затягивался. Мой противник явно выдыхался. Вдруг он вытащил стилет из обшлага рукава и метнул мне в лицо. Я отклонился. Тонкое жало пролетело в секунде от моей правой щеки, лишь слегка оцарапав ухо.
Я понял, что церемониться глупо и бросился под ноги полковнику. Поединок переходил в крайнюю стадию, где все средства годятся. Я, как в уличной драке, мгновенно сбил противника с ног, перерезал сухожилие на правой руке и стукнул рукояткой оружия по лбу. Тот закатил глаза в отключке и затих на зеленой травке.
Его офицеры стояли неподвижно и молча, ожидая, чем я закончу бой.
Надо бы горло перерезать, мелькнула здравая мысль, этот мясник не успокоится пока не закопает меня. Но. Злости настоящей не было во мне. Я переломил саблю полковника об колено и отбросил обломки подальше. Пусть его живёт до следующего раза. Когда научится сражаться левой рукой.
Я встал, сделал шаг и потерял сознание.
Никто в Университете и слыхом не слыхал о моем приезде.
Это всегда ужасно злит. Что толку быть шестым лицом в государстве, когда любой прыщавый дебил, услышав твое имя, говорит:
— И чо?
Полдня я просидела в личных покоях ректора. Мимо меня туда-обратно пробегало университетское начальство и шушукалось. Ко второму завтраку меня додумались напоить чаем. К обеду откуда-то извне явилась светлая мысль, не обнародовать мое происхождение.
— Разумеется, все обо всем узнают и довольно быстро, леди Лиллианна. Но официально вы будете обычной студенткой, дочерью достопочтенной и состоятельной вдовы из пригорода. Это сильно облегчит ваше существование, поверьте мне, — декан факультета исторической и всеобщей магии то и дело прижимал ладони к груди в уверениях всего на свете.
Я кивнула. Понимала, насколько упростится задача руководства, если я лишусь добровольно всех привилегий моего класса. Разумеется, в Университете царит свободный демократический дух. Но деньги никто не отменял, а уж титулы!
— Жизнь в нашем кампусе имеет традиции, уходящие в глубь веков! — решил взять разгон в преданиях господин декан.
Я решительно поднялась на ноги и разгладила юбку. Ректор, его секретарь и старенький проректор подорвались следом.
— Господа. Мой день сегодня начался рано. Я устала. Благоволите распорядиться проводить меня в мои комнаты. И доставить багаж. Остальные вопросы решим по мере их появления. Надеюсь, у меня не возникнет проблем с вами? Не хотелось бы.
Последние фразы я прибавила на инстинкте. Герцогиня я или нет?
Идя по холодному гулкому коридору следом за деканом и дюжими носильщиками, я почувствовала укол в серце. Хегг. Он единственный умеет задеть меня так безошибочно точно. Я прислушалась. Сигнал не повторился.
Я усердно занималась устройством своей жизни на новом месте. Дворцовые дела словно исчезли от меня за поворотом, настолько все переменилось вокруг. Я даже решила отказаться от второй горничной. Здесь многие и первой не имели, сами мыли полы и сдавали белье в прачечную. Я окунулась в новый мир с головой.
За обедом я вяло ковырялся вилкой в салате. Развалясь небрежно в кресле, сидел боком к столу. Смотрел в окно. Там шёл мелкий дождь. Осень.
Три дня ушло у меня на восстановление. Сволочь полковник отравил меня стилетом. Марианна медиум пыталась помогать мне. Но скоро признала, что один я справляюсь лучше. Моя единственная девочка уехала, не попрощавшись. В первый день, когда особенно было хреново, я не удержался. Послал зов. Не ответила. Марианна, почуяв нашу связь, сделала тоже попытку. Меня колотило так, что стакан до рта донести не мог. Спросил глазами:
— Что?
— Послала. Меня к тебе. Держись, малыш.
Она обняла меня за плечи. Мы сидели на кровати, тряслись вместе. Потом из меня потек кровавый пот.
Сила вытекала из меня по капле в медный таз на полу. Я глотал целебные настои кроваво-красные от горячего вина и драконьего молока. Татуировки по всему телу потеряли цвет. И знаменитые змеи Судьбы на моих бедрах серели безжизненными лентами.
Но самого страшного не случилось: ноги остались при мне. И хёггов морок не тревожил в бреду. Отворот шестой герцогини работал надежно.
Лиля не откликнулась ни разу.
Справился. Справлялся же я как-то до этой умницы. Вот на третий день сижу один в столовой, пытаюсь есть. Кусок не лезет в горло.
— Привет, красавчик! — впорхнула одна маркиза. Блондинка. Подставила стул вплотную к моему креслу. В низком вырезе платья торчат острые соски. Розовые, крупные. Смотрят на меня.
— Ты почему плохо кушаешь? Ну-ка, — она намазала хрустящий хлебец желтым маслом, сверху навалила рыбьей икры. Лизнула розовым язычком и уронила на грудь. Я улыбнулся. Наклонился над ней.
— Вот вы где! — провозгласила вторая герцогиня. Только вчера прибыла с визитом из своего Зажопинска на границе Пустых земель. Брюнетка маркиза выглядывала из-за крепких плеч вельможной дамы. Смеялась чёрными глазками.
— Бедняжка ничего не ест, — сообщила блондинка подругам. Я слизывал икру и масло с её белой груди.
— О! Ты кормишь его грудью! Надо попробовать и мне. У меня бюст больше, — захохотала новоявленная аристократка.
— Давайте устроим пикник. Тут же. На ковре! — предложила черноглазая.
Они, смеясь и шурша юбками, расстелили скатерть. Притащили туда тарелки, вилки и тому подобное. Горничные принесли подушки. И веселые дамы улеглись все втроём.
— Иди к нам, милый! Мы станем тебя кормить.
Я опустил своё ещё пока чёрно-белое тело на пол. Среди белых рук, ног и остального. Жизнь определенно налаживалась.
Я слышал, как приоткрылась дверь в столовую. Запах сухих желтых цветов коснулся носа. Наместница. Лиз постояла на пороге с минуту. Потом так же молча притворила дверь. Я потянул платье маркизы вниз, выпуская на волю немаленькую смуглую грудь. Темно-коричневые соски сладкой тяжестью упали в лицо. Я зарылся мордой в кружева.
— Как ты? — дотянулся до меня голос моей рабыни.
Я трудился над блондинкой, вылизывая влажную горячую брюнетку.
— М-м-м, — только и мог простонать я.
— Ты живой, Хегг?
Её голос в моей голове резко подтолкнул меня к оргазму.
— О-о! — вытолкнул стон из себя.
Забытый фейерверк сотрясал моё грешное тело в чужое лоно. Нереально долго.
— Козел! — последнее, что я понял.
— Завидую вам, капитан, — с имперской простотой заявил господин министр. Полковник Дуглас.
Мы сидели за одним столом. Главным.
Обычный домашний ужин в замке герцогини Елизаветы. Только свои. Человек сорок. Наместница и присные. Здесь так происходит каждый вечер. Татуировки заметно просвечивали через тонкую белую ткань моей кружевной рубашки всеми цветами. Трое благородных подруг вылечили моё тело. Четвёртая издалека подарила сказочный оргазм.
Смутная тревога будоражила. Все дела мои здесь завершены. Одно только осталось. На посошок. Следовало убираться из тёплого каменного рая. Я повернул голову к начальнику:
— Я сам себе завидую, господин министр.
Я сожрал почти все, до чего мог дотянуться.
— Завтра в пять утра жду вас.
Я кивнул. В пять, так в пять. Спать я всяко не собирался. Интересно другое:
— Когда я успел стать капитаном?
— Это обычное звание для старшего офицера округа. Не можете же вы командовать капитанами, будучи лейтенантом. Благодарите вашу верную подругу удачу, — скривил губы в усмешке Дуглас.
Если бы не знал его лучше, решил бы, что он меня презирает. Какие капитаны в моих промерзших фортах! Самое высокое звание после моего — сержант. Издевается? Хёгг знает. Может и так. Эти благородные…
— Давно бы вам следовало привыкнуть, капитан, не отделять себя от людей своего круга. Ваше упрямство в этом вопросе не делает вам чести, — генерал Дуглас холодно смотрел на меня.
Я приподнял удивленно бровь. Он меня решил воспитывать? Меня?
Мы глядели друг на друга светлыми глазами. Глазами старших имперских офицеров. Я, не заметив, согнул втрое тонкую серебряную вилку, которую крутил в пальцах. Дуглас остался спокоен, как был. Хёгг.
Я откинулся на спинку кресла. Расслабился. Вспомнил:
— Провал в стене. С ним что-то делается?
— Никто не занимается этим. После переворота в Северном Халифате беженцы скопились за Хребтом. Ледник сполз и закрыл проход к дыре. Если первый месяц осени будет тёплым, то снег сойдёт, и люди беспрепятственно хлынут в страну. У вас много дел, капитан.
— Нужны деньги. Каменщики. Материалы, — я отказался от десерта, махнул отрицательно официанту. Хватит.
— У вас хорошие связи в здешних аристократических кругах. Примените ваши редкие способности, капитан, — откровенно усмехнулся господин министр.
Короче, прыгай мальчик. Тут не глубоко.
— Я понял, — ответил я.
А что ещё оставалось? Одно дело следовало закончить. Наместница. Я славно порезвился с моими подружками. Был сыт и здоров. Но крошка Лиз явно требовала внимания. Деньги на ремонт стены следовало откуда-то взять. И просто невежливо. Я как-то привык считать её за собой.
Поэтому я сидел за столом, потягивал двенадцатилетний самогон. Курил хорошую морскую сигару. Ждал, когда вечер закончится.
— Пришёл? — спросила госпожа наместница.
Я стоял в дверях кабинета. Прислонясь к дверному косяку. Руки в карманах галифе. Затылок уже бритый. Смотрел на неё. Изумрудного цвета платье. Атласная грудь в глубоком декольте. Рыжие волосы в высокой хитрой прическе. Хороша!
— Ты у Марианны уже побывал? — она не глядела на меня. Перекладывала какие-то бумаги на рабочем столе.
— Нет.
— Почему?
— Зачем?
Я не понимал смысла этих вопросов. Самогон оказался коварным. Пьян я не был, но на кочерге изрядно. Похоть поднималась снизу, заставляла бугриться галифе в паху. Болтать я не хотел. Хотел в круглую герцогскую кровать.
— Пойдём, я заждался, — не стал ходить кругами, заговорил хрипло.
— Ты для этого пришёл?
Лизавета, наконец, обернулась. Смотрела на меня золотисто-зелёными глазами. Оперлась руками о стол. Мне понравилась эта позиция.
Я подошёл вплотную. Положил руки сверху на её ладони. Улыбнулся светлыми губами:
— Когда я приходил для другого?
И поцеловал слегка в уголок губ. Она судорожно вздохнула. Я оттянул корсаж вниз, выпуская полную грудь на свободу.
— М-м-м!
Я стянул с себя рубаху. Жемчуг пуговиц отлетел и застучал по паркету. Прижался голой кожей к коже. Целовал шею. Соски. Положил женщину на стол. Прямо на государственные бумаги. Она затрепыхалась:
— Подожди. Нужно…
— Ничего не нужно. Я здесь.
Я задрал ворох юбок. Стянул кружева и завязки. Тут я дома. С этим нежным телом я давно на «ты». Ласкал долго. Знал, как ей нравится. Довёл до изнеможения, до стонущего рычания. Герцогиня сама запрыгнула на мой вожделеющий конец. Отнёс в спальню. Там довёл нас до разрядки. Как я люблю. Вместе.
Потом я заснул с сигарой в зубах. Притомился. Мне приснился генерал, он грозил мне костлявым пальцем. Я подскочил, как ужаленный.
Осеннее утро еще не думало красить горизонт в серое.
— Ты уходишь?
Лиз целовала мою спину, пока я натягивал сапоги, сидя на краю постели.
— Да. На рассвете уезжаю. Ты же знаешь.
— Как жаль.
Она прижалась щекой к моей левой лопатке.
— Я пришлю гонца?
Я обернулся:
— Зачем? Я сам приеду, когда будет возможность.
— Нет. Ты мне нужен точно по времени, мальчик. Обещай, что сразу приедешь, это очень важно.
Я внимательно посмотрел на подругу. Что она задумала? Что за важность такая? А, впрочем, это шанс!
— Присылай, так и быть приеду. Но! Кстати. Мне нужны деньги на ремонт пограничной стены. Надо раскошелиться. Иначе беженцы хлынут в твою благословенную долину.
Наместница отодвинулась и посмотрела на меня трезвыми зелеными глазами.
— Это надо обдумать, как следует, и не в постели. Нужно составить смету. Собрать совет. Обсудить, — начала перечислять порядок действий.
Я резко завалил её на спину. Раздвинул белые ноги и грубо вогнал член в горячее влажное нутро. Герцогиня охнула. Застонала.
— Нет времени, красавица.
Я висел над ней на руках, раз за разом посылая своё тело вперёд. Она не отводила от меня поражённого взгляда. Потом прикрыла веки.
— Ты трахаешь меня сейчас по государственной необходимости? — она довольно ухмыльнулась с закрытыми глазами.
— Конечно. Я — нищий капитан северной границы. Ты — хозяйка самой богатой провинции. Где мне ещё взять деньги на ремонт кордона? В Империи нет императора. Нет госсовета. Нет средств. Так что решай. Иначе в следующий раз я загоню свой конец в твой роскошный, горячо любимый мною зад.
Я приподнял рукой её бёдра вверх и принял на себя волну оргазма. Горячая сила шла от неё ко мне. Я перевернул свою подругу на живот. Сел между раскрытых ног.
— Не надо, — взмолилась она. Между тем, двигаясь попой ближе к моему члену.
Я руками снова ласкал горячее, залитое моей спермой лоно. Снова доводил наместницу до желанной цели. Я знаю это ненасытное тело. Погоди, детка. Сейчас ты у меня запоёшь! Часы на камине в кабинете пробили три раза. Надо спешить. Я остановился. Прижал герцогский зад к себе и ничего не делал.
— Ну! Милый, — прохрипела она, — давай же…
— Мне нужно сто тысяч, — пропел в горячую шейку моей красавицы.
— Ско-о-олько?!
Она попыталась обернуться. Я не дал. Надавил на шею, поднял вверх ягодицы. Поставил на колени роскошным задом к себе.
— Нужно, моя золотая. Не мелочись, детка, ведь и тебе что-то нужно от меня…
— Ты же выиграл вот только на днях, Хегг!
— И эти деньги пойдут туда же. Или мне идти продавать себя дальше? Что бы охранять ваши гребаные задницы?!
Я здорово разозлился. Приложил ладонью звонко наместницу по широкой попе. Она выгнулась, как кошка. Обдала меня животным запахом. Я не успел подумать, как уже вогнал себя в её жадное ждущее тело. Ладно.
Я. Верхом на Вороном. Батлер мой на добром армейском жеребце. Десяток верховых. Запасные кони с поклажей. Осень напоминала о себе утренним ветром. Бритый мой затылок привыкал к старой жизни в новенькой фуражке. Полевая форма капитана мало отличалась от прежней лейтенантской. Ещё одна нашивка на плече. Только и всего.
Никто не вышел помахать кружевным платочком в след. Замок спал. Я не обижался. Мои весёлые подружки сделали для меня все, что смогли. Денег не дали. Ладно. Как-нибудь обойдусь. Хёгг! Дай мне вернуться к их белым телам ещё раз. Пора.
Дверь левого хозяйского крыла распахнулась. Белый чепец и передник. Марта! Старая нянька здешних гордых герцогинь. Кажется, она успела даже самую младшую и вредную из них понянчить. Как же я забыл про неё? Но спешиваться не стал — плохая примета. Взрослая женщина подошла сама.
— Марта! Родное сердце. Прости, — я наклонился в седле и поцеловал ее в тёплую щеку.
— Ладно, засранец, в следующий раз не прощу. Вот. Госпожа велела тебе передать, — служанка сунула мне в руку деревянный футляр, — это от меня.
Она вручила тёплый, в салфетке, остро пахнущий в холодном воздухе пирог с телятиной и флягу.
— Спасибо, дорогая. Выдай замуж всех здешних герцогинь нафиг, и я женюсь на тебе, — рассмеялся я счастливо, принимая подарки.
— Так я же старая. Как же наследник? — чувство юмора у неё было то ещё.
— Да настрогаю на стороне, — ухмыльнулся я, — усыновим.
— Скатертью дорога.
Старая няня поклонилась мне серьёзно. Вытерла глаза мягкой белой рукой и отошла в сторону. Потом махала большим кружевным платком, пока мы не скрылись за воротами.
Вот и состоялось: платок и слезы на прощанье. Все, как мечталось. Я раскрыл футляр. Вексель на восемьдесят тысяч. В долг. Вот молодец, расчётливая моя подруга! Ничего на халяву. Только секс. Спасибо. Я и не надеялся.
Разумеется, студенческая жизнь выглядела не совсем так, как я себе представляла. Иногда даже совсем не так. Но привитая с детства склонность к скромной жизни в материнском поместье помогла наладить здешний быт, а привычка к одиночному выживанию во дворце сестры-мачехи позволила не задохнуться в одиночестве и освоиться в новом для себя кругу. Я завела подруг и не выглядела елкой среди дубов. Хотя жемчуг в моей шкатулке совсем не тянул на модную теперь бижутерию, я не впала в тоску. Я просто убрала его и подобные вещи с глаз подальше. Чтобы не вводить окружающих в ненужные размышления.
Рыбак рыбака чует из далека. Как я очутилась в Совете Клуба Непорочных Дев без испытательного срока? Сама не заметила. Моя нетайная тайна сразу стала достоянием членов клуба, добавив его рискованному в студенческой среде названию заметный лоск и даже пафос. Популярность нашего неформального объединения заметно выросла. И здесь можно было не стесняться ни физического статуса невинности, ни морального девиза «ни одного поцелуя до свадьбы». Короче, парням, рискнувшим влюбиться в девицу-члена клуба, приходилось не просто. Девчата стояли в постельных делах насмерть.
И я категорически не ожидала, что стану скучать по «своему парню». Который забыл меня, к гадалке не ходи.
Мне даже снились странные сны. В них Хегг делал разные вещи. Но обязательно голый минимум до пояса. Я столько раз видела его обнаженным, что запомнила каждый закоулок тела, мышцу или картинку на коже. Сны легко возвращали памяти жесты, пластику или выражения лица. Я любовалась. Не переставала думать о забывшем меня капитане и удивлялась. Ведь раньше ничего, кроме раздражения и даже отвращения, его очевидная привлекательность во мне не вызывала.
А в какой-то момент я поняла, что вижу не картинки из прошлого. Совсем нет. Я словно глядела некие воспоминания о будущем.
Чересчур красиво сказано, но мне нравится. Например, сегодня мне приснилось, как Хегг в одних сапогах и кальсонах прыгает с мечом по открытой всем ветрам круглой площадке. Вроде как зарядку утреннюю делает. Возле лестницы вниз стоит его камердинер с полотенцем наготове. А на самом краю висит широкой серебристой лентой дракон. Уцепилась когтями за камни, крылья сложила и любуется. А с неба падает снег. Прямо на голые плечи парня.
Я никогда не видела драконьих самок, да еще так близко. Выдумать я не могла. Я не умею. Значит, подглядела. Где? У кого? Это следующий вопрос. Но то, что размахивающим мечом капитаном любовалась именно самка, я не сомневалась. А кто еще?
— Как вы думаете, на Северной Гряде уже идет снег? — спросила я, не подумав, у декана.
Он улыбнулся слегка снисходительно и прочитал мне короткую лекцию о климате знаменитого горного кряжа. Я быстро поблагодарила мужчину и побежала вниз по лестнице, торопясь догнать подруг. Неприятный тип. Не хотелось бы оказаться с ним наедине.
Я перебрал с драконами. Это можно было признать хотя бы перед Зиной. И от этого нам обоим стало бы легче.
Если бы я признал себя больным, то батлер смог бы официально сделать запрос в Столичную медицинскую школу на получение каких-нибудь бесполезных, но крайне дорогих и авторитетных препаратов. Меня от них выворачивало бы наизнанку каждые пять минут. Я проблевался бы неделю и справился с интоксикацией. Сам. Я всегда лучше всех снадобий справляюсь с недугом сам. Существует пара исключительных случаев, но не этот. Я банально отравился.
Отравился драконьей любовью. Воображая себе невозможный роман с белоснежной, зеркальной, как ртуть, подругой, я, разумеется, не мог попросить пощады и передышки. Я делал любовь и совершал подвиги. Творил всякую легендарную фигню, вроде доставания хрустальных ларцов со дна ледяных озер и дуэлей с алыми драконами. Но главное все же — это любовь в режиме нон-стоп. Наверное, я бы сдох в результате, если бы не Зиновий. Он выяснил по своим каналам, что серебристых подруг семь, а не одна. И они передают меня друг другу, как эстафету.
Я, когда понял, как бессовестно меня используют, закатил истерику из последних сил. Я оскорблял все и вся, ненавидел и презирал, хотел выпрыгнуть из черной шкуры Неназываемого и разбиться о скалы Гряды. Девчонки, все семеро, летали кругами и пытались извиняться, но я сказал «баста!». Я утратил чувство юмора. Ел, спал, хмыкал и нудно обижался. А я-то воображал себя влюбленным! Теперь от одного только намека на такую мысль мой бедный организм скручивало в жгут и выворачивало без всякой эстетики. Ваджра бесконтрольно выпрыгивала из моей левой ладони и искала цель. Зарезать мечтала кого-нибудь.
Потом выпал снег, и я уехал инспектировать ремонт пограничной стены.
Это было в понедельник.
Во вторник и среду я ползал по стене в мокром снегу по пояс, слушал оправдательное блеяние архитектора и бесконечный мат строителей. Которым вечно не хватает то того, то этого, то не вовремя приходят холода. И это было лучше, чем ныть о том, как тебя надули девчонки. Впрочем, почему надули? Я, сам того не желая, получил целый гарем в пользование. Просто мне не нужна ответственность.
В четверг я повредил ногу и получил зов от наместницы. Лиз нежно и настойчиво ждала меня в субботу.
Я, недолго думая, собрал скромные манатки и сбежал в самый крайний свой форт.
— Без баб! — рыкнул я на приподнятую в вопросе бровь моего камердинера, залезая на Вороного ранним утром пятницы.
Больная нога, забинтованная и уложенная в лубок, не помещалась в узкое стремя. Я беспомощно посмотрел на Зиновия. Он кивнул, и я перекочевал в телегу с поклажей.
Ехать в повозке, словно мешок с мукой, оказалось неожиданно страшно. Я давно не испытывал этого чувства, и переход через перевал произвел впечатление. Раз двести по моим ощущениям я мог свалиться в пропасть и долго кувыркаться там в компании мешков и сундуков среди скал, прежде чем сдохнуть на острых камнях горной речушки едва видной в зеленых льдах ледника.
— Черным драконом обратиться не желаете, господин? — с невинной простотой обратился ко мне батлер. Заглянул в щель рогож крытого возка, — или Неназываемым? Быстрее двигались бы, господин.
— Нет! — нервно и визгливо, словно барышня в критических днях календаря, отказался я.
Меня опять тошнило от высоты, драконьего привкуса ртути во рту. Сломанная нога ныла, как чужая. Я хотел одного — покоя. Снег повалил мокрыми хлопьями. Но круглая башня форта уже чернела сквозь влажную пелену.
— Зина, что это?
На форштевне башни развевался и даже плясал на ветру бело-розовый стяг. Кто посмел?!
— Боюсь, что это символ Всеблагой Заступницы, — проговорил камердинер. Негромко, но твердо.
— Кто посмел?!
Я схватился за борта телеги и сел прямо. Заорал, как фельдфебель:
— Это мой кордон! И только мой штандарт тут может быть!
— Давайте доедем и узнаем, господин, недолго осталось, — тихим голосом, каким успокаивают непослушных детей, проговорил Зина.
От сурового аскетизма моих здешних апартаментов не осталось и следа. Ковры покрыли холодные камни пола в три слоя. Печь в центре гудела, раздавая тепло и запах березовых поленьев. Убогий дощатый топчан устлали перинами и забросали подушками в халифатском стиле. Мой рабочий стол, покрытый льном и камчатным бархатом, ломился яствами, какие только душа пожелает. От золотистого винограда, пушистых персиков и прозрачного лукума до редких паштетов и запечённых в зайцах перепелов. Ушастое кресло рядом, точно не мое, темно-синее и бархатное, украшенное каплями горного хрусталя, ждало мой бедный зад, отбитый в ледяной дороге изрядно. Маленькая банкеточка имелась тут же, чтобы успокоить мою измученную ногу.
Я доковылял до кресла, сел, пристроил конечность на покой, выдохнул и сказал:
— Ладно. Где она?
— Я тут.
Я с интересом поднял глаза на голос.
В здешнем пантеоне мы числимся антагонистами. Не зря Последний — мое второе имя. Я крайний в первой лиге божеств. Второе имя Всеблагой Заступницы — Любовь. Она несет Жизнь и Счастье. Я творю Похоть, Вход и Выход, в том числе и последний исход. Да. И она тоже крайняя, но с Начала.
Всеблагая могла бы быть по красивее. Идеальное лицо, соразмерная фигура. Волосы зачем-то выкрасила в розовый цвет…
— Тебе не нравится? Да что ты можешь понимать в красоте! Ты жалкий картежник с Площади Империи! — рассердилась богиня, услышав мои мысли.
— Да я инвалидом безногим баб перевидал больше, чем ты яблок в жертвенниках своих храмов, — я усмехнулся, не ожидал, что она так разобидится, — а уж перетрахал…
Я махнул рукой и отвернулся. При резком повороте головы вернулась тошнота. Я почуял левой щекой теплый влажный воздух. Ванна?
— Да! Я позаботилась о тебе. Велела горячую воду приготовить…, — проворчала Всеблагая.
— И купать меня будешь? — я начал добреть. И чо я к ней привязался? Красивая баба…
— Так и быть, искупаю, — тут же откликнулась девушка с розовыми волосами.
Она моментально оказалась за моей спиной. Расстегивала пуговицы и ремни, лезла тонкими пальцами с серебряными ноготками всюду и мешала Зиновию, как только могла.
— Чур, не лапать! — сказал я, щелкая по нежным пальцам богини, — я этого не люблю!
Всеблагая громко расхохоталась, обхватила меня за талию и помогала, пока я прыгал на здоровой ноге к деревянному корыту с водой. Делала вид, что поддерживает простыню на моих плечах.
Наконец, я плюхнулся в горячую воду. Просто праздник какой-то!
Она отобрала у камердинера деревянный поднос с мочалками, щетками и душистыми всякими штуками. Зина невозмутимо подставил для нее скамейку. Редкая по своей природе мойщица взялась за дело. Я охнул и зажмурился от мыла и удовольствия. Сама Всеблагая Любовь терла, скребла, царапала меня и щипала. И болтала все подряд.
— Ты почему ко мне в храм на поклон ни разу не явился, Хёгг? Я тебя ждала-ждала, а ты носа не кажешь! К старой дуре Судьбе пришел, а я? Ой!
Это знаменитые змеи на моих бёдрах, услышав нелестные интонации в адрес Хозяйки Судеб, подняли треугольные головы над водой. А одна даже успела цапнуть Всеблагую за палец. Богиня всхлипнула. Я взял ладошку барышни и сунул кровавый палец в рот.
— Хочешь, я поплаваю с тобой, любимый?
Она тут же обняла меня за шею. Розовое золото ее волос расползлось по поверхности моего убого корыта.
— Аккуратнее, ваше святейшество, — сказал страшно серьезно мой батлер, держа щипцами раскаленный камень.
Красавица испуганно ойкнула и отпрянула от меня. Зина опустил кусок базальта в воду.
— Какая дикость, Хёгг! Кто в наше время пользуется таким примитивным способом! — не упустила случая сделать мне выговор богиня Любви.
Я устал от ее трескотни, как раб на галерах. Вылез, стараясь не намочить ногу в гипсе. Как я вообще умудрился ее сломать? Ведь я Хёгг. Я не болею. Я здоров по определению. Хотя…
Я снова очутился в кресле. Теплый халат. Подогретое сладкое вино. Ледяное горькое в низкой стопке и обжигающая кружка консоме. Я молча ел. Всеблагая притихла на стуле напротив. Расправила кружевной рай на плечах, не сводила с меня больших голубых глаз в пушистых ресницах и помалкивала. В возникшей тишине стало слышно, как падает снег за цветными стёклами узких окон. Я зевнул.
— Я могу предложить тебе послушать красивую музыку, — робко заговорила она. Не выдержала затянувшейся паузы.
— Я терпеть не могу гармоничных звуков, — резковато оборвал я нежный голосок, — предупреждаю сразу: не вздумай петь, Люба.
— Как ты меня назвал? — переспросила она.
— Не нравится? — я пожал плечами, — скажи, как нравится.
— Очень нравится! — воскликнула она полудетским тонким голосом. Мимо воли я различил блядские ноты.
Снова забежала сзади и обняла за шею. Уселась на подлокотник кресла и протянула высокий фужер душистого пойла. Я взял и поднес к носу. Мало ли что она туда плеснула. Запах ягодный и безопасный. Барышня пригубила из моих рук и лукаво облизнула пухлые губы.
Всеблагая не то, что бы не нравилась мне. Она меня тупо не возбуждала. Ничто в целом свете не могло развеять мою занудную скуку. Я наплевал на возможные подставы и выпил розовое малиновое вино.
— У тебя потрясающий тембр, мальчик мой. Почему ты такой сердитый и молчишь?
Изящная белая рука скользнула мне за борт халата и полетела ниже. Я чуял кожей живота обода перстней на точеных пальчиках богини. Крупный камень оцарапал самое дорогое.
Я раздраженно дернулся в кресле назад. Красавица не удержалась и упала на ковры. Бело-розовые кружева пеньюара красиво распахнулись, предложив мне беломраморную грудь хорошей наполненности и округлый живот, и полураскрытые пухлые губки, и розовую жемчужину во влажных пахучих складках.
Я неприятно поморщился. Сделал несколько шагов и забрался под шелковое одеяло прямо в толстом зимнем халате. Соболиный мех оторочки щекотал запястья. Но я только глубже закутался в стеганный сатин. Спать.
— Можно я тоже лягу? — всхлипывающим голосом попросила Всеблагая.
— Валяй, — буркнул я, поворачиваясь к барышне спиной.
Тошнота снова накатила. Я с трудом, но справился.
— Красавчик он редкий, ты тут права, Лизавета. Но родство его с Императором не доказано. Первая кровь, Последняя кровь. Выдумки! Зачем бросаться, очертя голову, и рожать от него детей? Ну какая ж ты ревнивая дурочка, слава Мне! я совершенно не собираюсь присваивать себе твоего капитана, успокойся. Наш мальчик — настоящий законченный Хёгг, и с этим ничего уже не поделаешь. К тому же, он отравился драконьими снадобьями и вялый, как морской огурец. Между нами ничего не было. Да-да! Твой капитан не спешит поражать мое воображение своей мужской мощью. Да не причитай ты!
За деревянной перегородкой приятный голос Всеблагой смеялся колокольчиком и притворно сердился. Я протянул руку и повернул зеркало на стене, чтобы разглядеть соседнюю комнату. Люба расчесывала волосы и болтала с какой-то из бесконечных своих подруг.
Богиня милостиво наколдовала хорошую погоду. Солнце весело заглядывало в полуоткрытое окно. Снег искрился и продолжал красиво падать. Морозец градусов пять.
Камин понемногу прогорал, отдавая тепло. Трубы парового отопления тоже еще не остыли. Я откинул жаркое одеяло. И получил болезненный укол в сердце. Машинально схватился за левый бок. Давненько моя герцогиня номер шесть не напоминала о себе. Я и забыл.
На стуле у стены ждала армейская форма. Умница батлер все знает наперед. Я бесшумно прошелся по коврам и стал одеваться.
Всеблагая Любовь продолжала болтать. Подчиняясь волшебству красавицы, розовые локоны сами сплетались в хитрую прическу на ее гордой голове.
— Разумеется, он беспрекословно мне подчиняется. Что велю, то и делает. Хочу поселить его у себя в замке, хотя бы на первое время. Надо подкормить и отмыть. Ведь он Хёгг! Должен быть сильный, гладкий, красивый. Кстати, мне построили новый храм в Столице, ты уже была? Я велю вырезать его изображение на дверях. Да. Пусть охраняет вход в Дом Всеблагой Заступницы в капитанской форме и в виде красивого мужчины. Надоел его монстрячий образ! Эти вечные рога и копыта — бее! Я приставлю к нему парочку троллих. Они умеют откормить всяческих упрямцев…
Всеблагая снова счастливо засмеялась. Я поежился. Только троллих мне не хватало! В сердце прочно засело беспокойство. В нос настойчиво лез аромат холодной речной воды. Ни разу за время разлуки я не чуял ничего подобного. Я вообще не вспоминал о своей собственности.
— Ничего с ним не случится, Лизавета не переживай! Это для его же блага…
Я не стал дослушивать, что еще хорошего приготовила мне Всеблагая Любовь. Обратился в истинный вид и вышиб витраж, вылетая в окно.
Я сама себя загнала в ловушку. Девчонки меня предупреждали, что декан истфака дяденька непростой и не добрый. Но я как-то не примеряла это к себе буквально, наивно считая, что происхождение меня надежно защитит. Поэтому, получив незаслуженный неуд по заумной спорной классификации нежити и небыли, я решительно направила разбираться в кабинет факультетского начальства.
Господин в синем фраке, казалось, меня не слушал, глядел в окно. Но дожидался спокойно, пока я перестану тыкать карандашом в противоречия двух рекомендованных учебников. На миленький фактик, что он сидит, а я, Шестая Герцогиня и Действительный Член Госсовета, прыгаю перед ним и пытаюсь что-то доказать, он плевал откровенно.
— Трактаты противоречат друг другу, — декан открыл рот после паузы, — это всем известно. Почему вас это тревожит, студентка Грасси?
Из шести моих фамилий он выбрал самую «простую».
— Я никогда не имела других оценок кроме «отлично»! — выкрикнула я в запале. И поняла, что зря.
— Добро пожаловать в высокий Университет, барышня, — осклабился декан, — здесь многие начинают понимать, что значит учиться по-настоящему.
Вылез из-за стола и выпрямился. Мне конечно показалось, что гульфик его черных брюк как-то неправильно выдается вперед. Я не успела отвернуться, мужчина поймал мой взгляд и улыбнулся шире.
— Есть хороший способ исправить ваш неуд, — он продолжал источать гадкие улыбки. Вытащил из подставки в углу длинную розгу. — Вот. Вы хотите получить высший бал?
Я, как завороженная, кивнула.
— Пять ударов по голой попе. Здесь и сейчас.
Гад провел длинной лозой по ладони, потом резко, с оттяжкой стегнул, шикнул и широким языком облизал красный след.
Я стояла, одеревенев от такого неслыханного хамства.
— Считаю до трех, Грасси. Потом предложение снимается.
И он снова облизал ладонь. Кончик его языка раздвоился, и на каждой половинке я увидела по алмазному шарику.
Я очнулась. Подобрала юбки, книжки и пулей вылетела вон.
В широком, освещенном белыми лампами коридоре двигались люди. Проливной дождь заливал высокие ячеистые стекла. Нестись как полоумная по коридору сразу сделалось неловко. Я прижалась грудью к подоконнику. Лицо пылало. То ли от стыда, то ли с перепуга. Краем глаза я заметила суету слева. Машинально посмотрела. По коридору ко мне приближался Хегг. В черной капитанской форме и сияющих сапогах. С фуражки капала вода.
— Что у тебя с лицом? — спросил он сходу. Взял пальцами за подбородок и поднял мое лицо вверх. Так естественно, словно мы расстались минуту назад и лучшими друзьями.
Я разревелась. Он сразу обнял. Я, рыдая, как первоклашка, с соплями и судорожными всхлипами, тут же нажаловалась ему на гада-декана. Хегг гладил меня по плечам и говорил губами в висок:
— Сволочь! Барышню напугал. Пять раз по голой попе? Это он зря замахнулся. Даже я такого себе не позволил ни разу. Никуда не уходи, Лиля.
Он стряхнул дождевую воду с фуражки и скрылся за дверями деканата.
Сердито вытирая кружевным платком левую ладонь, Хегг вышел из высоких дверей.
— Что ты ему сказал?
Я моментально уцепилась за локоть мужчины. Его френч мокрый насквозь.
Хегг широким шагом пошел по коридору.
— Что я мог сказать этому плаксе? — он оглядел платок и швырнул его в мусорную корзину, — пригрозил, что в следующий раз я выпорю его без штанов.
— Ты его огрел хворостиной? — я распахнула рот от радости.
— Нет, — поморщился капитан Северной Гряды, — только погрозил. Он разрыдался.
— Вот гад! — разочарованно воскликнула я.
Я не самая кровожадная студентка на свете, но осколки унижения отравляли кровь:
— А ты знаешь, что у него раздвоенный язык, как у змеи и украшен алмазами?
Хегг внезапно остановился и повернулся ко мне всем корпусом:
— Я-то знаю, он мне руку лизал, а ты откуда?
— Что я? — я слегка сдала назад под напором своего заступника.
— Что он тебе лизал?
— Ничего. Он только показал мне язык. Я убежала.
Хегг вдруг схватил меня за шею и впился таким поцелуем, что голова пошла кругом. Высасывал язык и дышать было нечем.
— Ты чего? — смущенно спросила я, когда его губы отклеились.
— Ничего, — проворчал он, поправляя воротник на моем платье, — я мокрый как мышь. Веди к себе, мне нужно согреться.
— Конечно-конечно, — заторопилась я и улыбнулась следующей мысли: — боюсь только, что тебе у меня не понравится.
— Там сухо? Тепло? — допрашивал капитан, быстро двигаясь по старинному каменному переходу в кампус.
— Это есть, — тихо блеяла я, несясь за ним вприпрыжку.
Хегг вошел в мои комнаты и огляделся. Я осталась стоять у двери, вертя в руках громадный ключ.
— Ты победила в конкурсе на самое убогое жилье?
Он усмехнулся и стал стягивать с себя китель. Мокрая ткань плохо сползала с широких плеч и груди мужчины. Я уцепилась за воротник и стала помогать. Пыхтела и старалась из всех сил. Мышцы красиво ходили под шкурой капитана. Вот только знаменитые его рисунки выглядели бледно.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила я, когда френч мы совместными усилиями победили.
Хегг внимательно посмотрел на меня.
— Горячая вода есть у тебя? — он проигнорировал мой вопрос и развернул тему.
— Есть, — резковато ответила я.
Открыла дверь в ванную комнату.
— Между прочим, у меня фарфоровая ванная, а не деревянная бочка, как у некоторых! И горячая вода из крана бежит!
Я с гордостью пустила воду в ведвуджский санфаянс с васильками и ромашками.
— А откуда ты знаешь про бочку? — усмехнулся мужчина, — в утренних газетах писали?
Он повернулся ко мне спиной и стал стягивать сапоги и галифе. Его талия, и без того хорошо заметная, сделалась тоньше. Похудел?
— А как же! Например, рассказывали, что некоторые камердинеры греют воду своим господам горячими камнями, доставая их щипцами из камина.
— Что еще?
Он полез на мою заветную полочку с разными мыльными растворами и благоуханными настоями. Перебирал их небрежно, изредка откупоривал и нюхал. Я застыла в ужасе над своей драгоценной коллекцией: вдруг разобьет флакончик? Но Хегг пока справлялся. Я посмотрела на его обнаженную фигуру и вспомнила:
— Какая нога у тебя сломана?
— Рядом с тобой уже никакая. Ты подглядываешь за мной, Лилька?
Он прикрыл себя полотенцем целомудренно и обернулся. Неужели Хегг меня стесняется? Судя по состоянию белой ткани, про морской огурец упоминать глупо.
— Я тебе не Лилька, — проговорила я и отобрала из пальцев наглеца свой самый любимый аромат. Вода с ледника и голубой мох мертвого кедра.
Хегг неожиданно схватил зеленую склянку и потянул на себя. Я не сдалась, вцепилась насмерть. Мужчина дернул сильнее и отпустил. Я по инерции полетела в полную ванну. Брызги во все стороны. Я барахталась, никак не могла подняться. Промокла до последней шпильки. Флакончик свой потеряла где-то в глубине.
— Специально не придумаешь, — засмеялся капитан. Швырнул тряпку с бедер в угол и влез в белое корыто следом, — красота!
Он распластался снизу и обнял. Я улеглась к нему спиной и невольно улыбнулась. Когда эту ванну доставили вместо старого ржавого ужаса, я здорово удивилась, зачем мол такая глубокая? Нырять в нее, что ли? А вот надо же, пригодилась. Только длинноногий Хег не помещался немного, коленки торчали над водой. Вдруг рядом с ногой мужчины всплыла змеиная голова. Потерлась кошачьи о кожу и уставилась на меня внимательно. Потом тем же маневром появилась вторая.
— Пошли вон! — сказала я.
Змеи беззвучно растворились в теплой душистой воде.
Хегг аккуратно расстегивал пуговицы на моем корсаже. Чуткие пальцы с плоскими короткими ногтями прижимали соски через батист нижней сорочки, запуская острые искры судорог в самый центр меня. Я ощутила широкие касания языка у основания шеи. Щекотно!
— Ласкают они тебя? — я сама удивилась своей бесцеремонной храбрости.
Мой парень изумился не меньше:
— Чево?
— Я спрашиваю: ласкают ли тебя в интимных местах белые змеи Судьбы. Эта же она прицепила их тебе на задницу. Ведь ты ее драгоценный баловень. В карты обыгрываешь всех подряд.
Хег сел и заглянул мне в лицо:
— Что за вопросы, Лиля? Для убежденной девственницы они, — тут он сделал короткую паузу, подыскивая слова, — не пристало так говорить.
— Значит, ласкают. Я так и думала. И с чегой-то ты взял, что я убежденная девственница?
Я освободилась от мокрого платья. Сидела в тоненькой нижней сорочке между ног мужчины. Его напряжение упиралось мне в копчик. Хегг отодвинулся.
— Если я правильно помню, Хегг, это ты боишься близости между нами. Удираешь постоянно, — заявила я.
Хегг за моей спиной помалкивал. Я обернулась.
Он скрестил руки в замок на груди. Глядел исподлобья прозрачными глазами. Пухлые светлые губы истончились в линию.
— Я не должен был приходить? Я тебе помешал? — заговорил он холодно, — хочу тебе напомнить, девочка, что ты моя собственность.
Он резко встал и снова спрятал себя в полотенце. Бросил, не оборачиваясь:
— Возьму, когда захочу. Не захочу, сдохнешь старой девой.
И ушел. Я пожала плечами: что это с ним? И замерла. Сейчас кровать мою увидит.
— Это что это такое, Лиля?!
Я быстрыми шагами направилась в комнату, накинула шаль по дороге. Из окон дуло немилосердно.
Хегг стоял возле кровати и тыкал в нее пальцем:
— Знаешь, девочка, мне кажется, что ты нарочно поселилась здесь, чтобы меня позлить, — говорил он, указуя перстом на узкую железную койку, покрытую белым тканным покрывалом, — ты шестая герцогиня, Лиля, но по-моему, в твоем замке горничные живут лучше!
Выглядел он с полотенцем на бедрах и в офицерских сапогах неплохо. Похудел он все-таки. Сухая мускулатура выступила рельефнее, четче. Татуировки цвели на коже мужчины всеми положенными цветами. Я заметила, как змеиная голова осторожно высунулась из-под ткани на бедрах. Заметила меня и тут же спряталась. Поневоле сделалось смешно.
— Ты словно из спальни своей розовой подружки примчался, Хёгг, а не из крайнего пограничного форта, — посмеялась я, — разве у тебя самого кровать лучше?
— Теперь лучше, — проворчал он.
Улегся в мою девичью постельку и ноги в сапогах на завитушки спинки положил. В мою шаль закутался.
— Дай мне прикурить. Сними мокрую рубашку и иди ко мне, — велел он.
Я в первую секунду хотела отправить его подальше. К драконихам, наместницам и барышням с розовыми волосами. Но послушать, как и почему он пришел ко мне свозь снег и дождь было всяко интереснее. И ведет себя мой парень сегодня на диво целомудренно. К чему бы это?
Хегг закурил, а я, стянув мокрое, нырнула к нему под локоть.
— Как ты умудряешься подглядывать за мной?
Хегг выпустил в потолок ровное дымное кольцо. Сегодня его сигара пахла вишней и имбирем.
— Я не нарочно. А ты почему примчался сегодня и даже без зонтика?
— Отвечай, Лиля, я первый спросил.
— А я еще раньше тебя спрашивала. Не скажешь, и я не скажу.
Я повозилась, укладываясь удобнее.
Ткань на его торсе сползла совсем низко. Я видела мужской пах, уже успевший с лета зарасти редкими светлыми волосами, полустершуюся старую татуировку. Естество давно очнулось. Приподнимало тряпку и покачивалось. Где змеи-подружки?
Хегг курил и глядел в потолок. Наконец недовольно произнес:
— Перестань вертеться и прижиматься. Соблазнить меня хочешь? Зачем? Раньше детского поцелуя у тебя нельзя было выпросить.
Я растерялась. Я к нему не прижималась. Не специально, точно. Просто шаль короткая. Все время то нога, то попа на сквозняке…
— Парня завела себе? А? что, ведьма-недавалка, не получается с ним? Ну. рассказывай.
Он вдруг положил меня сверху на себя и прижал мягкие губы к уху:
— Хочешь, чтобы я был первым? На всякий случай? Или хочешь выменять свой секрет на мой? Признавайся, продуманная моя. Я тебя знаю, Лиля, ничего ты просто так не делаешь!
И вдруг крепко приложил меня ладонью по заднице. Больно и обидно. Я хотела вскочить, но мужчина не дал. Держал меня левой рукой на своей груди тяжело. Не нашлось ничего лучшего, чем вцепиться зубами в гадкое запястье.
Хегг заорал и мгновенно оказался сверху:
— Кровь мне пустила, тварь?! Сейчас и я тебе пущу!
Мои ноги поехали в стороны под нажимом его бедер. Внутрь меня уперся толстый горячий дрын. Р-раз и надавил. Больно!
— Ты дурак и параноик, Хегг! Мне больно, прекрати! Врун, проклятый! Гад! Отстань!
Я уперлась кулаками в доску его груди. Ревела от злости. Да как он смеет так ужасно вести себя в важный момент моей жизни! насильник!
— Вот теперь я узнаю свою девочку, — ухмыльнулся мерзавец, — не реви, хватит. Ничего я не сделал. Даже не начинал.
Он убрал себя вбок, повернул мое лицо к себе и стал губами собирать слезы со щек. Левой рукой нежно гладил плечи, спину, опускаясь потихоньку ниже. С правого запястья у Хегга текла кровь, пачкала белые простыни.
— А расскажи-ка мне про отворот, — проговорил он.
— Сначала ты, — упрямо стояла я на своем.
Треугольноголовые белые змеи быстро-быстро остренькими язычками слизывали кровь с его руки. Хегг сел.
— Я понял, что действительно тебе нужен. Еле успел сапоги натянуть. Обратился и о-па, тут как тут.
— А как понял?
— Сердце подсказало. Я что-то чувствую.
— Что?
Я села рядом. Он пожал плечами:
— Хёгг знает. Но это сильное чувство. Втыкает в сердце так, что полгруди отнимается.
Он сжал грудную мышцу слева так, как это делают сердечники.
— Наверное, ты меня любишь, — пошутила я.
— Да, — легко согласился он без всякой улыбки, — я тебя люблю. Как думаешь, Лиля, если твой отворот снять, то ноги снова…
Тут Хегг замолчал. На красивом лице мужчины промелькнуло страдание. Похоже, что он даже вслух опасается предположить последствия. Мне стало на миг его жалко. Огромный, красивый и всесильный, а верит фиг знает во что. Я хмыкнула:
— Зачем снимать? Разве он тебе мешает?
Мой парень смотрел отрешенно куда-то в угол. Потом обнял меня за плечи. Снова вытянулся на покрывале и меня сверху уложил. Ноги в армейской обуви откровенно не помещались по длине.
— Нога не болит. Тошнота исчезла. Жрать хочу, как людоед. У меня даже рана затянулась, позавчера мечом зацепил. Это все ты. Ты это делаешь со мной, Лиля.
Он прижался губами к моему виску. Гладил снова по спине и попе. Задумался о чем-то, не разобрать.
— Стукнешь еще раз, загрызу, — серьезно предупредила я.
— Извини. Это я от злости. Ты подыскала себе парня?
Я выбралась из-под тяжелой руки и уставились на кавалера с интересом.
— Нет, — я призналась честно.
— Честно? — прозрачные глаза Хегга смотрели без малейшего намека на улыбку.
— Честно, — я дотянулась и прикоснулась губами к гладкой щеке.
— Ну смотри, Лилька! Узнаю, что обманула, не прощу, — снова без тени шутки проговорил Хегг, — поцелуй меня еще.
Наконец-то! наконец-то мы стали целоваться. Хегг так великолепно умеет это делать, особенно если в настроении… ничего лучше пожелать нельзя, невозможно.
Я снова оказался сверху. Сознание плыло и норовило выпасть. Приворот-отворот меня долбит, не иначе. Себя забываю, буквально. Что бы я так западал на тощую глупую девчонку! Хватит.
— Хватит, Лилька.
Я рывком снял себя с девушки. Красный, как рак. Да и она не лучше. Отвернулся и удрал в сортир. В паху горит. В ушах тикает. Кровь шумит зверски, хочет взорваться. Дрожь бьет заветным, замученным желанием.
В дверь замолотили злые кулачки.
— Во-первых, я тебе не Лилька! Во-вторых, сейчас же вернись, мы не договорили! Хёгг! Не будь трусом!
Я распахнул дверь. Девчонка стояла в чем мама родила и дула на ладошки. Перестаралась.
— Почему ты бегаешь от меня? потому что я некрасивая? Тощая? — слезы в голосе звенят. Узкое личико скуксилось, — и я вовсе не глупая!
Я поднял барышню на руки, прижал к себе. Сладко! Держать и не отпускать никогда. Проговорил в пушистую макушку:
— Давай договоримся. Хочешь меня?
Лиля тут же отпихнула меня и сердито заглянула в лицо:
— А сам разве не хочешь?
— Чего хочу я, то дело мое. Я предлагаю «шесть-девять». Вкусно, безопасно и все довольны. Идет?
Моя взъерошенная собственность задумалась.
— Ладно, я начну первым, а ты подключайся, — улыбнулся я.
Сознание прояснилось и похоть не колотила отчаянно по ушам. Я уложил свою задумчивую красавицу на узкую кровать. Ну держись, моя милая, я столько терпел…
Нет уж! Будет, по-моему! Нашел себе игрушку! Захочу-не-захочу! Да если бы я захотела!
— Что было бы?
Хегг оторвал от моего живота свои потрясающие губы. Смотрел в лицо и улыбался странно. Словно бы жалел и насмехался сразу.
— Не гляди так! — зашипела в светлые прозрачные глаза на загорелом лице.
— Как? — он повел языком влажную дорожку от пупка вниз.
— Не знаю! Мне не нравится. Как будто я несчастная уродская страшная, а ты бог и женский любимец жалеешь и снисходишь.
Я извернулась и высвободилась из его пальцев и губ. Спиной повернулась.
— Лиль, ты меня замучила, — он потерся носом о мое плечо, — я устал. Отсоси мне по бырику, и я на заставу улечу.
Я дар речи потеряла от такой наглости. Я замучила?! Отсоси!! Душно краска залила лицо. Убью гада и все! Я обернулась, тщетно ища слова пообиднее.
Хегг снова улыбался. Снова оказался сверху и накрыл своими губами мои. Я изо всей силы обхватила его руками и ногами. И ногтями впилась для верности.
— Больно...
Мужчина вздохнул и сдался.
Всеблагая! Я сдался. И оно того стоило. Девчонка плакала, смеялась, ругалась, облизывала и делала все, как я хотел. Кусалась, конечно, все плечи изгрызла. Любит пожёстче, но не признается. Ладно, успеется. Фейерверк мой премиальный накрыл меня в финале, хотя я совсем не надеялся и не ожидал. То ли собственность моя умеет творить и такие чудеса, то ли я слишком поверил в волшебство. Мы уснули разом, обессилев, как солдаты после дальнего перехода.
Я проснулся от звука. Кто-то очень быстро и вкусно ел что-то очень сочное.
Шестая герцогиня ела большой персик. Забралась с ногами в кресло и хлюпала, подставляя блюдце под сок, каплями стекающий по подбородку.
— Привет, — сказал я.
Она помахала мне рукой. Держала в пальцах что-то белое.
— Привет, обманщик! — весело прозвенел нежный голосок моей собственности. — Это мне?
И она снова помахала ладошкой. Это платок. Какая-то подстава?
Я кивнул на всякий случай и ушел в туалет. Все-таки безопасное место.
— Нет ты все-таки скажи. Это мне?
Моя подружка наплевала на личные границы и вперлась в санитарное пространство. Обняла за талию и прижалась щекой к левой лопатке.
— Тебе. Все тебе, — открестился я от всех возможных засад.
— Тогда развяжи.
Я получил по виду свой платок. В уголок было завязано кольцо. Я его сразу узнал. То самое, что я отказался купить своей красавице в Халифате, и мы поссорились в дым. Я, кстати, заметил его на мизинце Всеблагой буквально вчера. Вопросов той, понятное дело, задавать не стал. Как оно в моем платке оказалось?
Я с трудом, зубами и сломав ноготь, распутал кружевной уголок. Колечко выпало в ладонь. Обожгло, сверкнуло безупречной огранкой, ослепило и успокоилось.
— Помнишь его, Хегг? — прошептала моя девушка, завороженно не отрывая глаз от украшения.
— Помню. Оно тебе еще нравится?
— Да.
Лиллианна подняла на меня сияющие глаза.
— Бери.
Я протянул колечко на раскрытой ладони. Надеялся, что девчонка схватит его и сама натянет, куда захочет. Не тут-то было.
— Надень, — велела моя умница.
Я послушно надел на указательный палец правой руки и поцеловал барышню в висок. Золотой обод сел свободно. Великоват, потеряет запросто. И ладно. Хватит с меня обрядов. И так вляпался выше крыши.
— Что дальше? — спросил первым, пока она не начала глупых разговоров.
— Дальше? — задумчиво переспросила Лиля, разглядывала сияющий камень, отставив ладонь в сторону для обзора. — Я не знаю, что дальше.
— Тогда вели накрыть стол побольше до погуще. И пусть доставят новую кровать. Я останусь здесь, пожалуй, на выходные.
— А как же твоя драгоценная застава? — смеялась лукаво Шестая герцогиня.
— Подождет пару дней.
Я притянул девушку к себе, целовал и невольно прислушивался. Вряд ли Всеблагая Любовь наградила меня колечком для подарка возлюбленной. Но в эфире стояла утренняя тишина. Только где-то этажом ниже неумелая рука пыталась наиграть на фортепьяно Историю любви.
КОНЕЦ.