Это было ужасно. Я очень медленно приближалась к открытому гробу, не зная, кто в нем лежит. Гроб был внушительный, из дорогого полированного дерева. Вокруг тянулись вверх огромные свечи, а в ногах покойного лежало несколько венков. Чем ближе я подходила, тем тверже становился мой шаг и тем меньше давил на меня страх. Оказавшись у самого гроба, я глянула туда и увидела старика в строгом черном костюме, грудь его была увешана наградами, а тело прикрыто трехполосным флагом. Никогда раньше я этого человека не встречала и понятия не имела, кто он такой, хотя, вне всякого сомнения, был он персоной важной. И тут я решительно сунула руку в сумку и вытащила большой нож. Затем рука моя, которую направляла рвущаяся из меня неудержимым потоком ненависть, стала наносить удары старику в грудь – один за другим. Удары получались сильные, уверенные и оказались бы смертельными, будь он жив, но из трупа сыпались наружу только опилки и старая скомканная бумага. Это и вовсе привело меня в бешенство, и я, уже не помня себя, все колола и колола его ножом, словно не желая признать, что на самом деле несу смерть лишь другой, уже случившейся, смерти.

Проснулась я в холодном поту, меня колотило мелкой дрожью, грудь сжималась тоской. Мне почти никогда не снятся кошмары, поэтому, едва разум мой окончательно просветлел, я стала раздумывать над первопричиной увиденного во сне. Откуда это вылезло? Может, нечто фрейдистское – с неизбежной фигурой отца как основы всего? Вряд ли. Может, смутные воспоминания о временах Франко с привкусом разочарования из-за того, что диктатору удалось-таки умереть от старости и в собственной постели? Слишком мудрено. Я бросила перебирать возможные толкования недавнего сновидения и пошла на кухню варить себе кофе, так и не придя ни к какому выводу. И только через несколько месяцев мне откроется, что, вопреки всякой логике, сон этот был, судя по всему, вещим и касался он моей работы.

Но лучше все-таки начать с фактов и забыть о снах. Одна из задач, которым посвящает свои труды и дни национальная полиция в Каталонии, – это копание в прошлом. И пусть мое утверждение кажется абсурдом, заведомым парадоксом. Ведь все мы знаем, что работа полицейских должна быть безотлагательной и своевременной – если пролилась кровь, то надо как можно скорее избавить людей даже от памяти об этой крови. А еще мы вбили себе в голову, будто сотрудник убойного отдела – это тип с пистолетом, обученный сразу, пока труп еще, так сказать, не остыл, брать быка за рога. Как бы не так! На самом деле всем нам, специалистам по вроде бы сегодняшним преступлениям, часто приходится заниматься далеким прошлым, чтобы искать там убийц, чей след давным-давно успел испариться. Как ни странно, но прошлое – поле деятельности не только историков и поэтов, но и наше тоже. У зла своя археология.

В таких случаях говорят, что “возобновлено производство по делу”, и выражение это сразу наводит на мысли об упущенных возможностях и вселяет мечты о каких-то невероятных и свежих находках, так что хочется поскорее взяться за работу – засучив рукава и со свежими силами. Однако чаще все складывается совсем иначе. Возобновление производства по делу предполагает невероятно трудное расследование, ведь, как нам хорошо известно, время стирает все следы.

Иногда дело могут открыть повторно потому, что прежнего обвиняемого пришлось выпустить из тюрьмы, поскольку наконец-то был сделан анализ ДНК, которых в ту пору, когда было совершено преступление, еще не делали. Или преступник бежал из страны, обрубив все концы, а теперь некто вдруг заявил, что ненароком где-то его встретил. В любом случае такие расследования требуют немалых сумм из государственной казны, поэтому просто так, без веских на то оснований, производство по делу не возобновляется.

Дело, которым поручили заниматься мне с моим помощником, младшим инспектором Гарсоном, было возобновлено по настоянию вдовы убитого. Она встретилась с судьей Хуаном Му́ро, человеком опытным и, как о нем говорили, никогда не выпускавшим расследование из-под своего контроля до самого конца. Вдова убедила его, что надо вновь заняться преступлением, случившимся в 2008 году, то есть пять лет назад. Ее муж Адольфо Сигуан, хозяин текстильной фабрики семидесяти с лишним лет, был убит при обстоятельствах, прямо скажем, малопристойных. Тело обнаружили в снятой Сигуаном квартире, куда он привел проститутку самого низкого пошиба, правда, совсем молоденькую. Подозрение пало на ее сутенера, но и этот последний через несколько месяцев был убит в Марбелье. И хотя улики против сутенера выглядели более чем убедительно, следствие зашло в тупик, так как предполагаемый убийца Сигуана по понятной причине уже не мог рассказать, что же там случилось. Проститутка какое-то время отсидела в тюрьме за соучастие в убийстве, хотя доказательства ее вины были шаткими, а потом история эта словно сама собой растворилась в воздухе – за прошедшие месяцы и годы. И вот теперь нам с Гарсоном достался в наследство этот пятилетней давности труп, который, надо полагать, успел безропотно смириться со своей участью.

Мой беспечный помощник был очень доволен, так как, по его словам, ему еще никогда не доводилось заниматься таким давнишним преступлением, а получить новый сыскной опыт в его годы – очень даже полезно.

– Я еще вот что скажу вам, инспектор… – пояснил он. – Любой новый опыт, хоть на службе, хоть в личной жизни, должен почитаться в моем возрасте за редкую удачу, за дар, то есть, небес. К примеру, только вчера я в первый раз попробовал оливковый паштет и чуть не разрыдался от избытка чувств… А повторно открытое дело – это все равно что вызов, брошенный нам с вами… Только с такой позиции и надо будет воспринимать какие угодно трудности, с ним связанные.

Для меня самой все это было совсем не так очевидно. Я моложе Гарсона, но трудности давно перестали казаться мне каким-то там вызовом; я воспринимаю их исключительно как новые проблемы, и не иначе. Я не из тех женщин, которых подогревает чувство соперничества, которые всегда готовы принять вызов и достойно ответить на него. Мало того, мои мозги отнюдь не увеличиваются в объеме, сталкиваясь со сложными задачами, и я не чувствую в себе чудесного прилива сил, когда предстоит взять очередной барьер. Поэтому мне трудно понять тех, кто все время поднимает для себя планку. И к альпинистам, карабкающимся на снежные вершины, чтобы там замерзнуть, я отношусь как к марсианам, и так же воспринимаю атлетов, которые, добежав до финишной ленты, теряют сознание и валятся на землю. Во мне нет ни их пыла, ни их энтузиазма, я скорее чувствую склонность ко всему научному – назову это так, чтобы меня легче было понять. Людьми науки движет жажда знания, а не тупое упрямство, заставляющее рваться все выше и выше. Разве мадам Кюри открыла радий с воплем: “Я не отступлюсь, хоть вы меня убейте!”? Нет, конечно. С моей точки зрения и, полагаю, с точки зрения мадам Кюри, люди должны чем-то заниматься, двигаться к определенной цели, потому что ими руководит потребность пролить свет на то, что скрыто во тьме. Но если мы уже прибыли в порт назначения, зачем продолжать состязание с самим собой и снова выходить в море – на поиски еще более далеких земель? Нет, надо уметь смиряться с собственными пределами, жить в этих рамках и помнить о них, когда ты берешься за какую-нибудь новую работу. Возможно, я слишком остро воспринимаю эти собственные пределы и четко осознаю, до чего они осложняют мне жизнь, а может, я просто более консервативна, чем хочу признать. В любом случае история с возобновленным делом не очень-то мне нравилась.

Комиссар Коронас тоже не прыгал от радости. В свое время именно наш комиссариат расследовал убийство Сигуана, и теперь предстояло всколыхнуть устоявшиеся было воды, чтобы на поверхность всплыли все недостатки проделанной пять лет назад работы. Но такой кары, по его мнению, мы вряд ли заслуживали. И теперь он метал громы и молнии:

– Черт бы их всех побрал! Сколько сил угрохали без всякого толку на это убийство, будь оно трижды проклято, и вот – начинай все сначала. Что, интересно знать, воображает себе судья? Что пять лет спустя воссияет правда, осветив своими лучами священную империю закона? А ведь опытный человек… Но ведет себя как мальчишка-новичок. Всякому дураку понятно: если только случайно не обнаружился какой-нибудь след решительной важности, снова браться за расследование преступления, совершенного столько лет назад, – полный идиотизм.

Но комиссару пришлось скрепя сердце подчиниться решению судьи Муро, чья позиция была твердой и несокрушимой. Так что труп Сигуана, образно выражаясь, вновь встал перед нами во весь свой рост. И я, убедившись, что шеф явно не одобрял возобновления производства по этому делу, рискнула спросить:

– Так что, комиссар, мы и вправду должны рыть носом землю или достаточно только изображать кипучую деятельность?

Тотчас в лице его произошла разительная перемена, и он стал похож на свирепого пса, готового к броску.

– Что такое? Что вы сказали, инспектор? Я не понял вашего вопроса. Разве хоть раз в нашем комиссариате и под моим началом кто-нибудь “изображал кипучую деятельность”? Будьте уверены: если такое и случалось, то я об этом не знал.

– Это я… неудачно выразилась.

– Впредь постарайтесь выражаться поудачнее. Здесь мы всегда роем землю – носом, лопатой, грызем ее зубами, дерем ногтями – и будем рыть, пока не сдохнем. Так вот, я хочу, чтобы вы все свои силы, весь свой опыт употребили на поиски того, кто убил убийцу Адольфо Сигуана. Сегодня, как никогда прежде, поставлена на кон честь нашего комиссариата. Мало кому дается шанс исправить совершенные в прошлом ошибки.

– Слушаюсь, сеньор комиссар, не беспокойтесь, сеньор комиссар, все будет исполнено! – выкрикнула я почти по-военному.

– И нечего тут изображать из себя морского пехотинца, черт возьми! Вы что, издеваться надо мной вздумали? И вообще, вы, Петра Деликадо, обладаете редкой способностью портить мне настроение.

Наверное, я и вправду немного разозлила его, но ведь Коронас и так уже был в дурном расположении духа, когда я зашла к нему в кабинет. В глубине души причину я понимала, и мне даже было его чуть-чуть жалко: ему пришлось выделять на это дело двух сотрудников, когда работы у всех и так по горло, к тому же наверняка придется отвечать за ошибки пятилетней давности. Он ведь уже служил здесь, когда велось то расследование. Но это меня совершенно не касалось, пусть с прошлыми ошибками комиссар разбирается как-нибудь сам.

Если взглянуть на нынешнюю ситуацию под оптимистическим углом зрения, то легко прийти к такому выводу: расследование вновь открытых дел имеет свои безусловные плюсы – как с точки зрения теории, так и с точки зрения полицейской практики. Нет никакой нужды разрываться на части, стараясь в срочном порядке сделать и то и се, что непременно требуется, если преступление совершено только что. Не приходится обрабатывать свидетелей, парализованных либо страхом, либо какими-нибудь другими, не менее сильными, чувствами. Нет давления со стороны журналистов… Отчасти это похоже на полезную лекцию в Академии и дает отличный повод хладнокровно пустить в ход свои дедуктивные способности. Понятно, что, как и при решении всякой серьезной задачи, проблема коренится в подводке, иначе говоря, в вопросе: с чего начать? Когда я поделилась своими методологическими сомнениями с Гарсоном, он минут пять чесал свой небрежно выбритый подбородок. И наконец изрек:

– Думаю, инспектор, нам хорошо было бы попросить совета у кого-нибудь из тех коллег, кто уже занимался возобновленными делами. Глядишь, и подскажут, как заваривают такого рода кашу, если, само собой, ваша профессиональная гордость вам это позволяет.

– О гордости я окончательно и бесповоротно забыла в тот день, когда мне впервые пришлось просить помощи, чтобы поменять колесо у машины.

– А у самой что, не получилось? Вот уж никогда бы не поверил! Чтобы такая самостоятельная женщина…

– Притормозите, Фермин! Я ведь сказала, что забыла о гордости, но мой скверный характер остался при мне.

– Очень своевременное разъяснение.

– Может быть, мы наконец и о деле поговорим? Ваше предложение посоветоваться с кем-нибудь из коллег я принимаю. А с кем именно? Кого бы можно было сейчас найти?

– С Бонильей. Инспектор Бонилья в прошлом году расследовал убийство, совершенное тремя годами раньше. Одну девушку изнасиловали, а потом прикончили. Дело было закрыто из-за недостатка улик. Ну, родственники девушки продолжали подозревать ее парня. И не отставали от судьи, пока он не возобновил расследования. Убийцей оказался-таки тот самый молодой человек.

– И как до этого докопались, не помните?

– Парень к тому времени бросил очередную девушку – за эту ниточку Бонилья и потянул. Долго разводил с ней разговоры, пока она не сболтнула, что кавалер-то, оказывается, иногда вел себя довольно странно: у него, например, случались приступы ярости. Ну, его задержали. Надавили как следует, и через несколько дней он во всем сознался.

– К сожалению, нам с вами пока не на кого как следует надавить, но лиха беда начало. Ладно, сперва надавим на Бонилью, а потом – как бог даст.

Даниэль Бонилья был гораздо моложе меня. Он принадлежал к новому поколению полицейских – очень хорошо обученных, с блестящими способностями, выбравших эту службу исключительно по призванию. Мне до сих пор не доводилось беседовать с ним, однако нравилось, что он ходит с таким видом, будто служит в неправительственной организации альтернативного типа. В нашем комиссариате, между прочим, утвердилось мнение: он думает в первую очередь не о карьере, а о том, чтобы хорошо выполнить порученную работу.

Бонилья встретил нас очень любезно, и услышанные от него советы оказались и до сих пор кажутся мне весьма толковыми и здравыми.

– Не мне вас учить делу, – начал он. – С уверенностью могу сказать только одно: чтобы расследовать давнее преступление, надо до какой-то степени изменить собственный образ мыслей, само отношение к этой работе. Торопиться тут незачем, потому что убийца не может скрыться. Наоборот, надо двигаться вперед потихоньку, черепашьим шагом – именно потому, что убийца уже и так скрылся. Главное – детали, мелочи. Для начала придется очень много всего перечитать – все бумаги, все предписания, исходящие от судьи, все протоколы и отчеты тех, кто вел расследование в те времена. Читать, перечитывать, анализировать… Любые сомнения облекать в форму конкретных вопросов, собирать воедино и подвергать, в свою очередь, сомнению выводы, которые покажутся вам поспешными.

– А кто вел тогда это дело? – поинтересовалась я.

– Хуан Альварес, – тотчас ответил Гарсон. – Потом он подал рапорт с просьбой о переводе в Касерес, откуда родом его жена, – добавил он, удивив меня своей осведомленностью в жизненных обстоятельствах бывшего сотрудника нашего комиссариата.

– Полагаю, что провал расследования тоже сыграл тут свою роль. Сами знаете, как люди такое переживают. Но нет никакой необходимости говорить лично с ним. Все самое важное содержится в материалах дела. Да, и еще: возьмите за правило иметь под рукой все бумаги, чтобы в любой момент можно было туда заглянуть. И хотя спешить вам некуда, настройте себя так, словно преступление было совершено недавно, – это снимает ощущение, будто вы просто из любопытства просматриваете какие-то архивы. Сами видите: я проговариваю общеизвестные вещи, и мои советы вряд ли вам всерьез помогут, но в случае чего всегда на меня рассчитывайте.

Что ж, начало было вроде бы положено, дан старт в новой гонке, хотя Бонилья и советовал нам не столько бежать, сколько идти размеренным – а то и черепашьим – шагом.

– Ну что, куда направимся? Ко мне домой или к вам? – спросила я.

– Амуры будем крутить?

– Очень смешно! Или вы считаете, что будет лучше, если мы станем перемалывать всю эту груду бумаг каждый по отдельности? Мне кажется, куда удобнее делать это вместе и по ходу записывать, что кому взбредет в голову. Времени это, конечно, займет уйму, и вряд ли мы уложимся с такой работой в служебные часы. Так что придется пожертвовать личным досугом.

– Хорошенькое начало. Ладно, давайте так: один день у вас, другой у меня. Идет?

– Гениально. И никакого пива! Как и прочих алкогольных напитков, разумеется.

– Ага, простенько и без затей. Только работа.

– Как и положено.

У меня дома найти нужные для такой задачи условия было нетрудно. Как я помнила, на этой неделе дети моего мужа Маркоса, Марина, Уго и Тео, не собирались к нам в гости, так что тишина и рабочая обстановка были гарантированы. С Маркосом тоже проблем не будет, просто я попрошу его, чтобы он читал свои газеты не в гостиной, а у себя в мастерской. К назначенному часу я приготовила кое-что для перекуса – бутерброды и безалкогольное пиво, – потому что, когда имеешь дело с Гарсоном, без этого никак не обойтись.

Ровно в девять утра он уже стоял у дверей моего дома. Он притащил с собой документы из полицейского архива, а все бумаги, исходившие от судьи, уже лежали передо мной. Маркос, естественно, захотел поздороваться с Гарсоном, так что пришлось подождать, пока он выйдет к нам и они не без удовольствия исполнят весь положенный ритуал приветствий. Затем мы перешли в гостиную, где я расчистила стол, поставила на него ноутбук и разложила уже скопированные документы. Мой помощник гордо принес с собой новенький ноутбук – подарок жены на день рождения. Он, кстати сказать, уже научился весьма ловко с ним обращаться. Мы расселись и приступили к обсуждению порядка работы.

– Я купила пару блокнотов – каждому по штуке. Так вот: если что-то из прочитанного зацепит ваше внимание, тотчас записывайте. Под конец мы сопоставим и обсудим наши заметки. Согласны?

– А если мне захочется что-нибудь спросить по ходу чтения?

– Все-таки лучше не прерываться, но если вы вдруг сочтете, что необходимо обсудить что-то немедленно… Только учтите, всякие шуточки и прибауточки начисто исключаются.

Мы погрузились в чтение, при этом каждый читал свою порцию документов. Внимательно изучая позицию судьи, я время от времени закуривала. Гарсон начинал беспокойно ерзать на своем стуле всякий раз, когда до него доходил ароматный дым моих английских сигарет. По настоянию жены, трепетно относившейся к его здоровью, он недавно бросил курить. Я старалась не обращать внимания на его телодвижения. По мере чтения для меня начинали проясняться обстоятельства этого давнего преступления, которое нам предстояло раскрыть.

Адольфо Сигуан Местре был хозяином текстильной фабрики, это было семейное предприятие, которое он унаследовал, а затем умело им управлял – модернизировал и расширил, наладив поставки продукции за границу. В свое время фабрика производила традиционные ткани для мужской одежды, но затем Сигуан существенно изменил ассортимент, и это позволило предприятию не потонуть во время кризиса, поразившего текстильную отрасль у нас в Каталонии. Он сумел отозваться на новые тенденции моды, стал производить ткани еще и для женской одежды, и в результате в числе его клиентов появились самые известные кутюрье, и не только испанские, но также французские и итальянские. Сигуан сделал ставку на дорогие, качественные ткани, отказавшись от всего того, что пользовалось спросом у менее разборчивых покупателей. Создавалось впечатление, что фабрика всегда работала успешно, но за пару лет до гибели хозяина начались финансовые проблемы, о которых судья говорил лишь в общих чертах. Я взяла пока еще чистый блокнот и написала:

Гарсон следил, как я делаю записи, и после робкого покашливания, на которое я постаралась не обращать внимания, не выдержал и подал голос:

– Что вы там записали, инспектор?

– Мы договорились не прерывать работы.

– Да, но мне как-то неловко оттого, что я-то все никак не найду, что записать.

Я пристально на него посмотрела. Хотя он уже давно переступил порог зрелости, в его поведении по-прежнему проглядывало что-то детское. Должна признать: в глубине души мне это нравилось, вот почему я, вместо того чтобы послать его ко всем чертям, сказала:

– Я пометила, что нужно выяснить, почему на фабрике, которой удалось вписаться в новые времена и на которой дела вроде бы шли лучше некуда, вдруг все полетело кувырком. А еще надо узнать, что случилось с этой треклятой фабрикой после убийства ее хозяина.

– Вот ведь какая светлая у вас голова, инспектор! А я вот об этом даже и не задумался.

– Ну что, я могу продолжать работать?

Он снова сосредоточил все свое внимание на компьютере, но, пожалуй, слишком близко наклонил лицо к экрану, словно ученик, который желает всем вокруг продемонстрировать свое прилежание. Вскоре я краем глаза заметила, что он тоже берет ручку, и решила, что наконец-то Гарсон оставит меня в покое.

У Сигуана было три дочери от первого брака, потом, за несколько лет до убийства, жена его умерла от рака, и он женился вторично. Именно эта вторая жена – звали ее Росалия Пиньейро – и подала судье прошение о возобновлении расследования. Я стала искать в бумагах какие-нибудь сведения о ней, но их нашлось совсем мало. Там значилось только следующее: она была на тридцать восемь лет моложе своего мужа, нигде не работала, и они прожили в браке семь лет – до его гибели. Во время предыдущего расследования ни на кого из членов старой или новой семьи Сигуана не пало и тени подозрения. Все они были допрошены в качестве свидетелей и отпущены без каких-либо последствий для них.

Сигуан, как стало известно после его смерти, любил проводить время в компании молодой проститутки по имени Джульетта Лопес. Не могу не признаться, что шекспировское звучание этого имени заставило меня усмехнуться. Джульетту никак нельзя было назвать роскошной проституткой. Да о чем тут говорить! У нее даже комнаты, куда можно было бы приводить клиентов, не имелось. Она была простой шлюшкой с улицы Раваль, шлюшкой из самых последних. Работала на панели, и был у нее любовник, исполнявший и роль сутенера. Но они с ним набили руку еще в одном дельце, с проституцией связанном лишь косвенно. Тут меня опять отвлек мой помощник.

– Ну, что теперь, Гарсон? – спросила я таким тоном, словно готова была его придушить, и это было не слишком далеко от истины.

– Не хотелось бы выглядеть в ваших глазах невоспитанным, инспектор, но, зная ваше великодушие, отважусь спросить: а не найдется ли у вас чего-нибудь поклевать? Я что-то проголодался, а голод, как давно доказано практикой, снижает мою способность сосредоточиться.

– Поклевать, поклевать… Да вы меня саму уже заклевали, Фермин. Неужели нельзя немного подождать? Я как раз собиралась прочесть, что за преступление совершили наши Ромео и Джульетта.

– Охотно вам расскажу. Кстати, этого Ромео звали Абелардо Киньонес – такое вот у него было имечко, самое что ни на есть простецкое, даже скорее деревенское. Так вот, девушка специализировалась на старичках – чем старше, тем лучше. Обслужив одного такого несколько раз и втершись к нему в доверие, она выпытывала, не живет ли он один, и если да, напрашивалась, так сказать, в гости. Попав в дом, просила угостить ее выпивкой, а когда старикан отворачивался или шел в уборную, кидала ему в бокал несколько таблеток рогипнола. Клиент плыл, и тут наступала очередь кавалера Джульетты, который следовал за ними по пятам до самого места любовной встречи. Она звонила ему по телефону, отпирала дверь – и теперь они уже оба хватали все, что под руку попадалось: деньги, драгоценности, компьютер… И с хорошей добычей давали деру. Этим чрезвычайно выгодным видом спорта они занимались почти два года, и знаете, сколько заявлений поступило в полицию? Ни одного! Кто бы мог подумать, правда?

Я слушала его, широко раскрыв глаза, и даже ни разу не моргнула. Тут он от души расхохотался и продолжил:

– Это даже любопытно! Преступления совершаются только потому, что мы, люди, именно такие, какие мы есть. Ну сами подумайте, какой идиот попрется в полицию, чтобы всему свету стало известно, что он развратничал и его обобрали до нитки, проведя как мальчишку. Представьте себе, сидят его внуки и обсуждают: “Наш-то дедуля решил было поблудить, так дамочка вместе со своим котом стырили у него все – вплоть до вставной челюсти”.

Я решительно одернула его:

– Могли бы обойтись и без столь живописных картинок, Фермин, и вообще, говорите потише!

– Сами же сказали, что детей Маркоса здесь сегодня нет!

– Но я-то здесь! И подобные отвлечения вряд ли свидетельствуют о вашем хорошем вкусе.

Но моему помощнику было плевать на мои эстетические принципы, он продолжал смеяться, словно ничего смешнее этой истории в жизни не слыхал. Однако меня он окончательно сбил с толку: контраст между юридическим языком документов, которые я перед этим читала, и манерой выражаться Гарсона, не слишком пристойной, мешали мне уловить нить событий.

– А почему этот далеко не бедный фабрикант пользовался услугами столь жалкой девицы? – задала я риторический по сути своей вопрос.

– Ну, вы даете, инспектор! Можно подумать, из пеленок еще не выползли! Существует такая вещь – называется извращение. И есть типы, для которых половина удовольствия заключается именно в том, чтобы опуститься как можно ниже, изваляться то есть в самой что ни на есть грязи. Понятно излагаю?

– Понятно-то оно понятно! – поспешила я ответить, прежде чем он продолжит объяснение на своем более чем простом и доступном языке. – Только ведь это не объясняет, почему его убили.

– А я знаю почему, но буду молчать как рыба, пока не дадите мне чего-нибудь поесть. Хотите узнать – читайте всю эту чертову прорву бумаг, которая лежит перед вами.

Тут уж расхохоталась я. Потом встала и принесла бутерброды с овощами и безалкогольное пиво. Гарсон встретил меня с распростертыми объятиями.

– Ну вот! Теперь заморим червячка! – воскликнул он, но тут же, глянув на поднос, с подозрением поинтересовался: – А это что еще такое?

– Бутерброды с помидорами, перцем, спаржей и майонезом. Все очень легкое и питательное. Не хочу, чтобы тяжелая пища помешала нам трудиться со стопроцентной отдачей.

– Да нет, я про выпивку: безалкогольное пиво? Не хочу вас обидеть, инспектор, но безалкогольное пиво противоречит моей жизненной философии. Лучше уж выпить воды из-под крана, если на то пошло. Я отказываюсь пить кофе без кофеина, есть продукты Light, курить сигареты с низким содержание никотина… Это все равно что признаться в своем пороке и показать всем, что ты намерен исправиться! Мне это кажется туфтой, а еще – унижением, которому я не желаю подвергаться.

– Ладно, ладно, не занудствуйте, сейчас принесу нормального пива.

– Очень буду вам благодарен. Но еще вот что скажу: с каких это пор у вас стали случаться припадки благоразумия и когда это мы с вами теряли профессиональные навыки, пропустив по рюмке-другой?

– Предпочитаю не вспоминать.

– Уж как вам угодно, но я, к примеру, после одной рюмки становлюсь настоящим Шерлоком Холмсом, а после двух – еще и доктором Ватсоном в придачу. А если больше… Да чего тут считать, алкоголь для полицейского – вернейший стимулятор.

Я с улыбкой слушала, а он несся во весь опор, объясняя свои философские принципы и свои предпочтения. Потом, когда он доел все до последней крошки и прикончил пиво, последовало продолжение той истории:

– Адольфо Сигуана прихлопнули случайно. Он, по всей видимости, был физически крепким, и рогипнол не подействовал на него так, как на других. Короче, когда явился наш Ромео и они с Джульеттой на пару принялись обыскивать карманы старикана и рыться в ящиках и шкафах, этот добрый человек вдруг проснулся и начал орать как резаный. Влюбленная парочка, понятное дело, перепугалась, и кавалер треснул Сигуана по башке – тут ему и конец пришел.

– Ну а что случилось потом с самим Абелардо Киньонесом?

– Его пристрелили пару месяцев спустя в Марбелье. Из парабеллума, оружие наверняка было приобретено на черном рынке, и никаких его следов обнаружить не удалось. Так и не выяснили, кто этого Киньонеса прихлопнул, но наши коллеги решили, что раз тот вел не слишком добродетельную жизнь, то убить его мог кто угодно и по какой угодно причине, не имевшей никакой связи с убийством Сигуана: сведение счетов между сутенерами, наркотики… Попробуй тут узнай!

– А девушка?

– Девушку тотчас арестовали – она-то из Барселоны не сбежала. Другая проститутка с улицы Раваль, ее же подружка, рассказала полицейским, как Джульетта облапошивала стариков. Ее нашли дня через три, и в участке она быстренько раскололась – как орешек, только скорлупки в разные стороны полетели. Но одну вещь она наотрез отказалась признать: что Сигуана убил ее напарник. Версия Джульетты звучала довольно странно: мол, в тот раз в дом старика явился вместо Киньонеса – и по уговору с последним – некий итальянец, которого она никогда прежде не видела. Этот самый итальянец и нанес Сигуану удар по голове. Такая вот жалкая попытка защитить своего любовничка.

– А что с ней было дальше?

– Я, конечно, читаю скорее, чем вы, но до этого еще не добрался.

Я стала быстро вести поиски в своем компьютере, пробивая дорогу в дебрях юридических документов, и через четверть часа узнала, как сложилась судьба Джульетты. Вот что я вслух зачитала Гарсону:

Гарсон громко расхохотался:

– Чего-чего? Дизайна интерьеров? Это надо же! В самый раз для такой девицы! Руку даю на отсечение: она увлеклась этим самым дизайном, пока обчищала квартиры стариков. Думаю, у бедолаг-то вкус был ужасный, вот она и решила помочь им исправить положение.

– Нечего издеваться! А вдруг в тюрьме хоть раз кого-то и вправду удалось перевоспитать?

– Еще бы! О чем и я толкую. А нашу Джульетту, надо полагать, взяли на работу в королевский дворец – чтобы она занималась там комнатами маленьких инфант.

– Может, хватит чушь молоть?

– По-моему, так чушь – это верить, что такая птичка, как Джульетта Лопес, проведя три года за решеткой, переменила и образ жизни, и образ мыслей.

– Мало же вы верите в род человеческий.

– А вы?

Я немного помолчала, допила свое пиво, вздохнула и наконец сказала:

– Да и я не очень-то верю, если честно. Но справедливости ради надо допустить и такую возможность. Есть ведь люди, которым судьба с самого рождения не дала никаких шансов, никаких надежд на достойную жизнь. И если вдруг они понимают, что перед ними забрезжил иной путь, что можно начать учиться, что кто-то готов помочь им… Они способны этой помощью воспользоваться, я уверена.

Гарсон пожал плечами, помолчал, подумал, несколько раз фыркнул и потом изрек:

– Кто же будет спорить.

– А как сейчас отыскать эту девушку? В бумагах нет ее нынешнего адреса.

– Адрес должны знать в тюрьме. Надо бы туда заглянуть.

Я рассматривала свои руки, взвешивая то, что собиралась произнести.

– Знаете, что я вам скажу? Тут есть чем заняться. Слишком много концов торчит отовсюду.

– А я придерживаюсь ровно противоположного мнения. Из всего прочитанного ясно: речь идет о двух преступниках не самого высокого полета. Но однажды они совершают ошибку и вынуждены убить человека. Девицу выдает подружка. Ее задерживают, а мужик, который и был фактическим убийцей, сматывает удочки, понимая, что грозит ему за такое преступление. Через два месяца у него возникают проблемы в городе, где он поселился, не зная правил тамошнего преступного мира; хотя не исключено, что пулю в голову Киньонес получает только за то, что он там чужак. Проводится тщательное расследование – безрезультатно. Дело провалено, то есть его закрывают. Точка.

– А итальянец, о котором говорила Джульетта?

– Господь с вами, инспектор, ваша наивность меня восхищает.

– Джульетта попадает под суд, потом ее отправляют в тюрьму – так зачем ей выгораживать сутенера, которого вдобавок ко всему уже нет в живых?

– Ну, она, по всей видимости, не хотела менять первоначальных показаний. Это ведь всегда вызывает у судьи недоверие. Кроме того, саму-то ее не обвиняли в убийстве. Спустился с небес некий итальянец и в одиночку сделал грязную работу. И не забывайте еще вот что: любовь, она всегда великодушна.

– Может, вы и правы, но нам предстоит подвести доказательства под все эти предположения, если, конечно, у нас получится. Нового дела тут, скорее всего, не будет, но уж работы найдется предостаточно!

– Работа никогда не пугала меня, инспектор… если только от нее есть хоть какой-то прок.

– А кто-нибудь когда-нибудь заверял вас, что от каждого шага, который мы делаем, ведя расследование, непременно будет прок?

– Нет, никто и никогда!

– Ну вот, а я уж думала, что мы опять начнем спорить.

На этом мы решили закончить. Обоим было вполне ясно, что нужно делать, зато неясным оставался порядок действий, как это обычно и бывает. В итоге мы решили, что в первую очередь должны посетить судью Муро.

Я позвала Маркоса, чтобы он попрощался с Гарсоном, и мой муж с радостью покинул свою мастерскую. Он тотчас предложил Гарсону выпить по бутылке пива, и тот, разумеется, отказываться не стал. Эх, а ведь я, кажется, могла это предвидеть! Надо было проводить его по-тихому, забыв про законы вежливости. И теперь передо мной сидели Маркос с Гарсоном, словно соединяя воедино две совсем разные части моей жизни, а это мне очень не нравилось. Я всегда исходила из того, что во мне сосуществуют две личности: жена и сотрудник полиции, поэтому я терпеть не могла, когда кто-нибудь, принадлежащий к одному из этих миров, вдруг вторгался в другой. Слишком много известно обо мне и там и там. Помню, какое-то время назад я рассказала об этой своей особенности мужу, но он отнесся к моему признанию с пренебрежением, назвав пустым вздором. По мнению Маркоса, сколько бы мы ни пыжились, доказывая обратное, каждый из нас являет собой одно целое, которое разделить невозможно. Поэтому моя попытка продолжать и дальше жить двумя параллельными жизнями, как ему виделось, без всякой нужды ломала человеческую природу, мало того – несла в себе опасность для душевного равновесия. Я же доказывала, что в своей служебной ипостаси я циничная, жесткая и даже в какой-то степени одержимая, а в частной жизни – уравновешенная, мягкая и достаточно вялая. Я помню, какое выражение появилось у него на лице, когда он услышал это самоопределение, – губы сразу скривились в иронической улыбке, и когда я потребовала объяснений, он только и сказал: “А я вот большой разницы никогда не замечал. – Правда, буквально через секунду поспешил добавить: – Вообще-то я просто уверен, что и на службе ты тоже мягкая”. Мне не стоило труда уловить в его словах сарказм – и с упрямством, достойным лучшего применения, я решила и впредь оставаться разной в каждой из двух своих жизней.

Короче, в тот вечер и мой товарищ по службе, и мой муж были явно расположены к дружескому общению. А я бдительно за ними наблюдала, ожидая, когда им прискучит обмениваться банальностями. В тот же самый миг я собиралась вмешаться в их разговор и положить конец нашему сборищу. Но не тут-то было: один бросал фразу, другой подхватывал, и все новые и новые слова то разлетались по гостиной, словно комары над болотом, то расползались, словно пятна плесени в темных углах. В довершение всего Гарсон начал делиться с Маркосом некоторыми подробностями нашего нового дела. Мой муж, услышав очередную деталь, только еще шире распахивал глаза, не скрывая искреннего любопытства. Потом он порылся в памяти:

– Пять лет назад… Нет, не помню, чтобы читал что-то про это убийство. К тому же я человек рассеянный, а так как работа у меня весьма однообразная, мне трудновато сообразить, в каком году что случилось.

– Ага, потому что ты вечно занят одним и тем же – разве что при разных женах, – выпалила я с непонятной злобой.

– Вот черт, язычок у вас, инспектор, как у хамелеона, такой же длинный и быстрый! – засмеялся Гарсон, хотя и не без чувства тревоги, так как не желал присутствовать при семейной ссоре.

Маркос тем не менее словно не обратил никакого внимания на мою реплику.

– Да, тогда я был женат на Сильвии, но вряд ли это освежит мою память – мы с ней никогда не обсуждали газетные новости.

– Это дело велось по-тихому, – пояснил Гарсон.

– К тому же, насколько мне известно, в те времена газеты еще не проявляли столь нездорового интереса к подобным вещам, – вставила я.

И тут мне показалось, что настал вполне подходящий момент, чтобы завершить посиделки.

– Ну, бог с ним, с этим делом. А вы не думаете, что пора бы уже и ко сну готовиться? Завтра всем рано вставать.

– Не беспокойся, Маркос, я не такой скрытный, как твоя жена. Если тебе интересно, чем мы заняты, непременно сообщу, когда появятся какие-нибудь новости.

Я почувствовала, как лицо мое сделалось пунцовым от внезапной вспышки гнева.

– А вот как раз этого вы и не сделаете! Нынешнее наше дело требует такой же конфиденциальности, как и любое другое. И вообще, вам пора отправляться домой, завтра ровно в восемь я буду ждать вас в комиссариате.

– Будет исполнено! – выпалил Гарсон с веселой улыбкой и продолжал шутить, пока Маркос провожал его до двери.

Вернувшись, Маркос повел себя именно так, как я и ожидала, – стал выговаривать мне за мое поведение:

– Ну как ты могла так грубо обойтись с бедным Гарсоном?

– Мы с бедным Гарсоном отлично знаем друг друга, и каждый из нас понимает, где пролегает граница, которую лучше не переступать.

Маркос продолжал ворчать, пока мы не погасили свет. Но этот эпизод только укрепил меня в мысли, что я была права, желая, чтобы две сферы моей жизни, служебная и домашняя, как можно меньше соприкасались. И еще я убедилась, что это вновь открытое дело может быть для кого-то куда интересней, чем только что совершенные преступления.

Судья назначил мне встречу у себя в кабинете в девять утра. Признаюсь, мне хотелось познакомиться с человеком, который при таком наплыве срочных дел, ожидавших суда, – а все дела здесь срочные, – дал убедить себя и возобновил расследование столь давнего убийства. Интуиция, а может, и предрассудки, от которых никто из нас не свободен, нарисовала в моем воображении образ судьи-энтузиаста, из тех, что, несмотря на многолетнюю службу, продолжают относиться к Закону как к пылающему факелу, всегда готовому высветить истину. Но моя интуиция (как порой случается) и мои предрассудки (как случается всегда) были решительно посрамлены, когда я увидела судью. У Хуана Муро был усталый вид, он сидел передо мной в философской задумчивости, ничего общего не имевшей ни с энтузиазмом, ни с несокрушимой жизненной энергией. Он сдержанно поздоровался и положил перед собой том с делом Сигуана.

– Хотите кофе, инспектор Деликадо? – совершенно неожиданно предложил он.

– Нет, благодарю, я успела позавтракать.

– Вот и славно, а то кофе из наших автоматов никуда не годится, хотя я, несмотря на это, частенько его пью. А в вашем комиссариате кофе хороший?

– Какой там хороший! Мы все бегаем пить кофе в какой-нибудь бар.

Он улыбнулся и, кажется, в первый раз посмотрел на меня. Потом надел очки тем жестом, каким может надеть их только судья, и принялся перелистывать – то вперед, то назад – лежавшее перед ним дело. При этом он чуть слышно что-то бормотал – какие-то совершенно бессмысленные слова: “Ну что ж, поглядим… Это сюда… В первую очередь это…” Вдруг он вперил в меня взгляд поверх очков.

– Вы знаете, инспектор, на каком основании обычно вновь открывают дело?

– Есть у меня, конечно, некоторые представления, хотя, честно признаюсь, подобными расследованиями сама я никогда не занималась.

– И я тоже. Хотя уже тысячу лет сижу в судейском кресле, мне впервые довелось возобновить производство по делу. А что до причин, то вы и сами можете их вообразить: какой-нибудь полицейский вдруг обнаружил недоработки в первом расследовании, какой-нибудь родственник так и не согласился с результатами расследования, общественное мнение… коль скоро, конечно, оно решает вмешаться. Так вот, во всех перечисленных случаях имеется нечто общее – давление на судью. Полицейский давит, семья давит, журналисты давят, как и общественность… Все они давят на бедного несчастного судью, требуя, чтобы он возобновил производство по делу. Но на сей раз вдова явилась передо мной скорее в облике кающейся грешницы, нежели истицы. Сейчас объясню: она пришла ко мне на прием и скорбно призналась, что так и не смогла примириться с результатами расследования убийства ее супруга. И, несмотря на это, все прошедшие годы вела себя пассивно и, скажем так, покорно-безропотно. Теперь, когда минуло пять лет, она поняла, что, если бы с самого начала действовала понапористей, дело могло бы сдвинуться с мертвой точки. Она чувствует свою вину, но, вместо того чтобы молиться ночи напролет или посещать психиатра, который поможет ей избавиться от навязчивых мыслей, явилась ко мне. Вы скажете, что с профессиональной точки зрения такие мотивы не выглядят достаточно убедительными и не могут оправдать мое решение, и, пожалуй, будете правы. Но то, как вдова изложила свою просьбу – спокойно, ни на что не претендуя, – пробудило во мне интерес. Я выслушал ее, снова как следует изучил дело и полицейские отчеты и понял: что-то здесь не стыкуется. Почему Абелардо Киньонес, который, по сути, ненамеренно убил Сигуана, через несколько месяцев сам получает пулю в голову? Почему полиция приходит к заключению – которое, кстати, вполне ее удовлетворило, – что это второе убийство никак не связано с первым? На мой взгляд, слишком много случайностей, даже с учетом того, что Киньонес вращался в преступной среде. И вот еще что: почему его подружка Джульетта так настаивала на том, что Сигуана убил некий незнакомый ей итальянец? Помню, как я допрашивал ее уже в тюрьме, через несколько месяцев после того, как было обнаружено тело ее любовника, и она ни на пядь не отступила от своей предыдущей версии. Чем объяснить такое упорство?

– Я с вами согласна. Если Джульетта пыталась свалить вину на кого-то другого, то эта история про неизвестного итальянца выглядит настолько топорной, что трудно поверить, будто девушка не сумела придумать чего-нибудь похитрее. Кроме того, имеются обстоятельства экономического порядка, которые в свое время были слабо изучены. Фабрика Сигуана переживала непростые времена, когда его вывели из игры.

Он несколько раз согласно кивнул, а потом как-то уныло глянул на меня:

– Мне говорили о вас как о хорошем детективе, инспектор Деликадо. Я уверен: между нами не возникнет трений. Я хотел бы, чтобы вы держали меня в курсе дела, но ничего чрезмерного не требую, ничего, что стало бы тормозить вашу работу. Вы получите от меня любую нужную вам санкцию без лишних объяснений, и я постараюсь поддержать вас в любом вашем решении, если, конечно, оно будет законным. Кстати, вы замужем?

Я удивленно подняла брови, прежде чем ответить:

– Да, замужем.

– Как жаль! – сказал он, не изменяя того усталого тона, какого придерживался на протяжении всего нашего разговора. – А вот я старый холостяк, и всякий раз, встретив интересную женщину, прежде чем пригласить ее куда-нибудь, спрашиваю, замужем она или нет. Только поймите меня правильно… в ресторан поужинать, поболтать – и не более того… Раньше мне нравилось жить одному, но с некоторых пор одиночество угнетает меня. И между тем я неизменно получаю в ответ на мои приглашения отказы; создается впечатление, что все особы женского пола, прежде чем попасть ко мне в кабинет, в обязательном порядке идут венчаться.

Хотя признания судьи прозвучали до странности неуместно, я не удержала смеха:

– Раз уж вы обладаете таким даром – провоцировать замужество, попробуйте подкатиться к какой-нибудь невесте, прежде чем их с женихом объявят мужем и женой.

Он тоже от души рассмеялся, а затем, когда я поднялась со своего стула, проводил меня до двери. Оказавшись на улице, я стала раздумывать над странной личностью судьи Муро. В подобной ситуации он чувствовал себя вполне естественно и, должно быть, хотя в это трудно поверить, даже не подозревал, до какой степени рискованным было его поведение. Любая женщина могла почувствовать себя оскорбленной такой формой обращения, такими заигрываниями – и не только потому, что новые понятия о равенстве полов в известной степени поубавили в нас снисходительности, но еще и потому, что Муро не был привлекательным мужчиной. Безобидные комплименты в устах молодого и красивого парня льстят, а если их произносит безобразный старик, они вызывают досаду. Уличные комплименты незнакомых мужчин вышли из обихода, о чем я совсем не жалею; поэтому попытка назначить свидание женщине, с которой тебе предстоит иметь дело по службе, выглядит как минимум неосторожной. Иными словами, какой бы объективной и выдержанной ни желала я быть, меня, как я тотчас почувствовала, снова стали одолевать предрассудки. И действительно, что это за судья, если он использует рабочую встречу, чтобы прозондировать, насколько женщина готова к “общению”? Тогда получается, что на него запросто мог произвести впечатление внешний вид вдовы Сигуана, когда та явилась просить о возобновлении расследования. Интересно, красива или нет эта Росалия Пиньейро? И не пустила ли она в ход какой-нибудь из приемов соблазнения, чтобы сломить волю судьи Муро? А если так, то зачем ей это понадобилось? Ну, хватит! Кажется, подозрительность завела меня слишком далеко. Мы еще не приступили к расследованию, так что любые гипотезы следует считать преждевременными.

В комиссариате я тотчас столкнулась с Гарсоном, который шел от инспектора Сангуэсы, служившего в отделе экономических преступлений.

– Ну вот, теперь с нами работает самый лучший специалист во всей полиции, – пыжась от гордости, сообщил мой помощник. – Через пару дней мы будем иметь кучу сведений: состояние дел на фабрике в момент смерти Сигуана, как шли там дела в последние годы, не было ли чего необычного в завещании убитого, материальное положение наследников…

– Остается надеяться, что это и вправду займет не больше пары дней. Сами знаете: “Дайте мне точку опоры, и я переверну мир”. А мне нужно, чтобы кто-нибудь дал мне след, за который мы смогли бы ухватиться.

– Не забывайте совет, который мы получили: никакой спешки, спокойствие и выдержка, ведь события эти случились пять лет назад.

– Да, все верно, но мне необходима хоть капля уверенности в том, что мы сможем сдвинуть дело с мертвой точки, на которой его бросили когда-то наши коллеги. Иначе это станет самым громким нашим с вами провалом.

– Не по нашей вине.

– Вы так считаете? А вам никогда не доводится остаться наедине с самим собой, Фермин?

– Уж не знаю, во что вы там целитесь, но, по-моему, это упрек морального характера.

– Вы все верно поняли. Я хочу сказать следующее: при любой неудаче главная часть ответственности падает на нас самих. Всегда.

– Это потому, что вы привыкли безжалостно бичевать себя – как монахи в старые времена. Я же просто стараюсь как можно лучше исполнять свой долг, не более того, и ежели что-то не получается, не спешу брать всю вину на себя.

– В жизни так далеко не уедешь.

– Не уедешь, если станешь вечно понукать кнутом собственную совесть. Я отношусь к себе куда снисходительнее, а в результате – и к другим тоже. Поэтому меня все любят.

– Господи боже мой! Да вы, оказывается, самый тщеславный человек из всех, кого я в жизни встречала!

– Инспектор, может быть, это прозвучит грубовато, но я все равно скажу: мне эти ваши слова как серпом по яйцам.

– Вы, между прочим, обязаны разговаривать со мной вежливо.

– Многоуважаемая сеньора, не соблаговолите ли вы поведать мне наконец, что там у вас произошло с судьей?

– Так-то лучше! И хочу вам сказать, что, доведись мне развестись в третий раз, я бы со всех ног побежала к нему на свидание.

– Это должно означать, что он пришел в восторг от того, что дело поручено именно вам?

– Это означает, что я ему нравлюсь, или вам даже в голову не приходит, что со мной и такое случается?

Мой помощник окончательно вышел из себя:

– К чертям собачьим! Я, конечно, пришел в полицию, потому что мне нравилось распутывать сложные дела, но с вами, инспектор, приходится распутывать каждую вашу фразу, будто самые глубокие тайны мироздания. И для меня это уж слишком сложно, честно признаюсь.

Я улыбнулась. Я любила немного позлить Гарсона, однако, с тех пор как у него появился надежный и счастливый семейный очаг, мне все с большим трудом удавалось выводить его из себя. А жаль.

– Ну, не сердитесь, Фермин! Я предлагаю вам познакомиться с одной вдовушкой. И руку даю на отсечение: как только она вас увидит, у вас появится еще одна пылкая обожательница.

– Да хватит уж, хватит вам! – услышала я его ворчание, и он продолжал что-то недовольно бормотать, пока надевал пальто и пока мы с ним выходили на улицу.

Было свежо, сухо, солнечно, и мне захотелось увидеть в этом добрый знак Провидения, хотя, пожалуй, и единственный. Надо признать, что энтузиазм, с которым я поначалу отнеслась к этому делу, понемногу улетучивался. Работенка нам предстоит адова – и это впечатление с каждым часом только усиливалось. К тому же аргументы судьи в пользу возобновления расследования сейчас уже не казались мне столь обоснованными. Какие-то подозрения, какие-то факты, которые плоховато увязывались друг с другом, рыхлые намеки… И при этом ни одного стоящего довода, который бы указывал хотя бы на то, что есть, есть впереди четкие пути, обещающие привести нас к истине. Я постаралась взять себя в руки – когда приступаешь к чему-то новому, надо твердо верить в успех, иначе поражения не миновать. Впрочем, может быть, эта вдовушка…

Она жила в красивой мансарде в районе Сарриа. Нас она встретила весьма любезно и ничуть не смутилась, хотя я разглядывала ее, кажется, слишком нахально. Ей было около сорока, как я знала из материалов дела. А теперь стало ясно – и тут мне помогла интуиция, – что раньше она была просто красавицей. Да и сейчас оставалась красивой. Рассмотрев ее как следует, я отметила про себя, что еще один предрассудок был побежден реальностью. Ожидая увидеть женщину с внешностью вульгарной и яркой, как обычно изображают тех, кто выходит замуж за стариков исключительно ради денег, я ошиблась. Росалия Пиньейро была одета со вкусом, макияжем пользовалась умеренно, держалась и вела себя безупречно. Она пригласила нас в довольно милую гостиную, а когда мы сели, предложила кофе.

– Я очень рада, что вы вновь взялись за расследование. Уверена, что на этот раз убийца Адольфо будет найден, – заявила она, и в лице ее на краткий миг вспыхнула решительность.

– А вы с самого начала не верили в то, что преступление совершил Абелардо Киньонес?

– Когда сразу после убийства этот самый Киньонес сбежал и его не могли отыскать, все казалось очень логичным: он проник в квартиру с целью грабежа, убил хозяина, хотя делать этого не собирался, естественно, испугался и постарался скрыться. Но, когда через два месяца и его нашли убитым в Марбелье, такая версия перестала быть для меня столь уж очевидной.

– А почему вы в то время не стали добиваться продолжения расследования?

– Понимаете, инспектор, я очень болезненно все это переживала. Когда убивают кого-то из твоих близких… Мне трудно найти подходящие слова… Это самое необычное, что может случиться с человеком. Кроме того… – Она понизила голос и опустила глаза. – Обстоятельства смерти сеньора Сигуана были очень унизительны для меня, надеюсь, вы понимаете. Я мечтала только об одном: чтобы этот дурной сон закончился и меня оставили в покое.

– Тогда почему именно сейчас вы попросили судью возобновить расследование? Случилось что-то такое, что заставило вас пойти на это? – включился в допрос Гарсон.

– Нет, ничего нового не случилось, и я уже давно считала эту историю похороненной. Зато в моей личной жизни произошли перемены, из-за чего я и обратилась к судье. Где-то с пару месяцев назад я решила продать квартиру в Барселоне и возвратиться в Галисию, к себе на родину. И переезжаю я туда совсем скоро. Мои родители очень немолоды. У меня есть там свой дом, неподалеку от них. Я приведу его в порядок и смогу заботиться о стариках, помогать им по мере сил. И вообще, меня тянет пожить на природе. В тех местах у меня много друзей и родственников, и, надеюсь, рядом с ними я найду тишину и покой. И вот, строя планы новой своей жизни, я вдруг поняла: одна вещь продолжает связывать меня с Барселоной. Я не могу уехать, зная, что убийство Адольфо осталось нераскрытым. И я чувствую вину, поскольку так никому и не сказала о своих подозрениях, поскольку не сделала всего возможного, чтобы поиски продолжились.

– Начать все заново непросто.

– Знаю, как знаю и то, что Барселона – чудесный город, но меня с ней уже ничего не связывает. Дочери Адольфо никогда меня не любили. После его смерти ни одна из них ни разу даже не позвонила мне. Поверьте, я пыталась как-то приспособиться к своему новому положению, но прошло пять лет – и ничего не изменилось, я по-прежнему совсем одна. Так что поеду в Галисию, поближе к своим корням. Я не собираюсь устраивать на родине собственное будущее, потому как никакого будущего перед собой не вижу, но там я, по крайней мере, окажусь среди близких людей.

– Напрасно вы так себя настраиваете, все в вашей жизни еще может наладиться. Я тоже был вдовцом и прожил бобылем невесть сколько лет, а потом, когда уже перестал на что-то надеяться, снова женился и сейчас счастлив.

Я онемела, услышав откровения Гарсона. Росалия Пиньейро посмотрела на него спокойно, на губах ее заиграла очень милая улыбка, в которой соединились кокетство и печаль, и произнесла с мягким галисийским акцентом:

– От всего сердца рада за вас, но сама я уже давно не верю в возможность чего-то подобного.

– Главное – не сдавайтесь, любовь может постучать в ваше окошко в любой миг.

Услышав последнюю фразу, я вздрогнула. И громко закашляла, чтобы помешать Гарсону продолжить свою речь. Я страшно испугалась, что он на этом не остановится, что порыв дешевого красноречия заведет его в бездонную пропасть самых пошлых и чувствительных сериалов. И я не ограничилась только кашлем – а на тот случай, если кашля окажется мало, чтобы проткнуть тошнотворно-приторный воздушный шар, в котором мы вдруг очутились, спросила вдову подчеркнуто сухим тоном:

– Ваш супруг часто прибегал к услугам молодых проституток?

В глазах Росалии Пиньейро с неожиданной яростью сверкнули молнии, но она тотчас сумела пригасить их и ответила:

– Нет, инспектор, насколько я знаю, ничем таким он не увлекался.

– Тогда как бы вы могли объяснить, что…

Она перебила меня с хорошо рассчитанной горячностью, которая была ей очень к лицу:

– Адольфо в последнее время перед своей гибелью был страшно озабочен. Возникли проблемы на фабрике. Финансовые дела шли неважно. И надо добавить, что дочери тоже не способствовали улучшению его настроения. С тех самых пор, как я с ними познакомилась, меня всегда поражало, насколько дерзко они себя с ним держали, видно было, что в них нет ни капли любви к отцу. Он изменился и сделался угрюмым.

– А вас он не обижал? – тут же спросил Гарсон таким тоном, словно готов был дать пару оплеух призраку Сигуана, если тот позволял себе что-либо подобное.

– Нет, ко мне он всегда относился хорошо. А с теми женщинами, как мне кажется, он просто давал выход напряжению.

– Вам известно, какие именно трудности возникли на фабрике?

– Нет, он никогда не обсуждал со мной деловых вопросов, а я его никогда ни о чем таком не спрашивала.

– Как вы познакомились?

– Он приехал в командировку в Ла-Корунью. Там у него был один очень хороший клиент, местный модельер. Он всегда покупал много тканей на фабрике Сигуана, а я работала у него в мастерской и даже была там за главную. Нас представили друг другу… Он зачастил к нам, звонил мне, приглашал…

– В то время он уже овдовел? – спросила я.

– Разумеется, он был уже вдовцом, – дернулась Росалия. – Его супруга умерла примерно за год до того.

– А когда вы поженились?

– Через семь месяцев после знакомства. Он настоял, чтобы это случилось как можно скорее, потому что ему было сложно ездить ко мне из Барселоны.

– Таким образом получается, что вы все же не были совсем далеки от сферы занятий своего супруга и тем не менее не имели ни малейшего представления о том, с какими трудностями сталкивался он у себя на фабрике, когда его убили.

– Заведовать швейной мастерской и управлять текстильной фабрикой – совсем разные профессии, инспектор. Кроме того, он был в этом отношении очень скрытным. Если хотите узнать подробности, обратитесь к Рафаэлю Сьерре, его управляющему. Он введет вас в курс дела. Я же знаю только, что после смерти Адольфо фабрика закрылась. Рафаэль открыл свое дело – магазин женской одежды. Он называется “Нерея” и находится в районе Эль-Борн. Если хотите, поговорите с ним.

– Непременно поговорим, не беспокойтесь. Если вы уедете в Галисию, оставьте нам, пожалуйста, номер телефона, по которому можно будет вас отыскать.

– Да, разумеется, и если что понадобится, я готова во всем вам содействовать.

Было очевидно, что моего помощника вдова Сигуана совершенно очаровала, достаточно было послушать его комментарии, когда мы оказались на улице: какая милая, какая любезная, какая вежливая… И конечно же она никоим образом не могла быть причастна к убийству супруга. Тут для меня кое-что прояснилось в синдроме судьи Муро: Росалия Пиньейро – это тип женщины, от природы наделенной обольстительной силой, тип женщины, способной покорить любого мужчину. Примеры тому – Муро, Гарсон да и сам Сигуан, который попросил ее руки всего через семь месяцев после знакомства. И удивляться тут нечему. Пиньейро была красоткой, но та сила притяжения, которая превращает мужчину в твоего обожателя уже через пять минут после первой встречи, на мой взгляд, связана не только с красотой. Так что же на самом деле представляла собой Росалия Пиньейро? Не про таких ли говорится, что в тихом омуте черти водятся? Не таится ли за ее податливой мягкостью неиссякаемый источник зла?

Гарсон нарушил мои размышления вопросом на всегдашнюю свою тему:

– А вам не кажется, Петра, что пришло время и пообедать?

– Фермин, вы обратили внимание на то, что Росалия Пиньейро ни разу не сказала “мой муж” или “мой супруг”? Она неизменно называла покойного Адольфо или даже сеньор Сигуан.

– Видно, допек он ее дальше некуда, но это вовсе не значит, что она сама его и прикончила. В любом случае, может, мы все-таки зайдем куда-нибудь перекусить?

– Сперва мы заглянем в Вад-Рас.

– Как бы эта женская тюрьма не испортила нам аппетит.

– Ну, вам бы это пошло только на пользу.

Реплика Гарсона звучала несколько странно в устах полицейского, который теоретически должен быть привычен к встрече с самым худшим и даже готов к ней, но сейчас мой коллега был прав: в женской тюрьме все несчастья рода человеческого словно всплывают на поверхность. Возможно, свою роль тут играет укоренившееся представление о женщине как существе почти что неземном, далеком от всякого зла и насилия. Но в любом случае сама я тоже, входя в женскую тюрьму, чувствовала, как рушатся внутри меня какие-то основы. Кстати сказать, обычно душу мне переворачивали как раз совсем незначительные детали. Например, когда я замечала у сидящих в тюрьме женщин кокетливые мелочи: бантик в волосах, чуть подкрашенные губы, туфли в тон к шарфику. Призрак какой мечты заставлял этих девушек, а то и женщин в годах стремиться к красоте? Для кого или ради чего они прихорашивались? Думаю, больше всего потрясали именно приметы повседневности в этой, предельно далекой от естественной, обстановке.

Я была знакома с начальницей тюрьмы, так как не раз наведывалась сюда прежде, и она производила на меня хорошее впечатление. Она выполняла свои неблагодарные и даже тягостные обязанности, стараясь сочетать безусловное соблюдение дистанции с уважением к заключенным. Это было очень непросто – по крайней мере для меня это было бы непросто. Я порой вспоминала ее слова: “Когда входишь в камеру, всякая сентиментальность разом улетучивается. Большинство женщин ведут себя вульгарно, они лишены элементарной культуры, привыкли кричать и ругаться последними словами. Основную часть свободного времени проводят перед телевизором – смотрят сериалы… В общем, малоприятные существа. Но при этом они нередко проявляют солидарность, бескорыстие, даже деликатность. И тогда ты вдруг понимаешь, что, выпади на их долю другая судьба, они могли бы исправиться, только вот с судьбой-то им как раз и не повезло”.

Начальница тюрьмы тотчас вспомнила дело об убийстве Сигуана, для этого ей даже не пришлось лезть в свой компьютер, и конечно же она помнила, что среди заключенных числилась Джульетта Лопес, правда, деталей той истории она по понятным причинам не знала. Она нашла электронную карточку Джульетты, но данные, появившиеся на экране, не добавили ничего нового к информации, которой мы уже располагали. Строка, где должен быть проставлен адрес Джульетты после выхода из заключения, была пустой. Начальница тюрьмы напрягла память, стараясь что-нибудь вспомнить, но быстро сдалась.

– Я сейчас позову Пилар, – сказала она. – Пилар у нас не хуже компьютера, вернее, гораздо лучше, она знает все: чем увлекаются заключенные, кто с кем дружит… Только она одна из всех наших сотрудниц способна удержать это в голове. Но в будущем году она выходит на пенсию, вот в чем беда.

– Ну, наверное, появится еще кто-нибудь с такими же способностями, – бросила я, только чтобы поддержать разговор.

– Вряд ли. К нам приходят работать молодые девушки, они очень хорошо подготовлены, но, как я не раз убеждалась, нравственная сторона дела их не очень волнует. Они лишь строго выполняют свои обязанности.

– Так оно всегда и бывает, мы, ветераны, куда более склонны к сочувствию, – поспешил вставить Гарсон, который никогда не упускал случая подчеркнуть разницу между старым и новым поколениями.

Пилар явилась через несколько минут. Вид у нее был самый заурядный: полноватая женщина с короткой стрижкой… Обращали на себя внимание лишь тусклые и лишенные всякого выражения, что называется рыбьи, глаза. Я подумала, что это от глубокой усталости, от того, что она успела всего навидаться на своем веку.

– Да, я помню Джульетту Лопес, как же не помнить. Поначалу, только поступив сюда, она много плакала, но потом постепенно смирилась со своей участью. С ней по-настоящему дружила Конча Диего. И когда Джульетта вышла на свободу, Конча получила от нее письмо.

– А сейчас вы что-нибудь знаете о Джульетте?

– Нет, по правилам она должна была оставить свой адрес и всякий раз сообщать о перемене местожительства, но этого никто никогда не делает.

– Конча Диего по-прежнему здесь?

– Здесь, ей освобождаться только в следующем году.

– Мы можем поговорить с ней?

Пилар отправилась за Кончей, и через пять минут в кабинет вошла довольно еще молодая девушка. Она настороженно смотрела на нас, и начальница тюрьмы постаралась ее успокоить, объяснив, что мы хотим всего лишь задать ей несколько вопросов.

– Ну разумеется, я помню Джульетту, – с живостью ответила Конча на наш первый вопрос. – Очень хорошая была девушка. Жизнь ее не баловала: мать родила ее без мужа и сразу же бросила. Джульетта совсем девчонкой занялась проституцией. А когда убили ее парня, страшно горевала. Говорила, что он хорошо к ней относился, помогал ей. И кто тут узнает, правда это или нет, Джульетта очень одинокой была!

– Она действительно написала вам письмо уже после своего освобождения?

– Да, и даже один раз позвонила по телефону. Сказала, что никогда больше не пойдет на улицу, лучше быть уборщицей и перемыть все лестницы, какие только есть в Барселоне.

– А она не сообщила, где живет сейчас? У вас нет ее адреса?

– Нет. На конверте обратного адреса не было. Она писала, что у нее появился новый друг, очень хороший парень. Что они решила куда-нибудь уехать, куда угодно, лишь бы подальше от Барселоны. И что благодаря курсам дизайна, которые здесь окончила, она стала неплохо зарабатывать.

– Каким образом?

– Этого она не объяснила.

– А штемпель на письме?

– Нет, этого я не помню, а само письмо сразу выбросила.

Я метнула взгляд в сторону Пилар, та тотчас меня поняла.

– Мы просматриваем письма, которые получают девушки, но подробностей не фиксируем и на штемпели, к примеру, внимания не обращаем.

Надежды, появившиеся было у меня, рассеялись. Конча покинула кабинет, а я сразу же спросила Пилар:

– А нет ли еще кого-нибудь, кто находился здесь одновременно с Джульеттой и кто ее знал, даже если они не были подругами?

– Если начальница нам позволит, мы можем пройти в тот блок, где она содержалась, и там поспрашивать.

Начальница кивнула, но сочла за лучшее, чтобы Гарсон пока посидел в ее кабинете. Пилар очень дельно все устроила, и это, по всей видимости, вообще было ей свойственно. Вскоре мы с ней вошли в помещение, где уже собрались женщины, сидевшие в тюрьме одновременно с Джульеттой. Попадались среди них совсем молодые, но большинство было средних лет, хотя мало кому перевалило за пятьдесят. Заметила я и представительниц других национальностей.

– Вы тут все говорите по-испански?

Пилар легким кивком указала на молодую блондинку славянской внешности.

– Правда, ее я никогда не видела рядом с Джульеттой, – добавила она. Потом повысила голос: – Это Петра Деликадо, инспектор полиции.

Тут же поднялся шум, послышались смешки и всякого рода комментарии. Пилар сделала шаг вперед и с властностью, какой я у нее еще не видела, крикнула:

– А ну-ка, замолчите и ведите себя повежливее. Инспектор Деликадо ведет расследование, и ей нужны кое-какие сведения, а вы обязаны ей помочь.

Конча Диего произнесла очень громко:

– Она хочет что-то узнать про Джульетту Лопес, но ведь не для того, чтобы подстроить ей какую-нибудь пакость, правда? – спросила она, повернувшись ко мне.

Ее реплика показалась мне интересной.

– Нет, конечно же нет. Джульетта освободилась и будет жить на свободе. Просто нам надо найти ее, чтобы поговорить.

– Она очень хорошо ко всем относилась, – подала голос женщина лет сорока.

– Это нам уже известно.

– С ней только Конча дружила, – добавила она же. – Она была очень скрытной, никому не доверяла.

И вдруг из глубины комнаты толстая поблекшая женщина – пожалуй, самая здесь старшая – крикнула:

– Неправда! Я тоже с ней дружила.

Опять послышались смешки и выкрики. Пилар опять установила порядок.

– А кто-нибудь еще дружил с Джульеттой Лопес? – спросила она. Все молчали, тогда Пилар, обращаясь к той, что только что назвала себя подругой Джульетты, сказала: – Ты и Конча, подойдите сюда, а остальные могут идти.

Отовсюду послышалось разочарованное бурчанье. Женщины покидали комнату, еле передвигая ноги и вполголоса переговариваясь. Я осталась с Пилар и двумя заключенными.

– Это Лола, – представила Пилар немолодую женщину. – А вторую вы уже знаете. Если что-нибудь понадобится, зовите – я постою за дверью.

Лола жевала жвачку, практически не закрывая при этом рта. У нее не хватало одного клыка, что придавало ей зловещий вид. Она бросила на меня презрительный взгляд.

– Твоя сумка, она от Loewe, верно? Я сразу поняла, что это не какая-нибудь там подделка, не из тех, что продают негры на улицах. Ты сама ее себе купила иль кто подарил?

Я буквально онемела, поняв, какую глупость совершила. Как можно было явиться сюда с такой сумкой? Но я не расставалась с ней с тех самых пор, как Маркос вручил мне ее на день рождения. Проще всего было бы заверить Лолу, что сумка не фирменная, но я продолжала молчать с виноватым видом. Тут послышался резкий голос Кончи Диего:

– Не отвечайте, инспектор! Ей-то какое дело до вашей сумки? Вообще непонятно, что она здесь делает, выпендриться захотела – никогда она не была подругой Джульетты. Тоже мне подруга выискалась!

На Лолу, судя по всему, ее слова особого впечатления не произвели, и тем не менее она вскинулась на Кончу и грубо закричала:

– А тебе-то, так твою мать, откуда это знать? Тебя кто спрашивал? Давай помалкивай, красивше будешь, кучка тараканья.

– Никогда ты не была подругой Джульетты! Щас! Стала бы она связываться с такой дрянью!

– Ой, умора! Тоже мне ангелочек нашелся! Ты скажи, скажи инспекторше, за что тебя сюда упекли!

– Заткнись, Лола, а то по роже схлопочешь!

– Она своего кота, сутенера своего, чикнула. Он ее лупцевал как хотел, вот она однажды схватила нож для хамона да и прирезала его.

Конча бросилась на нее, и я не смогла сдержать крика. Тотчас в комнату вихрем ворвалась Пилар и встала между ними.

– Ну, чего тут у вас случилось?

Обе заговорили разом, но Пилар велела им замолчать. Женщины смотрели друг на друга с бешеной яростью.

– С который из двух вы хотите поговорить, инспектор?

– С Лолой, – буркнула я, чувствуя себя последней идиоткой.

Пилар увела Кончу, и я осталась наедине с этой мерзавкой. Она тотчас снова завела разговор про сумку:

– И сколько же такая стоила?

– Это подарок.

– Ничего себе подарочек! Охренеть можно! Ну что, видели, какая здесь публика-то сошлась? А эта Конча вечно ко мне цепляется, ну, она у меня дождется…

– Вы говорили, что были подругой Джульетты Лопес.

– Это как сказать… Были знакомы, да, болтали иногда. Только она воображала больно, строила из себя… потому что училась на курсах дизайна этого. Они с Кончей, которая ушла, вечно всем талдычили, что, как только выйдут из тюрьмы, сразу станут прямо святыми и дело свое откроют… в общем, чушь всякую пороли.

– После того как Джульетта освободилась, она связывалась с вами? Писала вам? Звонила?

– Мне? С какого бодуна?

– Но вы ведь заявили, что были ее подругой.

– Знаете, все эти тюремные дружбы очень скоро из головы выкидываются. Да так оно и лучше!

– А никто ничего не говорил при вас о том, где сейчас находится Джульетта?

– Делать мне, что ли, больше нечего, как всякие сплетни слушать!

– А разве ходили какие-нибудь сплетни про Джульетту после ее освобождения?

– Да нет вроде, нет.

– Можете идти.

– И только ради этого тут такой сыр-бор устроился? Вы что, больше ни о чем меня спросить не хотите? Ну ладно… Только скажите, кто вам подарил такую сумку, инспектор, страсть как любопытно.

– Пожалуйста, уходите.

– Неужто вам так уж трудно ответить? Муж?

– Немедленно уходите отсюда! – закричала я, выйдя из себя.

Женщина сделала рукой жест, словно застегивала рот на молнию, и, волоча ноги, вышла с циничной улыбкой на губах. Оставшись одна, я будто сдулась и не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Села на стул и попыталась сделать несколько нормальных вдохов. Да, конечно, не так-то легко иметь дело с подозреваемыми, но поведение тех, кому уже нечего терять, бывают куда ужасней. Тут вошла Пилар:

– Ну как, инспектор, все прошло удачно?

– Боюсь, что нет.

– Эта Лола – она совсем отпетая, кошмар, а не баба.

– За что она здесь?

– Убила проститутку, свою товарку, видно, из ревности.

– И сама же назвала Кончу Диего убийцей, сказала, что та зарезала своего сутенера.

– Это правда.

Я в изумлении воззрилась на нее:

– Что эта убийца, вас удивляет, а что та – нет, да? Так всегда и бывает! Думается, для того и нужны суды и судьи, иначе мы всегда взваливали бы вину на тех, кто вызывает у нас большую антипатию.

Выходя на улицу, я обеими руками закрыла глаза. Я была совершенно вымотана, к тому же злилась на саму себя. Удушающая атмосфера тюрьмы плюс уверенность, что я неважно справилась с ситуацией, давили на меня так, будто на голову мне положили огромный камень. Гарсон, судя по всему, понял мое состояние, он ведь достаточно хорошо меня знал и поэтому сейчас помалкивал, не позволяя себе никаких комментариев по поводу нашего визита в Вад-Рас.

– Ладно, раз уж мы оказались в Побленоу, есть два места на выбор, куда можно зайти поесть: либо отправиться в Олимпийскую деревню, либо остаться в рабочем квартале. Я бы выбрал второй вариант. Здесь полно баров, где очень недурно готовят, да к тому же они дешевые.

– О деньгах можете не беспокоиться, разве мы с вами не омерзительно богаты?

Мои слова только добавили Гарсону раздражения, однако он сдержался и не стал со мной пререкаться, а вместо этого опять заговорил о еде. Мы решили зайти в маленький ресторанчик более чем скромного вида, где группа рабочих в форменных комбинезонах уже закончила обед – теперь они пили кофе. Мы устроились за грубым деревянным столом, покрытым двумя бумажными скатертями, и официант принес нам написанное от руки меню в замызганном пластиковом чехле.

– Глядите-ка! – пришел в восторг Гарсон. – Да у них здесь даже косидо имеется! Разве вам не хочется съесть горячего супчика с турецким горохом и ломтиками мяса? Нет, это и сравнить нельзя со всякими там модными ресторанами! В них тебя голодом уморят да еще обжулят.

– Представляете, я живу в этом районе, но мне и в голову никогда не приходило зайти сюда поесть. Просто мы отвратительные снобы, верно я говорю?

– Нет, ко мне это не относится! Я простой полицейский, как прежде говорили, хожалый.

– Женатый на богатой женщине. Что вы, что я, мы живем своего рода двойной жизнью. Работаем рядом с людьми, куда менее обеспеченными и удачливыми, а вечером возвращаемся в свой привилегированный мир.

– Знаете, я прекрасно приспособился к этой ситуации.

– Это вам только так кажется, но в самый неожиданный миг появляется мистер Хайд, заставляя тебя сделать что-нибудь невпопад, – и обман тут же всплывает.

– Скажите, Петра, что там произошло, в тюрьме, не считая того, что вы не добились сведений о месте жительства Джульетты Лопес, почему вы так разбушевались?

– Видите эту сумку, Гарсон?

Он с полным равнодушием оглядел мою фирменную сумку, совершенно не понимая, к чему я клоню.

– Вижу, а что с ней не так?

– Как вы думаете, сколько она стоит?

Он снова уставился на сумку, на этот раз с бо́льшим интересом. Как я поняла, сумка показалась ему чудовищной, потому что на лице его мелькнула гримаса отвращения.

– Откуда мне знать! Сто евро? Женские штучки обычно стоят дорого.

– Тысячу, она стоит больше тысячи евро! – с победным видом выкрикнула я. – Маркос подарил мне эту сумку на день рождения. А можно, как вы полагаете, являться в женскую тюрьму с чем-то, что стоит таких денег? И я сама вам отвечу: нет и нет. Только круглой идиотке может прийти в голову что-то подобное.

– И эта круглая идиотка, разумеется, вы и есть. Но очень уж вы тонко шьете, чертовски тонко, прям самоедством занимаетесь. Подарок – это подарок, их не каждый день получают. Хотя, честно сказать, вы меня просто пришибли, когда сказали, сколько стоит сумочка. Я своей Беатрис подарил на именины духи за шестьдесят евро и считал, что ничего шикарней и придумать нельзя. А выходит, она могла посчитать меня скупердяем.

– И ведь я даже не поняла, какую дурость совершила, пока одна заключенная не спросила меня про сумку.

– Да ладно вам терзаться-то!

– Я обязана была подумать об этом!

– Вы, конечно, можете клясть себя, сколько вашей душеньке угодно, но если двойная жизнь кажется вам таким уж кошмарным противоречием, бросайте полицию и ступайте в адвокаты для избранной публики.

– Еще чего!

– Хорошо, тогда раздарите все, что имеете, бедным и станьте монахиней-буддисткой. А еще лучше – присоединитесь к пастве какого-нибудь пророка из телевизора.

– Вы, Гарсон, просто пень какой-то бесчувственный! Не знаю, право, почему я делюсь с вами своими переживаниями.

– Делитесь своими переживаниями? Да мне пришлось их клещами из вас вытягивать! Короче, говорите, что вам угодно, а я займусь своим супом, а то он уже остывает. Но вообще-то, как только я вижу, что вы яритесь и пребываете в нормальном для вас дурном настроении, я сразу на ваш счет успокаиваюсь. А про “пень бесчувственный” мне понравилось, обязательно подарю Беатрис; небось тоже захочет прищучить меня, когда мы снова начнем ссориться. Раз уж я не дарю ей сумки за тысячу евро, по крайней мере, подкину надежных боеприпасов.

Я едва не расхохоталась, но изо всех сил постаралась сохранить серьезную мину. Я попробовала суп. Он был чудесный. Иногда мне кажется, что Гарсон – самый настоящий пророк, которого я должна во всем слушаться, хотя он и не выступает по телевизору.

Не знаю, правда ли, что инспектор Сангуэса – лучший в нашем полицейском мире специалист по экономическим вопросам, но такая репутация закрепилась за ним в комиссариатах Барселоны. И теперь я могу подтвердить это: за рекордно короткий срок, как мы и просили, он подготовил для нас справку о финансовых делах покойного Сигуана. Обычно, забирая у него результаты его разысканий, я просила, чтобы он, прежде чем я их прочту, изложил мне свои выводы устно. Он, как правило, в таких случаях протестовал, однако в глубине души мне казалось, что ему льстит, когда кто-то не может обойтись без его обширнейших познаний.

– Иди к черту, Петра! – возмутился он и на сей раз. – Ну, подумай сама, какого рожна я стараюсь написать свои справки попристойнее, даже поизящнее, ежели потом все равно приходится пересказывать их тебе, словно я учитель в школе.

– А ты бы в любом случае старался писать получше, потому что просто не умеешь ничего делать плохо, – стала я льстить ему без зазрения совести, отлично зная, что только мужчина может, даже не покраснев, принять за чистую монету столь беспардонные комплименты.

– Просто мы с коллегами из кожи вон лезем, чтобы держать марку.

– И вам это удается, поверь. Ну, давай, не буду больше тебя хвалить-расхваливать, лучше скажи, что ты там нарыл.

– Слушай: с бухгалтерскими отчетами у этой фабрики вроде бы полный порядок. Спад начался за два года до смерти Сигуана, но все указывает на то, что затем дела стали налаживаться.

– А почему случился спад?

– Тут непросто поставить точный диагноз: возможно, были допущены ошибки в управлении, но они не нашли отражения в бухгалтерских бумагах; в итоге снизилось количество заказов от постоянных клиентов. Тем не менее за несколько месяцев до закрытия фабрики существенно выросло число контрактов с итальянскими заказчиками. Вполне вероятно, не погибни хозяин, дела бы пошли вверх.

– Как я слышала, китайские производители неизбежно угробят нашу текстильную промышленность – с их ценами не поспоришь, – вставил Гарсон.

– Да, и такое может быть. Фабрика Сигуана столкнулась с большими трудностями, и он пытался, как мог, разрулить ситуацию. Сократил число работников, продал несколько станков… И все как-то стало налаживаться. Повторяю, я уверен, останься он в живых, фабрика смогла бы выплыть. Он был человеком упорным, не из тех, кто покидает корабль при первых признаках бури; во всяком случае, продержался он куда дольше, чем любой другой сумел бы на его месте.

– И все было законно?

– Безусловно. Никаких фокусов вроде смены названия фирмы, чтобы не платить долгов или отчислений по социальному обеспечению. Все чисто.

– А после его смерти?

– Наследники сразу закрыли фабрику, не выставляя ее на продажу. Долгов за прежним хозяином не осталось. Было продано движимое и недвижимое имущество, этих денег хватило на полный и окончательный расчет с работниками и так далее. Даже кое-что перепало наследникам.

– А про завещание что ты можешь сказать?

– Самое обычное завещание: все должно быть поделено в равных частях между тремя дочерьми. Супруга наследует квартиру, в которой они жили, и некую сумму денег – без права претендовать на что-либо еще. Сигуан владел несколькими квартирами – они тоже были поделены между дочерьми. Завещание включало отдельный пункт относительно Рафаэля Сьерры, который был управляющим на фабрике и доверенным лицом хозяина. Насколько помню, ему причиталось двести тысяч евро. Как видишь, самое типичное завещание, ничего примечательного или оригинального.

– Итак, счета в порядке, завещание обычное… Если тут все и вправду так безупречно, мы не найдем ни одной щелки, куда нос сунуть.

– Ну уж прости! Я могу, конечно, что-нибудь нафантазировать…

И тогда в разговор вмешался Гарсон, он задал вопрос, показавшийся мне очень своевременным и полезным:

– Все там в порядке, все законно, допустим. Но у меня возник, скажем так, вопрос личного свойства: скажите, инспектор Сангуэса, а может, что-то вас все-таки удивило, ну, хоть какая-нибудь мелочь, деталь?

– Не знаю, не знаю, что тут ответить… Меня, например, удивило то, как быстро фабрика пошла в гору в последние месяцы своего существования. Но, разумеется, если упор был сделан на поиски новых зарубежных клиентов и удалось чего-то добиться в этом направлении… А еще, кстати, может показаться удивительным, что ни одна из дочерей не пожелала заняться фабрикой, но это уж точно – сугубо личное мое впечатление.

Личное впечатление. Когда оба они покинули мой кабинет, я продолжала раздумывать над этим его личным мнением. Дочери не захотели продолжить отцовское дело. На мой взгляд, ничего естественней и быть не может: кому нужно связываться с фабрикой, переживающей трудные времена, даже если якобы и наметился некоторый подъем? Совсем другое дело – Сигуан: даже в столь преклонные годы он ни за что не соглашался свернуть предприятие, открытое еще бог знает когда. И таких людей на свете немало, они обладают истинным призванием, для них предприятие – это продолжение их личности. Да, как раз этим нам и предстояло заняться – набросать хотя бы беглый психологический портрет убитого. Сразу мы этого не стали делать, потому, надо полагать, что трудно воссоздать психологию человека, которого вот уже несколько лет нет в живых. Как воскресить черты характера призрака? Однако я уже сейчас была уверена, что Сигуан не был вылеплен по старинному образцу. Овдовев, снова женился, да еще на женщине много моложе себя, нашел подходы к итальянским модельерам – короче, многое в нем свидетельствовало о желании вписаться в современность. А еще он имел дело с молоденькими проститутками – вот и черное пятно на его биографии. Росалия Пиньейро объясняла это переживаниями из-за проблем на фабрике. Странно, ведь дела там, по словам Сангуэсы, начинали налаживаться. С другой стороны, понятно, что свидетельству жены нельзя придавать первостепенного значения. На ее долю выпало публичное унижение – муж погиб в самых непристойных обстоятельствах. И что ей оставалось делать – признать, что она жила с блудливым стариком, которого тянуло в самую что ни на есть грязь? Вполне вероятно, она о его похождениях даже не подозревала, а может, у жены были свои сомнения и догадки, но зачем выносить на всеобщее обозрение то, что и на нее бросало неприятную тень? Кроме того, прошедшие годы наверняка притупили обиду или разочарование, испытанные в тот момент. Здоровый рассудок отлично умеет помогать своему хозяину: он стирает из памяти плохое и удерживает там хорошее.

Нам предстояло провести несколько допросов. В первую очередь допросить дочерей убитого, а также его доверенное лицо – Рафаэля Сьерру. Понятно, что побеседовать с ними необходимо, однако больших надежд на их показания я не возлагала. Дочери оказались в типичной ситуации: молодая и нежеланная мачеха уже самим своим присутствием портит чудный отцовский образ. Я предчувствовала, что они попытаются восстановить светлую память родителя: Пиньейро думала только о деньгах, она сделала все, чтобы Сигуан включил ее в завещание, а как только добилась своей подлой цели, повела себя так, что бедненький муж, не находивший дома ни супружеской любви, ни доброго к себе отношения, стал искать хоть каплю понимания у продажных девиц. Он ведь никогда не позволял себе ничего подобного при жизни первой жены, которая была образцовой матерью и вообще святой женщиной.

Я готова была поспорить на свой полицейский жетон, что услышу что-нибудь в этом роде. Мы, люди, сильно различаемся между собой, но прилежно заучиваем доставшиеся нам роли и на протяжении всей жизни не прекращаем их играть.

Мне подумалось, что правильнее будет начать с управляющего, доверенного лица Сигуана. Но тут я не могла с такой же уверенностью предрекать, что от него услышу, к тому же его показания были важны с двух точек зрения: экономической и личной. А вдруг хотя бы он рискнет признать, что была у его шефа тяга к юным жрицам любви.

Я отправилась к Гарсону и застала его за чтением справки, поступившей от судьи. В руке он держал стаканчик с кофе. Он не поднял на меня глаз и заговорил так, словно все это время мы находились в его кабинете вдвоем.

– Я вот что думаю, инспектор, не побеспокоить ли нам дочек этого жмурика.

– Ну что за словечко! Я бы предпочла более уважительный тон.

– Жмурик он и есть жмурик. Или вам больше по вкусу “покойник”?

Гарсон прекрасно знал, что я терпеть не могу шуточек, унижающих достоинство умершего, хотя они очень распространены среди врачей и полицейских. Поэтому я строго ответила:

– Что касается моего вкуса, то я предпочла бы выслушать ваши соображения по этому делу, если, конечно, вы вообще способны соображать хотя бы несколько минут подряд – без перерывов.

– Так вот, коль скоро нам необходимо развернуть полномасштабную карту событий, как нынче выражаются, то в самое ближайшее время хорошо бы побеседовать с дочерьми несчастного. Это, кстати, поможет составить психологический портрет Сигуана.

– Должна признаться, как это ни прискорбно, что минуту назад я думала о том же самом. Беда вот в чем: мне страшно лень этим заниматься – боюсь, я и так знаю, что они нам наговорят. А три допроса с политкорректными ответами – для меня явный перебор.

– Могу хоть отчасти вас успокоить: средняя из сестер вот уже десять лет как живет в Нью-Йорке. Еще в Испании она выучилась на психиатра и, уехав, открыла собственный кабинет на Манхэттене. Это я узнал из справки, полученной от судьи. Кажется, она почти не бывает в Барселоне. Разве что на похороны отца приезжала да еще несколько раз. Зовут ее Элиса.

– А две другие?

– Старшую зовут Нурия, младшую – Росарио.

– Да я не про имена спрашиваю.

– Нурия живет в Барселоне с мужем, он – директор испанского отделения мультинациональной компании. Она же сама, судя по всему, нигде не работает. Младшая тоже замужем, служит учительницей в специальной школе для детей с ограниченными возможностями – кажется, так это называется.

– И наверняка именно Росарио, то есть младшая, сильнее и нежнее других любила своего отца.

– С чего вы это взяли?

– Чистый “Король Лир”. Вы не читали Шекспира? Из трех дочерей две непременно оказываются неблагодарными и корыстными. И только младшая любит отца всем сердцем, правда, в конце концов и она его предает.

– А я всегда считал, что неблагодарными по отношению к отцу бывают только сыновья.

– Надо думать, всякое случается.

– А к матери?

– Тоже!

– Мир не может быть таким отвратительным, Петра. Должно существовать и хоть что-нибудь прекрасное.

– Работа! Поэтому – полный вперед! Разговор с дочками мы постараемся по возможности отодвинуть на потом. Начнем с доверенного лица. У вас есть адрес его магазина?

Гарсон полистал свою чудесную записную книжку и воскликнул:

– Нашел! Магазин находится в районе Эль-Борн и, если помните, называется “Нерея”.

В районе Эль-Борн прежде находился барселонский оптовый рынок. Когда рынок перевели в пригород, место оставалось в запустении, пока здешние власти не превратили его в подобие лондонского Ковент-Гардена. Сейчас здесь полным-полно ресторанов, модных бутиков, художественных галерей и разных дизайнерских мастерских – все в чисто нью-йоркском стиле, все по последнему писку моды. Здешнее жилье подорожало в три раза. По мере того как занимавшие его старики вымирают, на их квартирах нагревают руки перекупщики – естественно, прежде их перестраивая. Хотя так развиваются сейчас все города: здания обновляют, а людям спокойно позволяют умирать.

Модный бутик, принадлежащий Рафаэлю Сьерре, не слишком отличался от прочих: помещение с высокими потолками, больше похожее на фабричный склад ранней индустриальной эпохи, и очень ограниченный выбор одежды, которая безучастно висела на вешалках, загнанных в самый дальний угол. Прежде чем обратиться к девушке, хозяйничавшей в торговом зале, мы оглядели товар: все в минималистском стиле, блузки, которые в былые времена подошли бы разве что какой-нибудь приютской девчонке, бесформенные пальто и брюки из жеваной ткани. Много черного и много серого, немного гранатного – чтобы чуть оживить эту тусклость и монотонность. Сюда, должно быть, приходят покупательницы с очень изысканным вкусом, не иначе. Мой помощник поглядывал на ценники, и выражение его лица менялось от возмущенного до недоверчиво-растерянного. Он шепнул мне на ухо:

– Вы видели, сколько стоит их барахло? Это же черт знает что такое, этими тряпками только полы мыть! Неужели хоть одна женщина решится что-нибудь здесь купить?

Шепот Гарсона, как и всегда, можно было без труда расслышать за километр, поэтому продавщица немедленно подскочила к нам и, скорчив такую рожу, будто ее заставляют съесть тошнотворное блюдо, изрекла классическое:

– Не могу ли я вам чем-нибудь помочь?

– Можете… – ответила я неожиданно резко. – Мы хотели бы увидеть сеньора Сьерру.

– Как о вас доложить? – спросила она высокомерно.

– Фермин Гарсон и Петра Деликадо, – сказала я и добавила мстительно: – Из национальной полиции.

Девушка скривила рот, словно страдала тиком, и исчезла за боковой дверью с такой скоростью, что ее траурное облачение из легкой ткани завихрилось вокруг слишком тощего тела. Вскоре она вернулась, уже вроде бы отойдя от изумления, и пригласила нас следовать за ней. Мы миновали короткий коридорчик, в котором также висела на плечиках одежда, и попали в кабинет, где нас ожидал Рафаэль Сьерра. Кабинет был просторным и уютным, скупо обставленным элегантной современной мебелью. Сьерре было лет пятьдесят с небольшим. Невероятно худой. Седые волосы, черный костюм с фиолетовой рубашкой без галстука. Я представилась сама и представила Гарсона.

– Вам известно, что вновь открыто производство по делу об убийстве Адольфо Сигуана?

– Да, разумеется. Я поддерживаю связь с этой семьей, и мне сообщили…

– С какой именно частью семьи покойного вы общаетесь? – очень кстати ввернул свой вопрос Гарсон.

– Вам должно быть известно, что у нас есть общие дела с Нурией, его старшей дочерью.

– Нет, мы этого не знали.

– Сеньор Сигуан включил меня в число своих наследников, и после его смерти я решил открыть этот магазинчик. Нурия вошла со мной в долю. За что я ей очень благодарен, потому что запустить торговлю авангардной одеждой гораздо труднее, чем это может показаться. Нурия – моя компаньонка, двадцать процентов принадлежит ей. К тому же благодаря этому я не совсем порвал связь с миром дона Адольфо, человека, которого я безмерно уважал и которого никогда не забуду. Не хотите ли кофе?

Он налил нам великолепный кофе из машины, больше похожей на космический корабль, которую держал в скромной тумбочке-баре. Потом продолжил рассказ – уже по собственному почину:

– Дон Адольфо был исключительным человеком, одним из представителей славного золотого века нашей промышленности, века, которому уже не суждено повториться. Адольфо Сигуан всегда выделялся на фоне прочих предпринимателей. Если бы в Каталонии с текстильной промышленностью не случилось того, что случилось… И ведь все сразу спустили паруса. Все, кроме него. Сеньор Сигуан принял бой – модернизировал фабрику, и она осталась конкурентоспособной, а этим все сказано.

– И тем не менее незадолго до его смерти на фабрике опять возникли очень серьезные проблемы. Что было тому причиной?

– Понимаете ли, инспектор, кризис в секторе гигантов моды разразился нешуточный. Кроме того, нельзя не учитывать, что речь шла не о мультинациональных компаниях, которые в целях выживания могут добиться налоговых льгот либо запустить линию косметики или любое другое побочное производство, что угодно! Речь шла о модельерах, которые должны обладать талантом, должны использовать ручную работу, то есть о прет-а-порте самого высокого качества. Они и были нашими главными клиентами, и по ним новые времена нанесли сокрушительный удар. Мы переживаем экономическую деградацию – а заодно и деградацию хорошего вкуса, многие фирмы пришлось закрыть. Впечатление такое, будто места на рынке сохраняются либо для чудовищной дряни, либо для немыслимой роскоши. Предприятия, выполняющие роль промежуточного звена, должны вести сражение на разных фронтах – и не в последнюю очередь против наглого пиратства азиатских стран. Но мы снова начинаем шагать довольно уверенно. И я не сомневаюсь: если бы сеньора Сигуана не убили, дела на фабрике опять пошли бы в гору.

– Ситуация стала выравниваться благодаря новым контрактам с итальянскими модельерами, правильно я поняла?

– Да, это было очень важной частью программы, хотя были и другие причины. Верно, что поначалу шеф слегка растерялся, но затем взял себя в руки. Дон Адольфо был бойцом, каких мало.

– Вы очень хорошо о нем отзываетесь, надеюсь, не потому, что его уже нет в живых, – вдруг, ни с того ни с сего, вставил Гарсон.

– Я не просто сохранил о нем добрую память, я преклонялся перед ним и продолжаю преклоняться до сих пор. И оснований у меня предостаточно. Я был мальчишкой из совсем простой семьи, без всякого образования, и дон Адольфо дал мне шанс – я начал у него работать с самой нижней ступеньки. Он научил меня всему, что я теперь знаю, а годы спустя назначил управляющим своей фабрикой. Я получил от него часть его денег по завещанию, и он всегда относился ко мне с пониманием, по-человечески, словно родной отец. Как я еще могу отзываться о нем?

– Что касается убийства… – Я постаралась вернуться к главному пункту – панегириков мы уже наслушались. – Каково ваше мнение о тех обстоятельствах, при которых был убит дон Адольфо?

Он развел руки в знак полного неведения:

– Ну что я могу тут сказать?

– Ваш шеф всегда имел привычку пользоваться услугами проституток? – влепил Гарсон еще один из вопросов, свергающих сеньора Сигуана с высокого пьедестала.

– Мой шеф страшно переживал, когда от рака умерла его супруга.

– И тем не менее снова женился.

– Да, но он привык к безупречным отношениям со своей первой женой, они ведь прожили вместе много лет.

– Вы хотите сказать, что второй брак оказался неудачным?

– Нет, никогда бы не рискнул утверждать подобного! Но что-то, видно, переменилось в его образе жизни, раз он стал искать общества таких девиц. Иначе я не могу это объяснить, он всегда был человеком непогрешимого поведения.

– А какие отношения у него были с дочерьми? – спросил мой помощник.

Прежде чем Сьерра успел ответить, зазвонил мой мобильник. Я отошла в сторону и ответила. Со мной хотела поговорить начальница женской тюрьмы. Я поскорее вышла в коридор.

– Петра, прости, что я тебя беспокою, но одна из наших женщин, та, с которой ты уже беседовала, настаивает, чтобы мы устроили ей телефонный разговор с тобой. Как быть?

– Давай мне ее немедленно.

– Учти, это Лола и я понятия не имею, что у нее на уме.

Я вдруг почувствовала, как от нетерпения меня начало колотить. Ожидая, я слышала невнятные голоса на том конце провода. Потом снова раздался голос начальницы:

– Петра, она желает разговаривать с тобой один на один, чтобы меня рядом не было. Я ей это позволю, чтобы помочь твоему расследованию. Но, разумеется, если возникнет что-то, о чем я должна знать…

– Не беспокойся, ты будешь в курсе дела.

Я хорошо помнила простецкую повадку и наглость этой заключенной.

– Здравствуйте, инспектор, это я, Лола. Я хотела с вами поговорить, но они мне никак не позволяли.

– Понятно, теперь вы имеете такую возможность, говорите, что вы хотели сказать. Я вас слушаю.

– Тут дело такое… Мне ведь известно, где живет сейчас Джульетта Лопес.

Я буквально потеряла дар речи. Не знала, что сказать, потому что не знала, как к услышанному отнестись. Надо было держать себя решительно и вместе с тем не помешать ей говорить свободно.

– Правда известно?

– По крайней мере, еще год назад она там жила, там, где я знаю, и вряд ли куда с тех пор переехала.

– Ну и?.. Я вас слушаю.

– Да только у меня есть свои условия, а то ничего не скажу…

– И что вы хотите, Лола? Кстати, за сокрытие информации от полиции полагается наказание, к тому же вряд ли вы можете что-то требовать.

– Будете грозиться – дам вам фальшивый адрес, а потом скажу, что просто ошиблась. За это мне ничего не будет.

– Слушайте, Лола, может, хватит? Не испытывайте моего терпения, говорите же наконец, что вам надо.

– Мне нужна ваша сумка, сумка от Loewe, с которой вы приходили тогда в тюрьму.

Я оторопела. Вот уж чего я никак не могла ожидать – и поэтому не сразу нашлась с ответом. Эта женщина была настоящей мерзавкой, а я не привыкла иметь дело с публикой такого рода. Мне пришло в голову, что надо заговорить с ней на ее же языке и посмотреть, как пойдет разговор дальше.

– Эта сумка стоит очень дорого.

– Но и то, что знаю я, тоже стоит очень дорого.

– Ладно, через час я буду у вас.

– Только с сумкой.

– С сумкой. Но учтите, если я напрасно потрачу время, если это очередное вранье или какой-нибудь фокус, чтобы…

– Да знаю я: тогда вы так закрутите гайки, что мне мало не покажется. И вот еще что: не вздумайте рассказать… ну, про сумку… начальнице или еще кому! Пусть они считают, что вы просто взяли и подарили мне свою сумку – и все! А то потом начнется…

Я была так погружена в свои мысли, что, возвратившись в кабинет, не сразу сообразила, чем мы тут занимаемся и кто такой Сьерра.

– Простите, но я вынуждена вас покинуть по срочному делу. Сеньор Сьерра, с вами продолжит беседу мой помощник. Спасибо, что согласились нас принять.

Почти у самой двери меня догнал Гарсон. Он всего лишь поднял брови в знак вопроса: куда я так спешу? И я прошептала ему на ухо:

– В женскую тюрьму.

Он кивнул и вернулся к хозяину магазина. Я же почти бегом вылетела на улицу. Надо было заехать домой – взять треклятую сумку.

Мне не повезло: как раз в тот момент, когда я выходила из спальни, держа в руках столь нужный мне сейчас предмет, из своей мастерской по лестнице спустился Маркос.

– Маркос, что ты делаешь дома? Я и не знала, что ты здесь!

– Надо было обмозговать несколько предложений, и я вернулся сюда, в мастерскую, здесь как-то спокойнее. А ты-то сама что делаешь дома в такое время? И куда собралась с двумя сумками?

– Дорогой, вполне может так случиться, что по чисто служебным причинам мне придется расстаться с твоим подарком.

– Ничего не понимаю. С каким подарком и по каким еще служебным причинам?

– Отвечаю по порядку: подарок – сумка от Loewe, а служба – полицейская.

– Опять не понял.

– Сейчас я ничего не могу тебе объяснить, очень спешу. Давай поговорим потом.

Он выглядел расстроенным и обиженным.

– Послушай, Петра, тебе и вправду кажется нормальным…

Я резко его оборвала:

– Мне не кажется нормальным как раз то, что я болтаю тут с тобой, когда мне надо разбираться с одним срочнейшим делом. Вечером увидимся. Пока.

Выходя, я хлопнула дверью куда сильнее, чем было нужно. Пропади оно все пропадом! Неужели ни один мужчина не способен понять, что у женщины тоже может быть важная работа? А если уж я начала задавать риторические вопросы, то вот и следующий: а нормальные мужчины, они вообще где-нибудь существуют? Может, Господь таких и не создал из проклятой райской глины? Хотя там, видать, была скорее одна сплошная грязь… Я готова была зарычать как рассвирепевшая львица и, не теряя больше времени, направилась к машине упругими шагами тигрицы. И, уже не зная, какому еще дикому зверю подражать, глубоко вздохнула и постаралась доехать до тюрьмы, не покушаясь на жизнь пешеходов.

Начальница тюрьмы, увидав меня, только скептически пожала плечами. Достаточно было глянуть на ее лицо, чтобы понять, с каким недоверием она относилась к тому, что собиралась сообщить мне Лола.

– Ты сама знаешь приемчики таких баб. Она настаивает на том, чтобы вас оставили вдвоем, но ты должна делить на сто все, что она тебе будет впаривать. Это настоящая мегера, не забывай.

– Не забуду, но я вынуждена испробовать все средства, какие только имеются. А вдруг она и вправду знает что-нибудь важное.

Новая встреча с Лолой тотчас вернула меня к действительности. Неужели я и вправду надеялась, что подобная особа поможет мне распутать этот узел? Ее наглая ухмылка, как и издевка, прозвучавшая в голосе, не сулили ничего хорошего. Я включила желтые огни предупреждения. Понятно было: она мечтала заполучить мою сумку, и я знала, что ради нее она способна на все. Ладно, какая разница, к этому времени я так возненавидела чертову сумку, что готова была вышвырнуть ее на помойку.

– Ну, как делишки, инспектор? Сумочку-то, как вижу, вы захватили. Держите, значит, слово.

– Слово я держу, но и тебе бросать слова на ветер не позволю. Короче, если хочешь получить сумку, начинай рассказывать. Давай, я слушаю.

– А можно мне ее потрогать?

Я отдала ей сумку, и она принялась гладить ее, словно это была голова младенца или тело любовника. И при этом блаженно улыбалась. Руки у Лолы были темные и шершавые, с ногтями, покрашенными ярко-красным лаком. Внезапно она глянула на меня со злобой, которая выплеснулась у нее откуда-то из самых глубин.

– Вы и представить себе не можете, что значит для меня заполучить такую сумку – чтобы она была моей, только моей! У меня никогда не было ничего красивого, и у моих сестер тоже не было, и у матери не было. Вечно нам доставались только всякое дерьмо и дешевка. А мне ведь тоже нравятся хорошие вещи. Почему, скажите, у одних женщин есть все самое красивое, а у других – ничего. Вам это кажется справедливым?

– Лола, давай ближе к делу. Теперь пришла пора тебе выполнить твою часть договора.

– Ладно, только не рассказывайте ничего этим, из нашей тюрьмы, про то, что я вам рассказала. И про сумку тоже не говорите. Идет?

– Ну, хватит условий, говори!

– Джульетта Лопес живет в Андалусии. В деревне, неподалеку от Ронды. Живет с каким-то парнем, и они вместе делают садовую мебель на продажу.

– Откуда тебе это известно?

– Ну вот, началось! А вам какое дело? Знаю – и все тут.

– Отвечай, или наш уговор не действует.

– Хорошенькое дельце! Ладно, я знаю это, потому что прочла в письме, которое Джульетта прислала Конче Диего где-то года два тому назад. Можете пойти и спросить у нее самой. Разве вы не говорили, что скрывать информацию от полиции – это преступление? Так вот, можете ее прям сейчас и обвинить, ведь, чтобы прикрыть свою подружку, она все это утаила.

– А как тебе удалось прочитать письмо?

– Как-как? Украла я его, понимаете, украла!

– Ты украла именно это конкретное письмо?

– Да нет, я украла все, что было у нее в шкафчике. Ерунду всякую, дерьмо сплошное, Не думайте, я украла, только чтобы ее позлить. Эта девка меня бесит. Воображает из себя много. Она, видишь ли, лучше всех. Такие дуры, как она, ловятся на все эти разговорчики про перевоспитание – и Джульетта тоже из тех же. Ходят святошами и вечно лижут задницу надзирательницам. Тошнит прямо.

– А что ты сделала с письмом?

– Да выкинула на фиг! Сами подумайте, на кой ляд оно мне сдалось? Еще не хватало, чтобы кто заметил и мне бы по мозгам дали.

– Информация, которую ты мне дала, очень неполная. А адреса Джульетты в письме не было?

– Не знаю. Вы – полиция, вот и ищите.

– Попробуй вспомнить. Где и кому продавали они сделанную мебель?

– Да нет, куда мне вспомнить! Впрочем, погодите! Вспомнила: они придумали для того, что делали, особое название, вроде марки, – “Чистая природа” или “Чистое дерево”, точно не скажу, но что-то типа того. А вспомнила я потому, что меня тогда еще смех разобрал: сама-то она шлюхой из последних была, а вон, поди, назвала свои изделия чем-то там “чистым”, умора ведь! Понятно, о чем я? Понятно, в чем тут соль?

Она смотрела на меня с омерзительной улыбкой, открывавшей зубы, испачканные красной помадой. Я протянула ей сумку, и она почти выхватила ее из моих рук, а потом прижала к груди словно ребенка. Я позвала надзирательницу, которая ждала за дверью. Войдя, чтобы отвести Лолу в камеру, она тотчас заметила сумку.

– А это что? – спросила она.

Я быстро объяснила:

– Сумка теперь принадлежит Лоле. Я ей сумку подарила.

– Инспектор – очень хорошая женщина. Я ничего у нее не просила. Правда ведь, инспектор?

– Не просила, – пробормотала я, и она удалилась с победным видом.

Договор дороже денег, подумала я, даже если ты его заключила с самим дьяволом. Кажется, я даже почувствовала облегчение, расставшись со злосчастной сумкой. Обе мы с Лолой оказались в выигрыше. След, который она мне указала, кое-что обещал, а эта негодяйка наконец-то получила в свое владение кусочек красоты, о чем так долго мечтала. Да, сделка получилась обоюдовыгодная, хотя для меня она, пожалуй, обернется третьим разводом.

Я направилась в кабинет начальницы и попросила устроить мне встречу с Кончей Диего. Она кивнула, не задавая лишних вопросов, и вскоре Конча явилась в комнату свиданий. Она смотрела на меня с любопытством.

– Конча, я знаю, что было в письме, которое прислала тебе Джульетта.

Любопытство на ее лице сменилось растерянностью.

– Откуда?

– Не могу тебе сказать откуда, но знаю, что Джульетта живет в деревне, недалеко от Ронды. Они с ее парнем делают садовую мебель. Теперь мне нужен только ее точный адрес.

– У меня его нет, – выпалила она.

– А тебе известно, какую марку они придумали для мебели, которую изготовляют?

– Там об этом не упоминалось.

– Пойми, Конча, я не собираюсь каким-либо образом портить Джульетте жизнь, наоборот, я пытаюсь выяснить, что же на самом деле тогда случилось.

– Оставьте ее в покое, инспектор. Если вы ее найдете, ей будет только хуже. Она уже сполна заплатила за то, что сделала. Оставьте ее в покое.

– Скажи хотя бы, что те сведения, что я получила, верны.

Она ничего не ответила и просто сидела, уставившись в пол. Нет, ничего она мне больше не скажет, но я поняла ее молчание как подтверждение. Пока я шла к двери, она все повторяла:

– Оставьте ее в покое.

Вернувшись в комиссариат, я сразу же заперлась у себя в кабинете, включила компьютер и стала пробовать все возможные варианты: “Садовая мебель “Чистая природа”, “Садовая мебель, изготовленная в Ронде”, “Садовая мебель из Андалусии”, “Мебель “Чистое дерево”, “Садовая мебель “Джульетта”. Ничего интересного не попадалось. Полученные от Лолы данные казались мне вполне правдоподобными, только странно было, что Джульетта и ее парень не поместили никакой рекламы в интернете. Хотя, вполне возможно, они работали на какой-то конкретный магазин, который забирал всю их продукцию. В таком случае реклама им не нужна. Я стала искать лавки в Ронде, торгующие садовой мебелью. Ничего. Стала искать просто мебельные лавки – таких было много, слишком много, но никакой пользы из этой информации я не извлекла. Ясно одно: надо отправляться в Ронду, другого выхода нет. Отправляться нам с Гарсоном.

Комиссар Коронас ответил мне своим обычным “что-что?”, и означало это вовсе не вопрос, а изумление.

– Времена переменились, Петра, сейчас так запросто, как раньше, по стране не покатаешься. Общий кризис, как вам известно, и деньги полиции выделяются не такие большие, как прежде. Надо считаться с реальностью.

– Ну, уж в это мне трудно поверить, я имею в виду, что когда-то полиции выделялись большие деньги.

– Короче, теперь мы должны сто раз отмерить, прежде чем один раз отрезать, и экономить на всем, на чем только можно.

– Я же не прошу послать нас в Сингапур. Ронда не так уж и далеко.

– И все равно надо запрашивать разрешение, доказывать необходимость поездки и оформлять кучу бумажек.

– А если позаимствовать чуток из секретных фондов?

– В этих фондах остались одни пауки и мыши. А о том, чтобы вместе с вами отправился Гарсон, даже и думать забудьте. Вы сами прекрасно справитесь.

– Но…

– Никаких “но”! Через два дня получите разрешение на поездку.

– Но два дня – это слишком долго!

– Долго? А куда нам торопиться? Покойник давно в могиле, да и убийца никуда не денется, так что…

Думаю, полиция – не единственная организация, где тебе сперва поручают ту или иную работу, а потом жмутся и не дают того, что нужно, чтобы ты ее выполнил. Парадоксы государственной службы. Но то, что я не одна в таком положении, меня мало утешало. Работать вместе с Гарсоном стало для меня привычкой, с которой я сжилась. Кроме того, меня раздражало это жмотство, потому что за ним словно бы таилось недоверие. Как будто поехать в командировку – это какое-то немыслимое развлечение. Да еще два дня ждать разрешения! Господи, а ведь из всех добродетелей, которых требуют от полицейского, терпение дается мне труднее всего, так же как и умение безоговорочно подчиняться начальству.

Я вернулась домой. Включила компьютер. Надо было заново распланировать работу и решить, чем именно заняться в ближайшие два дня. Но прежде всего требовалось остыть, взять себя в руки. Я внимательно перечитала отчеты. Что ж, хорошо, тогда мы побеседуем с дочерьми Сигуана сейчас, а не после моего возвращения из Ронды, как запланировали. Этим мы и займемся с моим помощником, дожидаясь, пока мне позволят истратить сколько-нибудь жалких евро на билет и гостиницу. Где они, мечты моей юности, в которых я видела себя разъезжающей по всей Европе в погоне за особо опасным преступником? Изысканные салоны, роскошные отели – и я в строгом элегантном костюме, подчеркивающем фигуру. Дерьмо! – как обычно говорят люди попроще, когда их затягивает в болото экзистенциальной тоски. Хотя, если хорошенько подумать, я уже вполне повзрослела, а продолжаю предаваться все тем же смешным грезам: инспектор Петра Деликадо расследует преступление международного масштаба с гламурной подкладкой. И когда только человек становится по-настоящему взрослым? Всякий раз, когда я вспоминаю какой-нибудь эпизод из прошлого, мне кажется, что ни моя личность, ни мои поступки не были достаточно зрелыми для соответствующего возраста. Ну вот, скажем, сейчас – стоило мне подумать о неудачном завершении дела, о профессиональном поражении… Не слишком ли большое значение я всему этому придаю? Я решила приструнить себя саму, а заодно и поучить мудрости. “Спокойствие, Петра, – сказала я себе. – Не надо отчаиваться. Толку от этого никакого. Ведь вам с Гарсоном есть чем заняться. И эти два дня могут оказаться очень даже полезными”.

Я услышала, как поворачивается ключ в дверном замке. Это Маркос возвращался с работы. Он вошел и поцеловал меня в губы, как обычно. Выполнив этот любовный ритуал, он уставился на меня с каменным лицом.

– Ну а теперь ты можешь наконец объяснить, что произошло с твоей сумкой? Сейчас, надеюсь, подходящий момент для такого разговора?

О том, в каком он пребывал настроении, долго гадать не приходилось: раздражение чувствовалось на расстоянии. И я попыталась вести себя в соответствии с теми правилами зрелого возраста, о которых только что размышляла: спокойствие и покладистость.

– Трудно такое объяснить, дорогой, но, честно признаюсь, мне пришлось ее подарить. Одна свидетельница, она сидит в женской тюрьме, потребовала у меня сумку в обмен на важную информацию. У меня не было другого выхода, и я вынуждена была согласиться на этот шантаж. Она знала такую вещь, без которой нельзя сдвинуть с места расследование, которое мы с Гарсоном ведем.

– Значит, так ты ценишь мои подарки! Я не говорю о материальной стороне вопроса, но знала бы ты, чего мне стоило выбрать для тебя эту сумку! Я попросил нашу секретаршу пройтись со мной по магазинам, чтобы можно было ориентироваться на женское мнение. А сколько сумок мы перебрали! И обошли не меньше десятка магазинов.

– Я знаю, Маркос, и, поверь, мне страшно жаль, что так случилось. И целиком признаю свою вину, мне ведь не пришло в голову, что ходить с такой сумкой по служебным делам – это, по сути, провокация. Корчила из себя черт знает что: мол, я не чета тем бедным и ничтожным людишкам, с которыми вынуждена иметь дело по ходу следствия. Нельзя было так себя вести, только теперь я это поняла. Такая сумка – только для частной жизни.

– О какой частной жизни ты говоришь? У нас ведь с тобой на самом деле нет никакой частной жизни – ты, кроме работы, ни о чем больше не думаешь. Всегда одна только работа! Когда я возвращаюсь, ты уходишь. И, как правило, предсказать твой распорядок дня совершенно немыслимо. Чтобы не чувствовать себя одиноким кретином, я беру домой работу, чего раньше почти никогда не делал. Мы с тобой муж и жена, но есть соседи по кварталу, которые видятся чаще, общаются ближе, чем получается у нас.

Я продолжала сохранять героическое спокойствие, как положено зрелому человеку, но давалось мне это все с большим и большим трудом. Я предложила:

– Знаешь, что нам надо сделать для начала, чтобы найти выход из этой ситуации? Сесть и побеседовать под бокал вина о всяких таких вещах. Понимаешь, главное – сохранять контакт.

– Ничего не выйдет, у меня сегодня ужин с архитекторами из Мадрида. А ведь я говорил тебе о нем и даже приглашал, если пожелаешь, пойти со мной, но ты, само собой, позабыла. Ты вообще никогда не слушаешь, что я тебе говорю.

– Это типичный упрек в устах жен, ты-то почему им пользуешься?

– Пойду переодеваться, еще немного – и опоздаю.

Я собиралась пустить в ход юмор, но и юмор мне не помог. Наверняка Маркос явился с работы не в духе и выплеснул на меня свое дурное настроение. Я налила себе виски и включила телевизор. Кучка журналистов обсуждала современные проблемы. Снова появился мой муж – теперь уже расфранченный.

– Я пошел, Петра. Может, хоть завтра у нас найдется время вместе пообедать… если, конечно, я не слишком многого от тебя требую.

Это язвительное замечание, а также первый глоток виски мгновенно покончили с моей одноразовой рассудительностью, как и с манерами зрелого человека.

– Прости, Маркос, но ведь это ты сегодня уходишь из дому, чтобы с кем-то поужинать. А я сижу себе спокойненько, как и положено пушистой женушке. Так что не надо валить всю вину на меня!

– Пока, – прошипел он. – Сейчас мы снова начнем спорить, а я и без того опаздываю.

Оставшись одна, я тотчас и от души раскаялась в излишней мягкости и уступчивости. Выдержка и зрелость? Ну уж нет! В следующий раз надо сразу же закатить скандал, вместо того чтобы осторожно нащупывать пути к примирению. Иначе сбудется вечно справедливое правило: чем больше ты уступаешь, тем крепче тебя бьют. И вообще, семейная жизнь – жуткая вещь! И уж мне ли, три раза побывавшей замужем, этого не знать! Живи я одна, возможно, думала бы с долей ностальгии, как думают о чем-то неведомом: ах, это мелкие детали повседневности, которые надо одолевать вместе, ах, и это тоже одна из сторон любви – взаимопонимание! К чертям собачьим! – выплюнула я свою злость. Bullshit! – перевела я свою злость на другой язык. Потом залпом осушила стакан и немедленно налила себе новую порцию. Выключила телевизор – лучше ничего не знать о чужой глупости, с лихвой хватает и своей собственной, во всяком случае, поначалу ее легче переносить.

Гарсон расстроился, когда узнал, что ему не удастся прокатиться со мной в Ронду. Он пустился в рассуждения о том, что такая слаженная команда, как наша с ним, ни в коем случае не должна разбиваться в ходе расследования из соображений экономии. По его словам, национальная полиция и прежде никогда не знала роскошной жизни, но до нынешних времен те лимиты, в которых мы действовали, все же позволяли, по крайней мере, оплатить дешевую гостиницу для двух сотрудников. Однако, продолжал он не без занудства излагать свои претензии, если они начнут и дальше ставить нам палки в колеса, то к чему мы придем? А вот к чему: будем носить пистолеты без патронов – ради экономии, закладывать в ломбард наручники, когда иссякнут средства, чтобы дотянуть до конца месяца, разбивать палатки в поле на время командировок… Должна признать, что он несколько преувеличивал, хотя немалая доля правды в его ворчании присутствовала. Когда ты идешь по следу убийцы, любые ссылки на нехватку денег на текущие расходы кажутся опасным легкомыслием.

– Если вы сочтете это уместным, инспектор, я пойду к Коронасу и не отстану от него, пока он не разрешит мне поехать с вами в Ронду. Я вон сколько лет знаю комиссара и давно усвоил, что, если насесть на него по-умному, можно поколебать любое из его твердых решений. Он не выносит, когда его донимают.

– Не стоит. На сей раз выполним приказ без возражений, но обещаю вам: если шеф снова попытается исключить вас из какой-нибудь поездки и так далее, я сама устрою ему такое, что мало не покажется.

Гарсон не стал спорить и, пока мы шли на встречу с Нурией, старшей дочерью Сигуана, рассказал о том, чем завершился допрос Рафаэля Сьерры.

– После того как вы ушли и пока я сам с ним не распрощался, он все время дудел в одну дуду: Сигуан есть бог и Сьерра – пророк его.

– Да, он человек благодарный, сразу видно, но ведь и есть за что благодарить. А он не упомянул, кстати, как идут дела в его магазине?

– Сказал, что от клиенток отбоя нет и дела идут прекрасно. А я только лишний раз убедился, что не способен понять женщин: ну как они могут наряжаться в то, что продается в этой “Нерее”?

Я рассмеялась:

– Вот такие мы, женщины, Фермин, – умеем видеть красоту даже там, где никакой красотой и не пахнет.

– Да еще платите бешеные деньги!

– А как вам показалось, Сьерра считает обоснованным возобновление следствия?

– Наоборот, он без оговорок верит в официальную версию: убийца убит другим убийцей из той же среды.

– И ему, само собой, кажутся подозрительными мотивы, толкнувшие Росалию Пиньейро обратиться к судье?

– Да, на что-то такое он намекнул. Думаю, он целиком и полностью на стороне дочерей. Сейчас послушаем, что нам наговорит старшая.

Нурии Сигуан было чуть меньше пятидесяти. Высокая, крепкая, на вид довольно властная. Неяркая блондинка. Одета со строгой элегантностью, как часто одеваются женщины-политики. Встречу она нам назначила в своей огромной квартире, в самом дорогом районе Барселоны. В убранстве квартиры царил стиль эклектической и традиционной роскоши. Я внимательно пригляделась к лицу этой женщины и не нашла в нем ничего примечательного, кроме разве что постоянного напряжения, из-за которого черты его, как ни странно, словно бы разглаживались, и оно выглядело одновременно моложавым и нервным. По всему было очевидно, что она не желала терять времени на беседу с нами. Она говорила быстро и сопровождала свои слова нетерпеливыми жестами, а к концу фраз так ускоряла темп речи, что порой стоило труда уловить смысл. Пробыв рядом с ней всего минуту, я уже могла набросать ее приблизительный психологический портрет, не слишком рискуя ошибиться: импульсивная, энергичная, деятельная, нетерпимая и привыкшая командовать.

– А ваш супруг сейчас дома? – вдруг спросил Гарсон.

– Мой супруг почти постоянно находится в командировках. Он занимает пост директора испанского отделения мультинационального химического концерна, – ответила она резко, словно ее укусило какое-то насекомое.

– У вас есть дети? – задала вопрос я.

– Нет, – ответила Нурия таким тоном, что стало ясно, до какой степени неуместным кажется ей мое любопытство. И тут же поторопилась повернуть разговор к нужной теме, прежде чем мы сами попытались сделать это. – Послушайте, сеньоры, я понимаю, что вы занимаетесь своей работой и выполняете свой долг, но, честно признаться, я не вижу никакого практического смысла в том, что вы пришли побеседовать со мной через пять лет после убийства моего отца.

– А судья полагает, что…

– Я знаю, что полагает судья, и уверяю вас: до самого последнего времени я была хорошего мнения о нашем судебном ведомстве, но чтобы многоопытный судья поддался на давление этой женщины и возобновил производство по делу, которое в свое время было, по сути, раскрыто… это мне кажется…

– Вы плохо относитесь к жене своего отца?

– Ну что за вопрос, инспектор! На самом деле то, как я отношусь к этой даме, вряд ли добавит что-нибудь существенное к теме, которая интересует полицию.

– Сеньора Сигуан, позвольте нам самим решать, что для нас существенно, а что нет.

Я думала, моя реплика ее смутит, но она лишь сделала жест рукой, словно отмахиваясь от меня, и продолжила:

– Пока отец был жив – и только чтобы не огорчать его, – мы с сестрами обращались с Росалией Пиньейро предельно вежливо. Но если говорить откровенно, что бы вы сами подумали о молодой женщине достаточно скромного происхождения, которая в мгновение ока соблазняет пожилого состоятельного мужчину и выходит за него замуж?

– Ну, например, что она влюбилась в него.

– Да, но как-то очень уж выгодно, с разбором влюбилась. Хорошо, допустим, но если она была так в него влюблена, то почему, не могу я понять, вскоре после свадьбы она совершенно перестала заботиться о моем отце и начала жить в полное свое удовольствие? Бога ради, инспектор, ведь все мы, здесь присутствующие, не вчера родились. Ведь отцу не случайно пришло в голову искать утешение у девиц определенного сорта. Ни один счастливый мужчина такими вещами заниматься не станет, или вы полагаете, что станет?

– Я мало что знаю про счастливых мужчин, сеньора Сигуан, но думаю, счастливые мужчины, они все разные, и каждый счастлив на свой лад.

– Вы намекаете, что для моего отца счастьем было снимать дешевых шлюх?

– Не мне судить, как именно он понимал счастье, но когда его убили, он находился в компании одной из них.

Тут у этой далеко не покладистой дамы появились все основания, чтобы взорваться и устроить бурную сцену, однако ничего подобного не случилось. Она скорчила гримасу презрения, смешанного с покорностью судьбе, и вздохнула:

– Отлично, инспектор. Ни вы, ни я не можем позволить себе терять время даром. Скажите определенно, что вы хотите узнать.

– Думаю, любые сведения как о вашем отце, так и о фабрике нам пригодятся.

– Мой отец был великим предпринимателем, но в конце концов он состарился, и, как случается со многими блестящими людьми в старости, его деловая хватка стала ослабевать. Фабрика пришла в упадок, и после его смерти мы с сестрами решили закрыть ее. Были погашены все долги – и жизнь продолжалась. И вот теперь женщина, которую, вероятно, мучит совесть из-за того, как она обходилась со своим мужем, или которая просто-напросто решила потрепать нервы его родственникам, начала мутить воду. Но напрасно она это затеяла. Моего отца убил мелкий уголовник, а его убил другой, того же пошиба. В свое время полиция не обнаружила ни малейшей связи между двумя событиями – потому что никакой связи между ними и не было. Вы полагаете, мне доставляет удовольствие вспоминать, при каких обстоятельствах погиб отец? Думаете, такого конца я хотела для отца? Но убили его именно так – и точка. Сам же он и учил меня, что, когда ты сталкиваешься с очевидными фактами, не стоит задавать лишних вопросов – это заведет в тупик, отравит душу отчаянием, а я не из тех женщин, что склонны отчаиваться.

– Тем не менее сеньор Сьерра уверял нас, что на фабрике незадолго до гибели вашего отца начался резкий подъем, что появились новые клиенты за границей – итальянцы, французы…

– Ну, это все ерунда! Я работала вместе с отцом и потому много чего знала. Этот подъем… ну, как вам сказать… сегодня он есть, а завтра и следа не осталось. Надеяться на будущее совершенно не приходилось, вот я и не стала надеяться, потому что меня никогда не тешили и не прельщали пустые иллюзии.

– Кто принял решение ликвидировать предприятие?

– Все три сестры – при полном единодушии. Мы продолжали задавать ей вопросы, на которые Нурия отвечала с отчетливостью, которая порой граничила с хамством. Под конец, прощаясь, она пожала нам обоим руки и изобразила на лице что-то похожее на улыбку. И я была ей за это благодарна – видно, улыбка стоила сеньоре Сигуан больших усилий.

– Ядрена вошь! – не выдержал Гарсон, уже сев в машину. – Настоящий фельдфебель! Неужели хоть когда-нибудь кто-нибудь согласился провести с ней романтический вечер? Руку даю на отсечение, что из музыки ей больше всего по вкусу военные марши. А любимый цветок – кактус, да чтоб колючки погуще.

– А меня, скажу я вам, бесит как раз то, что она права. Вот мы явились и задаем ей вопросы про папочку – через пять лет после его убийства. И что? А то, что выглядим мы смешно с этим своим допросом, толку от которого ноль. Она, по крайней мере, не скрывает того, что думает про нас. Уверяю вас, Гарсон, если мы в самое ближайшее время не обнаружим какой-нибудь важной зацепки, это дело отправится прямиком туда же, откуда оно вылезло, – в ящик стола, будь он неладен.

– Между прочим, буквально при каждом расследовании у вас случается всплеск отчаяния. На сей раз, правда, – довольно рано. И возможно, это хороший признак.

– Хватит меня подкалывать, Гарсон. Итак, я еду в Ронду, а вы тем временем допросите младшую дочь Сигуана, может, чего там и наковыряете. Хорошенько к ней присмотритесь.

– Третья дочка короля Лира?

– Ага. Вот сами увидите, сколько в ней будет нежности и любви к памяти покойного отца. Готова поспорить на что угодно.

– Не хочу я спорить – вы в таких странных вещах куда лучше разбираетесь.

– Вернее сказать, в таких бесполезных вещах, Фермин. Да, здесь я просто мастер.

Я приехала домой. Ни Маркоса, ни домработницы не было. Я проверила свой электронный билет: самолет вылетал из Барселоны через три часа. Я распечатала список мебельных магазинов Ронды. Сунула в легкую дорожную сумку все необходимое. И почти покончила с этими делами, когда вернулся Маркос. Он поцеловал меня.

– Куда собралась?

– В Ронду, попытаюсь получить свидетельские показания, которые могут оказаться очень важными.

– Ты ничего мне не говорила.

– Решение принято только что, но я быстро вернусь. Начальство теперь желает, чтобы поездки были короткими. Денег мало, даже Гарсону не позволили со мной ехать.

– Очень жаль, а я заказал столик в замечательном ресторане, чтобы мы могли вдвоем спокойно поужинать.

– Поужинаем, когда я вернусь.

– Это будет не то же самое.

– То же самое, только через один или два вечера.

– Ни завтра, ни послезавтра у меня не будет дня рождения.

Никогда, никогда я с такой силой не мечтала, чтобы вдруг, ни с того ни с сего, разразилось какое-нибудь стихийное бедствие, пусть хотя бы средней силы: ну, например, задул ураганный ветер, который заставил бы нас закрыть все окна, или началось слабенькое, по шкале Рихтера, землетрясение, или, по крайней мере, хлынул проливной дождь. Что угодно, лишь бы мне не пришлось выдавливать из себя извинения за мою ужасную забывчивость. Но погода оставалась спокойной, светило солнце, так что я пробормотала:

– Ах, прости, дорогой, мне правда очень жаль. Совершенно вылетело из головы. Я даже не знаю, как мне извиняться перед тобой!

– Не беспокойся, Петра. Я понимаю, что ты вся в делах.

Я попыталась отыскать объяснение психологического плана:

– Причина не только в том, что у меня много работы, хотя ее и правда выше крыши. Просто на первых этапах расследования нового и трудного дела, а это дело трудное, оно меня целиком поглощает, и у меня случается помрачение рассудка. Поверь, через несколько дней оно пройдет.

– Успокойся. Если здраво рассудить, это не так уж и важно. Ну, отметим мой день рождения, когда ты вернешься. А я желаю тебе удачной поездки в Ронду.

Он произносил все эти слова утешения и сочувствия с лицом святого, терпящего поругание от неверных, и у меня появилось желание прекратить эти муки, шмякнув его чем-нибудь по голове. Я, разумеется, ничего такого не сделала, а только поцеловала мужа в щеку. Потом схватила сумку и рванула в аэропорт. В такси, дав полную волю раздражению, я позволила своим мыслям попастись на охваченных гневом и яростью территориях феминизма: да, конечно, забыть о дне рождения супруга или супруги – это классика семейной жизни. Однако обычно такие вещи забывает муж, и критическая ситуация разруливается после пары упреков и обещания загладить вину, приправленных потоком поцелуев и подхалимской лестью. Но стоит проявить забывчивость жене, как события окрашиваются в трагические тона, и кажется, будто удар нанесен по любви, основам супружества и чуть ли даже не по конституции страны. Мне хотелось зарычать. Правда, за смятение, бушевавшее у меня в душе, в конце концов заплатил бедный таксист, которому я довольно грубо ответила, когда он спросил, к какому терминалу меня подвезти. Ну и ладно, он наверняка человек женатый, а значит, и за ним водятся какие-нибудь грехи, которые он должен искупить.

В Малагу я прилетела уже к вечеру и сразу взяла напрокат машину. За рулем я успокоилась. В Андалусии, на мой взгляд, кроется великое противоречие. Вне всякого сомнения, это именно то место в Испании, которое больше всего мне нравится. Со своими величественными пейзажами и укромными деревнями Андалусия производит впечатление земли дикой и умиротворенной одновременно. Чистая красота. Вместе с тем именно эта часть Испании породила испанщину, которую я всей душой ненавижу: бой быков, ярмарки, процессии кающихся грешников, крестные ходы, господские усадьбы, плачущих мадонн в расшитых серебром и золотом мантиях…

Ронда встретила меня кромешным ночным мраком, и, когда я, забросив вещи в гостиничный номер, вышла прогуляться, меня охватило ощущение, будто я приземлилась в каком-то ином мире вне времени, где было прекрасно, безлюдно, благодатно. Почему бы нам с Маркосом не купить дом в этих местах, не бросить работу и город, не остаться здесь до конца наших дней, довольствуясь самым малым, подумала я. Да, именно здесь, в этом тихом и словно нарисованном неведомым художником уголке, где не будет ни спешки, ни нервотрепки, ни горестей и стрессов. Короче, такие идиллические картины, наверное, и называются синдромом путешествия. Ты вдруг попадаешь туда, где мог бы, как тебе грезится, жить в абсолютном покое. К сожалению, ничего подобного на самом деле быть не может, поскольку ты всегда везешь с собой чемодан, набитый твоими собственными заскоками, комплексами, неудачами и травмами, которых с лихвой хватит, чтобы заполнить ими даже сам рай земной, превратив его в столь же малоприятное пристанище, как и то, что ты недавно покинул. Хотя, по крайней мере, в одном я точно была уверена: живи мы вдвоем в Ронде, я бы никогда не забыла про день рождения Маркоса. Это был непростительный промах, совесть меня терзала, и я решила позвонить мужу нынче же вечером, перед сном.

Так я и сделала. Страдая всем сердцем, я искала в душе нужные ласковые слова и шутливые покаянные фразы, чтобы хоть как-то сгладить причиненную мною обиду. А что я обнаружила на другом конце провода? Мой муж как ни в чем не бывало, спокойненько сидел себе перед телевизором и смотрел футбол!

– Ты прекрасно знаешь, что я не большой любитель футбола. Но это международная встреча, и наша сборная играет просто отлично. Давай я позвоню тебе в перерыве.

– Нет, не стоит, я уже ложусь спать.

– Тогда ладно, любимая, спокойной ночи. Надеюсь, завтра у тебя все сложится удачно. И возвращайся поскорей. Му-а-а-а.

Так он изобразил поцелуй. И для меня это прозвучало как выстрел. Что означало смешное продление буквы “а”? Что он расстроен и огорчен тем, что вечер своего дня рождения проводит в одиночестве, что семейная жизнь у нас получается какой-то ненормальной и так далее, и так далее? Но ведь при этом он был целиком поглощен матчем, в нем взыграли национальные чувства и гордость за свою команду. Да, практика любовных отношений слишком сложна, заключила я, и чужие мозги никогда не крутятся в ту сторону, в которую ты ожидаешь. Хотя было бы, конечно, куда хуже, если бы он повел себя иначе, – и уж не знаю, что бы я тогда ему сказала, особенно с учетом того, что разговор наш был телефонным. Я взяла привезенную с собой книгу и погрузилась в чтение.

На следующее утро я с аппетитом позавтракала и подошла к стойке администратора. Мне казалось, что Ронда – достаточно маленький город и поэтому дежурная непременно должна знать все мебельные магазины, попавшие в мой список. И я не ошиблась. Когда я спросила, какие из них торгуют садовой мебелью, список мой сократился до двух, так что от радости я готова была эту девушку просто расцеловать.

Вопреки собственному обыкновению непременно промахиваться, если есть пятьдесят шансов из ста промахнуться, на сей раз я сразу попала в цель. Хозяйка магазина “Мебель Бенито”, симпатичная женщина одного со мной возраста, говорившая с чудным андалусским акцентом, сразу поняла, что я имею в виду, интересуясь садовой мебелью, изготовленной кустарным способом. Мне не хотелось говорить ей, что я из полиции, чтобы слухи не пошли дальше.

– Да, есть у меня один поставщик, которые делает очень даже необычные вещи.

– Женщина?

– Нет, молодой парень. И работает он только для меня. Его мебель в чем-то напоминает американский стиль кантри. Правда, изготовляет он считаные экземпляры. Вот, посмотрите, у меня еще осталась пара кресел-качалок.

Она повела меня в отдаленный угол просторного торгового зала, и там я увидела кресла-качалки, какие часто изображают на рекламе вестернов, – обычно в них сидит, лениво развалившись, какой-нибудь тип в огромных сапогах. Дерево было так обработано, что казалось старым и изношенным, хотя кресла были новенькие.

– Красивые, – оценила я.

– Еще бы! Они всем очень нравятся. Если бы мастер делал их больше, я бы больше и продавала, но он не хочет. Я даже посоветовала ему нанять помощников – работа бы сразу пошла быстрее, но он ни в какую, а ведь выгода тут для него очевидная, поверьте.

– А как давно вы с ним знакомы?

– Да не меньше трех лет. А почему вы так о нем расспрашиваете? Что-нибудь плохое случилось?

– Нет-нет, ничего плохого. Он женат на моей двоюродной сестре, которую я не видела несколько лет, и мне хотелось бы с ними встретиться, но у меня нет ни телефона их, ни адреса, знаю только, что они занимаются мебелью.

– А у Хуана Морено и нет ни телефона, ни адреса. Все счета я выписываю на имя священника. Парень этот немного странный, и живет он за городом. Как вам, наверное, известно, раньше он был наркоманом. Мне его порекомендовал падре Санчес, священник, который очень успешно занимается теми, кто прежде имел проблемы с наркотиками. А сам Хуан ничего про себя не рассказывает, я даже не знала, что он женат.

– Одного не могу понять: если у вас нет ни номера телефона, ни адреса, то как вы с ним связываетесь?

– А он приезжает каждую субботу утром. Покупает нужные вещи и заглядывает ко мне. Привозит готовую мебель, если есть, получает деньги, берет заказы…

– А священник знает, как его найти?

– Священник живет в Гранаде, и вряд ли ему это известно. Да и телефона падре у меня нет.

– Неужели нет никого, совсем никого, кто помог бы мне отыскать их?

– Ой, а вы ведь, наверное, из налоговой службы, да?

– Нет, поверьте, я и вправду ищу свою двоюродную сестру. Наши матери много лет назад рассорились, и мне не хочется, чтобы это перешло на нас с ней. Подумайте, пожалуйста, кто бы мог меня прямо сейчас отвезти к Хуану Морено. Не торчать же мне в Ронде целую вечность!

– Знаете, какое-то время назад мы посылали к нему наш грузовик. Хуан на заказ сделал несколько столов, но они не вмещались в его пикап. Вряд ли шофер забыл, куда он недавно ездил. Сейчас я его вызову.

Она поговорила по интерфону, потом попросила меня немного подождать. Я разбудила в ней любопытство, но, кажется, в историю про потерянную кузину она не очень-то поверила. Однако, какие бы подозрения у нее ни возникли, ей и в голову не пришло, что тут замешана полиция. Впрочем, это обычное дело: люди почему-то считают, что полицейские бывают только в романах или в выпусках новостей. Я постаралась подкрепить свою выдумку:

– Вы ведь и сами знаете, что такие вещи подчас случаются среди родственников. Но я сильно из-за этого переживаю.

– И очень даже хорошо делаете, что ищете свою сестру. Вам-то с ней чего враждовать, если кто-то там с кем-то поссорился? И если ваши матери не желают наладить отношения… Всем известно, какими становятся люди в старости: если что в голову втемяшится, то хоть убей… А ваша сестра наверняка страшно обрадуется, когда вас увидит.

– Наверняка. Джульетта всегда очень меня любила.

– А у Джульетты с Хуаном Морено дети есть?

Тут, к счастью, со склада пришел шофер, и мне не пришлось выдумывать сомнительные подробности семейной жизни этой пары. Хозяйка стала расспрашивать шофера, и тот без малейших колебаний ответил:

– Да, помню, как же, они живут у дороги на Агилучос, километрах в двадцати отсюда.

– Живут? – стала допытываться хозяйка. – Да разве парень там не один?

– Нет, с молодой женщиной. Она еще вынесла покрывала, чтобы столы не поцарапались друг о друга в грузовике. Я сказал, что у меня есть и свои, но она стала настаивать, потому что ее покрывала вроде бы помягче.

– Да-да! Помню! Я ведь сама их вернула Хуану через несколько дней! Но ты-то ни словом мне не обмолвился о том, что Хуан Морено не один живет.

– Да вы, сеньора Мария, и не спрашивали.

Она глянула на меня, не скрывая своей радости, так как эта история уже целиком ее захватила.

– Я просто уверена, что это ваша сестра! А теперь скажи сеньоре, Абдул, как доехать до их дома.

– Очень даже легко: выезжаете из Ронды по северному шоссе, двигаетесь все время прямо и примерно через десять километров увидите справа заброшенную сторожку, а рядом грунтовую дорогу. Туда и сворачивайте – и езжайте до птицефермы. Там они и живут.

– На птицеферме? – опередив меня, спросила Мария.

– Птицеферма там раньше была, а они ее, надо думать, приспособили под жилье, хотя снаружи она все равно осталась такой же, как была.

– Большое спасибо, Абдул, ступай на склад.

Женщина повернулась ко мне, улыбаясь во весь рот:

– Ну, видите, как все сложилось? Вы вот свою двоюродную сестру наконец отыскали, а я столько всего нового узнала. И что Хуан Морено женат, и что живет он на птицеферме… Чего только не бывает в жизни, правда ведь?

– Да уж, – пробормотала я без малейшего энтузиазма. Мне пора было ехать, но эта сорока все никак не желала меня отпускать, надеясь выведать еще какие-нибудь подробности семейной драмы, которую я специально для нее сочинила.

– Извините, но ведь вы даже не сказали, как вас зовут.

– Петра, меня зовут Петра Деликадо.

– Вы только не думайте, Петра, что я сую нос в чужие дела… Скажите, а вы еще ко мне заглянете? Понимаете, я очень чувствительная, и мне так хотелось бы знать, на самом ли деле эта девушка – ваша сестра и как она отреагирует на ваше появление.

– Честно говоря, я не собиралась сюда возвращаться, но, если хотите, могу позвонить вам по телефону и все рассказать.

– Ах, вот мой номер. Значит, не забудете позвонить?

– Нет, конечно, и это самое меньшее, чем я могу отплатить за вашу любезность.

И я легкой походкой вышла из магазина. Уж не знаю, хороший или нет вышел из меня полицейский, но вот мошенник получился бы ушлый. Эта женщина как миленькая проглотила дурацкую сказку про то, как я потеряла свою кузину и как мечтаю восстановить мир в семействе. Хотя, по правде сказать, обмануть Марию труда не составило, ведь людям по природе свойственно примерять на себя самые простые и понятные истории, и чем больше там мелких деталей в духе дешевых романов, тем лучше.

По мере того как я ехала дальше и дальше по дороге в сторону Агилучоса, которую нашла без труда, меня наполняло ощущение, что, хотя я после непростых поисков и приближаюсь к цели, это, скорее всего, мало что мне даст. Но так со мной обычно и случается, поэтому я постаралась приглушить назойливый внутренний голос. Вне всякого сомнения, я отыскала Джульетту, теперь надо добиться, чтобы она согласилась со мной поговорить и рассказала, как в точности развивались события в тот день, когда было совершено преступление. Прошло немало времени, она отсидела свой срок в тюрьме, и не исключено, что ей не захочется вспоминать подробности, которые она пять лет назад утаила. Итак, в лучшем случае разговор состоится, но так как к оптимизму я и вообще не слишком склонна, то в глубине души не сомневалась, что праздничным фейерверком меня здесь вряд ли встретят.

Какое-то время я тряслась по пыльной дороге и наконец увидела птицеферму, которую описал мне Абдул, – два вытянутых цементных строения, соединенных между собой под прямым углом, с огромными окнами в верхней части. Вокруг росли редкие деревья. Из осторожности я оставила машину на приличном расстоянии от фермы и около ста метров прошла пешком. Не было видно ни одной живой души, только куры что-то выклевывали из земли. Правда, круглый стол, окруженный плетенными из камыша стульями, свидетельствовал о том, что здесь все-таки живут люди. Я крикнула:

– Эй! Есть тут кто?

И тотчас молодой человек, высокий, крепкий, рыжий, одетый в синий рабочий комбинезон и клетчатую рубашку, вышел мне навстречу. Он держал на поводке собаку, черную и молчаливую.

– Вам кого? – спросил он, не поздоровавшись и не приближаясь ко мне.

– Вы Хуан Морено?

Вопрос, вне всякого сомнения, удивил его. Он поколебался, потом, все так же держа дистанцию в несколько шагов, спросил:

– Что вам нужно?

– Я ищу Джульетту Лопес, и мне сказали, что она живет здесь.

– Что вам от нее нужно?

– Всего только поговорить несколько минут.

– Кто вы такая?

– Я Петра Деликадо, инспектор полиции из Барселоны.

– Тогда вам нечего здесь делать! Убирайтесь туда, откуда пришли!

Он повысил голос, и собака, стоявшая рядом с ним, глухо зарычала и начала беспокойно дергаться. Но я не шевельнулась, не проронила ни слова, просто молча смотрела на него.

– Кто вам сказал, что мы здесь живем? – спросил он, не скрывая ярости.

– Это не имеет значения. Мне нужно только несколько минут поговорить с Джульеттой.

– Я сказал: убирайтесь!

– Не вынуждайте меня вернуться к вам с гражданской гвардией, я ведь сказала, что я из полиции.

– Убирайтесь, или я спущу собаку. Вон отсюда!

В этот миг я заметила, что из одного строения вышла женщина. Она была небольшого роста, худенькая и хрупкая на вид, с очень белой кожей. Темные волосы она заплела в косу, на ней был простой халатик в мелкую клеточку. Женщина взяла парня за руку:

– Перестань, Хуан. Отведи собаку в заднее помещение.

– Но…

– Я поговорю с ней, Хуан. Все в порядке. А потом позову тебя.

Парень с большой неохотой подчинился. Он скрылся за дверью дома. Женщина посмотрела мне в глаза:

– Подойдите, давайте сядем вот здесь.

Мы сели в тени.

– Что вам от меня нужно?

– Судья вновь открыл дело об убийстве Адольфо Сигуана, и я веду следствие.

– Я уже рассказала все, что знала.

– Я хотела бы, чтобы вы мне это повторили, Джульетта, пожалуйста.

– Да я почти ничего и не помню.

– Напрягите память, постарайтесь вспомнить, что случилось в день убийства.

Неожиданно из глаз ее потекли слезы, она старалась унять их, но не могла. И заговорила тихим голосом:

– Я знала, знала, что это будет вечно тянуться за мной. Но я ведь уже заплатила за то, что сделала, инспектор. У меня теперь другая жизнь, я никому не причиняю зла, работаю, живу тихо и мирно. Зачем вы приехали сюда именно сейчас?

– Никаких новых неприятностей мой приезд вам не принесет, Джульетта, обещаю. Мне нужна ваша помощь, только и всего. Никто вас ни в чем не обвиняет, никто ни в чем не подозревает.

Она вытерла слезы и уныло кивнула в сторону двери, приглашая меня войти. Буквально через секунду туда же следом за нами вошел и парень. Джульетта мягко заговорила с ним:

– Все в порядке, Хуан. Мы немножко побеседуем. Подожди меня на улице, это ненадолго.

Внутри помещение было ветхим и разоренным, но его с явным старанием приспособили под жилье. В одном углу была устроена кухня, очень опрятная, там стоял стол со стульями. Джульетта спросила, не хочу ли я воды, и, пока она ходила за ней к холодильнику, я внимательно рассматривала их лишенное внутренних стен обиталище: супружеская кровать в глубине, телевизор, свежие цветы в вазе, маленькие картинки с изображением парусников на стенах, яркий коврик. Каждый предмет свидетельствовал о желании сотворить вокруг красоту, уют. Я подумала, что для девушки это было не просто жилищем, а своего рода убежищем, ее настоящим и будущим, ее местом в этом мире.

Она поставила передо мной полный стакан холодной воды. Потом села.

– Хуан вечно хочет защитить меня, но тут он больше фасонил, потому что никогда бы не позволил собаке кинуться на вас. Он очень добрый. Никто никогда не относился ко мне так хорошо, как он.

– Расскажите мне, что произошло в тот день, и я уеду.

– Очень уж мне не хочется вспоминать об этом, сразу тошно становится. Я, как вы знаете, зарабатывала на жизнь тем, чем зарабатывала. И с Абелардо Киньонесом мы проделывали всякие штучки… ну, скажем, не слишком красивые. Он считался моим парнем, хотя это только так говорится, потому что был скотиной порядочной, и я на самом-то деле хотела избавиться от него, да боялась, по-настоящему его боялась. Абелардо чем только не промышлял: наркотиками торговал, ввязывался во всякие грязные дела, сбывал ворованное… и выжимал деньги из меня – это уж само собой. Но ему все казалось, что своим ремеслом я слишком мало зарабатывала, вот он и удумал, как облапошивать стариков. Я ведь старикам нравилась: была молоденькой, умела принарядиться… короче, сами понимаете, мало была похожа на обычную истасканную шлюху. Они со мной забавлялись, дурачились, им нравилось делать вид, будто они меня опекают… пока не доходило до дела. А если с кем мне доводилось встречаться не один раз и если я видела, что у клиента имеются денежки, к тому я влезала в доверие и добивалась, чтобы он меня пригласил к себе домой. А там мы выпивали, и я бросала в вино таблетки рогипнола. А когда старик засыпал или совсем терял рассудок, я звонила по мобильнику Абелардо, он приходил и обирал квартиру. Мы уносили все, что можно: деньги из бумажника, мобильники, мелкую бытовую технику, драгоценности… И никто ни разу не заявил о краже, как вам известно.

С Адольфо Сигуаном все произошло в точности так же. Он был человеком не из простых, одевался прекрасно, сразу было видно, что персона важная. А назвался он Ансельмо Гонсалесом. Мы с ним часто встречались. Вел он себя со мной очень хорошо, платил сверх договоренного, вежливым был, относился ко мне в чем-то… как к своей дочери, что ли; зато потом, в постели, ну прямо свинья свиньей становился. – Джульетта замолчала, и на лице ее мелькнула досада, словно она испугалась, что выразилась неподобающим образом. Потом глянула в сторону двери и, убедившись, что Хуана поблизости нет, продолжила: – Так вот, какое-то время спустя стала я приставать к нему и просить, чтобы пригласил меня к себе домой. Дескать, никогда никуда он меня не водит, боится, как бы нас не увидали вместе, и мне это осточертело. Он, разумеется, клюнул на наживку. Мы условились встретиться у него, и только потом я узнала, что речь шла о квартире, которую он обычно снимал на время, когда появлялась в том нужда. А жить он там не жил. Короче, все шло как по маслу, вот только в день свидания поутру позвонил мне Абелардо и дал какой-то другой номер мобильника. Велел, чтобы сегодня вечером, когда старик заснет, я позвонила по нему. Я спросила: ты что, поменял номер? А он вдруг возьми и заяви, что сегодня сам не придет, вместо него будет один итальянец, которого я не знаю. Я, понятное дело, распсиховалась, стала требовать объяснений – короче, скандал закатила. И тогда он сказал: “Утихни и ни в чем не сомневайся. Дело стоящее, потом я тебе все расскажу”.

– Он сказал, как зовут итальянца?

– Нет.

– Продолжайте.

– Ну, я сделала все, как всегда, и, когда стол был накрыт и старик на минутку отвлекся, всыпала ему таблетки, а это у меня уже очень ловко получалось. Он сразу же и заснул. Тогда я позвонила итальянцу, но тот в ответ почти ни слова не проронил. Я открыла дверь – на пороге стоял мужчина, которого я никогда в жизни не видала. Он вошел молча.

– Как он выглядел?

– Очень высокий, очень сильный, рожа бандитская. Сразу обыскал бумажник моего клиента, проверил удостоверение личности, потом сунул бумажник себе в карман. Обошел квартиру – я слышала, как он выдвигает какие-то ящики, даже на кухне. Мне хотелось поскорее уйти оттуда, потому что этот человек меня сильно напугал своим видом, но я как-то с собой совладала. В таком деле я должна была следить, как бы старик не проснулся в самый неподходящий момент, и в тот день как раз так и случилось. Клиент зашевелился и что-то сказал, я тут же позвала итальянца, потому что очень было похоже на то, что старик вот-вот очухается, и надо было поскорей сматывать удочки. Тогда итальянец, даже не взглянув на меня и все так же молчком, вытащил из кармана куртки какую-то большую и тяжелую железку и начал бить Сигуана по голове – со всей силы, пока не прикончил. Кровищи было повсюду море, даже мне все лицо забрызгало. В жизни ничего подобного не видала. Тут на меня паника напала, и я бросилась со всех ног вниз по лестнице. Очень уж перенервничала и очень испугалась.

– А итальянец остался там?

– Да я даже ни разу не оглянулась, но со мной он из квартиры точно не выходил.

– Вы и вправду не обменялись с ним ни единым словом?

– Клянусь чем хотите, ни словом. Только то, что он мне по телефону сказал: “Хорошо”.

– А потом что было?

– Я сидела у себя дома и носа никуда не высовывала. Много раз звонила Абелардо, только он не отвечал. Потом набралась храбрости и отправилась к нему домой. А соседка сказала, что видела, как он уходил с чемоданом. Через три дня ко мне явилась полиция. Одна моя товарка настучала… Тоже проститутка, хочу сказать, которая знала про все наши фокусы со стариками. Про Абелардо я больше ничего не слыхала, пока через пару месяцев мне не сказали, что его убили в Марбелье. Вот и все.

Я пристально смотрела на нее, даже не скрывая, что изо всех сил стараюсь составить какое-то мнение о ней. Она заметно нервничала, а еще – совсем приуныла. Я глянула ей прямо в глаза.

– Послушайте меня хорошенько, Джульетта. Если вы не сказали сейчас правду, абсолютную и полную правду, эта история будет преследовать вас до конца жизни. Вам никогда не удастся освободиться от нее – слышите? – никогда. Всегда найдется какой-нибудь судья или полицейский, кто-нибудь, кто придет напомнить вам о прошлом.

– Я говорю правду.

– Не верю. Скорее этот итальянец вошел в квартиру и сразу бросился на Сигуана, не глядя, спит тот или нет, так?

– Нет, – возразила Джульетта тихим голосом, и я заметила, как дрожат у нее руки.

– Чего вы боитесь? Почему прячетесь здесь? Тот человек пригрозил разделаться с вами, если вы проговоритесь?

– Нет, – повторила она почти шепотом.

– Вы никогда не освободитесь от этого, Джульетта, никогда. Вам кажется, что вы начали новую жизнь? Ничего подобного, это только мираж, фантазия. А кошмар вернется.

Слезы снова потекли по ее лицу, но она вытерла их неожиданно решительным жестом.

– Я рассказала вам все так, как оно было на самом деле, только одна вещь, возможно, произошла, как говорите вы, но только возможно.

– Итальянец набросился на Сигуана сразу, как только проверил его документы. Тогда он без колебаний достал из кармана свое орудие и бил до тех пор, пока не удостоверился, что тот мертв. Так?

– Возможно.

– А нет ли еще какого-нибудь “возможно”, которое вы хотели бы добавить к своему рассказу?

– Нет.

– Скажите, вы ведь почти не слышали его голоса, откуда же вам известно, что он итальянец?

– Он произнес несколько слов по телефону, а когда я диктовала ему адрес квартиры, он его повторил, я только что вспомнила.

– И вы можете так легко определить итальянский акцент?

– Одна девушка с улицы Раваль, с которой мы вместе там работали, была итальянкой, и этот человек говорил точно так же.

– А вы уверены, что Абелардо Киньонес не назвал вам имени итальянца?

– Уверена.

Было ясно, что больше я из нее ничего не вытяну. Она была напугана. Я допила воду и хотела было встать.

– Меня снова вызовут давать показания? – спросила она с тоской.

– Пока нет.

– Сделайте что только можно, чтобы меня оставили в покое. С первого взгляда видно, что вы хорошая женщина. Подумайте сами, разве справедливо, что все это опять свалится на меня? Очень прошу вас.

– Ответьте мне на последний вопрос: кто, по-вашему, убил Абелардо Киньонеса?

– Не знаю. Он вечно впутывался в тысячи каких-то историй. С этого и жил, таким был и не желал меняться. В Марбелье, видать, он встретился с кем-нибудь из своих дружков, ну, тот и свел с ним счеты.

– А он получал какие-либо угрозы в последнее время? Не слышали?

– Можно подумать, он мне что-то рассказывал! Я для него ничего не значила. Мы вот сейчас к нашей собаке лучше относимся. Я сперва немного погоревала, когда мне сказали, что убили его, а потом рассудила: он ведь сам всю жизнь искал себе такой судьбы.

– А были вы знакомы с кем-нибудь из его дружков?

– Нет, он часто говорил по мобильнику, встречи кому-то назначал… но меня всегда держал на расстоянии. Кроме того, он был ревнивый и не хотел ни с кем меня знакомить.

– Я постараюсь сделать так, чтобы вас больше не беспокоили, Джульетта, обещаю; но и вы должны пообещать мне, что если что вспомните, если вдруг в памяти всплывет имя какое-нибудь или мелочь какая, или догадка вспыхнет – что-то, что вы сегодня забыли…

– Дайте мне ваш номер, я позвоню, правда позвоню.

Я дала ей номер своего телефона, и мы на прощание пожали друг другу руки. Ее рука была холодной, вялой, безжизненной. Потом она улыбнулась мне, и я ответила ей улыбкой. Дойдя до того места, где оставила машину, я обернулась – Джульетта стояла рядом с Хуаном, и он, словно защищая, обнимал ее за плечи. Вокруг них крутилась собака. Мне Джульетта показалась маленькой девочкой, которую отец только что забрал из школы. Я пожалела ее. Есть люди с несчастной и трудной судьбой, подумала я, и не выпадает им за всю их жизнь ни одного солнечного дня.

После этой поездки отдохнуть мне не удалось. Прямо из аэропорта, усталая как черт, я направилась в комиссариат и там сразу же кинулась к кофейному автомату. Когда я уже собиралась сунуть в щель монету и привести машину в действие, появился мой помощник.

– Вы что, решили отравиться? Пошли-ка лучше в “Золотой кувшин”, я вас приглашаю, там и выпьете чего-нибудь, что не так опасно для здоровья.

– Я еще не была дома и даже в кабинет к себе не заглянула.

– Ну и что с того? Здесь у нас, пока вы отсутствовали, все было спокойно. Кроме того, обмениваться информацией в “Золотом кувшине” куда как веселей.

Это он точно заметил. Суматоха, царившая в этом заведении, заказы, которые звонкими голосами выпевали официанты, шум кофейной машины и электрической кофемолки, звон составляемых в стопки тарелок и непосредственное поведение клиентов, расслабившихся и говоривших в полный голос, – все это делало из “Золотого кувшина” если и не самое веселое, то уж точно самое хаотичное место в округе. Но как раз этот хаос и помог мне прийти в себя – даже без кофеина, хотя я все-таки заглотнула двойной эспрессо. Надо, конечно, иметь в виду еще и ту вулканическую энергию, которую излучают бары в нашей стране.

Я рассказала Гарсону свои впечатления от поездки в Ронду и поделилась мнением, что, на мой взгляд, Джульетта Лопес в основном говорила правду – и на суде, и во время беседы со мной.

– Возможно, она утаила какие-то детали, а другие чуть исказила, но очевидно одно: этот итальянец существовал. Наши коллеги, да и сам судья сваляли дурака, не поверив словам девушки.

– Почему вы так в этом уверены?

– Потому что я видела, какой ужас вызывает у Джульетты одно только упоминание об итальянце, она сразу впадает в панику.

– Хорошо, допустим, раз он итальянец, значит, из Италии, а что еще?

– Понятия не имею, все очень мутно. Как-то плохо верится, что Киньонес специально искал некоего итальянца, чтобы тот подменил его при ограблении квартиры Сигуана.

– Можно предположить, что у Киньонеса было намечено на тот же день другое важное дело, скажем, преступление, обещавшее более солидный куш, а дата и время совпадали с датой и временем свидания Джульетты и Сигуана. Он побоялся, что старик в следующий раз не пригласит девушку к себе домой, то есть они упустят шанс общипать богатую птичку. А так как роль Джульетты всегда сводилась лишь к тому, чтобы наблюдать за спящим красавцем, пришлось воспользоваться помощью коллеги, который, естественно, получил бы часть добычи. Лучше что-то, чем ничего.

– Итальянского коллеги?

– А что тут такого? Уверяю вас, далеко не все итальянцы, которые прогуливаются по Барселоне, приехали сюда полюбоваться на творения Гауди. Преступный мир тоже затронут глобализацией. И, чтобы убедиться в этом, нет нужды лезть за данными в архив.

– Разумеется, кто же спорит, но тут есть еще одна деталь. В беседе с Джульеттой я сказала, что, возможно, итальянец, едва войдя в квартиру, сразу направился к Сигуану и убил его, и она не стала этого отрицать.

– То есть подтвердила?

– Нет, повторила мое “возможно”, но еще раз говорю: она была страшно напугана.

– Вряд ли этому стоит придавать большое значение: такая реакция вполне объяснима. Поставьте себя на ее место: она живет себе спокойненько – новый дружок, свой домик, делают всякие там кресла, и тут появляетесь вы с радостным известием, что давнее дело вновь открыто. Понятно, на нее нападет страх и она на всякий случай подтверждает все, что показывала пять лет назад. Вот только… И это свидетельствует о том, что она не такая уж дура, она подкидывает вам свое “возможно”, чтобы вы убрались восвояси хоть с какой-нибудь добычей в клюве и оставили ее в покое.

– Нет, не могу с вами согласиться. Девушка не показалась мне до такой степени хитрой, мало того, я даже по-настоящему пожалела ее.

– Все, больше ни слова! Как обычно, вы дали волю тайным порывам своего сердца, вашего нежного и отзывчивого сердца, которое готово сострадать кому угодно, дай только малейший повод. Почему бы вам не основать неправительственную организацию для карманников всего мира – “Преступники без границ” или что-нибудь вроде того? Я думаю, в нее запишется много добровольцев, но вы там будете себя чувствовать как рыба в воде.

– Очень остроумно!

– Петра, да поймите вы, бога ради, эта девица – еще та пташка, она занималась проституцией, и сутенер у нее был, и все такое, как положено. Но ей этого было мало, она обворовывала беззащитных старичков, для чего прежде их усыпляла. Я, например, в жизни бы такой не посочувствовал.

– Что ж, значит, вы не верите в цель нашей работы. Мы с вами – часть системы, и наша роль – поставить человека перед судьей, а тот, руководствуясь законом, объявляет, виновен этот человек или нет. Если виновен, его отправляют в тюрьму, чтобы он там исправился. Иногда такое случается, понимаете?

– Ага, и они вот так сразу становятся такими хорошими-хорошими.

– А вы полагаете, что люди непременно рождаются хорошими или плохими?

– Только давайте без философских дискуссий! Тут вы меня всегда обставите как нечего делать. Оставим в стороне человеческий аспект, лучше изложите мне теорию, которую вы состряпали на основе тех данных, которые получили в Ронде, потому что или я вас плохо знаю, или вы уже состряпали новую теорию.

Я сглотнула, чтобы успокоиться. Больше всего в этот миг мне хотелось треснуть Гарсона по макушке барным табуретом, но, справившись с этим порывом, я начала излагать:

– Кому-то по неизвестным нам причинам понадобилось ликвидировать Сигуана. Месть, невозвращенный долг… Пока тут ничего нельзя сказать наверняка. Этот кто-то ищет киллера – а ведь высокий и сильный итальянец, который убивает без лишних вопросов, как только проверит личность жертвы, очень уж похож на киллера. Этот киллер, следуя полученным инструкциям, выходит на Киньонеса, узнав, что тот в паре с молоденькой проституткой орудует в квартирах стариков. И предлагает Киньонесу заменить его в определенный вечер. Обещает хорошо заплатить – очень хорошо, куда больше того, что парочке могла бы принести самая удачная кража. Кроме того, сутенеру помогут на какое-то время скрыться в Марбелье и переждать там, пока шум уляжется. Вполне возможно, киллер не сообщает ему о своем намерении ухлопать фабриканта, чтобы не напугать Киньонеса. Он говорит, что хочет отколотить его, проучить, припугнуть… ну, не знаю, что еще. Если так, то Джульетта Лопес подцепила Сигуана не случайно, она намеренно охотилась именно за ним, прознав про его вкусы и особого рода склонности. Если события развивались именно таким образом, тогда понятно, почему вскоре в Марбелье убили и самого Абелардо Киньонеса – чтобы замести следы. Тот же человек, который его использовал, постарался заткнуть ему рот навсегда. Все было продумано до мелочей.

Гарсон довольно долго молчал, допил свой кофе, потом с тревогой посмотрел на меня:

– Петра, сделайте мне такое одолжение, не рассказывайте ничего этого комиссару. В качестве теории все выстроено безупречно, но ведь нет ни одного доказательства, которое бы эту теорию хоть в малой степени подкрепляло. Если и существовал некий итальянец, а это пока вопрос спорный, то легче предположить, что он был всего-навсего приятелем Киньонеса, которого тот попросил заменить его, поскольку сам должен был быть где-то в ином месте. Вот и все, очень просто.

– Да разве тут есть логика? Чтобы грабитель перепоручил спланированное им преступление приятелю? Как же! Кроме того, Киньонес поначалу утаил от своей подружки, что работу выполнит за него кто-то другой. Могло, конечно, быть, что он старался держать ее в неведении, чтобы оградить от серьезной опасности.

– Послушайте, Петра, вы, конечно, прекрасно знаете, что такое логика, зато совсем плохо разбираетесь в жизни. Это для вас новость? А теперь я предлагаю вернуться в комиссариат. Коронас еще утром спрашивал про вас, хотел, чтобы вы отчитались по поездке в Ронду.

– Вот черт! Гарсон, почему же вы до сих пор не сказали об этом?

– С каких это пор начальник должен получать информацию о деле раньше подчиненного? Разве это было бы логично?

Комиссар выслушал мой отчет без особого интереса и все время откровенно поглядывал на экран компьютера. Я же последовала мудрому совету Гарсона: никогда не спеши одолеть новую ступеньку, не встав обеими ногами на предыдущую. Нет доказательств – нет теорий, поэтому я очень быстро закруглила рассказ о событиях в Ронде. Единственное, на что я отважилась, это поделиться своим убеждением: Джульетта Лопес не соврала про итальянца, но Коронас, как я могла понять, не придал этому факту никакого значения.

– Очень хорошо, Петра, очень хорошо. Мы делаем то, что должны делать: проверяем все шаг за шагом. Вы уже написали отчет?

– Пока не успела.

– Ну так напишите, и поскорее, судья ведь может в любой момент его запросить. Помяните мое слово, этот судья еще устроит нам веселую жизнь. И не забудьте представить мне список ваших расходов, я должен его подписать.

Он уже больше не смотрел на меня, если, конечно, его глаза когда-нибудь по-настоящему задерживались на моем лице. Комиссар Коронас снова бросил взгляд в мою сторону, только когда понял, что я и не думаю уходить.

– Что-то еще, инспектор?

– Вы ведь считаете, что мы понапрасну тратим время и за всем этим ничего не стоит, правда?

Он поднял брови, придав лицу выражение философского скептицизма, какое, вероятно, не сходило с лица Шопенгауэра.

– Ну что я могу вам на это ответить, дорогая Петра? Любой комиссар – это человек, которого раздирает на части тысяча и одна обязанность: надо строго соблюдать закон, быть дипломатом, по справедливости оценивать подчиненных, уважать вышестоящих, быть осторожным с прессой и предупредительным с судьями. Когда я работал в вашей должности в убойном отделе, меня вечно мучили сомнения, я задавал себе кучу вопросов в связи с теми делами, которые расследовал. А теперь, на этом вот месте, я предпочитаю отмахнуться от любых умозрительных построений, которые заставили бы меня слишком много размышлять. Понимаете?

– Отлично понимаю.

– И тем не менее вы считаете, что в данном случае есть что расследовать, так?

– Да, и с каждым новым шагом все больше в этом убеждаюсь.

– В таком случае выбросьте из головы все, что я вам только что сказал, и будьте уверены: если вы дадите мне доказательства того, что в руках у нас дело, которое в свое время совсем не было расследовано или было расследовано плохо, я буду всеми силами помогать вам ловить убийцу. Обещаю.

Наверное, он ожидал, что я взвою от радости, оценив его альтруистическую позицию, но я просто попрощалась и вышла из кабинета, чувствуя себя как никогда одинокой. У меня сложилось впечатление, что истина вообще никого не волнует, и, будь я хоть чуточку умнее, тоже бы от нее отмахнулась. Но иногда догадки рождаются у нас в голове с такой настырностью и такие отчетливые, что мы уже не можем не делать на них ставку, не можем их игнорировать, хотя вера в интуицию и противоречит здравому смыслу, тому самому здравому смыслу, который так ценится всеми вокруг.

Я через силу принялась составлять отчет – и он, после того как я обрубила все субъективное, превратился в бессмысленного и кровоточащего уродца. В конце концов я смирилась с тем, что должна выполнять свой долг, но тут появился Гарсон.

– Ну как прошел разговор с шефом?

– Он пообещал, что, если я буду вести себя хорошо, он даст мне карамельку, хотя и совсем маленькую, – нельзя забывать, что бюджет-то нам урезали.

– Если с этой карамелькой обойтись по-умному, она сможет подсластить многие горькие переживания; главное – сосать медленно.

Я искоса глянула на него:

– А как у вас прошла встреча с Росарио Сигуан?

Он сел и потер руки, словно собираясь воткнуть вилку в аппетитное блюдо.

– Для начала должен признать, что голова у вас работает что надо. Помните, вы мне рассказали вроде как между прочим про трех дочек короля Лира? И попали в точку! Младшая просто обожала отца.

– Кто бы сомневался! Ну и как она отнеслась к возобновлению этого дела?

– А никак. Ни малейшего интереса к следствию. Говорит: лучше не трогать прошлое, чтобы меньше страдать.

– А про мачеху?

– Отзывается о ней не лучше, чем старшая сестра. Она не осуждает отца за новый брак, но к Пиньейро никакой симпатии не испытывает. И характеризует ее так же, как и Нурия: слишком молодая для отца женщина – разумеется, она вышла за него по расчету. На ее взгляд, та просто порхала по жизни: магазины, теннисный клуб, парикмахерская…

– Многие богатые женщины при мужьях, поглощенных работой, ведут себя точно так же. Кроме того, не вижу во всем этом особой злонамеренности.

– Мачеха – она и есть мачеха! Про это ваш Шекспир ничего не написал?

– Еще как написал! А скажите, что представляет из себя Росарио Сигуан?

– Совсем не похожа на старшую сестру. Невзрачная, робкая, и голосок какой-то детский. В лицо никогда не глядит, во время разговора смотрит только в пол, а пальцы все время крепко сцеплены. Сперва мне показалось, что она сильно напугана, но быстро выяснилось, что это просто робость. Она клянется, будто знать ничего не знала про отцовские дела, но утверждает, что он был человеком бескорыстным и честным. Кстати, она добавила-таки кое-что, чего мы не знали: он занимался благотворительностью.

– С ума сойти можно! Одного только не пойму: как такого типа до сих пор не причислили к лику святых. А вы спросили про склонность ее батюшки к юным девам?

– Нет, не решился. Она выглядит такой хрупкой, такой ранимой!

– Не важно, для первого знакомства этого вполне достаточно. Остается дочка номер два. Как ее зовут?

– Элиса. Но хочу напомнить: она живет в Нью-Йорке, так что, если нам взбредет в голову с ней побеседовать, придется лететь в Соединенные Штаты. Как думаете, бюджет нашего комиссариата это позволит?

– А вы поинтересуйтесь у комиссара, что-то я давненько не слыхала его смеха.

– Ага, и наверняка отправит туда вас одну.

– Да, первым классом. Кстати, спросите его, какие методы нам дозволено тут использовать: телефон, видеодопрос… А я пока допишу отчет.

Гарсон вернулся через полчаса. Официальное распоряжение предписывало нам связаться с Элисой Сигуан посредством интернета. Комиссар решился проигнорировать криминологические правила, согласно которым допрос полагается вести всегда только лицом к лицу, чтобы постоянно анализировать любые детали в настроении допрашиваемого. А так как здесь речь не шла о подозреваемой или о том, что ее показания могли бы стать основополагающими, то чата будет вполне достаточно. Гарсон вызвался все подготовить.

Дело несколько застопорилось из-за разницы во времени, но в конце концов Элиса согласилась на такую электронную беседу, которую ей предстояло вести из своего врачебного кабинета. Гарсон от всей души наслаждался всеми этими техническими приготовлениями, и когда мы наконец сели за переписку в чате, он прокомментировал достоинства этой системы, выдвинув свою, как обычно довольно причудливую, точку зрения:

– Такие вот виртуальные допросы, они имеют много преимуществ, инспектор. Например, нам не придется притворяться, скрывать свои чувства. А если мы с вами вдруг захотим обменяться мнениями по ходу дела – обменивайся сколько душе угодно! И полная свобода действий! Захочется – можем перекусить, а если в это время передают по телевизору важный футбольный матч, ставим телевизор рядом с компьютером – и поглядывай туда одним глазком.

– Ну, понесло!.. На мой взгляд, мы должны сосредоточиться на этом разговоре, и вряд ли у нас выйдет что-нибудь путное, если вы будете тут же рядом болтать про футбол или жевать бутерброды.

– Ох и зануда же вы, Петра. Ладно, пора!

Разговор начался с обмена непременными вежливыми фразами. Затем последовали рутинные вопросы, которые в письменном виде выглядели еще более абсурдно. Сидевший рядом со мной Гарсон старательно тянул шею в сторону экрана. Я задала первый вопрос, представляющий для нас интерес:

– Послушайте, Петра, эта девушка не выглядит слишком уж разговорчивой, во всяком случае, при такой форме общения.

Я сделала вид, что пропустила мимо ушей замечания моего помощника, потому что и сама подумала о том же. Я начинала нервничать, хотя старалась этого не показывать. Я написала:

Прошло не меньше пяти минут, прежде чем на экране появился ответ. Гарсон ерзал на стуле, из-за чего моя нервозность только усиливалась. Я чертыхнулась по поводу того, что в комиссариате запрещено курить, с сигаретой ждать было бы куда легче. Кроме всего прочего, мой помощник совершенно некстати решил порассуждать:

– Сдается мне, что она просто издевается над нами.

Я взорвалась:

– Будьте так любезны, заткните свою глотку!

И в этот момент на экране появился довольно длинный текст:

– Вот это да! – негромко воскликнул Гарсон, разом забыв о том, что я просила его помолчать.

Нам снова пришлось ждать, на сей раз с неподдельным нетерпением. Гарсон, словно играя роль запоздалого эха моих собственных мыслей, пробормотал:

– Вот дьявол! И закурить-то нельзя!

Я ответила слабым рычанием, и он, не услышав от меня повторного приказа заткнуться, заметно оживился:

– Кажется, дело принимает любопытный оборот, да?

– А почему бы вам не отправиться покурить на улицу?

– Все, больше ни слова! Я просто подумал, что если заговорю, это поможет снизить нервное напряжение, но, видно, ошибся.

– Значит, делайте обратное – и попадете в точку.

Он механически выпрямил спину и изобразил на лице каменную неприступность, что выглядело крайне неестественно. Я с отчаянием глянула на него краешком глаза – теперь он являл собой некую смесь Бастера Китона и телеграфного столба. И я мысленно поклялась никогда больше не проводить такого рода допросов в присутствии Гарсона. Но тут боги услышали мои мольбы, и на экране вновь выплыл текст:

Я торопливо настукала:

На сей раз ждать пришлось недолго.

Я отправила на принтер текст нашей беседы. Потом глянула на своего помощника, который продолжал изображать из себя соляной столп.

– Ну и что вы обо всем этом думаете, Фермин?

– Мне уже можно говорить?

– Можно, и даже можно прекратить валять дурака.

– Тогда я скажу, что все это кажется мне весьма любопытным, даже очень любопытным, но, если честно, не понимаю, чем эта история может помочь расследованию.

– Правда всегда помогает. Скажем, теперь у нас есть вполне заслуживающее доверия описание того, каким был Сигуан в действительности. Наконец хоть кто-то рискнул произнести вслух, что этот добропорядочный отец семейства всегда питал слабость к юными шлюхам. То, что с ним произошло, не было случайностью, я не сомневаюсь: его убили намеренно.

– А для меня пока это еще не так очевидно. И я пока не уверен, есть ли тут материал для нового дела.

– Да какая разница! Мы будем вести расследование, пока кто-нибудь не велит нам остановиться. И сейчас мы нанесем повторный визит человеку, мнение которого сильно отличается от оценок Элисы.

– Опять поедем к Сьерре? Но ведь вы и так прекрасно знаете, что он скажет о своем замечательном патроне!

– А я и не собираюсь слушать истории о безупречном характере его обожаемого шефа, мне надо узнать, всегда ли были безупречными отношения Сигуана с итальянскими клиентами.

Поскольку Гарсон уже прекратил забастовку, он, пока мы двигались в сторону Борна, дал волю своим восторгам и распинался о достоинствах виртуальной беседы, которая состоялась у нас только что:

– Это прямо роман настоящий, Петра! Эта средняя дочка – раз! – и буквально одним мазком изобразила их семейную жизнь.

– Психоаналитическим мазком, следовало бы сказать.

– Как на ваш взгляд, она нам правду написала?

– Думаю, это весьма правдоподобный портрет множества семей, которые принадлежат к определенному поколению. И в основе своей ее рассказ, пожалуй, достоверен, хотя, не исключено, что Элиса излишне драматизировала ситуацию.

– Судя по всему, да, ведь если бы все мы были способны проанализировать жизнь наших семей с точки зрения психологии, мы бы пришли к самым неожиданным выводам.

– К катастрофическим выводам, Фермин, от которых нам осталось бы только безутешно рыдать.

– Ну, вы, как обычно, рубите сплеча, Петра! Должны же существовать и счастливые семьи!

– Напрасно вы так думаете, любая семья – это по определению змеиное гнездо. Вот я вам сейчас расскажу притчу. Вообразите себе корабль – он плывет в открытом море, и ни у кого, понятное дело, нет ни малейшей возможности покинуть этот корабль. Вообразите себе, что тех людей, что плывут вместе с вами, вы должны любить вопреки всему, хотя видите все их немалые недостатки и даже их враждебность к вам лично. Вообразите себе, что вы хорошо знаете: ваши собственные недостатки в большинстве своем обусловлены недостатками других путешественников. И если эти путешественники отвратительны и вы это сознаете, уже одним этим вы виноваты и постоянно будете чувствовать свою вину. Так вот, этот корабль – семья, а путешественники – естественно, все члены одной семьи.

Гарсон задумался, должно быть, он представлял себя в открытом море вместе с родителями, братьями и сестрами, все они – в матросских костюмчиках. Потом он не выдержал:

– Да ну вас с вашей притчей! У меня, например, расчудесная семья. Сын живет в Соединенных Штатах, и я с ним не знаю никаких забот; с Беатрис я совершенно счастлив, она чудесная женщина, просто необыкновенная.

– И вам абсолютно все в ней нравится? – спросила я не без злого умысла, просто ради удовольствия немного его смутить.

– Нет, этого, разумеется, сказать нельзя! Всегда найдутся какие-то мелочи… Скажем, мне не нравится, что она вечно следит за тем, что я ем; потом-то, конечно, до меня доходит: она хочет мне только добра. А иногда она изводит меня этой своей культурой: выставки там всякие, опера в “Лисео”, время от времени театр, подсовывает мне книги…

– Но во всем этом нет ничего плохого.

– Нет, конечно же нет, но мне в голову иногда забредает такая мысль: а вдруг вся эта культурная дрессировка связана с тем, что она стыдится меня?

– Ну вот, сами видите: стоит копнуть чуть поглубже, как дорога к счастью в совместной жизни обязательно покажется слишком извилистой.

– Но надо терпеть и идти на уступки – в этом азбука супружества.

– Разумеется, а что мы скажем о такой вещи, как пределы терпения?

– Черт, инспектор, вы меня лучше не пугайте. Неужто у вас пошли нелады с Маркосом?

– Я с вами полностью согласна: умение идти на уступки – совершенно необходимо, но в конце концов это превращается в обязанность, которую ты сам на себя накладываешь ради сохранения союза, что уже обременительно. Кроме того, с мужем или женой ты тоже плывешь на одном корабле. Единственное отличие от плавания с родителями заключается в том, что на сей раз ты все-таки имеешь возможность покинуть корабль.

– Только не говорите, что снова собираетесь разводиться.

– Да нет, просто я решила немного над вами подшутить.

– Так знайте: я в этих шутках не нахожу ни капли остроумия. Честно.

Я от души рассмеялась. Мне страшно нравилось играть в такие игры с моим помощником; он был настолько простодушен и благонамерен, что облапошить его не составляло труда.

– Кстати, Фермин, куда это мы заехали? Катим уже полчаса, не меньше, – и все никак не доберемся до места.

– Дьявол! Пропустили нужный поворот, и давно. Вы сами виноваты, это все из-за ваших дурацких историй про корабль, про семью, про супружество, из-за всей этой зряшной болтовни. А теперь я даже и сообразить не могу, куда нас занесло.

Я опять расхохоталась. Никто не заставлял меня так искренне смеяться, как Гарсон. Он это знал и очень этому радовался, хотя хмурил брови, притворяясь рассерженным, и изображал из себя мученика, готового отдать Богу душу.

Безбашенная девица из магазина “Нерея” тотчас нас узнала, но вместо того чтобы подойти к нам и как минимум поздороваться, она с испуганным видом помчалась в задние комнаты, словно увидела пару налетчиков с обрезами под мышкой. Мгновение спустя Рафаэль Сьерра, все такой же неторопливый и покладистый, пригласил нас к себе в кабинет.

– Случилось что-нибудь новое? – спросил он.

Как правило, люди не желают понять, что задавать такие вопросы полицейским в ходе расследования – не только неуместно, но даже, можно сказать, противозаконно.

– Мы уже знаем, что бухгалтерские отчеты после ликвидации фабрики остались в полном порядке, но есть еще кое-что, о чем нам хотелось бы поговорить: речь об итальянских клиентах. Незадолго до гибели Сигуана возобновились поставки вашей продукции в Италию, и, судя по всему, это произошло благодаря расширению деловых связей с этой страной.

На лице его отразилось недоумение, и он посмотрел на меня настороженно:

– Неужели случилось что-то такое, что заставляет вас заняться и этим, инспектор?

Его настойчивое стремление не столько предоставлять информацию полиции, сколько требовать ее от нас, начало истощать запасы моего терпения, на самом деле и без того скудные.

– Сеньор Сьерра, мы не имеем права отвечать на какие-либо вопросы, касающиеся нашей работы. Предполагается, что отвечать на вопросы должны вы.

Он повел себя так, словно совершенный промах привел его в ужас. Протянул ко мне обе руки и при этом страшно покраснел:

– Простите, бога ради! Это я по привычке. Готов ответить на все ваши вопросы. Понимаете, вы застали меня врасплох, прошло уже столько времени… Итак, как мне представляется, в наших коммерческих отношениях с итальянскими клиентами за долгие годы могли возникнуть определенные шероховатости, без этого ведь никогда не обходится: претензии из-за нарушения сроков поставки, неудачная печать на некоторых тканях… Да что угодно! И все это в порядке вещей.

– Нет, я имею в виду самое последнее время существования фабрики и проблемы более значительные: скажем, потерю какого-нибудь важного клиента, серьезные финансовые споры…

– А-а, если вы про это, то я смогу ответить, не заглядывая в документы. Нет, ничего такого не было, ничего серьезного – ни в тот период, ни в какой другой.

– А могло случиться так, что возникла некая проблема, но сеньор Сигуан не счел нужным поставить вас об этом в известность?

– Нет, не могло, дон Адольфо информировал меня обо всем. Кроме того, я всегда имел доступ к любым счетам, к любым документам, связанным с работой фабрики. Случись что-либо действительно серьезное, от меня это не укрылось бы.

– Иными словами, все шло безукоризненно.

– Боюсь, что это прозвучит хвастливо, но так оно и было.

– Однако ведь не всегда то, что кажется безукоризненным, на самом деле таковым является, сеньор Сьерра, – вступил в разговор Гарсон, вручая ему в руки распечатку нашего разговора с Элисой.

Сьерра поднес листы бумаги к глазам и начал очень быстро читать. Лицо его не изменилось, но было видно, как на нем проступили капли пота. Дочитав до конца, он воскликнул:

– Не мне судить, но все здесь изложенное я считаю совершенно несправедливым. Адольфо Сигуан никогда не был таким, нет, не был. Вы и сами прекрасно знаете, что в любой семье может вырасти непокорный ребенок, а Элиса всегда была бунтовщицей. Но заметьте: девушка сама выбрала себе специальность, смогла учиться и распоряжаться собственной жизнью по своему усмотрению, пользуясь финансовой и моральной поддержкой отца. Ясно же: ей никогда не приходилось работать, чтобы платить за учебу, а когда она уехала в Соединенные Штаты, сеньор Сигуан не рассердился.

– А то, что она говорит про проституток? – гнул свое мой помощник.

– Об этом я ничего наверняка не знал, – коротко сообщил он, но, увидев, что столь лаконичный ответ нас не устраивает, добавил: – То, что я был очень близок с доном Адольфо, то, что он безгранично доверял мне, не распространялось, само собой разумеется, на все сферы его жизни. Я, естественно, никогда не вторгался в его личную жизнь. Но ведь у каждого из нас есть свои слабости, разве не так?

Мне так не казалось. Этот Сьерра совершал все самые типичные ошибки, которые обычно совершают люди, разговаривая с полицейскими. Например, он полагал, что мы выносим нравственную оценку тем, кто хоть каким-то боком замешан в криминальную историю, или что их частная жизнь будит в нас своего рода любопытство. Нет, мне не было никакого дела до личной жизни сеньора Сигуана, и подобные вопросы я задавала только потому, что интуиция подсказывала: они имеют связь с его убийством.

Выходя из бутика, я чувствовала не только страшную усталость, но и сильное раздражение. От этого человека, благодарного и правильного, мы, пожалуй, мало что добьемся. Скорее всего, он просто закрывал глаза на недостатки своего шефа. Он лизал руку хозяина, как это делают верные псы, не спрашивая, чистая она или нет. Психологический портрет Сигуана получался гораздо более плоским, чем хотелось бы. Безусловно, все те люди, которые в первую очередь и рисовали для нас этот портрет, ставили во главу угла финансовый аспект. Такой след обычно оставляет по себе богатый человек. Заметно выбивалось из общего ряда лишь свидетельство средней дочери Сигуана, хотя именно оно и выглядело самым достоверным. Сигуан, подчинившись установленному обществом порядку, женился, потом завел детей, хотя на самом деле интересовала его только фабрика. Темная сторона поведения Сигуана – молоденькие проститутки. Разумеется, было бы куда пристойнее, если бы он коллекционировал произведения искусства, но каждый человек “действует” в зависимости от своих склонностей, а у Сигуана они явно не были возвышенными или поэтическими.

Копание в тайных закоулках души убитого фабриканта начинало вызывать у меня аллергию – со мной всегда так бывает, когда приходится соприкоснуться с чем-то вульгарным. Если на то пошло, я бы, наверное, предпочла иметь дело с личностью воистину ужасной, с самым немыслимым характером, с человеком чудовищно жестоким, с истинным мерзавцем – но эти мои высокие устремления почти никогда не получают утоления. Как правило, приходится работать с жертвами или преступниками настолько бесцветными и пресными, что в тайниках их душ, как ни старайся, не отыщешь настоящей раковой опухоли зла – там цветут пышным цветом лишь дурнопахнущие фурункулы нравственного убожества, психологические изъяны и патологии низшего свойства.

Гарсон упорно молчал и вел машину с усталым видом.

– А не выпить ли нам пива, Фермин, прежде чем мы разойдемся по домам?

Долго упрашивать его не пришлось. При первой же возможности он припарковался, будучи уверенным, что в радиусе ста метров непременно отыщется какой-нибудь бар, – в нашей стране промахнуться с этим трудно. И мы действительно попали в маленькое заведение, оформленное на современный лад. Нам подали два бокала ледяного пива, и мы осушили их, даже не успев сказать друг другу “за ваше здоровье”.

– Признайтесь, Гарсон, у вас не возникает иногда желания бросить все к чертовой бабушке?

– Сегодня я тоже вымотался до предела.

– Я имела в виду более глубокую усталость. Хотя… не обращайте внимания… Видно, на меня плохо действует это убийство пятилетней давности. Ведь из-за того, что нам приходится возвращаться в прошлое, растет ощущение бесполезности нашей работы. Мы гоняемся за призраком, мечтаем вырвать с корнем зло и восстановить справедливость, а на самом деле вечно топчемся на месте.

– Думаю, то же самое происходит в любой работе. Учителя гоняются за своим призраком, мечтая сделать из детей ученых мудрецов, медики – за своим, мечтая вылечить больных. А что получается в большинстве случаев? А получается вот что: дети так и остаются безмозглыми идиотами, а больные кое-как доживают свой век, так и не избавившись от болячек. Но мы должны накрепко вбить себе в голову, что дети выходят из школ все же чуть меньшими идиотами, чем были раньше, а больные иногда чувствуют себя все же чуть получше. Иначе говоря, мы с вами не способны вырвать зло с корнем, но, в любом случае, сажаем за решетку то одного, то другого негодяя, так ведь? Вот и удовольствуйтесь этим, потому что другого нам не дано.

– Если вы хотите подбодрить меня, не старайтесь, Гарсон, я попала в полосу полного отчаяния, и чем дальше, тем будет только хуже.

– А если мы выпьем еще по пиву? Вдруг поможет?

– Стоит попробовать.

– Тогда – вперед!

Из бара мы вышли не в лучшем настроении. Гарсон отвез меня домой, и мы с ним распрощались без слов – просто глянули в друг другу в глаза.

Времена, когда Маркос готовил к моему возвращению с работы всякого рода угощения, давно миновали. Правда, это я сама его убедила, что в повседневном быту без подобных материальных доказательств любви можно легко обойтись. И он как-то непроизвольно умерил свои заботы обо мне. Совместная жизнь любой пары протекает отнюдь не равномерно, она не знает нерушимого порядка – меняется, скажем, ритм и частота соитий, в том числе и в зависимости от возраста. Но во всем этом, вопреки первому впечатлению, нет ничего плохого – наоборот, не приходится терять время на массу тонких маневров, которые, по сути, мало способствуют укреплению чувств.

Когда я вернулась домой, Маркос работал у себя в мастерской. Он улыбнулся мне, спросил, устала ли я, и предложил спуститься на кухню и чего-нибудь там перекусить. Мне же хотелось немножко полежать на диване, просто полежать, а он пусть пока займется своими делами. Я мечтала об одном: чтобы меня оставили в покое и чтобы не нужно было разговаривать. Он повернулся ко мне спиной и снова уставился на экран компьютера. Я прикрыла глаза и сквозь частую сетку ресниц смотрела на мужа, на его сильную спину, уверенные движения рук. Время от времени я слышала тихие звуки, которые человек неизбежно производит, даже когда молчит: вздох, кхеканье, шорох локтей, скользящих по поверхности стола. У меня было такое впечатление, что я получила неслыханное преимущество – находиться в одной комнате с другим человеком и при этом быть свободной от обязанности делать с ним что-то сообща – разговаривать, есть, слушать музыку, читать… Незаметно я погрузилась в сон.

И проснулась только на рассвете. Маркоса в мастерской уже не было. Он укрыл меня одеялом и оставил спать. Правильное решение. Кое-как заставив свои непослушные кости двигаться, я поднялась и отправилась в спальню. Я очень старалась не разбудить его. Легла рядом и снова заснула, чувствуя необычную полноту чувств.

Было почти одиннадцать утра, а мне все никак не удавалось разделаться с проклятым отчетом. Я встала, чтобы пойти за Гарсоном, – небольшой перерыв и чашка кофе были бы сейчас весьма кстати. Моего помощника долго уговаривать не пришлось, и мы уже собирались пересечь улицу и посидеть в “Золотом кувшине”, когда зазвонил мой мобильник. Первым желанием было не отвечать, но чувство долга победило. Я услышала голос мужчины, который истерически и тонко выкрикивал:

– Ее убили! Слышите? Ее убили!

– Кто вы такой?

– Ее убили, убили! Она мертвая!

– С кем я говорю?

– Это Хуан Морено. Джульетту убили, она здесь, лежит рядом.

– Успокойтесь! Вы звонили в полицию?

– Я звоню вам, потому что у нее был записан ваш номер.

– Немедленно позвоните в гражданскую гвардию Ронды. Я приеду очень скоро, но вы меня не ждите, позвоните им сейчас же.

– Ее убили из-за вас, будьте вы прокляты! Зачем вы к нам явились?

Я услышала, что он плачет, услышала душераздирающие крики, а потом наступила тишина, он дал отбой. Звонок был сделан с мобильного. Я попыталась снова с ним связаться. Но он не ответил.

– Что с вами, инспектор? Вам плохо? Вы побелели как полотно.

– Со мной все в порядке. Нам с вами надо немедленно идти к комиссару Коронасу.

Комиссар сразу же начал действовать. Позвонил в гражданскую гвардию Ронды, чтобы они тотчас отправились на место предполагаемого преступления. Он быстро ввел их начальника в курс дела, рассказал про мой визит в Ронду. Позвонил судье Муро, а потом забронировал по интернету пару билетов компании AVE – для нас с Гарсоном. Завершив все эти служебные хлопоты, он повернулся к нам:

– Ну что ж, Петра, судя по всему, ваша интуиция вас не подвела: дело тут все ж таки вырисовывается, и весьма серьезное дело. Есть два объяснения случившемуся: или убийца проследовал за вами до самого дома Джульетты Лопес, или он воспользовался тем же источником информации, что и вы. В любом случае можно сделать вывод, что мы выманили зверя из логова, способ, правда, оказался кровавым, но мы его выманили.

– Меня это, честно признаюсь, мало радует.

– Только не сочиняйте лишнего, Петра! Не в первый и не в последний раз во время наших расследований кого-то убивают – это, так сказать, побочный эффект.

– Но в смерти Джульетты Лопес я чувствую себя отчасти виноватой.

– Если вы дадите волю чувствам, мне придется снять вас с этого дела. Неужели я должен объяснять вам, уже, считай, ветерану, что в нашей работе нет места чувствам. Если вы трезво посмотрите на случившееся, то сразу поймете: на самом деле гибель девушки должна сыграть важнейшую роль в расследовании дела Сигуана. Пока же это печальное событие убедительно доказало нам, что в свое время следствие сработало неважно. А теперь вам двоим надо поторапливаться – поезд отходит ровно в три.

– Еще есть время заехать в тюрьму и убедиться, что та женщина не проболталась кому-то еще, кроме нас, – сказал мой помощник.

– Только быстро. Мы с вами будем на связи.

За всю дорогу до тюрьмы Вад-Рас мы с Гарсоном не обменялись ни словом. Потом побеседовали с Лолой, которая чем угодно готова была поклясться, что ни с кем, кроме меня, не говорила про местонахождение Джульетты Лопес. Тюремные служащие подтвердили: она никому не звонила, и ей тоже никто не звонил и не навещал ее. Что ж, теперь мы хотя бы убедились, что тут утечки информации не произошло. Значит, кто-то ехал следом за мной до фермы, а я ничего не заметила, ничего не заподозрила.

Вернувшись домой, я с порога обрушила на Маркоса новость о том, что снова еду в Ронду, прежде чем он успел изложить мне свои планы на нынешний вечер. Мне казалось, что таким образом я избавлюсь от упреков, но упреки тем не менее посыпались: “А что, в Ронде нет своей полиции?”, “А что, все твои коллеги находятся в отпуске?” В ответ я весело отшучивалась, чтобы дело не обернулось серьезной ссорой, а сама тем временем быстро кидала в дорожную сумку минимальный набор вещей. Собравшись, я закрыла ему рот поцелуем, затем улыбнулась:

– Я позвоню из Ронды. Надеюсь, что вернусь очень скоро.

– Обо мне ты, разумеется, ни разу не вспомнишь.

– Что ты! Я буду думать о тебе все время.

Он недоверчиво скривился и поцеловал меня. Самым трудным было мгновение, когда я захлопнула за собой дверь. И ведь вот что любопытно: вроде бы подобные любовные упреки должны льстить нам, но часто они вызывают всего лишь чувство вины.

Гарсон ждал меня на вокзале “Сантс”. За спиной у него был очень элегантный кожаный рюкзак. Он успел переодеться и теперь выглядел настоящим джентльменом, который готовится сесть на корабль и плыть в заокеанские колонии: парусиновые спортивные брюки, куртка в тон брюкам и высокие ботинки на шнуровке. Я решила подправить себе настроение:

– Черт возьми, Фермин! Вы экипированы, будто собрались на сафари!

– Это Беатрис. Узнав, что я еду в сельский район Андалусии, она приготовила мне все это.

– Она что, всегда сама решает, что вам надеть?

На лице его мелькнула досада, ведь я подловила его самым незамысловатым способом.

– Ничего тут не поделаешь, ей очень нравится этим заниматься. Если говорить честно, она полагает, что вкус у меня отвратительный и одеваться я не умею: не знаю, как следует сочетать цвета, напяливаю галстук, когда не следует, не разбираюсь, когда и что положено носить… ну, сами знаете, разные там пустяки.

– А вы позволяете себя любить.

– Для того я и женился – чтобы любить и чтобы меня любили.

Я метнула на него насмешливый взгляд, и он его поймал, на чем эта тема и была закрыта. К тому же пришла пора садиться в вагон.

Поезд тронулся, и Гарсон пришел в восторг, убедившись, что это произошло точно по расписанию. Он воздал хвалы модернизации железной дороги и страны в целом. Потом рассказал, что в его времена поезд мог на много часов опоздать с прибытием в пункт назначения, затем заговорил про паровозы, с которыми познакомился в те же самые его времена. От паровозов до страшного голода, пережитого испанцами, был всего один шаг, и я, чтобы помешать ему этот шаг сделать, словно между прочим спросила:

– А вы взяли с собой что-нибудь почитать?

Он запустил руку в рюкзак и показал томик полного собрания стихов Лорки.

– Надо же, прямо как специально подгадано! – воскликнула я.

– Чтение мне тоже подбирает Беатрис. По ее словам, в моем образовании столько пробелов, что заполнять их надо, пользуясь любым случаем. Скажем, едем мы с вами в командировку в Андалусию… значит, я должен почитать Лорку, и так далее. Или, допустим, мы с ней пьем какое-то необычное вино… Она тут же снабжает меня географическими сведениями о районе, где был выращен этот виноград.

– Замечательная система!

– Немного обременительная, должен признаться. Мне никогда и в голову не приходило, что культура, она всюду, куда ни плюнь.

– Да уж, культура присутствует во всем, даже в еде!

– Но знать все про все – это уж слишком. Ведь куда больше радости приносит то, о чем знаешь мало. Возьмем для примера еду, о которой вы только что упомянули: если я собираюсь угоститься запеченным барашком и знаю, какой именно он породы, в каких горах пасся, а также – что это христианский символ, как мне однажды объяснила Беатрис, а также – какое количество протеинов содержится в его мясе, каков у овец репродуктивный цикл и так далее, то под конец ты вроде бы уже так полюбил этого сволочного барашка, что совесть не позволит вонзить в него зубы.

– Вот уж в чем позвольте мне усомниться, – заметила я ехидно.

– Это я только к примеру, – невозмутимо отреагировал он.

– А знаете, от чего люди всегда получают удовольствие, хотя ничего про это не знают?

– От траханья! – завопил он.

– Гарсон, ради всего святого, говорите тише, здесь же все слышно!

– Я и говорю тихо. Так что, я угадал?

– Да, угадали, только правильнее было бы сказать: “от занятий любовью”.

– Тут вы правы, не хватало только, чтобы в самый разгар дела мы принялись раздумывать про сперматозоиды и прочую ерунду.

Он тихонько засмеялся, как зловредный школьник, которому на ум пришли тысячи глупейших шуточек. Я, немного напуганная тем, что открыла тему, не подумав, куда она может нас завести, быстро достала из сумки книгу и углубилась в чтение. Он время от времени отвлекал меня – всякий раз, чтобы подивиться, как быстро мы доехали до следующей станции, ведь наш поезд был скоростным и очень редко останавливался. Наконец ему надоело восхвалять технический прогресс родной страны, и он заснул.

Проснулся Гарсон, когда до конца поездки оставалось где-то минут тридцать, и тотчас, как, вероятно, поступали древние мужчины, открывая глаза в своих пещерах, заявил:

– Есть хочется. – И медленно направился куда-то, где можно было начать борьбу за выживание. Через несколько минут он уже опять сидел рядом со мной: добычу его составили две банки пива, вегетарианский сэндвич и ужасающих размеров бутерброд с чорисо.

– Я решил, что вам понравится именно вот этот отвратительный сэндвич.

– Напрасно вы беспокоились, Фермин.

– Такой уж я есть – вежливый до невозможности, хотя и говорю “трахаться” вместо “заниматься любовью”. – Он отплатил мне, снова проговорив эти слова в полный голос. И тут же с такой яростью впился зубами в свой бутерброд, что, будь Гарсон вампиром, этого бы достало, чтобы откусить жертве голову.

Жуя свой сэндвич, я спросила:

– А ваша жена упрекает вас, когда вас посылают в командировки?

– Никогда! Наоборот, ей это очень даже нравится. Так у нее складывается впечатление, что я человек весьма важный. А Маркос, неужели он вас упрекает?

– Боюсь, что да, хотя пока это ласковые упреки: он жалуется, что мы слишком мало времени проводим вместе… ему грустно, когда я уезжаю.

– И правильно.

Кусок хлеба застрял у меня в горле.

– Почему правильно?

– Потому что мы, мужчины, привыкли, чтобы жена проводила дома больше времени, чем мы сами.

– Что за хрень вы несете!

– А вы старайтесь ругаться потише, а то вас могут услышать. К тому же ничего такого особенного я не сказал! Всего лишь напомнил, что это обычай, унаследованный от прошлого, и заметьте, не пояснил, нравится он мне или нет. Кроме того, такого рода упреки – по сути, это и не упреки никакие, и если Маркос вас упрекает, то исключительно потому, что он в вас влюблен.

Я ничего не ответила. В следующий раз мы полетим на самолете – там будет меньше времени на такие вот откровенные разговоры.

В Ронде в полицейском участке нас ждал капитан Риккардо Фрутос, который до нашего приезда занимался убийством Джульетты Лопес. Он коротко отчитался: она была убита выстрелом с короткого расстояния, метров с двадцати, пуля прошла между глазами. Была убита и собака – тоже из пистолета, но с еще более близкого расстояния, ей пуля угодила в грудь. Получалось, что хозяйка с собакой не заметили убийцу, пока он не подошел к ним довольно близко. Джульетта, по всей видимости, стояла на коленях, собирая в мешок щепки. Когда они услышали чужака, собака кинулась на него и тотчас, прямо на бегу, нарвалась на пулю. Девушка, похоже, даже не успела изменить позу. Она упала назад – и ноги у нее остались согнутыми. Уже произвели вскрытие, теперь эксперты изучают пулю. Но, как считает капитан Фрутос, речь идет о парабеллуме калибра 9 мм, который чаще всего встречается на черном рынке. Парень нашел Джульетту, вернувшись из города, куда отвозил сделанную им мебель. Обращает на себя внимание тот факт, что убийца, скорее всего, явился к их жилищу пешком. К тому же он взял в доме метлу и замел свои следы на земле – до самого шоссе, где, очевидно, и оставлял машину, на которой приехал. Отпечатков пальцев на ручке метлы не обнаружено. Все выглядит так, словно работал настоящий профессионал.

– А где парень? – спросила я.

– Пока у нас. Мы не позволили ему уйти до вашего приезда. Он уже допрошен и, как мне кажется, сам в убийстве не замешан. Он страшно переживает.

Фрутос показал себя человеком надежным. Никакого соперничества между нами возникнуть не должно: он не станет исхитряться, чтобы перетянуть дело об убийстве на свою территорию, и не обвинит меня в том, что я раньше уже побывала в Ронде, не удосужившись встретиться с ним. Он помогал нам – вот и все. Фрутос отвел нас туда, где находился Хуан Морено. У двери сидел какой-то мужчина. Он назвался священником, который опекает Хуана, и попросил, чтобы мы получше обращались с парнем и не давили на него. И еще он сказал, что готов поручиться за него – тот ни в чем не повинен, но сейчас настолько раздавлен гибелью девушки, что может легко вернуться к наркотикам. Я постаралась как можно быстрее отделаться от священника – он был невыносимо занудлив. Дверь охраняли два полицейских, и, едва один из них отпер ее, как в меня впились безумные глаза Хуана Морено. Он рванулся ко мне с поднятым вверх кулаком. Гарсон отреагировал быстро и успел перехватить его руку в воздухе. Оба полицейских и капитан Фрутос набросились на парня и прижали к полу, так что получилась настоящая свалка. Тут подоспел и священник и стал жалобно вопить и просить, чтобы Морено не обижали, в то время как Гарсон за рукав тянул святого отца к выходу. Поглядев на весь этот кавардак, я во всю мочь заорала:

– Перестаньте, перестаньте, пожалуйста, отпустите его!

Они подчинились. Полицейские подняли Морено и поставили на ноги, крепко держа с обеих сторон.

– Оставьте меня с ним одну, – попросила я, уже более спокойным тоном.

– Ни за что! – заявил Фрутос. – Он может опять напасть на вас.

– Все будет нормально, Фрутос. Это была мгновенная реакция.

Священник стоял между нами и увещевал Морено:

– Хуан, сын мой, прошу тебя, успокойся. Тебе никто не причинит зла, но ты должен показать, что готов помогать им. Не делай глупостей.

– Вы покинете наконец помещение, падре? – рявкнула я на него, выйдя из себя. – Если хотите, можете подождать за дверью, а сейчас ступайте! Все могут выйти, ситуация под полным моим контролем.

Фрутос подал знак полицейским, и они отпустили своего пленника. Но все продолжали внимательно следить за Морено: тот направился к стулу, на котором сидел с самого начала, и тяжело на него рухнул. Выглядел он глубоко потрясенным, даже не одернул одежду, пострадавшую в ходе потасовки. Он ни на кого не смотрел, не двигался. Капитан обратился к нему жестко, как принято у полицейских:

– Оставляю тебя наедине с инспектором, потому что она меня об этом попросила, но не забывай: все мы стоим снаружи, и если ты позволишь себе хоть малейшую глупость, пеняй на себя, понял? Надеюсь, повторять не надо?

Наконец они нелепой цепочкой двинулись к двери, и замыкал процессию священник. Заметив, что Гарсон вознамерился было задержаться, я решительно махнула головой, велев ему присоединиться к прочим. Мы остались с Морено вдвоем. Он уставился на носки своих потрепанных кроссовок. Только тут я почувствовала, в каком нервном напряжении нахожусь. И попыталась сделать несколько глубоких вдохов. После чего произнесла намеренно ровным голосом:

– Давай так, Хуан, если тебе хочется ударить меня, бей сейчас. Я кричать не буду, и те, что снаружи, не войдут. Смелей! Вдруг после этого тебе полегчает и мы сможем поговорить относительно спокойно.

Он не поднял на меня глаз и даже не шевельнулся, я тоже замолчала, решив обождать. Где-то через минуту, которая показалась мне вечностью, я услышала его голос:

– Я не собираюсь нападать на вас, что толку? Но вы не должны были приезжать к нам. Никогда! Если бы вы не приехали, Джульетта была бы жива, и я хочу, чтобы вы это запомнили.

– А я не исключаю, что в ее смерти виноват ты. Я сейчас задам тебе один вопрос: скажи, за тобой не тянутся какие-нибудь дела с тех самых пор, как ты был связан с наркотиками?

Он резко вздернул голову:

– Что вы несете?

– То, что ты слышал. Может, ты припрятал что-то, что тебе не принадлежало, может, кто-то разыскивает тебя, чтобы свести старые счеты, а заплатить пришлось Джульетте.

– Я никогда не торговал наркотой, только сам сидел…

– Когда человек употребляет наркотики, границы между некоторыми вещами весьма расплывчаты. В обмен на дозу ты выполняешь какое-нибудь поручение, начинаешь вращаться в определенных кругах… У тебя не осталось там врагов?

Он поднялся и направился ко мне. Я решила, что он опять попытается ударить меня, но Морено просто наклонил свое лицо очень близко к моему. И заговорил в исступлении:

– Неужели вы полагаете, что, если бы существовала хоть малейшая возможность того, что кто-то из моих недругов убил Джульетту, я бы вам об этом сразу не сказал? Неужели в это можно поверить? Эта женщина была моей жизнью, инспектор, только ее одну во всем мире я и любил. Найди я убийцу, прикончил бы его собственными руками.

– Тогда помоги мне, Хуан! Помоги! – Я заговорила с жаром: – Я ищу типа, который ее убил. Расскажи она мне все, что знала, возможно, я сумела бы спасти ее от смерти. Если она рассказывала тебе хоть что-нибудь про убийство Сигуана, ты должен передать это мне. Только тогда у нас появится шанс поймать негодяя. Подумай как следует.

Он снова уставился в пол, потом вернулся на прежнее место и сел. С каждым его движением таяли мои надежды. Видно, придется распроститься с главным следом в этом деле, подумала я с досадой. Я ждала дольше, чем требовала логика, но наконец пошла к двери. И как раз в этот миг я услышала его голос.

– Рокко Катанья, – выдавил он.

Я обернулась:

– Что ты сказал?

– Имя итальянца, убившего Сигуана, – Рокко Катанья.

– Расскажи подробнее.

– Не могу я рассказать того, чего не знаю. Тогда, когда все это случилось, Абелардо Киньонес сказал Джульетте, что на этот раз в квартиру Сигуана вместо него пойдет итальянец, которого зовут Рокко Катанья. Объяснять он ничего не стал. “Потом скажу почему”, – кажется, только этим он и ограничился. А еще он велел ей помалкивать, потому что итальянец запросто может убить их обоих. Она понятия не имела, что этот тип собирается прикончить старика, но итальянец, едва вошел, направился прямехонько к нему. Проверил документы и начал бить по голове, пока не убедился, что тот мертв. Джульетта все время боялась, что итальянец вернется, чтобы расправиться и с ней, особенно после того, как Киньонеса нашли убитым в Марбелье. Поэтому никто, и вы в том числе, не могли вытянуть из нее его имени. Но сама Джульетта не была виновна в убийстве старика, хотя теперь это уже не имеет никакого значения. Теперь и ее убили. Этот подонок наверняка проследил за вами, когда вы к нам ехали.

Он закрыл лицо руками и заплакал. Плечи его судорожно вздрагивали. Я подошла к нему, но не решилась дотронуться. Он поднял глаза и в бешенстве посмотрел на меня:

– Найдите его, инспектор! Я сам ничего не могу сделать, а вы можете. Найдите его!

– Я найду его, Хуан, и он заплатит за то, что сделал, обещаю тебе.

Я вышла из комнаты, страшно радуясь появлению нового следа, но душа моя была потрясена сценой, разыгравшейся только что у меня на глазах. Я шагнула к священнику:

– Падре, вы можете на время увезти куда-нибудь Хуана, чтобы он находился в надежном месте?

– Конечно, конечно. Я помещу его в реабилитационный центр. Там он ни на миг не останется один. Там еще живут его друзья – те, с кем он познакомился, когда сам проходил курс.

Я кивнула. Потом попросила Фрутоса сопровождать меня. Вместе мы отправились в мебельный магазин, где в свое время я получила адрес Джульетты. Хозяйка раскрыла рот от изумления, когда увидела, как я вхожу в сопровождении капитана гражданской гвардии.

– Неужели что-то случилось с вашей кузиной? – сразу спросила она.

Тут пришел черед удивляться Фрутосу.

– Я из полиции, – отрезала я. – Позовите сюда Абдула, пожалуйста.

Она выполнила мою просьбу, так до конца и не придя в себя. Когда марокканец явился, я спросила обоих, не заглядывал ли кто к ним в магазин с вопросами, похожими на мои. Они ответили отрицательно, по-прежнему ничего не понимая. И вряд ли они могли соврать, находясь в таком состоянии. На всякий случай я решила уточнить, не обсуждали ли они с кем-нибудь мой первый визит в магазин. Не сообщали ли кому-нибудь еще, кроме меня, адрес Морено? Они опять ответили отрицательно, хотя хозяйка испуганно вспомнила:

– Я сказала мужу за ужином, что одна сеньора заходила в магазин, потому что искала свою кузину, и поделилась с ним вашей семейной историей; но адреса Морено я не называла, поскольку мой муж, он все равно с ним не знаком…

– Хорошо, – сказала я, и мы без всяких объяснений удалились.

Однако Фрутос был заинтригован и не удержался от вопроса:

– А что это за история про кузину?..

– Мои штучки – ничего особенного; просто я не хотела, чтобы она знала, откуда я. Вы могли бы установить наблюдение за этими двоими? Хотя вряд ли они что-то скрывают.

– Они местные, всю жизнь живут в Ронде, если бы что и знали, непременно признались бы. Не хотите глянуть на тело девушки?

– Не могу сказать, чтобы очень хотела.

– И правильно. Она ведь такая маленькая да худенькая и теперь похожа на птичку, которую только что подстрелили. Она была проституткой, да?

– Была когда-то давно, Фрутос, давно, а потом перестала быть проституткой.

Зато Гарсон успел осмотреть тело Джульетты, пока мы с Фрутосом ходили в мебельный магазин. Он поделился своими впечатлениями, когда мы возвращались в Барселону:

– Бедная девочка!.. Я чуть не заплакал, глядя на нее, а ведь и знаком с ней не был. Хрупкая, маленькая, а во лбу кошмарная дыра… Господи, и откуда только берутся такие изверги!

– Рокко Катанья. Теперь мы знаем его имя. Я уже попросила Коронаса, чтобы он велел проверить, не числится ли чего за этим типом в Испании.

– Если имя настоящее.

– Попробуй тут угадай! И следил он за мной так, что я ничего не заметила. Ловкач.

– Да, но не мог же он сопровождать вас от самой Барселоны – это практически невозможно… И откуда он узнал, что вы двинулись в Ронду?

– О том, что дело Сигуана вновь открыто, писали все газеты, не исключено, что он стал следить за нами, как только мы приступили к расследованию.

– Не знаю, что думаете вы, Петра, но мне эта история с каждым днем видится все более запутанной.

Я ничего не ответила. Меня увлекло созерцание пейзажа, который быстро-быстро пролетал за окошком: равнины, горы, луга… и вся эта красота стягивалась в один краткий миг. Думая о своем, я заснула, а когда вновь открыла глаза, увидела, как Гарсон расправляется с огромным бутербродом. Он улыбнулся мне:

– А вам я ничего не принес из бара, потому что вы спали сном праведницы. Хотите есть?

– Нет. Я вот о чем думаю, Фермин: ведь никого из участников преступления не осталось в живых, вы понимаете? Кроме убийцы, само собой.

– Похоже, сны вам снились не самые приятные. Не беспокойтесь, Петра, найдем мы его в конце концов. Найдем этого мерзавца, даже если для этого нам придется поехать в Италию и перевернуть весь Парфенон.

– В Италии нет никакого Парфенона.

– Ну тогда Ватикан.

– Вряд ли он прячется в Ватикане, хотя, надо признать, это было бы занятно.

Через несколько часов мы уже сидели в кабинете комиссара, который не позволил нам даже заехать домой. Едва поздоровавшись с нами, он набрал имя итальянца в общем архиве, которым пользуются на равных правах национальная полиция, полиции автономии и гражданская гвардия. Потом кивнул на пустой экран:

– В Испании он под этим именем не засветился. Итак, немедленно за работу. Надо выяснить, не прилетал ли такой человек из Италии к нам в интересующие нас дни. Начните с национальных авиакомпаний: Alitalia и Iberia. Если ничего не найдете, беритесь за частные компании. Действуйте обычным порядком, но со знаком “срочно”. Если что-то отыщется, немедленно сообщите мне. Сейчас это самая главная задача.

Мы поехали в аэропорт Эль Прат. К счастью, Гарсон, гораздо более привычный, чем я, к официальным порядкам, прекрасно знал, как нам следует действовать. Задача оказалась не слишком сложной. Некий Рокко Катанья прилетал рейсом Alitalia в Барселону, а позже рейсом Iberia – в Малагу. В тот же день, что и я. Потом, на следующий день после убийства Джульетты, он вернулся в Рим. Катанья не рискнул воспользоваться поддельными документами, из чего выходило, что девушке было известно его подлинное имя. Ошибка, совершенная убийцей, для нас всегда оборачивается счастливым шансом, из которого мы должны вытянуть все, что можно. Я возблагодарила небеса. А вот по мнению Гарсона, тот летал под своим собственным именем только потому, что ему и в голову не приходило, что Киньонес мог назвать его имя девушке.

– Рокко Катанья – киллер, я почти уверена в этом, Фермин. И он следил за мной, следил все время. Как только он прибыл в Барселону, это стало его единственной задачей – следить за мной. Но от кого-то он получил нужные сведения, узнал, что именно мы с вами ведем это дело.

– Ну, об этом знало слишком много людей. Коронас, к слову сказать, делал заявления для газет.

– Да, однако он ни разу не назвал наших имен.

– Какая разница! Достаточно было подежурить рядом с участком и посмотреть, кто и куда отправляется, чтобы связать концы с концами. Я считаю, надо немедленно поставить в известность комиссара. Если мы протянем еще хоть пару минут, он превратится в бенгальского тигра. Надеюсь, в Бенгалии есть тигры?

– Насколько мне известно, есть.

– Знаете, после ляпа с Парфеноном я стал во всем сомневаться.

– Не горюйте, в Италии столько всяких памятников, что наверняка где-нибудь стоит и какой-нибудь свой Парфенон.

Комиссар Коронас рвался в бой. Он выслушал наш отчет с невозмутимым лицом и впился взглядом в экран компьютера, перечисляя при этом, словно бы для себя самого, те шаги, которые следует предпринять:

– Да, надо связаться с судьей Хуаном Муро, пусть выяснит, кому из римских судей придется взять на себя это дело. Затем я переговорю с римской полицией – чтобы порылись в своих архивах: нет ли там чего на этого типа. Затем оформим нужные бумаги для ведения работы по вашему делу за границей.

– Какие еще бумаги? – спросил мой помощник, которого на сей раз подвело знание разного рода бюрократических тонкостей.

– Вас прикрепят к одному из римских полицейских участков, а там выделят в помощь двух сотрудников соответствующего вашему звания. Они будут постоянно работать вместе с вами, постоянно. Это значит, что без них вам нельзя будет ступить ни шагу, понятно? И чтобы не было никаких историй! Да, еще одна вещь, очень важная: оружие вы носить при себе не имеете права.

– А они?

– Они, разумеется, будут вооружены.

– Ну вот! – пробурчал Гарсон, вроде как слабо протестуя. Потом задал нелепый вопрос: – Это значит, что мы поедем в Рим?

Коронас глянул на него с раздражением:

– Получается, что поедете. А я все мечтал, чтобы это дело обошлось без лишних расходов! Теперь вы вдвоем ко всем чертям разнесете весь мой бюджет. Но учтите, полетите самой дешевой авиакомпанией, поселитесь в средненьком отеле и будете ежедневно – и самым подробным образом – отчитываться обо всех расходах. А теперь, пока я буду готовить для вас итальянскую почву, езжайте домой, отдохните и сообщите родственникам, что некоторое время будете отсутствовать – уедете по служебной надобности. Позднее я вам позвоню.

– А если итальянские полицейские не найдут ничего про Катанью в своих архивах, мы все равно поедем? – внезапно спросил мой товарищ.

– Все равно поедете! – рыкнул на него Коронас, начиная выходить из себя.

Гарсон покинул кабинет с видом нокаутированного боксера, он шагал молча, целиком погрузившись в себя. Мое состояние было не многим лучше. Хотя, надо заметить, причины для переживаний были у нас разные: я раздумывала о ходе дела, а Гарсон – о путешествии. Я поняла это сразу, как только он заговорил:

– Для меня такой поворот – полная неожиданность.

– Да, искать человека в незнакомом месте – и в самом деле нелегкая задача.

– А ведь Беатрис совсем недавно сказала мне, что в этом году, в мой отпуск, мы поедем в Италию. То, что я в мои годы там еще не был, кажется ей невероятным. Надеюсь, она не обидится, что я поеду сейчас без нее.

– А потом поедете вместе. Не думаю, что у нас будет много времени для туристических развлечений.

– А вы уже были в Италии, Петра?

– Была несколько раз.

– С разными мужьями?

– Послать бы вас куда подальше, Фермин! Вы так спрашиваете, будто я какая-нибудь Элизабет Тейлор!

– А с Маркосом были?

– Один раз довелось, но поездка получилась очень короткой. А вы, Гарсон, сколько раз ездили за границу?

– Я-то? Если честно, совсем мало. Кроме Москвы, где мы с вами побывали в командировке, один раз был в Лурде – с моей первой женой; она ведь, как вы знаете, была очень набожной. С Беатрис мы ездили в Бордо, в Лондон, а прошлым летом – в Эшторил. А в Италию – никогда!

– Не беспокойтесь, ваша супруга прекрасно поймет, что это связано со служебными делами.

Зато Маркос понять мои объяснения про служебные дела не пожелал. Он вошел в спальню как раз тогда, когда я собирала чемодан, и по каменному выражению его лица я без труда догадалась, что за этим последует.

– Опять в Ронду?

– Нет, теперь в Италию.

– Что? – вскрикнул он так, словно его оскорбили.

Я попыталась в общих чертах втолковать ему цель своей поездки, но это не помогло. Он сказал:

– Послушай, мне это надоело! Понимаешь, надоело! Меня просто бесит, что ты уезжаешь именно сейчас и вот так – неожиданно, не предупредив заранее.

– Я тут ничего не могу поделать, Маркос! Это приказ комиссара. Кроме того, я не понимаю, почему именно сейчас мне нельзя уезжать?

– Петра, в супружеской жизни бывают хорошие и плохие периоды. Так вот, я искренне считаю, что сейчас мы с тобой переживаем период плохой. Ничего такого особенного, разумеется, – беда лишь в том, что нам маловато доводится быть вместе. Ты занята своими делами, я – своими… Из-за этого иногда возникает недопонимание… Поэтому хорошо было бы устроить себе отдых, побыть подольше вместе, поговорить, обсудить, не происходит ли с нами чего-то непредвиденного…

Меня накрыло волной возмущения, так что я чуть не задохнулась:

– И ты мне говоришь это, когда я, считай, одной ногой уже на борту самолета и ничего не могу изменить! Ты что, хочешь, чтобы я уехала выбитая из колеи и мучилась разными переживаниями все то время, что проведу за границей?

– А когда, мать твою за ноги, я должен тебе это говорить, если мы встречаемся только на бегу?

– Значит, это я виновата, что мы встречаемся только на бегу? Конечно! Я должна сидеть целый день дома и ждать: вдруг тебе заблагорассудится заглянуть сюда. Или ты хочешь, чтобы я сидела на полу у твоих ног, пока ты работаешь у себя в мастерской?

В глазах его я прочла злобу. Он был очень серьезен. Но сумел справиться с гневом и двинулся к двери:

– Счастливого пути! Звони.

И медленно, почти бесшумно вышел.

Я человек на язык не сдержанный, люблю подпустить крепкое словцо – да и все мы в полиции такие. И нецензурные слова для меня – все равно что междометия, они не несут оскорбительного смысла. А вот от Маркоса ничего такого никогда не услышишь. Поэтому то, что он произнес “мать твою за ноги”, показалось мне самым важным из всего случившегося. Я заметила, что держу в руке одну туфлю, которую собиралась сунуть в чемодан, и со всей силы швырнула ее об стену. Я была в полной растерянности, потому что в голове у меня теснились самые разные чувства, и каждое старалось отпихнуть прочие и занять главное место. С одной стороны, меня охватила безрассудная злость из-за того, что я ощущала себя жертвой несправедливости. Момент был слишком не подходящий для того, чтобы муж бросал мне в лицо какие-либо упреки, обвиняя в недостатке любви или в чем-то еще. А позволил он себе такое исключительно потому, что в нем подняли голову мачистские предрассудки: как это, мол, она живет по своему усмотрению? С другой стороны, мне стало грустно. Интересно знать: ну а пары, которые прожили вместе тридцать или, скажем, сорок лет? Как им удается держать себя в руках и не изрыгать пламя изо рта буквально по любому поводу? И зачем мы с Маркосом вдруг затеяли эту ссору, хотя теоретически все в данной ситуации просто и очевидно? И наконец, присутствовало и еще чисто практическое соображение: после нашей абсурдной перепалки я несколько дней буду чувствовать себя не в своей тарелке, а это может повлиять на ход расследования. Буря самых мрачных чувств, обрушившихся на меня, заставила принять решение: я отыскала вторую туфлю и со всей силы метнула ее – на сей раз угодив в шкаф. И мне сразу стало гораздо легче. Как и следовало ожидать, в полицейских архивах Италии сведения о Рокко Катанье имелись. Правда, довольно скромные, ничего особенного. Пять лет назад он был арестован во время кражи в магазине электробытовой техники – вместе с подельниками, тоже птицами невысокого полета. Срок ему дали небольшой – с учетом того, что прежде никаких серьезных грехов за ним не водилось. Возраст – сорок лет, римский адрес тоже известен.

Комиссара Коронаса мы нашли в том же состоянии лихорадочной активности, в каком мы его оставили. Уже оформлялись в срочном порядке бумаги для нашей поездки в Италию. Выглядел Коронас вполне довольным, и казалось, что он мечтает лишь об одном: поскорее от нас избавиться.

Я пошла в свой кабинет, чтобы собрать нужные документы по делу, и тотчас убедилась, что слухи разносятся по нашему комиссариату со скоростью света. В дверь тихонько постучали, и на пороге появились Йоланда и Соня, молодые сотрудницы, которые столько раз работали вместе со мной при расследовании самых разных дел. Они пришли попросить, чтобы я купила им там, прямо в Риме, что-нибудь итальянское. Все равно что: блузку, сумку, носовой платок… Главное, чтобы купленная вещь носила одну из тех марок, которые во всем мире стали легендой: Dolce & Gabbana, Armani, Versace, Prada… Я безуспешно пыталась убедить их, что все эти фирмы имеют свои бутики в Барселоне. “Это совсем другое”, – упрямо твердили они в ответ. Девушки желали иметь итальянскую вещь, купленную в Италии, мечтали о безусловной и абсолютной итальянскости, которая стопроцентно гарантировала бы им погружение в мир роскоши и хорошего вкуса. Они собирались всучить мне накопленные ими деньги – у каждой набралось по триста евро. Я страшно не хотела связываться с этими деньгами и пообещала купить заказанное на свои, с тем что потом мы сквитаемся. Кроме того, я предупредила, что ничего не могу им обещать: кто знает, будет ли у меня вообще время на исполнение подобных поручений. Все это я объяснила очень спокойно и вежливо, хотя, честно сказать, первым моим порывом было послать их ко всем чертям. У меня в голове не укладывалось, как две вполне взрослые и серьезные девицы, профессионалы своего дела, связанного с защитой закона, не хотят понять, что поездка, нацеленная на поиски вероятного убийцы, – это вовсе не увеселительная прогулка, когда можно заниматься легкомысленными покупками. Однако, заметив, как блестят у них глаза, когда они начинают перечислять разные марки и говорить о сумочках, я поняла, что тут дело не в легкомыслии. Для них эти названия воплощают в себе ту же идею нового мира и свободы, какую для меня в юности воплощали европейские демократические страны, не знавшие, что такое франкизм. Времена меняются, возникают новые мифы. Но у меня не было намерения погружаться в критические сопоставления или обвинять их поколение в легковесности. Все мы, в любые времена, хотим убежать подальше от повседневности, которая кажется нам темной, удушающей, тупой… И не важно, куда мы обращаем свои взоры, убеждая себя, что только откуда-то оттуда можно получить глоток свежего воздуха. Короче, я пообещала им, что, если смогу, привезу им пару пакетов гламура с самыми знаменитыми в мире этикетками.

Но вся толерантность, которую я вдруг в себе обнаружила, и все довольство собой, которое я в результате ощутила, были напрочь забыты, как только я увидела Гарсона, который с небольшим опозданием явился в комиссариат. Если весь мой багаж сводился к весьма средних размеров чемодану, то при нем были маленький чемоданчик и огромный рюкзак, по тяжести сравнимый со смертным грехом.

– Господи, и что вы туда напихали? – полюбопытствовала я.

– В рюкзаке книги по истории и искусству: императорский Рим, республиканский Рим, скульптуры Микеланджело, жизнеописания императоров… Ага, догадываюсь, что вертится у вас на язычке. Тогда снимите трубку и скажите все это Беатрис. Это ее идея. У меня голова распухла от наставлений, что мне следует знать о Вечном городе. Из вещей я почти ничего не взял – смену белья, пару рубашек да брюки. Можно сказать, еду почти голышом, и это тоже затея моей жены. По ее мнению, в Италии – лучшая в мире мужская одежда, поэтому я должен купить там все, что мне нужно.

– Убиться можно! – не выдержала я. У меня было такое впечатление, что все они, не сговариваясь, решили, будто мы отправляемся развлекаться.

– А вы что, хотите, чтобы я уехал из дому, устроив громкий супружеский скандал?

– Нет! Вот уж чего я вам никогда не пожелаю, Фермин, так это супружеского скандала!

Он пожал плечами и улыбнулся. Мы с ним всегда составляли странную пару, и вот теперь эту самую странную пару отвез на машине в аэропорт полицейский Домингес.

Ожидая, пока объявят посадку на наш рейс, мы бродили по немыслимых размеров первому терминалу аэропорта Эль Прат. И я снова почувствовала то, что всегда накатывало на меня в аэропортах: беспредельное ощущение абсурда. Престарелые супруги англосаксонского вида, маленькие группки шумной молодежи, одинокие мужчины, всегда сидящие с открытыми компьютерами, перуанцы, наряженные в национальные костюмы, пара погруженных в размышления священников, женщина с двумя или тремя детьми, барахтающимися на полу… Куда направляются все эти люди? Что их влечет? Ничто. Мне кажется, на самом деле ничто не заставляет их грузиться в самолет, и если бы они спокойно сидели на своих местах, жизнь в мире оставалась бы в точности такой же, как и прежде. Вот и мы, Гарсон и я, тронулись в путь, не имея на то абсолютно никаких веских причин. Если в Риме нас постоянно будут сопровождать два полицейских, то почему бы им самим не выполнить всю работу? Почему чье-то физическое присутствие видится столь важным в мире, который живет уже отчасти в виртуальном пространстве? Мне не хотелось делиться этими мыслями со своим помощником, потому что они были туманными и неуместными. К тому же Гарсон выглядел рассеянным. И продолжал хранить молчание, даже когда мы оказались в самолете. Достал книгу с жизнеописаниями римских императоров и принялся читать. А я даже не открыла взятую с собой книжку, так как мгновенно заснула.

Меня разбудил голос пилота, объявлявший, что через четверть часа самолет совершит посадку. Гарсон жадно глядел в окошко. Начинались наши римские похождения.

Пока мы ехали на такси в гостиницу, в голове моей мелькали картинки из предыдущих визитов в Рим. Гарсон был прав: я чувствовала себя как старая, когда-то знаменитая, актриса, которая связывает в памяти тот или иной город с одним из череды своих мужей. Я со всеми тремя бывала в Риме. Первый мой муж, Уго, выбрал Рим для нашего свадебного путешествия. Сколько времени прошло с тех пор? Мне всегда трудно приклеивать к своим воспоминаниям конкретные даты, да так и лучше. В тот раз все места, где мы побывали, отсылали меня к университетским курсам, которые я прослушала, книгам, которые я прочитала, фильмам, которые посмотрела, картинам, которыми любовалась. Улицы, памятники, музеи – все казалось странным, обретая материальность. Подлинный Рим словно сражался за право на существование с мечтами многих и многих художников, мечтами многих и многих путешественников. Все грани огромного бриллианта, каким был этот город, отражали свет в форме чужих впечатлений. Было непросто составить собственное мнение о том, что ты видишь. Разрушая любой непосредственно личный взгляд, в голову мне лезли безумства Феллини, романтические фантазии лорда Байрона, грандиозные римские цирки времен империи, созданные Голливудом, лекции о кватроченто, реализм Витторио Де Сики и незабвенные кадры, когда Одри Хепберн и Грегори Пек вместе едут на мотороллере “Веспа”.

Уже в самом начале нашего супружества Уго был человеком самоуверенным. Он успел побывать в Риме в студенческие годы, поэтому считал, что может служить мне гидом. Именно это ему больше всего нравилось – вести за собой других. Его объяснения были столь многословными и подробными, что я чувствовала себя ученицей, внимающей учителю. Подобные впечатления, казалось бы, должны были обещать в будущем черные тучи, но юная любовь никогда не желает верить метеорологическим прогнозам, предвещающим бури. В любом случае в Риме все время нашего там пребывания светило солнце. Разумеется, под конец я пресытилась знаменитыми камнями и величием былой империи, но, возвращаясь в Испанию, села в самолет с твердой верой: “Я вернусь сюда”.

И вернулась – несколько лет спустя, но уже с Пепе, моим вторым, молодым, мужем. На сей раз роль гида досталась мне, но так как я хорошо усвоила, что гид не должен ни утомлять нас, ни подавлять своим всезнанием, я ограничилась прогулками по основным туристическим точкам: Колизей, фонтан Треви, Ватикан и кое-что еще. Остальное время мы провели за обедами и ужинами в маленьких ресторанчиках в Трастевере, там мы наслаждались пастой и вином, особо не задумываясь, где именно находимся – в Риме или Стамбуле. Для Пепе очень мало значило, по какой земле он ступает; свой мир он всегда нес с собой – мир, замкнутый в собственные границы и спокойный, в котором просто не нашлось бы места для буйных приключений. Он был счастлив со своими друзьями, счастливым его делали сигареты с марихуаной, а также упрощенный и умиротворяющий анализ действительности. А мне было неуютно в этом тесном и будто подбитом ватой пространстве. Наверное, поэтому я и ушла от Пепе. Бедный Пепе! Ужас сколько времени я ему даже не звонила, хотя, признаюсь, мне нравилось слышать, как он, снимая трубку, говорил: “Петра! Это ты?”, словно для него убедиться в том, что это действительно я, было делом совершенно поразительным. Сейчас он живет с девушкой его же возраста, она была балериной в “Лисео”, а закончив выступать, начала давать уроки балета девочкам в какой-то школе. Кажется, он вполне счастлив.

С Маркосом я приезжала сюда год назад, когда его пригласили на конгресс архитекторов, проводившийся в Риме. И как если бы каждая из этих поездок в сжатом виде отражала то, что происходило в моей семейной жизни, последняя была какой-то урывочной и в основном отданной работе. Маркосу пришлось посещать заседания конгресса и делать доклад. А я тем временем просто бродила по улицам, пила то там, то сям кофе или капучино. Встречались мы вечером и шли ужинать. Видно, наша с ним вечная беда – нехватка времени!

Тут я заметила, что пока предавалась всем этим воспоминаниям, связанным с Римом, мой помощник молчал как убитый и только смотрел не отрываясь в окошко такси.

– Ну что, Фермин, нравится?

– Я в опупении, просто в опупении. Неужели вы видите то же, что и я? Заметили кусок огромного фонтана с летящим конем?

– Это памятник Виктору Эммануилу. Римлянам он не особенно по вкусу.

– А мне без разницы, что думают римляне. Это ведь просто черт знает что такое! А арена, мимо которой мы проезжали? Я буквально онемел! Да, я знал ее по фотографиям и по кино, но только теперь понял, что это такое на самом деле! Прямо с ума съехать можно!

– Это Колизей. Правда, сильное впечатление?

– Мало сказать! Клянусь вам: если мы поймаем этого клятого убийцу, а я не успею осмотреть все это, я, наверное, снова выпущу его на волю.

– Будет-будет у нас время, не беспокойтесь. Мы договорились встретиться завтра в одиннадцать утра в комиссариате. Если хотите, до этого можем погулять по всем этим местам.

Назавтра мы действительно успели погулять до начала рабочего дня. Так как дело было в ноябре, туристов оказалось не слишком много. Когда мы очутились неподалеку от Колизея, Гарсон словно в трансе двинулся к этому сооружению эллиптической формы. Мы едва не уткнулись лбами в его каменные стены, и тут мой помощник повернулся ко мне:

– У меня просто нет слов, Петра, я потрясен. Это живая история, как будто мы попали на много веков назад. Даже не понимаю, как они позволяют ездить машинам рядом с таким чудом!

– Мы, европейцы, привыкли жить среди своих же отбросов, как свиньи.

– Сравнение не кажется мне слишком удачным. Я расхохоталась. Было очевидно, что этот памятник затронул самые глубокие художественные струны в душе Гарсона, струны, о существовании которых я даже не подозревала. Когда мы вышли на арену, он снова дал волю своим восторгам:

– Вы только подумайте, Петра! Среди этих камней происходили ужасные вещи, жестокие, но и величественные: гладиаторы бились друг с другом, дикие звери терзали христиан, толпы людей вопили, требуя крови… Волосы дыбом встают, стоит об этом вспомнить.

Я не мешала ему выплескивать свои впечатления и не позволила себе никаких комментариев, так как любой из тех, что приходили мне в голову, мог его обидеть. А он продолжал перечислять свои убогие сведения о давно минувшей эпохе:

– Знаете, мне вообще кажется, что один из моих предков был родом отсюда. Что-то такое меня кольнуло, когда мы только входили. Не исключено, что какой-нибудь мой пра-пра служил среди тех, кто кормил львов, или был кузнецом, изготовлявшим оружие для тех, кто бился на арене, короче, что-то мне подсказывает: в древние времена я здесь непонятным образом присутствовал.

– Занятный вы все-таки человек, Фермин. Обычно, когда люди представляют себя живущими в другие исторические эпохи, они выбирают куда более блестящие роли – короля, императора или, по крайней мере, поэта либо философа. Только вам пришло в голову сказать, что вы ведете начало из самых низов.

– Просто я никогда не заблуждался относительно рода занятия своих предков, они уж точно были самыми простыми людьми: каменщиками, пастухами, угольщиками… Никаких графов или маркизов! И я горжусь этим, будьте уверены! Всегда то же самое говорю жене, когда она упрекает меня за недостаток благородства в манере держать себя: “Я ведь, Беатрис, из тех людей, что зарабатывают на хлеб потом своим, я из тружеников. Ты происходишь из благородной семьи, а я нет, и никогда этого не забывай. В моей семье отродясь не встречалось породистых псов. Только дворняжки”.

Я испытала было что-то похожее на сочувствие к Беатрис, которой приходится выслушивать подобного рода собачье-династические соображения мужа, и в этот миг мне страшно захотелось немного позлить Гарсона.

– Да, Гарсон, от тяжкой работы ваш лоб просто залит потом, правда, случается – еще и от игры в гольф, и слава богу, что вы не потеете, отправляясь в оперу или в дорогой ресторан, не то бы…

– Петра, лучше попридержите свои намеки на то, до какой степени я обуржуазился, иначе мы с вами поссоримся. Лучше скажите, какую бы роль выбрали себе вы, если бы попали во времена Римской империи.

– Я-то? О, я бы, разумеется, была императрицей, одной из тех свирепых и коварных дам, что подсыпали мужу яд даже в воду для полоскания рта.

– Нет, с вами просто невозможно говорить всерьез. Пойду лучше похожу по лестницам.

– Я подожду вас у выхода. У вас есть четверть часа на все ваши исторические восторги – и ни минутой больше. Мы не должны опаздывать в комиссариат, это произвело бы дурное впечатление. Не забывайте: мы здесь представляем всю испанскую полицию.

Он посмотрел на меня с досадой, сверху вниз. Затем стал удаляться, с достоинством цезаря огибая туристов. Я вышла, закурила и стала его дожидаться. Ожидание получилось не таким уж скучным: какие-то типы, наряженные центурионами, за некую плату позировали перед фотоаппаратами юных американок, которые буквально умирали со смеху. И я подумала, что все мы, человеки, как только превращаемся в туристов, готовы ставить сами себя в смешное, даже унизительное, положение, хотя никогда не позволили бы, чтобы нас в такое положение поставил кто-то другой. И тем не менее зрелище было живописное, и оно помогло мне скоротать время. Гарсон не опоздал ни на секунду, но тотчас присоединился к зевакам, глазевшим на центурионов.

– А недурно было бы и нам сняться с этими молодцами. Привезли бы фотографии в Барселону – вот бы смеху было у наших девушек из комиссариата.

Совершенно по-дурацки хихикнув, я сделала вид, что принимаю его идею за шутку, хотя была уверена: он говорит всерьез. Потом я схватила Гарсона за руку и изо всех сил потянула к ближайшему бару. Там я заказала нам по чашке кофе, и, как я и предполагала, Гарсон, залпом выпив фантастически крепкий напиток, воскликнул:

– Матушки мои! Да от этого любой покойник воскреснет. Настоящая кофеиновая бомба!

– Кстати о покойниках: нам пора двигаться. Время, отведенное на туризм, истекло. Поедем на такси.

Нам предстояло познакомиться с ispettore Маурицио Абате и его помощницей Габриэллой Бертано, которым суждено было превратиться в наши тени на гораздо больший срок, чем планировалось.

Я тотчас поняла, что Абате выбрали на эту роль в первую очередь потому, что он отлично говорил по-испански. По его словам, наш язык он успел выучить, так как пятнадцать лет был женат на испанке, родом из Мадрида.

– Правда, мне так хотелось забыть все, с нею связанное, что я надеялся забыть также испанский, но, судя по всему, двух лет, которые прошли после нашего развода, для этого маловато, – объяснил он не без иронии.

Он смотрел на меня с нескрываемым любопытством, сверху вниз, и с лица его не сходила загадочная улыбка. Он был чуть моложе меня – коротко стриженные волосы, уже слегка тронутые сединой, глаза цвета меда, атлетическое сложение. Очень тщательно одет. Однако это внешнее описание ни в малой степени не передает того впечатления, которое он производил. Хотя я бы даже не сказала с уверенностью, какое именно впечатление он на меня произвел. Скептик, насмешник, человек язвительный и веселый? Пока я этого не знала, но повадку его восприняла как явный сигнал: надо быть начеку.

А вот характер Габриэллы Бертано показался мне с первой же встречи куда более покладистым и гибким. Лет тридцати, красивая, серьезная, во взгляде угадывалась большая сдержанность. Она сообщила, что очень часто работает в паре с Абате, и я готова была поклясться, что они идеально дополняли друг друга. По-испански она не говорила, но язык понимала, а чтобы мы понимали ее, объяснялась по-итальянски короткими и ясными фразами, сопровождая их красноречивой мимикой. Я решила, что больших языковых проблем у нас не будет, хотя Гарсон еще только осваивался с итальянским и порой просил повторить сказанное.

Оба poliziottos до мелочей изучили дело Сигуана, едва получив документы из Барселоны. Целью нашего приезда было отыскать нужного нам человека, и все, что нам до сих пор удалось о нем узнать, сейчас играло первостепенную роль. У них было слишком мало времени, чтобы разработать конкретный план, но они, безусловно, все последние дни занимались исключительно этим делом.

Не теряя времени на лишние разговоры, Абате положил перед нами полицейское досье на Катанью. С фотографии на нас смотрел мощный мужчина с орлиным носом и бычьей шеей, лицо у него было мерзким и маловыразительным.

– Мелкий уголовник, схваченный на месте преступления и отсидевший за это положенный срок, – пояснил Абате. – Правда, потом следы его теряются. Какие выводы вы можете из этого сделать, инспектор?

Я не ожидала, что меня вот так вдруг, ни с того ни с сего, подвергнут экзамену, и поэтому молчала, рассудив, что это вопрос риторический. Ничего подобного: Абате ждал ответа, глядя на меня с видом непреклонного профессора. Я ответила не без раздражения:

– Можно предположить, что все это время он вел себя в рамках закона, хотя для уголовника, который, вне всякого сомнения, только что совершил несколько преступлений в Испании, три года примерного поведения – срок слишком долгий. В чем-то он должен был за этот период запачкаться.

– Brava![1] – выпалил Абате, сверля меня взглядом и улыбаясь еще веселее. Потом изобразил на лице непонятную гримасу и сказал: – Но это не все. Если действительно именно Катанья убил Сигуана, а потом Киньонеса, выступая в роли киллера, и было это пять лет назад, что-то здесь не складывается. Какие у вас на сей счет соображения, инспектор?

Но я решила, что не стану больше терпеть, чтобы меня допрашивали как школьницу, и ответила:

– Я могу изложить вам, что думаю на сей счет, дорогой коллега, но буду очень признательна, если вы прекратите обращаться ко мне как к участнице телевизионного конкурса. Если вы желаете проверить, чего я стою в профессиональном плане и каковы мои дедуктивные способности, загляните в мое досье – оно имеется в вашем распоряжении. И содержит достаточно информации.

Гарсон, услышав мои слова, буквально онемел. Габриэлла смотрела на меня с таким видом, словно сомневалась, верно ли поняла сказанное. И только Абате по-прежнему улыбался счастливой улыбкой, отреагировав еще более пылко, чем прежде:

– Brava, bravissima! Но вы должны понять меня правильно, я всего лишь хочу убедиться, что наши взгляды в этом пункте совпадают, чтобы решить, как действовать дальше.

– На это я вам скажу вот что: поведение Катаньи кажется мне странным. Если он наемный убийца, который по заказу какого-то врага Сигуана убил фабриканта, а потом и Киньонеса как единственного свидетеля, почему он опустился до кражи в магазине электробытовых приборов в составе небольшой банды? Киллерство – куда более доходное занятие.

– Вот именно! И я вижу такие варианты объяснения: не исключено, что Катанья – никакой не киллер, а просто проходимец без гроша в кармане, который случайно познакомился в Киньонесом и решил заработать, поучаствовав в этом спектакле с проституткой. Но такая версия противоречит имеющимся у вас данным: он убил Сигуана сразу, как только проверил его документы, и не взял ничего ценного с места преступления. Можно также предположить, что он вовсе не профессиональный убийца, а просто готовый на все мерзавец, и он совершил оба убийства потому, что кто-то ему заплатил.

– Хочу напомнить: судя по всему, он совершил и третье убийство.

– Да, но убийство Джульетты Лопес безусловно связано с двумя предыдущими. И это укрепляет мои подозрения, что Катанья – идиот, а не расчетливый профессиональный убийца, и что на него полагается лишь тот, кто его нанял, – гипотетический враг Сигуана.

– В таком случае дело осложняется.

– Наверняка, ведь всегда проще идти по следу настоящего профессионала, чем искать незадачливого дилетанта.

– А на что жил Рокко Катанья после того, как вышел из тюрьмы, и до того, как получил плату за убийство Джульетты?

– Не знаю.

Тут в первый раз подал голос Гарсон:

– Этот Катанья прикончил трех человек, и это показывает, что он закоренелый убийца – то есть лепешка-то оказалась слоновьей.

Ispettore Абате вдруг расхохотался, словно услышал остроумнейшую шутку. При виде нашего общего изумления он счел нужным объясниться:

– Простите меня, но это выражение – “слоновья лепешка” – звучит очень колоритно, я просто обожаю такие лингвистические перлы.

Гарсон внезапно почувствовал себя героем и, польщенный, ответил:

– Ну, если вас будет смешить каждое такое выраженьице, хорошее настроение вам обеспечено.

Чтобы подобные отступления не отвлекали нас от дела, я быстро вернула разговор в нужное русло:

– Давайте делать выводы. Каково ваше мнение, ispettore?

– Я считаю, что тот, кого мы называем “враг Сигуана”, должен быть итальянцем. Зачем было бы испанскому врагу ехать в Италию на поиски профессионального убийцы? В Испании есть отличные киллеры, кроме того, как мне известно, там действуют еще и первоклассные колумбийские мастера этого дела. Разве не проще обратиться к ним – и ближе, и язык общий? Скажите, Петра, – тут он назвал меня по имени, – что вытекает из вашего расследования: каких врагов мог иметь Сигуан в Италии?

– На первый взгляд с Италией его связывали исключительно деловые отношения, и они, кстати, успешно развивались в последнее время, то есть перед его смертью. Я уже попросила составить список клиентов Сигуана в вашей стране и буду настаивать, чтобы список этот прислали как можно скорее. Правильно?

– Да, именно это нам сейчас и нужно.

– Иначе говоря, ispettore, вы намерены досконально изучить дело Сигуана, а не ограничиваться поисками Катаньи?

– Ну, разумеется, мы будем искать Катанью, но вы, полагаю, не станете со мной спорить: надо, чтобы добиться успеха, основательно знать дело, которое вы ведете.

– И вы отдаете себе отчет, что это потребует дополнительного времени?

– Нас много на этом деле – целых четверо.

– Да, но так как согласно принятым международным правилам нам придется всюду ходить вместе, возможности наши ограничиваются.

Он, не переставая улыбаться, посмотрел на меня, но с ответом помедлил. Потом наконец сказал:

– Прежде чем мы ринемся в бой, надо сделать еще кое-что. Судья, который занимается вашим делом в Риме, желает познакомиться с вами. Я предлагаю прямо сейчас поехать к нему, а потом начнем работать.

Габриэлла Бертано, которая за все это время не проронила ни слова, встала и повела нас на стоянку.

Все те ужасы, которые я стала рисовать себе, едва узнав, что нам предстоит вести расследование вместе с двумя итальянскими полицейскими, в мгновение ока воплотились в реальность. На этом этапе моей профессиональной жизни я уже успела убедиться: проблемы, которые поначалу кажутся всего лишь возможными, в конце концов всегда и неизбежно материализуются. Ну как сделать так, чтобы инспектор полиции, который находится в своей стране, включившись в наше расследование, не попытался навязать нам собственное понимание дела? Абате явно вознамерился постоянно вмешиваться в нашу работу, а не только помогать нам искать убийцу. И я ничего не могла с этим поделать. Начни я протестовать либо слишком жестко настаивать на своем, он легко изменит линию поведения и будет выкладываться меньше, чем следует. Да, судя по всему, чертов итальянец усложнит нам жизнь гораздо сильнее, чем я рассчитывала. И вина не была на все сто процентов его, виновата была порочная система, которая без видимой необходимости предписывала удвоение усилий. Наверняка было бы вполне достаточно, если бы мы с Гарсоном отчитывались перед местной полицией о любых наших действиях и по мере необходимости просили бы у них помощи. Так нет же, нас лишили табельного оружия и ни на миг не оставляли без присмотра! И мы чувствовали себя последними кретинами. Я нашла подходящий момент, чтобы шепотом пожаловаться на это Гарсону, но тот лишь фыркнул по-бизоньи и пожал плечами.

Затем последовал цирк с судьей. Надо отметить, что в Испании мы, полицейские, грешим желанием максимально сохранить свою независимость от судебного ведомства, и фигура судьи для нас по большей части лишена мифического ореола. Совсем не то в Италии. В Италии судья – царь и бог. Для них это своего рода тотем, его почитают и к нему относятся с благоговейным уважением. Вот такой судья нас и ожидал – Мафусаил в черном бронеподобном костюме, похожем на тот, что носил Гарсон в пору своего вдовства.

Разумеется, с полицейской стороны первой скрипкой выступал на этой встрече Абате, он изложил все детали дела, которые судья пожелал узнать. Занятно, но столь импульсивный всегда инспектор поразил меня чудесами терпения и ни разу не попытался оживить неспешный ритм, в котором протекало наше совещание. Меня уже начинало тошнить от переизбытка формализма, но выхода не было: приходилось молча следить за цепочкой вопросов престарелого судьи Чезаре Боно. Под конец тот принялся подписывать бесконечную стопку бумаг, но прежде вынул из верхнего кармана пиджака очки с блестящими стеклами фисташкового цвета. Господи боже мой, ни один судья в Испании, молодой или старый, шустрый или заторможенный, никогда в жизни не нацепил бы на нос столь легкомысленные окуляры при исполнении своих служебных обязанностей! Это было ключевым опытом, полученным за все время нашей поездки: итальянцы принимают установленные сверху стандарты, к соблюдению которых обязывает их та или иная должность, но всегда вносят в них некую забавную, даже игривую, деталь, и она помогает хотя бы ненадолго вынырнуть за границы томительных условностей. Это здорово, подумала я, остается только мечтать, чтобы и комиссар Коронас когда-нибудь решился на такое.

Но на этом встреча наша не закончилась. Настал черед рекомендаций. Судья Боно попросил нас быть острожными, уважать по мере возможности презумпцию невиновности, не форсировать события, относиться к происходящему спокойно и обо всем информировать его. Пожалуй, ни один отец из верной всем традициям семьи не наставлял бы своих строптивых детей с такой деликатностью. Когда я уже решила было, что он приблизился к финалу, судья вдруг принялся вспоминать свои поездки в Барселону. Воспоминания он сопровождал глубокими ностальгическими вздохами. Казалось, Боно тоскует вовсе не по городу, а по любовнице, чего я, честно сказать, не исключала. Затем он стал задавать нам вопросы. Сохранили ли Рамблас ту же богемную и чувственную атмосферу, что царила там прежде? Я решила не сообщать ему, что толпы туристов превратили бульвар, да и весь центр Барселоны, в непроходимые места и что на тротуарах вдоль Рамблас теперь понатыканы сувенирные лавки и забегаловки фастфуда. Но я не успела помешать Гарсону пожаловаться на дороговизну жизни и на то, как трудно найти место для парковки. К счастью, судья, по всей видимости, плохо его понял или не пожелал понять. Так оно и лучше, какое право мы имеем протыкать воздушный шарик иллюзий, который этот милый человек надувал год за годом.

Два часа спустя мы покинули судью. Я принялась было жаловаться своему итальянскому коллеге, полагая, что он разделяет мое мнение:

– Мы потеряли драгоценное время! Я уж думала, он никогда нас не отпустит.

Абате посмотрел на меня несколько свысока, и я почувствовала, что моя реплика показалась ему неуместной и легкомысленной. Он возразил:

– Нет, время мы зря не потеряли – ни в коем случае! Чтобы подняться по лестнице, не рискуя свалиться, нельзя пропускать ни одной ступеньки.

– А ступенька под названием “Барселона” тоже была необходима?

– Она-то и была главной. Мы, итальянцы, очень важную роль отводим беседе и прямому общению, инспектор. После столь приятного обмена мнениями судья Боно будет относиться к нам с доверием и не позволит себе ни во что вмешиваться. Мы выиграем кучу времени, поскольку он не станет требовать от нас подробного отчета о каждом шаге, о каждом действии.

Я искоса глянула на Абате – он улыбался. Интересно, что нужно сказать этому типу, чтобы он хоть раз вышел из себя? Пока Габриэлла подгоняла машину, Абате продолжал улыбаться с самым безмятежным видом. Я снова попыталась вытащить его из этого блаженного состояния:

– Как я вижу, ваша помощница чудесно выполняет все ваши поручения. Она столь же хороший полицейский?

Он ловко принял мяч и, не изменившись в лице, отбил его:

– Габриэлла была лучшей в своем выпуске. Она отлично владеет компьютером, имеет магистерскую степень по криминологии, а также черный пояс. Она была не слишком разговорчива с вами, но это потому, что в последние дни у нее много поводов для волнений. Она только недавно вернулась на службу после рождения ребенка и на этой неделе впервые оставила сына с няней. Вы-то должны понимать такие вещи. Женщина сильно меняется, став матерью, какое-то время она ведет себя настороженно по отношению к окружающим и всю нежность отдает ребенку.

Я хотела сказать ему, что все это дикая чушь, но сдержалась. Одно дело – слегка поддразнивать его и совсем другое – вступать в открытую, и совершенно ненужную, конфронтацию еще до того, как мы начали работать. Поэтому я ограничилась таким ответом:

– Наверное, вы правы, у меня нет детей.

– Вы не замужем? – спросил он с наигранным изумлением.

Гарсон ответил за меня, хотя никто его и не просил этого делать:

– Не замужем? Инспектор Деликадо три раза выходила замуж, три! И третий муж все еще при ней.

И он засмеялся. К счастью, при мне не было моего пистолета, иначе Гарсон вряд ли остался бы в живых. Я решительно рубанула рукой воздух:

– Может, переменим тему?

Абате улыбался во весь рот, и у меня создалось впечатление, что между нами началась холодная война. Наконец появилась Габриэлла, и мы почти на ходу запрыгнули к ней в машину. Гарсон, который явно не удовольствовался своим нелепым заявлением по поводу трех моих замужеств, решил продолжить беседу про личную жизнь и, обратившись к Габриэлле, приторно-льстивым голосом проговорил:

– Bambino, un piccolo bambino?[2]

Девушка в ответ звонко рассмеялась и выстрелила длинной тирадой по-итальянски, произнеся ее с такой скоростью, что я только и смогла понять, что ее piccolo bambino зовут Лоренцо. Мой помощник несколько раз кивнул, повторяя с идиотским видом:

– Лоренцо, а, Лоренцо, bello, bello![3]

Абате сообщил, что сейчас мы отправимся обедать, но мой подчиненный был полон решимости непременно выплеснуть последние остатки своих лингвистических познаний и, обращаясь к Габриэлле, прочирикал:

– Si, mangiare, mangiare. Spaghetti, macaroni.[4]

Это переполнило чашу моего терпения.

– Фермин, может, не будем больше тревожить Данте в его могиле?

– А вы думали, что я ни слова не знаю по-итальянски, да, инспектор? Что, удивил я вас?

– Да, если по правде, то я удивлена больше, чем Говард Картер у гробницы Тутанхамона, только, ради всего святого, хватит меня удивлять. Это вредно для моего здоровья.

Абате расхохотался, и я заметила, как в его глазах цвета меда сверкнуло злорадство. Он явно посчитал меня настоящей стервой и, пожалуй, был прав.

Обедали мы в маленьком ресторанчике весьма скромного вида на виа Неофити. Нам подали изумительную пасту. Гарсон наслаждался, как казак, заполучивший бутылку водки. Габриэлла показала ему, как правильно повязать салфетку на шею, чтобы не испачкаться томатным соусом, – в Италии это считалось допустимым. Стоит ли говорить, что моему товарищу такой обычай сразу пришелся по душе. За едой он, презрев языковые барьеры, расспрашивал прекрасную итальянку о том, чем отличаются спагетти с песто от спагетти с аматричаной. Во время обеда я окончательно убедилась, что одним из препятствий, поджидающих нас в этом расследовании, будет туристический азарт Гарсона.

– Сегодня вечером мы познакомим вас с нашим комиссаром, – сказал Абате.

Я с испугом глянула на него и спросила:

– И эта встреча будет такой же долгой, как встреча с судьей Чезаре Боно?

– Нет, она займет всего пару минут. Долг вежливости. Но пренебречь им мы не можем. Не забывайте, что речь идет о комиссаре. Тести – наш шеф. – Абате сделал многозначительную паузу и посмотрел на меня. – А теперь и ваш тоже. Временно, само собой разумеется.

С каждой минутой во мне зрело убеждение, что этот проклятый Маурицио решил применить ко мне ту же стратегию, которую сама я уже испробовала на нем: постараться вывести меня из равновесия. Ясно же, что он то и дело исподтишка провоцировал меня и ждал, когда же я кинусь на него с кулаками. Поэтому я улыбнулась в знак полного согласия и заговорила как можно спокойнее:

– Надеюсь, ваш комиссар еще не успел побывать в Барселоне. Мне конечно же приятно выступать в роли посланницы нашего прекрасного города, но, кажется, было бы недурно наконец и к работе приступить.

– Обязательно приступим, дорогая коллега, не переживайте.

В ответе его я не уловила и намека на иронию, о чем даже пожалела, потому что уже привыкла вести с ним словесную дуэль.

Комиссар Тести оказался полной копией нашего Коронаса: строгий, но доброжелательный, слегка рассеянный, но всем видом своим показывающий, какой груз ответственности постоянно на нем лежит. А еще я предположила, что порой ему случается раздражаться и не слишком ревностно исполнять свои обязанности. Он встретил нас очень любезно и обещал любую помощь. Затем воздал должное профессиональным талантам Абате и Бертано. Весь разговор был обставлен так дипломатично, что мне не удалось уловить, по вкусу ему наше присутствие, или в тягость, или безразлично, хотя легко было догадаться, что необходимость направить двух сотрудников на чужое дело не доставила ему радости. Под конец нашей встречи он, как и следовало ожидать, принялся расхваливать Барселону, заявив, что, на его взгляд, это самый красивый город в мире.

Оставалось только молиться всем святым, чтобы с формальностями на этом было покончено, и, урвав минутку, я позвонила Коронасу. Как я и предполагала, моя просьба в безумный восторг его не привела.

– Зачем вам прямо сейчас понадобились Соня и Йоланда?

– Понимаете, совершенно необходимо срочно получить список итальянских клиентов Сигуана, тех, с которыми он работал. Мы попросили Рафаэля Сьерру – во время второй с ним встречи – составить такой список, но если никто не станет его подгонять, вряд ли он выполнит нашу просьбу.

– И что, этот список поможет вам отыскать Катанью?

– Да, искать его будет легче.

– По правде сказать, я вас не совсем понимаю. Ну да ладно, вам виднее. Я пошлю Йоланду за этим списком, но вы должны отдавать себе отчет: вас послали в Рим на поиски Катаньи, а не для того, чтобы вы там вели расследование дела Сигуана. Понятно?

– Да, сеньор, можете не беспокоиться. А теперь, если позволите, я сама дам инструкции Йоланде.

– Поступайте по обстоятельствам, но не разменивайтесь на мелочи и не теряйте времени даром.

Я положила трубку, чувствуя себя последней дурой. Разумеется, Коронас во всем был сто раз прав. Впервые наставления, которые он мне давал, показались мне исполненными здравого смысла: “Вас послали в Рим на поиски Катаньи, а не для того, чтобы вы там вели расследование дела Сигуана”. Я бы сюда еще добавила: “И не для того, чтобы другие занимались им вместо вас”. Я тотчас решила действовать активнее: нельзя во всем слушаться Абате и делать только то, что считает правильным он. Главной должна быть я. Пылая благими намерениями, я ворвалась к нему в кабинет:

– Итак, Маурицио, списком клиентов наши люди занимаются. Но вы должны также знать, что в Испании провели доскональную проверку бухгалтерских отчетов фабрики Сигуана и не нашли ничего заслуживающего внимания.

Абате кивнул и, словно учуяв запах неведомой опасности, немедленно предложил:

– Тогда прямо сейчас начнем искать Рокко Катанью.

В том же просторном кабинете сидела за столом перед своим компьютером Габриэлла и яростно стучала по клавишам. Гарсон устроился рядом с ней и всеми силами изображал интерес к ее работе, хотя на самом деле, кажется, он пребывал в послеобеденном отупении. Вдруг девушка повернула к нам экран и воскликнула:

– Ecco[5] Рокко Катанья.

– Это вторая его фотография из тех, что хранятся у нас. Она из архива тюрьмы Регина Цёли, – пояснил ispettore.

Мужчина лет сорока, мощный, деревенского типа, смотрел на нас с экрана компьютера не знающим жалости взглядом. Я не нашлась что сказать, зато говорливый Гарсон, словно все мы здесь с детства были близкими друзьями и между нами царило полное доверие, воскликнул:

– Ну и сукин кот!

Все расхохотались, все, кроме меня. Я с упреком посмотрела на Гарсона, и он извинился, всплеснув руками:

– Оно само вырвалось, инспектор.

– Мы так и поняли, – вступился за него Абате. – К тому же наш друг Фермин совершенно прав. Хорошо бы вам прочесть протокол, составленный полицейскими, которые его задержали. Он вместе с тремя своими подельниками грузил награбленное в фургон, когда за этим делом их застала полиция. И только он один при задержании оказал сопротивление. Даже когда его скрутили, не утихомирился и, выходя из машины у дверей комиссариата, все еще пытался лягнуть ногой полицейского.

– Иными словами, человек он вспыльчивый.

– Да, был вспыльчивым и, как мне кажется, навряд ли переменился. Настоящий сукин кот, как выразился ваш помощник. А сейчас Габриэлла покажет вам фотографии и досье его соучастников по той давней краже.

Компьютер продолжал выдавать нам фотографии и тексты – речь шла еще о двух мужчинах и одной женщине.

– У них что, банда была? – спросила я.

– Сомневаюсь. Мы пришли к выводу, что эта компания решила объединиться только на один этот налет, а вообще, все они – мелкие сошки. И все уже были у нас на примете, но в какие-либо преступные группы не входили.

– А после той кражи кого-нибудь из них задерживали?

– Нет, никого ни разу.

– Я вот о чем думаю: чем, интересно знать, эти типы занимались, после того как вышли из тюрьмы, – проговорил Гарсон.

– А мы как раз теперь и собирались навестить каждого из них, чтобы получить ответ на ваш вопрос. И даже заранее навели справки: все, кроме Катаньи, по-прежнему проживают по ими же указанным адресам.

Искра изумления сверкнула в моих глазах.

– Вот это да, Маурицио! А ведь вы ни словом не обмолвились, что еще до нашего приезда начали поиски.

– Просто проявили предусмотрительность, а как же иначе, Петра? Всего-навсего подготовили почву, чтобы теперь можно было уверенно шагать по ней всем вместе – вчетвером. Думаю, вы нас одобрите.

– Еще как одобрю! Но вы меня удивили.

– Сдается мне, вы просто успели заразиться расхожими представления об итальянском характере.

– Понятия не имею, о каких таких расхожих представлениях вы говорите, – возразила я с самым невинным видом.

– Ну, нас, к примеру, частенько считают неорганизованными, непредсказуемыми, безответственными.

– Что вы, я бы себе такого никогда не позволила! Что называется, в чужом глазу соломинка… Ведь это было бы все равно что хулить собственных соотечественников. В глазах всего мира между испанцами и итальянцами почти нет никакой разницы.

Он улыбнулся, а затем, желая, видимо, дать понять, что пора и за дело браться, обратился ко всем нам с предложением:

– Думаю, мы должны разделить между собой работу. Двое поедут к одному из подельников, двое – к другому. Женщину отложим на завтра.

– Согласна, – кивнула я. – Я стану работать с Габриэллой.

– Лучше будет, если Габриэлла отправится с Гарсоном. Тогда мы с вами в случае непредвиденных ожиданий и простоев сможем использовать это время, чтобы обсудить план дальнейших действий.

– Но ведь у них возникнет проблема с языком, – бросила я раздраженно.

– Для меня язык проблемой не будет, – поспешил возразить Гарсон. – Я уже убедился, что почти идеально понимаю итальянский.

Первым моим желанием было сказать помощнику, чтобы он прекратил валять дурака, но я побоялась дать Абате повод для насмешливых комментариев по поводу моих диктаторских замашек и поэтому повела себя вежливо и деликатно.

Мы взялись за составление списка вопросов, и работа растянулась на два часа. Наконец все уяснили себе, чего именно нам хотелось бы добиться. Бертано с Гарсоном отправились к человеку по имени Пьеро Росси, который жил в районе Тестаччо, а мы с Абате двинулись в Ченточелле, чтобы побеседовать с Виченцо Джаннини.

Во время моих предыдущих визитов в Рим я и вообразить себе не могла, что когда-нибудь попаду в районы, ничего общего не имеющие ни с античным великолепием, ни с элегантным Возрождением, ни с прекрасным барокко. И уж тем более мне в голову бы не пришло, что в самой безобразной части города я окажусь в сопровождении столь импозантного итальянца. Но такова жизнь – она на каждом шагу готовит нам сюрпризы, и чем больше ты веришь в то, что разгадал ее секреты, тем скорее заблудишься в одном из лабиринтов.

Иногда бывает любопытно проследить, как принадлежность к некой группе, пусть даже самой немногочисленной, может решительно повлиять на поведение человека. Соседство других людей служит нам своего рода резонансным ящиком, стимулом измениться в лучшую сторону или, наоборот, – заслоном, помогающим скрыть свои недостатки. Затрудняюсь сказать, чем именно для нас с инспектором Абате была наша группа из четырех человек, зато, не боясь ошибиться, готова утверждать: как только мы с ним остались вдвоем, в окружающей нас атмосфере случились очевидные перемены. Всю дорогу до дома Джаннини мы ехали молча. Теперь между нами встало чувство, которое я бы назвала робостью или, пожалуй, осмотрительностью. Как будто нам вдруг открылось, что те словесные перепалки – вполне безобидные, честно признаюсь, – в которые мы то и дело вступали, запросто могут перерасти в более опасные стычки, если мы будем продолжать в том же духе. Оба мы явно осознали эту угрозу, но, судя по всему, не готовы были так вот сразу нащупать тот новый регистр, в котором наше общение потекло бы плавно и без шероховатостей. А так как никаких новых сведений по делу, дающих тему для обсуждения, мы получить не успели, приходилось, борясь с чувством неловкости, терпеть тягостное молчание.

Район Ченточелле на вид был самым рядовым. Только редкие аттики да отдельные здания, окрашенные в желтый и охряной цвета, намекали на то, что мы находимся в Риме. Да еще отголоски мелодичных фраз, которыми обменивались дети, играющие на улице. Мы припарковали машину у церкви и дальше пошли пешком. Солнце только что село, и свет вокруг сделался мягким и матовым. Я поискала глазами какой-нибудь бар на случай, если нам придется ждать – чего нельзя было исключить, – но ни одного поблизости не обнаружила. По одному только этому сразу можно было понять, что мы находимся не в Испании. Я мигом подсчитала: у меня на родине на стольких же квадратных метрах нашлось бы три или четыре бара – и на любой вкус.

Джаннини жил на третьем этаже. Мы пренебрегли лифтом и решили подняться пешком по совершенно пустой лестнице. Когда мы оказались перед нужной дверью, Абате нажал на кнопку звонка, но никто не откликнулся. Тогда он позвонил в дверь, расположенную напротив. Ее в конце концов открыла девушка, за юбку которой цеплялся малыш.

– Нам нужен Джаннини, – сказал ispettore.

Девушка любезно объяснила, что супруги Джаннини возвращаются домой только после окончания рабочего дня, где-то в начале девятого. Как я и думала, нам предстояло ждать, и мы пошли искать бар, который обнаружили, лишь пройдя несколько кварталов. Это было маленькое заведение, где подавали также еду, но сейчас оно было почти пустое. Мы сели и заказали пиво. Было невыносимо и дальше играть в молчанку, и я начала разговор на дежурную тему:

– Изо всех итальянских я предпочитаю пиво “Моретти”. К тому же мне нравится этикетка: тип в шляпе мафиозного вида. Забавно, что производители выбрали именно такой образ.

Абате, как мне показалось, не слышал ни слова из того, что я сказала. Неожиданно он огорошил меня вопросом:

– Я вам сильно не нравлюсь, инспектор?

От неожиданности я не сразу поняла смысл его слов и только пробормотала:

– Что значит “сильно не нравлюсь”? Ничего подобного, разумеется, ничего подобного.

– Значит, я вам нравлюсь.

Уже взяв себя в руки, я с равнодушным видом ответила:

– Понимаете, Маурицио, я как-то не слишком об этом раздумывала, у нас ведь с вами чисто профессиональные отношения, поэтому…

– Да, я знаю, что у нас с вами чисто профессиональные отношения, но бывают моменты, когда коллеги, работающие вместе, должны проявлять гибкость, некоторую уступчивость.

– Конечно. И вам показалось, что мне такой гибкости не хватает?

– Мне показалось, что передо мной человек, который все время борется с собой, стараясь, чтобы ничего из того, что кроется у него внутри, не просочилось наружу.

– Да, по натуре я сдержанна.

– И ничто не может заставить вас вылезти из этой брони?

– Простите, ispettore, но я не вижу ни малейшего смысла в этом разговоре – вряд ли он куда-нибудь нас приведет.

– Наверное, я вам кажусь циником, одним из тех итальянцев, каких рисует испанское воображение.

– Понятия не имею, что вы имеете в виду.

– Да ладно вам, забудьте хоть на миг о правилах вежливости. У меня жена была испанкой, и сам я не раз бывал в вашей стране. К чему спорить, в глубине души у вас сидит предубеждение против итальянцев: мы якобы легкомысленные, крикливые, а еще все как один – дешевые казановы…

Надо было немедленно прекратить эту своеобразную атаку, которую повел на меня Абате, но по какой-то причине, до сих пор не могу понять, по какой, я решила подыграть ему:

– Дорогой мой друг, мы, испанцы, люди чванливые и скучные, мы почитаем за добродетель непробиваемую серьезность. Кастильские короли одевались как монахи, хотя могли позволить себе пестрые шелка. Короче, это отчасти объясняет, почему мы склонны недооценивать более веселую и беспечную манеру поведения.

Он улыбнулся мне, сощурив свои красивые глаза цвета меда:

– Но вам-то я нравлюсь.

Я расхохоталась, оценив ловкость, с какой он сокрушал барьеры.

– Да, мне вы нравитесь.

– Невероятно! С каким трудом я вырвал у вас это признание, зато с каким удовольствием услышал, как вы его сделали.

Звонок моего мобильника, показавшийся мне почему-то спасительным, прервал наш разговор. Это была Йоланда. Прежде чем она назвала себя, я узнала ее строгий и напористый голос.

– Инспектор, я говорила с Рафаэлем Сьеррой. По его словам, он не забыл про список, который вы просили составить, но с составлением этого самого списка возникли трудности. Он старается изо всех сил добыть все нужные документы, но, на беду, многие дома моды, которые заказывали у них ткани, успели закрыться. Я сказала, чтобы он сделал его как можно скорее.

– Он не возражал?

– Нет, наоборот, впечатление такое, будто он всеми силами готов нам помогать. Кстати, я глянула на ужасные наряды, которые продаются в его бутике и стоят бог знает сколько. Неужели хоть кто-нибудь отвалит такие бешеные деньги за это барахло?

– Да пропади они пропадом! Йоланда, я сейчас занята.

– Хорошо, но я хотела спросить одну вещь. Мы с Соней уже много всего знаем по этому делу, к тому же мы теперь не слишком заняты. Может, последить за дочками Сигуана? Что вы скажете? О той, что живет за границей, речи, конечно, не идет, но за двумя другими?..

– Это было бы весьма кстати, но только действуйте поаккуратней и прежде получите разрешение комиссара.

– Хорошо, не беспокойтесь. А как там Италия?

– Про Италию я тебе расскажу в более подходящий момент.

– Инспектор…

– Ну что еще, Йоланда? – Я окончательно потеряла терпение.

– Ну… Я беременна… уже три месяца.

Я не могла поверить, что она выбрала именно такое время, чтобы сообщить мне счастливую новость.

– Это большая радость! Это просто здорово! – воскликнула я фальшивым голосом.

– Да, и мы с Домингесом страшно рады.

– Прекрасно, поздравляю вас обоих.

– Это будет на сто процентов полицейский ребенок.

Я поспешила закруглить разговор, еще пару раз выразив радость по поводу неожиданного известия. Абате спросил без тени смущения:

– Завершили расследование?

– Нет, одна наша девушка, кажется, теряет надежду на многообещающую полицейскую карьеру.

– И вы ее с этим поздравляли?

– Я ее поздравляла с тем, что у нее скоро будет ребенок, а это и станет началом конца ее карьеры.

Он вдруг умолк, пристально глядя на косточки крепко сжатого правого кулака.

– У меня две дочки, одной семь лет, другой четыре, но после развода с женой я их совсем редко вижу. И мне остается только согласиться с вами: полицейский не должен иметь детей. Наш образ жизни… его трудно совместить с той стабильностью, которая необходима для семейной жизни.

– Да, – выдавила я, сразу подумав о Маркосе с его упреками. Потом решительно перевела разговор на работу – момент был идеальным, чтобы раз и навсегда уйти от личных проблем. – Моя помощница Йоланда, та, у которой будет ребенок, сообщила, что доверенное лицо Сигуана, Рафаэль Сьерра, в самое ближайшее время составит список итальянских клиентов. Но в любом случае я не верю, что его список нам сильно поможет.

– Разве? Почему вы так полагаете? – резко спросил Абате, сразу ставший ершистым и неуютным.

– По словам моих консультантов из мира моды, – выдумывала я на ходу, – маленькие фирмы часто меняют хозяев, и, если доходы их по той или иной причине падают, они закрываются. Хочу напомнить, что дела с этими клиентами велись несколько лет назад.

– Ну не растворились же они в воздухе! Все на свете обычно оставляет по себе следы, Петра. Будь оно иначе, и я, возможно, чувствовал бы себя счастливее, но, поверьте, ничто не исчезает бесследно. Однако нам, кажется, уже пора идти.

Больше он не проронил ни слова. И выглядел расстроенным, даже сердитым. Вероятно, он терпеть не мог, когда ему противоречили, хотя, что было еще вероятнее, дурное настроение его объяснялось воспоминанием о дочках.

В половине девятого в нужный нам подъезд вошли мужчина и женщина. Абате кивнул мне, и мы покинули свой наблюдательный пункт на углу. Дали им время подняться, но слишком медлить не стали, чтобы соседка не успела предупредить их о нашем визите. Само собой разумеется, ispettore взял на себя главную роль и, едва женщина, еще не снявшая пальто, открыла нам дверь, поднес к ее глазам свой жетон. Ей было лет сорок с хвостиком – самого заурядного вида, усталая, – она даже не изменилась в лице, а просто громко позвала:

– Виченцо!

Виченцо Джаннини, еще один из тех, кто принадлежал к армии обиженных судьбой, посмотрел на нас без малейшего любопытства. Мой коллега и ему показал свой жетон. Мужчина кивнул и провел нас в крохотную гостиную, обставленную без малейшего намека на вкус. Тут и начался допрос, но кое-какие детали из него от меня ускользнули из-за дьявольской скорости, с которой оба они говорили. Однако итог беседы был мне очевиден: после выхода из тюрьмы, где Джаннини сидел за кражу электробытовых приборов, он видел Катанью всего один раз, и было это довольно давно. Они поговорили о жизни и о планах Джаннини на будущее. Тот сказал, что впредь намерен честно работать на заводе. Там он познакомился с Розеллой, а так как прежняя жена от него ушла, они решили вместе начать новую тихую жизнь. Он больше не связывался ни с какими грязными делами и даже не пытался нащупать себе местечко в преступном мире. Он сыт по горло и тюрьмой, и своим прошлым, и тем, что на него до сих пор неизменно смотрят с подозрением. Сейчас он чист и не собирается пачкаться. Абате дал ему произнести эту самооправдательную речь, не выказывая нетерпения и ни разу не прервав. Тактика инспектора произвела на меня впечатление, и я даже пообещала себе, что как-нибудь использую ее в качестве примера: он слушал Джаннини, опустив глаза и часто кивая головой, – так обычно ведут себя исповедники. И мужчина, увидев, с каким уважением к нему относятся, быстро успокоился и к концу рассказа сменил свою первоначальную настороженность на признательность и податливость. Абате тотчас же воспользовался этим, вернувшись к тому, что Джаннини заявил в самом начале, словно всего остального и не слышал:

– Ты говоришь, что виделся с Катаньей лишь однажды и вы беседовали о планах на будущее. Зачем он к тебе явился?

Джаннини опять стал всячески подчеркивать, что сразу отказался от участия в каком-либо деле, и опять начал распространяться о своем полном исправлении. Меня понемногу охватывало нетерпение, но Абате по-прежнему излучал благодушие.

– А что, Катанья звал тебя на какое-то конкретное дело?

Джаннини пустился в рассуждения о злобном характере Катаньи, о том, как тот осмеял его в ответ на слова о нежелании идти по преступной дорожке, о страхе, который сам он почувствовал, не согласившись работать на Катанью. Абате снова повторил свой вопрос, и снова очень спокойным тоном:

– Скажи, Виченцо, зачем ты понадобился Катанье?

– Не знаю, – последовал ответ.

И тут Абате в первый раз поднял глаза и буквально вонзил их в собеседника. Говорил он по-прежнему медленно:

– Виченцо, друг мой, вряд ли он предложил тебе работу, не рассказав, о чем идет речь.

Я поняла, что тот спокойный тон, который поначалу помог Джаннини успокоиться, теперь, ничуть вроде бы не переменившись, таил в себе страшную угрозу. Джаннини это уловил, стал заметно волноваться и все более пылко заверял, что знать ничего не знает. И тут Абате буквально взорвался и в бешенстве, которое меня по-настоящему напугало, схватил Джаннини за лацканы пиджака и оторвал от пола. И при этом даже не повысил голоса:

– Ну, хватит глупостей! Говори все, что знаешь, или я прямо сейчас арестую тебя за соучастие в убийстве.

Он отпустил Джаннини, и тот как тряпичная кукла рухнул на диван. Он начал всхлипывать и произнес, молитвенно сложа руки, словно возносил мольбы к небу:

– Клянусь, ispettore, клянусь вам. Катанья хотел, чтобы я кому-то передал пакет, всего один раз. И он ничего не объяснил, хотя я и спрашивал. Он сказал, что лучше мне ничего не знать – ради моей же собственной безопасности. Вот тогда-то я ему и объявил, что переменил свою жизнь и к прошлому возврата нет. Он прямо взбеленился из-за того, что напрасно потерял время, и ударил меня по лицу. Он настоящий сумасшедший, ispettore, и всегда был сумасшедшим.

– Если ты сказал мне неправду, забудь о спокойной жизни, забудь. Ты проклянешь тот час, когда родился на свет, Джаннини, обещаю тебе.

Мы встали и молча покинули гостиную. В прихожей плакала подруга Джаннини. Она изобразила плевок в нашу сторону. Абате даже не глянул на нее. Уже на улице я впервые заговорила:

– Вы уверены, что он не врет?

– А тебе кажется, что врет? – Абате совершенно неожиданно обратился ко мне на “ты”.

– Вряд ли.

– Вот и я так думаю.

Мы медленно шагали к машине. Его манера вести допрос произвела на меня впечатление. Такое странное сочетание сочувствия и безграничного терпения с внезапной вспышкой ярости, их сменившей, показалось мне весьма действенным. Этот Абате был хорошим полицейским, хорошим и опасным, как вулкан, который вроде бы ни с того ни с сего начинает извергаться.

– В наших теперешних действиях есть доля риска, – сказала я. – Любой из тех, кого мы допрашиваем, может известить Катанью, что мы им занялись.

– Ничего страшного. Все трое находятся под наблюдением, и у всех троих мы прослушиваем телефон.

Я рассвирепела и, с трудом контролируя себя, выпалила:

– Скажи, будет слишком большой дерзостью с моей стороны просить, чтобы ты ставил меня в известность, когда что-то делаешь или собираешься сделать? Ты просто пользуешься моей ситуацией: я не могу сама вести допросы из-за проблемы с языком, не знаю тех мест в городе, куда мы направляемся, не могу носить при себе собственное оружие и вынуждена целый день неразлучно проводить с тобой. Да, таков закон, отлично, но хочу напомнить тебе, что это – мое расследование, поэтому я как минимум имею право знать о тех планах, которые строятся по ходу дела. Неужели я прошу так уж много?

– Прости, так получилось.

– Я не нахожусь в твоем подчинении, Маурицио, поэтому должна каждую минуту владеть той же информацией, какой владеешь ты.

Я думала, что он резко возразит, но ошиблась, он заговорил тем же медоточивым тоном, каким вел беседу с Джаннини:

– Петра, пойми меня правильно. Так получилось, и тут нет ни малейшего намека на неуважение, как нет и желания самому контролировать всю информацию. Мы ведь находимся в самом начале нашего сотрудничества, ну и…

Тут я уже просто заорала:

– Не разговаривай со мной, словно ты священник, черт бы тебя побрал!

Он остолбенел:

– Что?

– Неужели ты полагаешь, что я не разгадала твоих приемчиков? Ты заговорил со мной так же, как недавно говорил с тем типом, с Джаннини: сначала сладкий голосок, как у исповедника, а потом – бац! – кулаком по башке! Что именно ты собираешься сделать со мной потом – дать оплеуху?

Абате был настолько изумлен, что просто не мог двинуться с места. Когда он наконец сумел раскрыть рот, я уже пожалела о своей резкости, а главное – о том, что слишком приоткрылась.

– Послушай, Петра, неужели ты думаешь, что я могу обращаться с тобой таким же манером, как с подозреваемым?

– Да я ведь не глухая! – Не совладав с гневом, я повторила прежнюю ошибку. Затем попыталась исправить положение: – Давай трезво подойдем к делу, Маурицио. Я прошу ставить меня в известность обо всех твоих решениях, а если ты вдобавок будешь спрашивать мое мнение, прежде чем решения принимать, будет совсем хорошо.

– Обещаю, и прости за оплошность.

Мы сели в машину. Его руки с длинными и сильными пальцами легли на руль. Потом он спокойно повернулся ко мне:

– Если ты не возражаешь, давай позвоним Габриэлле и Гарсону и узнаем, как дела у них. Если они уже разделались с работой, назначим им встречу в участке и обменяемся информацией.

– Отлично, – ответила я.

За все время пути мы не проронили ни слова, но в воздухе больше не чувствовалось напряжения. В глубине души я осталась довольна, так как высказала то, что должна была высказать, правда, не слишком была довольна собственной резкостью. А он, видимо, испытывал противоположные чувства.

В кабинете Абате нас уже дожидались наши коллеги. Оба широко и открыто улыбались, и сразу стало заметно, насколько это контрастирует с нашим угрюмым видом. Я сухо спросила:

– Итак, чего вы добились от Пьеро Росси?

Гарсон достал свой неизменный блокнот и официальным тоном, так хорошо мне знакомым, прочитал:

– Данный тип живет один в маленькой квартире. Он признался, что до кражи в магазине электробытовых приборов долго занимался мелкими кражами, но ни разу не попал в поле зрения полиции. Пребывание в тюрьме нанесло ему глубокую травму, и особенно то, что родственники, никогда не имевшие никаких связей с преступным миром, отказали ему в поддержке, раз и навсегда отвернулись от него. В результате испытанных им моральных терзаний он решил никогда больше не нарушать закона. Он приобрел профессию слесаря в социальном отделе при Римской мэрии. Когда он получил специальность, та же мэрия подыскала ему место на каком-то предприятии, где он поныне и служит. Слова Росси легко проверить, так как у нас есть номер телефона и адрес его шефа.

– Еще один перевоспитанный преступник, – бросил Маурицио.

Гарсон тотчас сменил официальный стиль на более чем вольный, разговорный, который был мне известен не хуже.

– Сдохнуть можно от умиления, синьоры, как подумаешь, сколько нам сразу встретилось чистых душ! Видать, напали на особую жилу – так сказать, жилу перевоспитанных, и надо добавить, очень редкую.

– Это значит, что ни один из них не был настоящим преступником, – сказал Абате. – А Росси не сообщил, видел ли он Рокко Катанью после тюрьмы?

– Нет, больше он его не видел и ничего о нем не знает.

Когда Гарсон завершил свой отчет, Габриэлла подняла вверх палец, словно прося позволения в свою очередь что-то добавить. По ее словам, от Росси они получили важную информацию: во времена той неудачной кражи у Рокко Катаньи с их сообщницей Марианной Мадзулло был роман. Я широко раскрыла глаза, а ispettore присвистнул.

– И уже одного этого достаточно, чтобы они вновь увиделись по выходе из тюрьмы, разве не так? Думаю, наш завтрашний визит к Мадзулло будет очень и очень любопытным.

Я была удивлена просчетом Гарсона, который даже не упомянул в своем докладе столь важную подробность; но, повнимательнее приглядевшись к своему помощнику, я заметила, с каким восхищением он смотрел на Габриэллу, пока та говорила. Он, пожалуй, гордился ее ролью. И тогда я поняла: он отошел в сторону, умолчал о самом важном, чтобы девушка могла показать себя перед нами. Вот так Гарсон! Неужто помаленьку превращается в похотливого старичка? Или, наоборот, в нем проснулись отцовские чувства?

Тем вечером мы ужинали вдвоем в нашей гостинице, и Гарсон продолжал пребывать в эйфории, причины которой я никак не могла понять. Судя по всему, эта страна произвела на него невероятное впечатление, и процесс влюбленности развивался, так как поводов к тому прибавлялось. Полчаса он разглагольствовал о том, что Италия – колыбель цивилизации, словно он сам только что это открыл. Но вскоре обнаружилась и непосредственная причина его возбужденного состояния. Поскольку допрос Росси прошел без затруднений, Габриэлла воспользовалась оставшимся у них временем и свозила его в Пантеон и Термы Каракаллы. Так вот, мой чудесный помощник обнаружил там не только корни цивилизации, но также и свои собственные корни…

– Со мной случилось нечто очень любопытное, Петра, хотя подобное я ощущаю с самого того мига, как мы приземлились в этом городе. Я пришел к выводу, что я тоже римлянин. Все мне здесь кажется знакомым, будто я когда-то давно это видел. Мне страшно близки и манера здешних людей воспринимать жизнь, и их понятие о красоте, и их архитектурные шедевры, и их тип поведения.

– Что же тут странного? Испания была полностью романизирована.

– Да, но я ощущаю и нечто большее.

Я окинула его спокойным скептическим взглядом. Потом выпустила первую торпеду:

– Черт побери, боюсь с минуты на минуту вы заговорите на латыни!

Он не заглотнул крючок с отравой; на самом деле он, кажется, даже не слыхал моих слов, весь отдавшись хвалам, правда, теперь переключился на более близкие, чем эпоха империи, времена.

– А Габриэлла? Она не только умная, она нежная, работящая… И невероятно красивая! Если бы все наши испанские девушки были такими же! А как ведет допросы, а с какой любовью говорит о своем ребенке!

– Фермин, вы начинаете стареть, вас уже тянет на молоденьких девушек.

Я думала, он сейчас превратится в василиска, но ничего подобного не случилось. Он сидел и молчал, лицо его чуть помрачнело. Потом кивнул и сказал с печальной улыбкой:

– Только не думайте, что я мечтал бы приударить за этой девушкой. Мне это и в голову не приходило. Меня восхищают ее красота и молодость, так и хочется схватить за руку и побежать… Но ведь я отлично понимаю, что время красоты и молодости для меня осталось в прошлом.

Ему слегка взгрустнулось, а я, тоже очень серьезным тоном, продолжила его рассуждения:

– Да-да, мир все меньше принадлежит нам, и мы постепенно прощаемся с ним. Красивые вещи, желания… Потом, думаю, мы начинаем расставаться с менее чувственными элементами… понимание мира, любопытство… Под конец должен наступить миг, когда мы ни черта не будем понимать и ни о чем уже не пожалеем. Тот миг, когда каждый идет дальше по выбранной им дороге.

– А какова ваша дорога?

– Когда я буду старой-престарой, я уеду жить в деревню и там буду существовать вместе с природой и животными, пытаясь осознать, что я – ничто, миг в жизни планеты.

Оба мы с некоторой оторопью почувствовали, в какую трясину завел нас этот разговор. Но я мгновенно справилась с собой, не случайно была моложе Гарсона, а вот он, казалось, рухнул в пропасть, к краю которой я его, сама того не желая, подвела. Раскаявшись, я стала спрашивать себя, какие аргументы, философские или жизненные, помогут мне теперь вытянуть его из бездны. К счастью, появление официанта подсказало мне их, и когда он спросил нас, не желаем ли мы чего-нибудь на десерт, я ответила:

– Нет, принесите нам две граппы.

Он развернул перед нами бесконечный список возможностей, но я прервала его:

– Две граппы “Морбида”.

Гарсон, который все еще сидел понурившись, услышав волшебное слово, сразу встрепенулся:

– “Морбида” – это как?

– Это просто черт знает что такое, Фермин, поверьте, и прямо сейчас у вас появится возможность убедиться, до каких высот поднялась Римская империя.

Мы выпили по три “Морбиды” каждый, и, когда поднимались в свои комнаты, мой товарищ опять чувствовал себя Октавианом Августом, чему я страшно обрадовалась. Я же со своей стороны чувствовала себя Галлой Плацидией и опустилась на грешную землю, только вспомнив, что должна перед сном позвонить Маркосу.

– Петра, ты меня вспоминаешь?

Такого начала разговора я никак не ожидала. Неужели мой муж не хочет узнать, что со мной и как идут у меня дела.

– Конечно, конечно, я вспоминаю тебя.

– Неправда.

Эта вторая реплика вроде бы должна была задеть меня, но я быстро поняла, что в ней таилось больше нежности, чем недовольства. И я ответила соответственно:

– Будь это неправдой, я чувствовала бы себя куда лучше. Я провела ужасный день: все время думала да гадала, где ты сейчас и что делаешь.

Кажется, он удовлетворенно улыбнулся, во всяком случае, я услышала что-то вроде голубиного воркования:

– А я? Ты и вообразить не можешь, какой день получился у меня. При одной только мысли, что вечером я вернусь домой, а тебя там не будет, впадал в тоску.

Мне никогда не давались слова любви, которые я считала подходящими для юнцов, абсолютно все слова любви, поэтому и сейчас я молчала, не зная, что сказать в ответ. Но тут я подумала, что подростковые интонации тоже могут сгодиться, и, растягивая слова как безмозглая девчонка, спросила:

– А что ты сегодня делал?

– Крутился как белка в колесе: общее собрание в конторе, потом принимал клиентов… а после обеда доводил до ума несколько планов и рассчитывал нагрузку на здание.

– Я тоже много работала.

– И что-то удалось?

– Дело оказалось труднее, чем мы предполагали, но здесь у нас есть очень компетентные помощники.

– А Рим красивый?

– Просто чудесный.

– Ты уже знаешь, когда вернешься?

– Пока нет.

– Марина очень обиделась на тебя из-за того, что ты не простилась ни с ней, ни с мальчишками.

– Ну, я надеюсь, ты ей объяснишь, в какой спешке я уезжала.

– Чтобы утешить ее, я сказал, что ты и со мной, можно сказать, не простилась как следует.

– Это хорошее утешение!

Я услышала в трубке его смех и тоже засмеялась.

– Не сердись на меня, Петра. Только скажи, что вернешься скоро и что не будешь слишком рисковать, гоняясь за своими преступниками.

– Обещаю.

– И еще самое главное – скажи, что не найдешь себе покоя и будешь страдать как безумная, пока снова меня не увидишь.

– Не беспокойся, я буду похожа на жеваную бумагу.

– Только не перестарайся.

– Хорошо, буду страдать в меру.

– Я тебя люблю.

– Я тебя тоже.

– Нет, так не годится. Ты должна произнести это целиком и полностью.

– Я тоже люблю тебя, дорогой.

Я влюбилась в Маркоса и вышла за него замуж по многим причинам: он умный, красивый, благоразумный, спокойный… Но главным его достоинством я всегда считала зрелость. Он казался мне уверенным в себе человеком, не склонным к сентиментальности и необъективности. И вот теперь он преспокойно несет всякую чушь, не соответствующую нашему возрасту, и ведет себя как школьник. И тут я спросила себя, как бы мне понравилось, если бы он разговаривал со мной по телефону холодно и равнодушно. Нет, тоже бы не понравилось. Любовь – это катастрофа, решила я, и мы ведем себя, как обычно ведут себя, глядя на слишком сладкое пирожное. Очень хочется съесть его, но, едва попробовав и поняв, что оно приторное до отвращения, все равно тянешься к нему, даже если знаешь, что потом будет от него мутить. Просто катастрофа.

С самого утра мне позвонила Йоланда. Рафаэль Сьерра сумел-таки составить список всех итальянских фирм, с которыми фабрика имела коммерческие отношения. Я продиктовала ей электронный адрес, по которому можно прислать эти данные.

– Теперь надо сделать еще одну вещь. Передай список инспектору Сангуэсе, пусть сопоставит его с бухгалтерскими книгами Сигуана, которые он в свое время уже проверял. Если найдет там что-нибудь интересное, пусть свяжется с тобой, а ты – с нами. Поняла, Йоланда?

– Да, инспектор, я все отлично поняла. А как там у вас дела?

– У нас все в порядке.

– Классно, наверное, повидать такой город!

– Йоланда, давай лучше думать о работе, договорились? Мы ведь приехали сюда именно для этого – работать. Позвони мне, как только инспектор Сангуэса получит какие-нибудь результаты, ладно?

– Да, инспектор. Будет сделано.

Я резко закрыла крышку мобильника. Меня уже с души воротит от всеобщих восторгов по поводу нашей поездки. Словно сговорились! Представляю, какие разговорчики идут в комиссариате: “Этим всегда везет!”, “Неплохо отдохнуть в Риме!”, “Мы тоже вроде неплохо работали, а не только прогуливались по Барселоне!”… Я старалась поменьше об этом думать, но хуже всего было то, что поведение Гарсона словно бы давало повод к сплетням. Тем же утром я узнала, что Габриэлла обещала, если в середине дня у нас выдастся свободное время, отвезти Гарсона посмотреть фонтан Треви. Господи! Я была уверена, что по возвращении в Барселону мой помощник без зазрения совести начнет рассказывать о своих впечатлениях и будет распинаться о великолепии Колизея, о красоте римских площадей, о фонтанах… И не дай бог, еще вздумает повторить эту чушь про то, что чувствует себя истинным сыном древней империи в toga virilis[6] и шлеме. Но не в моих силах было этому помешать. К сожалению, права мои не распространяются на личную жизнь подчиненных.

Абате выглядел в это утро очень довольным, у него уже был готов подробный план действий. Первый же пункт меня смутил: предполагалось, что мы вчетвером отправимся допрашивать Марианну Мадзулло. Вчетвером? Не в моих привычках было вести расследование коллективно. Больше всего я сейчас жалела, что не могу, как прежде, работать в “семейном” союзе с Гарсоном, ведь в наших спорах мы порой чувствовали себя спарринг-партнерами, когда его идеи, то абсурдные, то блестящие, открывали замечательные пути для расследования. Однако теперь у меня не было выбора – приходилось приспосабливаться к новым обстоятельствам, в том числе получать приказы от Маурицио.

Мы отправились в один из ресторанов в район Тестаччо, где Марианна работала на кухне. Абате посчитал, что на своем рабочем месте она будет чувствовать себя не так напряженно, как дома. Повезла нас Габриэлла, всегда прилежно выполнявшая роль шофера. Ispettore договорился с хозяином заведения, чтобы он предоставил нам укромный уголок в зале, пустом в эти часы, где мы сможем свободно побеседовать с женщиной. Между тем, еще до того как она явилась, мой коллега понял, что, если мы вчетвером будем допрашивать Марианну, это будет выглядеть устрашающе и только помешает установлению контакта. Он тотчас принял решение: отпустил Габриэллу с Гарсоном на все четыре стороны. Из чего я сделала вывод, что наше деление на две группы и состав этих групп впредь меняться не будут.

Когда Марианна вошла в зал, мы ждали ее вдвоем. Мы увидели высокую, стройную, но немного нескладную женщину, которую можно было бы назвать даже красивой, если бы на лице ее не отпечаталась бесконечная усталость. Марианна взглянула на нас без опаски, но и без всякого интереса. Маурицио окутал ее словесным туманом, объясняя, кто мы такие и что от нее хотим. Она слушала его, не сводя глаз с меня. Все ее скудное внимание сосредоточилось на мне. Выслушав длинное предисловие Абате, она обратилась ко мне и спросила, из какого испанского города я приехала.

– Из Барселоны, – ответила я.

И тут она улыбнулась и несколько раз повторила имя города с таким видом, словно грезила наяву. Потом сказала:

– Барселона – очень красивый город.

– А вы там когда-нибудь были? – поинтересовалась я на своем плохом итальянском.

Ее тусклый взгляд уплыл в неведомую нам даль. Причесана она была кое-как, руки – неухоженные, кожа – вялая. Возвращение к нормальной жизни, судя по всему, не принесло ей особого процветания. Я почувствовала что-то вроде симпатии к ней, хотя скорее это можно было назвать состраданием, не больше. Маурицио, как всегда по-деловому и очень профессионально, начал с вопроса об ее отношениях с Рокко Катаньей.

– Он был моим парнем, но с тех пор столько воды утекло, что многое из памяти повыветрилось.

– Но вы ведь виделись с ним после выхода из тюрьмы?

– Да, несколько раз виделись, но между нами все уже было кончено.

– А в последнее время вы с ним встречались?

Она отрицательно помотала головой, опустив глаза. Маурицио счел, что теперь следовало и поднажать.

– Этот человек совершил очень серьезные преступления, Марианна. Если вы скрываете от нас любую информацию о нем, вы можете попасть под подозрение и даже считаться соучастницей. Речь идет об убийстве, понятно? Подумайте, стоит ли после возвращения к нормальной жизни опять повернуть к старому.

Никакой реакции. О том, что Абате, сидевший вполоборота к столу, нервничал, видно было по непроизвольному покачиванию его ноги. Тут вступила я:

– Вы его все еще любите?

– Нет.

– Но когда-то сильно любили, правда?

– Да, любила. Пока я сидела в тюрьме, только надежда на новую встречу помогала мне выдержать заключение.

– Но он надежды не оправдал.

– Он никогда не был хорошим человеком. Когда мы оба вышли из тюрьмы, он решил идти своей дорогой и бросил меня.

– Можно считать, вам здорово повезло.

– Не знаю.

Я услышала нетерпеливое покашливание Абате, но и глазом не повела.

– А что с ним было потом?

После глубокой паузы, она ответила, уставившись в пол:

– Вообще-то я видела его не так давно, всего несколько месяцев назад. Он явился в ресторан с какими-то мужчинами. Заглянул на кухню, спросил про меня, и шеф разрешил мне ненадолго выйти в зал. Рокко был хорошо одет и сказал, что дела у него идут лучше некуда. Вытащил из кармана пачку денег и хотел дать мне. “В память о добрых временах” – так он сказал. Но я не взяла: зачем мне его деньги?

Ispettore застыл как каменное изваяние. Он не смел произнести ни звука, даже дышать не решался. Я же рискнула продолжить разговор, хотя и боялась погасить тот волшебный всплеск искренности, который вдруг в ней зародился. Я заговорила почти шепотом:

– Марианна, а не было такого, что он вдруг взял и рассказал вам о совершенных им преступлениях, о тех грязных делах, в которые оказался замешан?

– Рокко, он был, что называется, без царя в голове. Но о своей жизни никогда не откровенничал. И я никогда не знала, была у него семья или нет, был ли дом, куда он может вернуться. Если я спрашивала, отвечал, что родился только вчера и однажды непременно умрет, как и все остальные. Вечно один и тот же ответ.

– А он не упоминал о том, что ездил в Барселону?

– Один раз рассказывал, что в Барселоне есть улица, вся заполненная цветами, и ведет она прямо к морю, и даже пообещал, что когда-нибудь мы поедем туда вместе и он скупит для меня все эти цветы. Придет же в голову такая ерунда!

– И больше ничего не рассказывал?

– Больше ничего. И разумеется, так и не свозил меня в Барселону и в жизни не купил ни одного цветка.

– Когда-нибудь вы обязательно побываете в нашем городе, я уверена.

Она изобразила что-то вроде грустной улыбки, скользнула по мне взглядом и пробормотала:

– Кто знает. – Потом посмотрела на моего коллегу и спросила, можно ли ей уже идти. – Если я долго с вами пробуду, шеф может подумать, что у меня продолжаются нелады с законом.

Как только мы оказались на улице, Абате с энтузиазмом воскликнул:

– Поздравляю, Петра, chapeau![7] Вы заставили эту женщину заговорить, а я, поверьте, думал, что мы не вытянем из нее ни слова. Вы отлично провели допрос. Я бы упрекнул вас только в одном: вы слишком сопереживаете тому, кого допрашиваете, это опасно, так легче обвести нас вокруг пальца.

– Вы готовы дать мне какой-нибудь конкретный совет?

Из-за моего резкого тона по лицу его пробежала тень, он отрицательно качнул головой.

– Может, уже пора вызвать наших помощников? – спросила я.

– Мне бы хотелось сначала услышать от вас, какие выводы вы делаете из того, что она сказала.

– Те же, что и вы, и они очевидны: кто-то платит Катанье хорошие деньги за его работу.

– Вывод, конечно, очевидный, но не такой уж ерундовый.

– Я просто счастлива, что вам знакомо слово “ерундовый”!

Он смотрел на меня в полной растерянности и вдруг от души расхохотался. Призрак ссоры в очередной раз был обращен в бегство.

Наши помощники уехали не слишком далеко. Позвонив по телефону, Абате выяснил, что они находятся в церкви Санта Мария Либератриче. Когда мы встретились, Гарсон разразился типичными для любого туриста комментариями, правда, к восторгам по поводу архитектурных достоинств церкви добавил и весьма необычные, порожденные идиосинкразией:

– Обратите внимание, Петра, здесь, как я заметил, церкви отнюдь не пустуют. Когда я сказал Габриэлле, что в Испании в церквах чаще всего нет ни души, за исключением короткого времени по воскресеньям, она с трудом в такое поверила. Но здесь священникам это не даром дается. Во-первых, церкви всегда открыты, чего не бывает в Барселоне. И только вообразите себе, Петра, мы видели священника, который… пел! А прихожане подхватывали. Вот это я понимаю! Это настоящее отправление церкви!

– Правильно сказать “отправление культа”, Гарсон, – неосторожно поправила я.

– Ну, пусть будет “культа”, только у нас в Испании никакого культа нет, есть четыре полудохлых богомолки – и все. Смех один!

– Думаю, на самом деле это не так и плохо. У нас в Италии влияние церкви слишком уж велико, – вступил в разговор Абате.

– Да, по всей видимости, иметь папу совсем рядом – проблема.

– Как-нибудь я свожу вас в Ватикан, Гарсон!

– Я был бы счастлив, ispettore!

– Синьоры, а не пора ли нам немного поработать? – вмешалась я.

– А вы, Петра, всегда думаете только о работе? – поддел меня Маурицио. – Я, например, считаю, что пора сделать перерыв. Сейчас мы поедем в одну замечательную тратторию. Пора и подкрепиться.

– Как бы мне хотелось, чтобы моим начальником были вы! – воскликнул Гарсон.

– Готов спорить на что угодно: инспектор Деликадо слишком строго относится к исполнению служебных обязанностей, – бросил Абате, насмешливо посмотрев в мою сторону.

Мой неуемный помощник, чувствуя поддержку, ответил, скорчив гримасу мученика:

– Да она просто ужас что такое! Если бы в качестве табельного оружия нам полагался бич, без зазрения совести хлестала бы своих подчиненных.

Все громко рассмеялись, хотя лично я ничего остроумного в его реплике не нашла. Мы пешком дошли до маленького ресторанчика и, едва переступив порог, почувствовали дивный запах только что приготовленной еды. Гарсон по-прежнему был готов всем вокруг восторгаться и болтал без умолку. Мне хотелось его просто убить, зато нашим итальянским коллегам его шутки явно пришлись по вкусу.

Мы заказали салат из осьминога, овощи в панировке и пасту. По просьбе ispettore моему помощнику принесли огромное блюдо с самыми разными сортами пасты, и он проглотил все это с такой алчностью, словно голодал тысячу лет. Под конец хозяин заведения повел мужчин в винный погреб, чтобы продемонстрировать все виды граппы, там хранившиеся. После их ухода Габриэлла достала свой мобильник и позвонила няне, сидевшей с ее ребенком. Они коротко о чем-то переговорили, и девушка с озабоченным видом стала жевать галету.

– Что-нибудь случилось? – спросила я.

– Он еще такой маленький, что меня не покидает мысль, будто я ему все время нужна. И я чувствую себя виноватой.

– Институт материнства иногда бывает хуже самой Церкви, имейте это в виду.

Она глянула на меня в полном изумлении. Я со страхом подумала, что сейчас Габриэлла пошлет меня ко всем чертям за то, что я лезу не в свои дела, но она всего лишь с улыбкой ответила:

– В вас самым странным образом сочетаются суровость и мягкость, инспектор.

– Я всегда полагала, что все мы, полицейские, такие. А ваш начальник, он какой – жесткий или мягкий?

– Ispettore очень строг к себе самому. Он винит себя за неудавшийся брак и за то, что недостаточно часто видится со своими дочками.

– Глупости! Я трижды была замужем, и никогда мне не приходило в голову хоть в чем-то себя винить. Хотя допускаю, что моя концепция вины не слишком убедительна. К чувству вины следует подходить очень осторожно, Габриэлла, вы и сами не заметите, как оно подрежет вам крылья, а без крыльев нельзя летать, можно только ползать.

Она смотрела на меня внимательно, словно завороженная моими словами. Явно хотела что-то спросить, но тут вернулись мужчины, и Абате заявил:

– А вот теперь и вправду пора приниматься за работу! Желудки наполнены, силы восстановлены, и вся вторая половина дня в нашем распоряжении – будем изучать список фирм, присланный нам из Испании. Andiamos?[8]

– А я бы еще выпил граппы, – возразил Гарсон.

– Ну, дорогой коллега, просто невероятно, как быстро вы перенимаете наши привычки!

Мы дружно рассмеялись. Не буду спорить: товарищеские отношения, возникающие после совместной трапезы, помогают создать полезную для расследования атмосферу, но меня уже давно раздражал тот неспешный ритм, в котором оно продвигалось вперед. Об этом я и сказала потихоньку Гарсону, на что он довольно нахально заявил:

– Неспешным этот ритм кажется вам только потому, что не вы им управляете.

Я остолбенела от подобного выпада, хотя в глубине души понимала, что Гарсон прав: Абате что-то кроил и перекраивал по своему усмотрению, а я следовала за ним, не всегда уверенная в том, что сама наметила бы именно такой путь.

В комиссариате мы изучили список фирм, который Рафаэль Сьерра для нас составил, а инспектор Сангуэса проверил. Всего таких фирм было пять. Абате раздал нам бумагу и начал первым:

– Я получил справку в Торговой палате. Одна из позиций в списке клиентов Сигуана – это большой, очень популярный в Италии универмаг. Еще три – фирмы, принадлежащие модельерам, у которых имеются собственные бутики. Пятая – вы видите, она подчеркнута, – записана за неким Элио Трамонти. Заглянув в его досье в Палате, мы убедились, что он прекратил свою деятельность именно в год убийства Сигуана. Весьма интересный факт. Его магазин располагался на площади Коперника в районе Пиньето. Viceispettora Бертано позвонила по указанному в досье номеру, и ей ответил голос сотрудника телефонной компании, извещавший, что такой номер больше не существует.

Я не верила своим ушам! Опять то же самое! Он вел расследование, как считал нужным, и не ставил меня в известность о своих действиях! Я промолчала, постаравшись сдержать негодование. Начни я сейчас протестовать, это выглядело бы так, словно на первом месте для меня стоит собственное самолюбие, а расследование – на втором. Абате что-то тихо мурлыкал, листая бумаги, но я заметила, как он в то же время кусал свои пухлые губы.

– Ну что ж… что ж… Думаю, нам надо заняться универмагом и двумя модельерами, которые продолжают свою деятельность. И разумеется, придется заглянуть по тому адресу, где раньше находился бутик исчезнувшего клиента Сигуана. Вряд ли мы там что-нибудь обнаружим, но никогда нельзя делать выводы заранее. Чтобы не тратить на эти проверки много времени, предлагаю опять разделиться на две обычные группы.

– Обычные? – спросила я не без сарказма. – Вот уж никогда бы не подумала, что в Италии обычаи возникают с такой немыслимой скоростью.

– Но ведь так повелось с незапамятных времен, дорогая коллега, к чему нам множить пробы и эксперименты, если и одного-двух вполне достаточно?

После столь ловкого объяснения я увидела, как Габриэлла и Гарсон, очень довольные, отправились в универмаг и в два действующих бутика, а мы с Абате двинулись отыскивать следы загадочного Элио Трамонти.

Район Пиньето ничем особенным не зацепил моего внимания. Он не был бедным или уж тем более заброшенным, но никто бы не сказал, что такое местоположение подходит, хотя бы с оговорками, для модного бутика. Когда мы очутились перед зданием, где он прежде размещался, впечатление это только укрепилось. Мы увидели маленький двухэтажный обветшалый и уже мало на что пригодный дом, не сохранивший и следа прежнего гламура. Однако ispettore все еще не отвергал до конца возможности, что тут когда-то помещался магазин элегантной одежды.

– За последние годы модельеры размножались в Италии как грибы после дождя. Было бы наивностью утверждать, что все они могут соперничать с Армани или Ферре. Нет, конечно! Но ведь случалось, что небольшие мастерские, расположенные в пригородах и в помещениях не многим лучше этого, выдерживали бой за выживание и иногда даже оказывались конкурентоспособными. Удивляет меня другое: в интернете нет никакого Элио Трамонти, как нет и сведений о том, что он занимал это здание.

– Никогда бы не подумала, что вы столько всего знаете о мире моды.

– Полицейский, как и журналист или любитель поговорить, должен знать обо всем понемногу.

– Этот дом производит впечатление давно заброшенного.

– Если старым домом не заниматься пять лет, он приходит в такое состояние, какое трудно и вообразить. Ну как? И о строительстве я имею некоторые понятия. Ну, раз уж мы здесь, давайте попробуем поспрашивать соседей, хотя, скорее всего, придется обратиться к списку жителей, чтобы узнать, кто является хозяином здания.

– Как же это вы до сих пор еще этого не установили?

– Не успел.

– Очень жаль, я терпеть не могу такого рода официальные выяснения.

– Вам везет, что кто-то за вас выполняет эту работу.

– Я чувствую себя как приглашенная в чужой театр актриса.

– В общем, в какой-то мере так оно и есть.

Я решила впредь воздерживаться от иронии: Маурицио Абате явно не хотел понимать ее. Мы вдвоем сделали первый обход жильцов ближайших домов. Никто не мог припомнить, чтобы в нужном нам доме когда-нибудь что-нибудь происходило: к нему не подъезжали грузовики, в него не входили люди, и никто не выходил из него, никто не видел, чтобы в окнах горел свет. Один старик высказался еще более категорично, чем остальные:

– Я здесь живу больше тридцати лет, и могу вам твердо заявить: лет пятнадцать, не меньше, дом стоит пустым.

– А нас уверяли, что он сдавался в аренду.

– Его пытались сдать, несколько месяцев висело объявление от фирмы, которая занимается недвижимостью, но потом оно исчезло. Думаю, хозяева подождут, пока наступят лучшие времена, и тогда повторят попытку.

– А названия фирмы вы, наверное, не запомнили? – спросил Абате.

– Запомнил! “Кавальери”, агентство называется “Кавальери”. Если вы пройдетесь по нашему району, сразу увидите: у них есть и другие квартиры на продажу или для сдачи в аренду. Я ведь, с тех пор как умерла моя жена, каждое утро выхожу на прогулку и вижу их объявления то тут, то там.

Абате невозмутимо записал его имя. Я посмотрела на старика с надлежащим выражением лица и тихо сказала:

– Очень сочувствую вам, вы потеряли жену…

– Спасибо. Вы тоже из полиции?

– Да, только из испанской.

– Из какого города?

– Из Барселоны.

– А! Барселона – прекраснейший город! Я был там в молодости, скорее всего, он сильно изменился.

– Пожалуй, да. Как вам удается сохранять такую хорошую память?

– Люди вокруг глупые, синьора. Порой они обращаются со мной как с каким-нибудь Мафусаилом, а ведь я все помню. В юности я был партизаном, не хочу сказать, что сейчас мог бы управлять страной, но, в любом случае, делал бы это куда лучше, чем некоторые наши политики. По правде сказать…

Абате не дал ему договорить, расхохотавшись фальшивым смехом, потом похлопал старика по спине:

– Да, да, синьор, голова у вас работает что надо! От всей души благодарим вас за помощь. Вы оказали большую услугу как Испании, так и нашей стране.

– Рад помочь Испании, а что касается нашей страны…

Ispettore снова поспешил перебить его:

– До свидания, дорогой друг, и еще раз огромное спасибо…

Увидев, что Абате уже повернулся, чтобы уйти, старик быстро приблизился ко мне и поцеловал руку.

– Рад был познакомиться, синьора. Вы – образец испанской красоты.

Я расплылась в дурацкой улыбке и кинулась догонять своего коллегу. Тот встретил меня раздраженно:

– Вы с ума сошли, Петра? Как можно было ввязываться в беседу с этим славным человеком! Итальянские старики только и мечтают поговорить о политике и обругать свою страну.

– По-моему, ничего страшного не случилось, он был очень любезен.

– Да, очень любезен, но он уже был готов рассказать нам всю свою жизнь, включая и военные годы. Теперь я убедился, что вы – что-то вроде Матери Терезы от полиции.

– А по-моему, ispettore, вы просто злитесь, что я взяла инициативу в свои руки, пускай и в таком мелком деле. Я пришла к выводу, что вам не нравится работать с женщинами. Глядя на то, как вы обращаетесь с Габриэллой, я уже и раньше это заподозрила.

И тут ispettore Маурицио вышел из себя, он сделался красным как помидор и заорал, стоя посреди тротуара:

– Вы сами не знаете, что говорите! Слышите? Не знаете! Так сложилось, что я почти всегда работаю с полицейскими-женщинами, и ни разу у меня не было повода для жалоб, никогда я ни в малейшей степени не отдавал предпочтения мужчинам! Это вы все выворачиваете наизнанку, вам чудится черт знает что, и вы обвиняете меня невесть в чем!

– Значит, дело лично во мне? – взвизгнула я в свою очередь.

Какая-то женщина, проходившая мимо нас с маленьким мальчиком, ускорила шаг, и на лице ее вспыхнул испуг. Маурицио с нескрываемым отчаянием провел рукой по волосам и сказал куда более спокойным тоном:

– Инспектор, ради бога, это уже становится смешным. Я понимаю, что вас не устраивает мой метод работы, что вас раздражает мое поведение, что я вам не нравлюсь. Я это принимаю – бывают вещи, которых нельзя избежать. Но мы намертво связаны с вами этим расследованием. Уверяю вас, если мы отправимся к комиссару и попросим, чтобы он нашел мне замену, потому что мы с вами не поладили, добиться можно будет только одного – он страшно возмутится. Мы должны терпеть друг друга из последних сил, должны подписать пакт о ненападении.

– Ничего не имею против, но сперва заберите назад свои слова про Мать Терезу.

– Беру их назад и признаю, что сравнение было неуместным.

Мы замолчали. Абате тряхнул головой, словно стараясь прийти в себя. Потом едва заметно вздохнул и обратился ко мне с наигранной церемонностью:

– Не отправиться ли нам в агентство недвижимости, пока оно не закрылось, как вы полагаете?

– Думаю, что так и надо поступить, – пробормотала я, чувствуя себя выбитой из колеи после нашей короткой, но острой перепалки.

Он вытащил свой планшет и стал искать в интернете нужный адрес. Минуту спустя мы уже сидели в машине и болтали про погоду и ситуацию на дорогах. Выносить молчание нам было уже не по силам.

Девушка в агентстве “Кавальери” отыскала интересовавшие нас сведения, и ее ответ привел нас в полное недоумение: дом был сдан семь лет назад некоему Элио Трамонти под швейную мастерскую. Трамонти снимал помещение в течение двух лет, потом договор был расторгнут. Хозяин дома – старый синьор из Милана, который владеет в Риме многими объектами недвижимости, но не слишком активно ими занимается, ему лишь важно знать, что арендная плата выглядит сносно. В случае с Трамонти все было нормально, деньги вносились без задержек.

– Наличными? – спросил Абате.

– Деньги поступали к нам через разные банки, но всегда поступали.

– А остались ли какие-нибудь документы после этой сделки?

– Да, у меня есть копия удостоверения личности Элио Трамонти и номер его лицензии на право заниматься предпринимательской деятельностью. Как видите, все законно.

Она отыскала нужные документы и сделала для нас копии. Потом опрометчиво спросила:

– Могу я еще чем-нибудь вам помочь?

Наверное, мне захотелось показать Абате, что я не такая уж мягкая и снисходительная, поэтому я строго бросила девушке:

– Да, вы пойдете вместе с нами, надо осмотреть дом. Бедняжка опешила. Она пробормотала:

– Но, видите ли, мы уже вот-вот должны закрываться, если бы вы заехали завтра…

– Для полицейского расследования расписаний не существует, – отрубила я.

Девушка просяще посмотрела на Абате, но тот словно припечатал:

– Ступайте за ключом. Если вы не можете сопровождать нас, мы пойдем без вас. Нам надо всего лишь взглянуть на помещение. Ключ мы вернем вам сегодня же.

– Я должна поставить об этом в известность шефа.

– Пожалуйста.

Она удалилась и через минуту снова появилась, но теперь уже на лице ее было написано облегчение.

– Шеф сказал, что вы можете делать все, что вам нужно; он ничего не имеет против.

Она вручила нам ключи, и мы вышли на улицу. Абате заметил:

– Какие бы дела ни прокручивались в этом помещении, агентство недвижимости, насколько можно судить, тут ни при чем.

– И хозяин дома тоже.

– Да, тот миланец – тоже.

Улица показалась мне гораздо более мрачной, чем прежде, потому что уже начало смеркаться. Ispettore припарковался перед нужным нам зданием, заехав передними колесами на тротуар, затем попросил ключи, лежавшие у меня в сумке. Мы не без труда отперли дверь – внутри было темно, как в чреве кита. На ощупь поискали выключатель, но электричество было отрезано. Абате сунул руку в карман брюк и вытащил оттуда маленький фонарик, что показалось мне верхом предусмотрительности. Он стал направлять луч света в разные стороны. Голое помещение. Мы поднялись на второй этаж, где нашли пару пустых деревянных ящиков. Пахло дохлыми мышами и сыростью. Стены, почерневшие от времени и плесени, вполне гармонировали с вытертым и заросшим грязью полом. Абате попытался стряхнуть с рук пыль, в которой вымазался, когда пытался отпереть дверь.

– Что ж, совершенно очевидно, что здесь много-много лет никто не занимался ни коммерческой, ни какой-нибудь другой деятельностью, – заключил он.

– То есть более семи лет?

– Скорее более двадцати. Старик был прав. Здесь никогда не было никакой швейной мастерской, а уж тем более – бутика изысканного модельера. Элио Трамонти – ширма; пока мы не знаем, что за ней прятали, но это фиктивная фирма-однодневка. Можете быть уверены, что удостоверение личности Трамонти – фальшивое, как и лицензия. Пошли скорее наружу, здесь слишком воняет.

Как только мы очутились на улице, зазвонил мой мобильник. Это был Гарсон.

– Инспектор, рапортует команда “Б”. Мы все свои дела закончили. Времени ушло немного, так как обошлось без неожиданностей. Агент Бертано все записала сама, так как я не говорю по-итальянски… Внешне их коммерческие отношения выглядят вполне законными, но мы прихватили копии бухгалтерских отчетов той поры.

– Отлично, Гарсон. Давайте в ближайшее время встретимся в гостинице.

– Что касается встречи, инспектор… Габриэлла так любезна, что пригласила меня на ужин к себе домой. Говорит, что хочет познакомить с мужем и показать ребенка. Ничего, если вы поужинаете одна?

– Конечно ничего. Тогда до завтра.

Я отыскала взглядом Маурицио. Он сражался с ключом, пытаясь запереть дверь. Я шагнула к машине и в тот же миг заметила: в мою сторону мчится мотоцикл с погашенными фарами. Я как зачарованная следила за ним. Когда он оказался на достаточно близком расстоянии, мне удалось рассмотреть, что у мотоциклиста в шлеме, закрывающем лицо, в руке пистолет. Моя рука тоже автоматически метнулась к пистолету, но скользнула по пустому поясу. И тут этот тип выстрелил, и почти в ту же секунду кто-то схватил меня за ноги и, дернув, повалил на землю. Тело Маурицио распласталось поверх моего, и выстрелы его пистолета оглушающее грохотали рядом с моим ухом. Мотоцикл летел прочь. Абате вскочил и кинулся следом, продолжая стрелять, но тот на полной скорости свернул за угол и исчез из виду. Итальянец вернулся и присел рядом со мной на корточки:

– С вами все в порядке, Петра, все в порядке?

– Да, в порядке, не беспокойтесь.

Следовало сказать: “Относительно в порядке”, потому что Абате посадил-таки мне несколько синяков. Я поднялась на ноги со словами:

– Ну и что это, интересно, значит?

– Понятия не имею, – ответил он и сел на бортик тротуара.

Я села рядом:

– Вы успели что-нибудь разглядеть?

– Только то, что мужик был здоровенный, а вы, Петра?

– Мне показалось, номер на мотоцикле был закрыт. В любом случае, Маурицио, теперь вы сами убедились, как смешно оставлять меня без оружия. Я чувствовала себя беззащитной, просто голой.

– Понимаю, Петра, но закон есть закон.

– Это Катанья попытался убить меня?

– Скорее всего, он. Но если преступник решается прямо посреди улицы стрелять в полицейского, на то может быть две причины: или он дошел до ручки, или за ним стоит какая-нибудь организация.

– Что ж, в любом случае есть тут и кое-что нам полезное: мы заставили зверя выйти из логова. Теперь остается только поймать его. Если, конечно, раньше он не подловит нас.

Абате принялся собирать гильзы от патронов. Мотоциклист выстрелил два раза. Моему коллеге показалось, что на нашей машине есть следы от пуль. Он вызвал экспертов по баллистике, и они извлекли пули – как выяснилось, от парабеллума. Мы покинули место происшествия.

– Не знаю, как вам, а мне нужно чего-нибудь выпить, – сказал Маурицио.

Мы направились в коктейль-бар, расположенный неподалеку от моей гостиницы. Я попросила виски и выпила одним глотком. Мы помолчали.

– Пойду-ка я спать, день почему-то был очень длинный.

– Я могу попросить вас об одолжении, Петра?

– Разумеется, если только мне не придется что-то делать прямо сейчас…

– Почему, черт возьми, мы никак не можем окончательно перейти на “ты”? Я ведь уже пытался, но вы…

– Если учесть, что ты спас мне жизнь, предложение принимается.

В его глазах цвета меда сверкнули огоньки симпатии. Я махнула ему на прощание рукой и отправилась в гостиницу.

Прежде чем лечь, я позвонила Маркосу, чтобы дать отчет о минувшем дне, сдобрив его всякими нежностями. Разумеется, из отчета были исключены упоминания о стрельбе. Я не люблю зря тревожить людей. А еще меньше – потом их успокаивать.

Мне не пришлось рассказывать Гарсону о том, что случилось накануне вечером: ему уже успела позвонить viceispettora, так что он обо всем знал. И меня удивила его реакция. Убедившись, что речь шла о происшествии более чем серьезном, он не стал, как это с ним обычно бывало, рвать на себе волосы и призывать громы и молнии на голову злоумышленника. Нет, его раздосадовало исключительно то, что не он сам, а ispettore опрокинул меня на землю. Мы обменялись с ним лишь парой-тройкой фраз по поводу загадочного мотоциклиста, и Гарсон принялся делиться тем, что, по всей вероятности, целиком завладело его помыслами: это был ужин в доме Габриэллы. Муж ее – восхитительный молодой человек – принял Гарсона со всеми почестями и даже выказал невероятные познания в делах испанской футбольной лиги. Ребенок – само очарование. Дом – уютный, но лучше всего – шедевры итальянской кулинарии, украшавшие стол: суп минестроне, лингвини с совершенно непередаваемым соусом, вкуснейшая и нежная тальята… А под конец сицилийская кассата – просто язык проглотишь. Я терпеливо слушала и еще более терпеливо кивала, хотя на самом деле мне хотелось обругать его последними словами за то, что он так бесчувственно отнесся к пережитому мною, его начальницей, покушению. Однако Гарсон сходил в гости в свободное от работы время, поэтому я не считала себя вправе упрекать его в пренебрежении служебными обязанностями. Я пустила в ход легкую иронию:

– Остается надеяться, что ваши тесные контакты с итальянской полицией положительно скажутся на ходе нашей работы.

Но он словно не почувствовал шпильки. И как если бы я говорила не о нем, а о ком-то постороннем, как ни в чем не бывало продолжил:

– Знаете, что я думаю, Петра? Семейные устои в этой стране куда крепче, чем у нас. Мы утратили наши ценности сперва по вине необузданного коммунизма, а затем из-за американского влияния. В Италии все иначе, здесь традиции продолжают играть особую, и очень важную, роль.

Я уставилась на него, не желая верить своим ушам. Чертова Гарсона в первую очередь волновали анализ и сравнение двух национальных образов жизни, а дело Сигуана явно отступило куда-то на задний план. И я ничего не могла с этим поделать. Кроме того, я понимала: он очарован Италией и пытается докопаться до причин такого впечатления; мне же вовсе не хотелось играть ненавистную мне роль карателя. И я решила ограничиться напоминанием, в котором не прозвучало и тени упрека:

– Все это так, и вы совершенно правы, Фермин, но сейчас мы должны сосредоточиться на работе. Надеюсь, вы понимаете, что дело приняло очень уж скверный оборот.

– Еще бы я не понимал, вы ведь чудом остались в живых!

– Да уж, только не похоже, чтобы вас это всерьез задело! – вспылила я, забыв свои благие намерения.

– Понимаете, я не выгляжу перебудораженным только потому, что все мои чувства между собой как-то уравновесились. С одной стороны, попытка убить вас приводит меня в ужас; с другой – я счастлив, что убийца промахнулся. Поэтому настроение у меня ровное и спокойное.

Надо было признать, что если он и насмехался надо мной, то делал это тонко и с хорошим вкусом.

– Ну так пора вам наконец стряхнуть с себя это ваше спокойствие! Допивайте-ка скорей свой кофе, не то мы опоздаем на работу.

В комиссариате мы нашли весьма нервную обстановку. Как успела нам шепнуть Габриэлла, ispettore еще утром, едва явившись, устроил скандал. Кажется, из-за того, что его не известили о поступившем накануне телефонном звонке. Марианна Мадзулло оставила для него сообщение, но дежурные не увидели в нем особой срочности. А дело было в том, что за несколько часов до того ее навестил Рокко Катанья. Абате немедленно принял меры: отправил двух полицейских к женщине домой, чтобы проверить, все ли с ней в порядке, а уж потом обрушил свой гнев на всех, кто подвернулся ему под руку. Мы нашли его уже относительно остывшим, но он еще вибрировал, как палочка в руках искателя подземных вод.

– Что-то вы припоздали, – бросил он вместо приветствия.

И прежде чем Гарсон начал толковать про дорожные пробки, я быстро сказала:

– Но теперь, раз мы уже здесь, давайте обсудим, что нам предстоит сделать, и сразу же этим займемся.

Я держалась уверенно, чтобы не позволить ему выплеснуть на нас остатки своего гнева. А еще мне хотелось ясно показать: мы не намерены слепо выполнять любые его распоряжения.

Лицо Абате исказила гримаса бешенства. Возможно, он ожидал, что, после того как спас мне жизнь, я изменю свое поведение. К счастью, обсуждать было, собственно, нечего: надо было без лишних разговоров отправляться на квартиру Марианны.

У дверей дежурили двое полицейских, посланных туда инспектором. Они доложили, что с женщиной все в порядке и она ждет нас.

Сказать, что с Марианной все в порядке, было бы большим преувеличением. На самом деле состояние ее было ужасно: лицо распухло от слез, а руки все еще дрожали. Едва Абате вошел, она кинулась к нему и с горечью залепетала:

– Ну почему меня никак не могут оставить в покое? Скажите! Зачем вы опять вмешались в мою жизнь? Вчера я позвонила по тому номеру, что вы мне оставили, чтобы сообщить, что Рокко заходил сюда, но никому до этого не было дела. Теперь я жалею, что позвонила. Он вернется и убьет меня, точно знаю. Он и вчера-то чуть не прикончил меня. А теперь проведает, что я вам звонила, и пристрелит, точно знаю.

Маурицио взял ее за плечи и заговорил спокойно и твердо:

– Никто ничего плохого вам не сделает, Марианна. Впредь вас будут постоянно охранять. Катанью мы арестуем в ближайшие дни, даже в ближайшие часы, но сейчас вы должны успокоиться и рассказать все, что случилось вчера вечером и зачем к вам приходил этот человек.

Взятый им уверенный тон произвел нужный эффект. Мадзулло глубоко вздохнула и словно бы пришла в себя. Потом она кивком указала нам на кресла, приглашая сесть:

– Сейчас я сварю кофе.

– Пожалуйста, Марианна, кофе нам всем не помешает.

Когда мы остались одни, Абате очень тихо сказал:

– Ее запросто могли убить минувшей ночью. В комиссариат она звонила в десять тридцать, уже после того, как Катанья стрелял в вас. Короче, там его постигла неудача, и он явился к ней в диком бешенстве…

– Значит, он все время за нами следил.

Марианна принесла кофе, теперь она нервничала гораздо меньше, чем раньше, и руки у нее не дрожали. Не дожидаясь вопросов, она начала свой рассказ:

– Он пришел, когда я уже собиралась ложиться спать. Ну и напугал же он меня! Вел себя словно помешанный, очень был чем-то раздосадован. Пот лил с него просто ручьями, он ни минуты не мог посидеть спокойно, все метался по комнате. И сразу принялся на меня орать. Знал, что вы из полиции. У него был пистолет – он то и дело совал его мне в лицо. Все допытывался, о чем вы меня спрашивали. Я ответила, что вы хотели узнать, где он скрывается, и тогда он пообещал убить меня, если я раскрою рот. Я же ответила: хоть открою рот, хоть нет, все равно ничего сообщить не смогу, потому как знать не знаю ни его адреса, ни номера телефона. Но он не только не успокоился, а, наоборот, еще пуще взбеленился, никогда я его таким не видала. И без конца повторял, что все равно меня убьет. Я уж решила, что пришел мой последний час, он ведь мало соображал, что делает. Допытывался, не приходил ли кто еще, чтобы разузнать про него. Я говорила, что нет, а он снова и снова выспрашивал. Наконец поверил, но предупредил: если скажу кому, что он сюда наведывался, вернется и меня пристрелит. Так и сказал: “Меня уже со всех сторон обложили, Марианна, так что терять мне нечего – но и ты свое получишь”. Потом ушел. И пробыл-то здесь всего минут пять, не больше.

– Хорошо, Марианна, хорошо, – похвалил ее Абате. – Ты храбрая женщина и сделала то, что и должна была сделать. Ничего с тобой не случится, это я тебе гарантирую. Двое наших людей будут сопровождать тебя повсюду. А ты живи, как обычно жила, но, если захочешь внести хоть какое-то изменение в устоявшийся распорядок дня, обязательно поставь нас в известность.

– Вы не оставите меня одну?

– Если с тобой что-нибудь случится, я пущу себе пулю в лоб, Марианна. Ты видишь – я спокоен на все сто процентов.

Я буквально остолбенела от подобной boutade,[9] но, как ни странно, Марианне она вроде бы пришлась по душе, во всяком случае, она впервые за все это время улыбнулась. Несомненно, у итальянца имелись в запасе свои профессиональные приемы, к тому же далеко не всегда он шел проторенными путями.

Прежде чем уйти, он дал наставления полицейским. Потом отошел немного в сторону, чтобы поговорить по телефону. А в машине, по дороге в комиссариат, очень серьезным тоном сообщил мне:

– Я попросил помощи у одного из наших лучших специалистов, Петра.

– Специалистов в какой области?

– Во всем, что связано с мафией.

Я резко повернулась, чтобы лучше его видеть. Он не шутил, мало того, никогда он не был таким серьезным.

– Почему Катанья сказал, что его обложили со всех сторон? Почему допытывался, не ищет ли его кто-нибудь еще? Я уверен, что он входит, или входил, в какую-нибудь организацию. Возможно, входил с самого начала этой истории.

– То есть когда убил Сигуана?

– Версия, что Катанья – наемный убийца, становится все крепче, и не исключено, что задание он получил от одной из мафиозных организаций.

– Не понимаю! Чем престарелый испанский фабрикант мог не угодить мафии?

– Понятия не имею, но тут надо учитывать: интересы мафии распространяются на самые неожиданные области. Они могут иметь свои интересы даже в детских садиках на Северном полюсе… Да где угодно! В любом случае, думаю, нам нужен хороший советчик.

Господи, только этого не хватало – поднять шум на весь мир! А потом нам же придется скандал расхлебывать. И меня выводит из себя вовсе не то, что дело принимает международный масштаб, а то, что при этом часто возникают непредвиденные ответвления, а подобная ситуация на всех нас, кто участвует в расследовании, наводит тоску, хотя никто в своих чувствах никогда не сознается. Не исключено, конечно, что это дело, которое сейчас видится все более сложным и ярким, заставит нас показать себя и укрепит нашу репутацию, но для этого преступление надо сперва раскрыть.

Наше возвращение положило конец блаженному безделью Габриэллы и Гарсона. Абате велел своей помощнице отнести комиссару Стефано Торризи, специалисту по мафии, все материалы по делу Сигуана, включая самые последние, и убедиться, что Торризи их читает. Я, в свою очередь, попросила Гарсона связаться с инспектором Сангуэсой и сказать, чтобы тот еще раз изучил бухгалтерские отчеты фабрики Сигуана, связанные с фирмой Элио Трамонти.

– А потом звоните ему каждые двадцать минут и напоминайте о том, что сделать это надо срочно, – добавила я.

– Надеюсь, про двадцать минут вы для красного словца добавили…

– Ничего подобного – каждые двадцать минут строго по часам.

– Ох и далеко же он меня пошлет…

– А вы отвечайте, что это мой приказ.

– Тогда он туда же пошлет и вас.

– А мне без разницы, трубку-то я брать не буду – вот ничего и не услышу.

– Зато я услышу!

– Будьте так любезны, выполняйте приказ. И ступайте же, наконец!

– Хорошо, мы пойдем вместе с агентом Бертано.

– Да когда же вас наконец черти унесут!

Он развернулся и вышел, прежде по-клоунски изобразив воинское приветствие. Краешком глаза я видела, как смеется Абате. Всем своим видом я постаралась сыграть покорность судьбе.

– Ох, какое же нужно с ним терпение! Этот тип будет спорить даже на краю могилы!

– А мне ваш помощник кажется очень остроумным и вообще хорошим человеком.

– Да, на всем свете не найти человека лучше. На беду, мы с ним слишком хорошо друг друга знаем, нам ведь почти всегда приходится работать вместе, парой.

– И что, неужели вы друг другу наскучили, как бывает вообще с любыми парами?

– Да нет, с Фермином особо не заскучаешь, просто каждый из нас досконально изучил слабые места другого. Иногда это бывает забавно, а иногда – невыносимо.

– Все, что ты говоришь, можно отнести и к супружеской жизни.

– Не хочу наталкивать тебя на тяжелые воспоминания.

Не успев произнести эту фразу, я раскаялась. Абате смотрел на меня с изумлением. Потом вяло улыбнулся:

– Иногда хорошие воспоминания ранят больнее.

Я пожала плечами. Затем, чтобы замять паузу, глянула на часы.

– А чем же мы займемся теперь? – спросила я.

– Пойдем в бар на углу и выпьем пива.

– А если в это время в кабинет зайдет за нами комиссар Торризи?

– А что, у вас в Барселоне не разработано никакой системы оповещения на такой случай? Кто-то ведь всегда может тебя из бара высвистать.

– А как же! Полицейский, что дежурит у дверей, живо за нами прибегает.

– Почему ты думаешь, что у нас все иначе?

Минуту спустя перед нами стояли два бокала с холодным пивом, суля освежение и легкую одурь. Я коснулась губами пива, словно жадная пчела, которая торопится высосать сок из цветка. Я закрыла глаза от наслаждения, а когда снова открыла, обнаружила, что Абате с улыбкой за мной наблюдает.

– Оледеневшее сердце энергичной инспекторши оттаивает только перед бокалом пива.

– Это значит, что я напоминаю тебе сержанта-кавалериста, да?

– Да, но под сержантскими нашивками таится великая нежность.

– Вот и ошибаешься – нежной я никогда не была. Ну, может, только в молодости, но очень скоро поняла, что наша жизнь не терпит слабостей.

– Разве нежность – это слабость?

– Разумеется! Мягкий хлеб, он податливый, а я вовсе не хочу, чтобы кто-нибудь слепил из меня шарик и запустил им в угол.

– Но ведь пока этот кто-нибудь лепит из тебя шарик, он тебя ласкает.

– С каких это пор мужчины стали тосковать по нежности? Это что-то новенькое – боюсь, время слишком быстро бежит для меня и я за ним не поспеваю.

– Тебе нравятся крепкие и суровые мужики?

– Ага, как скалы.

Он одним глотком допил остававшееся пиво. Потом решительно, с резким стуком опустил бокал на стол и шутливо посмотрел на меня:

– Вот такие?

Я рассмеялась. Он подозвал официанта и заказал еще пива.

– А ты уверен, что будешь в норме, когда придет комиссар? – спросила я.

– С алкоголем у меня отношения как у викинга: я веду машину на полной скорости, не подаю милостыни нищим и всегда обыгрываю друзей, если нам вздумается помериться силой. Ну как, достаточно я крепок и суров, чтобы хоть немного тебе понравиться?

Звонок мобильника прервал мой смех. Это была моя падчерица, восьмилетняя Марина.

– Петра, ты можешь со мной поговорить?

От удивления и от этого тоненького вежливого голоска я растрогалась:

– Марина, детка, как я рада! Как у тебя дела, солнышко?

– Хорошо. Просто ты уже давно уехала и ни разу мне не позвонила, вот я и хочу спросить, что ты делаешь.

– Да-да, я тебе и правда не звонила, но…

Пока слова сами собой выскакивали из меня, доставляя куда большее удовольствие, чем пиво, я заметила, как пристально смотрит на меня Маурицио. Черт, ведь мог бы отойти в сторону, пойти в туалет, в конце концов!.. Нет, сидит себе и с ехидной улыбочкой слушает, как сержант-кавалерист в до блеска начищенных сапогах рассыпается в нежностях перед маленькой девочкой, демонстрируя неизвестный ему лик слюнявой идиотки. Я резко перекрыла поток нежностей:

– Но я полагала, что твой папа рассказал тебе, сколько у меня здесь работы.

– Да, он мне и мальчикам рассказывал, что ты поехала за границу с очень важным заданием. Уго и Тео тоже хотели позвонить и попробовать узнать, какое задание ты выполняешь, ведь папа ничего не говорит…

– Нет, пусть они лучше мне не звонят, потому что, как я тебе уже сказала, у меня много работы.

– Петра, моя мама – совсем глупая. Теперь она хочет записать меня на уроки балета, а эти уроки балета – это чушь и дурость. Туда надо ходить в трико, а в трико я буду похожа на сосиску и…

Я строго ее перебила:

– Марина, я не могу сейчас разговаривать. К большому моему сожалению.

У меня сжалось сердце, когда я услышала, сколько разочарования и грусти прозвучало в ее голосе:

– Хорошо, Петра, пока.

Какое-то время я ненавидела итальянца только за то, что он сидит рядом. Правда, очень быстро перевела упреки на саму себя. С какой стати меня так заботило, что именно может подумать обо мне этот мужчина? И нашла ответ: если в глазах Маурицио я буду выглядеть холодной женщиной, это удержит его на расстоянии. Тотчас возник новый вопрос: а почему, собственно, его нужно удерживать на расстоянии? Ответить осмысленно я была не в силах, поскольку тут в игру вступала интуиция – и подавала свой голос очень настойчиво. Теперь Маурицио смотрел на меня так, что мне пришлось пуститься в объяснения:

– Это была Марина, моя падчерица. Младшая дочка моего мужа.

Он сразу помрачнел и уставился в пол.

– Поначалу, после развода, мои дочки то и дело звонили мне. Иногда они мешали мне работать, и я не мог поговорить с ними, как бы мне хотелось. Потом они стали звонить реже. А теперь почти и вовсе перестали. Время от времени я забираю их в выходные, мы обедаем в ресторане… Скажи, Петра, можно при нашей профессии жить нормальной семейной жизнью, как все остальные?

– Не знаю. У меня таких затруднений никогда не было, потому что ни одна из моих семей, сменявших одна другую, не имела нормального состава. У меня не было детей. Я не пыталась создать нечто основательное.

– А вот я пытался, но ничего у меня не получилось: жена от меня ушла.

– Почему она ушла?

– По самым очевидным причинам, хотя очевидность не делает их менее серьезными: из-за моего беспорядочного рабочего режима, из-за того, что я не успевал исполнять отцовские обязанности, из-за того, что я был невнимательным мужем.

– Но ведь, наверное, и она не все делала как должно.

– Боюсь, что она-то как раз делала. Она была хорошим работником, хорошей матерью, внимательной и участливой женой… Потом ей все это надоело, но она еще немалое время терпела, однако я не переменился. И она поняла, что терпению пришел конец, когда влюбилась в другого мужчину. Тогда-то она и ушла; теперь перед вами, женщинами, проблема совести не стоит, как раньше.

– А тебя бы устроило, если бы она осталась с тобой по велению совести?

– Нет, но, когда тебя бросают, это очень тяжело.

– Тяжелым должен быть именно разрыв сам по себе – независимо от того, кто кого бросил.

– Теоретически все так и должно быть. Скажи мне одну вещь, Петра, вот ты чувствуешь себя все-таки больше женщиной, чем полицейским?

– Ничего себе вопросик! Конечно, больше женщиной! В первую очередь я женщина, а уж потом все остальное.

– А для меня тут ситуация не такая ясная. То, что я полицейский, целиком заполняет мою жизнь.

– Вам, мужчинам, плохо удается отделять одно от другого. А женщины обычно играют несколько ролей сразу, мы привыкли ставить пограничные барьеры между разными составляющими нашей жизни.

– И как расставляются приоритеты?

– Это наша ахиллесова пята. Мы уверены, что способны делать все одновременно, ничему не отдавая предпочтения; но, само собой разумеется, в большинстве случаев это далеко не так.

– То есть?..

– В конце концов мы наполовину сходим с ума, хотя, если честно, чтобы жить, надо быть слегка сумасшедшим.

Он рассмеялся и посмотрел на меня. Он был очень недурен собой. И сейчас мне было с ним хорошо. Но я не могла сказать ему то, что думала на самом деле: мужчины всю свою жизнь строят вокруг работы, потому что социальный успех им необходим, чтобы хоть в минимальной степени поверить в себя. Именно поэтому сам он так стремился командовать, поэтому пытался железной рукой направлять расследование дела Сигуана. И поэтому, кроме всего прочего, в первое время после нашего знакомства он обращался со мной как с глупой девчонкой. Я улыбнулась ему, и мы немного помолчали, радуясь, что наконец-то нам удалось подняться на новую ступеньку понимания в наших отношениях.

– Пора идти, – наконец сказал он. – Комиссар Торризи наверняка вот-вот на нас обрушится.

Стефано Торризи уже обрушился. Он ждал нас в зале совещаний вместе с Габриэллой и Гарсоном. Это был мужчина пятидесяти с лишним лет, крепкий и высокий, лысоватый, с добрыми глазами. Как мне успели шепнуть, родом он был с Сицилии и потому говорил с сильным сицилийским акцентом, хотя сама я этого уловить не могла. Комиссар выглядел усталым и тем не менее для начала обменялся несколькими шутками с Абате. Потом устроил свое тело в кресло и послал мне улыбку.

– Я тут расспрашивал младшего инспектора Гарсона про Барселону. До чего красивый город! А еще, пока вы не пришли, я поинтересовался “Барсой”. Хотя и не знаю, нравится ли испанским женщинам футбол.

– Да, нравится, но только тем испанкам, что помоложе меня.

– Женщин моложе вас просто не бывает на свете, инспектор! У красивых женщин нет возраста.

Я рассмеялась. Мне трудно было понять, как этот человек, излучающий доброту и миролюбие, мог быть лучшим специалистом в такой области, как мафия. Чего ему стоил этот спокойный вид, если он вел ежедневные бои с преступным миром? Он в мгновение ока прочитал досье по делу Сигуана, а Габриэлла объяснила кое-какие детали. И Торризи сразу поделился своими сомнениями с Абате, который на все вопросы отвечал коротко и четко. Комиссар выслушивал его, как старый деревенский доктор слушает пациента: сосредоточенно, привлекая весь свой опыт, стараясь при вынесении диагноза поставить каждую мелочь на свое место. Посчитав, что полученные сведения позволяют ему сделать вывод, он кивнул своей мощной головой:

– Да, здесь многое указывает на участие в деле какой-то мафиозной организации. Очень похоже, что этот субъект… Как его зовут?

– Рокко Катанья.

– Очень похоже, что этот Рокко Катанья был использован организацией в качестве наемного убийцы, хотя сам он к мафии не принадлежит.

– Мафия позволила себе нанять типа, который не является ее членом? А если потом он начнет болтать? – спросила я.

– Такие люди обычно ничего не знают ни о том, на кого работают, ни о том, с чем связана данная работа. Он всего лишь убивает – и получает деньги.

– А зачем мафии привлекать постороннего человека? – продолжала допытываться я.

– Чаще всего это связано с тем, что предстоящая работа выглядит слишком рискованной, чтобы поручать ее своим. Например, убить кого-то за пределами страны считается иногда делом очень опасным. Тогда они ищут какого-нибудь уголовника и сулят ему кругленькую сумму. Если такой наемный убийца попадется в руки полиции… он мало что способен рассказать. Если успешно выполнит задание, ему платят – и до свидания.

– А бывает, чтобы одного и того же человека наняли на два убийства? – решил уточнить Абате.

– Бывает, если оба убийства связаны между собой. Это менее рискованно, чем нанимать нового человека. – Торризи оглядел нас с видом университетского профессора. Потом погрозил пальцем и добавил: – Но вы, коллеги, не задаете мне вопроса, на который я охотно бы ответил: что происходит, если нанятый убийца хоть и не попадает в полицию, однако совершает ошибку за ошибкой и в результате становится опасным для организации?

– Я вас не понимаю, – вдруг заявил Гарсон, и никто из нас не мог с ходу сообразить, что он имел в виду: свои трудности с итальянским или ситуацию, описанную Торризи.

Габриэлла, его личный переводчик, сказала ему тихо:

– Sciocchezza, stupidaggine.[10]

– Capisco, capisco,[11] – попытался заговорить по-итальянски Гарсон. – Чего я никак не capisco, так это, какую именно глупость мог совершить Катанья.

– Могу предположить, что, во-первых, он оставил в живых жениха девушки, убитой им в Ронде, и тот назвал полиции его имя. Он должен был знать, что она живет не одна, а значит, дождаться, пока парень вернется домой, и убить его тоже. Дальше последовала и вовсе чудовищная ошибка, мать всех stupidaggines: он попытался убить инспектора Деликадо. Это впрямую указывает на мафию, ведь мало кто из обычных уголовников отважится на такое. А он буквально пальцем указал на них, хотя, возможно, и сам того не желая.

– И теперь?

– Теперь мафия постарается убрать его, и если вы не арестуете Катанью, то, будьте уверены, в живых ему не ходить.

– А не могло быть так, что сама мафия решила ликвидировать инспектора?

– С учетом всей ситуации это маловероятно, но раз Катанья продолжает совершать ошибки…

– А зачем мафии надо было убивать каталонского фабриканта с незапятнанной вроде бы репутацией? – задал очередной вопрос Гарсон.

Торризи самодовольно ухмыльнулся:

– Вам ведь наверняка хорошо известно, что итальянская мафия уже очень прочно внедрилась в Испанию. Чтобы закрепиться там, им нужны подставные фирмы, которые станут отмывать их деньги. Чаще всего они покупают рестораны, гостиницы, дискотеки. Не забывайте, что из Испании легче получить доступ к латиноамериканским наркоторговцам и… что очень важно: они держат в руках кокаиновый рынок на юге Европы. Испания, синьоры, – это стратегический пункт, на который многие зарятся. А что касается вашего фабриканта с незапятнанной репутацией… Понимаете, если мафии нет необходимости что-то покупать, то есть когда она действует изнутри уже существующего предприятия, чей хозяин продолжает управлять им… риск вызвать подозрения сводится до минимума.

– Иными словами, вы полагаете, что Сигуан предоставил свою фабрику для подобных махинаций?

– Времена нынче такие, что всех лихорадит. В экономике происходят мощные колебания, и любое предприятие может в один миг разориться, а значит, постоянное вливание денег всегда будет встречено с радостью; кроме тех случаев, разумеется, когда незапятнанная репутация владельца – не миф.

– Но тогда чего ради им понадобилось убивать Сигуана?

– Причина может быть любой, Петра, любой. Цифры не сошлись, владелец фабрики решил с ними порвать… Эти люди не знают сомнений, если им кажется, что ради дела нужно кого-то убить. Кроме того, они ведь не рискуют собственной шкурой, как вы сами видите, а нанимают любого негодяя и…

– Тогда все отлично складывается, – сказала я. – За спиной Элио Трамонти стоит мафия, вот почему дела на фабрике Сигуана в последнее время пошли вверх.

– Складывается-то оно складывается, да вот только это не поможет нам немедленно арестовать виновных, – возразил Маурицио с ноткой безнадежности в голосе.

– Именно так, ispettore. Речь в первую очередь может идти о трех мафиозных организациях: коза ностра, каморра и ндрангета. У всех трех схожие методы, и все три проникли в Испанию, хотя коза ностра – в меньшей степени, так как больше любит работать в собственной стране. А вот две другие очень охотно действуют на чужой территории. Теоретически ндрангета предпочитает Мадрид, а каморра – Барселону; но именно теоретически, теории же не всегда совпадают с практикой. Вот вам пример, чтобы вы оценили масштаб проблемы: знаете, сколько главарей разных мафиозных организаций арестовали в Испании совместно две наши полиции? Тридцать шесть – начиная с двухтысячного года! Недурно, правда?

– Это доказывает, что управу на них найти все-таки можно.

– Конечно можно! Как вы думаете, чем я занимаюсь изо дня в день? Готовлю блюда из пасты? Но чтобы начать действовать, мне нужно побольше данных. Покопайтесь как следует в окружении Сигуана. И если обнаружится любой след – письмо, фрагмент из бухгалтерских отчетов, новое свидетельство… сразу же звоните мне, и вообще, мы должны постоянно поддерживать связь.

– Прежде нам надо поймать Рокко Катанью, – пробормотала я так, словно повторяла неотвязную мантру.

Торризи встал, затем широко развел руки в знак того, что разговор завершен, и блаженно улыбнулся:

– В данный момент я мало что могу для вас сделать. Если только… если только вы не согласитесь поужинать сегодня вечером у меня дома. Моя жена будет безумно рада, если я приведу двух жителей Барселоны. Естественно, наших итальянских коллег я тоже приглашаю.

Изумленная подобным гостеприимством, я начала выдвигать какие-то нелепые отговорки:

– Послушайте, комиссар, нас так много! Это будет слишком тяжело для вашей супруги.

– А я ни на миг не оставлю жену без помощи! Я недавно сказал вам, что не трачу время на стряпню, но на самом деле отлично мог бы зарабатывать этим на жизнь. Знайте: я готовлю лучшую пасту в Сицилии, а это означает – во всей Италии, потому что не найти такого места, где знали бы толк в еде так, как на моей родине.

Ужин стал для нас праздником, настоящим праздником кулинарного искусства и радушия. Жена Торризи Нада, красивая и приветливая женщина, и сам комиссар сделали все, чтобы гости чувствовали себя в их доме окруженными вниманием и счастливыми. Кроме того, казалось, что они по-прежнему влюблены друг в друга. Я вспомнила наш с Маурицио разговор и спросила себя, как же им удается сохранять такие отношения при том, что Торризи – высокопоставленный полицейский. Стол был великолепный, и единственное, чем нам пришлось заплатить за такое наслаждение, это неизбежные восторги в адрес Барселоны и хвалы ее многочисленным красотам. Тем не менее без сучка и задоринки вечер пройти все-таки не мог: в самый разгар застолья зазвонил мой мобильник. Сангуэса? В такой час? Я извинилась и вышла в коридор.

– Ну, знаешь ли, Петра! Этот козлина, твой помощник, весь день звонил мне ровно через каждые двадцать минут!

– Знаю, знаю, я сама ему велела не давать тебе покою.

– Так я и думал. Прямо-таки нутром чуял, что за его настырностью угадывается твой изысканный стиль. Ладно, я звоню тебе так поздно, потому что прочесал все счета этого Элио Трамонти с Сигуаном. Так вот, Петра, я еще раз готов подтвердить то, что сказал раньше: ничего незаконного там нет, как нет и ничего такого, за что могло бы зацепиться внимание. Трамонти действительно оказался тем клиентом, который делал больше всего заказов в последние годы существования фабрики – от трех других его отделяет пропасть. Но… все совершенно чисто, в этом я уверен.

– А если я тебе скажу, что никакого Элио Трамонти не существует?

– Ширма?

– Да.

– Тогда я тебе скажу, что это отлично спланированное прикрытие, и скажу еще одну вещь: если Элио Трамонти – пустышка для отмывания денег, то и вся фабрика Сигуана – тоже, потому что она ни за что бы не выстояла без контрактов с Трамонти. Но если фабрика не выпускала ткани для Трамонти… то что она, черт возьми, делала?

– Как видишь, я не просто так тебя напрягала.

– Да знаю я, знаю, если уж ты кого напрягаешь, то не без причины. Но, с другой стороны, Петра, умеешь ты вцепиться в человека, от тебя не отвяжешься!

– Пошел к черту!

– И я тоже тебя люблю. Скоро вы назад?

– Надеюсь, что скоро, кажется, долго нам с этим возиться не придется.

Когда я закончила разговор, из гостиной доносились веселые голоса. Уверенности в том, что долго нам с этим возиться не придется, у меня отнюдь не было. Напротив, дело дьявольски запутывалось, так что не исключено, что нам с Гарсоном придется навсегда переселиться в Рим. Я посмотрела на часы – одиннадцать; еще не слишком поздно, чтобы позвонить в Испанию. Я набрала номер и по сонному голосу Йоланды поняла, что та уже улеглась спать. Но я сочла за лучшее это не уточнять.

– Йоланда, с завтрашнего утра, и пораньше, вы с Соней должны вести непрерывное наблюдение за Рафаэлем Сьеррой и Нурией Сигуан. И не спускайте с них глаз до самой ночи. Я получу разрешение у комиссара Коронаса и договорюсь, чтобы он ничем другим вас не загружал.

Почти целую минуту она бормотала какие-то невнятные фразы, так что я вышла из себя:

– Йоланда, черт возьми! Ты поняла, о чем я тебе говорила, где ты там витаешь?

– Я все поняла, инспектор, просто меня иногда тошнит, и я легла пораньше…

Я не поддержала разговора о ее беременности, а резко спросила:

– А ты уверена, что можешь сейчас работать? Если ты не уверена в себе на сто процентов, лучше возьми у доктора освобождение. Понимаешь, речь идет о деле чрезвычайной важности.

– Со мной все в порядке, инспектор, и я все усвоила. Мы будем наблюдать за ними. Отчет надо давать вам каждый день?

– Да, письменно. Спокойной ночи.

Вот так-то! Никаких поблажек всем этим мамочкам! Как раз накануне я говорила об этом с Габриэллой – из моих уст она получила своего рода напутственное слово. Современные девушки рожают первого ребенка в тридцать с лишним лет и сразу же убеждают себя, что общество обязано быть им благодарным. Ну уж нет! Со мной это не пройдет! Беременность и роды всегда казались мне самым обычным делом, поэтому я никогда не буду относиться к молодым мамам как к виду на грани исчезновения.

Тем же вечером, вернувшись в гостиницу, я постаралась изобразить на лице любезную улыбку и позвонила Маркосу. А на самом деле мне хотелось выплеснуть на него все напряжение, накопившееся за день. В конце концов, к этому и сводится главная польза супружества. Однако мне удалось справиться с собой. Ну что может ответить мне муж, если я изложу ему тревоги, связанные с делом Сигуана? “Не волнуйся, радость моя. Все уладится”. После такого ответа мне будет еще труднее успокоиться. Мало того, я плохо верю в лечебные свойства беседы. Сам по себе процесс, когда ты что-то кому-то рассказываешь, не приносит облегчения. Лучше промолчать, а если муж спросит, как идет расследование, ответить: хорошо. Именно так я и сказала: хорошо.

На следующее утро Гарсон не спустился к завтраку. Я позавтракала одна и, закончив, спросила про него у дежурных. Мне ответили, что он вышел из гостиницы совсем рано и оставил для меня записку. Прочитав записку, я была еще больше заинтригована: “Инспектор, я занят одним личным делом и приеду в комиссариат с небольшим опозданием. Не волнуйтесь, опоздание будет совсем небольшим. Обнимаю. Фермин Гарсон”. Разумеется, я разволновалась, правда, волнение мое смешивалось с закипавшей злостью. Личное дело? Какие, интересно знать, личные дела могли найтись в Риме у моего помощника? Я позвонила Абате:

– Маурицио, Гарсон уже явился?

– Пока нет.

– А Габриэлла? Габриэлла пришла?

– Да, она у себя в кабинете. Что-нибудь случилось?

– Ничего, я немного опоздаю.

– Только особенно не задерживайся, нам надо кое-что обсудить. Но скажи, Петра, может, лучше будет, если я пойду с тобой туда, куда ты собралась пойти?

– Нет, не нужно. Пока.

Я быстро нажала отбой и решила, что, если Абате перезвонит, отвечать не буду. Наше полицейское сотрудничество уже превращалось в постоянный присмотр за нами, присмотр, который начинал меня раздражать.

Я вышла на улицу, и свежий ветер привел меня в чувство, во всяком случае, в достаточной мере, чтобы интуиция и знание человеческой натуры заработали на полную мощность. Я села в такси.

– К Колизею, – велела я водителю.

Когда мы приехали, я попросила, чтобы он объехал вокруг цирка. Точно! Рядом с аркой Константина по моей просьбе таксист остановился. Я заплатила, вышла из машины и приблизилась к нужному месту, прячась в толпе туристов, которые уже в этот ранний час заполонили все вокруг. Смешавшись с неспешно шествующей, подобно гурту овец, группой японцев, следовавших именно туда, куда мне было надо, я встала в нескольких метрах от Гарсона, хотя он меня не видел. Я угадала: он был тут во всей своей красе. На голове – сверкающий, словно только что купленный на восточном базаре, шлем, по бокам – пара непрезентабельных гладиаторов. Все вместе они позировали фотографу. Гарсон с гордым видом держал в руке копье, на лице его сияла победная улыбка. Выглядела троица кошмарно.

В этот миг японцы покорно двинулись за гидом, а я осталась одна – прямо напротив тошнотворной сцены. Гарсон все же не сразу обнаружил мое присутствие, но в конце концов заметил меня, о чем я догадалась по тому, как его улыбка несокрушимого воина сменилась гримасой человека, услышавшего из уст императора свой смертный приговор. Не снимая шлема, с копьем в руке он поспешил ко мне:

– Инспектор, позвольте узнать, какой бес вас сюда занес?

– Назад! Не вздумайте приближаться ко мне в таком виде! – завопила я таким голосом, словно мне предстояло отбить атаку целого легиона.

Гарсон отступил. Потом пошел забрать фотографии, уже изготовленные его убогими боевыми товарищами, и вручил им деньги. Затем опять вернулся ко мне, делая вид, что абсолютно ничего особенного не произошло. Я тотчас набросилась на него:

– Гарсон, вы что, совсем спятили?

Он хотел было обидеться. Посмотрел куда-то за мое плечо, словно я была камнем, и заговорил с достоинством проконсула, которого попытались оскорбить:

– Я всего-навсего хотел немного посмешить наших коллег в Барселоне.

– Надеюсь, вам не пришло в голову послать эти фотографии по электронной почте?

– Нет, я покажу их в комиссариате, когда мы вернемся.

– А Беатрис, ей вы тоже их покажете?

Он глянул на меня как-то косо:

– Вы не имеете права спрашивать меня о том, что я делаю или делал в моей личной жизни.

– Вы приехали в Рим работать, а не заниматься своей личной жизнью!

– На самом деле вас мало волнует, сколько времени я на это потратил, вы просто не хотите, чтобы я выглядел обывателем. И Беатрис тоже не хочет! Но поймите же вы наконец: я обыватель до мозга костей, да, обыватель! Мне нравится есть в свое удовольствие, нравится вести себя так, как ведет себя любой турист, и нравится смотреть футбол по ящику. И меня тошнит от культуры, которой меня пичкают огромными дозами! А еще, да будет вам известно, я на дух не переношу музеи, я сразу начинаю думать о том, что все, кто там выставлен, уже давно отправились на тот свет. Так что, хоть убейте, не пойду ни в один римский музей, будь они все прокляты. И самой Беатрис я об этом сообщу сегодня же вечером, когда она позвонит.

Он почти задохнулся от возмущения и возвел глаза к небу, сыграв великолепную финальную паузу. Но мне показалось, что обижен он был по-настоящему, поэтому я попыталась сгладить ситуацию.

– Оставьте в покое свою жену и перестаньте бороться за свои права. Лучше давайте поскорее уедем отсюда!

В такси он молчал, и я почувствовала себя виноватой. В конце концов, бедный Гарсон никому не причинял вреда, следуя своим естественным импульсам. Мало того, возможно, он был в некоторой степени прав, чувствуя себя затюканным из-за бесконечных попыток превратить его в высококультурного человека с изысканным вкусом. С другой стороны, ясно ведь, что и я не могла стерпеть, когда он предстал передо мной в виде miles gloriosus.[12] Я решила тоже посидеть молча, а потом ничего не рассказывать о случившемся нашим итальянским коллегам.

Я сразу заметила, что Маурицио с трудом удается скрыть нетерпение. Он рассадил нас вокруг стола, и мы начали рабочее совещание, которое он без тени колебаний и возглавил.

– Первое, что я хочу вам сообщить, будет для вас неожиданностью, хотя неожиданностью весьма важной. Баллистические экспертизы, проведенные в Барселоне и Риме, установили, что Джульетту Лопес застрелили из того же пистолета, из которого мотоциклист стрелял в инспектора Деликадо. Это со всей очевидностью доказывает: убить инспектора попытался Рокко Катанья. Еще одна новость: сегодня утром зарегистрирован звонок Катаньи на номер Марианны Мадзулло, чей телефон мы поставили на прослушку. К несчастью, он звонил из телефонной будки, так что следов не оставил.

– Что он ей сказал? – не удержавшись, перебил его Гарсон.

– Он сильно нервничал. Судя по голосу, совершенно обезумел. Он обвинял Марианну в том, что она снюхалась с полицией. Грозил, что рано или поздно прикончит ее. А еще он сказал, что убьет испанку из барселонской полиции, которая его преследует. Давайте послушаем.

Он включил магнитофон. Свистящий, взволнованный голос заполнил собой кабинет, и сразу же в помещении словно стало не хватать воздуха. Я вздрогнула. Мне трудно было разобрать его очень быстрый итальянский, но только ненависть или полное отчаяние могли довести речь человека до такого накала. Свои скупые фразы он скорее извергал из себя, чем произносил.

– Зачем он это сделал, если понимает, что телефон почти наверняка прослушивается?

– Не знаю, Петра, но думаю, мы имеем дело с сумасшедшим.

– Нет, до сих пор он вел себя отнюдь не как сумасшедший, а как человек умный и хладнокровный. Он проследил за мной до самой Ронды, застрелил Джульетту…

– Да, он хитер, но это вполне совместимо с безумием. Возможно, сейчас он почувствовал себя загнанным в угол, в результате в его мозгу включился некий патологический механизм. Я хочу передать запись сотрудничающим с нами психиатрам, пусть изучат. Их выводы могут быть интересными.

– Хватит с нас теоретических выводов, ispettore! – не выдержала я. – Пора переходить к действию. Пока мы только топчемся на месте.

– У комиссара Торризи имеется немало информантов в мире мафии и…

– Торризи, несомненно, откроет нам кучу всяких важных деталей, но они не ускорят арест Катаньи.

– Очень хорошо, и что вы предлагаете, инспектор?

– Надо подманить Катанью конфеткой, пусть он потянется за ней. И роль этой конфетки лучше всех сыграю я.

– Что вы хотите сказать, Петра? – вмешался в разговор Гарсон, и на лице его отразилась тревога.

– Я хочу сказать, что, если Катанья задумал убить меня, надо подсунуть ему эту возможность. Под нашим контролем, конечно.

В кабинете повисло гробовое молчание, из чего я вывела, что мое предложение вызвало у коллег интерес. Абате, сделавшись очень серьезным, заметил:

– Я уже думал об этом. Но не исключено, что мафия велит Катанье убить тебя с единственной целью – чтобы покончить с ним самим.

– Убить, убить… И куда нас приведут все эти смерти? – явно раздражаясь, спросил Гарсон.

– Как мафия, так и мы сами идем по следам Катаньи; разница в том, что нам он нужен живым, а мафии – мертвым.

– Ну это-то я понимаю, ispettore, не считайте меня полным дураком! – воскликнул Гарсон, несколько переходя границы дозволенного. – Я имею в виду совсем другое: надеюсь, вам не придет в голову рисковать жизнью инспектора Деликадо!

– Нет, конечно, – обиженным тоном ответил Абате. – Я обязан защищать инспектора прежде, чем кто-либо другой, даже прежде, чем вы.

Я решила прекратить эту нелепую перепалку и не смогла скрыть досады:

– Синьоры, должна поставить вас в известность, что мой батюшка скончался много лет назад. Я горько оплакивала эту утрату, но никогда у меня не возникало потребности получить взамен нового отца.

Габриэлла, видимо, прекрасно меня поняла, во всяком случае, она не смогла сдержать короткий смешок, который тут же, впрочем, пригасила. А я продолжала, стараясь, чтобы мои слова не звучали запальчиво:

– Только не думайте, что на меня вдруг напал приступ полицейского героизма и я готова умереть за святое дело. Я прошу об одном: надо составить предельно точный план, который позволит мне сыграть роль наживки для нашей рыбки, но ни в коем случае не позволит этой рыбке меня проглотить.

– Ни за что не соглашусь! – с пафосом воскликнул мой помощник.

– Послушайте, Фермин, вы кем себя вообразили, Суперменом?!

Габриэлла снова засмеялась, на сей раз откровенно.

– В любом случае мы должны позвонить комиссару Коронасу и получить его разрешение, а уж потом приступать к составлению плана.

– А вот как раз этого мы делать не станем ни в коем случае! И вообще, может, хватит вести пустые споры? Давайте обсудим конкретные действия.

Абате, судя по всему, уже успел кое-что прикинуть, так как немедленно взял быка за рога:

– Факт остается фактом: Катанья ухитрился побывать рядом с домом Марианны и засек дежуривших там полицейских. Как ему это удалось, понятия не имею. Может, он изменил внешность, может, проехал мимо на машине… Вот мое предложение: надо переселить Марианну в гостиницу, где она будет находиться под охраной, а наблюдение за домом снять. Если Катанья действует так, как я предполагаю, то он, убедившись в отсутствии полицейских, позвонит ей. Но тут мы должны добиться от Марианны согласия на помощь. Пусть она изобразит готовность пойти с ним на такое соглашение: если он пообещает оставить ее в покое, она ему скажет, куда ее переместили, а также сообщит адрес и время, которые собирается назначить для встречи с испанской инспекторшей. А мы будем поджидать его со спецгруппой.

– Слишком рискованно, на мой взгляд, – возразил Гарсон. – К тому же Катанья может и не позвонить Марианне.

– Скажите, Фермин, вы никогда не полагаетесь на свое чутье? – спросил Абате.

– Иногда хочется, но я себе этого не позволяю. Работа полицейских состоит в том, чтобы избегать напрасного риска.

Мужчины разом посмотрели на меня так, словно только я одна могла разрешить их спор.

– Мы поступим так, как предлагает ispettore, – постановила я.

На этом наше совещание закончилось, и я отправилась в туалет. Выходя, я увидела Габриэллу, она вытирала руки.

– Занятно было наблюдать, как мужчины боролись за право защищать вас, – заметила она с улыбкой.

– Да, мужчины обожают защищать нас, когда защита сводится к запрету: “Осторожно, не делай того, не делай этого…” А если защита требует конкретных действий, это у них получается куда хуже.

Она громко расхохоталась, и мне было приятно слышать ее искренний смех. Отсмеявшись, она воскликнула:

– Знаете, инспектор, мне бы очень хотелось тоже научиться так рассуждать!

– Это позиция женщин моего поколения.

– Да, а вот мои ровесницы в Италии слишком подчинены условностям.

– Испанские девушки тоже. Вы, как в былые времена, стали считать любовь и семью теми истинными ценностями, что движут развитием общества, и это делает вас рабами домашнего очага. Хотя вы, нынешние молодые, более уравновешенные, менее импульсивные, лучше подготовлены профессионально… Должен же и у вас быть какой-нибудь недостаток.

На сей раз она не засмеялась, а глянула на меня немного грустно. Кажется, она пожалела меня: перед ней стояла женщина средних лет, не испытавшая столь основополагающего опыта, как материнство… И тут, чтобы не дать ей углубиться в раздумья над моей несчастной судьбой, я обратилась к ней с просьбой:

– Давай зайдем в твой кабинет, Габриэлла.

Когда мы туда вошли, я попросила ее найти в своем компьютере один из заказов Элио Трамонти. Внимательно его изучив, я решила, что, судя по всему, подделать подобную бумагу не составит труда. Разумеется, я имела в виду Габриэллу, так как с моими компьютерными талантами в такие дела лучше не лезть. Итальянка взялась за работу: скопировала заказ, что-то туда подставила, опять скопировала, добавила фальшивую заявку на ткани и наконец распечатала. Получилось здорово – комар носа не подточит. Мы взяли чистый конверт, она написала на нем адрес магазина “Нерея”, а в качестве отправителя – имя Элио Трамонти. Потом Габриэлла сунула это чудо себе в сумку, и мы с ней, очень довольные, направились туда, где нас ждали Абате и Гарсон.

Они продолжали спорить – на сей раз по поводу деталей только что рожденного ими плана. Иного, естественно, ожидать и не приходилось, поскольку Гарсон искренне пекся о моей безопасности. Однако его старания я приписала не столько любви ко мне, сколько неизбежным мыслям о таком варианте развития событий, от которого у него наверняка стыла кровь в жилах: какой прием окажут ему в Барселоне, если он привезет туда мой труп?

– Синьоры, а не пойти ли нам перекусить? – вмешалась я в их разговор. – Это поможет разрядить обстановку.

Как ни странно, мое предложение было принято. Габриэлла села за руль, по дороге она притормозила у первого же почтового ящика и бросила туда состряпанное нами письмо. Никто не спросил, зачем она это делает. Когда мы уже шли к дверям выбранной нами пиццерии, я чуть приотстала и как можно незаметнее позвонила Йоланде. Задание было такое: усилить наблюдение за Рафаэлем Сьеррой в ближайшие дни. Затем мы спокойно занялись пиццей.

Однако спокойствие продлилось недолго, после обеда мы засели за наш план, и, естественно, тут же встал вопрос об оружии. Первым затронул эту тему Гарсон. Имеет ли Абате моральное право подставлять меня в качестве мишени Катанье – без всякого оружия? Мы спорили, судили да рядили и наконец вырвали у Абате согласие на вполне для нас приемлемый, хотя и совершенно незаконный, ход: Гарсон и Габриэлла будут находиться неподалеку от места встречи. Я возьму с собой пистолет Габриэллы. В случае, если мне придется пустить его в ход, чего я должна до последней возможности избегать, она тотчас окажется рядом и сделает вид, что стреляла она.

День тянулся бесконечно и был наполнен разговорами, спорами и множеством чашек кофе. В конце концов план мы довели до той степени готовности, когда уже можно приступать к его реализации. Все зависело от того, согласится или нет Марианна Мадзулло с нами сотрудничать. И еще от того, как среагирует Катанья, когда убедится, что полицейские сняли наблюдение за ее домом, – позвонит ей или нет. Короче, все зависело от неподвластных нам вещей: от степени желания Марианны почувствовать себя свободной, от степени желания киллера совершить убийство, а еще от того, выстроятся ли, реализовавшись, последствия этих желаний в нужном нам порядке. Я молилась о том, чтобы Марианна всей душой возмечтала о возвращении к спокойной жизни. Молилась, чтобы этот безумец и на самом деле оказался совершенно безумным и сунулся в волчью пасть. Молилась о том, чтобы самой выйти из переделки живой. Вероятно, такое количество молитв родилось во мне благодаря близости Ватикана, чье влияние я, кажется, начала на себе испытывать.

На следующее утро Марианна Мадзулло дала свое согласие на сотрудничество с нами. Уговорить ее взялся Абате. Я поздравила его с тем, что он так легко справился с задачей – хватило всего-то часовой беседы; однако он только отмахнулся, словно речь шла о сущей ерунде. По его словам, Марианна ничем не рисковала, помогая нам. Физически ей ничего не угрожало, зато вероятность того, что мы арестуем Катанью, возрастала. И у нее появлялся шанс освободиться от этого психопата. Теперь надо было спешить, и мы тронулись в путь.

В полдень полицейский, переодетый посыльным, поднялся в квартиру Марианны и вручил ей точно такую же форму посыльного. Марианна в этой форме через несколько минут вышла на улицу, не вызвав никаких подозрений; потом она направилась к машине, ожидавшей ее в нескольких кварталах от дома, за рулем которой сидел еще один полицейский. Марианну доставили в гостиницу “Фьори”, неподалеку от вокзала Термини, и она заняла номер, забронированный для нее на чужое имя. Все прошло без сучка и задоринки. Абате придумал фокус с переодеванием, чтобы обеспечить безопасность Марианны. А вдруг у Катаньи есть информатор или, скажем, кореш в соседних домах? Этого мы не знали. Наша группа также расположилась в одном из номеров гостиницы “Фьори”.

С этого момента время стало тянуться невероятно медленно. Прошел день, прошла ночь. Гарсон, Габриэлла, Абате и я спали по очереди. Правда, никому не удалось заснуть по-настоящему. Заканчивался второй день, и мы уже стали подумывать, что на сей раз интуиция подвела ispettore: Катанья не позвонит Марианне. При всем при том Маурицио это вроде бы не слишком беспокоило. Его вера в свои замыслы, а возможно, и в себя самого позволяла ему сохранять полное спокойствие, словно столь долгое ожидание было более чем естественным. В половине десятого второго вечера, когда мы уже собирались установить очередность ночного отдыха, мобильник Марианны наконец зазвонил. Абате махнул нам рукой и надел наушники. Затем увеличил громкость, так что разговор был слышен во всей комнате. Это был Рокко Катанья, однако номер телефона, с которого он звонил, не определился.

– Марианна, это я.

– Рокко. Чего тебе еще от меня надо?

– Ты не отвечаешь по домашнему телефону, и полицейские от твоего дома смотались.

– Наконец-то они оставили меня в покое.

– Где ты сейчас?

– Так я тебе и сказала! Ты ведь грозился меня убить.

– Они перевезли тебя куда-то.

– Нет. Я сама ушла из дома.

– Твой телефон прослушивается?

– Нет, Рокко, клянусь, что нет. Эти сволочи наконец-то отвязались от меня.

– Я тебе не верю.

– Думаешь, я бы говорила с тобой так, если бы они меня слышали?

– Я тебе не верю. Подожди, сейчас я перейду в другую кабинку и через пару минут снова позвоню.

Он повесил трубку. Все мы тяжело дышали и вели себя нервно: потягивались, кашляли, словно накопившееся напряжение требовало немедленного выхода. Меня привели в восторг актерские способности Марианны. Было похоже, что она решила по-настоящему поработать на нас. Она выглядела не просто послушным исполнителем нашего плана, она вкладывала душу в это дело. Тут ее телефон снова зазвонил.

– Марианна, скажи, где ты сейчас находишься.

– Рокко, зачем тебе убивать меня? И зачем тебе убивать эту женщину из полиции?

– Это они меня заставляют – хотят испытать.

– Чтобы ты и меня тоже убил? Нет, Рокко, вряд ли. Но если ты хочешь убить ее, я тебе помогу.

– Как?

– На моих условиях.

– Говори.

– Взамен ты должен оставить меня в покое, никогда больше не угрожать мне, не искать встречи со мной и не приближаться к моему дому. Никогда!

– Я перезвоню через пять минут.

Во время этого второго перерыва Абате снял наушники, и я заметила две глубокие морщины, залегшие у него от глаз по обе стороны носа. Марианна смотрела в пол, не скрывая охватившего ее отвращения – возможно, к себе самой. Снова зазвонил телефон, снова в комнате повисло напряжение.

– Я согласен, – сказал Катанья. – В чем заключается твоя помощь?

– Завтра вечером, в одиннадцать, она вместе с одним итальянским полицейским явится в гостиницу “Фьори”, это на улице Волтурно. Они войдут через служебный вход, из тупика – того, что по правую руку от гостиницы. Там и машину оставят. Ты можешь этим воспользоваться – вот твой шанс.

– Откуда у тебя эта информация?

– Я услышала их разговор, когда они уже собирались уходить от меня.

– Но если ты заманиваешь меня в ловушку…

– Рокко, я тебя не предам. Да и что бы я от этого выиграла? Ты можешь думать что угодно, но я никогда таких вещей не делала. Клянусь тебе нашим былым времечком.

Катанья повесил трубку. Маурицио снял наушники и вызвал полицейского, дежурившего у двери, чтобы тот увел Марианну. Проходя мимо ispettore, она бросила ему в лицо какие-то слова, но я их не разобрала, хотя по выражению ее лица догадалась: это было оскорбление. Когда мы остались в номере вчетвером, Гарсон, довольно плохо понявший, о чем шла речь, попросил объяснений у Габриэллы. А я обратилась к Абате:

– Как тебе удалось добиться, чтобы эта женщина согласилась так безоглядно помогать нам?

– Я дал ей понять, что он не отстанет от нее, пока мы его не арестуем.

– Скажи мне еще одну вещь: когда Катанья заявил, что это они требуют, чтобы он меня убил, он имел в виду мафию?

– Может, и так, не знаю.

– А Марианна, судя по всему, сразу поняла, о ком речь.

– Я велел ей не задавать лишних вопросов, а больше поддакивать.

Я кивнула. Потом посмотрела по сторонам. Видок у всех у нас был неважнецкий. Два дня, проведенные здесь, давали себя знать.

– Пора отправляться отдыхать, это нам просто необходимо.

– Но завтра в семь утра…

– Да, Маурицио, знаю. Завтра с раннего утра мы должны заняться подготовкой моего убийства.

Все разом вздрогнули, из чего я вывела, что в этот час и в этих обстоятельствах коллеги не были способны по достоинству оценить мое чувство юмора.

В голове у меня свилось в клубок столько сомнений и опасений, что мне, видимо, грозила бессонная ночь. Тем не менее я буквально рухнула в постель, и уже ничто не могло прервать то сладкое и чудесное наслаждение, каким является сон.

На следующее утро комиссар Стефано Торризи присутствовал на нашем первом совещании.

– Я даже вообразить себе не могу, зачем мафии понадобилось убивать вас, инспектор, – начал он отвечать на вопросы Абате. – Не исключено, что им нужно избавиться от Катаньи, и они решили использовать вас.

– Не понимаю.

– Они поставили ему условие: он убивает вас и этим искупает свою вину перед ними. На самом деле они рассчитывают на то, что он сам погибнет при этой попытке.

– Да, но ведь есть и немалый риск: мы его схватим живым, и он выдаст нам какие-нибудь секреты.

– Скорее всего, никаких особых секретов он просто не знает, дорогая Петра.

– Но тогда почему они хотят прикончить его?

– В наказание за совершенные ошибки. А вас они, возможно, хотят использовать как наживку.

– Кажется, я превратилась в такую универсальную наживку, на которую клюют любые рыбы.

– Все это очень приблизительно, но на всякий случай… Надеюсь, вы, ispettore, позаботились о достаточно надежной охране, когда разрабатывали свой план?

– Да, но охрана должна быть совсем незаметной, если мы хотим добиться нужного результата. Если Катанья что-либо учует…

– Именно это меня и беспокоит, Маурицио, честно признаюсь.

– Не волнуйтесь, Стефано, я поставлю двух стрелков на втором этаже гостиницы.

– Совсем как в старые времена, да? Надо было появиться прекрасной даме из испанской полиции, чтобы мы снова начали работать с настоящим размахом.

– Это только ради того, чтобы произвести на нее впечатление, – отозвался Абате.

– Но в любом случае хочу вам напомнить, коллеги: он нам нужен живым для продолжения расследования в Испании. И мне, кстати, тоже хотелось бы выйти из этой переделки живой.

– Ваш комиссар из Барселоны никогда не простит нам, если мы возвратим ему вас в подпорченном виде.

– Нет, не простит, да и мой муж, надеюсь, тоже.

Оба они засмеялись. Потом Торризи заговорил с таинственным видом:

– Чтобы порадовать вас, признаюсь: я кое-что накопал, выясняя, кто стоит за спиной Элио Трамонти.

– А вы не могли бы поделиться со мной накопанным?

– Более непроницаемой, чем итальянская мафия, считается только итальянская полиция, которая ею занимается.

– Да и у всей Италии есть нечто непроницаемое для иностранца, комиссар.

– Bravissima! Это точно!

Прощаясь, он поцеловал нам с Габриэллой ручки и пожелал всяческих успехов, но так и не проронил ни слова на интересующую меня тему. Я с этим смирилась. Время снова стало тянуться еле-еле. До сих пор я ни разу не видела Маурицио таким взвинченным, как в то утро. Но это была не та электризующая нервозность, которая заставляет человека все время двигаться или без умолку болтать. Нет, он находился в состоянии боевой готовности, предельной концентрации ума. Взгляд у него сделался очень живым, очень блестящим, а со щек не сходил легкий румянец. У меня мелькнула мысль, что такое крайнее напряжение делает его очень привлекательным. Я же, напротив, выглядела совершенно спокойной, кажется, даже слишком спокойной. Словно в глубине души – благодаря свойственному мне от природы скепсису – так и не смогла поверить, что есть хоть малейший шанс довести наш план до конца. Все эти строительные леса, возведенные с большой тщательностью, могли рухнуть в любой момент. Ведь на самом-то деле во время телефонного разговора Марианны с Катаньей он ни словом не дал понять, что принял ее предложение. Безусловно, итальянские полицейские лучше нас знали особенности своих преступников и особенности своей страны; а мне ближайшее будущее по-прежнему рисовалось как сцена из фантастического романа: Катанья является к гостинице, чтобы убить меня, а инспектору Абате и его стрелкам хватает времени выстрелить в его руку с пистолетом или в ноги. И я, руководствуясь чисто испанской логикой, пришла к выводу, что Рокко Катанья в указанное место просто не явится.

В семь вечера зазвонил телефон Абате и ему сообщили, что стрелки уже заняли свои позиции на втором этаже гостиницы. Скоро предстояло начать действовать и нам. Гарсон то и дело отлучался в кафетерий, а я под любым предлогом избегала оставаться с ним наедине. Иначе он начал бы изводить меня своими опасениями. И все же один раз, когда я пошла в туалет, мы столкнулись с ним в коридоре. Уверена, что он нарочно поджидал меня, о чем свидетельствовала первая же его фраза:

– Поверьте, Петра, я никак не могу избавиться от тревожных мыслей – вам предстоит очень рискованное дело.

– Успокойтесь, Фермин, все отлично просчитано.

– Да, но ведь комиссар Коронас так ничего и не знает об этой операции!

– А зачем его зря волновать?

– Но ведь речь идет не о нашем дедушке или о ком-то вроде того! Что значит волновать или не волновать? Он наш начальник, и мы не имеем права действовать без его разрешения!

– Идите к чертям собачьим, Гарсон! Неужто забыли, какое мерзкое дело мы с вами раскручиваем? Так вот, мало того что здесь к нам пристегнуты две итальянские няньки, которые хотят все за нас сделать, так мы еще должны просить позволения в Испании на любую мелочь…

– Ничего себе любая мелочь! Разве можно назвать мелочью этот план, при выполнении которого вас может запросто настичь пуля Катаньи?

Я не смогла удержать смеха. Гарсон смотрел на меня со все возрастающей обидой.

– Простите, Фермин, меня насмешили вовсе не ваши тревоги, а это вот выражение “может настичь пуля”. Звучит так, словно я косуля, за которой гонятся охотники.

– Издевайтесь, издевайтесь, сколько хотите, это лишний раз показывает вашу беспечность.

– В случае, если меня настигнет пуля, как вы выражаетесь, прошу кремировать меня здесь – и чтобы вы лично развеяли мой прах с семи римских холмов. То есть понемногу пепла с каждого холма. И хорошенько рассчитайте, когда станете делить пепел на части, не приведи господь, останетесь с пустыми руками посередине действа.

– Вы умеете быть совершенно несносной, если пожелаете.

В восемь мы все вместе отправились ужинать в ближайшую тратторию. А почему бы и нет? До одиннадцати вечера делать нам было нечего, а сидеть в комиссариате уже осточертело. Пойти куда-нибудь поесть и поболтать – хорошее отвлечение.

Когда мы расселись за столом, младший инспектор Гарсон, измученный приступами благоразумия, высказал неожиданную мысль:

– Мне кажется, Габриэлле следовало бы во время нашей операции остаться дома или в комиссариате. Мы не можем с точностью предвидеть, как все будет развиваться, и если вам, Петра, придется воспользоваться ее оружием, у нее, возможно, будут неприятности.

Я глянула на него, не веря своим ушам.

– Подождите, Гарсон, но ведь то, что она будет находиться неподалеку от меня, – часть нашего плана.

– Знаю, но именно это и вызвало мои сомнения. Нельзя забывать, что у Габриэллы маленький ребенок, о котором она должна думать в первую очередь. Если бы ispettore мог…

Его неуместная защитительная речь вызвала столь же неожиданный эффект: девушка вдруг буквально зарычала на малопонятном для нас итальянском:

– Вы что, хотите, чтобы я отправилась менять сыну памперсы? И не мечтайте! У меня своя роль в этой операции, как и у любого другого полицейского, а мой ребенок – это мое личное дело, никак не связанное со служебными обязанностями.

Она повернулась ко мне, словно ища поддержки, но не получила ее. Гарсон замер с открытым ртом.

– Да нет же, послушайте меня! Разве я сказал что-то обидное? Не знаю, происходит ли то же самое с вами, ispettore Абате, но я с каждым разом все меньше понимаю женщин. Чем больше ты стараешься взять их сторону, тем агрессивней они становятся. И не имеет значения, молодые они, старые или средних лет, никогда не угадаешь, как себя с ними вести.

Маурицио ожидал, что я успокою этих двоих, но, поймав мою насмешливую улыбку, понял, что действовать придется ему самому.

– Прошу вас, держите себя в руках. Мы все нервничаем, но нельзя допускать, чтобы из-за ерунды под угрозой оказалась слаженная работа нашей группы.

Формулировка была слишком обтекаемой, но благодаря ей мы смогли довести ужин до конца без новых вспышек. По дороге обратно в комиссариат Абате и Гарсон шли впереди, мы с Габриэллой – сзади. По жестам моего подчиненного я могла заключить, что его обвинительная речь против вечно женственного продолжалась своим чередом. Абате оставалось только кивать, и голова его то и дело с бычьей тяжестью опускалась вниз. Про себя же он, видно, вопрошал Господа Бога: зачем Он позволил этим сумасшедшим испанцам ворваться в его профессиональный мир.

Вдруг Габриэлла сказала мне очень серьезным тоном:

– Видите, инспектор? Я поняла, что вы правы: то, что у тебя появился ребенок, не должно стать центром твоей жизни.

Я вздрогнула и холодно ответила:

– Я высказываю собственное мнение, Габриэлла, но ни в коем случае не даю советов. И если кто-то путает две эти вещи, ответственности я не несу.

Она посмотрела на меня так, словно вот-вот заплачет, но не заплакала. Потом она устремила взгляд куда-то вдаль, и больше мы с ней не обменялись ни словом.

В девять тридцать Габриэлла с Гарсоном выехали в гостиницу “Фьори”. В последний момент мы еще раз обговорили их довольно простую роль в нашем плане: они будут оставаться в номере и – главное! – ни в коем случае не высунут оттуда носа, пока мы им не позвоним.

Мы с Абате продолжали мирно беседовать, стараясь не поддаться волнению.

– Странно, что твой шеф не стал настаивать на своем здесь присутствии, – бросила я.

– Он ничего подобного и не предлагал. Знаешь, если он разрешил операцию, это не значит, что он ее одобряет.

– То есть ответственность несешь ты?

– Только в том случае, если дело закончится скверно.

– Знакомая система. Надеюсь, ты не получишь на свою голову неприятностей. Это наше расследование, мы приехали сюда…

– Давай сменим тему.

Я предпочла вообще больше не разговаривать и в одиночестве ждать, сидя в зале совещаний. Зал был пуст. Кто-то оставил на столе пару бумажных стаканчиков из-под кофе. Лампы дневного света на потолке тихо ворчали. “А если и вправду кто-то задумал убрать меня с дороги?” – подумала я. Вряд ли, конечно, но ни в чем нельзя быть уверенной, когда начинаешь операцию, в которой будет пущено в ход оружие. Я позвонила Маркосу.

– Что это ты звонишь в такой час? Я ждал твоего звонка попозже. Что-нибудь случилось?

– Все хорошо, просто у меня выдалась свободная минутка, и я захотела услышать твой голос. Тебе это может показаться глупостью, но я вдруг поняла, что не помню, как в точности звучит твой голос.

– Такая глупость кажется мне чудесной. Когда ты намерена вернуться домой?

– Скоро, очень скоро. Точнее смогу сказать завтра. Маркос, как ты думаешь, что, если я позвоню Марине?

– Позвони, конечно, почему бы и нет?

– А если ее мать разгневается?

– Она никогда сама не берет трубку. Позвони Марине, она будет страшно рада. Петра, я безумно хочу тебя видеть.

Я вспомнила его искренний и глубокий взгляд, слабый запах одеколона, который всегда от него исходил, его просторные вязаные жакеты, под которые я любила совать руки, когда его обнимала.

– Я тоже, – прошептала я.

Затем я набрала номер Марины, но трубку взял ее брат Тео, который, видно, пришел к ней в гости.

– Петра! Ты все еще за границей?

– Я скоро вернусь. Какие новости?

– Уго выбрали в сборную школы по баскетболу.

– С ума сойти! А ты?

– А мне дали роль в отрывке из одной пьесы, и мы ее покажем на Рождество.

– И какая же это роль?

– Раньше обязательно требовали, чтобы это были испанские или каталонские классики, а теперь у нас новая учительница, и она разрешает ставить, что нам нравится.

– И что ты выбрал?

– “Ричарда Третьего” Шекспира.

– Ничего себе! Ты что, читал эту пьесу?

– Да, сначала я видел отрывок по телевизору, а потом прочитал всю целиком. Ричард Третий хромой, без одной руки и с горбом, и еще он зол на весь мир. Мне он жутко нравится!

Я от души расхохоталась. Все это очень на него похоже. Я попросила его позвать к телефону Марину. Через несколько секунд я с волнением услышала ее медленный, вдумчивый голос:

– Сегодня у тебя есть время поговорить со мной, Петра?

– Сегодня есть. Как дела?

– Помнишь, я тебе сказала, что балет – это чушь свинячья? Так вот – так оно и есть! Мне совсем, совсем не нравится. Хотя мы занимаемся не в пачках, а в черных балетных трико.

– Ты не права, тебе наверняка понравится, и в конце концов ты сможешь танцевать такие чудные вещи, как “Лебединое озеро”, “Щелкунчик”, “Коппелия”. Я так и вижу, как ты паришь в воздухе, словно весишь меньше пушинки.

– Да, только девчонки говорят, что от этого на ногах появляются такие узелки, а я не хочу, чтобы у меня на ногах появлялись узелки.

Тут в дверь заглянул Маурицио:

– Петра, пора выезжать.

Я ошалело смотрела на него. Кто этот мужчина? Как всегда, когда я погружалась в одну из сфер моей жизни, остальные словно переставали для меня существовать. Я глянула, как будто не понимая, о чем он говорит. Он повторил не без тревоги:

– Петра, уже пора выезжать.

Я через силу пробормотала еще несколько фраз, прощаясь с девочкой, а на ее несколько раз повторенный вопрос: “Когда ты вернешься? Когда ты вернешься?”, смогла ответить только: “Скоро”.

Прежде чем выехать в гостиницу, Маурицио по телефону получил подтверждение, что все участники операции готовы. Затем без всякого намека на улыбку, но и без видимого напряжения сказал:

– Все, едем.

Машину он вел молча. Я тоже не раскрывала рта. Припарковались мы в соседнем с гостиницей “Фьори” тупике. Часы показывали без пяти минут одиннадцать. Вокруг не было ни души. Он первым вышел из машины, я – следом за ним. Мы медленно шагали к служебному входу – спиной к главной улице, – не глядя друг на друга. Два шага, три, четыре… Сделав пятый, мы услышали легкий шум. Абате резко развернулся, в руке у него уже был пистолет. Я тоже развернулась. Высокий, крепкий мужчина – из-за темноты мы различили только его силуэт – стоял, расставив ноги и вытянув перед собой соединенные вместе руки.

– Бросай оружие! – крикнул Маурицио и почти сразу же выстрелил.

Грохот получился ужасный. Я тоже выхватила пистолет. Я лишь на долю секунды опустила глаза на свой карман, но когда их снова подняла, мужчина уже лежал на земле. Мой коллега рванул к нему. Я последовала за ним. Мы опустились на колени рядом с бездыханным телом.

– Он мертв, – сказал ispettore словно самому себе. – Этого не может быть! Я целился в ноги! Этого не может быть!

– Выстрелил еще и кто-то другой, – сказала я.

Он вскочил и кинулся к окнам гостиницы, выходящим в тупик. Оба полицейских стрелка высунулись в окна второго этажа.

– Вы стреляли? – спросил Маурицио.

– Никак нет, ispettore. Кажется, пара выстрелов была сделана вон оттуда. – Полицейский указал на окна дома, расположенного напротив гостиницы.

Повернувшись, я увидела, что Габриэлла и Гарсон уже стоят неподалеку. Габриэлла хотела поскорее забрать у меня свой пистолет. Я кинула его девушке. Она поймала пистолет на лету и со всех ног помчалась в сторону главной улицы. Гарсон, несмотря на свою тучность, побежал за ней. Оба стрелка вышли на дорогу и встали рядом с нами. Абате снова опустился на колени перед трупом.

– Это Рокко Катанья, – процедил он сквозь зубы. – Но что же случилось?..

Он был совершенно не в себе, словно мысли его улетели куда-то далеко-далеко. Я бы поклялась, что сейчас он просто не способен ничего увидеть или услышать. Внезапно он в отчаянии закрыл ладонями глаза, потом схватил меня за руку:

– Быстрее, быстрее, пошли.

– Куда?

– К главному входу в гостиницу. – Он повернулся к полицейским. – Вызывайте “скорую помощь”, медэксперта, судью… и комиссара Торризи. Понятно?

Мы побежали. Когда мы оказались на углу, зазвонил мой мобильник. Это была Габриэлла. Я остановила Абате.

– Я не успела, инспектор, – сообщила девушка. – Здание напротив – это старый жилой дом. В тупик выходят окна лестничной площадки. На третьем этаже окно было открыто. Дверь в подъезд не запирают до двенадцати ночи, войти может кто угодно. Позднее я позвоню еще.

Я пересказала ее отчет ispettore, но он не дал мне закончить. И снова дернул за руку. Я побежала следом. У главного входа мы сразу же увидели двух охранников Марианны Мадзулло. Абате обратился к ним крайне сурово, словно каждое его слово было ножом гильотины:

– Мадзулло в гостинице, как и прежде?

– Разумеется, ispettore, она не выходила из своей комнаты, – ответил один из них, но в тот же миг лицо его напряглось.

– Номер комнаты, – по-командирски потребовал Маурицио.

– Триста двенадцать.

Полицейские хотели было последовать за нами, но ispettore сделал им останавливающий жест:

– Ждите нас здесь и глядите в оба.

Мы вошли в лифт. Даже в тесной кабинке мы не смотрели друг на друга. На третьем этаже Абате рванул к нужной нам комнате. Он несколько раз постучал, потом хватил по двери кулаком.

– Разумеется, ее и след простыл, – сказал он негромко, словно подтверждая очевидный факт.

Мы спустились вниз. Абате показал дежурному свой полицейский жетон. Тот не видел Марианну Мадзулло, никто про нее не спрашивал, и парень даже не понял, о ком идет речь. Абате попросил ключ от триста двенадцатой комнаты. Приказал собрать всех, кто дежурил в этот вечер. Мы снова поднялись на третий этаж, и ispettore отпер дверь ключом, но проделал это с такой злостью, которой хватило бы и на то, чтобы вышибить дверь ударом ноги. Я вошла следом за ним. Постель была разобрана, по всей комнате валялась женская одежда. Абате на пару минут заглянул в ванную и вынес оттуда красивый букет цветов.

– Упорхнула, – только и сказал он.

Мы опять вернулись на первый этаж, неся букет, на котором отсутствовала карточка цветочного магазина. Туда уже позвали тех, кто работал в этот вечер, – двух парней, которые еще не успели покинуть гостиницу после своего дежурства. Абате спросил их:

– Кто-то ведь принес эти цветы в комнату триста двенадцать, так?

– Да, – ответил один из них. – Уже после восьми вечера. Я находился здесь. Но это был не работник цветочного магазина, а посыльный в форме.

– Из какой-то известной фирмы?

– Вряд ли, вернее, не знаю; на нем было что-то вроде красного комбинезона. Он спросил про синьору Римини. Я позвонил в номер и сообщил, что пришел посыльный с букетом. Синьора сказала: “Пропустите его”. Что я и сделал – пропустил.

– А вы видели, как он вышел?

– Издалека я заметил, как он проходил через главную дверь. На голове у него уже был мотоциклетный шлем.

– Проверьте, были ли телефонные звонки в этот номер или, наоборот, оттуда.

Их начальница поискала на экране. Через несколько секунд она сообщила:

– Телефоном триста двенадцатой комнаты никто не пользовался.

Мой коллега отвернулся от служащих гостиницы, даже не поблагодарив их. Это сделала я. Мы вернулись в номер. Абате обвел взглядом царивший там беспорядок. И только тут заметил, что все еще держит в руках букет. В припадке гнева он швырнул цветы на пол. Они разлетелись во все стороны. Потом ispettore подошел к кровати и вяло сел на нее. Потом закрыл лицо руками.

– Маурицио, тебе надо успокоиться.

– Я спокоен, во всяком случае, спокоен в достаточной мере, чтобы понять, какую глупость совершил.

– Излишнее доверие – не глупость.

– Прямо перед самым нашим носом, Петра! Мафия блестяще нас использовала.

– Да кто же мог подумать, что Марианна?..

– Я должен был подумать! Я итальянец, работаю в Италии и должен был догадаться…

– Могу тебе сказать только одно: меня удивила та легкость, с какой ты поверил в готовность Марианны помочь нам.

– Ты не все знаешь: я вел с ней не слишком честную игру. Пригрозил, что у нас подготовлены фальшивые доказательства ее вины и мы снова отправим ее в тюрьму. Поэтому я так полагался на то, что она до конца сыграет свою роль!

– Хватит, Маурицио, не думай больше об этом.

– А как, интересно, мне не думать об этом, Петра? С первых шагов в полиции меня учили никогда никому не доверять. А сейчас я повел себя как последний идиот. Они обставили нас как детей.

– Но как могла Марианна предупредить своих дружков из мафии? За ней наблюдали, ее телефон прослушивался.

– Очень просто. Наверняка у нее был еще один телефон, о котором мы не знали.

– Но ведь невозможно было заподозрить, что Марианна связана с мафией. Жила в своей квартире, работала за жалкие гроши…

– Это не имеет никакого отношения к делу, Торризи легко объяснил бы тебе такого рода нестыковки; и прошу тебя: не пытайся сгладить ситуацию, для нас это – самый настоящий провал. И в довершение всего, словно в насмешку, они вывели ее из гостиницы тем же способом, каким мы ее туда доставили, – в костюме посыльного. И я чувствую себя полным кретином, да, кретином.

– Отлично, ispettore, можешь и дальше называть себя кретином, никудышным полицейским – кем хочешь. Если, конечно, тебе от этого легче… Но я убеждена, что больше, чем сделали, мы сделать не могли. Порой возникают непреодолимые препятствия, и бороться с ними невозможно.

И тут он в бешенстве вскочил и расшвырял ногой цветы, валявшиеся на полу. Потом заорал, словно теряя рассудок:

– Это тебе такие препятствия, видать, кажутся непреодолимыми, но я обычно веду себя умнее!

Я почувствовала, как кровь ударила мне в голову. Я сглотнула и, постаравшись, чтобы голос ни на полтона не повысился, ответила:

– Если ты видишь жизнь в таком свете и так обращаешься с людьми, которые хотят тебе помочь, меня не удивляет, что жена бросила тебя. Я возвращаюсь к себе в гостиницу. Спокойной ночи.

Не знаю, как он отреагировал на мои слова, потому что вышла из номера, даже не глянув на него. Я очень быстро спустилась по лестнице. Выходя на улицу, миновала нескольких полицейских. Потом прошла какое-то расстояние пешком, пока не увидела свободное такси.

Перешагнув порог своей комнаты, я сразу же атаковала мини-бар и налила себе виски. После нескольких спасительных глотков я почувствовала себя лучше. И позвонила Гарсону.

– Петра! А я боялся вам звонить. Где вы?

– Ложусь спать. А сами вы где?

– Пока еще на том же самом месте. Я проследил за тем, как увезли тело, потом явился Торризи. Мы с Габриэллой опросили жильцов того дома, но они все очень пожилые и не…

– Гарсон, ради бога, ничего больше не рассказывайте! Отложим это до завтра. Сегодня был ужасный день, и мне надо отдохнуть.

– Сложная страна, правда, Петра?

– Не говорите! И жители ее не лучше! У меня сейчас одно желание – убраться отсюда поскорее.

– Спокойной ночи, инспектор. Отдыхайте.

Бедный Гарсон, должно быть, убедился, что, по крайней мере, на сей раз не он вызвал мой гнев. Я допила виски и стала ходить туда-сюда по комнате. Вряд ли был смысл ложиться спать в таком состоянии. Сна не было ни в одном глазу, как у студентки, которая чувствует неминуемо надвигающийся экзамен. Я включила телевизор, пытаясь избавиться от ненужных мыслей. Очень красивая и очень сильно накрашенная дикторша с невероятной скоростью что-то говорила, не отрываясь глядя в камеру. Мне захотелось убить ее, и я перескочила на другой канал. Вышло еще того хуже. Здесь некий политик, лицо которого свидетельствовало о бесчисленных косметических операциях, с улыбкой что-то доказывал, но что именно, я так и не разобрала. И я вдруг поняла, что готова прямо сейчас, без малейших колебаний, выстрелить в него. Я выключила телевизор и решила поискать еще виски в мини-баре, но не нашла, зато там стояли бутылочки с разными другими алкогольными напитками. Я рискнула попробовать водку. Недурно. Дыхание стало спокойнее, и прорезалась наконец способность задать себе вопрос: я-то почему так омерзительно себя чувствую? Наверное, меня тоже сильно задело то, что я не заметила, как ловко и прямо у нас на глазах они разыграли свой спектакль. И ведь ни малейшего подозрения не закралось в душу! Бесило и другое: я так и не сумела по-настоящему разобраться во всех этих мафиозных структурах, которые, судя по всему, были прозрачны для итальянцев, хотя и для них проку от такой прозрачности на поверку оказалось мало. И с меня тоже нельзя было снять вину за этот провал. Я все время шла на поводу у Абате и, по сути, ни разу с ним как следует не поспорила, не предложила чего-то своего, не подтолкнула к иным решениям. В довершение всех бед Катанья убит и унес с собой в могилу кучу всяких сведений, которые помогли бы разгадать дело Сигуана. Но если подвергнуть мое нынешнее состояние пристрастному анализу, то вывод будет такой: именно ссора с Маурицио изначально выбила меня из колеи, а все прочее это только усугубило. Он вел себя непозволительно, кто бы спорил, но сам себя теперь и казнил, да и меня больно задел. Но при всем при том я не имела никакого права наносить ему столь болезненный удар, напрямую связанный с его личной жизнью. Он – мой товарищ и в момент откровенности посвятил меня в некие подробности своего прошлого. А я? Использовала его признания в качестве убойного заряда.

Было уже три часа утра, а я так и не сомкнула глаз. От новых покушений на мини-бар я отказалась. Если волью в себя еще хоть одну порцию спиртного, в желудке у меня образуется дырка. И вдруг я поняла, что проиграла – или выиграла? – битву с самой собой. Я схватила мобильник, набрала номер Абате и после первого же сигнала дала отбой. Через секунду Маурицио перезвонил:

– Петра, это ты?..

– Да, прости, я никак не могу заснуть.

– И я тоже.

– Кажется, я не могу заснуть потому, что мне надо попросить у тебя прощения. Я сказала тебе то, что ни в коем случае не должна была говорить.

– Но ведь это я сам спровоцировал тебя. А при таком накале эмоций человек говорит то, чего на уме у него на самом деле вовсе и нет. Ну, во всяком случае, я на это надеюсь.

Я засмеялась:

– Конечно, я ничего такого не думаю, зато одну вещь готова повторить: бессмысленно винить себя в каждой профессиональной неудаче. Течение жизни не может на сто процентов зависеть от нашей воли. Далеко не все можно предвидеть. К тому же, если бы мы все нити держали в своих руках… это было бы ужасно.

Он несколько секунд молчал. Потом спросил:

– Ты не хочешь приехать ко мне, Петра? Мы поболтаем, выпьем пива; может, это поможет нам заснуть.

– Я предпочитаю нейтральную территорию.

– Бар в гостинице “Мажестик” открыт до рассвета. Хватит тебе полчаса, чтобы добраться?

– Вполне.

И я отправилась туда. Вся публика в баре была элегантно одета, но это меня не смутило, тем более что и Маурицио был в той же одежде, что и при нашей последней встрече. Мы заказали по пиву.

– Знаешь, очень хорошо, что мы тут сидим, – сказал он. – Нельзя позволять, чтобы глупые недоразумения пускали корни. Такие вещи надо просто-напросто выбрасывать из памяти – и жить дальше.

– Это было не только недоразумение, это была нелепость, – пробормотала я. – Будь уверен, я и сама не умею прощать себе ошибок, но, увидев тебя в таком отчаянии… Не знаю, как сказать… На меня это так подействовало…

Он пристально поглядел мне в глаза. В его взгляде таилась ирония, симпатия ко мне и вызов.

– Тогда подпишем мирное соглашение, – прошептал Маурицио.

Я взгляда не отвела, и в моем взгляде он прочитал откровенное желание, понимание и вызов. И тут я услышала его слова:

– Ты восхитительна, Петра, восхитительна. Ты понравилась мне сразу, как только я тебя увидел, и с каждой минутой нравишься все больше.

Его глаза цвета меда прогуливались по моему лицу, но не для того, чтобы изучить его, а просто ради удовольствия. И тут я опять почувствовала желание – необузданное, горячее, дикое, такое, какое испытываешь только в молодости. Мне тоже нравился этот мужчина. Я не знала, нравился ли он мне прежде и будет ли нравиться потом, но именно в этот миг его ярко-красные губы, живые глаза, ржаного цвета волосы и радостная ухмылка вызвали желание поцеловать его в губы, сию же секунду поцеловать. Я хотела его, хотела его силу, его тело, хотя теперь он и казался мне незнакомцем. Я потеряла уверенность, что видела его когда-то раньше, и словно бы не знала, кто он такой. И это не имело никакого значения, достаточно было знать, кто такая я – женщина, все существо которой свелось к безумному желанию – волшебному, неодолимому, сшибающему все преграды.

– Поедем ко мне? – спросил он, с трудом обретая дар речи.

– Сними номер прямо здесь, – ответила я, чувствуя, как превращаюсь в живой факел.

А потом была вспышка, взрыв сознательной бессознательности, акт, который был человеческим именно потому, что в нем было много звериного. Я чувствовала это каждым мускулом, каждой порой своего тела, каждым касанием. Я отъединилась от себя самой, как случается, говорят, перед смертью. Я получила утоление – и вся выплеснулась наружу, я ощутила себя в центре жизни и, отлепившись от этого мужчины, ощутила некую абсолютную полноту. Я отвергла все хитросплетения собственного “я”, того вымышленного “я”, которое мы признаем за свое, потому что нам это внушили другие. В душе я смеялась. Жизнь была бы куда более настоящей, не будь у нас ни имени, ни воспоминаний, ни внешних подпорок, ни обязанностей. Одно только тело.

Маурицио заснул рядом со мной. Красивый, покорный, смирившийся со своей слабостью. Я довольно долго смотрела на его обнаженное тело. Он отдал мне себя, выполнил положенное, доверился мне – и теперь отдыхал совершенно умиротворенный.

Через какой-то промежуток времени, не могу сказать точно какой, ко мне вернулся мой обычный здравый смысл. Проснулась и совесть – и в тревоге чего-то ожидала, разом обрушив на меня осознание ситуации в целом – чтобы я, не дай бог, не упустила ни одной детали. Я глянула на часы. Тихонько тронула Маурицио за руку:

– Маурицио, я возвращаюсь к себе в гостиницу.

Он потянулся, как ленивый кот, потом, приоткрыв один глаз, пробормотал:

– Зачем тебе уезжать? Давай проведем эту ночь вместе.

– Нет.

– Почему нет?

– Потому что, чтобы жить дальше, надо забыть. Так сказал ты.

– И ты уже хочешь начать забывать?

– Чем раньше, тем лучше. Разве ты сам что-нибудь помнишь?

– Ничего, – ответил он с грустью.

Я оделась и покинула номер, не сказав ни слова на прощание, как и он. Я вызвала такси и, когда ехала на большой скорости по прекрасным римским улицам, чувствовала себя хорошо. За столько веков история должна была накопить много забвений, подумала я, а потом подумала еще и о том, что только мощная вибрация двух тел заставляет исчезнуть ощущение мимолетности жизни, тоску смерти. Победить смерть можно, лишь прожив несколько минут без всякой философии, без всякой морали, отказавшись от мысли, что ты живешь благодаря дуновению гипотетического Бога.

На следующее утро мне чудовищно хотелось спать, но я, не опоздав ни на минуту, позавтракала вместе с Гарсоном. И с ходу попросила его обойтись без обсуждения событий вчерашнего вечера. Просьба его удивила, но он ее выполнил. И заговорил о планах на будущее:

– А что мы будет делать теперь, инспектор?

– Подведем итоги и вернемся в Барселону.

– Знаете, я никак не могу смириться с тем, что все у нас пошло наперекосяк. Хотя, с другой стороны, этот мерзавец Катанья получил по заслугам.

– Да, только теперь он стал безгласным трупом, от которого нам нет никакого проку.

– А вы полагаете, что те, кто его прикончил, эти мафиози, выйдут сухими из воды?

– Остается надеяться на итальянских коллег, сейчас это дело в их руках.

– Постараюсь надеяться, – сказал он и вонзил зубы в начиненный кремом круассан, чтобы хоть чем-то подсластить свои горькие мысли. – Какие указания будут на сегодня? – спросил он тотчас же, обмакнув усы в густой капучино.

– Никаких указаний, только просьба о личном одолжении. Не могли бы вы сами позвонить Коронасу и рассказать ему обо всем, что тут произошло? Я никак не соберусь с духом.

– Черт, инспектор! Это уж точно одолжение так одолжение! Он просто взбесится и весь свой гнев обрушит на меня.

– Вы лучше умеете с ним ладить.

– Но только тут очень уж непростая тема, к тому же мы не поставили его заранее в известность… Ох и врежет он мне!

– Поговорите с ним, и потом можете считать нынешнее утро своим свободным временем – почувствуйте себя настоящим туристом.

Предложенная мною компенсация сыграла желаемую роль, хотя Гарсон и постарался скрыть свою радость.

– Нельзя не признать, что вы и на самом деле обладаете удивительной способностью выводить комиссара из себя. Может, мне и вправду удастся как-то умиротворить его. К тому же несколько свободных часов будут сейчас весьма кстати – надо ведь и кое-какие покупки сделать.

– Вот и договорились, Фермин, распорядитесь этим утром по своему усмотрению.

Габриэлла дожидалась меня, чтобы известить, что комиссар Тести хотел бы поговорить со мной. Я задалась вопросом: неужели, отделавшись от нагоняя собственного начальника, я попаду в пасть к чужому? На счастье, нет, комиссар всего лишь желал поставить меня в известность, что отныне они займутся поисками виновных в смерти Катаньи, а также будут искать Марианну Мадзулло. И еще: обе полиции и впредь будут поддерживать тесную связь, и нам в Барселону станут без промедления сообщать любую новость. Я поблагодарила его. Как только все дипломатические ритуалы были выполнены, я вышла в коридор и тотчас встретила испытующий взгляд Габриэллы.

– Ispettore Абате поехал в морг. Там будут делать вскрытие. Он попросил, чтобы я проводила вас, если вы захотите взглянуть на труп Катаньи.

– Да, конечно. Поехали, здесь мне больше делать вроде бы нечего.

Мы приехали вовремя, так что я успела увидеть тело Катаньи еще до начала экспертизы. Я рассматривала его с брезгливостью и любопытством. Он лежал на металлической каталке и показался мне таинственным посланцем смерти. Жесткие черты лица, гладкая кожа, грубые руки с сильными пальцами. Именно таким был этот кровавый убийца, или только я видела его таким, потому что знала, что он совершал убийства, не зная жалости? Маурицио приблизился ко мне сзади и сказал на ухо:

– Кошмарная рожа, правда? Просто дикарь. Мы передали сведения о нем и его смерти в газеты, но вряд ли кто-нибудь явится забрать тело. Я бы сказал, что с такой внешностью ему была предначертана судьба киллера.

– Да, но это не снимает с него даже частички вины. Кстати, мне будут нужны фотографии, чтобы взять их собой в Испанию.

– Уже готовы.

Я улыбнулась ему, и он улыбнулся мне, но наши улыбки были нейтральными, любезными и не имели никакого скрытого смысла или подтекста. Оба мы находились в процессе забывания, оба были готовы продолжать наши жизни параллельными путями – так, чтобы они никогда больше не пересеклись. Я почувствовала прилив товарищеских чувств и мысленно пожелала, чтобы все у него сложилось хорошо, чтобы он нашел свое счастье именно там, где, как он верит, оно его ждет. Абате, видимо, испытывал нечто похожее, потому что в его взгляде я прочла искреннее волнение.

– Петра Деликадо, генерал от кавалерии, – сказал он со смехом.

– Ispettore Маурицио Абате, полицейский до мозга костей, – засмеялась в ответ я.

И только тут я сообразила, что мы с ним любезничали рядом с обнаженным трупом. Но меня это не ужаснуло – что ж, такова жизнь. Пусть этот неотесанный Катанья сочтет, что таким образом мы отдаем должное его памяти.

– Скажи, я должна еще что-нибудь сделать до возвращения в Барселону? – спросила я смирно.

– Ничего, Петра. Погуляй по Риму. У меня сейчас есть дела, но в середине дня мы можем собраться все вместе, вчетвером, и пообедать – это будет наш прощальный обед. Идет?

– Если только это не приказ… – пошутила я.

Я бродила по улицам Рима, не обремененная потребностью что-то непременно увидеть, посетить или сохранить в памяти. Я наблюдала за людьми, фиксировала в уме контрасты. Туристы, наряженные туристами, рядом с местными пешеходами. Уличный торговец, беседующий на углу с консьержем. Суетливые служащие с telefonito, прижатым к уху. Красивейшие юные женщины. Элегантнейшие женщины постарше. Мотоциклы, летящие на полной скорости. Запах кофе. Народ, делящий свою историю со всем миром. Занятно. Папа Римский. Лавки с мороженым.

Я купила шелковый галстук для Маркоса, конфеты для детей… Не забыла и про поручение Йоланды и Сони. Потом села на террасе какого-то кафе. На краткий миг я почувствовала себя счастливой, ни о чем не думая.

В полдень мы с Гарсоном встретились в комиссариате. Он был страшно горд тем, как ловко справился со всеми покупками и как ловко объяснялся по-итальянски. Он стал отчитываться:

– Не знаю, как вы на это посмотрите, но я купил кое-что для детишек наших итальянских коллег.

– Фермин, это гениальная идея! Только позвольте и мне поучаствовать в расходах.

– Хорошо, только не уверен, что мне пришло в голову что-то особо оригинальное. Для bambino Габриэллы я выбрал плюшевого мишку, а так как мне ничего не известно о вкусах дочек Абате, я купил им коробку конфет. В мои времена дети обожали сласти.

– Такие вещи не меняются, а что касается мишки, то тут вы попали в точку: малышей не оторвать от всяких зверюшек на грани исчезновения. Надеюсь, для Беатрис вы тоже что-нибудь нашли?

– Очень дорогие духи.

– Какой марки?

– Не помню, но называются они Notte d’amore. Мне показалось, что в этом будет некий намек.

Но тут появились наши итальянцы, и мы двинулись в тратторию. Разом куда-то испарились неприятные воспоминания о минувшем расследовании, а если какие и остались, то мы твердо решили утопить их в вине. Первым поднял бокал, чтобы произнести тост, мой помощник:

– За наших дорогих коллег из итальянской полиции! Благодарю их за помощь в нашем деле и клянусь, что никогда их не забуду.

Мы сразу оценили великолепное вино, выбранное Абате. Следующий тост произнесла Габриэлла:

– Я только скажу, что буду скучать по вам обоим. Очень сильно скучать, по-настоящему.

Если бы она решилась на более длинную фразу, слез бы ей не удержать. Глянув на Абате, который вроде бы не собирался перенять инициативу, я поняла, что настал мой черед.

– За чудесных профессионалов, которые оказались еще и чудесными людьми!

Прозвучало это эклектично, но я попыталась свести воедино все то, что и на самом деле чувствовала. И тут бокал поднял Маурицио:

– Я не хочу еще выше поднимать эмоциональный градус нашей прощальной встречи, иначе все мы тут утонем в слезах. Сразу перейду к делам служебным, потому что у меня есть хорошая новость: комиссар Торризи только что прислал нам бумагу, в которой с уверенностью пишет, что в деле Сигуана замешана неаполитанская каморра. Последней уликой, считает он, можно назвать пулю, извлеченную из тела Катаньи, – именно такого рода пули использует эта криминальная организация, и она же, кстати сказать, активнее, чем другие, действует в Барселоне. Поэтому, считает Торризи, помощь, которую может оказать итальянская полиция в деле Сигуана, еще ни в коей мере не исчерпана. Так что не спешите прощаться навсегда, нам еще предстоит работать в одной связке.

Новость была действительно хорошая, и мы выпили за нее. И уже немного захмелев, приступили к еде, которая выглядела парадно: салаты, маринады, паста с трюфелями и тальята из свинины. А на десерт – самые разные сласти, при виде которых мы не могли сдержать восторга.

Я ненавижу прощания. Будь на то моя воля, я вычеркнула бы их из списка событий своей жизни. В откровенном проявлении чувств, на мой взгляд, всегда есть что-то стыдное. Так что, пока Гарсон бесконечно и шумно обнимал итальянцев, я ограничилась тем, что каждого поцеловала симметрично – в обе щеки. Потом мы поехали в гостиницу за чемоданами, так как наш самолет вылетал в тот же день.

Когда мы очутились в аэропорту, все мысли мои были уже в Барселоне. Я позвонила Йоланде.

– Да, инспектор, мы заметили у наших подопечных повышенную активность. Сьерра за два дня четыре раза побывал у своей компаньонки, и каждый раз заходил к ней ненадолго. Мы с Соней разделили эту работу. Я слежу за Сьеррой, а она – за Нурией Сигуан. Сьерра целыми днями сидит в магазине, а потом возвращается домой. С Нурией Сигуан сложнее, как и со всякой женщиной: парикмахерская, спортзал, магазины… Трижды она ходила в один из жилых домов на улице Арибау.

– Известно, что она там делает?

– Нет, но она проводит там всякий раз где-то часа по два. Мы пока не выяснили, в какой именно квартире она бывает, так как в подъезде сидит консьерж. Соня один раз попробовала прошмыгнуть за Нурией в лифт, но этот тип тотчас ее перехватил и стал спрашивать, к кому она направляется.

– А телефонные звонки?

– Ни одного. Они даже между собой не перезваниваются.

– Хорошо, думаю, завтра мы устроим совещание.

Гарсон дремал рядом со мной, опустив голову на грудь. Я отказывалась понять, как можно спать, когда вокруг стоит такой шум. Сама я попыталась расслабиться и спокойно дождаться посадки, но ничего не вышло, так как в голове моей теснились гипотезы, догадки, вопросы – и все они то и дело натыкались на стену нашего неведения. У Рафаэля Сьерры и Нурии Сигуан много чего было припрятано под ковром, но будет ли нам позволено хотя бы чуть-чуть приподнять этот ковер и глянуть – пусть мельком – на скопившиеся там грязь и мерзость. Мне больно было сознавать, что я возвращалась к месту событий с пустыми руками – вернее, никаких точных данных добыть нам не удалось. Кроме того, душу мою накрыла невыносимая апатия. В любом расследовании важно постоянно отыскивать новые улики, но умственная сила того, кто его ведет, решимость и натиск просто необходимы, чтобы дело продвигалось вперед, а я сейчас отнюдь не могла похвалиться этим счастливым состоянием. Итальянские события выбили меня из колеи, наполнили ощущением чего-то нереального.

Мой помощник внезапно проснулся словно в испуге. Он оглядывался по сторонам и явно не мог понять, где находится.

– Мне приснился кошмарный сон, – сказал он, обнаружив меня рядом. – Я был гладиатором и стоял посреди арены, и вдруг туда, ко мне, выпустили здоровенного льва, страшнее не придумаешь. Мы оба уставились друг другу в глаза и ходили по арене кругами, но тут лев…

Я оборвала его, наконец-то получив повод выплеснуть наружу свое отвратительное настроение:

– Да вернитесь же вы наконец к реальности, черт вас побери! Наше путешествие закончилось, Фермин, и вы вовсе не римский гладиатор, а полицейский родом из Саламанки.

– Это был всего лишь сон, инспектор!

– Значит, постарайтесь больше не засыпать, вот и не будете видеть кошмаров. Я готова допустить, что отнюдь не в вашей голове мы найдем ключ к разгадке преступления, но вы нужны мне для работы. Так что забудьте про Рим, про Нерона и вообще про Италию и возвращайтесь к своей нормальной жизни.

Как ни удивительно, он не обиделся, не взбрыкнул и не сказал, что я несправедлива к нему. Он помолчал немного, а потом произнес скорбным тоном:

– Не стану отрицать, в Италии я не относился к работе с должным рвением, но ведь согласитесь: и роль мне отводилась далеко не главная. Все делали вы с Абате. В любом случае, инспектор, если вы считаете, что я небрежно выполнял свои обязанности и что вы должны сообщить о моем поведении комиссару, я отнесусь к этому с полным пониманием и протестовать не буду.

– Идите вы к чертовой бабушке, Фермин! У меня раскалывается голова, к тому же я ненавижу аэропорты. Прекратите меня изводить, или я плюну на все и отправлюсь в Барселону поездом.

Он сделал такое лицо, что сразу стал похож на Скорбящую Мадонну, и углубился в газету Repubblica, которую кто-то оставил на сиденье. Теперь казалось, что новости, изложенные по-итальянски, интересуют его больше всего на свете. Я перестала обращать на Гарсона внимание. Для меня всегда будет загадкой, откуда он берет столько терпения, чтобы выносить меня.

В Барселону мы прибыли точно по расписанию, получили свои чемоданы и вышли в международную зону аэропорта Эль Прат. Там я увидела встречавшего меня Маркоса, рядом с ним стояла Беатрис, которая как девочка радовалась тому, что это будет для Фермина сюрпризом. Сюрпризом ее присутствие и оказалось! Гарсон, как это бывает в музыкальных комедиях, побежал к ней и, обняв за талию – не сказать чтобы такую уж тонкую, – поднял в воздух. Она смеялась и краснела.

– Отпусти меня, Фермин! Ты с ума сошел? Все же на нас смотрят!

– Тогда пусть считают, что я для них это и делаю, – сказал Фермин и сразу же долгим поцелуем прильнул к губам своей жены.

Мы с Маркосом так смеялись, что у нас не осталось времени на нежности. Но наконец он все-таки обнял меня, и я прижалась лицом к его груди. И сразу же ощутила жар его рук, успокаивающий запах одеколона, колкое прикосновение бороды – и почувствовала себя счастливой, гораздо более счастливой, чем когда-нибудь могла себе представить.

Дома мы даже не стали ужинать, а сразу отправились в спальню. Потом я заснула мертвым сном и, когда проснулась, поняла, что за все время, проведенное в Италии, ни разу так хорошо не отдыхала. Я глянула на часы – было семь утра. После душа я вернулась в спальню – Маркос старательно протирал глаза.

– Не представляю, как буду сегодня работать. Думаю, строительные чертежи и планы будут казаться мне чем-то вроде тайных знаков, – заявил он.

– Но ты, по крайней мере, сможешь во всем этом разобраться, когда окончательно проснешься, а мне предстоит заниматься делом, в котором я с каждым днем понимаю все меньше.

– А ты, надеюсь, заметила, что я изо всех сил старался не расспрашивать тебя ни об этом деле, ни о твоем пребывании в Риме?

– И очень хорошо сделал. Стоит мне подумать обо всем этом, как я начинаю беситься.

– Все и впрямь так сложно?

– До невозможности.

– Скажи, Петра, ты счастлива?

– Я чувствую себя счастливой, когда какое-нибудь расследование дается мне с меньшим трудом.

– Я спрашиваю совсем о другом: ты счастлива со мной?

– Конечно счастлива. Ты ведь способен дать те две вещи, которые больше всего мне нужны: любовь и свободу.

Какое-то время он раздумывал над моим ответом, потом решительно выпрыгнул из постели. К счастью, ему не пришло в голову просить разъяснений относительно моих жизненных потребностей.

В комиссариате все уже были в сборе. Йоланда с Соней кинулись мне навстречу. Гарсон показывал им фотографии и поспешно свернул окно на экране, прежде чем поздороваться со мной.

– Ну как, инспектор, хорошо было в Риме? – наперебой спрашивали девушки.

– В нашем деле мы продвинулись не слишком далеко, – ответила я, чтобы сразу перевести разговор на работу. – Кажется, младший инспектор уже обо всем вам успел рассказать.

– Как раз этим я и занимался, – пробормотал Гарсон с виноватым видом.

– Ну, так и продолжайте, пока я буду беседовать с Коронасом.

Я не приготовила никакого конкретного плана действий для встречи с комиссаром. Что ж, если он устроит мне выволочку, покорно снесу любые упреки. В конце концов, я нарушила кучу всяких правил и вполне заслужила официальный разнос. Однако пути Господни часто бывают неисповедимы, а пути наших начальников – тем более. Коронас, хоть и был человеком гневливым, увидев меня, норов свой показывать не стал. И даже обошелся без едких намеков и насмешек. Он махнул в сторону стула, предлагая мне садиться, и продолжил читать бумагу, которую держал в руке. Поскольку совесть меня все-таки мучила, я начала с приличествующих случаю покаяний:

– Комиссар, я знаю, что отчеты, которые мы за эти дни отправили в Испанию, не свидетельствовали о нашей успешной работе в Риме, но…

Он перебил меня непривычно спокойным тоном:

– Можете ничего не объяснять, Петра. Мой итальянский коллега мне подробно обо всем написал. Этот Тести – большой специалист своего дела, и мы с ним стали настоящими друзьями. Однако должен заметить: то, что вы приняли участие в опасной операции, не поставив меня в известность, – слишком самонадеянное решение с вашей стороны. Я, конечно, знаю, что вы выполняли приказ Тести. Наверное, спорным остается вопрос, имел ли он право приказывать вам и должны ли были его приказы заменять мои собственные, но в любом случае вы повели себя правильно, подчинившись его власти. Нам не нужны дипломатические конфликты ни с одной из европейских полиций, и уж особенно с итальянской, ведь мы часто вместе боремся против мафии.

– Комиссар, я… – начала я смиренно, еще не зная, что скажу дальше, но шеф опять оборвал меня:

– Мне также известно, что тот самый подозреваемый, которого вы разыскивали, погиб, так что допросить его вам не удалось. Однако Тести уверил меня, что благодаря участию комиссара Торризи, лучшего специалиста по мафии, открылись новые возможности для получения информации, и они, скорее всего, помогут разрешить это дело. Если нам немного повезет, два наших комиссариата смогут показать себя с лучшей стороны, к тому же – на международном уровне.

– Да, конечно, я тоже так думаю, – выдавила я из себя, мигом поверив в промысел Божий, а также в помощь Христа, Будды и Аллаха, вместе взятых.

Посещение комиссарского кабинета, которое еще недавно вроде бы грозило роковыми последствиями, принесло мне лавры безоговорочного победителя. Логика мешала поверить, что комиссар Тести, с которым я почти не имела дела, придумал эту историю про якобы отданные им приказы ради того, чтобы выгородить меня перед моим начальством. Нет, я догадалась, что это Маурицио Абате постарался взять меня под свое спасительное крыло – то есть нашел способ повернуть все так, чтобы в Барселоне я не была призвана к ответу за свое своеволие. И я решила чуть позже позвонить ему и поблагодарить.

Вторая встреча с моей группой ничем не напоминала первую. Войдя в комнату, я увидела, что обе девушки целиком поглощены подробностями дела, которые объяснял им Гарсон. Они, судя по всему, с головой ушли в работу, и я, пребывая теперь в изумительном настроении, воскликнула:

– И что, так и будете корпеть над бумагами, даже не заглянув в пакеты, которые мы привезли из Рима?

Йоланда с Соней переглянулись, словно всерьез спрашивая друг друга, не сошла ли я с ума. Гарсон, более привычный к жизненным неожиданностям, только почесал за ухом и пробормотал едва слышно: “Вот черт!” Я принесла большую сумку, захваченную из дома, и вытащила оттуда то, что купила для Сони: шарф в мелкий зеленый горошек и подходящие к нему по тону шерстяные гольфы. Она застыла и созерцала их, словно это было частью облачения водолаза.

– Марка “Марни” – один из самых известных итальянских брендов, – пояснила я.

И только тогда Соня взвизгнула от радости и в мгновение ока намотала шарф себе на шею.

– Прелесть! Никогда в жизни у меня не было такой красоты!

Затем я вручила небольшой сверток Йоланде, и та, не проронив ни слова, стала разворачивать бумагу. Там лежали перчатки из тончайшего сафьяна беспощадно-фисташкового цвета. Она счастливо засмеялась.

– Только в Италии могут сделать такие перчатки, – провозгласила она со знанием дела.

– А вот еще кое-что, – сказала я, протягивая ей второй пакет.

Удивившись, она развернула его и чуть не заплакала, обнаружив там детскую пижамку, украшенную жирафьими пятнами.

– Господи! Инспектор, как мне вас благодарить! Получить такое… да еще от вас!

– Ты что, хочешь сказать, что я пользуюсь славой царя Ирода в женском обличье?

– Нет, что вы, просто я неудачно выразилась.

Соня попыталась помочь ей выбраться из неудобного положения и, как обычно, только окончательно испортила дело:

– Йоланда хотела сказать, что вы обычно на детишек внимания не обращаете, так как своих-то у вас не было…

– Знаешь, нет нужды растить свинью, если тебе нравится ветчина, – сказала я не слишком любезно.

Йоланда, почувствовав приближение грозы, постаралась переменить тему разговора:

– А младший инспектор привез нам душистый крем для тела и по коробке конфет, которые называются Dolci baci, что значит “Сладкие поцелуи”.

– Правда остроумно? – добавила Соня.

– До ужаса! – припечатала я.

– А теперь скажите, сколько это все стоило, чтобы мы с вами побыстрее расплатились.

– От меня – все в подарок, – сказал Гарсон. – Никаких денег.

– От меня тоже.

– Но ведь это была наша просьба! – искренне возмутилась Йоланда.

– Все, хватит болтать и бездельничать! За работу! – поставила я точку, и мы взялись за работу в радостном настроении, мыслями улетев далеко отсюда, что в общем-то можно считать весьма пагубными условиями, если предстоит распутать какой-либо сложный узел.

Выработанная совместными усилиями стратегия оставляла нам довольное узкое поле для выбора; кроме того, стратегия эта была несколько поверхностной, рассчитанной на краткий срок и не могла гарантировать успеха. Тем не менее мы ухватились за этот план и старались изобразить энтузиазм – возможно, чтобы не испортить того хорошего климата, который установился в группе после нашего с Гарсоном возвращения из Рима.

Теоретически ближайшей целью было выяснить, почему мое письмо из Италии с фальшивым заказом заставило Сьерру зачастить к своей компаньонке, но задача эта была трудной. Второй вопрос: почему Нурия Сигуан несколько раз посещала дом на улице Арибау, куда раньше вроде бы не ходила? Ни Гарсон, ни я не могли отправиться туда, потому что Нурия знала нас в лицо, а ведь мы могли нечаянно столкнуться с ней. Поэтому главная роль тут отводилась нашим девушкам-агентам.

В тот же день около двенадцати, пока консьерж отлучился на обед, Йоланде удалось проскользнуть в подъезд следом за каким-то мужчиной, которому не было до нее дела. Убедившись, что никто ее не видит, она сфотографировала фамилии и названия фирм, обозначенные на почтовых ящиках.

Интуиция подсказывала нам, что, возможно, Нурия Сигуан использовала какую-нибудь другую фирму в качестве ширмы для своей собственной, за которой в настоящее время пристально следили. В комиссариате мы тщательно изучили то, что попало на фотографию. Фирм было только две, обе располагались в цокольном этаже: “Интердата” и “Фесиса”. Из интернета мы почерпнули сведения о роде их деятельности. “Интердата” занималась проблемами информатики, обслуживала магазины, предприятия или организации. “Фесиса” брала на себя проведение праздников, чествований и так далее. Мы решили, что вряд ли Нурия была сейчас в настроении что-либо праздновать, поэтому в качестве объекта первого налета наметили “Интердату”.

Мне показалось, что Йоланда и Соня недостаточно осведомлены о деталях всего дела, чтобы поручить одной из них посетить “Интердату”. Пусть лучше следят за Нурией Сигуан и немедленно дадут нам знать, если та двинется на улицу Арибау. Пойти на фирму выпало Гарсону, а мне предстояло ждать его в машине. Сценарий операции получился просто классическим! Наука и новые технологии сегодня бесконечно расширяют возможности полиции, подумала я, но в час истины всевластная фигура консьержа встает перед нами во всем своем блеске.

Я выкурила сигарету, полистала газету, и тут наконец на улицу вышел Гарсон, отрицательно мотая головой.

– Ни хрена! – выпалил он, в такой вот краткой форме начиная свой отчет. – Я попросил их подсчитать, сколько будет стоить установление компьютерной сети на моей фирме. Пока девица вытягивала из меня нужные данные, я словно между делом упомянул, что это их клиенты Сьерра и Сигуан посоветовали мне обратиться именно сюда. Никакой реакции. Я еще раз повторил их имена через какое-то время, и тогда она мне заявила, что я, скорее всего, ошибаюсь: клиентов с такими фамилиями у них нет. И не похоже было, чтобы девица что-то скрывала или врала. Она и вправду понятия не имела, кто такие эти двое.

– А что вы скажете о консьерже?

– Да ничего особенного: низенького роста, обычный.

– Он спросил вас, куда вы направляетесь?

– Еще бы – сразу спикировал на меня, но как только я произнес название фирмы, пропустил.

– А не похож он на болтуна, к которому легко подкатиться, не из тех, кого легко раскрутить на любую тему?

– Не знаю, Петра, времени у меня было маловато. К тому же не хотелось перед ним светиться.

– Хорошо, пошли выпьем кофе, а потом я наведаюсь в “Фесису”.

Мы заглянули в галисийский бар “О Бриндис”, где от разнообразия и великолепия закусок, выставленных на барной стойке, из головы Гарсона сразу испарились мысли о кофе. Он заказал пиво и кусок очень славно выглядевшей тортильи – на закуску.

– А я думала, что весь остаток жизни вы будете есть только спагетти. Или уже не чувствуете себя римлянином? – захотелось мне его поддеть.

– Я нахожусь в процессе реадаптации к своей родине.

– То-то оно и видно.

– Знаете, что я думаю, инспектор? Пожалуй, мы напрасно сами явились сюда. Теперь консьерж запомнит нас, и когда нам вдруг понадобится снова заглянуть в этот дом… Свинство ведь получится, если после серьезных заграничных операций мы с вами окажемся в лапах простого консьержа!

– Такова жизнь, Фермин, сегодня ты летишь к звездам, а завтра шмякаешься на землю. Ладно, я пошла. Вы будете здесь ждать или в машине?

– Здесь мне, пожалуй, будет спокойнее.

– Ага, а заодно можно ухомячить все закуски, которые только есть в баре.

– Вы, Петра, настоящий Торквемада!

– Ладно, оставайтесь, только постарайтесь держать себя в руках.

Вполне довольный моей снисходительностью, он наблюдал, как я отправилась в этот маленький поход, хотя ни он, ни я не надеялись на успех.

Мной занималась девица лет тридцати. Судя по всему, она да парень примерно того же возраста, каждый перед своим компьютером, составляли весь штат фирмы. Девица, очень сильно накрашенная и беспрерывно улыбающаяся, радостно закудахтала, узнав, что я хочу, чтобы они устроили для меня празднование дня рождения. И как если бы я сама все никак не желала понять, зачем к ним явилась, она долго излагала мне, какие преимущества дает организация любых торжеств с чужой помощью. Наверное, Гарсон сумел бы оборвать ее, но я была бессильна против этой профессиональной ораторши, чья болтовня, казалось, складывалась в неодолимую глухую стену. В конце концов мне все же удалось вставить в поток ее красноречия какие-то невнятные звуки, заставившие ее прислушаться:

– Я хочу, чтобы мой праздник был похож на тот, что вы устроили для женщины, которая мне вас рекомендовала.

– Для кого именно?

– Для Нурии Сигуан, если вы ее еще помните.

К моему несказанному изумлению, она воскликнула:

– Сеньора Нурия Сигуан! В последнее время она часто здесь бывает.

– У вас в “Фесисе”?

– Да нет же, сеньора Сигуан – приятельница сеньоры Роки. Маргарита Рока живет на третьем этаже. Сеньора Рока обращалась к нам по случаю свадьбы своей дочери. Она была очень довольна и рассказала про нас сеньоре Сигуан, когда та собиралась устроить праздничное открытие своего магазина. Знаете, за последние дни я дважды столкнулась с сеньорой Сигуан – сначала у входной двери, потом у лифта. Она шла к подруге. Я ее прекрасно запомнила, и она меня тоже! А все дело в том, что, когда человек что-нибудь празднует с нашей помощью, это как-то роднит. Кстати, для сеньоры Сигуан мы поставили во внутреннем дворике шатер цвета зеленого яблока. И вам, наверное, хотелось бы что-то в том же роде, да?

– Что именно?

– Шатер, что же еще? Ведь речь идет о вашем дне рождения?

– Нет, о дне рождения мужа.

– Вот здорово! И сколько же ему стукнет?

– Двадцать один, – ответила я с улыбкой.

Впервые за все время моего визита сотрудница “Фесисы” умолкла. Простейшие арифметические действия и дальнейшие выводы относительно сорокалетней дамы и ее юного мужа словно парализовали девицу, и она молчала так долго, что я успела подняться со стула.

– Вы уже уходите? Но ведь я еще не показала вам меню и мы не обсудили детали!

– Лучше я приду сюда с ним самим, пусть решает он, но я уверена, что зеленые шатры приведут его в восторг.

А Гарсона привела в восторг моя boutade про двадцатилетнего мужа. Гораздо меньше ему понравилось то, что Нурия ходила к своей подруге, поскольку та могла оказаться и вправду всего лишь подругой.

– И Нурия просто так зачастила к ней сразу после получения фальшивого заказа? Ой, вряд ли.

– А вдруг ее подруга – адвокат и Нурия советуется с ней по поводу сложившейся ситуации.

– Не знаю, не знаю. Дайте подумать, а заодно и сами подумайте.

– Да ведь я всегда думаю вслух, инспектор. Кстати, а почему вы ничего мне не сказали о своей счастливой мысли послать им фальшивый заказ?

– Ну, это мы уже проехали. Теперь надо решить, с какой стороны подкатиться к Маргарите Роке. По мне, так еще рано раскрывать карты, лучше действовать под маской.

Вернувшись в комиссариат, я вдруг поняла, что не имею ни малейшего понятия, что делать дальше. Ситуация складывается сложная: указания на то, что в магазине “Нерея” совершаются экономические преступления, более чем очевидны. Однако если сейчас мы сделаем хоть один ложный шаг, это приведет к полному провалу дела. Я пожалела, что рядом нет Маурицио Абате; с какой бы радостью я спросила у него, как мне теперь поступить. И до чего было бы приятно, если бы кто-то из находившихся рядом коллег взял всю ответственность на себя. Так нет же, теперь всё на сто процентов зависело только от моих собственных решений, а ведь именно этого я так глупо добивалась в Риме всего несколько дней назад. Вот я и стала капитаном корабля, и три моих матроса, сидя за столом, дожидаются распоряжений. Я попросила их изложить свои мысли. Соня – глупые люди всегда смелее прочих – сказала, что она могла бы сойти за торговку, которая разносит товары по квартирам, втереться в доверие к сеньоре Роке и потом вытянуть из нее нужные сведения. Больше всего мне хотелось снять с ноги туфлю и стукнуть Соню по башке. Но я предпочла сидеть обутой, а рот ей заткнуть полным ядовитой иронии замечанием:

– А еще ты могла бы сойти за свидетеля Иеговы и сказать ей, что душа ее очистится, если она выложит все, что знает. Только вряд ли от этого будет толк.

– А если я скажу, что проверяю в их доме газовые приборы? Она меня впустит, и я смогу получить хоть какое-то представление о ее квартире, – попробовала Йоланда прикрыть глупость, сказанную подругой, но сама ляпнула еще большую глупость.

– Ну и что тебе это даст? Если, конечно, у сеньоры Роки в квартире устроен игорный дом с зелеными столами, тогда ладно… А если нет?

– Может, мне повидаться с консьержем и взять его за жабры?..

Я тяжело вздохнула и взмахом руки прервала поток несуразностей:

– У нас есть только один путь, и в глубине души мы прекрасно знаем, какой это путь. Мы отправимся к Маргарите Роке открыто, предъявим свои удостоверения и проведем допрос, чтобы выяснить, зачем к ней ходит ее подруга Нурия Сигуан. Проведем обыск. Если ей нечего скрывать, тем лучше для нее и хуже для нас. Это, безусловно, риск, но придется рискнуть.

– А если дождаться следующего визита Нурии Сигуан и схватить их обеих на месте преступления? – спросила Йоланда.

– Вряд ли мы этим чего-нибудь добьемся, лучше явиться к сеньоре Роке и посмотреть на ее реакцию, а не только послушать, что она скажет. К тому же мы убедились, что Сигуан умеет выдержать любое давление. И нам нужно чувствовать себя уверенно. Гарсон, отправляйтесь к судье Муро и попросите санкцию на обыск.

– А если он не сочтет наши аргументы убедительными и не даст санкции?

– Тогда скажите ему, что мы готовимся к схватке со всей международной мафией сразу: с каморрой, ндрангетой, коза ностра и так далее. Короче, говорите что хотите, но чтобы санкция была.

– Будет! – заверил он меня с убежденностью новообращенного.

– Йоланда и Соня, вы по-прежнему должны следить за Сьеррой и Сигуан; и не дай бог, чтобы они сами застали нас на месте преступления, на улице Арибау. Действовать начнем завтра – если получим санкцию. Понятно?

Йоланда и Гарсон дружно кивнули, а Соня выпалила что-то вроде “будет исполнено, инспектор”, что всегда выводило меня из себя. Я смолчала, накинула плащ и вышла с видом человека, потерпевшего поражение. “Пока, ребята, – подумалось мне, – будем надеяться, завтра я опять найду в себе силы терпеть вас рядом, но на сегодня с меня хватит”.

Дома меня ожидал сюрприз: к нам приехала Марина. Хотя обычно девочка вела себя сдержанно и чувства свои старалась не показывать, теперь она сразу же кинулась ко мне в объятия. Я крепко прижала ее к себе. После столь бурного проявления эмоций обе мы вернулись к нормальному для нас уравновешенному состоянию.

– Что-то ты слишком долго не возвращалась, – заметила Марина с оттенком осуждения.

– Очень сложная была работа.

– А теперь ты уже все закончила?

– Итальянскую часть – да, закончила.

– А в Барселоне?

– Как раз этим мы сейчас и занимаемся.

Мы с ней перебрались на кухню, и, пока я наливала себе пива, Марина наблюдала за мной своими голубыми любопытными глазами.

– Италия очень культурная страна, Петра?

– Очень-очень, – сказала я, не понимая толком, что она имела в виду.

– Моя мама говорит, что в ближайшие годы мы с ней поедем в Италию, и это будет культурная поездка. Кажется, в одной Италии больше культуры, чем во всех остальных странах, вместе взятых. И еще мама говорит, что многие едут туда, но ничего этого, про культуру, не понимают, а все время едят спагетти и покупают кошмарные сувениры.

– Я считаю, что твоя мама права.

– А ты ведь не купила ни одного кошмарного сувенира, правда, Петра?

– Нет, а вот спагетти я съела целую гору – они очень даже вкусные.

– Но есть – это совсем не страшно, не везти же было с собой бутерброды из Барселоны!

– А ты рассказала маме, что я была в Риме?

– Да, конечно, рассказала, тогда она и начала доставать меня своей культурой.

– Про культуру так говорить нельзя, – поправила я Марину, чтобы она не думала, будто я поддерживаю ее критику в адрес матери.

– А ты бы сама послушала мою маму! По ее словам, все полицейские похожи на таких, каких показывают в кино, – они целыми днями ругаются плохими словами и пьют пиво.

Тут она глянула на стакан у меня в руке и смутилась, словно не знала, как исправить свою оплошность. Я пришла ей на помощь: сделала хороший глоток, развязно вытерла рот рукой и бросила:

– Э, сто тысяч чертей! Да враки это все!

Марина расхохоталась. Я тоже. Потом поцеловала ее в щеку. Однако охота пожаловаться на мать у нее не проходила.

– А балет? Что ты скажешь про этот ее балет? Уго и Тео говорят, что я очень смешная в балетном трико и что классический балет – это вообще смехотища.

– И с каких это пор ты обращаешь внимание на шуточки братьев?

– Но ведь это правда! В трико я смешная и к тому же не умею красиво двигаться! Это сама преподавательница мне так сказала.

– Ну, понимаешь, с классическим балетом такое часто бывает, но поучишься немножко и сможешь перейти на современные танцы.

– Современные танцы?

– Да, наверняка ты их видела по телевизору. Там странные, но очень красивые движения. И это сейчас в большой моде.

– А ты как считаешь, моя мама знает про эти современные танцы?

– Конечно знает.

Она ничего не ответила. Но тут мы услышали, как открывается дверь, и Марина с криком “А вот и они!” кинулась в ту сторону. Через несколько секунд появились Маркос, Уго и Тео, нагруженные пакетами. После обмена поцелуями и приветствиями мне сообщили, что сегодня вечером мы устроим ужин в честь моего возвращения. Они побывали в итальянском магазине, где накупили соответствующей еды: готовую лазанью, мортаделу, пиццу, сыры… Потом близнецы по традиции забросали меня вопросами, которые – что тоже стало традицией – касались исключительно подробностей моего очередного дела. Маркос забеспокоился:

– Опять двадцать пять! Вы же прекрасно знаете, что Петра не имеет права ничего рассказывать про свою работу, и все равно пристаете к ней.

– Тогда мы дождемся, когда у нее будет сиеста, и зададим ей кое-какие вопросики. Вдруг она разговаривает во сне? – пошутил Тео.

Отец с сыновьями устроили аврал на кухне, потому что захотели все приготовить сами. Мы с Мариной накрывали на стол. Когда мы наконец сели ужинать, настроение было на грани эйфории, а разговор неизбежно повернул к Италии.

– Учительница сказала, что каждый должен хоть раз в жизни побывать в Италии, чтобы посмотреть настоящее искусство, – заявил Тео.

– А я вот никак не могу понять, почему художники Чинквеченто жили, как принято считать, в шестнадцатом веке? – вставил Уго. – Ведь на самом деле это был именно что пятнадцатый век.

– Потому что так принято считать века, осел! – отозвался Тео. – Разве не знаешь, что годы, начинающиеся с тысяча девятьсот, – это двадцатый век.

– Никакой я не осел!

Маркос вмешался, и в голосе его прозвучала неприкрытая угроза:

– Будет очень жаль, если во время ужина в честь возвращения Петры мы кое-кого отправим есть на кухню.

Но его попытка установить мир успехом не увенчалась, так как Тео сказал:

– Девчонки из моего класса читают книги одного итальянца, зовут его Федерико Мора.

– Кстати об ослах: его зовут Моччиа, а не Мора, – не удержался Уго.

– Не важно, как его зовут. Главное, что его книги – чушь собачья, там все только про любовь, про свадьбы и ухаживания. – Он изобразил, что его вот-вот вырвет.

– А папа говорит, что за столом нельзя делать вещи, которые всем неприятны, – вмешалась Марина.

Тео передразнил ее. И тут Маркос встал и поднял свой бокал:

– У меня тост. За дни спокойствия и счастья, которые Петра провела в Италии, в окружении самых ужасных мафиози и безжалостных преступников! Наверняка по сравнению с братьями Артигасами, Тео и Уго, даже сам Провенцано[13] покажется приятнейшим сотрапезником.

Мы засмеялись и чокнулись. После десерта все разбрелись по дому, следуя своим привычкам. Уго включил телевизор. Тео развалился на диване, а Марина побежала в уголок, схватив свой мобильник. Обрывки ее разговора, которые я уловила, привели меня в ужас.

– Да, это сейчас самое модное… движения там странные… если этим танцам не учат в школе, запиши меня в какую-нибудь академию.

Чуть позже я заметила, как она недовольно кивнула и пошла смотреть телевизор. Только при прощании на ночь она рассказала мне про свой телефонный разговор:

– Мама сказала, чтобы я не усложняла ей жизнь своими глупостями и что, пока я еще маленькая, буду делать то, что велит она.

– Так что имела в виду твоя мама?

– Современные танцы.

Я могла бы произнести назидательную речь, напомнить, что современные танцы – это всего лишь один из вариантов на будущее; но я уже успела убедиться: лучше всего вообще не касаться отношений Марины с матерью. Так я и поступила. Несмотря ни на что, прошедший вечер показался мне чудесным.

На следующее утро мы, не заходя в комиссариат, сразу отправились на улицу Арибау. В кармане у Гарсона лежала полученная у судьи санкция. На место мы прибыли в половине десятого, и моему помощнику это время показалось слишком ранним, чтобы врываться в чужой дом. По его теории, если мы желаем произвести на Маргариту Року благоприятное впечатление, надо дождаться более подходящего часа. Из этой теории, с которой я не стала спорить, выводилось, что у нас еще остается лишних полчаса, чтобы выпить кофе. Итак, мы снова отправились в “О Бриндис”, где кипела утренняя жизнь. Хозяин, тощий галисиец с большими черными усами, узнал нас:

– Доброе утро, сеньоры! Что желаете?

– Два кофе с молоком, да погорячее, – решил за меня мой товарищ.

– Если хотите чего-нибудь действительно горячего, возьмите бульон по-галисийски. Повар только что его приготовил.

– Вот это будет действительно кстати!

Я посмотрела на Гарсона так, словно он спятил, и он едва слышно пробормотал:

– На бульон я потрачу не больше времени, чем на кофе.

– Как же! Где бульон, там и картошка, фасоль, шпиг, колбаски…

– Ба, все это мне на один зубок, вы и оглянуться не успеете…

Хозяин поставил перед ним дымящуюся чашку бульона:

– Приятного аппетита! Такой бульон мертвеца из могилы поднимет!

– Лишь бы этим мертвецом не оказался Франко… – подхватил мой помощник, и оба громко расхохотались.

Я смотрела, с каким чувственным наслаждением Гарсон поглощает свой бульон, и стала раздумывать над его способностью, ставшей привычкой, отключать мозг от работы. Я восхищалась и завидовала. Вероятно, именно благодаря этому умению он без ущерба для себя столько лет остается в полиции. У меня все было иначе. На самом деле нынче ночью я приняла решение просить Коронаса снять меня с этого дела – если только мы в ближайшее время не сумеем существенно продвинуться вперед. Слишком много всего случилось, и, отыскивая ключи к проклятому убийству Сигуана, мы все глубже увязаем все в том же болоте. Эти вечные неудачи уже невозможно было выносить. Я поняла, что моя натура не даст мне дослужиться в полиции до пенсии, но было еще не совсем ясно, как к этому относиться – как к проклятию или как к подарку судьбы.

В половине одиннадцатого мы вошли в подъезд дома на улице Арибау. Грозный консьерж заверил нас, что сеньора Рока все еще дома, так что мы поднялись на третий этаж и позвонили в дверь. Нам открыла женщина, которой было далеко за пятьдесят, но все еще красивая, элегантно одетая для выхода. Когда мы представились, она, как это обычно и бывает в таких случаях, сильно удивилась.

– Несколько вопросов? – пробормотала она, мучаясь догадками.

– Да, они касаются вашей приятельницы Нурии Сигуан. Ведь она ваша приятельница, не так ли?

– Разумеется, она моя приятельница. Видите ли, я уже собралась идти к себе в магазин – я антиквар. Мы открываемся в одиннадцать, но обычно я прихожу туда в десять тридцать.

– У нас формальные вопросы, мы вас не слишком задержим. Как вам должно быть известно, вновь возобновлено дело об убийстве отца вашей подруги.

– Да, я знаю. Проходите, пожалуйста.

Она провела нас в просторную гостиную, в которой было много картин и скульптур разных эпох. Она села, с любопытством глядя на нас и не проявляя ни малейшего раздражения. По тому, как она держалась, мне стало ясно, что ей нечего скрывать. Я заговорила самым любезным тоном:

– Сеньора Рока, нам известно, что Нурия в последнее время очень часто приходила к вам.

– Да, так оно и было.

– А не могли бы вы сказать, что послужило тому причиной.

– Разве сама она вам об этом не сообщила?

– Мы с ней еще не виделись. Сначала принято допрашивать свидетеля, а уж потом заинтересованное лицо, – стала я придумывать на ходу.

– Ну, тут все объясняется очень просто! Нурия жаловалась, что у них в квартире сейчас гостят родственники ее мужа. Из-за суеты и шума ей трудно работать дома. И вот она попросила, чтобы я отвела ей комнату, и поставила там свой компьютер – до тех пор, пока жизнь у нее дома не войдет в нормальную колею. Я конечно же не возражала и даже дала ей ключ – так что она может свободно приходить сюда и тогда, когда я нахожусь у себя в магазине.

– А нельзя ли нам взглянуть на эту комнату?

Она привела нас в гостевую комнату, где стояли кровать и письменный стол. На столе красовался ноутбук. Мы с Гарсоном быстро переглянулись. Глаза у нас горели от возбуждения.

– Это и есть ее компьютер?

– Да, она сказала, что не хочет таскать его туда-сюда. Поэтому оставила здесь.

Никогда еще неодушевленный предмет не будил во мне такого волнения. Я как последняя идиотка буквально потеряла дар речи, не могла даже пошевелиться. И тут Гарсон, алчно ухмыльнувшись, шагнул вперед:

– Нам придется забрать его с собой.

Сеньора в первый раз напряглась:

– Как можно! Без позволения хозяйки!..

– У нас имеется санкция на обыск, выданная судьей, – объяснил мой товарищ и протянул ей бумагу.

– Но ведь одно дело – обыскивать мой дом, и совсем другое – забирать то, что доверила мне подруга. Что она скажет, когда обнаружит пропажу? Знаете, как мы можем поступить? Позвоним ей и спросим разрешения!

Гарсон, которого всегда отличала быстрота реакций, ответил серьезно и с большим достоинством:

– Нет, сеньора, так это не делается. Если уж кому мы и должны звонить, так только судье. Сейчас я позвоню ему, скажу, что мы находимся у вас дома, и попрошу приехать. Тогда он сам снимет показания и решит, как, согласно закону, следует поступать.

На лице Маргариты Роки появилась гримаса такого отвращения, словно мы предложили ей затащить в гостиную разложившуюся тушу быка. Она улыбнулась фальшивой улыбкой:

– Не думаю, что это нужно. Знаете, делайте то, что должны делать. Я не хочу, чтобы кто-либо истолковал мое поведение как попытку ставить палки в колеса правосудия. Кроме того, Нурия, я уверена, будет только счастлива, узнав, что вы занимаетесь делом ее отца.

– Тут вы можете не сомневаться, – с нажимом произнес Гарсон, ставя точку в разговоре, где все было совсем не так очевидно, как казалось. Он немедленно сунул компьютер под мышку, и мы, рассыпаясь в любезностях, попрощались с хозяйкой.

Гарсон сыграл свою роль до конца. На улице я почувствовала себя так, словно вышла из Лувра, унося в сумке “Монну Лизу”. Мой помощник выглядел куда спокойнее.

– Только таким манером и можно вести себя с этими буржуа, Петра. Только намекните им, что они могут быть впутаны в полицейское разбирательство, и они готовы подарить тебе собственную мамашу – в коробочке и с бантиком.

– Во всяком случае, свою подругу она нам уже подарила. Мне не терпится добраться до комиссариата и посмотреть, что там у этого компьютера внутри. Значит, вы уверены, что имели право забрать его без специального разрешения?

– Храбрецы разрешений не просят, Петра!

– И завоеванное не отдают!

Он хохотнул, очень довольный самим собой. Как только мы вошли в комиссариат, компьютер был передан в специальный отдел, где с ним легко справились. Там имелась всего одна папка с несколькими файлами, а также некоторое количество писем. И больше ничего. У меня дрожали руки, когда я открывала почту, и первое же, что я прочла, заставило меня замереть от счастья.

Далее шли цифры, потом Нурия Сигуан прощалась по-итальянски: Ciao. Grazie. Адрес, на который шло письмо, оканчивался на it. Я повернулась к младшему инспектору, смотревшему на экран через мое плечо.

– Немедленно пошлите копию этого письма Торризи и Абате. И объясните в нескольких словах, как оно попало к нам в руки.

Я бросилась разыскивать Сангуэсу, с которым и вернулась в свой кабинет. Он изучил письмо, приложенные к нему цифры и сделал вывод:

– Все очень просто: они прибавили десять процентов к определенной сумме, и в итоге получилось пятнадцать тысяч евро. Непонятно только, кто кому должен эту сумму. Расчеты относятся к минувшему месяцу.

– А основная сумма откуда взялась?

– Понятия не имею! Об этом здесь не сказано ни слова. Я же не Бог!

– Да? А я-то сколько уж лет молюсь на тебя!

– И напрасно! В этих цифрах смог бы разобраться кто угодно – тут не нужно экономического образования. Беда в том, что все вы начинаете нервно дергаться, как только речь заходит о счетах или информатике, словно никак не можете довериться тому, что имеете у себя перед глазами.

– Вы, компьютерщики и экономисты, – новые шаманы в нашем племени.

– Могу тебе только сказать, что быть шаманом на жалованье – не слишком-то прибыльно.

Он со смехом покинул мой кабинет, а Гарсон проводил его соответствующей случаю улыбкой:

– Это он намекнул, чтобы в следующий раз мы не звонили ему по всяким пустякам.

– Не обращайте внимания, Фермин. Я иду с докладом к комиссару.

Коронас, прочитав письмо Нурии, задумался. Видимо, он колебался, просчитывая очередное распоряжение. Больше всего он боялся совершить ошибку в деле такого уровня.

– Просить санкцию на арест преждевременно.

– Я так не думаю, но, если хотите, мы немедленно допросим Нурию, а дальше будем действовать в зависимости от результатов.

– Неужели вы полагаете, что Нурия Сигуан убила собственного отца? По-моему, это уж ни в какие ворота не лезет.

– Ничего подобного я не говорила, комиссар, зато мы располагаем более чем убедительными данными, чтобы предъявить Нурии Сигуан и ее компаньону обвинение в связях с мафией.

Он сделал вид, что рвет на себе волосы, уподобляясь герою греческой трагедии.

– Даже представить себе страшно, что тут может начаться! Все газеты страны сунут нос в это дело! Надо вести себя очень осторожно, Петра, надо с оглядкой делать каждый шаг, чтобы, не дай бог, не оступиться. Если мы ошибемся, по морде нам врежут как следует и не один раз.

– Я беру всю ответственность на себя, сеньор.

– Вы возьмете на себя только то, что я вам позволю взять. Полиция – это коллектив, и никто тут не имеет права говорить от себя лично. Если случается провал, то он общий, если победа – тоже. Но главные шишки достаются всегда мне. Понятно?

Я вышла от него, задавшись вопросом: а стоит ли на самом-то деле быть частью коллектива, шеф которого настолько груб? И решила больше никаких вопросов себе не задавать.

Мы собирались поехать домой к Нурии Сигуан. По мнению Гарсона, подруга Маргарита и не подумала сообщить ей ни о нашем с ней разговоре, ни о том, что мы забрали компьютер.

– Почему вы так в этом уверены?

– Да вот уверен, и все. Маргарита Рока решила больше не думать о последствиях этой истории. Если Нурия позвонит, она сошлется на то, что мы велели ей молчать, и со слезами станет клясться, что сделала все возможное ради их дружбы.

– Вы меня, Фермин, просто убили! С каких это пор вы стали так хорошо разбираться в психологии женщин из буржуазных кругов?

– Все очень просто: я наблюдаю за подругами Беатрис. Вот уж штучки, скажу я вам!

– Надеюсь, вы не делитесь своими выводами с женой.

– Непременно делюсь! Но она меня не слушает. По ее словам, я неотесанный мужлан, и еще она говорит так: нельзя жить среди людей, все время тыча им правду в глаза. И это меня, честно признаюсь, задевает. То есть то, что касается лично меня.

Он громко рассмеялся. А я глянула на него и тряхнула головой, словно не веря своим глазам.

– Хотела бы я знать, с чего это вы, Фермин, так веселитесь. Мы, конечно, обнаружили доказательства незаконной деятельности Нурии Сигуан, из чего отнюдь не следует, что автоматически прояснились и обстоятельства убийства ее отца.

– Господь нам поможет, инспектор! Разве мы с вами не воплощаем силы добра? А кто обычно выходит победителем в схватке добра со злом?

– Идите к чертовой бабушке, Гарсон! Очень сомневаюсь, что смогу весь день выносить вас рядом в таком настроении. Вы будете мне нужны в доме подозреваемой, потому что вдвоем мы выглядим более внушительно, но как только привезем ее в комиссариат, убирайтесь с глаз моих долой. Допрашивать Сигуан я буду одна.

– Я ваш раб. Приказывайте, чем мне заняться, пока вы будете вести допрос.

– Отправляйтесь в “Нерею” и доставьте сюда Рафаэля Сьерру.

– А что ему сказать?

– Ничего не говорите.

– Как это? Не могу же я свинтить его безо всяких объяснений?

– Свинтить? Господи боже мой! Но раз уж вам нравятся такие словечки, скажите, что свинчиваете его за нарушение законов Испанского королевства.

– Неплохо. Но я еще подумаю, нельзя ли сформулировать это как-нибудь поудачней.

Как и всегда, когда мы пребывали в совершенно разном настроении, в голове у меня всплыл вопрос: как следует относиться к Гарсону – как к оптимисту, который старается разрядить обстановку в самых напряженных ситуациях, или просто как к легкомысленному пустомеле, который может принести в нашей работе много вреда, поскольку не всегда видит реальность такой, как она есть? Словно желая укрепить мои сомнения в его профессиональной пригодности, Гарсон, едва мы подъехали к дому подозреваемой, захотел зайти куда-нибудь выпить кофе. Я наотрез отказалась: не хватало только, чтобы потом служанка встретила нас словами: “Сеньора только что ушла”. Этого я себе никогда не простила бы. Однако Господь, судя по всему, взял нашу сторону, потому что дверь нам открыла сама Нурия Сигуан.

Мы сказали, что должны задать ей несколько вопросов, на что она ответила непреклонным “Я собиралась уходить”. Мне не хотелось с ней спорить, я просто смотрела ей в глаза, пока она не отступила в сторону, жестом предлагая нам войти. Нурия была одета с обычной для нее эклектической элегантностью, и, казалось, лицо ее независимо от настроения выражало крайнее неудовольствие. Она повела нас за собой по коридору, решительно стуча каблуками, и, когда мы уже садились, предупредила:

– У меня очень мало времени.

– В таком случае я буду задавать очень конкретные вопросы. В последние дни вы часто посещали квартиру вашей подруги Маргариты Роки. Не могли бы вы объяснить нам цель этих визитов.

– Маргарита Рока – моя близкая подруга.

– Понятно, но зачем вы так часто к ней ходили?

– Разговор глупый. Зачем ходят к близким подругам?

– А вот сеньора Рока утверждает, что вы приходили к ней, чтобы работать на своем компьютере, – вставил Гарсон.

В глазах Нурии мелькнули удивление и тревога, но она тотчас скрыла их, чуть приопустив веки.

– В этом есть что-то незаконное?

– Сеньора Сигуан, хватит ломать комедию. Ваш компьютер сейчас у нас, и мы прочитали вашу электронную переписку. Помните фразу: “Не посылайте больше писем ни на мой обычный адрес, ни на адрес “Нереи”?

– Надеюсь, у вас имелось разрешение на изъятие моего компьютера, иначе…

– Пожалуйста, объясните, что означает эта фраза.

– Я ничего не стану вам объяснять. Я хочу позвонить моему адвокату.

– Позвоните. И скажите, что он найдет вас в комиссариате.

– Я арестована?

– Пока да.

Трудно было поверить, что мы везем дочь Сигуана в полицейской машине. Я наблюдала за ней в зеркало: она была предельно напряжена и смотрела на всех с видом униженного превосходства, как низложенная королева, которую везут на эшафот. Если бы я не боялась получить нагоняй от комиссара, обязательно надела бы на нее наручники. Это бы слегка покачнуло оборонительные сооружения, которые эта неприкасаемая дама возвела вокруг своей персоны.

Мы привели ее в комнату для допросов, и Гарсон отправился за Рафаэлем Сьеррой.

– А потом что мне с ним делать?

– Посадите в какой-нибудь кабинет, пусть ждет. И постарайтесь, чтобы они не столкнулись с Нурией Сигуан – например, в коридоре.

Я умылась, причесалась и постаралась сделать так, чтобы сразу стало ясно, кто здесь кто. Нурия Сигуан обладала сильным и выдержанным характером, и я в общении с ней должна вести себя именно как инспектор полиции, потому что как человек, как некая Петра Деликадо, я запросто могла бы оскорбить ее. Не знаю почему, но в голову мне сейчас, словно я все еще оставалась юной студенткой, лезли правила, заученные в Академии: для нападения надо искать самую слабую сторону, не терять самообладания, менять стратегию по мере необходимости…

В комнату для допросов я вошла свежая как цветок. Я ожидала, что для Нурии Сигуан, лишенной привычных привилегий, мир перевернется до такой степени, что она будет готова сдаться на мою милость. Я не чувствовала к ней жалости, мне не нравятся люди, привыкшие всегда побеждать.

– Ну что, вам здесь нравится, Нурия?

– Мой адвокат еще не успел приехать.

– Хорошо, пока он доберется сюда, мы с вами успеем немного побеседовать.

– Мне не о чем с вами беседовать.

Она была сильной женщиной и решила не сдаваться. Мне хотелось курить, но делать этого было нельзя. Я улыбнулась, хотя была уверена, что губы мои сложились в противную гримасу.

– Хорошо, тогда говорить буду я.

– Начинайте. Вы столько времени безуспешно искали убийцу, что, думаю, у вас теперь есть что рассказать.

От смятения, которое охватило ее во время задержания, не осталось и следа. Сейчас на лице Нурии застыла маска невозмутимости. Я опять улыбнулась и постаралась, чтобы слова мои прозвучали как можно нейтральнее:

– Вы правы, у меня действительно накопилось много что рассказать. За время ведения расследования я смогла сделать следующие выводы: когда у дона Адольфо Сигуана на фабрике стали возникать серьезные экономические проблемы, он установил связь с мафией, той, что активнее всего действовала в Барселоне, – с неаполитанской каморрой. Может, в данном пункте я ошибаюсь и это они сами установили с ним контакт, хотя это и не имеет значения. Как бы там ни было, две стороны пришли к тому, что мы могли бы назвать договором о сотрудничестве: мафиози отмывали деньги, полученные за счет своего нелегального бизнеса в Барселоне, под крышей уважаемого предприятия “Ткани Сигуана”, а указанное предприятие получало материальную поддержку, помогавшую ему оставаться на плаву. Вы следите за ходом моей мысли?

– Да, слежу. Все это очень занятно. Прямо детективный роман с мафией и всем прочим – такого я, признаюсь, не ожидала.

У меня было впечатление, будто она с естественной легкостью разыгрывает роль весьма циничной особы. Я подхватила заданный тон:

– Тогда перейдем ко второй главе. В договоре, заключенном между двумя сторонами, что-то пошло не так. Что именно, мы еще толком не знаем. Возможно, Сигуан потребовал больше денег, либо он просто-напросто устал от столь нервного партнерства. Так или иначе, но сеньор Сигуан выразил желание вновь обрести свободу, хотя, как вы знаете, будучи любительницей детективных романов, от мафии за здорово живешь не отделаться. Не исключено, что сеньор Сигуан, решив во что бы то ни стало настоять на своем, позволил себе пригрозить мафиози, что публично покается и расскажет об их деятельности. Если это было так, то он в тот же миг сам подписал себе смертный приговор. Я могу продолжать?

– Вы можете делать все, что вам заблагорассудится, инспектор, только какое отношение к вашей чудесной сказке имею я?

– У нас есть доказательства: сотрудничество с мафией не было прекращено после смерти вашего отца, только теперь вместо текстильной фабрики Сигуана регулярно помогает каморре отмывать деньги магазин “Нерея”.

Она слегка напряглась, но выдержки не потеряла. На меня она глянула презрительно.

– Это абсурд. Все наши бухгалтерские счета, как и вообще все финансовые документы, в полнейшем порядке.

– Об этом нам еще предстоит потолковать, Нурия. Позвольте мне закончить роман, ведь развязка – самая важная его часть. Логически рассуждая, следует допустить, что, если вы со своим компаньоном продолжили вести дела с мафией, то только потому, что были не против убийства Адольфо Сигуана, а возможно, и участвовали в его организации.

В этот миг внешнее спокойствие покинуло ее, и непроницаемое прежде лицо Нурии стало походить на ужасную маску Горгоны: глаза расширились, рот перекосился, а щеки сделались пунцовыми.

– Что вы сказали? И вам хватает бесстыдства подозревать меня в соучастии в убийстве моего собственного отца?

– Я не просто подозреваю вас, сеньора Сигуан. Я утверждаю это.

– Почему до сих пор здесь нет моего адвоката? Вы не имеете права ни в чем меня обвинять! Где мой адвокат? Когда же он наконец явится? – завизжала она.

– Не беспокойтесь, он, видно, уже подъезжает, – сказала я мягким голосом и вышла из комнаты.

Я сразу же отправилась в “Золотой кувшин”, чтобы выпить чего-нибудь для успокоения или, наоборот, для повышения тонуса – я, если честно, и сама не знала, что мне было нужнее. Из всех видов работы, которые предполагает расследование любого преступления, самое большое психологическое напряжение я испытываю во время допроса подозреваемых. Мне всегда это трудно дается. Более или менее скрытое противоборство двух личностей, выискивание противоречий, фиксация самых незначительных перемен в лице собеседника, попытки обнаружить едва заметные щели, чтобы проникнуть в них, постоянная внутренняя бдительность… Сейчас у меня болела голова, ломило затылок… Я решила-таки выпить кофе, чтобы заодно проглотить таблетку ибупрофена. Какое-то время я сидела у барной стойки, не замечая, что происходит вокруг. Голоса посетителей звучали будто в отдалении, и официанты выкрикивали заказы как-то невразумительно. Наконец кто-то положил руку на мое плечо, и это прикосновение помогло мне выкарабкаться из состояния ирреальности. Рядом стоял Гарсон.

– Я уже вернулся, Петра.

– А где же Сьерра?

– Я оставил его в одном из кабинетов. Он сказал, что пока адвокат ему не нужен.

– Как он отреагировал на арест?

– Сделал вид, что ничего не понимает, но сильно занервничал. Я бы дал ему время немного пошевелить извилинами и только потом повел на допрос.

– Хорошо. Я сейчас поеду к судье. Нам нужна санкция на арест, которая на какое-то время отдаст Сьерру на наше чуткое попечение. Допрашивать его придется не один раз.

– А что с Сигуан, что-то не получилось?

– Я отвечу вам двумя известными выражениями: крепкая как камень, холодная как ледышка. Сперва держалась железно, но, когда я обвинила ее в убийстве отца, она совершенно потеряла ориентиры.

– Еще бы! Вы только подумайте, что должен почувствовать человек, когда его обвиняют в смерти отца; такое нечасто случается.

– Но случается, Фермин, это в человеческой природе. Как я вижу, вы так и не прочитали Шекспира.

– А что, и это тоже есть у Шекспира, не только история про трех дочек?

– У Шекспира есть все, младший инспектор, и хорошее, и плохое, все, на что способен человек.

– Да, надо бы почитать, хотя потом наверняка будут сниться кошмары.

Как я и подозревала, визит к судье проходил с переменным успехом. Муро счел, что нет достаточных оснований для содержания под стражей обоих подозреваемых. То есть мы не имели права держать их у себя свыше сорока восьми часов. Единственное обещание, которое мне удалось вырвать у судьи, – это что в зависимости от результата допросов я смогу отправить их в камеру. Но, само собой разумеется, обвинение будет касаться только связей с мафией, об их соучастии в убийстве судья Муро не желал даже слышать. Я смирилась, а с учетом общего положения дел даже восприняла эти сорок восемь часов как большую победу. Помахивая бумажкой, я предстала перед Гарсоном.

– Сейчас я опять буду допрашивать Нурию Сигуан, и на сей раз мне хотелось бы иметь вас рядом. Приехал ее адвокат?

– Он там, внутри. Зовут его Октавио Местрес, тот еще типчик: работает в известной адвокатской конторе, ему еще нет и сорока, весь напомаженный, хороший костюм, и, когда говорит с тобой, морщит нос, будто унюхал запах аммиака.

– Хорошо, буду иметь в виду. Значит так: вести допрос буду я, но вы можете вмешиваться, когда сочтете нужным.

Войдя, я увидела, что Октавио Местрес стоя разговаривает по мобильнику новейшей модели, а Нурия Сигуан сидит, и выглядит она сокрушенной – в этом я была готова поклясться. Адвокат прервал разговор и шагнул нам навстречу:

– Сеньоры, боюсь, здесь имели место нарушения закона. Моей клиентке не предъявили санкции на арест и, кроме того…

Я прервала его, мягко подняв руку:

– Адвокат Местрес, я инспектор Петра Деликадо, а это мой коллега младший инспектор Фермин Гарсон. Я только что была у судьи Муро, суд номер одиннадцать, все, что мы делаем, совершенно законно. Позвоните ему для пущей уверенности.

Как и все адвокаты, отнесенные Гарсоном к группе “тех еще типчиков”, он удивился, услышав, что я обращаюсь к нему вполне вежливо и уважительно, а не так, как, по его мнению, имеют привычку разговаривать полицейские. Однако он продолжал протестовать:

– Может, все и законно, однако способ, каким вы забрали компьютер моей клиентки, не отвечает формальным требованиям, и эти действия я собираюсь опротестовать.

– Да, конечно, сделайте это, если задержание или что-то еще выполнено, по вашему мнению, с нарушением закона, вы в своем праве. А сейчас сядьте, пожалуйста. Вам разрешено присутствовать при допросе вашей подзащитной, а разговор со мной – дело другое.

Я обратилась к Нурии Сигуан, которая выглядела уставшей, но сразу встряхнулась и даже вернула себе прежние решимость и напор.

– Сеньора Сигуан, давайте еще раз пройдемся по некоторым пунктам. Правда ли, что вы в последнее время каждый день навещали вашу подругу Маргариту Року, которая проживает в доме номер двести четырнадцать по улице Арибау?

– Да, это правда, я бываю у нее довольно часто.

– И случается, что каждый день?

– Не знаю. Я не привыкла считать визиты, которые наношу своим друзьям, как и те, что они наносят мне.

– Хорошо, но скажите, с какой целью вы навещали сеньору Року?

– С той целью, с какой навещают любого из своих друзей: чтобы поболтать, обменяться новостями, выпить кофе…

– У вас не было цели поработать там?

– Обычно я работаю в других местах.

– Сеньора Рока сообщила нам, что в течение некоторого времени вы приходили в ее квартиру работать, потому что у вас дома гостили родственники, точнее, родные вашего мужа, и что там не было условий для работы. Это так?

– Не помню.

– Вы не способны вспомнить, что случилось совсем недавно?

– Я хочу сказать, что не помню, как именно я объяснила это Маргарите. Мне нужен был покой, а у нее в квартире всегда очень тихо. Наверное, я выдумала какую-то причину, чтобы она не подумала, будто я злоупотребляю ее гостеприимством.

– Понимаю. – Мне оставалось только восхищаться ее находчивостью, и я добавила: – А разве в вашем доме не тихо, Нурия? Когда я была у вас, мне показалось, что там тоже царят тишина и покой.

– Случаются периоды, инспектор, когда женщине необходимо полностью изменить обстановку, чтобы не думать о вещах повседневных. А наш собственный дом неизбежно представляет собой продолжение наших каждодневных обязанностей.

– Вы правы, со мной бывает то же самое, хотя я в таких случаях обычно нахожу приют в каком-нибудь кафе. Возможно, впредь я тоже воспользуюсь домом одной из подруг. А теперь скажите мне, какой именно работой вы занимались, находясь в квартире Маргариты Роки?

– Если быть совсем точной, речь шла вовсе не о работе. Я что-то сочиняла, какие-то эпизоды – мне всегда нравилось писать, потом я гуляла по интернету – это помогает расслабиться…

– То есть тексты, которые мы обнаружили в вашем компьютере, – это кусочки тех самых сочинений, и вы посылали написанное некоему итальянскому другу, чтобы он оценил их литературные достоинства. Так?

– Так.

– Сеньора Сигуан, мы смогли уловить любопытную связь между двумя фактами: как только вы получили письмо от Элио Трамонти, посланное из Италии, вам сразу понадобился покой, который вы находили лишь в доме своей подруги.

Адвокат взметнулся, подобно тигру, углядевшему добычу:

– Как это следует понимать? Уж такого я никак не ожидал услышать! Вы нарушили тайну электронной переписки моей клиентки!

– Очень сожалею, сеньор Местрес, но я имела в виду не электронную переписку, а письмо, посланное обычным путем, но и тут неприкосновенность частной жизни мы не нарушили, поскольку это письмо послала из Рима я сама. Я позволила себе составить поддельный заказ, воспользовавшись именем некоего клиента сеньора Сигуана, который конечно же в реальности никогда не существовал, – Элио Трамонти. Такое вот красивое имя, под которым – могу это теперь утверждать – скрывалась каморра. Я решила, что призрак из прошлого заставит забеспокоиться вашу подзащитную. И знаете, какой была ее реакция на это письмо? Она тотчас прекратила пользоваться теми средствами связи, которыми обычно пользовалась: своим адресом электронной почты, телефоном… и нашла пристанище в доме подруги, чтобы начать переписку, которая наверняка не будет обнаружена.

Адвокат бросил испепеляющий взгляд на Нурию Сигуан, которая по-прежнему сохраняла невозмутимость.

– Я вижу во всем этом много нарушений, инспектор Деликадо, и боюсь, что теперь вам придется отвечать на многие вопросы в присутствии судьи.

– За меня не беспокойтесь, сеньор Местрес, я отвечу на любые вопросы; а сейчас мне хотелось бы узнать, почему ваша клиентка почувствовала такую панику, получив это письмо. Мало того, она спряталась в доме сеньоры Роки, прихватив с собой новый компьютер. Кому вы оттуда писали, Нурия?

Местрес уже утратил большую часть самоуверенности и агрессивности, и, судя по всему, некое сомнение мешало ему сейчас пустить в ход свою железную хватку, как он это делал вначале. Было очевидно: клиентка ничего не сказала ему про письмо Трамонти. Выйдя из себя, он закричал:

– Не отвечай, Нурия, ни на один вопрос больше не отвечай!

– Не кричи, Октавио! – оборвала его Сигуан. – Я прекрасно тебя поняла!

– Я хочу поговорить с моей клиенткой наедине.

Но тут ситуация повернулась самым неожиданным образом. Нурия Сигуан попросила меня, чтобы я пока не уходила, и, глянув на адвоката, произнесла с плохо скрываемым нетерпением:

– Ты не внес ясность в тот пункт, о котором я тебе говорила. Скажи об этом сейчас.

Казалось, Местрес окончательно растерялся. Почва, которую он считал твердой, теперь уходила у него из-под ног. Он метнул злобный взгляд в сторону Нурии и, взяв себя в руки, повернулся ко мне и отчеканил как хорошо выученный урок:

– Моя клиентка хочет особо подчеркнуть, что ее семья пользуется большим влиянием в Барселоне; таким образом, если вы позволите себе снова хотя бы намекнуть на ее причастность к убийству отца, у вас будут серьезные неприятности. Более того, подобное обвинение при отсутствии доказательств может означать для вас конец профессиональной карьеры.

Я с улыбкой потерла себе подбородок:

– От всей души благодарю вас за заботу о моей профессиональной карьере, хотя сама я на вашем месте меньше всего думала бы об этом. На сегодня мы закончили.

– Я хочу еще несколько минут побеседовать с моей клиенткой.

– Не более получаса. Затем вашу клиентку отведут в соответствующее помещение.

– Что за соответствующее помещение? – с тревогой спросила Нурия Сигуан.

– Не волнуйтесь, пожалуйста, – отозвался Гарсон. – У нас здесь нет ни застенков, ни пыточных камер. Вам будет вполне удобно.

Мы с ним вышли в коридор. Я велела Домингесу ровно через полчаса прервать беседу Нурии с адвокатом. Гарсон посмотрел на меня.

– Ну что, в “Золотой кувшин”? – коротко спросил он.

Я кивнула.

В баре дала себя знать усталость. Я села на высокий табурет и заказала виски со льдом. Огненная жидкость сразу вернула мои нейроны на положенные места. Гарсон хлебал пиво с такой жадностью, словно только что вернулся из экспедиции в пустыню. Как только рот его оказался незанятым, он воскликнул:

– Все идет отлично, Петра! Этот самый Октавио понятия не имеет о делишках, которые ведет его клиентка с каморрой.

– Мне так тоже показалось. И вы думаете, что это нам поможет?

– Еще как поможет! Мало кто из престижных адвокатов захочет участвовать в деле, связанном с мафией. По-моему, он запросто откажется от защиты.

– Не бейте во все колокола раньше времени. При его ловкости он способен прижать нас, ссылаясь на незаконное получение улик, и на этом построить свою защиту.

– Разве послать письмо-ловушку – это незаконно?

– Понятия не имею. Мне казалось, что стоит мне упомянуть про письмо, и она тотчас сломается, но у этой женщины непробиваемая броня. Клянусь, я бы с большим удовольствием сунула ей в рот дуло пистолета – чтобы хотя бы страх заставил ее говорить.

– Между прочим, у нас остается еще двадцать четыре часа на то, чтобы раскурочить ее броню. А мы ведь пока не допрашивали Рафаэля Сьерру!

– Сейчас допьем и двинемся за ним.

– А не лучше ли отложить до завтра, инспектор?

– Если хотите, можете идти домой, я справлюсь одна.

– Я думал не о себе, а как раз о вас. По-моему, вы сейчас не в том состоянии, чтобы продолжать допросы. Злая и слегка агрессивная. Запросто можете и по уху дать подозреваемому, а нам это совсем ни к чему…

– А пожалуй, вы и правы, отложим-ка допрос на завтра. Только не хватало, чтобы на меня подали жалобу за побои. Может, выпьем по рюмке где-нибудь еще?

– Но я буду вас угощать. Пойду скажу Домингесу, чтобы отвел Сьерру в камеру. Лучше заставить его подождать до завтра, это точно, не исключено, что он раскиснет.

Мы с Гарсоном уже давно не выпивали вместе после работы. И сейчас выбрали какую-то жалкую забегаловку, до которой еще не добрались милые оформители-минималисты. Она была такой обшарпанной и такой депрессивной, что идеально соответствовала настрою обычных вечерних выпивох, а теперь вполне подходила и к моему душевному состоянию. Гарсон не преминул заметить:

– Как-то вы совсем крылья опустили, Петра.

– Верно замечено. Это дело меня доконает.

– А мне казалось, вам все нипочем.

– Значит, ошибались. Мы совсем завязли, и осталась у нас только одна ниточка – беда в том, что мы все время бежали следом за событиями и все время опаздывали. Это меня унижает и злит.

– Но ведь Коронасу и в голову не приходило заменить нас другой группой.

– Иногда мне кажется, что он просто не хочет, чтобы правда выплыла на поверхность.

– Нет, Петра, тут вы явно перегибаете палку, никакая работа не должна доводить до таких выводов.

– Это вы умеете сопротивляться – прямо чемпион по сопротивлению. Когда-нибудь и меня научите своим приемам.

– Могу приступить прямо сейчас. Все очень просто: никогда не надо забывать про реальную ситуацию, а наша с вами реальность – это то, что мы люди, отмеченные судьбой. Смотрите сами: мы здоровы, живем, не ведая нужды, целиком отдаемся своей работе, а это признак того, что она нам нравится. И кроме того, у нас есть чувство юмора – идеальное средство, чтобы тянуть и дальше. Вроде бы уже достаточно, но у нас с вами есть еще и прекрасные спутники жизни. Беатрис – просто мечта, и Маркос всегда казался мне замечательным человеком, к тому же он вас обожает. Ну чего еще можно желать? Семьи наши основаны на принципе взаимной верности. И все это вместе обеспечивает внутреннее спокойствие, которое несравненно дороже чего угодно, потому что это и есть настоящее счастье.

Словно острая игла пронзила мне желудок. Проклятый, несносный, чертов Гарсон коснулся того самого, что я до сих пор берегла под семью замками, – моей вины. Я-то ведь не была верна Маркосу. Хотя и находила кучу доводов, помогавших мне избавиться от чувства вины перед ним: ты никому не принадлежишь, твоя жизнь – она только твоя и ничья больше, мимолетная интрижка – никакого значения не имеет… Но виноватой я сейчас почувствовала себя именно перед Гарсоном. Все перечисленные аргументы тотчас рассыпались в прах, если встать на точку зрения такого вот простого, бесхитростного человека, каким был мой коллега. Если бы я рассказала Маркосу про приключение с Абате, он мог бы меня понять, Гарсон – никогда. Тем и трудны отношения с людьми, которые отличаются от тебя своими жизненными установлениями: ты боишься вызвать у них негодование, а ведь негодование куда хуже утаенной измены. Но тут я решила вырвать с корнем подобные мысли: чувство вины – для виноватых, а я – такая, какая есть. И я предпочла отшутиться, ничего не отвечая по существу:

– Ага, сплошное семейное счастье – но и скука смертная! Вспомните: когда мы с вами были свободны, нам то и дело случалось как следует выпить после работы, а сейчас? Сегодняшний наш загул – невиданное исключение.

– Вот уж правда так правда! Но ведь всегда можно и кое-что подправить. Кто нам мешает назначить один день в неделю для возлияний после трудовых подвигов?

– Да я не о выпивке самой по себе печалюсь, а о свободе посидеть за рюмкой тогда, когда заблагорассудится, чтобы не бояться, что кто-то тем временем тебя ждет, и не давать объяснений, вернувшись домой.

– Но ведь это свобода одиночки! По-настоящему человек свободен только тогда, когда дома его ждут четыре стены – и больше никто. Неужели вам такое нравится?

– Нет, разумеется, нет, поэтому я и вышла снова замуж. Но вы здорово все упрощаете: мы говорим “четыре стены”, но на самом деле тебя могут ждать хорошая книга, любимый диск, фильм или что угодно еще.

– Знаете, Петра, тут надо выбирать: любовь или свобода, совместить их невозможно. А одиночество, если ты нарочно к нему не стремишься, вещь сволочная.

Я засмеялась, но от подобной философии у меня заболела голова. Или от второй порции виски.

– Поехали домой, Фермин. Мне надо как следует выспаться, чтобы завтра вести допрос.

– Вы станете допрашивать себя саму про меру свободы?

– Нет, буду допрашивать этих сукиных детей, которые уже сидят у меня в печенках.

– Слава богу! Вы меня успокоили! Опять вижу перед собой настоящую и несокрушимую Петру Деликадо!

Между тем настоящая и несокрушимая Петра Деликадо вернулась домой в полуразобранном состоянии. Дома ее дожидался муж, который, закончив работу, спокойно пил аперитив.

– Хочешь, пойдем куда-нибудь поужинаем? – первым делом спросил он.

– Лучше давай останемся дома, дорогой. Я устала, страшно недовольна сегодняшним днем, и, само собой, у меня дьявольское настроение.

– Ну, с этим мы как-нибудь справимся. Значит, остаемся дома и заказываем пиццу по телефону. А пока будем ужинать, ты мне, если пожелаешь, расскажешь, что привело тебя в такое отчаяние. Потом ты немного отдохнешь, мы поболтаем – и твое настроение будет улучшаться и улучшаться, пока не станет просто отличным. Ну как, согласна?

Я любила его искренне и безоговорочно. И если сравнивать его с хорошей книгой, любимым диском или даже с талисманом, он вышел бы бесспорным победителем.

В ту ночь я спала как убитая, как сурок, как девчонка на лекции по геральдике. Однако даже такое восстанавливающее силы отключение, как сон, не способно изменить реальность. Услышав трезвон будильника, я сразу вспомнила, что меня ожидает очередной тяжелый допрос, и в тот же миг небо за окном показалось мне пасмурным, хотя на улице ярко светило солнце. Рафаэль Сьерра. Как к нему подступиться? Попробовать запугать, или пробудить желание помогать следствию, искупая вину, или сделать ставку на инстинктивный порыв к спасению? Адский кошмар такого допроса состоит в том, что ты совершенно не знаешь почвы, на которую ступаешь; поэтому приходится двигаться вперед на ощупь, в потемках, постоянно боясь на что-то напороться. А Рафаэль Сьерра был для меня персонажем совершенно непроясненным. Ситуации, в которых мы с ним встречались, были банальными, какими-то бесцветными, словно этот человек был начисто лишен собственной личности. Нурия Сигуан – полная ему противоположность: властная, сухая, скрытная, поразительно владеющая своими эмоциями… Особа, готовая на все. В ее случае куда легче выработать определенную стратегию допроса, но со Сьеррой… Воспитанный, невыразительный, что называется, политкорректный и смертельно скучный. Оставалось только надеяться, что те немногие черты его характера, которые видны невооруженным глазом, естественно предполагают и другие, которые обычно с ними связывают: зависимость от чужого мнения, трусость, отсутствие воображения и низкую самооценку. Но поди ж тут угадай! Будь на то моя воля, я бы сейчас бабахнула из сотни пушек, чтобы грохот напугал его до смерти. Однако мне не хотелось начинать новый день с подобных мыслей, ведь, когда я была молодой, трудности заводили меня и возбуждали, а на данном этапе жизни необходимость решать слишком сложные вопросы вообще отбивала всякую охоту действовать. В довершение всего, пока мы шагали к комнате для допросов, Гарсон, всячески стараясь подбодрить меня, изрекал нелепые лозунги:

– Покажите ему, Петра! Этот тип должен заговорить! Ни шагу назад, всыпьте ему, как вы умеете.

– Господи, Фермин, вы сейчас больше всего похожи на футбольного тренера.

– Я просто хочу поднять вам дух.

– Постарайтесь это делать с помощью передачи мыслей на расстоянии – скорее поможет.

Рафаэль Сьерра, увидев нас, встал, словно ученик, желающий выказать уважение учителям. Он ни звуком не выразил протеста против того, что его продержали здесь целую ночь без всяких объяснений. Я жестом велела ему сесть, и сами мы тоже сели – напротив.

– Вы по-прежнему не желаете пригласить адвоката? – спросила я для начала.

– Думаю, он мне не понадобится, – ответил он.

– Ну, это еще видно будет, – пробормотал Гарсон, и я бросила на него строгий взгляд, призывая к сдержанности.

– Сеньор Сьерра, кроме тех бухгалтерских документов по магазину “Нерея”, которые вы нам предоставили, не имеется ли у вас каких-нибудь других?

– Нет, конечно.

– Создается такое впечатление, что в ваш магазин очень редко забредают покупатели. И, несмотря на это, вы сводите концы с концами?

– Мы продаем эксклюзивные товары, поэтому и клиенты у нас тоже эксклюзивные. Кроме того, многие покупки делаются on line, как вы сами видели по счетам, потому что нашими покупательницами часто бывают женщины, занимающие ответственные посты, у них нет времени на то, чтобы ходить за покупками. Вот почему у вас сложилось впечатление, будто в магазине никого не бывает.

– Понятно. А скажите, Рафаэль, в последние дни у вас не появилось ощущения, что за вами следят?

Услышав такой вопрос, он явно растерялся. Сперва забормотал что-то невразумительное, но потом ответил твердо:

– Нет, такого ощущения у меня ни разу не возникало.

– Вы несколько раз подряд встречались со своей компаньонкой сеньорой Сигуан, а потом резко прекратили всякие встречи и даже не перезванивались по телефону.

– Это обычный рабочий режим. Мы с моей компаньонкой встречаемся только тогда, когда этого требуют интересы дела.

– А вы не пытались ускользнуть из-под полицейского надзора или помешать прослушивать ваши телефонные разговоры?

– Ничего такого мне и в голову не приходило.

– Сеньор Сьерра, а вы не удивились, получив из Италии заказ от фирмы Элио Трамонти? Как мне известно, эта фирма работала с вами во времена Адольфо Сигуана, а потом все связи с ней были прекращены.

– Бывает, случается и такое – приходят заказы от прежних клиентов, они часто теряются среди прочих бумаг… Честно сказать, я не придал письму никакого значения.

– В те годы, что вы работали с Адольфо Сигуаном, вам ни разу не показалось, что он занимается чем-то противозаконным?

– Никогда. Я вам уже говорил: дон Адольфо был честным и порядочным предпринимателем.

– Однако, как нам удалось выяснить, мастерская Элио Трамонти никогда не существовала. Это была пустышка, как и сами “Ткани Сигуана”. А нужны они были лишь для прикрытия, для отмывания денег, которые каморра зарабатывала в Барселоне преступным путем.

– Это абсурд.

– Нет. Скажу больше: когда у каморры возникли разногласия с вашим шефом, сеньором Сигуаном, мафиози решили убрать его в расчете на то, что дело продолжите вы с Нурией. И как только помеха была устранена, появилась новая ширма под названием “Нерея”.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Хорошо, добавлю еще кое-что, может, тогда вам будет понятнее. Если каморра убила сеньора Сигуана, а затем продолжала вести дела с вами, объяснить это можно однозначно: вы были соучастниками убийства. Не исключено даже, что вы с Нурией сами наняли итальянского киллера и тот разделался со стариком.

В этот миг относительное спокойствие, которое демонстрировал Сьерра, разом его покинуло. Щеки у него ярко запылали, и он обеими руками вцепился в подлокотники кресла, на котором сидел.

– Какая низость! – в бешенстве выкрикнул он.

– Низость? Тебе грозит обвинение в убийстве, вот тогда ты нахлебаешься собственного говна! – коротко, но ясно сказал Гарсон.

– Я хочу пригласить моего адвоката!

– Ах, так? Теперь этому ублюдку понадобился адвокат! – опять заговорил мой коллега, не особенно следя за чистотой своей речи.

Я глянула на него с упреком, а потом повернулась к Сьерре:

– Да, теперь вы можете пригласить адвоката. На сегодня мы закончили. Я советую вам как следует поразмыслить над своим положением.

Когда мы вышли в коридор, Гарсон дал волю негодованию:

– Все, хватит чикаться с этим уродом! Сколько можно! А то мы все миндальничаем да сюсюкаем! Дать бы ему пару горячих! У меня это их дело уже в печенках сидит, Петра! Они что, такие все хорошие, что мы должны с ними исключительно в белых перчатках работать? Нет, яйца им надо чуток прищемить, вот что!

– Успокойтесь, Гарсон, не хватало только, чтобы под конец все полетело ко всем чертям!

– Под конец? Под какой такой конец? Если хотя бы один из этих двоих мерзавцев не начнет откровенничать, мы увязнем в процедурных тонкостях, и тогда конец придет нам с вами. Во всяком случае, мы опять вернемся к самому началу.

– Красиво излагаете. Пошли-ка лучше в “Золотой кувшин” – надо опять попробовать успокоиться. Что, интересно, пьют в такое время суток, а, Гарсон?

– Цикуту!

– Как вижу, вы не расстаетесь с жизнеописаниями цезарей. И какие выводы вы извлекли?

– А такие, что для того, чтобы создать и крепко держать в руках империю, надо быть большой сволочью. А еще, что всегда существовали толпа и избранное меньшинство.

– Вы, разумеется, чувствуете себя избранным.

– Уже нет. В данный момент я чувствую себя несчастным горемыкой, который чистил в цирке говно за львами.

– Фу, как грубо!

– Простите, просто я в дурном настроении. Может, хоть кофе немного поможет.

Пока мы размешивали ложечками сахар в чашках, я вдруг подумала: а ведь и мой помощник – тоже жертва резких смен настроения, спровоцированных работой. Его выбивала из колеи бездеятельность, он не мог спокойно смотреть, как что-то очевидное беспрепятственно и неудержимо утекает у нас между пальцами как песок. Но, честно сказать, я никогда не видела, чтобы он, впадая в отчаяние или эйфорию, переходил известные границы. Зато тысячу раз наблюдала приступы гнева и всегда старалась пригасить их. Собственно, для этого мы и работаем бригадами – чтобы помогать друг другу выравнивать душевное состояние. Неожиданно кто-то нарушил эти размышления, легонько дотронувшись до моего плеча. Это был Домингес.

– Инспектор Деликадо, комиссар просил передать, чтобы, когда вам надоест сидеть в баре, вы заглянули к нему в кабинет.

– Спасибо, Домингес. Хотите кофе?

– Я не могу надолго отлучаться от дверей. Но все равно – большое спасибо.

Когда Домингес отошел от нас, Гарсон фыркнул:

– Только не хватало, чтобы еще и комиссар начал нас уедать. Он что, не мог позвонить по мобильнику? Нет, ему обязательно надо послать сюда Домингеса с этой издевкой: “Когда вам надоест сидеть в баре”! Неужто трудно сообразить, что таким образом он подрывает наш авторитет!

– Фермин, ради бога! Ну что вы, в самом деле, из-за всякой ерунды на стенку лезете. Прямо гидра какая-то!

– Какая еще гидра? Вечно вы что-нибудь такое умное сказанете, от чего я выпадаю в осадок! Лишь бы унизить человека!

– Гидра – это мифологическое существо с семью головами. Когда одну голову ей отрубали, на этом месте вырастала другая.

Он на миг задумался, а потом вдруг рассмеялся совершенно дурацким и даже немного детским смехом.

– Это надо же! Эта гидра небось разорилась бы на аспирине! А парикмахерская? У нее, кстати, волосы-то были, инспектор?

– Ну знаете, я ожидала более умного комментария от человека, читающего жизнеописания императов, – бросила я, изобразив великое презрение. – Посидите еще здесь да съешьте бутерброд, пока я пойду разбираться с комиссаром.

Я надеялась, что этот самый бутерброд вместе с раздумьями о волосатой гидре смогут поднять его настроение. Возможно, мне понадобится эмоциональная поддержка Гарсона после разговора с комиссаром.

Самые мрачные мои прогнозы подтвердились, едва я переступила порог кабинета Коронаса и услышала его скрипучий голос:

– Вы, конечно, в своем репертуаре, инспектор Деликадо! Никаких доказательств – ни законных там, ни противозаконных, ни черта лысого. Захотелось вам сунуть подозреваемых в кутузку – и готово, пусть себе сидит.

– У меня есть санкция от судьи Муро.

– Даже и знать не хочу, каким образом вы эту санкцию у него выманили. В любом случае толку от его санкции будет мало, если все ваши обвинения против Сигуан и Сьерры основаны на том письме, что вы извлекли из персонального компьютера Нурии Сигуан.

– У меня была санкция на обыск.

– Да что вы говорите! Только вот получается, что изъятие компьютера и ковыряние в его нутре, как выяснилось, не вполне законно, и защита непременно оспорит подобные доказательства. Так что в лучшем случае мы опять останемся с пустыми руками. Я вас не понимаю, Петра, правда не понимаю. Если вы сомнительным путем добыли секретную информацию, держите ее в загашнике и используйте по ходу расследования, но зачем сразу открывать карты противнику, как вы только что сделали? О чем вы думали?

– Я сознательно так поступила. Я рассчитывала, что если заговорю с подозреваемой о содержимом ее компьютера, то она будет вынуждена признаться – под давлением фактов. Я рассчитывала, что она начнет давать признательные показания.

– Ах, вы рассчитывали? И чего же вам удалось добиться в ходе допросов?

Он уставился мне в глаза, но я взгляда не отвела.

– Я заметила, что, когда я говорю обоим подозреваемым об их предположительных экономических преступлениях и связях с итальянскими мафиози, они нетвердо держат оборону. Но как только я касаюсь их возможного соучастия в убийстве Сигуана, они совершенно перестают владеть собой.

– И вам это кажется странным! Когда человека обвиняют в убийстве собственного отца или благодетеля, он, по-вашему, должен захлопать глазами или досадливо вздохнуть? А теперь слушайте меня внимательно, Петра! Сделайте еще одну попытку, и если ничего не добьетесь, выпускайте обоих на все четыре стороны. Когда не вполне законно берут под арест каких-нибудь там бродяг, это, как вы понимаете, еще может сойти с рук; но вы сейчас имеете дело вовсе не с бродягами – эти люди способны устроить вам неприятности. Так что не забывайте о сроке, на который позволено их задержать. Можете идти.

Я терпеть не могу, когда Коронас изображает из себя циника и остроумца, хотя в тот раз нельзя было не признать: крошечная частичка правды в его словах имелась. Да, я грешила переоценкой собственных знаний человеческой психологии и впредь не должна повторять подобных ошибок. Я позвонила Гарсону и по его невнятному ответу поняла, что он еще занят своим бутербродом.

– Фермин, заканчивайте там и приготовьте все для очной ставки Сьерры и Сигуан.

– Будет исполнено, инспектор.

Очная ставка, как и все прочие следственные действия, имеет свои теоретические правила, которые ты должен приспосабливать к практике. Главное правило гласит: необходимо знать, какого рода отношения связывают двух подозреваемых. Итак, первое же правило превращается в первое препятствие. Мы понятия не имели, какие отношения связывают их. Может, Сьерра продолжал видеть в Нурии дочь своего несравненного шефа и потому чувствовал себя в подчинении? Может, это многолетнее подчинение породило в нем почти бессознательный протест, который способен вырваться наружу в момент высшего напряжения? А Нурия? Считала его связующим звеном в деловой сфере или презирала за отсутствие характера? Тут любая комбинация была возможна, включая и те, о которых мы не подозревали. Приходилось целиком положиться на интуицию, но моя интуиция, плохо подпитанная фактами (я никогда не видела этих двоих вместе), выглядела отощавшей, как сама смерть.

Гарсон подготовил все в соответствии с предписаниями: задержанные не должны видеть друг друга до того, как войдут в комнату для допросов. Получили уведомление и оба адвоката. Адвоката Нурии Сигуан я уже знала, а адвокат Сьерры ничем меня не удивил. Это был немолодой, старомодно одетый мужчина, усы у него казались такими густыми, что, видимо, их приходилось довольно часто подстригать. Что ж, по крайней мере, уберег Господь еще от одного хлыща в галстуке от Гермеса.

У меня мелькнуло желание исключить из игры Гарсона, но я поняла, что его бестактность, порой слишком грубый язык и пренебрежение дипломатией могут создать эффект контрапункта во время беседы со столь благопристойной публикой.

Когда Нурия вошла в комнату, я уже была там. Я готова была испепелить ее взглядом, и она ответила мне тем же. Мы обменялись приветствиями, она при этом ядовито улыбнулась. Не было похоже, чтобы ночь, проведенная в заключении, сломила эту ледяную крепость. Вскоре вошел Сьерра под присмотром Гарсона. Он выглядел растерянным, сникшим, бросал взгляды по сторонам, словно ища конец веревки, за который можно было бы ухватиться. Нурия Сигуан посмотрела на него не без презрения.

– С какого времени вы знакомы? – таков был мой первый вопрос.

Сьерра ответил не раздумывая:

– Я познакомился с Нурией, после того как уже несколько лет проработал с ее отцом. Сам сеньор Сигуан и представил нас друг другу, когда она однажды вместе со своими сестрами посетила фабрику. Именно тогда я познакомился со всеми тремя.

Я глянула на Нурию – она по-прежнему слегка улыбалась, будто все еще никак не могла принять происходящее всерьез.

– Какой была ваша реакция, когда вы узнали, что на фабрике “Ткани Сигуана” возникли трудности? Это вопрос, на который должны ответить вы оба.

– Я ограничился тем, что стал дожидаться распоряжений шефа, как поступал всегда, – сказал Рафаэль.

– Я посоветовала отцу избавиться от фабрики, уйти от дел и наслаждаться заслуженным отдыхом. Он, разумеется, моему совету не последовал.

– Когда и при каких обстоятельствах вы решили стать партнерами и открыть общую фирму?

– Когда был убит сеньор Сигуан и его дочери решили ликвидировать фабрику, я склонился к тому, чтобы открыть магазин, и предложил Нурии присоединиться. Из трех дочерей сеньора Сигуана только она одна была готова заниматься бизнесом. К тому же мне были весьма кстати дополнительные денежные вложения, а кроме того, хотелось сохранить хоть какие-то связи с семьей Сигуан.

– Почему вы приняли предложение сеньора Сьерры?

Нурия легким жестом дала понять, что не совсем понимает смысл такого вопроса, но потом небрежным тоном ответила:

– Инспектор, я дочь человека, который сумел развернуть большую фабрику; поэтому решение стать совладелицей маленького дела не требовало от меня долгих раздумий.

Я глянула на Рафаэля Сьерру, чтобы проверить, не обидел ли его столь пренебрежительный отзыв, но он всего лишь часто заморгал и вид при этом имел самый дурацкий. Меня начинала выводить из себя полная зависимость Сьерры от семейства Сигуан.

– Иначе говоря, для вас участие в делах магазина “Нерея” мало что значит, – подчеркнула я, надеясь спровоцировать более определенную реакцию Сьерры.

– Именно так, – сказала она, на что от него никакой реакции не последовало.

– И вы не занимаетесь этим магазином изо дня в день.

– Только иногда.

– Таким образом, если бы сеньор Сьерра повел работу не так, как надо, или вступил бы в деловые отношения с теми, с кем не следует в них вступать, вы бы об этом не узнали.

Старый адвокат немедленно вмешался:

– Инспектор Деликадо, ваш вопрос кажется мне неуместным; создается впечатление, будто вы в чем-то обвиняете моего подзащитного.

– Хорошо, я поставлю вопрос иначе: имели ли вы информацию о тех контактах и встречах, которые сеньор Сьерра имел в ходе своей повседневной работы?

– Инспектор… – снова прервал меня адвокат Сьерры, – после предыдущего вопроса в этом чувствуется…

– Прошу вас дать мне возможность допросить подозреваемую без давления с вашей стороны, адвокат, иначе мне придется…

– При всем моем уважении, инспектор, я полагаю…

– Да замолчите вы! – внезапно прикрикнул на него Гарсон. – Какого черта! Мы же еще не в суде!

Все собравшиеся напряглись в предчувствии скандала. Одна только Нурия сделала вид, что едва сдерживает душивший ее смех. Я обожала Гарсона, когда он вот так ловко подкладывал свои бомбы, а еще он, как никто другой, владел тем языком, каким пользуются распоясавшиеся блюстители порядка. Я воспользовалась всеобщим замешательством, чтобы нажать на педаль:

– Если любой из присутствующих здесь адвокатов еще раз прервет меня, я попрошу обоих покинуть помещение, и мы продолжим допрос без них.

Общее замешательство дало мне возможность усилить натиск с помощью серии неожиданных вопросов.

– Улики, которые нам удалось собрать в ходе следствия, подводят нас к мысли, что кто-то из вас двоих был соучастником убийства Адольфо Сигуана.

Повисло молчание, во время которого я с жадностью всматривалась в выражения лиц подозреваемых, не обращая никакого внимания на негодование, которым прямо-таки пылали адвокаты. Нурия была спокойна, Рафаэль – печален.

– Не отвечай, Нурия, – громыхнул Местрес.

– И вы тоже! – подхватил второй адвокат.

– Молчать! – взревел Гарсон.

Я собралась с духом:

– Будьте добры выйти в коридор; допрос будет проходить без вашего присутствия.

Они принялись протестовать плохо срепетированным дуэтом, но теперь мне уже было плевать на любые обвинения в незаконных действиях. До сих пор я старалась делать все в строгом соответствии с нормами закона, но даже при этом они поставили под сомнение мою линию поведения. Что ж, раз так, я нарочно буду нарушать все правила. Последний совет, хором пропетый двумя адвокатами, велел подозреваемым не отвечать на наши вопросы, но что-то мне подсказывало, что те не обязательно ему последуют. Я снова пошла в атаку:

– Адольфо Сигуана убил киллер, нанятый каморрой. Ту версию, согласно которой его убил хозяин проститутки, мы давно отбросили. Это мафия наказала Сигуана за то, что он поступил по-своему и порвал с ней отношения. Вы в то время были связаны с каморрой. Продолжаете поддерживать эти связи и сейчас – через магазин “Нерея”. Один из вас помог итальянцам сделать так, чтобы Сигуан навсегда замолчал, а может быть, и вы вдвоем, вместе. Теперь признание – единственный для вас выход, лучший выход.

Рафаэль Сьерра глянул на пол, потом печально тряхнул головой:

– Никогда в жизни не подумал бы, что кто-то обвинит меня в убийстве человека, которого я уважал, как никого другого. Это ужасно, плакать хочется от ваших слов, инспектор.

Нурия Сигуан резко дернулась всем телом, потом обрушилась на компаньона, вкладывая в свои слова массу презрения:

– Тебе плакать хочется? Очнись же наконец, Рафаэль! Они обвиняют нас в убийстве, а ты нюни распускаешь, вместо того чтобы хоть немного пошевелить мозгами. У них нет против нас никаких улик, слышишь, никаких, все это – гнусная ловушка, неужели не понимаешь?

Сьерра по-прежнему сидел опустив голову и молчал. Женщина чуть повысила голос:

– Сделай милость, скажи наконец, что мы не имеем никакого отношения к убийству моего отца!

– Все это слишком тяжело для меня, Нурия! Ты и вправду считаешь, что мне следует опровергать такое подозрение?

– Да, и со всей решительностью, если, конечно… если, конечно, ты не…

Сьерра поднял глаза и уставился на свою приятельницу с невыразимым ужасом:

– Что ты говоришь, Нурия, подумай, что ты говоришь!

Сигуан как-то сразу успокоилась и замолчала. Я ждала от нее еще хотя бы одной реплики, хотя бы слова, но она только процедила сквозь зубы:

– Прости меня, это я напрасно. – Потом повернулась ко мне: – Вы еще раскаетесь в этой травле, инспектор, я пока не знаю как, но непременно добьюсь, чтобы вы раскаялись.

– Это угроза?

– Нет, я только хочу, чтобы вы уяснили себе: ни он, ни я никогда бы не согласились, чтобы кто-то нанес вред моему отцу.

– Отлично, можете возвращаться домой.

Их удивило неожиданное сообщение о том, что оба свободны. Они покинули комнату для допросов. Проходя мимо, Нурия Сигуан бросила на меня взгляд, который был способен убить. Я цинично улыбнулась в ответ.

Гарсон встал и немного прошелся по комнате, потом замер рядом со мной, продолжая свои размышления.

– Ну и какое у вас впечатление? – спросила я.

– Не знаю, что и думать. Пожалуй, если бы вы чуть сильнее надавили…

– Не имея в руках неопровержимых доказательств и с адвокатами в коридоре… это было бы трудно. Но то, что они освобождены, не означает, что мы не можем допрашивать их еще хоть сотню раз. В любом случае, я сомневаюсь в причастности Рафаэля Сьерры к убийству. А она… дадим ей время. На первый взгляд она все держит под контролем, но иногда срывается. Если мы как следует надуем шарик, он в конце концов лопнет.

Я глянула в окно – небо затянулось тучами. Я вздохнула, чувствуя, как на меня наплывает черная тоска, Гарсон зевнул, чувствуя, как на него наплывает что-то, природу чего я не смогла определить.

– И какой путь мы выберем теперь? – спросил он.

– Один мудрец сказал: “Если не хочешь, чтобы все продолжалось по-прежнему, впредь веди себя иначе”, – не помню, кто именно.

– Небось Шекспир.

– Небось.

– Ладно, кто бы это ни сказал, что из этого следует?

– А следует то, что мы изменим направление – допросим мужа Нурии Сигуан. Кажется, надо было это сделать много раньше. Пойду за плащом.

– Эй, инспектор, Шекспир, помнится, сказал еще одну мудрую вещь: “Что бы ты ни задумал сделать, не делай этого, прежде не поев”.

– Очень сомневаюсь, что гениальный писатель изрек такую пошлость… Но спорить не стану, у нас как раз есть время, чтобы съесть по сэндвичу.

Сама я есть не хотела, напряжение, испытанное при допросе, и несколько чашек кофе оставили по себе смутную боль в желудке. Я была уверена, что, немного расслабившись, почувствую себя лучше, поэтому предложила младшему инспектору отправиться не в шумный “Золотой кувшин”, а куда-нибудь в другое место. Мы выбрали заведение неопределенного стиля, где Гарсон без зазрения совести уплел трехэтажный сэндвич. За едой, пока потоки майонеза в свободном падении устремлялись на его тарелку, он захотел уточнить, почему это вдруг мне вздумалось допросить Хуана Кодину, мужа нашей подозреваемой номер один. Но я не смогла толково объяснить свое решение, во всяком случае, объяснения мои звучали не слишком логично. Пожалуй, я заметила что-то необычное в обращении между собой Рафаэля и Нурии. Улавливалась там некая фамильярность, и за ней вроде бы крылось нечто большее, чем отношения партнеров по бизнесу. Кроме того, меня, конечно, заинтриговал и следующий факт: за те два дня, что Нурия провела в камере, ее муж, управленец высокого ранга, ни разу не появился в комиссариате, даже не поинтересовался, как она себя чувствует. Однако Гарсон в ответ на мои доводы лишь пожал плечами, так как, по его глубокому убеждению, только сильный нажим на подозреваемых заставит их заговорить, а беседа с Хуаном Кодиной абсолютно ничего нам не даст, разве что отвлечет с правильного пути. Но, вопреки своему несогласию с моей линией, Гарсон пошел искать адрес Кодины, а я позвонила судье Муро. В самое последнее время я не посылала ему никаких отчетов, так что следовало хотя бы устно проинформировать его о положении дел. Выслушав мой краткий рассказ, он особым оптимизмом не загорелся, скорее наоборот:

– Не знаю, Петра, не знаю, что вам сказать. Боюсь, это заведет нас в тупик. Вы уверены, что все делаете правильно?

– Настолько, насколько можно быть в чем-то уверенной в таком чертовски запутанном деле.

– Да уж! А ведь лежало себе спокойненько в ящике целых пять лет! Не теряйте ни минуты, Петра, гоните расследование на всех парах; конечно, здесь многое повернуто в прошлое, но все равно фактор времени очень важен. Вдова, благодаря своей интуиции, сделала так, что это преступление вновь стало актуальным.

– Какая еще вдова?

– Как какая, инспектор? О какой вдове я могу сейчас говорить? Вдова Адольфо Сигуана! Если бы она не явилась ко мне в один прекрасный день, дело так и спало бы сном праведника.

– Это точно! А Джульетта Лопес, возможно, была бы жива.

– Какая еще Джульетта Лопес?

– Оставим этот разговор, и так понятно, что каждый из нас помнит или забывает что-то в зависимости от степени своей чувствительности.

– Послушайте, Петра, я, между прочим, очень ценю ваши телефонные звонки и желание держать меня в курсе дела, но было бы недурно, если бы вы время от времени посылали мне и письменный отчет. По-моему, вы этим стали пренебрегать, хотелось бы получить наконец хоть один!

– Я напишу, непременно напишу…

Если вы работаете в команде, какой бы ни была ваша специальность, это значит, что одни члены команды оказывают давление на других, причем постоянно и непрерывно. Судья это отлично знал, как, впрочем, знала и я, мне надо было только, чтобы уровень этого самого давления поднялся достаточно высоко и заставил меня действовать.

Хуан Кодина служил управляющим в крупной компании. Он занимал высокий пост, поэтому кабинет его располагался на верхнем этаже здания World Trade Center, рядом с барселонским портом. Когда мы вошли туда, наши полицейские жетоны открывали нам поочередно двери многих пропускных пунктов, преграждавших путь посторонним. Не смогли мы одолеть лишь последний барьер – его юную секретаршу.

– Сеньор Кодина назначил вам встречу?

Мой помощник, которому до чертиков надоел этот бег с препятствиями, а возможно, еще и задетый за живое презрительной гримасой, которой нас встретила девушка, вышел из себя:

– Полицейский записывается только на прием к дантисту, сеньорита…

– Но…

– Если вы немедленно не поставите в известность сеньора Кодину, что мы хотим с ним побеседовать, через час мы вернемся с санкцией от судьи. Я понятно объясняю?

Девушка, малосведущая в подобных вопросах, как, скорее всего, и во многих других, стремительно вскочила на ноги, стараясь при этом сохранить гордый вид.

– Я узнаю, захочет ли сеньор Кодина принять вас. Гарсон вспыхнул как горючая жидкость:

– Вы слышали, инспектор? Ей плевать с высокой колокольни на то, что мы из полиции! Да я уверен, явись сюда сам Папа Римский или даже испанский король, она бы им сказала то же самое: “Я узнаю, захочет ли сеньор Кодина принять вас”.

Он передразнил секретаршу таким писклявым голосом, что я не сдержала смеха.

– Крупные частные компании – это совсем другой мир, Фермин. Здесь действуют другие законы и царят другие ценности. Здесь глава компании – единственный бог.

– Только пусть эта девчонка впредь ведет себя поаккуратней! Если она еще раз глянет на нас с такой миной, я на нее так фыркну, что мало не покажется!

Подобные вспышки гнева, обычно внезапные, по-прежнему заставали меня врасплох, изумляли и одновременно забавляли. Я никогда не могла с точностью предсказать, по какой именно причине мой помощник начнет метать громы и молнии, зато наверняка знала, что вспышка может оказаться опасной – в зависимости от места и обстоятельств. И тем не менее, когда я видела Гарсона злым на весь мир, это меня взбадривало.

Вскоре вернулась прежняя девица, но теперь за ней следовала другая, постарше – и с более учтивыми манерами. Она представилась личным секретарем сеньора Кодины.

– Вам повезло: сеньор Кодина сейчас же вас примет.

– Повезло? – переспросил мой товарищ. – А что, он, прежде чем кого-то принять, бросает жребий?

Секретарша позволила себе натянуто засмеяться:

– Нет, вам повезло, что сеньор Кодина не находится в настоящее время в командировке; обычно его трудно застать на месте.

Она провела нас в современно обставленную приемную и усадила на диван, а сама вошла в кабинет и почти мгновенно вернулась, жестом приглашая следовать за ней. Едва переступив порог кабинета, я раскаялась, что выбрала для допроса территорию противника. Кабинет Кодины был огромным, внушительным, угрожающим. Если готические соборы строились с расчетом на то, что бедный прихожанин будет чувствовать себя там маленьким и униженным, словно в присутствии самого Господа Бога, то и кабинет Кодины сразу же психологически заставлял тебя сжаться. В этом месте посетитель ничего не станет требовать, а лишь вымаливать, не будет говорить, а лишь слушать, не осмелится приказывать, а обойдется намеками. Сразу за мощным деревянным столом располагалось окно, выходящее на море. В такой раме фигура Кодины казалась особенно внушительной, а сам он – существом высшего порядка. Пожалуй, подобные декорации были ему необходимы, поскольку, когда он встал нам навстречу, выяснилось, что перед нами человек низенького роста и невыразительной внешности. Он пожал нам руки и с изысканной вежливостью пригласил садиться.

– Могу предложить вам кофе.

– С удовольствием.

Он по интерфону заказал кофе и повернулся к нам. Было занятно отметить, насколько для его лица была характерна та же невозмутимость, что и для лица Нурии. Сейчас на нем не читалось и намека на досаду, но не было и улыбки. Подчиняясь привычке командовать, которой Кодина наверняка широко пользовался в своей профессиональной жизни, он и теперь заговорил первым:

– Вы пришли в связи с повторным открытием дела об убийстве моего тестя, правильно я понял?

– Правильно. Вы, разумеется, в курсе событий, сеньор Кодина?

– Да, более или менее. Я обсуждал это с моей женой.

– И какое у вас сложилось впечатление?

Он глянул на меня не без удивления – похоже, Кодина не ожидал, что я поведу беседу в столь неформальном тоне.

– Я могу говорить откровенно? – спросил он.

– Только об этом я вас и прошу.

– Возобновлять производство по такому делу, на мой взгляд, – это способ швырять на ветер деньги налогоплательщиков.

– Странно слышать от вас подобное, ведь после возобновления дела были убиты еще два человека, а это свидетельствует как раз о том, что закрытие его было серьезной ошибкой.

– Знаю, инспектор, знаю; однако люди, которых убили, принадлежали к тому маргинальному миру, где смерть не является чем-то из ряда вон выходящим. Проститутки, воры, бандиты… Они сами выбрали себе подобную судьбу. Наверное, вам мои слова покажутся слишком жестокими, но такова реальность.

– Неужели вы не чувствуете потребности узнать, кто убил вашего тестя и за что его убили? А ведь он не принадлежал к маргинальному миру и не выбирал себе сам такой судьбы.

– Ну, это ваши слова, инспектор, а не мои.

Вошла секретарша и поставила поднос с кофе на стол. Все это время Кодина хранил молчание. Когда девушка вышла и пока он разливал кофе по чашкам, я попросила его пояснить свое последнее высказывание.

– Мой тесть в его лучшие годы был выдающимся предпринимателем, одним из лучших в Испании; но, когда на фабрике начались проблемы, последствия оказались для него гибельными. Он постепенно перестал заниматься делами, а эта его склонность к встречам с юными проститутками самого низкого пошиба… Короче, финал плачевный. Только не считайте меня человеком старых правил; я вполне допускаю, что кто-то может пренебречь некими моральными нормами, но он непременно должен при этом проявлять осмотрительность и осторожность, к которым его обязывает положение в обществе. Есть ведь красивые и неболтливые женщины, занимающиеся подобным ремеслом, и он мог бы воспользоваться их услугами. Зачем было непременно лезть в самую грязь?

Гарсон метнул в мою сторону многозначительный взгляд, но я его проигнорировала. Я продолжала задавать вопросы, стараясь не показывать своих эмоций:

– Сеньор Кодина, вы не допускаете, что ваш тесть, кроме этих… достойных сожаления склонностей, мог впутаться в какие-нибудь неприглядные дела также и профессионального плана?

– Нурия рассказала мне, что вы обвиняете его в связях с каморрой. А также ее и Сьерру тоже обвиняете в том, что они якобы продолжили преступное сотрудничество под прикрытием магазина “Нерея”. Так вот что я хочу заявить: если что-то такое и есть, я не имел и не имею об этом ни малейшего понятия.

– Простите, но ведь в это очень трудно поверить: Нурия Сигуан – ваша жена.

Он одним глотком допил свой кофе, потом тщательно вытер бумажной салфеткой рот и только после этого печально вздохнул.

– Инспектор Деликадо, мне трудно говорить об этом прямо, но уверен, вы меня правильно поймете, даже если я опущу не слишком приятные детали. Скажем так: на самом деле супружеские отношения между моей женой и мною по взаимному соглашению уже давно прекращены. Мы продолжаем состоять в браке, поскольку и ей, и мне это удобно в социальном плане, но уже много-много лет Нурия не делится со мной подробностями своей жизни, как и я с ней.

– И вы не были в курсе предпринимательской деятельности вашего тестя, хотя оба вы принадлежали к миру бизнеса?

– Чтобы ответить на ваш вопрос, буду вынужден опять коснуться семейных и личных обстоятельств, что мне крайне неприятно, но, видно, без этого не обойтись. Я человек, что называется, сделавший себя сам. Вступая в жизнь, я не имел ни состояния, ни доставшихся по наследству связей. Не стану отрицать: женясь на Нурии, я крепко рассчитывал, что родство со столь известной в Барселоне семьей поможет моим карьерным планам. Но я никогда не хотел участвовать в бизнесе Сигуана. У меня были свои собственные амбиции.

– Что все-таки не исключает и некоторой осведомленности.

– Да, не исключает, вы правы, но поначалу меня удерживала, так сказать, интуиция, а потом, когда я как следует познакомился с семьей моей жены, подозрения подтвердились.

– Вы не могли бы выразиться яснее?

– Как человек скромного происхождения я в своих поступках всегда опирался на два основополагающих для меня качества: я практичен и люблю простоту. И то и другое помогло мне в моей карьере. Поэтому, открыв для себя особенности этой семьи – властность тестя, болезненную покорность его жены, дикую ненависть к отцу моей золовки Элисы, восхищение, смешанное с обидой, которое питала к нему моя жена, вечные страхи младшей сестры, я… Короче, семью я нашел далеко не идеальной, и я решил держаться в стороне от них ото всех. И время показало, насколько я был прав. Точно так же я ничего не желал знать о фабрике Адольфо Сигуана, а позднее – о магазине “Нерея”. Теперь вы меня понимаете?

– Думаю, что да. Я хотела бы задать еще один вопрос, возможно, он несколько субъективный, но… Вас удивило, что мы обвиняем Адольфо Сигуана в связях с каморрой?

Он помолчал. Потом какое-то время рассматривал донышко своей чашки. Прикусил нижнюю губу. Потом произнес веско и отчетливо:

– Нет. Он сделал бы все что угодно ради сохранения фабрики. Меня это не удивило.

– А если бы мы обвинили вашу жену в убийстве собственного отца, это бы вас удивило?

Впервые за все это время на лице его отразились чувства, которые я не рискнула бы с точностью определить: страх, возмущение, ужас… Тем не менее он твердо сказал:

– На этот вопрос я отвечать не стану.

– Это ваше право.

– Вы задали его, потому что у вас имеются к тому какие-то основания?

– Теперь воздержусь от ответа я.

Мы смотрели друг на друга, будучи уверенными, что исчерпали все возможные темы для беседы. Я улыбнулась ему, но в ответ улыбки не получила. Гарсон до сих пор не произнес ни слова. И тут он, откашлявшись и нарушая томительную паузу, очень кстати произнес:

– Благодарим вас за помощь, сеньор Кодина.

– Я попрошу, чтобы вас проводили до выхода.

Оказавшись на улице, на свежем воздухе, Гарсон резко тряхнул головой, словно вылезший из воды пес. Потом как-то по-особому звучно попытался прочистить горло, потом что-то проблеял. И только проделав все это, вновь обрел человеческий язык и смог сказать:

– Тот еще тип! Заметили, какая выдержка, какое хладнокровие? В жизни не видел такого расчетливого человека. Вот это я понимаю, это настоящий карьерист!

– Может, он и карьерист, но, думается, не врет. Мне все, что он сообщил, кажется истинной правдой, не говоря уж о том, что он нам колоссально помог.

– И чем же это он нам помог?

– Он указал нам область, которую мы, занимаясь убийствами и связями с мафией, по сути, проигнорировали, оставили без внимания.

– И все равно до меня не доходит.

– Семья, Фермин, семья. Мы не покопались как следует в беспросветной, удушающей, мрачной истории этой семейки. Надо полагать, они знают гораздо больше того, что говорят. И сегодня, нажав на семейные клавиши, мы получили неожиданный аккорд: Сигуаны не были спаяны семейными узами, на самом деле их мало что связывало.

– Ну, не такой уж он неожиданный, вы ведь что-то такое подозревали, правда? Не случайно же решили допросить этого типа!

– Мы его допросили, потому что очень уж странно держали себя друг с другом Нурия и Сьерра во время очной ставки.

– А я ничего особенного не заметил.

– Зато мне что-то такое почудилось. Не удивлюсь, если они окажутся любовниками.

– Вот так семейка, пропади они все пропадом!

– В каждой семье под ковром спрятана маленькая – а то и большая – навозная куча!

– Это тоже сказал Шекспир?

– Послушайте, Гарсон, даже у Шекспира вам не найти абсолютно всего на свете – вплоть до рецепта фабады![14]

– И очень даже жалко! Наверняка его рецепт был бы лучше, чем астурийский! Шекспир – он Шекспир и есть!

Мы со смехом распрощались до следующего дня. Но как только я села за руль и отключилась от внешних событий, возвращение к самой себе оказалось ужасно неприятным, так как меня сразу накрыло волной боли. У меня болели голова, глаза, уши, все тело до единой косточки. Я решила, приехав домой, немедленно принять аспирин и лечь отдыхать, ведь на завтра у меня был запланирован допрос младшей дочери Сигуана и надо было провести его пораньше.

Маркос сразу заметил мое состояние.

– Ты похожа на привидение, – заявил он.

– Знаю, – ответила я.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь? – не без доли ехидства поинтересовался он.

– Да, можешь: не говори, пожалуйста, что я должна хоть немного поберечь себя. Не заводи со мной разговоров и вообще не говори слишком громко. Не спрашивай, не хочу ли я что-нибудь съесть на ужин. Не дави на меня, совсем не дави, даже если это будет от большой любви или от чего угодно еще.

– Договорились! Я начинаю понемногу понимать ситуацию. И кажется, правильно будет предложить тебе чего-нибудь выпить.

– Это запросто! И пару таблеток аспирина. Только молча, непременно молча. Разрешаются только поцелуи, объятия и, если тебе хочется, любовь.

– Такой план меня полностью устраивает.

И мы постарались выполнить наш план – он помог мне избавиться от остатков дурного настроения, правда, усталости прибавил, так что я долго потом не могла заснуть. Я лежала на спине с открытыми глазами. В голове моей звучало одно только слово: семья, семья, семья…

Утром следующего дня я изо всех сил старалась выплыть из окутавшего меня глубокого сна. И вдруг поняла, что звук, который назойливо бился где-то рядом, – это телефонный звонок. Маркоса уже не было на его стороне кровати, и шум льющейся воды подсказывал, где он сейчас находится. Я сделала над собой героическое усилие, сняла трубку и услышала голос Марины:

– Петра, я звоню, чтобы сказать, что сегодня у меня день рождения и ты можешь меня поздравить.

Стряхивая с себя последние ошметки сна, я попыталась превратить свой хриплый голос в счастливое щебетанье:

– Марина, как чудесно! Поздравляю тебя, тысячу раз поздравляю! Тебе ведь исполнилось восемь, да?

– Девять, – коротко поправила она, и в тоне ее я почувствовала справедливейшее разочарование.

– Ой, ну конечно же девять! Где у меня только голова! Прости, я только что проснулась и еще не до конца включила мозги. Ты придешь к нам сегодня ужинать?

– Нет, мама не разрешает. Мы устроим ужин у нас дома, и в гости придут все мои двоюродные братья и сестры.

– Думаю, все получится очень хорошо.

– А папа отпросил меня в школе, чтобы я могла в два с ним пообедать. Он тебе не говорил?

– Нет, вчера я пришла такая усталая, что мы с ним даже не смогли ничего обсудить. Я сейчас занята очень сложным делом, и оно отнимает много времени.

– Значит, ты не пообедаешь с нами?

– Сейчас ничего не могу обещать тебе наверняка, Марина, зато обещаю, что сделаю все, что от меня зависит, честно.

– Ну, ладно, – пробормотала она, и на сей раз голос ее представлял собой коктейль из разочарования и сомнения.

– Позвать к телефону папу? Кажется, он уже принял душ.

Я окунулась в облака пара, заполнившие ванную комнату, и увидела, что Маркос вытирается.

– Твоя дочка. Она позвонила, чтобы мы ее поздравили.

Он вернулся в спальню с улыбкой на лице. А я отправилась в ванную.

За завтраком мы обсуждали звонок Марины.

– Ты уже купил ей подарок? – поинтересовалась я.

– Нет еще.

– А что ты ей хочешь подарить?

– Пока не знаю, что-нибудь дорогое. Сама знаешь, что мы, разведенные отцы, всегда должны делать своим детям дорогие подарки. А ты сумеешь на какое-то время освободиться и пообедать с нами?

– Обязательно постараюсь.

– Она была бы очень рада, да и я тоже: мне невесело обедать с детьми одному – это ведь как лишнее напоминание о том, что я их покинул.

Я смотрела на него, пока он намазывал свой тост маслом. С той стороны до меня долетал лимонный запах одеколона, которым он всегда пользовался.

– Что-то ты сегодня то и дело скатываешься на темы разводов.

– Я напишу книгу полезных советов – “Разведенный отец. Фокусы и рецепты”.

– И ведь может получиться бестселлер.

– Если хочешь поучаствовать, напиши раздел про мачех.

– Нет, я напишу свою собственную книгу – “Женщина-полицейский, уволенная с работы. Учебник выживания”. Все, бегу. Уже страшно поздно.

Ведя машину, я думала о Марине. Сама того не ведая, бедная девочка снова оказывала на меня давление. Любая ласка, даже самая мимолетная, порождает в том, кто ее получает, чувство должника, и объясняется это исключительно тем, что мы не хотим рушить тот положительный образ, который сложился в голове любящего нас человека. Наверное, единственный способ жить абсолютно свободно и независимо – это жить без всяких привязанностей.

Гарсон уже ждал меня в комиссариате, потому что, как и всегда, явился туда раньше, чем я. Он успел провернуть массу дел и сразу же сообщил мне, что связался с Росарио Сигуан и они условились о времени и месте допроса. На сей раз она явится на нашу территорию. Гарсон принял такое решение из весьма простых соображений: роскошная обстановка ее жилища не должна влиять на нас, а значит, и на ход допроса. Гарсон предложил ей самой выбрать время, и они остановились на двенадцати часах. Он хотел, чтобы Росарио ни в чем не чувствовала принуждения и чтобы беседа получилась как можно более естественной. Меня двенадцать тоже устраивали, но я тотчас стала прикидывать, успею ли пообедать вместе с Маркосом и Мариной. Я не ожидала каких-то великих открытий от допроса младшей дочери Сигуана, поэтому про себя решила закончить беседу не позднее половины второго. Тогда к двум я смогу подъехать в ресторан, а за утро, до двенадцати, составлю отчеты, которые потребовал судья. Этим я и занялась.

В одиннадцать, вместо того чтобы пойти выпить кофе с Гарсоном, я рванула в ближайший универмаг, чтобы выбрать подарок Марине. Правда, оказалось, что я ничего не смыслю в подарках для детей, поэтому как зомби бродила по разным отделам с игрушками и все никак не могла ни на чем остановиться. В конце концов я склонилась к самому надежному варианту и пошла в секцию книг и канцтоваров. И сразу же увидела фантастический пенал с цветными карандашами, который охотно купила бы и себе самой. К пеналу я добавила книгу из серии сказок разных народов, разделенной по странам. Начинали серию японские сказки, которые с детства запомнились мне какой-то особой кровожадностью. Уже двигаясь к выходу, я заметила на полках для взрослых биографию Айседоры Дункан “Предвестница современного танца”. Почему бы и нет? Мне всегда казалось полной глупостью, когда уже подрастающих детей кормят специально для них изготовленной духовной жвачкой. И я купила книгу.

В комиссариат я вернулась, неся в руках кучу пакетов. К сожалению, утром мне не пришло в голову поинтересоваться астрологическим прогнозом для себя на этот день. Сделай я это, предупреждение о грядущей опасности заставило бы меня как можно незаметнее проскользнуть в свой кабинет. А теперь я, разумеется, столкнулась в коридоре с комиссаром Коронасом.

– Петра, что я вижу? Вы, судя по всему, решили прогуляться по магазинам! Рад за вас! Жаль только, что отчеты, которые требует судья Муро, вот уже неделю лежат без движения.

– Я как раз только этим все утро и занималась… Просто сегодня день рождения моей падчерицы и…

Он глянул мимо меня и удалился, ворчливо приговаривая:

– Чтобы до конца дня все отчеты лежали у меня на столе. Понятно?

– Понятно, все будет сделано, – прошептала я и едва слышно чертыхнулась, проклиная свою судьбу.

Росарио Сигуан явилась ровно в двенадцать – в сопровождении мужа. Мы пригласили ее пройти в мой кабинет, и тут она заявила, что хотела бы, чтобы муж все время находился рядом с ней. Для нас эта просьба была неожиданностью, и мы не сразу нашлись с ответом. Гарсон глянул на меня, вопросительно приподняв бровь, а я отрицательно покачала головой. Результат моего отказа сразу же отразился на состоянии свидетельницы: ее и без того хрупкое и невесомое тело стало еще более жалким. Взгляд у Росарио стал глубоким и испуганным, и смотрела она на нас так, словно мы могли в любой момент наброситься на нее. Она села на самый краешек стула. Вид у нее был такой беззащитный и взвинченный, что я спросила себя, как такому существу вообще удается жить среди людей. Я заговорила мягким голосом, стараясь не напугать ее еще больше:

– Росарио, я не знаю, говорил ли вам кто-нибудь, что в деле об убийстве вашего отца есть новости.

Она не проронила ни звука, глядела в пол и боялась даже шелохнуться, так что казалось, будто ей хочется раствориться в воздухе. Не меняя тона, я продолжила более настойчиво:

– Наверное, что-то вам рассказала ваша сестра Нурия, правда ведь?

– Нет, – ответила она совсем тихо. – Мне об этом рассказала сестра Элиса.

– Та, что живет в Соединенных Штатах?

– Мы иногда переписываемся по электронной почте.

– А я и не думала, что она настолько в курсе здешних дел.

– Ей обо всем сообщает сестра Нурия.

– А вам – нет?

– Она боится, что любая новость об отце сильно подействует на меня. Она знает, что я очень любила его и очень тяжело переживала его смерть.

– А ваша сестра Элиса ничего такого не боится?

– Элиса, она более прагматичная, – ответила Росарио едва слышно.

– А вы не могли бы говорить чуточку погромче? – вежливо спросил Гарсон.

– Хорошо, – произнесла она на этот раз слишком громко.

– Вы плохо себя чувствуете, Росарио? – спросила я. Она помотала головой, и я продолжила задавать вопросы:

– Вы часто видитесь с вашей сестрой Нурией?

– Не очень.

– Почему?

– И у нее, и у меня много работы, но иногда мы вместе пьем кофе.

– Но вы не поссорились, не было между вами никакой размолвки?

– Никакой размолвки. Все в порядке.

– А теперь переменим тему. Вспомните время перед смертью вашего отца – у вас не было впечатления, что дела его идут неважно? Если вы сильно любили отца, вы, думаю, всегда были в курсе ситуации на фабрике, замечали перемены в его настроении.

– Папа, то есть мой отец, хотел закрыть фабрику, потому что устал.

– А разве он хотел закрыть ее не потому, что там возникли финансовые проблемы?

– Нет, на фабрике все шло хорошо, но он устал.

– А вам, трем сестрам, ни разу не пришло в голову, что вы могли бы унаследовать действующую фабрику?

– Отец хотел закрыть ее.

– А ваши сестры не были против?

– Не знаю.

– Не знаете?

– Я никогда не интересовалась фабрикой. Это была работа отца – вот и все.

– А ваши сестры тоже не интересовались такими вещами?

– Сестры иногда говорили про это, но ведь они старше меня…

Выражение совершенной растерянности на ее детском лице никак нельзя было счесть притворным, и за ним отнюдь не крылось желание скинуть с себя любую ответственность. Ее простодушие и беспомощность были, насколько можно было судить, естественными и должны были вроде бы пробудить сострадание; я, однако, чувствовала, как во мне поднимается раздражение. И откуда только берутся такие тихони и скромницы? И как ей удавалось жить, целиком отрешившись от действительности? “Это была работа моего отца”. “Я очень любила отца…” С каким удовольствием я тряхнула бы ее пару раз, как трясут дерево, чтобы с него упали спелые плоды! И я решила позволить себе хотя бы один более сильный натиск.

– Росарио, сколько вам лет?

– Тридцать пять.

– А вам не кажется, что выглядит маловероятным, чтобы в вашем возрасте вы ничего ни о чем не знали и ничем не интересовались?

Слова мои вызвали у нее шок, и больше всего они поразили Гарсона. Он смотрел на меня так, словно я зубами разорвала на части маленькую птичку. Мгновение спустя Росарио заплакала, но не тихо и обиженно, а с громкими всхлипами и рыданиями, которые вспороли тишину кабинета словно тревожная сирена. И тут же резко распахнулась дверь, и мы увидели, как дежурный полицейский преграждает дорогу взбешенному мужчине, который пытается полицейского оттолкнуть. Гарсон крикнул:

– Какого черта там происходит?

Полицейский, удерживая мужчину за плечи, ответил прерывистым от натуги голосом:

– Это ее муж, он хочет войти!

– Пропустите его! – приказала я.

Мужчина, который был значительно старше Росарио, кинулся в кабинет, обнял жену и стал что-то нашептывать ей на ухо. Затем с ненавистью посмотрел на меня и спросил:

– Что вы ей сделали?

– Задали несколько вопросов, – ответила я, стараясь держать себя в руках, – и ни один из них не предполагал подобной реакции.

Он, казалось, успокоился. Поцеловал жену и сказал мне тоном, в котором не осталось никакой агрессивности:

– Мы могли бы поговорить с вами несколько минут наедине?

– Мой коллега тоже занимается этим делом.

– Я имею в виду мою супругу. Позвольте ей ненадолго выйти, чтобы успокоиться.

Я кивнула. А он, используя самые ласковые слова, попросил Росарио выйти из кабинета и подождать его снаружи. Когда она вышла, он провел руками по своим жидким волосам, потом по лицу, словно пытаясь стереть следы обуявшего его душевного волнения и заменить более спокойным выражением.

– Простите, что я так сюда ворвался, но когда я услышал плач Росарио, меня это страшно встревожило.

– Тревожиться тут не из-за чего, у нас людей не терзают. Просто ваша жена вдруг повела себя совершенно непредсказуемым образом.

– Я знаю, инспектор, знаю. Росарио, она особенная, очень восприимчивая, очень хрупкая. Поэтому я и хотел присутствовать при вашем разговоре. На самом деле она абсолютно ничего не знает об убийстве отца, потому что мы всегда старались, насколько возможно, оградить ее от любых неприятностей.

– А разве остальные знают что-то, что неизвестно ей?

– Нет, нет, инспектор! Никто из нас ничего не знает, я только хочу сказать, что в семье с ней всегда старались поменьше говорить на эту тему.

– Понятно.

– А что, у нее не все дома? – спросил Гарсон, употребив эвфемизм, прозвучавший в тысячу раз хуже, чем термин, которого он хотел избежать.

Мужчина резко повернулся, словно его укусил скорпион.

– Нет, она, разумеется, абсолютно нормальна, и это очень умная женщина! Дело исключительно в том, что она склонна к депрессиям, психологическое равновесие у нее очень шаткое… Она регулярно посещает психиатра, и лекарства, которые он прописывает, помогают ей жить обычной жизнью. Надо только иметь в виду, что с сильными эмоциями она справляется плохо.

– И она может работать?

– Да, она преподает в детском приюте. Росарио не получает за это никакого жалованья, но работает великолепно. Всю себя отдает несчастным детям, и они ее обожают. И я… – он понизил голос, – я тоже ее обожаю.

В комнате повисло тягостное молчание. Затем он продолжил совсем уже доверительным тоном:

– Мы с женой очень счастливы вместе. Я стараюсь уберечь ее от всяких переживаний, а она дарит мне свою молодость.

– А сами вы чем занимаетесь?

– Я врач, педиатр. Зовут меня Роберто Кортес. Если вы хотите продолжить допрос Росарио, позвольте мне остаться с ней. Она будет чувствовать себя спокойнее и ответит на ваши вопросы.

– Думаю, в этом нет никакой необходимости, сеньор Кортес. А скажите, как давно ваша жена страдает склонностью к депрессиям?

– С ранней юности. Когда мы с ней познакомились, у нее это уже было. Однако, когда мы поженились, ей стало гораздо лучше. Мы добились того, чтобы в нашем доме царила очень спокойная обстановка.

– А в их семье спокойствия не было?

– Знаете, инспектор, мне трудно ответить на ваш вопрос. Я очень редко бывал в доме ее родителей, а сама Росарио никогда ни о чем таком не упоминала. Тем не менее легко догадаться, что моя жена пережила в родительском доме тяжелые часы: смерть матери, трудный характер отца, всякого рода неурядицы на фабрике… На мой взгляд, все это не пошло ей на пользу.

Когда мы отпустили Кортеса, я погрузилась в размышления: с одной стороны, меня мучили сомнения, с другой – я была до глубины души поражена услышанным. В чувство меня привел Гарсон, который заявил громоподобным голосом, где не было и тени сомнения:

– Ни вот настолько не верю этому типу!

– А почему, интересно знать?

– Он тут нам рассказал очень красивую историю: любовь, добрые чувства, бескорыстная помощь несчастным деткам… А на самом-то деле этот Кортес ворвался в кабинет как бешеный и увел у нас из-под носа свидетельницу как раз в тот момент, когда воля ее начала слабеть.

– Нет, я бы так однозначно судить не стала. Мне показалось, что он хотел защитить ее не столько от нас, сколько от себя самой. И вот тут-то сразу возникает вопрос: почему? Почему Росарио стала такой, какая она есть?

– Почему-почему! Потому что она совсем чокнутая, вот почему! Ее муж вам об этом прямо сказал! Да и мне тоже так показалось – еще тогда, когда я сам ее допрашивал.

– Ну, Гарсон, вам хоть кол на голове теши, вы свое будете твердить!

– Тут факты, инспектор, факты!

– Но ведь вы, после того как допросили ее в первый раз, и словом не обмолвились о том, что она в столь тяжелом состоянии.

– Тогда не было такого взбрыка, как сегодня. Но, надо сказать, я и не давил на нее, как вы.

– Я?

– Факты, инспектор, факты!

– Не забывайте, что о любых фактах надо думать головой.

– Знаете, а я вообще перестану думать головой, если немедленно чего-нибудь не съем. Глядите, уже половина третьего, а мы из-за всей этой суматохи и не заметили, как время пролетело. Я умираю с голоду.

– Половина третьего? Мне надо бежать, Фермин!

– А со мной не хотите пойти?

– У меня обед с Мариной. У нее сегодня день рождения!

Я взяла такси и, когда мы проезжали мимо кондитерской, попросила водителя остановиться. Я купила там коробку конфет чудовищных размеров, а потом мы поехали в ресторан. Войдя, я увидела, что Маркос с девочкой уже приступили к первому блюду; но спешка моя была вознаграждена: лицо Марины озарила улыбка.

– Видишь, все-таки приехала! – сказала она отцу, из чего сразу стало понятно, как мало он верил моим обещаниям.

Я поцеловала ее, девять раз потянула за уши, как положено делать в дни рождения, и, шлепнувшись на стул, произнесла первое свое слово:

– Пива!

Первый глоток был долгим и неотрывным, словно страстный поцелуй. Потом я передохнула, улыбнулась и попросила, чтобы мне принесли пиццу с грибами.

– Ну и как проходит твой день рождения?

– Хорошо. Мне так много всего надарили!

– А что тебе подарили твои братья?

– Федерико прислал мне рассказ на английском языке. Уго подарил спортивные тапочки, а Тео – майку, на которой написано “НЕТ”.

– Просто “НЕТ” – и все? Это на него очень похоже!

– Он на уроке истории проходил Ганди и говорит, что надо всегда отвечать “нет”, но при этом не сердиться.

– Спаси нас Господи!

– Вот и я сказал то же самое, – отозвался Маркос.

Я вручила все привезенные с собой пакеты, и она начала открывать их один за другим, радостно вскрикивая.

– Конфеты – чтобы ты угостила ими ребят в школе, – поспешно пояснила я, дабы избежать лишних споров.

Марина несколько раз открыла и закрыла пенал, полистала японские сказки, а дойдя до книги про Айседору Дункан, спросила:

– Это кто?

– Она была танцовщицей, но уже умерла. Ее считают зачинательницей современных танцев. Тут описана история ее жизни.

– Это адаптация для детей? – спросил Маркос с заметной тревогой в голосе.

– Нет, – только и сказала я, слегка смутившись. А на моего мужа вдруг напал приступ красноречия:

– Читать биографии всегда очень полезно, и вообще это хорошие книги. Есть много людей, о чьей жизни стоит узнать побольше. Знаешь, как мы поступим, Марина? Пусть эта книга побудет у нас дома, и ты будешь ее читать, когда придешь. Так она тебе не надоест, а если у тебя появятся вопросы, Петра тебе все объяснит.

– Ага, и мама ее не увидит, – добавила девочка, одним ударом разрушив всю дипломатическую конструкцию, возведенную отцом. – Она ведь и так устроила истерику, когда я стала рассказывать про современные танцы, а уж что будет, если она узнает, что Петра подарила мне книгу про ту женщину, которая их придумала?

Мы с Маркосом обменялись ироничными взглядами, как умеют это делать только взрослые люди. Марина все еще находилась под впечатлением разговора про Айседору Дункан. Она шепотом повторила ее имя, а потом спросила:

– А как вы думаете, Уго и Тео знают, кем она была?

– Сомневаюсь, – ответил Маркос.

– Вот здорово! Значит, я им отомщу! Когда они изучали Ганди, я спросила, кто это такой, а они сказали: один тип, которых ходил в подштанниках. Я рассердилась. Потом поискала в интернете, но не слишком хорошо поняла, что этот Ганди сделал, хотя он уж точно ни в каких подштанниках не ходил.

– Понимаешь… – перебил ее отец и дальше заговорил примиряющим тоном: – Ганди был индийцем и носил традиционный индийский костюм – а брюки у них такие, что их можно принять за то, что мы называем подштанниками.

Разочарование немедленно перешло у Марины в уверенность:

– Ага, значит, в подштанниках он все-таки не ходил.

– Конечно же нет.

– А что тебе подарил папа? – поинтересовалась я, стараясь перевести разговор на другую тему.

– Белый спортивный костюм, очень красивый.

– Гениальный подарок! – воскликнула я, искренне восхитившись выбором столь нейтральной вещи, которая заведомо не могла вызвать никаких конфликтов.

Но тут уже и время стало поджимать. На десерт мы съели по куску тирамису, потом отвезли Марину в школу. Потом Маркос доставил меня в комиссариат. Прежде чем я вышла из машины, он сказал:

– Надеюсь, у Марины хватит здравого смысла, чтобы правильно понять книгу, которую ты ей подарила.

– Входя в роль отца, ты сразу становишься жутким пуританином, – парировала я.

Весь остаток дня я потратила на составление отчетов, но меня страшно клонило в сон. Чтобы побороть сонливость, я то и дело вставала из-за стола, совершала прогулки до кофейной машины и обратно, а сидя на стуле, тысячу раз меняла позу… Я бы с удовольствием улеглась прямо на пол и свернулась там клубочком, лишь бы хоть немного вздремнуть. Пришла в себя я только тогда, когда дело дошло до итогов допроса Росарио Сигуан. Тут меня опять одолели сомнения. Что же за семья у них была? Ни одна из трех дочерей не выглядит вполне нормальной. Старшая – глыба льда, да к тому же впуталась в грязные аферы. Средняя бежит на другой конец света – лишь бы быть подальше от ненавистного отца. Младшая психологически не способна вести нормальную жизнь. И вместе с тем у их семьи было все, что традиционно принято связывать со счастьем: деньги, образование, устоявшиеся привычки, полное сращение с обществом… Что же тогда порождало эти отклонения от нормы: деспотизм отца, покорность матери или то, что старший Сигуан пользовался услугами проституток? Неужели на дочерей так сильно подействовало отцовское поведение? Неужели этот чертов Фрейд был до такой степени прав? В тот же миг в голове моей сверкнуло воспоминание о моей падчерице. А вдруг, прочитав книгу про Айседору, она слетит с катушек и навоображает себе бог знает какие чувства и страсти? А вдруг это окажет вредное влияние на ее воспитание? И тогда виновата во всем окажусь я, и мать Марины вечно будет гоняться за мной с бейсбольной битой, чтобы наказать по заслугам? К черту! – подумала я. Да, я обязана вести себя правильно с детьми Маркоса, но для меня это – непосильный груз. Нет, десять заповедей, которые я в глубине души скорее презирала, ханжой меня не сделают! Теперь моя совесть была спокойна.

Я глянула на экран компьютера. Курсор требовал продолжения – новых и новых сведений, в то время как мысли мои улетели далеко от работы, в область личной жизни. Я почувствовала, что не в состоянии заниматься отчетами, уж лучше я зав тра продолжу описывать это несчастное создание – Росарио Сигуан.

Домой я приехала совершенно измотанная. Я помнила, что Маркос предупреждал: сегодня вечером он должен с кем-то ужинать в ресторане. Я не слишком об этом пожалела, поскольку моим единственным желанием по-прежнему был сон. Я взяла книгу, которую уже начала читать, и легла в постель. Прикосновение мягких простыней дало мне на краткий миг ощущение невыразимого счастья. Сейчас никто ничего от меня не требовал, ни один человек не думал обо мне, я не была обязана что-то где-то делать. Наверное, аскетам было ужасно трудно жить в пустыне и под палящим солнцем питаться сырыми насекомыми, зато никто не мог лишить их счастья одиноких ночей, когда они лежали в своих пещерах…

После получасового чтения я чувствовала себя настолько расслабленной, что книга стала падать у меня из рук. И тут, словно бы судьба играла с моими мыслями, издеваясь над ними, зазвонил мобильник. Я глянула на экран – это был Абате.

– Петра, прости, что я звоню тебе ночью, но у меня для тебя хорошая новость.

– Давай выкладывай, – сказала я, тотчас проснувшись.

– Группа Торризи наконец сумела определить, кому посылала свои мэйлы Нурия Сигуан. Эти люди уже задержаны: это самая настоящая каморра.

– Продолжай.

– Завтра мы получим санкции у судьи Чезаре Боно и начнем их допрашивать.

– Отличная новость! Вряд ли мне теперь удастся заснуть.

– Ты была уже в постели?

– Да.

– Одна?

– Да, – ответила я на этот раз гораздо суше.

– Я словно вижу тебя сейчас, – сказал он мечтательно, и это только усилило мою досаду. – Петра, я хотел бы, чтобы ты знала: я много думал о тебе и о том, что между нами произошло.

– Маурицио, – перебила я его, – знаешь, что мне больше всего нравилось в том, что между нами произошло? Что ты, как мне показалось, тотчас, раз и навсегда, об этом забыл.

– Нет, ничего подобного.

– Ну, значит, мне нравилось, как великолепно ты сумел изобразить, что обо всем забыл.

– Разве мы можем отрицать реальность?

– Да, когда она мало что для нас значит.

Я услышала, как он рассмеялся, а потом сказал как-то по-особому весело и насмешливо:

– Brava! Ma… dura comme una pietra!

– Buona notte, caro amico, ciao.[15]

Я дала отбой и, хотя в это трудно поверить, через пять минут заснула непробудным сном, потому что теперь совесть моя была защищена более крепкой броней, чем машина гангстера.

Первое, что пришло мне на ум утром, едва я открыла глаза, было имя собственное: Торризи. Мало того, потом я только чудом не назвала своего мужа Торризи, когда он, протирая глаза, появился на кухне.

– Почему ты уходишь так рано? – спросил он.

– Вчера вечером мне позвонили из Рима, кажется, в этом деле есть важные новости.

– Я просто мечтаю, чтобы ты наконец разделалась с этой историей!

– А что толку? Разделаюсь с этой – начнется новая.

– Да, но пока есть опасность, что тебе снова придется мчатся в Италию, а я не хочу, чтобы ты уезжала.

– Мне страшно приятно это слышать, дорогой, но не беспокойся: я сделаю все, что возможно, чтобы больше туда не ездить. Если понадобится кого-то отправить в Рим, я передам мяч Гарсону. Он ведь чувствует себя бо́льшим римлянином, чем Юлий Цезарь. Вот и дадим ему возможность еще разок побывать на приемной родине!

Маркос весело посмотрел на меня, и я поцеловала его в кончик носа. Все это было сказано мною совершенно серьезно. Кроме того, я не думала, что Коронас откажется послать в Рим Гарсона, который был в курсе всех деталей дела, к тому же наша роль в задержании мафиози оказалась второстепенной. Допрашивать их будет Торризи, а нам предстоит лишь добиться уточнений по некоторым вопросам. Для этого будет более чем достаточно присутствия моего помощника. В любом случае я больше в Рим не поеду. Телефонный разговор с Абате разбудил во мне смутную тревогу. Какая-то часть моей тонкой интуиции нашептывала мне, что нам не следует видеться снова. Мужчины с пониманием относятся к мимолетному приключению и спокойно оценивают его только тогда, когда сами ставят в нем финальную точку. Правда, если хорошенько подумать, то же самое следует сказать и о женщинах. Допустим, у меня бы мелькнуло крошечное желание повторить любовную встречу с Абате, а тот ответил бы на мой призыв полным равнодушием – разве это не задело бы меня хоть немного? Нет уж, лучше всерьез ни о чем таком и не думать. Сейчас моим лозунгом было: “Я не вернусь в Италию”.

Когда, оказавшись у себя в кабинете, я рассказала Гарсону про звонок нашего итальянского коллеги, он захотел немедленно с ним связаться, но пока звонить было преждевременно – надо было дать Торризи время для работы. Поэтому оба мы занялись своими делами; я взялась было доделывать так и не сданный отчет, но почти не продвинулась вперед: как только я начинала описывать допрос Росарио Сигуан, что-то парализовало мои мыслительные способности. Что-то странное и засевшее во мне очень глубоко мешало сделать объективное описание характера этой женщины и того, что случилось во время нашей встречи.

Я положила мобильник на стол перед собой и время от времени невольно поглядывала на него, словно сила моего взгляда и на самом деле могла заставить его проснуться. Но он, казалось, никакому воздействию поддаваться не желал; было уже без четверти двенадцать, а телефон продолжал молчать. Вошел Гарсон.

– Петра, а почему бы вам самой не позвонить ispettore? Не дай бог, подумает, что нам все это без интереса!

– Идите к себе, Фермин.

– Черт, уж чего я не умею, так это ждать! Может, сходим хотя бы в “Золотой кувшин”?

– Идите без меня. Если Абате позвонит, когда мы будем в “Кувшине”, я ничего не услышу. Сами знаете, какой там стоит гам.

– Ладно, но если появятся какие новости, сразу же меня известите.

Можно подумать, у меня самой нервы не были натянуты до предела, так тут еще Гарсон изводит. Я снова занялась описанием Росарио Сигуан: “Молодая женщина, которая тем не менее лишена, как кажется, свойственной ее возрасту энергии…” Наконец зазвонил телефон, и я чуть не взорвалась от злости, когда снова услышала голос Гарсона:

– Петра, я думал было съесть бутерброд с ветчиной, но не знаю, успею ли… Ведь если прямо сейчас позвонит Абате…

В трубку я слышала шум, обычный для бара в такое время. Я перебила Гарсона, стараясь не употреблять слишком грубых слов:

– Слушайте, Фермин, да съешьте вы, если хотите, хоть целую свинью, только не звоните мне больше.

Как только я дала отбой, зазвонил мой рабочий телефон. Это был Абате.

– Хорошие новости, Петра, очень хорошие новости. Допросы, которые провел Торризи, уже дали первые плоды. Глава одного семейства, принадлежащего к каморре, которого мы задержали, только что признался, что уже давно ведет дела с Нурией Сигуан и Рафаэлем Сьеррой. Подождем, что будет дальше. Я снова позвоню тебе, как только появятся новые подробности.

Я прикусила губу. Отлично! Теперь я могу взять за жабры этих респектабельных граждан. Я уже собралась позвонить Гарсону, но тут же вспомнила про его бутерброд. Поэтому решила звонок пока отложить и одна направилась к комиссару.

Коронас был явно доволен развитием событий, но одновременно его привело в ужас то, что дочь старшего Сигуана и вправду по уши увязла в мафиозных аферах. Как и обычно, комиссар побаивался журналистов. Он знал: что бы ни содержалось в переданном нами сообщении, история попадет в газеты в перевранном и куда более скандальном виде. Наверняка появятся заголовки типа “Испанские предприниматели на службе у итальянской мафии” или “Барселонская полиция не способна обнаружить мафиозные сети, раскинутые в нашем городе”. И хорошо, если только такие, ведь пресса не побрезгует облить грязью и много кого еще.

– Пока дело не дойдет до судебных инстанций – мы молчим, понятно, инспектор?

– Но мне надо поставить в известность обо всем судью Муро, мне потребуются новые санкции на арест, и на этот раз, надеюсь, без залога.

– Знаете, а в остальном время терпит, вам еще придется обменяться отчетами с итальянским судьей… Короче, мы молчим, договорились, Петра?

– Разумеется.

Судья Муро не мог скрыть изумления, услышав новости, с которыми я к нему пришла.

– Невероятно! Трудно даже вообразить пределы человеческой низости.

Вывод показался мне столь же философским, сколь и слишком общим, и я поинтересовалась, намерен ли судья предъявлять обвинение двум предполагаемым преступникам.

– Да, конечно, но хорошо бы прежде получить из Италии более конкретную информацию. Надо действовать предельно осторожно, когда дело касается таких известных семейств. Но вот ведь какая занятная вещь: как, интересно, Росалия, вдова Сигуана, сумела почувствовать, что за всем этим что-то кроется? Не случайно она пришла ко мне…

– Она имела в виду отнюдь не экономическую деятельность этой семьи, а только убийство своего супруга, и это, конечно…

– Лучше не продолжайте, инспектор, в том, что касается убийства, у нас улик против них нет.

– На мой взгляд, тут вы перестраховываетесь, ваша честь, достаточно усмотреть между фактами логическую связь…

– Логика не может лечь в основу обвинения, о ком бы ни шла речь. Нам нужны доказательства, признательные показания, документы. Теперь все зависит от вас. Если вы с коллегами хорошо проделаете вашу работу, появятся новые факты, и я как судья смогу облечь их в нужную форму. А теперь мне следует дождаться, пока мой итальянский коллега пришлет официальное сообщение о том, что у них происходит.

– А почему бы вам ему не позвонить? Мы бы выиграли время.

– Я предпочитаю не тратить государственные деньги на лишний международный звонок, инспектор. Сами знаете, какие нынче времена, это как раз тот случай, когда лучше недостараться, чем перестараться. К тому же, согласно элементарным правилам вежливости, позвонить мне должен именно он.

Я вышла от судьи, дрожа от негодования. Видимо, только я одна и торопилась поскорее узнать правду. Этот напыщенный маразматик, действуя по классическому сценарию, только тормозит развитие событий. Ну почему он не желает прямо сейчас обвинить этих двоих во всех грехах разом, ведь в его кабинете они сразу начали бы бить себя в грудь и во всем бы признались? Чтобы немного успокоиться, я часть пути решила пройти пешком. Потом вошла в бар и выпила кофе. Мне чудовищно не хотелось возвращаться в комиссариат, снова писать отчеты и разговаривать с Гарсоном… Лучше еще побродить по жаркой и спокойной Барселоне, в чистом небе которой светило почти что весеннее солнце. Разве кто-нибудь еще, кроме меня, стремился узнать правду о деле Сигуана? Вряд ли. Я глянула на свой телефон, который отключила, входя в кабинет судьи. Включить снова? Наверняка там найдутся послания от разъяренного Гарсона – расправившись со своим бутербродом, он почувствовал себя, надо полагать, покинутым. Но, в конце концов, таковы обстоятельства моей жизни, и придется смириться с ними, другого выхода у меня нет. Я включила мобильник, и после небольшой паузы на экране появился список звонков и сообщений. Большинство из них были от Гарсона, но один – из Италии. Я тотчас отзвонила туда и услышала голос Торризи.

– Это вы, прекрасная инспекторша? Вы не отвечали, и я только что поговорил с комиссаром. Ваш Коронас – очень симпатичный человек, очень симпатичный! И должен сказать вам, мы с ним только что дали старт совместной операции испанской и итальянской полиции. Благодаря вашему расследованию мы вскрыли много разных нелегальных дел каморры в Барселоне. Магазин “Нерея” помогал отмывать деньги, полученные от наркоторговли, и мы сейчас отыскиваем еще много подобных подставных фирм. Теперь ваш комиссар поможет нам.

– Мои подозреваемые были замешаны еще в каких-нибудь аферах?

Я услышала его глубокий смех.

– Нет, ваши подозреваемые, как вы их называете, ограничились магазином “Нерея”, хотя и это не так уж мало. И вы были правы: Адольфо Сигуан вел дела с каморрой в последний период существования фабрики.

– А его убийство – вам удалось что-нибудь выяснить про убийство?

– Вы слишком торопитесь, Петра, дайте мне договорить. Неприятные вещи я оставил на конец.

– Они отказываются говорить про это?

Я прикусила язык, так как против воли снова перебила его. К счастью, Торризи оказался человеком терпеливым.

– Нет, не отказываются, но их главарь, капо, утверждает, что они не имели никакого отношения к убийству Сигуана. Мало того, по его словам, для них самих это было неожиданностью, и если бы его не убили, они продолжали бы вести с ним дела. Они отрицают свое знакомство с Катаньей, как и то, что наняли его в качестве киллера. Понятно, конечно, что такое преступление, с точки зрения закона, усугубило бы их положение, однако что-то мне подсказывает: этот тип не врет.

– А вам удалось установить, принадлежит или нет Марианна Мадзулло к каморре?

– Разумеется, принадлежит! Но капо не желает сообщать, где она сейчас находится, ведь это заставило бы его признаться, что они увезли женщину из отеля, куда поместила ее полиция, а значит, что они же и прикончили Катанью.

– Не понимаю. Если вы верите, когда он утверждает, что не они заказали убийство Сигуана, то зачем им было убивать Катанью, изобретая столь сложный план?

– Для меня тут тоже не все складывается, Петра. Но именно на этом мы теперь остановились и не можем ни на шаг продвинуться вперед. Когда мы найдем Мадзулло, появятся новые улики, вот увидите. А пока нельзя недооценивать и того, что уже сделано, ведь операция антикаморра продолжается.

– Да, но… дело Сигуана… боюсь, вы будете настолько заняты преступлениями мафии, что…

– Забудем о том давнем убийстве? Успокойтесь, Маурицио Абате ни о чем другом и думать не хочет. И мы обязательно найдем эту женщину, Марианну, она ведь ускользнула у нас прямо из-под носа, такое мы простить не можем. Верьте: итальянская полиция работать умеет.

– Я верю, комиссар Торризи, по-настоящему верю.

– А вы собираетесь в Рим? Было бы неплохо, если бы вы со своим помощником сами, напрямую, задали этим капо пару-тройку вопросов.

– Если понадобится, то скорее поедет Гарсон. А я должна все силы отдать допросам подозреваемых.

Мое решение было твердым – что-то вроде отданного самой себе приказа, который я не собиралась нарушить. Нет, я ни в коем случае не боялась соблазна, не боялась повторить ошибку, это уж точно, зато боялась, что неправильно поведет себя Абате.

Я переговорила с комиссаром, и он сразу согласился послать в Рим Гарсона. При условии, само собой разумеется, что будет соблюдаться строгий контроль над любыми расходами. Короче, вышло так, что пока один только Гарсон не ведал о внезапном повороте в своей судьбе. Я направилась к нему, чтобы сообщить последние новости, но сразу поняла, как сильно он сердит на меня.

– Ну что это за манеры – исчезать как привидение и не отвечать на звонки! Может, вы еще и здороваться со мной теперь перестанете?

– Я занималась очень важными делами, Фермин.

– Вот спасибо, теперь я могу спать спокойно!

– Я бы на вашем месте помолчала. Я тут хожу, хлопочу, чтобы именно вас отправили в Рим… Вы должны задать кое-какие вопросы одному из главарей каморры, которого они задержали.

Гарсон открыл рот от удивления.

– Но послушайте, Петра, вы уверены, что это будет правильно? Я ведь не говорю по-итальянски.

– И я тоже.

– Ваш итальянский ни в какое сравнение не идет с моим.

– Ispettore Абате рад будет послужить вам переводчиком. Вы ведь туда не лекцию читать поедете! Или вам не хочется?

– Как мне может не хотеться, инспектор? Я рад до смерти!

– Тогда хватит придумывать отговорки, давайте лучше посовещаемся.

Он послушно закивал. Мы пошли ко мне в кабинет, и я пересказала ему разговор с Торризи, потом мы стали обсуждать, какие именно вопросы стоит задать этому капо. Однако нам еще не было известно, какие сведения получили итальянцы на последних допросах, поэтому мы решили положиться на интуицию Гарсона. И я дала ему один совет, которым он должен будет руководствоваться в любых своих действиях:

– Главное для нас – Катанья, к нему все и сводите. Боюсь, что, расследуя мафиозные дела, итальянские коллеги в конце концов отодвинут на задний план убийство Сигуана. Вы должны тысячу и один раз возвратиться к связям этих типов из каморры с фабрикой Сигуана. А еще – тяните из них сведения про местопребывание Марианны Мадзулло.

– Не беспокойтесь, инспектор, я постараюсь сделать так, чтобы как можно больше внимания было уделено нашему делу.

– Договорились. Может, это прозвучит и некорректно, но пусть они хоть всю каморру целиком арестуют, нас это мало волнует, нас интересует совсем другое.

Гарсон отбыл на следующий день. Я осталась одна, но тревога меня не отпускала. И хотя все предусмотренные законом процедуры выполнялись без промедления, я только через день смогла допросить обоих подозреваемых. Из Италии были получены копии результатов проверки счетов, которые доказывали участие магазина “Нерея” в отмывании денег. Сангуэса работал над финансовыми документами, моя же роль во всех этих хлопотах практически сводилась к нулю. Коронас по согласованию с начальством все силы нашего комиссариата бросил на дело мафии, которое теперь приняло международный масштаб, расследовалось совместно с итальянской полицией и невероятно широко освещалось прессой. Убийство же Адольфо Сигуана, то самое вновь открытое дело, которое нам пока так и не удалось довести до конца, как будто уже никого не интересовало. Ну и пусть! Я все равно буду им заниматься.

Допрос следовало начинать, имея продуманный план, который помог бы мне добиться признаний, однако запасы моих стратегических возможностей уже давно иссякли. Я решила побеседовать с каждым по отдельности – и первым будет Рафаэль Сьерра.

Нетрудно было заметить, насколько плохо он выглядел. Его и без того тощее тело от переживаний словно еще больше усохло, под глазами залегли черные круги. В комнате для допросов находился также его адвокат. Я посмотрела на них весьма недобрым взглядом. Потом положила перед ними копию подробного отчета Сангуэсы.

– Все это с полной очевидностью доказывает участие “Нереи” в отмывании денег неаполитанской каморры.

– Комиссар поставил нас в известность, что мой клиент будет допрошен завтра. Не думаю, что вам есть смысл дублировать этот допрос.

Я глянула на адвоката, как смотрят на назойливое и весьма противное на вид насекомое.

– Хорошо, в таком случае вы можете удалиться, а мы с вашим клиентом побеседуем с глазу на глаз. Пожалуй, вашему клиенту такой вариант пойдет только на пользу.

Они обменялись взглядами, и, к моему удивлению, адвокат поднялся и вышел из комнаты. Когда мы остались одни, Сьерра едва слышно проговорил:

– Адвокат сообщил мне, что намерен отказаться от моей защиты. Он предпочитает держаться подальше от всего, что имеет хоть какое-то касательство к мафии.

– Может, вы хотите попросить другого защитника? Бесплатного? Вы имеете на это право.

Он печально помотал головой. Все указывало на то, что он готов давать показания. Я села, а он, не дожидаясь вопросов, начал:

– Ввязался в эту безумную авантюру сам Адольфо. А я не стал с ним спорить и выполнял его волю, как делал всю свою жизнь.

– Адольфо Сигуана уже не было в живых, когда вы с Нурией открыли магазин. Расскажите подробно о том, как все происходило, Рафаэль, для вас это последняя возможность рассказать правду. Мы ведь уже располагаем исчерпывающими доказательствами вашей вины.

Нервы его не выдержали, он вдруг заговорил торопливо, жалобным тоном:

– Если у вас имеются все доказательства, чего вы хотите от меня?

– Чтобы вы сами объяснили, как это случилось. Уверяю вас, чистосердечные признания облегчат на суде вашу вину.

– А какое вам дело до того, что со мной будет на суде?

– Суд станет для вас очень тяжелым испытанием, Рафаэль, вам грозит обвинение в убийстве.

– Вы с ума сошли!

– Следите за тем, что вы говорите! Нет, я не сошла с ума! Мы ведь знаем, как все было: Сигуан, запутавшись в долгах, пошел на сотрудничество с мафией. Какое-то время спустя он неизвестно почему решил от этого отказаться. Его отказ не устраивал каморру, и его убили. Как вы, так и Нурия были в курсе дела и после убийства Сигуана смогли без помех продолжать работать на мафию. Когда было решено возобновить расследование убийства, возникли некие сложности, и пришлось пойти на новые убийства, чтобы правда не выплыла на поверхность. Дошла очередь и до Катаньи – его смерть стала последней точкой.

Сьерра заплакал и стал, сам того не замечая, с такой силой отрицательно мотать головой, что слезы, ручьем лившиеся из его глаз, полетели во все стороны.

– Никогда, никогда мы не позволили бы убить дона Адольфо! Это не каморра, не они! Это простое совпадение – дона Адольфо убил жалкий сутенер, убил самым абсурдным образом. Никто из нас не имел к убийству никакого отношения.

– И у вас хватает совести говорить это? Вы уже забыли, что “жалкого сутенера”, как вы выражаетесь, заменил в нужный момент и в нужное время некий итальянец?

– Мне ничего об этом не известно, поверьте, ничего. Узнав про итальянца, я вообще перестал что-то понимать…

– А вот ваша компаньонка, надо полагать, все поняла правильно.

Мои слова его возмутили, он смотрел на меня с ужасом.

– Как вы можете так говорить? Это ведь ее отец! И Нурия обожала его, обожала…

– Однако она, судя по всему, не слишком торопилась помочь нам прояснить эту историю.

– А что она могла сделать? Ее так же, как и меня, поражал каждый новый факт, добытый вами после возобновления расследования.

– Вы, по всей видимости, готовы до конца выгораживать дочь своего шефа? Но ведь тогда обвинение в убийстве падет на вас одного.

– Нурия ничего не знала, инспектор, клянусь честью.

Я встала и, не произнеся ни слова, вышла. Этот идиот так и не пожелал сказать ничего, что могло бы меня заинтересовать. Его признание в связях с каморрой сейчас уже мало что давало. Я спрашивала себя, почему он уперся, почему выгораживал Нурию, хотя такое поведение безусловно вредит ему самому. Интересно, они и вправду были любовниками или мне это только почудилось? У меня даже мелькнула мысль, что Сьерра, возможно, и не врет. А вдруг он и вправду не знал, что мафия решила ликвидировать его шефа? Но ведь трудно поверить в то, что он, как и Нурия, сразу же, без тени сомнения, принял первую же, и такую шаткую, версию убийства Сигуана.

Мне нужно было сохранять хладнокровие, но сейчас состояние мое оставляло желать лучшего, нервы совсем разгулялись, поэтому я решила перенести допрос Нурии Сигуан на следующий день. И ведь никто этого даже не заметит; на самом деле все настолько поглощены делом барселонской каморры, что я могла бы прямо сейчас спокойно отправиться домой. Я осмотрелась по сторонам, меня здесь вроде бы и не было. Потом потихоньку надела плащ и вышла на улицу.

Когда я переступила порог своего дома, Маркос еще не вернулся. Я чувствовала себя довольно усталой, но мне вдруг непонятно почему захотелось что-нибудь приготовить. Я заглянула в холодильник: лук-порей, помидоры, баклажаны, кукуруза… Не так уж и плохо, что-нибудь можно придумать… Я резала овощи, а заодно под самый корень отрезала и все мысли о работе. Я начала что-то напевать, и мне стало лучше. Когда все овощи оказались в кастрюле с кипящей водой, зазвонил телефон. Это был Уго, мой пасынок.

– Прости, что я тебя беспокою, Петра, но тут заварилась такая каша… Марина плачет. Может, ты сможешь ее успокоить.

– Какая именно каша – манная, рисовая?

– Петра, дело по-настоящему серьезное. Мать Марины нашла у них дома книжку, ну ту, про певицу, и просто взбесилась.

– Про танцовщицу.

– Что?

– Книга была про танцовщицу, а не про певицу.

– Да какая разница? Главное, что книжку она отобрала и еще как следует отругала Марину за то, что та читает такие вещи. Бедная Марина весь день провела с нами, только она все плачет и плачет. Может, ты ей что-нибудь такое скажешь, чтобы она успокоилась.

– Давай позови-ка ее.

Марина взяла трубку не сразу, и все это время я не переставала осыпать себя упреками: “Ну кто тебя просил лезть со своими книжками? Дура ты, Петра, самая настоящая дура”. Потом я услышала, как кто-то, взяв трубку, хлюпает носом.

– Марина, что случилось?

– Ничего.

– Ты чем-то расстроена?

– Моя мама – истеричка.

Я нажала у себя в голове кнопку осмотрительности, благоразумия и буржуазной добропорядочности – и в итоге изрекла следующее:

– Твоя мама права, а я, наверное, была не права, купив тебе эту биографию. Такое чтение не слишком годится для твоего возраста.

– Да я уже половину прочитала, и мне ужас как понравилось!

– Там рассказывается про жизнь очень несчастной женщины, которая много раз влюблялась, но всегда это кончалось плохо.

– А почему мама отняла у меня книгу? Мне ведь нет дела ни до каких там мальчишек!

– Верно, но злосчастные судьбы – не самая подходящая тема для твоего возраста.

– Но она была чудесной танцовщицей!

– Да, однако вела себя черт знает как, тут не поспоришь.

– А ты сама читала эту книгу?

– Да.

– Тогда хоть расскажи мне, чем там все кончается.

Я чуть поколебалась – следовало контролировать даже тон, которым я говорю. И наконец произнесла, взвешивая каждое слово:

– Она погибла – была задушена собственным шарфом, он намотался на колесо открытого автомобиля, в котором она ехала.

– Ого! – Это был единственный комментарий Марины.

– Сама видишь, какая нелепая смерть.

– Значит, самое интересное я не прочитаю! – воскликнула она с досадой.

Я решила и дальше держаться выбранной линии.

– Марина, тут ничего не поделаешь: твоя мама – это твоя мама. Чуть позже ты непременно дочитаешь эту книгу до конца. А теперь пообещай мне, что перестанешь реветь.

– Хорошо, – сказала она примирительно.

– На выходные увидимся.

Я кинулась на кухню, испугавшись, как бы кипящая вода из кастрюли не выплеснулась наружу, но ничего такого не случилось. Я приготовила-таки ужин, хотя веселое мое мурлыканье сменилось ворчанием – против детей, брака с разведенными отцами и современных танцев в целом.

В половине десятого Маркос появился на кухне, куда его привел запах, от которого он, кажется, просто обалдел.

– Не знаю уж, что за чудо здесь готовится, но я бегу накрывать на стол.

– Прежде чем мы сядем ужинать, я должна сообщить тебе, что говорила с Мариной и…

– Да знаю я, знаю, что ты сейчас сообщишь: Сильвия конфисковала книгу про Айседору Дункан и разыграла трагедию в трех актах. Так?

– Так, а откуда ты знаешь?

– Она сама мне звонила и во всех подробностях описала эту историю.

– И что ты ей сказал?

– Ничего особенного, но потом она совершила ошибку – спросила, как меня угораздило жениться на столь безответственной персоне. И тут я ей ответил, что, если бы мне нужна была персона ответственная и скучная, то я продолжал бы жить с ней.

– Мне жаль, Маркос, я…

– Петра, сегодня я подписал хороший контракт с хорошим клиентом. Я очень доволен, а ужин пахнет волшебно. Не хочу ничем портить себе настроение. Считай, что сегодня это мой лозунг, и я от него ни за что не отступлюсь.

Я расхохоталась, и мы отправились ужинать. Такого рода невозмутимость и умение отодвинуть от себя мысли о неприятном – черта чисто мужская.

Гарсон, позвонивший из Рима, был в то утро первым человеком, с которым мне довелось говорить. Я обрадовалась, услышав его голос. Он же был в восторге от того, что снова на какое-то время оказался за границей.

– Ну как продвигаются допросы, Фермин?

– Я работаю вместе с Торризи и Абате. Когда надо, задаю вопросы, Абате переводит. Ох уж и типы в этой каморре, Петра! Вы даже представить себе не можете! Упертые, с мордами висельников, все их преступления у них на рожах написаны. Вы бы, к слову сказать, велели их арестовать за один только их видок.

– А кроме эстетических впечатлений, что-нибудь еще вам удалось получить?

– Они обо всем рассказывают Торризи: про бизнес в Барселоне, про магазины в Риме… Но вы там у себя об этом уже знаете, я уверен, потому что наши здешние коллеги постоянно обо всем информируют Коронаса. Но если говорить о том, что интересует нас с вами… ничего нового, инспектор. Они ни в какую не желают признать, что пять лет назад отправили Катанью в Испанию с заданием убить Сигуана. Да и свою причастность к ликвидации Катаньи они отрицают. А как там у вас с этими двумя?

– У меня происходит нечто похожее: оба твердят, что знать ничего не знают про убийство Сигуана.

– А вдруг Абелардо Киньонес и вправду был убийцей, а Катанья – просто его дружок, случайно заглянувший на ту квартиру?

– Версия достаточно фантастическая. Ведь тогда получается, что потом миляга Киньонес удрал в Марбелью, чтобы поразмышлять над случившимся, и в конце концов покончил с собой, осознав всю тяжесть своей вины.

– Да, конечно, моя шутка была не слишком удачной, но история с Катаньей приводит меня в отчаяние. Ничего нельзя понять!

– Какие у вас планы на ближайшее время?

– Я послушаюсь совета Торризи и еще на пару дней задержусь в Риме.

– А про Марианну Мадзулло ничего нового не появилось?

– Ничего, но Абате буквально носом землю роет, день и ночь этим занимается. А знаете, что мне сказал ispettore про вас? Он сказал, что вы великолепный полицейский и человек незаурядный.

– Очень любезно с его стороны. Передайте ему, чтобы перестал молоть чушь и нашел наконец Марианну.

– Хорошо, я подумаю, передавать ему это или нет.

– Послушайте, Фермин, я не собираюсь брать на себя роль строгой мамаши, однако хочу вам напомнить: вы должны время от времени звонить Коронасу, а также ежедневно посылать отчеты судье. Да, и не вздумайте снова фотографироваться с центурионами, не то я вас уволю!

– Хорошо, мама… то есть инспектор.

– А теперь спрошу из чистого любопытства: вы взяли с собой жизнеописания императоров?

– Если честно, я это чтение бросил – после Калигулы там все пошло вразнос. Беатрис, правда, рассвирепела и в качестве наказания сунула мне “Грозовой перевал”.

– И вам нравится?

– Не знаю, что сказать, как-то там все, на мой вкус, преувеличено, хотя то же самое я подумал и про жизнь Калигулы, а ведь так было на самом деле.

Я закатила глаза, хотя младший инспектор и не мог меня видеть, а потом простилась с ним, постаравшись приободрить. Мне легко было отыскать нужные слова, потому что именно в таких нуждалась и я сама. Приближался час допроса Нурии Сигуан, и сердце мое временами сжималось. Трудно было преуменьшить значение этого допроса. Последняя карта решала исход игры. Я тщательно проанализировала все обстоятельства, и мне показалось, что я уже довольно неплохо разобралась в психологии этой женщины. И тем не менее меня не отпускал страх – возможно, для спокойствия не хватало присутствия Гарсона, который умел все поставить на свои места. В любом случае мне требовалось побольше уверенности в себе. А так как я не склонна полагаться на немедленный благотворный результат молитв, то сочла за лучшее завернуть в “Золотой кувшин” и выпить виски. Никогда раньше мне не случалось выпивать до десяти утра, и должна признаться, что результат получился блестящим. Мой желудок сразу проснулся, и по всему телу помчался поток горячей крови. Из “Кувшина” я вышла в таком настроении, о каком до этого не могла и мечтать: мне было на все наплевать. Я поняла, что предопределение – не столь абсурдная вещь, как хочет внушить нам католицизм, и бывают случаи, когда сами мы не в силах управлять ходом событий. Короче, если допрос не даст ничего нового, это не будет на сто процентов моей виной. Так что в комнату для допросов я вошла с той единственной надеждой, которая никогда не должна оставлять человека: что судьба проявит ко мне благосклонность.

Глаза у Нурии Сигуан были такого синего цвета, какой трудно встретить в окружающей нас природе. Это был сияющий цвет, тот, что сразу наводит на мысли о чистоте, незамутненности. Взгляд ее был спокойным, но при этом из него исчезла всегда отличавшая его примесь цинизма. Что можно было прочесть в нем сейчас: высокомерие, гордость, желание внушить страх? Справа от нее находился адвокат Октавио Местрес, франтоватый и элегантный красавчик, который, едва увидев меня, сразу шагнул вперед. По этой детали и по тому, что он заговорил сразу же, даже не дожидаясь моих вопросов, я поняла: они уже выработали стратегию защиты, которую намерены использовать против меня.

– Добрый день, инспектор. Моя подзащитная, сеньора Сигуан, целиком и полностью отвергает все собранные против нее улики и намерена заявить, что нарушения, имевшие место в магазине “Нерея”, ни в коей мере не могут быть поставлены ей в вину, потому что она о них не знала. На самом деле она никогда не занималась бухгалтерскими документами магазина на регулярной основе, изо дня в день, всей финансовой частью ведал ее компаньон.

Я глянула на него так, словно он был предметом, который кто-то швырнул из окна прямехонько мне под ноги. И надо полагать, это алкоголь дал мне смелости бросить ему:

– Убирайтесь вон!

– Что вы сказали?

– Я велела вам убираться вон, покинуть помещение, испариться! Теперь, надеюсь, понятно?

Он с напускным лукавством улыбнулся и посмотрел на Нурию, как учитель смотрит на ученика, когда хочет внушить ему: “ Ты ведь знаешь, что надо говорить”. Женщина, не скрывая отвращения, отвела глаза. Когда адвокат уже исчез за дверью, я услышала ее апатичный голос:

– До чего тупы мужчины! Правда?

Мне трудно было поверить, что она словно бы искала моей поддержки. Я внимательно вгляделась в выражение ее лица, стараясь не упустить мельчайших деталей.

– Не знаю, так ли он туп в своей частной жизни, но как адвокат, безусловно, никуда не годится. Короче, именно эту линию поведения вы решили разыграть перед судьей – свалить всю вину на плечи вашего компаньона? Имейте в виду, он ведет себя по отношению к вам совершенно иначе.

– Это логично – видимо, он решил говорить правду.

Я почувствовала, как в ней стало расти напряжение, хотя она старалась изобразить непринужденность. На меня это совершенно не подействовало.

– С такими сказками вы далеко не уедете, Нурия. Если вы сами или этот болван, ваш адвокат, хотя бы бегло прочитали кучу бумаг, на которые опирается выдвинутое против вас обвинение, вы не могли не понять: ваше с Рафаэлем участие в делах мафии доказано безоговорочно.

– Тогда какого черта вы снова взялись меня допрашивать?

– Сегодня я собираюсь поговорить с вами совсем о другом – об обвинении в убийстве.

– А вот для такого обвинения у вас нет ни малейших доказательств, да и судья его против меня не выдвигал.

Без толку было даже пытаться на чем-нибудь подловить ее, а уж тем более запугать. И тогда я подумала: что ж, раз она держит свои нервы в узде, дам-ка я волю своим. Я поднесла указательный палец прямо к ее носу и помотала им вверх и вниз.

– Нурия, хватит валять дурака, вы ведь замешаны в убийстве своего отца. Мне осталось только выяснить, участвовали вы лично в его организации или узнали о преступлении, когда оно уже было совершено. Я допускаю и этот последний вариант – и тогда вы будет считаться лишь соучастницей. Так что, полагаю, вам выгоднее признаться, рассказать мне, как все произошло. Только таким образом вы можете выбраться из этого дерьма.

– Не смейте говорить со мной в таком тоне.

– А вы все еще считаете, что находитесь в салоне красоты, а я здесь выполняю роль, скажем, визажистки, так, что ли? Нет, вы находитесь в полиции, и инспектор полиции утверждает, что вы убили своего отца. Поймите же это наконец!

Мой крик ошеломил ее. Она смотрела на меня, словно не веря своим ушам. Изобразить оскорбление было бы в данной ситуации слишком мало, а как вести себя иначе, она не знала.

– Как вы смеете?..

– А что уж такое ужасное я посмела сделать, Нурия? Закричала на вас, выложила всю правду в глаза графине де Сигуан? Да кто вы такая? Дочка мерзавца, служившего мафии, которого потом вы же и прикончили при помощи своих верных друзей. Я ведь допрашивала и куда более высокопоставленных и уважаемых шлюх, чем вы, и с куда более внушительной родословной.

В первый раз за все время наших встреч маска, которая неизменно заменяла ей лицо, вдруг соскользнула с него, и Нурия разрыдалась. В ее плаче смешались удивление, ужас, стыд и бешенство. То, что она попала в положение, когда с ней смели так обращаться, явилось для нее немыслимым унижением. Мне бы, конечно, следовало и раньше сообразить, как на нее может подействовать самая элементарная полицейская грубость.

– Хватит реветь, ни черта это вам не поможет! Лучше начинайте рассказывать! Кто нанял итальянского киллера? Кто убил Абелардо Киньонеса? Говорите! Сьерра? Или вы вдвоем?

Лицо ее пылало, она сказала:

– Рафаэль Сьерра ничего не знает про убийство! – Она помолчала, и я уже было решила, что она вот-вот сознается. Я задержала дыхание, но она продолжила: – Как вы могли подумать, что он или я… Какой ужас!

– Неужели вы полагаете, что я должна вам верить, верить человеку, который продолжает врать, отрицая то, что уже полностью доказано, и валит всю вину на своего компаньона?

– Я не убивала отца, инспектор, вы должны мне поверить.

– Я не могу вам верить, Нурия.

– Правда, что мы согласились работать с этими типами из каморры, отрицать бессмысленно. Да, я признаю: мы сотрудничали с ними. И схему унаследовали от моего отца, именно он все это закрутил незадолго до смерти. Но отцу очень быстро надоело ходить у кого-то в подчинении, вместо того чтобы самостоятельно управлять собственным предприятием, и…

– И он решил порвать с каморрой, но мафиози и вы двое помешали ему, лишив его жизни!

– Нет! Все было не так! Мы всего лишь условились с ним, что он передаст фабрику в мои руки и в руки Рафаэля, а мы будем продолжать дела с мафией.

– Не похоже, чтобы ваш отец пошел на это, он был из другого теста. Он хотел умереть, не покидая капитанского мостика, а без каморры его корабль давал течь то тут, то там. Легче было убить его, закрыть унаследованную фабрику и начать все заново, не порывая связей с прежними друзьями. Я ведь не ошибаюсь, правда?

– Нет, нет, нет!.. – завопила она, полностью потеряв контроль над собой. – Я призналась в том, что действительно сделала, но вам никогда не добиться, чтобы я взяла на себя преступления, которых не совершала, никогда.

– Может, это сделал Сьерра?

– Я не стану валить убийство на невиновного!

– А откуда вам известно, что он невиновен?

– Он хороший человек.

– Он ваш любовник, Нурия, Рафаэль – ваш любовник?

– Нет, – прошептала она.

– Я не раз задавалась вопросом, не выглядит ли чрезмерной верность Рафаэля Сьерры памяти вашего отца. Но если предположить, что вас с ним связывают любовные узы, это многое бы объяснило.

– Оставьте в покое мою личную жизнь, я замужняя женщина.

– Я имела разговор с вашим мужем, разве он вам об этом не сообщил?

Вопрос оказался для нее неожиданным, а также болезненным, с нее тотчас спала вся агрессивность, она начала вести себя как жертва, хотя и попыталась возразить:

– Неужели вы полагаете, что имеете право на все что угодно, инспектор? Что вам позволено лезть в частную жизнь постороннего человека и своими грязными подозрениями пачкать там каждый уголок?

– Послушайте, Нурия, может, хватит? Я ведь не собираюсь писать вашу биографию, не получив на то вашего позволения, и не сочиняю скандальную статью для дамского журнала. Я занимаюсь расследованием убийства, поймите же наконец! Создается впечатление, что до вас все еще не дошло, в каком положении вы оказались.

– Вы совершенно безнравственная особа.

Я не удержалась от издевательского смеха и быстро стала собирать бумаги, разложенные на столе. Надо было поставить на этом точку, наша беседа уже начала слишком походить на кудахтанье двух куриц, выбившихся из сил.

– Я передам отчет о вашем заявлении судье и еще раз вызову вас на допрос. Можете идти.

Она вышла, не проронив ни слова, и походка ее теперь была куда менее гордой, чем обычно. Я налила себе немного воды и залпом выпила. Задача оказалась тяжелее, чем я воображала, может быть, даже невыполнимой. Я решила пойти к Коронасу. Рассказала ему, что Нурия Сигуан только что призналась в связях с каморрой. Он посмотрел на меня равнодушным взглядом:

– У нас уже собралось столько доказательств ее вины, что признание мало что к этому добавляет.

– Но я никак не могу добиться, чтобы она призналась в убийстве отца.

– Между прочим, и та информация, которую мы получаем из Рима, от Торризи и Гарсона, тоже не наводит нас на след убийцы. Пожалуй…

– Пожалуй – что, сеньор?

– Пожалуй, вам следует разжать челюсти и выпустить добычу. Раз нет доказательств…

– Нет уж, пока я постараюсь их не разжимать.

– Как желаете, но время ваше истекает, пора предъявлять обвинение. Судья вынес постановление о заключении Сьерры и Сигуан под стражу, назначив исключительно высокую сумму залога за освобождение. Что же касается нашей совместной с итальянцами операции против каморры, то, думаю, нам еще предстоит несколько дней работы, но не больше.

– Вас интересует только это, не правда ли, комиссар? Шум на весь мир и успехи в борьбе с мафией. А дело об убийстве Сигуана отошло на самый что ни на есть задний план.

Он выпрямился, не поднимаясь со стула, и посмотрел на меня с такой злобой, какой я никогда раньше в его глазах не видела.

– Что вы сказали, инспектор Деликадо? Вам надо вести себя осторожней, гораздо осторожней. Иногда человек, расследующий то или иное преступление, настолько одержим этим делом, что может совершить много ошибок, а из всех ошибок худшая – грубо разговаривать со своим начальством.

– Простите.

– Так-то лучше. У вас остается очень немного времени, чтобы до чего-то докопаться в деле Сигуана. Мы с судьей дадим вам разумный срок. И если по истечении этого срока не всплывут на поверхность существенные улики или вы не получите от подозреваемых откровенных признаний, вам придется присоединиться к операции “антимафия”, в которой уже задействованы многие ваши товарищи. А дело Сигуана будет закрыто.

– Будет исполнено, – отчеканила я, подчеркивая сугубо официальный смысл этих слов.

Он искоса глянул на меня, но того, что при этом подумал, вслух не произнес. Как и я тоже. Раскрепощение, которое приносит выпитое утром виски, имеет, оказывается, и свои негативные стороны.

На следующий день вернулся из Рима Гарсон. Так как он не предупредил меня о своем приезде, я решила, что он ничего нового не привез. Выражение его лица только подтвердило эти догадки. Мне бы хотелось, чтобы на моем лице никаких чувств не отразилось, однако, без всякого сомнения, мое разочарование было слишком заметно, поскольку Гарсон тотчас сказал:

– Я старался, инспектор, поверьте, я очень старался. Торризи и Абате – тому свидетели. Но задача оказалась выше человеческих сил: или эти типы сделаны из камня, или они и вправду не посылали киллера убивать фабриканта.

И все-таки огорчение мое было относительным. Раз у нас нет убедительных улик, разоблачающих этих мафиози, то чего ради они сами станут в чем-то сознаваться? Ну кто, скажите на милость, возьмет на себя ответственность за убийство, случившееся пять лет назад, за убийство, о котором к тому же мы так мало знаем? И хозяева “Нереи”, и главари мафии, судя по всему, уже давно спрятали концы в воду, и от всего этого начинало омерзительно попахивать висяком. Кроме того, все вокруг вроде бы были рады и счастливы, поскольку наше расследование помогло вскрыть грязные дела каморры в Барселоне. Даже Гарсон, как мне показалось, уже готов был начать отступление.

– Ну что тут поделаешь, инспектор? – ответил он на мою очередную жалобу. – Мы уперлись в стену, и хоть тысячу раз колотись об нее головой, толку не будет.

– Тогда давайте все это бросим и встанем на позицию буддистов: примем все как есть – мол, ничего тут особенного и не произошло, так? Иногда у меня появляется чувство, будто никто, даже вы, в глубине души не хочет знать, что же случилось на самом деле.

– Напрасно вы так говорите! Я продолжаю сильно надеяться на ispettore Абате. Он ведь почти такой же упрямый, как и вы, и так же ни за что не смирится с бесславным финалом. Он обещал мне, что сам, по своей инициативе, продолжит расследование.

– Да уж, в этом вы можете не сомневаться! Чтобы человек, которому никто не поручал участвовать в этом расследовании, а оно к тому же ведется в другой стране, стал таскать за нас каштаны из огня…

– Вы несправедливы, инспектор. Когда у вас плохое настроение, вы бываете страшно несправедливы ко всем вокруг.

Это замечание, которого я никак не ожидала, кольнуло меня хуже укуса какого-нибудь зловредного насекомого. Я разозлилась и заговорила с Гарсоном с тем железным спокойствием, с каким обращаются к врагу:

– Не советую вам забывать о границах дозволенного, младший инспектор. Если я допустила доверительные отношения между нами, это отнюдь не значит, что вы можете позволять себе все что угодно. Каждый должен помнить свое место, ясно?

По лицу его я поняла, что он словно получил удар хлыстом. Но я не заметила и тени гнева – только печаль.

– Извините меня, инспектор, больше это не повторится.

Десять минут спустя я уже раскаивалась в своих словах, но было бы куда хуже, попытайся я сейчас что-то исправить. Я велела привести Рафаэля Сьерру на очередной допрос, хотя настроение мое вряд ли было подходящим для какой-либо работы. Сьерра явился с видом мученика, брошенного в яму со львами; и я, увидев его в таком ужасном состоянии, накинулась на него, словно была еще одним зверем, возжелавшим загрызть беднягу до смерти. Я засыпала Сьерру вопросами, все теми же и заданными все в том же тоне. Он отвечал с трудом, как будто находился на грани своих эмоциональных возможностей. А я все спрашивала и спрашивала, пока он вообще не перестал даже голову поднимать для ответа. Тогда я презрительно расхохоталась:

– Я пришла к мысли, сеньор Сьерра, что, возможно, вы не знаете никаких подробностей, касающихся смерти вашего шефа. Вы знаете только одно: кто совершил убийство.

Он молча покачал головой. Он изнемогал, не мог больше вынести этот натиск – снова и снова повторяющийся, не дающий ему пощады, почти абсурдный.

– Это сделала Нурия, правда?

– Нет, инспектор. Нурия Сигуан никого не посылала убивать своего отца. Если бы она это сделала, она бы мне рассказала.

– Вам, простому компаньону, который прежде был служащим у ее отца? Простите, но я в этом сомневаюсь.

Он посмотрел на меня почти умоляюще:

– У нас с Нурией был роман, и длился он многие годы, инспектор.

– Я так и думала.

– Она вам об этом не сказала?

– Нет. Наверное, она знает, что данное обстоятельство на суде ни ей, ни вам не поможет.

Он махнул рукой, и этот жест очень красноречиво отражал его моральное состояние: ему было уже все безразлично, больше он бороться не хотел, он сложил оружие.

– Я не стану отрицать своих дурных поступков, инспектор, но только тех поступков, в которых уже и так признался. Про убийства я ничего не знаю.

Что ж, подтверждение любовной связи Нурии и Рафаэля существенно вперед меня не продвинуло. Что мне толку от этой информации, чем она может мне помочь? И вдруг я поняла: если это и не бриллиант, то по крайней мере камень, который можно использовать в качестве снаряда. Я не стала слишком долго раздумывать над тем, что собиралась сделать, мною двигало скорее отчаяние, чем здравый смысл, ведь передо мной не открывалось ни единой щелочки, в которую можно было бы просочиться, в моем распоряжении не осталось ни одного трюка, который помог бы добиться успеха. Мы практически подошли к финалу.

Я вызвала в комиссариат мужа Нурии, и он, наверняка зная, что выбора у него нет, согласился прийти. Я приняла его у себя в кабинете с подобающей случаю улыбкой, которую в буквальном смысле слова отрепетировала перед зеркалом.

– Поверьте, я сожалею, что пришлось вас побеспокоить, сеньор Кодина.

– Если мы сразу обратимся к сути дела, беспокойства будет гораздо меньше. Завтра я лечу в Пекин, и у меня еще есть дела, которые надо завершить в Барселоне.

– Ваша супруга и Рафаэль Сьерра на протяжении многих лет были любовниками, – заявила я ему без всяких церемоний.

Он посмотрел на меня разочарованно, потом улыбнулся:

– Вы вызвали меня, чтобы сообщить это, инспектор? Вот уж не знал, что сейчас полиция занимается любовными похождениями.

– Вам это было известно?

– А какое это имеет значение? Кажется, я вам успел сказать, что жизнь Нурии меня уже не касается.

– Или она все еще касается вас до такой степени, что вы всячески стараетесь покрывать жену?

– Понятно. Вы полагали, будто я выйду из себя, узнав, что жена мне изменяла, и что если я покрывал какие-то ее дела, то страшный гнев заставит меня переменить позицию. Это был бы слишком уж классический вариант сценария, вам не кажется?

– Но я ведь должна была попробовать. Иногда мы в душе сохраняем что-то атавистическое, – сказала я искренне.

– На ваш взгляд, во мне осталось что-то атавистическое?

– В очень малой степени.

Он рассмеялся, и смех его звучал чересчур пронзительно, как случается с теми, кто смеяться не привык.

– Вы мне нравитесь, инспектор Деликадо. Так вот, если бы я знал, что моя жена в те времена хоть каким-то боком была связана с организацией этого преступления, я бы сейчас молчать не стал. Но мне ничего об этом не известно, больше того: я не верю в ее причастность к убийству. Нурия – женщина холодная, властная, всегда всем недовольна, но ей никогда не хватило бы духу на преступление против собственного отца. Разве вы сами не видите, какого мужчину она выбрала себе в любовники? Совершенно безвольного, которым она могла крутить и вертеть по своему усмотрению. Она ведь не попыталась завоевать человека с сильным характером. Нет, ее устроил самый легкий вариант, устроила покорность Сьерры, всю жизнь благоговевшего перед семьей, которой она кичилась. И вы полагаете, подобная особа способна совершить жестокое преступление?

– Но когда она вышла за вас…

– С этим я только что разделался. Я уже подал заявление о разводе. Вся эта история стала получать слишком большую огласку, что вредит моему престижу; то есть теперь у меня появился прекрасный повод для немедленного развода.

– Надо признать, вы откровенны.

– В вашем мире правила очень просты: полиция карает за преступление. В моем мире они тоже не многим сложнее: каждый стремится стать победителем. Вот и все.

– Я пожелала бы вам удачи, но, пожалуй, вы и без таких пожеланий прекрасно обходитесь.

– А вот я вам удачи искренне желаю, ведь, насколько можно судить, вам она нужна куда больше, чем мне. Только не забывайте, инспектор: семья Нурии – это трясина, где под каждым камнем – черви, в каждом уголке – гниль и тлен. К тому же у всех у них голова не в порядке. Учтите это.

Беседу с ним я закончила с противоречивыми чувствами. С одной стороны, ясность мыслей этого человека восхитила меня. С другой – по сути своей то, что он говорил, звучало отвратительно. Быть победителем – вот единственная для него мораль. И если по пути к успеху ты ненароком совершаешь ошибки, их надо исправить – вот и все. Не уверена, чтобы мне хотелось быть такой, как он, однако уже одно то, что я в этом не уверена, привело меня в смятение.

Встретив в кабинете Гарсона, я вспомнила, что он обижен на меня, и не знала, как себя вести. Он же попытался облечь свою речь в ироническую форму, но это вышло у него ужасно неуклюже:

– Я пришел не для того, чтобы докучать вам, инспектор. Судья требует, чтобы мы с вами объединили наши отчеты: мой римский и ваши за последние дни. Так что если у вас нет более важных дел и если вы согласны уделить мне кроху вашего времени…

– Идите к черту, Фермин! – взорвалась я, и это был крик души.

На беду, в этот самый миг в кабинет вошел комиссар Коронас, который, разумеется, услышал мой вопль. Он заговорил с порога:

– Петра, вы знаете, какой сегодня день недели?

– Пятница, сеньор.

– Точно. Так вот, я вас прямо сейчас отпускаю домой – и не возвращайтесь до понедельника. По-моему, на вашем поведении уже начинает сказываться чрезмерная занятость.

– Если вы так хотите, комиссар, я уйду. Во всяком случае, тогда никто больше не будет отравлять мирную и дружественную атмосферу этого чудесного места.

Произнося подобную чушь, я поспешно кидала в сумку свои вещи. Коронас и Гарсон молча на меня взирали и, когда я с ними попрощалась, почти в один голос ответили:

– Счастливых выходных, инспектор Деликадо.

Домой я приехала, пылая жестокой обидой на весь мир. Домработница уже ушла, иначе и она попала бы мне под горячую руку. Холодильник был заполнен едой – да, конечно, ведь эти выходные с нами проведут дети.

Где-то часов в шесть появились близнецы, потом – Марина. Я читала роман, но когда они разложили на ковре в гостиной огромный пазл, я стала вместе с ними думать и гадать, как лучше соединить детали. Это занятие помогло мне расслабиться, как и нелепая музыка, которую Тео поставил на CD. Я стала что-то напевать и налила себе пива, чтобы оно помогло мне лучше понять тайну головоломки. Я вздохнула, явно начиная успокаиваться.

В девять вернулся Маркос, и мы с ним взялись готовить ужин: гамбургеры, рис с овощами и огромную миску салата. За столом ничего необычного не произошло. Единственной темой, которая могла вызвать напряжение, была Айседора Дункан, но имя ее всплыло лишь под конец, да и то заговорили о ней мы с Мариной наедине.

– Ты можешь еще раз мне объяснить, как умерла эта танцовщица? – спросила девочка.

Я повторила свой рассказа – весь эпизод с длинным шарфом, стараясь не слишком вдаваться в детали. Я наблюдала за тем, как мои слова вызывали на ее лице любопытство, растерянность, ужас, восторг. Мне было понятно, что в ее воображении отныне появился идеальный женский образ, хотя она не очень ясно себе представляла, кто такая эта Дункан.

Суббота прошла без происшествий – в тихих и мирных семейных занятиях, в воскресенье мы выехали за город и пообедали в ресторане. После обеда дети разъехались по домам. Мы с Маркосом, каждый со своим стаканом в руке, сели читать. Первые глотки джина-тоника пришлись как нельзя кстати, но понемногу мысли о неминуемом понедельнике и мучительные воспоминания о служебных неурядицах сделали свое дело: я начала терять нить повествования, погружалась в сумбурные размышления и в конце концов стала выстраивать какие-то нелепые гипотезы. А что, если в этом деле появились какие-то новости, однако комиссар Коронас запретил звонить мне домой и сообщать о них? А что, если комиссар уже решил закрыть дело? В волнении я вскочила на ноги и швырнула книгу на диван. Маркос смотрел на меня поверх очков:

– Что с тобой, Петра?

– Ничего.

– Дорогая, дальше так продолжаться не может, ты слишком переживаешь из-за этого убийства.

– И что ты предлагаешь? – спросила я не без иронии.

– Если тебе не хватает выдержки, хладнокровия, чтобы довести до конца работу, надо просить себе замену.

Я почувствовала, как лицо мое вспыхнуло.

– Я не такая, как ты, Маркос. Нет во мне хладнокровия и независимости, которые позволяют тебе жить так, словно ты теннисный судья: сидишь себе невозмутимо на своей вышке, следишь оттуда за игрой и элегантно, непререкаемым тоном указываешь игрокам на их ошибки. Я тебе завидую, честное слово. Скажи, что лежит в основе такого поведения: высокомерие, равнодушие?

– Тебе хочется устроить ссору?

– Нет, мне хочется услышать твой ответ.

Он сделал над собой усилие, чтобы не встать и не уйти, хотя именно такой должна была быть его естественная реакция. Он выглядел раздосадованным и обиженным.

– Для любого архитектора главное – равновесие. Фундамент держит здание, стены отгораживают его от внешнего мира, крыша защищает от непогоды. Все должно быть гармонично, хорошо вымерено, ни одна часть не должна весить больше всего остального, каждый элемент опирается на соседний. Вот секрет, которым я стараюсь руководствоваться в жизни.

– Иначе говоря, для тебя все равноценно: работа, твои дети, я и даже часы отдыха.

– Разумеется, есть вещи более важные, чем другие, хотя я готов утверждать, что не ты являешься тем элементом, который защищает меня от непогоды.

– Благодарю покорно, так я и думала. Но я служу в полиции, и те элементы, с которыми мне приходится бороться, ничем нельзя уравновесить: это улики, которые никак не желают отыскиваться, это подозреваемые, которые отказываются говорить правду, это человеческие поступки, вызванные безумием, корыстью или злом в самом своем неприкрытом виде… Какое здание, по-твоему, можно из всего этого построить – бордель? Нет, Маркос, моя профессиональная жизнь не предполагает сидения в тиши мастерской за расчетами, мне приходится иметь дело с самым плохим, что есть в обществе, так что не говори мне о равновесии – я просто не знаю, что ты имеешь в виду.

Я выпалила все это сквозь зубы, глаза мои сверкали. Маркос закрыл книгу, встал и тихо спросил:

– Я иду спать, ты придешь?

– Нет! – завопила я.

Оставшись одна, я налила себе еще джина-тоника и выбрала диск с джазом. Поскольку думать сейчас я была не в состоянии, попыталась сосредоточиться на музыке. Внезапно меня накрыло мягкой волной сонливости, и отчаяние сразу куда-то улетучилось. Я чувствовала, что засыпаю, и не хотела сопротивляться. Не знаю, сколько времени прошло, когда меня разбудил звонок мобильника. Я посмотрела на часы – три утра. Я узнала голос Абате:

– Петра? Я долго не решался тебе позвонить, но утром, как можно раньше, ты должна вылететь в Рим, без этого не обойтись.

– Что случилось?

– Мы нашли Марианну Мадзулло. Она задержана, и, думаю, ты захочешь…

– Я вылечу первым же самолетом, – перебила я его.

Двигаясь как зомби, я направилась в спальню. Наклонилась над спящим Маркосом и поцеловала его. Не до конца проснувшись, слегка ошалелый, он пробормотал:

– Про непогоду… на самом деле я ничего такого не думаю.

– Брось ты эту непогоду, – прошептала я ему на ухо. – Я хочу…

Он тотчас же приподнял одеяло и дал мне место рядом с собой. Потом обнял меня. Его руки были первоклассным архитектурным элементом, тем крепким и надежным кровом, который способен защитить от дождей, гроз, ураганов и любых других бесчинств разбушевавшейся стихии.

В самолете я все время дремала. Рассудок мой, более мудрый скорее от природы, чем за счет приобретенного опыта, выбрал сон, чтобы помочь мне убежать от реальности. А все потому, что реальность рисовалась не слишком приятной для меня: я понятия не имела, что найду в Риме, как не знала и того, что, собственно, хочу найти. Лучше уж поспать.

Встретил меня Маурицио Абате. Заметив, как светятся его глаза и с какой радостью он смотрит на меня, я всерьез усомнилась в уместности этой нашей повторной встречи. Он рад меня видеть – так он сказал, и каждое его слово имело двойной смысл. Трудно будет найти с ним нужный тон. Я не имела права раздражаться, потому что то внимание и те силы, которые он отдал делу Сигуана, обязывали меня быть благодарной и любезной. Я решила, что лучше всего держать себя так, словно не замечаю его попыток ухаживать за мной. А если он проявит настойчивость, я всегда успею выдать ему нечто такое, что сразу прояснит ситуацию.

В машине он рассказал мне, как они обнаружили укрытие Марианны Мадзулло, и сразу стало понятно, какую роль тут сыграл Торризи. Во время допросов главарей мафии великий Стефано сумел-таки уловить несколько намеков относительно места, где прячется Марианна. А сделать нужные выводы и вести поиски пришлось уже Абате. Так что женщину в конце концов обнаружили в Турине, в доме, принадлежащем человеку из каморры.

В комиссариате Абате продолжил вводить меня в курс дела – рассказывал, что удалось добыть на предварительных допросах, еще до моего приезда. Но пока была только одна важная новость: Марианна призналась в принадлежности к каморре. Узнав, что уже арестованы несколько их главарей, капо, и не понимая, выдали они ее или нет, она быстро прекратила сопротивление. После чего итальянские коллеги проявили профессиональный такт и решили дождаться моего приезда, чтобы я сама занялась более конкретными деталями.

– Что-то я никак не могу до конца проснуться, – пожаловалась я, прослушав всю информацию.

– Хочешь, мы можем перенести допрос на вторую половину дня?

– Нет, достаточно будет, если мы пойдем и выпьем кофе – такого, чтоб есть ножом и вилкой.

Я заглотнула чашку чистого кофеина, которую улыбающийся официант принес мне в ближайшем баре. Маурицио не сводил с меня глаз, соревнуясь с официантом по числу улыбок и знаков внимания.

– Ты очень красивая, – заявил он наконец.

Я же, строго следуя плану, который предписывал никак не реагировать на его ухаживания, ответила:

– Да какое там! Я очень поздно легла и спала из рук вон плохо. Небось выгляжу так, что краше в гроб кладут. – И прежде чем он успел возразить, убеждая меня, что лицо у меня прекраснее, чем у Клеопатры, добавила: – Но лучше давай поговорим о работе: какое впечатление произвела на тебя Мадзулло?

– Кажется, она готова заговорить. По всей видимости, ее напугал размах, который успело принять это расследование. На мой взгляд, совершенно очевидно, что она сдала Катанью убийцам из каморры, но теперь надо вытянуть из нее, какую роль Катанья и она сама играли в деле Сигуана. Есть способ добиться от нее нужных сведений: больше всего на свете она боится, что ее выдадут Испании.

– Правда? Почему?

– В испанской тюрьме у нее не будет внешней связи с каморрой, что заметно утяжелит ей пребывание там.

– Да, надо будет сыграть и на этом, а скажи, мы не можем посулить ей какую-нибудь конфетку, что-нибудь, что подтолкнет ее к сотрудничеству?

– Я не уполномочен предлагать ей какое-либо соглашение, но… посмотрим. Ты готова?

– Кажется, готова.

Марианна Мадзулло не осунулась и не постарела, на ее лице не оставили следов чрезмерные страдания. Она была спокойна, может, только слегка раздражена – вот и все. Мне она улыбнулась. Я окинула ее оценивающим взглядом:

– Мозги у вас работают что надо. Вы сами придумали весь этот план?

– Не понимаю, о каком плане вы говорите.

– Сейчас поясню: Катанья докучал вам, мы тоже. И тогда вы сделали тройной звонок: Катанье сообщили, где будем в тот день мы, потом дали информацию нам, а заодно и своим друзьям из каморры, которые тоже шли по его следу. Из этого прекрасного плана не удалась только одна вещь: Катанья не успел убить меня. Все остальное получилось: каморра разделалась с Катаньей и вытащила вас из гостиницы, куда мы вас поместили. Почти идеальная операция.

– Звучит красиво, но все это неправда.

– Я никак не могу понять двух вещей: зачем убивать полицейского? Ведь обычно никакого толку от этого не бывает: один умирает – на его место сразу встает другой. И еще: почему было не отдать Катанью прямо в руки мафии?

– У меня и в мыслях не было готовить ваше убийство, инспектор. Вы же сами правильно сказали: зачем? Но вы появились, и это стало приманкой – она заставила Катанью выйти из укрытия, которого никто из нас не знал. А вот Катанья действительно хотел вас убить, но он был настоящим психом, о чем я вам, если помните, и говорила во время нашей с вами первой беседы. По сути дела, я вам жизнь спасла, потому как он бы вас все равно убил – не сегодня, так завтра.

– Огромное вам за это спасибо. А почему каморра охотилась за Катаньей?

– Каморра была связана с этим делом только одним боком: они вытащили меня из гостиницы – вот святая правда. О чем я сама их и попросила, потому что боялась, как бы меня не обвинили в преступлениях, которых я не совершала.

– А разве не они выстрелили в Катанью из дома, расположенного напротив гостиницы?

– Нет.

– Вы меня разочаровываете, Марианна. Женщина, способная изобретать такие сложные планы, не должна затем отрицать совершенно очевидные вещи.

– Каморра не имела никакого отношения к убийству Катаньи.

– Так кто же тогда его убил?

– Откуда мне знать!

Абате потерял терпение, он встал перед Марианной и наставил на нее палец:

– Марианна, мы заставили инспектора Деликадо прилететь сюда из Барселоны, и она не отправится обратно с пустыми руками, это я вам могу обещать.

– Так вы что, хотите, чтобы я чего-нибудь насочиняла ради ее удовольствия?

– Нет, в крайнем случае ты отправишься вместе с ней в Испанию.

– Как это в Испанию?

– Инспектор потребует твоей экстрадиции.

– Так ведь в Испании мне не предъявлено никаких обвинений.

– Будут предъявлены.

Она занервничала, начала теребить волосы и что-то ворчать себе под нос. Потом с вызовом посмотрела на Абате и решительно произнесла:

– Вы это нарочно говорите – лишь бы напугать, да я тоже не дура набитая.

– Катанья совершил убийства в Испании, а ты его соучастница.

Она буквально подпрыгнула на своем стуле:

– Соучастница? Сами же говорили, что я помогла с ним разделаться. Вы со мной играете, инспектор. Что вам от меня надо, зачем вы меня так мучите?

Мы продолжали эту нелепую игру еще пару часов. Я давила на нее, пыталась продемонстрировать, что одно ее показание противоречит другому. Абате пытался запугать Марианну экстрадицией в Испанию и одновременно давал туманные обещания обойтись с ней по-хорошему, если она скажет, кто и за что убил киллера. Но на Марианну не действовали никакие запугивания, никакое давление. В ней чувствовалась какая-то врожденная живучесть, и я даже подумала, что, видно, она успела побывать в самых разных переделках. И еще я поняла, что легко мы ее сопротивления не сломим. Я же, напротив, уже плохо владела собой и попросила Абате сделать перерыв.

Мы отправились обедать. Я так устала, словно на вопросы пришлось отвечать мне самой. Абате был серьезен и целиком погрузился в свои мысли. Он не сказал мне ни слова, пока нам не принесли еду. И только тогда он поднял глаза и пылко спросил:

– Ну почему, почему эта женщина уперлась и отрицает очевидное? “Не знаю, кто убил Катанью”. Это ведь смешно, это совершенно по-детски. Ведь она же сама предупредила каморру! Почему бы ей сразу не признаться?

– Если она признается, что выдала Катанью мафии, она сразу превратится в соучастницу убийства. Ну кто без сопротивления согласится на это?

Абате накинулся на спагетти с таким видом, словно перед ним были заклятые враги. И тут же сказал, с трудом скрывая отчаяние:

– Какой-то дьявольский узел, и никому из нас, боюсь, его не распутать!

– Мне жаль, что я втянула тебя во все это, – отозвалась я сокрушенно.

Он беспечно помахал рукой в воздухе, словно желая показать, что не о чем тут жалеть.

– Я бы хотела продолжить допрос сегодня же, – сказала я.

– А мне подумалось, что лучше оставить конец дня свободным и снова допросить ее завтра утром.

– Для чего оставить конец дня свободным?

На лице его отразилось разочарование, и он ответил нервно:

– Ну, не знаю, может, ты захотела бы поздороваться с Торризи, посмотреть, как он допрашивает главарей мафии…

– К сожалению, истекает срок, поставленный мне моим шефом. Я не могу надолго задерживаться в Риме. Так что лучше отдать сегодняшний день работе.

– Как желаешь, – ответил он серьезно.

Марианна Мадзулло была частью криминального мира, поэтому, вероятно, на нее и не действовали традиционные методы допроса, основанные на давлении и угрозах. Она играла отведенную ей судьбой роль и следовала правилу: смейся над полицией, пока можешь, а коли попадешься, держи рот на замке и отдай себя на волю случая. Теперь, опять оказавшись рядом, я смотрела на нее совсем иначе – скорее с человеческим любопытством, чем с профессиональным интересом. Какие жизненные обстоятельства сделали из нее то, что она есть? Я всегда считала, что гораздо труднее вырваться из мира мелкого криминала, чем отказаться от серьезного преступного пути. Чтобы выжить, Марианна крутилась среди воришек, наемных убийц, всякого рода жулья и проституток: кража в магазине бытовых приборов, поручения от каморры… А еще были любовные увлечения, личные отношения, дружеские узы. Вполне возможно, она уже просто не могла выбраться из этой среды. Она знать не знала итальянских законов, а потому не догадывалась, в чем конкретно ее обвинят и какой срок заключения потребует для нее судья. Вместе с тем мне казалось, что перспектива оказаться в тюрьме Марианну не слишком пугала. Ведь она уже там побывала. Нельзя было исключить даже того, что такую отсидку она воспринимала как своего рода отдых от полной треволнений жизни. До сих пор мы пытались согнуть ее, подчинить себе ее волю, однако с ней, пожалуй, следовало вести себя по-другому. Думая о Марианне, я ни разу не почувствовала даже намека на жалость, а это со мной редко случается. Слишком живо было в памяти воспоминание о Джульетте Лопес. Совершенно напрасная смерть, жестокая, ужасная… Но, вполне возможно, мы должны были все-таки оставить место и сомнению: а вдруг Марианна Мадзулло не имела никакого отношения к этому убийству, а вдруг не имела…

И я попросила Маурицио оставить меня с ней наедине – второй допрос я проведу с глазу на глаз. Мне требовалось переосмыслить свои цели, разомкнуть стороны треугольника, дать ей высказаться. Инспектор Абате согласился. Он пообещал, что будет находиться поблизости на тот случай, если мне понадобится переводчик. Я вошла в комнату для допросов.

Марианна Мадзулло, которая была хитрой как кошка, тотчас уловила перемену в моей стратегии. Когда я села перед ней и попросила рассказать историю своих отношений с Катаньей, она не сочла нужным выказать удивление, а просто подняла брови, вытаращила глаза и пару раз глубоко вздохнула. В такой реакции мне почудилась грусть.

– Что вы хотите услышать?

– Каким он был?

Она задумалась, будто выбирая в прошлом момент, с которого лучше начать рассказ, и это меня обрадовало: значит, она согласилась побеседовать со мной по-простому.

– Я познакомилась с ним у себя в квартале, однажды мне его представили… Сейчас-то уж трудно припомнить все в точности. Он приехал в Рим из Калабрии и выглядел полным деревенщиной. Но до чего же он был красив! Высокий, сильный, с большими глазами, которые пронзали тебя насквозь. Только не думайте, что мы вот так сразу с ним и сошлись, нет. Он за мной ухаживал, старался нарочно попасться на глаза, приглашал в бар выпить шипучего вина, водил в кино… Потом мы стали разговаривать и про более личные вещи – и тут я просто обалдела: этот парень был еще более одинок, чем я! Мои родители умерли, когда я была совсем молоденькой, у меня был брат – он уехал искать работу в Америку и так там и сгинул. А вот Рокко… Мне даже показалось, что у Рокко и вовсе никогда никакой семьи не имелось. Знаете, он в жизни ничего не рассказывал про свое детство; может даже, он и вырос-то в приюте, но не хотел в этом признаваться.

– Никто не пожелал забрать его тело из морга – ни в Испании, ни в Италии, – вставила я.

– Видите? Вот и я о том же: никого у него не было, один-одинешенек. Что мне конечно же не нравилось. И еще одна вещь мне в нем не нравилась: ему плохо давалось общение с другими людьми. А вы ведь сами знаете, как это важно в отношениях мужчины и женщины – ну, чтобы было, значит, взаимопонимание.

Как всякий необразованный человек, Марианна, говоря о любви, использовала избитые выражения и штампы. Я кивнула, показывая, что согласна с ней. Она продолжила свой рассказ и с каждой фразой держалась все увереннее:

– Нет, вообще-то была еще одна вещь, и она просто выводила меня из себя: он всегда был серьезным. Не умел шутить. Не смеялся. Позднее-то я дотумкала, что все такого рода черты, они бывают у сумасшедших: когда смотрят всегда очень пристально, не рассказывают о себе, не смеются… Но тогда ничего подобного мне в голову не приходило. Да и кто бы такое вообразил? Ну а во всем другом он вел себя как настоящий мужчина: относился ко мне с уважением, старался ухаживать как надо. И знаете, он был не из тех, что покрикивают на женщин или держат их за дур набитых. Короче, что тут еще скажешь – мы с ним, что называется, сошлись, и почти сразу же он предложил мне выйти за него замуж.

– Замуж? – переспросила я, не поверив своим ушам.

– А что, вам кажется, не найдется такого идиота, который захотел бы на мне жениться? – обиделась она.

Я, стараясь исправить положение, поспешила объяснить:

– Да нет, мое удивление не к вам относилось, я из-за него удивилась.

– Что ж, наверное, это и вправду было странно, во всяком случае, слишком поспешно, но он хотел, чтобы мы поженились как можно скорее, говорил, что у нас с ним будет свой дом с садом неподалеку от Рима. И все твердил, что он не какой-нибудь там жалкий неудачник, уж он-то не намерен всю жизнь кой-как перебиваться. Уверял, что из-под земли добудет денег и что в нашем доме будет много-много шкафов и кровать с балдахином. – Она вдруг рассмеялась. – Вы только подумайте – кровать с балдахином!

Я тоже рассмеялась. Она глянула на меня с симпатией, будто мы с ней зашли поболтать в бар, а не находимся в комиссариате.

– Вот так! Бедняга небось увидел что-то похожее в кино и возмечтал спать в такой кровати, чтобы с четырех сторон она была закрыта портьерами, а над головой – ну, вроде купола. Но я-то знала, что он еле-еле сводит концы с концами, занимаясь разного рода грязными делишками, всякой мелочевкой, конечно; хотя мне и самой приходилось делать то же самое – все мы в нашем районе так жили. Про дом с садом и кучей шкафов – мне было сразу ясно, что это у нас вряд ли когда будет, но слышать от него про такие мечты было очень даже романтично. Слава богу, что я не вышла за него замуж! Вы представляете, инспектор, что значит быть женой сумасшедшего, ну совсем сумасшедшего?

– Но ведь вы могли бы в любой момент уйти от него, развестись.

– Не знаю, как в вашей стране, но у нас в Италии, если женщина выходит замуж, то это уж на всю жизнь. По крайней мере, так меня воспитывали.

– Тогда, конечно: слава богу, что вы с ним не поженились!

– Именно что слава богу, – сказала она, глядя на меня не без осуждения. – Мы довольно долго так прожили: ходили куда-нибудь вместе, спали вместе – короче, как это всегда и бывает. И вот однажды он сообщает, что у них с друзьями есть один план. Они решили грабануть магазин бытовой техники, и он предложил мне пойти с ними. По его словам, мы заработаем кучу денег и это будет только начало. Трудно сказать, где у меня была в тот миг голова, но я согласилась. Он познакомил меня с какими-то типами, еще большими голодранцами, чем он сам, и… Ладно, чем дело кончилось, вы и без меня знаете. А потом… Когда его выпустили из тюрьмы, он заявился ко мне домой. Хотел, чтобы между нами все продолжалось по-прежнему, словно ничего и не случилось, опять начал приставать с разговорами о женитьбе. А я его сразу отшила – мол, один раз он мне уже устроил веселую жизнь – все, с меня хватит. И он просто взбесился, озверел. Я никогда ни одного человека не видела в такой ярости, в таком бешенстве. Именно тогда я и поняла, что с башкой у него не все в порядке. Но я не испугалась. Я ему такое выдала! И даже сказала, чтобы шел другую дуру искать – пусть ей рассказывает сказки про кровать с балдахином. Он поклялся, что еще вернется, вернется с карманами, полными денег. Вот тогда-то он в последний раз и спросит, выйду я за него замуж или нет, тогда, мол, и посмотрим… Потом он исчез, словно сквозь землю провалился. Меня это мало заботило, у меня и своих дел было по горло – надо было жить дальше, зарабатывать. И в конце концов я про него даже забыла, совсем забыла, честно.

– И вы вступили в каморру.

Она вскинулась, словно тигрица, готовая к броску:

– Я ведь вам с ispettore уже сказала, что сама в организацию не вхожу. Да, делала для них кой-какую работенку, вот и все.

Она посмотрела на меня, изобразив на лице обиду и говоря глазами, что, если я надеялась подловить ее на каких-нибудь противоречиях, сперва заставив разговориться, у меня этот номер не пройдет. Я дала задний ход:

– А дальше? Делала для них кой-какую работенку…

– Кроме того, это никак не связано с тем, о чем я рассказываю. Вы ведь меня попросили рассказать про Рокко Катанью, только про него.

– Хорошо, хорошо, продолжайте.

– И вот как-то раз, а уж времени прошло много, и мне даже узнать его было нелегко, он тут как тут, заявился. Встретила я его неласково. Если такой никчемный мужик никак не хочет от тебя отстать, это, можно сказать, проблема. Я велела ему убираться, заявила, что к прошлому возврата нет. Но он не отставал, инспектор, никак не отставал. Он говорил, что вот наконец-то мы и взаправду можем пожениться, потому как у него теперь много денег.

– Как давно это произошло, Марианна?

– Трудно сказать точно, лет пять назад. И он, чтобы уговорить меня, рассказал мне одну историю.

– Какую историю?

– Подробностей, понятно, не сообщал, но, по его словам, кто-то его нанял, чтобы он выполнил некое поручение за границей, и ему заплатили за это кучу денег в долларах. А я твердила свое: оставь, мол, меня в покое, и тогда он вытащил из кармана огромную пачку долларов и показал мне. По его словам, у него были еще и другие деньги, он якобы поменял род занятий и стал в этом своем новом деле большим мастером. А еще сказал, что на днях ему наверняка скинут новое задание.

– И тоже заплатят долларами?

– Нет, этого он не говорил, а сказал только, что ему придется снова поехать в Испанию.

Я вдруг увидела над собой кусочек чистого неба.

– Иными словами, тот заказ, за который ему уже заплатили, был сделан Катанье в Испании?

Она едва заметно прикусила губу. Надо же! Стоило на секунду ослабить внимание, и я тотчас ее подловила!

– А в чем состоял заказ, Марианна? Скажите мне. – Она молчала. – Это был заказ на убийство? Катанья уже мертв, почему бы вам не сказать мне правду?

Она каким-то отчаянным рывком повернула ко мне голову:

– Этого я не знаю, инспектор, не знаю. Всем самым святым для меня клянусь, Господом Богом клянусь. Я ничего не хотела слышать, потому что очень уж меня напугали и тон его, и деньги, которые он показывал, и вообще то, как он со мной разговаривал… Я опять велела ему убираться, сказала, что знать о нем больше ничего не желаю. И еще сказала, что отказываю ему не потому, что он бедный, а потому, что больше его не люблю. Тут он сразу примолк, помрачнел, как сама смерть, и ушел. Снова прошло какое-то время, и… Но остальное вы и сами знаете: недавно он заявился ко мне, стал угрожать… Он окончательно спятил, совсем крыша съехала, совсем перестал соображать, что делает.

– Это все?

– Больше я ничего не знаю.

– Тут я вам верю, Марианна.

– Да уж должны поверить.

– Кто выстрелил в Катанью из окна? Члены каморры, да?

– Нет.

– Но ведь иначе быть просто не может.

Она посмотрела на меня своими большими измученными глазами. Потом понизила голос:

– Инспектор, вы женщина хорошая. И я хочу вам сказать то, что вы хотите узнать, но все до конца, совсем все, рассказать не могу.

Я почувствовала в груди тяжелые удары сердца и почти потеряла способность дышать. И тоже прошептала ей в ответ:

– Говори, Марианна, пожалуйста, говори.

– Катанью убили совсем не те, кого вы арестовали. Это другой клан каморры, инспектор, они друг с другом враждуют. Тому капо, который сейчас у вас сидит, и вправду Катанья стоял поперек горла. Они ему что-то такое, не знаю что, поручили сделать, а тот потом пошел убивать уже по своему хотению и наделал каких-то глупостей. Понятно, он их подставил, а когда вы приехали в Рим и этот чокнутый вздумал гоняться за вами – это был уже предел всему. И тогда через подставного человека ту семью каморры обманули, сделали так, чтобы они убили Катанью. Как они это сделали, понятия не имею и даже не знаю, за кого они его принимали, когда решили прикончить. Но тем людям, которых вы арестовали, убийство Катаньи вы никогда не сумеете пришить.

– А тебе откуда известно?

– Тот подставной человек – мой друг.

– Он арестован?

– Нет.

– Хорошо, Марианна, очень хорошо. Назови его имя.

Она невесело рассмеялась:

– Нет, инспектор, его имени я вам не скажу, как не назову и тот, другой, клан каморры.

– Сколько же этих кланов?

Она снова засмеялась:

– Вы в таких делах мало разбираетесь, инспектор, в отличие от ваших итальянских коллег. Вот вы и спросите у них, не хотят ли они пощупать другие кланы каморры, только не говорите, что я вам на что-то намекнула, скажите, что вам интуиция подсказывает, а я молчала как убитая. Я вам подсказываю, какой дорогой дальше идти, а заодно надеюсь и себя избавить от мучений на других допросах.

– Почему бы тебе не назвать мне имена? А я постараюсь сделать так, чтобы тебя больше не допрашивали.

– Вы что, хотите, чтобы однажды меня нашли в моей камере убитой? Нет уж, я предпочитаю еще в живых походить! И уясните вы себе наконец: эти имена я никогда не назову и ничего об этих людях не скажу, понятно? Никогда!

– Понятно, но если передумаешь…

– Не передумаю! И вы еще не сказали, собираетесь или нет защитить меня от итальянских полицейских.

Я опустила глаза и сказала:

– Да, я это сделаю. Ничего не расскажу им про то, о чем вы только что мне сообщили, а перед возвращением в Барселону поделюсь своей догадкой относительно действий двух враждебных кланов каморры. Вы этого хотели?

– Да. И я хочу вас поблагодарить, вы по-доброму со мной обошлись, действительно по-доброму. Вам хоть сколько-нибудь поможет то, что я рассказала?

– Надеюсь.

Я вышла слегка пошатываясь и с таким чувством, будто совершаю преступление. И вместе с тем я должна была выполнить данное ей слово. Я получила чрезвычайно важную информацию: каморра дала Катанье некое задание, которое он выполнил в Испании, и заплатила за него. Сведения, которые я собиралась скрыть от итальянцев, не относились к моему делу. К тому же они были не такими уж и конкретными. Но тут я поняла, что никакой вины за мной нет, и не изменила своего мнения, даже встретившись в дверях с Абате.

– Ну, сказала она что-нибудь для тебя интересное?

– Да, каморра, по всей видимости, как раз пять лет назад дала Катанье какое-то поручение. Попроси Торризи, чтобы он поднажал на этом пункте, когда будет допрашивать задержанных мафиози.

– Если они и вправду поручили ему прикончить Сигуана, то ни за что в этом не сознаются. Они ведь прекрасно знают, что у нас нет никаких доказательств.

– Пожалуй, я помогу вам их добыть.

– Будем надеяться. А сейчас, если у тебя есть время, пойдем выпьем по рюмке.

Я согласилась. Пока нам наливали белое вино, Абате не сводил с меня глаз. Стало понятно, что вот-вот начнется разговор, которого я бы предпочла избежать. Я не ошиблась.

– У меня была такая мысль, Петра, что сегодня вечером мы могли бы поужинать вместе, а потом… – Он сделал долгую и многозначительную паузу, после которой продолжил: – А потом простились бы как следует.

– Нет, – сказала я мягко и улыбнулась.

– Я сделал что-то… в какой-то миг?..

– Нет. Все было великолепно.

– А тогда… Приступ супружеской вины?

– Понимаешь, Маурицио, гориллы занимаются сексом, когда им этого по-настоящему хочется, и он доставляет им невероятное удовольствие, но… иногда возникают мимолетные желания, которые больше не повторяются.

– Но ведь и у горилл бывают чувства.

– У тех, с которыми была знакома я, нет.

Он громко расхохотался и посмотрел на меня с одобрением:

– Петра Деликадо, ты фантастическая женщина! Остается только надеяться, что сейчас ты не начнешь читать лекцию в духе Национального географического общества о жизни горилл. Позволь мне выпить за тебя!

Он поднял свой бокал, я повторила его жест. Сделав ритуальный глоток, он сказал:

– А вот это и будет моим прощанием.

Он нагнулся, взял мою голову обеими руками и бесстрастно поцеловал меня в губы. Потом предложил, заметно оживившись:

– Давай позвоним Стефано Торризи и его жене. Вдруг они захотят присоединиться к нам – тогда мы поужинаем вчетвером!

– Позвони еще и Габриэлле Бертано.

Мысль была гениальной – и ужин удался на славу. Торризи выбрал замечательное вино, и мы вдосталь наговорились обо всем на свете. В течение вечера я уловила подходящий момент, чтобы подбросить идею, о которой шла речь у нас с Марианной.

– Да, мы конечно же подумали и о том, что Катанью могла убить другая семья каморристов, но вы, Петра, не беспокойтесь, если это так, мы до них докопаемся.

Ответ его окончательно успокоил мою совесть. В конце концов, речь шла об ответвлении от нашего дела, и не мне было суждено его расследовать. Затем я, воспользовавшись случаем, поинтересовалась у Торризи, бывает ли, что каморра оплачивает выполненную для нее работу в какой-нибудь другой валюте – например, в долларах.

– Тут все зависит от того, где производятся расчеты, но, как правило, они используют валюту страны пребывания исполнителя, чтобы не возбуждать лишних подозрений и чтобы труднее было отследить хождение купюр по их номерам.

А потом я постаралась больше не думать о делах и стала наслаждаться ужином в этой чудесной компании. Я чувствовала, что нахожусь среди друзей, чувствовала легкость и радость, словно мне помогли улизнуть во время скучной экскурсии. Кажется, именно в чем-то таком я очень нуждалась.

Было уже совсем поздно, когда они проводили меня в аэропорт. Рейс был чартерный, ночной – коллегам удалось раздобыть там для меня местечко. В самолете, несмотря на усталость и на легкий дурман после хорошего вина, я не смогла как следует поспать. Я пребывала в полудреме, и в мозгу у меня мелькали разные мысли о деле Сигуана, на которых я не была способна сосредоточиться. И еще я все время видела доллары – они как птицы летели рядом с самолетом, ни за что не желая отставать.

Маркос не на шутку перепугался, когда услышал, как кто-то ночью вошел в дом. Меня он не ждал. Но моему возвращению, конечно, обрадовался, хотя сразу же стал упрекать и говорить, что нельзя столько работать.

– Надеюсь, ты не собираешься завтра же утром ехать в комиссариат? Ты должна остаться дома и отдохнуть. Такой ритм невозможно долго выдерживать, а ведь мы с тобой уже не слишком молодые.

С последним мне трудно было не согласиться, мало того, я чувствовала себя так, будто только что отпраздновала свой столетний юбилей. Мы поскорее пошли спать. Прикрыв глаза, я наблюдала за тем, как Маркос надевает пижаму. И я еще раз убедилась: он очень привлекателен. Я была так измотана, что не надеялась заснуть этой ночью, но близость его тела и уютное тепло, от него исходившее, убаюкали меня. Прежде чем провалиться в сон, я успела спросить:

– Маркос, ты тоже думаешь, что в каждой семье под ковром спрятана куча вонючей грязи?

– Да что же это такое, мать твою разэдак! – услыхала я сквозь сонный туман, и на этой малопристойной реплике, столь непривычной в его устах, наконец утратила всякую связь с реальностью.

Проснувшись, я, к сожалению, прекрасно помнила, кто я такая, где нахожусь, а главное – куда мне надо ехать. Тем не менее я еще несколько минут полежала, прислушиваясь к звукам льющейся воды, доносившимся из ванной комнаты, которая находилась здесь же, за стенкой. Я думала. Когда я только пришла работать в полицию, у меня, как и у любого новичка, было романтическое представление об этой профессии. Правда, мое не сводилось к ношению красивой формы и борьбе со злом. Я воображала себе разные методы ведения расследования. Мне верилось, что это интеллектуальная игра невероятно высокого уровня: догадки, дедукция, решение головоломок… Потом я столкнулась с реальностью и поняла: системы, помогающие обнаружить истину, вовсе не те же самые, что помогают обнаружить улики и доказательства, а без доказательств сделать ничего нельзя. Именно оно, это крошечное уточнение, лишает наш труд аромата творчества и гламура. Но ведь полицейский – он никакой не артист, мало того, он еще и не обязан быть идеальным человеком. Что ж, придется идти напролом.

Едва переступив порог комиссариата, я пошла искать Гарсона. Он сидел за столом, не видя ничего, кроме экрана своего компьютера. Я ехидно бросила:

– Уж не знаю, чем вы так заняты, но даже если это что-то очень важное, закругляйтесь. Вы мне нужны.

– Во черт! Это надо так появиться! Хоть бы здрасьте сказали! Или поделились, как там у вас в Риме все прошло!

– А нам плевать на правила приличия! Нам, понимаете ли, не до вежливости! Гарсон, слушайте меня внимательно: вы должны выяснить, сколько раз прилетала Элиса Сигуан из Нью-Йорка в Испанию за пять последних лет. И когда именно – точную дату.

Гарсон схватился руками за голову, словно получил удар по макушке. Он не произнес ни слова, как будто пытался переварить то, что ему только что сказали.

– А позволено мне будет спросить: зачем?

– Каморра дала Катанье некое задание пять лет назад, и за выполненную работу ему заплатили долларами.

– Но ведь доллары – самая расхожая валюта, как и евро.

– Да, конечно, но в Европе в ходу евро, и если ему заплатили долларами, то за этим что-то кроется. Скажем, доллары эти были заработаны не самым честным путем и хранились денежка к денежке – их почему-то не пошли обменивать в банк.

– Но Элиса…

– Это только предположение – мое шестое чувство бьет тревогу.

– Что-то меня такая версия мало воодушевляет, если честно.

– А кто же говорит о воодушевлении? Меня, например, способен воодушевить только русский балет, и больше ничего. Но мы не станем сидеть сложа руки, Фермин, мы рискнем, то есть попрем напролом. Так что – вперед!

Он выключил компьютер и встал. Затем спросил, скептически покачивая головой:

– А вы полагаете, что авиакомпании столько времени хранят сведения о пассажирах?

– Понятия не имею, я надеялась, что это известно вам.

– Откуда? Я ведь обычно не занимаюсь делами такого уровня: поездки за границу, неаполитанская мафия…

– Значит, вы поднялись на новую ступеньку служебной лестницы, так что хватит морочить мне голову, ступайте и выполняйте задание любым способом.

Я почти побежала в свой кабинет. Вызвала Домингеса и приказала ему сходить за Нурией Сигуан и доставить ее на новый допрос. Домингес был очень исполнительным полицейским, он сразу, без промедления, пошел выполнять мой приказ. Я вытащила телефон и набрала номер Росалии Пиньейро. Она удивилась, услышав мой голос:

– Инспектор Деликадо?.. Неужели вам удалось?..

– Мы этим занимаемся, – перебила я ее. – Росалия, выслушайте меня внимательно: вы обратились к судье с просьбой возобновить дело об убийстве Сигуана, потому что вам что-то подсказывал инстинкт…

– Нет, речь вовсе не об инстинкте, – возразила она. – Это было какое-то предчувствие, тревога. Когда я решила возвратиться в Галисию, ощущение было такое, будто я оставляю что-то недоделанное, что-то незавершенное.

– Я очень хорошо вас понимаю, но вы ведь не случайно это почувствовали, была какая-нибудь деталь, мелочь, что-то такое вы уловили…

– Если бы было что-то серьезное, я бы вам непременно сказала.

– Я имею в виду не серьезные вещи, а какие-либо мимолетные впечатления, возможно, мелочи из жизни семьи вашего супруга.

И тут повисло молчание. Через несколько долгих секунд раздался неуверенный голос вдовы, которая заговорила таким тоном, словно пыталась показать, что словам ее не следует придавать большого значения:

– Не знаю, право, не знаю, наверное, это прозвучит абсурдно, но мне и на самом деле казалось, что между дочерьми Адольфо существует какая-то тайна, что они… но, может, мне и не стоит об этом говорить.

– Говорите.

– Было, скажем, такое: однажды, вскоре после смерти моего мужа, Нурия и Элиса разговаривали в его кабинете, а когда я туда вошла, они сразу же замолчали. И я заметила, как Нурия покраснела до корней волос. Я сильно удивилась, потому что Нурия, она из тех женщин, которые очень редко выпускают наружу свои эмоции или настроения.

– Да, знаю. Думаю, вы должны были рассказать мне об этом, как только я приступила к расследованию.

– Это было совершенно немыслимо! – ответила она решительно. – Что бы вы все подумали о вдове, которая спешит оговорить дочерей своего супруга? Разве вы поверили бы мнению мачехи? Нет, это было невозможно! Речь-то шла об убийстве, тут не до всяких глупостей.

– Вы хороший человек, Росалия.

– Только вот судьба у меня незавидная, как вы видите.

– Просто вы ошиблись с выбором спутника жизни, а такие ошибки случаются постоянно.

– Мне придется ехать в Барселону, чтобы давать показания?

– Да, вам надо будет присутствовать на суде. Заодно снова повидаетесь с судьей Муро, который явно не может вас забыть.

– Очень приятный мужчина.

– А вы возвращайтесь и выходите за него замуж! Вам ведь нравятся мужчины в годах.

– Вы с ума сошли, инспектор?

Легко догадаться, что, повесив трубку, вдова еще долго размышляла над моим странным пожеланием. Оно и понятно: порой я произношу вещи, которые, как сама знаю, говорить вовсе не следует, но ведь если слова уносит ветер, с молчанием даже этого не происходит.

Я вышла из кабинета и направилась к кофейному автомату. Кофе там, конечно, оставляет желать лучшего, но мне совсем не хотелось идти в бар. Сейчас я даже помыслить не могла о том, чтобы оказаться среди массы людей, окунуться в гул голосов, в царящий там всегда шум, – ведь это могло разрушить ту предельную остроту восприятия, которая на меня снизошла. Руководство для идеального полицейского гласит, что работа под такими пара́ми – гибель для следствия. Эйфория затянет тебя в болото ошибок и уведет с верного пути. Но сегодня мне было на это наплевать – я чувствовала вдохновение и готова была нестись туда, куда оно меня позовет. Я даже отказалась от полуденного перекуса, поскольку была уверена: мои мыслительные способности перешли в стадию повышенной боевой готовности отчасти и благодаря тому, что я слишком мало спала минувшей ночью. Но ведь, как известно, великие мистики достигали экстаза благодаря посту и умерщвлению плоти. А я для выполнения всего мною задуманного нуждалась в слоновьей доле экстаза.

Нурия Сигуан смогла внести новый и очень высокий залог, назначенный ей судьей. Ее подельник Рафаэль Сьерра был не так богат и поэтому остался сидеть в камере. В мой план не входило вызывать Нурию в комиссариат, так что, когда мне удалось с ней связаться, я предложила встретиться в кафе. Иначе говоря, допрос будет проходить весьма необычным образом. Хватит с меня! На нее совершенно не действовал нажим, какой обычно применяют к любому подозреваемому. До сего дня я истово выполняла веления закона. А дальше? Если я не дам хоть малую волю своему воображению, мы так никогда и не разберемся в этом чертовом деле. Хотя, конечно… Хорошо известно: закон и воображение всегда плохо ладили друг с другом.

Я назначила Нурии встречу в роскошном кафе: все здесь было элегантно, изысканно. Несколько старичков благородного вида смаковали кофе с молоком и читали газеты правого толка. Как и всегда в моем общении с Нурией, я не смогла угадать, удивила ее просьба о встрече или нет. Она лишь сказала бесцветным тоном, что будет на месте в точно назначенное время.

Уже собираясь выходить, я услышала телефонный звонок. Звонил Гарсон из аэропорта Эль Прат. Он хотел поделиться не столько полученной информацией, сколько своими сомнениями.

– Петра, ситуация такая: из США в Испанию летают American Airlines, US Airways, Continental, Iberia и Air Europa. Так вот, две европейские компания хранят сведения о пассажирах только три года. Три американские компании – три года и шесть месяцев, но после атаки на башни-близнецы существует банк данных, охватывающий аж восемь лет. Беда в том, что пользоваться этим банком полиция разных стран может лишь в случае, когда возникают подозрения, связанные с угрозой терроризма.

– Хорошо, и что?..

– Вот я и говорю: вы ведь мне сказали, что собираетесь снова допрашивать Нурию Сигуан, так не спросить ли вам ее напрямик, какой компанией обычно летает Элиса.

– Об этом не может быть и речи! Нельзя ее об этом спрашивать!

– Черт! Прикиньте сами, сколько времени мне понадобится, чтобы проверить все компании. Боюсь, я тут так и состарюсь.

– Вот и ладно, а я дам вам знать, когда будет подходить время пенсии. Но в любом случае, с учетом того, что я сейчас собираюсь сделать, вам лучше находиться от меня подальше.

– Не пугайте меня, инспектор! Что вы там еще намерены выкинуть?

– Я намерена поработать, но если и дальше буду болтать с вами, ничего у меня не получится!

– Ну, ладно, нынче вы играете в загадки. Только скажите, как мне поступить с американскими компаниями.

– Не понимаю.

– В нашем случае нет угрозы терроризма.

– Бог мой, ну что вы, в самом деле, точно грудной младенец! Скажите им, что у нас тут завелся один унабомбер, который что-то замышляет против акведука в Сеговии, – вот и всех дел. Сомневаюсь, чтобы они знали, где находится Сеговия.

– Ох, будь она неладна, такая судьба! Иногда мне, инспектор, чертовски трудно с вами работать!

– Что-нибудь еще, Фермин? Ну, давайте: еще какое-нибудь оскорбление, проклятье или упрек?

– Нет, на сегодня хватит с вас и этого.

– Ладно, тогда позвоните мне, если узнаете что-то конкретное.

Закончив разговор, я от души расхохоталась. Меня приводило в восторг, что в нашей профессии были в ходу довольно рискованные выражения! Они помогают чувствовать себя независимой и вольной как птица.

Нурия Сигуан пришла в кафе точно в назначенное время. На ней был безупречный костюм бежевого цвета, в руках она держала сумку известной марки, идеально подходящую по стилю и цвету к костюму. Она конечно же очень постаралась выглядеть как можно лучше, но никакие ухищрения не могли скрыть темные круги под глазами и бледность лица. Судя по всему, последние ночи она спала не слишком хорошо.

– Вас не удивляет, что я назначила вам встречу именно здесь?

Она пожала плечами, изобразив на лице уже хорошо мне знакомую гримасу высокомерия.

– Инспектор, я буду вам очень признательна, если мы завершим наш разговор как можно быстрее. У меня много дел.

– “Признательна” – очень уместное слово. Если бы вы сказали “Я требую”, это прозвучало бы странно. Сомневаюсь, что в нынешних обстоятельствах вы можете хоть чего-то требовать.

Она вздохнула и возвела глаза к потолку. Потом повернула ко мне лицо, на котором застыла страшноватая, как у китайской маски, улыбка.

– Я в полном вашем распоряжении. Слушаю вас.

К нам подошел официант преклонных лет, чтобы принять заказ. Мы, словно сговорившись, заказали по чашке чаю. Тотчас рядом оказался чистильщик обуви – пожалуй, единственный представитель этой профессии, оставшийся в Барселоне, – и предложил свои услуги. Мы опять же дружно и вежливо отказались. Когда рядом больше никого не было, я посмотрела ей в глаза и сказала:

– Я уже знаю, кто убил Адольфо Сигуана.

– Да, я тоже знаю, но эти сведения новизной не отличаются.

– Ваша сестра Элиса заплатила итальянскому киллеру, чтобы он убил Сигуана.

На ее лице не дрогнул ни один мускул. Наверняка она отлично играет в покер – вряд ли найдется равный ей соперник. Я совершенно спокойно продолжила:

– Я уверена, что вы в этом тоже принимали участие. Сомневаюсь только в причастности вашей младшей сестры.

– Ну, знаете ли, инспектор, это уж слишком! А ведь я было поверила, что в полиции в нашей стране работают умные люди!

– А теперь вы думаете иначе?

– Не провоцируйте меня.

– Это не входит в мои намерения. Напротив, я намерена говорить сама – чтобы вы меня внимательно выслушали. Вчера ночью я вернулась из Рима, где участвовала в допросах членов каморры. Так вот, один из них недвусмысленно указал на вашу сестру. Он признал, что ваша сестра дважды прилетала из Нью-Йорка, чтобы контролировать работу киллера, нанятого среди членов мафии для убийства Адольфо Сигуана.

– Не говорите глупостей, инспектор!

В первый раз она занервничала, начала озираться по сторонам и не могла удержать дрожь в руке. А я продолжила все тем же бесстрастным тоном:

– Даты, которые сообщил мне этот человек, совпадают – одна с убийством Абелардо Киньонеса, вторая – с убийством вашего отца. Самая последняя совпадает с убийством Джульетты Лопес в Андалусии. Мы проверили в авиакомпаниях: ваша сестра действительно прилетала в эти дни в Испанию. Киллеру она заплатила долларами, хотя пока я и не знаю сколько. Хотите еще подробности?

– А какое все это имеет отношение ко мне?

– Без вас тут дело никак не могло обойтись, Нурия. Скажите, как иначе Элиса, врач-психиатр, живущая в Нью-Йорке, могла найти итальянского киллера, связанного с каморрой? Нет, дорогая моя, все контакты были в ваших руках, и к вашей помощи прибегла сестра. Каморра не пожелала напрямую участвовать в этом преступлении и подыскала вам наемного убийцу – Рокко Катанью.

– Чушь! – воскликнула она, но при этом покраснела до корней волос, как совсем недавно мне это очень хорошо описала вдова Сигуана.

– Да, вы правы, чушь! Но когда будет получена санкция на арест и экстрадицию вашей сестры, чушь перестанет быть чушью, потому что, приехав, она даст показания против вас. Или вы думаете, что она возьмет всю вину на себя?

Нурия в бешенстве подскочила:

– Если вы рассчитываете, что этот старый трюк заставит меня обвинить в преступлении сестру, против которой наверняка нет никаких улик, то вы сильно ошибаетесь. Вы что, принимаете меня за одну из тех круглых идиоток, которых полиция ловит в свои подлые капканы?

В этот миг я по-настоящему испугалась, что игра мною проиграна, и тем не менее надо было сделать еще одну попытку:

– Нурия, я знаю, что вы женщина совсем другого уровня. Я знаю, с кем сейчас разговариваю. Возможно, это вы не знаете, что представляю из себя на самом деле я, возможно, и я сама не знала этого до нынешнего момента. Я буду с вами предельно откровенна: я летала в Рим одна, со мной не было коллег из комиссариата. Я одна проводила допросы, ни с кем не обсуждала результатов и не написала отчета, в котором в качестве виновной фигурировала бы ваша сестра. Вся изложенная мною информация хранится исключительно в моей голове. И если вы пожелаете, она навсегда там и останется.

– А разве итальянская полиция не работает по этому делу?

– Итальянская полиция точно так же, как и мое испанское начальство, занята грандиозным расследованием связей каморры с Барселоной. Больше их ничего не интересует. Все страшно переполошились. Если честно, я сама лично попросила продлить срок по этому делу, чтобы довести его до конца и чтобы не пришлось опять его закрывать. Убийство вашего отца, надо признать, интересует в настоящий момент только меня одну. Если я скажу, что выяснить ничего не удалось, комиссар поговорит с судьей, и они закроют дело. Никаких обвинений предъявлено не будет.

Она больше не смотрела на меня, глаза ее уставились в пол. Щеки покрылись алыми пятнами, на крыльях носа выступили мелкие капли пота.

– А что выигрываете вы сами от всего этого?

– Сто тысяч евро, Нурия, ни больше ни меньше. Это не безумная сумма, вы такую вполне осилите. Мою жизнь эти деньги, разумеется, не переменят, но я смогу исполнить некоторые свои маленькие прихоти, насладиться которыми полицейское жалованье мне не позволяет. Не думайте, что я часто занимаюсь подобными вещами, нет, просто никогда мне не подворачивался менее рискованный случай, чем этот. И я позволю себе такую шалость. Что вы скажете?

– Почему я должна вам верить? Вы можете рассказать о полученных уликах, когда уже возьмете у меня деньги.

– А вы сможете донести на меня моему начальству, и оно явится на нашу встречу, ведь если нас застукают, когда мы с вами будем заниматься чемоданчиком с деньгами, хуже будет мне, в этом можете не сомневаться. Да, чуть не забыла! Я хочу, чтобы купюры были мелкие, а еще я хочу, чтобы все было сделано завтра же!

– Не знаю, успею ли, сумма все-таки значительная.

– Ну, вы, Нурия, женщина весьма деловая, смею вам напомнить.

– Я постараюсь. В этом же кафе?

– Нет, в кафе “Самоа”, тут нас мог кто-нибудь видеть, не станем будить подозрения. В одиннадцать утра. Да, и если вам в голову случайно придет идея посоветоваться с этим кретином, вашим адвокатом, я буду считать сделку отмененной.

– А вы насекомое ядовитое.

– В устах человека, который прикончил собственного отца, это звучит похвалой, которой можно гордиться.

– Идея убить его исходила не от меня!

– Это меня как-то мало волнует. Итак, завтра я вас жду. Рада была повидаться. Посидите еще минут пять, вам не стоит выходить вместе со мной.

Я поднялась и вышла из кафе. У меня кружилась голова, я с трудом удерживала равновесие. Увидев на авениде Диагональ автобус, я кинулась к нему, даже не поинтересовавшись, куда он идет. Мне было просто необходимо немедленно присесть, иначе нервное напряжение свалило бы меня с ног. Постепенно я стала приходить в себя. Сошла с автобуса, взяла такси и приехала в комиссариат. И сразу же навстречу мне попался Гарсон.

– Инспектор… а у меня новость так новость! Элиса Сигуан прилетала в Барселону на American Airlines как раз в те дни, когда убили Джульетту Лопес. Сведения о ее путешествиях пятилетней давности они мне дать отказались… А ведь я ввернул им про терроризм в Сеговии! Хотя и чувствовал себя при этом полным идиотом.

– Ладно, – решительно сказала я. – Еще одна улика. – Потом жестом велела ему сесть и, понизив голос, рассказала о своей встрече с Нурией. Он едва не потерял дар речи.

– Ну, Петра, яйца у вас будут покруче, чем у коня генерала Эспартеро![16]

– Пришлось пойти на крайний риск, но если все сложится, можно будет добиваться от Соединенных Штатов ее выдачи.

– А Коронасу вы об этом собираетесь рассказать?

– Разумеется! И судье тоже! Мне нужно, чтобы завтра ее поймали с поличным. И вы тоже пойдете туда вместе с ними.

– Да, но вам может здорово влететь – вы ведь скрыли полученную в Италии информацию. К тому же подстроить ловушку подозреваемой – это вроде как не по правилам, и к таким вещам в последнее время стали относиться куда как строже… вас накажут!

– А я все равно рискну. Я должна добиться от нее признания и убедительных улик. Само собой, я заявлю, что деньги предложила мне она, по собственной инициативе. А там поглядим, каким боком все это повернется.

Он пригладил уже начавшие седеть усы, стараясь справиться с растущим возбуждением, а потом вдруг взял и шарахнул кулаком по столу:

– Ну, вы и штучка, инспектор! Хотя, если хорошенько подумать, хватит с ними валандаться! Надо делать дело, как его делали в былые времена – то есть как оно и положено! Мы приближаемся к финалу – история будет закрыта. И финал получится отличнейший!

– Да не кричите вы! И успокойтесь немного. Будем надеяться, что все пройдет удачно.

– А если сорвется, то я готов на все самое святое положить…

– Хватит богохульствовать, Гарсон! Сейчас я пойду к комиссару, а вечером мне предстоит семейный ужин – два почтеннейших дела, вполне подходящих для женщины вроде меня.

– Святая правда, Петра! Вы ведь более достойны почтения, чем Господь Бог и Папа Римский, вместе взятые, как говорится.

Я направилась в кабинет комиссара и по дороге сложила пальцы крестом. Начался обратный отсчет времени.

В тот день к нам должны были прийти на ужин и остаться ночевать дети Маркоса. С одной стороны, это было хорошо, так как сулило отвлечение от слишком навязчивых мыслей о предстоящем событии; но, с другой стороны, общение с ними может рассеять мое внимание – я не достигну нужной концентрации типа дзен – и помешает сделать так, чтобы время прошло, не коснувшись меня. Но выбирать не приходилось: вернувшись домой и увидев в гостиной Уго, Тео и Марину, я стала болтать с ними, улыбаться, а потом перешла на кухню, чтобы приготовить ужин. Заглянув в холодильник, я с ужасом заметила, что домработница купила на сегодня одни только овощи. Дети у Маркоса в общем-то дисциплинированные, к тому же они выслушали тысячу и одну лекцию по поводу диетического питания и здорового образа жизни. Но несмотря на это, каждый раз, когда на столе появлялись вареные овощи, Уго заливал их майонезом, Марина с помощью вилки разминала все в пюре, а Тео какое-то время доказывал совершенно абсурдную вещь – что от овощей ему становится грустно.

Дети склонны к ритуалам, так что и этот наш овощной вечер не отличался от прочих, разве что я сидела с несколько рассеянным и отсутствующим видом и не была способна внести оживление в протекавший по традиции ужин. Маркос тоже не приходил мне на помощь; сегодня он встал очень рано, поэтому с трудом включался в общую беседу, словно принял обет молчания.

– Что-то случилось? – неожиданно спросил Уго.

– Нет, а что у нас может случиться? – вопросом на вопрос ответил его отец, безмятежно занимаясь артишоком.

– Просто вы оба словно воды в рот набрали…

– Понимаешь, на нас именно сейчас свалилось очень много работы, – вынуждена была объяснить я.

– Наш классный руководитель говорит, что теперь есть не только люди, зависимые от наркотиков или азартных игр, но еще и зависимые от работы, – ехидно вставил Тео.

– Ешь и помалкивай, – одернул его Маркос таким строгим – родительским – тоном, что меня он слегка обескуражил.

– Нет, это не про нас, уверяю тебя. Просто порой бывает, что разные дела переплетаются, наезжают одно на другое и… – Я не докончила свое нелепое объяснение.

– А вы не собрались разводиться? – раздался тоненький голосок Марины.

Оба ее брата прыснули. Девочка обиделась, и одна зеленая фасолина с ее тарелки тотчас полетела в голову Уго. Тот завопил:

– Ты что, спятила? Я только что голову вымыл!

– О, ради бога, только не трогайте его прическу, а то он помрет! – издевательским тоном вставил Тео.

– Прекратите! – взревел Маркос и стукнул по столу так, что подпрыгнула посуда. Дети со страхом смотрели на него, я тоже.

– Мне надоело: вы приходите в этот дом словно в цирк! Неужели нельзя спокойно посидеть за столом и поговорить друг с другом по-человечески! Вы не привыкли принимать в расчет наше с Петрой настроение и наш образ жизни! Я устал и иду спать.

Он поднялся, взял свою тарелку и исчез. Мы все буквально остолбенели, но уже мгновение спустя снова принялись механически, как жвачные животные, пережевывать пищу.

– Никогда он так не реагировал, – наконец произнес Тео.

– Наверное, он все-таки прав: мы сюда к ним заваливаемся и ничего лучше не можем придумать, как устроить шорох за столом.

– Да, только ничего особенного не произошло, правда, Петра? – попытался втянуть меня в обсуждение случившегося его брат.

Я подумала, что лучше всего не придавать слишком большого значения вспышке Маркоса:

– Ну, скажем так: белыми и пушистыми вы, конечно, не были, но, мне кажется, у вашего отца был сегодня очень тяжелый день, поэтому он и отреагировал таким образом.

– А у тебя разве день не был очень тяжелым? – спросил Тео, желая подчеркнуть, что отец вел себя неправильно.

– Да, был, но я разряжаюсь, обругивая преступников у себя на работе.

Оба брата засмеялись, Марина же их примеру не последовала, она продолжала есть вареные овощи, и лицо ее оставалось невозмутимым. Ужин мы закончили вполне миролюбиво. После десерта дети убрали со стола и отправились спать. Я загружала посуду в посудомоечную машину, когда на кухню вошла Марина, уже в пижаме. Она какое-то время внимательно за мной наблюдала, а потом спросила:

– Скажи, вы собрались разводиться?

Я вытерла руки полотенцем и тоже на нее посмотрела:

– А ты все о своем, да?

– Когда папа и мама разводились, у нас было то же самое: за столом все молчали.

Мне стало ясно, как сильно она переживает. Я притянула девочку к себе и прижалась щекой к ее щеке.

– Нет, разводиться мы не собираемся, и вообще ничего плохого не происходит. У твоего отца был не самый удачный день, он устал. Вы просто не привыкли к тому, что он может рассердиться, поэтому, когда вдруг сердится, вам это кажется чем-то из ряда вон выходящим. Завтра он будет таким же, как всегда, сама увидишь. В любом случае он ведь тоже имеет право иногда показать свой норов.

– Показать свой норов – это как?

– Ну, потерять над собой контроль, перегнуть палку.

– Ага. И на выходные мы опять сможем приехать к вам, правда, Петра?

– Конечно.

– Мы будем вести себя хорошо. Я не буду больше кидаться фасолью в Уго.

– Слава богу, что мы не ели баранину, ведь кости, они куда тверже.

Она засмеялась и вышла из кухни, весело и мило подпрыгивая, как это любят делать девочки. Я закончила свои дела на кухне и поднялась в спальню. Маркос уже лег в постель и читал книгу. Он тотчас спросил меня:

– Ты думаешь, я хватил через край?

– Ну, нельзя сказать, чтобы ты вел себя очень мило, но, наверное, у тебя был довольно непростой день. – Я повторила то же самое, что недавно говорила Марине на кухне, чтобы не утруждать себя, придумывая какие-то новые аргументы.

– У тебя тоже наверняка был тяжелый день, но ты же не орала на них.

– Зато я могу разрядиться у себя на работе, обругивая преступников, – ответила я, восхитившись таким дежавю.

Маркос рассмеялся, но потом все-таки продолжал ворчать, так как гнев его еще не улегся до конца:

– У них точно шило в заднице! Нет чтобы тихо и спокойно побеседовать за столом. Да еще Марина устроила стрельбу фасолью!

– Слава богу, что мы не ели баранину – там кости, а они куда тверже.

Он засмеялся и обнял меня. А я была счастлива, так как, потратив минимум воображения и мыслительных сил, сумела сыграть роль омбудсмена. И, боже ты мой, как мне нравилась эта роль! Она так сильно отличалась от роли инспектора полиции, которую я обычно исполняла, роли, предполагающей погоню, преследование, ложь и всякого рода хитрости!.. Я возблагодарила судьбу за то, что вышла замуж за человека с тремя несносными отпрысками, которым я могла при желании показаться очень даже привлекательной.

На следующее утро от былой привлекательности не осталось и следа. Я стоя выпила на кухне кофе, пока дети отыскивали то, что было им нужно для завтрака, и, разумеется, не могли найти. Первым вопросом было: “А куда делись галеты?” Второго вопроса я не дождалась, так как, послав им воздушный поцелуй, пулей выскочила из дому. Позавтракала я в баре на углу, получив одинаковое удовольствие как от круассана, так и от возможности побыть наконец одной. Но я еще не начала нервничать, это мне только предстояло.

В комиссариате все уже было готово. Судья Муро согласился присоединиться к нашей оперативной группе, мало того, еще он согласился также посчитать присутствие Нурии с деньгами в назначенном месте доказательством вины обеих сестер в убийстве собственного отца. Комиссар Коронас тоже не хотел остаться в стороне от столь знаменательной сцены и решил отправиться вместе с нами. Мы провели переговоры с хозяином кафе, заверив его, что все будет происходить без лишнего шума. И он уступил моим коллегам свой кабинет на время ожидания. План был очень простым: мой телефон будет нужным образом настроен, и как только я получу сто тысяч евро, я незаметно нажму на клавишу, отправляя звонок Гарсону, – это послужит сигналом, и все трое мужчин немедленно окажутся рядом с нами.

Они уехали в кафе раньше меня. А я сидела у себя в кабинете и ждала приближения условленного часа. Внезапно меня кольнуло чувство, будто все складывается чересчур легко для того, чтобы закончиться удачей. Нет, неправда, какое уж там легко! Сколько времени мы вели свою добычу, а еще – поездки, внезапные убийства, малоубедительные улики, допросы… Только когда Марианна Мадзулло случайно упомянула про доллары, это навело нас на след. И вот сейчас Нурия Сигуан должна сделать то, что поставит в деле финальную точку – вина сестер будет безусловно доказана. Но, несмотря ни на что, я никак не могла понять, что двигало Элисой Сигуан, что заставило ее стать соучастницей преступления. В случае Нурии, напротив, все было очевидно: она хотела помешать ликвидации фабрики, которой всегда мечтала руководить, к тому же в наследство ей доставались весьма важные контакты отца с каморрой. А Элиса? Деньги не могли играть тут главной роли. Ненависть? Но разве ненависть способна сохранять свою силу, после того как ты много лет не встречался с человеком, которого ненавидишь? Я отбросила все эти мысли, и меня стало клонить в сон. С удовольствием растянулась бы прямо на плитах, покрывавших пол в моем кабинете. Если наш план провалится, если Нурия Сигуан пойдет на попятную, все полетит к чертям собачьим. Никаких финальных точек не будет, а будут все те же вечные допросы, из которых невозможно извлечь никаких решающих улик, и будет, скорее всего, отказ судьи выдвинуть обвинение против Элисы Сигуан. Меня охватила паника, но я постаралась взять себя в руки. Половина одиннадцатого – пора выезжать. Я накинула плащ и вышла из своего кабинета.

Воздух на улице был свежий, приятный, он ласкал кожу. Минут десять я шла пешком, купила газету. Потом остановила такси, которое доставило меня к кафе “Самоа”. Немногочисленные в это время клиенты спокойно завтракали: служащие, забежавшие сюда в перерыв, элегантные дамы, сидевшие небольшими группками… Я выбрала место за столиком, который стоял в укромном уголке. Оставалась четверть часа до появления – или, напротив, непоявления – Нурии Сигуан. Я заказала чай. Попыталась сосредоточиться на чтении газеты, хотя не смогла разобрать ни слова. Несмотря на то что я ни на миг не сомневалась в виновности сестер Сигуан, я чувствовала себя как Иуда на Тайной вечере. Без трех минут одиннадцать я увидела входившую в кафе Нурию. На ней был костюм с жакетом бледно-розового цвета, на шее – шарфик в тон, на ногах – туфли на низком каблуке. В одной руке – сумка. В другой – картонный чемоданчик, какие продают в писчебумажных магазинах. Она поместила его на стол, заказала официанту кофе, и только когда тот принес ей заказ, соблаговолила заговорить:

– Вот то, что вы просили. Здесь всё. Надеюсь, вы мне поверите на слово и не возьметесь пересчитывать деньги прямо сейчас.

– Я же не сумасшедшая! Только гляну разок.

Я положила чемоданчик на колени и приоткрыла крышку. Там очень аккуратными стопками покоились купюры. Я подумала, что если бы они действительно предназначались мне, в этот самый миг меня бы охватила паника, а затем ее бы сменил полный паралич. Я сунула руку в карман плаща и нажала кнопку на телефоне, уже настроенном на нужный номер. Видимо, на лице моем, пусть и на долю секунды, мелькнуло что-то, что открыло Нурии мой обман. Она посмотрела на меня горестно и скорбно, как человек, понявший, что его предали. Поэтому она не слишком удивилась, увидев, что наш стол окружили трое мужчин. Комиссар Коронас произнес вполне ожидаемые в данной ситуации слова:

– Вы должны проследовать с нами в комиссариат.

И тут эта железная женщина внезапно превратилась в женщину стеклянную, она опустила голову и зарыдала. Здесь, в респектабельном заведении, где кто угодно мог ее увидеть, одетая в элегантный костюм барселонская дамочка Нурия Сигуан впервые дала волю своим чувствам.

– Моя сестра Элиса не имеет ко всему этому никакого отношения, – сказала она тихо. – Я сама велела убить отца. Только я одна отвечаю за преступление.

Коронас повторил:

– Вы должны проследовать вместе с нами в комиссариат. Пожалуйста. Там вы сможете все рассказать.

Плакала она почти столько же, сколько говорила, но и слезы и слова были одинаково бесплодными. Она раз за разом повторяла одно и то же: “Это сделала не моя сестра, а я”. И никто не мог сдвинуть ее с этой точки – ни Коронас, ни судья, ни Гарсон, ни я. Но, само собой разумеется, эта мантра не убедила ни одного из нас. А так как рыдания ее становились все более надрывными и неудержимыми, судья велел вызвать ее мужа, а также психолога, так как опасался, что у нее случится нервный срыв. Муж, естественно, не появился, а психолог порекомендовал отправить ее в больницу, где женщину постараются успокоить. Туда Нурию и препроводили под охраной полицейского, и до самого последнего мгновения она убеждала нас: “Это сделала не моя сестра, а я”.

Коронас заметно нервничал, он пошел в свой кабинет, чтобы подготовить все необходимые документы для получения санкции на арест Элисы Сигуан в Соединенных Штатах. Судья Муро вернулся к себе в большом расстройстве, так как прямое и непосредственное столкновение с нашей полицейской реальностью произвело на него неизгладимое впечатление. А мы остались, как всегда, вдвоем, Гарсон и я, оба слегка растерянные и не знающие, чем же нам заняться теперь.

– А не пойти ли нам в “Золотой кувшин”? – вдруг пришло в голову моему коллеге.

Я конечно же сразу согласилась.

В баре было довольно много народу. На стойке выстроились в ряд круглые, как солнца, тортильи, жареные кальмары на пышных салатных листьях, аппетитные пинчос морунос, салаты… Наступило обеденное время.

– Ну что, наберем разных закусок, тапас, или вы предпочитаете блюдо из меню?

– Да я вроде и не думала обедать.

– А чего тут думать или не думать, еда – это жизненная потребность.

– Тогда тапас, – сдалась я.

Сев за столик, мы следили за тем, как его заполняют закуски, которые выбрал ненасытный Гарсон. Я же накинулась на пиво, такое свежее, такое бодрящее и восхитительное. После пива я глубоко вздохнула, снова почувствовав себя включенной в действительность. Мой товарищ между тем с энтузиазмом Робеспьера принялся отрывать головы у креветок.

– Петра, вы что, даже не попробуете эту роскошь?

– Что-то мне совсем не хочется есть, правда не хочется.

– А должно бы хотеться… Вы должны быть голодной и… счастливой! Дело-то наконец раскрыто.

– Раскрыто? А кто же преступник? Нурия, Элиса или обе вместе? А Рафаэль Сьерра – он соучастник? Знал ли он о том, что затевается? А мотив? Только лишь экономический? Но тогда чего ради было Элисе убивать собственного отца?

– Она его ненавидела! Черт возьми, вам этого мало? Она терпеть его не могла!

– Знаете, Гарсон, я не очень-то любила свою мать, но мне никогда не приходило в голову просто взять и убрать ее с дороги.

– Но если бы, допустим, ваша сестра задумала убить ее, возможно, вы бы не стали ей мешать.

– А я уверена: это Элиса разработала план – она наняла киллера, она ему заплатила!

– Ну вот, все отлично складывается: одна – главная виновница, другая – соучастница. Дело раскрыто. Дальше вступает в игру судья.

– Ничего подобного! Сперва надо допросить Элису Сигуан! Вы слишком торопитесь, потому что вам не терпится отделаться от этой истории. Потому что она уже стоит у вас поперек горла. И вообще, сначала вы вообразили себя туристом, а потом работали спустя рукава. Не было в вас ни напора, ни азарта.

– Если хотите, чтобы я сказал правду, то дело это – сплошная мутотень. С самого начала и до конца мы с вами, что называется, камни дробили. Все было слишком заковыристо, все доставалось громадным трудом! Мы с вами куда-то ездили, устанавливали контакты с полицией другой страны, до одури вели допросы, потом вас чуть не убили… И все это ради того, чтобы узнать, кто пять лет тому назад прикончил грязного мерзавца! Ведь вы, как мне кажется, уже и сами убедились, что этот дон Адольфо был настоящим мерзавцем.

– А как быть с Джульеттой Лопес? Ведь это мы помогли убийце выйти на ее след, это мы, так сказать, поднесли ему девушку на блюдечке, и он убил ее под самым нашим носом.

– Да, тут вы правы, но не надо забывать: и она не была ангелом, и она тоже успела в грязи изваляться как следует.

– А с каких это пор мы беремся выносить приговоры?

– Да знаю я, что так нельзя! Просто терпение мое лопнуло с этим треклятым делом. Упаси нас Господь от того, чтобы еще хоть раз с таким столкнуться! Нет, мне подавай свеженькие трупы, а мумиями пусть занимается кто-нибудь другой!

– Толстокожее животное!

– Не такое уж и толстокожее, гляньте-ка: половину креветок все-таки вам оставил, не все умял. Будьте добры, восстановите свои силы. А раз я чувствую себя ужас каким благородным и забочусь о вас, то сейчас сам эти креветки для вас и почищу. Не дай бог только, чтобы сюда зашел кто-нибудь из нашего комиссариата и увидел, как я этим занимаюсь, подумают, что я к вам подлизываюсь.

И он принялся очень осторожно очищать креветки от панциря и класть на мою тарелку. Я же, как одна из тех сказочных принцесс, что изводят всех своими капризами и отказами от еды, безо всякого аппетита их жевала. Никто не умел позаботиться обо мне так, как Гарсон, и я взглядом поблагодарила его, изобразив на лице ласковую улыбку.

Элиса Сигуан не только не возражала против того, чтобы ее доставили в Барселону, но даже сама, по собственной воле, прилетела сюда, прежде чем Интерпол успел предпринять какие-либо шаги. Так что международную операцию пришлось отменить. По-моему, комиссар Коронас даже почувствовал легкое разочарование из-за того, что все получилось слишком просто. Международный масштаб, приобретаемый делом, сулил ему особую роль в той шумной кампании, которую наверняка организует пресса. Между тем Нурию Сигуан пришлось поместить в психиатрическое отделение тюремной больницы. Она впала в столь глубокую депрессию, что врачи опасались за ее жизнь. В камере она вполне могла попытаться наложить на себя руки, а это никому не было нужно. Поначалу мы полагали, что болезнь ее – чистая симуляция, но, поговорив с лечащим врачом, я поняла, что никакого подвоха тут искать не следует: эта казавшаяся несокрушимой башня рухнула. И, вопреки советам врача, я все же настояла на свидании с ней, пообещав не давить на нее и не добиваться любыми средствами нужных мне ответов. Цель моя в чем-то была сходна с целью святого Фомы: увидеть раны от гвоздей и вложить в них перст. Нурию я не узнала. Она похудела, и глубокие морщины изменили ее лицо. Она была одурманена транквилизаторами и, заметив меня, начала дрожать и смотрела так, как смотрят только настоящие сумасшедшие: в глазах ее застыли безумие, ужас и неподдельный трагизм.

– Ваша сестра Элиса прилетит завтра, – сообщила я.

Она вроде бы чуть оживилась, вроде бы снова обрела контакт с реальностью:

– Я хочу увидеться с ней. Она придет сюда?

– Не знаю, это зависит от судьи. Я могу что-нибудь передать ей от вас.

– Я хочу увидеться с ней. Сестра, дорогая моя сестра! Умоляю, пустите ее ко мне, пожалуйста, пустите.

Она плакала так, словно вместе со слезами вытекала из нее душа. При каждом новом всхлипе тело Нурии начинало корчиться, как будто у нее болели все мускулы, как будто она никак не могла перенести свалившееся на нее горе. Я вызвала медсестру и вышла из палаты. Я получила необходимое подтверждение: состояние подозреваемой было действительно далеким от нормы. Однако я по-прежнему не могла понять причину столь патологической реакции. С первого знакомства Нурия показалась мне женщиной, у которой голова работает что надо, которая прекрасно умеет владеть собой, управлять своими чувствами. Она хладнокровно перенесла все неприятности, связанные со следствием. Тогда как объяснить эту вдруг проявившуюся уязвимость, этот внезапный и полный эмоциональный распад?

Гарсон, который скептически относился к психологии, долго не желал верить в душевные муки Нурии Сигуан. И его трудно было сбить с мысли, что женщина просто ломает комедию, чтобы избежать тюрьмы.

– Может, оно и так, – отвечала я, – но в таком случае она делает это неосознанно. Она совершенно уничтожена, Фермин, тут нет сомнений.

Вскоре прибыла Элиса Сигуан. Не стану врать: я просто умирала от любопытства – так мне хотелось взглянуть на нее. И опять же не стану врать, будто то, что я увидела, не поразило меня. В Элисе не было ничего общего ни с ледяной холодностью Нурии, ни с беззащитностью Росарио. Это была абсолютно нормальная женщина, как сказал бы любой человек при взгляде на нее. Среднего роста, стройная, сухая, вьющиеся волосы, огромные глаза. Одета она была так, как и должна одеваться женщина-психиатр передовых взглядов: длинная широкая юбка и бесформенный жакет. Все черного цвета. И множество серебряных украшений. Любопытнее всего было то, что она сама явилась в комиссариат – в сопровождении адвоката, который защищал ее сестру, и, пока шли представления, ни на миг не переставала улыбаться. Можно было подумать, что она явилась со светским визитом, хотя на самом деле собиралась отдать себя в руки полиции, будучи главной подозреваемой в преступлении, да еще каком – убийстве собственного отца. Всех нас ее поведение привело в некоторое замешательство. При столкновении с такими хорошими манерами и вежливыми улыбками ни один из принятых у нас методов ведения допроса явно не годился.

Сам Коронас лично зачитал ей перечень ее прав, а мы с Гарсоном по очереди назвали свои должности и имена с фамилиями.

– Что ж, я в вашем распоряжении, – сказала в ответ эта беспечная особа. – Я готова во всем признаться.

У нас сразу челюсти отвисли, так что выглядели мы, надо полагать, совсем по-дурацки. Наконец адвокат счел, что пора приступать к исполнению своих обязанностей, и это хоть в какой-то степени вернуло происходящему черты реальности.

– Я прошу, чтобы имелся в виду и был занесен в протоколы допроса тот факт, что моя подзащитная выразила готовность дать признательные показания, а также то, что она по доброй воле и без всякого принуждения явилась в полицию.

– Это будет непременно сделано, – ответил Коронас сугубо официальным тоном.

Между тем я готова была поклясться, что Элиса чувствовала себя по-настоящему счастливой, находясь здесь, с нами, – во всяком случае, так казалось, судя по беззаботному виду, с каким она разглядывала небогатую обстановку комиссарского кабинета. Затем она остановила взгляд на каждом из нас по очереди, и в этом взгляде угадывалось профессиональное умение быстро составлять мнение о людях.

– Вы знаете, в чем обвиняется ваша подзащитная? – продолжил Коронас задавать формально обязательные вопросы.

– Я надеюсь, нас проинформируют об этом более подробно, – выпалил этот идиот Октавио Местрес.

Тут Элиса, словно полностью соглашаясь с нами в оценке степени его кретинизма, с раздражением одернула адвоката:

– Октавио, пожалуйста, не мог бы ты подождать за дверью? Не беспокойся, если будет надо, я тебя позову.

Местрес не скрывал своего удивления; было очевидно, что они не встречались заранее и не успели выработать стратегии поведения, а это удивило уже меня. Он вышел, а Элиса улыбнулась нам. Можно было подумать, что она намерена разыграть здесь роль психиатра, на прием к которому пришли пациенты, а вовсе не роль подозреваемой, которая собирается давать признательные показания. Она сразу взяла инициативу в свои руки:

– Сеньоры, как вы знаете, я по собственной воле прилетела в Барселону и теперь точно так же, добровольно, хочу рассказать вам всю правду.

У Гарсона глаза сделались как у дохлой рыбы, что в его случае означало изумление. А я на миг свои глаза чуть прикрыла, призывая тем самым младшего инспектора к спокойствию и выдержке.

– Вы можете начинать рассказывать, если вам угодно, но при условии, что потом не откажетесь поставить подпись под сказанным и подтвердить свои показания перед судьей. Видите ли, приступы мимолетной откровенности часто оборачиваются для нас лишь пустой тратой времени.

Я вполне сознательно повела себя едва ли не грубо, потому что посчитала это единственным способом поставить ее на место и дать понять, что хватит строить из себя хозяйку положения. Однако Элиса нисколько не смутилась. Было очевидно, что она с профессиональным мастерством управляет собственными чувствами.

– Я прекрасно вас понимаю, к тому же, пожив в Соединенных Штатах, стала особенно ценить время. Мало того, когда я принимаю пациентов в своем кабинете, сама всегда советую им говорить короче. Естественно, в разумных границах, поскольку нельзя своими требованиями и строгостью подавлять волю человека, у которого и без того возникли конфликты психологического плана и который порой испытывает отчаяние. Ведь именно поэтому он пришел ко мне искать помощи, о чем забывать нельзя.

Каждое слово, произнесенное Элисой Сигуан, только усиливало мое недоумение. Зачем ей понадобились эти никчемные разъяснения в столь серьезных обстоятельствах? Она что, решила усыпить нас своими сказочками или запутать и увести как можно дальше от сути дела? Да, разумеется, в любом допросе присутствует момент неожиданности, непредсказуемости, но здесь эта самая неожиданность била через край. Я опять сделала попытку поставить ее на нужные рельсы:

– Элиса, если вы хотите сказать что-нибудь действительно важное, пожалуйста, приступайте.

Она откашлялась, потом обратила на меня взгляд своих чудесных глаз янтарного цвета. Элиса, безусловно, выжидала подходящий момент, просчитывая в уме, когда ее слова произведут на нас более сильное впечатление, а это отнюдь не свидетельствовало о полной искренности. Наконец она произнесла подчеркнуто значительным тоном:

– Я спланировала и организовала убийство моего отца Адольфо Сигуана – пять лет назад.

На нас с Гарсоном это признание не произвело ожидаемого эффекта, мы невозмутимо смотрели на нее.

– Да, именно в этом мы вас и обвиняем на основании собранных нами улик, – уточнила я.

– Так вот, я признаю себя виновной, а также заявляю, что ни моя сестра, ни Рафаэль Сьерра не имели к этому никакого касательства. Это и есть мое заявление.

Она окинула нас таким взглядом, каким девочка-отличница смотрит на своих учителей, будучи уверенной, что усвоила урок лучше, чем знают его они сами. У Гарсона на лице стало появляться выражение, будто ему хочется как следует ей врезать. Я же посмотрела на нее очень холодно:

– Отлично, значит, это и есть ваше заявление. А теперь мы начнем задавать вам вопросы.

– Но… какие еще вопросы? Я ведь во всем созналась.

– Да, ваше признание мы слышали, а теперь хотим услышать правду.

– Я вас не понимаю, инспектор. Я призналась – и вы должны передать меня в руки судьи. Разве не так все обычно происходит?

– Послушайте, Элиса, по-моему, нам лучше начать все с самого начала, только не испытывайте больше мое терпение, у меня, видите ли, тоже есть нервы. Поймите: полицейские здесь – мы, и мы руководим процессом. Так что отныне и впредь извольте ограничиться ответами на наши вопросы, и тогда все у нас пойдет гладко.

Ее самоуверенность и даже энтузиазм в один миг сдулись, как лопнувший шарик. Она опустила глаза и пробормотала:

– Хорошо, я согласна, спрашивайте, что вам угодно.

Первый вопрос задал Гарсон:

– Как вы установили связь с итальянским киллером, который убил вашего отца?

– Ах вот вы про что! Сделать это было относительно просто. Хочу напомнить вам, что в Америке члены итальянских мафиозных организаций чувствуют себя весьма привольно. Один мой друг назвал мне имя этого человека и помог отыскать его. Само собой разумеется, даже под пытками я не назову вам имени своего друга, он никакого отношения к преступному миру не имеет, а знакомство его с киллером было чистой случайностью.

– Понятно! – бросил мой коллега, вложив в эти слова все свое недоверие. И тотчас задал новый вопрос: – А потом вы наняли того же киллера, чтобы он убил Абелардо Киньонеса?

И тут лицо Элисы Сигуан исказилось ужасом. Она сразу перестала играть выбранную было для себя роль и резко и решительно выкрикнула:

– Нет! Тут он действовал по собственному почину. Посчитал, видно, что полиция может через Киньонеса выйти на его след, и убил того без моего ведома, я в этом не участвовала. Он не хотел оставлять в живых свидетелей преступления, но я к этому никакого отношения не имела.

– И уже совсем недавно вы заказали тому же киллеру убийство Джульетты Лопес?

– Нет! – почти взвыла она. – Нет, клянусь Господом Богом, ничего подобного я не делала. Этот тип оказался сумасшедшим, настоящей машиной для убийств. Он действовал по своему разумению и по собственной инициативе. В этих двух смертях я не виновата.

– Меня сильно удивляет… – сказал Гарсон, – что наемный убийца, живя в Италии, узнал обо всех обстоятельствах повторного открытия этого дела и явился сюда, в Испанию, в нужное место и в нужное время.

– Понятно, что он следил за вами, когда вы поехали на встречу с ней.

– А откуда вам известно, что мы с ней встречались?

– Моя сестра Нурия подробно информировала меня о ходе расследования!

– Очень сомневаюсь, что ваша сестра была в курсе всех наших передвижений; более того, я уверен, что она о них ничего не знала.

– Напрасно вы пытаетесь меня подловить или запутать, моя сестра сообщила мне об убийстве Джульетты Лопес.

– С этим я не спорю, однако ваша сестра понятия не имела о том, как именно мы вели расследование, а особенно о том, что мы смогли отыскать Джульетту Лопес и побывать у нее.

– Но тогда как, по-вашему, об этом могла узнать я и даже послать к Джульетте киллера?

– Вы вызвали сюда Катанью, когда дело было вновь открыто, а уж он постарался стереть следы давнего преступления.

– Именно так! Вы сами только что сказали: он действовал на свой страх и риск. Но ведь и я вам об этом же твержу!

– Значит, вы признаете, что снова обратились к Катанье, как только мы возобновили расследование?

– Нет, я не признаю ничего, кроме того, в чем призналась раньше. Я велела убить отца. Разве вам этого недостаточно?

Она начинала терять терпение, хотя готовилась к тому, чтобы сохранять спокойствие, не давать разгуляться своим нервам и держаться невозмутимо, но врать она не умела. Я поняла, что нам будет легко поймать ее на множестве противоречий и что на этом она сломается. Однако по непонятному наитию я резко сменила тему, спросив:

– А почему вы наняли убийцу для своего отца, Элиса?

Она немного помолчала, разглядывая свои руки. Было заметно, как от волнения у нее поднимается и опускается грудь.

– Я его ненавидела, – прошептала она.

– Не могли бы вы говорить погромче? Я вас плохо слышу.

– Я его ненавидела! – повторила она, переходя почти на крик. – Он был деспотом и совершенно бездушным человеком.

– Отцов не убивают за то, что они деспотичны.

– Он был эгоистом, был очень жестоким.

– Это тоже не кажется мне достаточным основанием для убийства.

– Инспектор, мой отец был аморальным, развратным типом. Сколько унижений пережила наша мать из-за этих молоденьких шлюх, без которых он не мог обойтись. И при второй жене он вел себя точно так же! Неужели этого, на ваш взгляд, мало, чтобы возненавидеть человека, даже если он твой отец?

– Чтобы возненавидеть – достаточно, но чтобы нанять убийцу и велеть прикончить этого человека – таких причин просто не бывает, Элиса. Никогда не бывает достаточно веских причин для убийства.

– Я готова заплатить за это.

– И освободить от ответственности сестру.

– Будет чудовищно, если ее обвинят в преступлении, которого она не совершала.

– Но в котором была явной соучастницей.

– Больше я не скажу ни слова, инспектор. Я дала показания, и это все. Не пытайтесь вытянуть из меня что-то сверх того.

Что ж, далее делом Элисы Сигуан будет заниматься судебное ведомство. А я чувствовала себя как охотник, который, подстрелив дичь, в конце концов не имеет возможности заполучить ее себе. У Гарсона было схожее ощущение, но, на его взгляд, все выглядело не так печально:

– Судья довершит работу. Нужно еще несколько часов и небольшой нажим – и она сознается в остальных убийствах, у нее нет другого выхода.

– Может быть, и так, но я была бы куда спокойнее, если бы признания добились от нее мы сами.

– Муро знает свое дело.

– Я попрошу у него, чтобы он позволил нам еще раз поговорить с подозреваемой.

Мы обменялись усталыми взглядами. У меня болел затылок и немного звенело в ушах.

– Эта женщина отлично владеет собой, но вместе с тем она распространяет вокруг сильнейшее напряжение. После беседы с ней у меня болит абсолютно все.

– А не сходить ли нам в “Золотой кувшин”, инспектор? Мне тоже необходимо чего-нибудь выпить, – тотчас расшифровал Гарсон мои скрытые желания.

На сей раз мы сели не у стойки, а за столик, что случалось довольно редко, если только речь не шла об обеденном времени. Я заказала холодное пиво и накинулась на него, словно оно способно было превратить меня в другого человека – веселого, со свежей головой. Но не помогло даже пиво. Сама не знаю почему, я испытывала страшный упадок сил, как будто только что мне довелось побыть главной героиней трагедии. Гарсон угадал мое состояние.

– Вы чем-то озабочены, Петра?

– Озабочена – не то слово, у меня дурные предчувствия, что-то меня изнутри гложет.

– Да ведь причин более чем достаточно, я человек куда менее впечатлительный, чем вы, но и я чувствую то же самое. Вся эта история… мерзавец отец и дочь, которая организует его убийство… Наверняка Шекспир бы на таком сюжете сделался богачом.

– Наверняка, а еще он сделал бы из него произведение искусства, а здесь пока нет ничего художественного. И выглядит все это гнусно и непристойно – других слов не подберу.

– Если, конечно, не увидеть в этом историю сестринской любви. Элиса какой угодно ценой хочет спасти сестру.

– Вот как раз этого я и не могу никак понять, Фермин! Что стоит за самопожертвованием Элисы, что заставляет ее изображать из себя героиню, которая отдается в руки правосудия, желая вывести из-под удара остальных?

– Не знаю, все мы ведем себя по-разному. Видать, они сильно друг друга любят.

– Да, только в этой истории все как-то слишком несоразмерно: такая ненависть, что доводит до убийства, такая любовь, что одна сестра без колебаний лжет ради спасения другой… Все это как…

– В греческой трагедии! – докончил за меня Гарсон, гордый своими культурными познаниями.

– Да, именно так! А вы знаете, как обычно заканчиваются греческие трагедии?

– Умирает даже суфлер.

– Верно, и, скорее всего, Элиса хочет во что бы то ни стало избежать одного – чтобы бесчестье пало на всю эту семью.

– Черт! Поздновато прочухалась, а?.. Мафия, шлюхи, убийства… Про честь семьи тут и говорить как-то неловко. Разве бывает что-нибудь хуже?

– Не знаю, – сказала я и вновь занялась своим пивом.

Во время ужина Маркос рассказывал мне про бурное совещание, в котором он участвовал до обеда. Обычно я внимательно и с удовольствием слушаю его, но в тот вечер мне никак не удавалось сосредоточиться. Голова была занята одной только Элисой Сигуан. По ее манере держать себя легко угадывалось, что именно она была главной среди трех сестер. Решительность, с какой она взяла на себя вину, свидетельствовала о ее желании стать защитницей, но разве требовалась защита столь сильной женщине, как Нурия? Не осталось никаких сомнений в связях последней с каморрой, и это преступление одновременно указывало и на ее соучастие в убийстве отца. Если не с помощью Нурии, то как иначе могла Элиса нанять Катанью? История про загадочного друга была очевидной ложью. Однако Элиса твердо вознамерилась доказать непричастность сестры к убийству. Но если она считала себя за главную в клане, то на это должны быть свои причины; хотя нет нужды придумывать необычные объяснения, коль скоро налицо причина безусловно очевидная: Элиса – самая сильная из них троих, самая сильная как психологически, так и по свойствам своего характера. Вот и все. И тут Маркос вдруг спросил:

– Ты меня слушаешь?

– Ну конечно! – мгновенно отреагировала я, чтобы продолжать и дальше думать о своем.

Кажется, я нащупала горячую точку. Если бы я могла слушать собственные мысли, как посторонний слушает чей-то разговор, я бы обратила внимание на пару раз повторенное слово “клан” и на то, что относилось оно к трем сестрам – они втроем и были сейчас этим самым “кланом”. А почему, собственно, мы приняли как нечто само собой разумеющееся полное неведение Росарио Сигуан относительно планов старших сестер? Можно, наверное, допустить, что поскольку речь шла о существе с крайне неустойчивой психикой, сестры постарались скрыть от нее правду. Но нельзя исключать и другой вариант: вполне возможно также считать это своего рода заговором, ведь дело замысливалось столь серьезное и необратимое, что на него требовалось единодушное согласие всех трех сестер. Не существовало ни единой улики против младшей, но это отнюдь не значит, что она абсолютно ничего не знала о намерениях Нурии и Элисы.

По ходу своего рассказа мой муж рассмеялся, и я эхом подхватила его смех.

– Правда, в такое с трудом верится? – спросил он.

И я рикошетом отозвалась:

– Да, верится с трудом.

Но тут я с облегчением увидела, что он встает и предлагает мне вместе убрать со стола. Я стояла у посудомоечной машины и загружала туда грязную посуду, которую он мне подавал. Когда последний стакан занял там свое место, я твердо решила совершить весьма гнусный поступок.

Гарсон сразу согласился, что слово “гнусная” целиком и полностью подходило к моей затее, но он согласился со мной и в том, что обстоятельства вынуждают нас пойти на крайние меры – ведь дело может вот-вот уплыть из наших рук. Короче, он одобрил мой план и одобрение свое сопроводил афоризмами типа: À la guerre comme à la guerre,[17] “Не я придумал этот мир”, “Кто не успел, тот опоздал”. Прозвучали и прочие перлы, помогавшие ему оправдаться перед самим собой. А вот я в сложившихся обстоятельствах не нуждалась ни в каких самооправданиях: я должна это сделать – и точка. И вот, чтобы скоротать время и дождаться намеченного нами часа, мы опять пошли в “Золотой кувшин” – на сей раз под предлогом дополнительного завтрака. Гарсон, надо заметить, дополнил свой первый завтрак весьма основательно – заказал бутерброд с чорисо, я же ограничилась кофе.

– Ну и где мы ее заарканим?

– Фу, Фермин, что за словечко!

– Но это ведь очень точный глагол, согласитесь. К тому же выбор места для засады играет первостепенную роль.

– Для засады! Вас послушать, так можно невесть что себе вообразить! Я всего-навсего намереваюсь побеседовать с этой женщиной, но так, чтобы при разговоре не присутствовал ее муж.

– Вы хотя бы себя не пытайтесь обмануть: мы хотим побеседовать с ней, потому что она – самое слабое звено в этой цепи. Вот почему внезапность и натиск тут просто необходимы, иначе она рта не раскроет. Если, конечно, что-то и впрямь знает.

– Что-нибудь да должна знать, невозможно ведь совершенно отгородить человека от реальности. Росарио – уже далеко не девочка. И я уверена: они, приступая к делу, заручились ее согласием. Удивляет меня другое: как мы раньше не подумали об этом, пусть у нас и не было против нее никаких улик. И поверьте, я отнюдь не горю желанием привлечь ее к ответу, мне нужно только, чтобы она объяснила вещи, которые я ну никак не могу понять.

– Но если она скажет правду, то тем самым поставит себя под удар. К тому же я не так уверен, как вы, что она ее скажет, порой как раз люди слабые и проявляют невероятную силу сопротивления.

Я одним глотком допила свой кофе. Его горький вкус напомнил мне об Италии, и я подумала, что было бы очень кстати, окажись сейчас рядом с нами Абате. Пусть это выглядит явным противоречием, но, когда вместе с тобой работает человек, который принимает решения и готов управлять ситуацией, ты далеко не всегда оказываешься в проигрыше. Получается, что кто-то выполняет за тебя всю грязную работу, пока ты занята анализом фактов. Вот моя давняя мечта! Хотя, с другой стороны, сколько я возмущалась вторжениями Абате на мою профессиональную территорию! Сколько протестовала! Но таковы люди, такова я: зимой подавай мне жару, а летом – холод. Когда я сижу в городе, тоскую по зеленым полям, а оказавшись среди цветов и деревьев, тоскую по хорошему фильму в оригинальной версии. Можно подумать, что для меня непереносимо быть совершенно счастливой.

Мы решили поговорить с Росарио прямо в приюте, где она работала. Уж там-то мужа при ней точно не будет. Открывшей нам дверь женщине мы сказали, что из полиции. Вряд ли кого удивит желание полицейских побеседовать с человеком, у которого убили отца. Нас провели в маленький зал с покрашенными в небесно-голубой цвет стенами, на которых были развешены детские рисунки. Трудно придумать более успокаивающую обстановку – но именно такая обстановка менее всего соответствовала нашим целям.

Росарио очень долго не появлялась, я даже стала опасаться, что она сбежала; но нет, через десять бесконечных минут она вошла. На ней был халат, напоминавший школьную форму, и это только подчеркивало ее не по возрасту юный вид. Легко было заметить, как дрожат у нее руки. Она едва слышно поздоровалась с нами. Мы пригласили ее садиться. Я постаралась говорить нейтральным тоном – не успокаивающим и не угрожающим.

– Росарио, ваша сестра Элиса признала себя виновной в убийстве отца. Вы это знали?

– Да, – прошептала она.

– В своем заявлении она утверждает, что ее сестра Нурия не имела к преступлению никакого отношения. Всю вину целиком она берет на себя.

Росарио молчала, но из ее глаз немедленно двумя потоками хлынули слезы. Она даже не пыталась сдерживать их, не вытирала и вообще сидела не шелохнувшись. Я продолжила:

– Но нам известно, что она сказала неправду. Нурия знала, что Элиса хочет убить отца, и помогла ей найти наемного убийцу. Так все было, да?

– Я тоже знала, – прошептала она.

Я почувствовала, как напрягся Гарсон, и постаралась ничем не выдать собственного волнения. Мой голос звучал ровно и мягко:

– Да, вы ни в чем не участвовали, но знали, что задумали ваши сестры.

– Да, и я тоже хочу искупить свою вину. Я могла помешать им. Я не переживу, если они будут сидеть в тюрьме, а я останусь на свободе. Я знала, что они убьют его, и считала это правильным. – Подбородок ее дрожал, она крепко сцепила руки.

– А кроме того, они приказали убить еще двух человек, замешанных в том убийстве, да? Чтобы те не проболтались.

– Этого я не знаю.

– Разве вам не рассказывали, как развивались события?

– Нет, сестры щадили меня, они всегда старались щадить меня.

Забыв свои благие намерения, я почти что закричала:

– Но почему? Допускаю, что они ненавидели своего отца, что они ненавидели его всю жизнь, но Нурия вышла замуж, вы тоже, Элиса жила далеко… Почему именно пять лет назад они приняли решению покончить с ним? Что-то произошло? Что именно?

Теперь она не просто дрожала, тело ее ломали настоящие конвульсии, но я не отступала:

– Что произошло? Говорите, что произошло!

Ноги больше не держали ее, она согнулась пополам и, громко рыдая, повалилась на пол.

– Не знаю, я не могу сказать, нет.

– С ней совсем плохо, инспектор. Надо бы кого-нибудь позвать, чтобы ей помогли.

И тут я поняла, что пора разжать челюсти. Что я тоже потеряла над собой контроль и надо взять себя в руки. Росарио лежала на полу, сжавшись в клубочек.

– Позовите директрису, Гарсон, – сказала я и, не оглядываясь, вышла.

Что ж, было бы преувеличением сказать, что мы добились всего, за чем пришли, но кое-чего все-таки добились. Росарио призналась: она знала о подготовке убийства, мало того, она хотела, чтобы оно совершилось. Картина получилась бы полной, если бы она открыла нам главный мотив преступления, но теперь докопаться до него будет гораздо легче. Уже выйдя на улицу, я обернулась к Гарсону:

– Поторапливайтесь, у нас очень мало времени.

– Мы пойдем с этими новостями к судье Муро?

– Быстрее, черт возьми! Сейчас они позвонят мужу Росарио, и там такое начнется!.. Пошли отсюда быстрее!

Мы переступили порог женской тюрьмы, прекрасно отдавая себе отчет, что у нас нет санкции судьи, позволяющей снова допросить Элису Сигуан. Однако в тюрьме нас хорошо знали, поэтому про соответствующую бумагу никто и не вспомнил. Элиса тоже не удивилась, увидев нас; она либо плохо знала свои права, либо ей на них было просто-напросто наплевать.

Она старалась сохранять прежние выдержку и твердость, но к ним, пожалуй, прибавилась еще некая безучастность, которая словно пеленой затянула ее взгляд и замедляла движения.

– Как дела, сеньоры? Зачем я понадобилась вам на сей раз? – спросила она с налетом вялого цинизма.

Мой ответ прозвучал словно выстрел:

– Ваша сестра Росарио во всем созналась.

Элиса разом переменилась, теперь она была похожа на кошку, которая выгибает хребет, готовясь к нападению. Мне показалось даже, что я вижу, как волосы у нее на голове встают дыбом, а руки, протянутые ко мне, растут в длину. Я здорово испугалась и подумала, что вот сейчас она кинется на меня, но всю свою ненависть Элиса сконцентрировала в словах:

– Что вы с ней сделали? Что вы сделали?

– Ничего. Мы побывали в приюте, где она работает, сказали, что хотим поговорить с ней, и она согласилась. Но, прежде чем началась наша беседа, она по собственному почину сообщила, что прекрасно знала о планах убийства отца. А еще она сказала, что Нурия виновата не меньше, чем вы.

– Будьте вы прокляты, инспектор, всеми силами души проклинаю вас! Как вы могли пойти к ней, зная, какая она слабая и ранимая! Вы показали, как мало в вас человечности, вы показали…

– Можете проклинать меня сколько вам угодно, Элиса, это ничего не изменит. Больше вам не придется лгать, что вы одна совершили это преступление.

– Но вы ведь уже получили одну преступницу, зачем вам понадобилось копаться в грязи?

– Мне нужна не преступница, мне нужна правда. Почему, Элиса, почему? Почему вы с сестрами после долгих лет, прожитых с отцом-тираном, и уже оказавшись вне его власти, вдруг решаете убить его? Только не говорите, что вы опасались за судьбу фабрики! Это не могло быть главной причиной, в крайнем случае – одной из причин. Скажите мне, что случилось, скажите же наконец – уже нет никакого смысла скрывать правду. Я не отступлюсь, пока не узнаю ее, даже если дело у меня заберут, даже если суд уже вынесет свое решение.

– Вы не выпустите добычу, как хорошо натасканный пес.

– Не выпущу. Как сотрудник полиции, я могла бы уже отойти в сторону, но как человек хочу найти ответы, хочу разобраться в том, что не способна понять. Почему такая ненависть, такое отвращение много лет спустя? Почему такая злоба?

Слово “злоба” ударило ее как хлыстом, и она, словно лошадь от внезапной боли, вскинула голову. Потом долго молчала. Я заметила, что мой помощник собирается что-то сказать, и жестом остановила его. Молчание продлилось почти минуту, но, как ни странно, в комнате не чувствовалось ни малейшего напряжения. Она о чем-то думала, а я не мешала ей думать. Наконец она произнесла:

– Я хочу заключить с вами договор.

– Продолжайте, я готова вас выслушать.

– Этот мужчина не должен присутствовать при нашем разговоре.

– Младший инспектор Гарсон – моя правая рука, и любое соглашение, которое я могла бы подписать с вами…

Она досадливо перебила меня:

– Такое начало ничего хорошего не обещает. При нем я говорить не стану, это непременное условие.

Я повернулась к Гарсону. Тот мгновенно все понял. Не выказав ни малейшего неудовольствия, он поднялся и, подобно джентльмену, покидающему свой клуб, тихо простился и вышел.

Когда мы остались с Элисой вдвоем, я заметила, что она, закрыв глаза, целиком погрузилась в себя, словно буддийский монах, который готовится распевать главную мантру. Я опять не стала ее торопить. Наконец она открыла глаза и сделала три глубоких вдоха, точно собиралась начать длительное погружение. Потом, слегка успокоившись, заговорила: – Я знаю: нелепо просить полицейского, который тебя допрашивает, чтобы он сохранил полученные сведения в тайне. Но случилось так, что меня допрашивает женщина. И я прошу вас: выслушайте меня, и пусть это останется между нами. То, что я собираюсь вам рассказать, никак не повлияет на решение суда, поэтому вы должны пообещать мне, что будете молчать.

Господи! С таким я еще не сталкивалась! Ну что на это можно ответить? Я знала, все время помнила, что долг мой скорее требовал отвергнуть подобное предложение, потому что оно было странным, потому что оно было немыслимым, а также абсурдным. Однако существовали две мощные причины, толкавшие меня к согласию. Первая, сознаюсь без обиняков, – любопытство, вторая – жажда узнать правду, и обе эти причины вели себя внутри меня как закусившие удила кони. Кроме того, что-то смутно подсказывало мне: я поступаю правильно, я каким-то непонятным образом помогаю установить справедливость.

– Согласна, – услышала я собственный голос, хотя мне самой было трудно поверить в то, что мной принято такое решение.

– Это ничего общего не имеет с теми привычными договоренностями, которые случаются между полицейским и преступником. Это не похоже на кино, инспектор: “Если я расскажу вам то-то и то-то, вы поспособствуете, чтобы мне снизили наказание на два года…” Нет, мне не нужно ничего, кроме вашего молчания, молчания без обмана. Вы веруете в Бога?

– Какое это имеет значение?

– Вам, наверное, покажется смешной моя просьба, но я хотела попросить вас поклясться Господом Богом, что вы никому не передадите то, что я расскажу, хотя, возможно, логичнее было бы обойтись простым обещанием, какие женщины дают друг другу.

Мне удалось наконец выбраться из колдовского тумана, который меня было окутал. Нет, во всем этом решительно нет никакого смысла. Скорее всего, я впутываюсь в историю, из которой будет не так-то легко выпутаться. Я встала.

– Сожалею, Элиса, я и вправду женщина, но нахожусь здесь и сейчас только потому, что я занимаюсь расследованием убийства. И не могу играть в такие игры, хотя искренно жалею об этом.

Я сделала несколько шагов по направлению к двери и тут же услыхала ее голос, на сей раз он дрожал:

– Не уходите, Петра, пожалуйста, мне необходимо поговорить с вами.

Я вернулась. Встала перед ней. Увидела, до чего она бледна, увидела ее крепко сцепленные на коленях руки.

– Сядьте, умоляю вас.

Я села, постаравшись сделать так, чтобы на лице моем не отражалось никаких эмоций, но на самом-то деле у меня даже грудь болела от напряжения и старания скрыть волнение.

– Говорите все, что вы хотите сказать.

– Мой отец… – воскликнула она слишком громко. Потом сделала паузу и понизила голос: – Мой отец насиловал Нурию, пока ей не исполнилось лет пятнадцать. Я это знала – и молчала. В глубине души я не желала этого знать.

Мне казалось, будто кто-то ударил меня по вискам железным прутом. Я никак не могла восстановить дыхание. Элиса продолжила:

– Со мной он делал то же самое. – Она сглотнула. – Характер у меня был порешительнее, и это продолжалось не так долго, но я никому не сказала ни слова. Наша мать почти наверняка обо всем догадывалась, но и она не хотела ничего знать. – Судя по всему, последние силы оставляли ее, руки совсем ослабели и лежали неподвижно, как две мертвые птицы. – Став совершеннолетней, я сразу покинула родительский дом, но вам это уже известно. А Нурия осталась. Отец ее больше не трогал, и она попыталась забыть о том, что случилось. Занималась фабрикой, вышла замуж за человека, которого совершенно не любила, – она просто искала нормальной жизни. И обе мы смогли жить дальше, понимаете? Каждая на свой манер, но обе мы как-то исхитрились и приспособились.

Она молча смотрела на меня, и я кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова.

– Да, обе мы продолжали жить – молча, зажмурившись, стараясь не оглядываться назад: мы ничего не хотели знать. Понимаете, что я имею в виду?

На этот раз я помотала головой, все так же беззвучно.

– Мы бросили Росарио одну, понятно вам? Мы бросили ее там, в том проклятом доме, хотя и знали, что должно неизбежно случиться. Я не хотела об этом думать, ничего не хотела знать. Полагаю, Нурия чувствовала то же самое. Забыть! У нас всегда было только одно желание – забыть. Но, само собой разумеется, случилось то, что и должно было случиться. А как же иначе? Ведь речь шла о нашем отце, а для него такое развитие событий было логичным и естественным. Естественной была и реакция Росарио: она промолчала. И молчала, пока хватило сил. Отец попытался использовать ее даже после того, как она вышла замуж. Только тогда Росарио все рассказала Нурии, а Нурия позвонила мне. У Росарио не хватало решимости, чтобы открыто противиться воле этого негодяя, и она скорее наложила бы на себя руки, чем стала бы искать защиты у мужа, который ничего не знал.

Элиса расплакалась так безутешно, как на моих глазах не плакало никогда ни одно человеческое существо. Она стонала, лицо ее стало мокрым от слез, его исказила гримаса, смысл которой было почти невозможно определить. Я встала и опустила руку ей на плечо.

– Успокойтесь, Элиса, пожалуйста, успокойтесь. Прошу вас, перестаньте плакать. Хотите, я кого-нибудь позову? Вам нужна помощь психолога? – спросила я, чувствуя на самом деле ужас.

– Нет! – резко вскрикнула она. – Я еще не закончила. – Она кое-как вытерла лицо и постаралась взять себя в руки. – И тогда я решила убить его и, поверьте, с величайшим наслаждением сплела при помощи Нурии весь этот план. Сам процесс радовал меня. Как будто мы в первый раз в жизни делали что-то реальное после многих лет непробиваемого молчания. И по нашему желанию гибель его была окружена позором, он умер в компании шлюхи. Так ему было и надо.

– А для чего вы рассказали об этом Росарио?

– Чтобы она чувствовала себя отомщенной, вот для чего! – ответила она с пафосом. – Уж тут-то мы, три сестры, могли быть между собой откровенны. Этот негодяй обесчестил тебя? Теперь он мертв – и точка. Но потом все пошло как-то наперекосяк. Оказалось, что убийство – дело непростое. Киллер нам попался тупой… начались сложности, пришлось опять убивать… и это было хуже всего.

– А не легче было пожаловаться на отца, рассказать обо всем, что он творил?

– Рассказать… – произнесла она словно во сне, – рассказать бывает труднее, чем убить. И поверьте, ни разу, ни разу за эти пять лет я не раскаялась в том, что убила его, нет, никогда. И вместе с тем я уверена, твердо уверена: до конца дней своих не прощу себе того, что молча сбежала из дома, оставив там сестру в одиночестве.

– Что ж, молчание вы наконец нарушили.

– Нет. Прошу вас, умоляю, если хотите, на колени встану: никому этого не рассказывайте.

– Элиса, вы сошли с ума? Неужели вы не понимаете, какое значение в глазах судьи будут иметь эти кошмарные события? Он наверняка учтет их, сократит срок наказания, так как в его распоряжении появятся смягчающие обстоятельства.

– Нет, я больше не смогу повторить это, повторить перед людьми, на суде… Нет!

– Один раз вы об этом рассказали – и злые чары теперь уже разрушены. В следующий раз вам будет легче. Вы же психиатр и отлично знаете, что именно так все и происходит в человеческом мозгу.

– Вам этого не понять, инспектор, никогда не понять! Вы даже на миг не можете представить себе, какой стыд чувствует женщина в такой ситуации. Глубокий, невообразимый, жуткий стыд. Ты проклинаешь час своего рождения, желаешь поскорее умереть!

– Вы не виноваты в том, что над вами совершалось насилие.

– Вам легко говорить.

– Если вы не расскажете об этом, если правда не откроется, ваш отец в какой-то степени останется безнаказанным.

– Мой отец уже заплатил за содеянное.

– И что, это пошло вам на пользу, помогло вытравить из памяти стыд, о котором вы только что говорили?

– Нет, он остался при мне. Он похож на осколок стекла, терзающий тебе внутренности.

– Ну так извлеките его наконец! Пусть люди узнают, каким чудовищем был ваш отец.

– Извлечь его можно будет только после моей смерти. И я думала о смерти, когда события стали развиваться вовсе не так, как было запланировано, но мне не хватило смелости.

– Вы виноваты, Элиса. Вы убили этого бедолагу Абелардо Киньонеса, убили несчастную девушку Джульетту Лопес, которой вроде бы удалось начать жизнь заново. И теперь вы не должны скрывать свои мотивы.

Элиса как-то неожиданно успокоилась и спросила с иронией:

– А в убийстве отца я разве не виновата?

– Разумеется, виноваты.

– Почему же вы об этом не сказали?

Я встала со стула:

– Элиса, я сейчас поговорю с судьей. Он вызовет вас для дачи показаний. Если вы не повторите сказанного сегодня, дело сильно усложнится. Если не ради себя самой, то сделайте это ради ваших сестер, ведь правда и им также поможет получить снисхождение суда.

– А вы ведь с самого начала знали, что не станете молчать, так?

– Потому что вы сами обо всем мне рассказали, чтобы это наконец выплыло на свет божий. Иначе вы, как и раньше, молчали бы.

Она не стала спорить, опустила голову и вытерла последние следы слез. На пороге я обернулась:

– Да, еще один вопрос: вторая жена вашего отца, Росалия, что-нибудь знала про это?

– Думаю, она с самого начала что-то такое подозревала, но и она тоже, разумеется, молчала. Как и все остальные, она предпочла ничего не знать.

– Но по крайней мере, прежде чем покинуть Барселону, она сделала шаг, который давал возможность настежь распахнуть все окна.

– И через распахнутые окна ворвался ядовитый воздух, инспектор, вы сами в этом убедились. Будьте добры, распорядитесь, чтобы мне дали что-нибудь успокаивающее. Когда меня перевели в тюрьму, у меня забрали все лекарства.

– Не беспокойтесь, я распоряжусь.

Я вышла, не взглянув на нее. В коридоре меня дожидался Гарсон. Он сразу же встал и шагнул ко мне.

– Давайте поскорее выйдем на улицу, Фермин, поскорее.

– Ну и лицо у вас, инспектор! Можно подумать, что вы увидели призрак самого Адольфо Сигуана.

– Вы угадали, именно его я и увидела, и выглядел он жутко, поверьте.

Судья Муро, как и следовало ожидать, пришел в бешенство. Суд предстоял сложный и тяжелый: проблемы психологического характера, обвинения по нескольким статьям, международный охват, давление прессы… Когда я прощалась, он глянул на меня довольно сердито, и на лице его читалось, что полиция вечно самое плохое и неприятное спихивает на судью. Но если Муро думал именно так, он ошибался: в тот миг мне казалось, что в жизни мне не довелось пережить ничего тяжелее, чем исповедь Элисы.

Когда я вернулась домой, Маркосу хватило пары секунд, чтобы понять мое состояние. А еще он сразу оценил, насколько мне плохо, и поэтому не стал ни о чем расспрашивать. Я скинула плащ, плюхнулась в кресло и уставилась в пустоту.

– Налить тебе чего-нибудь крепкого? – предложил Маркос.

Я помотала головой. Он сел рядом и молча погладил меня по плечу.

– Мир ужасен, Маркос, – сказала я.

– Только иногда, – ответил он.

– Всегда, – припечатала я.

– Что мы можем сделать, чтобы улучшить его: пойти в кино, побеседовать, хорошо поужинать, позвать в гости кого-нибудь из друзей, заняться любовью?

– Ничего, – прошептала я. – Еще чуть-чуть посидеть вот так, как мы сейчас сидим, только, пожалуйста, не убирай руку с моего плеча.

Он очень крепко обнял меня. В этот миг я не сомневалась, что жизнь бывает ужасной и что мы находим смысл в каких-то мелочах, которые дают нам утешение, но не объяснение. Если же искать разумные основы в материях высоких, то это приведет лишь к одному – к бьющему через край ощущению абсурда.