Если вам скажут, что работа в морге — это сплошная романтика, тишина и умиротворение, не верьте. Врут.

На самом деле, это вечно скрипящие двери (наша, например, издавала звук, будто её режут тупым ножом), пахнущий на всю округу формалин и начальник, который вечно не в духе. А ещё — вечная нехватка салфеток. Но я не жалуюсь. Честно.

В тот день я вкатила в отделение тележку со своим первым «подопечным». Гражданином, который отправился в мир иной, судя по всему, от скуки — такое у него было удивлённое лицо.

— Смирнова, — донёсся из кабинета голос Бориса Игнатьевича, моего босса. — Не копайся там! Приёмка в десять, бумаги к одиннадцати, вскрытие в полдень! Чё как в аптеке, растянула!

Борис Игнатьевич был человеком старой закалки. Говорил так, будто всё ещё командовал полком, а не заведовал моргом.

— Так точно, Борис Игнатьевич! — бодро откликнулась я, хотя внутри всё сжалось в комок. — Уже всё делаю!

Я потянулась за скальпелем. Руки не дрожали — вот что тренировка делает. Гордость распирала. А потом я взглянула на руки покойного. Ссадины, мозоли. Руки, которые держали лопату, или молоток, или ребёнка. Жизнь.

И тут мои собственные пальцы свела судорога. Резкая, противная. В висках застучало. И перед глазами поплыли картинки: Тёплый пол. Удар в колено. Осколок стекла. И запах. Свежей земли, хвои и… чего-то медного, сладкого. Страха.

Я дёрнулась, едва не уронив инструмент.

— Смирнова! — рявкнул Борис Игнатьевич. — Ты там не разнежилась?

— Всё в порядке! — пискнула я в ответ.

Вдох-выдох, Лиза, соберись. Ты же почти врач.

Я снова взяла скальпель. Лезвие блеснуло под люминесцентными лампами. Разрез — идеально ровный. Я уже было настроилась на профессиональный лад, как мой нос снова подвёл меня.

Прямо под смрадом смерти и химии витал другой запах. Свежая кровь. Та, что пахнет жизнью, адреналином, охотой. У меня так прибавилось слюней, что я едва сглотнула. Что за ерунда?

Закончив, я помчалась к раковине. Мыла руки трижды, до красноты, стараясь смыть вместе с запахами этот странный, звериный интерес, который предательски копошился где-то глубоко внутри.

В кармане запищал телефон. Бабуля. Шестой звонок подряд.

— Лизанька! Ты жива? Почему не берёшь? Ты поела? — её голос, тонкий и тревожный, впился мне в ухо.

— Жива, бабусь, всё хорошо. Работаю, — уткнулась лбом в холодный металл раковины.

— А… Ну ладно. А то мне опять этот пёс чёрный снился. Во дворе рыщет, кости грызёт. Ты будь осторожней, доченька.

— Обязательно, — пообещала я, глядя на свои вымытые до стерильности руки и представляя, как они разрывают плоть. Желудок предательски и громко заурчал.

— Лизанька! Ты голодная! Съешь пирожок, я тебе в сумку положила! С капустой!

Я потянулась к своей сумке и нащупала свёрток в клетчатой тряпочке. Рядом лежала папка с дипломом. Я провела языком по зубам. Ровным, человеческим.

— Спасибо, бабушка. Как раз собиралась.

Я положила трубку и упёрлась руками в раковину, глядя на своё отражение в хромированном кране. Обычное лицо. Уставшее. Ничего особенного.

Просто первый рабочий день. И дикое, звериное желание зажевать этот самый пирожок с капустой чем-то посерьёзнее. Пирожок с капустой на вкус был как пирожок с капустой. Разочарование. А ведь в глубине души я почему-то ожидала, что после вчерашних… э-э-э… непонятных сновидений с беготней по лесу, мои вкусовые рецепторы потребуют крови и печени с луком.

А нет. Бабушкина выпечка по-прежнему рулила.

Я уже собиралась заварить себе чай в крошечной комнатке для персонала, как дверь распахнулась и на пороге возник Борис Игнатьевич. Его борода, казалось, вибрировала от негодования.

— Смирнова! Чайник отложи! К нам «гости» с улицы прибыли. Приёмка вне плана. Видимо, кто-то очень торопился отправить нам свой бренный сосуд, — проворчал он, и я заметила, как он нервно потирал пальцы. — Иди, знакомься. Дело… своеобразное.

«Своеобразное» от Бориса Игнатьевича звучало так же, как «интересненькое» от таксиста, который везёт тебя в глухую промзону ночью. Сердце ёкнуло.

— А что с ним? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Сама увидишь. Там… этакий творческий подход. Очень. Словно Пикассо взялся за анатомию с особым энтузиазмом.

Я последовала за ним, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Не от страха. От какого-то странного, щекочущего предвкушения. Как будто я на пороге чего-то важного. Или ужасного. Или и того, и другого сразу.

В приёмной стояла новая тележка. И над ней столпились двое санитаров — Аркадий и Юра, наш местный комический дуэт. Аркадий, мужчина с лицом вечного деда Мороза, бледнел. Юра, щуплый паренёк в очках, что-то нервно бормотал себе под нос на каком-то южном диалекте:

— Такая штука… я щас, малясь, и не знаю, куда дивиться. Ни с того ни с сего, прямо какая-то страшная сказка…

Я подошла ближе. Молния на мешке была уже расстёгнута. И запах… О, да. Это был не просто запах смерти. Это был запах… пиршества. Грубого, дикого, не знающего правил. Пахло лесной подстилкой, медью и чём-то ещё, от чего ноздри щипало, а в животе ёкало уже не от голода.

Я сделала шаг вперед и заглянула внутрь.

И… обомлела.

Борис Игнатьевич не преувеличивал. Это было не просто тело. Это был пазл. Очень сложный. И собранный пьяным садистом. Ничего личного, просто… искусство такое.

И тут мой собственный желудок сделал сальто. Но не от отвращения. Нет. Во рту снова возник тот самый сладковатый, медный привкус. Охоты. А в ушах отдалось далёкое-далёкое эхо… рычания.

Я отпрянула, упёршись взглядом в кафель.

— Ну что, доктор? — раздался рядом голос Бориса Игнатьевича. — Впечатляет? Готовь инструменты. Будем разбираться, что тут наш «художник» нарисовал.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Аркадий, Юра, — голос Бориса Игнатьевича прозвучал сухо, — помогите доктору переложить... объект на стол. Аккуратно, а то развалится раньше времени.

Аркадий, бледный как наш главный "клиент", перекрестился:

— Ну ты и сказал, Борис Игнатьевич... Прямо как в том анекдоте про сапёра — одно неверное движение и ты уже в кусках. Только тут куски уже готовые.

Юра, бледнея ещё сильнее, забормотал:

— Точно... Как тот сапёр в анекдоте... Одно движение и ты уже кусочками... А они тут уже готовые...

Мы переложили тело на стол. Оно было удивительно лёгким. Слишком лёгким для взрослого мужчины. Будто кто-то вынул всё ненужное, оставив только... художественную часть.

— Ну, доктор, — Борис Игнатьевич скрестил руки на груди, — показывай класс. С чего начнём? С описи повреждений или сразу с причин смерти?

Я провела ладонью по лбу. Рука дрожала. Предательски дрожала.

— С повреждений, — выдавила я. — Надо же понять... технику исполнения.

Борис Игнатьевич хмыкнул:

— Технику? Да тут целая выставка современного искусства! Смотри-ка — здесь явно острый предмет, а здесь... — он ткнул пальцем в одну из ран, — будто зверь постарался. Когтистый такой, голодный.

У меня перехватило дыхание. В ушах снова зазвучало то самое рычание. Ближе. Громче.

— Возможно, — прошептала я, — животное...

— В нашем-то городе? — Борис Игнатьевич фыркнул. — Максимум — бродячие собаки. Но это... — он покачал головой, — это что-то другое. Что-то... с извращенной фантазией.

Я взяла пинцет с дрожащими руками. Прикоснулась к краю раны. И вдруг...

Перед глазами поплыли картинки. Тёмный лес. Лунный свет, пробивающийся сквозь ветви. И тот самый сладковатый привкус охоты во рту.

— Доктор! — голос Бориса Игнатьевича вернул меня в реальность. — Вы вообще со мной? Или уже в обеденный перерыв ушли?

— Извините, — пробормотала я, отшатываясь от стола. — Я... мне нужно... минутку.

Я почти бегом выскочила из помещения, едва не сбив по дороге Юру. Заскочила в туалет и забросила задвижку.

Руки тряслись так, что я с трудом удерживала их перед собой. В зеркале на меня смотрело бледное, испуганное лицо. Обычное человеческое лицо.

Но внутри... внутри что-то шевелилось. Что-то тёмное, голодное. И знакомое.

В кармане снова запищал телефон. Бабушка.

— Лизанька, ты когда уже придёшь? Пирог совсем остыл! И ко мне тут какая-то женщина приходила, спрашивала про тебя... Говорит, из соцслужбы. Странная барышня какая-то...

Ледяная волна страха прокатилась по спине. Соцслужба? Сейчас? Именно сейчас?

— Бабуль, я... я скоро. Очень скоро.

Я положила трубку и посмотрела на своё отражение в зеркале.

— Кто ты? — прошептала я. — Что ты такое?

Но единственным ответом было лишь тихое приглушенное рычание где-то глубоко внутри.

От того «творческого подхода» в морге меня выперли почти силком. Борис Игнатьевич, хмуря свои густые брови, буркнул:

— Смирнова, вид у тебя, будто тебя саму через мясорубку прокрутили. Иди домой. Выспишься — может, и лицо наконец-то человеческое появится.

Аркадий по-отечески похлопал меня по плечу:

— Иди, детка, чайку с ромашкой попей. У меня жена, как понервничает, всегда ромашку заваривает. Говорит, помогает.

Дорога домой промелькнула как одно сплошное пятно. Трамвай, метро, снова трамвай — я двигалась на автопилоте, вцепившись в поручень и стараясь не дышать на людей. Мне повезло — в вагоне было полно уставших людей с работы, и я с моим бледным лицом и трясущимися руками не привлекала особого внимания. Разве что какая-то бабушка с сумкой-тележкой одарила меня сочувствующим взглядом, пробормотав: «Молодёжь совсем замучили... Ишь, до чего довели девочку-то».

Я чуть не расплакалась от этой простой человеческой доброты.

Мой дом — панельная пятиэтажка на окраине, из тех, что строили ещё при советах. Уютный, обшарпанный, родной. Подъезд пахнет котом, жареной рыбой и слабой надеждой на лучшее. Я, кажется, единственная, кто регулярно моет здесь полы. Видимо, сказывается профессиональная деформация.

Дверь в квартиру открылась с привычным скрипом. И сразу на меня накатила волна тепла и запахов — свежей выпечки, лавандового мыла и чего-то неуловимого, что было просто запахом дома. Запахом бабушки.

— Лизанька, это ты? — донёсся из глубины квартиры голос, хриплый от возраста, но твёрдый. — Что это ты так тихо? Как мышь на крупу наступила.

— Я, бабуль, — крикнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал, и скидывая ботинки. — Просто устала немного.

Я прошла в коридор, и тут же из кухни появилась она. Моя бабушка, Анастасия Петровна. Маленькая, вся в морщинках, как спечёное яблочко, в стёганом халатике и с багетом в руке. Да-да, с тем самым багетом, который она частенько использовала не по назначению — например, как посох или для указания направления. Глаза её, почти невидящие, покрытые плёнкой катаракты, смотрели куда-то мимо меня, но казалось, что видят всё.

Она протянула руку, и её пальцы, тёплые и шершавые, точно нашли мою щёку.

— Устала, пташка? — проворчала она, потом принюхалась, и её брови поползли к затылку. — Дочка, опять чтоль на работе испачкалась? Пахнешь железом... и хлоркой.

И чем-то ещё... диким, лесным.

У меня внутри всё сжалось в ледяной комок.

— Это... формалин, бабуль, — соврала я, целуя её в морщинистый лоб. — Всё на работе. Знаешь же, химия.

— Формалин, говоришь... — она покачала головой, явно не веря. — Ну ладно. Иди мойся, а то с таким ароматом за стол садиться — только аппетит портить. А я пирог черничный испекла. Твой любимый.

Я рванула в ванную, запирая дверь. Сердце колотилось, отдаваясь в висках. Я сорвала с себя кофту и джинсы — на них были пятна. Небольшие, но я их видела.

— Что? Откуда?

— Ты что-то сказала, голубушка моя?

— Э… нет, все хорошо, бабуль.

Судорожно запихивая вещи в пакет, чтобы выбросить подальше от дома.

Включила воду и почти кипятком стала скрести кожу, пока она не стала красной. Я оттирала пол, смывая следы, пытаясь смыть с себя и память о том «пазле», о том, что я, возможно, сделала. Или не я, не понимаю.

Спустя полчаса, красная и пахнущая гелем с запахом «летний бриз», я вышла на кухню.

Бабушка уже сидела за столом, наливая чай в две большие кружки. Пирог дымился на тарелке.

— Ну, садись. Расскажешь, как твой первый день в роли врача, а не санитара? Люди-то какие попадаются?

Я села, сжимая в коленях тёплые кружки. Пирог таял во рту, сладкий, знакомый. А в горле стоял ком.

— Да разные, бабуль... — выдавила я. — Одни... спокойные. Другие... с фантазией.

Бабушка хмыкнула, разминая свои старые пальцы.

— Все они со своими историями. И мёртвые, и живые. А тебе, Лизанька, осторожней надо быть. Тот чёрный пёс... он опять близко ходит. Чую я его.

Я поперхнулась чаем.

— Какой ещё пёс, бабуль? Ты все про свой странный сон?

— И снится, и не снится, — загадочно ответила она, отламывая кусочек пирога. — Он не простой, этот пёс. Проводник. Кто его позовёт — тому он и служит. А кого укусит... того и изменит. Навсегда.

По спине пробежали мурашки. Я посмотрела на её мутные, невидящие глаза, в которых явно таилась кавая-то тайна, ну и ли помутнее рассудка.

— И... что он делает? Этот пёс?

— Охотится, детка, — просто сказала бабушка. — Охотится. И учит охотиться других.

— И... на кого он охотится?

— На тех, кто заслужил, — бабушка отломила ещё кусочек пирога и принялась его жевать с видом знатока. — На плохих людей. На тех, кто делает зло. Он чувствует их... прям как я чувствую, когда пирог подгорает.

Я молча сглотнула. В горле стоял ком. Мысли путались: «Тот человек был плохим или это я делаю это зло? Но я же врач... я должна помогать...хотя какой из меня помощник. Ко мне попадают на «прием» уже тогда, когда никто не смог помочь.»

— Лизанька, — голос бабушки вернул меня к реальности. — А тот пирожок с капустой ты так и не съела. Испортился, поди.

— Я... я не голодна, бабуль.

— Врёшь, — просто сказала она. — У тебя аж слюнки по подбородку текут. Иди, поешь чего-нибудь мясного. Холодец у меня остался.

— Спасибо, бабуль, — я поднялась со стула. — Я... я попозже.

— Как знаешь, — она махнула рукой. — Только свет на кухне не забудь выключить. И кровать свою поправь. У тебя там, как после землетрясения.

Я плюхнулась на кровать в своей комнате, закинув руки за голову. Потолок был усыпан светящимися звездами — еще с детства, когда я мечтала стать космонавтом, а не патологоанатомом. Как же все изменилось...

Чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, я схватила телефон и набрала Машу. Она ответила сразу, как будто ждала звонка.

— Ну что, доктор хаус? Как первый день? — ее жизнерадостный голос сразу поднял настроение.

— Ох, даже не спрашивай, — я с драматическим вздохом повалилась на подушку. — Я так волновалась, что руки тряслись как будто в первый раз в жизни держу в руках скальпель! А к концу дня была такая бледная, что меня чуть ли не силком отправили домой — боялись, что я сама стану экспонатом.

Маша рассмеялась:

— Да не переживай ты так! Тебя же взяли практически сразу после практики — не всем так везет. Это же круто!

— Ага, конечно, везет, — я покатила глазами, хотя она этого не видела. — Копаться в трупах — просто мечта любой девочки. Я же даже лечить никого не могу...

— Зато платят хорошо! — перебила она с характерным для себя прагматизмом. — И опыт. А еще форма у тебя классная, я видела в инсте. Как настоящий врач!

Я не стала спорить. С Машей всегда было так — она могла найти позитив в любой, даже самой мрачной ситуации. Мы поболтали еще минут десять о всяких пустяках — о новой серии любимого сериала, о скидках в магазине, о том, как ее кот умудрился залезть в холодильник.

— Ладно, я побежала, — на прощание сказала Маша. — У меня мама пирог достает, а ты знаешь, как я люблю тепленькое. Держись там! И не забывай — завтра вечером у нас девичник с пиццей и сплетнями. Никаких отговорок!

— Обещаю, — улыбнулась я и положила трубку.

Разговор с Машей действительно помог отвлечься. Она хоть и вечно все упрощала, но с ней можно было почувствовать себя нормальным человеком. Нормальной девушкой, которая переживает из-за первой работы, а не из-за... всего остального.

Я взглянула на свои руки. Чистые. Обычные. Совсем не похожие на орудие убийства. Может, и правда, я все себе придумала? Переутомилась, перенервничала...

Но где-то глубоко внутри снова заурчало что-то темное и голодное. И в памяти всплыли слова бабушки: «Охотится. И учит охотиться других».

Я решительно тряхнула головой. Нет, точно — переутомилась. Надо поспать. Выспаться. И завтра все будет по-другому.

Как же я тогда ошибалась.

Сон накатил как волна — тяжёлый, бездонный, утаскивающий на дно. Я провалилась в него с головой, как в чернильную воду.

Сначала было только черное. Потом — запахи. Резкие, густые, настоящие. Влажная земля после дождя. Гнилая хвоя. Грибная прель. И что-то ещё... металлическое, сладкое. Кровь.

Я бежала. Не ногами — чьими-то другими, сильными и цепкими. Земля пружинила под лапами. Тело слушалось идеально — каждый мускул, каждый сухожильный трос был наполнен дикой, ликующей силой. Лес летел навстречу, ветки хлестали по бокам, но не царапали, что-то мешало им.

Мои глаза видели иначе. Не в цвете, а в оттенках тепла и движения. Стволы деревьев были холодными сине-зелёными столбами, а в траве полыхали алыми вспышками мышиные сердца. Мир состоял из запахов и живого трепета. Я вдыхала его, этот ночной лес, как вино.

И был голод. Терпкий, сводящий скулы комок в горле. Охота была не потребностью — она была песней, которая пелась каждой клеткой этого мощного, незнакомого тела.

Запах.

Страха. Кислый, острый, как уксус. И под ним — тёплый, жирный запах страха. Добыча.

Я замерла, затаив дыхание, которого, казалось, и не было. Мышцы стали тугой пружиной. Из горла вырвался низкий, вибрирующий звук, который я никогда не слышала от себя. Рык.

Прыжок молнией, будто выпущенной самой природой. Я неслась в густой траве, и мир превратился в мелькание пятен и вихрь запахов.

Шорк-шорк..

В зарослях папоротника что-то шевельнулось. Маленькое, теплое, дрожащее. Я приблизилась, и картина встала перед мысленным взором резко и четко, словно через внезапно наведённую линзу.

Заяц. Молодой, русый, с большим белым пятном на боку. Он сидел, прижавшись к земле, и дрожал. Его тёплые бока отчаянно вздымались. Глаза-бусинки, чёрные и блестящие от ужаса, смотрели на меня. Он не убегал. Он знал, что бежать бесполезно.

Во рту запеклось. Слюна наполнилась тем самым медным привкусом. Инстинкт требовал одного — броситься, вонзить клыки в эту пульсирующую шею, почувствовать хруск, тепло...

Мой заяц.

Мысль пронзила сознание, острая и ледяная, как осколок. Это не просто добыча. Это... жизнь. Маленькая, испуганная, ни в чём не повинная.

Ужас обрушился на меня. Не зверя — меня. Это я смотрю на него. Это мои когти впиваются в землю. Это мой язык облизывает оскал.

— Нет... — попыталась сказать я, но издала только хриплый, звериный звук.

Паника, острая и всепоглощающая, сжала горло. Я отшатнулась. Лес закружился, поплыл. Запахи ударили в нос с удвоенной силой, вызывая тошноту.

Я проснулась.

Резко села на кровати, сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Комната была погружена в предрассветную синеву. Отдышка была как после марафона.

И тогда я почувствовала — под ногтями. Холодная, липкая земля. Я подняла дрожащие руки к лицу. В слабом свете, пробивавшемся сквозь шторы, было отчётливо видно — под ногтями были тёмные, влажные комочки почвы. Пахло лесом. Пахло хвоей. Пахло кровью.

Я сидела и смотрела на свои руки, на эту землю. Тихий, безумный ужас медленно заполнял меня изнутри.

Это был не сон.

В соседней комнате послышалось шарканье бабушкиных тапочек.

— Лизанька? — донёсся её сонный голос. — Ты чего это ворочаешься? Пес что ль снится?

Я глубоко вздохнула, стараясь привести голос в порядок, аккуратно не спеша приоткрыла дверь.

— Всё хорошо, бабуль, просто кошмар приснился. Ничего страшного.

Но бабушка не уходила. Ее нос нервно вздрагивал.

— Что это от тебя так... пахнет? — она сделала шаг вперед, ее слепые глаза сузились. — Ты не мылась, что ли, как пришла?

Мое сердце упало. Но тут же я поняла — ее память сыграла мне на руку. Она уже забыла про мой приход вечером.

— Да, бабуль, — поспешно согласилась я. — Завтра пораньше встану, приведу себя в порядок. Иди спи, отдыхай.

— Ладно, ладно, — пробурчала она, уже поворачиваясь к своей комнате. — Старость не радость, все забываю... Спи, дочка.

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, медленно сползая на пол. Холодный паркет неприятно коснулся кожи.

— Нет, нет, нет... — я шептала, сжимая голову руками. — Я не могла... Это невозможно... Я что, лунатик? Да еще и зайцеубийца?

В памяти всплыл тот взгляд — полный ужаса и безысходности. В груди все сжалось. Но как? Мы живем очень далеко от леса...

Я встала и подошла к окну. Странно... Я всегда оставляю его на микропроветривании, а сейчас оно было закрыто. Как это возможно? Может, вышла через дверь? Нет, бабушка бы сразу услышала — она слепая, но не глухая, слух у нее лучше, чем у меня. Дрожащими руками я достала влажные салфетки и принялась оттирать грязь из-под ногтей. Да и пижама была влажной. Что это? Дождь? Но на улице не было дождя...

Я быстро скинула с себя всю одежду, осталась в одном нижнем белье. Постель была слегка влажной, но чистой. Странно... Пахло лесом, но слабо. А во рту все еще стоял тот металлический, сладковатый привкус.

— Нет, нет, — пыталась я убедить себя. — Я не зайцеубийца. Это просто страшный сон. А земля... возможно, я во сне лунатила и полезла в горшок с цветком...

Я почти поверила в эту версию, когда заметила на полу у кровати несколько травинок и комочек земли. Сердце снова забилось часто-часто. Нет, я не буду проверять. Нее-еет. Не-а, даже не думай Лиза об этом.

— Аааа, да кого я обманываю! — я швырнула салфетки на стол.

На цыпочках подошла к окну и провела пальцем по подоконнику. Земля была слегка влажной — видимо, бабушка сегодня поливала цветы и немного пролила воды. Все было неровно, неаккуратно.

Это маленькое открытие немного успокоило меня. Да, я стала оправдывать себя — я лунатик, да, но всего лишь полезла в цветочный горшок, а не бегала по лесам. И нет, зайчик жив.

Отмыв руки, я перестелила постель, укрылась пледом.

— Ну что ж, — прошептала я себе. — Это всяко лучше, чем спать на мокром.

Я легла и закрыла глаза, стараясь уснуть до утра. Но за веками продолжал стоять тот заячий взгляд.

— Вот черт…

Утреннее пробуждение было ужасным. Каждая мышца ныла и протестовала, словно я вчера не одного, а всех пятнадцать клиентов морга на руках перенесла. Единственное, что радовало — это божественный аромат, доносящийся с кухни.

— Сыыырники... — промычала я довольно, потягиваясь в постели.

Время 4:50. Вот черт! Я опаздывала. Плевать на душ — сбившаяся в небрежный пучок прядь волос и легкая недобритова подмышек еще никого не пугали в морге. Натянув вчерашние джинсы и свежую футболку, я судорожно собрала грязную одежду в пакет — улики моего ночного приключения нужно было срочно уничтожить.

Открыв дверь, я столкнулась с бабулей, уже вооруженной своим верным багетом.

— Ну что, Соня, так и проспишь всю жизнь? — проскрипела она, тыча багетом в мою сторону. — Завтрак готов. Иди, пей свой вредный кофе и мчи на работу, как угорелая.

— Спокойно, бабуль, все успеем, — я потяпала ее по плечу, на лету хватая со стола пухлый сырник.

Прихватив свой невзрачный ланч-бокс с надписью «Не вскрывать!», я бросилась к автобусной остановке. Ноги подкашивались, но адреналин и страх опоздания гнали вперед.

Автобус оказался на удивление пустым — лишь несколько сонных студентов да бабуля с тележкой, уставлено смотрящая в окно. Я пристроилась у двери, стараясь не прикасаться к сиденьям грязной одеждой в пакете.

Морг встретил меня знакомым запахом формалина и тишиной. Борис Игнатьевич, уже облаченный в халат, что-то сердито ворчал над бумагами.

— Смирнова, наконец-то! — бросил он, не глядя. — Переодевайся быстрее, у нас новый экспонат. Сложный.

В раздевалке я с облегчением засунула пакет с уликами в самый дальний угол шкафчика. Теперь можно было сосредоточиться на работе.

Новый «экспонат» лежал на столе под белой простыней. Аркадий и Юра перешептывались в углу, бросая на тело тревожные взгляды.

— Ну, доктор, — Борис Игнатьевич сдернул простыню. — Знакомьтесь. Экспонат номер три. Доставили сегодня утром.

Я замерла. Тело было... изувечено. Но не беспорядочно, а с какой-то жутковатой методичностью. Разрезы были точными, почти хирургическими. И в то же время...

— Ни дать ни взять снова работа маньяка-художника, — пробормотал Аркадий, крестясь. — Или зверя какого-то дикого.

Но странное дело — вместо отвращения или страха, я почувствовала... возбуждение. Легкую дрожь в кончиках пальцев, учащенное сердцебиение. Мой взгляд сам цеплялся за детали, отмечая точность разрезов, красоту линий...

— Смирнова, вы с нами? — голос Бориса Игнатьевича вернул меня к реальности. — Начинайте осмотр. И поувереней.

Я кивнула, сглотнув комок в горле. Надев перчатки, я сделала первый шаг к столу. Мои пальцы сами потянулись к ранам, жаждая прикоснуться, изучить...

И в тот момент, когда кожа под перчаткой коснулась холодной плоти, в голову ударила волна.

Теплая кровь на когтях. Хруст кости. Ликующая сила, бегущая по жилам.

Я отшатнулась, едва не уронив инструмент.

— Опять? — вздохнул Борис Игнатьевич.

— Нет, все в порядке, — я сделала глубокий вдох. — Просто... впечатляет.

Но внутри все кричало. Это был не просто труп. Это было послание.

И адресовано оно было мне.

Борис Игнатьевич хмыкнул, скрестив руки на груди:

— Вот именно. "Проделана". Это не следствие нападения животного, Смирнова. И не случайные раны. Присмотрись.

Я заставила себя сделать шаг вперед. Включила профессиональное любопытство как щит против нарастающей паники. Приблизилась к столу, взяв увеличительное стекло.

— Видите? — я указала на край одной из ран, голос неожиданно для себя стал твердым и четким, лекционным. — Края разрезов... Они слишком ровные для зубов или когтей. Но при этом... — я провела пинцетом вдоль другой раны, — здесь явные признаки разрыва ткани. Как будто резали, но потом... дернули.

Аркадий сглотнул с громким звуком:

— Так это что же, он ножом его резал, а потом еще и руками рвал? Да какой же это изверг...

— Не ножом, — поправила я, и внутри всё похолодело от собственной догадки. — Или не только ножом. Смотрите — глубина проколов везде разная, но угол вхождения одинаковый. Как будто... — я запнулась, подбирая слова, — как будто инструмент менял длину.

Во рту снова появился тот самый металлический привкус. Я непроизвольно провела языком по зубам — обычным, человеческим.

— Может, какой-то специальный инструмент? — предположил Юра, робко приближаясь. — Медицинский какой?

Борис Игнатьевич покачал головой:

— Не похоже. Видали мы медицинские инструменты. Это что-то... другое.

Я продолжала осмотр, и с каждой новой деталью мое первоначальное "возбуждение" сменялось леденящим ужасом.

— Самое странное вот здесь, — я указала на область груди. — Видите этот узор?

Все склонились ближе. Среди хаоса ран явно просматривался повторяющийся элемент — что-то вроде спирали или завитка. Небрежного, но узнаваемого.

— Будто кто-то... рисовал, — прошептал Аркадий. — Господи, помилуй, извращенец какой..

— Не рисовал, — поправила я, и голос мой прозвучал чужим. — Это почерк.

Я отшатнулась от стола, срывая перчатки. Мне резко стало не хватать воздуха.

— Смирнова? — Борис Игнатьевич смотрел на меня с настороженным интересом. — Вы что-то поняли?

— Мне... нужно проверить кое-что в архиве, — выдохнула я, уже отступая к выходу. — Старые дела... Может, есть похожие случаи.

Я почти выбежала из помещения, оставив их в недоумении. Мне нужно было проверить безумную догадку. Ту, что заставляла сердце биться в бешеном ритме.

Потому что этот узор — эта спираль — мне он был знаком.

На лекциях нам показывали некоторые дела из архивов, и там был похожий знак… Нужно, нужно проверить…

Архив морга находился в подвале — сырое, плохо освещенное помещение, пахнущее пылью и старыми бумагами. Я щелкнула выключателем, и над головой заморгала люминесцентная лампа, отбрасывая мерцающие тени на стеллажи с папками.

"Дела с нераскрытыми причинами смерти. 2010–2020," — прочитала я на одной из полок. Сердце заколотилось чаще. Годы совпадали.

Дрожащими руками я стала листать папки. Имена, даты, холодные заключения... И вот она — та самая папка. "Дело № 347. Неопознанное тело. Знаковые повреждения."

Я расстегнула скоросшиватель. Фотографии... Те же ужасающие раны. Тот же хаотичный, но узнаваемый почерк. И на одном из снимков — четкий крупный план. Та самая спираль.

В этот момент скрипнула дверь архива. Я резко обернулась, прижимая папку к груди.

Борис Игнатьевич стоял в проеме, его массивная фигура заполняла все пространство.

— Ну что, доктор, нашли что-то интересное? — его голос был спокойным, но в глазах читалась настороженность.

— Э-э... да, — я попыталась взять себя в руки. — И кажется, что вы уже видели эти узоры...

— Видел, — он вошел в комнату, и дверь с тихим щелчком закрылась за ним. — А что я должен сказать? Что дело десятилетней давности обзавелось подражателем?

Он приблизился, и я невольно отступила к стеллажам.

— Но ведь так и есть! — вырвалось у меня. — Та же манера, тот же знак...

— Лиза, — он произнес мое имя с непривычной мягкостью, но в голосе сквозила сталь. — Не забивайте голову. Вы сейчас находитесь на работе, а я ваш непосредственный начальник. Будьте добры не копаться в архивах, а идти и делать работу патологоанатома.

Я опустила глаза, чувствуя, как дрожь постепенно уходит, сменяясь досадой и смущением.

— Хорошо, простите, — тихо сказала я, возвращая папку на полку. — Я... я просто хотела понять.

— Понимать — это ваша работа, — он указал рукой в сторону выхода. — Но понимать то, что лежит на вашем столе сейчас. А не то, что пылится здесь десять лет. И уж точно не бросать тело и бежать копаться в старых архивах. Ясно?

— Ясно, — кивнула я, проходя мимо него к выходу.

Когда я уже взялась за ручку двери, его голос остановил меня:

— И, Смирнова... Некоторые двери лучше не открывать. Иногда, то что пылится на старых, пыльных стеллажах, лучше там и оставить.

Я обернулась, но он уже изучал другую папку на полке, демонстративно показывая, что разговор окончен.

Пулей выбежав оттуда, я направилась обратно к нашему новому "пациенту". Нет, я так не оставлю это. "Подражатель"? Второй день, второй труп. Почерк один и тот же. Нужно понять, что с телом, и все-таки сравнить со старыми архивами.

Я вернулась в помещение, где на столе всё ещё лежало тело. Аркадий и Юра перешёптывались в углу, бросая на меня любопытные взгляды. Борис Игнатьевич ещё не вернулся — слава богу.

— Всё в порядке, доктор? — осторожно спросил Аркадий. — Вы как-то стремительно...

— Всё прекрасно, — я постаралась придать голосу уверенности, надевая новые перчатки. — Просто вспомнила, что нужно провести дополнительный осмотр. Особое внимание — узорам повреждений.

Я снова приблизилась к телу, на этот раз с увеличительным стеклом. Включила профессиональный режим, отсекая эмоции. Каждый надрез, каждый разрыв ткани — всё это было текстом. И мне нужно было его прочитать.

— Видите? — я указала на край раны, обращаясь больше к себе, чем к коллегам. — Здесь следы не только режущего предмета, но и... давления. Как будто инструмент входил под углом, затем поворачивался.

Юra робко приблизился:

— Может, это какой-то специальный нож? С зазубринами?

— Нет, — я покачала головой, проводя пинцетом вдоль разреза. — Зазубрины оставили бы другие следы. Это что-то... более органичное.

Слово сорвалось с языка само, и я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Органичное. Как когти. Как зубы.

Я продолжила осмотр, тщательно документируя каждый найденный узор. Спирали, завитки, странные симметричные повреждения — всё это складывалось в жутковатый пазл.

— Аркадий, — я повернулась к санитару, — принесите, пожалуйста, камеру с макросъёмкой. Нужно зафиксировать все эти детали.

Пока он ходил, я незаметно сделала несколько снимков на телефон — те, что были особенно похожи на узоры из старого дела. Для сравнения. Для себя.

Когда Борис Игнатьевич вернулся, я уже заканчивала предварительный осмотр.

— Ну что, Смирнова, нашли что-то еще? — спросил он, и в его голосе слышалась лёгкая насмешка.

— Пока только собрала материал для анализа, — ответила я, стараясь говорить максимально нейтрально. — Некоторые повреждения действительно... необычные.

Он кивнул, внимательно посмотрев на меня:

— Главное — не увлекайтесь слишком. У нас и так слишком много работы.

Я лишь кивнула, собирая инструменты. В кармане халата телефон с фотографиями будто жёг кожу. Нет, тут что-то определенно есть.

Весь остаток дня я провела за составлением отчёта, параллельно тайком сравнивая новые снимки со старыми из памяти. Сходство было пугающим. Слишком пугающим.

Когда смена наконец закончилась, я последней покидала морг. На прощание бросила взгляд на дверь архива. Нет, я не оставлю это так. Подражатель или нет — но кто-то явно играет со мной в опасную игру.

И я намерена узнать правила.

По пути домой я ломала голову, как бы снова пробраться в архив. Мои раздумья прервал звонок.

— О чёрт, Маша... — вырвалось у меня. Сегодня же вечер пиццы. Совсем из головы вылетело.

— Алло, приветики! — раздался её жизнерадостный голос. — Ну ты скоро освободишься? Мне заказывать уже доставку?

— Да, я буду где-то через минут сорок, — ответила я, стараясь звучать нормально. — У тебя будет одежда переодеться?

— Шутишь? Конечно будет! — рассмеялась она. — Только без моих любимых джинсов, помнишь, в прошлый раз ты на них вино пролила.

— Дааа, было время. Кстати, закажи мне пепперони

— Фууу..

— Самая великолепная пицца, как ты можешь так?

— Самая ужаснейшая пицца, которую могли только придумать. Томатный сок может еще тебе заказать?

— Звучит очень заманчиво, но давай сегодня обойдемся другим более горячительным напитком.

После непродолжительного разговора с Машей я набрала бабушку.

— Бабуль, я сегодня задержусь у Маши, — сказала я, когда она ответила. — У меня потом два выходных, я тебе помогу с пересадкой растений.

— Ой, хорошо, хорошо, — обрадовалась она. — Только не увлекайтесь своими девичьими разговорами. И передай Маше, что пиццу с ананасами — это преступление против кулинарии!

Я улыбнулась, кладя трубку. Бабуля была рада, что у меня хоть какие-то друзья есть. А я рада, что не схожу пока с ума со своими излишне правдоподобными снами.

По пути к Маше я то и дело оглядывалась. Мне упорно казалось, что за мной следят. То тень в витрине магазина мелькнет подозрительно синхронно с моими шагами, то слишком медленно едущая машина внезапно резко ускоряется после моего взгляда... Паранойя? Или кто-то действительно узнал про того зайца? Или про мой визит в архив?

Я почти побежала, свернув в знакомый двор. Сердце бешено колотилось — то ли от страха, то ли от ускоренного шага.

Дверь открылась ещё до того, как я успела нажать на звонок.

— Ну наконец-то! — Маша стояла на пороге в забавных пижамных штанах с единорогами и с телефоном в руке. — Я уж думала, ты опять застрянешь в своём морге с этими... э-э-э... интересными личностями.

— Прости, — я с облегчением переступила порог, запирая за собой дверь. — Борис Игнатьевич сегодня особенно донимал.

— Ничего, ничего, — она махнула рукой, ведя меня в квартиру. — Пицца уже в пути. И да, пепперони, как ты любишь. Хотя это всё равно преступление против вкуса.

Я рассеянно кивнула, снимая куртку. Квартира Маши пахла ванилью и чем-то уютно-домашним. Совсем не так, как...

— Ты как-то странно себя ведёшь, — Маша пристально посмотрела на меня. — Опять эти твои сны?

— Что-то вроде того, — я неуверенно улыбнулась. — Кажется, я начинаю сходить с ума.

— Да брось, — она хлопнула меня по плечу. — Все патологоанатомы немного сумасшедшие. Это профессиональная деформация. Вот, держи.

Она протянула мне стакан с чем-то розовым и дымящимся.

— Что это? — настороженно поинтересовалась я.

— Коктейль "Забудь о работе". Моё собственное изобретение. — Она подмигнула. — Гарантирую, после второго стакана ты и думать забудешь о своих трупах.

Я сделала глоток. На вкус было сладко и немного терпко.

— Кстати, — Маша опустилась на диван рядом. — Ты не поверишь, кто мне сегодня звонил. Помнишь Сашку из нашей группы? Тот, что всегда с скальпелем ходил?

Я положительно кивнула, делая ещё один глоток. Алкоголь мягко разливался по телу, снимая напряжение.

— Так вот, — продолжила Маша, — я сегодня с ним созванивалась, он сейчас работает в частной клинике. Говорит, у них вакансия есть для патологоанатома. Зарплата в два раза выше, чем у тебя. И трупы... э-э-э... свежее.

Я замерла со стаканом у губ. Мысль о смене работы почему-то вызвала не облегчение, а тревогу.

— Я не уверена, — медленно сказала я. — Мне пока нравится там, где я есть.

— Ну конечно нравится, — фыркнула Маша. — Тебе просто нравится копаться в мёртвых телах. У тебя всегда были странные интересы.

В этот момент в дверь постучали — привезли пиццу. Маша вскочила, чтобы расплатиться, а я осталась сидеть, глядя на розовую жидкость в стакане.

Она была права. У меня и правда странные интересы. Настолько странные, что, кажется, кто-то начал следить за мной из-за них.

Когда Маша вернулась с дымящейся коробкой, я сделала ещё один большой глоток. Сегодня я попробую забыть о работе. О снах. О зайце.

— Курьер очень странный был, — Маша развернула коробку с пиццей, от которой повалил аппетитный пар. — Спрашивал, можно ли войти — мол, в туалет очень нужно. Я ему: «Друг, у нас тут женское царство, обойдешься». А он такой бледный, глаза бегают... Как будто не в туалет ему нужно было, а в квартиру заглянуть.

Я замерла с куском пиццы на полпути ко рту. В горле внезапно стало сухо.

— И что... он ушел? — стараясь звучать непринужденно, отломила корочку.

— А то! — фыркнула Маша. — Сказала, что сейчас вызову настоящего мужчину из квартиры напротив — моего вымышленного мужа-качка. Он так быстро сдал назад, что даже сдачу забыл взять! — она звонко рассмеялась, но смех ее постепенно стих, когда она увидела мое выражение лица. — Лизань? Ты чего притихла? Выглядишь так, будто видела привидение.

— Просто... задумалась, — я отставила стакан, внезапно потеряв аппетит. — Как он выглядел, этот курьер? Во что был одет?

Маша нахмурилась, пытаясь вспомнить.

— Ну... куртка темная, капюшон надет, хоть дождя и нет. Лица почти не видно. А что? — она пристально посмотрела на меня. — Ты что-то знаешь? Опять твои дела из морга? Говорила я — бросай эту работу, пока не начала чудиться всякая ерунда!

— Нет-нет, — я поспешно сделала глоток коктейля, но вкус уже казался пресным. — Просто... показалось. Паранойя, наверное.

Но внутри все сжалось в холодный комок. Слишком много совпадений за последние дни. Слишком много «странных» происшествий.

Я машинально развернула свой телефон экраном вниз.

— Ладно, хватит о грустном! — Маша решительно встряхнула головой. — Рассказывай лучше, есть ли у тебя на работе хоть один адекватный мужчина? А то я уже начинаю думать, что ты специально окружила себя одними трупами!

Я попыталась улыбнуться, сделать вид, что вовлечена в разговор. Но параноидальные мысли меня съедали изнутри.

Кто-то, возможно, действительно следил за мной. И теперь они знали, где я провожу вечера.

Кусок пиццы в моей руке внезапно показался холодным и безвкусным.

— Лиииза! — Маша щелкнула пальцами прямо перед моим носом. — Вернись на землю! Мда, совсем одичала ты в своем морге. Давай лучше комедию посмотрим. Или турецкий сериал какой-нибудь?

— Комедию, только что-нибудь очень глупое.

Мы устроились на диване, укрывшись одним пледом. Маша включила какой-то дурацкий ситком про неудачливого дантиста и его кота-алкоголика. Четвертый, а может уже пятый бокал сделал свое дело — я наконец расслабилась, и грустные мысли отступили.

Время летело незаметно. Когда на часах пробило три, я с трудом поднялась с дивана.

— Мне пора, бабуле завтра нужна будет помощь с растениями.

— Может все-таки останешься? Утром поедешь.

— Нет, — я покачала головой, уже натыкаясь на дверной косяк. — Я такси вызову..

Еле-еле набрала номер службы такси, с трудом объяснив диспетчеру адрес. Маша проводила меня до машины, заботливо поправив воротник.

— Напиши мне как доедешь! — крикнула она вслед, когда такси тронулось.

Смс от нее пришла практически сразу: «И не вздумай заснуть! И передай бабуле, что ананасы на пицце — это всё-таки не преступление!»

Я ухмыльнулась, но улыбка быстро сошла с лица. В животе неприятно заурчало. Слишком много выпито. Машины за окном поплыли разноцветными пятнами.

— Эй, девушка, — вдруг рявкнул таксист, оборачиваясь. — Это что за дела? У меня тут кожаный салон, а не общественный туалет!

Я с трудом сфокусировала взгляд. О, черт. Похоже, меня немного... укачало.

— Из-звините, — пробормотала я. — Я... я заплачу за химчистку.

— Да пошла ты со своей химчисткой! — он резко притормозил. — Вали отсюда! Ищи другого дурака!

Дверь захлопнулась передо мной, и такси с визгом шин умчалось прочь. Я осталась стоять на темной пустынной улице, в пятне света от одинокого фонаря.

— Вот урроод... — выругалась я, с трудом сохраняя равновесие. — Ик... Нужно вызвать другое такси... черт... телефон почти разряжен...

Порылась в сумочке — кошелек на месте, это хорошо. Но ловить попутку в три часа ночи в таком состоянии... Идея так себе.

Вдали замигал свет приближающейся машины. Я неуверенно подняла руку, надеясь, что это не тот же таксист вернулся меня добить.

Машина медленно подкатила к обочине. Это был не такси — темный внедорожник с тонированными стеклами. Меня охватила дурацкая мысль: «Вот и мой персональный маньяк подъехал».

Окно опустилось беззвучно. За рулем сидел мужчина в темной куртке. Лицо скрывала бейсболка.

— Подвезти? — голос был низким, безэмоциональным.

«Нет, нет и еще раз нет», — кричало внутри меня. Но ноги подкашивались, а до дома было километров пять.

— Вы... вы не маньяк случайно? — спросила я, и сразу же пожалела. Алкоголь отключал фильтры.

Он хрипло рассмеялся:

— Сегодня нет. Просто еду с ночной смены. Вижу, девушке нужна помощь.

Что-то в его голосе показалось... знакомым? Или это мне уже везде чудилось?

Я колебалась секунду, потом решилась. Открыла дверь и плюхнулась на сиденье. Салон пахло кофе и чем-то металлическим.

— Адрес? — спросил он, трогаясь с места.

Я назвала улицу. Он кивнул, не глядя. Мы ехали молча. Я старалась не смотреть в его сторону, уставившись в окно. Город ночью был другим — пустынным и немного зловещим.

— Вы... вы не курьер случайно? — снова ляпнула я, не выдержав тишины.

Мужчина повернул голову. В свете фонаря я мельком увидел нижнюю часть его лица — напряженный подбородок, шрам на щеке.

— Почему спрашиваешь? — голос его стал тише.

— Да так... — я сглотнула. — Одному знакомому очень в туалет хотелось сегодня.

Он снова хрипло рассмеялся:

— Нет, я не курьер. Я... решаю проблемы.

От этих слов по спине побежали мурашки. Я потянулась за дверной ручкой.

— Не бойся, — сказал он, будто угадав мои мысли. — Тебя я не трону. Пока.

Мы подъехали к моему дому. Он затормозил, но не отпирал двери.

— Елизавета, будь добра не лезть в чужие дела, а занимайся СВОЕЙ работой.

Последнее он выделил и немного наклонился ближе ко мне.

— Вы... вы кто? — прошептала я.

Но он уже открыл дверь:

— Просто добрый самаритянин. Спокойной ночи. И запомни — не все монстры выглядят как монстры.

Я выскочила из машины, и внедорожник тут же умчался в ночь. Я стояла и смотрела ему вслед, пытаясь понять, что только что произошло.

Поднимаясь в квартиру, я заметила на перилах темное пятно. Присмотрелась — земля. И не простая, а с хвойным запахом. Та самая, что была у меня под ногтями после того сна.

Кто-то побывал здесь. И оставил мне сообщение.

Внутри снова заурчало что-то темное и голодное. На этот раз это было не страшно. Почти... приятно.

Дверь в квартиру открылась с привычным скрипом. В прихожей горел ночник — бабуля всегда оставляла его для меня.

— Лизанька, это ты? — донёсся из спальни сонный голос. — Опять на своих ногах пришла? Я уж думала, тебя тот чёрный пёс утащил.

— Нет, бабуль, — выдохнула я, снимая испачканную обувь. — Всё хорошо. Просто таксист оказался привередой.

— А я тебе пирожок оставила, — сказала она уже сквозь зевоту. — С мясом. Ты же у меня охотница теперь.

Я замерла с ботинком в руке. Охотница? Почему охотница?

Но из спальни уже доносился ровный храп. Бабуля заснула.

На кухне действительно ждал пирожок. Тёплый, с душистым паром. Но аппетита не было. Только тошнота и сжимающийся от страха желудок.

Я подошла к окну, отодвинула занавеску. Напротив, в тени деревьев, стояла та самая машина с затемнёнными стеклами. Из выхлопной трубы валил лёгкий дымок — двигатель работал на холостом ходу.

Они теперь знают, где я живу. Пирожок выпал из рук на пол.

Проснулась я от того, что по черепу будто шпарили отбойным молотком. Язык прилип к нёбу, а во рту стоял стойкий привкус джина, йода и ужаса бытия. Первым делом я метнулась к окну, отдернула занавеску.

Никакого тёмного внедорожника с тонированными стёклами. Только старенькая «девятка» соседа и дворник, лениво сгребавший прошлогоднюю листву.

Облегчение, сладкое и пьянящее, тут же сменилось стыдом.

— Ладно, Лиза, — строго сказала я себе, — ты просто вчера перебрала. Не было никакого маньяка-курьера, никакого доброго самаритянина со шрамом. Это всё паранойя на фоне стресса и алкогольной интоксикации. Возьми себя в руки.

Из кухни донёсся запах кофе и голос бабушки:

— Лизанька, вставай-поднимайся! Мои цикламены совсем затосковали в старых горшках, ждут не дождутся, когда мы их на вольные хлеба пересадим!

Я побрела на кухню, стараясь не делать резких движений головой. Бабуля возилась у плиты, а на столе уже красовалась пара новых керамических горшков и пакет с землёй.

— Бабуль, — начала я осторожно, опускаясь на стул. — А помнишь, вчера вечером... Я пришла, а ты мне пирожки оставила. И сказала что-то...

Она помешивала чай, не оборачиваясь.

— Что-то? Какое что-то? Что я могла сказать? Что пирожок с мясом, пока горячий? Так я всегда это говорю.

— Ну, там... — я сглотнула, чувствуя, как глупо это звучит. — Ты сказала: «Ты же у меня охотница теперь». Что ты имела в виду?

Ложка в руке бабушки замерла. Она стояла ко мне спиной, и я видела, как напряглись её плечи. Повисла неловкая пауза.

— Бабуль? — позвала я чуть громче.

Она не двигалась, словно застыла, глядя на кипящий чайник.

— Бабуля! — я уже почти крикнула, и меня бросило в холодный пот.

Она вздрогнула и медленно, очень медленно повернулась. Её лицо было странно пустым, а мутные глаза смотрели куда-то сквозь меня.

— Что говоришь, дорогая? — её голос прозвучал отрешенно. — Охотница? Ну, может, про кошку я сказала. Мурка у нас мышей ловит, охотница. Или показалось тебе. Старая я, сама знаешь, иногда не помню, что ляпну.

Она улыбнулась какой-то стеклянной улыбкой и потяпала меня по руке своими тёплыми, шершавыми пальцами.

— Иди мойся, да завтракай. Работа ждёт.

Мы пересаживали цикламены. Бабушка деловито командовала, подавая мне горшки и землю, без умолку говорила о том, какой у них капризный характер и как они любят прохладу. Она вела себя абсолютно нормально. Слишком нормально. Как будто того странного диалога и не было.

А у меня в голове стучало: «Она не помнит. Или делает вид?»

Но смотреть в её слепые, ничего не выражающие глаза было бесполезно.

Пересадив бабушкины цикламены и выслушав тридцать седьмой рассказ о том, как прадед чуть не женился на русалке, я повалилась на кровать. Включила какой-то бесконечный сериал про врачей, которые слишком красивы для своей работы и постоянно занимаются не тем, чем должны. Идеальный фон, чтобы не думать.

Не думать о земле под ногтями. Не думать о «творческом подходе» того маньяка в морге. Не думать о том, что я, возможно, начинаю чуять запах крови сквозь запах формалина.

На экране телефон взорвался вибрацией. Маша. «Лизик, ты как, жива? Как растения Ваши поживают? Вечером в «Моргане» тусовка. Будет весело. 9 вечера, не опаздывай! А то все клевых вампиры уже разберут 😉»

Мысль о «клевых вампирах» иронии судьбы оказалась пророческой. Ведь «Морган» — это лишь наше с Машкой пафосное название для «Гробницы» — самого мрачного и готического бара в городе.

«Гробница» встретила нас привычным гулом и липкими полами.

Я протиснулась к стойке, кивнув знакомому бармену Степану — бывшему судмедэксперту, который нашёл свое истинное призвание в смешивании коктейлей с мрачными названиями. Он полировал бокал с таким сосредоточенным видом, будто готовил инструмент для трахеотомии. На свету я на секунду показалось, что его клыки чуть острее и длиннее, чем положено человеку, но я списала это на игру света и остаточные галлюцинации.

— Ну, рассказывай! — потребовала Маша, заказывая нам по коктейлю «Вскрытие». — Как доехала домой?

Я глубоко вздохнула, отхлебнув своей отвратительной, но крепкой смеси. — Если бы всё было так просто. Вчера таксист вышвырнул на обочину за то, что меня немного укачало...

— Как?! — у Маши округлились глаза. — Лиза, с тобой всё в порядке?

— Вроде да. Но это ещё не всё. Потом меня подобрал какой-то тип на тёмном внедорожнике. Милый такой, с бархатным голосом. Этим бархатным голоском и намекнул, что мне стоит быть осторожнее и не совать нос не в свои дела. Сказал, что не все монстры выглядят как монстры. К чему это было, я не поняла..

Маша смотрела на меня с ужасом и восхищением.

— Боже, Лиза! Это же похоже на начало плохого триллера! Может, тебе правда сменить работу? Я серьёзно!

— И куда? — я горько усмехнулась. — В ассенизаторы? Там, наверное, спокойнее. Ладно, не будем о грустном. Рассказывай лучше про своего кота.

Мы болтали о всякой ерунде, но моё внимание всё равно притягивала та самая, ничем не примечательная дверь в углу. Возле неё стояли двое охранников, невозмутимых, как скалы. И к ним то и дело подходили люди — непохожие на остальных посетителей бара. Девушка в плаще с капюшоном, несмотря на жару; мужчина в дорогом костюме, от которого пахло старыми книгами; компания ребят, чья кожа странно отсвечивала в неоновом свете.

— Маш, смотри, — ткнула я подругу локтем. — Куда это они там ходят?

Маша лениво скосила глаза.

— А, это. Говорят, там какой-то VIP-зал. Для избранных. Не наша лига, Лизик. Давай лучше ещё выпьем.

Но любопытство уже разгоралось внутри меня, сметая все предостережения.

— А давай попробуем пройти? — прошептала я. — Ну просто посмотреть одним глазком!

— Ты с ума сошла? Нас там в клочья порвут! — зашипела Маша, но в её глазах тоже вспыхнул азарт.

— Скажем, что мы... инстаграм-блогеры! Веду канал «Трупный день» про работу в морге. У меня тысячи подписчиков!

— Двое, — мрачно уточнила Маша. — Я и твоя бабушка.

Мы сделали по последнему глотку для храбрости и направились к двери, стараясь выглядеть нагло и непринуждённо.

— Добрый вечер, — сказала я, подходя к охраннику, напоминающему скалу. — Мы на закрытую вечеринку.

Первый охранник, чьё лицо напоминало выдающийся геологический образец гранита, медленно перевёл на меня пустой взгляд.

— Пароль? — пророкотал он, словно камень по катку.

— Пароль? — я растерялась. — Ну... «Селезёнка»? «Вампир»? «Кровь»?

Его лицо не дрогнуло. Второй охранник, кряжистый и похожий на добродушного медведя (если бы медведи могли сложить человека в гармошку), едва заметно ухмыльнулся.

— Милые девушки, — сказал он вежливо, но твёрдо. — VIP-зона закрыта для посторонних. Пройдите, пожалуйста, к своему столику.

Наша попытка провалилась. Мы вернулись за свой стол, немного расстроенные, но не сломленные.

— Ничего, — вздохнула Маша, заказывая две порции текилы. — Они просто не оценили наш потенциал. Их потеря.

Мы сидели, потягивая текилу и строя планы мести охранникам, когда у двери началась небольшая суета. Группа «готиков» в бархате и кружевах что-то горячо обсуждала с охраной, жестикулируя и показывая на свои телефоны.

— Наверное, тоже пароль забыли, — фыркнула Маша. — «Летучая мышь» вместо «Дракула» сказали.

В этот момент один из них, парень с аристократически бледным лицом, отступил назад и случайно задел рукой панель на стене рядом с дверью. Раздался тихий щелчок, и дверь, которую мы считали неприступной, с лёгким шипением отъехала в сторону, открывая узкий, слабо освещённый проход.

— Опа! — вырвалось у меня. — Секретная кнопка!

Азарт снова вспыхнул, как спичка. Маша схватила меня за руку.

— Лиза, нет! Это ловушка! Нас сейчас будут прессовать за нарушение границ!

Но было уже поздно. Я рванула вперёд, увлекая её за собой, пока охранники были заняты спором с готами. Мы проскользнули в проём буквально за секунду до того, как дверь снова закрылась.

Мы оказались в небольшом, уютном помещении. Воздух здесь был другим — густым, сладковатым, с примесью дыма, древесной смолы и чего-то ещё, отдалённо напоминающего медь и озон после грозы. Тот самый знакомый, тревожный букет, что я то и дело ловлю в морге, но здесь он был в разы интенсивнее и... живее.

И тут мы их рассмотрели.

За столиком у стены сидела парочка. Девушка с фиолетовыми волосами что-то страстно рассказывала, а её спутник... её спутник время от времени выпускал струйку дыма не изо рта, а из ушей. Симпатичные колечки дымка медленно уплывали к потолку.

— Нифига себе, — прошептала Маша, впиваясь мне в локоть. — Лизик, мне кажется, или у него...

— Кажется, — подтвердила я, чувствуя, как у меня подкашиваются ноги.

Рядом у стойки стоял мужчина и пил что-то красное и густое из бокала. Обычная картина, если бы не тот факт, что его кожа на свету мягко переливалась, как у жука-носорога.

— Э-э-э... может пойдем отсюда? — пискнула Маша.

Её голос привлёк внимание. Все обитатели комнаты разом повернули головы в нашу сторону. Наступила мёртвая тишина. Даже музыка заиграла чуть тише.

Девушка с фиолетовыми волосами подняла одну бровь.

— О. Человечки. Заблудились?

— Мы... мы блогеры! — выпалила я первое, что пришло в голову, чувствуя себя идиоткой. — Снимаем репортаж о... э-э-э... нетривиальных развлечениях города!

Мужчина с переливающейся кожей медленно повернулся к нам. Его глаза были полностью чёрными.

— Блогеры? — его голос звучал, как скрежет гравия. — А пароль от блогеров какой? «Хэштег»? «Селфи»?

— «Омномном»? — несмело предположила Маша.

Девушка с фиолетовыми волосами вдруг рассмеялась. Звук был похож на переливчатый звон хрустальных колокольчиков, и почему-то от него по коже побежали мурашки — наполовину от восторга, наполовину от первобытного страха.

— О, какие же вы восхитительные! — воскликнула она, и её глаза сверкнули аметистовым огнём. — Давайте их точно оставим! Ну посмотрите на них — они же дрожат от любопытства, как мышата на пороге сырной фабрики! Такая искренность — это же настоящий деликатес!

Парень, выпускавший дым из ушей, наклонился к нам и принюхался.

— Пахнут страхом и текилой. Интересное сочетание.

— Я... я всегда так пахну, когда нервничаю, — честно призналась я.

— Значит, вы поняли, что попали не на обычную вечеринку? — спросила фиолетовая девушка, играя своим бокалом. Её глаза сверкнули весело.

— Ну, — Маша набрала в грудь воздуха, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Видела я людей, которые курят ушами. По телевизору. В фантастическом сериале. Так что да, кое-что начало доходить.

— Отлично! — девушка хлопнула в ладоши. — Значит, познакомимся. Я — Сильвия, суккуб. Это — Гнарр, — она кивнула на дымящегося парня, — наш местный паровоз. А это — Кронос, — чёрноглазый мужчина кивнул нам с видом короля, снизошедшего до общения с плебеями. — Он... э-э-э... коллекционер. Редких насекомых. И не только.

— А мы... — я перевела дух, — Лиза и Маша. Обычные... пока что люди.

Сильвия улыбнулась, и её улыбка была одновременно прекрасной и пугающей.

— Люди говоришь. Хорошо, ну, раз уж вы здесь... Может, выпьете с нами? У Кроноса как раз есть парочка интересных напитков, которые могут вас заинтересовать.

Она кивнула на бокал с густой красной жидкостью. Маша побледнела.

— Спасибо, но у нас аллергия на... э-э-э... всё красное. После текилы. Нам кажется уже пора, приятно было познакомиться.

Мы пятясь, потащились к выходу, нащупывая за спиной дверь.

— Заходите ещё! — весело крикнула нам вдогонку Сильвия.

Дверь за нами захлопнулась. Мы стояли в основном зале «Гробницы», прислонившись к стене, и тяжело дышали.

Мы не успели перевести дух, как от двери VIP-зала отделились две знакомые массивные тени. Охранники. Улыбки на их лицах были натянутыми и на редкость недобрыми. «Гранит» смотрел на нас так, будто мы были несанкционированным захоронением на его идеально ухоженной клумбе, а «Медведь» как-то уж очень заинтересованно потирал ладони.

— Ой, — пискнула Маша, вжимаясь в меня. — Лиза, мне кажется, нас сейчас будут «провожать до столика» через черный ход. Прямо в мусорный контейнер.

Мои ноги стали ватными. Но тут раздался спокойный, немного усталый голос Степана:

— Эй, братаны! Ко мне тут вопрос от шефа по поводу той заброшенной... э-э-э... «винокурни» на окраине. Срочно. Не отходя от кассы.

Охранники замедлились, обернулись. «Медведь» с сожалением вздохнул, а «Гранит» бросил на нас последний уничтожающий взгляд, прежде чем повернуться к барной стойке. Это был наш шанс.

Я схватила Машу за рукав, и мы рванули к выходу, петляя между столиками. У самой двери я на ходу выдернула из кармана купюру и, не останавливаясь, шлепнула её на стойку перед другим барменом.

— На чай Степану! — выдохнула я и вывалилась на прохладную ночную улицу, таща за собой подругу.

Мы бежали, не разбирая дороги, пока не уперлись в стену соседнего сквера. Остановились, тяжело дыша, опираясь на колени.

— Твою...ж... — Маша выпрямилась, её глаза были размером с блюдца. — Лиза... Ты... ты слышала? Она... она назвала себя... суккубом!

— Слышала, — я хрипло выдохнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— А этот... с кожей, как у жука! И его глаза! Ты видела его глаза? Они были... пустые! Совсем! Как два уголька! Или две дыры в универсум!

— Видела, — кивнула я, потирая виски.

— А эти напитки! — Маша почти визжала, хватая меня за плечи. — Лиза, я на сто процентов уверена, что это был НЕ томатный сок! У томатного сока не бывает такого... насыщенного... багрово-матового оттенка! И он не пенится, когда его наливаешь!

— Согласна, — я наконец смогла выдохнуть и прислонилась к холодной кирпичной стене. — Гипотеза про томатный сок выглядит крайне слабой.

— Ты понимаешь, что это значит? — Маша смотрела на меня с дикой смесью ужаса и восторга. — Это значит, что тот твой тип в внедорожнике... он не псих! Он был прав! Не все монстры выглядят как монстры! Некоторые выглядят как человеки, которые пьют не томатный сок!

Она замолчала, переваривая это. Потом медленно, очень медленно провела рукой по своему лицу.

— Ладно. Что будем делать?

— А что мы можем делать? — я пожала плечами. — Идти домой. Попытаться выспаться. А в понедельник...а в понедельник я пойду на работу и буду вскрывать трупы. Самых что ни на есть обычных, человеческих, не пьющих «не томатный сок» трупов. Это сейчас кажется до ужаса скучным и невероятно привлекательным.

Мы побрели по пустынным улицам к её дому, болтая о всякой ерунде, чтобы заглушить тот ужас и трепет, что бушевали внутри. Но на прощание Маша обернулась и сказала уже совсем серьёзно:

— Лиза... Будь осторожна, ладно? Если эти... кто бы они ни были... они явно не шутят. И тот тип в машине, и эти... в баре. Ты им интересна. И мне почему-то кажется, что не потому что ты хороший патологоанатом.

— Постараюсь, — пообещала я.

Мы обнялись и я побрела в одиночестве домой.

Уже подходя к дому возле мусорки я услышала звуки бутылок, невольно я вздрогнула.

— Нет, вот что-что проверять не буду.

Ускорив шаг, практически стоя у подъезда у меня появилось чувство, что за мной следят. Спина заныла от напряжения. Я замерла, сжав ключи в кулаке так, что металл впился в ладонь.

— Нет, Лиза, — сурово сказала я себе. — Хватит. Сегодня достаточно с тебя фриков. Лучшее, что ты можешь сделать сейчас, — это добраться до квартиры, запереть дверь и заварить себе ромашковый чай. Много ромашкового чая.

Я сделала глубокий вдох и решительно рванула к подъезду. В этот момент из-за мусорного контейнера с громким шуршанием выкатилась пустая стеклянная бутылка, покатилась по асфальту и зазвенела прямо у моих ног.

Я издала звук, средний между визгом и икотой, и подпрыгнула на месте, роняя ключи.

Из-за контейнера на свет выползло... Оно. Маленькое, пушистое и полосатое.

Осознание того, что ты, возможно, не просто монстр, а монстр с потенциалом охотника, — штука воодушевляющая. По крайней мере, на первые полчаса. Потом приходит трезвая мысль: а как, собственно, этим всем пользоваться? С чего начать?

Я решила подойти к вопросу с научной точки зрения. Если во мне есть некий потенциал, его надо изучить. Провести эксперименты.

Эксперимент № 1: Кухня, утро. Стимул: сырое мясо. Я купила самый кровавый стейк, каким только пугают веганов, и положила его перед собой. Смотрела на него. Внутренне командовала: «Ну, давай! Превращайся! Острые когти должны сами вылезти и разорвать его!». Результат: я проголодалась и пожарила стейк. Было очень вкусно. Превращения не случилось. Вывод: мой внутренний зверь — гурман и терпеть не может сырятину.

Эксперимент № 2: Ванная, вечер. Стимул: агрессия. Я смотрела в зеркало и старательно злилась. Вспоминала Бориса Игнатьевича, кричащего про акты; таксиста, вышвырнувшего меня; охранников в баре. Я корчила рожи, рычала на своё отражение. Результат: я поняла, что выгляжу как золотой ретривер, пытающийся прогавкать. На большее мой лицевой аппарат не способен. Вывод: мой внутренний зверь — философ и предпочитает сохранять олимпийское спокойствие.

Неделя экспериментов не дала ровным счётом ничего. Я уже начала думать, что всё это — галлюцинации на почве профессионального выгорания. Но судьба, как всегда, подкинула сюрприз. В самый неподходящий момент.

В квартиру пришла соцработница. Молодая, строгая девушка в очках с блокнотом в руках. Пришла с внеплановой проверкой — то ли кто-то нажаловался на «странную старушку», то ли у них был плановый рейд.

Бабушка, к счастью, дремала в своей комнате. Я, стараясь выглядеть максимально нормально и благонадежно, наливала гостье чай.

— Так вы говорите, Анастасия Петровна ни на что не жалуется? — соцработница уточняла, бдительно оглядывая квартиру.

— Абсолютно! — я слащаво улыбалась. — Цветы пересаживаем, сериалы смотрим. Всё как у людей.

И в этот самый момент мой организм, на которого не подействовали ни стейк, ни лунный свет, решил отреагировать на стресс. На стресс от вранья и боязни, что у бабушки отберут единственный дом.

Я почувствовала знакомый, уже почти забытый привкус меди на языке. В висках застучало. Зрение стало каким-то... острым. Я вдруг отчётливо увидела каждую пору на коже соцработницы, каждую пылинку, летающую в воздухе, и с ужасом осознала, что могу по запаху определить, какой шампунь она использует.

— С вами всё в порядке? — девушка нахмурилась, заметив, что я замерла с чайником в руке и странно на неё смотрю.

— Да-да! — пискнула я, и мой голос прозвучал на тон выше обычного. — Просто... чайник тяжёлый!

Я поставила его на стол и судорожно сглотнула. Нужно было успокоиться. Сейчас. Немедленно. Я попыталась дышать глубже, но вместо успокоения почувствовала, как по спине пробежала знакомая дрожь. Лёгкая, щекочущая. И самое ужасное — у меня начал чесаться нос. Сильно. Невыносимо.

— Вы знаете, — говорила соцработница, листая блокнот, — мы получили сведения, что ваша бабушка может нуждаться в...

— Апчхи! — это был не просто чих. Это был мощный, оглушительный рев, больше подходящий медведю или, простигосподи, тигру. От чиха слетели очки с носа у соцработницы, а занавеска на кухне задрожала.

Воцарилась мёртвая тишина. Я сидела, широко раскрыв глаза, и боялась пошевелиться. Казалось, ещё одно движение — и из меня полезет что-то, с чем не справится даже МЧС.

Соцработница медленно подняла очки. Смотрела на меня не мигая.

— У вас... это... аллергия? — голос её дрогнул.

— Да! — выдохнула я с нездоровым энтузиазмом. — На... на социальную несправедливость! И на пыль! Очень сильно на пыль!

Я вскочила и схватила тряпку.

— Вот, видите? Пыль! Везде пыль! Я сейчас! Быстро! Всё протру!

Я начала лихорадочно вытирать стол, пол, подоконник, бормоча что-то про чистоту и гигиену. Энтузиазм был неестественным, движения — резкими, животными.

Соцработница, похоже, решила, что имеет дело с неадекватом, от которого старушку нужно спасать как можно скорее. Она поспешно собрала свои бумаги.

— Я... я всё поняла. Мы свяжемся с вами позже. Выздоравливайте.

Она почти выбежала из квартиры. Я осталась стоять посреди кухни с тряпкой в руках, слушая, как затихают её шаги на лестничной площадке.

Дрожь постепенно уходила. Зрение и обоняние пришли в норму. Остался только дикий стыд и понимание полного провала.

Из комнаты послышалось шарканье тапочек. На пороге появилась бабушка.

— Кто это тут у нас так шумно чихал? Словно медведь в берлоге просыпается.

— Соцработница, бабуль. Ушла.

— Наверное, испугалась, — философски заметила бабушка. — Не все готовы к такому... искреннему проявлению эмоций. Ты чего это так разнюхалась? Пахнешь испугом, потом и... дикой мятой какой-то.

Она повернулась и ушла, оставив меня наедине с главным выводом дня.

Мой внутренний зверь — не только гурман, философ и домосед. Он ещё и паникёр. И вылезает ровно тогда, когда это максимально неуместно. Контроль над ситуацией явно был не на моей стороне.

Нужен был другой подход. Научный, методичный и вдали от соцработников. И, возможно, с противогазом на случай очередного чиха.

Неделя моих безрезультатных экспериментов закончилась так же внезапно, как и началась — новым «творческим» трупом на столе в морге. Та же манера. Та же жуткая эстетика в надрезах. Только на этот раз жертвой стал отпетый уголовник, которого все давно мечтали упечь за решётку навсегда.

И странное дело — пока я, надев перчатки, проводила осмотр, во мне не было того животного ужаса, что был раньше. Был холодный, ясный, почти профессиональный интерес. И... тихое, глубокое удовлетворение. Словно кто-то большой и тёмный внутри меня потянулся и довольно урчал: «Наконец-то сделали что-то полезное».

Эта мысль была настолько чужой и пугающей, что я чуть не уронила пинцет. Я провела остаток дня на автопилоте, отвечала на вопросы Бориса Игнатьевича односложно и мечтала об одном — добраться до дома, рухнуть на кровать и отключиться.

Дома я молча доела оставленную бабушкой котлету, молча помыла посуду и, борясь с подкашивающимися ногами, поплелась в спальню. Я не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей, утяжелённой свинцом усталости. Даже монета в кармане куртки казалась просто холодным куском металла, а не символом какого-то другого мира.

Сон накатил мгновенно, как чёрная, бездонная волна.

Но это был не тот сон с бегом и хвойным запахом. Я стояла в том самом баре, «Гробнице». Он был пуст и погружён в густые, бархатные сумерки. За одним из столиков сидел Грух, тот самый тролль из моих старых детских снов. Он не пил свой мутный напиток, а просто сидел, уставившись на меня своими каменными глазами.

Я почувствовала, что могу говорить. Не во сне, а по-настоящему.

— Это снова ты, — сказала я, и мой голос прозвучал громко в звенящей тишине.

— А кто же ещё? — пробурчал он, и его голос был скрежетом двух валунов. — Опять начудила? Опять пол-леса за собой в клочья изорвала?

— Это была не я, — попыталась я возразить, но звучало это слабо и неубедительно даже для меня самой.

— Ага, как же, — он фыркнул, и от этого по поверхности его бокала пошли трещинки. — Знаешь, что самое главное правило? Самое первое, которое я тебе говорил?

Во рту у меня вдруг стало сухо. Я знала, что он скажет. И я ненавидела себя за то, что знала.

— Убирать за собой, — прошептала я.

— У-би-рать за со-бой! — он ударил своим корявым кулаком по столу, и тот затрещал. — А ты что сделала? Оставила следы? Напугала людей? Опять на нас всех внимание обратила? Охотникам своим лишний повод дала пошуровать?

— Я не хотела! — вырвалось у меня. — Я не контролирую это!

— А должен кто-то другой контролировать? — он поднялся, и его тень накрыла меня целиком. Он пах влажной землёй, мхом и древней, непробиваемой яростью. — Ты думаешь, это игра? В кошки-мышки? Ты — мышка, а все вокруг тебя кошки? Нет! Ты стала кошкой! Ты! И если ты не научишься убирать за собой свои когти и свои зубки...

Он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала холод, исходящий от его каменной кожи.

—...то тебя саму уберут. Как мусор. Как опасный, неконтролируемый баг. Поняла меня, человечишка?

Я не поняла. Я проснулась.

Резко села на кровати, сердце колотилось, выпрыгивая из груди. В комнате было темно и тихо. Но эхо его слов звенело у меня в ушах, такое же реальное, как биение собственного сердца.

Убирать за собой. Иначе тебя уберут.

Это была не просьба. Это был ультиматум. Закон этого нового, чужого мира, в который я попала.

Я медленно подняла руки и посмотрела на них в слабом свете, пробивающемся из окна. Обычные руки. Но теперь я знала — в них была сила, способная разрывать плоть. И теперь я знала — за эту силу придётся платить. Не страхом, не слезами, а холодной, методичной осторожностью.

Игра действительно была не в кошки-мышки. Она была в выживание. И моя роль в ней была куда сложнее и опаснее, чем я могла представить.

Я больше не была просто Лиза, патологоанатом с кризисом идентичности. Я была тем, кто должен научиться охотиться, чтобы не стать добычей. И первый урок начинался с самого простого и самого сложного: надо было научиться убирать за собой.

Итак, я решила вести дневник. Другого выхода не было. Если во мне и впрямь сидел некий зверь, ведущий свою хищную жизнь параллельно моей, с ним нужно было знакомиться.

Я купила самую обычную тетрадь в клетку, с котёнком на обложке — для конспирации. Внутри всё было куда менее мило.

Дата: 09.09. Состояние: Усталость, легкая тошнота, обостренное обоняние (чувствую, чем пахнет мышь в подвале через два этажа). Примечания: После смены. Труп № 4. Та же манера. «Художник» снова отличился. При виде ран — знакомое щемящее возбуждение, слюноотделение. Стыд. Попыталась сконцентрироваться на работе. Борис Игнатьевич смотрел на меня странно. Спросил, не беременна ли я. От такой перспективы меня чуть не вывернуло наизнанку.

Дата: 10.09. Состояние: Разбитость, будто всю ночь таскала мешки с цементом. Под ногтями — земля. Пахнет хвоей. Сон: Обрывки. Бег. Вкус железа во рту. Проснулась с царапиной на плече — будто продиралась сквозь кусты. Примечания: Проверила карту города. Ближайший лесопарк — в 15 км. Как я туда добежала и вернулась незамеченной? Телепортация? Лунатизм марафонца?

Вечерами, после работы, я запиралась в комнате, включала нейтральный сериал для фона и открывала свою зловещую тетрадку. Это напоминало сбор пазла, где все детали были окровавленными, а картинка — моим отражением в кривом зеркале.

Я скрупулезно записывала всё. Даты своих «провалов» и странных снов. Даты поступления в морг тех самых «экспонатов» — жертв таинственного хищника. Время, когда я просыпалась разбитой, с синяками и ссадинами, которым не могла найти объяснение. Так же восстановила по памяти все дни, когда начались странные пробуждения.

Сначала это был просто хаос. Бессвязный поток дат и симптомов. Но постепенно, листок за листком, картина начала проступать. Слово за словом, цифра за цифрой. И она была ужасней любой истории про упырей, которую могла бы придумать моя бабушка.

Мой взгляд зацепился за одну дату. Ярко обвела её красной ручкой. Тот самый день, когда я проснулась с землёй под ногтями и памятью о загнанном зайце. День, когда мне впервые стало по-настоящему страшно.

Дрожащими пальцами я потянулась к ноутбуку. Открыла местный городской портал. Рубрика «Происшествия». Пролистала до нужной даты.

«В лесопарке «Сосновый Бор» обнаружена туша дикого кабана со следами нападения крупного хищника. Специалисты теряются в догадках, так как следы не соответствуют ни волчьим, ни медвежьим. Расследование продолжается».

Кабан. Не заяц. Значит, моя память подменила образ? Или это был не тот случай? Сердце заколотилось, предчувствуя недоброе. Я стала листать дальше, сверяя каждую дату своего «лунатизма» с новостной лентой.

11.09. Проснулась с головной болью и содранными коленями. В новостях: «В районе промзоны обнаружена тело бездомного мужчины. Причина смерти — обширная кровопотеря. На теле обнаружены рваные раны неясной природы. Ведутся поиски свидетелей».

Ещё одна дата. Кошмар про погоню и вкус крови. В новостях: «Владелец частной скотобойни сообщил о нападении на хозяйство. Неизвестный хищник задрал нескольких овец. На месте обнаружена шерсть и следы, не поддающиеся идентификации».

Следующая. И следующая.

Словно ледяная игла, медленно и неумолимо, прошла по моему позвоночнику. Я откинулась на стуле, не в силах оторвать взгляд от экрана. От этих двух столбцов — моего дневника и новостной ленты. Они идеально совпадали. Без единой ошибки. Каждый мой «провал», каждый провал в памяти, каждая ночь, о которой я помнила только обрывки ужаса и запах крови, совпадала с актом жестокости и насилия где-то в городе или его окрестностях.

Это было уже не совпадение. Это был приговор. Жёсткое, неопровержимое, железобетонное доказательство.

Во мне действительно жило нечто. Нечто, что выходило на охоту, когда я отключалась. Нечто сильное, стремительное и невероятно жестокое «Художник», творящий свои кровавые шедевры, чьи работы я потом с таким странным, неприличным трепетом разглядывала на своём рабочем столе… Это была я.

Нет. Это было оно. Часть меня.

Тошнота подкатила к горлу волной. Я едва успела добежать до унитаза, прежде чем меня вырвало. Руки тряслись так, что я с трудом удерживалась на ногах. В глазах стояли слёзы — не от страха, а от чистого, беспримесного ужаса перед самой собой.

Я — монстр. Не метафорический, не «чудачка с причудами». А самый настоящий, кровожадный вурдалак, который рвёт на куски животных и людей.

В голове пронеслись обрывки диалогов. Слова бабушки: «Охотится. И учит охотиться других». Слова того типа в внедорожнике: «Не все монстры выглядят как монстры». Да я сама под нос себе мурлыкала: «Охотница». Какая, нафиг, охотница? Я — ходячая катастрофа. Биологическое оружие с синдромом самозванца.

Я сидела на холодном кафеле ванной, обняв колени, и пыталась не сойти с ума. Что делать? Бежать куда глаза глядят? Сдать себя в полицию?

Или второй вариант. Более страшный. Принять это. Попытаться взять под контроль. Но как взять под контроль то, о чём ты не помнишь? Как договориться с частью себя, которая просыпается, когда ты засыпаешь?

Я поднялась и побрела обратно в комнату. Мой взгляд упал на тетрадь. На аккуратные столбцы дат, на красные подчеркивания. Доказательство моей вины. Теперь я знала. Не подозревала — знала.

Следующим шагом должен был стать план. План поимки самой себя. Охоты на саму себя.

Я села за стол, отодвинула в сторону тетрадь с котёнком и взяла чистый лист. Рука больше не дрожала. Внутри всё застыло и превратилось в лёд.

План «Самопоимка» (черновик, может содержать сарказм и отчаяние):

1. Установить триггеры. Что провоцирует «выход»? Стресс? Лунный цикл? Вид сырого мяса? Нужно фиксировать всё: что ела, что пила, о чём думала перед сном.

2. Ограничить передвижения. На время «опасных» дней — запираться. Серьёзно. Купить замок на дверь комнаты. Привязать себя к кровати. Выключить газ. Спрятать все острые предметы.

3. Система наблюдения. Нужны доказательства. Что я делаю в эти ночи? Куда ухожу? Как возвращаюсь? Нужна камера. Или диктофон. Записать себя. Услышать свой… голод.

4. Цель: Установить контроль. Понять механизм. Не дать «этому» выходить наружу. Никогда.

Последний пункт я написала и с силой зачеркнула. Слишком пафосно. Слишком наивно. Контроль? Над древним инстинктом? Над дикой силой, которая рвёт плоть?

Я положила голову на стол. Лоб упёрся в холодную деревянную столешницу. Сил не было вообще. Только ледяная, всепоглощающая уверенность в собственной чудовищности.

Мысли крутились по замкнутому кругу, пока я механически выносила мусор. Пакет с объедками и пустыми банками казался таким простым, таким человеческим. Вот он, быт. А там, внутри — хаос.

Контейнерная площадка была пуста и освещена одним одиноким фонарем, отбрасывающим длинные, уродливые тени. Воздух звенел от тишины, нарушаемой только моим собственным дыханием и навязчивым, предательским вопросом в голове: «Кто ты? Жертва или охотник? Преступник или орудие?»

И тут тишину разорвал сдавленный всхлип.

Я замерла, затая дыхание. Звук донесся из-за угла контейнера. Еще один, уже явный детский плач.

Вот черт. Сердце ёкнуло то ли от страха, то ли от инстинкта. Я осторожно выглянула из-за угла.

На корточках, прижавшись спиной к ржавому железу, сидел маленький мальчик. Лет семи. Лицо было заплакано и перемазано грязью, на коленке краснела свежая ссадина.

— Эй, — тихо позвала я, стараясь звучать максимально нестрашно. — Ты чего тут?

Он вздрогнул и поднял на меня испуганные глаза.

— Я... я Мишу напугал... Он убежал... — всхлипнул он.

— Кто Миша?

— Кот... мой... — он снова расплакался.

Облегчение, сладкое и мгновенное, сменилось привычным раздражением. Коты. Из-за них вся нервотрепка в моей жизни.

— Ну, не реви, — сказала я, делая шаг вперед. — Он, наверное, домой уже прибежал. Или на дереве сидит, издевается. Они такие.

Я хотела подойти ближе, помочь ему встать, но внутри что-то дрогнуло. Запах. Не кот, не мусор. Кислый, сладковатый запах детского страха. И под ним — теплый, жирный аромат свежей крови с его разбитой коленки.

В висках застучало. Во рту пересохло, а потом мгновенно наполнилось тем самым медным привкусом. Охота. Мышцы на спине напряглись сами по себе, будто готовясь к прыжку.

Нет. Нет-нет-нет. Это ребенок. Маленький, испуганный ребенок. Ты не будешь. Ты не посмеешь.

Я попыталась сделать еще шаг, но нога не слушалась. В горле запершило. Я кашлянула, пытаясь прочистить его, и издала странный, хриплый звук.

Мальчик замер, глаза его стали круглыми от нового, чистого ужаса.

— Не надо... — прошептал он.

«Все... все хорошо» попыталась я сказать, но вместо слов из горла вырвалось низкое, вибрирующее рычание.

— Р-р-ррр...

Что?! Нет! Остановись!

Я попыталась улыбнуться, чтобы его успокоить. Но губы растянулись в неестественной, жесткой гримасе, обнажая зубы. Десны заныли, будто по ним ударили током.

Мальчик вжался в контейнер, заходясь в тихом, безумном ужасе. А я стояла над ним, не в силах двинуться, и рычала, как цепной пес, пытаясь силой воли вогнать обратно то, что рвалось наружу.

Успокой его! Скажи что-нибудь! — орал внутри меня последний бастион разума.

— Р-р-р-не бойся... — попыталась я издать нечто членораздельное, но получился только угрожающий горловой раскат.

В этот момент мой взгляд упал на боковую сторону ближайшего мусорного контейнера. Полированная, чуть грязная сталь работала как кривое, но вполне отчетливое зеркало.

И я увидела её.

Высокую, худую фигуру в потертых джинсах и домашней кофте. Но на плечи было накинуто нечто вроде лохматой, темной шкуры. Лицо... лицо было вытянутым, мордатым. Уши заострены и приподняты. А из приоткрытого в безмолвном рыке рта торчали два длинных, острых, желтоватых клыка.

Глаза горели желтоватым светом.

Это была я. Не красавица-оборотень из фильмов, а нелепый, уродливый волк на двух ногах. Голливуд бы меня забраковал. Борис Игатьевич потребовал бы акт вскрытия.

Мысль была настолько абсурдной и идиотской, что внутреннее напряжение на миг спало. Рычание оборвалось. Я моргнула.

В отражении моргнули два желтых глаза.

Мальчик, воспользовавшись паузой, рванул с места с пронзительным визгом и помчался прочь, припадая на больную ногу.

А я осталась стоять одна перед своим отражением на мусорном баке. Волчица-неудачница. Вурдалак, который даже напугать нормально не может.

Клыки медленно втянулись обратно. Шерсть на плечах исчезла, будто её и не было. Зрение снова стало обычным. Я снова была просто Лизой. Стоящей на помойке и пахнущей испорченными огрызками.

Я медленно подняла руку и потрогала свое лицо. Обычное. Губы. Нос. Никаких клыков.

Тихий, истерический смешок вырвался у меня из груди. Потом еще один. Я прислонилась лбом к холодному, грязному железу контейнера и захохотала. Навзрыд. До слез. До боли в животе.

Какой же я идиот. Какой жалкий, нелепый, ни на что не способный монстр. Я не могу контролировать свои превращения. Я не могу успокоить ребенка. Я даже не могу нормально напугать — только насмешить своим видом.

Но когда смех стих, на смену ему пришло странное, холодное спокойствие. Я увидела это. Не во сне, не в кошмаре. Наяву. В отражении на мусорке.

Это была я. И если это я, значит, с этим можно что-то делать. Не убегать от этого. Не отрицать. А... договориться.

Я выпрямилась, отряхнула руки о штаны и посмотрела на то место, где только что сидел мальчик.

— Ладно, — тихо сказала я самой себе и тому, другому, что сидело внутри. — Значит, будем учиться. Сначала — не рычать на детей. Потом — разберемся с остальным.

План «Самопоимка» обрел новую, внезапную цель. Не поймать. Не запереть.

А понять.

Охота на саму себя только начиналась.

Оказалось, у моих превращений есть меню. Как в плохом приложении для доставки еды: можно заказать всё сразу, можно только закуску, а можно и вовсе получить не то, что заказывал.

Вариант «Делюкс»: Полный комплект, как в кино. Рост прибавляет сантиметров эдак на пятьдесят, отчего все мои любимые джинсы превращаются в бриджи. По всему телу пробегает волна густой, грубой шерсти — с одной стороны, греет, с другой — стирать потом невозможно. Морда вытягивается, уши становятся такими чуткими, что я слышу, как сосед этажом выше храпит, а когти и клыки... Ну, с ними всё ясно.

Зрелище, скажу я вам, на любителя. Особенно если этот любитель — фанат низкобюджетных хорроров.

Вариант «Частичный ассортимент»: Это уже интереснее. Можно, например, выпустить только когти. Удобно, если нужно вскрыть упрямую упаковку от сыра или поцарапать обидчика на парковке (шутка. Наверное). Или только клыки — для устрашающей улыбки в пробке. Правда, контроль хромает. Захотела когти — получила вместе с ними и усилившееся обоняние, а потом весь день чихаю от пыли, которую раньше не замечала.

Вариант «Эконом»: Или «сбой системы». Просто звериные глаза в зеркале, внезапно сверхчувствительный слух или рык вместо звонкого голоса. Самое противное и непредсказуемое состояние. Будто твое же тело над тобой издевается.

Я завела для этого отдельную графу в своей зловещей тетрадке с котёнком. «Каталог уродств». Выяснила, что на полную катушку меня выносит только сильный стресс, паника или тот самый медный запах страха. А вот частичные преобразования начала провоцировать… моя обычная жизнь. Вернее, её отсутствие.

Мой организм вдруг восстал против всего, что мешало ему быть идеальной машиной для бега и убийств. Кофе, мой верный спутник с университетских времён, теперь вызывал учащённое сердцебиение, тремор и острое желание погоняться за голубями. Алкоголь — так и вовсе стал персональным врагом. После двух бокалов вина я не пьянела, зато у меня немели пальцы на ногах и дико хотелось выть на луну. Пришлось переходить на чай с ромашкой.

Я стала подозревать, что мой внутренний зверь — ярый ЗОЖник и трезвенник. Ужасная перспектива.

Зато выносливость выросла до абсурдных уровней. На днях я проспала на пятнадцать минут больше и поняла, что опаздываю на автобус. Раньше это означало бы мучительную смерть на остановке с полными лёгкими выхлопных газов и мыслями о несправедливости бытия.

А в тот раз я просто... побежала. Не запыхалась, не закололо в боку. Лёгкие работали, как мощные меха, сердце билось ровно и уверенно. Я обгоняла велосипедистов, и мне казалось, что я могу бежать так целый день. Я примчалась на остановку ровно к подъезжающему автобусу, заскочила внутрь и отряхнула ладони о джинсы. Рядом стоящий паренёк с достоинством заметил: «Нормально так вмазала, сестрёнка». Я лишь кивнула, пытаясь скрыть лёгкую панику. Это было неестественно. Пугающе.

Но главным сюрпризом стала сила. В морге как-то раз Аркадий поскользнулся, перекладывая на стол «клиента» — мужчину под полтора центнера. Тело стало заваливаться набок, грозя грохнуться на пол со всеми вытекающими (в прямом смысле) последствиями.

Я была ближе всех. Инстинктивно я подставила плечо, упёрлась и... просто приняла на себя этот вес. Мускулы на руке напряглись, но не дрогнули. Я легко вправила тело на каталку, как пушинку. В голове пронеслось: «О, так вот для чего эти нелепые превращения!».

Всё бы ничего, если бы через секунду я не услышала оглушительный треск. Я обернулась. Моя свободная рука, всё ещё находившаяся на взводе, в порыве непотушенной адреналиновой волны с силой легла на металлический шкафчик для инструментов.

И оставила на его боку аккуратную вмятину размером с мою ладонь.

Воцарилась мёртвая тишина. Аркадий и Юра смотрели то на меня, то на вмятину с немым вопросом на лицах. Даже Борис Игнатьевич поднял бровь.

— Смирнова... — начал он. — Это вы... э-э-э... так расстроились из-за падения клиента?

Мозг заработал с бешеной скоростью.

— Это... это я ещё в школе! На турниках занималась! — выпалила я первое, что пришло в голову. — Рука крепкая! А шкафчик, видимо, бракованный! Ржавый совсем!

Я с силой хлопнула по шкафчику другой рукой, надеясь, что он не оставит ещё одну вмятину. К счастью, нет. Не оставил.

— Видите? — радостно заключила я. — Хлипкий!

Борис Игнатьевич посмотрел на меня так, будто я предложила ему вскрыть труп пришельца, пожал плечами и ушёл в свой кабинет. Аркадий перекрестился. Юра что-то забормотал на своём южном диалекте, явно о «силе богатырской».

Я же весь день проходила с горящими ушами и старалась не подходить к тому шкафчику. Теперь он стоял как памятник моей неуклюжей силе. Я поймала себя на мысли, что смотрю на свои руки с новым, странным чувством. Не со страхом. С любопытством.

Мысль созревала, как гнойник, — болезненно и неотвратимо. Я больше не могла ждать, пока «оно» вырвется наружу в самый неподходящий момент, устроив кровавый карнавал в районе помойки или, что хуже, в нашем морге. Нужно было взять инициативу в свои руки. Устроить генеральную репетицию. В контролируемых уже условиях.

Бабушке я бодро соврала, что мы с Машей едем на спонтанные выходные за город — «подышать воздухом, посмотреть на звёзды». Бабуля, конечно, хмыкнула: «Звёзды... У нас что, во дворе все звёзды повымерли?» — но пирожков с капустой в дорогу дала. Маше же я честно сказала, что уезжаю по семейным делам, и попросила на всякий пожарный не звонить два дня. Она, конечно, подумала самое интересное и пожелала «хорошо провести время с таинственным незнакомцем».

Таинственным незнакомцем оказалась я сама. В роли двух метрового волка.

Я уехала далеко, в самый глухой и заброшенный лесопарк, что нашла на карте. Забросила рюкзак с палаткой и консервами в ближайшие кусты — это был мой запас на случай, если эксперимент провалится и мне придётся ползти обратно обессиленной и разочарованной.

И вот я стою посреди старого соснового бора. Воздух густой от смолы и тишины. Ни души. Только я, деревья и моя идиотская затея.

Сердце колотится уже не только от страха, но и от дикого, запретного нетерпения. У меня уже было полное обращение, но на несколько минут. Это было в квартире и было ужасно неуютно.

Я закрываю глаза и пытаюсь не «захотеть превратиться». Это не работает. Вместо этого я пытаюсь вспомнить то чувство. Запах крови из морга. Холодный ужас от встречи с «Охотником». Беззащитность того мальчика у мусорок. Я копаюсь в самом грязном, самом тёмном своём страхе и злости.

И понеслась.

Сначала — знакомая боль в челюсти, будто кости выкручивают из суставов. Зубы удлиняются, упираясь в нижнюю губу. Потом — огненная волна по спине, и плечи расправляются, становясь шире, мощнее. Джинсы натягиваются до предела, а майка рвётся под напором появившихся мышц и густой, тёмной шерсти. Мир наклоняется — я становлюсь выше. Зрение обретает неестественную резкость, я вижу каждую иголку на сосне в двадцати метрах. А запахи... Боже, запахи! Я могу учуять мышиную нору под землёй, старую падаль за километр и сладкий дымок дачного костра где-то на опушке.

Я поднимаю руку — лапу? — перед лицом. Длинные, чёрные, изогнутые когти блестят в луне. Я издаю звук — низкое, глубокое горловое урчание, от которого по спине бегут мурашки. Это не рык страха, как тогда на помойке. Это... удовлетворение. Мощь.

И тут же в голову стучит паническая, человеческая мысль: «А что, если кто-то увидит? Охотники! Камеры! Спутники!» Я инстинктивно прижимаюсь к стволу сосны, пытаясь слиться с тенями. Мой сверхчувствительный слух ловит каждый шорох. Тут мышка, там сова... Ничего угрожающего.

Расслабившись на долю секунды, я делаю первый шаг. И чуть не падаю. Новое тело, новые пропорции. Движения мощные, но неуклюжие. Я иду, спотыкаясь о собственные ноги, и чувствую себя подростком, впервые вырядившимся в папин костюм. Величественный и ужасный владыка ночи, который вот-вот налетит на корягу.

Я решаюсь побежать. Первые шаги — неловкие, я путаюсь в своих же длинных конечностях. Но потом... потом это чувство. Мускулы работают идеально, как хорошо смазанный механизм. Я не бегу — я лечу над землёй, обгоняя собственный силуэт, отбрасываемый луной. Ветки хлещут по бокам, но почти не причиняют боли — мешает шкура. Это во сто крат лучше того сна. Это наяву.

Именно в этот момент меня и подловил инстинкт. Запах. Свежий, тёплый, живой. Заяц. Сидит, прижавшись под кустом, и дышит так громко, что мне кажется, будто я слышу, как стучит его маленькое сердце.

Внутри всё сжимается в тугой, голодный комок. Слюна наполняется той самой медной сладостью. Мышцы сами по себе напрягаются для прыжка. Добыча. Близко. Легко.

Я замираю, борясь сама с собой. Это тот самый момент истины. Бабушка говорила про «плохих людей». Но заяц-то не плохой. Он просто заяц.

«Убирай за собой, — звенит в ушах скрежещущий голос Груха. — Или тебя уберут».

С диким усилием воли я разворачиваюсь и, рыча от злости, ухожу прочь. Не бегу — именно ухожу, заставляя каждую мышцу подчиниться. Это сложнее, чем пробежать марафон. Это как отказаться от дыхания.

Я нахожу небольшой ручей и падаю на колени перед ним. В тёмной воде отражается нелепое, мохнатое существо с горящими глазами. Я смотрю на него и вдруг начинаю смеяться. Звук получается ужасающим — нечто среднее между кашлем, хрипом и настоящим волчьим тявканьем.

— Ну и рожа у тебя, Лиза, — выдыхаю я своему отражению. — Просто кинозвезда. Прямо с красной дорожки Каннского фестиваля ужасов.

Юмор, даже самый чёрный, спасает. Напряжение спадает. Я чувствую, как тело с облегчением сжимается, кости встают на место, шерсть исчезает. Через минуту я уже сижу на холодных камнях обычной Лизой— уставшей, в разорванной майке, но невероятно довольной.

Я сделала это. Я превратилась сама. И я не стала никого убивать. Ну, почти.

Обратно к палатке я шла, чувствуя лёгкость и странную эйфорию. Да, я монстр. Да, с рожей, которая только пугает детей и пушистых зверьков. Но этот монстр — мой. И, кажется, мы можем договориться.

Главное — практика. И чтобы бабушка не увидела дыру на спине у моей любимой кофты. Придётся сказать, что порвала о забор. Или о медведя. Что, в общем-то, будет не так уж далеко от истины.

Вернувшись из леса, я чувствовала себя супергероем после успешной миссии. Правда, супергероем, который пахнет хвоей, медвежьим шампунем и привёз в рюкзаке вместо сувениров дыру на кофте и щепки в волосах. Но это были мелочи!

Главное — я могла. Я не была беспомощной игрушкой в лапах собственного монстра. Я была... его дрессировщиком. Неуверенным, криворуким, но всё же.

Эйфория, однако, быстро закончилась, когда я осознала масштаб бытовых проблем, которые принёс мой новый статус.

Утро началось с предательства. Собственного тела.

Проснувшись с ясной, почти маниакальной решимостью вернуть себе кусочек нормальной жизни, я маршем направилась на кухню. Бабушка уже возилась у плиты, и воздух густо пах оладьями — но мой нос, уже настроенный на другую волну, уловил лишь запах жареного масла, который теперь казался странно приторным и неприятным.

— Кофею, Лизанька? — привычным движением бабуля потянулась к заветной банке с молотым арабикой. — Сейчас сварю, крепенький, как ты любишь.

Любила. Прошедшее время звучало в моей голове зловещим эхом. Но сегодня я была полна решимости. Я же справилась с превращением в лесу! Я нашла моральный компромисс с охотой на негодяев! Неужели я не справлюсь с чашкой кофе?

— Конечно, бабуль, — сказала я с наигранной бодростью, усаживаясь за стол. — Только покрепче.

Пока кофеварка булькала и шипела, наполняя кухню тем самым, раньше божественным, а теперь вызывающим тревогу ароматом, я пыталась себя уговаривать. Ну это же просто напиток. Ты его обожала. Пять лет института на нем просидела. Он — друг. Он — источник силы и вдохновения. Он не сделает тебе ничего плохого.

Бабушка поставила передо мной пузатую кружку. Парок струился над тёмной, почти чёрной жидкостью. Я закрыла глаза, как перед прыжком с парашютом, и сделала первый глоток.

И мир рухнул.

Это было не вкусно. Это было отвратительно. Мой язык, ставший вдруг невероятно чувствительным, распознал не богатый букет, а жгучую, кислотную горечь, смешанную с чем-то землистым и плесневелым. Он послал в мозг сигнал тревоги такой силы, будто я отхлебнула не кофе, а чистейший яд.

Горло сжалось спазмом, не желая пропускать эту гадость внутрь. Желудок, верный соратник моего внутреннего зверя, подал голос — громкое, недовольное урчание, полное недовольства. «Какого чёрта ты в меня это льешь?!»

Я сглотнула с титаническим усилием, чувствуя, как по спине пробежала холодная испарина. Во рту остался странный металлический привкус, как будто я лизнула батарейку.

— Что, невкусно? — Бабушка, с её сверхчувствительным радаром, сразу уловила мою гримасу. — Вроде не пережарила... Может, молока добавить

— Нет-нет, всё... прекрасно, — прохрипела я, отодвигая кружку так, будто это была гремучая змея. — Просто... с утра не очень хочется. Позже допью.

Я отчаянно потянулась за оладьями, надеясь, что их привычный вкус перебьёт эту катастрофу. Но нет. Они казались безвкусными, как вата. Просто комки жареного теста, не несущие никакой питательной ценности. Я жевала их с видом человека, выполняющего тяжёлую повинность.

Бабушка смотрела на меня с молчаливым, всё понимающим укором. Её взгляд говорил: «Опять ты со своими странностями, дочка».

А я с тоской смотрела на свою кружку. На этот тёмный, манящий когда-то эликсир жизни. Это было прощание. Прощание с Лизой, которая могла взбодриться чашечкой эспрессо перед сложной операцией. Та Лиза осталась там, в прошлой жизни.

— Может, чаю? — не сдавалась бабуля, уже ставя на плиту чайник. — Зелёного, с мятой?

Я кивнула, с облегчением убирая подальше ненавистную кружку с кофе. — Да, бабуль, чаю. Отличная идея.

Зелёный чай мой новый организм воспринял снисходительно-нейтрально. Не враг, но и не друг. Просто тёплая жидкость. Я пила его, глядя в окно, и чувствовала лёгкую грусть по утрам, которые больше никогда не будут прежними.

Но потом я допила свой чай, незаметно сунула в рот немного фарша и почувствовала прилив бодрости, от которого затрепетали кончики пальцев.

Да, кофе был мёртв. Да здравствовала новая, странная, сырая жизнь. По крайней мере, экономия на кофейных зернах теперь была просто феноменальной.

Обычная жизнь превратилась в полосу препятствий. Я раздавила ручку у двери, просто пытаясь её открыть. Сорвала петлю с шкафчика в морге, потянувшись за папкой. Наступила на любимый бабушкин напёрсток — и раздавила его в лепёшку. Аркадий уже смотрел на меня с суеверным страхом и советовал «почаще исповедоваться, а то сила не от Бога». Я начала всего бояться. Брать хрупкие предметы, обнимать бабушку, гладить кота во дворе. Моя сила была как слон в посудной лавке — неуклюжая, непредсказуемая и очень разрушительная.

Но всё это были цветочки по сравнению с… моралью.

Я поняла, что не могу просто так сидеть и ждать, пока мой зверь снова захочет на прогулку. Ему нужна была... разрядка. Охота. Но мы с ним, после того лесного зайца, заключили негласный пакт: ни один невинный хвост не пострадает. Что же делать?

Ответ пришёл сам собой. Вернее, его принёс вечерний выпуск новостей, который смотрела бабушка. «...по-прежнему находится в розыске гражданин Петров, подозреваемый в серии жестоких нападений на пожилых людей...» — вещал телевизор, показывая отталкивающую рожу с крошечными глазками-щёлочками. Бабушка фыркнула:

— Вот урод! Таких в петлю!

А я замерла. Внутри всё сжалось в тугой, радостный комок. Мой зверь поднял голову и с интересом посмотрел на экран. Не с голодом. С... одобрением.

Мысль была чудовищной, отвратительной и идеальной. Что, если... охотиться на таких? На тех, кто этого заслуживает? Убирать мусор не только из квартиры, но и с улиц города? Быть не монстром, а... санитаром. Крипто-санитаром.

План созрел мгновенно. Я нашла в интернете последние статьи о этом Петрове. Его последнее место работы, притоны, где он торчал, район, где его в последний раз видели. Это был не самый безопасный район города.

Вечером я сказала бабушке, что выйду на пробежку. Надела тёмную одежду и пошла. Сердце колотилось не от страха, а от предвкушения. Я шла по тёмным улицам, и мои чувства работали на полную катушку. Я слышала каждый шорох в подворотне, чувствовала запах страха, пота и дешёвого алкоголя.

И вот он. Сидел на лавочке в сквере, пил что-то из бутылки и что-то невнятно бормотал. Тот самый, с экрана. Рядом валялась сумка пожилой женщины — явно не его.

Я сделала глубокий вдох и шагнула из тени. Он поднял на меня мутные глаза.

— Чего тебе, сучка? — просипел он.

Внутри всё закипело. Но не ярость. Скорее, холодная, уверенная сила. Я не стала превращаться полностью. Только когти. Только клыки. И глаза, которые загорелись в темноте жёлтым светом.

— Иди отсюда, пока цела, — рыкнул он, но в его голосе уже послышалась трещина.

Я издала тот самый низкий, вибрирующий горловой звук, что практиковала в лесу. Это был не рык. Это было обещание.

Он увидел мои когти, блеснувшие в свете фонаря. Увидел мою улыбку. Его собственное мужество испарилось вместе с алкогольными парами. Он затрясся, попытался вскочить и бежать, но его ноги подкосились.

Утро было на удивление ясным, а я — выспавшейся и... сытой. Плотный завтрак из шести сырых яиц (аккуратно выпитых из скорлупы в кружку, пока бабушка не видела) и хорошей порции свежего фарша творил чудеса. Внутренний зверь довольно урчал где-то глубоко внутри, напоминая сытого кота, и позволял мне чувствовать себя почти человеком. Почти.

Я пришла на работу раньше всех, наслаждаясь непривычной тишиной морга. Ни Бориса Игнатьевича с его утренними причитаниями, ни перешёптываний Аркадия и Юры. Только густой запах формалина да мерцающий свет люминесцентных ламп.

Именно в этой благостной тишине до меня вдруг дошло. За последние недели я была так занята своими внутренними демонами, попытками контролировать превращения и поиском этичного источника пропитания, что совершенно забыла о внешней угрозе. О том самом «художнике», чьи работы я с таким жутким фанатизмом изучала. О телах, которые приходилось вскрывать.

Словно лунатик, потянувшийся к выключателю, я оказалась перед массивным металлическим шкафом, где хранились архивы недавних дел. Мои пальцы сами нашли нужные папки — те самые, с фотографиями «творческого подхода». Я лихорадочно пролистала их, вглядываясь в снимки ран, в эти жуткие, почти ритуальные узоры.

И тогда меня осенило. Ясная, холодная, как скальпель, мысль. А что, если это не он? Что если это... я?

Ведь были же ночи, после которых я просыпалась с содранными кусками кожи на костяшках, с землёй под ногтями и смутными воспоминаниями о беге и... охоте. Я списывала это на неудачные падения во время своих «прогулок». Но что если мои прогулки были куда менее невинными?

Сердце заколотилось чаще. Я почти физически ощутила, как мой внутренний зверь, секунду назад дремавший, насторожился. Он почуял мой страх. Свой страх.

Я рванула в основное помещение, к холодильным камерам. Мне нужно было взглянуть на них сейчас, немедленно, пока я одна. Проверить безумную гипотезу.

Дверь камеры с тихим шипением отъехала в сторону, выпустив облако ледяного пара. Я потянула ближайший ящик. Тело мужчины, того самого уголовника. Я снова всмотрелась в раны, в их причудливый, хаотичный, но на самом деле узнаваемый рисунок. И в самый крупный разрез на груди, где среди мяса и рёбер...

Где-то в глубине коридора хлопнула дверь. Послышались шаги. Не тяжёлый, уверенный шаг Бориса Игнатьевича и не шаркающая походка санитаров. Это были чёткие, быстрые, незнакомые шаги.

Я инстинктивно рванулась к пульту, чтобы закрыть ящик, но было уже поздно. В проёме двери замерла фигура.

Невысокий, поджарый мужчина в аккуратном, но немарком тёмном костюме. Лицо худое, с пронзительными, слишком внимательными глазами серого цвета, которые казались чуть старше всего остального существа. Он держал в руках удостоверение.

— Здравствуйте. Капитан Следствие, — он произнёс это так, будто «Следствие» была его фамилией. Возможно, так и было. Его взгляд скользнул по мне, по открытому ящику с телом, и на его лице не дрогнул ни один мускул. — Я по поводу инцидента с гражданином Петровым. И по поводу... этого.

Он кивнул в сторону тела. Его голос был ровным, профессиональным, но в нём не было привычной грубоватости наших ментов. В нём была... тихая, неумолимая точность. Как у хирурга.

У меня перехватило дыхание. Внутри всё сжалось в ледяной комок. Это был не обычный следователь. Обычных не интересовали такие мелочи, как серийный маньяк, когда в городе полно насущных дел. И уж тем более их взгляд не заставлял кожу на спине покрываться мурашками и вызывать первобытное желание выть и бежать.

— Я... я ничего не знаю о Петрове, — выдавила я, стараясь отвести взгляд от его пронзительных глаз.

— Странно, — он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг будто сгустился. — Вы ведь проводили вскрытие предыдущих жертв с аналогичными... повреждениями. И, судя по записям, проявляли к ним повышенный интерес. Очень профессиональный, надо заметить.

Он подошёл совсем близко, не к мне, а к столу. Его взгляд упал на рану на груди трупа. На тот самый узор, который я только что рассматривала.

Шли недели. Я более-менее привыкла к своему новому, странному образу жизни. Установился режим: работа, сытный (в моём новом понимании) ужин, делаю регулярные небольшие ночные вылазки за город для «разрядки» на заброшенных стройках или в лесу, и главное — никаких лишних глаз. Капитан Следствие больше не появлялся, а Борис Игнатьевич носил мои отчёты как священную реликвию и при одном упоминании того визита начинал нервно тереть переносицу.

Даже Маша заметила перемены. В одно субботнее утро мы сидели в уютном, пахнущем корицей кафе, куда она меня почти что силком затащила. Она смаковала свой огромный сладкий раф, украшенный зефиркой, а я сжимала в ладонях большую кружку зелёного чая — единственное, что мой организм соглашался воспринимать из местного меню без бунта.

— Ну так что, признавайся, — Маша прищурилась, ковыряя ложкой в пенке. — Кто он?

— Он кто? — я сделала вид, что не понимаю.

— Ну тот, из-за которого ты вся… такая. — Она сделала широкий жест рукой, описывая мою всю меня. — Цветёшь и пахнешь. Раньше ты после ночной смены выглядела как загнанная лошадь, а сейчас… Я не знаю, что ты делаешь, но морщинки у тебя разгладились, взгляд ясный, даже кожа какая-то… светящаяся. Это он так на тебя влияет? Твой таинственный незнакомец? Ты же говорила, что встречалась с кем-то!

Я чуть не поперхнулась чаем. Мой «таинственный незнакомец» был пятикилограммовым куском говяжьей лопатки, купленным вчера по акции.

— Маш, нет никакого незнакомца, — честно сказала я.

— Врёшь! — она ткнула в меня пальцем. — Я же вижу! Ты стала спокойнее. Сильнее как-то. Раньше сумку с продуктами до пятого этажа тащила как альпинист последний участок стены, а на днях я видела, как ты одной рукой держала дверь подъезда, пока бабка с тележкой въезжала, и даже не дрогнула. И глаза… Глаза у тебя другие стали.

Я напряглась. Какие ещё глаза?

— Какие? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Уверенные. Твёрдые. Как будто ты теперь точно знаешь, куда идёшь и зачем. И смотрят… прямо в душу, что ли. Немного жутковато, если честно. Но чертовски притягательно! — она вздохнула. — Ладно, не хочешь говорить — не надо. Но я рада за тебя. Даже если он женат, глава мафии или… не знаю… актёр второго плана в мыльной опере.

Я хотела возразить, отшутиться, но в этот момент все мои звериные инстинкты сработали разом. Воздух в кафе сгустился, запах корицы и кофе перебило чем-то другим. Холодным. Металлическим. Острым, как лезвие.

Я резко обернулась к входу

В дверях стоял Он. Не Капитан Следствие. Другой.

Высокий, почти под потолок, в длинном, идеально сидящем тёмном пальто. Его осанка была неестественно прямой, а движения — слишком плавными, чтобы быть человеческими. Он медленно окинул взглядом зал, и его глаза, цвета старого льда, на секунду задержались на мне. В них не было ни угрозы, ни любопытства. Был лишь холодный, безразличный интерес, с каким учёный разглядывает новый, неизученный вид насекомого.

Он направился к нашей столике. Его шаги были бесшумными, несмотря на каменные полы. Маша, не чувствуя подвоха, лишь подняла бровь, оценивая его внешность.

— Твой поклонник? — прошептала она. — Боже, Лизик, да он с обложки мужского журнала! Хотя взгляд… жутковатый.

Я не могла пошевелиться. Внутри всё замерло. Этот был… другого уровня. Не охотник в человеческой оболочке, как Капитан. Это было нечто более древнее. И опасное.

Он остановился у нашего стола, не говоря ни слова. Его взгляд скользнул по Маше, и она невольно съежилась, внезапно заинтересовавшись своей зефиркой. Потом он посмотрел на меня.

— Елизавета, — произнёс он. Его голос был низким, без вибраций, словно звук шёл не из гортани, а из самой глубины. — Меня прислали.

Я сглотнула, пытаясь найти голос.

— Кто… прислал?

— Те, кто следит за порядком, — он чуть склонил голову. Его глаза сузились. — Ходят слухи. О новом. Оборотне. Неучтенном. Самоучке. Который играется с добычей и оставляет… следы. Это привело в город охотников.

Он произнёс последнее слово с лёгким оттенком брезгливости, будто говоря о надоедливом насекомом.

— Я не знаю, о чём вы, — прошептала я.

— Не лги, — сказал он мягко, но так, что по моей спине побежали ледяные мурашки. — Это бесполезно. Я здесь не для того, чтобы тебя судить. Пока. Меня прислали лишь проверить. Узнать, кто ты. Что ты. И решить, представляешь ли ты проблему.

Он медленно провёл ладонью по спинке пустого стула рядом с нами. Дерево под его пальцами на мгновение покрылось инеем.

— Пока что твои методы… примитивны. Но результат есть. — В его голосе прозвучало нечто, почти похожее на снисхождение. — Не мешай нам — и мы не будем мешать тебе. Пока. Но запомни: есть правила. Играй по ним. Или не играй вовсе.

Он выпрямился, его ледяной взгляд в последний раз пронзил меня.

— Удачи, нообращенный.

И развернувшись, он так же бесшумно вышел из кафе, оставив после себя лишь лёгкий морозный запах и абсолютно ошеломлённую тишину.

Маша выдохнула, которую, кажется, держала всё это время.

— Вот чёрт, Лизик… — она прошептала, широко раскрыв глаза. — Это и есть твой… парень? Странный какой-то, стоял молчал.

— Молчал, ты ничего не слышала?

— Нет, а что должна была, он подошел посмотрел на тебя и ушел.

Я не ответила. Я лишь смотрела на дверь, в которую он исчез, и чувствовала, как по телу разливается адреналин, заставляя дрожать колени. Это был не враг. Но и не друг.

— Лиза, прием!

— Нет, это... не парень, — наконец выдохнула я, отрывая взгляд от двери. Пальцы сами сжались вокруг кружки, и я с ужасом услышала легкий хруст фарфора. Пришлось с силой разжать ладони. — Это... коллега по... новому хобби. Очень дотошный.

Маша фыркнула, наконец оторвавшись от своей зефирки.

— Хобби? Что, вступаешь в клуб любителей ледяных взглядов и театральных выходов? Слушай, а почему он так молчал? Просто подошел, посмотрел на тебя как на призрак свой давно потерянный и ушел. Жутковато. И от него прямо... холодком потянуло. Кондиционер, что ли, сломался?

Она потерла плечи, и до меня наконец дошло. Она не слышала ни слова. Для нее это был просто странный молчаливый тип, который подошел и ушел. Все эти угрозы, намеки, ледяной голос — все это было только для меня. Как частная трансляция ужаса.

Меня бросило то в жар, то в холод. Адреналин все еще звенел в крови, заставляя сердце колотиться как сумасшедшее. Этот... кто бы он ни был... мог не просто найти меня. Он мог влезть в голову, говорить так, что слышала только я. Он мог решить, представляю ли я проблему, основываясь на том, что творилось у меня в черепной коробке.

— Маш, мне надо идти, — я поднялась, слегка пошатываясь. Ноги были ватными. — Внезапно... голова разболелась.

— От его взгляда? Не удивительно, — Маша покачала головой, доедая свой раф. — Ладно, беги. Только выздоравливай. И если это твой новый коллега по хобби, то советую найти себе общество потеплее. Буквально.

Я почти выбежала из кафе, жадно глотая холодный осенний воздух. Но даже на улице мне казалось, что я все еще чувствую тот морозный шлейф, что вился за ним. Он был повсюду — в шелесте листьев, в крике ворон, в самом воздухе. Предупреждение. И обещание.

«Неучтенная. Самоучка. Оставляешь следы».

Слова жгли сильнее, чем любая ругань Бориса Игнатьевича. Я шла, не разбирая дороги, и понимала: мои неловкие, наивные попытки играть в охотника привлекли внимание настоящих хищников. И теперь им решать, что со мной делать.

Дежурство тянулось мучительно долго. Казалось, даже трупы скучали и разлагались медленнее от тоски. Борис Игнатьевич, запершись у себя в кабинете, уже который час ворчал на кого-то по телефону — судя по обрывкам фраз, на беднягу из ЖЭКа, который не мог объяснить, почему в морге пахнет не только смертью, но и сыростью из-под пола.

— Да вы там трубы проверьте! — гремел его голос. — А то у нас тут и так климакс у холодильников, так ещё и потоп местного значения устроите! Мне потом на этих лужах кататься, как фигуристке?!

Я ухмыльнулась, протирая инструменты. Мысль о Борисе Игнатьевиче в балетной пачке скрашивала монотонность вечера.

Наконец он выскочил из кабинета, красный и взъерошенный.

— Смирнова! Я к этим идиотам поеду, глаз на них нет! — объявил он, натягивая пальто. — Ты тут одна не разбежишься? Не устроишь вечеринку с привидениями? Шарики не купила?

— Шарики кончились, — вздохнула я с наигранной грустью. — Придётся обойтись вскрытием и душевными беседами с молчаливыми клиентами.

— Душевными... — фыркнул он. — Смотри мне, чтобы к утру всё блестело! И чтобы от моих инструментов не пахло селёдкой, как в прошлый раз!

— Так то Юра бутерброды ел! — возмутилась я.

— А ты должна была остановить! Ты — старшая! — рявкнул он на прощание и исчез за дверью, оставив меня в компании вечного безмолвия и тихого гудения холодильников.

Тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. Я закончила с инструментами и решила заняться тем, до чего всё не доходили руки — провести ревизию в «холодном» архиве.

Перекладывая папки, я наткнулась на личные вещи последней жертвы «художника», аккуратно упакованные в пакет. Кошелёк, ключи, разбитый телефон... И зажигалка. Дешёвая, с каким-то рекламным логотипом. Я почти машинально щёлкнула ею. Не загорелась. Сломанная.

Я уже было хотела отложить её, как мой взгляд упал на царапину на боку. Не царапина, а надпись. Выведенная корявым почерком, будто гвоздиком. Я присмотрелась.

«ЛК. Ул. Строителей, 15, кв. 24»

Мир замер. Гул холодильников стих. Кровь отхлынула от лица, оставив лёгкий звон в ушах.

Ул. Строителей, 15. Это мой дом. Мой подъезд. Кв. 24. Это... моя квартира.

ЛК. Лиза... К... Какая у меня была девичья фамилия? Козлова? Нет... Круглова? Чёрт, да это же неважно! Важно то, что этот человек, чьи узоры я с таким жутким фанатизмом изучала, чьё тело я вскрывала... Он знал мой адрес. Он носил его с собой в кармане. Как талисман. Или как цель.

В ушах зазвучал насмешливый, бархатный голос незнакомца: «Твоя аура... она кричащая. Как сигнальная ракета.».

«Сигнальная ракета, блин, — пронеслось в голове. — Он меня по GPS отслеживал, пока я с фаршем за углом пряталась!»

Я отшатнулась от стола, зажигалка выпала из дрожащих пальцев и покатилась по кафельному полу, зловеще поблёскивая на свету. Это была не просто улика. Это было послание. Причём адресованное лично мне.

И самое ужасное — я не могла понять, когда он его получил. До того, как стал жертвой? Или... после? Может, это был не его трофей? Может, это кто-то другой положил ему в карман? Тот, кто знал, что я буду это вскрывать?

Мысли путались, превращаясь в единый панический ком. Мой дом. Моя бабушка.

В этот момент скрипнула дверь. Я вздрогнула, как на преступлении, и интуитивно пнула зажигалку ногой под ближайший шкаф.

На пороге стоял Аркадий, зевая во всю пасть.

— Лизань, ты чего тут одна творишь? Борис Игнатьевич звонил, говорит, трубы там целы... Ой, а ты чего такая белая?

— Просто прибираюсь тут, — выдавила я, пытаясь улыбнуться.

— А, ну тогда ладно, — Аркадий махнул рукой. — Я пошёл, чайку попью. Не скучай!

Дверь закрылась, и я осталась одна с этой леденящей душу тайной, запрятанной под шкафом. Уликой, которая вела прямиком к моему порогу.

Юмор окончательно испарился, оставив после себя лишь холодный, липкий страх. Капитан Следствие, таинственный незнакомец, а теперь вот это... Игра определённо выходила на новый уровень. И похоже, мне отвели в ней не самую приятную роль.

Ночь тянулась бесконечно. Казалось, даже время разлагалось здесь вместе со всем остальным. После шокирующей находки каждая тень казалась зловещей, каждый скрип холодильника — шагом незваного гостя. Чтобы не сойти с ума, я с головой ушла в работу.

«Клиенты» сегодня были особенно требовательными. Один упрямо не хотел расставаться с признаками давно минувшей трапезы, и мне пришлось провести с ним почти час, ведя одностороннюю, но очень настойчивую беседу о пользе диеты.

— Ну что же ты как маленький, — ворчала я, вооружившись пинцетом и дистиллированной водой. — Дай хоть посмотреть. Не бойся, не укушу. Хотя, с моими-то новыми данными... — я осеклась и оглянулась, но меня окружала лишь благоговейная тишина.

В перерыве заглянул Аркадий, неся два стакана чая, мутного, как будущее нашего бюджета.

— Держись, доктор, — сказал он, ставя один стакан передо мной. — Ночью они все капризные. То ли дело днём — солнышко светит, и настроение у них соответствующее.

— Аркадий, они всегда в одном настроении, — заметила я, с благодарностью принимая горячую кружку.

— Ну, я так, для поддержания боевого духа, — он подмигнул. — А то ты тут одна, смотри, не заскучай. Можешь с ними в шахматы сыграть. Правда, они всегда проигрывают. И фигуры роняют.

После его ухода я действительно почувствовала себя немного бодрее. Даже самый мрачный морг скрашивался таким вот простым человеческим участием. Пусть и с профессиональным юмором.

Но стоило мне снова остаться одной, как мысли вернулись к злополучной зажигалке. Кто? Зачем? Словно назойливая муха, эта загадка жужжала в голове, не давая сосредоточиться.

— Ладно, — громко сказала я, обращаясь к своему немому «пациенту» на столе. — Раз уж мы тут вдвоём, давай работать. Только без сюрпризов, договорились? А то я сегодня не в духе. Меня тут уже один «художник» до ручки довёл.

Труп, разумеется, благоразумно промолчал.

Работа заспорилась. Я составляла отчёты, проверяла архивы, даже помыла пол в приёмной — всё лишь бы занять себя и не думать о том, что ждёт меня дома. О том, что кто-то знает, где я живу.

Под утро, когда за окном посветлело, я закончила. Всё блестело и пахло хлоркой, а не селёдкой. Борис Игнатьевич будет доволен. Я погасила свет в основном зале и, потягиваясь, направилась к выходу.

И тут мой взгляд упал на дверь архива. На ту самую папку с делом «художника».

Рука сама потянулась к ручке. Нужно было проверить. Перечитать всё ещё раз. Может, я что-то упустила? Какую-нибудь деталь, которая всё объяснит...

Но я с силой отвела руку. Нет. Не сейчас. Сейчас мне нужно было не копаться в старых бумагах, а ехать домой. К бабушке. И проверить, всё ли в порядке.

Я вышла на улицу, где уже светало. Воздух был холодным и чистым, смывая с лёгких запах смерти и страха. Предстоящий разговор с бабушкой о возможной опасности не сулил ничего хорошего. Но это было необходимо.

«Ночная смена окончена, — подумала я, закутываясь в куртку. — Но самая сложная часть дня только начинается».

Конечно, продолжаем. Вот как могло бы развиваться это неожиданное утреннее свидание.

Я уже потянулась к кнопке домофона, чтобы вызвать такси, как вдруг мои звериные инстинкты, притупившиеся за ночь уставшей рутиной, взвыли тревогой. Запах. Не формалин, не городская грязь. Что-то сладковатое, пудровое, с нотками дорогих духов и... чего-то электрического, озонового.

Я медленно обернулась.

На лавочке прямо напротив выхода из морга сидела она. Девушка с фиолетовыми волосами из того самого бара. Сильвия. Суккуб. На ней было лёгкое пальто, совершенно не подходящее для утреннего холода, и она с видимым удовольствием потягивала дым из электронной сигареты, выпуская колечки, которые на мгновение принимали причудливые формы, прежде чем раствориться.

— О, а вот и наша восходящая звездочка! — прокричала она мне через дорогу, весело помахивая сигареткой. — Как ночка? Продуктивно поработала? Порезала, пошила, пообщалась с немыми собеседниками?

Я замерла на месте, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Что, чёрт возьми, ей нужно в семь утра у морга? И откуда она знает где я работаю?

— Я... на работе, — глупо брякнула я, озираясь по сторонам. Улица была пустынна.

— Как раз по делу! — она легко поднялась и, не глядя по сторонам, перебежала дорогу, словно машин тут никогда и не было. Остановилась передо мной, окутав облаком сладкого дыма. — Слушай, у меня к тебе деловое предложение.

— Мне кажется, мы в разных весовых категориях, — осторожно сказала я, вспоминая её «напитки» и компанию.

— Ой, да брось! — она махнула рукой, и браслеты на её запястье мелодично звякнули. — Это всё предрассудки. Я не предлагаю тебе присоединиться к нашему книжному клубу. Хотя... — она прищурилась, — тебе бы не помешало что-то почитать помимо отчётов о вскрытии. Но это позже.

Она сделала шаг ближе, и её фиалковые глаза заблестели.

— У тебя тут, я слышала, некий... талант проявился. К находить тех, кто плохо себя ведёт. И наводить... э-э-э... шороху.

Я промолчала, чувствуя, как внутри всё сжимается. Откуда она знает?

— Не смотри на меня так, как будто я собираюсь тебя съесть. Хотя идея... — она облизнула губы, и я невольно отступила. — Но нет, дело не в этом. У меня есть один... должник. Очень неприятный тип. Надоел уже всем. Но он хитрющий, прячется, бумажки какие-то ненужные коллекционирует. Охотники — те вообще на него забили, им бы чего посерьёзнее. А мне он мозги компостирует.

Она посмотрела на меня с наигранной надеждой.

— А ты, я смотрю, энергичная. Ищешь применение своей... силе. Вот я и подумала — а почему бы не помочь друг другу? Ты его найдёшь — я тебе... ну, я уж придумаю, как отблагодарить. У меня связи.

— Я не наёмный убийца, — холодно сказала я.

— Ой, какое громкое слово! — она фыркнула. — Кто говорит об убийствах? Я хочу просто... поговорить с ним. Серьёзно. А ты просто помоги мне его найти. Твоё нюх должен с этим справиться. Справился ведь с другими?

Её слова повисли в воздухе. Она знала. Значит, слухи действительно поползли.

— Я подумаю, — буркнула я, стараясь казаться равнодушной.

— Отлично! — она хлопнула в ладоши. — Думай быстрее. А то мой должник может куда-нибудь сбежать. Ищи меня в «Гробнице». Спросишь Сильвию — все знают.

Она повернулась, чтобы уйти, но на прощание обернулась.

— И, Лиза? — её голос внезапно потерял всю игривость и стал холодным, как сталь. — Будь осторожна с теми, кто снуёт вокруг тебя. Охотники... они не любят, когда на их территории появляются новые хищники. Даже такие... милые.

И, бросив мне воздушный поцелуй, она растворилась за углом, оставив после себя лишь сладкий, приторный шлейф и очередную порцию проблем.

Я стояла у входа в морг, сжав кулаки. Моя жизнь, которая ещё недавно казалась такой простой (работа, дом, бабушка, пироги), теперь напоминала дурной сериал, где я была главной героиней, не знающей сценария.

Сначала охотники, потом элита в лице таинственного незнакомца, а теперь ещё и суккубы с долгами... Оставалось только ждать, когда объявятся тролли с предложением о ремонте подъезда.

С глубоким вздохом я всё-таки вызвала такси. Теперь у меня был ещё один повод поторопиться домой. Нужно было проверить, не оставил ли какой-нибудь другой «поклонник» свои визитки у меня под дверью.

Такси довезло меня до дома на удивление быстро. Я выскочила из машины, чувствуя, как тревога сжимает горло тугой петлёй. Каждый шаг по лестнице отдавался гулким эхом в моей голове. Дверь в квартиру была приоткрыта.

— Бабуль? — осторожно позвала я, заглядывая в прихожую.

В гостиной, в бабушкином кресле, сидел незнакомый мужчина. Высокий, поджарый, с холодными глазами и идеально выглаженным костюмом, который кричал «казённый дом». Бабушка напротив него вязала, но напряжение в её позе я почувствовала сразу.

— А, вот и хозяйка, — произнёс он, поднимаясь. Голос низкий, без эмоций. — Капитан Орлов. Служба надзора.

— Надзора за чем? — я съёжилась под его взглядом.

— За порядком. Ваша бабушка уже успела мне рассказать о проблемах с сантехникой. Очень… информативно.

Бабушка «случайно» уронила клубок. Капитан, движением быстрым и точным, подхватил его прежде, чем он укатился, и протянул ей. Его пальцы на мгновение задержались на её морщинистой руке.

— Вежливый, — заметила бабушка, но её голос был напряжённым. — Лизанька, предложи гостю чаю. А я схожу, проверю, не подтекает ли что на кухне.

Она удалилась, оставив нас наедине. Маска вежливости с лица Орлова мгновенно сползла.

— Мы можем говорить здесь, или выйдем на балкон? — его тон не предлагал, а приказывал. — Чтобы не тревожить пожилого человека.

Я молча кивнула и провела его на узкий, заставленный цветами балкон. Хлопнула дверью.

— Что вам нужно? — прошипела я.

— Прекратить, — отрезал он, упираясь руками в перила. — Ты прекрасно знаешь, кто я. И твой внезапный, навязчивый интерес к архивам и личным вещам определённых… личностей наводит меня на весьма определённые мысли.

— Я патологоанатом! Это моя работа!

— Работа — вскрывать, а не играть в Шерлока Холмса с уликами! — он резко повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. — Из-за твоего любопытства в городе поднялась настоящая буря. Ты привлекла внимание тех, кого лучше не беспокоить.

— Капитан Следствие? — рискнула я предположить. Орлов фыркнул, с нескрываемым презрением. — Следствие? Этот бумажный клерк? Нет, милая. Ты умудрилась заинтересовать саму Элиту. Того самого щеголя в дорогом пальто, что кружит вокруг тебя, как коршун. Влада.

Имя, произнесённое вслух, заставило меня вздрогнуть.

— Он… кто он?

— Тот, кого посылают, когда обычные меры не работают. Чьи преступления слишком громки или слишком странны. Высший ранг. Над всеми нами. — Орлов поморщился, будто от вкуса чего-то горького. — И его появление здесь, из-за тебя, лично для меня — большая проблема.

— А вы кто? — в голосе прозвучала издевка, за которой я прятала страх. — Официальный охотник? На службе у Старейшин?

Его губы растянулись в холодной ухмылке.

— Официальные… Они работают по надуманным правилам, по указке. Я — наёмник. Мне платят за результат. За наведение порядка. И мне плевать на Старейшин и их Элиту. Мои клиенты хотят, чтобы существа, вышедшие из-под контроля, были наказаны. Быстро. Жестоко. И без лишних вопросов. А твой Влад со своей интеллигентной вознёй… он мне, скажем так, мешает.

Он сделал шаг ко мне, и я почувствовала исходящую от него волну агрессии.

— Так что вот тебе мой совет, девочка. Сиди тихо. Займись своими трупами и перестань светиться на радарах всех охотников города. Иначе я сам приду наводить порядок. И тебе это не понравится.

Дверь на балкон открылась, и на пороге появилась бабушка с подносом, на котором стояли три кружки.

— Чай готов! — объявила она. — Капитан, выпьете с нами? Или по делам уже?

Орлов снова надел маску вежливости, но его глаза оставались ледяными.

— Благодарю, Анастасия Петровна, но меня ждут. Вы прекрасная хозяйка.

Он кивнул нам обоим и вышел. Хлопок входной двери прозвучал как выстрел.

Я стояла, вцепившись в перила балкона, пытаясь перевести дух. В моей голове крутилось одно: охотники враждут между собой. И я — яблоко раздора.

Бабушка подошла ко мне и молча поставила поднос на табуретку.

— Лизанька, — тихо сказала она. — Будь осторожна, доченька. Очень осторожна.

Я смотрела на тёмный силуэт удаляющегося по улице Орлова и понимала — она как всегда права. Опасность подобралась к самому дому. И теперь у неё было лицо и имя. Капитан Орлов. Охотник-наёмник. И его явно не устраивали правила игры, установленные Владом.

Несмотря на угрозы капитана Орлова и предостережения Влада, решение созрело само собой. Мне нужна была информация. Не скудные обрывки из устрашающих «сказок» бабушки и не загадочные намёки элитного охотника, а реальные данные. И Сильвия, с её связями в этом странном мире, была моим единственным шансом.

Но помогать ей просто так? Ни за что. Это будет сделка. Информация в обмен на услугу. Мне нужно было узнать всё об охотниках: их кастах, иерархии, слабостях. Как их обходить, как прятаться, как выживать.

Перед тем как отправиться на встречу, я заперлась в комнате и полезла в интернет. Запрос «суккуб» выдал кучу мифологических справок, картинок в стиле фэнтези и… откровенного контента для взрослых. Я покраснела и быстро пролистала это, пытаясь выудить что-то полезное.

«Суккубы питаются эмоциями, часто сексуальной энергией… Мастера манипуляции и соблазна… Опасны, так могут подчинить волю…»

«О боже, — пронеслось у меня в голове. — Мне правда нужно быть с ней осторожнее. Очень осторожнее».

Я выключила ноутбук, чувствуя лёгкую дрожь в коленях. Идти к суккубу было безумием. Но оставаться в неведении, слепым щенком среди стаи волков, было ещё большим безумием.

Надела самую простую, закрытую одежду, спрятала волосы под капюшон. Никаких намёков на личность, никакой уязвимости. Только деловой визит.

Бабушка, почуяв неладное, тыкала в меня своим багетом.

— Опять куда-то уходишь? А после суток отдохнуть?

— Работа, бабуль, — уклонилась я, целуя её в морщинистый лоб. — Не жди к ужину.

— Ладно. Только смотри, чтобы этот чёрный пёс тебя не учуял, — пробурчала она в след.

Сердце ёкнуло. Она всегда знала больше, чем показывала.

Я вышла на улицу и быстрым шагом направилась в сторону «Гробницы». Город жил своей ночной жизнью, но теперь я смотрела на него другими глазами. Каждая тень казалась укрытием для охотника, каждый прохожий — потенциальной угрозой или таким же, как я, замаскированным существом.

По пути я заметила знакомый силуэт. Высокий, поджарый, в тёмном плаще. Это был не Влад и не Орлов. Кто-то другой. Он шёл за мной на почтительной дистанции, но его присутствие ощущалось кожей — холодное, наблюдающее. Элита? Другой наёмник?

Я ускорила шаг, ныряя в знакомые подворотни, петляя между домами. Пора было учиться не только охотиться, но и прятаться. Через несколько минут чувство преследования исчезло. Слава богам.

У входа в «Гробницу» меня уже ждала Сильвия. Она прислонилась к стене, куря свою электронную сигарету. Фиолетовые волосы ярко выделялись в свете неона.

— Ну вот и наша маленькая мстительница! — прокричала она, увидя меня. — Решила посмотреть на моего должничка? Уже интересно!

— Я решила обсудить условия, — холодно ответила я, останавливаясь перед ней. — Я найду твоего должника. Но взамен ты расскажешь мне всё, что знаешь об охотниках. Все их касты, всех ключевых игроков в городе. И как от них прятаться.

Сильвия подняла бровь, на её губах играла довольная улыбка.

— О-о-о, торгуешься? Мне нравится! Начинаешь мыслить, как настоящая тварь нашего подполья. Ладно, договорились. Информация за поимку. — Она протянула руку. — Рукопожатие? Или испугаешься, что я через него твою душу вытяну?

Я игнорировала её протянутую руку.

— Просто выполняй свою часть сделки. Где информация о твоём должнике?

— Войдём, обсудим за столиком, — она широким жестом указала на дверь в бар. — И не бойся, я сегодня не голодна. Съела на завтрак одного наглого банкира. Осталось чувство лёгкой сытости и презрения к ипотечным кредитам.

Я глубоко вздохнула, собираясь с духом, и шагнула за ней в густой, сладкий мрак «Гробницы».

Дверь в «Гробницу» захлопнулась за нами, поглотив уличный шум и оставив меня в густом, сладковатом мраке, нарушаемом лишь мерцанием неоновых вывесок и низким гулом нечеловеческих голосов.

За стойкой, как и в прошлый раз, полировал бокал Степан. Его движения были такими же точными и выверенными, будто он готовил не просто посуду, а хирургический инструмент. Он поднял на меня взгляд, и его глаза — странного, слишком тёмного цвета — на мгновение будто вспыхнули алым в отблеске неона. На его губах играла лёгкая, заигрывающая улыбка.

— Лиза, — кивнул он, и его голос прозвучал низко и бархатисто, словно шорох старого бархата. — Рад тебя видеть. Выглядишь… живее, чем в прошлый раз.

— Степан, — кивнула я в ответ, стараясь не подавать вида, что его пронзительный взгляд заставляет меня ёжиться.

Он ловко поймал пролетавшую мимо муху одним резким, почти невидимым движением руки и, не глядя, швырнул её под стойку.

— Освежиться? Или сразу к делу? — его взгляд скользнул на Сильвию, стоящую рядом со мной. — Хотя, судя по компании, к делу.

Сильвия хихикнула и прильнула ко мне, её горячее дыхание обожгло ухо.

— Не бойся, он с рождения не пьёт… ну, почти не пьёт, — прошептала она с игривой интонацией. — Из красного. Только негазированную. И со соломинкой. Эстет.

Запах Степана ударил в нос — холодный, как сталь после мороза, с лёгким оттенком старого вина и чего-то неуловимого, древнего, что заставляло волосы на руках встать дыбом. Да, он определённо был вампиром. И, судя по всему, довольно старым.

— Я… я пока просто поговорю, — сказала я, отступая от стойки под предлогом, что оглядываю зал.

— Разумно, — Степан снова взялся за свой бокал. — В твоём состоянии лишние… примеси… ни к чему. Ты и так пылаешь довольно ярко. Привлекаешь внимание.

Его слова прозвучали не как угроза, а как констатация факта. Как если бы опытный механик сказал, что у машины перегревается двигатель.

Сильвия, тем временем, уже тащила меня к своему столику в углу, кивая и улыбаясь знакомым — девушке с кожей, переливающейся, как крылья жука, и парочке, от которой исходил лёгкий запах озона и свежести после грозы.

Я шла за ней, чувствуя на себе тяжёлый, изучающий взгляд Степана.

Сильвия устроилась напротив меня в полумраке VIP-зала, её фиолетовые глаза светились как у кошки. Я решила не тянуть и сразу перейти к делу. Доставая из кармана ту самую монету с шершавыми краями, я положила её на липкую поверхность стола между нами.

— Прежде чем говорить о твоём должнике, вот. Нашла после нашей первой встречи. Это твоих рук дело?

Сильвия наклонилась, и её лицо вдруг оживилось жадным интересом.

— О-о-о, вот она где! — воскликнула она, щёлкая пальцами. — А я уж думала, потерялась навсегда в этом унылом человеческом мире!

В этот момент к нашему столику бесшумно подошёл Степан. Он поставил перед нами два стакана с водой, лёд в них позванивал с почти неестественной чистотой.

— Соединяющая монета, — произнёс он своим низким, бархатным голосом, бросая на монету короткий, оценивающий взгляд. — Редкая вещица. Следит за энергетическим следом. Удобно для… отслеживания кого-либо..

Он удалился так же бесшумно, как и появился, оставив меня в состоянии лёгкого шока.

— Ты… ты подложила мне её? Чтобы следить за мной? — я почувствовала, как по щекам разливается краска гнева.

Сильвия лишь рассмеялась, её смех звучал как перезвон хрустальных колокольчиков.

— О, милая, не кипятись! Мне просто нужно было убедиться, что это не ты устроила всю эту кровавую банду в городе. Новенькие, знаешь ли, бывают такие непредсказуемые! А ты, прости, пахнешь… потенциалом. И щедро поливаешь всё это адреналинчиком.

Она ловко подцепила монету длинным ногтем и спрятала её куда-то в складках одежды.

— Так что спасибо, что вернула. Пригодится.

— Погоди, — я уставилась на неё. — Если ты знаешь, что это не я убиваю, зачем тогда обратилась именно ко мне? Просто чтобы найти какого-то должника?

Сильвия наклонилась через стол, её голос стал тише, но приобрел строгий оттенок.

— Потому что, моя дорогая, мне нужна твоя репутация. Она, знаешь ли, уже вовсю гуляет по нашему кругу. «Новенькая оборотняшка, которая мочит отбросы с особой жестокостью». Того, кого я хочу припугнуть, тебя очень даже остерегается.

— Почему?

— Потому что он сам ведёт очень, очень нехорошую жизнь, — её губы растянулись в хищной улыбке. — И чует себе подобных. А ты сейчас — самая громкая, самая опасная «подобная» в городе. Сама того не ведая, ты стала нашим местным… пугалом. И мне нужно, чтобы это пугало как следует прошлось под его окошкам. Понимаешь? Я не хочу, чтобы его нашли охотники. Я хочу, чтобы он мне вернул долг. А потом уже пусть его хоть на Луну сбежит.

Она отпила глоток воды, её глаза сверкали азартом.

— Так что видишь? Я не враг тебе. Я… твой менеджер по связям с общественностью. Неофициально. Так что давай работать вместе. Ты получишь свою информацию об охотниках, а я получу своего трусливого должничка. Зуб за зуб, как говорят люди.

Я смотрела на неё, пытаясь отделить правду от лжи и манипуляций. Казалось, что в этом баре никто не говорит прямо. Но её слова имели смысл. Моя дикость, моё неумение скрываться сделали меня орудием в чужих руках. Теперь предстояло решить, готова ли я играть эту роль.

Мотель «Уют» был таким же «уютным», как зубная боль. Двухэтажная коробка, пахнущая сыростью, дешёвым дезинфектором и тихим отчаянием. Именно здесь, по словам Сильвии, засел её должник — некто Денис, скромный офисный работник, увлекавшийся на досуге некромантией.

«Он таскает на себе столько защитных артефактов, что я не могу даже близко подойти к его номеру, — жаловалась Сильвия. — Моё обаяние на него не действует, просто отскакивает! А вломиться силой… не комильфо. Шума много, внимания. Так что действуй сама. Наведи на него шороху».

Прошмыгнуть мимо администратора, дремавшего перед телеком, было проще простого. Четвёртый номер, угол здания. У двери я почувствовала лёгкое сопротивление, словно воздух стал густым и упругим. Защита. Пассивная, но неприятная.

С обычным лицом мне тут делать нечего, — поняла я. Он сразу поймёт, что я не из доставки.

Я отошла в тень под лестницей и сосредоточилась. Не на ярости, не на страхе. На необходимости. На остроте. Я почувствовала, как скулы сдвигаются, придавая лицу хищную узость, как уши становятся выше и острее, а на пальцах вырастают длинные, острые когти. Я натянула капюшон пониже, скрывая морду, и двинулась к двери.

Постучала. Из-за двери донёсся напряжённый голос:

— Кто там? Я ничего не заказывал!

Я сделала свой голос максимально нейтральным, хотя сквозь него прорывался лёгкий рык:

— Доставка пиццы. Пепперони и ананасы. Заказ на номер четыре. Оплачено заранее.

— Я не… — он замолчал, и я услышала его сомнительное бормотание: «…а вдруг это знак? Ананасы… символ гостеприимства и… чёрт, кажется, я что-то такое в ритуале читал…»

Защелкнулись замки, дверь приоткрылась на цепочку. В щелке возникло бледное, испуганное лицо молодого человека в очках. На шее у него висела куча амулетов, браслеты на руках были исписаны рунами.

— Я же говорю, не зака… — его глаза расширились, увидев мою лапу с когтями, держащую воображаемую коробку пиццы. Он попытался захлопнуть дверь, но мой ботинок уже был в проёме.

— С днём рождения, Денис, — прорычала я, и на этот раз уже не скрывая своего голоса. — Твоя подруга передаёт привет. И просит вернуть ей ее злотые. С процентами.

— Это не сработает! — запищал он, отступая вглубь номера. — Я защищён! Мои чары отталкивают любых демонов, лярв и тёмных сущностей!

Я шагнула внутрь, с лёгкостью разрывая энергетический барьер у входа. Он затрещал и рассыпался, как ёлочная игрушка.

— Милый, — сказала я, оглядывая его скромное убежище, заваленное книгами по оккультизму и пустыми банками от энергетиков. — Я не демон. Я твой личный коллектор. И мне, если честно, плевать на твои амулеты. Они от нежити, а я-то как раз очень даже живая. И очень злая, когда обманывают кого-то.

Он отступал до кровати и сел на неё, обречённо опустив голову.

— Ладно… ладно… я отдам. Только… только пусть она больше не присылает за мной таких… таких…

— Милых леди? — подсказала я, подходя ближе и позволяя ему разглядеть мою морду в тени капюшона.

— …оборотней, — выдавил он. — У меня аллергия на животных.

Я издала звук, средний между рычанием и смешком.

Я вздохнула с преувеличенным разочарованием и отступила на шаг, демонстративно отряхивая рукав куртки.

— Успокойся. Я сегодня гипоаллергенна. — Я провела когтем по своему предплечью, и он с удивлением увидел, что ни единой волосинки не поднялось в воздух. — Специальный шампунь. Антистатик. И слюни я сглатываю.

Его челюсть отвисла.

— Вы… вы что, специально…

— Готовилась к визиту? Естественно. Я же не монстр-то какой, — я сделала паузу, давая ему осознать абсурдность этой фразы. — Я своего рода санитар. Так что давай, мой дорогой некромант-аллергик, доставай телефон. Пока я не начала линять от скуки. Это единственное, от чего мой шампунь не спасает.

Через десять минут, в течение которых он трижды чихал (от пыли под кроватью, как он клятвенно уверял), перевод был завершён. Я уже была в дверях, когда он робко спросил:

— А… а можно узнать марку этого шампуня? Для… э-э-э… одного знакомого.

Я обернулась и подмигнула ему своим лучшим желтым глазом.

— Секрет фирмы. Но если порекомендуешь его всем своим друзьям-некромантам, может быть я и оставлю отзыв на их форуме. С пометкой «одобрено для устранения долговых обязательств».

Выйдя из мотеля, я с наслаждением потянулась, чувствуя, как мышцы возвращаются к обычному состоянию. Контроль. То самое сладкое слово.

Чувство слежки не покидало меня всю дорогу к «Гробнице». Спину сводило от напряжения. Неужели этот сопящий некромант решил отомстить? — мелькнула дурацкая мысль.

Я свернула в тёмный проулок между гаражами, прижалась к холодному кирпичу и замерла, втягивая воздух, пытаясь уловить знакомый запах страха и дешёвого дезодоранта. Ничего. Только пыль, ржавчина и… что-то новое. Холодный металл и горький миндаль.

Щёлк.

Звук был тихим, чётким и смертельно знакомым. Курок.

— Вот ты и доигралась, крошка, — раздался низкий, безэмоциональный голос.

Передо мной из тени возник мужчина. Высокий, в обычной тёмной куртке, с лицом, на котором не читалось ровным счётом ничего. Но его пистолет, длинный, с глушителем, был направлен прямо в центр моей груди.

— Что, молчишь? Думала, можно безнаказанно ходить и убивать? И что никто из настоящих охотников не возьмётся за твоё дельце? — его губы искривились в подобие улыбки. — Ясное дело. За тобой ведь Элита присматривает. Но мне на их правила плевать.

Я не успела пошевелиться. Грохот был приглушённым, но удар в плечо — огненным, разрывающим. Я вскрикнула от неожиданности и боли, отступая. Это была не обычная пуля. Где-то в глубине раны что-то жгло, шипело и дымилось, парализуя мышцы. Серебро? Колдовство?

— Обращайся, зверёк, — проворчал охотник, целясь мне в ногу. — Покажись мне в своём настоящем виде перед смертью.

Второй выстрел. Я рухнула на колено, кусая губу до крови. Предательские слёзы выступили на глазах. Превращение не шло. Тело не слушалось, захлёбываясь болью и этой странной, разъедающей силой. Почему?

Охотник приблизился, нацелив пистолет мне в лоб.

— Жаль. Думал, позабавлюсь.

— И мне жаль, — раздался новый голос. Бархатный, полный холодной ярости. — Что ты портишь мой проект.

Из-за спины наёмника метнулась тень. Влад. Он двигался с невозможной, пугающей скоростью. Его рука молнией выхватила пистолет из руки охотника, а вторая, с длинными, бледными пальцами, впилась ему в горло.

Раздался хруст. Не громкий, но отчётливый. Охотник затрепыхался, издавая булькающие звуки, и безвольно рухнул на асфальт.

Влад стоял над ним, его обычно насмешливые глаза горели тусклым алым светом в темноте. Он повернулся ко мне, и на его лице не было ни тени прежней игривости.

— Пули с сердечником из освящённого серебра, — сказал он, поднимая тот самый пистолет и с лёгкостью ломая его пополам. — Заполнены порошком дикого чеснока и ещё кое-чем похуже. Старая школа. Болезненно, но эффективно против таких, как ты. Особенно пока не научилась фильтровать яды.

Он сделал шаг ко мне, и его взгляд стал пристальным, изучающим.

— Ты позволила ему застать себя врасплох. Позволила эмоциям затмить бдительность. Успех вскружил тебе голову, и ты забыла, что за тобой охотятся не только в лесах.

Он наклонился, и его холодные пальцы коснулись моей раны. Боль тут же отступила, сменившись леденящим онемением.

— Урок усвоен? Или тебе нужна ещё одна пуля для закрепления материала?

Я не ответила, просто смотря на него, пытаясь перевести дух. Он спас меня. Но в его тоне не было ни капли сочувствия. Только раздражение учителя, чью нерадивую ученицу чуть не убили на контрольной.

— Кто… кто он? — наконец выдохнула я.

— Наёмник. Один из многих, кто не в восторге от новых порядков, — Влад выпрямился и отшвырнул обломки пистолета в сторону. — Их нанимают те, кому не по душе методы Элиты. Или те, кто хочет навести свои порядки. — Он бросил взгляд на тело. — Тебе пора отсюда. Пока не появились другие «недовольные».

Мои попытки подняться были жалкими и неуклюжими — тело не слушалось, отравленное ядом, а земля упрямо тянула вниз. Влад наблюдал за этим с лёгкой, почти невидимой усмешкой в уголках губ, но, к моему удивлению, не стал просто стоять и смотреть.

Он наклонился, и его руки обхватили меня, чтобы помочь подняться. Его прикосновения были такими же, как и он сам — холодными, пронизывающими, будто сквозь кожу проходил не воздух, а лёгкий электрический разряд. От него пахло морозной ночью, дорогим виски и чем-то неуловимо древним, что заставляло сердце биться чаще, несмотря на боль и страх.

— Ты... тяжелее, чем выглядишь, — проворчал он, но его бархатный голос звучал скорее как констатация факта, чем упрёк.

Он приподнял меня почти без усилия, будто я была не взрослой женщиной, а ребёнком. Я громко вскрикнула от боли, когда он задел раненое плечо.

— Тише, — он придержал меня крепче, но его пальцы не сжались сильнее, а лишь надёжнее зафиксировали, чтобы я не упала. — Яд должен выйти. Держись.

Он провёл ладонью чуть выше раны, не касаясь её, и по моей коже пробежала ледяная волна, сменившаяся обжигающим жаром. Боль на секунду стала невыносимой, а затем начала медленно отступать, словно её вытягивали невидимой нитью. Я зажмурилась, прислонившись лбом к прохладной ткани его пальто. От него пахло так... безопасно. И так опасно одновременно.

— Зачем? — прошептала я, не открывая глаз. — Вы же сказали, что я проблема.

— Ты и есть проблема, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий и бархатный, заставляя меня вздрогнуть. — Но ты моя проблема. И я не позволяю никому портить своё имущество. Особенно таким грубым способом.

Он отстранился, всё так же поддерживая меня, но его взгляд снова стал отстранённым и аналитическим.

— Можешь стоять?

— Кажется, да, — я сделала осторожный шаг. Нога держала, а в плече осталась лишь тупая, но терпимая боль.

— Хорошо, — он выпустил меня, и внезапная потеря его поддержки заставила меня качнуться. Но я устояла. — Тогда объясни, что за блестящая идея заставила тебя одной идти на встречу с наёмником, вооружённым серебряными пулями с адским пламенем?

В его голосе не было упрёка, только холодное, хирургическое любопытство. И что-то ещё... что-то, что звучало почти как досада.

— Я ни с кем не встречалась, — выдохнула я, всё ещё опираясь на стену и пытаясь игнорировать пронизывающий холод, исходящий от него. — Просто... встряхнула одного должника.

Его глаза, до этого холодные и насмешливые, внезапно залились алым, пугающим светом. Воздух вокруг заметно похолодел.

— Какой ещё должок? — его голос прозвучал низко и грубо, почти как рычание. Я мысленно оценила всю абсурдность ситуации: в городе орудует маньяк, меня подозревают в убийствах, охотники расстреливают из спецпуль, а я одному из самых могущественных существ в этом кошмаре заявляю, что выбивала долги.

— Ну, по старым знакомым попросили, — я постаралась сказать это как можно спокойнее, хотя внутри всё сжалось в комок. — Была небольшая проблемка с одним некромантом-неплательщиком. Ну, я и сходила. Вежливо поговорила.

Его лицо не дрогнуло, но я почувствовала, как температура вокруг нас упала на несколько градусов. Он сделал шаг вперёд, и прежде чем я успела среагировать, его пальцы грубо, но в то же время с пугающей мягкостью обхватили мой подбородок, заставляя меня поднять голову.

Я инстинктивно впилась пальцами в его запястье, пытаясь отодвинуть его руку, но это было бесполезно. Его хватка была стальной.

Он наклонился ближе, его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Алое сияние в его глазах пульсировало, отражаясь в моих широких зрачках.

— Ты... что, — прошипел он, и его бархатный голос теперь звучал обжигающе тихо, почти ласково. Он пригнулся ко мне так близко, что его дыхание, холодное, как зимний ветер, коснулось моих губ. — Хочешь на ошейник? Потому что твои выходки всё настойчивее наводят меня на эту мысль.

Его взгляд пылал так близко от моего, что в нём можно было утонуть. В этом не было злобы. Была ярость. И странное, неподдельное раздражение, смешанное с чем-то ещё... с чем-то, что заставляло моё сердце бешено колотиться не только от страха.

— Я... — мой голос сорвался на шёпот.

— Молчи, — он отрезал, но его пальцы чуть разжались, и большой палец почти нежно провёл по моей щеке, оставляя за собой ледяной след. — Твоё оправдание меня не интересует. Ты привлекаешь внимание тех, с кем я не хочу тебя делить. Поняла меня?

Он отпустил меня так же внезапно, как и схватил. Я отшатнулась, потирая онемевшую кожу подбородка.

— Теперь слушай и запоминай, — его голос снова стал деловым и холодным, но в нём ещё звучал отзвук той опасной мягкости. — Ты больше не ходишь никуда одна. Ни к демонам, ни к некромантам, ни, чёрт побери, за хлебом. Пока я не разберусь, кто стоит за этими нападками. Ты — моя инвестиция. И я не собираюсь позволить ей обесцениться из-за твоего геройства.

Он развернулся, чтобы уйти, но на прощание бросил через плечо:

— И передай Сильвии, что в следующий раз, когда ей понадобится выбить долг, пусть звонит напрямую мне. Я с её клиентами поговорю... на языке, который они точно поймут.

От этих слов у меня перехватило дыхание. Он знал. Не просто догадывался, а знал наверняка, с кем я имела дело. И тон его не предвещал Сильвии ничего хорошего.

Прежде чем я успела что-то ответить, воздух вокруг Влада сгустился и задрожал, как над раскалённым асфальтом в зной. Его силуэт стал терять чёткость, расплываясь и растворяясь в полумраке переулка.

— Подожди! — крикнула я, делая шаг вперёд. — А... а тело? Что с ним?

Но было поздно. Он испарился. Словно его и не было. Не сгусток тумана, не вспышка света — просто... исчезновение. Полное и бесшумное.

Я обернулась, чтобы посмотреть на того самого наёмника, которого Влад так легко обезвредил.

Переулок был пуст.

Ни тела, ни капель крови, ни смятого пистолета. Только пыль да потрескавшийся асфальт. Он стёр всё, как стирают ошибку с школьной доски. Быстро, эффективно и не оставляя улик.

Я осталась стоять одна в холодном переулке, с болью в плече и бедре и с абсолютно новой, леденящей душу картиной мира. Охотники были не просто сильны. Они были стихией. И я, по глупости, решила поиграть с огнём, льдом и ещё кое-чем похуже.

И самое страшное было в том, что один из этих элементов теперь считал меня своим имуществом. И, кажется, был настроен весьма... ревностно.

Воздух в «Гробнице» был густым, как сироп, и сладковато-приторным. Он обволакивал, пытался просочиться в лёгкие и мозг, но я сжала зубы и сосредоточилась на Сильвии. На её фиолетовых глазах, в которых плясали отблески неона и читалась лёгкая, почти невидимая тревога.

Она нервно теребила края бумажной салфетки, превращая её в бесформенный комок. Вода, которую нам любезно принёс симпатичный бармен (куда-то пропал Степан, и это было странно), стояла нетронутой. Я сделала глоток — холодная жидкость на миг прочистила сознание, смывая сладкий дурман.

— Он и правда так и сказал? «Лично к нему»? — не удержалась Сильвия, возвращаясь к главному.

Я поморщилась, будто от вкуса чего-то кислого.

— Да, он так и сказал. Он не особо был рад, что я сама решила… выбить тот долг.

Я откинулась на спинку кресла.

— Но я это сделала. Поэтому, будь любезна, рассказывай. Всё, что знаешь. Про охотников. Кто наверху, кто внизу. И как от всех них увернуться.

— Хорошо. Представь себе пирамиду, — начала Сильвия, её голос приобрёл лекционные, слегка насмешливые нотки. — Но забудь всё, что ты знаешь о людских иерархиях. Здесь всё… иначе.

Она приподняла палец, словно указывая на невидимую вершину.

— На самом верху — Элита. Это не охотники. Это… надзиратели. Древние, как сама грязь под этим городом. Тот самый Влад — один из них. Говорят, некоторые из них когда-то были охотниками, другие — богами, которых забыли, третьи — и вовсе демонами, соскучившимися по земным развлечениям. Их сила не от мира сего, а слово — закон. Они следят за тем, чтобы бардак не вышел за определённые рамки. Чтобы смертные не начали задавать лишних вопросов.

— Чуть ниже — Старейшины, — она продолжила, описывая в воздухе следующий ярус. — Это не каста охотников, а скорее… верховный суд. Совет самых старых и мудрых наших сородичей — вампиров, оборотней, магов. Они создают правила, по которым мы все пытаемся жить. Элита с их мнением считается, но последнее слово всегда за ней. Думай о Старейшинах как о мудрых, но бессильных судьях, а об Элите — как о верховном суде, у которого есть своя армия.

— Далее идут Официальные охотники, — Сильвия скривилась, будто почувствовала запах протухшего мяса. — Твой капитан Следствие — типичный пример. Скучные служаки, которые работают строго по уставу. Часто на государство или на самих Старейшин. Их задача — поддерживать баланс, отлавливать «нарушителей спокойствия» и зачищать хвосты. Бюрократы с клыками и протоколами.

— И последние, — её голос стал жёстче и тише, — но далеко не по опасности — Наёмники. Вот как твой новый «друг», капитан Орлов. Им плевать на правила, иерархии и Старейшин. Они работают за деньги или ради собственных, часто весьма сомнительных, принципов. Часто — это отбившиеся от рук Официальные, которых уволили за излишнюю жестокость. Они — гроза всех остальных. Быстры, беспощадны и непредсказуемы. Официальные их ненавидят, Элита презирает, но иногда использует для грязной работы.

Я переваривала услышанное. Картина вырисовывалась мрачная и сложная. Я была пешкой на доске, где играли могущественные силы, каждая со своими интересами.

— А… суккубы? — осторожно спросила я. — Вы тоже можете стать охотниками?

Сильвия горько усмехнулась.

— Мы? Мы — где-то в самом низу, в пыли. Нас считают слабыми. Грешными. Говорят, что с нашей силой горы можно свернуть, — она презрительно махнула рукой, — но из-за нашей… «особенности»… нас никто не подпустит на пушечный выстрел к реальной власти. Мы — инструмент. Развлечение. Информаторы. Но не игроки. Элита с нами даже не считается.

Она допила свой странный коктейль и поставила бокал со звоном.

— Вот и вся сказка, Золушка. Ты ввязалась в игры сильных мира сего. И теперь тебе нужно решить: бежать, спрятаться и надеяться, что тебя забудут… или научиться играть по их правилам. Хотя, — она прищурилась, — по твоим глазам видно, что побег ты не рассматриваешь.

Воздух в «Гробнице» сгустился, став таким же тяжёлым и сладким, как кровь, засохшая под ногтями. Слова Сильвии повисли между нами, и я чувствовала, как по спине бегут мурашки. Элита, Старейшины, Официальные, Наёмники… Я была пешкой в игре, правил которой не знала.

Но один вопрос жёг изнутри сильнее других.

— Почему? — выдохнула я, глядя на свою искалеченную салфетку. — Почему Влад… почему он называет меня своей «инвестицией»? Своим «имуществом»? Сначала он сказал, что приехал из-за шумихи в городе, из-за этих… убийств.

Сильвия усмехнулась, и в её фиалковых глазах вспыхнул знакомый огонёк — смесь жалости и любопытства.

— О, милая, наивная девочка, — она покачала головой, и её фиолетовые локоны колыхнулись. — Он же тебе сказал? Про шумиху? Ну, конечно, сказал. Это же так благородно — приехать наводить порядок. Но правда всегда… аппетитнее.

Она сделала паузу, давая мне прочувствовать вес этих слов.

— Эти убийства, Лиза. Эти… шедевры. Спирали, вырезанные на коже. Скальпированные тела. Изнасилованная плоть, превращённая в искусство. Сначала ты думала, что это твоих рук дело, да? — она поймала мой взгляд, и я невольно кивнула. — Потом ты пришла в себя, посмотрела свежим взглядом, принюхалась… и поняла. Это не твой почерк. Не твой запах. Не от твоих лап это осталось.

Я сглотнула ком в горле, вспоминая тот ужас и облегчение, когда я осознала, что не я оставляла эти жуткие, ритуальные метки. Запах был чужим — древним, кислым, с примесью тления и безумия.

— Я знаю, — Сильвия внезапно стала серьёзной, вся её игривость испарилась. — И я почти уверена, что Влад тоже это знает. Возможно, знал с самого начала.

Она наклонилась через стол, и её шёпот стал едва слышным, но каждое слово впивалось в меня, как коготь.

— Это означает только одно, детка. В твоём городе завёлся другой хищник. Крупный. Опасный. И явно уж будет покрупнее тебя.

Мир вокруг поплыл. Пол «Гробницы» будто ушёл из-под ног. Влад. Его интерес. Его защита.

— Тогда… зачем я ему? — прошептала я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Сильвия улыбнулась, и на этот раз её улыбка была лишена всякой теплоты. Это был оскал хищницы, вычисляющей выгоду.

— О, это гениально, если подумать. Пока все охотники думают, что это ты, этот сумасшедший художник-убийца… настоящий монстр может чувствовать себя в безопасности. Он может расслабиться. Совершить ошибку. — Она провела длинным ногтем по столешнице, оставляя почти невидимую царапину. — Влад не защищал тебя, милая. Он охранял свою приманку. Самую ценную и свежую приманку в городе. Он выставил тебя, трепещущую и пахнущую страхом, на крючок. И ждёт, когда настоящая акула совершит ошибку и клюнет.

Она откинулась на спинку кресла, снова став той легкомысленной суккуб.

— Так что поздравляю! Ты не просто новообращенный оборотень. Ты — стратегический актив одного из самых могущественных существ в этом регионе.

Мой взгляд, ещё секунду назад остекленевший от шока после слов Сильвии, машинально скользнул к стойке бара. И застыл.

К красавчику бармену подошла девушка. В простой куртке, с растрёпанными от вечерней влаги волосами. Что-то очень знакомое… М-Маша?!

Сердце упало куда-то в ботинки, а потом рванулось в горло, бешено заколотившись. Что она здесь делает? Одна?

Они говорили недолго. Бармен что-то спросил, Маша, не поднимая глаз, коротко кивнула. Её поза была неестественно скованной, плечи напряжены. Затем он так же легко и бесшумно, как ловит мух, протянул ей под стойкой маленький, тёмный конверт. Она схватила его, стремительно сунула во внутренний карман куртки и, на мгновение встретившись с ним взглядом, снова кивнула. Её движение было отточенным, будто отрепетированным. Потом она резко обернулась и, нервно оглядевшись по сторонам, быстрыми шагами направилась к выходу.

Инстинкт сработал раньше мысли. Я рванулась вниз, завалившись за стол так, что стукнулась лбом о столешницу.

— Ай!

— Эй, что это ты? — Сильвия подняла бровь, с интересом наблюдая за моей внезапной акробатикой. — Пол уронила?

— Тссс! — я шикнула на неё из-под стола, отчаянно жестикулируя, чтобы она замолчала. — Меня тут нет! Не смотри сюда!

Сильвия лишь пожала плечами с видом человека, который видел и не такое, и снова уткнулась в свой телефон, делая вид, что изучает что-то невероятно важное.

Я рискнула выглянуть из-за укрытия, как раз в тот момент, когда дверь «Гробницы» с тихим шипением закрывалась за спиной Маши.

Я медленно выползла из-за стола, снова плюхнувшись на стул. В висках стучало.

— Что это было? — Сильвия отложила телефон. — Увидела привидение?

— Хуже, — я протёрла ладонью лоб. — Я… я знаю эту девушку. Это моя подруга. Человек. Самый что ни на есть обычный. Что она делает здесь одна? И что ей за конверт передал бармен?

Сильвия прищурилась, наблюдая за моей паникой с нескрываемым интересом.

— О-о-о, интересненько! Может, у неё тут тайный роман с нашим кровососом? Хотя, — она сморщила носик, — нет, не похоже. Алекс предпочитает… более экзотичную кухню.

Её слова не успокоили, а лишь подлили масла в огонь. Маша. Конверт. Тайная встреча в баре для нечисти.

Я смотрела на закрытую дверь, за которой растворилась моя подруга, и чувствовала, как трещит по швам последний оплот моего старого, нормального мира. Теперь ничто не было таким, каким казалось.

После разговора с Сильвией я не спеша побрела домой. Раны, оставленные охотником, уже затянулись — моя регенерация работала на отлично. Но иногда я инстинктивно касалась тех мест, где были рваные края плоти. Физической боли не было, лишь неприятный, липкий осадок после встречи с тем, кто видел во мне дичь.

Но был в этой встрече и луч света, пробившийся сквозь тучи моего страха. Если этот охотник, этот наёмник, искал «художника» — значит, это не я. Мои ночные вылазки были неидеальны, да, но почерк был другим. Кто-то другой из моего… вида… орудовал в городе. И, судя по всему, очень умело меня подставлял.

В памяти чётко всплыла та самая зажигалка с моим адресом. Улика, подброшенная в карман жертвы. Пазл с громким щелчком начал складываться в ужасающую картину.

Но мысль о Маше снова беспокойно зашевелилась на периферии сознания. Что ей было нужно от бармена-вампира? Что он ей передал? Я, недолго думая, набрала её номер.

«Абонент временно недоступен…»

Странно. Маша никогда не выключала телефон. Написала смс:

«Привет! Завтра после моей смены встретимся? Есть что обсудить».

Без намёков, без паники. Просто предложение встретиться.

Дома я пыталась смыть под душем всё напряжение, скопившееся за эти месяцы. Воду можно было бы запатентовать как средство от паранойи — не помогло ни капли. Получилось лишь смыть пыль и запах бара. Не поев, я сразу завалилась спать, надеясь, что сон хоть ненадолго выключит мой вечно бдящий внутренний радар.

На следующее утро я встала с легким чувством голода и тяжёлой головой. Бабушка на кухне колдовала над сковородой, и воздух сладко пах жареным луком — но мой обострившийся нюх улавливал под этой вкусной оболочкой пустоту, отсутствие того, что мне было нужно. Мяса. Крови.

Пока я собиралась на работу, машинально проверила телефон. Ни звонков, ни ответа на сообщение. Тишина. «Ладно, — подумала я, — занята, наверное». Но на дне души зашевелилась чёрная, холодная змейка тревоги.

Утро и правда не задалось. Из-за пропуска вчерашнего ужина, мой внутренний хищник бушевал, требуя свою долю. Он начинал крушить всё изнутри: в висках стучало, мышцы ныли от ложной усталости, а пальцы сами по себе сжимались в кулаки, норовя оставить вмятины на дверном косяке.

Я вышла из дома, чувствуя себя бомбой замедленного действия. Раздражённой, голодной и невероятно уязвимой. Именно в таком состоянии, меня и вызвал к себе Борис Игнатьевич.

Он сидел за столом, рылся в бумагах и даже не посмотрел на меня, когда я вошла.

— Сегодня должен прийти капитан Следствие, — буркнул он. — Хочет поговорить со всеми, кто вскрывал тела с... особыми повреждениями. Обычная процедура. Будет спрашивать про характер увечий. Так как вскрытием занималась в основном ты, ты и побеседуешь с ним.

Моё сердце ёкнуло. Обычная процедура?

Капитан Следствие появился ровно в десять. Его взгляд был таким же пронзительным и безэмоциональным, как и в прошлый раз. Он уселся напротив меня в пустом процедурном кабинете, положив на стол тонкую папку.

— Елизавета, спасибо, что уделили время, — начал он, его голос был ровным, почти гипнотическим. — Просто уточню некоторые детали по вашим отчётам. Вы указали, что в ряде случаев повреждения носят следы… животного происхождения. Но при этом слишком точны для животного. Интересное наблюдение.

— Я лишь констатировала факт, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Края разрывов… нетипичные.

— Понимаю. Скажите, а во время работы с этими телами… вы не замечали ничего необычного? Может, посторонние запахи? Особые… ощущения?

Вопрос прозвучал как невинное любопытство. Но его глаза, холодные и изучающие, сверлили меня насквозь. Он выводил меня на чистую воду. Играл со мной.

— Запах формалина перебивает всё, — пожала я плечами, делая вид, что не понимаю намёка. — Ничего необычного.

В этот момент он неловко двинул локтем, и ручка с его папки упала на пол, покатившись прямо к моим ногам.

— О, простите, — произнёс он с лёгкой, наигранной досадой. — Неловкость.

Инстинктивно, почти не глядя, я молниеносно наклонилась и подняла её. Движение было слишком быстрым, слишком точным, слишком… нечеловеческим. Я замерла, зажав холодный пластик в руке, понимая, что попалась. Я не должна была так быстро среагировать.

Капитан Следствие медленно протянул руку, чтобы забрать её. Его пальцы ненадолго задержались на моих, и я почувствовала исходящий от него холод.

— Потрясающая реакция, — тихо заметил он, и в уголках его глаз заплясали едва заметные морщинки — подобие улыбки. — Прямо как у профессионального спортсмена.

Он взял ручку, его взгляд снова стал тяжёлым и пристальным.

— Вы точно ничего необычного за собой не замечали, Елизавета? Никаких… изменений?

Я сидела, чувствуя, как по спине струится ледяной пот. Но вместо страха его пристальный взгляд внезапно вызвал во мне волну раздражения. Кто он такой, чтобы смотреть на меня, как на насекомое?

— А это как относится к делу, капитан? — мои слова прозвучали на удивление холодно и грубо. Я откинулась на спинку стула, слегка запрокинув голову. — Или ваши служебные интересы внезапно расширились до моей личной жизни?

Я позволила себе медленно провести языком по верхней губе, глядя на него с вызовом.

— Если вам так уж интересно, что я замечаю за собой, могу предложить более… неформальную обстановку для допроса.

Он смутился. Настоящим, человеческим смущением. Его пронзительные глаза на мгновение опустились, он поправил несуществующую складку на рукаве, кашлянул.

— Я… э-э-то… я имел в виду сугубо профессиональные аспекты, — пробормотал он, и его официальный, отлакированный тон дал первую трещину.

После этого лёд был сломан. Вернее, он превратился в тонкую корку, под которой бушевала моя ярость и его сконфуженность. Мы проговорили ещё часа два. Я тщательно, с почти хирургической точностью, описала все тела, все раны, все свои «профессиональные наблюдения». Я заваливала его терминами, деталями, заставляя его концентрироваться на бумагах, а не на мне. Он делал пометки, кивал, и его взгляд уже не был таким всевидящим.

Наконец он встал.

— Благодарю вас, Елизавета. Вы… очень подробно всё изложили.

Он задержал на мне взгляд чуть дольше необходимого, но теперь в нём читалась не подозрительность, а какая-то озадаченность. Затем развернулся и направился в кабинет к Борису Игнатьевичу.

Просидел он там добрых три часа. Когда вышел, выглядел немного помягшевшим. Кивнул мне на прощание и удалился.

В голове пронеслись слова Орлова: «офисный клерк». Да, этот не был опасен. Беззубый щенок по сравнению с такими, как Влад или Орлов. Без прямой указки сверху он вряд ли бы сунулся дальше бумаг.

После окончания рабочего дня на телефон пришла смс от Маши. «Нет, сегодня не получится. Давай в субботу в Гробнице в 6 вечера. Мне нужно с тобой тоже поговорить. Серьёзно».

Сообщение вызвало лёгкую тошноту. «Серьёзно». Что это могло значить? И почему именно в «Гробнице»? Стало не по себе.

Утро следующего дня началось с тревожного звоночка — вернее, с его отсутствия. Войдя в морг, я сразу почувствовала неладное. Слишком тихо. Слишком… пусто.

Первым делом я направилась к шкафу, где хранились текущие дела. Полка, отведённая под дела «художника», была пуста. Исчезли не только папки, но и все образцы, фотографии, диски с записями камер.

Сердце ушло в пятки. Я почти бегом бросилась в холодное отделение. Холодильные камеры, где должны были храниться неопознанные останки последних жертв, были пусты. Чисто вымыты и пусты. Словно их никогда и не было.

Последней надеждой был архив. Я влетела в подвал, сломав по пути ручку двери (опять!). Стеллажи с делами десятилетней давности стояли нетронутыми. Кроме одного. Той самой полки, где лежало дело № 347. Там теперь аккуратно стояли папки с отчетами о несчастных случаях на производстве за 2015 год.

Всё. Все улики. Все доказательства, все ниточки, ведущие ко мне и к настоящему убийце, были стёрты.

Я вломилась в кабинет к Борису Игнатьевичу, не постучав.

— Борис Игнатьевич! Папки! Тела! Они исчезли! Художник...

Он медленно повернулся ко мне. Его лицо было усталым и каменным.

— Какие папки, Смирнова? — отрезал он сухо, без единой эмоции в голосе. — Мы больше этим не занимаемся. Забудь. И займись, наконец, своей настоящей работой. Приёмка, акты, текучка. Всё.

Он повернулся к окну, ясно давая понять, что разговор окончен. Его спина была непробиваемой стеной.

Я стояла, парализованная. Это было не просто забвение. Это была система. Кто-то очень могущественный нажал на рычаг, и гигантская машина провернулась, стерев всё в порошок. И мой начальник, мой всегда такой несгибаемый Борис Игнатьевич, просто подчинился.

Я вышла из кабинета, чувствуя себя абсолютно пустой. Охотники, вампиры, суккубы — всё это казалось теперь почти милой сказкой по сравнению с леденящей душу реальностью: кто-то позаботился о художнике и его «творениях».

Пятница. Конец самой долгой и бесполезной недели в моей жизни. Я отрабатывала смену на автопилоте, чувству себя механизмом, который тихо скрипит на износ. Домой шла, почти не видя дороги, и по привычке зашла за своим «пайком». Пакет с холодным, влажным фаршем в руке был единственной знакомой тяжестью в этом внезапно поплывшем мире.

Дома пахло сдобой и уютом, который больше не проникал внутрь. Бабушка сидела за кухонным столом, её слепые глаза были направлены прямо на дверь, будто она ждала.

— Принесала своего мяска, я слышу, — сказала она без предисловий. Её голос был непривычно плоским, без обычной мягкой поволоки. Она обнюхала воздух. — Уже не первый раз. Думаю, ты уже прошла полный этап обращения. Чую я в тебе звериное. Поди, давно обращаешься?

Я застыла на пороге, сжимая пакет так, что целлофан затрещал. Сердце колотилось где-то в горле.

— Бабуля… я…

— Не хотела тебе такой участи, — перебила она, и её голос дрогнул. — Молчала до последнего. Надеялась, обойдёт. Но нет… Проклятие наше семейное. Твой прадед таким был. Не уберегли его тогда. Думали, на нём и оборвётся. Думали, тебя пронесёт. А нет… Видать, твоя работа подтолкнула. Слишком близко к краю подошла, слишком много смерти увидела. Она и разбудила то, что спало.

— Бабуля, — голос мой сорвался на шёпот. — Почему ты молчала всё это время? Я же спрашивала, я же рассказывала про сны, про странности!

Она тяжело вздохнула, её морщинистые пальцы сжались в кулаки.

— Знаю, внученька, знаю. Не хотела верить. Не хотела пугать тебя раньше времени. Коль уж обратилась… — она выдохнула, и в её позе появилась какая-то твёрдая решимость. — Очень хорошо, что сразу научилась контролировать своего зверя. Хоть немного.

Она приподняла голову, её невидящие глаза будто сверлили меня.

— За охотников не переживай. Не тронут тебя. Пока не убьешь никого. Ты же… не убивала?

В её голосе впервые прозвучал страх. Настоящий, человеческий.

— Нет, бабуль, — я покачала головой, чувствуя, как камень сваливается с души. — Я думала, что это я. Но нет. Кто-то другой. Кто-то подставляет меня.

Бабушка задумалась, её пальцы принялись выбивать нервную дробь по столу. Потом она резко хлопнула ладонью по столу, заставив меня вздрогнуть.

— Так! Ладно! Значит, так. Она потянулась к своему верному багету, лежавшему рядом, и постучала им по столу для важности. — Я знаю способ усмирения. Не избавиться, нет. А сделать так, чтобы ты могла свою… диету… свести до минимума. Чтобы не рвало тебя на части по ночам.

Она встала и подошла ко мне вплотную, тыча багетом мне в грудь. Её лицо было суровым и невероятно мудрым.

— Тебе нужно найти баланс. Между зверем в тебе и твоим предназначением».

— Предназначением?» — растерянно переспросила я.

— Ага! — она ткнула меня багетом чуть сильнее. — Ты же сама хотела! Быть полезной! Лечить людей, добро делать! А тут конфликт у тебя внутри произошёл! — Багет снова упёрся в мою грудь, прямо в сердце. — Ты должна понять, как свою волчью силу, свою ярость эту… на благо обратить. Для других. Не прятать её, не душить, а направить. Вот тогда и баланс найдёшь. И голод отступит. Потому что ты будешь не просто есть, чтобы выжить. Ты будешь… восполняться. Через дело.

Я смотрела на неё, на эту маленькую, почти слепую старушку, которая оказалась сильнее и мудрее всех охотников и вампиров вместе взятых. И впервые за долгое время внутри не заурчало что-то голодное и тёмное. Впервые там посветлело.

— Как? — спросила я уже без отчаяния, с надеждой.

— А это тебе думать, внученька, — она снова села и принялась наливать чай. — Твоя сила, твоя и задача. А я вот пирожки печь буду. С капустой. Или с мясом, если захочешь. Выбор за тобой.

Выбор. Да, он был. Не между человеком и монстром. А между тем, как использовать свою природу. Я посмотрела на пакет с фаршем, потом на бабушку. И впервые улыбнулась по-настоящему за последние несколько недель.

С капустой, бабуль. Сегодня — с капустой.

Мы говорили с ней ещё долго, допивая остывший чай. Я рассказала ей всё. И про охотников, и про Влада, и про пропавшие тела. Она слушала, кивая, и временами её лицо омрачалось.

— Вот и я про своего чёрного пса думала, — призналась она, разминая пальцы. — Снился он мне, чудился во дворе… Думала, кто-то беду наводит, порчу насылает. Ан это, выходит, про тебя всё было. Чуяло моё сердце перемены да опасность твою. Видела я тебя уже не прежней, а иной. Сквозь пелену эту слепую.

Я вспомнила то утро, её слова, брошенные почти что вскользь. «Ты же у меня охотница теперь».

— Бабуля, а почему ты тогда меня охотницей назвала? Ты же не могла знать...

Она немного помолчала, её слепые глаза будто смотрели в самую суть вещей. — Тот, кто смог укротить своего зверя сразу, с первого раза, не обличаться в него при каждой капле крови… у того потенциал. Не добычи, а именно охотника. Великого, может быть. Сильный дух куда важнее сильной лапы.

Она сделала паузу, давая мне это осознать.

— А раз уж такой важный господин к тебе проявил интерес…

— Влад, бабуль.

— Ах, да, Влад, — она повела плечом, будто его имя было не важнее имени соседского кота. — Так вот. Раз он к тебе присматривается, значит, видит то же, что и я. Не угрозу. Не ошибку. А потенциал. Редкий и ценный. Он не стал бы тратить время на обычную оборотеньшу, которая от своего нюха с ума сходит.

Её слова падали, как камни в воду, и круги расходились, меняя всю картину моего мира. Я была не проблемой. Я была… перспективой.

— Так что не ной, внучка, — заключила она, снова становясь суровой старухой с пирогами. — Голову включи. Силу свою на дело направь. А там посмотрим, кто кого подставляет.

Она допила чай и поднялась, чтобы поставить пирог в печь. А я осталась сидеть за столом, переваривая услышанное.

Страх никуда не ушёл. Но к нему добавилось нечто новое — азарт. И решимость.

Вечер субботы. Сердце отстукивало нервную дробь против рёбер, пока я шла к «Гробнице». Что за тайны могли быть у Маши? Почему именно здесь? Предчувствие скребло на душе ледяными когтями.

Дверь в бар с тихим шипением отъехала в сторону, выпустив на меня волну густой, сладковатой атмосферы. И первое, что я увидела, заставило меня застыть на пороге.

За стойкой, как и полагается, стоял Степан, протирающий бокалы. Но прямо перед ним, облокотившись на стойку и беззаботно болтая ногой, сидела Маша. Она что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя, а он слушал с той самой вечной, немного отстранённой полуулыбкой. И самое шокирующее — она любезничала с парнем у стойки, тому самому с переливающейся кожей, которого мы с ней когда-то так испугались. И он улыбался в ответ!

Сказать, что я удивлена — ничего не сказать. Я была в ступоре.

Вдохнув полной грудью и натянув на лицо самую беззаботную улыбку, какая у меня была, я направилась к ним. Маша заметила меня первой, весело вскочила с табурета и бросилась обнимать.

— Лизик! Наконец-то! А мы уж заждались!

Её объятия были такими же тёплыми и искренними, как всегда. Но когда я посмотрела поверх её плеча, я поймала взгляды Степана и того, второго парня. Их улыбки не исчезли, вдруг показались мне натянутыми, неестественными.

«Так, тут что, секта какая-то? — промелькнула у меня ядовитая мысль. — «Машу в клуб анонимных любителей не-томатного сока завербовали?»

Но оказалось, всё… проще. И сложнее одновременно.

Парень с переливающейся кожей — его, кстати, звали Эд — вежливо кивнул мне.

— Рад снова видеть. Маша рассказывала много интересного.

Его голос звучал как скрежет гравия, но без угрозы.

А Степан, не отрываясь от своего бокала, сказал:

— Коктейли для вас уже готовы. За счёт заведения.

Маша сияла, снова усаживаясь на табурет.

— Да, представляешь? Я тут вчера зашла просто поболтать, мы со Степаном так разговорились! Оказалось, у нас столько общего!

Я медленно опустилась на свободный табурет, чувствуя, как мир подо мной зашатался. Общего? У моей подруги Маши, которая бредила турецкими сериалами и скидками в супермаркете, и у древнего вампира-бармена?

— И… что именно общего? — осторожно спросила я, берясь за свой коктейль. Он был зелёным и дымился.

— Ну, я же тебе говорила, что у меня странные сны иногда бывают! — Маша заметно оживилась. — Оказывается, это не просто так! Степан говорит, что это… э-э-э… предиспонзия!

— Предиспозиция, — беззвучно поправил её Степан, и уголки его губ дрогнули.

— Да, точно! Предиспозиция! — Маша даже не смутилась. — Оказывается, я… ну, я не совсем обычная. Вернее, совсем не обычная! Я — сенситив! Я чувствую… всех вас! Ну, не всех сразу, конечно, а так, общее настроение, всплески энергии… Раньше я думала, что у меня просто интуиция хорошая или воображение разыгралось!

Она говорила взахлёб, а я сидела и чувствовала, как у меня подкашиваются ноги. Вот это и была её тайна. Не измена, не беда, а это.

— И… Эд? — я кивнула в сторону парня.

— О, Эд просто зашёл выпить, а мы разговорились! Он оказался таким милым! Показывал, как дым кольца пускать! Не ртом, а ушами! Это же круто!

Эд скромно опустил голову, и из его уха действительно выплыло маленькое идеальное колечко дыма.

Я смотрела на свою лучшую подругу, которая с восторгом рассказывала о своих новых друзьях-нелюдях, и понимала, что моя единственная опора в мире обычных людей только что рухнула. Но вместе с паникой накатило и странное облегчение. Я была не одна. Она была со мной. По-своему. Но была.

— Так что, — Маша понизила голос до доверительного шёпота, — если тебе снова этот бледный тип в плаще будет угрожать, ты сразу мне говори! Я его… я его почую заранее! И мы ему устроим! Правда, ребята?

Степан и Эд переглянулись. На их лицах было написано лёгкое страдание от её наивности, но и какая-то тёплая снисходительность.

— Не сомневайся, — сказал Степан, и его бархатный голос прозвучал почти серьёзно. — Мы всегда рады помочь… нашим постоянным клиентам.

Вечер пролетел на удивление легко. Маша без умолку трещала о своих новых ощущениях, о том, как «видит» энергии и чувствует настроения. Я слушала, поддакивала, но о своей... особенности... пока молчала. Из-за того, что она недавно «пробудилась», она пока меня не чувствовала. Пусть сначала привыкнет к своей силе. Откроюсь ей постепенно.

Просидели до двух ночи. Смена Эда подходила к концу, и он предложил подбросить нас на своей машине. Маша к тому времени уже немного подустала и потянулась в уборную.

И вот мы остались одни у стойки. Тихое шипение кофемашины и тяжёлый взгляд вампира. Воспользовавшись моментом, я наклонилась к нему через стойку. В висках застучало, а в глазах вспыхнул знакомый жёлтый свет. Когти сами выдвинулись, оставив на полированной поверхности барной стойки четыре глубокие царапины.

— Что тебе от неё нужно, кровосос? — мои слова прозвучали низким, гортанным рыком.

Он не отпрянул, лишь слегка отклонил голову, но его маска бесстрастия дала трещину. В его глазах мелькнуло что-то... похожее на испуг.

— Я всего лишь захотел ей помочь раскрыть её потенциал.

— Потенциал? — я чуть не фыркнула ему в лицо, и из горла вырвался угрожающий звук. — Ты с ума сошел? Зачем ты вообще к ней полез? И что за конверты ты ей передаёшь? Думаешь, я в сказку про «выпить» повею?

Яростный гнев закипел во мне, древний и слепой. Мускулы напряглись для прыжка. Я была готова разнести его бар в щепки и оторвать ему голову одним махом.

— Я просто передал ей несколько страниц, — произнёс он, и его голос внезапно потерял всю бархатность, став усталым и почти человеческим. — Из Книги Жизни.

Мой гнев споткнулся об это странное название.

— Что за книга? Какие страницы? — прошипела я, но в голосе уже прозвучало любопытство поверх ярости.

Он облегчённо вздохнул, видя, что я хоть на секунду притормозила.

— У моего... вида... есть свои архивы. Своя история. Мы называем её Книгой Жизни. В ней записаны истории тех, в ком есть искра. Потенциал к чему-то большему. Не только вампиров. Оборотней, сенситивов, всех, кто живёт в тени. Там есть и её имя. И несколько страниц о том, что такое быть сенситивом, как это работает, как этим не сойти с ума. Я просто... дал ей инструкцию по эксплуатации её дара. Чтобы она не шла на ощупь, как ты.

Последние слова он произнёс без упрёка, констатируя факт. И в них была горькая правда.

— Почему? — спросила я, убирая когти. Жёлтый свет в глазах померк. — Почему ты решил ей помочь?

Он на мгновение опустил взгляд.

— Потому что когда такие, как она часто ломаются. Или привлекают внимание... не тех, кто поможет. Я видел, как она металась, чувствовал её страх и непонимание. И подумал, что несколько страниц из книги причинят меньше вреда, чем неведение.

В этот момент вернулась Маша, сияющая и довольная.

— Так что, поехали? Ой, Лизик, ты чего такая серьёзная? Опять работу вспомнила?

Я посмотрела на её счастливое лицо, потом на Эда. На его лице не было ни лжи, ни злого умысла. Лишь усталая мудрость того, кто прожил слишком долго.

— Ничего, Маш, — я выдохнула, наконец расслабляясь. — Просто задумалась. Поехали домой.

Сенситивы — это люди с обострённой, часто врождённой чувствительностью к тонким, сверхъестественным энергиям и явлениям.

Если простыми словами, Маша — не вампир и не оборотень, а «антенна».

Вот ключевые особенности сенситивов в таких мирах:

1. Не физическая, а психическая сила. Они не превращаются в монстров, у них нет клыков или когтей. Их сила — в восприятии. Они могут:

Поездка домой прошла под непрерывный, восторженный поток сознания Маши о том, как она теперь видит и чувствует мир. Когда Степан высадил меня у моего подъезда, я бросила на него последний подозрительный взгляд, но в ответ получила лишь загадочную, почти милую улыбку. Маша, уже выскакивая из машины, крикнула, чтобы я не переживала, и что она сразу напишет, как будет дома. Мы попрощались, и я осталась одна в тишине ночного двора.

Идти внутрь не хотелось. Давящая тяжесть недели висела на плечах. Я плюхнулась на холодную лавочку у подъезда, и в голову полезли тягучие, депрессивные мысли. Кем мне быть? Может, и правда бросить всё и пойти на шахту? Силы хватит — это факт. Работа тяжёлая, но хорошо оплачиваемая... Эх, если бы всё было так просто. Где я там найду столько мяса, чтобы поддерживать эту самую силу? Мысли прервал знакомый шорох.

Из-за угла мусорного бака вышел кот. Тот самый, полосатый забияка, что когда-то чуть не подарил мне инфаркт.

— Кыс-кыс-кыс.

Кот остановился, оценивающе посмотрел на меня своими наглыми глазами, явно узнавая, фыркнул и с чувством собственного достоинства удалился прочь, демонстрируя полное отсутствие интереса к моему душевному состоянию.

— Ну и ладно, — пробормотала я ему вслед. — Больно надо.

Эх, нужно было пройтись. Эта неделя была отвратительной. Кстати, следовало бы как-то связаться с Владом — выяснить, куда же пропали тела. Начальник упорно делает вид, что ничего не было, и это тревожит больше всего. Нужно выяснить, кто их всех убивал. Вдруг это кто-то из близкого круга? Мысль была леденящей.

Я решила пробежаться. В последнее время алкоголь стал оказывать на меня слишком слабое влияние, видимо, организм вырабатывает иммунитет. Пробежка далась на удивление легко — всё моё внутреннее нутро жаждало движения, но в городе я не могла себе позволить отпустить поводья. Без долгих раздумий я поймала такси и поехала к знакомой опушке.

Войдя в чащу, я сбросила одежду в привычном тайнике и позволила Превращению случиться. Кости с тихим хрустом встали на место, мышцы наполнились ликующей силой, а мир заиграл тысячей запахов. И я побежала.

Я просто бежала. Сквозь папоротники, под низкими ветками, по мягкой хвойной подстилке. Моё тело пело от напряжения и свободы, каждая мышца работала идеально, а лёгкие гнали воздух мощными мехами. Это был чистый, животный восторг, без мыслей о охоте, о прошлом или будущем. Только скорость, сила и бесконечный лес, принявший меня такой, какая я есть.

Завершив пробежку, я уже почти пришла в себя, наслаждаясь остатками адреналина и чувством свободы. Лес вокруг был тихим, лишь изредка нарушаемым шелестом листьев и криками ночных птиц. Я уже собиралась вернуться к своему тайнику с одеждой, как вдруг нос уловил новый, резкий запах.

Не свежей крови охоты — я уже привыкла к нему. Это была вонь гниющей плоти, смешанная с чем-то металлическим и чужим, от чего по спине пробежали мурашки. И тихий, влажный звук — чавканье и хруст.

Инстинкт мгновенно пригнул меня к земле. Я бесшумно кралась на запах, сливаясь с тенями, каждый мускул снова напрягся, но теперь не для бега, а для атаки.

И я увидела Его.

Это было не похоже ни на что, что я видела раньше. Оно было горбатое, худое до неестественности, с серой, голой, влажной на вид кожей, покрытой буграми и шрамами. Спина была скрючена, а длинные, костлявые конечности заканчивались когтями, похожими на обточенные кинжалы. Но самое жуткое была морда — короткая, приплюснутая, больше похожая на морду летучей мыши-урода, с рядами мелких, игольчатых зубов, которые сейчас были заляпаны кровью и клочьями плоти.

Оно сидело на корточках над тушей. И терзало её.

Моё сердце заколотилось, а шерсть на загривке поднялась дыбом. Это не был зверь. Это было нечто иное.

И тогда я разглядела детали туши. Синяя куртка. Полуоторванная рука с часами. Бледное, искажённое ужасом лицо, на которое оно сейчас не смотрело, уткнувшись мордой в живот.

Таксист. Тот самый парень, что полчаса назад привез меня сюда. Он что-то заподозрил? Решил подождать? Или это существо просто вышло на свет и он стал первым, кто попался на пути.

Я зарычала. Низко, глубоко, предупреждающе. Звук шёл из самой глубины грудной клетки, наполненный не только яростью, но и омерзением.

Существо замерло. Его плечи дёрнулись. Оно медленно, очень медленно оторвалось от своей трапезы и повернуло ко мне свою уродливую голову.

Глаза. У него были огромные, совершенно круглые, молочно-мутные глаза, без зрачков. Они уставились на меня, не моргая. Из его приоткрытой пасти, усеянной иглами, медленно сползала кровавая нить слюны.

Он не зарычал в ответ. Не принял угрожающую позу. Он просто смотрел. И в этом взгляде не было ни злобы, ни голода. Была лишь пугающая, нечеловеческая пустота. Будто я смотрела на машину для убийств, лишённую всякой мысли или эмоции.

Потом его горб дёрнулся, и он издал звук. Не крик и не рык. Сухой, скрежещущий щелчок, словно ломаются кости.

Это было слишком. Мои инстинкты, уже и так взвинченные до предела, взорвались. Чувство опасности, в тысячу раз превосходящее всё, что я испытывала раньше перед охотниками или даже Владом, заставило меня действовать.

Я не напала. Я отскочила назад, в глубь леса, продолжая рычать, не сводя с него глаз. Каждая клетка моего тела кричала, что вступать в бой с этим — верная смерть.

Оно не бросилось в погоню. Оно просто проводило меня своим мутным, бездушным взглядом, а затем медленно, словно нехотя, снова склонилось над телом таксиста, продолжив свою жуткую трапезу.

Я бежала, не разбирая дороги, пока чавканье не осталось далеко позади. Я добежала до тайника, на ощупь, дрожащими руками, натянула на себя одежду и почти бегом бросилась к дороге.

Там, на обочине, всё ещё стояла его машина с потушенными фарами. Пустая.

Без лишних раздумий я рванула с места, пустилась бежать что было сил на своих двоих, человеческих ногах. Сердце колотилось так, словно рвалось наружу, выпрыгнуть из груди и остаться там, в том лесу, рядом с той тварью. До дома было очень далеко, останавливаться было нельзя.

Я бежала, подгоняемая слепым животным страхом. В голове стучала одна-единственная мысль: «Влад, ну где ты? Разберись с этим ужасом!». Я мысленно взывала к нему, почти молилась, обещая всё что угодно, лишь бы это существо не шло за мной по пятам.

Добежав до ближайшей заправки, я едва не рухнула у входа, пытаясь перевести дух. Нужно было пить кофе, нужно было вызвать такси, нужно было прийти в себя. Но на заправке царила неестественная тишина. Ни машин, ни людей. Я позвала:

— Эй! Кто-нибудь! — но в ответ — лишь гулкое эхо. Уже глубокая ночь, все спят. Позвонила в колокольчик на стойке — никто не вышел.

— Ладно, — прошептала я, — сама разберусь. Я достала телефон, пытаясь определить своё местоположение по карте. Но геолокация выдавала ошибку. «Нет данных». Заправка словно не существовала в цифровом пространстве. — Чёрт, я окончательно схожу с ума.

Решив двигаться пешком, я уже сделала первый шаг от заправки, как услышала за углом резкий шорох. Сердце ёкнуло.

— Может, продавец? Вернулся? — слабая надежда теплялась в груди.

Но из темноты вышел не продавец. Вышел капитан Орлов. И в его руке был пистолет, ствол которого смотрел прямо на меня. Ледяной ужас сковал меня на месте. Сердце просто рухнуло в пятки. Всё кончено.

Раздался выстрел. Резкий, оглушительный. Я зажмурилась, готовясь к боли. Но её не последовало. Затем ещё выстрел, и ещё. Я открыла глаза.

Орлов стрелял не в меня. Позади меня, в метре, корчилось в неестественных судорогах то самое существо. Его мутные глаза были широко раскрыты от боли и ярости. Оно издало тот самый скрежещущий, костяной щелчок, развернулось и исчезло в ночи с нечеловеческой скоростью.

Я стояла, не в силах пошевелиться, дрожа всем телом. Воздух пах порохом и страхом.

Конечно, вот отредактированный и дополненный отрывок, который стал более плавным и атмосферным:

— С-спасибо, — промычала я, чувствуя, как подкашиваются ноги, и рухнула на колени, пытаясь отдышаться.

Орлов проигнорировал мою благодарность. Он уже подошёл к тому месту, где только что корчилось существо, и присел на корточки. На асфальте темнело пятно густой, почти чёрной жидкости. Он аккуратно коснулся его пальцем и поднёс к носу.

— Хмм. Она кого убила? — спросил он, не глядя на меня, его голос был ровным и деловым.

— Д-да... таксиста, — я всё ещё не могла избавиться от предательской дрожи в голосе.

— Понятно, — он достал из внутреннего кармана пиджака небольшой стеклянный флакон и набрал в него немного тёмной жидкости.

— Ч-что это? — наконец выдавила я.

— Гибрид, — коротко бросил он, завинчивая крышку. — Гибрид вампира и чего-то ещё. Я впервые такое вижу вживую.

— Оборотня? — предположила я.

— Нет. Оно слишком... мутировало. Скорее всего, было скрещено с кем-то запрещённым. И судя по тому, что оно перенесло целую обойму, — очень сильным. И живучим.

— С... запрещённым... — я всё ещё не могла прийти в себя.

Орлов наконец посмотрел на меня, закатил глаза и тяжело вздохнул, будто уставший учитель перед нерадивой ученицей.

— Тебе стоит перевести дух. И успокоиться.

Он смахнул рукой, и мир вокруг дрогнул. Ослепительный неон заправки померк, расплылся и исчез. Вместо него появилась старая, покосившаяся автобусная остановка, освещённая одиноким жёлтым фонарём. Ночь снова стала просто ночью.

— Ка-а-ак? — выдохнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног в прямом и переносном смысле.

Орлов пожал плечами, пряча флакон в карман.

— Магия. Иллюзии. Мелочи. Пойдём, я тебя отвезу.

Мы молча шли до его машины, припаркованной в полукилометре. Я пыталась переварить два факта: эта тварь пошла за мной по пятам, явно желая добить, и капитан Орлов, оказывается, владеет магией. Мой мир трещал по швам, открывая всё новые, пугающие слои.

В машине, под мерный гул двигателя, мы наконец разговорились. Орлов, не отрывая глаз от дороги, рассказал мне, что существуют виды, скрещивание которых строжайше запрещено древними законами. Подобные союзы порождают либо нежизнеспособных уродцев, либо... вот таких монстров. Сильных, неконтролируемых и абсолютно беспощадных.

— Оно запомнило тебя, — резюмировал он, резко поворачивая руль. — Твой запах, твою энергию. Тебе не стоит идти домой. Нужно перекантоваться где-то, где ты никого не подставишь под удар.

Первое, что пришло на ум — морг. Борис Игнатьевич будет не рад, но там прочно и никто посторонний не пострадает.

Орлов, однако, фыркнул и повёз меня в другую сторону. В итоге мы остановились у неприметных гаражей на окраине. Он открыл один из них ключом. Внутри пахло маслом, пылью и старой листвой, но было относительно чисто. В углу стоял походный раскладушка, стол и даже маленький холодильник.

— Временно поселишься здесь. Не Ритц-Карлтон, зато миленько и безопасно, — он окинул взглядом помещение. — Отоспись. Завтра я созвонюсь с тем, кто меня нанял разбираться с этим бардаком, и доложу об инциденте. Такими вещами должны заниматься... элита.

Первым, о ком я подумала, был Влад. На моём лице против воли расплылась улыбка, смесь надежды и странного облегчения.

Орлов странно, почти подозрительно посмотрел на меня, хмыкнул и, не прощаясь, вышел, захлопнув за собой тяжёлую металлическую дверь. Я осталась одна в тишине гаража, слушая, как его машина уезжает, и понимая, что я была не дичью. Я была приманкой. И союзником.

Прошло три месяца. Три долгих, насыщенных месяца, за которые жизнь успела перевернуться с ног на голову, а потом встать на новые, более устойчивые, хоть и странные, рельсы.

Та тварь бесследно исчезла. Помимо Влада, в город прибыли ещё трое элитных охотников — существа с такими же ледяными глазами и невозмутимостью, от которых стыла кровь в жилах. Они прочесали каждый сантиметр леса, но не нашли ничего, кроме останков того несчастного таксиста и пары перепуганных до полусмерти медведей. Чудовище словно испарилось, оставив после себя лишь леденящую душу легенду и строгий выговор от Старейшин Владу за «неконтролируемую ситуацию». Хоть и старейшины никак не могли повлиять на Влада, ему было неприятно от всей ситуации.

Я смогла наконец вернуться из гаражей домой. Бабушка встретила меня так, будто я вышла в магазин за хлебом, а не пропадала несколько недель.

— А, вернулась, — бросила она, помешивая что-то в кастрюле. — Иди мой руки, пирожки скоро будут. С мясом.

И всё. Ни вопросов, ни упрёков. Только её слепое, всевидящее понимание.

По «рекомендации» Влада и, как я подозреваю, за мой скромный вклад в попытках поимки гибрида, меня взяли в малое подразделение охотников. Нет, я не стала одним из них — костяной элитой в дорогих пальто. Я стала чем-то вроде… крипто-санитара на полную ставку. Внештатным экспертом при их команде. Моя работа заключалась в том, чтобы проводить первичный осмотр «нестандартных» инцидентов, определять природу существа по следам и, самое главное, — убирать за всеми. Следы, улики, тела. Чтобы утром обычные люди не натыкались на то, что может свести их с ума.

И знаете? Это была лучшая работа на свете.

Сейчас субботнее утро. На кухне пахнет свежей выпечкой и чем-то медным, сладковатым. Я стою у плиты и леплю пирожки. В фарш я добавила не только лук и специи, но и немного тёплой, только что добытой оленины — для сытости и сил. Моя «диета» теперь была под контролем. Бабушка, сидя в кресле, вяжет носки. Но не простые, а из особой, прочной шерсти, которую ей «подкинул» один знакомый тролль-дальнобойщик. Говорит, чтобы внучка подольше не разбивала ноги в ботинках во время погонь.

Жизнь не стала проще. Она стала… другой. Моей.

— Лизанька, — раздаётся бабушкин голос, — а этот твой высокий, что в лесу за тобой бегал, он носки тоже носит? А то я могу и на него связать. Чтобы ноги не мёрзли, когда он по крышам скачет.

Я фыркаю, переворачивая на сковороде румяный пирожок.

— Влад, бабуль. И вряд ли. Он, по-моему, вообще не мёрзнет. И по крышам не скачет, он больше по… теням перемещается.

— Ну, как знаешь. Предложи. А то смотрит на тебя как голодный, а сам, небось, мёрзнет в своих заморских костюмчиках».

Я краснею до корней волос и делаю вид, что очень занята пирожками. Бабушка хмыкает себе под нос — она всё прекрасно чувствует и без глаз.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Маши:

«Лизик! У Степана сегодня новый коктейль «Клык вампира»! Идём вечером тестить? Я уже чувствую, что он будет огонь!»

Следом приходит сообщение от Влада. Короткое и деловое:

«Инцидент в промзоне. По описанию похоже на красноглазых гноллов. Ваш выезд. 21:00.»

Я показываю телефон бабушке.

— Работа зовёт.

Она кивает, её спицы пощёлкивают в такт.

— Иди. Только пирожок с собой возьми. И носки надень, я чувствую, сегодня ветрено будет.

Вечером мне предстоит охота на гноллов. А сейчас я просто ставлю на тарелку перед бабушкой горку дымящихся пирожков. С мясом. И с кровью. Она берёт один, откусывает и одобрительно кивает.

— Вкусно, внучка. Очень вкусно. Справилась.

Да, я справилась. Я нашла свой контракт. Свой баланс. Свой способ существовать зверем и быть охотником. И это была именно моя жизнь. Со всеми её пирожками, носками из тролльей шерсти и ночными вылазками на промзону.

Я откусываю от своего пирожка, чувствуя, как сила и спокойствие растекаются по телу. Всё в порядке. А что будет дальше — посмотрим. Главное, что дома меня ждут пирожки. И пара лишних носков.