Максута я замечаю, стоит только свернуть на парковку элитного фитнеса, в котором я помаленьку оттачиваю навыки боя. В этом смысле Максут — лучшее, что со мной случалось на ниве спорта. Но это теперь, да… На первых же порах он и дунуть на меня боялся, работал в треть силы, отшучиваясь, что ему воспитание не позволяет обижать девочек.

Девочка, это, если вы не поняли, я, ага… Пришлось даже пару раз ему навалять, отстаивая священное право женщин на равенство. Теперь у нас тишь да гладь. Полное взаимопонимание. Он меня бьёт — я отвечаю. Я его бью — он терпит.

Да ладно. Шучу. Нормально дерется парень.

Одно плохо. Однажды застав меня на парковке курящей, Максут решил дать бой и моим вредными привычками. Собственно, поэтому он и встречает меня с порога. Заботливый такой. Тьфу ты. Поработал бы он на моей должности. Я бы на него посмотрела.

Схватив с переднего сиденья спортивную сумку, тянусь к двери, как вдруг застываю, широко распахнув глаза, в полной уверенности, что таки спятила. Иначе как объяснить, что мой дорогой во всех смыслах тренер любезничает с сутенером, проходящим у меня по одному весьма резонансному делу?

Во мне мгновенно просыпается профессионал. Шум в голове стихает. Фокус внимания суживается. Взгляд выхватывает малейшие детали их коммуникации. Память у меня фотографическая. Этого персонажа я бы ни с кем не спутала. И да, это точно он… Не так давно я присутствовала на его допросе, после которого долго приходила в себя, несмотря на то, что, дослужившись до генеральских погон, обзавелась довольно толстой шкурой. Мало что может меня шокировать или выбить из колеи — профдеформация в чистом виде. Но когда дело касается, считай, детей, пробивает и меня только в путь!

Тип, с которым сейчас так непринужденно болтает Максут, — не самый важный винтик в огромном разноуровневом механизме. Но именно он ищет молодых, уязвимых девочек из неблагополучных или просто бедных семей, которых так легко затащить в свои сети, поманив красивой жизнью… А потом курирует их, наставляет, подключает к закрытым чатам и сводит с мужиками, которые привыкли получать все, ни за что не неся ответственности.

И если бы он один… Так нет же. Схема поставлена на поток и так прочно крышуется, что простого следака, который нащупал эту ниточку первым, вытурили со службы с волчьим билетом. И хоть с тех пор, как дело все же забрали на самый верх, он был все-таки восстановлен в должности, показателен тут сам факт.

Так… И что же? Какая связь между долбаным сутенером и моим тренером? Как-то трудно поверить, что они тут просто случайно встретились.

Постукивая пальцами по рулю, дожидаюсь, когда они распрощаются, и только тогда выхожу из машины. Разгоряченного лица касается прохладный весенний воздух. В лоферах на плоском ходу я шагаю почти бесшумно, но Максут оборачивается, будто точно знает, куда смотреть. Машу ему и с улыбкой взбегаю на крыльцо, чтобы не навлечь на себя подозрений.

— Добрый вечер, Максут.

— Добрый. Курила, что ли, Зуль?

— Чего это? — сразу набычиваюсь, переходя в оборону.

— Так, а что мне прикажешь думать? Ты ж… — смотрит на серьезные такие котлы на запястье. — Минут семь, как приехала.

— Не хотела мешать вашему разговору. Новый клиент? — вскидываю бровь будто бы между прочим.

— А… Нет. Это мой брат.

Максут распахивает передо мной дверь. Каждый раз поражаюсь его манерам. В системе МВД с женщинами так не церемонятся. Вот почему, сделав карьеру среди мужиков, я, по большому счету, чувствую себя существом бесполым. Только душка-Максут нет-нет да и напоминает мне о том, что я не оно.

Невольно приосаниваюсь. Хотя куда мне, с моим метром восемьдесят? Поймав собственное отражение в зеркале, поджимаю губы. М-да… Печаль. Мне бы не помешал легкий макияж. Но как заставить себя что-то делать? Где найти мотивацию, чтобы просто накрасить губы? Сомневаюсь, что после двадцати лет брака муж заметит во мне какие-то изменения. А мой максимум для себя — это поход в спортзал.

Так-так… Брат, значит. И что это означает? У них семейный подряд?

— Не задерживайся в раздевалке, — велит Максут.

Киваю, глядя на него, чуть сощурившись. Закрываю за собой дверь. И замираю во входной зоне, в который раз поражаясь тому, как здесь красиво. Неудивительно, что сюда ходят люди самого высокого положения в обществе. А еще здесь никто никому не мешает, и никогда не бывает толпы.

Я раньше не думала в эту сторону, а теперь как будто бы очевидно, что это место просто идеально для подбора клиентов. Ведь такие клубы сами по себе — фильтр. Сюда никогда не попадет человек с улицы. Для сутенера лучшего места для поиска желающих получить какую-нибудь экзотику попросту не найти. Смолл-ток между подходами… Или подкат через тренера. Или даже через хозяйку клуба! Да, к ней вопросов вроде бы нет — приятная молодая женщина. Но за годы работы я усвоила простую истину: грязь может скрываться даже за самыми чистыми фасадами.

Понимая, что меня несет, сама себя торможу. Быстро переодеваюсь и выхожу к заждавшемуся меня Максуту. Хорошей тренировки не получается. Мысли все о работе, с концентрацией беда. Конечно, душка-Максут это замечает. И тут же сбавляет темп.

Едва не пропускаю выпад, гадая, чего это он?

Сколько я у него тренируюсь? Два года? Три? И ни разу не возникало желания как следует его разглядеть. Что я ищу теперь, шаря по его красивому, покрытому потом лицу, изучающим взглядом? Схожесть с Абасом?

Темные волосы, большие глаза, в которых сохранился легкий намек на азиатскую раскосость. Ровный нос. Нормальные губы. Крепкое тело...

Все же пропустив удар, валюсь, сгруппировавшись в попытке избежать травм. Максут в последний момент сглаживает, но, двигаясь по инерции, все же наваливается на меня сверху.

Его тяжесть даже приятна. Какого-то черта. Горячее дыхание обжигает ухо, отчего на коже ощетиниваются мурашки…

Как тебя вывести на чистую воду, мальчик? Тебя и всех твоих сообщников. Может, барышню к тебе подослать из новеньких? Вы любите козырнуть… Глядишь, чего и расскажешь барышне-то... На работу подобного толка стажерки обычно идут с неохотой, но переспать с таким красавчиком, думаю, желающие найдутся.

Как говорится, где мои двадцать? М-да.

Максут, мазнув по мне жгучим взглядом, встает. Подает мне руку. А я на него как-то странно ведь реагирую, что мне это ужасно не нравится. И потому…

— Знаешь, не надо было мне приезжать. Что-то я сегодня не в форме. Поеду домой.

— Лады. Записать тебя на завтра? — Максут будто тоже не спешит меня отпускать. Неужто и он что-то почувствовал? Вот же позорище!

— Я пока не знаю своего графика. Напишу… — бросаю я и ухожу, забив на правила приличия.

Быстро переодеваюсь. Запрыгиваю в не успевший остыть мерс и беру курс к дому, попутно инструктируя своих оперов о том, как и что им нужно проверить в связи со вновь открывшимися обстоятельствами.

Голова гудит. Бросаю взгляд на часы. Вспоминаю о муже, с которым из-за загруженности почти не вижусь. На кой-то черт решаю сделать ему сюрприз, заехав по дороге в его институт. Никогда так не делала, и не надо было. Застаю Сашку со спущенными штанами… То ли с лаборанткой, то ли какой стажеркой, если судить по возрасту.

Ах ты ж черт! Разве могло что-то сделать этот день хуже? А вот ведь.

Допрос выходит коротким. Не потому, что мне нечего спросить. Вопросов у меня сколько хочешь. Только на них никто не собирается отвечать. Это ничего не меняет. Желающих дать показания хватает. Но как же бесит, а?!

Девочка сидит ровно, не сутулится, не мнётся. Смотрит спокойно. Даже с лёгким снисхождением. И это ко мне…

Местная. Из нормальной семьи. Самая обычная — таких в любом дворе можно найти с десяток.

Мать сидит рядом. Руки сложены на сумке, спина прямая. Лицо усталое, но тревоги на нем я не вижу. Впрочем, как и настороженности, которая обычно появляется, когда с твоим ребёнком что-то не так. Здесь ничего. Даже когда я обращаюсь к ней напрямую с вполне конкретным вопросом.

— Я ничего такого за дочерью не замечала. Ее никто не обижал, — упрямо повторяет она.

Перевожу взгляд на девочку. Та пожимает плечами.

— Говорю же — сама я упала.

На лице — скука. Знает, что ей ничего не будет. Мы же тут не по её душу. Ее душа давно ей не принадлежит. Она… продана.

Листаю материалы дела, хотя знаю их наизусть. И то, что у этой семьи в последнее время были закрыты все кредиты, и что ремонт сделан, и за чей, собственно, счет. За счет того, кто эту дурынду чуть было не покалечил.

— Откуда у вас деньги на погашение кредита, который вы закрыли восьмого числа?

Женщина вспыхивает. Начинает суетливо теребить ремешок сумки, не сказать, что прямо бренд-бренд, но стоит та как половина ее зарплаты.

Если она и не знает, чем зарабатывает ее дочь, то очень вероятно, догадывается. Но закрывает на то глаза, потому что так удобнее.

Меня это дико злит.

Я захлопываю папку. Смотрю на девочку. Та ловит мой взгляд. И вдруг едва заметно улыбается. Ну, да… Девица, несмотря на свой юный возраст, настолько прожженная, что прекрасно знает, чем все закончится. Зря я вообще сама вошла в этот допрос. Хотела отвлечься от мыслей о муже, и вот ведь…

Фиксирую в протоколе все, что «узнала», и выхожу. В коридоре никого. Торопливо шагаю к выходу из здания, чтобы не развалиться на части прямо посреди коридора.

Что за девки пошли? Что эта… Лизонька, что Сашкина шмара, как бы ее не звали. Им бы с одноклассниками гулять, ну, или с кем там? Одногруппниками? А они ради выгоды ложатся под лысеющих пузанов. И терпят то, чего никакая женщина не должна! Тем более в начале своего становления.

Некстати совсем звонит телефон.

— Александр Сергеевич, что вам непонятно из того, о чем вы были проинформированы?

— Зуль, ну перестань. Давай поговорим как взрослые люди. Серьезная баба, а ведешь себя, как истеричка, ну…

— Никаких разговоров, Саша, — выхожу на крыльцо и вытаскиваю сигарету зубами из пачки, — у нас не будет. Ни к чему это все. Вещи я твои собрала. Дом мой. На твою квартиру я не претендую. Барахло свое ожидай с курьером. — Чиркаю зажигалкой. — Дальнейшее наше общение будет выстраиваться исключительно вокруг детей. От того, что ты сунул член в лаборантку, родителем ты им быть не перестал. Ферштейн?

— Нет! Я считаю…

— … да насрать мне, что ты считаешь, Саша. Я все сказала. Тебе нужно лишь выполнять.

Он еще что-то там частит в трубку, но я не слушаю. Обрубаю связь. Бросаю взгляд на часы. И затягиваюсь так, что начинают гореть легкие.

Смешно, я почему-то думала, это будет легче. А ни фига. Вон как колотит — жесть!

Я стою еще пару секунд, глядя в пустоту. Пальцы дрожат. Курю... Будь они все прокляты. Девки эти… Тупые бабы, готовые подложить своих дочерей под кого угодно, лишь бы чуть свободнее вздохнуть, вся эта жизнь, которая порой так невыносима, что заставляет нормализировать неплохих вроде людей то, что никогда не должно, блин, считаться нормой.

С силой выдыхаю дым и тушу сигарету о край урны.

Хватит. Все. Наработалась. Но если я сейчас поеду домой — просто взвою.

Решение приходит само собой.

Зал. Татами. Максут… Так себя об него измотать, чтобы вообще ни о чем не думать.

Хотя не факт, конечно, что я застану своего тренера свободным… Он у нас нарасхват. Пишу Максуту на одном из светофоров. Отвечает тут же. Хоть в чем-то везёт. Через полчаса у него как раз есть окошко.

— Дай мне просраться, — прошу, заходя в зал.

Максут краснеет. Все никак не привыкнет, бедняга, что женщина может быть и такой, да… Грубой. Злой. Ни о ком кроме себя не думающей, и вообще плюющей на то, что и кто про нее скажет.

Мы выходим на татами. Как я и хотела, сразу полный контакт. Максут сходу идет в атаку. Я ухожу, блокирую, отвечаю… Перехватываю инициативу. Еще, и еще. Тело работает почти идеально. Все рушится, когда у меня звонит телефон. Это кто-то из сыновей — на них стоит другая мелодия. Не принять вызов я не могу. Раз звонят — значит, что-то случилось.

— Да, Глеб?

— Мам… Я тебя не отвлекаю?

Голос сына звучит очень странно. Я бы сказала — заискивающе.

— Говори.

Пауза. Первенец мой явно мнется.

— Ну, я вообще-то по поводу отца звоню.

— М. Ясно. Значит, вот что… Для начала скажи, что ты знаешь о сложившейся ситуации?

— Ну-у-у, все знаю. Он, конечно, начудил…

— Интересная формулировка.

— Ма, ну не придирайся ты! Я же переживаю. Чего вы жили-жили, и на старости лет…

— Ну, ты это у отца своего спроси. — Перебиваю. — Я-то что?

— Ты его выгнала.

— Было за что. Вопрос решенный, — чеканю я.

— Вот всегда ты такая!

— Какая? — уточняю, приложившись к бутылке с водой.

— Резкая, как понос! Жесткая! Он, может, потом и…

— Так, — перебиваю отпрыска, пока он не наговорил херни, которую мне потом придется как-то ему прощать. — Мои отношения с отцом вас не касаются. Мирону тоже передай, если ему вдруг захочется попытаться меня вразумить. Вам я ничего не запрещаю. Общайтесь на здоровье, встречайтесь, созванивайтесь, мойте мне кости, что хотите делайте, но наш развод — вопрос решенный. Все ясно?

Отбиваю вызов. Меня немного колотит. Хотя нет, чет совсем пробрало.

Странный звук режет уши. Это я так дышу?! Или уже не дышу — захлёбываюсь. И колени, вон, тоже подламываются. Я неуклюже опускаюсь на пол. Щеки мокрые. Когда это началось? Не помню. Но в следующую секунду меня накрывает. Последнее, что я помню, прежде чем меня поглощает истерика — обалдевшего от такого незапланированного перформанса тренера.

Голоса доносятся как сквозь вату. Дверь тихо скрипит. Я не поднимаю головы. Не хочу никого видеть. Ни сейчас, ни потом. Но кто-то все равно заходит.

— Разрешите? — голос спокойный, чуть насмешливый. Женский. — В качестве поддержки морального духа.

Перед глазами мелькает бутылка. Я едва слышно фыркаю, узнав в своей неожиданной собеседнице хозяйку клуба Иву.

— Вас Максут подослал? — интересуюсь неестественным, чужим голосом. — Я, наверное, здорово его напугала своей истерикой. Не надо было приходить…

Беру протянутую салфетку, шумно высмаркиваюсь, даже не пытаясь сделать это как-то деликатно. Плевать.

— Почему же не надо? Тренировки отлично прочищают голову. Будете?

Ива снова протягивает бутылку.

— Я за рулем.

— Бросите тачку здесь. Найдем водителя — отвезет вас, куда скажете.

Смотрю на коньяк. Потом на нее. Забираю бутылку. Делаю глоток. И еще один. Горло обжигает. Хорошо. Вытираю рот тыльной стороной ладони.

— Это пакетная услуга от Клуба разбитых сердец?

Сама не понимаю, на кой завожу эту тему. Информация о создании того самого клуба попалась мне на глаза еще пару дней назад, но поскольку было довольно странно — создавать Клуб разбитых сердец на базе элитного фитнеса, я решила, что это то ли неудачная шутка, то ли, что их аккаунт взломали.

— Ни в коем случае. Мы сворачиваем его деятельность.

— Почему же? Как показывает практика — это очень востребованная инициатива, — сиплю я, вспомнив постигшее меня предательство.

— Да нет его, говорю же. Я недавно оказалась в аналогичной ситуации… Ну и вот. Черт дернул.

— То есть мне и поплакаться некому? — иронизирую я.

— Есть кому! — доносится до меня еще один голос.

Я поднимаю взгляд. В дверях, сжимая чашку в руках, стоит очень-очень красивая девушка.

— Я, допустим, тоже считаю, что Ива Самуиловна поспешила ставить крест на Клубе. Лично мне он здорово помог.

— Тебе не Клуб помог, а моя милость! — рявкает Ива. — Но она не безгранична, Марина. Выйди!

Да, это было бы неплохо. Чтобы у моего нервного срыва было как можно меньше свидетелей. С другой стороны, тут не помешает выяснить, с чем я имею дело. Вдруг это как-то поможет следствию?

— Погоди… — говорю я, перехватывая у девчонки чашку. Тепло. Пахнет ромашкой. — Ты, что ли, тоже…

— Тоже что?

На эмоциях не могу так сразу сориентироваться. Поэтому брякаю глупость:

— С разбитым сердцем?

Она кивает.

— Ага.

Садится рядом. Прямо на пол. Тянет в рот палец.

Ива бьет девушку по руке:

— Микробы!

И уже мне совсем другим голосом объясняет:

— Ее мажорчик местный приволок из деревни, а наигравшись, выставил без копейки на улицу.

— Все было немного не так! — вспыхивает девчонка.

Я смотрю на нее. Ничего себе, как интересно!

— Ну, в двадцать и такое, наверное, кажется проблемой. Боюсь предположить, что у других, — бормочу я, желая расположить к себе девочку и побольше из нее вытащить. Вдруг ей Ива или Максут предлагали решить проблему? Девица хоть и старше моих потерпевших, достаточно молода и красива, чтобы вызвать интерес сутенеров.

— А вы присоединяйтесь к нам — и узнаете. Мы как раз собираемся на новое заседание.

Я медленно поднимаю бровь. Ива со стоном закрывает глаза.

— Прекрасно… У нас, кажется, набралась мини-группа. Осталось лишь ввести абонемент.

Идея вступления в Клуб разбитых сердец кажется мне довольно бредовой. Тут я Иву понимаю. Одно дело — ввязаться в авантюру по пьянке, и совсем другое — разгребать её последствия. Но, как говорится, назвался груздем…

В итоге что? Я соглашаюсь посетить заседание Клуба разбитых сердец, проходящее в караоке! Кстати, этот шаг нисколько не помогает расследованию, зато там со мной случается еще один нервный срыв.

Срыв на глазах у четырех незнакомых мне толком женщин. Хозяйки клуба, ее администраторши — той самой Мариши, которую Ива взяла на работу, когда ее вытурил парень, а еще мамы хозяйки и, господи, прости, её бабушки.

На этот раз его (то есть нервный срыв) провоцируют грустные слова песни, которую бабуля Ивы выбирает для исполнения. Слезы текут, как из крана. С губ рвутся дурацкие всхлипы!

— Зуля… — окликает меня кто-то рядом.

— Извините… — выдыхаю я. — Не думала, что меня так накроет.

— Это нормально.

— Рыдать под караоке?

— Под «Старинные часы» многие рыдали, — спокойно говорит бабушка Ивы, представившаяся Кларой. Мне сложно поверить, что эта милая, острая на язык женщина может принимать участие в преступном сообществе. А вот то, что мама Ивы — патологоанатом, несколько настораживает. Среди бандитов такие связи ох как ценятся! Надо будет посмотреть, не мелькала ли она в наших сводках.

Мысли о работе отвлекают. Мне даже почти удается взять себя в руки, прежде чем все окончательно выходит из-под контроля.

— Он… всю жизнь занимался наукой, — выпаливаю вдруг, имея в виду, конечно же, мужа. — Фундаментальной. Знаете, что такое фундаментальная наука? Это та ее область, в которой отродясь не водилось денег. А я работала, — продолжаю, чуть задыхаясь. — Работала за двоих. За троих. За всех. Потому что двое детей. Потому что кто-то должен был зарабатывать. Двадцать лет брака. И что? Господи, какая-то аспирантка. Я его выгнала, конечно. В тот же день, хотя этот козел клялся-божился, что больше ни-ни… Но дети… По их мнению, это я все разрушила… — всхлипывая, вываливаю на бедных участниц Клуба все, что во мне скопилось

Позорище.

Потом под нытье о том, что из-за семьи и работы у меня даже подруг не осталось, выпиваю в одно лицо полбутылки хорошего брюта. И беру клятву с годящейся мне в дочки Мариши, что лучшей подругой мне станет она.

Когда же все расходятся, я зачем-то звоню Максуту и прошу меня поскорее забрать. А он какого-то черта приезжает! Но если вы думаете, что этим заканчивается мой позор, то где там... Дна я достигаю, когда, желая отомстить мужу, забираюсь в штаны к своему душке-тренеру.

Голова болит так, будто внутри черепа кто-то методично стучит молотком в убийственном драм-н-бейс ритме. Я не сразу открываю глаза. Потому что уже по одному этому ощущению понимаю: лишних движений лучше вообще не делать.

Во рту сухо. Язык как наждачка. Горло дерёт, словно я кричала всю ночь. Или пела.

Чёрт.

Пробую сглотнуть — бесполезно. Лишь ко всему начинает еще и подташнивать. Где-то в районе затылка пульсирует особенно яро. Я всё-таки открываю глаза.

Сначала вижу потолок. Я определенно проснулась не дома. На потолке сложная многоуровневая конструкция — у меня такого нет и в помине.

Чуть привстаю, опираясь на локоть. Так и есть. Комната эта мне совсем незнакома. Тяжёлые портьеры, ковёр с орнаментом. Много дерева. Тёплого, тёмного, будто пропитанного солнцем. На стене — что-то вроде резной панели. Или… панно ручной работы? Всё аккуратно. Дорого. И аутентично.

Кажется, я догадываюсь, в чьем это может быть стиле. Мир качается.

Так.

Спокойно.

Дышим. И пытаемся вспомнить, какого хрена со мной приключилось? Отличный план. Но память отчаянно сопротивляется.

Караоке. Вино. Разговоры. Ну, какой же стыд! Телефон в руке.

Максут.

Я замираю. Нет-нет-нет, пожалуйста, нет!

И в следующую секунду со стоном опускаю лицо в ладони.

Господи. Уж лучше бы со мной случилась полноценная амнезия. Я не хочу ничего вспоминать. Я не знаю, как буду смотреть в глаза этому мальчику. Насколько он младше меня? Лет на десять? Я что, на старости лет умом тронулась?

Медленно убираю руки от лица и снова оглядываюсь. Значит… вот где он живет... Интересно, тут часом нет катапульты? А лучше машины времени, чтобы открутить все назад.

С трудом шевеля руками, прохожусь по своей полудохлой тушке. Ну-у-у, я в трусах. И лифчике. Это обнадеживает. И задевает немного, да… Что-то глубоко скрытое во мне задевает. Побрезговал, значит?

Нет, конечно, в этом нет ничего удивительного. Хуже было бы, если наоборот. Судорожно выдыхаю, ощущая дикий, невозможный какой-то стыд. И жалость… Что теперь придется искать нового тренера и спортзал, потому как вряд ли я смогу вернуться в свой старый как ни в чем не бывало.

Эх ты! Зульфия Рустамовна… Как же так?

Очень профессионально. Просто пять баллов.

Когда мои страдания достигают пика, в дверь негромко стучат.

Я вздрагиваю.

— Да, — сиплю, прочистив горло.

Голос звучит так, будто принадлежит не мне.

Дверь приоткрывается, и на пороге появляется Максут.

Я автоматически отвожу взгляд — не готова пока на него смотреть — хоть убейте.

— Проснулись? — спокойно спрашивает он. Отчего-то перейдя на вы. Нет, он иногда и раньше путался, но сейчас это почему-то звучит как будто бы… нарочито. Ну, или я вижу то, чего нет.

— Да, — бурчу, осторожно спуская ноги с кровати. Пол холодный. Это приятно.

Он не заходит. Стоит в дверях, опершись плечом о косяк.

— Я тебе принес таблетку и воду.

Я, наконец, поднимаю на него взгляд. И тут же снова отвожу глаза — это пока слишком. Тем более что кое-кто, кажется, едва сдерживает улыбку. Прекрасно. Уж чего мне бы не хотелось — так это превратиться в посмешище.

— Спасибо.

Чтобы не сгореть со стыда, принимаюсь разглядывать открывающееся взору пространство. Мне странно обнаружить его таким, каково оно есть. Я почему-то думала, что в его квартире более минималистический интерьер. Здесь же много текстиля, ковров, но не безвкусных, а именно хороших, плотных, с рисунком, в котором чувствуется рука мастера. И настоящее дерево, не ламинат. И красивая, явно аутентичная керамика.

Что ж, похоже, у нас схожие вкусы. Сколько я вбухала, чтобы по всем правилам отреставрировать нашу родовую дачу? С облупленными наличниками, покосившимся крыльцом и историей, до которой никому, кроме меня, нет дела.

И ведь восстановила.

Каждую доску. Каждую балку. Искала мастеров, ездила по деревням, выкупала старую мебель, чтобы сохранить дом хотя бы приблизительно в том виде, в каком он находился при моих пращурах.

— Я прошу меня простить, Максут. Случилось непозволительное. Мне действительно жаль. Если ты не возражаешь, я приму душ и сразу же уеду.

— Тебе не за что извиняться. И не спеши. У меня выходной. У тебя, как я понимаю, тоже.

Так мы на ты или на вы?

— Меня потеряли дети, — бурчу я, оглядываясь в поисках телефона.

— Вообще-то ты им написала.

— Да-а-а? — сощуриваюсь. Зря. Эта боль меня точно вот-вот прикончит. Сжав пальцами виски, глазами прошу Максута все же дать мне его пилюли. Закидываю таблетку, прикладываюсь к стакану…

— Предупредила, что у тебя срочная работа, и ты останешься в городе.

— Серьезно? — давлюсь водой.

— Ну-у-у, я тебе подсказал, — улыбается обаяшка-Максут. — И проверил ошибки. А то у тебя был такой расфокус, Зуля… — с осуждением качает головой. Я закусываю щеку. И решаю, что пришло самое время расставить все по местам:

— Ну, за член я тебя весьма прицельно хватала. Еще раз извини.

— За что извиняешься, Зуля? Какому мужику не понравится, когда его за член хватают?

— Пьяная вусмерть стареющая бабища? Твоя обходительность, Максут, конечно, бесконечна, но прямо сейчас она выглядит как насмешка.

— Да уж какие насмешки, Зуль?

— Нет? — злюсь сама на себя, а на него срываюсь. — А что тогда?

Максут медлит с ответом. Что и требовалось доказать! Пока он шевелит шестерёнками, я вылетаю из комнаты и бегу черт знает куда по коридору. Толкаю первую попавшуюся дверь. Прекрасно. Как раз то, что я и искала! Ванная. В которой заблаговременно приготовлены чистое полотенце и одноразовая зубная щетка, как в отеле. Ну-у-у, неудивительно, что у взрослого половозрелого мужика имеется такой вот набор. Баб-то он своих, небось, сюда водит?

Чищу зубы. От одного этого становится значительно лучше. К тому же начинает действовать таблетка. После контрастного душа я чувствую себя почти человеком. Накрутив тюрбан на голову, обвязываю себя полотенцем и выхожу. По нелепому стечению обстоятельств едва не наталкиваюсь на Максута! Который несколько секунд тяжело на меня смотрит, потом толкает к стене и впивается в мой рот голодным поцелуем.

Почти вернувшийся к полноценному функционированию мозг отказывает.

«Вот это да! Вот это обалдеть!» — выстукивают молоточки…

Просто мечта…

Будем честны, хрен кто из окружающих меня мужиков посмел бы вот так бесцеремонно со мной обращаться. Я же не зря ношу генеральские погоны, правда? Но в то же время, какому генералу не хочется иногда кому-нибудь подчиниться? Тем более так — сладко-сладко.

Я привыкла вести. Давить. Все решать сама. Не спрашивать — ставить перед фактом. И вдруг… Кто-то перенимает ведущую роль, а я не сопротивляюсь.

Так, краем потекшего сознания отмечаю только, что надо бы хоть что-то сказать. Взять ситуацию под контроль. Но ничего из этого не делаю. Потому что, если честно… не хочется. Ни контролировать. Ни анализировать. Ни что-то решать. Да-а-а-авным-давно не хочется.

Я же всегда всё сама. Дом. Работа. Дети. Ответственность за всех и вся.

Всегда я. И вдруг оказывается, можно по-другому! Можно просто стоять, упираясь лопатками в стену, и позволять кому-то более сильному решать, чему быть. Позволять — и не чувствовать за это вины. Или почти не чувствовать. Потому что неприятные мысли всё-таки пробиваются.

Вроде… а как же муж?

Я замираю на долю секунды. Двадцать лет со мной был лишь один мужчина. Я же уже и не помню — как это бывает с другими. Да и с ним, если уж быть честной…

не то чтобы было, что вспоминать. Привычно — да. Надёжно — ну… я так думала. Но чтобы вот так… гореть… Да боже ж ты мой! Ну не было у нас такого!

А тут… С незнакомым. С чужим. Красивым, молодым, нахальным… Вот последнее вообще новость. Так-то Максут — душка. Неужели я в нем ошибалась? А если да, то в чем еще?

Может он быть пособником моего сутенера?

Ах ты ж… Еще ведь и это.

С силой выдыхаю и, в попытке вернуть себе контроль, кладу ладони на его грудь. Чтобы оттолкнуть, естественно! А там ведь всем грудям грудь, к такой, наверное, хорошо приникнуть. И чтобы он перебирал волосы, хотя что у меня перебирать так-то? Я ношу короткую стрижку.

К моей чести, я все же пытаюсь как-то… ну… отстраниться. Но все мои попытки разбиваются о его рык. Мамочки! Это что-то от неандертальцев? Или на их землях проживали денисовцы? Ничего не соображаю. Мышцы внизу живота судорожно сжимаются. А уровень влажности лучше даже не пытаться замерить, потому что я просто сгорю со стыда, если он поймет…

— М-м-м…

Максут подталкивает меня к консоли. Хм… Он вообще в курсе, сколько весит женщина моего роста, у которой к тому же все в порядке с мускулатурой? Оно же сейчас все обвалится… М-м-м… Так хорошо, что не могу даже возмутиться. Сущее безумие. А еще мне та-а-ак приятно осознавать, что я отплачу Сашке той же монетой!

Максут срывает с меня полотенце и зависает, разглядывая мои прелести бешеным, абсолютно поплывшим взглядом.

— Знал, что ты охуенная…

Это еще что такое? Он обо мне мечтал?

Обо мне?!

Нет, я, может, и ничего. Сашка вон говорил, что у меня ноги красивые. Но на этом и все. Грудь у меня после двух родов так и не стала больше, хорошо хоть не обвисла. Живот плоский. Даже чересчур. Хоть белье стирай.

Ему зачем? В этой чудесной квартире наверняка есть машинка и…

— М-м-м… — стону, когда Максут надо мной склоняется и втягивает в рот поочередно вершинки, да начинает скользить горячим влажным языком по хорошо проработанным косым. Собственно, где-то на этом действе я окончательно отпускаю себя.

Пусть. Беречься мне больше не для кого. Так что…

— Максут, Максут… М-м-м…

— Повтори. Красиво получается.

— Что?

— Скажи еще, как меня зовут?

— Максут.

Взмывает вверх, прижимаясь натурально, блин, что тебе шлангом, между моих широко разведенных ног. Целует. Трется там. И да, не может не почувствовать, как я заинтересована в продолжении. А почувствовав, довольно оскаливается.

— Еще повтори.

— Максут!

Толкается чуть-чуть, растягивает и отступает.

— И еще…

— Максут.

Скрещиваю ноги в щиколотках и опускаюсь на всю его роскошную длину.

— Максут! Максут! Максут! А-а-а-а…

К слову, мебель у него отличного качества. Мы такое на этой консоли вытворяли, а она ничего — выстояла.

А вот я едва. Когда он меня… как бы это сказать, ссадил?

— Вроде успел, Зуль. Но ты если что — скажи, да? Я не против.

— Не против чего? — хлопаю глазами, качаясь на волнах кайфа.

— Не против детей.

Глянула на него. И в голос захохотала.

— Ты спятил? У меня климакс скоро.

Ну, может, и не скоро. И вообще странно, что из всего обилия вариантов я выбрала этот. Можно было просто сказать, что я не планирую больше детей — и все. Впрочем, казалось, это и так понятно. Но, видимо, не Максуту.

И вот тут, наверное, на меня накатил отходняк. Потому что… как-то неловко мне стало. Хотя вроде бы в этот раз инициатива исходила от Максута, и никто бы не мог сказать, что я как-то его спровоцировала.

— Я не слишком разбираюсь в этом всем, но, по-моему, Зуль, ты сильно преувеличиваешь, — замечает Максут, помогая мне добрести до комнаты. Ноги, правда, совсем не держат. И, кажется, он по этому поводу очень собой гордился. — Если хочешь, могу на будущее купить презервативы.

— На будущее? — аж спотыкаюсь я. — Нет, секс был хорош. Но какое у нас будущее, Максут? Ты меня на десять лет как минимум младше…

— На девать. Но в целом какая разница?

— И вообще… Я проблемная. У меня дети, развод, собачья работа — врагу не пожелаешь.

Объяснять все это, когда у самой по бедру течет его сперма, странно. А еще очень бесит, что он мои доводы выслушивает с абсолютно дурацкой ухмылкой.

— Тебе смешно? — сощуриваюсь.

— Очень. — Максут валится на кровать, закидывает руки за голову, демонстрируя мне шикарные банки, и развивает мысль дальше: — Я-то боялся, что ты мне начнешь втирать, что я тебе не пара. Ну, знаешь, чурка там, все такое, что еще обычно о нас говорят… — только я открываю рот, чтобы возмутиться, что никогда бы такого не сказала, как Максут меня добивает, продолжив: — Поэтому, да, мне очень смешно, что все происходит ровно наоборот. Жизнь меня не готовила к тому, что кое-кто начнет меня убеждать, что это ты не пара мне.

Едва уношу от Максута ноги. Как-то я забыла, что в тридцать лет сексуальность у мужчин в самом рассвете. Ну, или это мне достался какой-то маньяк.

Думать о случившемся себе запрещаю. Нужно, чтобы страсти утихли. Загружаю себя под завязку работой и ни на что другое не отвлекаюсь.

Даже о Максуте заставляю себя думать именно в этой связке. Если он работает с братом в паре, то мне впору просить передать это расследование кому-то другому, ибо я становлюсь лицом заинтересованным, и если вдруг что — кабзда моей деловой репутации. «Но это же еще надо доказать, правда?» — размышляю, яростно затягиваясь сигаретным дымом. И рою, рою, рою…

На следующее заседание приглашаю Клуб разбитых сердец к себе. Не могу отделаться от мысли, что, потянув за эту ниточку, узнаю много нового. Договариваюсь даже с нашим лучшим профайлером, чтобы тот приехал, будто невзначай, посмотреть на «девчат» и дать им свою профессиональную характеристику.

Где-то по краю сознания бродит мысль, что я поступаю не слишком честно. Мне же доверились. Впустили в свой круг. Поддержали, когда мне было так плохо, что хоть волком вой, а я… Я их просто использую. Да, во благо законности, но все же. А если окажется, что Ива и ее близкие ни сном ни духом о том, что происходит у них под носом? Что если та встреча Максута с сутенером-братом в клубе вообще случайность?

Что… если и Максут ни при чем?

Хоть бы, хоть бы.

И вовсе не потому, что мне так зашло с ним трахаться. Просто, если его вина будет доказана, я же не остановлюсь. Он сядет. Очень и очень надолго. А мне того не хотелось бы.

Боже мой, как же я влипла!

Отталкиваясь одной ногой от пола, качаюсь на качелях, когда у дома останавливается машина, хлопают дверцы, и раздается веселый женский щебет. Ну, что? Приехали? Заседание Клуба можно считать открытым?

Иду встречать гостей, которых стены этого дома уже забыли, когда в последний раз видели. Дамы явно под впечатлением от моей дачи. О, да. Я их понимаю. Вертят по сторонам головами, ахают. Усаживаю всех за стол, вдохновленно рассказывая о том, как проходила реставрация. О родителях и деде с бабкой, от которых мне и достался дом, а сама очень пристально за каждой гостьей слежу, боясь упустить что-то важное.

Мариша то и дело заглядывает в телефон.

— Никак, гуляка твой пишет? — вдруг прищуривается Ива, глядя на девушку.

— Нет!

Врет. Иначе чего ее аж подкинуло?

— У меня, может, другие поклонники.

— Надеюсь, не из клиентов клуба, — холодно бросает Ива.

Мариша что-то бормочет. Отводит глаза. А я размышляю над тем, как это понимать. В фитнесах Ивы реально настолько строгие правила? Если так, то она точно не при делах. А вот Мариша… Может, и правда, куда-то влипла. Уж не завербовал ли ее Абас под носом у хозяйки? Эскортницы так-то побольше зарабатывают, чем администраторы даже самого элитного фитнеса. А Маришка привыкла, небось, к хорошей жизни, до того как ее кинул богатенький бойфренд?

Прикидываю в уме, как бы прояснить этот момент. Склоняюсь к мысли приставить за Маришей наружку. Вот только где на это взять лишних людей? «Нет, надо», — решаю я, когда с улицы доносится сначала хруст графия под колесами, а потом и короткий сигнал. Щёлкаю пультом, открывая калитку.

— Это ко мне, — говорю.

Бегу встречать Халилова. По легенде он — коллега, который завез мне документы по работе. А на деле — тот самый профайлер.

— Добрый вечер, — говорит он, чуть наклонив голову.

— Добрый! — отзываются нестройным хором мои гостьи.

— Ох, Дамир Муратыч, да я бы завтра к вам сама заскочила. Но спасибо… — забираю у Дамира папку.

— Разобрались с делами? Теперь можно и за стол, — вклинивается в наш разговор Клара. Очень вовремя, я как раз размышляю, под каким предлогом пригласить Халилова присоединиться к нашей компании. Он-то, конечно, крут. Никто не спорит. Но чтобы дать какую-то оценку собравшимся барышням, ему нужно чуть больше времени.

— Да я буквально на пять минут. Не хочу портить ваш девичник.

Дамир Муратыч делает вид, что колеблется. Но все же присаживается за стол. Завязывается разговор. И я понимаю, что не те люди работают в органах. Вот если бы нам таких инициативных бабуль, как Клара!

— Дома-то вас не потеряют, Дамирчик? — невинно хлопает глазами та, очевидно, зондируя почву на предмет семейного положения Халилова.

Дамирчик?! Ржу про себя. Мама Ивы бледнеет.

— Я живу один, — спокойно отвечает он.

— А что так?

— Клара, — шипит мать Ивы — Изольда, которой Клара, как я поняла, не прочь сосватать профайлера.

— Я вдовец, — говорит он ровно. — Дети выросли. У каждого своя жизнь.

— Прекрасно!

Опускаю голову, чтобы в голос не заржать. Халилов, конечно, держит лицо — на то он и лучший, но все же по каким-то косвенным признакам я понимаю, что к такому цирку жизнь его не готовила.

— Вас радует моё вдовство? — спокойно уточняет он.

— Меня радует, что вы не по собственной глупости один, — отмахивается Клара. — Сейчас полно этих… как их… хикикомори!

Я закрываю глаза. Бедный Дамир Муратыч. Он-то уже, небось, сто раз пожалел, что согласился помочь. Будучи в годах, он подключается исключительно к самым сложным кейсам. Мой случай — не такой. Хотя речь идет об организованном преступном сообществе. Халилов все же больше по террористам и всякого рода маньякам. А это, как ни крути, другой уровень.

К счастью, разговор уходит в сторону. На более нейтральные темы. Спустя час Дамир Муратович отчаливает домой. Выхожу его проводить, чтобы узнать вердикт.

— Что скажете? — интересуюсь, захлопывая за собой калитку.

— Интересные персонажи, Зуль. Но как будто бы не твои клиенты.

До всего этого я, конечно, посвятила Халилова в курс дела, так что…

— Точно?

— Я тебя умоляю. Бабка вообще вот-вот впадет в маразм, у нее что на уме, то и на языке…

— Ну, ее я меньше всего подозревала. А мать?

— Темная лошадка на первый взгляд, но тоже мимо. Хотя я могу понять, почему именно на нее ты сделала стойку.

— И почему же?

— Изольда контролирует слишком много внешнего, — спокойно начинает он. — Поза, интонация, мимика — всё выверено. Такие люди создают ощущение закрытости, отсюда и «тёмная лошадка». Но… Она в ладу с собой. Это исключает внутренний конфликт, который был бы, занимайся она в своем морге какими-нибудь незаконными делишками. Иву тоже отметай. У неё высокая эмпатия и низкий порог вовлечённости.

— А можно «по-русски»? — ною я.

— Она слишком включается в людей, — «переводит» Халилов. — Таких используют. Не наоборот. Доказательство — Мариша.

— Ну, а Мариша что? Тоже мимо?

— Мариша умнее, чем кажется. Под дурочку она косит исключительно потому, что сейчас ей это выгодно. Девчонка в раздрае. Но опять же в ладу с собой. Да и с чего бы ей до эскортницы опускаться? Будь она на это способна, так осталась бы с прежним ухажёром.

Киваю. Потому что тоже об этом думала… Черт. День потерян, а я так и не сдвинулась с мертвой точки в своем расследовании.

Хотя… Ладно. Было весело. Может, если мои девочки действительно ни при чем, мы и впрямь могли бы подружиться?

— Ты вообще меня слышишь? — сдержанно, но уже на грани уточняю я, выходя из конторы. — Я сейчас не шучу, Глеб. Ты поступать думаешь, или как?

Сынок на том конце связи блеет про то, что он забыл о занятии с репетитором, и непременно все наверстает. Когда-нибудь потом.

— Потом — это когда? — додавливаю я, спускаясь по ступеням. — Когда экзамены начнутся? Или когда ты со своими никудышными результатами пролетишь мимо желанного ВУЗа?

Ветер цепляется за волосы, холодит виски. День выдался тяжелым. А теперь еще и это.

— Мам, ну не дави…

— Я не давлю, — отрезаю я, пикая сигналкой. Машина послушно моргает фарами. — Помимо того, что ты тупо забил на занятие, мне пришлось его оплатить, ведь ты не удосужился даже предупредить препода!

— Ну, я же сказал, что забыл! Как я мог его предупредить, ма?! Сама подумай.

— Я думаю, Глеб. Двадцать четыре на семь. Уже мозг плавится. А ты когда начнешь?

— Так, ясно. Потом поговорим, — психует сынок. Нормально, да? Мелкий засранец. Гляжу на затухающий экран телефона. Думаю — перезвонить, или лучше не надо? Я так зла, что меня слегка потряхивает. И вроде нормальных мужиков вырастила, но иногда… они меня дико бесят. Сорвусь. А какой в этом смысл?

Открываю дверь, кидаю сумку на пассажирское. На секунду замираю, упершись ладонью в крышу машины.

Голова гудит. Мысли скачут. В башке непрекращающийся шум. Так, ладно. Резко выпрямляюсь, обхожу машину, собираясь сесть за руль и замираю, потому что навстречу мне из-за шикарных голубых елей, высаженных вдоль забора, выходит Максут!

Я не двигаюсь. Вот вообще. Только моя челюсть, живя какой-то своей жизнью медленно-медленно опускается. И сердце в груди подпрыгивает.

Потому что… Какого, собственно, чёрта?

— Привет, Зуль, — говорит он спокойно, но во взгляде его и близко покоя нет. Мне становится горячо. И чуточку неудобно.

Я распрямляю плечи, чтобы казаться… больше?

— Ты что здесь делаешь? — интересуюсь сухо.

Максут просовывает руки в карманы и решительно шагает ко мне.

— Ждал тебя, — отвечает так, будто в этом нет ничего особенного.

Я чуть прищуриваюсь, просчитывая, какими могут быть его истинные мотивы. Но они не просчитывается ни в какую!

Слишком спокойно он держится. Прямо… на уверенном. И скалится так, и смотрит, будто не сомневается в своем праве.

— Зачем?

— Да вот… Узнать, чего ты трубку не берешь.

— У меня много работы.

— М-м-м, а я думал, ты меня избегаешь.

— Что за детский сад?

— Вот и я о том. Детский сад какой-то. Совсем на тебя это не похоже. Так что? Поужинаем где-нибудь?

— Нет, — говорю слишком поспешно, понимая, что еще немного, и просто не вынырну из омута его глаз. — Я устала.

Максут задумчиво на меня смотрит и вдруг кивает, излишне быстро, как мне кажется, соглашаясь:

— Ладно.

«Вот и прекрасно», — убеждаю себя. Разумный человек понял отказ. Сейчас развернется, уйдет, а я сяду в машину, доеду до дома, сниму с себя этот день вместе с пиджаком, налью чаю и буду делать вид, что моя жизнь не катится в тартарары. Или что-нибудь покрепче налью, чего уж…

Но Максут почему-то не уходит. Наоборот. Подходит так, что носы наших ботинок соприкасаются, берёт меня под руку и мягко разворачивает от моего мерса.

— Тогда дома поедим.

Я зависаю.

— Чего?

— Домой, говорю, поедем, — повторяет он, будто всерьез допускает, что я и впрямь его не расслышала. — Ко мне. Я приготовлю свой фирменный плов. А ты отдохнешь.

— Ты сейчас серьезно?

— Абсолютно.

Я смотрю на его руку на своём предплечье. Потом на него. Потом снова на руку. И не могу поверить в происходящее. Добавляю высокомерия… Но ему хоть бы хны. Подхватив меня под локоть, Максут буквально тащит меня к своей машине.

Меня… Женщину, которой даже словесно мало кто может возразить. А тут моего мнения как будто бы и не спрашивают. И это, как ни странно, избавляет меня от необходимости что-то решать. Зачем, когда решение принято?

Послушно плетусь за Максутом, хотя, конечно, теоретически могу его послать куда подальше. Высвободиться из хвата, развернуться, припечатав его напоследок парочкой колких фраз. В конце концов, у меня богатый опыт по части возвращения мужчин в реальность.

Но вместо этого я иду, да. А внутри распускается что-то… совсем уж неприлично женское. Приятно, когда мужчина все берет в свои сильные руки. Наглость, конечно, запредельная. Но, господи, какое же облегчение!

— Максут, — произношу я уже не так уверенно, как собиралась, — я, вообще-то, на своей машине.

— Завтра заберешь.

— А если мне она понадобится сегодня?

— Не понадобится.

— Ты всегда такой самоуверенный?

Он искоса на меня поглядывает.

— По большей части.

Вот же гад. Красивый, спокойный, самодовольный гад, который тащит меня к своей машине… И ведь знает, на что меня брать! Слюнки текут от одной только мысли о плове. О нормальном, горячем, домашнем плове. Я по большей части питаюсь всякой гадостью из доставки, которая к тому же успевает остыть, пока до нее доходит черед.

— А что, ты правда вкусно готовишь? — бурчу, потому что сдаваться молча было бы совсем позорно.

— Пальчики оближешь, — заверяет Максут, открывая передо мной пассажирскую дверь.

Я останавливаюсь перед ней, как перед последним рубежом. Еще, наверное, можно отказаться. Сказать, что передумала. Вернуться к машине. К привычной жизни. К контролю, злости, пустому дому, скандалам с сыновьями…

Максут не торопит. Просто стоит рядом и смотрит так, будто уже всё понял.

— Я ненадолго, — предупреждаю.

— Конечно.

— И без глупостей.

Он усмехается.

— Как скажешь.

— Максут.

— Садись уже, Зуль, — закатывает глаза. И я сажусь. А что мне еще делать? Максут закрывает за мной дверь, обходит машину и небрежно бросает:

— Там тебе цветы.

Я резко оборачиваюсь. На заднем сиденье действительно лежит букет. Огромный и… пошлый, он занимает почти полсиденья. Такие обычно дарят разве что дубайским эскортницам. И вот теперь мне. Чувствую, как что-то внутри меня опять предательски екает.

— Это что? — спрашиваю, хотя вопрос идиотский. Максут садится за руль.

— Цветы.

— Я вижу, что не арматура.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Не понимаю, зачем было так тратиться.

— Мне захотелось тебя порадовать.

— Какое расточительство! А если бы я послала тебя? Что бы ты с этим веником делал?

— Ты бы не послала. Тебе понравилось со мной трахаться.

Сижу, обтекаю. И чтобы чуть сбить спесь с зарвавшегося мальчишки, сладким голосом протягиваю:

— Тебе бы узнать чуть побольше о распределении ролей в отношениях с милфой.

— Лучше тогда уж тебе… Узнать. О распределении ролей в отношениях с нормальным мужиком, — отбривает Максут и под мое злобное пыхтение ловко вливается в дорожный поток.

Я так и сижу, не найдя, что ему ответить. И этим молчанием только подпитываю его эго. С другой стороны, а… разве он не прав? Что я видела в отношениях с Сашей? Разве чувствовала себя с ним ЗА мужем? Во что я вообще превратилась за двадцать лет нашего брака? В тетку, которая кому угодно перегрызет горло? Нет, это классно. Я рада, что могу за себя постоять. Ведь даже то, что я смогла не терпеть изменника-мужа, а тупо выставить его с вещами — результат моей независимости. Было бы хуже, если бы меня поставили перед выбором, как ту же Маришу — либо терпи, либо вали куда хочешь. Еще бы и детей отобрали. Эти зажравшиеся скоты чего только не творят!

С другой стороны, я, наверное, слишком соскучилась по тому, чтобы быть просто женщиной. Кошусь на заднее сиденье. А розы-то ароматные! Где только такие взял. И красивые очень. Мне никогда в жизни таких не дарили. Даже на рождение детей. Это же… ну, правда, неоправданное расточительство. Сашка же мой в чем в чем, а в таких моментах всегда был очень практичным. Зачем тратить деньги на то, что через пару дней выбросишь на помойку? Лучше купить что-то полезное. И вроде все правильно, да. Так ведь и размышляют миллионы женщин… Зачем действительно тратиться на фигню, когда можно купить что-то стоящее, чай, не миллиардеры. А все равно в глубине души хочется хоть иногда таких вот безумств.

Машина плавно останавливается у знакомого уже подъезда. Я выныриваю из своих мыслей, когда Максут глушит двигатель и поворачивается ко мне.

— Приехали.

Он выходит первым, обходит машину, забирает цветы и открывает мне дверь. Я закатываю глаза, но всё равно подаю руку. Потому что его галантность, как ни крути, приятна.

Подъезд чистый, тихий. В лифте мы стоим рядом, почти не касаясь друг друга, но я всё равно ощущаю его присутствие слишком остро. Как тепло от включённой батареи — вроде не трогаешь, а греет.

— Расслабься, Зуль, — вдруг негромко говорит он, глядя на двери. — Ты сейчас как перед расстрелом, хотя мы всего лишь идем есть плов.

— Я просто думаю, — огрызаюсь.

— Это я уже понял. А просто расслабиться ты можешь?

Фыркаю — вот и весь ответ.

Квартира встречает нас тёплым светом и запахом чего-то… домашнего. Не еды ещё. Скорее, чистоты, дерева, выстиранного текстиля. Наверное, все это встречало нас и в мой первый визит, но сейчас я уже не в том полубессознательном состоянии, и потому замечаю больше.

Максут скидывает кроссовки. Я снимаю лоферы, аккуратно ставлю их у стены. И удивленно гляжу на протянутые мне тапки.

— Держи.

— Да зачем?

— Обувай-обувай. Отопление выключили, пол немного прохладный.

По привычке дергает черт съязвить. Но горло сжимается, и из моего рта не вырывается ни звука. И… это хорошо. Меня охватывает удивительное щемящее чувство, а те слова, что рвались, все бы только испортили.

— Спасибо, — откашливаюсь.

— Летом и зимой по доске ходить приятно. Проблемы лишь в межсезонье. Теплый пол под паркет не кинешь.

— А… Да. Поведет. У меня дома тоже полы деревянные, так что я в курсе…

Максут кивает и достает из шкафа еще и халат.

— Запасливый ты, — цежу, непонятно чего взбеленившись.

— Он новый, — спокойно уточняет Максут, протягивая мне вещь. — Не ревнуй.

И улыбается во весь рот, демонстрируя красивый ряд идеально белых зубов с ярко выраженными клыками.

Хмыкаю, забирая халат.

— Делать мне больше нечего.

— А мне бы было приятно, — на полном серьезе замечает он, и я опять чувствую себя абсолютно обезоруженной.

Максут пожимает плечами и уходит на кухню, чтобы пристроить букет. Я же сую ноги в злосчастные тапки и растерянно кручу в руках халат, не зная, что мне с ним делать. Вот если бы принять душ, как хочется после тяжелого рабочего дня…

— Ванная там, — доносится из кухни. — Полотенце свежее, на полке.

— Разберусь! — заверяю и плетусь в указанном направлении.

Смотрю на себя в зеркало. Лицо усталое. Взгляд тяжелый. Не знаю, что он во мне нашел.

— Ну, давай, Зульфия Рустамовна, еще поплачь, — тихо бормочу себе под нос. — Докатилась.

Сбрасываю одежду, включаю воду. Горячие струи бьют по плечам, смывая очередной безумный день. Напряжение, злость, раздражение… Всё уходит вместе с водой в воронку слива. Позволяю себе роскошь никуда не спешить. Максут приобрел какие-то женские штучки… Гель для душа, шампунь, бальзам даже. В прошлый мой визит ничего подобного я не заметила. И от мысли, что он купил это для меня, дух захватывает.

Вытираюсь, натягиваю халат. Он действительно новый. Ткань попахивает характерной химией — Максут явно не догадался постирать вещь после покупки. Впрочем, это лучше, чем если бы он пропах женскими духами.

Потуже затянув поясок, выхожу в коридор. Из кухни доносится стук ножа о доску и тихое шкворчание. По коридору тянется легкий аромат взявшегося корочкой мяса. Я останавливаюсь на пороге, прислоняюсь плечом к стене. Максут стоит ко мне спиной. Рукава закатаны. Движения уверенные и четкие. Видно, что он на кухне не новичок.

Я честно не предполагала, что он реально сам приготовит обещанное блюдо от начала и до конца. Думала, он вручит мне нож и попросит что-нибудь почистить или порезать. Но нет. Завидев меня, Максут указывает на стул. И кивает на откупоренную бутылку вина, охлаждающуюся в ведерке.

— Разольешь?

— Ага, — отзываюсь, подходя к столу.

Бокалы простые, но эта простота обманчива — они не из дешевых. Тренерам его уровня явно отлично платят. Так какого же хрена он полез в криминал? И полез ли?

Сажусь, поджав под себя ногу. Максут продолжает возиться у плиты и на мое предложение помочь отвечает решительным отказом. Зря… Мне бы руки занять. А сигарету не возьмешь — тут явно не курят. Да и не хочется, раз ему так не нравятся курящие женщины.

В итоге беру бокал и делаю глоток. Вино мягкое. Прохладное. Черт. Когда я вообще в последний раз вот так сидела? Максут делает тише огонь, разворачивается, берет свой бокал и подходит ко мне, усаживаясь напротив. И мы просто смотрим друг на друга, будто… впервые, что ли? Я первая отвожу взгляд.

— За что пьем? — спрашивает он.

Хороший вопрос. Самое банальное «за нас» прозвучало бы слишком претенциозно. А никаких нас быть не может.

— За здоровье, — решаю.

— За здоровье, — соглашается он.

Ловлю себя на странном ощущении нереальности происходящего. Где я… А где такие вот посиделки на чужой кухне? С чужим мужчиной. Который, если называть вещи своими именами, приходится мне любовником. В голове не укладывается. Жизнь кувырком… Мне и страшно, и неспокойно. И в то же время… тихо-тихо. Как только одно с другим сочетается? Я не знаю.

Стоит об этом подумать, как у Максута звонит телефон. Он бросает взгляд на экран, и в тот же миг его лицо на секунду меняется.

— Извини, — коротко говорит он. — Надо ответить. Брат…

— Да, конечно, — пожимаю плечами, делая вид, что мне нет дела до его разговоров.

Максут выходит из кухни. Я выжидаю с десяток секунд и бегу вслед за ним, чтобы ничего не упустить из их разговора с Абасом…

Прижимаюсь к стене в коридоре, стараясь даже не дышать. Голос Максута доносится глухо, но все же что-то мне удается расслышать.

— Ты вообще соображаешь, что делаешь? — жестко бросает он. — Я о чем тебя просил?! Мне неинтересно, что у тебя «не было вариантов», — продолжает Максут. — Надо было раньше думать.

Пауза. Взволнованно дышу. Сердце колотится…

— …я сегодня сам это разгребал, — фраза обрывается. — Ты хоть представляешь, чем это могло закончиться?

У меня внутри что-то холодеет.

Разгребал. Он.

— Нет, это не «ерунда», — отрезает Максут. — Ты ее видел вообще? В каком она была состоянии?

Я замираю.

Ее.

Это означает, что нам снова ждать… чего? Очередной избитой девочки, рот которой заткнут деньгами? Или сразу трупа?

Боже мой. Я накручиваю себя? Что мне делать?

— Я тебя предупредил! Узнаю о чем-то подобном, сам тебя прикопаю, ясно?! — глухо говорит он и сбрасывает вызов.

Я отшатываюсь от стены и почти бегом возвращаюсь на кухню. Сажусь. Беру бокал. Делаю глоток. Прекрасное вино вдруг кажется кислым.

В голове каша. Картинки одна страшнее другой. А еще мне обидно. Почему-то просто до слез обидно, что Максут может быть причастен ко всей этой грязи. До этого я все же верила в лучшее.

— Все нормально?

— Да. Пустяки. Семейные неурядицы.

Я опускаю взгляд, чтобы он не разглядел в моих глазах то, что могло бы его насторожить.

— Вы близки с братом?

— Не особенно.

Максут открывает крышку, чтобы в первый раз перемешать плов. Добавил зиру, барбарис и еще какие-то специи. Бросает щедрую горсть изюма. То есть он вот прям по всем правилам готовит. Педант? Такие почти не оставляют улик, совершая преступления.

— Ты меня весь день в елках караулил? — решаю на всякий случай осторожненько выведать его алиби. Максут фыркает.

— Нет. Целый день я работал.

— Много тренировок?

— Хочешь записаться? — отвечает вопросом на вопрос.

— Не думаю.

— А что так?

Хороший вопрос. Любой ответ будет глупым. Поэтому я просто неопределенно пожимаю плечами.

— Тебе говорили, что для генеральши ты та-а-акая трусишка?

— Я избавляю нас от неловкости… — сощуриваюсь, удивляясь тому, как лихо этот паразит выводит меня на эмоции.Я

— Тебе неловко?

— Да! Я вела себя неподобающе.

— Мне казалось, что мы уже определились с тем, что у меня к тебе нет претензий. Иди сюда… — похлопывает себя по бедру. И я не знаю, честно, как это с ним работает. Сделай так любой другой мужик, я бы ему глаза выцарапала за то, что он ко мне обращается, как к собаке. Но Максут настолько открыт в своих чувствах, что это воспринимается совсем иначе. Ну, зовет и зовет. Вообще не отдавая отчета, как это может выглядеть в глазах взрослой эмансипированной женщины. И не догадываясь, как этим может ее обидеть.

В итоге я встаю и иду. Да…

Наши глаза на одном уровне. Максут примерно одного со мной роста. У него мужественное скуластое лицо. Красивые четко очерченные губы и плутовские глаза. Со стороны он производит впечатление абсолютно положительного мужчины. Да, не подходящего мне в силу возраста. Но это и все, что я могу ему предъявить.

Кто же ты? И как миришься со всеми этими делами, в которых я тебя подозреваю? Неужели деньги того стоят? И почему… Почему даже эти ужасные подозрения не могут меня от тебя отвернуть?

Максут улыбается и, обхватив мою щеку ладонью, осторожно поглаживает ее большим пальцем. Прикрываю глаза, потому что боюсь утонуть в его…

Что это? Обаяние зла?

Если так, то почему я за столько лет встретилась с ним впервые? Почему именно сейчас, когда я почти без кожи из-за долбаного предательства?!

Первой тянусь к его губам, чтобы забыться.

— Эй-эй! Десерт после еды… — смеется Максут, отстраняясь. Недоуменно моргаю. Ах ты ж… Ах ты ж гад! Десертом он себя возомнил?! Нет, ну как я в это вляпалась? На голову не натянешь ведь. Срамота.

Фыркнув, возвращаюсь на стул.

— Я тебя записал на твое обычное время. То, что мы встречаемся, никак не помешает твоим тренировкам. Поверь, я могу разделять.

— Встречаемся? — удивляюсь я, изображая из себя стерву. — Тебе не кажется, что это несколько преждевременное заявление?

— Нет, — качает головой Максут. У него все сложное просто. Да — да, нет — нет. Сказал, как отрезал. С полной уверенностью, что тут не надо ничего объяснять. Не кажется. И все. — Кстати, как продвигается твой развод?

— Без понятия. Иск приняли к рассмотрению.

— Разве тебе не по силам поторопить этот вопрос?

— Зачем? Я не спешу.

— Нет, ну, так-то я три года на тебя облизывался. Еще подожду, не облезу. Но ты бы сделала меня очень счастливым, если бы ускорила этот процесс. Я, оказывается, тот еще собственник.

— Это твои проблемы, — по привычке бунтую я, хотя, если честно, сказанное мне невероятно льстит. И вообще… В смысле — три года? Это какая-то шутка?

В ответ на мое показное хамство Максут поджимает губы и отворачивается к плите. И от того, что он с таким достоинством принимает мою бабскую истерику — а это именно она, бессмысленно отрицать, мне становится до того погано, что я опять встаю и обнимаю его со спины.

— Прости. Я веду себя как настоящая хабалка…

— Ничего, Зуль. Это защитная реакция. Я понимаю.

— Да я просто зла!

Опять наседаю, хотя вроде бы пришла извиниться. Как-то это все… тяжело. Ну, а какого фига он изображает из себя психотерапевта? То я ходить к нему на занятия, видите ли, трушу, то теперь вот, защитная реакция, ага! Да что он вообще понимает?

— Где я могу покурить?

— На балконе. Но мне было бы приятно, если бы ты отказалась от этой мысли. Тем более что все почти готово. Остался последний штрих.

Сделав вид, что не услышала его просьбы, хватаю сумочку, достаю пачку, выхожу на балкон. Но покрутив ту в руках, чертыхаясь, вываливаюсь обратно. Кажется, в здоровых отношениях это называется компромисс. Проблема в том, что в моем возрасте лень хоть в чем-нибудь ужиматься. С Сашкой мы друг к другу притерлись за столько лет, а с Максутом… Это ведь и отношениями назвать сложно. О чем я вообще? Зачем? С подозреваемым… Зу-у-уля! — мысленно посыпаю голову пеплом. А Максут расцветает прямо, блин, на глазах! И так искренне благодарит! Так радуется…

Я киваю. Но нервно пожевав щеку, не упускаю случая все же выпустить пар:

— Объясни, почему я должна отказываться от того, что доставляет мне удовольствие, чтобы сделать приятно тебе? — интересуюсь с неприкрытой агрессией.

— Потому что взамен я в любой момент сделаю то же самое.

— Серьезно? — хмыкаю я.

— Сто процентов. Садись… — ставит передо мной тарелку. — Что скажешь?

...Скажу, что я начинаю понимать выражение «запретный плод всегда сладок», потому что, кажется, еще никогда я не испытывала такой тяги к мужику.

Приворотного зелья он, что ли, подсыпал в свой плов? Смотрю, как он ест. Как движутся его челюсти, покрытые идеально, волосок к волоску, щетиной, как блестят от жира губы и темнеют глаза… И ерзаю, ерзаю, ерзаю, потому что хочется все к чертям бросить — еду эту, разговор, и просто накинуться на него, как изголодавшаяся самка.

Максут ловит мой взгляд. Медленно прожевывает, дергая уголком рта. Черт. Для него, небось, не секрет, да, о чем я думаю?!

Опускаю глаза в тарелку. А то еще немного, и наброшусь на беднягу, перемахнув через стол.

— Что? — невинно интересуется этот паразит.

— Ничего.

— Ты так внимательно на меня смотришь. Хочешь?

Он лыбится. Я давлюсь воздухом.

— Самоуверенность у тебя, конечно, запредельная.

— Да это наблюдательность просто.

— Да-а-а? И что же ты еще пронаблюдал?

Максут откладывает вилку. Откидывается на спинку стула. Смотрит на меня так спокойно, будто мы сейчас не флиртуем, а обсуждаем процент раскрываемости преступлений.

— Что ты ерзаешь, когда пытаешься справиться с эмоциями.

Моментально перестаю это делать. Гад улыбается шире.

— Ну да, ну да. В разведку тебя не возьмут, Максут… — бурчу я.

— Да я туда и не рвусь. Хотя ты вот вроде бы целый генерал. А палишься один фиг безбожно. Я тебя настолько волную?

Закатываю глаза и хватаюсь за бокал, лишь бы выиграть время. Потому что у меня нет достойного ответа. Мой обычно хорошо подвешенный язык парализован его вопросами и вниманием.

Максут спокойно наблюдает за мной поверх бокала.

— Этот вопрос мы вроде бы прояснили. Меня смущают многие моменты в происходящем.

— Например?

— Например, мне совершенно непонятно, зачем тебе это нужно.

Если только он, конечно, не надеется перетянуть меня на темную сторону. Или выпросить поблажку для брата. Странно, но почему-то эти светлые мысли приходят ко мне лишь теперь. И я, в полнейшем ужасе от них, замираю.

— В смысле? Я же сказал, что ты мне нравишься, Зуль.

Делаю вид, что мне все равно, и пожимаю плечами:

— Вокруг полно более достойных и подходящих тебе вариантов.

К сожалению, это правда. Он молод. У него все впереди. Если, конечно, не присядет. А я… Ладно, не будем о грустном.

Максут тяжело вздыхает. Ничего не говоря, молча убирает тарелки. И вместе с ними вообще все-все со стола.

— Что ты делаешь? — интересуюсь я, подозрительно за ним наблюдая.

— Вижу, словам ты не очень веришь. Оно и понятно, сразу видно — умная женщина…

— Максут! — сиплю.

— Все правильно. Языком чесать — не мешки ворочать, — на полном серьезе замечает он и рывком усаживает меня на стол. — Не хотел спешить… Но, похоже, придется доказывать делом.

— Не надо мне ничего доказывать! — лепечу я, распахивая глаза в вялой попытке избежать того, что он затевает. Но какой там! Ему плевать, что там я говорю. Он уже раздвигает полы моего халата и бурчит:

— Угу.

Пялюсь в его темные колдовские глаза, и… как будто бы никаких других доказательств не надо. Все там. Там такое, что у меня поджимаются пальцы на ногах, сворачивая дугой подошвы мягких отельных тапок.

В голове мелькает: «Господи, пожалуйста, умоляю, хоть бы он был ни при чем!». И это последняя мысль, посетившая мою непутевую голову… Потому что потом он меня целует, сжав в ладонях лицо, и в ней не остается ни одной здравой мысли. Страх, стыд, боязнь ошибиться — все к чертям вытесняется похотью.

С хриплым стоном отстраняюсь. Закидываю голову к потолку, чтобы отдышаться. Максут, не теряя времени, впивается в мою шею, ведет языком вдоль ключицы, толкается в яремную впадину. Я дрожу, потому что, оказывается, это весьма чувствительное местечко. Сорок лет прожила — и не знала. Да… Наверное, самое время перестать задаваться вопросом, почему меня так на нем клинит.

А между тем Максут опускается поцелуями ниже, и ниже… По моим косым. Разводит ноги, ставя пятку на стол. Хнычу, понимая, что он задумал. Дрожу. Мышцы сводит так, что не описать словами! Он размашисто мажет языком, и я, как дикарка, сжимаю его голову бедрами. Такие ласки тоже постепенно исчезли из нашей с Сашкой супружеской жизни. Она стала унылой и пресной. Говоря откровенно, большая часть моих фантазий так и остались нереализованными. Вот почему кажется, что удовольствие, которое мне дарит Максут, стоит всех рисков, потенциальной боли и… Да вообще всего стоит!

Максут бьет кончиком языка в самое чувствительное место, одновременно растягивая меня пальцами. Я взрываюсь, я сиплю. Я хочу забыть все, что было до него. Потому что до него я, оказывается, просто теряла время…

Отталкиваю парня, едва он убирает руку. На подкашивающихся ногах сползаю вниз и, выпустив его наружу, жадно обхватываю губами его сочащуюся плоть.

Ладно… Я тоже нечасто баловала вот так Сашку.

Возможно, он не виноват, что с годами страсти улеглись. Возможно, это вполне естественный, неизбежный процесс. Возможно, дело в том, что мы просто надоели друг другу.

Хотя нет, боже! Кого я обманываю?! Никогда между нами так не искрило. А тут… Дело в возрасте? Я созрела? Или… что?

Максут красиво оскаливается, сжимает в ладонях мою голову и сотрясается в оргазме. Опять же, хрен его знает, как это объяснить… Но он неожиданно вкусный. И так примитивно, да. И на уровне эмоций. Стоит, дрожит, нежно поглаживая меня по влажным от испарины волосам, и смотрит, сыто щуря свои колдовские глазищи с чуть приподнятыми вверх уголками.

Вот и как после такого возвращаться в обычную жизнь? Ходить на работу. Платить налоги. Обсуждать в курилке улетевшие в стратосферу ставки по ипотеке. Как?!

Это же натуральный конец света. Локальный, персональный, сугубо мой… Конец.

— Ну? — хрипло интересуется этот дьявол. — И как тебе мои аргументы?

Я медленно моргаю.

— Убедительно… — признаю неохотно.

— То-то же.

И ведь сидит такой важный — что тебе хан посреди гарема. Но почему-то даже это не бесит, а… льстит? То, что я смогла сделать ему приятно.

Приехали.

— Ну, и чего ты опять хмуришься? — интересуется Максут, помогая мне подняться.

— Я не настолько стара, чтобы не встать самой, — бурчу я. Мой юный любовник выразительно цокает и закатывает глаза.

— И злишься чего? — ловит за руку, не давая от него отвернуться.

Максут так искренне не понимает. Да и в целом выглядит таким трогательным и открытым, что я, кочевряжась, чувствую себя даже большей стервой, чем есть на самом деле.

— Да не злюсь я, — вздыхаю, — а так… Пересматриваю устоявшуюся систему ценностей.

— Так, по-моему, я некачественно тебя оттрахал, раз у тебя остались на это силы.

— Максут! — визжу я, когда он взваливает меня на плечо. — Что ты делаешь?!

— Несу тебя устранять последствия мыслительной деятельности. В спальне как-то сподручнее.

Из вредности я все-таки собираюсь домой, хотя после секс-марафона, который мне устроил Максут, еле волочу ноги.

Он злится. А я что? У меня вообще-то есть своя жизнь. Дом. Работа. Дети. Один раз я уже не ночевала дома. Не хочу, чтобы сыновья привыкали к тому, что я где-то шляюсь.

— Зуль, может, все же останешься?

— Нет. Как ты себе это представляешь? У меня дети.

Он смотрит так, будто я только что сообщила о намерении пешком дойти до Тибета.

— Так ты же говорила, вроде, взрослые парни у тебя, а?

— Ну, да, — бурчу я, застегивая блузку.

— Тогда что не так?

Правда, что. Опять Максут не видит проблемы там, где ее вижу я.

— Максут, я не девочка двадцати лет, чтобы пропадать неизвестно где!

— Верно. Ты взрослая женщина, которая может ночевать, где хочет.

— Максут!

— Что?

Он так искренне не понимает! И кажется, его реально очень задевает, что я хочу от него уйти. Другой бы на его месте радовался, что не придется выпроваживать чужую бабу, от которой был нужен лишь секс. А этот… Эх!

— Не начинай.

Голос мой звучит как никогда твердо. Но внутри… Боже, да я как желе. Рядом с ним мои привычные рамки ощутимо сдвигаются, а я столько лет жила в режиме тотального контроля, что с этим не так-то и просто свыкнуться.

Максут тяжело вздыхает, без особого восторга наблюдая за моими сборами. А я не то чтобы красавица после всего, что он со мной сделал. Еще и за это теперь голова болит — вот напасть же! Приглаживаю волосы, чтобы выглядеть хоть немного приличнее. Но получается так себе.

Страсти улеглись. И я чувствую, как меня опять начинает засасывать болото сомнений. Что я буду делать, если окажется, что он виноват? Вот что?! Что я, мать его, тогда буду делать?

Посажу его, и дело с концом — тут не о чем и думать. Вряд ли я настолько им увлекусь, что стану покрывать совершенные преступления! Другой вопрос — как с этим жить потом. Но что уж?

Закусив щеку, достаю телефон, чтобы вызвать такси. Отхожу, давая Максуту возможность протиснуться к шкафу.

— Я сейчас только машину вызову, — объясняю случившуюся заминку.

— Шутишь? Я тебя отвезу, — удивляется Максут.

— Да зачем тебе туда-сюда мотаться? — возмущаюсь я.

— Мне несложно.

И все. Он опять включил джентльмена, а значит, спорить с ним абсолютно бессмысленно.

— Я бы и сама справилась, — бурчу больше для вида.

— Зуль, поверь, в этом никто не сомневается. Но я из тех мужчин, которые хотят решать проблемы своей женщины, а не создавать ей новые. Давай уж с этим определимся.

Да блядь! Я сейчас как сучка расплачусь.

Чтобы не оконфузиться, по дороге домой молчу. Смотрю в окно, на редкие огни, размазанные по мокрому асфальту, и чувствую себя так странно — одновременно очень хорошо, и очень… очень плохо.

Наши переплетенные руки лежат на коробке передач. Максут медленно-медленно водит туда-сюда по выступающей подушечке большим пальцем, и в этом гораздо больше интимности, чем во всем, что происходило до этого.

— О чем думаешь? — внезапно интересуется он, хотя это, вроде бы, вопрос из женского арсенала.

— О том, что ты ужасно проблемный мужчина.

— Потому что я настоял, что сам отвезу тебя домой?

— Потому что ты существуешь.

Он тихо угорает. Включает на магнитоле какой-то рэпчик и дальше едет, подпевая словам и искоса на меня поглядывая. А у меня внутри предательски тает лед. Черт бы его побрал! Серенад мне тоже еще не пели. И не пялились на меня так жадно.

Когда машина останавливается у дома, я с облегчением выдыхаю. Сейчас выпью чашку чая с ромашкой. Приму душ. И буду жить свою обычную жизнь…

— Спасибо, — говорю я и тут же сбегаю, потому что он явно собирается выйти, чтобы открыть для меня дверь. Когда-нибудь его галантность меня доконает. Каждый раз, когда я уже было возвращаю себе самообладание, он делает что-то такое, что вновь вышибает меня из состояния равновесия. М-да, совсем уж я одичала…

Тихонько разуваюсь и бегу на цыпочках к лестнице. В доме тихо. Только с дивана доносится Сашкин храп. Я машинально делаю пару шагов и только тогда понимаю, что не так! Какого хрена?!

Уже не таясь, захожу в гостиную и щелкаю выключателем.

— Подъем!

— Боже, Зуль, ты чего орешь? Сколько времени? — подслеповато щурится муженек.

— Поздновато для визитов. Что ты здесь забыл?

Сашка опускает ноги с дивана на пол. Нашаривает очки.

— Все то же. Хотел поговорить.

— В два часа ночи?

— Почему в два? Я раньше приехал. Где ты была?

— У любовника, — пожимаю плечами.

— Зуль, ну какого черта ты опять начинаешь? Серьезный разговор нам предстоит, а ты все шуточки шутишь…

— Ты спросил — я ответила. А по поводу разговора — я все сказала, когда выставила тебя с вещами.

— Ясно. Не остыла, значит?

— Ну, почему? Как раз остыла, Саш. Именно поэтому все твои попытки помириться — абсолютно бессмысленны.

— Все люди ошибаются.

— Согласна. Но не все трахают аспиранток. Она тебя поперла, что ли? — бросаю, уже развернувшись к спальне. Жалко этого придурка. Несмотря ни на что жалко. Мы с ним двадцать лет вместе. И если в плане секса у нас все было кисло, то в остальном… Боже, мы с ним как родные! Срослись так, что теперь приходится выдирать с мясом.

— Да не собирался я с ней никаких серьезных отношений строить! На кой мне это надо?!

— Откуда мне знать — собирался или нет? В любом случае, это не мое дело.

— Зулька…

— Нет, Саш. Не проси. Разбитую чашку не склеишь. Мальчики что?

— Да ничего. Мальчики как мальчики.

— Поговори с Глебом. Он профукал занятие с репетитором, а мне еще и заплатить за него пришлось, так как он не потрудился предупредить учителя о переносе.

— Я-то поговорю. А смысл? Я у них не в авторитете, Зуля.

В голосе Сашки сквозит опустошение, из-за которого меня накрывает новой порцией жалости. Но если так разобраться, разве есть моя вина в том, что именно мне пришлось стать мужиком в нашей семье? И, да… Авторитетом тоже. Мальчики же не слепые.

— Ладно, Саш. Хочешь, оставайся до утра. Но на будущее — чтобы это не повторялось. Твои ночевки обнадеживают ребят. А я в самом деле не собираюсь мириться. Ты уж это усвой, пожалуйста. И заканчивай цирк.

— Зулька… Ну, нельзя же так! Нельзя взять и перечеркнуть двадцать гребаных лет.

— Так их вроде не я перечеркнула, Саш.

— Какая же ты… неумолимая, — опускает лицо в ладони. — Непримиримая. Принципиальная. И…

— И? Ну, давай, уже все выкладывай. И на этом поставим точку.

— Жестокая. Неужели нельзя дать мне хотя бы крохотный шанс? А как же прощение, Зулька?

— А вот так. Я, наверное, что угодно простила бы. Но не предательство. Соррян. Ты знал, с кем имеешь дело.

— Когда-нибудь бог накажет тебя за гордыню! — доносится уже в спину. Останавливаюсь на секунду, потому что звучит это как проклятье, и, пожав плечами, иду к себе.

Утро начинается слишком рано. Как будто я вообще не ложилась. С трудом разлепляю глаза и несколько секунд лежу, тупо глядя в потолок. Но делать нечего — работу никто не отменял, как и утренние мамские дела, так что почти сразу же я соскребаю себя с кровати и иду в ванную.

Несмотря на бессонную ночь, выгляжу я просто прекрасно. Вот что значит качественный секс! И как теперь верить словам Изольды о том, что женщине для здоровья никакой секс не нужен? Много эти патологоанатомы понимают!

Из коридора доносятся шаги. Грохот. Мирон опять что-то уронил.

— Ай, бля! — слышу шипение младшенького.

— Тише будь! — рявкаю в ответ.

— Ой, мам, извини…

— Че вы орете? Мне еще можно десять минут спать, — стонет из своей комнаты Глеб.

Закрываю глаза и невольно улыбаюсь. Господи. Мои мальчики. Как бы там ни было, а дом оживает именно благодаря им. Натягиваю халат и выхожу из комнаты.

На кухне уже дурдом. Это Сашка решил побаловать семью завтраком. Нет, он, конечно, молодец. Просто… Во-первых, поздно. А во-вторых, кому, вы думаете, убирать весь этот бардак? Как можно, готовя сырники, засрать всю посуду в доме? Если бы не Максут, испортивший мне статистику, я бы сказала, что это чисто мужская фишка.

Внутри неприятно дергает. Картинка настолько привычная, что будто и не было той аспирантки и последующего расставания с мужем. Но оно было. Стоит взглянуть на стол, и в памяти тут же всплывают горячие воспоминания о том, что со мной вытворял Максут на похожем.

— Доброе утро, мам, — бурчит Мирон.

Твою мать!

— Доброе, — отзываюсь хрипло.

Сашка ставит передо мной чашку кофе.

И опять этот дурацкий укол внутри.

Двадцать лет привычки — страшная штука.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Он смотрит внимательно. А я вдруг понимаю, что мне хочется выглядеть красивой! Не в его глазах. Просто. Для себя. Хочется красить губы. Носить красивые серьги. Чтобы на меня смотрели. И желали, чего скрывать?

Пока мальчишки завтракают, я успеваю принять душ, накраситься и переодеться раза три. Сначала надеваю серую блузку. Потом меняю на белую. Потом психую и достаю черную. Потому что в ней талия кажется тоньше.

Сашка появляется в дверях спальни как раз в тот момент, когда я застегиваю серьги.

Проходится по мне очередным виноватым, но полным надежды взглядом. Нет, он правда решил, что это я для него стараюсь? Смешно, что сейчас он заметил, а когда я в этом нуждалась — нет.

— Хорошо выглядишь, — говорит тихо.

— Стараюсь.

— Я ужасно соскучился, Зуль.

Господи. Ну, каким же несчастным он выглядит. Еще один мужик, который просрал свой брак. Нет, я даже не сомневаюсь, что как раз этого он и не планировал. Так, гульнуть разок, насытиться произведенным впечатлением, самоутвердиться, потому что рядом со мной это сложно. Но ведь он действительно понимал, с кем связывается. Да и в подавляющем большинстве случаев его такой расклад более чем устраивал. Потому что он ничего не требовал от него самого. Сашка — инертный.

— Мальчиков в школу закинешь? Я без колес, — перевожу тему.

— Конечно. А без колес чего?

— Меня любовник из конторы забрал.

— Зуля, ё-мое! Кончай пургу нести. И собирайся, давай, я и тебя подкину.

— Ну уж нет! Я и сама доберусь.

Вниз спускаемся вместе.

Мирон подозрительно на нас косится и ноет, что опять забыл физру. Глеб спорит, что форма не нужна, потому что вместо физры у них сегодня субботник. Я по привычке разруливаю этот балаган.

— Ничего не забыли? — интересуюсь, когда мы вываливаемся дружной толпой из дома.

— Нет.

— Шапки взяли? Так-то тепло, но если сегодня реально субботник, уши могут замерзнуть.

— Да все мы взяли, — пыхтит Мирон. — Кто вообще придумал эти субботники?!

Пока я насыпаю корм собаке и закрываю ее в вольере, Саша выгоняет с участка свой фольц. Так получается, что за калитку выходим почти синхронно. Я закрываю ворота, оборачиваюсь и роняю челюсть, заметив знакомый внедорожник.

Сердце ухает вниз. А Максут что еще здесь забыл?

Оглянувшись на сыновей, желаю им хорошего дня и торопливо шагаю к машине, силой мысли внушая Максуту: «Не смей, не выходи. Не надо!». Но разве он меня слушает?

Нет! Выходит наружу, стоит мне лишь подойти чуть ближе.

В одной футболке и свободных джинсах. С этими своими идеально подстриженными волосами. Сонный немного. Красивый до невозможности. И… злой?! Ну, да. Аж на месте устоять не может — так и подпрыгивает.

Оглядываюсь на своих, прикидывая, как эта сцена может выглядеть с его стороны.

— Я не вовремя? — напряженно интересуется Максут. Но это спокойствие не способно меня обмануть. Я же следак. Мне положено подмечать детали.

— Я не собиралась знакомить тебя с детьми.

— И, очевидно, с мужем?

— Это сцена ревности? — сощуриваюсь, разглядывая Максута.

— А у меня нет поводов ревновать? — чуток срывается-таки парень и, сунув руки в карманы, зло пинает ногой колесо.

Продолжать этот разговор при детях и Сашке, который, кажется, спецом греет уши, не хочется совершенно. Вот почему я обхожу капот и сажусь на пассажирское сиденье, несмотря на то, что я очень и очень зла. Максут, помедлив, устраивается за рулем и почти сразу же принимается сдавать задом.

— Нет, — в конце концов, выдаю я.

— Что нет? — припечатывает меня очередным взглядом любовник.

— У тебя нет поводов ревновать. Мириться с мужем я не собираюсь. Но у нас двое детей. Так что он — неотъемлемая часть моей жизни.

— Ну, это понятно, — чуть расслабляется Максут.

— Хорошо, если так. Потому что я оправдывалась перед тобой в первый и последний раз. Больше не буду. Все ясно?

Максут отвечать не спешит. Вместо этого он стискивает челюсти, стучит по рулю большими пальцами, проводит огромной ручищей ото лба к затылку и под моим удивленным взглядом зачем-то съезжает на обочину.

Ну не станет же он меня высаживать?

— Мне-то все ясно, Зуль. Но ты тоже усвой, да? Я не твой муж. Разговаривать со мной свысока ты не будешь. Я мужчина, и этого не потерплю. Так что, приходя домой, будь добра, оставляй яйца на работе. Что скажешь? Я максимально доступно выразился?

Ошалев от такой отповеди, я несколько секунд тупо молчу, с трудом переваривая происходящее. Давненько со мной так не разговаривали. Так что да… У меня новый опыт, считай. Немного шокирующий, но занятный.

Заставляющий о многом задуматься.

— Да.

— Что да?

— Ты максимально доступно выразился.

— И?!

— Я подумаю, насколько это приемлемо, и сразу же тебя извещу.

— Надеюсь, не в письменной форме?

— Можем ограничиться и словами.

Максут кивает, обхватывает мой затылок рукой и, прежде чем поцеловать, поясняет, если я вдруг не поняла:

— Это чтобы тебе лучше думалось.

После разговора с Максутом меня натурально штормит. И, по идее, я должна быть зла. Возмущена. Оскорблена даже. Потому что кто он такой вообще, чтобы разговаривать со мной в таком тоне?

Но вместо этого я почему-то все утро улыбаюсь и летаю, словно на крыльях, из-за чего на меня начинают коситься конторские. Но боги, насколько же мне плевать!

Правда, длится мое счастье ровно до того момента, пока меня не вызывают на ковер к шефу. Поднимаюсь по лестнице, мысленно перебирая варианты того, где могла накосячить. Бросаю взгляд на секретаршу, цербером охраняющую подход к Маркову. Та отвлекается от своей писанины и кивает на дверь:

— Заходите, Зульфия Рустамовна.

Александр Викторович стоит у окна. Руки за спиной. Лысина блестит на солнце.

— Присаживайся, Зуля.

Сажусь. Молчу. Он тоже не торопится хоть что-нибудь прояснить.

— Не догадываешься, зачем ты здесь?

Ну, не узнали же они о моих встречах с Максутом? А если даже и так — официально он пока вне подозрений. Мысленно закатываю глаза.

— Никаких предположений, — с улыбкой выставляю перед собой руки.

— Вот скажи, Зуль, разве я тебя не предупреждал, что слишком круто ты взялась за своих проституток?!

— Та-а-ак, — тяну я. — По моему делу пошла движуха?

— Ну, а ты как думала? Столько времени тянуть кота за яйца! Еще и под таких людей рыть…

— Я не тяну, а веду следствие… — сощуриваюсь. Терпеть не могу, когда проделанную мной, без ложной скромности, гигантскую работу обесценивают.

— Да видел я, что ты ведешь, Зуль! И всей душой за тебя болею.

Марков проводит по лысине кружевным платочком. Это так мило. Легко представить, как его жена сует тот в карман его кителя… Они с женой лет сорок вместе.

— Тогда что не так?

— Ну, а ты не догадываешься? У меня уже жопа горит тебя выгораживать.

— У меня есть все основания полагать...

— Основания — это не доказательства, Зуля, мне тебя, что ли, учить?! — нетерпеливо перебивает Марков.

— Доказательства будут.

— Когда?

И вот тут я замолкаю.

Потому что… а действительно? Все, что у меня есть — лишь притянутые за уши факты. Да, я знаю, что мои подозрения на сто процентов верны, но подозрения к делу не пришьешь, как ни старайся.

— На тебя уже жалуются, — сухо продолжает шеф.

— Надо полагать, те самые серьезные люди? — хмыкаю я, нервно потянувшись к карману за сигаретами. Которых там, — какая же прелесть! — нет.

Справедливы ли нападки Маркова? Возможно. Но мне приходится работать крайне осторожно, чтобы никого не спугнуть. Жаль, когда столько людей вовлечено в процесс, это сделать почти невозможно. Прибавь к этому, что большинство наших свидетелей запуганы и находятся под давлением… И ничего объяснять не потребуется. Иногда мне и самой кажется, что я бьюсь в закрытые двери.

— Я тебя пока прикрываю, — уже тише говорит он. — Но долго не смогу.

Вот это и есть главное.

— Что вы мне предлагаете?

— Либо ты в кратчайшие сроки приносишь мне железобетонные доказательства по организаторам схемы… — он стучит пальцем по папке, — либо мы передаем дело в суд в том виде, в каком оно есть сейчас.

А сейчас там что?

Мелочь. Пыль. Расходники. Тому же Абасу что я пришью? Сейчас мне будет даже сложно доказать, что он удерживал девочек силой. А против настоящих организаторов этого страшного бизнеса у меня и вовсе ничего нет.

— Вы же понимаете, что это будет означать? — интересуюсь я, бесстрастно глядя в окно.

— Прекрасно понимаю.

— Тогда почему?

Шеф устало трет лицо. И внезапно становится похож не на начальника управления, а на очень уставшего мужика, которому к его годам просто надоело бодаться с системой. А может, он и вовсе понял, насколько это бессмысленно.

— Потому что иногда лучше посадить хоть кого-то, чем никого, Зуля.

Понятная логика, хотя я всей душой ее ненавижу.

— Дай мне время.

— Его нет. — Марков отвечает мне прямым давящим взглядом.

— Пожалуйста!

— Еще максимум пара недель. Потом дело уйдет.

Поднимаюсь так резко, что ножки стула скрипят по полу. И ладно бы я бесилась от собственной беспомощности. Или от того, что девок зачастую покрывают их семьи. Матери и отцы… И хорошо, если лишь покрывают, а не подталкивают к такой специфической деятельности. Потому что в этом деле есть и такие случаи.

Так нет же. Из себя меня выводит мелькнувшая было мыслишка — а может, и ладно? Может, и пусть?! Ну, если это кроме меня никому не надо. Даже жертвам, которых я пытаюсь спасти. Нравится им такая жизнь — чего вмешиваться? Так ведь на десяток на все согласных приходится все же одна, кому вот так, чьей-то волей, сломали жизнь… И мои мысли — просто дерьмо собачье. Недостойное той женщины, которой я стала, дерьмо.

— Я поняла.

— Зуля.

Уже у двери оборачиваюсь:

— Я найду способ, как надавить на тех, кто может дать показания.

— Главное, не наломай дров. И еще… Ты поаккуратней там, да? Слишком уж нервные люди задергались.

Хмыкаю.

— Это угроза?

— Это жизненный опыт. Когда наверху начинается суета, внизу кто-то ломает шею.

— Боюсь-боюсь, — огрызаюсь по привычке.

— Все. Иди уже, не беси… — машет руками Марков и прибавляет, когда думает, что я не слышу: — Рэмбо в юбке.

Я хмыкаю и выхожу. Но стоит остаться наедине со своими мыслями, улыбка моментально сползает с лица.

Пара недель. Что за них успеешь?

Медленно спускаюсь по лестнице, держась за перила. Внутри неприятно зудит тревога. Потому что шеф прав — надо бы поберечься. И сыновей как-то защитить. К отцу их, что ли, спровадить?

Созваниваюсь с Сашкой. Тот удивляется самому факту звонка, но все становится на места, когда я объясняю, что меня к этому самому звонку сподвигло. У нас, в связи с моей деятельностью, уже не раз такое бывало, что приходилось и с охраной ходить, и выезжать на какое-то время из города… Правда, это было давно. Со временем работа стала поспокойнее. И вот опять.

Максут пишет уже после обеда. У меня в животе сводит от одного только вида его имени на экране.

«Как настроение?»

«Настроение — полное дерьмо».

Ответ прилетает тут же:

«Тяжелый день?»

«Бывало и хуже».

«Хочешь, украду тебя вечером?»

«А когда тебя стало интересовать, чего я хочу?» — Фыркаю себе под нос.

«Это интересовало меня всегда. Так хочешь?»

Смотрю на телефон, постукивая по столу пальцами. В кабинет заглядывает один из оперов, отчёта которого я очень жду. Жестом показываю Максу: одну секунду. И снова впиваюсь взглядом в экран. Похоже, мне придется ответить? Нет, это понятно. Даже самому бескорыстному человеку на свете порой хочется хоть какой-то отдачи. Это знают, кажется, все родители. Вот вроде бы ты самоотверженно вкладываешься в ребенка и ничего в ответ не ждешь, а все равно приятно, когда те вдруг замечают то, что для них делаешь…

«Да, Максут. Я хочу. Забери меня. Только я сегодня освобожусь поздно. Это ничего?»

Максут действительно меня забирает.

Не «может быть». Не «если получится». Не «чуть позже скажу, смогу ли»…

А просто приезжает. Каждый вечер. Даже когда я отпираюсь, ссылаясь на усталость. Он приезжает, да, привозит шоколадку и стаканчик горячего вкусного кофе к ней, а потом кормит горячим лагманом собственного производства, и даже не пристает.

— Нельзя так издеваться над желудком! — ворчит он, наблюдая за тем, как я заглатываю первую за день еду. Даже пеликан, уверена, выглядит эстетичнее. Но почему-то чем дальше, тем меньше я перестаю париться на счет того, как выгляжу. Максут, кажется, и так от меня без ума. О чем мне переживать?

— На работе — завал, — рапортую с набитым ртом.

— Так ну ее в пень, такую работу, Зуль...

— Камон, мне уже сорок. Поздно искать что-то новое. Да и нравится мне то, чем занимаюсь.

Обычно нравится, да… А о том, что сейчас на работе с каждым днем становится все хуже, Максуту знать необязательно. Зачем ему мои проблемы — это раз. А два — я ведь так до конца и не уверена, что он ни при чем, хотя и не понимаю, где ему взять время на то, чтобы заняться какими-то темными делишками, ведь когда Максут не на работе, он все время со мной!

Все окончательно идет по пизде, когда одна из девочек, на которую я делала ставку, внезапно отказывается от показаний. Еще одна исчезает. У третьей появляется адвокат, который начинает штурмовать канцелярию бесконечными пустыми запросами, на которые нам приходится отвечать, тратя уйму времени. Да и сверху на меня давят все сильнее.

— Ну что, Зульфия Рустамовна? — сладко интересуется прокурор на очередном совещании. — Есть успехи?

Успехи.

Да у меня скоро глаз начнет дергаться от этого слова!

Потому что успехов нет.

Есть бессонница. Есть кипа материалов. Есть ощущение, что я хожу кругами…

И есть Максут. Дом которого для меня становится чем-то очень напоминающим санаторий. В его квартире я отключаюсь от всего. Я наполняюсь, отдыхаю и восстанавливаюсь. Это меня порядком пугает. Потому что я слишком взрослая, чтобы не понимать, как может быть опасно охватившее меня чувство.

Но несмотря ни на что, я все сильнее в него проваливаюсь. Медленно. И неотвратимо. В его мужественный низкий смех. В его сильные и надежные руки. В его буддистское спокойствие. В силу и мужественность. В какую-то совершенно не свойственную мужчинам осознанность. В уважительное, если не сказать почтительное, отношение к своей женщине. В сами эти слова «моя женщина», да…

Никто и никогда так меня не называл.

Никто и никогда так обо мне не заботился.

Даже Саша.

Нет, по-своему Сашка был хорошим мужем. Надежным. Удобным. Родным. Но рядом с ним я никогда не могла расслабиться, потому что не чувствовала себя защищенной.

А рядом с Максутом… Могу. Да-да, могу вообще ни о чем не думать.

Когда же получается собрать мысли в кучу, ругаю себя за то, что беру от него гораздо больше, чем удается отдать взамен. Обещаю исправиться, когда станет чуть-чуть полегче. Когда выяснится, что он на сто процентов ни при чем к делу, что я расследую. Ох, как я тогда развернусь!

А пока… Пока мы едем в его машине… Максут рассказывает смешную историю про клиента, который решил сушиться без углеводов и чуть не помер на тренировке. Я вполуха слушаю его болтовню, разглядывая его профиль. Скольжу глазами по рукам на руле. Отмечаю, как он щурится, перестраиваясь.

Красивый.

Чертовски красивый мужчина.

Касаюсь его идеально выстриженного виска. Веду пальцами, не таясь, во все глаза на него пялясь. Максут замолкает. Бросает на меня удивленный взгляд и с улыбкой бодает головой мою ладонь.

— Ну, и что ты натворила, что такая ласковая? — сощуривается он

— Да ничего! Просто кое-кто весьма плохо на меня влияет.

— Кто? Я?

— А кто же? Размякла я рядом с тобой, мальчик.

Максут гасит улыбку. Взгляд становится пристальным-пристальным. Совсем не мальчишеским, да. Он с меня будто броню снимает. Слой за слоем. Этап за этапом.

— Что у тебя случилось? — спрашивает в лоб.

Выдыхаю. Откидываюсь затылком на сиденье.

— Да так. Просто немного устала… Просто не могу не думать, что уткнулась в бетонную стену. Просто все одно к одному.

— И что ты думаешь с этим делать?

— Ломать.

— А если сломаешься сама?

Пожимаю плечами.

— Значит, так мне и надо.

— Как ты к себе беспощадна, Зуль…

— Сашка уверен, что не только к себе.

— Ну, если Сашка уверен… Кстати, кажется, пацаны твои совсем у отца загостились. Вы же вроде договорились, что они остаются с тобой?

— Так и есть.

Чтобы не волновать, я не стала говорить Максуту, что им, возможно, грозит опасность. А теперь вот думаю, что, находясь рядом со мной, он тоже запросто может попасть под раздачу. Конечно, при условии, что мои подозрения напрасны в отношении его самого.

Слово-то какое громкое! Подозрения…

— Я веду довольно сложное дело. С отцом им пока будет безопаснее.

Максут молчит. Вижу только, как его холеные брови сталкиваются над переносицей, образуя одну. Улыбаюсь. Мне так легко его представить подростком возраста моих сыновей. С монобровью, да, и дурацкими усиками над губой.

— Правильно ли я понимаю, что тебе угрожают? — с напряжением в голосе уточняет Максут.

— Эм… Перманентно. Ты же знаешь, где я работаю… — развожу руками и буквально чувствую, как меня сносит мощной ментальной волной то ли его разочарования во мне, то ли недовольства. — Если ты опасаешься, что тебе из-за меня прилетит, можем пока не встречаться, — торопливо добавляю я, успев пожалеть, что мне почему-то и в голову не приходило, что это может стать для него проблемой.

И снова Максут съезжает на обочину. А я уже успела заметить, что он ни за что не будет продолжать путь, если злится. И это тоже про осознанность, так ведь? Про осознанность и контроль.

— Серьезно? — сипит, медленно поворачиваясь ко мне. — Думаешь, я за себя переживаю?

— Да ничего я не думаю! А если и так, это нормально. Ты же не подписывался на такое.

— Так давай подпишусь! Ах, ты же уже замужем!

— Я развожусь. Все затягивается, потому что дети… И вообще, ну что ты несешь? Я же не это совсем имела в виду... А ты все выкрутил так, будто я тебе в невесты навязываюсь!

— Ты?! Да это я за тобой как привязанный бегаю.

— Сугубо по собственной инициативе, — рявкаю я. — Поверить не могу, что мы ругаемся.

— Мы не ругаемся, а проясняем отношения. В сто пятый раз повторяю, что у меня к тебе все серьезно. Со мной можно и нужно делиться своими переживаниями. Тем более если тебе что-то угрожает.

— Да я не против, Максут… — лепечу, действительно не видя в этом проблемы, если уж он настаивает. — Просто… Ну что ты сделаешь? Как повлияешь на ситуацию?

— Еще не знаю. Но при случае я буду начеку.

На этот раз я не даю Максуту даже приблизиться к плите. Стоит ему только привычно закатать рукава, как я молча пихаю его бедром в сторону и командую:

— Брысь.

Он аж зависает.

— Это сейчас что было?

— Женщина пришла на кухню. Освободи помещение.

— А-а-а…

Фыркаю, доставая из холодильника фарш.

— Не переживай. Я не претендую на твою территорию.

Максут приваливается плечом к косяку и складывает руки на груди. Стоит. Наблюдает. И вот вроде ничего не делает, а я все равно чувствую его тяжелый взгляд между лопаток. Такой, знаете, очень… довольный взгляд. Все же он, как и все, даже самые лучшие мужики, скучает по старому доброму патриархату. Но со мной этот номер не пройдет. Придется ему перепрошивать свой рептильный мозг.

— Чего лыбишься? — не выдерживаю.

— Да так.

— Максут!

— Мне нравится на это смотреть.

— На что?

— Как ты хозяйничаешь.

— Да поняла я уже! — фыркаю. — Фильм выбери лучше, — добавляю, чтобы скрыть дурацкую улыбку.

— Без проблем.

Манты лепятся неожиданно легко. Руки будто сами вспоминают движения. Мирон в детстве их обожал. Глеб тоже, пока не начал изображать из себя качка на пэпэ.

Только ставлю последний ярус на пар, как звонит телефон.

— Дети, — поясняю я, включая громкую связь, чтобы не отрываться от процесса.

— Да неужели обо мне, наконец, вспомнили? — вздыхаю я. — По мамке соскучились, или чего натворили?

— Не-е-ет! — дружно протягивают сыновья. — Мы только по твоим мантам скучаем! — ржет Мирон.

Максут, сидящий на диване с пультом, приподнимает бровь. Ну, да. Я готовлю любимое блюдо моих сыновей. И что, если это моя короночка?

— И по собаке, — добавляет Глеб.

— Так и знала, что как личность я вас вообще не интересую.

— Еще как интересуешь. Но дозированно. Так у тебя все хорошо?

— Конечно. Что мне будет?

— Не знаю. Это ж ты под каких-то дядек крутых копаешь, — бурчит Глеб.

— Мне за это хорошо платят, — ухмыляюсь я. — Вот отучитесь — и уйду на пенсию. Как дела в школе?

Болтаем еще немного. Прощаемся, когда приходит черед снимать манты.

— У тебя классные пацаны, — негромко замечает Максут.

— Ага. Только вредные.

— В тебя, что ли?

Запускаю в него полотенцем. Этот дурачок ржет.

Манты получаются отличные. Даже Максут, который и сам отлично готовит, после первой штуки прикрывает глаза и уважительно кивает:

— Все. Точно женюсь.

— Я бы на твоем месте не спешила разбрасываться такими щедрыми обещаниями. Я же так… От случая к случаю готовлю. Со мной не забалуешь.

— Меня все устраивает.

Смеюсь. Очередной классный вечер с ним… Одно беспокоит — я все больше в нем увязаю. Фильм идет фоном. Я почти его не смотрю. Лежу головой у Максута на бедре, лениво ковыряя ногтем шов на его футболке, а он перебирает мои изрядно отросшие волосы — некогда даже в парикмахерскую записаться.

— Был у матери. Рассказывал о тебе. Она очень хочет с тобой познакомиться.

Вот это да! С ума он, что ли, сошел?! Лениво приоткрываю один глаз и с изрядной долей скепсиса уточняю:

— Твоя мама хочет со мной познакомиться?

— Я же так и сказал? Нет? Рядом с тобой я начинаю сомневаться, что, в общем-то, неплохо владею русским, — посмеивается Максут.

Смешно ему, Господи.

Нет. Ни за что. Только не это.

Перед глазами возникает роскошная восточная женщина лет на пять старше меня, которая, уверена, возненавидит меня с первого взгляда. И я ее понимаю, потому что тоже вряд ли обрадовалась бы, приведи кто-то из моих сыновей тетку на десять лет старше.

— Зачем? — осторожненько так, боясь задеть Максута в лучших чувствах, интересуюсь я.

Тот хмурится.

— Потому что ты моя женщина.

Вот так просто. Никакого, блин, пафоса. Сказал, как отрезал.

— Давай не сейчас.

Максут упрямо поджимает губы. Я прямо чувствую, как сильно обижаю его таким ответом. Как глубоко его разочаровываю…

— Ты меня стесняешься? — неожиданно интересуется он.

— Господи, нет. Скорее тогда уж себя.

Ну? Я доходчиво объяснила? Или нужно по пунктам? Напомнить про разницу в возрасте… Вспомнить детей и двадцатилетний брак? А может, просто сказать, что я до сих пор иногда просыпаюсь от ужаса, что мне это все просто... снится?

— Не обижайся, мне нужно время.

Максут закатывает глаза.

— Ладно. Ясно.

Черт. Меньше всего я хочу его обижать! Меньше всего на свете… Тянусь к нему первой. Забираюсь сверху. Обхватываю ладонями лицо.

— Не дуйся.

— Я не дуюсь.

— Врешь.

— Есть немного.

Улыбаюсь.

Целую его. Медленно. С чувством. Потому что на сто процентов уверена — он не сможет противостоять исходящей от меня инициативе. Ведь я почти никогда ее не проявляю, опасаясь выглядеть озабоченной похотливой теткой, совращающей нецелованного паренька. Я дура? Возможно… Но в нашей ситуации не так-то легко выселить тараканов.

На талию ложатся его огромные лапы.

— Зуля… — выдыхает Максут уже совсем другим голосом. Закрываю его рот поцелуем. Погружаюсь глубоко языком. Тяну вверх футболку. К черту! Я так его хочу… Он такой красивый. Веду ноготками вниз по грудным мышцам. Царапаю плоские соски. Жарко прижимаюсь губами к местечку за ухом. Прикусываю мочку, бесстыже потираясь о его голую грудь уже твердыми сосками. Максут запрокидывает голову. Обнажает клыки… Я откидываюсь в его сильных руках и прям так, в одежде, начинаю ерзать на его бедрах.

Максут властным движением перехватывает меня за талию.

— Ты чего творишь… — хрипло смеется он.

— Компенсирую нанесенный моральный ущерб.

— М-м-м. Так это подкуп?

— Именно.

— Зульфия Рустамовна, как низко вы пали.

— Можно ниже…

Кошкой сползаю с его колен на пол. Глаза Максута округляются. Целую его в живот. Неаккуратно рву книзу брюки. А тот хоть и шипит, но послушно приподнимает бедра. И смотрит, смотрит, смотрит, как я освобождаю его плоть от одежды… У меня нутро плавится.

— Ты такая красивая… — выдыхает он.

— С твоим членом во рту? — уточняю, медленно его облизывая.

— Красивая… пошлячка… — шипит Максут. Но честно, как-то не похоже, что он имеет что-то против меня такой. Беру его глубже. Кайфую. Так хорошо… Так хорошо, что я не знаю, зачем это усложнять. Знакомством с мамами, сыновьями, да с кем угодно! Ничего не хочу. Только быть с ним. Жадничаю, давлюсь. Максут пытается отстраниться, но где там. Все мое… Он обмякает в моих руках. Дрожит. Вот так, мой хороший. Вот так, мой славный…

— Иди… сюда… — командует задыхаясь. — Теперь… твоя… очередь.

Я послушно плюхаюсь на диван. И со стоном разочарования протягиваю руку к зазвонившему было телефону.

— Не отвечай!

— Не могу. Это с работы… Прости. Я на секундочку.

На секундочку… Как бы не так, ага. И дураку ясно, что если мне звонят после работы, никакой секундочкой тут не обойдется.

Максут придавливает меня тяжелым взглядом. Его темные глаза еще немного осоловелые от случившегося, губы распухли, а обычно аккуратная одежда находится в полнейшем беспорядке… Он выглядит так горячо, что я впервые в жизни жалею, что не безработная.

Поняв, что я не шучу, Максут поправляет одежду и, запрыгнув на турник, начинает отжиматься. Я же, не в силах отвести от него глаз, бросаю в трубку коронное:

— Да? — и прикрываю за собой дверь на балкон.

— Зульфия Рустамовна, у нас движение, — с воодушевлением замечает Ветров. — Абас наш или в край обнаглел, или потерял бдительность. Короче, прям со своего официального номера мудак с подельниками созвонился… Сегодня что-то будет. Адрес у меня в кармане.

Я прикрываю глаза.

Вот оно.

Вот оно, сука.

— Конкретней?

— Сейчас… — слышу шелест бумаги. — Сбор к восьми. Абас сказал, что будут все свои. А девочек привезут отдельно. Я запросил геолокацию… И кстати, наш парень довольно регулярно захаживает на этот адрес. Ума не приложу, почему мы его не пробили раньше.

— А что говорит наружка? На кого квартира записана?

— В собственниках бабулечка — божий одуванчик. Небось, сдала квартирку этим уродам и умотала в родную деревню… Так что, мы их нахлобучим?!

Мозг работает быстро. Подсовывает одну картинку за другой.

— Что у нас с санкцией?

— Зульфия Рустамовна… — вздыхает Ветров. Ясно… Другого и не ждала.

— Ничего? Понятно.

— Марков на связи. Сказал, решать вам. Если есть риск для несовершеннолетних…

Если есть риск.

А если мы ошиблись? Если что-то не так поняли?!

Эта мысль вспыхивает и тут же гаснет.

Потому что я уже слишком много раз видела, что порой бывает, когда ждешь с моря погоды.

Максут спрыгивает на пол и тоже достает телефон.

— А почему сегодня? Нет… Я просто не понимаю, кто так делает! — доносятся до меня обрывки фраз. — Решили же, что в выходной… У меня планы! Ах, девочки…

Я провожу ладонью по лицу. Кожа горячая. Внутри — лед.

Вот и все. Господи! Вот и все.

Стою, вцепившись пальцами в перила балкона, и чувствую, как внутри меня что-то медленно рушится. Просто… осыпается внутрь серой бетонной пылью.

Планы — это, наверное, я?

Даже смешно, как старательно мой мозг до последнего искал ему оправдания. Выдумывал, если не находил. Цеплялся, достраивал связи.

Потому что красивый? Да… И заботливый. Потому что смотрит так, будто я для него — центр мира. И балует, когда я устала. Потому что руки у него теплые. Потому что рядом с ним я впервые за хрен знает сколько лет почувствовала себя просто… женщиной.

Может, это наше проклятье? Я про то, что любая, даже самая умная и циничная баба рядом с мужиком, который ей нравится, моментально превращается в какой-то кисель! Смотришь в преданные глаза, и в мозгу лишь одно крутится: нет, ну этот точно хороший… Этот сто пудов не способен на подлость.

А потом оказывается — еще как.

И ведь самое страшное даже не это.

Самое страшное, что… Вот я вроде узнала правду. Но изменилось ли что-то внутри? Нет. А ведь я, наверное, сейчас должна испытывать отвращение. Гнев. Брезгливость, на худой конец. Хоть что-то! А вместо этого у меня сердце на части рвется. И ни выдохнуть, ни вдохнуть. Какой кошмар!

— Зуль? — зовет Максут из комнаты. — Ты чего притихла?

Голос у него спокойный. И уже такой родной... Как же больно! Как невыносимо… чудовищно больно от мысли, что сейчас все закончится. И не будет больше его дурацких контейнеров с едой в холодильнике. Не будет его ладони на моей пояснице. Его смеха. Его привычки прижиматься лбом к моему виску, когда я психую.

Ничего не будет.

А я даже не знаю, по чему буду больше скучать.

— Все нормально, — сиплю я. — На работу надо.

— М-м-м. Мне, кстати, тоже придется отъехать. Дурацкий день. Все планы по одному месту.

Натянуто улыбнувшись, склоняюсь над краном, чтобы плеснуть в лицо воды. В идеале мне бы следовало не только так освежиться. В трусиках был такой потоп, что сейчас даже некомфортно… Но ведь время! Нельзя терять ни секунды.

— Я пойду.

— Постой, ты точно хочешь отложить на потом знакомство с матерью?

— Да, познакомимся в другой раз, — сиплю я, с трудом попадая слегка отекшими к вечеру ногами в туфли. — Мне действительно нужно спешить.

Как спускаюсь вниз — не помню! Сажусь в машину, переключаясь на гарнитуру.

— Собирайте группу. И выдвигайтесь на адрес. Я уже тоже еду.

— Есть.

— И еще… Никакой самодеятельности. Работаем аккуратно, если там действительно несовершеннолетние…

— Да понял я, не дурак, — перебивает Ветров.

Ну, хорошо, если так. Признаться, иногда я сомневаюсь…

До адреса добираемся минут за двадцать. Потом просто сидим и ждем, когда пойдет движуха. Дом как дом. Старый фонд. Тихий дворик. Во многих окнах горит свет. Возле подъезда ни охраны, ни подозрительных машин. Но это еще ничего не значит. Ни-че-го ровным счетом.

— Что наружка говорит? — интересуюсь я, вылезая из машины.

— Свет горит во всех комнатах. Люди заходили. Мужики подозрительной наружности. Две девушки. Пакеты тащили какие-то…

На нужный этаж поднимаемся пешком. Сердце колотится в такт шагам, а те эхом разносятся по подъезду, отражаясь от каменных перекрытий.

Я никогда не боялась заходить на задержания. Адреналин — да, бурлил в крови, иногда — злость. Но страх... Нет, никогда. А сейчас…Сейчас у меня руки немеют. И подкашиваются ноги. Я конкретно так не вывожу…

Дверь нужной квартиры освещена теплым желтым светом. Изнутри доносятся голоса и смех.

У меня сбивается шаг, рвется дыхание... Может, я действительно зря это все затеяла? Ну, если этим барышням реально так хочется ворваться во взрослую жизнь? Если они так жадны до денег, что понятия девичьей чести, какого-то достоинства отходят… куда-то на второй, третий план?

— Зульфия Рустамовна? — шепотом уточняет Ветров.

— Погнали.

Кто-то из бойцов жмет на дверной звонок. Почти сразу же дверь распахивается.

— Полиция! Всем стоять! Руки на виду!

Группа вваливается в квартиру. Я захожу последней. Большая комната. Накрытый стол. Женщины. И совсем молоденькие девушки… У стены куча подарочных пакетов.

И Абас… он тоже здесь. Его как раз кладут мордой в пол, когда я ощущаю на виске недоверчивый взгляд Максута.

— Ты приперла оперативную группу на гребаный день рождения?!

Марков орет так, что у него на виске вздувается жила. Я смотрю на эту жилу и думаю, что, наверное, в его возрасте уже пора быть аккуратнее. Давление, сосуды, аневризма. Так недолго и кони двинуть.

Странно, да?

Меня сейчас распинают за чудовищный служебный просчет, а я думаю о его сосудах.

— На день рождения, Зуля! — продолжает он, швыряя папку на стол. — К женщине, которая едва не схлопотала инфаркт! Ты понимаешь вообще, что ты сделала?!

Понимаю. Может, получше других. Потому и молчу. Что тут скажешь?

— Нет, ты мне скажи, чем ты думала?! Прослушка вырвала из контекста кусок разговора. Наружка подтвердила движение. И что? Это повод без всякого на то основания вламываться домой к людям?!

Я могла бы ответить.

Могла бы сказать, что времени не было. Что формулировка «девочек привезут отдельно» прозвучала как то, чего мы все это время ждали! Что адрес был связан с Абасом. Что квартира принадлежала пожилой женщине, а такие квартиры часто используют как прикрытие. Что Марков сам дал понять: решать мне, если есть риск для несовершеннолетних.

Могла бы.

Но я молчу.

Потому что все это правда, да… Которая, впрочем, ничего не меняет по факту.

Мы вошли в чужой дом. Напугали женщин. Положили Абаса лицом в пол, хотя тот просто пришел поздравить мать с днем рождения. И да… Девочки были. Но не те, о которых я было подумала. Просто какие-то близкие родственники. Бедная женщина сто лет их не видела и сильно скучала. Сыновья решили устроить сюрприз. Ну, и вот…

Я по всем фронтам облажалась.

— Ты хоть представляешь, что сейчас будет? — Марков проходит по кабинету туда-сюда. — Да тебя адвокаты Абаса раскатают. И молись, чтобы из-за этой выходки не развалилось к чертям все дело. Устроила, твою мать, цирк…

Цирк.

Какое хорошее слово. Подходящее…

Сижу на стуле, сложив руки на коленях, и смотрю в одну точку.

На край его стола.

Там маленькая царапина. Раньше я ее не замечала.

— Ты понимаешь, что вся твоя карьера сейчас пойдет по пизде? — уже тише, но злее спрашивает шеф. — И я еще огребу за то, что тебя выгораживал! Оно мне надо, скажи, перед пенсией?!

Понимаю ли я? Да, пожалуй. Но мне так плевать! Я до сих пор вся там. В той скромной комнате. Перед глазами — лежащий на палу Абас. Испуганные женщины и те самые девочки — совсем малышки, жмущиеся друг к другу на диване. А Максут у окна.

Я старалась на него не смотреть, чтобы не сломаться…

Уже потом, когда именинница дрожащими руками продемонстрировала мне свой паспорт, и я поняла, как мы опростоволосились, обернулась.

— Вот так совпадение, — сказал он тихо, чтобы никто не услышал. — Это мой брат. Он что-то наделал?

Я остановилась. Испытывая непреодолимое искушение соврать. Разыграть удивление. Сказать что-то вроде: «Серьезно? Абас — твой брат?» Может, даже возмутиться, что он никогда о нем не рассказывал.

Но у меня сдали нервы. Я так устала… И от себя самой, и от своей лжи, и от этого гнилого дела…

— Я знаю.

Ах, как же мучительно было наблюдать за тем, как до него постепенно все доходило… И любимое родное лицо немело, становясь совершенно чужим!

— Ты меня вообще слышишь?! — Марков стучит кулаком по столу.

Я медленно поднимаю глаза, глядя в лицо шефа.

— Слышу.

— И?

— Мне нечего сказать.

Он зависает.

Видимо, рассчитывал на сопротивление. А у меня нет сил сопротивляться. У меня вообще ни на что нет сил. Доехать бы до дома, лечь в кровать и притвориться, что этого дня не было.

— Я допустила ошибку, — говорю ровно. — Ответственность беру на себя.

Марков смотрит так, будто я внезапно заговорила на латыни.

— Очень благородно. Только мне с твоей ответственностью теперь что делать?

— Что положено.

— Тогда я тебя отстраняю, — наконец, произносит Марков. — Рапорт на стол.

Я почти полгода вела это дело. Но, боже мой, как же мне похер, а!

Пусть.

Пусть снимают погоны. Пусть гонят с должности. Пусть разбирают по косточкам каждый мой шаг, каждую подпись, каждый приказ.

Какая разница?

Я сегодня потеряла что-то гораздо большее.

— Разрешите идти?

— Иди!

Кое-как соскребаю себя со стула. Плетусь к двери. Берусь за ручку и, набравшись наглости, оборачиваюсь:

— Александр Викторович… а можно… я на больничный?

— Что так, Зуль? Заварила кашу, а вы расхлебывайте?

— Сил нет. Совсем… Или я тогда сразу на увольнение рапорт.

— Она мне еще условия ставит! — злится Марков, доставая из выдвижного ящика сигареты.

— Да не ставлю я ничего. Просто… Ну, не могу я! Все. Бобик сдох.

— Иди! Посиди две недельки. Может, тут все обойдется малой кровью.

Киваю и выхожу из кабинета шефа, чувствуя, как подступают слезы. Чтобы не разреветься на виду у коллег, надеваю солнцезащитные очки. Хотя на улице давно стемнело.

Пишу рапорт. Отношу в канцелярию. И еле передвигая ногами, плетусь к выходу. У дежурки меня поджидает Ветров…

— Товарищ генерал, разрешите обратиться…

Так официально… Ну, да. Ему же первому положена выволочка, возжелай я переложить с больной головы на здоровую. Вот только какой в этом смысл?

Качаю головой, дескать, не сейчас. И выхожу на улицу. С пульта запускаю двигатель. Делаю шаг к машине, когда из елок мне навстречу выходит Максут.

— Ну, зачем ты здесь? — вздыхаю я, запрокидывая голову к небу, потому что смотреть на него совершенно невыносимо. Сразу хочется плакать.

— Хочу понять, какого черта случилось!

— А что тебе непонятно? Твой брат у меня в разработке. Ты — под подозрением. Был…

— Я?!

Он так искренне удивлен… Нужно ли мне еще какое-то доказательство, что Максут обо всем об этом ни сном ни духом? Да нет. Все и так понятно. Я — тетенька смышленая.

Что есть сил до боли вгрызаюсь в щеку. Ну, давай, малыш. Ты же тоже у меня не дурак. Пусть до тебя поскорее дойдет, что…

— Ты подозревала меня и, тем не менее… со мной трахалась?

— Это было проще, чем посылать к тебе кого-нибудь из стажерок…

Я все же позволяю нашим взглядам встретиться. И мне становится еще больнее, если это возможно, от той боли, что я в его глазах вижу. Такой откровенной, ничем не прикрытой мальчишеской дурной боли…

— Пиздец, Зуля… Просто пиздец, что такое. Как же так?

— Ничего личного. Извини, мне надо ехать…

Первые сутки я почти не встаю с кровати.

Лежу поверх одеяла, уставившись в потолок, и тупо слушаю, как по дому гуляет тишина. Такая плотная и вязкая, что временами начинает звенеть в ушах.

Телефон валяется рядом.

Я не беру его в руки специально. Потому что знаю — ничего там нет. Ни звонков. Ни сообщений. Ничего.

Господи, какая же я дура…

Собака, не понимая, что происходит, тычется носом в локоть. Тяжело вздыхаю. Встаю. Натягиваю спортивки. Иду на улицу.

Псина счастлива.

Носится по двору как ненормальная, скачет вокруг меня, а я медленно бреду по дорожке, сунув руки в карманы толстовки.

Холодно.

И внутри тоже холодно.

Я не могу объяснить себе, почему мне настолько плохо. Формально-то ничего действительно страшного не произошло. Никто не заболел, не умер… А именно этого я боюсь, с тех пор как я, один за другим, похоронила родителей…

Тут же… Подумаешь! Какой-то мужик. Случается.

Тем более я была готова к тому, что все закончится не слишком красиво.

Нет, вру… Готовой я не была. Просто думала, что готова.

Останавливаюсь посреди дорожки. Прячу горящее лицо в руках.

А на самом деле — не какой-то, а лучший! Самый лучший. Тот, кого я смогла полюбить всей душой.

Пока я в очередной раз проигрываю в битве со слезами, Бэт приносит палку. Смотрит преданно. Машет хвостом.

— Отстань, — сиплю я.

Но собака продолжает требовать, чтобы с ней поиграли. И тогда я все же бросаю палку. Раз. Другой. Третий. Животинка не виновата в том, что я все разрушила. А я в последнее время уделяла ей преступно мало внимания. Забив на все и всех, кроме Максута.

И теперь за это тоже чувствую себя виноватой.

Домой возвращаюсь продрогшая.

Долго стою под душем. Варю кофе, а выпив тот, снова ложусь.

Так проходят еще сутки.

Сашка несколько раз звонит. Я не беру трубку.

Марков пишет сухое:

«Как ты?»

Не отвечаю.

Ветров присылает голосовое, где пытается неуклюже оправдаться за ту прослушку, но я удаляю, не дослушав.

Мне никого не хочется видеть.

Даже сыновей, которых по-хорошему стоило бы забрать.

И вот это пугает по-настоящему. Потому что обычно именно они были моим спасательным кругом. Моим смыслом. Моей точкой сборки.

А сейчас… Сил нет.

Я знаю, что должна. Ведь для меня все закончилось, когда меня отстранили. Вряд ли кому-то взбредет в голову мстить мне через детей. Можно возвращать их домой.

Но я не еду.

День. Второй. Лишь на третий пишу:

«Как вы?»

И получаю в ответ:

«Норм».

Мужчины. Что с них взять? Ну, норм и норм. Если что-то случится — прибегут сами. На этот счет я не волнуюсь. Да и если так разобраться — они ведь с отцом живут. Не чужие люди.

Мысли лениво перескакивают на Сашку. Я забыла, когда в последний раз ела, поэтому у меня все такое ленивое — мысли, движения, речь…

Как там он сказал?

«Когда-нибудь бог накажет тебя за гордыню».

Тогда мне показалось это манипуляцией. Бредом обиженного мужчины.

А теперь… Теперь мне кажется, что он меня тупо проклял.

И, да. Я знаю, что Максут меня не простит. Потому что у любого человека есть красные линии. Знала ли я, что захожу за? О, да. Понимала ли, чем это закончится? Ну, конечно. Просто я и представить тогда не могла, как это будет больно.

Но я его не виню. Напротив. Я понимаю. Понимаю настолько хорошо, что от этого хочется выть. И по этой же причине я не звоню ему первой.

Не потому что гордая. Сейчас мне плевать на гордость.

А потому что понимаю бессмысленность этой затеи.

Ведь он не простит. И точка. На его месте я поступила бы точно так же.

Телефон вздрагивает. Сердце делает унизительный кульбит.

Но это всего лишь доставка корма для собаки. С губ слетает истеричный смешок, который, впрочем, практически тут же сменяется ревом. С ума сойти! Почему… Господи, ну почему это так больно?!

Пока я предаюсь унынью, в чате Клуба разбитых сердец идет оживленное обсуждение следующей встречи. Могло ли что-то усугубить мое положение? О, да. Осознание того, что я подозревала даже этих прекрасных женщин. То есть… То есть всех своих близких на тот момент.

Что это? Профдеформация? Почему я готова увидеть только плохое в людях? Потому что знаю, какими мразями они могут быть? Да, но… Разве это повод жить, никому не веря?

Вечер сменяет ночь. Бездарно проходит еще один день. Утром получаю корм и снова долго-долго гуляю с собакой. Когда возвращаюсь — у ворот стоит машина Сашки. Этому еще что надо? Надеюсь, он не собирается со мной мириться. Сейчас я и без этих приколов еле держусь.

Бэт радостно тянет вперед, учуяв хозяина. Пес вообще не понимает человеческих драм. Для него все просто: приехал свой человек — счастье.

Калитка открывается раньше, чем я успеваю дойти до нашего забора. Выпуская бывшего мужа. Вид у него… довольно странный. Не виноватый. Не привычно заискивающий. Скорее, настороженный.

— Ты чего тут? — интересуюсь хрипло.

Он окидывает меня взглядом, и лицо у него меняется. Ну да. Красотка. Сальные волосы собраны кое-как. Под глазами тени. На мне старая толстовка и спортивки с вытянутыми коленями.

— Господи, Зуль… Ты когда в последний раз ела?

— Не начинай. Просто приболела, и все.

— Что-то серьезное?

— Простуда. Ты чего здесь? По делу? Смотри, заражу.

— Да нет. Просто как чувствовал! Думаю, дай заеду.

— Ты гляди, какой чувствительный, — хмыкаю. Злюсь на себя, а срываюсь на Сашке. Который, без сомнения, передо мной виноват. Но это же не повод вести себя как настоящая стерва? Сашка всегда старался быть ко мне чутким. Получалось ли у него? Скорее нет, чем да. Но он старался. И сейчас вон, примчался…

А может, его простить? Да, так и сказать: я тебя прощаю. Ведь я, по правде, уже не держу на него зла. Просто из вредности кочевряжусь. Глядишь, самой станет лучше?

— Кстати, хорошо, что ты приехал.

— Правда? — Сашка перестает трепать Бэт за ушами и так недоверчиво на меня косится! Бедный.

— Да. Хотела сказать, что не держу на тебя зла. Это не значит, что я заберу заявление, и мы заживем как раньше, — добавляю торопливо, глядя на то, как преобразилось его лицо. — Просто знай, что я тебя простила.

— Ладно. Слушай, у тебя точно все хорошо? Ты как будто прощаешься.

— Еще чего! Не дождешься. Просто не хочу носить этот камень.

К терапевту я иду исключительно потому, что надо закрыть больничный.

Сидеть дома дальше уже невозможно. Еще немного — и я сама с собой начну разговаривать. Хотя… Если так подумать, последние дни я периодически и этим грешу.

Поликлиника встречает меня привычным запахом хлорки и человеческого страдания. К счастью, она у нас ведомственная, и никаких очередей или склок здесь нет.

Дожидаюсь, когда меня пригласят, тупо листая новости в телефоне. Ничего не читаю. Просто двигаю пальцем экран.

Когда дверь кабинета, наконец, открывается, терапевт — молодая женщина с усталым лицом — поднимает на меня глаза:

— Зульфия Рустамовна?

— Да…

— Проходите.

Сажусь напротив. Докторица устраивается напротив, щелкает мышкой, открывая, видимо, мою карту.

— Ну что, как самочувствие?

— Прекрасно. Готова к труду и обороне.

Врач хмыкает.

— А если серьезно?

— Слабость. Голова кружится иногда. Давление скачет.

— Аппетит?

Задумываюсь.

— Не уверена, что он у меня вообще есть.

— Температура была?

— Нет.

Она смотрит внимательнее.

— Вы очень бледная.

— Спасибо. Я регулярно вижу себя в зеркале.

Шутка как-то не взлетает. А ко всему прочему меня резко бросает в пот. Я хватаюсь за край стола. Картинка перед глазами кружится.

— Эй… Вы чего?

Голос врача доносится будто из-под воды. Потому что в ушах шумит. И как-то странно сжимается низ живота. Только месячных мне сейчас не хватало — не уверена, что у меня есть прокладка.

Твою мать.

— Давление давно измеряли? — уже серьезнее спрашивает терапевт.

— Да нормальное у меня давление. Наверное…

— Давайте, все же, измерим.

Вяло пожимаю плечами, мол, ну давайте, если не шутите. А сама ерзаю, думая о том, как бы мне избежать конфуза.

— Девяносто на шестьдесят, — поджимает губы врач. — Для вас это низко?

Киваю:

— Обычно повыше бывает.

— Стрессы были?

Я медленно поворачиваю голову.

— Без стрессов в нашей работе никуда, — равнодушно пожимаю плечами.

— Вас что-то беспокоит прямо сейчас? Я имею в виду, помимо головокружений.

— Немного тянет живот. А как вы поняли?

— Вы болезненно морщитесь. — Докторица гладит указательным пальцем межбровку. И я машинально расслабляю свою. Надо же — действительно морщусь.

— Больничный я вам, конечно, закрою, если вы настаиваете, но вам бы не помешало нормально обследоваться. Сдать кровь на биохимию. Сделать УЗИ. И обязательно записаться на прием к гинекологу.

Господи.

Только не это. Ненавижу гинекологов. Но так-то врачу, конечно, виднее. Мне сорок лет, я действительно должна проходить чек-ап чаще, чем раз в пятилетку.

— О, вам повезло. Через двадцать минут как раз есть окошко. Пойдете?

Ну, собственно, а зачем откладывать? Потом еще попробуй, поймай это самое окошко, ага.

— Давайте, — вздыхаю.

Кабинет гинеколога располагается на этаж выше. Плетусь туда как на эшафот. Гинеколог оказывается женщиной лет пятидесяти с неожиданно добрыми глазами. Это слегка успокаивает. Ровно до того момента, пока она не начинает осмотр.

— И давно у вас задержка?

— У меня? — изумляюсь я.

— А… Так вы не в курсе?

— Не в курсе чего?

— Матка немного увеличена. Для этого может быть много причин, — добавляет докторица, видя мое вытянувшееся лицо. — Давайте еще на УЗИ посмотрим. А вы пока все же постарайтесь вспомнить дату последних месячных.

— Доктор, у меня в последние месяцы такой уровень стресса, что я собственное имя периодически забываю, какие уж тут даты…

— Ну, это ничего. А вот со стрессом что-то надо делать. Негоже будущей мамочке стрессовать.

А?! Лидия Сергеевна молча разворачивает ко мне монитор и осторожно так замечает:

— Срок небольшой. Беременность маточная. Развивается нормально.

Она еще что-то говорит. А у меня внутри становится так тихо, будто кто-то выключил вообще все звуки мира. В этой тишине я отчетливо слышу ток крови в венах, и как ненормально колотится сердце.

— Вы меня слышите? — осторожно зовет врач.

Слышу ли я? Хороший вопрос. Потому что в голове у меня в этот момент творится какой-то абсолютный, оглушительный хаос.

Залететь в сорок лет — это еще надо умудриться. И от кого?! От мальчишки на десять лет младше. Господи. Прижимаю ладонь к губам. Взгляд опять падает на экран. На эту крошечную темную точку внутри меня.

— Д-да.

— Хорошо… — Лидия Сергеевна прокашливается, возвращая себе деловой тон. — Теперь о неприятном. У вас матка в тонусе. Учитывая возраст, уровень стресса и жалобы на боли… Я бы рекомендовала госпитализацию. Понаблюдаем вас обоих, покапаем… Конечно, если вы планируете сохранять беременность.

Планирую ли я сохранять? Да мне пока вообще сложно поверить, что эти слова, эта точка на экране имеют ко мне хоть какое-то отношение. Я думала, что давно отстрелялась. Радовалась, что мои парни выросли. Господи, да я даже не развелась с Сашкой, и велик риск, что мое дите на него запишут… Придется действительно торопить судей. А я терпеть не могу вот так использовать свое служебное положение.

Голова кругом!

Я беременна! От мужчины, которого по собственной дурости потеряла…

— Зульфия Рустамовна?

Медленно моргаю.

— Да… Простите.

— Так что насчет беременности?

— Буду, — шепчу хрипло. — Сохранять буду.

Врач заметно расслабляется.

— Хорошо. Я вас тогда в дневной стационар оформлю. Как раз успеете прокапаться…

Машинально киваю. В голове такая каша! Я и панику ощущаю, и счастье, и ужас. Одна часть меня орет: «Ты с ума сошла?! Какой ребенок в сорок лет?!».

А другая… Другая вспоминает, как Максут смотрел на чужих детей. Как обходительно помогал мамочкам с колясками, придерживая им дверь в подъезд. Как однажды отфутболил выкатившийся нам под ноги мяч детворе на детской площадке. Как он улыбался…

Господи, это же надо ему сказать! А как? Как-как, просто поехать — и поговорить, мы же взрослые люди. Уверена, что как бы он не относился ко мне сейчас, он захотел бы узнать о ребенке.

Все правильно. Просто поговорить. Обещаю себе это сделать сразу, как только пройдет угроза… А то мало ли, вдруг я и тут облажаюсь?

Первым, кому я сообщаю о беременности, оказывается Марков.

И то, что это не отец ребенка, не родители, не подруга, а мой непосредственный начальник, наверное, многое говорит о моей жизни. Хотя, если честно, Александр Викторович за столько лет давно стал не просто шефом, а кем-то средним между старшим братом и очень уставшим психотерапевтом, которому, хочешь не хочешь, а приходится учить подчиненных жизни.

— Выглядишь хреново, — безжалостно заявляет он, когда я захожу в кабинет.

— Выгляжу ровно так, как себя и чувствую. У меня токсикоз. И я пришла предупредить, что ухожу в декрет.

Потом Марков медленно снимает очки.

— Чего?..

— Вы все слышали. Я ухожу в декрет. Не сейчас, конечно, пока только на больничный, но в последующем я планирую уйти в нормальный полноценный декретный отпуск.

— Так ты беременна, что ли?

— Я же это и говорю. Нет?

— То-то я и думаю — где ее блестящие мозги? А у нее в башке пеленки-распашонки… Ну, по крайней мере, это все объясняет.

Ну, да. Марков такой. Но хоть не орет — и то хлеб. Спасибо. Я уж готовилась к худшему.

— Удивила.

— Да я и сама удивилась, чего уж.

Пожимаю плечами и вдруг понимаю, что охватившая меня паника отступает. Потому что я произношу это вслух. Потому что эта беременность больше не существует исключительно в моей голове и неожиданно становится… такой явной!

— Так, а на больничный чего? Может, тебе чем помочь, Зуль? Ты только скажи.

И такой Марков, да. Он очень разный. И очень хороший.

— Угроза. Тонус. Положен покой.

— С этим, конечно, ты удачно профессию выбрала.

Фыркаю.

— Вот поэтому я к вам и пришла. Надо решить, как будем распределять нагрузку, чтобы не в последний момент этим заниматься. Я сразу же в отпуск уйду. Хочу хоть раз, как все нормальные женщины, насладиться беременностью как следует.

Он приподнимает брови.

— Даже так?

— Именно.

И это, пожалуй, единственное, в чем я сейчас уверена на сто процентов. Потому что другого шанса у меня не будет. То, что мне выпал еще один шанс стать матерью — чудо чистой воды. Я-то уже лет пятнадцать жила с ощущением, что отстрелялась. Жалела, что столько всего пропустила с мальчиками. Те так быстро выросли. И столько всего прошло мимо меня. Утренников, каких-то поездок, дурацких школьных праздников. Даже просто прогулок.

Я работала. Всегда работала. Нон-стопом.

Мне казалось — еще успеется. Потом наверстаю. А дети взяли и выросли. Так быстро, что я ничего и понять не успела. Так что если кто-то свыше решил дать мне шанс пройти этот путь еще раз, глупо будет упустить такую возможность. Если потребуется — я и работу сменю. Полтора года у меня всяко есть подумать.

— Без ножа режешь, Зуль.

Пожимаю плечами. А Марков возьми и улыбнись!

— Но я рад. Кто-то должен поднимать в стране демографию. От молодых ведь не дождешься.

— Я тоже не старая! — огрызаюсь для порядка. Марков смеется. Я вздыхаю: — Александр Викторович…

— М-м-м?

— Вам сильно из-за меня прилетело?

— Нормально. Прорвусь.

Следующие несколько дней проходят как в тумане.

Капельницы. Анализы. Сонливость. Тошнота. И постоянное ощущение нереальности происходящего. Иногда я просыпаюсь среди ночи и кладу ладонь на живот. Там пока нет ни намека на мое положение. С такими прокачанными мышцами, как у меня, живот, наверное, вообще нескоро появится.

Но постепенно я привыкаю, что больше не одна. Что внутри меня растет его ребенок. И от этого мне одновременно становится и страшно, и так… светло.

О Максуте же я пока стараюсь не думать. Получается хреново, но хоть как-то. Чего мне сейчас определённо не надо — так это накручивать себя день и ночь.

После всех процедур в больнице домой возвращаюсь ближе к вечеру. И хоть я, считай, целый день ничего не делаю, устаю смертельно. Вот не зря рекомендуют не оттягивать рождение детей. Все же беременность в двадцать с хвостиком от нынешней отличается кардинально.

Вернувшись домой, я мечтаю лишь о прохладном душе и мягкой постели. Но стоит открыть дверь, как я сразу понимаю — Вселенная опять решила меня взбодрить. Потому что на моей кухне сидит Сашка.

— Да ты издеваешься, — устало выдыхаю я. — Нет, ну что, мне правда замки менять?!

Он медленно поднимает голову. И выражение лица у него такое… странное. Как будто его огрели лопатой.

— Нам поговорить надо.

— Опять поговорить? — закатываю глаза. — О чем на этот раз?

Скидываю пиджак. Разминаю отекшие ноги и захожу на кухню.

— Ну?

Сашка несколько секунд молчит. И вдруг на одном дыхании выпаливает:

— Ты беременна?

Сердце резко ухает вниз.

— Откуда ты…

— От Маркова. Увиделись с ним случайно… Он меня и огорошил. Поздравляю, мол, все дела. Какого хрена, Зуль?

Твою мать. Закрываю глаза.

— Не поняла вопроса.

— Ты чего, реально… того? Или это мой? — Надо же, Сашка вдруг даже лицом светлеет. Это он, конечно, загнул. Ни по каким подсчетам этот ребенок не может быть его. Просто ему легче поверить в красивую выдумку, чем в неприглядную правду. Он вообще любитель на многое закрыть глаза.

— Да, я реально беременна. Ребенок не твой. Не переживай.

— Не переживай… — как зачарованный, повторяет Саша. — А как мне не переживать?! Ты залетела!

— Это никак тебя не касается. И да. Я уже поторопила судью. Со дня на день будет решение о разводе. А по алиментам мы в отельном судопроизводстве решим.

— Алименты — это все, что тебя волнует?!

— Я не могу одна тянуть всех!

— А что ж одна, а, Зуль?! Где новоявленный отец?

Бывший вскакивает. Мне его даже жалко. Он-то, наверное, думал, что остыну, и не терял надежды меня вернуть, а вместе со мной и привычную комфортную жизнь, но не тут-то было.

— Еще раз — тебя это не касается. Речь сейчас идет исключительно о наших совместных детях. И да. Раз уж они совместные, логично, что я хочу утрясти вопрос выплат.

— Поверить не могу, что тебя волнуют бабки, когда вся наша жизнь трещит по швам! Ты не в себе, что ли?! И вообще… Как-то ты подозрительно быстро нашла мне замену, тебе не кажется? Это наталкивает на мысли, что…

— А вот тут остановись. Я понимаю твое желание сделать меня во всем виноватой, но я не собираюсь выслушивать эти бредовые обвинения. Точку в нашем браке поставил ты. Твои претензии абсолютно несостоятельны. А кроме прочего, они меня нервируют, что мне противопоказано. Поэтому… Будь добр, покинь мой дом.

Решив, что доступно все объяснила, ухожу наверх смывать с себя этот день и бесконечную усталость. Под душем стою долго. Горячая вода ласкает тело. Пар оседает на зеркале. Машинально глажу ладонью живот. За эти дни ничего не изменилось. И изменилось все.

Скоро меня выпишут. И у меня не останется ни единого оправдания для того, чтобы откладывать разговор с Максутом и дальше. Наверное, мне пора подумать, как это сделать, но я до последнего оттягиваю этот момент.

Неторопливо вытираюсь, натягиваю халат. Спускаюсь вниз. И раздраженно выдыхаю:

— Да твою ж мать…

Сашка все еще сидит на кухне, привалившись затылком к стене. Его глаза закрыты. Кажется, за время, что я мылась, он постарел на тысячу лет. И мне его жаль. Потому что за двадцать лет он стал для меня тем, кого не выкинешь просто так из сердца. Как бы не хотелось. И какую бы подлость он не совершил.

— Саш.

Бывший муж медленно открывает глаза.

— М-м-м?

— Пойдем. Провожу тебя.

На улице довольно прохладно. Ежусь, успев привыкнуть за эти деньки к теплу. Выпускаю Бэт, которая радостно уносится в темноту, отчаянно… лая? Прибавляю шаг, не понимая, чего это она. Сашка, ссутулившись, идет за мной.

Господи, ну почему ему нужно было непременно залезть в трусы к той дурочке? Не случись этого… А что, собственно, было бы? Как бы я жила? По привычке, так и тянула бы лямку?

Открываю калитку. И замираю, не веря своим глазам. Потому что напротив дома стоит знакомый внедорожник! Сердце ухает куда-то вниз. Мир вокруг исчезает. Его не становится. Есть только я. И он. Такой красивый, что это почти жестоко.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга.

Потом его взгляд соскальзывает ниже — к голым ногам в разлете подхваченных ветром пол.

Челюсть Максута едва заметно напрягается. А я... я слишком хорошо представляю, о чем он сейчас подумал.

Бывший муж. Ночь. Я после душа в халатике. Класс. Твою мать. Ну почему мне так везет? Я же так-то фартовая!

Сашка за моей спиной тоже застывает соляным столбом. А я даже не могу заставить себя оглянуться. Все мое внимание принадлежит Максуту. Я так соскучилась по нему. Иду туда, куда меня ведет сердце. Замираю в шаге, убеждая себя, что больше мы не в тех отношениях, чтобы подойти ближе. Впрочем, и с такого расстояния видно, как он измотан. Видно, что нелегко далось ему наше расставание. И мне так жаль, мне так мучительно жаль, что я приложила к этому руку…

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю хрипло.

Максут пожимает плечами:

— Ты давно не появлялась в зале. Я решил убедиться, что у тебя все в порядке.

У меня внутри что-то болезненно сжимается.

Господи.

В этом весь он. Он может вычеркнуть меня из своей жизни. Может ненавидеть. Может никогда не простить. Но он считает обязанным убедиться, что у меня все хорошо.

Задыхаясь от обрушившихся на меня эмоций, я во все глаза на него пялюсь. Дергаю горлом в безуспешной попытке сглотнуть. И, похоже, теряю впустую драгоценное время!

Зуля, соображай! У вас есть повод для разговора…

Кивнув своим мыслям, с трудом выталкиваю:

— Зайдешь?

На Сашку я так и не смотрю.

— Муж возражать не будет? — невесело усмехается Максут.

— Мы развелись, — дергаю плечом. — Ума не приложу, с чего бы ему возражать.

Максут, в отличие от меня, более удачно сглатывает. И скрывая эмоции, наклоняется, чтобы почесать беснующуюся Бэт за ухом. Я же разворачиваюсь и возвращаюсь к дому. Захочет — пойдет за мной. Ну, а нет — так нет.

Хлопает дверь. Это Сашка, наконец, удаляется. Да, это карма. Но я все равно пишу ему: «Езжай осторожнее». И убираю телефон в карман, затылком чувствуя, что Максут все же решил воспользоваться моим предложением.

Закрываю дверь, думая о том, что он у меня впервые. Я у него бывала тысячу раз, а к себе никогда его не звала, будто заранее не желая пускать в свой дом. Подсознательно понимая, что в этом случае, когда мы расстанемся, мне негде будет зализывать раны.

— Ух ты. Красиво.

Я нервно усмехаюсь, включая свет в прихожей.

— Спасибо. Обычно здесь чище.

Максут медленно оглядывается по сторонам. И у меня внутри все внутри трепещет от самого факта, что он здесь. В моем доме. Среди моих вещей. Среди фотографий мальчишек на стене, забытых кроссовок у лестницы и шерсти Бэт, налипшей на его новенькие носки.

— Проходи. Знала бы, что придешь — заставила бы себя убраться. Кофе будешь?

Он переводит на меня тяжелый взгляд. Кофе на ночь. Ну-у-у… Ничего умнее я не придумала. Можно еще предложить выпить. Но он за рулем. Да и я не смогу составить ему компанию.

— Или чай, — добавляю поспешно.

— Давай.

Занимаю руки, становится немного легче. Уютно шумит чайник. За спиной звякает посуда. Я оборачиваюсь, как раз когда Максут опускает Сашкину чашку в раковину. Краснею. Хотя ничего такого, что мой бывший муж выпил со мной чаю, и нет!

Но… Что это? Неужели ревность? Хочется прижать основания ладоней к ушам, чтобы в них перестало шуметь!

— Как дела?

Как? Я ужасно соскучилась! По нему. По его голосу. По тому, как он занимает собой пространство, вытесняя все наносное.

— С переменным успехом.

— Я несколько раз заезжал к тебе на работу, — вдруг говорит Максут. Пальцы замирают на пачке чая. — А тебя там не было.

— Да… Я ушла на больничный.

— Что-то случилось?

И вот он. Тот самый момент... Я насыпаю пару ложек отборного пуэра в заварник и медленно поворачиваюсь к Максуту. Самое время. Нужно просто сказать…

— И да… И нет, — тихо замечаю я. — Сначала мне нужно было просто пересидеть кипиш после той операции. А потом кое-что выяснилось…

Максут мрачнеет. Отворачивается к окну. Стучит пальцами по столу. Его накрывает воспоминанием о том вечере.

— Зря я вообще приехал, да? — замечает хрипло.

Я молчу! Не могу даже покачать головой. И почему так — не знаю! Ведь больше всего на свете мне хочется его обнять. А еще лучше — забраться к нему на колени и немного поплакать. Но вместо этого лишь сильнее впиваюсь пальцами в край столешницы.

— Как мама? Я так волновалась, что мы ее напугали…

Максут поднимает глаза.

— Нормально. Испугалась немного, но сейчас уже все в порядке.

— Мне жаль, что так вышло. Очень-очень жаль.

— Проехали. Знаешь, я, наверное, поеду…

— Ты очень спешишь? — выпаливаю я.

Максут бросает взгляд на часы, украшающие широкое запястье.

— Как сказать. А что?

— Мне нужно тебе что-то сказать. Это важно.

Максут, как мне кажется, несколько растерянно хлопает глазами. И, нерешительно на меня глядя, возвращается на свой стул. И вот тут я понимаю, что если не признаюсь сейчас — этому не бывать никогда.

Никогда.

Горло перехватывает. Пальцы леденеют. Но как-то я все же умудряюсь выпалить… Выпалить на одном дыхании:

— Я беременна.

Ти-ши-на.

А чего ты ждала? Радости? Зуль, очнись. Чему радоваться, когда от тебя залетела стареющая бабенка, которая, ко всему прочему, поступила с тобой, как последняя сука?

Прерывая мою внутреннюю истерику, у Максута звонит телефон. Господи. Да вы издеваетесь!

Дернувшись, Максут достает мобильный. Я машинально опускаю взгляд на экран. Максалина... Черт лица на фото я, конечно, рассмотреть не успеваю, но нисколько не сомневаюсь, что она исключительно красива.

Ладно. Стоп. Это нормально, да? Ты же не ждала, что он будет хранить тебе верность, после всего, что ты сделала? Что он будет сидеть у окошка и лить слезы, оплакивая вашу неземную любовь? Нет, конечно.

Максут переводит на меня абсолютно ошарашенный взгляд:

— Подожди…

Но меня уже несет.

— Забудь, — резко бросаю я. — Просто забудь, что я сказала.

— Зуля.

— Ты ничего не слышал.

Разворачиваюсь так стремительно, что чуть не сшибаю стул. Сердце оглушительно колотится в ушах. Меня немного потряхивает. Я каждой своей размягченной в его присутствии косточкой ощущаю эту вибрацию. Боже. Какой кошмар.

А ведь какая-то часть меня, оказывается, на что-то надеялась. Надеялась, что он простит. Хотя бы ради ребенка. А там уж я не подведу и если не мытьем, так катаньем верну все, что было.

От осознания собственной дурости становится настолько стыдно, что хочется провалиться сквозь землю. Жалкая. Какая же я жалкая!

— Зуля, да стой ты!

Я почти бегом вылетаю в коридор. Ноги путаются в полах халата. Влажные после душа волосы липнут к шее.

— Подожди секунду! Я даже сказать ничего не успел!

Не без труда сглатываю огромный колючий ком, собравшийся в горле.

— И именно этим сказал так много… — невесело улыбаюсь.

— Да что ты придумываешь?! — злится Максут.

Оборачиваюсь посреди лестницы. Максут стоит внизу. Высокий. Сильный. Невероятно красивый. И невероятно растерянный.

— Я двадцать лет проработала в следствии. Я людей насквозь вижу.

— Да ты что?! — изумляется Максут. — А мне помнится, однажды ты на мой счет уже просчиталась!

Шах и мат. На это мне нечего ответить. Закусив щеку, опускаюсь прям на ступеньку.

— Хорошо. Твоя правда, — немного дрожащим голосом соглашаюсь я. — Тогда поделись со мной своими соображениям. Ну, знаешь, чтобы я не додумывала.

Максут резко кивает. Проводит рукой по затылку, дыша явно чаще обычного. У меня сердце щемит от нежности к этому замечательному молодому мужчине. Господи, как это все пережить? Что бы он не ответил… Как мне смириться с этим?

— А не додумывать нельзя? — вздыхает он, опускаясь на лестницу, но чуть ниже.

— Такая опция у меня отсутствует.

— Потому что ты следак?

— Потому что я женщина. Беременная женщина… Потому что мне за сорок, а в этом возрасте думать перед тем, как что-то делать — база. Выбирай любой вариант.

— Сто раз тебе говорил, что мне плевать на твой возраст!

— Не плевать мне, Максут. Я, знаешь ли, ничего подобного не планировала.

Он стреляет в меня глазами и чуть сощуривается.

— Ты же не собираешься от него избавиться или что-то вроде того?

— Конечно, нет. Зачем бы тогда я тебе рассказывала о своем положении?

Максут глубоко задумывается, будто правда ищет ответ на мой вопрос.

— Без понятия. Расскажи мне. Зачем?

Я молча смотрю на него несколько долгих секунд. Пытаясь подобрать слова, которые не будут звучать жалко. Или как попытка привязать его к себе ребенком. Потому что последнее, чего я хочу — чтобы он так подумал.

— Потому что… — сглатываю. — Ты отец. И ты имеешь право знать о ребенке, если захочешь принимать какие-то решения касательно его жизни. Или вообще. В ней участвовать.

Максут хмурится сильнее.

— Тогда почему ты рассказала об этом только сегодня? А если бы я не приехал?

Уголок моего рта дергается.

— Я бы сказала тебе в другой раз.

— Точно?

— Конечно. Я не собиралась ничего от тебя скрывать. Мы же не в мексиканском сериале!

Он опускает взгляд. Несколько секунд молчит. А я в это время медленно умираю от напряжения. Господи. Ну, скажи уже хоть что-нибудь! Что угодно.

— Ты сказала «если».

— Что? — моргаю.

— Если я хочу принимать какие-то решения…

Боже мой. К этому, признаться, я была не готова.

— Ну, да… — мямлю я. — Я и сама прекрасно воспитаю ребенка. Марков… Это, если помнишь, мой шеф, в курсе, что я ухожу в декрет. В средствах я особенно не стеснена. Так что… Мне действительно от тебя ничего не надо.

«Я просто думала, ты другой…» — добавляю про себя.

— Значит, по-твоему, я могу отказаться от собственного ребенка? Знаешь, я вот все время думаю… За кого ты меня держишь? Я же вроде ничего плохого не делал. А ты то в торговцы живым товаром меня записываешь, то…

— Да ведь дело совсем не в этом! — взвиваюсь я, вскакивая со ступеньки и немного пошатываясь. Максут подхватывает меня под локоть, и это такая скорость реакции, что я застываю с раскрытым ртом, пытаясь понять, в какой момент он преодолел разделяющее нас пространство.

— А в чем?

— Наоборот. Я считаю, что после всего случившегося у меня нет права от тебя что-то требовать, — сиплю я. — Вот и все…

— Значит, тут мне решать?

— Да… Именно это я и сказала.

— Раз такое дело, думаю, нам нужно как можно быстрее расписаться. Ты правда развелась с этим своим… или… так сказала?

— Да. То есть нет… Погоди, ты с ума сошел? Ни о какой свадьбе и речи быть не может!

— Почему?

— Потому что я не хочу! — «Чтобы на мне женились из жалости», — в очередной раз не договариваю до конца. — Для того чтобы быть отцом, жениться необязательно. Как и игнорировать наяривающую тебе девицу.

Усмехаюсь напоследок и продолжаю свой путь наверх.

Если бы не темный румянец, медленно проступивший на загорелых скулах Максута, я, наверное, решила бы, что мне показалось.

Что я опять все неправильно поняла. Додумала. Притянула за уши. Но нет. Он действительно смутился.

От этого у меня земля из-под ног уходит. А боль под ребрами такая, что нечем дышать. И так хочется, перекинув с больной головы на здоровую, обвинить во всех бедах его. Но… Что он, по большому счету, сделал? Попытался жить дальше?

Разворачиваюсь и иду наверх. Сил бежать больше нет. Я еле плетусь.

В комнате темно. Только фонарь за окном отбрасывает на пол полоску холодного неживого света. Я сворачиваюсь клубком на кровати, поджав колени к животу. Как же больно. Ну почему так больно-то?

Почему-почему… Потому что ты его любишь, дура!

Да… Все так. Люблю настолько сильно, что у меня ноль идей, где найти мотивацию жить дальше… без него.

Максут останавливается у двери и негромко меня окликает:

— Зуль.

Голос низкий. Уставший. Он явно не ожидал от меня такой подставы.

— Ты спросила кое-что важное, но, как всегда, не дала мне и слова вставить.

— Валяй…

— Я хочу участвовать в жизни ребенка.

Горло отчаянно дергается. Да так сильно, что становится трудно дышать. Медленно поворачиваю голову.

Максут стоит, прислонившись плечом к косяку, отбрасывая огромную тень.

— Правда? — спрашиваю тихо.

Он хмурится.

— Ну, конечно.

Несколько секунд смотрим друг на друга. Потом Максут тяжело выдыхает и проводит рукой по затылку.

— Хочу видеть, как он растет… На самом деле я давно готов к отцовству, просто все как-то не складывалось.

Сердце пропускает удар.

— Или она, — сиплю я. — Вдруг это девочка?

— Да, вдруг, — кивает Максут. — Мне без разницы. Я хочу видеть все, Зуля, — продолжает он, не сводя с меня глаз. — Хочу быть рядом, если тебе вдруг захочется понюхать шпалы посреди ночи. Хочу видеть, как у тебя вырастет живот. Как он впервые тебя пнет.

Губы начинают дрожать. Втягиваю их в рот и прикусываю...

— Нюхать шпалы? — уточняю сипло.

— А это... Реальный случай из жизни друзей, — криво усмехается Максут, проходя вглубь комнаты. — У тебя разве не было таких приколов?

Честно пытаюсь вспомнить, но… Не могу. Как-то не было у меня времени в процессе предыдущих беременностей даже на то, чтобы к себе прислушаться.

— Это было так давно, что я уже и не помню.

Максут кивает. Замолкает на секунду и вдруг выдает:

— Я к тому, что нам действительно лучше жить вместе. Я бы предпочел делать это, официально оформив отношения. Сама подумай — как мы будем объяснять детям мое здесь нахождение?

— К-каким детям?

— Твоим. Взрослые ведь парни. Какой я им подам пример, если все останется так, как есть?

И что тут скажешь? Объективно, он все правильно разложил. Только…

— А Максалина как же? Организуешь для нее второй дом? У мусульман, вроде бы, разрешено многоженство… Или просто будешь бегать от меня к ней?

— Да нет у меня ничего с Максалиной! Я ее даже не знаю. Это мама решила нас познакомить, когда мы с тобой… — Максут приглаживает бороду. — Когда случилось то, что случилось. Мне сильно фигово было. Вот мама и решила, что это поможет мне переключиться. Я так не думал. И не думаю. Не возражал, чтобы ей было чем занять голову. Лучше пусть она мою личную жизнь устраивает, чем плачет над судьбой мудака-Абаса…

Ах вот как? Ну… В его словах есть резон.

— Она не знала, да? Что он…

— Нет, Зуля. Конечно, нет.

— А ты?

— Для протокола интересуешься или так? — хмыкает Максут. Я деревенею. Нет. Ничего у нас не получится. Мои подозрения всегда будут стоять между нами. Он никогда не забудет. И это понятно.

— Меня отстранили от дела. Слушай, Максут, — нервничаю. — Ты езжай домой. Обдумай все как следует. Я, конечно, была неправа. Мне жаль, что так получилось, но жить, посыпая голову пеплом, я не хочу. И не буду.

Максут кивает. Закрывает глаза. Щелкает пальцами и заявляет:

— Готово. Я все обдумал.

После чего стремительно пересекает комнату, ложится рядом со мной и, разведя полы халата, прикладывает ухо к животу. И что-то во мне от этого действа с хрустом ломается. Так сходят с вершин ледники. Так рушатся стены, которые годами казались несокрушимыми. Так исчезают мои решимость, гордость, самостоятельность — всё-всё, за что я держалась. Во мне столько нежности, отчаяния, любви, что я не могу с этим всем бороться. Я готова его принять. Даже если он сейчас со мной просто из жалости. Или из чувства долга. Я вообще не хочу думать, почему он здесь! Главное, что вот он.

Рука поднимается над его головой. Я зарываюсь дрожащими пальцами в его короткие волосы. В ушах пульсирует… Это самый душераздирающий момент в моей жизни.

С ума сойти. Ерзаю. Максут невольно цепляется взглядом за оголившуюся грудь. Она тоже немного изменилась.

— А какой срок? — он отводит глаза. А я не пойму, почему отводит. Ему неприятно смотреть? Или напротив?

Ни уточнить, ни ответить не успеваю. Потому что у него звонит телефон. Максут дергается, достает айфон из кармана и хмурится, взглянув на экран.

— Это мама. Я обязан ответить.

И прежде, чем я успеваю пробормотать «да, конечно», отвечает на своем языке, ясно давая понять, что не хочет, чтобы я узнала, о чем они говорят.

Обидно? Да, наверное. Я погружаюсь в свои эмоции и далеко не сразу обращаю внимание на то, что Максут, общаясь с матерью, выглядит довольно возбужденно. А еще, кажется, он зол. И озабочен. И взвинчен.

— Что случилось? — интересуюсь, когда он возвращает в карман телефон.

— Я отъеду. Абаса арестовали, — бросает Максут, на ходу поправляя одежду и косясь на меня из-под насупленных бровей.

— Не смотри на меня так, пожалуйста. Сказала же — меня отстранили, — в отчаянии лепечу я. — Я понятия не имею, что происходит. Передо мной никто не отчитывается.

— Да понял я, Зуль. Все окей. Но мама… Ей сложно это все пережить. Я с ней побуду, пока ситуация не утрясется.

— Оно не утрясется. Он сядет… — шепчу я.

Максут, дошедший уже до двери, останавливается. Оборачивается и хмыкает:

— Ты же говорила, что ничего не знаешь.

— Теперь не знаю, да… Но материалы на твоего брата собирала я. И там хватит доказательств, чтобы надолго его упечь.

Подвиснув на пару секунд, Максут кивает и выходит из комнаты, оставляя меня гадать, что теперь будет.

Я могла отмолчаться. У меня была возможность съехать на то, что я ничего не знаю. Но это было бы абсолютно нечестно. А какой бы жалкой я не была, все же понимала, что начинать отношения со лжи — так себе затея. Но как я себя ругала, когда Максут уехал… Как я боялась, что навсегда!

Так себя накрутила, что до утра так и не сомкнула глаз. А сколько раз я себя била по рукам, чтобы не позвонить Маркову в попытке хоть что-то выведать? Да я всю ночь только этим и занималась!

Ближе к восьми встаю. Одеваюсь в домашнее и плетусь вниз, чтобы покормить и выгулять Бэт. Та встречает меня с таким восторгом, будто я вернулась из кругосветки, а не спустилась со второго этажа. Прыгает, вертится, бьет хвостом, задевая косяки.

— Да-да, и тебе доброе утро, — бормочу, насыпая корм.

Голос хриплый после бессонной ночи. Голова тяжелая. Тошнота пока держится где-то на подступах, как особо настырный опер у двери подозреваемого: вроде еще не вошел, но всем понятно, что это лишь вопрос времени.

Пока Бэт жадно хрустит, я ставлю чайник, достаю чашку и зависаю с ней посреди кухни. Ловлю себя на том, что чувствую себя ужасно одинокой в этом большом и притихшем доме.

Выгуливаю Бэт дольше обычного. На улице влажно, серо, пахнет дождем. Собака скачет по траве, носится за палкой, а я медленно хожу вдоль забора, стараясь себя не накручивать. Естественно, ничего у меня не выходит. Были бы дома мальчишки, я бы хоть на них отвлеклась, а так…

Возвращаюсь в дом, вытираю Бэт лапы и набираю Глеба. Говорю сыну, что жду их с братом дома. Закончились их каникулы.

— Да мы и без твоих приглашений уже едем.

Удивленно вскидываю брови:

— Куда едете?

— Домой. Будем минут через двадцать.

Вот так. Я готова поклясться, что это Сашка им что-то наплел. Неспроста они в восемь утра сорвались! Обычно их в выходной к полудню не поднимешь. Сидят за компом всю ночь, а потом дрыхнут.

Что ж… Сашка в своем репертуаре. Ему невмоготу страдать в одиночку, решил и детей втянуть.

— Великолепно, — сообщаю Бэт. — Просто отец года.

Пес машет хвостом. Не спорит.

«Ну и ладно, — утешаю себя. — Все равно они рано или поздно узнали бы».

И действительно, не проходит и получаса, как во дворе хлопает калитка.

— Мам? — орет Мирон. — Мы дома.

— Привет, — будто ничего не случилось, по очереди обнимаю своих мальчиков. Оба безропотно сжимают меня в ответных объятьях и смотрят, смотрят… Так, будто я не мать, а задачка по физике. Фыркаю.

— Судя по вашим физиономиям, вы уже в курсе?

— И в курсе, и в шоке. Вы че творите на старости лет? Один загулял, другая рожать надумала…

— Да уж, распоясались, — закатываю глаза.

— Тебе смешно?! — возмущается Глеб.

— Ну, а что мне — плакать?

— Не знаю! — злится Мирон. — Лично я едва держусь. На кой тебе это надо?! Все ж нормально было!

— Ты батьку хотела что-то доказать? Это такие бабские приколы?

— А ну угомонись! — рявкаю. — Ты с матерью разговариваешь, если вдруг забыл.

— Ага. Многодетной! — бурчит.

А я невольно зависаю, потому что до этого момента о таком не думала. Тут же… Мне, кажется, даже какие-то льготы положены. Надо бы разузнать. Когда разберусь с более важными вещами.

— Слушайте, я понимаю, что все это крайне неожиданно, но это моя жизнь. И только мне решать, как ей распоряжаться. Вы еще год-два, и выпорхнете из гнезда. А мне что здесь в четырех стенах делать? Если только на луну выть…

— Ну, теперь-то ты не одна, да, мам? — обижается Глеб, понятно на кого намекая. — Или тебя кинули?

— Никто меня не бросал! Я что, вещь какая-то?!

— То есть у нас теперь отчим будет? Зашибись.

— А что, было бы лучше, если бы меня кинули, как ты выражаешься? — памятуя о том, что лучшая защита — это нападение, сощуриваюсь я. Мироша подвисает.

— Не, ну я не это имел в виду.

— Вот и славно. А то я разволновалась, а мне нельзя.

Пацаны переглядываются. Ага. Давайте, соображайте быстрее…

— Пипец, — вздыхает Глеб. Мирон просто глаза закатывает. Ясно… Легко никому не будет. — Так и когда мы с виновником торжества познакомимся? — кивает на мой плоский живот. И в этот момент я как раз слышу шорох шин.

— Сейчас… — пожимаю плечами.

— Надеюсь, он не мошенник.

— А что, со мной только из корысти могут встречаться? — с усмешкой интересуюсь у старшенького. Тот краснеет и бурчит что-то невнятное.

— Да я не то имел в виду, мам!

— Очень надеюсь.

Во дворе хлопает дверца машины. Потом еще одна. Бэт срывается к двери раньше всех. Я иду за ней, чтобы открыть дверь. Все еще не верится, что это происходит со мной по правде.

Максут стоит у калитки, перекинув чрез плечо небольшую спортивную сумку. Я ужасно рада его видеть, но… Как-то я ожидала большего. Хотя бы какой-нибудь чемодан. Без особого успеха пытаюсь себя убедить, что сумка — это тоже неплохо. Может, у нас вообще ничего не выйдет. Мы же просто хотели попробовать. Какой шанс, что ему не надоест моя жизнь? Взрослые дети? Работа, из-за которой его брат наверняка надолго присядет?

Ловлю легкую паничку, хотя еще вчера я не могла надеяться и на сотую долю того, что имею!

Максут тем временем спокойно проходит в дом, разувается. Поднимает на меня взгляд, сводит брови:

— Ты чего бледная?

— Хорошо, что не зеленая. А то токсикоз — такая штука, — бурчит Мирон, выходя из кухни. Вслед за ним плетется и Глеб.

Если Максут и шокирован появлением моих сыновей, то и вида не подает. Кивнув, представляется, протягивает по очереди руку парням, а как те ее пожимают, уточняет:

— Что ты знаешь о токсикозе?

— Немного, — неприветливо бурчит Мироша.

— Значит, будем разбираться вместе по ходу, — заявляет Максут.

То, что он не начинает из себя корчить супермачо, моим парням нравится. А еще они явно впечатлены тем, как Максут выглядит. Это, наверное, хороший знак? Господи, пусть хороший?!

— Голодные? — сиплю я.

— Да, можно что-нибудь перехватить.

Я с радостью берусь за готовку, позволяя своим мужчинам узнать друг друга получше. Правда, мне тут же становится плохо. Ребята отстраняют меня от дела. И завтрак готовит Максут под зоркими и немного недоверчивыми взглядами мальчиков.

К вечеру дом, наконец, начинает напоминать жилой.

Мирон рубится с кем-то в наушниках на компе. Глеб делает вид, что готовится к учебе, хотя каждые пять минут залипает в телефон. Бэт растянулась поперек коридора и время от времени лениво стучит хвостом об пол.

А я, наконец, избавляюсь от ощущения ненужности и пустоты. И хоть вместо них я ощущаю усталость, тревогу и страх перед будущим — это намного-намного лучше.

После душа тошнота отступает. Горячая вода смывает липкое напряжение дня. Волосы еще влажные, кожа распаренная, халат пахнет кондиционером, аромат которого мне все еще приятен. Выхожу из ванной и в растерянности застываю посреди спальни, потому что я больше не могу отмахиваться от вопроса, где будет спать Максут.

Нервничаю, как девчонка.

Максут как раз проходит мимо комнаты с полотенцем на плече и, почувствовав мое внимание, останавливается, вопросительно на меня глядя.

— Слушай… Я бы тебе постелила на диване, но мальчики вряд ли поймут, почему мы спим порознь, если вроде как вместе… Хотя, может, это и нормально пока? В смысле… Ну, ты понял, да?

Максут молча слушает этот сбивчивый поток бреда и вдруг приподнимает бровь.

— Спать я планирую с тобой.

Вот так, значит, все просто? Нет, ну у него всегда так. Это я себя накручиваю в последнее время, просчитывая в уме самые катастрофические сценарии.

Я медленно опускаюсь на край кровати и растираю лицо ладонями. Сердце выпрыгивает из груди. Так страшно поверить, что он останется навсегда! Еще и в доме, где я жила с бывшим мужем… Наверняка он не в восторге от этой идеи. С другой стороны, а где нам еще жить? Его квартира не вместит нашу семью. Да и с малышом, безусловно, нам будет лучше за городом. Может, лучше этот момент обсудить?

Когда Максут возвращается в спальню, я уже лежу под одеялом с невозмутимым видом, скроля новостную ленту.

Он выключает свет в ванной, подходит к кровати, и просторная комната будто мгновенно сжимается от его присутствия. Становится меньше… Потому что он большой, да. И теплый. Пахнущий гелем для душа, который привез с собой.

Немного помедлив, Максут все же ложится с краю. Сто процентов он не в восторге от происходящего. Вот сто процентов!

Аа-а-а! Я, наверное, покажусь ему истеричкой, если выгоню его прямо сейчас?! Нет сил смотреть, как он буквально себя ломает ради ребенка.

Слова рвутся с губ, но я так ничего и не говорю, понимая, что нельзя рубить сгоряча. Надо дать нам немного времени.

Снаружи шумит ветер. Где-то в доме гремит дверью Мирон. Потом все стихает.

Я осторожно придвигаюсь ближе и веду пальцами вдоль его напряженной спины. Мышцы под кожей каменеют и конвульсивно сокращаются. Будто ему… или отвратительно. Или, напротив, очень хорошо.

— Эй… — тихо зову я.

Максут поворачивает голову. Он измотан. И мысль, что невольно и я приложила к этому руку, лишает меня покоя.

— Мне жаль, что так получилось, — говорю тихо.

— Ты про беременность? — хмурит темные брови. Широко распахиваю глаза:

— Нет! Я про ситуацию с твоим братом.

— Жалеешь его?

— Тебя! — вздыхаю. — Абас заслужил то, что происходит.

Максут резко кивает.

— Да... Конечно, заслужил. — Он проводит ладонью по лицу. — Просто… Тяжело это все. Он же младший. Я несу за него ответственность.

— Да ну, перестань! Он взрослый мужик… Сколько у вас разница? Год? Два? Не ты же его воспитывал.

— Я примерно представлял, куда он вляпался, — глухо говорит Максут. — И ничего не смог с этим сделать. Сколько я его знаю, Абас искал легких денег. Знаешь, как часто мы из-за этого в хлам ругались? Он мне все твердил, что я дурак. Что горбачусь за копейки. Что с моим спортивным бэкграундом и связями можно жить совсем по-другому. Ты, наверное, в курсе, чем порой занимаются бывшие спортсмены…

— А ты?

— Да ну! Это такая грязь… Слушай, Зуль, а ты реально со мной спала, чтобы вывести на чистую воду?

— Нет! — сиплю я. — Нет, Максут. Я так сказала… просто чтобы не оставить себе надежды думать, будто у нас что-то может быть.

— Почему?

— Потому что оно не может! — злюсь, перекатываясь на спину. — Точнее, не могло. А теперь я не знаю. Мне… — несколько раз сглатываю, чтобы все же вытолкнуть следующие слова: — дико страшно.

— Почему? — снова переспрашивает Максут.

— Это ведь больно — терять. Очень и очень больно. А между нами столько всего стоит, что это почти неизбежно. Сам понимаешь.

— На самом деле — нет.

Максут перехватывает мою руку. Медленно переплетает наши пальцы. У меня начинает щипать глаза. Потому что в нем столько доверия. Незаслуженного, надо сказать…

С моих губ слетает немного испуганный смешок. Я переворачиваюсь, опираясь на локоть. Зависаю над ним, жадно шаря по его красивому лицу взглядом. Может, я слишком себя обесцениваю? Не знаю. Где та тонкая грань между обесцениванием и трезвой оценкой? Не знаю…

Не понимает он… Ну, да. У него все просто. И, наверное, мне стоит взять с этого парня пример, иначе у меня просто усвистит фляга.

— Может, все-таки распишемся?

— Может быть, — шепчу, и мой голос немного дрожит. Не узнаю себя в последнее время. Я так раскисла… Куда делась моя железная воля? Характер? Сила? Способность за себя постоять? — А твоя мама не будет против? После всего?

Я и так-то не лучший вариант. Учитывая же ту сцену на дне рождения…

— Для мамы главное, чтобы я был счастлив.

Максут выжидающе на меня смотрит. Я киваю. Укладываюсь ему на грудь, хотя никто мне этого не предлагал. И начинаю медленно, будто невзначай, его поглаживать. Максут начинает ерзать.

— Зуль…

— М-м-м?

— Постой. Слушай, у меня же долго никого не было…

Правда? Наверное. Максут не из тех, кто мне назло пустился бы во все тяжкие, но…

— У меня тоже.

Я поднимаюсь и, закусив губу, оседлываю его бедра.

— А нам можно? В смысле… Мы не повредим малому и все такое…

— Не думаю. Он очень хорошо защищен у мамы в животике.

Беру Максута за руку и осторожно кладу на низ живота, легонько покачиваясь на его бедрах. В его глазах вспыхивают искры. Максут послушно ласкает кончиками пальцев кожу. Скользит все ниже, ниже и ниже, туда, где, пыша жаром и истекая соком, я готовлюсь его принять…

Нанизываюсь на него и изо всех сил сжимаю мышцы. Максут оскаливается. Обхватывает руками ягодицы, подкидывая меня сильнее и выше. Ночнушка отброшена в сторону. Груди с потемневшими вершинками подпрыгивают в такт, комнату наполняют звуки шлепков, сорванного дыхания и тихих стонов. Максут перемещает руки, сминая по очереди соски и клитор. Настойчиво и чутко ласкает набухший комочек нервов… И я кричу, конвульсивно стискивая его в такт накатившему оргазму.

Мне так его не хватало! Его… и нашего секса. Оказывается, я весьма до него охоча. Никогда этого про себя не знала. Максут пробудил мою чувственность.

Падаю на него, утыкаюсь покрытым испариной лбом в его скулу. С жадностью выжимая из него сок. Лежу так какое-то время растаявшей на солнце медузой. А он перебирает пальцами мои отросшие волосы…

— Эй! Ты куда? — возмущается, когда я кое-как отстраняюсь.

— В душ, Максут. Мы же с головы до ног перепачкались.

— А смысл? Все равно я тебя запачкаю еще больше — дай только отдышаться. — Обхватив мой затылок ладонью, Максут останавливает мой порыв. Кто я такая, чтобы с ним спорить? Тем более что мне и самой не очень хотелось от него отрываться. Я решила вообще брать от жизни максимум, пока это возможно. А там будь что будет. Я все равно не изменю будущего. Зато запросто испорчу сомнением настоящий момент. Один из самых счастливых моментов в моей жизни.

— Я скучала, — шепчу, водя пальчиками по выступающим мышцам у него на ребрах.

— Я тоже. Безумно.

— А злился?

— Не меньше, чем скучал, — усмехается Максут.

— Прости, что все так получилось. В свою защиту скажу, что я преследовала вполне благородные цели. Я бы рассказала тебе, что делали с этими девочками… И возможно, ты бы меня лучше понял. Но я не могу. Чертова тайна следствия.

— Зуль, да я и так все понимаю. Я же не дурак. А злюсь… Потому что тем твоим словам поверил.

Объясняю ему еще раз, зачем тогда так сказала. Максут кивает, и постепенно у нас завязывается более спокойный диалог. Максут делится тем, как они с Абасом росли. Их отец погиб, когда они были маленькими. И его роль в семье пришлось взять на себя Максуту. Вот, собственно, почему он себя винит, что не справился с воспитанием Абаса. Я тоже рассказываю то, что могу озвучить. О том, как нам стало известно о преступлениях его брата, о схемах, о сильных мира сего, которые их наладили. И о том, как им все сходит с рук. Этот разговор по душам — то, чего нам с Максутом так не хватало. Я, наконец, расслабляюсь и говорю, говорю, говорю… Через пару часов разговор доходит до каких-то воспоминаний из детства. Моей жизни до него. Стройки… Потому что мне важно донести до Максута, почему я хочу жить здесь — на даче, принадлежащей нескольким поколением моей семьи. Хочется, чтобы он понял, сколько сил и средств я вложила в реставрацию этого дома. Столько, что я вне его стен просто не представляю себя… И плевать, сколько с этим домом связано воспоминаний о жизни с Сашкой. Они были до него, и будут после. В конце концов, мы создадим новые! Вместе.

Так ему и говорю. Он улыбается, проводит большим пальцем по моей скуле, влажно и глубоко целует. А потом мы опять занимаемся любовью. Тягуче и сладко. После чего нас вырубает в один момент.

Просыпаюсь ближе к обеду. Максут и мальчишки уже встали. Их голоса доносятся из кухни. Осторожно поднимаюсь. Особо не штормит. Пожав плечами, плетусь в ванную, напевая что-то под нос. Меня переполняет счастье. И какой-то прямо священный ужас. Неужели… мы действительно помирились? Теперь все будет хорошо, да? Непременно будет.

Из зеркала над раковиной на меня смотрит счастливая улыбающаяся женщина с горящим взглядом. Это я? Себя узнаю не сразу. За последнее время я привыкла видеть совсем другое лицо — уставшее, вечно настороженное. А сейчас… Сейчас у меня глаза блестят так, будто мне снова двадцать, и впереди целая жизнь — огромная и прекрасная. Это настолько непривычно, что я невольно касаюсь пальцами щеки, словно проверяя — не мерещится ли.

Умываюсь, скидываю халат, когда взгляд случайно цепляется за бурые разводы на бедрах. Как ни странно, до меня не сразу доходит, что это может быть, хотя, казалось бы, какие тут варианты?

Мир будто накреняется. Я принимаюсь оттирать кровь пальцами, будто если сотру пятна, реальность как-то изменится. Но ведь черта с два! Меня окатывает ледяным ужасом. Колени слабеют.

— Максут!.. — сиплю я. Голос истерично срывается. Он меня слышал? Он придет?!

— Что случилось?

Я смотрю на него и не могу нормально вдохнуть.

— Там… кровь…

Господи. Только не это. Пожалуйста. Я в такой панике, что даже не понимаю, что чувствую. Болит ли у меня что-то? Не знаю!

— Так. Спокойно. Много? — собранные успокаивающие интонации Максута немного приглаживают ощетинившиеся нервы.

Я мотаю головой.

— Да. Нет. Как понять? Немного, наверное. Но относительно чего мы измеряем? Господи, Максут…

Меня начинает трясти. Максут обхватывает меня за плечи, заставляя поднять глаза.

— Все будет хорошо, поняла? Сейчас оденемся и поедем к врачу.

Он помогает мне быстро обмыться и собраться. Сам натягивает на меня толстовку, находит носки, собирает документы.

И сам же объясняет сбитым с толку мальчишкам, что нам нужно отъехать в больницу. Хорошо. Если бы это попыталась сделать я, наверняка бы только еще больше их напугала.

Грузимся в его машину. Тоже плюс — сама я сейчас вести не смогла бы.

— Дыши. Все хорошо. Слышишь меня? Все будет нормально.

И я верю. Кому, как не ему, да? Хотя внутри уже воет что-то животное, древнее.

Страшное.

Дальше все превращается в белый шум. Дорога. Знакомая больница. Осмотр. Чьи-то голоса. Холодный гель на животе. Я лежу, вцепившись пальцами в край кушетки, до рези в глазах вглядываясь в сосредоточенное лицо врача.

— Ну? — не выдерживаю.

Докторица выдыхает.

— Пока ничего критичного не вижу. Сердцебиение хорошее. Отслойки нет. Матка немного в тонусе. Полежим еще. Под наблюдением.

Полежим, конечно. Максута ко мне пускают, но ненадолго. Мы с ним даже не расписаны, и, оказывается, это проблема. Лежим минут десять в обнимку. Он обещает быть рядом на случай чего. Я киваю, благодарная уже за то, что мне не приходится проходить через это все в одиночку. Но ближе к вечеру оказывается, что это его «буду рядом» следовало понимать буквально.

В первый день Максут выходит вместе с врачами и медсестрами на больничный субботник. Таскает мешки с землей, помогает красить лавки, чинит покосившийся заборчик возле клумб.

Во второй привозит какие-то кусты. В третий — цветы.

— Это чей такой красавец? — умильно прижимает руки к груди санитарка, выглядывая в окно вместе с другими пациентками.

— Мой, — не без гордости отвечаю я.

Просыпаюсь сама. От того, что выспалась. Сонно потягиваюсь. Откидываюсь на подушки и лежу несколько секунд, с улыбкой глядя в потолок.

За окном буйствует весна. Теплая, ранняя. Вовсю заливаются птицы. Из приоткрытого окна тянет тонким ароматом зацветающих абрикосов. На ветках яблонь возле террасы проклевываются первые листья. Солнце ложится на пол длинными золотистыми полосами.

Все идеально, но… Чего-то не хватает. Поворачиваю голову. Половина кровати пустая. Конечно. Максут никогда не умел долго лежать без дела. Да и вряд ли бы я смогла выспаться, если бы кое-кто не занялся нашим сыночком… Стать матерью девочки мне так и не удалось, но такому папочке, как Максут, просто показано воспитывать сына. Так что я не в обиде.

Спускаюсь по лестнице и невольно замираю.

В гостиной на ковре сидит мама Максута и покачивает качельку с Тимуром. Тот не спит и, сосредоточенно пыхтя, слюнявит погремушку.

— Выспалась, родная?

Смущенно киваю. Несмотря на все мои опасения, Ойдин относится ко мне как к родной дочери, которой у нее никогда не было. Зря я боялась осуждения и того, что она меня возненавидит. Эта замечательная женщина приняла меня, не моргнув глазом. Может быть, потому что слишком любила сына, а может, из-за Тимура — ее обожаемого внучка. Или из-за того, что я, в общем-то, ничего плохого не сделала. Сделал ее сын…

Однажды я осторожно спросила Максута:

— Она меня не винит?

Он тогда долго молчал, а потом сказал:

— Мама любит Абаса, Зуль, но она никогда бы не стала закрывать глаза на то, что он сделал. Или как-то его покрывать. А еще она прекрасно понимает, какую важную работу ты делаешь. И очень гордится тем, что у нее такая невестка.

Сказать, что мне было приятно такое неожиданное признание — ничего не сказать.

— Сейчас сварю нам кофе, — улыбаюсь я, подходя к Ойдин и целуя ее в щеку. И именно в этот момент на пороге гостиной показывается Максут, румяный после улицы.

При виде мужа у меня привычно сжимается сердце. Люблю его так, что никого больше не вижу!

Год прошел. Целый год. А я все так же зависаю взглядом на его плечах, руках, темных глазах и пла-а-авлюсь, как смола на солнце.

— Отдыхайте, я все сделаю.

Хочу возразить — он и так столько для меня делает, что я не успеваю записывать должки. Но Максут подходит ко мне вплотную, будто между делом касается ладонью поясницы и быстро, пока Ойдин возится с Тимуром, целует в губы, не давая и слова вставить.

А потом отстраняется, наклоняется к сыну и чмокает уже того в крошечный кулачок.

— Мирон до сих пор спит? — спрашиваю я.

— Нет, я с утра тружусь в поте лица, — доносится от входной двери голос младшего. Мне нравится наблюдать за ними с Максутом. Да, у моих старших детей есть отец, но то, что у них появилась еще и такая ролевая модель, как Максут, не может меня не радовать. Они часто что-то делают во дворе вместе… Мальчишки многому у него учатся. Потому что Максут не избалованный и рукастый. Ну и, конечно, он для них — безусловный авторитет в том, что касается спорта, качалки и здорового образа жизни.

— Вот и славно. Труд превратил обезьяну в человека.

Мирон закатывает глаза. За год мой средний теперь уж сын еще сильнее вытянулся и раздался в плечах. Иногда смотрю на него и не понимаю, когда мой маленький мальчик успел превратиться в почти мужчину.

— Глеб не говорил, когда его ждать? — спрашиваю, усаживаясь за стол.

— Обещал к обеду, — отвечает Максут, колдуя над туркой.

После поступления в университет старший действительно перебрался к Сашке, откуда ему было гораздо удобнее добираться до учебы. Но домом для него все равно была наша дача. Глеб приезжал почти каждые выходные. Опустошал холодильник.

Подолгу торчал у Мирона, помогая ему готовиться к поступлению. И охотно возился с Тимуром, когда тот родился.

Заставляя меня вынырнуть из своих воспоминаний, во дворе сигналит машина.

— О. Ты смотри, Глеба батек подвез… — удивляется Мирон, выглядывая в окно. Я почему-то бросаю виноватый взгляд на Максута и пулей выбегаю во двор.

За этот год мой бывший муж будто поседел. Осунулся немного. И, что самое странное, так ни с кем и не сошелся. Мне его жаль, да… Я говорила. Но, честно говоря, если бы мне предложили повернуть время вспять, я бы ни за что не вернулась в ту жизнь. Максут показал мне другую. И она мне, не буду скрывать, нравится гораздо-гораздо больше. Я чувствую себя на сто процентов женщиной. Любимой женщиной. Желанной. И защищенной.

— Привет, — киваю я, выходя на крыльцо.

— Привет.

Сашка избегает смотреть мне в глаза. Глеб чмокает меня в щеку и вытаскивает сумку из багажника.

— Ты проездом? Или зайдешь на кофе? — предлагаю я скорее из вежливости.

— Да нет. Я только Глебандия подкинул. Ты хорошо выглядишь, Зуль. Тебе… кхм… на пользу это все, — неопределенно машет рукой. И ведь не поспоришь.

Я киваю и торопливо отпрыгиваю, чтобы меня не ударила открывшаяся было дверь. На пороге Максут. И Сашка тут же линяет, пробубнив какое-то невнятное приветствие.

— Ну, и чего он хотел?

— Да ничего, — фыркаю. — Завез сына.

Я прохожу в так и не запертую дверь. Молоко прибывает. И одного кофе мне мало. Хорошо бы было поесть. Но до кухни не дохожу. Максут подталкивает меня к лестнице.

— Эй, ты куда?

— Пойдем, — негромко говорит Максут мне в ухо. — Надо кое-что глянуть.

Лестница остается позади, Максут толкает меня в сторону спальни и захлопывает за нами дверь.

— Да что глянуть-то? — удивляюсь я.

— Так ли ты сладко кончаешь, как я помню, — шепчет этот гад, задирая на мне платье.

— Постой! — пищу я. — Постой. Что на тебя нашло? Ты что, меня к Сашке ревнуешь?!

— Вот еще. Не говори ерунды, — шипит, погружаясь в меня резким толчком.

— Ревнуешь, — стону я с довольным смешком. И мягко его сжимаю. Максут стонет в ответ. Снизу доносятся знакомые голоса. А мы, сбежав ото всех, урываем возможность просто побыть друг с другом…