— Твою бабушку, Ива, какого… Кхм… Здесь происходит?

Услышав, наконец, хоть чей-то голос, поворачиваюсь к входу и приветствую вошедшего боевого товарища взмахом спортивного шейкера, в котором сейчас колышется отнюдь не предтрен.

— Здесь, Матвей Викторович, происходит первое заседание… ик… Клуба разбитых сердец!

Матвей зависает на пороге ровно на секунду. Этого ему хватает, чтобы оценить обстановку, вынести вердикт и мысленно перекреститься. Помимо того, что Матвей — моя правая рука и самый титулованный тренер из всех, что на меня когда-либо работали, он еще и дьякон в православной церкви. Ничего себе комбо, да? Вот и я каждый раз удивляюсь, хотя знаю Матюшу добрый десяток лет, и уже могла бы, наверное, привыкнуть.

— Вижу, заседание не состоялось, — говорит он с легкой насмешкой и закрывает за собой дверь. — Почему здесь так адски воняет рыбой?

— Потому что я заказала суши, — шмыгнув носом, указываю в сторону громоздящихся на подоконнике коробок. — Инвестировала, так сказать, в коллективное страдание, — сообщаю я. — Но коллектив подвел. Первое заседание Клуба вообще пошло не по плану!

Матвей приближается. С трудом давлю в себе желание броситься на его широкую грудь и разрыдаться в голос.

— Логично.

— Почему это? — капризно дую губы. Для меня такое поведение вообще не свойственно, но я пьяная. Да и рядом с Ратниковым не грех позволить себе немного каприз.

— Ты пьешь вискарь из спортивного шейкера, забаррикадировавшись в зале для йоги, — усмехается Матюша. — Ясно, что все вообще пошло по пис… кхм.

Моргаю, вглядываясь в его стального цвета глаза. После выпитого не так-то просто уследить за его мыслью. Но то, что святой отец чуть не матюгнулся, я уловила, да. Чудеса.

— Да, именно так. По пизде, — из вредности произношу то самое слово, что он проглотил, чтобы не грешить. Матвей поджимает губы. Ух! Люблю я выводить его на эмоции!

— Рассказывай, что у тебя случилось. Наши эсэмэмщики на ушах.

— А-а-а, так это они тебя подослали… — тяну почему-то разочарованно. А сама достаю телефон, чтобы оценить уровень кипиша.

«Ива, это шутка?»

«Ива, это согласовано?»

«Ива, нам пишут клиенты».

— Так что мне им говорить? — нудит Матвей, с кряхтением усаживаясь со мной рядом.

— Скажи, что мы расширили линейку услуг. Теперь у нас можно исцелить не только тело, но и душу!

Матвей демонстративно оглядывается по сторонам.

— Что-то немного желающих, а

Да, с посещаемостью клуба назрела проблема.

И тут я все-таки делаю то, что хочется! Переступив на коленях, забираюсь верхом на Ратникова, прячу лицо в его холеной бороде и начинаю взахлеб реветь.

— Ну, ты чего? — пугается Матюша, поглаживая меня по волосам огромной мозолистой ладонью.

— Ты просто боишься, что обманутые бабы пойдут ко мне, а не к тебе в исповедальню, — смеюсь сквозь слезы.

— Я не участвуют в таинстве исповеди, — бурчит Ратников. Интересно! Тогда чем он вообще занимается, извините?

— Да? — даже отстраняюсь на секунду, до глубины души пораженная этим фактом. А я-то думала!

— Так что там касательно обманутых баб? — меняет тему Матвей.

Я отворачиваюсь, делая большой глоток из шейкера. Кажется, это дно, да? Но ни фига. Дно было вчера, когда я узнала, с кем именно мне изменили. А то, что происходит сейчас, считай, культурное мероприятие.

— А то ты не понял! Загулял мой Ярик, Матюш.

Ратников искреннее удивляется.

— Так ты, что ли, из-за этого молокососа расстроилась?

Я хрюкаю. Ну, так-то да. Невелика потеря, если бы…

— Я потратила на него три года. Три. Года. Своей. Жизни. Их, знаешь ли, не вернешь. Да и не это главное. Он с Машкой замутил, Матвей, представляешь? — скулю. Физиономия Ратникова вытягивается. Вот и я примерно так отреагировала, ага, когда обо всем узнала.

Потому что Машка — она же мне как дочь, которой у меня никогда не было! Ну и что, что на самом деле она дочь моей лучшей подруги. Мы с Леркой ее вместе, считай, растили. Папаня Машки свалил, едва узнав, что Лерка залетела. И мы выгребали сами. Она-то понятно, че… А я так, за компанию вписалась. Потому что женщины своих в беде не бросают.

Матвей медленно выдыхает.

— Вот же сучка.

Закусываю губу. Хочется возразить. Сказать, что Машка тут ни при чем. Что с нее взять? Девятнадцать лет девке! А этому двадцать восемь. Заводя отношения с парнем на двенадцать лет младше, я, конечно, понимала, что скорей всего именно этим все и закончится и была даже к тому готова! Но я и в страшном сне не могла представить, кто тому станет причиной. Вот где настоящая боль.

— Ладно. Ситуация понятна. Ты собрала его барахло?

— Нет. Попросила Нюшу.

Матвей прямо вместе со мной поднимается! Вот же богатырь, а? Опускает меня на пол, отнимает шейкер и принимается складывать в пакет коробки с нетронутыми роллами.

— Что ты делаешь?

— Убираюсь. А ты пока пост удали.

Кусаю губу. Ну-у-у… Так-то да. Попытка создать Клуб разбитых сердец на базе элитного спортивного клуба была изначально провальной. Я, наверное, была не в себе, когда дала то объявление, а потом еще и продублировала его во все наши соцсети. Если подумать трезво — а это сейчас, конечно, не мой случай — моим клиенткам Клуб разбитых сердец нужен примерно так же, как мне — марафон по вязанью крючком.

— Удали, — повторяет Ратников. — Последнее, что нужно твоим клиенткам — так это Клуб разбитых сердец.

— Почему это? — задиристо уточняю я, хотя Матвей точь в точь транслирует мои же мысли.

— Потому что среди этих людей не принято выносить сор из избы. Они либо молчат и терпят, либо бегут к психотерапевту «проработать» тот неприятный факт, что их променяли на сопливую малолетку, кожа которой еще не определилась с типом старения.

Смеюсь. Хотя что тут смешного, да?

— Что ты знаешь о типах старения?

— Многое. Мне Ангелина все уши прожужжала на выходных.

А, ну да. У Матвея есть дочь… А у меня никого нету-у-у!

Беда! Но Ратников, как всегда, прав. Никто из наших клиенток не захочет признать, что ее кинули. Это же провал. Доказательство того, что идеальная жизнь, которую ты транслируешь в соцсетях от начала и до конца ложь. А сережки в ушах — не шикарный подарок без повода, а плата за поход супруга налево.

— Ладно, — бурчу я. — Спорить не буду. Но и удалять ничего не стану.

Матвей перестает шуршать пакетами.

— Ну, ты и баран, Ив…

— Какая есть. Один черт завтра Катя выкатит рилс о подготовке твоих парней к чемпионату, и об этом, — машу рукой, — уже никто не вспомнит.

— Дело твое. Пойдем. Провожу тебя…

— Домой? Как-то не хочется. Может, пока гостиницу снять, м-м-м?

— Сама решай. До гостиницы тоже провожу.

Фыркаю. Матвей — мужик правильный. Сказал — сделал. Везет же некоторым! А я словно магнит для разных мастей уродов. И это не образное выражение, а статистика.

У меня за плечами три брака.

Три. Это если не считать Ярика. С ним мне хватило ума не тащиться в ЗАГС.

Первый моим мужем стал красавчик Генка Ковальчук. Студенческая любовь. Лодырь и маменькин сынок. Я училась и впахивала, как дурная. Он лежал на диване, жалуясь на то, что его дарование не ценят. Дарования у Геннадия были весьма сомнительные. Зато его самоуверенность была поистине безлимитна. Он искренне считал, что у нас все в порядке. Так что когда я подала на развод, Генка здорово удивился. Собственно, как и его мамаша. Непонятно, правда, чем это удивление было вызвано. В конце концов, она же сама считала, что я в их в семье — явление временное. Что-то вроде бесплатного стажера с полной занятостью, но без перспектив роста. Ну, поживет девочка, поработает, покормит сыночку, а там, глядишь, он и кого получше найдет. Не срослось.

Вторым был Ираклий Багратион. Качок вроде Матюши. Только если Матвей качался преимущественно в чистую, то этот плотно сидел н фарме.

Высокий, широкоплечий, мясистый — не мужик, а ходячая реклама спортпита. Руки — как у Геракла, плечи — как у Атланта, пресс — как стиральная доска. При желании мы могли бы здорово сэкономить на бытовой технике. И… на этом все. Потому что в самом главном его оснащение… как бы это сказать помягче? Давало сбой?

Не то чтобы он был полным импотентом. Нет. Иногда Ираклий… что-то мог. И ключевое слово здесь даже не «иногда», а «что-то»…

Секс с ним больше напоминал езду на стареньком лифте: ты вроде бы нажал на нужную кнопку, лифт дернулся и погнал, погнал, чтобы в самый ответственным момент застрять между этажами. Если первое время я еще чего-то ждала и на что-то надеялась, то потом просто стала ходить пешком. Если вы понимаете, о чем я.

На этот фарс я убила четыре года! Потому что а как иначе? В те времена в моду входила осознанность. Женщине ни в коем случае нельзя было давить на мужскую психику, которая, как выяснилось, оказалась тоньше кружева на трусах от Victoria’s Secret. Вот я и терпела. Уговаривала себя, что это стресс, перетрен, неправильный сон, ретроградный Меркурий, и вообще — «главное не это».

Спойлер: это.

Хотя Ираклий пытался меня убедить, что проблема вообще не в нем. И, конечно, не в анаболиках, которые Багратион заливал в себя ведрами. Проблема во мне. Во как! В том, что я «слишком требовательная». Я «давлю» и «не даю расслабиться».

То есть мужик на фарме, у которого гормональный фон скачет, как акции на бирже в кризис, — это нормально. А женщина, которая хочет, чтобы ее в постели грело не только одеяло — это прям перебор и избыточные ожидания.

И так мне это все опостылило, что когда я все же развелась во второй раз, пообещала себе держаться подальше от всех качков вместе взятых. Обещание я сдержала. Исключение сделала разве что для Ратникова, которого в принципе никогда и не рассматривала как мужчину. Почему? Да потому что на момент нашего знакомства Матвей был глубоко женат. А я еще не настолько отчаялась, чтобы мутить с женатым батюшкой.

Отчаивалась я постепенно.

Третьего мужа искала по уму. Вот прямо по методичке. Время поджимало, я понимала, что надо рожать, а, значит, у меня больше не было права на ошибку.

В итоге мужем номер три стал известный столичный адвокат Ефим Либеров. Интеллектуал на десять лет меня старше. Поначалу, я свято верила, что вытянула счастливый билет. Наконец-то рядом со мной был успешный человек с мозгами, образованием и той самцовой уверенностью состоявшегося мужчины, которая позволяла ему спокойно пройти мимо зеркала и ни с кем не мериться письками.

Почему же мы развелись и с этим бриллиантом? Потому-то Фима почему-то решил помериться писькой со мной. За нашу совместную жизнь он не упустил ни одной возможности меня поправить. Клянусь. Ни единой. Он поучал. Объяснял, разжевывая свою позицию так, будто говорил с умственно отсталой. Он корректировал буквально каждое мое высказывание, а если я проявляла эмоции, Фима принимался разговаривать со мной таким тоном, каким санитары говорят с людьми, у которых только что отобрали острые предметы.

Сначала это раздражало. Потом — сбивало с толку. А потом я вдруг поймала себя на том, что начинаю просеивать собственную жизнь через сито «а что он скажет». Я стала реже шутить и чаще думать, прежде чем в принципе открыть рот. Понимала ли я, что меня газляйтят? Конечно. К тому моменту это слово получило широкое распространение среди псевдопсихологов, обильно наводнивших соцсети. Но идея родить перевешивала здравый смысл. И я терпела. Подав на развод с Ефимом лишь тогда, когда выяснилось, что шансов на самостоятельное зачатие у меня почти не осталось.

Ярик же случился где-то через полгода после развода. И вот…

— Как ты узнала, что он с Машкой трется? — возвращает меня в реальность низкий голос Ратникова.

— Она взвесилась на моих умных весах.

— Весы умные, а Маша ваша, походу, не очень. — бухтит Матвей. Я закатываюсь смехом сквозь слезы и продолжаю:

— Я, естественно, примчалась домой. Думала поймать его на горячем и выпереть, чтобы потом не пришлось слушать вранье…

— Логично.

— Слушай, давай в кафешку зайдем. Не хочу домой, хоть стреляй. Если тебя, конечно, не потеряют, — предлагаю я.

— Вечно тебя в какие-то злачные места тянет, — бурчит Матвей.

— Ну, прости. Не все такие благочестивые, как ты! Не хочешь со мной — не беда. Я и сама отлично проведу время. Правда.

— Нет уж. Тебя одну нельзя оставлять ни на секунду, — как-то странно на меня глянув, бормочет Ратников.

— Это еще почему? — подбочениваюсь я.

— Потому что долго быть одной ты не можешь. Пойдем.

Место, в которое я затаскиваю Матюшу, выглядит так, будто его владельцы очень хотели угодить сразу всем. Тем, кто любит модно, дорого и с претензией, и тем, кто после третьего бокала хочет, чтобы ему никто не мешал страдать. Полумрак, кирпичные стены, на полках бутылки, на столах свечи. Уединенные ниши в стенах. И официанты с лицами людей, которым этот мир давно понятен.

Идеально.

Скидываю пальто, плюхаюсь на стул у окна и смотрю на своё отражение в стекле. Вид у меня… ну, скажем так, довольно потрепаный. Глаза припухли, тушь потекла, но так даже драматичнее. Жаль, только волосы живут своей жизнью… М-да. Прохожусь пальцами по вискам.

Матвей садится напротив, подзывает официанта и берёт ситуацию в свои руки.

— Ей воды. Много. И что-нибудь горячее. Мне бокал красного.

— Не надо мне воды, — огрызаюсь. — Мне надо забвения!

— Ты свою норму исчерпала. Хватит. Ты пьяная.

— Я в процессе духовного роста.

— С бутылкой?

— Каждый идёт к Богу своим путём.

— Я все сказал! — отрезает он.

Хочу возмутиться, но приносят хлеб, и я временно капитулирую. С набитым ртом спорить сложно. У меня же за весь день в желудке побывал лишь стакан вискаря!

Некоторое время молчим. Я жую, он пьёт вино и смотрит на меня поверх бокала так, будто оценивает, не собираюсь ли я опять пустить сопли.

— Слушай, — говорю, когда внутри становится чуть теплее. — А может, мне и правда в церковь сходить?

Матвей давится своим вином.

— Чего? — огрызаюсь я. — Там что у вас — фэйсконтроль?

Он прокашливается, вытирает губы салфеткой, глядя на меня с явным подозрением.

— Зачем тебе это?

— В смысле? — пожимаю плечами. — Ну… Попросить у бога нормального мужика.

Он молчит. Смотрит. И вот этот его взгляд… Спокойный. Насмешливый. Торжествующий даже! Ему не надо озвучивать свое долбаное «я же говорил».

Чувствую, как по щекам разливается стыдливый румянец.

— Не сейчас! — рявкаю, сама не понимая, чего так завожусь. — Я, может, на будущее спрашиваю. Чисто теоретически.

— А-а-а. Ну, если теоретически, — тянет Матюша, и в этом слове столько скепсиса, что хочется приложить его чем-то тяжелым.

— Не смотри на меня так.

— Как?

— Как будто ты уже знаешь, чем все закончится.

— Я ничего не знаю, — спокойно отвечает он.

— Вот и не смотри!

Делаю глоток воды. Кошусь в сторону. Потом снова на него.

— Так что там надо делать? Креститься? Я вообще не в теме. Меня бабушка водила пару раз, но я тогда больше интересовалась, почему у святых такие лица, будто они меня заранее осуждают.

— В церковь ходят по велению души, Ива, — говорит он.

— Ну вот! А если душа велит мне пойти и попросить нормального мужика? Это ничего?

— А что тут такого?

— Мало ли. Может, бог решит, что я, с учетом моего анамнеза, наглею.

— Думаю, — спокойно отвечает Матвей, — бог видел вещи и похуже твоих мужиков.

За что я люблю Ратникова, так это за то, что он может меня рассмешить в любой… Абсолютно любой ситуации.

— Успокоил.

Матвей улыбается и делает глоток вина. Я невольно зависаю, неотрывно следя за движением его кадыка. На его руках, на том, с каким достоинством Матюша держится, как вообще занимает собой пространство. Будь на его месте Багратион, он бы вертел головой по сторонам, чтобы убедиться, что произвел нужное впечатление. Ратников на это плевать хотел. Хотя впечатление он производит не меньшее.

— А ты сам-то просишь? — спрашиваю, ковыряя салфетку.

— О чём?

— Ну… О чём-нибудь. У бога.

— Бывает.

— И дают?

— Все, что мне поистине нужно, безусловно.

— А как понять, что тебе поистине нужно?

Матвей наклоняет бокал, наблюдая, как вино скользит по стеклу.

— Все что тебе поистине нужно, дается легко. И не разваливается от первого «не получилось».

Я фыркаю.

— Очень удобно. Прекрасная философия для ленивых.

Ратников усмехается краем губ.

— Она избавляет от досадного чувства, что ты ломишься не в ту дверь.

Я закатываю глаза, но губы всё равно растягиваются в предательской улыбке. Все же как хорошо, что ко мне подослали Матюшу! Боль, конечно, никуда не ушла, но рядом с ним она хотя бы не взрывает мне голову.

— Слушай, — говорю тише. — А к вам вообще такие приходят? Ну… С разбитым сердцем.

— В церковь в основном только такие и ходят. Когда всё хорошо, человек, как правило, прекрасно справляется без бога.

— И что делают те, кто не справляется?

— Что-что… Молятся.

— И всё?

— И всё.

— Сервис, конечно, так себе, — бурчу. — Никаких гарантий.

— Это храм божий, а не автосалон! — рявкает Матвей, пряча лицо в ладонях. — Ты меня убиваешь…

— В автосалонах тоже гарантия так себе… У меня кардан стучит вторую неделю. И что говорят у дилера? Что все в порядке.

— Чего мне не сказала? Я посмотрю…

Ага. Матюша ж еще и в машинах шарит. Золото, а не мужик. Говорю же… Неудивительно, что на меня завистливо со всех сторон пялятся. Эх, девоньки. Не той вы завидуете! Ой, не той!

— Да это фигня. Меня, если что, гораздо больше волнует партия бракованных мужиков. Чеков нет, но опыт богатый. Можно сделать возврат?

Матвей хмыкает.

— Тебе не возврат нужен.

— А что?

— Фильтр.

— Это намек на мою неразборчивость? — сощуриваюсь.

— Никаких намеков.

— Вот и прекрасно. Потому что я с честью прошла выпавшие на мою долю испытания. И думаю, заслужила нормального мужика.

— Может, он давно рядом, — спокойно говорит Матвей, не глядя на меня.

Фыркаю.

— Ага. И где он? Чего прячется?

— Вероятно ты его просто не видишь. — пожимает плечами Ратников.

Я демонстративно оглядываюсь по сторонам. Три брака дают мне право провести объективную независимую экспертизу присутствующих и вынести им профессиональный вердикт.

— Боже, Матюш, — бормочу, — да тут кроме тебя и посмотреть не на кого.

Ратников замирает. Прямо физически подбирается. Отчего его бокал на долю секунды зависает в воздухе. Я, конечно, это замечаю, но особо не заостряю на том внимания. Потому что продолжаю сканировать зал в поисках хотя бы одного маломальски подходящего кандидата.

— Ну правда, — продолжаю я, пожимая плечами. — Тут либо пузаны с полнейшим отсутствием какого-либо вкуса к жизни, либо мальчики с не обсохшим на губах молоком. А мне, Матюш, знаешь ли, меньше всего хочется заниматься просветительской деятельностью в постели... Так что даже в качестве разовой акции — такие мальчики не вариант.

Матвей резко опускает бокал. И, кажется, собирается что-то сказать. Прямо собирается, да. Я улавливаю напряжение — такое редкое для него.

— Ива, — начинает он, но в этот момент дверь ресторана распахивается, переключая мое внимание.

— Вот вы где!

Я вздрагиваю. Поворачиваюсь. И вижу Лерку. На каблуках, в пальто нараспашку и с всклоченными волосами она выглядит как ходячая катастрофа, которая надвигается прмо на нас, распугивая официантов.

— Ты почему трубку не берёшь?! Я тебе сто раз звонила! Благословите, святой отец…

Пипец, конечно, картина. Лерка наклоняется, хватает Матюшину руку, целует, а тот в ответ несколько смущенно осеняет ее крестным знаменем. Никогда я к этому не привыкну.

— Я страдаю, — невозмутимо отвечаю подруге. — В режиме «не беспокоить».

— Подвинься. Я пострадаю с вами.

— Слушай, Лер… Я все понимаю, она твоя дочь, и все такое… Я, наверное, когда-нибудь тоже смогу к ней относиться нормально, но пока… Извини.

— Разве я о чем-то тебя прошу?

— Нет? Тогда зачем ты здесь?

— Моя дочь спит с твоим мужиком!

— Он больше не мой мужик, — автоматически поправляю я.

— Я её убью. — Лерка падает на стул рядом со мной и опускается лбом на скрещенные на столе руки.

— Нет, — спокойно говорю я. — Давай мы не будем обманываться. Может быть, поорёшь. Потом найдешь ей оправдание. Это нормально.

— Ой, вот на надо! Отставь это психологическое дерьмо для кого-то другого! — язвит Ягужинская. — Машка, конечно, моя дочь. Но это не отменяет того, что по отношению к тебе она поступила как свинья! Вот скажи, где я просчиталась, Озерская? Что я сделала не так? Разве я ее этому учила?!

— Ну, тогда уж мы… поправляю я Лерку, а та, возьми, да и расплачься! Бедный Ратников! За что ему две ноющих бабы?

— Может, мне вас оставить? — осторожно начинает он. — Я могу пересесть…

— Сиди! — хором рявкаем мы с Лерой. В конце концов, мы столько дружим, что Матюша в каких только ситуациях нас с Ягужинской не видел! И какие только разговоры мы при нем не вели. Все эти пьяненькие бабские разговоры… М-да.

Он замолкает. С достоинством. Как только он один, кажется, и умеет. Я вздыхаю, тянусь за водой и делаю жадный глоток.

— Слушай… — говорит Лерка. — А ты… Ты на меня не злишься?

Зависаю. Если честно, я об этом не думала. Я злилась на Ярика. На Машку. На себя. На судьбу. На гормоны. На ретроградный Меркурий, на всякий случай.

А на Леру… Ну при чем здесь она, ей богу? Ясно же, что не Ягужинская надоумила дочку отбить у меня мужика. Потому что на кой ей такой зять, как Ярик? Она и как моего любовника не очень его воспринимала. Точнее, если Лерка его как-то и воспринимала, то исключительно как моего мальчика для утех. Называя себя в его присутствии не иначе, как тетенькой, чтобы выбесить Ярослава.

— Нет. Даже не мечтай, что это поставит крест на нашей дружбе.

— Нет? — Лерка бросает на меня полный надежды взгляд.

— Нет. Сегодня я уже похоронила мечты о старости в компании смазливого молодого красавчика. Похороны дружбы отменяются. Лимит исчерпан.

Лера всхлипывает… и начинает беззастенчиво ржать.

— Господи, — шмыгает носом, — я тебя обожаю.

— Я знаю, — отвечаю устало. — И вообще прекращай. На нас уже люди смотрят.

Как по заказу, в этот момент рядом с нашим столиком показывается официант.

Молодой. С идеальной осанкой.

— Вам ещё что-нибудь принести?

Лера, не поднимая головы, выдаёт:

— Да. Справедливость, пожалуйста.

Пауза. Официант моргает. Матвей тихо кашляет в пудовый кулак.

— Справедливости в меню нет. Но есть превосходный рислинг… — не теряется парень.

— Превосходно. Тащи целую бутылку.

Матвей отворачивается в сторону, чтобы не заржать. Официант невозмутимо кивает и тут же ретируется.

— Даже не записал, — бормочет Лера. — Какова вероятность того, что он запомнит, что я заказала?

— Уверена, он теперь вообще не скоро забудет все, что с тобой связано, — вздыхаю я. — Особенно, как ты облобызала Матюше руку. Подобный перфоманс, знаешь ли, нечасто увидишь в винном баре.

— А что мне было делать? — вспыхивает она. — Отец Матвей, вы чего молчите? Скажите этой невежде, что я все сделала правильно.

— Угу. — бормочет он. — Сто пудов ползала теперь уверено, что у нас тут выездная исповедь с дегустацией.

— «Исповедь и рислинг».

Я смотрю на Лерку. Потом на Матвея. Потом снова на Ягужинскую.

— Матвей, почему ты ее не ругаешь за богохульство?

— Это не богохульство! — возмущается Лерка. — А разработка концепции.

Матвей закатывает глаза, видно, понимая, что при помощи этого бестолкового трепа мы с Леркой спасаемся от неприятных, скребущих чувств. И я от всей души ему благодарна за то, что он сейчас рядом, хотя наверняка мог провести этот вечер с гораздо большей пользой. Он как громоотвод…

— Матюш, тебя жена не заругает?

— Жена? Я не… — Ратников округляет глаза, в которых мелькает что-то… весьма и весьма странное. Но я не успеваю понять, что именно. А он не успевает договорить. Потому что…

— Ваш рислинг. Я также взял на себя смелость предложить вам сырную тарелку и тартар из тунца…

— Все давайте. И прости, Матюш, я все же выпью. Под тартар… Сам понимаешь.

— Конечно пей. Святой отец помолится за твою грешную душу, — хихикает Лерка.

Официант исчезает, и буквально через пару минут на столе выстраивается ряд закусок. Как ни странно, вечер удается на все сто. Да и когда мы выкатываемся из бара, настроение не портится. На улице такая шикарная погода, на фоне которой даже моя личная трагедия кажется чуть менее катастрофичной. Я полной грудью вдыхаю воздух.

— Такси тебе вызвать? — спрашивает Матвей.

— Вызови, — кивает Лера. — Я сейчас домой приеду и… не знаю. Наверное, сначала поору. Потом поплачу. Потом снова поору.

— План на вечер составлен, — одобряю я.

Машина приезжает быстро. Лера обнимает меня и спешно ретируется, оставляя нас с Матвеем вдвоем.

— Пойдём, — говорит он. — Или что? Не несут ноги?

— Да нет, пойдем, — киваю я.

Идём в тишине, будто выговорив весь запас слов чуть раньше. А уже у самого дома Ратников говорит.

— Ива…

— М?

— Я хотел сказать…

Я поворачиваю голову. Он чуть замедляет шаг.

— Я не…

И тут из тени у подъезда отделяется высокая широкоплечая фигура.

— Ива.

Я замираю.

Потому что голос этот я узнаю даже в состоянии клинической смерти.

— О, — медленно выдыхаю я. — А вот и возврат по гарантии.

Ярик выходит на свет. Я вздыхаю. Красивый он все-таки. Хоть и сволочь.

— Нам нужно поговорить.

Ч-черт… Я врала. Врала, чтобы просто не выглядеть в глазах Матвея жалкой. Взрослая тетка, которой изменил молодой любовник — печальное зрелище. Особенно если эта тетка на что-то рассчитывала. Уж лучше пусть все вокруг думают, что никакого расчета не было. Что я и не надеялась, что у нас с Ярославом что-то получится. Что я им просто пользовалась. Ведь у меня есть возможность выбирать лучшее, а не довольствоваться кем попало.

Но себе-то… Себе, наверное, можно не врать? И признать, что в глубине души я все-таки верила в то, что Ярик останется. Что я для него — не просто удобный вариант, не временная остановка между «поискать себя» и «вляпаться поглубже», а что-то настоящее.

Смешно, да? Дура я, кто же спорит?

В полной растерянности перевожу взгляд на Матвея. Нет, внешне он всё такой же спокойный, собранный, с этой его безмятежностью на лице. Но на дне его глаз я замечаю что-то новое. Чуть более жесткое. Чуть более личное. Не припоминаю, чтобы он когда-нибудь раньше так на меня смотрел.

Дергаю плечом, будто стряхивая с себя это сбивающее с толку ощущение. Не до этого мне сейчас. Совсем не до этого. Почему-то кажется, что он вот-вот разразится очередной проповедью, а это последнее, что мне сейчас надо, как бы я его не любила.

— Нам нужно поговорить, — повторяет Ярик, делая шаг вперед.

— А я думаю, нам больше не о чем разговаривать.

— В этом вся ты! Все за нас двоих решила, и даже не хочешь спросить о…

— О чем? — приподнимаю бровь. — О том, как так вышло, что ты случайно оказался в моей девятнадцатилетней крестнице? Нет, спасибо. Обойдусь без подробностей.

Ярик морщится. Я поворачиваюсь к Ратникову:

— Ну, все, Матюш. Дальше я сама.

Реально неудобно вовлекать его в эту грязь. На дворе ночь. У его жены явно будет много вопросов к тому, где он шлялся.

— Ну, конечно. Один я виноват. А ты у нас святая!

Оборачиваюсь резко. Так странно. Ярослав выглядит так, будто ему реально не все равно. Чего он боится? Что без тети не вытащит собственных запросов? Так он вроде неплохо стал зарабатывать в своем банке.

— Я никогда не претендовала на роль святой. Отец Матвей докажет, — улыбаюсь криво.

— Смешно тебе, да?! Все тебе шутки, Ива?

Ярик делает шаг ко мне и хватает меня за руку. Ратников тут же перехватывает его ладонь.

— Съебись, а?! — орет Ярослав.

— Остынь! — не в пример ему тихо рявкает Матюша.

— Яр, Матвей прав. Успокойся…

— Черта с два! Давай поговорим.

Ярослав выглядит прямо бешеным. Любопытно. И приятно, чего уж. Хоть какая-то подпитка для моего эго. Даже интересно, что он скажет. Пусть это ничего не вернет… Интересно чисто на будущее.

— Все нормально, Матвей. Возвращайся к своим. Мы с Яриком поговорим и разойдемся.

— Может, ну его? И Ярика, и разговоры, — спрашивает Ратников, глядя на меня из-под густых бровей.

— Эй! — вклинивается Яр. — Оставь при себе свои советы. И отойди от моей женщины!

Ратников смотрит на Ярослава, как на идиота.

— Ты его, Ив? — переспрашивает он негромко. И в этих двух словах столько всего, что я настороженно встряхиваюсь.

— Бывшая, — поправляю сухо. — Как раз это я и собираюсь ему объяснить.

— Ну, смотри. Если что, на связи.

Матвей просовывает руки в карманы джинсов, пятится, а потом кивает, разворачивается и уходит. Эх…

— Доволен? — срываю злость на Ярославе.

— Абсолютно, — замечает с сарказмом. — Прямо праздник для души.

Он делает шаг ближе. Уже без этой своей бешеной агрессии. Уставший какой-то. Потерянный. Невольно закрадывается мысль, может, я действительно сама виновата?

— Пойдем, — повторяет. — Хватит перед соседями позориться.

— Ладно, — вздыхаю. — Но даже не мечтай, что сможешь остаться.

Квартира встречает тишиной. И запахом. Почему-то его. Не каким-то конкретным парфюмом. А до боли знакомым смешением геля для душа, кофе и чего-то ещё. Того, что въедается в стены быстрее, чем ипотека в жизнь.

Я делаю шаг внутрь и сразу понимаю, что разговор здесь — плохое решение. Потому что в этом пространстве всё про него. Кроссовки у двери — его. Кружка на столе — его. Даже плед на диване — тоже, мать его, его. Хотя покупала его я, а Яру он просто нравился.

— Чего стоишь? — Ярик проходит мимо меня, как у себя дома.

— Думаю, — медленно произношу я, — кого мне вызывать? Клининг или экзорциста.

— Очень смешно.

— И это я пока на стадии торга! Дальше будет хуже.

Скидываю обувь. Прохожу в комнату. Останавливаюсь посреди, сложив на груди руки.

— Говори, что хотел, — разворачиваюсь к Ярославу. — Только давай без вот этой псевдофилософии. Я сегодня уже один мастер-класс прослушала.

Ярик криво усмехается.

— А без нее никак. Надо же объяснить, что мной руководило, Ива.

— Да плевать.

— Вот к этому я и веду! Тебе на все плевать. Ты ж у нас до хрена крутая, мудрая, взрослая, успешная, а я так… Недоразумение какое-то.

— Что за бред? — зарывшись руками в волосы, отворачиваюсь к окну.

— Бред?! Хочешь сказать, что ты воспринимала меня всерьёз?

— А какая теперь разница, Яр?! Ну правда… Или тебе важно найти оправдание своим поступкам? Если так, валяй…

— Мне важно, чтобы ты поняла, что я чувствовал себя рядом с тобой как временный проект. Как… какой-нибудь мальчик для утех.

— Так в чем я ошиблась, Яр? — усмехаюсь, заталкивая боль поглубже. — Ты и оказался временным. Ну, или с ограниченным сроком эксплуатации. Выбирай, как тебе больше нравится.

— Ну, какая же ты сука!

Резко оборачиваюсь. Еще не хватало, чтобы меня обзывали в моем же доме! Правда, что-то во взгляде Яра не дает поставить его на место. Возможно, то, что он как будто только и ждет этих слов. Почему? Я никогда… никогда его этим не упрекала!

— Предпочитаю называть это жизненным опытом.

— А я — недоверием! — Он делает шаг навстречу. — Знаешь, как меня выбешивало, что ты как будто заранее решила, что я облажаюсь.

Смешно.

— Опять же. В чем я была неправа?

— Примерно во всем! Во всем, ясно?! Если бы ты изначально вела себя по-другому, этого никогда не случилось бы!

— Может, у нас была бы возможность проверить твои слова, если бы ты не решил оправдаться мои ожидания на полную! Это все?

— Я просто устал! — взрывается он. — Понимаешь? Устал доказывать, что я не жираф. Устал терпеть, что вокруг тебя вьются мужики постарше… А я терплю, как последний лох!

— О господи, Яр… — вымученно опускаюсь на стул. — Ну, какие еще мужики?

— Этот поп хотя бы!

Растираю виски.

— Тоже мне нашел Донжуана.

— Да он же как маньяк на тебя облизывается! А тебе и нравится…

— Что нравится? Что ты несешь?!

— Держать на коротком поводке этот гарем! Чтобы никто не расслаблялся. Флиртуешь со всеми напропалую… Всем улыбаешься. Костюмы эти твои…

— Какие еще костюмы?

— С позволения сказать, спортивные! Смотрите на меня, да?! Да все в курсе, что ты охуенная! Кому и что ты доказываешь?

У меня опускаются руки. Натурально, блин, опускаются.

— Знаешь, скольких сил в моем возрасте стоит эта охуенность, Яр?

— Опять ты за свое! Возраст… Возраст… — не слишком удачно меня парадирует.

— Да. Говорила, говорю и буду... Той же Машке не надо пыхтеть в спортзале, чтобы иметь крепкую задницу. Мне же, чтобы просто преодолеть гравитацию, нужно пахать до седьмого пота. А когда с тебя семь потов сходит, мои костюмы — самое то. И вообще… Боже, ну о чем мы спорим? Поверить не могу.

Похоже, о моих страхах и комплексах? Которые ему никогда не понять. Потому что Ярослав молод, и неоткуда ему знать, что чувствует женщина, у которой в анамнезе молодой любовник. Что она, бляха-муха, чувствует…

— И что теперь? Что мы будем делать? — как-то потерянно интересуется Ярик.

— Извлекать жизненные уроки, — усмехаюсь я. — Запишу в блокнотик «не связывайся с малолетками» рядом с «не верь качкам» и «адвокаты опасны для психики».

Ярик криво и немного устало усмехается.

— Ты опять всё переводишь в шутку.

— Конечно. Иначе я бы уже ебнулась.

— Я не хотел так… — Яр садится у моих ног на пол и кладет подбородок мне на колени. — Да блин! Ну мы же оба виноваты. Просто признай!

— Ну, признаю я. А что это изменит?

— Давай попробуем заново, а?

Я смотрю на него. На секунду… Ровно на секунду меня как будто прошивает, дескать, а давай! Но почти сразу же срабатывает стоп.

— Нет, Ярик. Сам же говоришь, что я и раньше тебе не доверяла. А теперь как? И подавно же...

Он отворачивается. Проводит рукой по лицу. И вдруг встает. Открывает шкаф, берет стакан. Наливает себе воду. Прямо сейчас так легко притвориться, что ничего не было. Он же совсем как дома, да… Бесит!

— Может, ты ещё чай заваришь? — не выдерживаю я. — Раз уж ты так вольготно себя чувствуешь.

— Не начинай, — устало бросает он.

— Нет, это ты не начинай, Яр! — Я вскакиваю. — Не надо делать вид, что ничего не произошло, после того как выебал на моем диване мою же крестницу.

Это нервный срыв! Ну, точно…

Ярик бросает в раковину чашку, разворачивается и уходит, напоследок смерив меня полубезумным взглядом. Чуть позже хлопает дверь. Я роняю лицо в ладони и тихо всхлипываю. Черт с ним. Даже это лучше, чем тишина.

Подхожу к окну. Открываю, впуская в кухню свежий весенний воздух. Хочу поскорее забыть. И этот разговор, и его запах, и вообще все, что было с ним связано! Холодно — кошмар.

— Ну, давай, — бормочу. — Выветривайся.

Следующие пару минут я бегаю по всей квартире, распахивая настежь окна. А когда неоткрытых окон не остается, сворачиваю с дивана плед и бросаю на пол. Потом, правда, поднимаю. Потому что тот, блин, слишком дорогой. А я слишком взрослая для таких детских выходок.

— Господи, — шепчу. — Ну и дура…

Сажусь на диван. Провожу ладонями по лицу. И вдруг вспомнив, что на этом самом диване происходило, вскакиваю как ужаленная.

Только сейчас приходит осознание, что хоть мы с Яриком и не были расписаны, расстаться с ним будет сложнее, чем с официальными мужьями, хотя бы потому, что с первым и вторым мы жили на съемной квартире, а с третьим — вообще у него. Ничто не мешало мне просто съехать и начать новую жизнь там, где ничего не напоминало бы о рухнувшем браке. Здесь же… Даже не знаю. О собственной неудаче напоминает буквально все. И диван этот проклятый, и фикус, который, кажется, даже поник от происходящего.

Я как будто в чертов музей попала на экспозицию с говорящим названием «Ошибка длиной в три года».

Фыркаю. Получается нервно.

Подхожу к тумбе. Беру его чертову чашку. Как-то хреново Нюша убралась, м-да… Выговор ей, что ли, сделать?

— Лучший банкир, — читаю вслух. — Как знать, как знать… Вон — инвестиции в доверие, как видим, не окупились.

С сожалением понимаю, что местожительство, похоже, придется менять. Жаль. Я любила эту квартиру. Центр! И работа близко.

Плетусь в ванную. Смываю косметику, принимаю душ. Методично наношу все четыре ступени ухода. И укрывшись двумя одеялами, засыпаю.

Утром будит телефон. Прижав трубку к уху, бегу закрывать окна, потому что в квартире нереальный дубак.

— Привет, мам…

— Привет. У тебя все нормально?

— Да как сказать? Мы с Яром расстались. А что? Никак чуйка?

— Ага. Шары вылупила посреди ночи, и все — хоть стреляй. Что думаешь делать?

— Пока план один — умереть, — шмыгаю носом.

— А, ну… Тоже вариант. Ты только этот план согласуй с бабулей. Она собралась умирать на майские, не хватало, чтобы ваши похороны наложились вдруг друг на друга! Боюсь, я по финансам не вывезу.

Смеюсь.

— Мама, я тебя обожаю.

— Ну, еще бы, — фыркает. — Так что случилось-то?

Я зависаю. Эх… Пока я не готова об этом рассказывать.

— Да так… — тяну, зевая. — Стандартный набор. Он козёл, я прекрасна, мир несправедлив.

— В общем, ничего нового.

Усмехаюсь.

— Так вот же. О чем и речь.

— Ясно... Ну, мой тебе совет — не вздумай сегодня принимать никаких судьбоносных решений.

— Это каких, например?

— Ну, знаешь… — протягивает мама. — Уволиться, переехать, постричься под каре, завести кота или нового мужика, или и то и другое вместе.

Прикусываю язык, потому что как раз хотела посмотреть квартиры. Может, и правда, не стоит спешить?

— Даже в мыслях такого не было, — вру. — Слушай, а какие у тебя на сегодня планы? Может, позавтракаем где-нибудь?

Бистро, где мы договорились пересечься с мамой, встречает меня ароматом кофе, ванили и чужого счастья. Нет, серьёзно. Здесь прямо витает это ощущение... Светлое пространство, огромные витрины в пол, красиво накрытые столы, золотые приборы. Я сажусь за столик у окна, заказываю кофе и сразу два десерта. Потому что, как учит жизнь, если ты не контролируешь ситуацию, то даже не стоит пытаться контролировать уровень сахара.

— Отличный выбор, — раздается над ухом. — А мне, пожалуй, кашу с карамелизированной грушей. И тоже круассан. Да.

Поднимаю голову.

Мама… Как всегда! Выглядит так, будто сошла с обложки журнала. Коротко стриженные седые волосы идеально уложены. Незаметный макияж с акцентом на губы. Очки в очередной необычной оправе. Костюм, сидящий на ней так, что молоденькие девочки обзавидовались бы, и контрастная сумочка. Я в своем худи и спортивных штанах на фоне мамы выгляжу как подросток на этапе отрицания. Хорошо хоть голова чистая.

— Что, вот прям так страдаешь? — уточняет мама, садясь напротив. Морщусь и развожу руками.

— По всем канонам жанра.

— Ну-ну, — кивает мама, устраиваясь поудобнее. — Главное — не закопаться в этом надолго. А чуть-чуть можно.

Фыркаю.

— Ты сейчас как врач или как мать?

— Я всегда как врач, — замечает невозмутимо.

Мне приносят круассан. Я сразу же отламываю огромный кусок, поймав себя на том, что рядом с мамой мне всегда чуточку лучше. Даже аппетит появился.

— До сих пор не могу смириться с тем, что патологоанатомы тоже врачи. Всегда было интересно, что тебя заставило выбрать именно эту специальность?

— Конечно, то, что мои пациенты не ноют и не спорят с диагнозом. Очень удобно, — невозмутимо отвечает мама.

Я посмеиваюсь. Делаю глоток кофе. М-м-м… Горький. Крепкий. Класс.

— Он мне изменил.

— Да я догадалась, — кивает мама.

— С Машкой.

Мама чуть наклоняет голову.

— С дочкой Леры? Ну, теперь хоть понятно, почему ты расклеилась.

— Интересно, это можно считать инцестом? Она же мне как родная…. Была, — уточняю, пощипывая круассан.

— Переживёшь. Главное, не спеши бросаться с головой в новые отношения.

Я закусываю щеку. Примерно то же самое мне говорил Матвей. Совпадение? Или мне действительно стоит задуматься?

— Тоже считаешь, что я неразборчивая?

Мама удивленно приподнимает красивые брови.

— Нет. Ты у меня травмированная.

— Интересно, чем? — бурчу, ерзая на своем стуле.

— Ранним уходом обожаемого отца.

А-а-а… Ну... Папа действительно ушел, когда мне было всего семнадцать. Нет смысла спорить, что это стало для меня огромной трагедией. Хотя я никогда не думала, что мои проблемы с мужиками оттуда.

— Хочешь сказать, что я в мужьях ищу папу? Нет. Вряд ли. Для большинства из них я сама была мамкой… Ты в курсе, — смеюсь.

— Необязательно папу, Ив. Просто мужскую фигуру. Все равно какую. Дотянуть до твоего отца любому было бы очень сложно.

Морщусь. Какой болезненный разговор! Но возможно, мне стоит об этом подумать, чтобы не повторять ошибок. И не сигать из огня да в полымя. Тяжело вздохнув, отворачиваюсь к окну. На улице солнце, проходящие мимо люди улыбаются...

— Я всерьёз задумываюсь о том, чтобы завести пару кошек и умереть в гордом одиночестве.

— Не перегибай.

Перед мамой ставят ее кофе и кашу. Она с улыбкой благодарит официанта и принимается помешивать ту, распределяя кусочек сливочного масла.

— А что мне, по-твоему, делать? — тихо спрашиваю. — Сейчас, кажется, реально лучше быть одной…

— Чем абы с кем? Согласна.

— А как понять, кто «абы», а кто нет? — фыркаю. — Таблички же не висят.

— Висят, — спокойно отвечает мама. — Просто ты слишком поверхностно смотришь.

Я усмехаюсь.

— А ты точь в точь повторяешь Матюшины слова. Вы что, сговорились? — притворно возмущаюсь, ковыряя свой круассан. Он уже остыл, но всё равно вкусный.

— Почему же?

— Он вчера заявил, что мне нужен фильтр, — говорю, не глядя на маму.

— Умный человек. Мы, кстати, недавно виделись.

— Где?

— В церкви.

— Ты ходишь в церковь? — удивляюсь я, потому что моя мать вообще-то непоколебимый агностик.

— Люблю в тишине подумать. О, а это разве не он?!

И правда. У входа — Матвей. В обычной своей форме: джинсы, ветровка и безмятежность уровня «меня не выведешь из себя даже налоговой проверкой». И… девушка рядом. Светлые волосы, хвост, глаза — такие же, как у него. Боже, да это же Ангелина! Я просто не узнала ее, потому что… кхм… с нашей последней встречи дочь Матвея здорово прибавила в весе.

Моргаю. Интересно, куда смотрит Ратников с женой.

— Матюш! — машу рукой, прежде чем мозг успевает догнать происходящее.

Он замирает, чуть меняясь в лице. Ангелина что-то ему говорит, а потом они вместе направляются к нашему столику. Девочка немного смущается.

— Вот так встреча. Вы одни? Или с мамой?

Матвей открывает рот, но не успевает сказать ни слова.

— Одни, — бодро сообщает Энджи, глядя на меня с едва скрываемым обожанием. Ратников как-то мне говорил, что она обожает мой блог.

— Тогда поместимся, — я сгребаю рюкзак с соседнего стульчика. За нашим столом как раз два свободных места, а в бистро — битком. Если они не догадались заказать столик, то им попросту негде будет приткнуться.

— Мы точно не помешаем? — на автомате уточняет Матвей.

— Ни в коем случае.

Ангелина вообще не запаривается и плюхается рядом со мной.

— Как дела, Энджи? Сто лет не виделись. Что-то ты совсем к нам дорогу забыла.

— Это деликатный способ сказать, что я поправилась? — прищуривается она.

— Не выдумывай! — бурчит Матвей. — Ива просто констатирует факт.

Я бросаю на Матюшу благодарный взгляд. И с трудом сохраняя улыбку, резко меняю тему:

— Кстати, познакомься, Энджи… Это моя мама — Изольда Юрьевна. — Мама, это Ангелина — дочь Матвея.

— Очень приятно, — кивает мама, отчего серьги в ее ушах тихонько позвякивают.

— А я знаю. Видела вас у Ивы в блоге. Вы совсем не похожи! — отзывается Ангелина.

Я киваю. Мама — моя звезда. Рилсы с ней набирают какие-то нереальные охваты. Неизвестно, кто из нас знаменит больше — я или моя маман? Я столько раз предлагала ей завести личный канал!

— А вы правда работаете в морге?

— Лина, — пытается вмешаться Матвей, смущенно ерзая.

— Что Лина? Сам же говорил, что пришла пора выбирать жизненный путь. Я, может, тоже подумываю стать патологоанатомом.

— Еще вчера ты хотела стать как Ива, а сегодня уже патологоанатомом. Ничего не имею против, но не кажется ли тебе, что это слишком большой разброс интересов?

— Как Ива я не стану. Посмотри на меня! Я выгляжу как жаба.

— Ну, привести себя в порядок — не проблема, — лепечу я, смущенная такой откровенностью. — Приходи в зал…

— Не хочу позорить отца...

— Лина, ну что за бред! — натурально психует Ратников.

— А что, неправда? Не хочу, чтобы на меня смотрели, как на иллюстрацию к «до».

— Ну, так без «до» не бывает «после», — пожимаю плечами. — Это, знаешь ли, последовательность.

— Очень смешно, — бурчит она.

— Я серьёзно, — добавляю мягче. — Вообще плевать на твой внешний вид. Все заняты тем, чтобы не умереть.

— Кроме тебя, — вставляет Матвей.

— Кроме меня, — киваю. — Мне, как лицу нашего клуба, приходится умирать красиво.

Энджи прыскает.

— Это правда! Я видела! У тебя даже пот эстетичный!

— На последней съемке? Кажется, его нарисовали, — невозмутимо отвечаю я.

Матвей смотрит на меня поверх чашки. Чуть внимательнее, чем нужно. Я это улавливаю. Что? Я что-то не так сказала? Может, мне следовало соврать, что его дочь прекрасно выглядит, и все? Энджи действительно симпатичная девочка. Но зачем ей лишний вес? Это же не только и не столько эстетика, сколько здоровье! Уж Ратников это должен был понимать.

Так и не вкурив, чего он так на меня пялится, отвлекаюсь на зазвонивший телефон.

— Да!

— Ива Самуиловна, доброе утро. Извините за беспокойство, но я не знаю, что делать… — частит в трубку одна из администраторов клуба.

— Дин, давай ближе к делу!

— Тут у нас девушка… Вся в слезах. Говорит, пришла в Клуб разбитых сердец. Что нам с ней делать? Спасайте!

Открыв рот, перевожу взгляд на Ратникова. Динамик у меня достаточно мощный — так что он прекрасно слышит наш разговор. Разводит руками. И закатывает глаза, дескать, приплыли!

Приплыли, да! Сошлись на том, что никому этот Клуб разбитых сердец не нужен. А тут вон че.

Смотрю на свою пустую тарелку. На мать. В принципе мы договорились позавтракать, и позавтракали. Значит, она не обидится, если я уйду?

— Я сейчас подскачу, — заверяю растерявшуюся девочку. — Отведи ее куда-нибудь, чтобы она не мозолила глаза посетителям, ладно?

Отбив звонок, извиняюсь перед мамой и достаю кошелек, чтобы расплатиться за наш с ней завтрак. Ратников небрежно отбрасывает мою карту. Видать, святой отец ничего не знает о тарелочницах. И слава богу! Терпеть не могу жмотов. В порыве чувств наклоняюсь к Матюше и от души целую его в макушку.

— Давайте, до встречи.

— Да погоди ты! С тобой пойдем.

— Я не хочу в зал, — ноет Энджи.

— Ива все верно тебе сказала. Там никому до тебя нет дела. Так что пойдем… Не кочевряжься.

Как я и сказала, живем мы в центре. От кафешки до зала минут пятнадцать неспешным шагом. Но мы спешим. Взрослые вполне выдерживают этот темп, а вот Энджи минут через пять начинает порядочно задыхаться.

Я замедляюсь, подстраиваясь под девочку. Но подумав, торможу Ратникова, позволяя Энджи уйти вперед.

— Матюш… — говорю тихо. — Слушай, у вас все хорошо?

–А что, похоже на то? — отчего-то злится Ратников. И так эта несдержанность с ним не вяжется, что я невольно роняю челюсть.

— Не похоже. Я потому и спрашиваю. Но если не хочешь об этом говорить, то ничего страшного. Ты, главное, психологу дочь покажи. РПП (прим. автора: расстройство пищевого поведения) просто так не возникает, сам знаешь.

— Да были мы у психолога! Нет какой-то одной причины. Переходный возраст, экзамены, выбор универа — все одно к одному. А тут еще Таня беременна.

Я округляю рот. Всегда было интересно, почему у Матюши один ребенок, если Господь велел плодиться и размножаться, а у них с женой это вроде как неплохо получается.

— Поздравляю! — растягиваю губы в улыбке. Щеки почему-то болят. Как будто эта улыбка требует от меня усилий. Что за черт? Я за него действительно искренне рада! Может быть, дело в том, что у самой меня с размножением не заладилось?

Потупив с секунду, бросаюсь Матюше на шею.

— Ты не поняла… — бурчит он, а я буквально и слова не даю ему вставить, чтобы Ратников не дай бог не понял, как мне хреново.

— Дети — цветы жизни. Какое счастье! Ты еще о-го-го, да?! — тычу ему кулаком в бок, смеюсь…

— Эй! Вы чего отстали?! — окликает нас Энджи.

— Того, что мы старые и больные! Нам бы твою прыть.

Ангелина недоверчиво сводит брови. Согласна. Несколько я переиграла. Матюша за спиной чертыхается. Ай-йа-йа, святой отец! Грожу ему пальцем и припускаю за Энджи, думая о том, как бы ей помочь. Я — спец в том, что касается расстройства пищевого поведения. Как и всякая профессиональная спортсменка.

Сколько себя помню — еда никогда не была просто едой. Это либо награда, либо наказание. Либо «можно», либо «ты что, с ума сошла?». Весы как приговор. Зеркало как враг.

Я догоняю Энджи и сбавляю шаг рядом с ней. Смотрю украдкой. Не на «лишнее». На плечи. На походку. На то, как неуверенно она держится, будто желая стать невидимой. И тут главное — не лезть с этим своим «да ты нормально выглядишь». Потому что нет ничего более бесящего, чем человек, который уверенно рассказывает тебе, что с тобой всё ок, когда и дураку понятно, что это совершенно не так. Пока ничего толкового в голову не приходит. Но ничего, придумаю. Возможно, проконсультируюсь с нашим штатным психологом. А потом попытаюсь поговорить с Энджи. Уверена, Матвей сто раз уже с ней тер эту тему, но в таком возрасте авторитет родителей падает до нуля. Неудивительно, что она к нему не прислушалась. А же, как человек со стороны, могу до нее достучаться.

Тут мы как раз доходим до спортзала, и мне приходится переключиться с проблем семейства Ратниковых на проблемы первого члена Клуба разбитых сердец.

— Ну и где она? — с некоторой опаской спрашиваю у Дины.

— Пойдемте!

Этот зал самый новый и дорогой из всех, что входят в основанную мою сеть. Здесь все дорого-богато, но наше спа вообще что-то за гранью. Если бы у тревожности был естественный враг — это было бы это место. Белый камень, приглушённый свет, искусственные водопады…

— Она там, — шепчет Дина, будто мы не в спа, а в реанимации. — Я ей чай заварила. С ромашкой. Ничего?

— Насколько все плохо?

— По шакале от одного до десяти? — задумывается Дина. — На семёрочку.

Киваю. Понятно. Значит, имеет место быть стадия «жизнь — боль».

Открываю дверь. И на секунду зависаю. Потому что передо мной сидит не просто девушка, а прямо таки модель. Длинные волосы, блестящая здоровая кожа, огромные ангельские глаза и пухлые, вполне натуральные губы. Сидит, бедолага, обхватив чашку ладонями, как будто это единственное, что её удерживает от окончательного распада.

— Привет, — говорю осторожно, прикрывая за собой дверь. — Я Ива. Это я организовала тот самый Клуб разбитых сердец…

Она поднимает на меня очи. Ух!

— Я… Марина, — бросает тихо.

Сажусь напротив.

— Ну, Марина… Врать не буду. Твой приход меня озадачил.

— Это еще почему? — девушка настороженно замирает, чуть нахмурив покрасневшие от рыданий брови.

— Да потому что никто на самом деле не планировал, что из идеи с клубом выйдет что-то путное. Это было глупо. Я про заявление о его создании. На эмоциях наворотила херни, и что с этим делать — не знаю.

Марина непонимающе хлопает ресницами:

— У вас в Тик-Токе до сих пор висит рилс с приглашением всех желающих! — шмыгает носом. — Поможем друг другу, бла-бла… То есть… никто никому помогать не собирается?

Ну вот. Приехали.

Я медленно выдыхаю. Смотрю на эту фарфоровую красоту, которую жизнь, похоже, впервые так приложила. И понимаю, что сейчас, в зависимости от того, что я скажу, либо спасу остатки собственной совести, либо окончательно ее потеряю.

— Собираются, — говорю уже совсем другим тоном. — Но, видишь ли, изначально предполагалось, что тезис «поможем друг другу» подразумевает исключительно суши, сарказм и коллективное обсуждение бывших под винишко. Но тебе это как будто не сильно поможет, да?

— Только если временно отсрочит наступление конца света.

— Черт! — злюсь сама на себя. — Прости. Глупо вышло. Я не юрист, не психолог, да я даже как советчик со стороны — весьма сомнительный вариант, — лепечу, не зная, как поскорее отделаться от Марины. Это ж надо было заварить такую кашу!

— Ну и что? Мне все равно больше не к кому обратиться.

Ой.

А вот это уже совсем швах!

Ерзаю в кресле. Марина проводит пальцем по краю чашки. Пальцы у нее тоже красивые. И ногти холеные. Уверена, у нее даже нервный срыв эстетичный. Не то чтобы мне хотелось его увидеть…

— Его зовут Артем, — тихо начинает она, хотя я не спрашивала. — Мы познакомились на юге. Он туда часто прилетал по работе. У его родителей строительный бизнес. А Тёма курирует одно из направлений. Встретились мы случайно. В ресторане, где я работала. Он очень красиво ухаживал, — говорит Марина. — Не так, как местные — одни понты. Действительно с размахом. Цветы, поездки, подарки, а потом и вовсе предложил, чтобы я к нему переехала. Мы были вместе три года…

— А потом он загулял? — хмыкаю я, касаясь своей рукой тонких Мирининых пальчиков.

— Хуже, — всхлипывает она. — Он предложение сделал дочке старинных друзей родителей. Оказывается, их с пеленок друг другу сватали. А я не знала.

— Жесть. И что ты?

— А я, конечно, ушла. В-в нику-у-уда. Д-думала, квартиру сниму. Как-то на ноги встану. И со временем докажу и ему, и его родителям, как они были неправы! Ребеночка тайком рожу…

— Так ты еще и беременна? — округлив глаза, кошусь на ее живот.

— Не-е-ет, — всхлипывает Марина. — Просто в романах так обычно бывает. Ну, знаете, когда герой бросает героиню, а через несколько лет встречает ее всю такую успешную, еще и с ребеночком. И одумывается…

— В романах? — уточняю я.

— Ну да. Любовных. А еще кино такое было… «Москва слезам не верит», кажется. Правда, там у героини дочь родилась.

Не знаю, смеяться мне или плакать. Кино. Действительно. Я уж думала, таких наивных барышень не бывает. А вот же какой бриллиант!

— Да ты перекрестись, что вас ничего с этим уродом не связывает. Тебе сколько лет?

— Двадцать один! — шмыгает носом.

— Ну вот. Какие твои годы? Встретишь еще нормального мужика. Семью заведешь. На кой тебе тяготы матери-одиночки? Придумаешь тоже.

— Я Артема люблю. Не надо мне никаких других!

Рука лицо. Но в ее возрасте такое, наверное, простительно, да? Все мы когда-то были максималистами. И любили, и по дурости прощали то, что не стоило вовсе прощать.

— А он-то тебя любит, горюшко?

Так сходу и непонятно. Девочка, вон, вся в неплохом обвесе. Видно, Темочка на любовницу денег не жалел. Будь Марина чуть более меркантильной, его брак мало что изменил бы. Но она, похоже, искренне верила, что ее принц женится на простолюдинке. Наивная чукотская девочка, м-да. Деньги к деньгам. Вот и на кой я трачу время на эту дурочку?

— Говорит, да-а-а!

Вон как душу рвет!

— Ну, ладно-ладно, не плачь, — пугаюсь. — Что ты там с квартирой-то? Нашла что-то подходящее?

— Нет! Артем мою карточку забрал вместе с ключами… — всхлипывает.

— Наверное, от большой любви он тебя без средств к существованию оставил, а? — иронизирую я. Марина еще горше заходится. Ничего-ничего. Лучше горькая правда. Один раз поплачет и, если не дура, сделает выводы. — Мариш, от таких мудаков бежать надо, роняя тапки. Ну, или если тебя устраивает роль любовницы…

— Нет!

Вроде бы искренне возмущается.

— Ну, тогда поезжай домой. Переболеешь и начнешь новую жизнь. Дома-то наверняка легче.

— Нет. Я же сказала, что хочу ему доказать, как он ошибался. И я докажу! Будет еще локти кусать. Но для этого мне в столице нужно остаться. Артем говорил, что тут много денег крутится. И возможностей гораздо больше, чем в регионе.

— Так-то да. Здесь найти работу будет, наверное, проще. А ты кто по специальности?

— Никто. Я институт бросила, когда Тёма меня забра-а-ал.

«Ну, е-мое, Марина!» — мысленно закатываю глаза. Даже завидно немного, мне бы её самоуверенность, чтобы без образования, без связей и без гроша в кармане строить планы на покорение мира… Слабоумие и отвага в чистом виде.

Ревет, дурында. Понятия не имею, что с ней делать.

— Без корочки меня никуда не возьмут, да?

Ну, куда-то возьмут, конечно. С ее внешностью можно запросто податься в эскорт. Но уж если она с одним ради денег не захотела, не думаю, что ее прельстит эта карьера.

— Тебе как есть сказать?

— Да!

— В этот город со всей страны стекаются миллионы людей, чтобы чего-то добиться. У сотен тысяч из них стартовые позиции гораздо лучше твоих. Если ты реально готова работать, я могу предложить тебе должность администратора. У тебя хорошие внешние данные, и если ты освоишь нашу сиэрэм-программу и кассу…

— Я освою! — вскакивает Марина.

— … то я могу взять тебя на испытательный срок. Оклад в зависимости от часов выработки. Чаевые все твои.

— А жить мне где? — шмыгает носом моя головная боль. Не веря своим ушам, закусываю щеку. Говорят, простота хуже воровства, да? Но тут совсем… совсем ведь другой случай. Марина как будто реально не понимает, что я и так для нее сделала гораздо больше того, что на моем месте сделал бы любой другой человек. Я даже работу ей предложила, хотя у меня в столе лежат не меньше двадцати резюме на должность! И то, что девочки там и близко не такие красивые, как Марина, с лихвой компенсируется наличием у них опыта. Тогда как Маришу еще учить и учить. И ведь не факт, что из этого выйдет толк. Так-то у меня сомнения насчет ее умственных способностей.

— У меня есть клубная карта! — выпячивает вперед грудь. — Ваш клуб круглосуточный, я ничего не путаю?

— Эй-эй! Даже не думай, что будешь ночевать здесь!

— Почему это? — воинственно подпирает бока Марина. — Карта оплачена. И предоставляет мне круглосуточный доступ.

— Потому что это фитнес-клуб, а не гостиница! Оставь свое барахло в шкафу. Я провожу тебя к Дине. Она введет тебя в курс дела, — спешу поскорее закончить этот разговор, пока у меня не потребовали еще и аванс. Сама с себя угораю. Дела-а-а. Ну, вот и как ты в это вляпалась, а, Ива?!

— Ладно… — Марина подхватывается на длиннющие ноги и семенит за мной, стуча каблучками.

— По поводу квартиры тоже спроси у Дины… Она, кажется, искала соседку на подселение. Одному сейчас трудно тянуть аренду.

Тут Марина виснет у меня на шее и разверзается новым потоком слез. На этот раз слез благодарности.

— Ну, все, все! Достаточно.

Аккуратно, но решительно отлепляю девушку от себя и передаю ее Дине, как эстафетную палочку, от которой у меня уже начинает болеть рука.

— Разберетесь? — киваю администраторше.

— Конечно, — оживляется та, глядя на Марину уже с профессиональным интересом. — Пойдем, я тебе все-все покажу…

Марина оборачивается ко мне, словно боится, что я сейчас растворюсь в воздухе.

— Я правда справлюсь, — говорит, и в голосе столько упрямства, что мне даже становится не по себе.

— Ну, попробуй, — пожимаю плечами и плетусь к себе, бормоча под нос:

— Вот же… Клуб, значит. Дура, Ива! Какая же ты дура…

Ладно. Работа — лучшее лекарство от чужих драм. Особенно если она физическая. Зависаю с одним из тренеров у стойки, а потом сама зачем-то включаюсь в разбор техники у одной из девочек. Тяну время. Занимаю руки. Голову.

Разбираю документы. Просматриваю бухгалтерию и присланный отчет. Ближе к вечеру провожу две персоналки подряд. Вообще-то мой статус уже дает мне право не заниматься подобной «ерундой», но некоторые люди готовы настолько щедро оплачивать тренировки с олимпийской чемпионкой, что жмот во мне берет верх.

Клуб постепенно пустеет. Голоса стихают. Музыка становится тише. Огромное пространство, еще недавно наполненное людьми, вдруг начинает звучать иначе. Люблю это состояние. Когда все разошлись, и зал, наконец, становится всецело твоим. Сбрасываю худи, остаюсь в топе и легинсах, собираю волосы в высокий хвост.

— Ну, давай, — говорю своему отражению. — Давай выбьем из тебя дурь.

Включаю музыку. И принимаюсь за себя всерьёз. Тело отзывается сразу. Техника у меня поставлена идеально. Остается просто делать намеченный комплекс упражнений — и не ныть. Через полчаса я уже не думаю ни о Марине, ни о ее Артёме, ни о своих собственных неудачах в любви. Когда заканчиваю, с меня буквально течет.

— Красота, — усмехаюсь, стягивая резинку с волос. И в этот момент меня пронзает странное ощущение, будто кто-то проводит по коже горячей ладонью. Я замираю. Никаких других причин подозревать, что я не одна, нет! Это просто ощущение — плотное, вязкое… Лопатки сводит. Кожа на руках покрывается мурашками, и это не от кондиционеров. Я медленно выпрямляюсь. В многочисленных зеркалах — никого, но ощущение чужого присутствия не уходит. Я чувствую, как чей-то взгляд скользит по моим плечам, оглаживает линию позвоночника, спускается ниже по бедрам… И резко оборачиваюсь. Никого. Только ровные ряды тренажеров. Несколько секунд стою, прислушиваясь к себе. Показалось… Конечно, показалось. Но почему-то сердце колотится даже чаще, чем после последнего подхода.

— Прекрасно, — тихо усмехаюсь, проводя ладонью по шее. — Уже галлюцинации начались.

Списываю случившееся на усталость. Подхватываю полотенце и иду в сторону душевой для персонала. Она у нас своя. По дороге останавливаюсь у кулера и махом выпиваю целый стакан воды. Толкаю дверь. И замираю, услышав звук льющейся с потолка воды. Опять галлюцинации?! Решительно отбрасываю полотенце в корзину с грязным бельем, шагаю к душу и застываю с открытым ртом, потому что зрелище, открывшееся моим глазам, поистине такое, что хрен теперь это развидишь!

Сглатываю. Облизываю губы… И пока последние мозги не стекли в трусики, спешно про себя тараторю: «Уйди, Ива! Просто, на хрен, свали отсюда. Он женат! У него скоро будет ребенок! И вообще… Он святой отец! Или как там правильно? Дьякон?».

Да, к черту, какая разница? Этим людям, кажется, должны быть чужды земные страсти. А он… Он… Ох! Как сказать-то? Наяривает в тренерской душевой и в ус не дует! Одной рукой опираясь на стену, а другой… Боже. Я зажмуриваюсь и тут же опять распахиваю глаза. Как раз в момент, когда Матвей с тихим рыком финалит в огромный кулак.

Я вылетаю из душевой как ошпаренная. Нет, не как — буквально. Кожа горит, дыхание сбито, из ушей валит пар! Просто какой-то кошмар. Дверь в раздевалку захлопывается с громким щелчком, фиксируя: всё, дорогая, ты это видела, даже не пытайся теперь делать вид, что нет!

Господи.

Прижимаю ладонь к лицу, провожу по щекам, в отчаянной попытке остановить прокручивающуюся перед глазами порнушку. Но ни черта не получается! У меня события последних минут, похоже, теперь вытатуированы на подкорке. Самое время же, да, для детального воспроизведения увиденного. С раскадровкой в стиле слоу-мо, усиливающей эффект присутствия.

— Прекрасно, — бормочу себе под нос, поворачивая за угол. — Просто прекрасно, Ива. Ты вообще нормальная?

Ответ, кажется, очевиден. Нет. Нормальная бы ушла. Сразу. А не стояла бы как вкопанная, не пялилась бы, как… как… Да даже сравнение подобрать не могу, чтобы не сделать хуже!

Прислоняюсь к шкафчику и сползаю на пол, зажмурившись. И, конечно же, это я зря. Потому что стоит закрыть глаза — и всё возвращается. Не абстрактно. Не намёком. Не вскользь. А очень даже предметно.

Резко подскакиваю.

— Нет, — сиплю. — Нет, Ива, мы так не играем.

Сглатываю. Дышу глубже. Пытаюсь включить голову. Логику. Хоть что-нибудь, что обычно помогает не наломать бабе дров.

Итак. Факты. Он женат. У него будет ребёнок, да. К уже имеющемуся. Он… В конце концов, он мой друг! Человек, с которым я работаю и строю бизнес! К тому же Матвей плотно связан с церковью. Но даже если бы он был холост, ему связь со мной на кой?! Дьякону вряд ли подходит трижды разведённая женщина, ну или я чего-то не понимаю.

Все так, да. Все так! И все же… Это не отменяет того, что я сейчас видела. И моей реакции не отменяет тоже. А-а-а! Ну, а кто бы на моем месте отвернулся, когда перед ним такой, блин, образец?!

Во всем случившемся, пожалуй, есть только один плюс. То, что Матвей не застукал меня на месте. Не то бы было совсем печально. Хотя он тоже хорош! В конце концов, не начни Ратников заниматься непотребством на рабочем месте (ладно, не совсем на рабочем, но все же!), ничего подобного не случилось бы! Так что он тоже виноват, да, что мы очутились в подобной сомнительной ситуации. Ему, правда, что ли, подрочить больше негде?! Нет, у самцов с зашкаливающим тестостероном иногда едет крыша на теме секса. Но у Матюши жена… Может, ей нельзя? Угроза там, или мало ли…

Боже мой… У него жена!

— Всё, Озерская, — шепчу. — Хватит.

Достаточно. Тебе это не надо!

Я быстро моюсь в женской раздевалке и, двигаясь по коридору на цыпочках, пробираюсь к своему кабинету. Только очутившись в нем, позволяю себе, наконец, выдохнуть. Разве я не смогу сделать вид, что ничего не произошло? Да запросто! Забью, переключусь, загружу себя еще больше работой.

Это же просто Матюша. Боже мой. Я видела его тысячу раз! Не в такой ситуации, конечно, но голым по пояс точно. Мы же тут все спортсмены. Я бывала на его соревнованиях, когда он выступал. Р-р-р.

Чтобы успокоиться, обхожу свои владения еще раз. А может, я просто ищу встречи с Ратниковым? «Да нет. Я же в своем уме! Точно?» — зудит праведница внутри. Откуда она только взялась?!

С психу разворачиваюсь на пятках с четким планом поскорее свалить, как вдруг замечаю прикорнувшую на диване Марину! Ну, а это мне ко всему за что?! Уж не на нее ли Матюша мой возбудился?!

— Эй! — нахмурившись, треплю девочку по плечу. — Я тебе что сказала? Ты не будешь здесь ночевать! Вставай.

Марина вздрагивает, распахивает глаза, и на секунду в них мелькает такая паника, словно я не разбудила её, а зачитала вслух приговор.

— Я… я не сплю, — сипло оправдывается, резко садясь. Волосы растрёпаны, тушь где-то размазалась, но, черт возьми, даже в таком виде она умудряется выглядеть как модель.

— Оно и видно, — фыркаю. — Вставай, давай. Собирайся.

Марина моргает, и… Начинается! Ее бездонные голубые глаза наполняются слезами.

— Пожалуйста… — шепчет. — Не выгоняйте меня.

Я закатываю глаза.

— Марина, мы это уже обсуждали. У нас не ночлежка. У нас элитный спортивный клуб. А если кто-то захочет прийти в спа?

— Ночью? — недоверчиво тянет девушка.

— Да! Этим мы выигрышно отличаемся от конкурентов. За ваши денежки — любой каприз.

— Мне некуда идти… — голос у неё срывается, и она судорожно сглатывает. — У меня… У меня правда нет денег даже на хостел.

Ну конечно. Я скрещиваю руки на груди и смотрю на эту дурочку сверху вниз, строя из себя непоколебимый образец корпоративной дисциплины. А ведь я даже не спросила у Дины, как моя протеже отработала.

— А с Диной-то что? — прищуриваюсь. — Не поладили?

Марина торопливо кивает, будто от этого зависит её жизнь. Хотя, в общем-то, так и есть.

— Поладили! Еще как! Она очень хорошая. А я быстро схожусь с людьми, вот посмотрите. Дина мне всё показала, рассказала. Я даже… Я почти ничего не напутала.

— Почти, — хмыкаю. — Что бы это значило?

Марина опять собирается зарыдать… О, нет!

— Так, а с квартирой что? Она уже нашла соседку?

Девушка оживляется. Вертит туда-сюда головой.

— Дина меня возьмет! Как только ее прежняя сожительница съедет.

— И когда же это случится? — подозрительно сощуриваюсь я.

Марина поднимает на меня глаза. И вот этот взгляд… Господи. Чистый. Заискивающий. Абсолютно, блин, беззащитный. Как у щенка, которого только что выгнали из дома, и он ещё не понял, что это навсегда. Достигать она чего-то собралась… Да с таким набором…

— Только через неделю, — сникает и снова на меня с надеждой глядит.

— Даже не думай. Ты не будешь жить здесь неделю. Ни одну ночь не будешь. Это не обсуждается.

Губы Мариши дрожат. Она вздрагивает, будто я ее пнула. Если по правде, меня это уже порядком начинает бесить.

— Марина, — говорю уже раздражённо. — Я тебе работу дала. Это больше, чем для тебя сделал бы любой нормальный человек в моей ситуации. Дальше — сама. Взрослая девочка, двадцать один год. Как ты собралась чего-то достигнуть, если не справляешься с элементарным?

Сидит. Молчит. Сжимает пальцы в замок так, что костяшки белеют.

— Я справлюсь… — шепчет. — Просто… не сегодня.

Нет слов. Пока ищу их, отворачиваюсь, совершенно не к месту подумав о том, что если бы с Генкой залетели, как многие наши друзья, у меня была бы дочь возраста Маришки. Может быть, такая же дурная. Если в Генку. И такая же красивая. Если в меня. Но... Залететь я не могла, как выяснилось гораздо позже. Да блин! Что за день такой? Вон как меня размотало! Отворачиваюсь, прохожусь по кабинету, думая о возвращении в пустую квартиру. Решение приходит само по себе… Неидеальное, но уж какое есть.

Останавливаюсь, упираюсь руками в край шикарного массажного стола в надежде, что правильное решение меня все же настигнет. Но нет. Как всегда, решать приходится все самой.

— Значит так, — произношу, не глядя на Марину. — Один раз.

Та замирает. Я чувствую это даже затылком.

— Один. Раз, — повторяю. — Сегодня ты едешь ко мне. Переночуешь. Завтра — решаешь вопрос с жильём. Либо Дина, либо хостел, либо под мостом — неважно.

Ответом мне тишина. Потом очередной всхлип. И еще один.

— Спасибо… — выдыхает она так, будто я ей сейчас жизнь спасла, а не пустила на свой диван.

Закатываю глаза.

— Только не надо вот этого всего, ладно? — отмахиваюсь. — Никаких слёз благодарности, объятий и клятв в вечной верности. Я не благотворительный фонд.

Она, конечно, уже встаёт и тянется ко мне.

— Я сказала: не надо! — предупреждаю, выставляя руку вперёд.

Марина замирает на полпути и кивает, судорожно вытирая глаза.

— Я просто… Я правда вам очень…

— Да-да, — перебиваю. — Я уже поняла. Давай лучше думай, как ты завтра будешь жить, а не как сегодня меня благодарить.

Я хватаю ключи, сумку, разворачиваюсь к выходу.

— И да, — бросаю через плечо. — Если ты думаешь, что это начало какой-то красивой истории про «добрую наставницу», сразу забудь.

— Я не думаю, — тихо отвечает Марина. — Я просто рада, что вы есть.

Замираю на секунду. Да блин! Это что, моя очередь броситься ей на грудь? Нет уж. Это перебор!

— Че там мужик твой? Не объявлялся?

— Нет. Он гордый.

— Козел он. Девчонку из деревни привез и попер без гроша в кармане.

Пикаю сигналкой. Спускаюсь. Сонный охранник открывает мне дверь. Машу рукой на прощанье, а сама цепляюсь взглядом за пустующее место Матвея на парковке. С подозрением кошусь на Маринку, раздумывая, в его ли она вкусе? Что-то же должно его было… кхм… впечатлить. Кто-то. Ну, не жену же он вдруг вспомнил посреди рабочего дня? Как-то мне сложно представить, чтобы после двадцати лет брака кипели такие страсти. А если не жену… Значит, не такой уж Матвей и святой, да? Признавать это больно, но все же я ничуть не удивлена. Не бывает совсем уж идеальных мужчин. Да и женщин, если уж совсем начистоту, не бывает! Я, вон, тоже хороша, стояла и пялилась!

— Ива Самуиловна, все хорошо? Вы застыли, будто привидение увидели.

— А? — встряхиваюсь. — Нет, все отлично. Задумалась просто…

Выезжаю с парковки. Пару секунд едем молча. Я пытаюсь сосредоточиться на дороге, но мысли, как назло, снова возвращаются не туда. В душ. К Матвею. Легкий дождик на лобовом вполне этому способствует. Он как неплотно задернутая шторка на душевой.

— Да твою ж мать! — стону вслух.

— Что? — тут же настораживается Марина.

— Ничего. Не обращай внимания.

Марина кивает и молча отворачивается к окну. Видимо, чувствует, что лучше не лезть. Правильно чувствует. Я сильнее сжимаю руль. К счастью, ехать недолго. Я вчера вот вообще пешком шла…

— Ну, вот мы и дома, — бурчу, сворачивая во двор.

Марина оживляется, выглядывает в окно.

— Как красиво…

— Не привыкай, — бурчу, глуша двигатель. — Это разовая акция.

Выхожу из машины, обхожу её, открываю багажник. Марина вылезает следом, прижимая к себе сумку с барахлом.

Идём к подъезду. Я прикладываю ключ, заходим в лифт. В квартиру первой запускаю Марину, а та… спотыкается.

— Извините, тут чья-то обувь. Вы не одна живете? Я не хотела вас теснить… — лепечет, разглядывая Яриковы кроссы, которые я забыла убрать.

Стиснув зубы, хватаю их за задники и вышвыриваю в подъезд.

— Ой! — лепечет Мариша, обхватив ладонями горящие огнем щеки. — Чего это вы?

— Даю тебе бесплатный мастер-класс о том, как надо поступать с козлами!

Сдуваю упавшую на лоб челку и тщательно отряхиваю руки. Моя головная боль молчит, потрясенно глядя на дверь.

— И ничего никому не надо доказывать.

Марина тихо всхлипывает.

— Не все рождаются такими, как вы, — шепчет она. Да ладно!

— А какая я, а, Марин?

— Ну, сильная. Самодостаточная…

— Думаешь, они как-то иначе ревут в подушку? Я тебя умоляю. Я клуб этот дурацкий чего, думаешь, затеяла? Потому что сильная и самодостаточная?

Прохожу в кухню-гостиную. Щелкаю чайником.

— Если уж таким, как вы, изменяют, то я не знаю… — льет в уши мед Мариша. И вот не пойму я никак. То ли она реально по своей наивности так поступает, то ли девочка умнее, чем кажется. В любом случае, хорошо уже то, что я думаю о ней, а не о Ярике или, не дай бог, о Матвее.

— А у вас, может, есть какой-то план, м-м-м?

— Да, — активно киваю, открыв холодильник, в котором повесилась мышь. — Аж два. Первый — сходить в церковь.

— А второй?

— План с кодовым названием Курт Кобейн, — бормочу, раздумывая, чего бы такого съесть на ночь глядя. — Но его мне еще с бабулей надо согласовать.

— А? — хлопает длинными ресницами Мариша.

— Не бери в голову, — отмахиваюсь, закатив глаза. — Марина, небось, вообще не в курсе, чем закончил солист Нирваны. Она это… Как его? Зумерша? Что с них взять… — Яичницу будешь?

— Да! Хотите я приготовлю?!

Просыпаюсь раньше будильника. Это уже само по себе подозрительно. Обычно я из тех людей, которые готовы проспать апокалипсис, если он не внесён в календарь и не подтверждён напоминанием за десять минут. А тут прямо что-то из ряда вон. Тянусь к телефону. Шесть утра. Серьёзно? Укладываюсь обратно. Зажмуриваю глаза, но сон не идет. Может, чего случилось? Опять разблокирую экран. В рабочем чате ничего интересного. Палец зависает на Матюшином контакте. С ним мы тоже весьма активно общаемся в мессенджере. Не знаю, почему меня потянуло проверить, что да как…

Как? Да никак! Пусто. Ни сообщений. Ни пропущенных. С чего бы ему тебе писать посреди ночи, дура? Ты, никак, совсем умом тронулась?

Ну, мало ли. Вон же! Он был в сети всего два часа назад. Интересно, какого лешего ему не спалось в четыре?

Что, прости, Ив? Тебе какого-то хрена не все равно?

Я переворачиваюсь на спину и прикрываю лицо ладонью. Ну, просто шик! Удивительная деградация.

Отбрасываю телефон и поднимаюсь с кровати, непривычно раздраженная прямо с утра! Всё. Хватит. Душ, кофе, работа. Нормальная жизнь взрослого ответственного человека. На кухне тихо. Марина, видимо, ещё спит. И слава богу. У меня пока нет ресурса на её «Ива Самуиловна, а можно я…».

Ставлю чайник. Открываю холодильник. Заглядываю внутрь. Мышь, которая там повесилась, за ночь не ожила.

— Печально, — констатирую вслух и закрываю дверцу.

Возвращаюсь к столу. Включаю кофемашину и, пока та гремит, перемалывая зерна, с подозрением кошусь на телефон. Пять секунд. Кофе с шипением начинает литься в чашку.

— Да иди ты, — бурчу и всё-таки подгребаю злосчастный гаджет. Нет, на контакт Ратникова больше не смотрю. Открываю ленту и принимаюсь бездумно скролить ее. Реклама, фотки чужих завтраков, счастливые лица, мотивационные цитаты про «ты всё сможешь». Нет, ну так-то правильно. Кто как не я?

Палец скользит дальше.

И вдруг… Останавливается.

Знакомое лицо. Обстановка моего зала. А-а-а. Все понятно. Тот самый рилс с подготовки. Матвей стоит рядом с одним из тренирующихся у нас качков, который явно готовится к соревнованиям, и что-то ему объясняет. Показывает. Корректирует стойку. Дает советы по позингу… Его наставлений не слышно, потому что на видео наложена очередная завирусившаяся мелодия. Да и будем честны, на страницу зала в основном приходят посмотреть, а не послушать.

Даже я, признаюсь, грешна. Хотя с моей профдеформацией одним красивым телом привлечь внимание сложно. Впрочем, смотрю я отнюдь не на натертого автозагаром парня. Мое внимание почему-то целиком и полностью сосредоточено на Матвее. Это просто что-то нереальное — то, как он двигается, как уверенно держит внимание, как в целом себя ведет.

Я медленно выдыхаю. Ратников что-то говорит. Улыбается краешком губ. Качает головой, дескать, не так, и без всякого выпендрежа снимает футболку, чтобы показать, как надо… Поворачивается спиной к зеркалу, ставит стопы чуть шире плеч, носки врозь, ловит опору в пятках, мягко подкручивает таз, убирая лишний прогиб в пояснице, и разводит локти. Насколько я знаю, ни в каких соревнованиях сам Матвей не участвует. Но его широчайшие мышцы спины раскрываются веером, создавая тот самый «V»-силуэт, за который выступающие мужики готовы удавиться. Удерживая напряжение в нижней части широчайших, Ратников цепляет большую круглую, поджимает ромбовидные, отчего его спина становится плотной, как броня.

Невольно подаюсь ближе к экрану. Не знаю, какого черта со мной творится. Я видела это много раз. Но сейчас позор мне, позор! Я медленно облизываю губы и… И в ту же секунду за спиной раздаётся:

— Доброе утро…

Телефон вываливается из рук и падает на стол с глухим стуком, я дергаюсь, словно пойманный на горячем воришка, и резко оборачиваюсь.

Марина.

Стоит в дверях, сонная, растрёпанная, в моей футболке... Глаза ещё мутные после сна, но уже настороженные.

— Я не хотела вас пугать, — бормочет она, комкая в руках подол.

— Ничего страшного, — выдыхаю, подбирая телефон. Машинально блокирую экран. Сердце колотится так, будто я не рилс смотрела, а… Чёрт.

— Ты давно тут стоишь? — щурюсь.

— Нет. Только пришла. Я воды хотела.

Смотрит на меня как-то странно. Неуверенно. Явно не понимая, с какой стороны ко мне подступиться.

— Вода там, — киваю на кулер, отворачиваясь к кофемашине.

— Я могу завтрак сделать, — тут же оживает она. — Я умею. Правда.

— Верю, — отвечаю сухо. — Но давай без этого вот утреннего сервиса. Я сама справлюсь.

Марина замирает посреди кухни, явно не зная, куда себя деть. Потом всё-таки наливает воду, пьёт маленькими глотками, украдкой на меня поглядывая.

Оценивает. Пытается понять мое настроение.

— Ты какой кофе пьешь?

— Да мне все равно. — Я сощуриваюсь, что-то мне это напоминает. Сцену из фильма «Сбежавшая невеста», вот что. Только там героиня никак не могла определиться, в каком виде любит есть яйца. — Латте…

— К которому часу тебе в клуб? — спрашиваю, чтобы разбавить эту странную паузу.

— К девяти… Дина сказала, лучше пораньше прийти, чтобы… ну… не путаться.

— Логично, — киваю. — Я собираюсь двинуть сразу после завтрака. Поедешь со мной и подождешь там.

Марина не без облегчения выдыхает. И, наконец, замолкает. Да ладно! Она и так умеет? Хмыкаю. А я бы в кои веки поговорила, чтобы не думать о том, что со мной творится.

Быстро завтракаем протеиновым пудингом и собираемся на работу. Марина, слава тебе господи, надевает кроссовки. Могу себе представить, как она замахалась вчера в туфлях на шпильке.

— Твой-то не звонил?

— Нет, — сникает девушка.

— Позвонит. Он специально тебя мучает, катая на эмоциональных качелях. Не ведись.

Молчит. Это уже прогресс — вчера еще спорила.

До места идем пешком — погода чудная.

— На что сегодня планируете делать упор?

— На работу с программой. И знакомство с тренерами. Дина сказала, что мне не помешает наладить с ними контакт, — устав молчать, Марина выдает более обширный ответ, чем я рассчитывала. — С некоторыми я уже вчера познакомилась. С Иляной Викторовной, Андреем и Матвеем Сергеевичем. Дина сказала, он главный?

Хм… Значит, с Матвеем они все же виделись? Нет, я и не сомневалась. Не заметить нового администратора Ратников не мог. Но все же… Она просто так его упомянула?

— Матвей женат, — сощуриваюсь я. Мариша невинно хлопает глазками:

— Я знаю. У него кольцо. А вы почему вообще об этом упомянули? — подозрительно косится на меня девушка.

Так и хочется рявкнуть: «Потому что я дура!».

Во мне вспыхивает что-то, весьма напоминающее ревность. То ли к Маринке, то ли к долбаному кольцу, которое я, конечно, и раньше видела на пальце у Ратникова. Морщусь, не понимая, в какой момент изменилось мое отношение к этому аксессуару.

— Да просто, — пожимаю плечами. — Не твой клиент. Можно не тратить время, если ты вдруг думала переключиться.

Мариша хмурится.

— Я и не собиралась! Я Артема люблю.

— Да я шучу, — отмахиваюсь, ускоряя шаг.

Шучу. Конечно. Тогда с какого, простите, перепуга мне настолько не по себе?!

Сжимаю губы. Иду быстрее. Пытаюсь выровнять дыхание, но это не так-то просто. К счастью, из-за поворота показывается здание, в котором располагается мой клуб.

Захожу через черный вход. Киваю администратору, дорабатывающему ночную смену:

— Это Марина. Она стажируется. Займи её чем-то, пока Дина не пришла.

Родной кабинет встречает тишиной. Слава богу. Закрываю дверь. Снимаю с плеча сумку. Сажусь и сразу же открываю ноутбук. Работа! Вот что мне сейчас нужно. Цифры, отчёты, таблицы. Разбираю вчерашнюю выручку, просматриваю отчёты по персоналу, утверждаю расписание тренеров, отвечаю на письма. Темп нарастает, мысли выравниваются, дыхание возвращается в норму.

Стоит настроиться на рабочий лад, дверь без стука распахивается.

— О, вот ты где! — бодрый, до неприличия живой голос. Я поднимаю голову.

— Бабуль? — моргаю. — Ты никак передумала помирать?

Бабуля фыркает, словно я сказала какую-то глупость.

— Не дождёшься! — отрезает, проходя внутрь. — У меня на сегодня план: сначала «здоровая спина», потом бассейн, а потом мне, очевидно, придется прослушать лекцию твоей матери на тему: «Пять причин жить дальше». Но знаешь что? Ей бы самой найти мотивацию! Двадцать три года, как Самуил помер, а она все его не забудет. Где такое видано, ты мне скажи?

А что тут скажешь? Неопределенно пожимаю плечами.

— Заварить тебе кофе? Или перед тренировкой не стоит?

— Чего это?

— Вдруг давление поднимется?

— Мое давление, деточка, поднимают исключительно идиоты, — невозмутимо отрезает бабуля, усаживаясь в кресло и закидывая ногу на ногу. — Так что можешь не переживать, кофе тут ни при чем.

Я фыркаю и иду к кофемашине.

— Значит, двойной эспрессо? — шучу.

— Делай как себе, — машет она рукой. — Тебе явно нужно покрепче, как я погляжу.

— Очень смешно, — бурчу, засыпая зерна.

Достаю две чашки, ставлю их рядом.

— Кстати, — как бы между прочим, тянет бабуля. — Мы с Изольдой планируем вступить в твой новый клуб. Куда платить членские взносы и где выдают партбилет?

Округлив глаза, поворачиваюсь к бабуле.

— Ты про Клуб разбитых сердец? А вам-то что там делать?

— Как это что? — она искренне удивляется. — У меня, между прочим, опыт. Я три раза сердце разбивала, и два раза мне. Практика, так сказать. А матери твоей разбил сердце внезапный уход мужа. Ну… Это я уже повторяюсь.

— Бабуль, боюсь, ты не поняла. Это была шутка… Да и не обращался к нам никто! Провальная оказалась идея.

— Как это? А Марина? Такая девочка хорошая…

— Господи, а ее ты откуда знаешь?

— А кто, по-твоему, меня встречал? Разговорились с ней. Как она тебе благодарна, Ива! Говорит, ты буквально ей жизнь спасла этим самым клубом. А я ведь только спросила, как в него записаться!

— О боже! Да это же просто шутка. Шутка, бабуль! Понимаешь?

— Какие тут шутки? Вокруг столько несчастных людей! Очень поможет им твоя затея. Если что, мы с Изольдой в теме. И готовы делиться опытом.

— Мама тоже готова? — саркастично бросаю я.

— Ну-у-у… За компанию со мной чего не сделаешь, правда?

Бабуля подмигивает. Я закатываю глаза. Если честно, когда бабуля собирается помирать, она куда безопаснее для окружающих, чем когда вдруг решает жить долго и со вкусом. В такие периоды из неё начинает фонтанировать столько сомнительных инициатив, что впору не Клуб разбитых сердец открывать, а штаб по ликвидации последствий её жизнелюбия.

— Если вам нечем заняться, возьмите под свое крылышко Маришу. Не знаю, упомянула ли она, что ей негде жить?

— Ну, допустим, к себе я ее не пущу. Мне бы хоть твою мать выпихнуть. Где это видано, чтобы овдовевшая девушка шестидесяти лет жила со свекровью? Из-за этого ни у нее, ни у меня нет никакой личной жизни! — негодует бабуля. Я изо всех сил прикусываю язык, чтобы не брякнуть что-то вроде: «Да какая в восемьдесят лет личная жизнь?!». Потому что бабулю это смертельно обидит. Жизнь у нее о-го-го. Когда она не умирает, конечно.

— Ну, вы сами решайте, кто и с кем будет жить. Я тут вам не советчик. И, кстати, твоя тренировка вот-вот начнется.

— Ох ты же черт! Я побегу. Такой красавчик ее ведет… Он нравится мне гораздо больше той барышни, что была до него. Не вздумай ничего менять!

Я киваю. Муслим реально больше подходит для работы со старшим поколением. Он терпеливый, добрый, ну и привычный к приколам бабулек, которые регулярно ему строят глазки.

Минут через пятнадцать выхожу из-за стола, чтобы посмотреть на тренировку возрастной группы. В конце концов, там моя единственно оставшаяся в живых бабуля. А то, что она находится в зале, где сейчас, согласно данным тренерской программы, должен быть и Матвей — дело третье.

Я себя обманываю, да?

Да, блин…

Спускаюсь в зал. Музыка, звон блинов. Все знакомо до боли. И в то же время… как будто что-то не так. Музыка чуть громче, чуть ярче краски. Или это с моих глаз спала пелена?

Бабуля молоток. Стоит с прямой, как струна, спиной, что-то активно рассказывает Муслиму, а тот кивает с тем самым искренне заинтересованным выражением лица, которое так нравится старшему поколению.

Иду дальше и почти сразу ловлю ожог от чужого взгляда. Невольно замираю, готовая побиться об заклад, что знаю, кто на меня смотрит. Так и есть. Матвей. Стоит у стойки со штангами. Спокойный, собранный, как всегда. Но направленный на меня взгляд совсем… совсем новый. Тяжелый, прямой...

Мамочки! Чего это он?! Облизав губы, подхожу ближе, чтобы поздороваться. Потому что иначе это будет довольно странно выглядеть.

Подхожу, да, а чертовы ноги подкашиваются…

— Привет, — сиплю с широкой глупой улыбочкой.

— Привет. Не ждал тебя сегодня так рано. Ты вчера задержалась, — бросает, не повышая голоса.

Просто так. Как факт. Я на секунду теряюсь. Пристально вглядываясь в его бородатое лицо. Матвей отвечает мне все тем же тяжелым взглядом. О господи!

Машинально облизываю губы и, не думая, делаю еще один шаг к нему, гадая, могло ли случиться так, что мне не показалось, и за мной действительно наблюдал… он? И тогда логично, да, что дрочил он вовсе не на Марину!

«Ага! Как же», — усмехаюсь про себя.

С другой стороны, а почему нет? Я красивая и в хорошей форме. Он это видит. Более того, он знает, как я ее поддерживаю.

— Да мне же теперь некуда спешить, — улыбаюсь дрожащими губами. — Решила позаниматься.

Между нами будто натягивается что-то горячее и почти видимое. В этот раз — без всяких «показалось» искрит так, что впору нести огнетушитель.

Впервые так явно искрит…

Матвей медленно кивает, продолжая удерживать меня взглядом. От этого у меня внутри что-то екает, зажимается. Ну как что-то… Ясно же что, да? Вон и сердце бьётся одновременно где-то в горле и… там. В этом самом месте. Божечки.

Ну, почему он молчит? Это же совершенно невыносимо! И… неправильно.

— Ты, кажется, тоже, — сиплю.

— Что? — Матвей облизывает губы и неторопливо приглаживает бороду.

— Ну… задержался.

Едва отведя взгляд, на этой фразе он вновь резко поднимает ресницы. На дне его глаз мелькает что-то такое, от чего у меня в секунду напрочь сбивается дыхание, а мышцы внизу живота начинают яростно и болезненно пульсировать.

Матвей делает шаг ко мне. Казалось бы, он просто немного меняет свое положение в пространстве, но расстояние между нами сокращается радикально.

— Работа, — спокойно отвечает он. — Бывает.

Ага. Работа. Я видела, как он работал, да... Мои щеки отчаянно вспыхивают. Дыхание сбивается. Исходящий от его тела жар лижет мою кожу. И чтобы не сгореть, мне не мешало бы отойти, но отступать некуда — за спиной стойка с гантелями.

Черт.

— Ясно… — начинаю и запинаюсь. — Тогда ты сегодня тоже рано.

Я просто Капитан Очевидность! Ратников наклоняет голову к плечу, внимательно меня рассматривая.

— Еще бы. У меня персоналки с семи утра. Твоя новенькая все перепутала. Дина хватается за голову.

— Да-а-а? А я не в курсе.

Сердце делает странный кульбит. Хмурюсь в нелепой попытке продемонстрировать строгость.

— Значит, девочки решили, что все разрулят. — Он усмехается. Едва заметно. Краешком губ. А я ловлю себя на том, что залипаю. На его лице. На том, как двигается его челюсть, когда он сжимает зубы. На его белесых от магнезии пальцах, которыми он медитативно опять и опять водит по бороде.

Господи, да что со мной? Беги, Ива, беги! Но вместо этого я шутливо тычу Матвея кулачком в стальной пресс.

— Эх! Жаль… Ты, наверное, занят. А я хотела напроситься на персоналку. Что-то в последнее время у меня тянет слева.

Ива, твою мать! Что ты творишь?!

Ратников опускает взгляд. Я машинально провожу ладонью по заднице, обозначая «проблему».

— Тут? — в Матвее моментально включается профессионал. Собранный и готовый к действию. Но его взгляд… М-м-м.

— Ближе к подвздошной. Иногда в поясницу отдаёт, — пожимаю плечами, делая вид, что мне абсолютно всё равно, как близко он стоит.

Матвей хмыкает и кивает в сторону свободной зоны.

— Пойдем. Посмотрим, что ты опять делаешь не так.

— Что значит «опять»?! — притворно возмущаюсь я. Он жестом показывает на коврик.

— Сделай присед. Без веса. Как обычно работаешь.

Я опускаюсь, автоматически включая привычный паттерн. Колени мягко разводятся, таз уходит назад, корпус стабилен…

— Стоп.

Его ладонь касается моей задницы. В этом нет ничего особенного. Он трогает мышцу. У новичка Матюша бы спросил разрешения на такой вот контакт. Но со мной никакого разрешения давно не требуется — слишком часто он меня поправлял.

— Вот здесь ошибка.

— Серьёзно? — скептически тяну. — У меня идеальная техника.

— Ты не вовремя задействуешь стабилизаторы.

Его пальцы соскальзывают чуть выше тазовой кости. Касаясь почти невесомо. А меня будто насквозь прошивает.

— Почувствуй, — продолжает он. Легко сказать. Мне сейчас вообще не сосредоточиться! — Поперечная не держит. Из-за этого таз уходит в микроротацию. И нагрузку забирает на себя поясница.

Мне приходится сглотнуть:

— Да все она держит, — повторяю упрямо.

— Нет, — коротко.

Матвей чуть сильнее вдавливает пальцы, и я невольно напрягаюсь.

— Вот сейчас держишь. Потому что я сказал. А должна — автоматически.

Чёрт.

— Давай ещё раз. Но сначала…

Он обходит меня сзади. И это уже перебор.

— Рёбра вниз, — тихо велит Матюша, обжигая дыханием ухо. — Живот подбери, но сильно не зажимай. И не выталкивай таз.

На секунду закрываю глаза. Боже мой. Какого черта? Не так уж сильно у меня тянуло поясницу, чтобы сейчас терпеть весь этот кошмар! Соберись, Ива. Сама же напросилась! Пройди достойно через заслуженное испытание, и на будущее просто держись от него подальше!

Я делаю вдох, на выдохе собираю корпус, ловлю баланс и снова ухожу в присед.

— Уже лучше, — негромко.

Ладонь Матвея скользит чуть ниже, контролируя движение таза.

— Чувствуешь разницу?

Чувствую. Только не ту, о которой он говорит! Интересно, остается ли хоть крохотный шанс, что мы сможем вернуться к тому, что было?

— Угу, — сипло.

— Ну, вот и разобрались, — продолжает он.

— Да… — выдыхаю. — Спасибо.

Отступаю на шаг. Еще на один. Нужно отойти. Срочно. Потому что ещё секунда — и я окончательно потеряю контроль, выставив себя полной дурой!

В смятении отвожу взгляд. Как назло, как раз в этот момент в глаза бросается тонкий ободок у него на пальце. Меня словно кто-то за шкирку дергает и носом тычет: вот же, посмотри! И я смотрю, да. Просто во все глаза пялюсь.

Господи. Да какого черта вообще?!

Желудок неприятно сводит. Становится от самой себя тошно. Я резко отвожу взгляд. Стискиваю челюсти. «Ты что, правда сейчас вполне осознанно полезла на чужую территорию? Это же была чистой воды провокация, согласись, Ива! Да у тебя, блин, квалификация выше, чем у половины твоих тренеров вместе взятых. Ты прекрасно знаешь, что у тебя там происходит, и как это исправить».

И он знает. Конечно, знает. Что я знаю. И вот что Матюша про меня сейчас думает? Ничего хорошего — факт. Картина вырисовывается мерзкая. Меня передёргивает.

— Ну, я пойду, — лепечу, уже не глядя на него. Голос звучит незнакомо. Панически. И совсем непрофессионально.

Я разворачиваюсь и медленно отхожу, дыша поверхностно, как после спринта. Черт. Черт. Черт! Нужно срочно прийти в себя. Пока я не натворила еще больших глупостей. Пока не поздно. Пока происходящее между нами не стало чем-то, что уже не остановить.

Что там он говорил про Марину? Что она что-то напутала? Надо разобраться. Машу бабуле, которая делает свою тренировку в Смите, и выхожу прочь. Иду быстро. Кажется, если остановлюсь — догнавшие мысли меня прикончат.

Ресепшен встречает приглушенным гулом. Никакой суеты и толп. Люди готовы дорого платить за ощущение полного уединения и приватности.

И посреди всего — Марина. Стоит за стойкой, выпрямившись, как отличница у доски. Щёки розовые, глаза сияют, в одной руке телефон, в другой — планшет.

— Да, конечно, — кивает она в трубку. — Я всё записала, Сладкий.

Я замираю. Прямо на входе. Медленно поворачиваю голову. Администратор рядом с ней прикрывает уши и пару раз прикладывается об стол головой.

— Простите? — доносится из трубки мужской и очень… холодный голос.

Марина искренне улыбается.

— Говорю, я все записала, Сладкий Иван Игоревич на девять к Асмату…

— Сладков моя фамилия!

Я закрываю глаза. Господи, дай мне сил. Марина моргает.

— А… да? — она быстро листает клиентскую базу. — Ой… А у нас записано Сладкий… Но вы не переживайте! Я все исправлю! Всего хорошего.

Сцепив зубы, шагаю к ресепшену. Кладу ладони на стойку и наклоняюсь к Марише.

— Какой приятный мужчина, — радостно шепчет та, возвращая телефон на стол. — У него сегодня персоналка с Асматом вечером. Хотел перенести…

Я не знаю, смеяться мне или плакать. Сладков — не последний человек в правительстве. Мужчина со специфическим… кхм… «сладким» имиджем. За который он и получил свое прозвище среди тренеров. Так что если он не дай бог заподозрит, что это не опечатка…

— Марина, ты хоть представляешь, кого ты назвала Сладким? — цежу я, едва контролируя свои эмоции. А она в ответ, ты смотри, нахохливается!

— Нет! Но у меня в программе он записан именно так!

Черт! И не придраться. Кто-то из старичков, видно, в запаре, внес данные и забыл исправить, ну и получилось так, как получилось. Марина действительно не виновата. А еще она так искренне переживает о своем-не своем косяке, что на нее совершенно не получается злиться.

Для себя делаю пометку разобрать этот кейс и дать втык тому, кто чуть не подвел нас под монастырь.

— Ладно, — провожу ладонью по лицу. — Живи.

— Правда? — Мариша моментально расцветает.

— Пока да, — хмыкаю. — Дина, её еще рано ставить на звонки. Пусть пообвыкнется. Вас послушает.

Дина кивает так энергично, словно готова подписаться под этим распоряжением кровью.

Разговор прерывает появление еще одного нашего VIP-клиента. Хотя, наверное, проще сказать, кто у нас здесь не VIP. Мариша резвой козочкой вскакивает с места и… падает назад, удерживаемая крепкой рукой более опытной наставницы.

— Разве я не должна встретить гостя? — громким шепотом орет Мариша, и даже не спрашивайте меня, как у нее это получается.

— Этого не надо! — шикает на нее Дина.

— А почему? И как понять, кого надо, а кого нет?! — чуть не плачет Мариша.

— Просто запомнить. Их не так много. Тех, кого не надо встречать.

— Что это у него за прикол?

— Он мизогин. И социопат.

— Вот этот?! — Марина тычет Рамилю в спину. — Ничего себе. А так и не скажешь, что у него с головой непорядок.

— Боже, да тише ты! С головой у него как раз все окей. Он вундеркинд. Или что-то вроде того. Рамиль Шакиров… Не слышала?

— А что, я должна была?

— Ну, он довольно популярная личность. Крутой шахматист.

— А… — осторожно тянет Мариша. — И как это определяется?

Я приподнимаю бровь.

— В смысле?

— Ну… — она делает неопределённый жест рукой. — В теннисе, например, все ясно. Там первая ракетка мира, рейтинги, все дела… А тут? Шахматы. Он что… первая фигура?

Дина тихо фыркает. Я устало касаюсь гудящих висков подрагивающими пальцами.

— Почти угадала, — говорю. — У них тоже рейтинг.

— Значит, он на первом месте? — восторженно интересуется Мариша.

— Нет, сейчас на втором. А пару лет назад и вовсе опускался на третье. Вот когда он нам крови попил!

— То есть сейчас это еще не предел? — с опаской уточняет Марина, косясь ему вслед.

— Сейчас… — я прикидываю. — Да сейчас он просто душка, Мариша.

Дина прыскает.

— Нет, душкой Рамиль был, когда возглавил рейтинг, — добавляет она. — Он тогда даже здоровался…

— Ого. Ничего себе подвиг.

О-йо-йо! Что это было? Неужто сарказм? Выходит, не совсем Мариша того, да? Может показать зубки? Ловлю себя на том, что улыбаюсь. Теперь, когда я уверена, что Ратников запал вовсе не на Марину, она нравится мне гораздо больше. Ее активность и бесконечный энтузиазм кажутся мне почти терпимыми.

Ой, все!

Резко поворачиваюсь и чуть не врезаюсь в вернувшегося зачем-то Шакирова. Мне он кивает, девочек игнорирует полностью. Одно время я размышляла над тем, почему до меня он все же снисходит, и в конечном счете пришла к выводу, что так он отмечает мои заслуги на ниве спорта. То есть признает меня если не равной себе, то где-то около.

Говорю же, специфический человек.

Ведет взглядом по стойке, где у нас обычно лежат ключ-карты к шкафчикам. Вытаскивает из кармана свою, персональную. Очевидно, ту надо перепрошить — тут и к бабке ходить не надо. Дина проворно вытаскивает пластиковый прямоугольник из его холеных пальцев. И поскольку обращаться к гостю нельзя, а молчать как-то странно, говорит Марише:

— Смотри и запоминай. Это закрепленный за гостем ключ. Бывает, он размагничивается. Чтобы это исправить… — Щёлкает мышкой, открывая программу. — Вот тут выбираем шкафчик, потом прикладываем карту к считывателю… — Подносит карту к чёрному прямоугольнику. Тот коротко пищит. — …и всё готово.

Марина кивает с таким заносчивым видом, словно только что за пару секунд освоила курс по ядерной физике.

— Пожалуйста, — Дина протягивает карту Рамилю. — Прошу прощения за доставленные неудобства.

Он молча забирает ключ. Кивает и, ни слова не говоря, разворачивается и уходит. Как раз тогда, когда наша прибабахнутая Мариша выдает на гора:

— Здравствуйте, Рамиль. Хорошей вам тренировки.

Рамиль притормаживает на секунду и, так ничего не сказав, уходит к раздевалкам.

— Не смей! — рычу я.

— Что? — хлопает глазками Мариша. — Я просто поздоровалась. Это банальная вежливость.

— Что для тебя вежливость, то для него не существует. Шакиров вежливость отрицает как явление. Усвоила? Еще раз услышу — вылетишь на улицу.

Вот же мелкая провокаторша! Зачем я с ней связалась?

Возвращаюсь в кабинет. Нагружаю себя так, что мама не горюй. Есть один верный способ переключиться — заглянуть в график платежей по кредиту, взятому под бизнес. С головой погружаюсь в дела. Отвлекает звонок телефона. Ярик…

Делаю глубокий вдох и на какое-то время задерживаю воздух в легких. Наверное, нужно ответить, да? Мы же взрослые люди, которые три года жили вместе. Мало ли что ему надо.

— Алло.

— Привет, Ив…

— Привет. Просто так звонишь? Или по делу?

— Звоню, чтобы услышать. Херово мне без тебя. Хоть вешайся.

— Это пройдет, — фыркаю я, — Маша...

— Да плевать мне на твою Машу! Это ошибка. Просто ошибка, ну!

— Ярик, я тебе все сказала. Ты взрослый мужик. Наворотил дел — разгребай последствия, — замечаю как-то устало. — Не те у нас отношения, чтобы такое прощать. Был бы у нас долгий брак за плечами, сожрали бы мы с тобой не один пуд соли, вырастили бы детей, поднялись бы вместе, я бы еще подумала… А так. Прости. И не звони больше. Не ставь меня в неловкое положение.

С той стороны повисает пауза. Тяжёлая и глухая.

— Понял, — тихо отзывается Ярик. — Просто…

— Ну что еще?!

— Ничего! — он шумно выдыхает. — Я у тебя кроссовки оставил. Черные беговые. Хочу подъехать забрать. В восемь нормально будет?

Прикрываю глаза. Господи. Три года жизни свелись к поношенным кроссовкам.

— Прости. Я психанула, что Нюша плохо убралась, и выкинула их в подъезд. Не думаю, что они «живы». Могу компенсировать ущерб.

— Совсем меня за лоха держишь?!

— Почему? — притворно удивляюсь я. — Я действительно их выбросила.

— Думаешь, мне от тебя лишь бабки нужны? Ну ты и… с-с-с-с-с…

Отбиваю, прежде чем он произносит «сука».

Закусываю губу. Если быть откровенной, я действительно хотела его задеть. И добилась своего. Вот только от этого ни черта не легче. Впрочем, у предательства Ярослава все же есть один жирный плюс. Мне теперь совершенно не нужно париться по поводу внешности из страха, что кто-то назовет меня его мамочкой. Вот где реальное облегчение.

Или же я себя просто обманываю, ища хоть какие-то плюсы в случившемся.

Возвращаюсь к работе. Проходит еще пара часов, прежде чем меня срочно вызывают на ресепшен.

— Ну, Мариша, если это опять ты… — бормочу под нос, спеша так, что развеваются волосы. У входа в холл запинаюсь. Потому что вижу Машку.

— Я вам еще раз повторяю. Ваша клубная карта аннулирована.

— Я тоже повторяю! Этого не может быть, — злится крестница, сжимая кулачки.

— Еще как может, — вставляю я, обращая на себя внимание всех присутствующих. Удивительное дело. Выходит, Машка совсем непрошибаемая? Думает, может делать любые подлости, а я их прощу? Это вряд ли. Возможно, когда-нибудь. Со временем. Но точно не сейчас, когда боль от ее предательства так сильна.

— Так, да? — подпирает бока Машуля.

— Да, — киваю.

— Да что я такого сделала?! Он бы все равно тебя бросил, ну как ты не понимаешь?! Он же молодой, красивый… А ты… Ты ему всю жизнь испортила!

В зале будто кто-то приглушает фоновый звук, отчего слова Маши звучат оглушительно громко.

Я трясу головой. Дыхание сбивается, становится тяжелым, рваным. Смотрю на эту глупую злую девочку… Девочку, которую я держала на руках, когда у нее лезли первые зубы. Которую отпаивала теплым молоком с медом, когда она кашляла ночами. Которую тащила за руку в школу, когда Лерка уходила в ночную. Которую прикрывала перед матерью. Которую… любила, ну если и не как дочь, то как-то очень на то похоже.

Господи.

Я ведь правда ее любила. Я и сейчас люблю. Ведь если бы не любила, то залепила бы ей пощечину и вытолкала взашей. Вместо этого, шокированная, я выдыхаю:

— Маш…

Она дергает плечом.

— Что «Маш»? — отвечает зло. — Я правду говорю! Кто это сделает, если не я? Просто открой глаза! — она чуть не плачет. — Ты же… просто жалкая! И д-доступная. Вот.

Боже мой. Как это унизительно. Я думала… Не знаю. У меня и мысли не было, что в ее глазах я выгляжу так.

— Выметайся, — говорю спокойно. И от этого спокойствия у самой внутри что-то холодеет.

Машка моргает.

— Чего?

— Пошла вон, говорю. — Медленно. Четко. По слогам.

Маша сжимает кулаки.

— Я пойду! А ты с кем останешься?! С очередным мальчиком?

Удар вряд ли обдуманный. Но точный, зараза. Прямо под дых.

Я на секунду закрываю глаза. Чтобы… не знаю. Просто отдышаться. Не сорваться, напихав ей полную панамку, как хочется. Не оттаскать за волосы, на окрашивание которых в прошлом месяце я собственноручно выделила двадцать тысяч, как добрая фея-крестная. Не заорать: «Как ты можешь?! С той, кто тебе как вторая мать? Что ты, блядь, за чудовище?!».

— Дина, — не глядя, произношу я. — Проводи гостью к выходу.

— Я сама уйду! — вскидывается Машка, отшатываясь. В ее глазах слезы. Слезы…

Наверное, я тоже неправа, когда ее демонизирую. Машка просто молодая очень. Молодость эгоистична. И в этом нет даже злого умысла. Просто на старте жизни кажется, что все крутится вокруг тебя. Ты не думаешь, сколько твои слова причиняют боли. Не примеряешь ситуацию на себя. Не тормозишь, если тебя несет. Потому что у тебя еще нет внутри этого стоп-крана. Его жизнь потом ставит. А пока ты просто прешь напролом, потому что тебе надо. Потому что тебе хочется. Потому что тебе мешают. Вот и для Машки сейчас главное — она сама. Ее чувства. Ее любовь. Ее правда. И, наверное, это нормально. Так и должно быть. Со временем жизнь ее всему научит… Просто… Как-то тяжко выступать в роли научного пособия.

Провожу ладонью по лицу, стряхивая остатки этого разговора. Интересно, а если бы молодого любовника завела Лера, Машку бы и это не смутило?

Не хочу об этом думать. Мерзко.

— Ива, можно тебя на минутку? — раздается зычный голос Матвея.

Я резко оборачиваюсь. Слышал? Похоже на то. И, как всегда, оказался рядом в самый сложный момент!

— Конечно. Работаем, девочки…

Иду, глядя точно между лопаток Матюши. Это место кажется самым безопасным. Он заводит меня в свой кабинет. Сразу идет к кофейному столику.

— Слышал?

— Угу.

— И что скажешь?

— Жутко избалованная девица. По заднице бы ей дать.

— Фи, святой отец. Не наши методы, — храбрюсь я, а он на меня из-под бровей смотрит. — Чего? — развязно ухмыляюсь.

— Да вот думаю, когда тебе надоест прикалываться над этой частью моей жизни.

— Прости. Никогда не думала, что тебя это задевает.

— Не задевает, скорее… Заставляет о многом задуматься, — Матвей чуть сощуривается. Тут, конечно, не мешало бы уточнить, о чем? Но мои мысли возвращаются к безобразной сцене на ресепшене. Может, не надо было обнулять Машкину клубную карту? Как-то это мелочно. С другой стороны, если бы я этого не сделала, Маша и дальше жила бы с уверенностью, что может безнаказанно творить что угодно.

Будет ей урок.

Да и… Если честно, не могу я ее пока видеть.

Не хочу.

— Что думаешь делать?

— Жить, — пожимаю плечами. — Выпилиться я всегда успею.

— Отличный план. Тогда, может, начнем с прогулки?

— Зовешь меня погулять? — не скрывая удивления, вскидываю брови.

— Почему нет? Погода шикарная, а мы света божьего не видим с этой работой. Кстати, благодаря Марише у меня освободился вечер.

Хочется спросить, почему бы ему не провести этот вечер с семьей. Но эгоистично помалкиваю. Мне с Матвеем хорошо. Он один может меня отвлечь от затягивающей все сильнее апатии. Вон как вчера у него получилось! Ха-ха…

Пожимаю плечами:

— Пойдем.

— Отлично. Переоденусь только.

Он открывает шкаф и начинает быстро переодеваться, спрятавшись от меня за дверью. Я почему-то опять смущаюсь. И потому принимаюсь разглядывать его кабинет так, будто впервые вижу. Чисто. Лаконично. Хорошо. На стене пара не слишком бросающихся в глаза образов. Надо же… Я никогда не спрашивала, как Матвей пришел к богу. И сейчас вдруг ловлю себя на том, что хочу спросить. Не из вежливости. И не ради того, чтобы поддержать разговор. А потому что в нем есть какая-то внутренняя логика, которую я никак не могу понять. Он слишком живой для человека, который обитает среди чужой боли. И слишком эмпатичный для того, чтобы от нее отстраниться.

Ратников выходит первым, придерживая для меня дверь. Я прохожу мимо, стараясь не задеть его плечом, и всё равно задеваю — едва-едва и абсолютно не специально. Телом проходит волна дрожи. Зря, наверное, это все… Ой, зря. Но не отказываться же на полдороги.

На улице весна. Хоть что-то радует. Солнце бьет в глаза, вызывая синтез какого-то гормона, не позволяющего свалиться в депрессию. Ветерок бодрит. Город будто только что проснулся и ещё не успел натянуть на себя привычную циничную маску. Старые вывески, узкие тротуары, кованые перила балкончиков навевают на меня чувство щемящей ностальгии…

Под ногами — плитка, местами неровная, с выбоинами, в которых после дождя собираются лужицы. Матвей осторожно придерживает меня за локоть. Думает, я убьюсь на этих колдобинах? Или ему просто приятно меня касаться?

Нет, не хочу об этом думать! Это неправильно.

Неторопливо шагаем дальше. Слева — кофейня с распахнутой настежь дверью. Запах свежего кофе вытекает на улицу, смешиваясь со смолистым ароматом только-только распустившихся кленов. Сворачиваем сразу за этим домом, петляя по старым улочкам. Сколько судеб видели эти дома… И сколько еще увидят. Веду взглядом выше — кругом купола соборов и многочисленных церквей, изобилующих в центре. Кошусь на Матвея.

— Давай зайдем?

— Хочешь зайти в храм?

— Почему нет?

— Пойдем.

Матвей не задерживается, распахивает передо мной ворота. Меня почему-то веселит, что даже на подходе к храму препятствия. Снимаю с шеи легкий шарф и повязываю на голову под удивлённым взглядом Матюши. Что? Не такая уж я и темная!

— Я знаю, что нужно покрыться, — закатываю глаза. — Однажды меня просветили, знаешь ли. Да так, что у меня с тех пор моральная травма.

— Дай угадаю. Бабушка, стоящая на свечах?

— Что? Распространенная история? — удивляюсь я.

— Да это наша беда, Ива. Священники из кожи вон лезут, чтобы расширить паству, а эти с порога распугивают потенциальных прихожан.

— Им бы действительно не мешало прокачаться в работе с клиентами. Ну, или поставить на вход тебя, — тычу Матвея в бок локтем.

— Почему меня? — удивляется он.

— Потому что ты — красавчик, Матюша. К вам толпой стар и млад повалит, — выпаливаю без задней мысли, а потом только понимаю, что сказала. И хотя я не в первый раз Матвея нахваливаю, после той сцены в душе все воспринимается совершенно не так, как раньше.

— Я тебе нравлюсь? — интересуется Ратников в лоб. Я округляю рот. Это еще что за вопросы? Глаза бегают. Мысли путаются. Но тут, слава те господи, дверь в храм открывается, выпуская на лестницу, где мы застыли, пожилую тучную бабушку.

— Ох, отец Матвей, благословите!

Чего?! Это его храм? Я чуть отшатываюсь, как будто нас сейчас начнут крестить оптом. Подбираюсь, как на смотринах. Хотя какого… «Черта» говорить нельзя, да? А «фига»? «Какого фига» можно?

В панике даже не слышу, что отвечает Матвей. Но краем глаза замечаю, как он нехотя подает руку, а бабулька прижимается к ней губами и только потом замечает меня. И вот этот взгляд… Как рентген, сканер и суд Божий в одном флаконе. Стою, как школьница, которую поймали на курении за гаражами.

— Спаси вас Господи, — бормочет она, но смотрит так, будто у Господа ко мне накопились вопросы. Стою дура дурой. Еще не хватало, чтобы про нас чего-то такого подумали. А бабулька уходит, тяжело переваливаясь вниз по ступенькам.

Чувствуя себя весьма странно! Может, потому, что образ Ратникова никак не вяжется с тем, что сейчас произошло. На нем ведь вполне обычная одежда. Джинсы там, поло, ветровка. И вообще он с этой своей холеной бородой больше похож на хипстера, чем на дьякона. А ему ручки целуют. М-да.

— Ну, чего стоишь? Передумала?

Мученически скривившись под его почему-то веселым взглядом, трясу головой. Дескать, нет. Что, я малохольная какая?

— Тогда проходи. Пока Марфа из свечной лавки отошла, ты в безопасности.

...Я захожу в храм, как на профилактический прием к стоматологу: вроде сама пришла, никто силком не тащил, как будто бы есть потребность, а все равно хочется в последний момент сбежать.

Правда, стоит переступить порог, как все меняется. Меня обнимает блаженная тишина. Фоновый гул, к которому я уже адаптировалась настолько, что перестала его замечать, исчезает вовсе. Я стою, прикрыв глаза, привыкая к этому состоянию.

— Нравится? — тихо спрашивает Матвей. В пространстве храма его голос звучит как-то совершенно особенно.

— Пока не знаю, — тоже шепчу. — Но сбежать уже не хочется.

Матвей едва заметно усмехается и проходит дальше. И сейчас он тоже совсем другой. Его движения становятся более плавными и расслабленными. Он быстро крестится и идет поближе к иконам у алтаря, туда, куда я сама пока не решаюсь приблизиться. Остаюсь чуть в стороне, продолжая наблюдать за Ратниковым. Наблюдать со всем вниманием, да, ведь я его никогда не видела в этой роли. Более того, я в ней его даже представляла слабо. Настолько чужеродной она мне казалась. А теперь смотрю и понимаю, как же я ошибалась!

Матвей делает поклон, касается лбом пола, выпрямляется и повторяет это дело еще два раза. И так органичен он в этом… То ли смирении. То ли покорности… Даже в этих джинсах и модной крутке органичен… Мне становится по-детски обидно, что он так долго скрывал от меня эту свою многослойность, что я совершенно не знала его таким!

Закусив щеку, подхожу к подсвечнику. Смотрю на тонкие восковые свечи, пытаясь вспомнить, что вообще делают в таких случаях. Кажется, надо поставить за здравие и за упокой.

Я беру пару свечей и начинаю ставить за всех по очереди.

За маму. Потому что она, несмотря на весь свой цинизм, слишком увязла в горе.

За бабулю. Этой вообще не помешает персональная бронь на долгую жизнь.

За Маришу. Господи, вот уж кто и правда нуждается в небесной поддержке.

Даже заношу руку, чтобы поставить свечу за Машку. Если честно, за нее мне сейчас молиться совсем не хочется. А скорее наоборот! Хочется, чтобы жизнь ей быстренько и доходчиво объяснила пару базовых истин. Но, наверное, именно поэтому и стоит за нее попросить, да?

Вздыхаю и все-таки зажигаю свечу.

А вот за Ярика я молиться не собираюсь из принципа. Пусть скажет спасибо, что я за упокой свечей не наставила, да… Другая на моем месте могла бы.

Последней зажигаю свечу, прося за себя. Рука немного дрожит, а на глазах выступают слезы. Но знаете, после почему-то действительно становится легче. Конечно, не настолько, чтобы я, выйдя отсюда, простила все человечество оптом, нет. Но все же меня не покидает ощущение, что там, где до этого копились обиды, злость и усталость от жизни, освободилось место для более приятных эмоций.

Крещусь, повторяя за Матюшей, как вдруг в храм возвращается Марфа. Шаркая по полу, она прокладывает путь к «моему» подсвечнику и начинает ловко выковыривать воск, и зачем-то переставлять свечи. Ткань ее одежды шуршит, скребок звякает… Окутавшая меня магия мгновенно испаряется. Взвивается к потолку, как дымок от затушенных ею огарков, и тает.

Перевожу беспомощный взгляд на Матвея, а он, почувствовав, что меня нужно спасать, оборачивает. В его отрешенных глазах искрятся смешинки. Он отвешивает последний поклон и решительно подходит ко мне.

— Ну, ты чего сдулась? Марфа тебя не обидит. У нее сегодня хорошее настроение.

Кошусь на Марфу, которая в этот момент так яростно ковыряет специальным ножичком оплавленный воск, будто лично мстит ему за все грехи человечества.

— Это хорошее?

— Для Марфы — почти благодать.

Я закусываю губу, чтобы не заржать посреди храма, и все же тихонько фыркаю. Спасибо, Марфа. Сервис, конечно, местами хромает, но в целом мой опыт посещения храма можно назвать даже позитивным.

Матвей кивает на дверь, и мы выходим на улицу. Я поправляю шарф на голове, почему-то не спеша его снять. Шагая рядом, спускаемся по ступеням. Матвей выглядит умиротворенным, но слегка настороженным. И почему-то мне опять становится интересно. Не про церковь даже. Про него. Как он вообще уверовал? Что должно было случиться с таким, как он, крутым мужиком, чтобы тот пришел к богу? Ведь, согласитесь, обычно они ходят совершенно другими тропами…

Искоса на него пялюсь. Спросить? Нет? А почему нет, собственно? Что в этом, в конце концов, такого?

— Что? — косится на меня Ратников.

— Да так… — мнусь, но, как обычно, недолго. — Можно вопрос?

— Попробуй.

— Ты… — я запинаюсь, сама не ожидая, что это вдруг станет настолько сложным. — Ты всегда был таким? — «О боги, Ива, ну каким — таким?! Что ты блеешь?» — злюсь на себя! — Ну, в смысле — ты из набожной семьи? Или это приобретённое?

Матвей не спешит отвечать. Идет, глядя себе под ноги. А на его скулах вздуваются желваки. По его реакции понимаю, что простого ответа на свой вопрос я не услышу. Не факт, что Матюша вообще ответит. Похоже, зря я спросила, да?

— Нет, — говорит он, наконец. — Не из набожной. В храм я пришел в сознательном возрасте.

— Как все нормальные люди, после тридцати? — пытаюсь отшутиться я. — Кризис, поиск смысла, вот это всё?

Он останавливается. И я понимаю, что сейчас, возможно, стоило бы заткнуться. Потому что он явно не настроен на шутливую пикировку.

— Я пришел в церковь после гибели сына.

Шок! Вот, что я испытываю. «Какого еще сына?» — про себя чуть не плачу я. Сколько я знаю Ратникова? Двенадцать лет! Знаю… и не знаю, выходит. Почему так? Потому что он не хотел делиться, или потому что я была слишком зациклена на себе и не видела дальше своего носа?

— Прости… — выдыхаю я. — Я… Я не знала. Ты никогда не говорил…

Он отмахивается от меня, делая вид, что его мои слова ничуть не задели, и идёт дальше. Я машинально устремляюсь за ним, но теперь уже не знаю, куда деть руки и о чем говорить. Все мои вопросы, шутки, подколы вдруг становятся до ужаса неуместными. А жалость ему не нужна — тут и к бабке ходить не надо.

— Как это случилось? — всё же интересуюсь я.

Матвей на меня не смотрит.

— Он утонул, — говорит так же ровно. — На отдыхе. В бассейне.

Я спотыкаюсь на ровном месте.

— В бассейне?..

— Это был… — он на секунду замолкает, подбирая слова. — Тот случай, когда вроде бы всё под контролем. Закрытая территория. Двери. Камеры. Родители. Куча нянек…

Он чуть усмехается, да только нет веселья в этой улыбке!

— И всё равно — как-то он умудрился открыть дверь бунгало. Мы до сих пор не понимаем как.

Я молчу. Потому что любые слова сейчас прозвучат фальшиво. «Соболезную»? — слишком формально. «Это ужасно»? — слишком очевидно. «Мне жаль»? — А что это меняет?

— В этом никто не виноват, — добавляет он, как будто заранее отвечая на мой невысказанный вопрос. — Просто так вышло.

В этой фразе столько усилия, что я вдруг понимаю: он повторял её себе много раз. И винил себя! Несмотря ни на что, винил…

Мы идём молча. Впервые за всё время, что я его знаю, мне рядом с Ратниковым не по себе. Потому что я вдруг вижу совсем не того Матвея, которого знала столько лет. Что-то меня цепляет в нем. Что-то такое, к чему у меня нет ни привычки, ни защиты, ни иммунитета.

— Поэтому вы… — начинаю я и сама понимаю, что лезу туда, куда, возможно, не стоит. — Вы так долго не хотели ещё детей?

Матвей странно на меня косится.

— Мы?

— Ну… Вы с женой.

Он открывает рот для ответа, но в этот момент у меня в кармане начинает звонить телефон. Я вздрагиваю. Спешно тот достаю, чтобы вырубить неуместно жизнерадостную мелодию. Но на экране высвечивается «Бабуля», и… Чёрт!

Я поднимаю взгляд на Матвея:

— Извини… — шепчу. — Это бабушка. Вдруг что.

Он благосклонно кивает. Отойдя на пару шагов, я принимаю вызов, всё ещё чувствуя на себе его взгляд и понимая, что разговор, который только что начался, мы так и не закончили.

— Ива! Ну, ты куда пропала? — бабулин голос в трубке звучит так, будто я не с работы ушла, а сбежала из колонии строгого режима.

Автоматически отвожу телефон от уха и морщусь.

— В смысле — куда? — бормочу, оглядываясь на Матвея. — Ушла, и все. Я должна отчитываться?

— Как это — ушла? — с нажимом уточняет бабушка. — А как же Мариночка?!

И тут я прозреваю, м-да. Мариночка… Вот же черт! Языком чесать я, конечно, горазда, но правда в том, что вряд ли я смогу выставить эту девицу на улицу.

— И наш клуб?! — продолжает бабуля, не давая мне и слова вставить. — Мы сегодня решили собраться на первое заседание! Ты забыла?

Закусываю губу. Перевожу взгляд на Матвея. Тот смотрит на меня, все прекрасно слыша, и, что самое обидное, улыбается. Или не обидно… Уж лучше так, чем как за минуту до этого.

— Немедленно возвращайся! — подытоживает бабуля. — Или лучше мы к тебе… Чего по два раза ходить?

Я поднимаю вопросительный взгляд на Ратникова.

— Похоже, наша прогулка накрылась.

Он тихо хмыкает.

— Значит, пойдем, тебя провожу.

Мы разворачиваемся и чуть прибавляем шаг. Неловко и мне, и Матвею. Я честно в первый раз в такой ситуации, и потому совершенно не понимаю, что делать. Ведь если спустя столько лет они с женой все же решили родить ребеночка, значит, они смогли пережить свое горе, так? Остается за них от души порадоваться и… отступить. В этой ситуации совершенно неправильно то, что мы с Матюшей столько времени проводим вместе! Особенно теперь, когда что-то внутри меня в отношении него сдвинулось... куда-то совсем не туда. Неплохо бы дать себе время, чтобы как-то это осмыслить. Наверняка же это какое-то временное помешательство. А может, виной всему гормоны. Или весна. Или перегруз нервной системы. Наложилось одно на другое — и вот тебе, Ива, пожалуйста…

Словом, нужно срочно это все прекращать. Держать чёткую дистанцию. Без этих «ой, случайно пересеклись», «ой, ну мы же просто поговорили». Нет. Минимум контакта. Жаль, их нельзя свести на нет вовсе и не вызвать его подозрения.

А еще поменьше на него пялиться. И не думать о нем... В идеале вообще никогда. Потому что стоит только начать, и всё, поехали: «а почему он так сказал», «а что он имел в виду», «а вот тогда в храме…». Нет. Стоп. Это не приведет ни к чему хорошему.

Просто держать у себя в голове, что у него семья. Беременная жена и жизнь, в которую я не вписываюсь ни при каких раскладах.

Он — не моя история. Не моя. И точка.

Я глубже вдыхаю звенящий весенний воздух в надежде остыть.

— Ты из-за моей истории притихла? — бросает Матвей. — Брось. Давно это было. Я уже переболел.

— Ты да, — невнятно бормочу я, намекая на то, что он, может, и переболел, а я только узнала диагноз. Да, понятно, что я и на один процент не переживаю эту историю так, как он в свое время. Но мне все равно как-то нужно это осмыслить. — И все-таки странно.

— Что именно?

— То, что ты пришел к богу. Я бы, напротив, озлобилась. Потому что если он такой всемогущий, то где же он был, когда это случилось?

— Он был рядом, Ива. И переживал случившееся вместе с нами.

Я открываю рот. И тут же захлопываю, потому что озвученная Матвеем мысль, если подумать, оказывается гораздо более глубокой, чем может показаться на первый взгляд.

— Как его звали?

— Андрей.

— Мне очень жаль.

Вразрез со всеми обещаниями, что успела себе надавать, пока мы шли, беру Матвея за руку и осторожно сжимаю пальцы. Он тут же перехватывает инициативу. Моя ладонь тонет в его. Тыльной стороной ощущаю камушки твердых мозолей… Тепло. И так хорошо от этого, что размыкать наши руки совсем не хочется. Но ведь… обещания. Да. Ива, соберись! Криво улыбнувшись, хочу так и сделать, но… Он не отпускает. И до дома мы идем, держась за руки.

Будем честны, идея собраться на заседание клуба у меня дома показалась мне дерьмовой изначально. А уж когда эта гопкомпания ввалилась ко мне в квартиру…

— Я всё равно не понимаю, зачем это, — фыркает мама, аккуратно снимая плащ.

— Спроси у бабушки, — пожимаю плечами я.

— Ну, вообще-то Клуб разбитых сердец организовала ты, — справедливо замечает маман.

— Я была не в себе. Мне было плохо…

— Ох, малышка… Нужно было просто дать себе время переболеть.

— Кто бы говорил! — бурчит бабуля.

— Клара, у меня все в порядке! Ну, сколько мне еще это повторять? — психует мама, автоматически поправляя вазу. — И с сердцем, и с головой. Хоть убей не пойму, почему ты решила, что если у меня нет мужика, то и счастья нету!

— Потому что одно тесно связано с другим! — рявкает бабуля в ответ. Мама упрямо молчит, я перевожу взгляд на топчущуюся в дверях Маришу, до которой, похоже, начало доходить, куда она попала.

— Мариш, проходи. Чего застыла? У нас тут семейный кружок токсичной поддержки. Присоединяйся.

Мариша слабо улыбается и садится за стол, обнимая пустую кружку, которую я приготовила, чтобы разлить чай — не на сухую же нам сидеть. Замечаю, что ноготь у нее на указательном пальце обглодан почти до мяса.

— К сожалению, Клара Романова, лично я не могу с вами согласиться. У меня все беды как раз от мужчины, — вздыхает Мариша, вроде и не желая перечить старшему, но в то же время имея непреодолимую потребность высказаться.

— Ну, какой твой Артём мужчина? — снисходительно похлопывает Маришу по руке бабуля. — Так, маменькин сынок. Настоящий мужчина живет своей головой. Даже если родители выступают категорически против его выбора.

— Точно, — подает мама голос, — Клара Романовна знает, о чем говорит, — указывая на себя двумя большими пальцами

— Серьезно? — застываю наперевес с заварочным чайничком. — Бабуль, ты была против мамы?!

Бабушка снисходительно фыркает, устраиваясь в кресле поудобнее, словно сейчас не кухонные разборки намечаются, а минимум лекция по семейной психологии.

— Я ошибалась, — заявляет она с достоинством. — И могу это признать, в отличие от некоторых. Но не все способны на такую осознанность. Цените.

Мариша кивает каким-то своим мыслям и пускается в долгие пространственные объяснения о том, что вообще-то ее Тёмочка не так плох. И не замечает, что противоречит сама себе. Рассказ Мариши слушаю лишь для того, чтобы отвлечься от собственных проблем. В конце концов, вот у кого реально хреновая ситуация. Ни образования, ни жилья, ни заначки на черный день. На фоне этой дурынды мои проблемы в личной жизни кажутся не такими уж и нерешаемыми.

Маришин рассказ прерывает негромкое похрапывание.

— Как неделикатно! Прямо посреди чужой личной драмы… — потешается мама над прикорнувшей бабушкой. Марина, ничуть не смутившись, прыскает в ладошку. — И этот человек вещал мне об эмпатии!

— Ладно тебе, мам. Неизвестно, что с нами будет в восемьдесят.

— И не поспоришь. Но если я начну совать свой нос в твою жизнь — лучше пристрели меня, — мама поджимает губы. Бабуля в ответ всхрапывает чуть громче. Переворачивает голову на другой бок и бормочет что-то невнятное.

— Ну не знаю, — вздыхаю я. — В ее словах есть доля правды. Ты действительно слишком долго одна. Может, тебе познакомиться с кем-то?

— Не надо мне с кем-то! И вообще, когда же вы с бабулей поймете, что лучше быть одной, чем с кем попало! — озвучивает довольно банальную истину моя бестактная мать. Мариша округляет глаза, будто услышала некое божественное откровение.

— Как хорошо сказано, Изольда Юрьевна!

— Ну, вот и подумай об этом как следует. Из твоего рассказа очевидно, что Артёмчик твой — то еще говно.

— Мама! — делаю жест «рука-лицо».

— А что? У тебя другое мнение? — удивляется та.

— Да нет. Просто… У каждого человека есть свои недостатки. Не бывает идеальных мужчин. Так что надо выбирать того, с чьими несовершенствами ты готова мириться.

Я хмыкаю, машинально пододвигая к Марише сахарницу, хотя она так и не притронулась к чаю.

— Ключевое слово — «готова», — вставляет мать. — А не «вынуждена».

Мариша на секунду замирает, словно примеряет эту мысль на себя. Не очень удачно, судя по выражению лица.

— Я не вынуждена, — упрямо возражает она. — Я понимаю, что идеальных не бывает.

— Все так, — легко соглашается мама. — Но и откровенно бракованных никто не отменял.

— Мам!

— Что «мам»? Если мужчина не может определиться, нужна ты ему или нет — это не «недостаток». Это диагноз.

Ну, тут я с ней, конечно, согласна. Поэтому пожимаю плечами:

— Мама в диагнозах разбирается. Она патологоанатом.

Мариша округляет глаза и сует в рот обглоданный палец. Бью ее по руке, чтобы она оставила эту дурную привычку! Мариша отвечает мне обиженным взглядом.

— Не смей.

Бабуля в углу издает протяжное «хррр». Мы синхронно поворачиваем к ней головы.

— Вот, — кивает мама. — Даже Клара со мной согласна. Надо ее будить и ехать домой. Первое заседание Клуба разбитых сердец официально объявляю закрытым.

Бамс ложкой по столу! Бабуля подпрыгивает.

— А? Что?

— Говорю, ты полностью права. Будем домой собираться. Завтра рано вставать.

Бабуля качает головой. Она ни за что не признает, что понятия не имеет, о чем идет речь. Поэтому соглашается с предложением матери, даже не пикнув.

Перевожу взгляд на Маришу:

— Ты с ними?

— Не-е-ет, Ива. Даже не думай. У нас не развернуться. А у тебя свободная спальня. Или… — мама оглядывается, — Марина тебе помешает? — добавляет шепотом.

— А ты сомневаешься? — недоумеваю я. Да, получается некрасиво — говорить о Марише, будто ее тут нет, но я же предупреждала! Одна ночь — и все. Баста. Я не благотворительный фонд, не ночлежка и не кризисный центр.

— Слушай, — мама оттесняет меня в коридор. — Я, конечно, понимаю, у тебя хреновый этап, но это не повод лезть в чужую семью, Ив. Да ты и сама об этом пожалеешь, когда немного придешь в себя!

Гляжу на маман, округлив глаза.

— Ты сейчас про что вообще?

— Про вас с Матюшей, конечно! Что, мы не видели, как вы с ним за ручку шли? Нет, Ива, ты не подумай, я не собираюсь учить тебя жизни, но… Куда ты лезешь?! Парень он хороший, по-женски я тебя даже понимаю. Однако жену Матвей ни за что не бросит. Попам это нельзя! А роль любовницы…

— Так-так-так! — в полном шоке затыкаю уши и принимаюсь отчаянно трясти головой. — Пожалуйста, остановись! Между нами с Матвеем ничего нет! Как ты могла подумать… Что я… Что он…

Я настолько возмущена, что еще чуть-чуть, и у меня из ноздрей дым повалит! Делаю шаг назад и врезаюсь в бабушку. Эта тоже хороша. Стоит, уши греет.

— Нет, ну так-то, Ива, я не настолько консервативна, как твоя мать, — заявляет она, — ради здоровья, конечно, можно и так…

— Мама!

— Мужик он, — бабуля сгибает тощую руку в локте и трясет кулаком перед носом, намекая на какую-то пошлость! Я ошалело округляю губы.

— О, горе мне! — продолжает возмущаться мать. А я просто в шоке стою, да, наблюдаю за этим цирком.

— … Но ты же не сможешь просто туда-сюда. Влюбишься в него, и потом страдать будешь.

— Та-а-ак! Все! — рычу я. — У меня с Матвеем ничего нет и близко! А за руки мы держались, потому что… потому… — бегаю глазами от матери к бабке, от бабки к чертовой Марише, которая ведь тоже никуда не делась! И если она передаст этот разговор кому-то из подружек из зала… — потому что он меня наставлял! Как этот… Святой отец, во! А вы что подумали?! Вы! Мои самые близкие. Что я от отчаяния на женатого брошусь?! Да как вам… Как вам вообще не стыдно?!

— Фух, — стирает с лица невидимый пот мама. — Признаться, и правда мелькнула такая мысль. Ты уж не обижайся.

— Тю! — цыкает бабушка. — Да будь я лет на сорок моложе…

— Клара, заканчивай! Научишь мне дочь…

— Не, ну так-то, для здоровья… — не сдается та.

— Для здоровья секс женщине не нужен! Это я тебе как врач говорю!

— Ну, если твоим пациентам, так конечно… А вот живым людя́м…

— Бабуля! — фыркаю я. Мама возмущенно сжимает кулаки. Мариша, привалившись к стеночке, обеими ладошками закрывает рот, кажется, чтобы не заржать в голос. Одним словом — цирк.

Я обреченно закатываю глаза и тру виски, потому что голова начинает гудеть так, будто я не чай попивала, а дегустировала самогон.

— Всё, — выдыхаю, — хватит. Заседание клуба закрыто, обсуждение моей личной жизни — тем более. На сегодня лимит моего терпения исчерпан.

— Ну, не обижайся, — смягчается мама, натягивая плащ. — Что мы могли подумать?

— Даже не знаю.

Бабуля, которой такое понятие, как стеснение, похоже, вообще незнакомо, хлопает по бокам и довольно бодро интересуется:

— Ну что, по домам?

— Марина, собирайся, — вздыхает мама. — Если ты к нам.

— Я… — Мариша мнётся. — Я, наверное, всё-таки останусь, если можно.

Мама останавливается, оборачивается ко мне. Я устало машу рукой.

— Делай что хочешь.

Звучит так, будто они меня все до предела достали. Но если честно, я просто не хочу оставаться одна после всего, что только что всплыло…

— Спасибо, — выдыхает Мариша.

— И всё-таки присмотрись к попу, — говорит бабуля, проходя мимо меня к двери. — Хороший экземпляр.

Дверь захлопывается. Я для надежности запираюсь и со стоном облегчения утыкаюсь лбом в косяк.

— Повезло вам, — чирикает откуда-то сбоку Мариша.

— С чем? — уточняю я, не открывая глаз.

— С родней. Они так о вас переживают. Разве это не мило? — продолжает развивать мысль. — Вот моей матери на меня плевать. Уехала — и хорошо, одним ртом меньше.

— Сочувствую, — бурчу я, отрываясь все-таки от стены и с подозрением косясь на Маришу. Я пока не решила, как относиться к ее излияниям. То ли как к благу, которое отвлекает меня от своих проблем, то ли как к проклятью какому-то. В конечном счете прихожу к мысли, что уж лучше бы я завела кошку. Хотя в одном она, конечно, права. С родней, несмотря на всю ее эксцентричность, мне действительно очень повезло.

Иду мимо Мариши, бормоча на ходу:

— Это ж надо! Придумали… Я и Матюша!

— А что? Вы были бы красивой парой! — ляпает Марина. Застываю посреди коридора. Медленно к ней оборачиваюсь. А она никак не заткнется!

— Так все думают. Не я одна, — тараторит с совершенно придурковатой улыбочкой. Я, сцепив зубы, цежу:

— Марина, ты слышала, что я сказала? Матвей Викторович женат.

Марина часто-часто кивает. Дескать, конечно, Ива Самуиловна, я все понимаю. А потом кривит губы:

— Обидно, правда? И почему все нормальные мужики либо уже женаты, либо вот-вот женятся?

— Это ты сейчас на своего Тёмочку намекаешь? Мы же вроде сошлись, что он вряд ли может называться мужчиной, — со вздохом облегчения переключаюсь со своих проблем на проблемы гостьи.

— Я бы не стала судить о нем так критично, как ваша бабушка. Все же он…

— Выгнал тебя взашей без копейки в кармане.

— Он извинился, — бормочет Мариша. — И сказал, что готов обсудить наши перспективы еще раз.

Я вскидываю брови. Не то чтобы меня интересовала дальнейшая судьба этой дурочки, но все же, учитывая, что она, считай, первый клиент моего злополучного клуба…

— Ну а ты что?

— А я еще не решила.

— Ты меня удивляешь! Признаться, я тебя недооценивала.

— Почему это?

— Я думала, ты к нему полетишь, стоит ему поманить тебя пальчиком. А ты ничего — держишься.

Марину, к удивлению, подбадривает моя похвала. Она приосанивается, распрямляет плечи…

— А как бы вы поступили в моей ситуации?

— Я бы послала этого придурка куда подальше. Ничего толкового он тебе не предложит.

— Как? — хлопает ресничками Мариша. — Зачем бы ему тогда меня звать?

— Чтобы убедить тебя быть с ним на его условиях.

Мариша подвисает. Я отворачиваюсь к столу, начиная убирать чашки.

— Разве это не доказывает, что он влюблен?

— Это доказывает только то, что он не привык к отказам. Он манкирует твоими чувствами, а сам хочет и севрюгой насладиться, и на чресла взгромоздиться.

— А? — зависает Мариша. Господи, да это же настоящее интеллектуальное ДТП! С чего я решила говорить с ней на равных?

— Бэ, Мариш. Не выйдет ничего толкового из вашей встречи. А там сама решай.

После того разговора с матерью и бабулей я, как человек впечатлительный, но не безнадежный, делаю единственно верный вывод: держаться от Матвея подальше. Точнее, к такому выводу я прихожу задолго до этого, но после их визита окончательно убеждаюсь в правильности принятого решения.

Так что следующая неделя ознаменовывается моими героическими попытками избегать Ратникова всеми доступными способами. Я сдвигаю себе график, ухожу в бухгалтерию с головой в попытке себе навязать мысль, что показатели прибыли возбуждают меня не меньше, чем бородатый дьякон с фигурой стриптизера. Если знаю, что у него персоналки утром — приезжаю к обеду. Если он задерживается вечером — назначаю себе на вторую половину дня встречи в городе. Если возникает хоть малейший риск случайного столкновения в коридоре, сворачиваю, как испуганный заяц, или делаю вид, что у меня срочное совещание. С самой собой, например.

И знаете что? Этот способ работает.

Целых пять дней я живу почти спокойно. Ну, если не считать того, что это «спокойно» выглядит как лёгкая форма панического расстройства.

Мариша, к сожалению, оказывается слишком наблюдательной для человека с настолько сомнительным вкусом на мужчин.

— А чего это вы теперь Матвея Викторовича стороной обходите? — интересуется она в четверг, с серьёзным видом раскладывая на ресепшене клубные карты. — Поссорились?

Я так резко поднимаю голову от ноутбука, что чуть не сворачиваю себе шею.

— С чего ты взяла?

— Ну… — Мариша пожимает плечами. — Дина говорит, что раньше вы всё время рядом были. А теперь он подписать свои платежки не может, потому что вас никогда нет.

— Вы бы лучше с Диной сосредоточились на работе! — подбочениваюсь я, готовая пропесочить Маришу по первое число за ее возмутительные попытки сунуть свой длинный нос куда не следует. Спасает ее только появление Шакирова.

— Здравствуйте, Рамиль. Вы опять к нам? Ваша пунктуальность не перестает меня восхищать. Хорошей вам тренировки!

Рамиль замирает на пороге, будто Мариша не поприветствовала его, а направила ему в глаза свет прожектора.

Кажется даже, что он сейчас развернётся и тупо уйдёт. Серьёзно. Прямо вот так, не сказав ни слова. Он вообще не любит лишнего внимания, а уж тем более — женского. Я это разжевала Марише еще в их первую встречу. Непонятно, какого черта тогда она его задирает?!

Шакиров проходит мимо, хмурый как туча, в этот раз игнорируя даже мою персону! Мариша с этой глупой своей улыбочкой глядит ему вслед. Но я начинаю подозревать, что не такая уж Мариша тупая. Шакирова она достает вполне умно и изощренно!

— Если мы из-за тебя потеряем клиента… — шиплю я…

— Я вылечу на улицу. Я помню.

Почему мне кажется, что Мариша сделала меня в этой словесной дуэли? Не знаю. Подозрительно на нее кошусь. Марина в ответ невинно хлопает глазками.

Так, Ива, будь благоразумна! Благоразумие, как выясняется, вообще хорошая штука. На фоне последних событий я, можно сказать, только на нем и еду. Где эта дурочка, а где всякие хитрые схемы, да? Благосклонно киваю и спешно ретируюсь, все же не до конца избавившись от ощущения, что меня поимели. Впрочем, в работе это все быстро забывается, и к утру пятницы я искренне начинаю верить, что справилась. И с Маришей, которая, наконец, съезжает, и со своими чувствами к Ратникову. Даже успеваю себя похвалить. Ну, так… Осторожно, чтобы не сглазить.

Очень вовремя это все. Потому что на носу соревнования, которые мы готовили целый месяц. И там нам с Матюшей придется пересечься, как ни крути. Это же не просто какое-то очередное мероприятие. Это турнир, название которого тесно связано с нашим клубом. Он обеспечивает нам медийность. И много чего еще. Как владелица, я обязана там непременно присутствовать. И Ратников тоже. Значит, пришла пора выползать из своей безопасной норки.

Соревнования начинаются с самого утра в субботу. Категорий много — тут и классический бодибилдинг, менс физик, бикини, фитнес-бикини, велнес… Народу — тьма. Зал гудит. Музыка, свет, запах автозагара и тестостерона щекочет нервы.

Я стою у стойки регистрации, проверяю списки и делаю вид, что полностью погружена в процесс. Настолько, что даже не поднимаю голову, когда за спиной раздается знакомый голос:

— Участник номер двадцать три не прошёл регистрацию.

Я замираю на долю секунды, потому что мое сердце какого-то фига решило остановиться, и медленно оборачиваюсь.

— Привет…

— Привет, — бурчит не слишком приветливо Ратников.

— Сейчас разберёмся, — включается в диалог Дина. Я растерянно хлопаю глазами и зачем-то у него уточняю:

— Все хорошо?

— Не знаю. Кажется, ты меня избегаешь.

Черт. Я краснею!

— Эм… да нет. С чего вдруг? Просто дел полно.

Разговор явно сворачивает куда-то не туда, но, к счастью, его прерывает появление высокого мужчины в спортивном костюме.

— Простите, Ива? — вежливо спрашивает он.

— Да.

— Артём Шереметьев, главный судья по категории классик. Мы с вами переписывались.

— А, да, конечно, — автоматически переключаюсь я, ухватившись за разговор с этим Артемом, как за спасательный круг. — Очень рада, что вы приняли наше предложение.

— А я рад быть здесь.

Он улыбается. Спокойно, открыто. Без какого-либо подтекста. Я растягиваю губы в ответной улыбке, как вдруг обзор мне перекрывает короткостриженый затылок Матюши:

— Матвей Ратников, — протягивает руку. Нет, ну что за бесцеремонность? Он же мог представиться, не задвигая меня на задний план? Или нет? Сердце разгоняется. В поведении Матвея мне чудится что-то странное. Как будто он не просто представляется, а ставит точку. Или — хуже — очерчивает границы.

Нелепо открыв рот, смотрю на его затылок, на плечи, на эту странно агрессивную позу. Или в ней нет ничего агрессивного, а мне это только чудится? Как знать?! Что если нет в нем никакой ревности?

Тогда с чего бы ему лезть вперёд, прерывая наш разговор? Голова кругом!

Ратников оборачивается. Бросает на меня через плечо очередной хмурый взгляд. Я лижу пересохшие губы и чувствую, как по телу разливается густое, тягучее как мёд тепло. Оно поднимается откуда-то из живота и распространяется дальше по венам.

Если мне это не чудится… Значит…

— О! Кажется, я вижу важного спонсора. Извините… — бормочу невнятно и тупо сбегаю, да. Ноги сами несут меня вперед, пока я окончательно не опозорилась.

Выхожу из зала в коридор, где значительно прохладнее и тише, но легче почему-то не становится. Наоборот. Воздуха не хватает. Словно его здесь кто-то выкачал. Я упираюсь ладонями в стену, наклоняю голову, пытаясь отдышаться.

— Спокойно… — шепчу себе. — Спокойно, Ива, ну ты чего…

Легко сказать! Меня трясёт. Мелко. Неприятно. Как после конской дозы адреналина. Понимаю, что веду себя как последняя дура. Но ничего в моменте не могу с этим сделать.

И кого я, думаете, в том виню? Конечно, Ярика. Ведь это безумие началось после того, как он мне изменил. Если бы не это, Матюша, уверена, так бы и остался у меня во френдзоне. А тут будто заклинило.

— Господи, — шиплю сквозь зубы, утыкаясь лбом в прохладную стену. — Ну, соберись ты уже…

— Ива.

Отчаянно труся обернуться, замираю, как мышь под веником, и считаю до трёх. Матвей стоит в паре шагов. Не повернуться к нему — глупо. А где найти в себе силы на него посмотреть — не знаю! Аа-а-а! Да что же такое-то?!

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— В полном, — слишком быстро отвечаю я. — Просто душно там. Народу много. Ну и переживаю, как все пройдет.

Он мне, конечно, не верит. Это видно по его недоверчиво скривившейся физиономии.

— Так мне показалось, что ты меня избегаешь? — спрашивает в лоб.

Мои глаза начинают бегать. Проблема в том, что он поймет, если я совру. Но и поговорить с ним по-честному я не смогу. Не хочу открывать этот ящик Пандоры, потому что из него тут же полезет то, что я так старательно засовывала обратно.

— Не придумывай, — отмахиваюсь, делая вид, что мне срочно нужно проверить телефон. — У меня работы полно.

— Ива.

Ратников подходит ближе. Между нами еще достаточно расстояния, мы стоим далеко не вплотную. Но у меня сбивается дыхание. А к глазам какого-то черта подкатывают горячие злые слезы.

— Скажи, пожалуйста, что происходит? Я не понимаю.

Поражаюсь его способности говорить прямо. Без всяких обходных манёвров озвучивая свои тревоги. Но сейчас меня бесит даже его прямота. Потому что если он не понимает, не чувствует… то как я ему объясню?! Моя ответная честность приведет нас к катастрофе. Тогда как я абсолютно уверена, что если постараюсь как следует, со временем это наваждение пройдет, и мы сможем сохранить то бесценное, что между нами есть — нашу дружбу.

— Ничего не происходит, — резко бросаю я. — Я просто устала. Авитаминоз и придурок-бывший.

Ратников скользит требовательным взглядом по моему пылающему лицу. Его молчание на меня давит.

— А от меня ты чего шарахаешься? — спокойно уточняет он.

— Я не шарахаюсь!

— Шарахаешься.

— Да с чего ты вообще это взял?!

Я почти ору. Голос становится выше. Резче. Истеричнее. Я хочу, но не могу остановиться, продолжая разыгрывать драму на ровном месте.

— У меня работа, Матвей! — выплёвываю я. — В отличие от некоторых, я тут не просто так хожу!

Выпалив это, я, конечно, сразу же понимаю, что, защищаясь, сказала лишнее.

— Серьёзно? — тихо уточняет Ратников.

И в этом «серьёзно» столько всего, что у меня внутри холодеет.

— Да твою бабушку! Я не то хотела сказать… Р-р-р. Просто не доставай меня сейчас, я не в себе. Сам же говоришь.

Матвей психует. Не знаю, с чего я это решила — на его лице не дрогнул ни один мускул, просто чувствую…

— Окей. Как скажешь, — вскидывает перед собой руки.

— Матюш… — выдыхаю я, а он… он отмахивается от меня, дескать, отвали, и, тяжело шагая, уходит.

Да блин! Ну, что с нами не так?! В какой момент все похерилось? И кто в том виноват? Я одна, получается? Или все-таки… А впрочем, какая разница, если из этого в любом случае ничего не выйдет?

Беспомощно шевеля губами, провожаю взглядом Ратникова, пока его широкая спина не скрывается за поворотом, и только тогда позволяю себе ссутулиться. Вот и всё. Отлично, Ива. Просто блестяще. Браво.

С силой провожу ладонями по лицу.

— Соберись, — шепчу себе. — Просто соберись и иди работать.

Работа — это спасение. Работа — это структура. В работе нет места всякой ерунде вроде чувств. Я делаю решительный шаг к залу, когда меня окликают снова!

— Ива? — О боже мой! Только Багратиона мне и не хватало! С его необузданной жизнерадостностью и энтузиазмом. — Привет! Так и думал, что встретимся. Классное ты открыла местечко! Я тут в первый раз выступаю, — поигрывает мускулами. Те такие же впечатляющие, как и раньше. Из чего я делаю неутешительный вывод о том, что по мужской части у Ираклия ни черта не наладилось. Иначе с чего бы ему до сих пор так старательно компенсировать мужскую силу бицепсами?

Я моргаю, придавая лицу дружеское участие, и натягиваю на губы дежурную улыбку:

— Привет. Отлично выглядишь.

— О, да! Есть такое, — смеется снова. — Хотя я в межсезонье оказался без тренера, прикинь? Подкатывал даже к твоему Ратникову.

— Да? Не знала.

— Было дело. Но он, как обычно, меня отшил. Ты, что ли, не даешь ему жизни, а, Ивка? — смеется Багратион, игриво пробивая мне пресс. Растерянно хлопаю глазами.

— Да ну, ты как скажешь. Мне это зачем? Я даже не знала, что ты хотел с ним работать.

— Кто не хочет работать с лучшими? — улыбается. — Так че ты, правда ему ни полслова?

— Боже, Ираклий, мне честно плевать, кого он тренирует. Тем более мы с тобой расстались вполне цивилизованно. Или мне так только казалось?

Багратион ведет по затылку ладонью. Ну, как цивилизованно? Я его, конечно, ничем эдаким не упрекала, но и без того было понятно, что в нашем браке смущало меня больше всего. А это, как ни крути, для любого мужика болезненная история. Тем более для такого павлина, как Ираклий.

— Ага, — сверкает белоснежными зубами тот. — Может, вспомним старое, а, Ивка? Хорошо было! Покатаю тебя на своей новой бэшечке. Завалимся к Аслану в кальянную, они в центр переехали, прикинь? Ну, что скажешь?

К обеду страсти накаляются так, что с участников начинает стекать идеально нанесенный автозагар. Ситуацию ничуть не улучшает долбящая по ушам музыка. Или мне одной так кажется? Сами спортсмены вроде бы всем довольны. Особенно Багратион, который занял-таки свое первое место, и теперь ходит, как павлин, наблюдая за выступлениями в других категориях.

Я держусь. Честно. Работаю, хожу, коршуном следя за тем, чтобы все прошло идеально, улыбаюсь всем, кого вижу, выдаю указания, словом, делаю вид, что нахожусь в полном восторге. Но на самом деле у меня на душе раздрай. И главное, куда ни глянь, взгляд натыкается на виновника моего душевного неспокойствия. Сейчас Ратников стоит у края сцены, разговаривает с кем-то из участников. Спокойный, собранный, невероятно мужественный в своем костюме.

Так-так… А это еще что за… Высокая, загорелая, с хищным взглядом, судя по количеству ткани на ней, выступающая в категории бикини.

Я останавливаюсь, забыв куда шла. Смотрю на них какое-то время. Ведь... Мало ли. Может, она по делу к нему подошла! Но нет. Никакими делами там и не пахнет. Эта напомаженная скумбрия просто тупо и напропалую флиртует. Кладёт руку ему на предплечье. И смеется, откинув голову так, что шлемом залакированные волосы мажут концами бедра.

Сцепив зубы, подхожу прямо к ним. Внутри же поднимается волна оглушительной злости.

— Матвей Викторович, — мягко вклиниваюсь в их диалог, даже не взглянув на девицу. — Я вас обыскалась. У вас через десять минут судейская по классике. Или вы решили, что без вас справятся?

Ратников поворачивает голову ко мне, проходясь странным, несколько недоуменным взглядом. И спокойно уточняет:

— Разве через десять?

— Уже через восемь, — с тем же невозмутимым видом отвечаю я. — Но если вы заняты… — делаю короткую паузу и, наконец, перевожу взгляд на девушку, — могу передать, что вас задержали.

Та на секунду теряется.

Но мне хватает.

— Я, вообще-то, — начинает она, — хотела узнать…

— Конечно, — перебиваю я с той же вежливой улыбкой. — По тренировкам? Тогда вам лучше на ресепшен. Девочки всё объяснят, запишут, подберут удобное время.

— Я не по тренировкам, — морозит дамочка.

— Очень зря, — обвожу ее демонстративно изучающим взглядом. — У нас отличные тренеры. Матвей Викторович, правда, с женщинами не работает.

Девица косится на Матвея, явно ожидая, что он вмешается. Но тот молчит. И смотрит исключительно на меня. С интересом смотрит. Чёрт бы его побрал!

— Ладно, — наконец, бросает она, отступая на шаг. — Еще увидимся.

Девица уходит, излишне активно виляя бедрами. Задело дамочку, как ее отшили. А я-то неплохо справилась, кто ж спорит? Другое дело, что мне с этим делать теперь? С его изучающим взглядом, да… Вот что?!

— Пойдем?

— До соревнований еще пятнадцать минут.

— Да? — удивиться искренне не получается! Я напряжена просто до хруста в костях. Ужасное ощущение.

— Да-а-а, — тянет Ратников, предательски дёргая уголком губ. — Это что сейчас было, Ив?

— Что именно?

— Это ты мне ответь… То ли спасение утопающих, то ли зачистка территории, если честно, я так и не понял.

Ах так, да? Опять решил рубить правду-матку? Окей. Получай! Скрещиваю на груди руки.

— Это было деликатное напоминание о том, что ты вообще-то занят!

— Очень деликатное, — посмеиваясь, не спешит со мной соглашаться Матюша. — Думаешь, барышня не поняла, что её только что послали?

— Да плевать, — рычу я. — Просто надеюсь, на будущее мне не придется изображать из себя полицию нравов. И ты как-нибудь справишься сам.

— Ну, сорок лет справлялся.

Он еще и смеется?!

— Отлично, — выдыхаю я. Меня конкретно несет, но остановиться я не могу. — Значит, не буду тебе мешать, — делаю шаг в сторону, чтобы поскорее смыться. Да только Матвей меня останавливает.

— В чем? — спокойно интересуется он, но в глазах уже нет той мягкой иронии. Там что-то другое. Жёсткое и требовательное.

— Пусть на тебе и дальше виснут всякие… — машу рукой в сторону, куда ушла «бикини», — прямо посреди мероприятия.

— Ну что ты несешь? — качает головой.

— Я?! Ты что, правда не понимаешь, как это выглядит?!

Ратников окидывает меня с головы до ног изучающим взглядом. И вдруг шагает прямо на меня. Теперь мы стоим слишком близко. Даже ближе, чем когда он любезничал с той дамочкой. Каждой своей вымороженной клеточкой чувствую его тепло. Аромат его дымно-коньячного парфюма. Дыхание на щеке… Уйти бы — вон что творится с пульсом! Но позади стена. Впереди он. Так что все пути к отступлению отрезаны.

— Как? И почему тебя так задевает происходящее, м-м-м, Ива?

И вот тут меня накрывает такими насыщенными, густыми, совершенно неуправляемыми чувствами, что я окончательно в них тону. На голом упрямстве вскидываю подбородок. Мы застываем, глядя друг другу в глаза. И это еще одна ошибка!

— Потому что ты… — начинаю и запинаюсь, не в силах произнести это вслух.

Потому что ты женат. Потому что я не имею права. Потому что меня бесит, что ты сходу ее не отшил. Потому что я хочу, чтобы ты… Стоп.

— Потому что это непрофессионально, — выдыхаю я в итоге.

Он смотрит секунду. Две. И вдруг коротко усмехается. Но без веселья.

— Да ты что?

— Да!

— Значит, если я дождусь окончания турнира и приглашу эту барышню на ужин, ничего страшного?

Матвей поднимает руку. И обхватывает мое запястье. Я отшатываюсь в сторону, почти ненавидя его в этот момент, но он не дает уйти!

— Ты совсем спятил? — сиплю я, облизав губы.

— Почему это?

— Потому! У тебя беременная жена, а ты…

Он резко сжимает пальцы. Совсем чуть-чуть.

— У меня что? — тихо переспрашивает он.

И в этот момент всё. Всё висит буквально на волоске! Скажи. Скажи сейчас, да. Или замолчи навсегда. Так, кажется, говорят, да? Я открываю рот.

— У тебя…

— Ива! — жизнерадостный голос Мариши как нож вспарывает пространство между нами.

Я вздрагиваю. Матвей тоже оборачивается, не сразу отпуская моё запястье. К нам, лавируя между участниками, летит моя головная боль. Щёки горят, глаза круглые, в руках какие-то листы.

— Вы чего тут… — она запинается, явно оценивая дистанцию между нами, но быстро берёт себя в руки. — Там уже всё началось! Матвей Викторович, пора на судейскую, только вас и ждем!

Реальность возвращается резко, как пощёчина. Шум. Музыка. Люди. Его горячие пальцы на моем запястье... Я дёргаю рукой и, наконец, вырываюсь. Матвей отступает на шаг. Всего один шаг, но между нами, наконец, появляется воздух.

— Уже иду, — заверяет он.

Мариша с чувством выполненного долга кивает, но уходить не спешит. Секунду мнётся, явно чувствуя, что влезла куда-то не туда.

— Я… это… — делает неопределённый жест. — В общем, давайте быстрее, а то сейчас скандал будет.

Ратников разворачивается и уходит, ни разу не обернувшись. Как будто ничего не было. Как будто это не он меня клещами держал! Как будто прямо сейчас мы не приблизились к разговору о том, какого черта между нами творится!

Растерянно смотрю ему вслед, пока его широкая спина не растворяется в толпе. И только когда он исчезает из вида, понимаю, что стою, сжав пальцы в кулаки так, что ногти до боли впиваются в ладони.

— Ива Самуиловна… — осторожно тянет Мариша. — Я что-то опять сделала не так, да?

Медленно поворачиваю голову. Смотрю на неё, не до конца понимая, чего еще ей от меня надо.

— Что?

— Ну… вы… — она мнётся, — вы как-то странно стояли. Я, может, не вовремя…

— Всё нормально, — резко перебиваю я. Мариша вздрагивает. Я на секунду прикрываю глаза. Вдох. Выдох. Не помогает.

— Правда, — добавляю спокойнее. — Иди работать.

— Вы точно на меня не злитесь?

Заставляю себя покачать головой. Мариша, не будь дурой, радостно улыбается и смывается с глаз долой. Явно чувствует, лиса, что сейчас меня лучше не трогать.

Немного придя в себя, направляюсь к кулисам. Здесь все так же царит суета. Кто-то обливается злосчастным автозагаром, кто-то разминается перед выходом, а кто-то уже выходит под свет прожекторов и ловит аплодисменты. Я становлюсь сбоку. Якобы чтобы посмотреть выступления. Как если бы мне до них было дело, но, боже, кого я обманываю?

Взгляд магнитом притягивает сидящий за столом судей Матвей. Не знаю, где он берет силы после всего сосредоточиться на работе, сама я чувствую себя ни на что не годной амебой. А этот… Черт. Насколько же он хорош! Ни одного лишнего движения. Никакой показухи и суеты.

Машинально растираю запястье, которое еще помнит его прикосновение. Веду пальцами по коже и снова чувствую его хватку. Сам не зная о том, Матвей держит меня до сих пор. Сжимаю зубы. В груди что-то медленно и тяжело проворачивается и вдруг встаёт на место. Без шанса передумать.

Это же неспроста, да?

То, как у меня сбивается дыхание каждый раз, когда он оказывается рядом.

То, как четко я улавливаю его в толпе, будто на него только и настроены все мои радары.

Тихо выдыхаю. Господи. Да я же… Нет. Не может быть. Распахиваю глаза и смотрю на него снова! Разглядываю профиль, лежащие на столе руки. Матвей выглядит таким спокойным, делая свои чертовы пометки! Мне даже завидно.

Ну, а каким ему быть, Ива? Это же не он втрескался, как последний придурок! Это ты… Ты, дурочка, втрескалась.

А-а-а-а!

Прячу лицо в ладонях, вообще не представляя, что делать с этим удивительным осознанием. Судорожно втягиваю воздух, но он будто не доходит до лёгких. Застревает где-то посередине, между грудной клеткой и горлом, царапая изнутри.

Господи.

Да когда это вообще случилось? Когда я перестала воспринимать его как лучшего друга? Когда я так безнадежно влипла? И можно ли хотя бы себе признаться, что у меня нет ни одного шанса выйти из этой ситуации, не потеряв достоинства?

Открываю глаза, как раз когда мне машет рукой восседающий рядом с Матвеем… Как его? Артём? Криво улыбнувшись, киваю.

Не понимаю… Этот тоже… заигрывает? Спасибо хоть не с участницей. Тоже мне, мачо. Поощрять это нет никакого желания. Но я чувствую вдруг, что Ратников на меня пялится, и… нарочно шире растягиваю губы.

Пусть лучше думает, что я заинтересована в этом… Шереметьеве. А что? Какой-никакой выход. Если Багратион — этап пройденный, Матюша точно в курсе, что я к нему не вернусь, то этот… Вполне себе неплохой вариант. Не молодой, но и не старый. В меру успешный (раз сидит в судьях — значит, каких-то высот в спорте Артем добился), вполне себе платежеспособный. И не робкий, раз уж дерзнул подкатить ко мне, а не к выступающим девочкам, которые тут ходят толпами.

Я приосаниваюсь. Чувствуя, как тяжелеет направленный на меня взгляд Матвея. Краем глаза ловлю движение — Ратников откидывается на спинку стула. Ручка в его пальцах замирает. И на этом все. Никаких сцен. Ни-че-го. Я же продолжаю делать вид, что все идет по плану. Хотя никакого плана у меня нет. Ни малейшего.

Как-то этот безумный день все же заканчивается. Зрители постепенно расходятся, участники, облепленные остатками автозагара и амбиций, сбиваются в кучки, обсуждая результаты, фотографируются и хохочут. Я же мечтаю о том, чтобы поскорее свалить, и уже направляюсь к выходу, когда меня ловят.

— Ива! — останавливает меня Шереметьев. — Не знаю, как вы, а я ужасно проголодался. Может, поужинаем вместе?

Артем выжидающе вскидывает брови, а я туплю, не уверенная, что мне стоит соглашаться.

— Я-я-я…

— У нее другие планы, — не дает мне договорить Ратников. С лица Артема сползает улыбка. Я же, обернувшись на голос Матюши, кажется, сейчас просто взорвусь! Да что он себе позволяет?!

Жаль, уточнить этот момент у меня нет никакой возможности. Потому что этот гад хватает меня за локоть и принимается куда-то тащить.

— Извините, — бросаю Шереметьеву в нелепой попытке как-то сгладить это безумие!

Он что-то отвечает, но я не слышу, что именно. Потому что тяжелое дыхание Ратникова заглушает собой все другие звуки.

— Ты с ума сошел? — сиплю я.

— Захлопнись!

— Чег-о-о?

Я даже не понимаю, что выбивает меня сильнее — его слова или то, как бесцеремонно он утягивает меня в подсобку. Всё происходит слишком быстро: шаг, поворот, и вот я опять вжата в стену, без возможности отступить.

Открываю рот, собираясь высказать всё, что думаю, но у Матвея, оказывается, есть куда более действенный способ заставить меня замолчать.

Он резко наклоняется и впивается в мой рот злым поцелуем.

И все! Мне конец. Здравый смысл, запреты — всё летит к чёрту, растворяется без остатка. Остаётся только это густое, пульсирующее безумие между нами. Его губы, его хватка, его сбившееся, обжигающее дыхание, в котором тонет моё.

Наверное, мне следовало бы его оттолкнуть. Определенно, это будет единственно правильно. Но вместо этого я вцепляюсь в его предплечья, и со стоном откидываю голову, позволяя углубить поцелуй.

Кто бы мог подумать, что Матвей будет таким доминирующим и жестким. Настойчивым до безумия. Уж точно не я! А он… Это ведь даже поцелуем не назовешь. То, что он со мной делает, больше похоже на присвоение того, что, по его же мнению, едва у него не отняли. И все во мне предательски откликается на этот произвол. Всё, что я так долго и старательно заталкивала вглубь себя, вырывается фонтаном наружу. Контроль исчезает. Растворяется. И остаётся только это — опасное, сладкое, неотвратимое «слишком».

— Ты… — пытаюсь выдохнуть, отстраняясь на долю секунды.

Зря. Он тут же перехватывает инициативу, сжимая ладонь на шее и прочно фиксирует, ясно давая понять, что мне никуда от него не деться.

— Что ты творишь… — шепчу в его губы, скользя расфокусированным взглядом по его такому красивому, блин, лицу!

— А ты? — глухо огрызается Ратников.

И снова целует. На этот раз иначе. Медленнее. Со вкусом. Будто не сомневаясь, что нам абсолютно некуда торопиться. Так, да? Меня накрывает по-настоящему. Потому что происходящее больше не спишешь на временное помутнение рассудка. Все предельно... кристально ясно.

Я чувствую, как его дыхание касается кожи. Как его пальцы чуть ослабляют хватку, давая мне немного пространства и право выбора. А-а-а! Веду языком по губам, слизывая с них его вкус. В ушах предупреждающе ревут сирены!

Стоп. Стоп. Стоп!

Это слишком.

Слишком хорошо в моменте, да…

И наверняка невероятно больно потом.

Собравшись с силами, изо всех сил толкаю его в грудь ладонями:

— Хватит!

Голос срывается. Звучит даже резче, чем я планировала. А он… Нет чтобы отпустить! Напротив, еще крепче прижимает меня к себе. Так, что мне в живот упирается его внушительная эрекция.

— Уверена?

Ратников требовательно сверлит меня своим пробирающим до костей взглядом. Дышать тяжело. В груди ноет, как после удара.

— Зачем ты так со мной? — шепчу срывающимся голосом. Делаю шаг в сторону, но добиваюсь лишь того, что вновь оказываюсь зажатой между ним и стеной.

— Как так, Ива?

Врать бессмысленно, да? Он все видит. И зачем-то продолжает давить! Ну, как так-то?! Сжимаю кулаки. Медленно выдыхаю.

— Ты знаешь! Господи, Матвей, у тебя беременная жена! А ты… Со мной…

Мое сердце так громко колотится, что заглушает собой все другие звуки. Ему аккомпанирует шум крови в ушах. И все что я слышу — как отчаянно дрожит мой всегда ровный голос. От эмоций что-то внутри вибрирует, отдавая в горло.

— Ты хотя бы представляешь, как мерзко я себя чувствую, испытывая к тебе…

— Испытывая ко мне… — подбадривает Матвей, с жадностью вглядываясь в мое лицо.

— … испытывая к тебе это все? — шепчу я, облизав губы.

— Испытывая? — улыбается, демонстрируя мне идеальный ряд белоснежных зубов. Хлопаю глазами. Чего это он? Разве я сказала что-то смешное? Так странно! И даже обидно — меня разрывает в хлам, а он… Стоит зубоскалит. Какого черта?

— Ива, я тебе нравлюсь? — повторяет свой дурацкий вопрос!

— Нет! — рычу я. — Так не нравишься, что будь моя воля, и я бы выцарапала твои бесстыжие глаза, понял?!

Матвей моргает. Откидывает голову и заходится в приступе смеха.

— Что? — срываюсь я. — Что тут смешного?!

Он качает головой, всё ещё глядя на меня так, будто вместо угроз в его адрес я выдала неплохой стендап.

— Ива… — выдыхает он. — У меня нет никакой беременной жены. Никакой нет. Я давно в разводе.

Моя челюсть плавно отъезжает книзу. Я пытаюсь осмыслить его слова, но как их можно осмыслить?

— Что?

— Нет. Беременной. Жены, — раздельно повторяет он, словно с ребёнком разговаривает. — Мы с Таней развелись еще семь лет назад.

Что? Как семь? Сердце долбит о ребра.

— Подожди… — качаю головой, чувствуя, как реальность начинает странно плыть. — Нет. Нет, Матвей, ты… Ты сейчас серьёзно?

— Более чем.

— А… — язык будто прилипает к нёбу. — Но как же? Почему ты не говорил? Вон, и в клубе все уверены, что ты женат. И кольцо, — лепечу, поднимая перед собой наши руки.

— Кольцо… М-да. Я ношу его, чтобы избавить себя от лишнего внимания. Особенно со стороны таких, как та, к которой ты меня сегодня приревновала.

И он опять улыбается. Немного потупившись на этот раз. Испытывая явную и непритворную неловкость от осознания своей востребованности среди баб. Понятия не имею, как реагировать! Наверное, это реально рабочий способ охладить пыл. Он ведь на самом деле притягивает женские взгляды, как магнит — скрепки. Ходи он без кольца, все бы сильно усугубилось. Но… Я никак не могу уложить в голове, что столько лет ничего не знала!

Семь лет. Семь!

Что-то во мне с хрустом ломается.

— Семь лет… — недоверчиво шепчу я.

То есть он свободен семь лет. Семь лет у нас уже могло быть… что-то. Что-то настоящее. Почему-то я нисколько не сомневаюсь, что только так это и могло быть.

Семь лет. Господи!

Да-да, меня конкретно заклинило!

— Почему… — голос предательски сипит. — Почему ты молчал?

Ратников пожимает плечами.

— Да как-то не заходил разговор. Ну и… Я не думал, что для тебя это важно.

Вскидываю на него в смятении мечущиеся глаза. А ведь мне даже возразить ему нечего! Стыдно, но в нашей дружбе я была слишком эгоистична. Я действительно не спрашивала. Ничего не спрашивала, да… Не интересовалась. Не лезла. Не уточняла. Держа своеобразную дистанцию. Тогда не понимала, зачем. Просто запрещала себе задумываться. Но теперь, теперь-то, наверное, можно себе признаться?

Я отворачиваюсь, делаю шаг в сторону — раз уж ни вперед, ни назад ходу нет. Но ноги такие ватные, что приходится опереться ладонью о стену.

Так было удобнее, да, Ива? И безопаснее. Ты же уже тогда понимала, что можешь по-крупному встрять, и просто не оставляла себе ни единого шанса!

Медленно опускаю ресницы, пряча плещущийся на донышке глаз ужас.

— Боже… — выдыхаю. — Прости… Я такая эгоистка.

— Ну, если только немножко, — его смеющийся голос ничуть не сбавляет градуса накала. А вновь потянувшиеся ко мне руки только его усиливают.

— Нет. Подожди. Не надо! — бормочу я. Потому что если он сейчас подойдёт… Если только дотронется… Я окончательно развалюсь. Погибну!

— Почему? — все же обняв меня, шепчет куда-то в макушку. — Больше нет никаких причин запрещать себе то, что хочется.

Боже мой! Это меня и шокирует. Неужели все было настолько просто? Неужели он может… Может быть моим?!

Матвей говорит об этом до того легко, что и я начинаю верить, что нет причин бояться. Нет границ и этого надоедливого «нельзя».

Мой взгляд наливается детской наивностью. Я… просто не знаю, как жить в мире, где самый лучший мужчина на свете — мой. В мире, где мне не нужно себя останавливать. И не нужно держать дистанцию, делать вид, что мне всё равно, не нужно прятаться за сарказмом и занятостью.

— Пойдём, — вдруг говорит он. Так просто и буднично. Словно предлагает выпить с ним кофе.

— Куда? — тупо уточняю я, всё ещё не до конца веря, что мне это все не снится. Ратников улыбается. Уже не так сдержанно. Живее. И оттого опаснее.

— Сбежим.

Сбежим. Господи! У меня в груди обрывается сердце и летит вниз, как неисправная кабина лифта.

— Прямо сейчас, что ли? — шепчу, понимая, что вряд ли смогу ему отказать, что бы он ни предложил.

— Именно.

Матвей протягивает мне руку. Я смотрю на неё, на его крупные сильные пальцы. И ловлю некоторое раздвоение личности. Одна половина меня хочет без оглядки нырнуть в то, что он предлагает. Другая… до дрожи в теле боится отпустить контроль.

Когда выходим, незаметно оглядываюсь по сторонам. Коридор. Люди. Кто-то непременно нас засечет.

— Давай ты первый… — шепчу я, понижая голос.

— А почему не вместе? — Ратников даже бровью не ведёт. И, не дожидаясь моего разрешения, берёт меня за руку.

— Ты с ума сошёл… — бормочу, но руку не отнимаю. — Знаешь, сколько это вызовет сплетен?

Противореча собственным же словам, в ответ сжимаю его сильные пальцы.

— И что? — удивляется Матвей. — Мы свободные люди. Что хотим, то и делаем.

И он утягивает меня за собой! Мое зрение сужается, в фокусе — лишь его короткостриженый затылок и мощная колонна шеи. Я ничего кроме неё вижу, да… И тем не менее, меня не покидает ощущение, что на нас сейчас пялятся буквально все!

Мне даже Марфа из свечной лавки чудится. Разве это не смешно?! Еще как. Поэтому я и фыркаю.

Шагающий впереди Ратников оборачивается. Вздергивает вопросительно бровь. Я машу руками — дескать, не обращай внимания. Ну не объяснять же ему сейчас, сколько «нет» во мне вдруг взвивается. Зачем? Если я все равно не собираюсь идти у них на поводу?

— Расслабься, — тихо говорит он, накрывая мою ладонь, вцепившуюся мертвой хваткой в его предплечье.

Легко сказать. Я сглатываю, пытаясь хоть как-то унять этот дикий внутренний гул.

— Боже, — всё же шепчу я. — Я чувствую себя так глупо!

— Почему?

Он останавливается. Поворачивается ко мне. И смотрит. Так, что у меня мгновенно сбивается дыхание.

— Может быть, потому что ты — мой лучший друг, и риск облажаться намного выше обычного. Я… не хочу тебя потерять.

— Так не теряй.

У него все просто, да? Ну, и черт с ним! В этот момент я окончательно прекращаю сопротивляться. Все равно как раньше уже не будет. Дороги назад нет.

Мы выходим на улицу. Холодный воздух ударяет в лицо, немного отрезвляя. Но ненадолго. Потому что его ладонь всё ещё в моей. Тёплая и такая надежная.

Мы куда-то идём. Я не спрашиваю куда. Потому что с ним я бы пошла хоть на край света.

Отгоняю эту пугающую мысль. Я не хочу бояться. И просто иду. Стараясь не замечать, как оглушительно громко колотится сердце, и опасно вибрируют натянутые струнами нервы.

Мы сворачиваем. Ещё раз. И опять. Поднимаемся по ступеням. И только тогда я понимаю, что мы пришли вовсе не ко мне. Стоп.

— Матвей… — тихо окликаю я, останавливаясь на ступень ниже.

Он оборачивается.

— М-м?

— Мы… — запинаюсь. — Куда?

И он смотрит на меня удивленно. Для него ответ на мой вопрос очевиден.

— Ко мне.

Это, наверное, логично. Ну не переться же нам туда, где еще недавно хозяйничал Ярик. Но как страшно! Не знаю, почему… Я никогда не была в гостях у Матвея. Ни разу за все эти годы. Смешно, да? Я знаю, какой кофе он пьет. Я могу с точностью сказать, о чем он думает, когда молчит. Как он себя ведет, когда ему плохо…

Но я не знаю, как он живёт. И вот сейчас… Сейчас мне это откроется. Я ужасно волнуюсь.

Щелчок замка бьет по нервам. Дверь распахивается. Я несмело переступаю порог. И замираю.

Современные батюшки предпочитают лофт.

Батюшки… Еще же и это, Ива!

Страшно? Ага. Еще как… Поэтому чтобы отвлечься, обвожу взглядом высокие потолки. Сразу от входа просматривается кухня, перетекающая в гостиную. И дверь в спальню. Здесь все довольно аскетично, да… И в этом пространстве столько жизни!

Разуваюсь и продвигаюсь вглубь комнаты. Почему-то кажется, что здесь не бывает гостей. Все слишком… личное. Взгляд цепляется за детали. За кружку на столе. За брошенную на спинку стула зипку. Скользит по корешкам книг, расставленных на уходящих под потолок стеллажах. Вот она — его жизнь. Я скольжу пальцами по разномастным томикам, а будто касаюсь его души… И от этого у меня отчаянно кружится голова.

— Хочешь выпить? — раздается за спиной голос Матвея. Я оборачиваюсь. Вообще-то нет. Я хочу на трезвую. Чтобы все-все почувствовать и не упустить ни малейшей детали. Но почему-то кажется, совсем на сухую это просто не пережить.

— Если только совсем немного.

Матвей открывает холодильник. Достает бутылку. Звякают бокалы. Я вздрагиваю. Он бросает на меня внимательный взгляд, в котором столько теплоты… Боже мой! И тут опять в голове всплывают эти злосчастные «семь лет!».

— Наверное, нам надо поговорить? — сиплю я, когда Ратников разливает Пино граджио по бокалам.

— Думаешь? — он подходит ко мне и вручает бокал.

— А ты не согласен?

— У нас было столько разговоров, Ив, что сейчас я бы предпочел перейти сразу к делу.

— А это… Ну… — боже мой! Я просто не знаю, как это, блин, сформулировать! — А это не грех?

Матвей усмехается краешком губ, а я буквально до корней волос вспыхиваю!

— Еще какой, Ива. Но, знаешь, я, пожалуй, ему поддамся.

А-а-а! Боже мой, он это говорит с такой сексуальной пиратской улыбочкой, что у меня не остается ни одного шанса спастись.

Сама-то я грешить не боюсь. И если он не против... Что получается, зеленый свет?

Дрожащей рукой поднимаю бокал и делаю жадный глоток. Тепло волной растекается по телу, ничуть меня не успокаивая. Только усиливая все стократ.

Матвей, не отрываясь, на меня смотрит. И я тоже не могу отвести от него глаз. Потому что в нем больше нет хорошо знакомой мне сдержанности. Нет иронии. Нет этой его спокойной уверенности, за которой Матвей всегда прятался. Там — напряжение. Живое. Почти болезненное. Там нетерпение. И желание. О, боже… Его даже немного потряхивает. Совсем чуть-чуть. Но то, как беззащитно вибрируют его богатырские плечи, добивает меня окончательно! Потому что Матвей не прячется! Не пытается сделать вид, что он выше этого. Или сильнее. Он здесь. Со мной. Такой же взорванный и счастливый. Мамочки…

— Ива… — тихо говорит он.

Это не зов, не вопрос… Это — предупреждение.

Последний шанс остановиться.

Понимаю ли я это? О, да. Вот он, тот миг, когда ещё можно отшутиться. Отступить. Не без потерь, да, но все же сделать шаг назад, спрятаться, отсрочить, в очередной раз вернувшись к безопасным сценариям.

Я закусываю щеку. И не делаю ничего из этого списка.

Потому что не хочу… возвращаться к прежнему. Вообще… Не хочу.

Ставлю бокал на стол. Стекло тихо звякает, но мне этот звук кажется оглушительным.

— Я схожу в душ. Найдешь мне что-нибудь на смену? — окидываю взглядом свой деловой костюм и опять смотрю на него. Зрачки у Матвея расширены. Он смачивает языком пересохшие губы и медленно кивает.

— Душ там, — сипит.

Благодарю Ратникова, стараясь не потерять достоинства. С опаской поворачиваюсь спиной и иду в указанном направлении, нисколько не сомневаясь, что он следует за мной. Впрочем, адреналин в крови долбит так, что никаких звуков, доказывающих это, я не слышу. Тело напряжено до болезненных колких судорог. Лопатки сводит, к горлу подкатывает истерика, сердце тарахтит и захлебывается. Замираю у двери, сжав пальцы вокруг холодной ручки, будто она — единственное, что удерживает меня от падения в это новое, страшное и почти невозможное «мы». За спиной все же его дыхание. И его я тоже не слышу, да. Я ощущаю! Кожей. Позвоночником. Ощетинившимся пушком на затылке.

Не оборачиваюсь.

Потому что если оглянусь — не дойду до душа. А я хочу дойти. Я хочу, чтобы в этот первый раз с ним все было идеально!

Резко дергаю дверь и, ввалившись внутрь, закрываюсь на замок, будто за мной черти гонятся. Господи! Ладони дрожат так, что я едва справляюсь с пуговицами. Включаю воду, шум которой тут же заполняет собой все пространство. Он спасает, прячет, глушит мысли. Подставляю горящее лицо под прохладные струи в надежде хоть немного остыть. Но где там… Перед глазами всё равно он. И это новое потрясающее осознание, что можно. Прислоняюсь лбом к кафелю, имитирующему необработанный бетон, закрываю глаза и тихо смеюсь. В смехе этом и нерв, и облегчение, и натурально священный ужас. Ужасный коктейль, я вас скажу. Убойный!

Моюсь быстро. Потому что чем дольше я здесь, тем сильнее накручиваю себя. А там… Там он. Может, тоже себя накручивает. Куда это годится? Еще передумает… грешить.

Тянусь за полотенцем и замечаю футболку, которой тут совершенно точно не было! Окутанная паром, дрожащей рукой прижимаю ее к лицу. Как и думала, она пахнет им. Он смотрел на меня? Поглядывал? Или быстро справился и ушел? Ох…

Кое-как обтершись, натягиваю одежку на влажное тело и выхожу на подгибающихся ногах.

Матвей стоит у окна, спиной ко мне. Но оборачивается мгновенно, будто всё это время только и ждал моего появления. Во рту пересыхает от того, как он на меня смотрит. Машинально одергиваю край футболки, которая едва прикрывает бедра, но не потому что мне перед ним неловко. Я настолько открыта душой, что физическая обнаженность не играет уже никакой роли. Просто сказывается жуткий нервяк.

— Я быстро, — хрипло бросает Ратников и уходит. Киваю уже ему в спину. На этот раз дверь в ванную закрывается за Матвеем. И снова меня окутывает тишина. Только теперь — другая. Густая. Ждущая.

На мягких ногах иду к спальне. Огромный матрас. Простые серые простыни. Тумба. Книга, раскрытая лицом вниз. Стакан с водой. Окно… Скольжу взглядом по комнате, будто по новой собирая в голове образ Ратникова.

Мы столько лет топтались на месте, а сейчас собираемся сделать гигантский шаг вперед! Страшно ли мне? О-о-очень. Обнимаю себя за плечи, пытаясь удержать это странное состояние, в котором всё перемешалось — возбуждение, страх, восторг, неверие.

Вода в ванной стихает. Я вздрагиваю, понимая, что кто-то очень спешит! Губы растягиваются в улыбке. Он такой трогательный в своем нетерпении — этот большой, сильный мужчина! Выходит, на ходу вытирая волосы полотенцем. Капли воды стекают по коже и плечам, по выступающим грудным мышцам. Еще одно полотенце низко сидит на бедрах, и я, кажется, напрочь теряю способность дышать. Ведь эти косые… Такие красивые, что я готова провести жизнь, водя по ним пальцами. Я готова провести так всю свою жизнь…

Думаю, это желание явно проступает на моей бесстыжей физиономии. Матвей резко останавливается. И впивается в меня взглядом, в котором всё то же — напряжение, желание… но и что-то ещё. Более тихое и щемящее.

Он делает шаг ко мне. Ему тоже страшно. Просто он, в отличие от меня, не прячется за этим страхом, как за щитом, а полностью ему отдается.

— Всегда так на меня смотри… — хрипло говорит он, останавливаясь в шаге. Я сглатываю. И без его просьб не в силах отвести глаз, да…

— Как?

Он усмехается краешком губ:

— Так, будто хочешь меня сожрать.

Сердце делает кульбит. Я нервно облизываю губы, отчего его взгляд становится совсем уж бешеным. Похоже, я только что подбросила дров в пожар, который и без того вышел из-под контроля.

— Я хочу. Можно?

Он медленно ведет головой.

— Ни в чем себе не отказывай.

И всё. Никакого другого поощрения мне не требуется. Я обхожу его по дуге, подталкиваю к матрасу. Ратников не спеша на него опускается. Чувствую тепло его тела, запах кожи, этот влажный, свежий хрустальный аромат чистоты, от которого у меня плывет перед глазами.

— Ива… — снова произносит он сипло.

— М-м-м?

Как зачарованная, смотрю на каплю воды, стекающую по бороздке, рассекающей его плоский живот. Кладу ладони на напряженные плечи. Опускаюсь ниже к локтям, опершись на которые, он лежит. Касаюсь груди. Чувствую, как ускоряется его дыхание. И моё вместе с ним.

Стягиваю футболку и отбрасываю ее прочь. Взгляд Ратникова стекленеет. Его глаза останавливаются на груди, а руки взлетают к ней, чтобы потрогать, приласкать, оттянуть. Он такой мужчина в этом, господи! Им сиську дай, и… Смеюсь, утыкаясь лицом в богатырскую шею. Господи, как он пахнет!

Матвею мой смех не по нраву. Он с рыком переворачивает меня на спину и загоняет под себя. А я и не против. Чем бы дитя ни тешилось! Мне больше не хочется контролировать. Ни его. Ни себя. Ни происходящего между нами.

Ерзаю, придавленная его большим телом, стирая остатки дистанции, ненужных мыслей и прежней себя. В голове пусто. Между нами только полотенце, от которого он почему-то забыл избавиться. Спешу исправить эту оплошность. Ничего. Не. Хочу. Между. Нами.

Обхватываю его горячую плоть ладонью. Матвей рычит, сжимает свою руку поверх моей. Втягивает в рот вершинку груди и, куснув ту, выдыхает:

— Осторожней, Ив… Я… нечасто грешу.

Закусив губу, улыбаюсь. Я, конечно, об этом никогда не задумывалась, но если так… То я, признаться, рада… Если, конечно, это не…

— Это твоя позиция по жизни? — интересуюсь, водя туда-сюда кулаком.

Ратников что-то шепчет, прижавшись лбом к моей груди.

— Нет. Просто предпочитаю не делать этого с кем попало.

Всхлипываю. Меня охватывает обжигающе острое чувство собственной исключительности. Со стоном впиваюсь в его губы. Веду ноготками по спине и дрожащим мышцам на сильных руках. Он тоже вовсю меня наглаживает. Кожа от его прикосновений горит. Грудь ноет. Жму ему на макушку, давая понять, чего хочется. А он понимает это по-своему. Стекает вниз, закидывает ноги на плечи и принимается ласкать меня прямо там, прерываясь лишь для того, чтобы рассказать, какая я красивая и вкусная. И если поначалу я дико стесняюсь, то очень быстро мое стеснение сходит на нет. Протест вытесняют сладкие, томные стоны и сбивчивый, абсолютно бессвязный шепот. Оргазм подкатывает мгновенно. Но я не хочу наслаждаться им одна. Усилием воли, отогнав его волны, тяну Матвея вверх.

— С тобой хочу! — поясняю в ответ на его недоуменный поплывший взгляд.

— Давай сама, Ив. Я совсем забыл про резинки.

Разговоры о земном посреди почти божественного откровения, что меня настигло, сбивают с толку. Смотрю ему в глаза, пока он пытается поддержать мой настрой ласками пальцев.

— Я же почти без шансов зачать. Помнишь? В этом есть один плюс…

Доходит до него медленно, а когда это случается, такое мелькает в его глазах…

— То есть можно прям до конца? — шепчет Ратников, потираясь головкой о мою сердцевину.

— Ни в чем себе не отказывай.

Мы смотрим друг другу в глаза, когда это случается. Он идеален для меня во всем. И сейчас это очевиднее, чем когда либо. Выгибаюсь, принимая его, как не думала, что могла бы. Матвей ловит мои дрожащие губы. Толкается. Берет темп, поначалу чутко ко мне прислушиваясь, а потом срываясь во что-то неподконтрольное, но от этой дикости не менее сладкое. Оргазм возвращается. Мощной сокрушительной волной, заставившей мое тело еще сильнее выгнуться, оторвав лопатки от простыни. Матвей сипит, с силой проталкиваясь снова и снова в тесноту моих судорожно сжимающихся мышц. До боли стискивая в руках мою задницу и нанизывая меня на себя, выплескивает последние раскаленные капли. И целует, целует, целует… Слизывает выступившие на глазах слезы.

Дрожу. Хаотично об него трусь. Куда могу, дотягиваюсь губами. Ухо — так ухо, шея, плечи… С силой его обнимаю, потому что ему это очень нравится. И не веря до конца в происходящее, заглядываю ему в глаза, когда Матвей, твердея прямо во мне, заходит на второй круг.

Я выжата как лимон. Я распластана. Его пот капает мне на грудь. Он большими пальцами растирает его по коже, задевает соски и ни на секунду не останавливается. Второй оргазм выходит вымученным, продолжительным и… болезненным. Я кричу, срывая горло. Но Матвею плевать. Он резко выскальзывает, переворачивает меня на колени и финалит, тараня меня сзади. А потом падает сверху, сместив корпус чуть в сторону, но закинув ногу мне на бедро.

Чувствую себя распятой. Мне безумно, безумно хорошо и немного боязно. А еще я очень… Очень устала. Не знаю, как он, будучи оба раза сверху.

— Вина? — целует меня между лопаток.

— Не-е-ет.

— Воды? — не оставляет джентльменских попыток услужить даме сердца.

— Просто полежи со мной.

Меня наша близость здорово расшатывает. Радоваться бы, что все так классно… А я почему-то грущу. У меня даже есть этому объяснение. Объяснение под названием «семь лет». Убеждаю себя, что оно, возможно, ошибочно. В конце концов, далеко не факт, что семь лет назад Матвей был во мне заинтересован.

Нам нужно поговорить, да? Обсудить, почему так… И что будет дальше.

Но не сейчас.

Матвей откидывается на спину и затаскивает меня на себя. Так в самом деле удобнее. На его груди голова как на подушке. И моя нога поверх его — вовсе не то же самое, что наоборот. Сколько он весит? Центнер? Ух…

— О чем думаешь?

— О том, что тебя, наверное, сложно прокормить.

Чтобы удостовериться, что просто могу себе это позволить, веду ладонью по его изумительно прокачанной заднице. Ратников откидывает голову и беззастенчиво ржет.

— Тебе не обязательно стоять у плиты день и ночь. Я и сам люблю что-нибудь приготовить. К тому же никто не отменял доставку.

Я замираю мышкой.

— Я и не собиралась… стоять. Для этого как минимум надо жить вместе.

— Эм… Да. Ты же не думала, что мы будем просто встречаться?

Судя по расслабленной интонации, Матвей нисколько не сомневается, что такого не будет. Я же отнюдь в этом не уверена. Если честно, от скорости, с которой разворачиваются события, у меня панически сжимается низ живота и холодеет разгоряченная сексом кожа.

Лежу, вожу по его груди пальцами. Слушаю, как постепенно выравнивается его дыхание.

— Давай не так быстро, м-м-м? — хнычу, когда пауза уж слишком затягивается.

Матвей смотрит прямо. Без тени сомнения.

— Трусишь?

Закусив губу, киваю. Нехотя соскальзываю с него, сажусь на край кровати. Подтягиваю колени к груди, обнимаю их руками, устремляя взгляд в пол. Посмотреть на Ратникова не хватает смелости. Кажется, он сразу поймет… Поймет все то, что я сама пока постичь не в силах.

Матвей поднимается вслед за мной. Но не приближается, за что я ему очень благодарна. Мне так стыдно за собственную панику, которую я даже толком не могу объяснить, что я не нахожу себе места.

— Ив… — зовет со-о-овсем другим голосом, чем раньше. Более интимным и совершенно особенным. Пробирающим меня до печенок. Поджав пальчики на ногах, шепчу:

— Подожди. Не надо. Ничего не говори. Я дурочка — это и так понятно. Но ты пойми… Я же и предположить не могла, что ты свободен! И совсем не была готова… эм… к такому.

Ратников настороженно кивает. Что? Не ожидал? Да я, если честно, тоже!

В неловкой натянутой тишине встаю. Иду за своей одеждой, разбросанной по полу. Понимаю, что суечусь, но ничего не могу с собой сделать.

— Мне нужно домой, — бросаю через плечо.

Матвей напрягается.

— Сейчас?

— Угу.

— Зачем?

Я замираю на секунду. Потому что «зачем» — вопрос, конечно, хороший.

Честный ответ на него звучал бы так: «Потому что мне страшно до одури».

Но я не могу его озвучить, ведь тогда придется как-то это все объяснять. А как, если у меня нет тому объяснения!

— Надо сменить одежду и нормально выспаться. У меня завтра встреча, — говорю первое, что приходит в голову.

Ратников хмурится.

— Спи здесь, кто тебе мешает? А переодеться заедем утром.

Округлив глаза, отрицательно мотаю головой.

— Нет. Мне так неудобно.

Он, конечно, понимает, что я просто бегу от произошедшего. Внимательно на меня глядя, встает, идет к шкафу, чтобы надеть трусы. И возвращается.

— Я что-то сделал не так? — сощуривается, глядя куда-то поверх моего уха.

— Нет! — возмущаюсь я, занеся руки к злосчастным пуговичкам на блузе. — Все было… идеально. Ты и сам это знаешь! — притворно агрессивно топаю ногой, чтобы немного сбить градус накала. Как я и думала, на губах Матвея расцветает несколько самодовольная улыбочка. Вот. Так гораздо… гораздо лучше. Не скрывая эмоций, подлетаю к нему и прижимаюсь к щеке губами.

— Не обижайся. Просто мне нужно немного времени, — тараторю я, спеша донести свою мысль. — Боже, Матвей! Несколько часов назад я думала, что ты женат!

— Но теперь-то ты знаешь правду.

— Которую мне нужно переварить! — стою на своем я. — И вообще… Разве священник может развестись? — подозрительно свожу брови.

— Нет. Поэтому я и не священник.

Мои глаза округляются. Матвей проводит рукой по аккуратной бородке. Ведет ладонью дальше, на затылок. Наклоняет голову то к одному плечу, то к другому. Продолжая задумчиво меня разглядывать. Следом бормочет что-то злое под нос, а для меня уже совсем другим голосом замечает:

— Похоже, нам надо многое прояснить, а, Ива? — растягивает губы в кривоватой улыбке. Я часто-часто киваю, в общем-то, неуверенная, что прямо сейчас готова к этому разговору.

— У тебя много тайн.

— Да нет никаких тайн. Не придумывай, — вздыхает он, опускаясь на стул. — Иди сюда! — манит к себе на колени. А мне только повод дай на них взобраться. И что с того, что боюсь до одури? Сама себя боюсь. Своих чувств. Боюсь не справиться! Все равно ведь безумно к нему тянет.

Усаживаюсь поудобнее, прячу лицо у Матвея на шее. Там мне хорошо…

— Ну, подскажи мне, что ли, с чего начать? — ворчит Ратников, водя носом по моей пушистой макушке.

— Почему ты развелся? Почему не сказал?!

— Потому что кое-кто как раз готовилась к очередной свадьбе. Не хотел портить тебе настроение.

Я могу понять, почему он начал со второго вопроса — на него проще ответить. А вот с первым… С первым сложнее.

— А что касается развода… Мы просто не смогли пережить Андрюхину смерть. Она что-то сломала в нас. Да и…

— Что? — выныриваю я, каким-то шестым чувством улавливая, что сейчас он скажет что-то очень и очень важное. И отчаянно боясь упустить это что-то.

— Я понял, что безнадежно влюбился.

Эти слова Матвей произносит совсем негромко. Без пафоса, не пытаясь как-то смягчить неудобную правду. И вероятно, поэтому они проникают мне прямо в сердце! Я затаиваюсь в его руках. Поверить в это сложно. Но как же мне хочется, а! Так хочется, что я забываю дышать, бегая по его лицу недоверчивым взглядом.

— Влюбился… — повторяю, будто пробуя это слово на вкус. — В другую? Не в Таню?! — зачем-то допытываюсь, хотя как раз это и вытекает из его слова. Разве нет?

Матвей качает головой:

— Нет. Не в нее…

Он же про меня, да? Про меня?! То есть это не придурь… Не временное помутнение рассудка. Не сиюминутная вспышка. Это то, что росло и крепло в его душе годами. Где-то совсем рядом. Прямо у меня перед носом. На расстоянии вытянутой руки.

— Матвей… — хнычу я, непонятно чего добиваясь.

— Что?

— Скажи…

— Что сказать, моя хорошая?

Бью его по плечу от досады! И под его раскатистый смех утыкаюсь в место удара лбом. Целую, извиняясь за то, что посмела распустить руки. Хотя что ему — мои тычки?

— Это была я? Все время я, Матюш?

Голос противно дрожит от слез. Меня просто выносят его признания.

— Всегда ты. С первой встречи буквально.

— Мамочки… — всхлипываю, нахожу его губы, целую. От его «всегда» что-то с хрустом ломается внутри. Это не больно. Просто необратимо и... страшно.

Оборвав поцелуй, застываю с ним нос к носу. Смотрю на него, всматриваюсь, будто пытаюсь разглядеть в знакомых чертах что-то, чего раньше не замечала. От его слов так сладко и одновременно с тем так тревожно! Знать, что ты столько лет, не подозревая о том, была центром чьего-то мира — оказывается, страшное испытание.

Мысли мечутся. Он внимательно наблюдает за тем, как эмоции на моем лице сменяют друг друга.

— Почему… — голос срывается, приходится сглотнуть и начать заново, — почему ты никогда… ничего мне не говорил?

За этим простым вопросом стоит так много! Тут и недоумение. И злость. И самая настоящая боль. И какая-то запоздалая, нелепая совершенно обида, от которой щемит в груди.

— Когда? — Матвей откидывается на стуле, крепче прижимая меня к себе. — Я поначалу думал, что меня из-за Андрюхиной гибели куда-то не туда понесло. Ну, знаешь, люди же по-разному с ума сходят. Я решил, что меня потянуло на баб. Боролся с этим. Молился, каялся… Думал, боль притупится, и тут попустит. Цеплялся за семью… Но с Таней ничего не ладилось, как я ни старался. Думаю, подспудно мы друг друга все же винили в гибели сына. Оно-то проще винить кого-то, а не себя.

— Бедный мой…

— Ну, а когда я понял, что ничего у нас не получится, ты засобиралась замуж. Что мне надо было? Лезть в твои отношения? Казалось, нет… Мой поезд ушел. Сам виноват, что тянул резину.

Мне так больно за него! Так невыносимо больно…

— Может быть, ты себя так тоже наказывал?

— Как?

— Не давая себе быть счастливым.

В последний момент показалось, что это совершенно лишнее. Что он меня просто пошлет вместе с моими нелепыми догадками, но… Матвей и тут меня удивил.

— Может быть. Но это точно в прошлом.

— Точно? — улыбаюсь я.

— Сто процентов. Я своего больше не упущу, — нахально улыбается.

— Своего? — игриво вскидываю бровь, пребывая в абсолютной уверенности, что нам не помешает немного переключиться, дабы не утонуть в чересчур сложных и запутанных эмоциях.

— А что, ты сомневаешься?

Матвей касается моей нижней губы пальцем и слегка надавливает. Сомневаюсь ли я? Нет. Я его. Со всеми потрохами. Если до сегодняшнего дня я еще могла себе врать, то после того, что случилось, врать больше не получится.

— Нет, — сиплю.

Матвей ведет носом по моей скуле. Толкает вверх подбородок и снова касается моих губ своими. Святой отец просто виртуоз по части поцелуев. Точнее… Не святой. И это тоже не мешало бы выяснить.

— М-м-м… — отлепляюсь. — Погоди!

Набираю полные легкие воздуха.

— Ну, что еще?

Блин, он как мальчишка нетерпеливый! Такой трогательный. Красивый. И немного смешной в своем стремлении прибрать меня поскорее к рукам.

— Ты сказал, что больше не священник?

— Ну, да. Я же развелся. А дьякону это нельзя. Пришлось выбирать между свободой и саном.

В молчании перевариваю полученный ответ. Не сразу понимаю, отчего тот оставляет такой осадок. Чтобы без помех в себе разобраться, мысленно от него отгораживаюсь. И прихожу к неутешительному выводу, что и в этой ситуации я веду себя как долбаная эгоистка!

Он говорит про любовь, и я радуюсь! Хотя если разобраться, чем он ради этой самой любви пожертвовал, становится совсем не до смеха. Матвей разрушил семью, лишился сана! И все из-за меня…

— Я не хотела! — шепчу, в ужасе отшатываясь.

— Да ты тут при чем, глупая? Это жизнь. С Таней у нас все равно бы не вышло. В последний год это были уже не отношения, а агония.

Может, и так. Но не винить себя я не могу! Колени подгибаются под грузом ответственности, к которой я оказываюсь совсем не готовой. В голове зудит мысль — а если я его разочарую? Ведь так бывает! Это вообще не ново. Люди придумывают некий образ в своей голове, влюбляются в него, а со временем выясняют, что ты ему совершенно не соответствуешь. Что я буду делать, когда или если это случится?

— Похоже, я совсем тебя загрузил, — заключает Матвей, когда понимает, что я не могу выдавить из себя ни слова.

— Это нужно было прояснить. Ничего. Но отдохнуть мне реально не помешает.

— Пройдемся? Или тебя отвезти?

Не знаю, что лучше! Свежий воздух, возможно, проветрит голову. Но прогулка займет больше времени, чем поездка. А мне, кажется, пойдет на пользу побыть одной.

— Давай я отвезу, — решает за меня Матвей, не дождавшись ответа. Я киваю, цепляясь за уверенность в его голосе.

Собираюсь на автомате. Руки сами находят одежду, пуговицы, приглаживают волосы. Всё привычно, отработано, только внутри ничего привычного больше нет. Меня словно немного подвинули в жизненном пространстве, и теперь я смотрю на мир совсем под другим углом.

Мы почти не разговариваем.

Матвей не лезет с подробностями. Не пытается сгладить, объяснить, убедить. Оставаясь просто рядом, как и все годы до этого. Я же, прислонившись к стеклу, прикрываю глаза и выдыхаю. Объясняя собственный раздрай тем, что в один момент на нас слишком много всего свалилось. Любовь, о которой я не знала. Жизнь, которая могла быть другой. Выбор, который он сделал, и в котором, так или иначе, я приняла участие. И этот липкий страх. Страх не оправдать его ожиданий.

Отвлекая от тягостных мыслей, в сумочке вибрирует телефон. Звонит Лерка. Раньше мы созванивались по пять раз на дню, а после истории с Машкой эта дурында пропала аж на неделю. Переживает, наверное. И не знает, что моя жизнь так круто изменилась, что события, которые чуть было нас не рассорили, в моем сердце давно уже отошли на второй план.

— Ну, привет, пропажа.

— Привет. Я чего звоню…

— А тебе что, для этого нужен повод?

— Не придирайся к словам, — фыркает Лерка. — Просто мне как-то неспокойно. У тебя все окей?

Кошусь на Матюшу, который то и дело отрывается от дороги, чтобы пробежаться по мне очередным жадным взглядом.

— Ну-у-у. Да. Все в порядке. Может, у Машки что-то? Мы с ней поскандалили, не знаю, жаловалась ли она.

— Ой, да мы сейчас с ней почти не разговариваем! — отмахивается Лерка. — Мне хреново, Ив… Ты не против, если я приеду?

— Прямо сейчас? — округляю глаза.

— Ну, да. Что-то я совсем расклеилась. Если прогонишь, я пойму…

— С ума сошла, Лер? Я думала, мы все обсудили! Конечно, приезжай.

— Ну, если ты не против, тогда открывай. Я под подъездом.

Матвей улыбается. Я закатываю глаза. Лерка — такая Лерка. Но, может, и хорошо, что она пришла? Мне тоже есть чем поделиться. Вдруг чего посоветует.

Через семь минут машина Ратникова останавливается у моего дома. Время пролетело слишком быстро, не дав мне толком ни подумать, ни прийти в себя. И вот уже надо прощаться. Бормочу что-то положенное случаю и тянусь к ручке двери, но Матвей не дает мне уйти так просто.

— Подожди. Ты кое-что забыла. — Пальцы мягко, но уверенно смыкаются на моем запястье. Я оборачиваюсь.

— Что? — хлопаю глазами. Матвей стучит по бородатой щеке указательным пальцем.

— А-а-а! — «глубокомысленно» изрекаю я. Закусываю губу и, медленно-медленно к нему приблизившись, целую, куда велели. Ратников хмыкает. Обхватывает мой затылок ладонью и со вкусом, с толком, с расстановкой целует в губы. Боже мой! Что ж меня так ведет?!

Когда отстраняется, я горю. Касаюсь лица пальцами, желая сохранить это ощущение подольше. А сама грешным делом думаю, может, зря я вообще затеяла этот ночной вояж? Осталась бы у него — и все тут!

— Иди, — насмешливо велит Матвей, кажется, без проблем считав мои грешные мысли. Вот же гад, а? С достоинством киваю. Но из машины выбираюсь на заметно подгибающихся ногах.

— Та-а-ак… — раздаётся знакомый голос из темноты.

Вот же черт! Лерка. Из-за этого поцелуя я совершенно о ней забыла! А она выходит из подворотни, руки в боки. А взгляд… М-да. Могу только догадываться, что она видела и какие из этого сделала выводы.

— Что? — закатываю глаза, приготовившись то ли к очередной отповеди на тему связей с женатым, то ли… наоборот! От Лерки, если честно, можно ожидать чего угодно. Тут они похожи с бабулей.

— Это что было?

— А ты как думаешь? — пропускаю подругу в парадную.

— Даже не знаю. Если с его помощью ты хочешь утешиться…

— С таким мужиком, как Матвей? — усмехаюсь я. — Ты серьезно, Лерка? Да Ярик и ногтя его не стоит.

— Вот и я первым делом о том подумала! — живо кивает Ягужинская. — Значит…

Пресекая Леркин полет фантазии, вскидываю руку:

— Он не женат, если тебя это смущает.

Лерка комично округляет рот:

— Как? А Таня? И кольцо…

Беру паузу, чтобы открыть дверь. Пропускаю подругу вперед, разуваюсь. И плетусь на кухню мыть руки.

— Ну, что ты тянешь? — возмущается Лерка. — Говори, я же сейчас сдохну от любопытства!

Включаю чайник. Киваю, веля Ягужинской располагаться, потому что разговор намечается долгий. Достаю чашки и принимаюсь за свой рассказ. С удовольствием наблюдаю за частой сменой эмоций на Леркином симпатичном лице. Нисколько не сомневаюсь, что я примерно с такой же физиономией слушала откровения Матвея. Он здорово повеселился, ага…

— Охренеть! — заключает Ягужинская. — Так это же круто! Боже! — Она даже вскакивает, чуть не расплескав чай. — Я о таком только в книжках читала! Ты хоть представляешь, как это… Это… Кажется, я сейчас зареву…

— Не надо! — взвиваюсь я. — У меня у самой глаза весь день на мокром месте.

— А тебе чего плакать? Радоваться надо, что такого мужика отхватила!

Киваю, ковыряя ногтем кружево на скатерти. Лерка подбоченивается.

— Озерская! Ну-ка посмотри на меня.

Закатываю глаза в очередной раз, но смотрю, да… Потому что куда я от нее денусь?

— Ты же не собираешься наломать дров?

— Нет! Ты что, спятила?

— Тогда что означает это твое скорбное выражение лица?!

Нет, я все-таки зареву!

— Я бою-ю-юсь.

— Чего? — Лерка недоуменно хлопает глазами.

— Не знаю! Я… А вдруг я… Ну… Знаешь, на деле окажусь совсем не такой, как он думал? Вдруг я…

Лерка заставляет меня заткнуться, швырнув мне в грудь рулон кухонных полотенец.

— Ты несешь пургу! Он тебя знает сто лет. Нет такого, чего бы он о тебе не знал, Озерская.

— Это и хреново. Никаких загадок.

— Ты противоречишь сама себе! И отравляешь сомнением настоящее. Какого черта ты вообще думаешь, что будет через сто лет? Живи здесь и сейчас! Кто тебе мешает?

Лерка не говорит ничего из того, о чем бы я и сама не думала. Но именно от ее слов почему-то становится действительно легче. Я даже улыбаюсь. Как дурочка. Широко и счаст-ли-во!

— Ла-а-адно. Ты права. — Встряхиваю волосами и опускаю голову на стол: — Бли-и-ин. Я вляпалась, Лерка… Так вляпалась!

— Так это же хорошо, дурында! И заметь, если бы не моя Машка, ты знать бы не знала о своем счастье.

Поднимаю голову. Ловлю Леркин взгляд и весело прыскаю. Да, это ж надо было — застать своего мужика на своей же крестнице, чтобы в итоге выяснить, что любишь вообще другого!

— Как она, кстати?

— Да никак. Я враг номер один. Хотя что я такого сказала, Ив? Правду? Нетрудно было догадаться, как я отреагирую! Согласись…

Лерка прячется за чашкой с чаем.

— А я ее из клуба поперла.

— Знаю, — смеется Ягужинская. — Машка уже пожаловалась.

— И что ты думаешь по этому поводу?

— А что мне думать? Все правильно. Дуреху эту жалко, конечно, но ничего — будет ей урок. Ну а если нет — врачи бессильны. Вот так вкладываешься-вкладываешься в кровиночку, пылинки с нее сдуваешь, и что получаешь по итогу?

Невольно вступаюсь за Машку:

— Ой, вспомни себя в ее возрасте.

— Я в её возрасте не спала с чужими мужиками, — отрезает Лерка.

— Зато делала кучу других глупостей, — мягко парирую.

Она морщится.

— О-йо-йо, че делается, люди добрые! Ты чего это такая добренькая? Уж никак Матюша задобрил? — шевелит похабно бровями. Я смеюсь! — Всех готова простить, да?

— Но-но! Не так быстро.

— Вот и правильно. Хоть я ее и породила, ничего… Пусть помучается.

— А что, похоже на то? — уточняю, ведь лично мне показалось, что Машка была уверена в своем праве.

— Не знаю. Но хочется надеяться, что не совсем уж она бессовестная. Кстати! — Лерка отставляет чашку и вытыгивает перед собой указательный палец. — Ты не сказала, как дочь Ратникова приняла ваши отношения?

— Боже, ну какие отношения, Лер? Оно ж только закрутилось…

— Сама говоришь, что Матюша прет вперед танком. Не удивлюсь, если он ей все расскажет со дня на день.

И знаете что? Лерка как в воду смотрит!

Буквально наутро Матвей притаскивает Энджи в зал. Особого волнения я не испытываю, ведь его дочь я знаю с пеленок, как и она меня. У меня нет сомнений, что Ангелина меня примет. Да и вообще, если честно, думаю я вообще не о ней … Я смотрю на ее отца. И сердце в груди замирает. Надо было все-таки с ним остаться. Иначе прямо сейчас я бы не задавалась вопросом, а не приснилось ли мне произошедшее накануне.

Щиплю себя за руку, чтобы убедиться — нет.

Значит, я с полным правом могу пожирать его взглядом. А он весь такой деловой… Как всегда, в работе. Объясняет что-то новому клиенту, показывает стойку, поправляет плечи, чуть нажимает на локоть, заставляя выровнять линию. Так и не скажешь, что со вчера все изменилось настолько.

Здороваюсь с ребятами, переодеваюсь, завязываю волосы, включаюсь в привычный ритм. Тело помнит, что делать. И это хорошо, потому что внимание то и дело ускользает. К нему. А вот сам Матвей на меня почти не смотрит. И это… Ладно, чего скрывать? Обидно.

Но потом он как-то так поворачивается, видит меня, и такое на дне его глаз вспыхивает! Да-да. Было! Вот же оно… Вчерашнее. Узнавание, тепло, что-то глубоко личное, спрятанное от остальных. Я вспыхиваю. Он едва заметно улыбается мне глазами и почти сразу возвращает свое внимание клиенту.

— Продолжайте. Ваша задача — не спешить. Здесь, наоборот, нужно работать медленнее, — бросает на автомате. И… отходит. Прямо ко мне. Дождалась! Сердце сбивается с ритма.

— Привет, — говорит тихо, нависая надо мной всем своим большим телом.

— Привет, — выдыхаю.

Стоим, нелепо улыбаясь. Как будто враз забыв, что делать дальше.

— Ты… — начинает он.

— Ты… — произношу одновременно с ним. Смущенно ухмыляемся.

— Пойдем, — в конце концов, говорит Матвей. Берет за локоть и уводит в сторону, за перегородку, где обычно хранятся маты и инвентарь. Свет сюда добивает едва-едва. Но это местечко вряд ли можно назвать укромным.

Я не успеваю ничего сказать. Но, будем честны, Ратников притащил меня сюда отнюдь не для разговоров. Понятия не имею, кто бросается в этот омут первым. Секунда — и вот уже мои губы в его плену. Он жадно и нетерпеливо меня целует. Я отвечаю с не меньшим пылом.

— Ты мне не приснилась, — бормочет он в губы, чуть отстраняясь.

— Не поверишь! Я тоже проверяю, — смеюсь. И мы снова целуемся. Как подростки. Его руки повсюду. На моей заднице, в волосах… Я тоже стремлюсь пощупать как можно больше. Затея так себе, учитывая то, где мы находимся. И будто подтверждая эту мысль, совсем рядом прокатывается недоверчивое:

— Офигеть.

Я не падаю лишь потому, что меня держит Ратников. Широко распахнув глаза, поворачиваюсь к стоящей напротив ниши Энджи. Руки девочки скрещены на груди. Взгляд… не то чтобы злой. Но точно не доброжелательный. Оценивающий. И какой-то совсем не по-детски циничный.

— Напомни, что ты там задвигал про добродетель?

О боже. Я вспыхиваю! А Ратников и бровью не ведет. Сам не отступает. И мне не дает отстраниться. Его рука по-прежнему лежит у меня на талии — спокойно, уверенно, словно это самое естественное положение вещей.

— Лин, что с тоном?

Энджи вскидывает бровь.

— А что? Это не то, что я подумала?

Мне некомфортно. С еще большим отчаянием я пытаюсь отстраниться, но Матвей лишь сильнее сжимает пальцы на моей талии, давая понять, что ему бы этого не хотелось.

— Ну, почему же. То, — спокойно говорит он. Я про себя смеюсь. Хорошо, что не вслух! Вряд ли Энджи мне бы это простила.

Девочка явно не рассчитывала на такой ответ. И потому просто не знает, как на него реагировать. Ну, в целом… Она не одна такая. Я тоже нахожусь в полном шоке.

— Пап!

— Я как раз хотел сказать, что у нас с Ивой все серьезно. Ты меня опередила.

Энджи переводит на меня растерянный и такой затравленный взгляд. О, господи! В памяти некстати всплывает, что у ее матери новый мужчина, а в будущем — еще и ребенок. Бедная девочка.

— То есть ты будешь ее четвертым мужем? Серьезно? Или пятым? Я сбилась.

— Каким бы по счету я не был, тебя это не касается, — добавляет холода в голос Матвей.

— Да? Ну и… Оставайся с ней! А я домой поеду.

— Сегодня наш день! — возмущается Ратников. Тут я понимаю, что, очевидно, Матвей, как и любой другой разведенный родитель, встречается со своим чадом на выходных. Вон и в кофейне мы их повстречали в субботу. А если это так, то, получается, я невольно посягнула на святое — время, которое должно было принадлежать лишь ей! Неудивительно, что Энджи так на меня взъелась. Она же просто ребенок. У нее сложный период. И по факту отец, в жизни которого столько лет ничего не менялось, оставался для нее единственным островком стабильности.

— Да неужели ты вспомнил?

Губы Энджи дрожат. Она сжимает кулаки, разворачивается и уходит. Впопыхах споткнувшись о стойку, психует из-за собственной неуклюжести. Что-то бурчит. Матвей вроде хочет пойти за ней, но почему-то не делает этого. Вместо этого он достает телефон и притягивает меня еще ближе к себе.

— Тань? Привет. Как ты?

— Неплохо. Тяжело уже, но в целом… Жить можно. Ты чего звонишь? — раздается мелодичный голос в трубке.

— Мы, похоже, с Линой поссорились, — несколько изумленно замечает Ратников, из чего я делаю вывод, что между ними это дело нечастое.

— Удивительно, что этого не случилось раньше! В последнее время она совершенно невыносима.

— Да. Я помню. Но тут и моя вина. Она… В общем, узнала, что у меня женщина. Ты с ней поговори, ладно? Чтобы Линка сдуру не наломала дров. Мне пока не удалось до нее достучаться.

На том конце связи повисает плотная пауза. Я отвожу взгляд. Матвей, как ни в чем не бывало, поглаживает мою голую кожу над резинкой легинсов.

— Оу… Женщина. Это… Хорошо, Матвей. Я рада, что ты…

— Да, — перебивает излияния бывшей Ратников. И, признаться, я ему за это очень признательна. — Так ты поговоришь?

— Ну-у-у… Если все серьезно… Я считаю, детей не нужно втягивать в несерьезные отношения.

— Конечно, серьезно, Тань! Что за вопросы?

Расходимся, потому что у Ратникова вообще-то в разгаре его супердорогостоящая тренировка. Я ухожу, чтобы и самой заняться чем-то полезным, размышляя о том, как на наших неокрепших отношениях скажется демарш Энджи. Почему-то кажется, что раз Матвей ждал меня столько лет, он не откажется от меня из-за сиюминутной прихоти дочки.

Не откажется же?!

Думаю, нет! Но страх все равно присутствует.

А тут еще вспоминаются ее злые: «То есть ты будешь ее четвертым мужем? Серьезно? Или пятым? Я сбилась».

Никогда я не стыдилась своих разводов, а тут… Встряхнувшись, бормочу, проходя мимо ресепшена, когда до меня доносится:

— Да я тебе зуб даю, Мат ее прямо там чуть не оприходовал! — возбужденно шепчет охранник Витя, но так, что слышно на весь холл.

— Да ла-а-адно! — тянет Мариша, округляя глаза. — Не стала бы Ива с женатым! Ей самой изменил этот ее…

— Стала бы — не стала. Я своими глазами видел. Их еще его дочь застукала! Бедная девчонка. Расскажет матери — будет скандал.

Я замираю, когда доходит, что это, вообще-то, нам с Ратниковым моют кости!

Сжав кулаки, стремительно появляюсь в поле зрения персонала.

— Вы тут охренели, или что?! — рявкаю на подлете. Троица дружно подпрыгивает.

— Ива Самуиловна! — пищит Мариша. — Вот тут вам оставили подписать…

Хороший заход! Но я не собираюсь спускать эту ситуацию на тормозах!

— Витя, я за что тебе плачу?

— Да я же… Работаю, вот.

— За такую работу ты у меня на улице с волчьим билетом окажешься! Ладно, я. У нас тут клиенты какие. О них ты тоже языком чешешь? Ты не в себе? Забыл, что подписывал документ о неразглашении?!

— Так я же… — мямлит Виктор.

— Что ты, я слышала! Марина, у тебя, кажется, испытательный срок?

— А что я? Я вас защищала!

Это правда. Но не это же главное, черт побери! Важен сам факт, что мой персонал какого-то черта занимается какой-то фигней.

— Меня не надо защищать! Я ничего плохого не сделала.

— Ну, я так и сказала же…

О горе мне! Недоверчивым взглядом обвожу лица собравшихся. Это что вообще сейчас было? Мои. Люди. Те самые, которых я отбирала — придирчиво, въедливо, с оглядкой на репутацию и опыт работы в местах подобного класса. Те, кто по идее знает, что у нас тут не лавочка у подъезда, а клуб, в котором люди за свои деньги получают не только тренировки, но и абсолютную анонимность. И вот эти люди стоят и с упоением обсуждают, кто кого и где «чуть не оприходовал»?

Даже я со своим управленческим опытом на мгновение теряюсь. Как? Когда? В какой момент всё пошло не туда? Уж не Мариша ли их всех расхолаживает?

— Всем выговор. Девочки — минус пятьдесят процентов премии. А ты… Минус сто, Вить.

Надо заметить, наказание эти нашкодившие котятки принимают с достоинством. Даже Марише хватает ума не спорить. Не сказать, что эта покладистость избавляет меня от мысли о необходимости более жестких мер вроде увольнения. Разворачиваюсь и встречаюсь взглядом с Рамилем. Ну, с шахматистом проблем не будет. Он сейчас просто пройдет мимо и… В противовес всем моим ожиданиям, Шакиров замедляется, чуть наклоняет голову и, ослепительно улыбнувшись, произносит:

— Доброе утро, — делает паузу, демонстративно проходится взглядом по бэйджику у Мариши на груди и, растягивая гласные, продолжает: — Марина.

Мариша краснеет. Сжимает под столом кулаки, блея:

— Д-доброе.

— Хорошего вам дня, Марина.

И улыбается, явно довольный собой. У меня дергается уголок губ. Ну, какой же он мстительный гад! Мариша сидит абсолютно багровая. Потому что она, конечно же, тоже поняла, что Шакиров только что в один ход сравнял счет. А что? Ну, не ей же одной его доставать! Тут даже не придраться. Банальная вежливость. Она же так говорила, да?

— Спасибо… Вам тоже не хворать, — бормочет Мариша и дергается от тычка, которым ее, не таясь, награждает Дина.

Чтобы не заржать, торопливо убегаю к себе. Правда, уделить время делам не получается. Через полчаса ко мне в кабинет вваливается Ратников. Демонстративно закрывает дверь на замок, садится на диванчик и затаскивает меня к себе на колени. Уверенно, чувствуя себя в полном праве. И, черт побери, кто я такая, чтобы это право оспаривать? Оседлав красавчика, устраиваюсь поудобнее. Его ладони ложатся на мои бедра, пальцы сжимаются, притягивая ближе, впечатывая в себя.

— Соскучилась? — хрипло спрашивает он, утыкаясь носом в шею. Меня буквально с ног до головы прошибает разрядом тока.

— Очень… — выдыхаю. Голос предательски дрожит.

Ратников усмехается, проводит губами по коже — едва касаясь, но этого достаточно, чтобы у меня поплыло перед глазами. Если бы он меня не держал, я бы уже на пол стекла, ей богу.

— Как сильно? — шепчет.

— Показать?

— М-м-м… Кто ж от такого откажется?

Закрываю глаза. Веду носом. Пахнет им. Его кожей, чем-то теплым, родным, знакомым. Сердце сладко сжимается.

— Матвей… — только и получается из себя выдавить. Он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. А там… ничего — ни сомнений, ни страха… Только я. Меня накрывает волной дрожи. Тянусь к нему. Запускаю пальцы в волосы и целую. Матвей тут же перехватывает инициативу. Одной ладонью фиксирует затылок, другой скользит по спине, прижимая еще ближе к себе. Я теряюсь. Тону… Накрываю его ладони своими. Наши пальцы намертво переплетаются. Чтобы дальше двигаться только вместе.

И в этот момент я отчетливо ощущаю холод металла. Замираю, чтобы отдышаться. Кошусь вниз. На его обручалку. Даже думать не хочу, что это то самое кольцо, которое ему Таня надела.

— Эй! Ты куда? — изумляется Ратников, когда я кубарем с него скатываюсь.

— Сними! — резко говорю я. Матвей округляет глаза. Послушно тянется к руке, а потом бросает это дело, сморщив гармошкой лоб:

— Да оно, наверное, и не снимется.

— Быстро!

Проходится по мне изучающим взглядом и… расцветает в улыбке.

— Ревнуешь?

— Мне просто неприятно, что все кругом думают, будто я таскаюсь с женатым! — выпаливаю.

— Кто все?

— Да все! Витя, Мариша, Дина… — машу рукой. — Там же камера, Матвей! Ну… И все всё видели. Ты не переживай, я, конечно, их разнесла. Минус премии, выговоры, всё как положено. Но слушок уже пошел.

— Ясно, — говорит тихо. И это, ей богу, хуже, чем если бы он как следует рявкнул. –С Виктором поговорю.

— Он после этого… выживет?

Матвей смотрит на меня секунду. И еще шире скалится.

— Религия запрещает мне убивать.

Я фыркаю.

— Ага. — Наклоняюсь к нему поближе и, почти касаясь губами его щеки, шепчу: — Заниматься сексом она тоже запрещает. А ты вон что творишь, — добавляю, уже не сдерживая улыбки.

Матвей выдыхает сквозь зубы.

— Мы повенчаемся, и мне зачтется.

— Повенчаемся? — ошалело шепчу я. — Это что, предложение?

С губ слетает нервный смешок. Он неуместен примерно так же, как и подобные разговоры!

— Это констатация факта, — парирует Матвей. — Помнишь, я сказал, что ты никуда от меня не денешься? Ну и вот.

Нет-нет, я не могу воспринимать это всерьез. Иначе меня прикончит паничка.

— Ты для начала это кольцо сними! А там подумаем, — задираю нос.

— Да правда ведь не снимается, — бурчит Ратников, покручивая злосчастный ободок на пальце.

— Не снимается? — сощуриваюсь я, дергаю на себя ящик стола, достаю крем для рук и бросаю ему: — На-ка! Натри. И снимай! Сейчас же!

Матвей послушно делает, как велю. Ох, да он же каблук! Класс. Не скрывая своего умиления, наблюдаю за тем, как он пытается снять кольцо. Кожа покраснела, а оно упрямо не поддается.

— Это хоть не то, что тебе Таня надела?! — не выдерживаю я.

— Нет, — пыхтит Ратников. — Ревность, между прочим, тоже грех.

— Ты мне зубы не заговаривай. Я бы посмотрела, как тебе самому бы понравилось, если бы я не сняла свою обручалку.

Наш разговор прерывает истеричный стук в дверь.

— Ива Самуиловна! Можно?! — и, не дожидаясь моего одобрения: — Там… Там генеральша наша!

— Что с ней?

— Похоже, истерика! — рапортует Максут, который с этой самой генеральшей обычно и занимается. И не чем-нибудь, а рукопашным боем. Судя по восторженным отзывав на планерке, весьма успешно. По крайне мере, Максут от генеральши в полном восторге.

— Ты ей глаз подбил, или что?

— Да вроде у нее что-то личное.

— Фух! Ну, наконец-то, — одновременно с Максутом вздыхает Ратников, избавившись-таки от кольца. И, видно, подумав, что терять нам уже нечего, выкидывает то в корзину. Впрочем, может, Максут и не понял толком, что произошло. Вон он как о своей подопечной тревожится!

— Так что мне делать? Может, скорую вызвать?

— Шутишь? Оставайся здесь. Я с ней поговорю. Она одна в зале?

— К счастью да.

Ну, да. Три часа дня — не самое оживленное время. Подхватываю бутылку коньяка, подмигиваю Матвею и выбегаю из кабинета.

Дверь в зал приоткрыта. Я захожу тихо, чтобы не спугнуть — как будто у нас тут не взрослая женщина с нарядными погонами, а перепуганный вусмерть зверек. Хотя, если честно, представить нашу генеральшу перепуганной я не могу. Она даже Максута порой как пацана строит.

Она и не перепугана. Раздавлена? Да… Картина маслом. Сидит в углу, обняв колени руками. Волосы растрепались, лицо красное. Видно, что ревела. А сейчас ничего. Справилась. Или нет. Сидит и в одну точку смотрит. Я не спеша подхожу. Мало ли, что ей взбредет в голову в таком состоянии?

— Разрешите? — тяну, присаживаясь рядом и демонстративно помахивая бутылкой в руке. — В качестве поддержки морального духа.

Она еле слышно фыркает. Но это уже полдела.

— Вас Максут подослала? — голос сиплый, будто она его накануне сорвала. — Я, наверное, здорово его напугала своей истерикой. Не надо было приходить…

Генеральша с шумом высмаркивается в бумажную салфетку.

— Почему же не надо? Тренировки отлично прочищают голову. Будете? — опять протягиваю коньяк.

— Я за рулем.

— Бросите тачку здесь, — пожимаю плечами. — Найдем водителя — отвезет вас куда скажете.

Генеральша смотрит на бутылку. Потом на меня. Забирает тару, делает несколько жадных глотков, вытирает рот и, криво улыбаясь, интересуется:

— Это пакетная услуга от Клуба разбитых сердец?

Я про себя чертыхаюсь. Эта-то откуда о клубе знает? Неужели так никто и не стер тот дурацкий пост?!

— Ни в коем случае. Мы сворачиваем его деятельность, — бормочу я.

— Почему же? Как показывает практика — это очень востребованная инициатива.

Да-а-а? Выходит, нашей железной леди разбили сердце? Хотела бы я посмотреть на этого смертника.

Последнее я произношу вслух. И понимаю это, лишь когда генеральша вскидывает на меня строгий взгляд.

— Если мужик захочет загулять, ничего его от этого шага не удержит. Так что там с клубом? — интересуется без особого интереса, видно, только лишь для того, чтобы переключить мое внимание с себя.

— Да нет его, говорю же. Я недавно оказалась в аналогичной ситуации… Ну и вот. Черт дернул.

— То есть мне и поплакаться некому? — в прострации замечает генеральша.

— Есть кому! — раздаётся от двери голос… Мариши. — Я, допустим, тоже считаю, что Ива Самуиловна поспешила ставить крест на Клубе. Лично мне он здорово помог.

— Тебе не клуб помог, а моя милость! — рявкаю, всерьез раздумывая вышвырнуть эту занозу на улицу. — Но она не безгранична, Марина. Выйди!

— Погоди… — вмешивается генеральша, принимая из рук Мариши чашку ромашкового чая, который ту, видно, снарядили доставить. — Ты, что ли, тоже…

— Тоже что?

— С разбитым сердцем?

Генеральша кривит губы, как будто ей даже вслух такое неловко произносить. Применительно к себе, конечно, не к Марише.

— Ага.

Марина садится рядом с нами на пол. И тянет в рот палец с обгрызенным до мяса ногтем. Я уже привычным образом бью ее по руке.

— Микробы! — рявкаю, а для генеральши уже более спокойным тоном поясняю: — Ее мажорчик местный приволок из деревни, а наигравшись, выставил без копейки на улицу,

— Все было немного не так! — негодует Мариша.

— Ну, в двадцать и такое, наверное, кажется проблемой. Боюсь предположить, что у других.

— А вы присоединяйтесь к нам — и узнаете. Мы как раз собираемся на новое заседание, — огорошивает меня Мариша.

Генеральша поднимает бровь. Я прикрываю глаза. Ничего удивительного, что Мариша спелась с моей родней — те всегда привечают убогих.

— Прекрасно… — тяну. — У нас, кажется, набралась мини-группа. Осталось лишь ввести абонемент.

Вообще-то я планировала совсем не так провести этот вечер. После всех обрушившихся на меня в этот день стрессов я считала, что вполне заслужила свидание с любимым мужчиной. Раскатала губу, что мы проведем несколько часов вместе! Кстати, вовсе необязательно предаваясь греху. Я была бы рада просто обняться и посмотреть какой-нибудь сериальчик. Забыв о сплетнях, детских истериках, дебилах-охранниках и внезапно вступающих в Клуб разбитых сердец генеральшах! Но главное, забыв о Марише, которая за моей спиной организовала подпольное движение имени женской скорби.

Я даже успеваю нафантазировать, как мы с Матвеем, сбежав пораньше, на всех парах мчимся к нему. Или ко мне. Хотя нет, ко мне нельзя — там стены все еще помнят Ярика, а я пока не настолько качественно проработана, чтобы не запариваться на этот счет. В любом случае — мечтам я предаюсь абсолютно напрасно, ведь ближе к вечеру мои фантазии разбиваются о реальность.

— Таню забрали в больницу, — сообщает Ратников, залетая ко мне в кабинет. — Я поеду к Лине. Ничего? Дина раскидала оставшиеся персоналки.

Растерянно киваю:

— Конечно. Там что-то серьезное?

— Пока не знаю. Лина ничего толком не объяснила.

— О, так это она тебе позвонила? Конечно, езжай!

Что я еще могла ответить в такой ситуации? Что мне обидно? Глупости. Я бы обиделась, если бы Матвей отреагировал как-то иначе. За весь наш бабский род обиделась… А он ничего, не подвел.

— Точно?

Я вполне убедительно улыбаюсь.

— Там ты сейчас нужнее.

Он подходит ближе. Проводит ладонью по моей щеке. Большой, теплой, тяжелой ладонью, от прикосновений которой я, кажется, впала в зависимость.

— Я позвоню.

— Конечно, звони! Я же буду переживать.

Матвей качает головой, наклоняется и быстро целует меня в лоб, видно, опасаясь, что поцелуй в губы заставит его задержаться.

Когда дверь за ним закрывается, я еще какое-то время сижу, тупо глядя в одну точку. Отвлекает меня от этого важного занятия неуверенный стук в дверь.

— Ива Самуиловна, так вы идете?

— Куда?

Мариша округляет глаза.

— На заседание клуба, конечно! Я же вам выслала сообщение, что заказала столик на семь.

— Ты… что сделала?

— Заказала столик, — терпеливо, как для душевнобольной, повторяет Мариша. — В караоке. По вторникам там действуют скидки, и может даже обломиться приватная комната. Точно будем мы, ваша мама с бабушкой и Зульфия Рустамовна.

Я открываю рот. Потом закрываю. Потом снова открываю, потому что воздуха в легких вдруг становится катастрофически мало.

— Господь всемогущий, Марина… А это еще кто?!

— Кто? — хлопает ресничками Мариша.

— Зульфия Рустамовна! — рявкаю я.

— Так генеральша ваша. Вы что, даже не в курсе, как ее зовут, что ли?

— Господи, — шепчу я, опускаясь в кресло. — Господи, забери меня.

— Ни в коем случае, — деловито замечает Мариша. — Сначала оплатите бронь. На восемь человек.

— Как на восемь?!

— Вот так. Я сказала Дине, что она тоже может подъехать. Знаете, какая у нее беда с этим ее айтишником? А Максут знает одну женщину, которую муж бросил ради липового нутрициолога…

— Хватит! — рявкаю я, хватаясь за виски. Сюр! Какой же сюр, боже! Велю Марише все к чертям отменять, когда мне звонит бабуля. И что же? К семи я все-таки оказываюсь в караоке. Во-первых, потому что бабушка страшно обрадовалась выходу в свет. Во-вторых, потому что мать, узнав, где именно пройдет заседание, неожиданно оживилась и заявила, что «если уж погружаться в женское отчаяние, то только под душевную музыку». Ну и в-третьих… Давайте честно. Мне не хотелось ехать домой и в пустой квартире ждать вестей от Матвея, с каждой минутой все сильнее себя накручивая.

Заведение встречает нас ревом из соседнего зала. Кто-то, не жалея ни себя, ни окружающих, орет древнюю песню Аллегровой.

— О, — мама округляет глаза, кажется, только сейчас осознав, куда же она попала. — А я думала, у меня слух плохой. Нет. Это ужасно. Может, мы просто посидим в ресторане?

— Не говори ерунды, — оживляется бабуля. — А тут только поют, Мариш? Или танцы будут?

Я с подозрением кошусь на бабулю. Уж не на стриптиз она намекает? А что? Как по мне, так стриптиз гораздо более подходящее место для врачевания душевных ран.

— Нет-нет, только песни…

Мариша, естественно, в восторге. Щеки горят, глаза сияют.

Последней приходит генеральша.

Я, кажется, в первый раз вижу ее в платье, а ей идет. Ноги у нее просто бесконечные. Еще бы. Сколько в ней? Метр восемьдесят?

— Добрый вечер, — сухо кивает она, окидывая нашу компанию настороженным взглядом.

— Добрый, Зулечка… Присаживайся. Ничего, что я на ты? Мариша нас заочно познакомила… Я — Клара. Это моя невестка Изольда. Ну что, — хлопает в ладоши бабуля, — заседание можно считать открытым?

— Я вас предупреждала, — бормочу, не глядя на генеральшу. Еще немного, и я просто сгорю со стыда! — Может, обойдемся без официоза?

— Без официоза нельзя, — возражает мама. — Иначе эта пьянка просто теряет смысл.

— А с официозом, значит, смысла в ней — тьма?

Нам приносят меню. Бабуля, конечно, немедленно хватает каталог песен.

— О! У них есть Ротару.

— Мама!

— А что такого? — вскидывается бабушка. — Я, между прочим, в молодости прекрасно пела.

Генеральша, к моему удивлению, тихо фыркает в бокал с водой. Ну что ж… Пациент скорее жив, чем мертв. Это ли не радость?

Приносят вино. Бабуля торжественно поднимает бокал:

— Что же пожелать вашим обидчикам, девоньки?

— А вашим? — вздергивает бровь Зуля.

— Да мои обидчики давно уж померли, — отмахивается бабуля. — Ну?

— А у меня вообще нет обидчиков, — выставляет перед собой руки мама. Все синхронно поворачиваются к Марише. Логично. Раз уж она нас всех здесь собрала.

— А пожелаю-ка я им синдром раздраженного кишечника! — сощуривается Мариша. — Если никто не против.

— Да я, в общем-то, не против. А почему он? — удивляется генеральша.

— Потому что это максимально неприятно, унизительно, но не смертельно. Я не кровожадная. Не подумайте.

— Отличный тост! — заключает бабуля, и я не берусь с ней спорить.

Первые полчаса проходят подозрительно мирно. Мы едим. Пьем. Слушаем, как за стенкой какой-то мужчина с убийственной уверенностью в своем таланте выводит «Я куплю тебе дом».

— Интересно, — замечает мама, — почему все несчастные люди уверены, что обязаны донести это до окружающих в до-мажоре?

— Это не до-мажор, — морщится бабуля. — Это чистая уголовщина.

Мариша звонко хохочет, давясь своим ужасным розовым коктейлем. Напряжение окончательно спадает. Генеральша перестает сидеть так, будто сейчас отдаст честь и пойдет стреляться. А я на время забываю каждые пять минут проверять телефон в ожидании хоть какой-нибудь весточки от Матвея.

А потом бабуля все-таки добирается до микрофона.

— Только одну песню, — предупреждает она, поднимаясь с дивана.

— Да нам и этого будет достаточно, — стону я, обхватив голову.

— Не драматизируй, — отмахивается мама. — Может, микрофон сломается.

Но не может же нам так повезти!

Клара Романовна выбирает «Старинные часы» и выдает такое исполнение, что я не знаю, смеяться мне или плакать. Поет она, в сущности, действительно неплохо. Просто с такой трагической самоотдачей, словно не песню исполняет, а отпевает весь мужской род. Мариша с восторгом снимает это на телефон. Генеральша смотрит на бабулю с тем выражением лица, с каким, наверное, наблюдала бы за несанкционированным салютом на складе боеприпасов. А мама вдруг, к моему ужасу, начинает тихонечко подпевать.

— Нет, — шепчу я в пустоту. — Нет, нет, нет… Даже не думай!

— Ива Самуиловна, — восторженно тычет меня в бок Мариша. — Да у вас семейный подряд! Присоединяйтесь…

Ну, а чего? Позориться — так всем вместе. Я открываю рот, и в этот момент краем глаза замечаю, что с генеральшей что-то не так. Она не смеется. Не шутит. Вообще никак не реагирует на весь этот балаган. Сидит, уставившись куда-то в стол, и водит подрагивающими пальцами по краю бокала.

А бабуля тем временем добивает финальные аккорды своих «Старинных часов».

— Еще идут старинные часы-ы-ы, — тянет она, вытягивая последнюю ноту так, что у меня уши закладывает. А генеральша начинает рыдать.

— Зуля… — осторожно тянет мама.

— Извините. Не думала, что меня так накроет.

— Да ты что, — мягко говорит бабуля, уже совсем другим тоном. — Это же нормально.

— Нормально? — усмехается генеральша сквозь слезы. — Сидеть и рыдать под караоке?

— Под «Старинные часы» многие рыдали, — философски замечает бабуля. — Это классика.

Генеральша кивает, отчаянно борясь с собой.

— Он… всю жизнь занимался наукой, — выпаливает вдруг. — Фундаментальной. Знаете, что такое фундаментальная наука? Эта та ее область, в которой отродясь не водилось денег.

Мама тихо хмыкает, поглаживая Зулю по руке.

— Я работала, — продолжает, чуть задыхаясь, та. — Работала за двоих. За троих. За всех. Потому что двое детей. Потому что кто-то должен был зарабатывать. Двадцать лет брака. И что? Господи, какая-то аспирантка. Я его выгнала, конечно. В тот же день, хотя этот козел клялся-божился, что больше ни-ни…

— И правильно, — отрезает бабуля.

— Да-а-а, наверное. Но дети…

— А что они?

— По их мнению, это я все разрушила. Не он… который в трусы к девчонке вдвое младше полез, а я. И самое смешное, что мне д-даже пож-жаловаться некому. Сижу вот, перед чужими людьми душу выворачиваю… У меня ведь и подруг нет. Дружба — она тоже времени требует… А где мне его было взять, когда я… Я… П-пахала как проклятая!

— Ну-ну, ты не рви так душу. Клуб для того и создан…

— Ой, да не смешите… Клуб.

— Всем клубам клуб. Ты вот разве плохо провела время?

Зуля высмаркивается в салфетку.

— Одной, наверное, было бы хуже.

— Сто процентов, — отзывается притихшая Мариша. — Если вас не смущает разница в возрасте, можете смело считать меня своей подругой.

— По несчастью? — невесело хмыкает Зуля.

— А хоть бы и так.

— И мы всегда тебе рады, Зулечка… — заверяет генеральшу бабуля. Мама настороженно кивает. Самая трезвомыслящая из нас, она не спешит подпускать близко чужого человека, но Зуля ей нравится.

— Очень неожиданно это все, — шмыгает носом генеральша. — Но спасибо. И… Пожалуйста, извините за нервный срыв. Так-то я этому не подвержена.

— Охотно верю. Поди, должность требует крепких нервов.

— Это да.

— А что, много у вас, Зуль, холостых генералов-то?

— Вы для себя присматриваете? Или как?

— Ну, вообще-то для Изольды. А там как пойдет. Да и Ива, вон, тоже освободилась…

Мариша ерзает, то и дело бросая на меня странные взгляды. Я закатываю глаза, решив, что уж лучше я сама им признаюсь:

— Мы с Матвеем вместе. И нет, он не женат! Еще семь лет назад развелся. Я тут ни при чем.

Мама с бабушкой переглядываются.

— Вот! А я так и сказала Виктору, что вы, Ива Самуиловна, ни за что бы не стали зажиматься по углам с женатиком.

— А с разведенным, значит, зажималась? — вычленяет бабуля главное, вытягивая шею и с любопытством тараща глаза. Я беззвучно артикулирую: «Мариша, я тебя убью!».

— Ну-у-у, как сказать? До того самого дело не дошло, но… — мямлит эта зараза.

— Марина! — натурально рявкаю я. — Вылетишь!

И тут у меня, наконец, вибрирует телефон! Хватаю тот со стола, разблокирую экран.

— Да?! Как вы там?

— Все нормально. Я забрал малую к себе. Она сейчас в ванной. А ты?

Окидываю взглядом нашу разношерстную компанию. Что тут скажешь?

— Все нормально. Я с девочками в караоке.

На том конце повисает пауза. Такая выразительная. Я даже отрываю телефон от уха и смотрю на экран, чтобы проверить, не оборвалась ли связь.

— В караоке? — наконец, уточняет Матвей.

— Угу. На заседании Клуба. Не спрашивай…

— Понял, — коротко усмехается Ратников. И в голосе его вдруг появляется… что-то странное. То ли улыбка, то ли легкое недоверие. — Ты там не поешь?

— Я? — фыркаю. — У меня есть чувство самосохранения.

— Кому ты врешь? — весело парирует он.

— Но-но! У нас тут культурное мероприятие. С элементами психологической реабилитации.

— Понял, — хмыкает он.

— Пап! Ты где?! — раздается в трубке.

И Матвей мгновенно становится другим, да…

— Я здесь, — быстро отвечает он, и голос его уже совсем не тот, что секунду назад. — Ив, — говорит он тише. — Тут Лина… Я тебе позже наберу, ладно?

— Да, конечно, — так же спокойно отвечаю я.

Медленно опускаю телефон. Улыбаюсь. Хотя мне почему-то совсем невесело. Он что же, решил откатить все назад?

Проходит два дня.

Два очень длинных, очень нервных дня, которые я проживаю натурально на автомате. Улыбаюсь клиентам. Раздаю указания. Подписываю бумаги. Даже шучу — местами вполне удачно. Но я будто не существую! Все мои мысли с Матвеем. Я ужасно по нему тоскую… И хотя мы регулярно видимся на работе, и он даже забегает, чтобы меня потискать, я чувствую себя ужасно. Будто все закончилось, так и не начавшись. Пытаюсь с ним говорить. Но Ратников вообще не понимает моих страхов.

«Все нормально», — повторяет он. — «Сейчас Таня родит, Лина чуть подуспокоится, и… Ох черт. У меня персоналка. Потом забегу».

Потом.

Слово, которое начинает меня тихо подбешивать.

Я ловлю себя на том, что перечитываю его сообщения. Снова и снова. Ищу между строк то, чего там, возможно, и нет. Или, наоборот, старательно игнорирую то, что присутствует.

Он отдаляется? Или мне кажется?

Откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Вновь и вновь про себя повторяя, что ничего такого экстраординарного не случилось. У него дочь. И сложный период. Это вообще никак не касается нас.

«Давай увидимся на выходных?» — строчу в мессенджере. Смотрю на текст. Ничего криминального я не предлагаю. В конце концов, проблемы проблемами, но мы же можем отодвинуть их хотя бы на пару часов?

Телефон молчит. Минуту. Две. Пять. Я убеждаю себя, что это нормально…

«На выходных никак. Я в церкви нужен. Пасха ведь».

Перечитываю сообщение. Морщу лоб.

— В церкви? — произношу вслух в надежде, что так смысл его слов станет хоть немного понятнее.

Нет, ну так-то это лучше, чем на блядках, но… Что ему делать в церкви, если он лишен сана? Молиться? Окей. Я уважаю его религиозные чувства. Но он же не может молиться два дня подряд? Определённо, Матвей столько не грешит.

Откладываю телефон, не совсем понимая, как это комментировать. И ощущая себя… Ладно, чего скрывать, так, словно меня задвинули.

«Я еще до нас пообещал быть. На меня рассчитывают. Не могу подвести», — добавляет Ратников.

Нет, ну, так-то да. Логично. Сую палец в рот и начинаю грызть заусенцу. Чертова Мариша! Все плохое от нее… Вынимаю палец изо рта и сжимаю руку в кулак. Может, я вообще зря нервничаю? А как не делать этого?! Что-то внутри неприятно скребется. Мысли расходятся, как круги по воде, и остановить их становится сложно.

Он избегает меня? Нет. С чего бы?

У него просто важные дела.

Очевидно, более важные, чем я. И это логично, учитывая, что мы только-только начали с ним встречаться, а до меня у него была целая жизнь. Разумно. Но я продолжаю себя накручивать и искать причины в себе. Может, я что-то сделала не так? Сказала? У меня же язык без костей. А при Ратникове я вообще не привыкла сдерживаться.

А может, не надо было с ним на первом свидании спать? Да-а-а! Точно. Дело в этом. В том, что я слишком легко ему отдалась. Надо было подождать. Поломаться для приличия, чтобы он не подумал, что я со всеми так легко в койку прыгаю.

«Какого хрена? Вы и так слишком долго ждали!» — возмущается здравый смысл. Я пытаюсь прислушаться к нему, а не к своим тараканам, которые вылезают из всех щелей, стоит только почувствовать хоть малейшую нестабильность.

Он не говорил, что передумал. Не говорил, что не хочет меня видеть. Не исчез. Он действительно занят. Что я могу сделать в этой ситуации? Просто ждать. Избегая мыслей о том, что Энджи поливает меня грязью, пока я жду с моря погоды. Обвинять в своих бедах ребенка — совсем уже дно. Даже если она опять оседлала благодатную тему моих бывших, чтобы рассорить нас с Матвеем.

Не было бы бывших — меня и обвинять было бы не в чем. А так… Сама виновата, выходит?

Да нет. Дурость! Я же не знала, что мы когда-нибудь встретимся. С чего мне было себя беречь? Каждый раз, когда я выходила замуж, то надеялась, что навсегда. Мне совершенно нечего стыдиться. Но почему-то стыжусь. А поймав себя на этом, психую, потому что умом-то я понимаю, какая же это нелепость.

Отбрасываю телефон в сторону и резко поднимаюсь из-за стола, словно могу вытряхнуть из себя эти мысли, если начну двигаться быстрее. Не получается. Они липнут. Цепляются. Распространяются по телу как вирус.

Прохожусь по кабинету, останавливаюсь у окна, возвращаюсь обратно, снова сажусь — и тут же дергаюсь, потому что в дверь, не постучав, заходит… Ярик. Только его тут и не хватало, конечно.

— Я забыла аннулировать твой абонемент? — даже не пытаюсь скрыть сарказм.

— Не знаю. Я не проверял. Нам надо поговорить, — бросает он, закрывая за собой дверь.

— Рискуешь. Машка без халявы осталась. Не жаловалась на злую крестную?

Ярик дергается.

— Ива, давай без этого.

— Без чего? — невинно хлопаю глазами. — Без фактов?

— У меня с Машей ничего нет!

Я медленно откидываюсь на спинку кресла. Складываю руки на груди. Смотрю на него. Он делает шаг ко мне.

— Я накосячил. Но это ничего не значит. Ты же знаешь.

Да? Не знаю. Так-то он реально хреново выглядит. И именно поэтому внутри у меня становится пусто. Ни злости. Ни ревности. Только усталость.

— Мне все равно.

А этот дурак будто меня не слышит! Подходит ближе. Садится прямо у ног. Проводит рукой по лицу.

— Я хочу все вернуть, — выдыхает он. — Слышишь? Я… понял. Осознал. Мне никто не нужен, кроме тебя. Вообще никто, понимаешь?

В немой растерянности на него пялюсь. Безусловно, его слова пробивают. Мы были три года вместе. Но на этом и все. Мое сердце не рвется на части. Это уже пройденный этап. У меня к Ярику прочный иммунитет под названием «Матвей Ратников».

— Поздно, — тихо отвечаю я.

Ярослав замирает.

— Что?

— Поздно, Яр. Я, знаешь ли, тоже времени зря не теряла.

Ярик дергается. Прикрывает глаза, как если бы я ему причинила боль. Трет лицо. Утыкается лбом мне в колени…

— Похуй. Я так и думал, что ты мне той же монетой отплатишь, сука… Я прощу. Так, наверное, даже лучше. Просто забудем. И все, — сипит он.

Черт. Я дура, да? Мне этого мальчика даже жалко. Никто ему не виноват, конечно, но…

— Перестань, пожалуйста. Не рви душу.

— Кто он? Неужели правда Матюша? Получается, его дочь не спиздела?

Я замираю.

— Ты это о чем?

Медленно убираю руку, хотя секунду назад сама же запуталась пальцами в его волосах, желая утешить.

— Про дочь его, — хрипло усмехается Ярик, не поднимая головы. — Она написала мне в элэс, прикинь? Спрашивала, когда я собираюсь тебя возвращать. Так ты реально с ним, что ли?

Руки Ярослава с силой сжимаются на моих бедрах. Становится немного жутко. От того, что он сейчас не в себе. И от того, что Энджи, оказывается, вон что творит за нашими спинами.

Отлепляю от себя его пальцы. Кажется неправильным, что он меня лапает.

— Вообще-то тебя это не касается, Яр. Но если тебе нужно это услышать, чтобы навсегда зафиксировать, что мы расстались, скажу — да. Да, мы с Матвеем встречаемся. А теперь и ты мне ответь, что еще тебе Энджи писала?

Отбрасываю-таки от себя его руки. Ярослав, потеряв опору, падает на задницу. Ошалело моргая, откидывает упавшие на лоб пряди.

— Да ничего такого… Она от тебя, похоже, не в восторге.

— А то я не знаю, — резко вскакиваю со своего кресла и поворачиваюсь к окну.

— Как я и сказал, она требовала, чтобы я что-то делал, если собираюсь тебя возвращать.

— Обалдеть просто! — выдыхаю я. Мне и так было несладко, а тут просто непонятно, что делать! Поговорить с Матвеем начистоту? Все ему рассказать? Так нет же. Мы тогда точно навсегда с Энджи рассоримся. Может, попытаться самой с ней поговорить? Объяснить, что я ей не враг. Даже наоборот! Я та, кто никогда не родит ей конкурентов. Если она именно этого и боится. По факту я — ее шанс остаться для Матвея единственным и потому еще более обожаемым, блин, ребенком. Но это как-то совсем уж ни в какие ворота, наверное. Я не буду так унижаться, выворачивая перед несмышленой девчонкой свою боль.

Значит, просто поговорить. Без упоминания сестер и братьев.

А что? Почему бы и нет? Матвею наверняка неспокойно от того, что Энджи отказывается меня принимать.

Боже мой! Голова пухнет. Резко выдыхаю, оборачиваюсь и, не глядя на Ярика, киваю в сторону двери.

— Ничего у нас, Ярослав, не будет. Уходи.

— Да почему?! — психует.

— Потому что я его люблю.

— Прямо за день, что ли, полюбила?! Я точно изменил тебе первым, а, Ива? Может, у тебя у самой рыльце в пушку?

— Все, Яр. Хватит. Иди, — отворачиваюсь.

— Ива…

— Я сказала — уйди!

Бахает дверь. Меня немного колотит. Нервы дрожат, как струны. Но слез нет. Напротив, меня охватывает странное облегчение, от которого даже немного не по себе. Возвращаюсь к столу. Беру телефон. Несколько секунд просто кручу его в руках, не решаясь. А потом все же нахожу через Матюшу страницу Энджи.

Глупо? Возможно. Но я не могу не попытаться.

«Привет, Энджи. Надо поговорить. Встретимся?»

Галочки тут же загораются зеленым. Прочитано. Я сжимаю зубы. Ответ приходит не сразу. За это время успеваю передумать десять раз…

«О чем?»

Коротко. Холодно. Как и ожидалось.

«О нас. Точнее — о тебе и обо мне».

«Не думаю, что это хорошая идея, но ладно».

Я выдыхаю. Ну, вот и договорились. Назад дороги нет.

Сворачиваю работу и еду домой. Квартира встречает меня тишиной. Я сбрасываю обувь, прохожу в комнату, раздеваюсь, ложусь в кровать.

Правильно ли я поступила? Без понятия. А если надо было сначала поговорить с Матвеем?

Резко переворачиваюсь на бок. Конечно, надо было. Это же его дочь. Его жизнь.

«Да, его. Но еще и твоя!» — зудит в голове…

А если я сделаю только хуже?

Хуже? Смеешься? Да вы после ее демарша и не виделись толком. Куда хуже-то?

Это правда.

Я так боюсь, что Энджи заставит отца выбирать…

Панические мысли множатся, расползаются, цепляются одна за другую. Я прокручиваю будущий разговор с Энджи, пытаясь заранее угадать, что она скажет и как отреагирует. И какого-то черта в каждой своей фантазии я выгляжу жалко.

В какой-то момент усталость все-таки берет свое. Я проваливаюсь в сон, тяжелый и вязкий. Просыпаюсь от звонка. Секунду не понимаю, где я. Потом нащупываю телефон. Матвей. Сердце тут же подпрыгивает куда-то к горлу. Он что, узнал о моих планах?

— Да? — выдыхаю, принимая вызов. — Что-то случилось?

— Ничего, — отвечает он вполне бодрым голосом. — Я тебя разбудил?

— Есть такое, — хрипло усмехаюсь. — Точно все нормально?

— Более чем. Слушай… — он будто чуть заминается. — Я тут подумал насчет нас… Ты не хочешь прийти сегодня в храм?

— Куда? — моргаю.

— В храм. Я там буду… эм… ну петь.

— Петь? — переспрашиваю я, не совсем уверенная, что до конца проснулась.

— Угу… — в его голосе появляется что-то непривычное. Я бы сказала — смущение. — Когда меня лишили сана, верить я не перестал, и остался в церковном хоре. У меня хороший баритон.

Я откидываюсь на подушку и вдруг начинаю смеяться.

— Ратников… Ты серьезно сейчас?

— Очень смешно, — бурчит он.

— Нет, подожди… — я уже не могу остановиться. — Ты поешь?! И молчал?!

— А что, надо было с этого начинать знакомство? — хмыкает он.

— Конечно! — возмущаюсь я. — Я бы тебя в караоке повела, а не бабушку. И избавила бы себя от душевной травмы.

Матвей, наконец, выдыхает. И тоже тихонько посмеивается. От этого звука мое глупое сердце пускается в пляс.

— Так придешь? — спрашивает он.

Я на секунду замолкаю. Представляю его. В храме. Поющего. И понимаю, что мне безумно хочется это увидеть.

— Приду, — отвечаю я.

— Я скину точный адрес.

— Ага. Давай. Только учти — если ты поешь хуже моей бабушки, я уйду.

— Придется постараться, — спокойно отвечает он. А я ведь нисколько, блин, даже не сомневаюсь, что Матвей и поет прекрасно. Просто потому что он — совершенство во всем. Горло перехватывает.

— Ива…

— М?

— Я рад, что ты согласилась.

Улыбаюсь.

— Я тоже.

И, отключившись, еще какое-то время лежу, глядя в потолок. Сон окончательно уходит. А вместо него приходит странное чувство. Словно впереди меня ждет какое-то невероятное приключение.

С ума сойти, мой Матвей — мальчик из хора.

Я приезжаю раньше. Намного раньше, чем нужно. Как какая-то школьница, ей богу, которую пригласили на первое свидание. Впрочем, у меня есть оправдание собственному поступку. Я хочу услышать Матвея раньше, чем он узнает о моем присутствии. Хочу поймать его таким, каким он бывает без оглядки на меня. Я совсем не знаю эту часть его личности, и она меня страшно манит…

Храм я узнаю издалека. Сегодня возле него все иначе, чем в мой прошлый приход. Тогда здесь были только мы и Марфа. Сейчас же сюда, кажется, стекся весь город. Люди идут и идут — с корзинами, с детьми, с куличами и букетиками... Даже те, кто, как и я, явно не являются завсегдатаями церковных служб, идут, светло улыбаясь — сегодня Марфа точно никого не песочила. Пасха, что ли, делает с людьми что-то особенное?

Останавливаюсь у входа в лавку, где уже толпятся такие же, как я, поздно спохватившиеся эстеты. Передо мной женщина в бежевом пальто долго выбирает свечи. Я, дождавшись своей очереди, неловко кашляю и признаюсь:

— Мне бы… кулич. И яйца. И… корзинку.

Женщина за прилавком поднимает на меня быстрый, оценивающий взгляд. Наверное, у нее таких, как я, сегодня каждая вторая.

— Четыреста грамм или килограммовую?

Я зависаю. Потому что совершенно не подумала, что они могут иметь разный вес. Как человеческие грехи?

— Красивую, — выпаливаю наобум.

Женщина понимающе улыбается. Деловито кивает, достает плетеную корзинку, застеленную белой салфеточкой с кружевным краем, кладет туда кулич, яйца, еще зачем-то маленькую свечку и веточку сухоцвета. Получается так трогательно и нарядно, что я на секунду замираю.

— Вот, — говорит она. — Как раз праздничный набор.

Расплачиваюсь. Беру корзинку обеими руками и выхожу на улицу, уже не чувствуя себя настолько чужой, как раньше.

На ступенях людно. Люди крестятся. Фотографируются на фоне куполов. Одна мамочка пытается угомонить ангелочка в яркой курточке, который орет так, будто ему предстоит сеанс экзорцизма. Я машинально поправляю шарф на голове, крепче сжимаю ручку корзинки и решительно захожу внутрь.

Меня тут же окутывает теплый, густой аромат: воск, ладан, выпечка, весенний холод, занесенный с улицы с чужой верхней одеждой. И свет... Он здесь совершенно особенный — живой, золотистый, праздничный. Отблески горящих свечей скользят по иконам, лицам прихожан, по шелковым платкам женщин, по детским лбам, по седым макушкам, и всё это мерцает, дышит, переливается…

А потом до меня доходит и звук... Он окутывает. Обволакивает. Я невольно замираю у стены, прижимая к себе корзинку, чтобы не мешать никому, и прикрываю глаза.

Поет хор. Я не могу, как ни стараюсь, вычленить голос Матвея. Но… Господи, как же это красиво! Душа разворачивается. Будто кто-то осторожно расстегнул все внутренние крючки, стянувшие ее в тугой узел. Голоса поднимаются под своды, сливаются в один непрерывный поток, текут, проходя сквозь меня. На глазах выступают слезы. Осторожно убираю их пальцами.

Голоса взмывают выше. Становятся ярче, торжественнее, и кажется, я, наконец, слышу… его. Или это невозможно? Слияние безупречно! Но все-таки есть одна линия — более низкая, плотная, теплая. Не доминирующая, нет. Скорее опорная. Без нее всё остальное рассыпалось бы.

Замираю. Это он. Сто процентов. Только в нем столько внутренней силы, что у меня, дурынды, щемит под ребрами.

Боже мой.

Он и правда поет. Это и смешно, и трогательно. Сколько еще сюрпризов скрывается в этом человеке, а? Что дальше? Может, он еще и на арфе играет? Или печет куличи по дореволюционному рецепту и вышивает гладью?

Беззвучно улыбаюсь сквозь подступающие слезы и сильнее прижимаю к себе корзинку. Как же давно я не чувствовала себя такой счастливой! Даже страшно шевелиться. Будто одно неловкое движение, и все это развеется. Схлопнется. А меня выбросит в привычную суетливую жизнь.

Голоса стихают на секунду, чтобы тут же снова взвиться к высоким нотам.

Только сейчас решаюсь задрать голову. Туда, где стоит мой Матвей — мальчик из хора с баритоном, которым можно заслушаться. Я ищу его взглядом, щурясь от света свечей и золота, в котором тонут лица. Люди заслоняют… Плечи, платки, чьи-то головы — всё сливается, и я вижу лишь силуэты. Но знаю, где он. Чувствую. Как будто эта самая низкая, теплая нота — нить, за которую можно потянуть — и выйдешь прямо к нему.

Телефон в ладони едва ощутимо вибрирует. Опускаю взгляд.

«Ты где?»

Улыбаюсь. Пишу быстро, пока не передумала:

«В храме. Уже давно. Слушаю тебя».

Три точки появляются почти сразу. Пропадают. Снова появляются.

«Серьезно?»

«Угу».

Короткая пауза, за которой следует:

«Стой на месте. Я сейчас кого-нибудь за тобой пошлю».

Невольно оглядываюсь, выискивая своего провожатого. Не проходит и пары минут, как меня действительно трогают за рукав. Чувствую на себе взгляд. Неприветливый и оценивающий. Поворачиваю голову. Энджи. Стоит, скрестив руки на груди.

— Пойдем, — коротко бросает она. Не здоровается даже, впрочем, хорошо, что мы обошлись без «чего приперлась?».

— Подожди.

Она раздраженно закатывает глаза.

— Ну?

— Ты тоже поешь? — киваю в сторону хора.

— Нет.

— Жаль, — честно говорю. — У тебя, наверное, тоже красивый голос.

Она смотрит на меня так, будто я сейчас предложила ей совместно ограбить банк.

— Не надо ко мне подлизываться. Это не поможет, — бросает Энджи и поворачивается ко мне спиной, очевидно, предлагая следовать за ней, и мы идем вдоль стены, протискиваемся между людьми. Я стараюсь не отставать и не наступить кому-нибудь на ногу.

— Энджи, постой.

Ангелина не оборачивается.

— Ты можешь объяснить, что я тебе сделала плохого?

— Ничего, — сухо отзывается девушка.

Я сжимаю ручку корзинки сильнее.

— Вот именно. Мы же не враги. И для папы твоего я хочу только самого лучшего. Ему нелегко одному, Энджи… Разве плохо, что мы любим друг друга?

— Ты всех своих мужиков любила? — сощуривается.

— Думала, да.

— Про папу тоже потом так скажешь?

Ангелина резко останавливается. Я едва в нее не врезаюсь.

— Надеюсь, что нет. Но жизнь — очень сложная штука, Энджи. Мы рассчитываем на одно, а выходит порой другое. И никто в этом не виноват. Все мы стремимся к счастью. Легче всего осудить человека. Сложнее его понять. Вот твоя мама… Она же не стала ставить на себе крест…

— Мою маму не трогай! — вскрикивает Энджи. Я осекаюсь, не понимая, что такого сказала. Ничего плохого ведь! Так какого фига она отреагировала так, будто я на святое позарилась?

— Пойдем. Он ждет. Хватит разговоров.

Понимая, что ничего толкового из моей попытки поговорить с Энджи не вышло, плетусь за ней. Мы сворачиваем в узкий коридор, где становится заметно тише. Гул службы остается позади. Здесь пахнет иначе — не ладаном, а чем-то домашним. Чаем. Деревом. Теплом.

— Это трапезная, — бросает Энджи через плечо.

— Угу, — киваю, оглядываясь.

Небольшая комната. Стол. Скамьи. Буфет у стены. Никакой вычурности. Простота во всем. И в этой простоте — странное спокойствие.

Матвей стоит у стола, спиной к нам. Заваривает чай, действуя так, будто это тоже какой-то ритуал. Хотя что ритуального может быть в том, чтобы бросить чайный пакетик в чашку?

— Пап, — говорит Энджи.

Он оборачивается. И я на секунду забываю, как дышать. Матвей другой. И одновременно с тем такой… мой.

— Ива! — радуется моему появлению.

— Привет, — выдыхаю я, чувствуя, как сердце снова начинает выделывать акробатические номера.

— Привет, — улыбается.

И в этой улыбке столько тепла, что все мои страхи и сомнения вдруг отступают на задний план. Будто их и не было.

— И как давно ты пришла? — спрашивает Ратников, подходя ближе.

— Давненько. Имела возможность тебя оценить… — пожимаю плечами. Матвей заметно смущается. Реально.

— И как?

Я прищуриваюсь.

— Ничего так. Потянешь.

Он тихо смеется.

— Садись, — кивает на стол. — У меня перерыв. Связкам отдых нужен.

— А что, им чай помогает? — усаживаюсь, аккуратно ставя корзинку рядом.

— Тепло, тишина и речевой покой, — усмехается он. — Но с последним у меня, как видишь, проблемы.

— Ой! — спохватываюсь я. — Тогда давай помолчим!

Энджи молча стоит у двери. Смотрит то на отца, то на меня. Не зная, видимо, куда себя деть.

— Лин, ты чего стоишь? Заходи. Если хочешь, можешь уже поесть…

— Не хочу, — бурчит девочка и… уходит.

Ратников хмурится. Стискивает в больших ладонях чашку.

— Я пыталась с ней поговорить, — шепчу я. — Но у нее, похоже, период полного отрицания.

— Разберемся.

— Ты здесь еще долго будешь? — интересуюсь, расстроившись, что такой чудесный день испорчен.

— Да. И у меня потом всенощная. Это такая служба.

— Ночью, да? — зачем-то пытаюсь продемонстрировать ему свои скудные познания.

— Ага. На следующей неделе возьму выходной. Сгоняем куда-нибудь вместе. Я соскучился.

Матвей берет мою лежащую на столе руку и прижимает к своей щеке. Так нас и застают сунувшиеся в трапезную певчие. Хихикают… Подкалывают Матвея, но так, без упрека. Я смущаюсь, тяну руку на себя, а он не дает. Наши руки остаются сплетенными на столе, пока мы не допиваем свой чай.

— Ну-у-у, я, наверное, пойду, — мямлю, когда замечаю, что Ратников во второй раз смотрит на часы.

— Да… Это я заберу на минутку, — кивает на мою корзинку. — Подожди.

— Зачем? — шепчу я.

Матвей закатывает глаза:

— Освящу и отдам. Ты что-нибудь ела?

— Не-е-ет, — качаю головой, не совсем понимая, плохо это или же хорошо.

— Отлично. По правилам это нужно есть на голодный желудок.

— А-а-а, — я краснею. Вот же! Наверное, мне еще многое придется узнать. Совсем я от этого всего далекая.

Дожидаться Матвея я решаю на улице. Нет его минут десять. Потом выныривает из толпы — такой весь красивый, что на него все добропорядочные прихожанки оборачиваются, вручает мне корзинку, целует в щеку и так же быстро уходит.

Я выхожу за ворота, чувствуя на себе любопытные взгляды. Поскорей заворачиваю за угол, а там даже немного подпрыгиваю. Это, наверное, тоже грех, но как же мне сейчас хорошо просто от того, что он мой! И ничей больше… Выкусите!

На радостях звоню маме, чтобы пригласить их с бабулей на праздничный завтрак. Задрав нос, объявляю, что у меня эксклюзивно освященные куличи. Предлог для встречи вполне достойный. Так что через час моя кухня наполняется шумом, запахами и голосами родных. Бабуля занимает стратегическую позицию у стола, мама отбирает у меня нож:

— Дай сюда. Ты сейчас его так порежешь, что потом и святить заново придется.

— Мам… — смеюсь. У этой женщины какие-то свои отношения с разделкой.

— Завари чай. И, наконец, расскажи, как он? — не выдерживает мама.

— Кто? — кошу под дурочку.

— Господи, Ива… Это он освятил куличи?

— Нет. Он же не батюшка! Он поет в хоре, — сдаюсь я. — Представляете? Поет.

Бабуля заинтересованно прищуривается:

— И как?

— И тут полный восторг.

— А там?

— Бабуля! — прячу лицо в ладонях.

— Что? Ну не может же он быть во всем идеальным!

— Может, — тихо говорю я. — Он абсолютно великолепен. Во всем.

— О-о-о, да ты влюбилась.

— По уши, — даже не пытаюсь отрицать очевидного.

Мама с бабушкой переглядываются. А я продолжаю взахлеб рассказывать, какое же совершенство мне досталось на этот раз. Боюсь, я умудряюсь их утомить, прежде чем мои восторги прерывает звонок телефона. А вот и он!

— Да?

— Ива… Послушай. Это важно…

Голос Матвея заставляет напрячься каждую жилку в теле.

— Что-то случилось?

— О чем ты говорила с Энджи?

— Да ни о чем таком, — отвечаю медленно. — А что?

— Она пропала сразу после вашего разговора. Мне нужно понимать, что ты ей сказала.

Серьезно? Я вздрагиваю, как от пощёчины.

— Да ничего такого. Сказала, что я тебя люблю и не хочу вражды... Боже, Матвей, да мы и двух минут не поговорили. Думаешь, она из-за меня… что?! Ушла из дома? Или, может, сразу пошла топиться?

— Я тебя ни в чем не обвиняю, — устало перебивает он.

— А что же ты делаешь?

— Ты не поймешь… — вдруг говорит он тише. — Не сможешь понять, как это.

Он, кажется, сразу жалеет о сказанном. Но поздно. Слова уже внутри. И они ранят, ранят, ранят… Потому что да… Наверное. У меня же нет детей. Он на это намекал? Стиснув зубы, буквально слово в слово передаю ему наш разговор с Энджи. Боже мой, почему так больно-то?!

— Ива… — сипит Ратников.

— Я чем-то еще могу помочь? — уточняю отрывисто.

— Да нет. Я уже обзваниваю ее друзей.

— Хороший план. Напиши, если что-то узнаешь. Не буду тебя задерживать…

— Ива…

Не дослушав, отрубаю вызов. Утыкаюсь лбом в коленки, ощущая себя такой лишней, как никогда до этого. Лишней в его идеально выстроенной жизни, в которую, я думала, что легко впишусь.

Телефон гаснет.

Я ещё какое-то время держу его в руке, будто как-то можно отмотать назад этот момент…

Тишина в квартире вдруг становится слишком громкой. Даже мама с бабушкой, болтающие на кухне, начинают шептаться.

Медленно опускаюсь на диван. Смотрю перед собой. Ни слёз, ни истерики пока. Ничего. Только ощущение, что из меня рывком вынули металлический стержень, на котором все и держалось.

И вроде бы он не хотел. Я же понимаю. Что бы там он ни говорил, я все же могу представить, что чувствует родитель, у которого пропала дочь. Войти в его положение. Но сказанного тоже ведь не воротишь. И может, не его вина вовсе, что те слова попали туда, где тонко.

Потому что Матвей тоже никогда не поймет, да… Что чувствует женщина сорока лет, у которой почти не осталось шанса стать мамой. Что эта самая женщина чувствует, когда на нее со всех сторон сыплются бестактные вопросы — а что, а когда, а почему вы никого не родите? Как они ядовитыми стрелами впиваются в сердце, оставляя на нем рубцы.

А ведь все они, равно как и Матвей сейчас, не хотят ранить. Это просто любопытство. Отсутствие такта. Искреннее непонимание тех, кто никогда не сталкивался с подобной бедой. И ты киваешь. Улыбаешься в ответ. Говоришь: «мы над этим работаем». А внутри в это время что-то медленно осыпается, как штукатурка со старых стен.

Но ты не сдаешься. Ходишь по кабинетам. Сидишь в очередях, где женщины стараются не смотреть друг другу в глаза, потому что у каждой своя история, и все они — слишком похожи. Сдаешь бесконечные анализы. Выслушиваешь обнадеживающие: «Попробуем ещё раз», «Шансы есть», «Нужно время».

Время… Самое жестокое слово, когда тебе сорок.

Ты живёшь от цикла к циклу. От ожидания к разочарованию. Считаешь дни. Слушаешь своё тело так, будто оно может заговорить и объяснить, что с ним не так.

А оно молчит. Упрямо. Предательски. И каждые месячные как маленькая смерть.

Тихая. Почти незаметная для всех. Кроме тебя.

А потом ты просто перестаешь надеяться. Говоришь себе, что тебе это не нужно. Что ты и так счастлива. Что у тебя есть работа, деньги, свобода… Только ночью, когда никто не видит, ты почему-то сворачиваешься клубком и думаешь о том, каким мог бы быть голос у твоего ребёнка. И на кого бы малыш был похож.

И каждый миг на этом пути ты невыносимо стыдишься того, что вообще от тебе не зависит. Словно не справилась. Словно облажалась в самом простом…

Бездетность — это не просто факт биографии. Это пустота, которую ничем не заполнить. И в этой пустоте вдруг становится особенно страшно строить что-то с мужчиной, у которого есть всё, что ты при всем желании не сможешь ему дать.

На кухне звякают чашки. Бабушка что-то громко шепчет. Мама смеется. Хотя им, наверное, тоже сложно осознавать, что на мне все и прервется. Вот такая я неудавшаяся. Любовница, дочь, внучка…

Нет, наверное, даже логично. У ног Ратникова целый мир, в котором мне отводится чуть меньше места, чем я рассчитывала. С этим вполне можно мириться. Но я не уверена, что хочу. Меньше…

Пока я маюсь, жизнь на кухне идет своим чередом. Гремит посуда. Шипит по второму кругу чайник. И когда меня окликает бабуля, и я всё-таки заставляю себя встать и жить эту жизнь дальше.

— Иду

Мама сидит за столом, подперев щеку рукой, и что-то рассказывает бабушке. Та кивает, пощипывая кулич.

— Ну, ты где пропала? — оживляется мама. — Мы тут уже почти все без тебя съели.

— Я не против, — пожимаю плечами, натягивая на лицо что-то похожее на улыбку. — Мне эти калории зачем?

— Вот это сейчас было обидно, — тут же реагирует бабушка. — Я, между прочим, тоже на диете.

— По праздничным дням она отменяется, — сухо замечаю я, усаживаясь за стол.

Мама проходится по мне внимательным взглядом:

— У тебя всё нормально? — тихо спрашивает она, когда бабушка отвлекается на чайник.

— Конечно, — легко отвечаю я. — А что?

— Да так… — тянет она, не спеша развивать мысль.

Слава богу. Я сейчас не готова к откровенным разговорам. Мне бы самой это пережить.

Мы ещё немного сидим. Говорим ни о чём. О погоде. О соседях. О том, что в магазине подорожали яйца, что перед Пасхой — обычное дело. Я даже пару раз смеюсь. Вроде бы искренне.

— Ладно, — в какой-то момент говорит мама, вставая. — Нам пора. Мам, собирайся.

Начинается привычная суета: шуршат плащи, пахнут старым добрым Шанель вынутые из рукава шарфики.

— Ты точно доешь это всё? Может, мы заберём кусочек?

— Пожалуйста…

— Ой, я, кажется, забыла телефон... Там, на подоконнике. Глянешь?

Я автоматически помогаю родне собраться. Обнимаю маму и ба.

— Ты только не сиди одна, — говорит мама уже в прихожей, надевая пальто. — Позвони кому-нибудь. Или к нам приезжай.

— У меня куча дел, — отмахиваюсь я. — Не переживай.

Мама ловит мой взгляд, будто хочет что-то добавить. Но снова воздерживается. Моя где-то прямая как рельса, а где-то такая деликатная мама… В носу щиплет.

— Ладно. Тогда завтра заберу. Не теряйся, нас Зуля позвала на шашлык… Ты знала, что она живет за городом?

— Нет. Откуда?

Бабушка чмокает меня в щеку.

— Не кисни, — говорит она неожиданно мягко. — Всё у тебя будет.

Я улыбаюсь.

— Конечно.

Дверь закрывается. Я прислоняюсь лбом к прохладному полотну и закрываю глаза. Стою так, а пустота внутри дрожит и пульсирует. Возвращаюсь в комнату. Телефон молчит. Минуты тянутся вязко. Медленно. Я даже не включаю свет. Сижу в полумраке, за которым сгущаются сумерки. И отмираю, лишь когда раздаётся звонок в дверь. Сердце делает кульбит.

В глазок не смотрю. Почему-то и так понятно, кто там… Матвей стоит на пороге — взъерошенный, уставший, в той же одежде, что и утром. Глаза красные, взгляд беспокойный, цепкий.

— Я войду? — удивляется он тому, что я не спешу его сразу впускать. Еще секунду помедлив, я все-таки делаю шаг назад, молча пропуская Матвея внутрь.

Он проходит, останавливается посреди комнаты, будто не до конца понимает, с чего начать. Проводит рукой по лицу.

— Ну, что там Энджи? Нашли? — подсказываю я.

— Нашли. Всё нормально. Она… дома уже.

— Вот и хорошо.

Отворачиваюсь. Задвигаю шторки, хотя в этом нет особой необходимости. У меня высокий этаж. И с улицы нас не видно. Чувствую на себе тяжелый изучающий взгляд…

— Ты обиделась, — констатирует Ратников.

Пожимаю плечами, отворачиваясь на этот раз к кухонным шкафчикам.

— У тебя дочь пропала. Какие обиды, Матвей.

— Не надо, — тихо говорит он. — Я же вижу.

Конечно, видит. Он вообще слишком многое во мне видит. К сожалению. Сделав сразу несколько медленных вдохов, оборачиваюсь.

Матвей закрывает глаза, собираясь с мыслями.

— Я должен перед тобой извиниться.

— Проехали.

— Нет, я столько наговорил! А ты вообще ни в чем ведь не виновата.

Все так. Да… Но обсуждать это почему-то мучительно.

— Так, а что случилось-то? — меняю тему.

— Один парень… из прихода. Церковный служка. Он ей нравится, оказывается. А он… — Матвей скрипит зубами, — назвал её за глаза жирной. Она услышала.

Я замираю.

— Господи…

— Это было как раз после вашего разговора, как я понимаю. Поэтому я и думал, что… — он сбивается, раздражённо проводит рукой по волосам.

— Что виновата я.

— Да. Извини. Я весь на нервах же был… А потом этот мальчишка во всем признался. Так-то он неплохой. Совестливый.

Я слушаю. Киваю. И мне искренне жаль Энджи. До боли жаль. Это ведь тот возраст, когда сломать может одно неосторожное слово.

— И где она была?

— У подруги. Пряталась. Телефон выключила. Хорошо, что мне ее мать позвонить додумалась. Просекла по виду Лины, что что-то не так.

Он выдыхает, опускаясь на край стула, будто его, наконец, отпускает.

— Я… Извини, — говорит он тише. — За то, что сказал. Я совсем не то имел в виду.

Кивнув, сажусь напротив. Складываю руки на коленях.

— Все нормально. Ты же ничего объективно неправильного не сказал.

Он вскидывает на меня взгляд.

— Ива…

— Ты прав, — спокойно продолжаю я. — У меня нет детей. Я не понимаю, как это — так сильно за кого-то бояться.

Матвей морщится. Психует сам на себя…

— Боже, я такой мудак!

— Да нет же, — мягко перебиваю. — Наоборот, ты супер, Матюш. Отличный отец. Правильный. И вообще красавчик.

Тишина между нами становится плотной. Он смотрит. Я — нет.

— Но я не могу. Да и в целом... Знаешь, ты ведь не для меня совершенно.

Матвей холодеет.

— Что ты хочешь сказать?

Опускаю взгляд к чашке, которую продолжаю бесцельно сжимать. Это так больно, боже. Как продолжать, когда каждое слово будто тупым лезвием режет глотку?

— Что зря мы это все начали…

— Ну что за бред?!

А я, не слушая его, продолжаю:

— Все равно у нас ничего не получится. Ты — почти святой, а у меня за плечами три брака, бесплодие и…

— Да плевать мне на это!

— А мне нет. Рядом с тобой просыпаются все мои комплексы. Я тупо боюсь не соответствовать твоим ожиданиям. А еще я хочу, чтобы несмотря ни на что, выбирали меня… Потому что это больно, когда тебя не выбирают.

Он резко встаёт.

— Да хрень это все!

Я поднимаю на него взгляд, в котором на удивление почти нет эмоций.

— Нет. И это нормально. Правда. Просто… — я улыбаюсь краешком губ, — я, видимо, слишком много хочу от жизни.

— Ива, перестань. Ты все излишне драматизируешь!

— А ты упрощаешь. Поставь себя на мое место… А впрочем… Даже не пытайся. Ты сказал, что мне тебя не понять. Но ведь, Матвей, тебе меня не понять тоже.

— Да ты же просто бежишь!

— Я?! От чего?

— От чувств! Стоит чему-то серьезному случиться в твоей жизни, как ты тут же в кусты!

— Что за бред? Я не боюсь отношений, ты спятил? Я была замужем трижды, я…

— А ты любила хотя бы одного из своих, с позволения сказать, мужей?! — Матюша, надо же, тоже срывается. — Нет! Ты потому так быстро и соглашалась на все на свете, что тебе ничего не грозило!

— Ты спятил…

— И меня ты тоже как раз поэтому в упор не замечала десяток лет! Потому что я — персонаж опасный, да, Ива? Хрен такого получится держать на расстоянии, да?!

Я сжимаю пальцы. Возможно ли, что он прав? Не знаю!

— Ты так и не пережила уход папы.

— Бред.

— Нет. Поэтому ты так боишься любить…

Качаю головой.

— Ничего я не боюсь.

— Ты никогда не бываешь одна, — тихо добавляет он. — Но и ни с кем по-настоящему не бываешь.

Каждое слово — как по живому.

— И сейчас ты делаешь то же самое, — заканчивает он. — Как только запахло жареным — ты нашла повод, чтобы сбежать.

— Я не бегу! — срываюсь я.

— Бежишь, — повторяет. — Потому что, возможно, сама того не осознавая, думаешь, что если не впускать никого в душу, то сможешь избежать боли, если что-то пойдет не так, — говорит он уже совсем мягко. — Но это по-другому работает, Ива. Со мной не получится вполсилы. Со мной либо никак, либо… до конца. Ты понимаешь это, и потому все в зародыше рушишь!

Слова падают тяжело. Я поднимаю на него взгляд.

— А ты перекладываешь с больной головы на здоровую. Налажал сам, а винишь меня. Замечательно.

— Да! — рычит. — Да, я, мать твою, налажал! И еще, будь уверена, не раз налажаю за жизнь! Я не совершенство. У меня куча изъянов. Но если ты будешь отступать перед каждым вызовом, у нас ни черта не получится. Мне очень жаль, что я ляпнул те слова на эмоциях… Очень! Но это же не повод расставаться, господи! Я не изменил тебе, не ударил, не проиграл нашу квартиру в карты… Ты говоришь, что боишься не соответствовать моим требованиям, но правда в том, что если кто из нас кого и идеализирует, то это ты меня! Спустись с небес на землю! Я самый обычный мужик… И, конечно, я порой ошибаюсь. Особенно в стрессовых ситуациях. Ну прояви ты хоть немного снисходительности, а?!

Бегаю по его лицу растерянным взглядом.

— Я загналась, да? — скулю.

— Да! — опять рявкает Ратников. Проводит ладонью по волосам, отворачивается. Стоит так несколько секунд. Потом резко оборачивается, хватает меня за руку и резко впечатывает в себя. — Придется вытрахать из тебя эту дурь.

Я в полной растерянности и раздрае. И ничего… Ничего абсолютно, конечно, не решено, но… Боже мой, я за столько дней так по нему соскучилась, что его «вытрахать» звучит как план.

Кстати, если уж совсем начистоту, план весьма соблазнительный.

Да что там! Такой соблазнительный, что все мои недавние метания, слезливые внутренние монологи, страхи, попытки быть разумной и взрослой женщиной, у которой, между прочим, богатейший жизненный опыт, в один миг отступают. Не исчезают, нет. Просто отходят в тень. Потому что прямо сейчас есть Матвей. Большой. Горячий. Злой. Растерянный. И такой, мать его, эмоционально взорванный, что у меня внутри всё скручивает в тугой болезненный узел.

Смотрю на него. С жадностью ловлю каждый взмах ресниц. Малейшее изменение в мимике. Отмечаю, что ему бы не мешало подстричься. Сердце щемит, сбивается с ритма, мучительно сладко сжимается.

Господи.

Отставляю чашку и, несмело подойдя к нему, осторожно касаюсь лбом могучего плеча. Пахнет им. И церковью… Точно. Вот этот аромат ладана и воска не воссоздаст ни один даже самый дорогой парфюм, а уж в ансамбле с ароматом его парфюма и кожи... Как же я люблю, как он пахнет. У меня окончательно едет крыша. И это ощущение только усугубляется, когда он меня целует. Этот поцелуй тоже новый… Он будто уговаривает меня. Успокаивает. Примиряет с происходящим.

С тихим жалобным стоном вцепляюсь пальцами в его поло. И сама подаюсь вперед. Пропадая в нем.

Ратников сразу же меняет тактику. Ладонь с моего подбородка соскальзывает на затылок, пальцы зарываются в волосы. Вторая рука с силой давит между лопаток, сокращая расстояние между нами, которое я нарочно удерживала, демонстрируя свою неприступность.

Всхлипываю ему в губы. От злости на себя. От облегчения. От того, как сильно, оказывается, я по нему успела соскучиться.

Его губы сползают на щеку, на скулу, поднимаются к виску. Воспользовавшись моментом, сама целую его, да так, чтобы у него тоже хотя бы на секунду потемнело в глазах! Судя по тому, как он шумно выдыхает мне в губы, цель достигнута.

— Ива… — сипит он, и в этом коротком, сдавленном звуке столько всего — и голода, и усталости, и какой-то отчаянной нежности, от которой у меня вообще нет защиты. И нет понимания, надо ли вообще защищаться?

Так ничего больше и не сказав, Матвей толкает меня к спальне. Да, я не сменила кровать после Ярика, но как же сейчас на это плевать! Вздрагиваю от каждого прикосновения. Господи… Как же это… Закрываю глаза и утыкаюсь лбом ему в грудь, пытаясь хоть как-то пережить этот накатывающий шквал эмоций. Руки Матвея становятся смелее. Я всем телом растекаюсь по нему. Ладонями скольжу по плечам, скребу шею, зарываюсь пальцами в волосы и тихонько смеюсь в его губы — эмоций слишком много, и сбитый с толку организм выдает совершенно неожиданные реакции.

Матвей вжимает меня в себя так, будто я сейчас снова сделаю какую-нибудь херню и исчезну.

— Даже не мечтай, что я когда-нибудь тебя отпущу! — хрипло вбивает он мне в висок.

— Думаешь, я буду спрашивать? — огрызаюсь автоматически, хотя голос предательски плывет. И я теку от того, что он, оказывается, может быть таким. Властным. Жестким.

— Еще как будешь.

Блядь. Я, наверное, совсем чокнутая, но, кажется, ничего более обнадеживающего и сексуального я за всю жизнь не слышала.

— Обсудим это потом, — задираю нос, дыша так, будто пробежала долбаный марафон.

— Здесь нечего обсуждать, — отрезает Ратников, швыряя меня на кровать. Пока я пытаюсь прийти в себя, отдышаться, потому что этот бросок натурально выбивает из меня душу, он стягивает свое поло и принимается расстегивать ремень.

Мне страшно просто до одури. И так же жарко…

«Я загналась, загналась, загналась», — повторяю скороговоркой.

Выдыхай! Ничего страшного не случилось. Может быть, Матвей прав, и ты просто боишься собственных чувств.

А-а-а-а… Господи, как же их не бояться?!

Пока я барахтаюсь в вязкой трясине кошмара, Матвей стаскивает вместе со штанами трусы, подходит к кровати, упирается коленом между моих широко расставленных ног, наклоняется и жадно целует.

Я отвечаю, забывая все свои страхи вмиг. Телу вообще все равно, что там я себе напридумывала, оно отчаянно требует своего. Подаюсь к нему, стирая остатки дистанции.

— Господи… — вырывается у меня, когда его стояк прижимается к моим насквозь промокшим трусикам.

— Это всего лишь я, — оскаливается Матвей. Задирает футболку, которая играет роль домашнего платья, бесцеремонно сминает грудь. Опускает голову и принимается посасывать острые вершинки по очереди, так и качаясь между моими ногами.

В этот раз он вообще со мной не осторожничает. Пальцы с силой скользят по коже, вдавливаются, оставляя, наверное, синяки. И у меня от этого внутри всё коротит так, что я теряю ориентацию в пространстве. С силой тянет вниз злосчастные трусики. Те трещат, не выдерживая напора. Мой взгляд невольно стекает туда… К самому интересному. Боже, он говорит, что не совершенен, но глядя на его… эм… Короче, я не знаю, что может быть прекраснее.

— Смотри на меня, — чуть насмешливо велит Ратников. Да чтоб тебя! Поднимаю ресницы и тону на дне его почерневших от желания глаз. Чувствую первый аккуратный толчок. Я скользкая и готовая, но у нас такая разница габаритов, что Матвей не решается войти сразу во всю длину.

Укусив его за плечо, толкаю бедра. Поверить не могу…

— Тише, девочка моя… Любимая. Вот так.

Мышцы послушно растягиваются. Я со всхлипом его принимаю.

— Матвей… Я…

Язык жжет «я люблю тебя»! И сейчас не грех в том признаться. Даже если это идет вразрез со всем, в чем я пыталась его убедить до этого. Так, может, и черт с ним?

— … люблю тебя, — произносим синхронно.

Тело пронзает дрожь. Я в его руках раскаляюсь, как асфальт под июльским солнцем. Мне невыносимо жарко. Его большое тело как печка. Мы мокрые, и там, в месте соединения, и в целом — хрустальные бисеринки пота покрывают виски, пространство над губой, грудь и плечи. Я как зачарованная тянусь к нему и слизываю эти капельки. Ратников запрокидывает голову и как-то так правильно ударяет, что меня выбрасывает в открытый космос. Успеваю только заметить, как до предела натягиваются жилы на его мощной шее, когда он оскаливается, с рыком выплескиваясь в меня. Мышцы пульсируют, с жадностью вытягивая из него все без остатка. И в этот момент так отчаянно больно, что все зря!

Почему-то так отчаянно больно.

И в то же время сладко…

Глаза жжет. То ли пот, то ли слезы… Душно, как в аду. Как он проник в наш рай?

Не в силах себя контролировать, всхлипываю. Матвей, кажется, начинает что-то понимать. Или… наоборот, перестает понимать что-либо. Приподнимается на локте, шаря по мне еще мутным, но уже таким растерянным взглядом.

— Ты чего, Ив?

— Не обращай внимания. Мои тараканы…

Я подхватываю одеяло и, завернувшись в него, пытаюсь смыться за дверью ванной, но какое там! Ратников подсекает меня одним из своих хитрых приемчиков, попутно умудряясь спеленать по рукам и ногам, и валит на кровать.

— Я тебя слушаю! — рявкает.

— Матюш…

— Языком через рот. Быстро, Ива… Способность говорить отличает людей от животных! Столько лет эволюции, а все для того, чтобы ты могла мне рассказать обо всем, что тебя тревожит!

— Фу! Ты же верующий. Какая еще эволюция?

— Я верующий, а не отрицающий научное знание идиот! Кончай заговаривать мне зубы!

— Ну, правда ведь интересно, как концепция происхождения человека от Адама и Евы сочетается с теорией Дарвина… — ною я. Матвей натурально рычит, только подтверждая, да, что мы недалеко, в общем-то, ушли от зверей.

— Ива!

— Ну чего ты ко мне привязался? Все было классно… Ты… хорош, Матюш, очень хорош.

— Поэтому ты рыдаешь?

— Да… Такие мужики, как ты, должны размножаться. Я серьезно. Ты же сам говоришь — эволюция и…

— Так. Стоп. — Матвей придавливает меня рукой обратно к матрасу, с которого я как раз пытаюсь себя соскрести, а в пальцах другой руки зажимает переносицу, как тот мыслитель с древнегреческих статуй…

— Я же почти бесплодная, — подсказываю ему направление моих мыслей.

Матвей поднимает голову и впивается мне в лицо. Его глаза, как те лазеры. Ей богу. Жуть!

Тараторю, осторожно ощупывая себя там, где мокро:

— Ты столько добра в меня слил…

— Боже, какая же ты пошлячка…

— … что я не могу не думать, что… я… ничего не могу… а мне бы… — реву взахлеб, — так хотелось ребеночка… так хотелось… от тебя.

— Ну, так, а ныть чего? Иди сюда, горюшко.

Иду! Меня так помотало в последние сутки, что сил противиться ему нет. И нет желания анализировать. Хочу просто сидеть у него на коленях и взахлеб рыдать, выпуская всю свою боль и страхи. И чтобы он, как папа давным-давно, гладил меня по волосам.

— А что мне остается? — шепчу задушенно ему в шею.

— Предпринимать активные действия в этом направлении.

— Так мы вроде уже… Но все же вхолостую.

— Ты говорила, что тебе предлагали ЭКО.

Выныриваю из своей нычки на свет божий. Сквозь слезы не так-то просто разглядеть его лицо. Он… что же, серьезно? В груди ноет. Нет, ну какое ЭКО? Меня забракуют — слишком слабое сердце.

— Мне да. Тебе-то это зачем?

Кажется, этот вопрос вообще лишний! По крайней мере, Матвей реагирует так, будто я его страшно обидела. Ссаживает меня в моем коконе с себя на кровать. Подхватывается и отходит к окну.

Момент серьезный, а я все равно не могу не отметить, какая же у него шикарная задница. И мышцы спины, и икры, и…

— Ты не подумай. Я… Просто… А как же Бог… И…

— Ива!

— Ну, что? Я, кажется, где-то читала, что церковь против детей из пробирки.

— Против только дремучие законченные идиоты!

Я сглатываю. На языке вертится с десяток вопросов… В конце концов, отчаянное «ты же здоров!». Но я их сглатываю, да, вместе с вязкой горькой слюной. И все еще до конца не веря своему счастью, в ужасе шепчу:

— Матюш…

— Я бы хотел сходить с тобой на консультацию. Мне, наверное, тоже придется сдать анализы, то-се. Узнай, когда нас смогут принять.

Молчу, пребывая в полнейшей растерянности. Он нетерпеливо оборачивается.

— Ну?

— Сейчас, что ли? В ближайшее время?

— Ну, а чего тянуть? Только, Ива… Я тебя прошу, прежде давай повенчаемся. Дети должны рождаться под венцом. Это способствует, я уверен… Может, с Андрюхой потому и беда случилась, что мы с Таней тогда были от этого далеки. Я не знаю…

Киваю, как дура, на каждое… буквально каждое его слово. А в голове туман. И сложно это все уложить и найти слова и силы, чтобы просто как-то пережить сказанное. Накатывает. Эмоции бьют наотмашь. Сокращается каждая мышца, каждая жилка в теле.

— А как ты, невенчанный, умудрился стать дьяконом? — интересуюсь зачем-то я, хотя, будем честны, это совсем не то, что меня больше всего волнует. Просто того, что волнует, касаться страшно. Я и так еле держусь.

— Не без труда. На это иногда закрывают глаза. А когда развелся, поблажек уже делать не стали.

— Если повенчаемся, уже ведь не разведешься.

— Супер. Я и не планирую. Может, планируешь ты?

— Что?! Нет!

— То есть, никаких преград для того, чтобы повенчаться, нет? — выкручивает по-своему ситуацию Ратников. И так смотрит на меня из-под своих идеально вычерченных холеных бровей, что я начинаю ерзать.

Боже! Да я в ужасе… Можно это все отмотать взад?!

— А если не получится с ЭКО, а мы повенчаны?! — озвучиваю свой главный страх. Хотя на самом деле их столько, что, может, и не главный совсем, а так… Голова кругом!

— Значит, будем жить вдвоем. Или попробуем еще раз. Или кого-нибудь удочерим. Вариантов — масса.

Трясу головой. Обхватываю предплечья, потому что меня трясет так, что вот-вот вытрясет душу! До Матвея мне трижды предлагали руку и сердце. Но никогда я так ужасно не волновалась. И никогда так не любила. Да мне так страшно, что у меня кишки стянуло в узел, отчего меня стало конкретно подташнивать…

— Так что ты скажешь?

— Меня сейчас вырвет!

— Ну а он что? — живо интересуется бабуля.

— А он говорит, мол, да неужели я вот прям настолько плох?! — смеюсь. Потому что все реально именно так и было. Я, наверное, единственная во всем мире женщина, которую вырвало в ответ на предложение руки и сердца. Хорошо, что Матвей подошел к этому с юмором, не то я просто сгорела бы со стыда!

— Ты умеешь испортить момент, — хмыкает генеральша, в доме которой Клуб разбитых сердец и собрался на внеочередное выездное заседание. Впрочем, не удивлюсь, если у меня скоро потребуют сдать партбилет. Потому что мое сердце никогда еще не было таким цельным и большим. Я люблю, кажется, весь мир!

— Лишь бы он не передумал после такого начала, — смеется мама, кивком поддерживая Зулю.

— Мам…

— Нет, я серьезно. Мужчины, знаете ли, существа нежные.

— Это вы как патологоанатом говорите, или так? — подпирает щеку генеральша.

Я добродушно слежу за их пикировками и вожу глазами по весеннему саду. Генеральша, кстати, отлично устроилась. До центра — сорок минут, если без пробок, конечно, что, впрочем, для генеральши вообще не проблема. Вокруг сосновый бор — высокий, плотный. Хвоей пахнет так, что голова кружится. И еще немного прошлогодней палой листвой.

Дом у нее — как терем из сказки. Не новодел под старину, а именно отреставрированная старая дача. С резными наличниками и балкончиками... Зеленый фасад — будто в кружевной белоснежной оторочке. Красиво невероятно. Я прикидываю, как бы напроситься поснимать здесь контент. Вдоль дорожек разбиты аккуратные клумбы, из которых торчат первые тюльпаны и гиацинты. А в остальном — нетронутый, считай, лес.

На веранде — белые качели, размерами больше напоминающие кровать. С края свисает красивый плед. Легко представить, что до нашего прихода здесь кто-то лежал и ушел, чтобы не мешать, с нашим появлением. Здесь же, но в торце, накрыт стол. И все на нем так идеально и симметрично, что мне поначалу было неловко что-то трогать. Сказано — человек военный.

Мама с бабулей держатся намного свободнее. А вот Мариша, сколько мы тут находимся, столько и хлопает глазами. Это что-то новенькое. Можно мне ее старую докучливую версию? От нее я хотя бы знала, чего ожидать.

— А как же кольцо? — наконец, подает голос.

— О! — вскидываюсь. — На этот раз обошлось без него.

И я тут вообще не в претензии, мне даже нравится, что хоть в чем-то Ратников сплоховал. Так он гораздо больше походит на мужика, коим прикидывается, а не на святого.

— Ничего, может, к свадьбе колечко купит, — вздыхает Мариша. Недавно, чтобы поправить свое материальное положение, она начала распродавать оставшееся после Темочки барахло. Первым в расход пошло как раз колечко от Картье.

— Так к врачу вы, выходит, завтра? — тихо спрашивает мама.

— Да, Матвей не хочет тянуть, — киваю.

— Вот и правильно. Ты не молодеешь, — ворчит бабуля. — Только не вздумай опять блевануть в самый ответственный момент.

Закатываю глаза:

— Да завтра ничего такого не будет происходить. Так, стандартный осмотр.

Ага… Которого я боюсь до усрачки!

Мы еще долго сидим. Перескакиваем с темы на тему, спорим, смеемся, перебиваем друг друга, кутаясь в пледы. Вспоминаем старые истории из жизни. Бабуля давит на то, что «раньше мужики были покрепче, а женщины — поумнее», мама закатывает глаза, Зуля несколько оживает в нашей компании. А я радуюсь, что глупый порыв дать то дурацкое объявление свел меня с такими чудесными людьми. Я нахожусь в настолько благостном настроении, что причисляю к ним даже Маришу. Которая, кстати, вроде и с нами, и в то же время — в своем телефоне и мыслях.

— Никак гуляка твой пишет? — подозрительно сощуриваюсь я. С этой дурочки станется — еще и помирится с ним!

— Нет! — задирает нос Мариша. — У меня, может, другие поклонники.

— Надеюсь, не из числа клиентов? Это запрещено.

Мариша бормочет что-то невнятное, опуская долу глаза. Та-а-ак! Это еще что такое?! Как раз подбираюсь, чтобы спросить, когда с улицы доносится шуршание шин и короткий сигнал клаксона.

— Извините, это ко мне. По работе…

Зуля щелкает пультом, открывая калитку. И во двор заходит высокий подтянутый мужчина, с выправкой, которую не спрячешь ни под каким пальто. Спина натянута как струна. А лицо, наоборот, спокойное. Как у людей, которые видели в этой жизни все, а потому не спешат суетиться.

— Добрый вечер, — говорит он, чуть наклонив голову.

— Добрый! — на правах старшей отзывается бабуля. Мы тоже здороваемся вразнобой. Зуля вскакивает.

— Ох, Дамир Муратыч, да я бы завтра к вам сама заскочила. Но спасибо… — забирает у гостя протянутую ей папку.

— Разобрались с делами? Теперь можно и за стол, — продолжает свой бенефис бабуля.

— Да я буквально на пять минут. Не хочу портить ваш девичник.

— О, даже не беспокойтесь. Заседания нашего клуба — такая скукота, что мы будем только рады.

Эй!

Задетые в лучших чувствах, мы с Маришей переглядываемся. В основном, конечно, задета она. Я-то так. Сбоку припека.

— Конечно, Дамир Муратыч, хоть чаю выпей, — включает гостеприимство Зуля. Гость неуверенно косится на наше застолье, но все же, не желая никого обижать, без особого энтузиазма садится в свободное кресло.

— Что за клуб?

— Разбитых сердец… — с охотой поясняет Мариша.

— Дома-то вас не потеряют, Дамирчик? — одновременно с ней интересуется бабуля.

Дамирчик?! Прячу лицо в чашке. А мама буквально в лице меняется, когда понимает, что ба, кажись, решила ее сосватать за первого встречного. И сейчас как раз прикидывает свои шансы. Жесть.

— Я живу один, — спокойно отвечает Дамир Муратович, несколько настороженно проходясь еще раз по лицам собравшихся.

— А что так? Вы убежденный холостяк или в поиске?

— Клара, прекрати, — сквозь зубы шипит мама.

— А что? Я же просто интересуюсь!

— Я — вдовец. Дети выросли и разъехались. У каждого своя жизнь.

— Просто прекрасно!

Я все-таки давлюсь чаем, отчаянно лупя бабулю ногой под столом. Эта ее старческая прямолинейность порой даже мила, да, но то порой. В основном же я испытываю испанский стыд. Господи. Даже представить боюсь, каково маме.

— Вас радует мое вдовство?

— Нет, меня радует, что одиночество — не есть ваш осознанный выбор. Вы знаете, сколько в мире живет людей, добровольно избегающих любого общения? В Японии — это вообще национальная катастрофа. Для них даже название придумали. Хикикомори. Эти ребята, как правило, сидят у стареющих родителей на шее и нос на улицу не кажут.

— Ну, — сухо откашливается Дамир Маратыч. — Слава богу, я себя в состоянии и сам обеспечить.

К счастью, после этого разговор переходит на более нейтральные темы, а потом мы и вовсе спешно сворачиваемся и разъезжаемся по домам. В произошедшем, кстати, есть один плюс. Я отвлекаюсь от тревожных мыслей. Волнение возвращается лишь ближе к ночи, когда я созваниваюсь с Матюшей, с которым мы решились держаться на безопасном расстоянии хотя бы до сдачи анализов. Ну, вы понимаете… Половой покой и все такое, ага.

Пересказываю ему все происходящее. Он смеется. И, кстати, защищает бабушку. Списывая ее бесцеремонность на возраст. Я же отдаю ему распоряжение пристрелить меня, если с возрастом я стану такой. И мы затихаем, синхронно переваривая то, что, вполне возможно, состаримся вместе…

И вот утро. Клиника, где все давно знакомо. Белые стены, мягкий свет, запах антисептика и кофе из автомата. Я уже бывала здесь. И, казалось бы, держа за руку Матвея, я должна чувствовать себя увереннее. Но нет. Мне страшно, что я в это ввязалась. И что впутала в свои проблемы его.

Или теперь правильнее говорить — наши?

В кабинет врача мы заходим вдвоем. Пять лет назад я именно по его настоянию заморозила яйцеклетки… Так что… Валентин Игоревич с улыбкой выслушивает, что я, наконец, созрела их использовать.

Выписывает нам обоим направление на анализы. Интересуется, какой у меня день цикла. Говорю, что со дня на день ожидаю месячные.

— Отлично. Значит, мы можем начать уже совсем скоро. Вы, Ива, помните, что нам предстоит подготовка эндометрия? Эстрогены, прогестерон… В среднем на это уходит две-три недели. Основная-то работа уже вами сделана.

— Так… И что потом? — нетерпеливо ерзает Матвей. Ну, еще бы. То, что мне давно известно, для него вновь.

— После оплодотворения, — продолжает врач, — мы понаблюдаем за вашими эмбрионами. На третий или пятый день — перенос. Это зависит от их качества.

Матвей хмурится, я понимаю… Это звучит не очень, да. Ну, уж как есть.

— Всего-то две-три недели, а ты из этого создала такую проблему…

— Эй! — возмущаюсь. — Эмбриончики могут и не прижиться.

— Будем надеяться на лучшее, — заявляет Матвей, вставая и протягивая мне руку. Я неловко прощаюсь с врачом. Плетусь за ним следом.

— Матюш…

— М-м-м?

— Лучше не надеяться. Просто поверь мне. Я уже проходила через это. Разумнее вообще ничего не ждать.

— А как же вера?

Качаю головой и замираю посреди коридора, обнимая его за пояс.

— Ты просто не знаешь, как оно… Когда ждешь и…

— Я все же рискну.

Неумолимый!

Впрочем, может, только такие упрямые и добиваются своего?

Беру его за руку и веду к лаборатории. Кому-то ведь предстоит еще кончить в баночку. А вдруг у него тоже не все так радужно? Мало ли.

— Волнуешься?

— Ну-у-у… Мы пропустили самую неприятную часть, — поясняю я. — Мне не придется колоть себя неделями. А тебе — терпеть мои перепады настроения и скачки веса.

— Я не заметил, чтобы ты поправлялась.

— Это говорит лишь о том, что ты видишь во мне только лучшее, — шепчу я, под завязку переполненная эмоциями. Матвей останавливается. Обхватывает мою щеку ладонью, наклоняется и мягко целует.

— Эй! Ну, не здесь же…

— Еще как здесь. Забыла, что мне предстоит с баночкой?

Смеюсь. И даже сейчас не могу до конца поверить, что мы это делаем! С ним… Голова кругом. Он уходит за дверь с табличкой, а я остаюсь в коридоре. Чувствуя себя, как перед самыми ответственными соревнованиями.

Оглядываюсь.

Две-три недели. И… может, да. А может, и нет. И тогда еще несколько недель или даже месяцев ожидания, прежде чем нам разрешат повторить. А там… Запас яйцеклеток не безграничен и… Ловлю легкую панику.

Матвей сказал — верить. Я дала понять, что не буду. И ему посоветовала придерживаться той же тактики. Но знаете что? Я соврала. Когда ты идешь на такой шаг, не верить попросту невозможно. Вера сильнее любых доводов разума, сильнее страха боли. Сильнее всего.

Я соскребаю себя с диванчика и плетусь сдавать кровь. Это не занимает много времени. Мы почти синхронно выходим каждый из своего кабинета.

— Ну? — подскакиваю я.

— Справился, — невозмутимо отвечает Ратников.

— Молодец…

— И всё? — щурится.

— А ты чего ожидал? Аплодисментов?

— Было бы неплохо. Это было нелегко.

— Надо было думать обо мне…

— А я о ком, по-твоему, думал?

— Не знаю. Вдруг о Марфе, — толкаю его в бок.

Хохочем. Синхронно протягиваем руки. И так, переплетя пальцы, идем к выходу. На улице весна. Яркая, сочная, наглая. Солнце бьет в глаза, теплый ветерок ласкает лица, город шумит, живя своей, совершенно отдельной от нас и наших проблем жизнью. А мы, не сговариваясь, бросив машины на парковке у клиники, идем куда глаза глядят… Просто потому что весна. И хорошо идти с любимым человеком, держась за руки. И представлять, что следующей весной, возможно, если очень верить, нас уже будет трое. Или даже четверо, если мы все же решим подсадить два эмбриона сразу.

Четверо.

С ума сойти.

Минут через десять нашей прогулки из-за поворота показывается небольшая церквушка, зажатая между двумя высотками.

Мне не нужно ничего ему объяснять. Матвей без слов считывает мой сиюминутный порыв и не дает срезаться:

— Хочешь зайти?

— Ничего? Можем сходить в твою.

— Да какая разница, Ив? Пойдем.

— Я совсем не знаю молитв.

— Они и не нужны. Он и так тебя услышит.

Кольца от Матвея я, кстати, так и не получаю. Серьёзность своих намерений он подтверждает, прислав мне уведомление о подаче заявления в ЗАГС с уже оплаченной госпошлиной. Вот такой мне достался романтик. Возникает желание даже немного похулиганить и, из вредности, ему отказать. Но, конечно, ничего подобного я не делаю. Я же не дура, господи. Соглашаюсь как миленькая! Тем более что роспись для нас — чистая формальность. И гораздо важнее венчание, которое нам предстоит.

Вот вокруг него все и вертится в последние дни. Потому что, оказывается, это не так-то просто — повенчаться. Это целая история. С исповедью, узнав о которой я, признаться, чуть не дала заднюю. И необходимостью убедить духовника Матвея в том, что мы реально друг другу подходим.

Ну, ничего себе, да? С чего вдруг я должна кому-то что-то доказывать?! Все во мне восстает против этой мысли. Я прохожу все этапы — отрицание, торг, принятие… Накануне поездки в монастырь накручиваю себя до истерики. Но, как Матюша и обещал, все проходит вполне терпимо. Не могу сказать, что я когда-нибудь захочу это повторить, но… В тот момент я действительно ощущаю себя так, будто сбросила груз с души.

Да и происходит все совсем не так, как я боялась. Ну, не нравится мне то, как обычно проходит исповедь в наших церквях. Как можно настроиться на нужный лад, когда тебе дышат в спину и греют уши все позади стоящие?

С отцом Елисеем, как я сказала, все проходит совершенно иначе. Мы остаемся наедине и долго-долго бродим по территории монастыря, неспешно беседуя. Я ни в чем не каюсь, если уж на то пошло, а просто рассказываю этому добром дедушке о своей жизни. О том, что меня волнует, что радует и что причиняет боль. Рассказываю о своей семье, неудачных браках и попытках зачать. А он слушает и кое-где вставляет вполне уместные, заставляющие меня о многом задуматься фразы. После нашего разговора я не чувствую себя выпотрошенной. Я чувствую себя легкой и немного уставшей.

Страшно волнуясь, жду вердикта, пока мое место рядом с батюшкой занимает Матвей. Смотрю на монахов и радуюсь, что Ратников не додумался уйти в монастырь — с него бы сталось! А этот мир многое бы потерял, если бы он принял постриг.

В итоге нас все-таки благословляют на венчание. В момент оглашения вердикта у меня позорно подкашиваются колени, приходится даже схватить Матвея за локоть, чтобы не упасть. Отец Елисей это подмечает и хулигански мне подмигивает. Наставления о том, что и как, проходят сквозь меня. Хорошо, оказывается, что Мариша немного шарит за такие темы, потому что ее мать, оказывается, шибко верующая. Я же действительно многое пропустила, а спросить у Матвея было почему-то стыдно. Вдруг он решит, что я банально не стала себя утруждать?

В итоге Марише поручаю и роль свидетельницы. Потому как никого более подходящего среди моих современных и далеких от религии близких попросту не находится. Сама себе удивляюсь. Может, мне ее Бог послал? А ведь если бы не Клуб, вряд ли бы мы когда-нибудь встретились. Значит, все не зря?

Что если Клуб разбитых сердец — залог моего женского счастья?

Мысль, конечно, из разряда тех, что обычно приходят в голову каким-нибудь идиотам вроде плоскоземельщиков. Верить в подобное должно быть стыдно. Но я… Я почему-то верю, что этот дурацкий Клуб — мой оберег.

И, наверное, поэтому в день венчания я хочу видеть там всех его участников. Всех до единого.

Утро начинается с рассветом. Я почти не сплю. То ли от волнения, то ли от странного ощущения, что вот сейчас… сейчас это случится. Без возможности откатиться назад, передумать, спрятаться… В этих мыслях есть один большой плюс — мне почти некогда переживать о предстоящем ЭКО.

Выглядываю в окно. Город только просыпается. Май… Есть поверье, что выйдя замуж в мае, будешь потом маяться всю жизнь. Но это такая чушь! Я выходила замуж и в июне, и в августе, и в январе… И вы знаете, чем это закончилось.

Платье у меня простое. С деликатным вырезом-лодочкой и длинными рукавами, потому что эти части по правилам должны быть прикрыты. Никаких вырезов, никакой нарочитой сексуальности. И в этом, как ни странно, вся соль. На голове кружевная косынка… Очень стильно.

— Ты готова? — раздается голос мамы из-за двери.

— Да!

Она заходит. Останавливается. Обводит меня восхищенным взглядом. Из-за ее плеча выглядывает бабуля. Визажистка с парикмахером собирают свои чемоданчики. Я долго доставала Матвея на тему того, можно ли краситься в церковь. И в конечном счете решила, что если даже нельзя, то это будет не самый большой мой грех.

— Ну что, невеста, передумать еще не поздно, — прикалывается бабуля чисто для порядка.

— Поздно, — улыбаюсь я.

Мы спохватываемся, что уже опаздываем. Суетимся. В этой легкой неразберихе мне вдруг становится неожиданно спокойно. В конце концов, все идет так, как и должно.

К храму подъезжаем в полном составе. Даже не верится, что это «только свои». Нас, оказывается, немало. Бабушка, мама, родители Матвея, приехавшие из региона, где прошло его детство, друзья и близкие. А еще Зуля и Мариша, которая отчего-то нервничает.

— Эй, — шепчу, проходя мимо. — Дыши.

— Я дышу, — шипит она. — Просто… Не хочу все испортить.

— Ты не сможешь. Я тебе не позволю, — смеюсь. — Где Матвей?

Оглядываюсь и замечаю Энджи. Она стоит чуть поодаль. Не прячется, но и не лезет в гущу событий. Я до последнего не знала, придет ли она. И я рада, что Лина все же оставила свои обиды, разделив с нами такой важный день. В порыве чувств подхожу к ней и беру за руку:

— Энджи, я… Я сделаю его счастливым, клянусь. И никогда между вами не встану.

Лина криво улыбается. Не уверена, что она мне верит. Наверняка нам еще через многое придется пройти, но я… Я буду стараться.

— Иди, папа тебя ждет, — бормочет она.

Я оборачиваюсь. Матвей и впрямь стоит на пороге церкви, скользя по мне жадным взглядом. А-йа-йай! Не надо так… Грешно же! В темном, идеально сидящем на нем костюме он выглядит просто сногсшибательно. Смотрю на него — и забываю, как дышать.

— Ты опоздала, — говорит он тихо, подходя ближе.

— Это ты рано пришел, — парирую.

Он улыбается.

— Кстати, — наклоняется ко мне, — мне пришлось раскошелиться.

— Да ну? — приподнимаю бровь.

— Я купил кольца.

— Надо же. А я уже думала, ты принципиально решил обойтись цифровой подписью.

Рассматриваю я их уже потом, в процессе венчания. Кольца простые. Гладкие. В таких можно проводить тренировки, не снимая. Идеальные. Как и все, что нас окружает.

Мы идем по кругу. Свечи потрескивают. Голова чуть кружится. Боюсь ли я? Нет, сейчас я об этом не думаю. Все так безупречно, что, кажется, так будет всегда. Просто не может быть иначе.

Когда все заканчивается, я не могу выпустить руку Матвея. Гости рассаживаются по машинам — в честь праздника Ратников раскошелился еще и на ужин в ресторане. А я все стою и стою, не в силах выпустить из рук его ладонь. Рядом мнутся Энджи и родители Матвея, которых мы должны подхватить с собой.

В конечном счете заставляю себя отстраниться от мужа. Ловлю умильный взгляд свекрови. Неловко улыбаюсь в ответ.

— Едем?

Киваю. До ресторана ехать всего ничего. На светофорах то и дело поглаживаю его лежащую на коробке передач руку. Теперь, когда самое сложное позади, меня накрывает откат. Странное состояние.

В ресторане все проходит чинно-благородно. Нет ни ведущих, ни музыкантов, но всем и так хорошо — можно пообщаться. Вспомнить какие-то смешные моменты, коих за наше долгое знакомство с Матвеем скопилось столько, что сказать не пересказать. Поностальгировать… Посмеяться. Вкусно поесть и разрезать торт. Этой традицией мы с Ратниковым не пренебрегаем.

После этого долго не засиживаемся. Но вовсе не потому, что нам не терпится приступить к брачной ночи. Наутро у нас запланировано ЭКО. Мне нужно как следует отдохнуть перед процедурой. Ни от кого не скрываем, что нам предстоит. Поэтому к нашему исчезновению гости относятся с пониманием. С датой венчания мы определились задолго до того, как нам назначили процедуру, ничего подобного мы, конечно же, не планировали, но уж как вышло.

А первая брачная ночь у нас, кстати, проходит не так уж и скучно. Мы разгребаем подарки. Как заправские скупердяи, пересчитываем денежки в конвертах. Это очень отвлекает, знаете ли. Потом в ход идет самая большая коробка.

— Это от мамы, — комментирует Матвей, сдирая бант.

— О, сервиз. Как мило, — киваю я.

— На двенадцать персон.

— Ты планируешь резко обзавестись двенадцатью друзьями?

— Нет. Но он пригодится, если в твоем Клубе прибавится.

— Не дай бог!

Ратников усмехается и достает плед. Очень красивый, кстати. От Зули. Похожий на тот, которым я восторгалась у нее дома.

Потом черед доходит до подарка от бабули. Осторожно разрываю упаковочную бумагу, а там икона. Старинная, в тяжелом окладе.

— Кажется, кое-кто решил к тебе подлизаться, — шепчу я, аккуратно проводя пальцами по холодному металлу.

— Это будет наша семейная реликвия… — замечает Матвей. — Очень тонкая работа. Интересно, где она ее взяла?

— Спрошу… А тут что?

— От Мариши.

Из-за нехватки денег Мариша дарит нам красивый фотоальбом. В приложенной открытке от руки (и без ошибок!), написано: «Заполните его совместными воспоминаниями».

Закусываю губу. Это ужасно, ужасно трогательно. А я на гормонах вся — глаза и без того на мокром месте. Весь день едва борюсь с собой.

Всхлипываю. Утыкаюсь Матвею лбом в плечо. Он берет альбом, одной рукой перелистывает пустые страницы. Другой нежно-нежно гладит меня по волосам.

— Заполним, — говорит он, тоже, кажется, порядком растрогавшись. — Обязательно заполним.

В последнем пакете оказываются крошечные вязаные пинетки. Я замираю. В этот момент мне становится не по себе. Не решив, как к этому относиться, дрожащими руками складываю пинетки обратно и отставляю пакет.

— Пусть это будет… хорошим знаком.

— Обязательно… Ну что? Теперь спать?

Кажется, что я фиг усну рядом с ним, а на деле выходит так, что меня вырубает практически моментально. Просыпаюсь раньше будильника. Матвей сопит рядом. И это все еще так непривычно, что несколько минут я просто смотрю на него, впитывая эту приятную глазу картину. И только потом осторожно встаю, чтобы его не разбудить, и иду на кухню. В горле страшно пересохло. Руки немного дрожат.

— Ты чего подхватилось? — раздается за спиной.

— Не спится.

— Бедненькая моя, — жалеет Матюша. — Иди ко мне. Скоро все закончится. Потом будешь вспоминать и недоумевать, чего так волновалась.

Банальные вроде слова. А меня они встряхивают. Ведь и впрямь… Чего это я?

В больницу собираемся не спеша. Я убеждаю себя, что и так получила больше, чем могла когда-либо рассчитывать. Если к этому приложится малыш, я буду благодарна. А если нет — Матвей прав. Мы что-нибудь придумаем.

Через час уже лежу на кресле. Врач по десятому кругу объясняет, что будет происходить. Я киваю, хотя это все мне давно известно. Тонкий катетер. Ультразвук. Несколько минут.

«Это не больно».

Я ложусь. Смотрю в потолок. Сжимаю пальцы. Сердце стучит где-то в горле. Усилием воли душу волнение, потому что оно нам не помощник. Пытаюсь сосредоточиться на словах врача, который комментирует каждый этап. Когда все начинается, вновь зажмуриваюсь.

— Все хорошо, — говорит врач. — Отличный эндометрий. Все получится.

Меня просят полежать. Я лежу. Смотрю в потолок. И молюсь… Матвей прав, не нужно знать молитв, чтобы говорить с Богом. Так проходит какое-то время. Не так уж и много, кстати, учитывая важность только что свершившегося таинства. Иду, едва касаясь ногами пола… Будто парю над землей. Боюсь сделать резкое движение, хотя это и глупо.

Завидев меня, Матвей вскакивает.

— Ну?

Я смотрю на него. И вдруг улыбаюсь.

— Ну, все… Теперь только ждать.

— Долго?

Кошусь на мужа. Так-то, я уверена, он все знает. И этот разговор ему нужен лишь для того, чтобы отвлечь меня.

— Хотя бы пару недель. Можно, конечно, пробовать сдавать анализы раньше, но это верный путь к неврозу. Я это проходила, повторять тот опыт я не хочу.

Матвей кивает. И обнимает меня что есть сил. В который раз за этот безумный месяц думаю о том, как же мне с ним повезло! А следующие за этим дни это только доказывают. Языком-то чесать я могу, ага… Другое дело, что на самом деле ожидание меня убивает. Нет, я слежу за режимом, пью таблетки по часам, стараюсь избегать любых нагрузок, хотя это и глупо. Стараюсь не выискивать в себе первые признаки беременности, которых, блин, пока просто не может быть! Но правда в том, что любое мое состояние теперь становится признаком тут же. По обстоятельствам и в зависимости от моего настроения — признаком беременности или ее отсутствия, ага…

А пока я схожу с ума, Ратников уверенной рукой ведет мой бизнес. Подменяет меня на встречах и переговорах в банке, подхватывает моих немногочисленных клиентов. И не забывает про дочь, которая к концу второй недели нашего брака переезжает к нам, потому что ее мать опять забирают в больницу. На этот раз вроде уже рожать.

И, ведь что удивительно, именно в тот день, когда мы с Матвеем, затаив дыхание, смотрим на заветные цифры ХГЧ и не сразу понимаем, что это правда — что у нас все-таки получилось, от Татьяны приходит сообщение, что она родила мальчишку.

В глазах Матвея мелькают слезы. Он, прижимает меня к себе, наверняка, как и я, свято веря, что в этом есть нечто большее, чем банальное совпадение. Будто это не только начало нашей новой жизни, но и его запоздалое прощение — весточка от маленького Андрюши.

К концу лета город, наконец, выдыхает. Спадает эта липкая августовская духота, от которой плавится не только асфальт, но и последние остатки терпения. Вечерами уже можно открыть окна настежь и не бояться, что тебя тут же сожрет комариная орда. Воздух становится прозрачнее. Резче. Как будто мир слегка приходит в себя после слишком жаркого, слишком щедрого на события лета.

Моему сыну полгода.

Моему сыну!

Я до сих пор повторяю про себя это заклинание. Так сложно поверить, что у меня есть муж, ребенок, бессонные ночи, грудь пятого размера и привычка засыпать сидя.

— Это кто у нас такой сладенький? — бормочу я, покачивая его на руках.

Щеки — как булочки. Губы — Матвеевы. И взгляд тоже его. А вот характер, боюсь, мой. По крайней мере, если судить по тому, как вдохновенно Лука орет, стоит чему-то пойти не по плану.

Сегодня у нас заседание Клуба.

Да-да.

Клуб разбитых сердец, который я когда-то в пьяном припадке отчаяния породила из ничего, до сих пор жив. И не просто жив — он пустил корни. Сегодня заседаем у мамы с бабулей. Потому что ба приболела. Ничего такого, на что бы она не фыркнула: «Не дождетесь», но все же возраст есть возраст. Бабулю бесит, что мы вокруг нее ходим на цыпочках, мать ее ворчание выматывает, меня — тревожит.

А Матвей, который должен был уже полчаса как забрать у меня сына и умотать с ним гулять, задерживается в спортклубе, потому что где-то в зоне спа потекла труба.

Ничего нового. Если где-то назревает локальный конец света, он всегда выбирает максимально неподходящее время.

— И вот что, скажи, он не мог взять тебя на подмогу, а? — говорю сыну, пока одной рукой придерживаю его, а другой пытаюсь открыть входную дверь. — У нас тут, между прочим, намечается девичник!

Лука морщит нос, тянет ко мне руки и больно дергает за выбившуюся из хвоста прядь.

— Ай! — кусаю хулигана за нос. Тот подозрительно мокрый. Ну… Ладно. Свое не пахнет, как говорится.

На пороге Мариша.

Я, признаться, до сих пор не могу привыкнуть к тому, что она теперь ездит не на метро, а с личным водителем. Ну, ладно, не с личным — с Рамилем. Но сути это не меняет. Ума не приложу, как она приручила мизогина-Шакирова, а Мариша не спешит делиться подробностями. Стоит вся еще более красивая, чем обычно, беззаботная, в стильном костюме и с коробкой пирожных наперевес. Конечно, ей не нужно следить за фигурой!

— Боже, это что тут за красавчик? Ива Самуиловна, дайте его мне, — тянется она к малышу.

Лука, который, как правило, не очень любит чужих, ныряет в руки Мариши с такой скоростью, что та едва успевает его подхватить.

Пока толчемся в коридоре, появляется Зуля. Как всегда, сдержанная, но как будто намного более расслабленная, чем всегда. Более… женственная, что ли.

— Как Клара? — вместо приветствия спрашивает генеральша, попутно тоже потрепав Луку по пухлому кулачку.

— Зуля, я простыла, а не оглохла, — сипит из гостиной ба, — можешь спросить у меня напрямую!

С улыбкой развожу руками. Зуля усмехается, скидывает туфли и идет к бабуле. Сощурившись, не без подозрения гляжу ей в спину. Перевожу взгляд на нянчившуюся с Лукой Маришу, та ловит мой взгляд. И едва заметно приподнимает бровь, касаясь губами лобика крестника.

Естественно, в голове тут же всплывает наш недавний с ней разговор. Точнее, ну, как разговор… Говорила-то в основном Мариша, которая, что бы вы думали? Застала нашу генеральшу с Максутом.

— Это ты виновата! — выкидываю перед собой палец.

— В чем?! — невинно хлопает глазами Мариша. А я ведь давно на то уже не ведусь. Эта зараза только косит под дурочку.

— Развела на работе шашни, и все решили, будто им тоже можно.

Мариша тихо прыскает.

— Надо было меня увольнять.

Я закатываю глаза. И в этот момент за спиной щелкает замок. Я даже не оборачиваюсь сразу. Просто замираю. Потому что знаю, кто там. Чувствую.

— Привет, девочки. Ну, что, я даже не опоздал? — раздается знакомый голос.

Матвей стоит в дверях. Немного растрепанный, в футболке, на которой остались следы борьбы с очередной коммунальной катастрофой. Уставший. Красивый. Мой.

Первым делом меня к груди притягивает, целует… Потом подхватывает Луку.

И лицо у него в этот момент такое, что у меня внутри все в узлы стягивается. Никогда мне не надоест смотреть на эту парочку.

— Ты как раз вовремя, — говорю я, и голос почему-то звучит тише, чем хотелось бы.

— Соскучилась? — широко улыбается Ратников. Киваю, повиснув у мужа на шее. Нет смысла отрицать очевидное. Матвей перехватывает Луку одной рукой, второй притягивает меня к себе ближе и целует уже по-настоящему.

Маришка аж пыхтит.

— И это меня они обвиняют в дурном примере, а!

Матвей со смехом от меня отлепляется.

— Пойду с тещами поздороваюсь.

Ага, так он называет маму и ба. Повезло же мужику! Сразу две тещи, впрочем…

— О-о-о! Подкаблучник явился.

… идиллия, ага. — Смеюсь.

— Привет, бабуль. Шикарно выглядишь.

— Ой, говорю же — подкаблучник.

Я закатываю глаза, но внутри теплеет. Через пару минут Матвей возвращается. Лука уже уютно устроился у него на плече и, кажется, готов отрубиться прямо там. Ох, сынок, я так тебя понимаю.

— Ну, все, Лука. Маши маме пока… — говорит он сынишке. — Пусть она немного от нас отдохнет.

— Святой мужчина, — доносится из комнаты голос мамы. Матвей улыбается шире. Останавливается у двери. Быстро меня целует и уходит. Я стою еще секунду, глядя на эту дверь, будто могу через нее увидеть, как они спускаются по лестнице. Потом выдыхаю. И разворачиваюсь.

В квартире тут же поднимается шум. Зуля садится рядом с бабулей и что-то ей объясняет, Мариша хозяйничает на кухне, мама нервно переставляет тарелки. Я прохожу к столу. Сажусь, поджав под себя ногу.

— Боже мой, — говорю, глядя на них. — Я, конечно, их люблю страшно… Но, девочки… как же порой хочется от всех отдохнуть.

Повисает пауза. Ровно на секунду. И потом…

— А то! — первой отзывается Мариша. — Я, между прочим, даже без детей устаю от людей.

— Это потому что ты людей выбираешь странных, — сухо замечает Зуля.

— Кто бы говорил, — огрызается Мариша. Генеральша не без подозрения на нее косится. В ее взгляде вопрос — что тебе известно, девочка? Уф… Ситуация накаляется. К счастью, ее разряжает бабушка:

— Вот! — торжествует она из своего кресла. — Я всегда говорила: от детей надо отдыхать! — И тут же, не меняя интонации, разворачивается к маме: — Изольда, ты слышала?

Мама замирает.

— Что?

— От детей. Надо. Отдыхать, — чеканит бабуля. — Так что съезжайся уже со своим мужиком, и не страдай на старости лет фигней.

Я давлюсь смешком. Мариша прячет лицо в ладонях. Зуля опускает глаза, но уголки губ у нее предательски дергаются. А мама… Мама краснеет. Реально. Как девочка.

— Мама, ну что ты несешь… — цедит она.

— А что, неправда?! — возмущается бабуля. — Сколько можно уже? Какому мужику под сраку лет захочется вот так украдкой…

— Клара! — резко обрывает мама. — Ты прости, но это не твое дело. И вместо того, чтобы чесать языком, подумай лучше о том, с кем ты останешься.

— Мне не пять лет, чтобы меня нянчить!

— Тебе восемьдесят два! А это одно и то же. Ты вчера чайник включить забыла!

— Я задумалась!

— О чем?!

— О жизни!

Мариша уже лежит на столе, уткнувшись в руки. Я смеюсь, прикрывая ладонью рот. А Зуля, кажется, окончательно расслабляется, поняв, что наше внимание сместилось с нее на маму.

— В общем, — подытоживает бабуля, переводя дух, — не придумывай себе проблем. Живи, пока живется.

Мама закрывает лицо руками.

— Господи… За что мне это?

Я смотрю на них. На эту странную, шумную, невозможную компанию. И в который раз за этот сумасшедший год ловлю себя на мысли, что абсолютно счастлива.

Тянусь к бокалу. Делаю глоток. И широко улыбаюсь.

Я не знаю, чем закончится история мамы и ее генерала…

Или история Зули с Максутом… Или Мариши с ее мизогином-Шакировым.

Но я уверена, что Господь в конечном счете управит. И все будет так, как должно.

От этих мыслей меня отвлекает звонок в дверь.

— Это Лерка… Я открою.

Встаю из-за стола, бегу поскорее впустить подругу. Лера присоединилась к нашему клубу где-то с полгода назад. Сказав, что сердце ей разбивает дочка. Маша и впрямь как будто слетела с катушек. Даже я, не выдержав того, как она обходится с матерью, забила на ее предательство с Яриком и попробовала до нее достучаться. Ничего путного из того разговора не вышло. Не потому что Машка такое уж чудовище. Просто она, как мне кажется, сама не справилась с тем, что отчебучила, и включила процесс саморазрушения, который никто из нас пока не смог остановить.

Что ж… Я верю, что и в этой ситуации все рано или поздно встанет на свои места.

— А где мой сладкий мальчик? — первым делом интересуется Ягужинская.

— Ну, привет! С Матвеем. У нас девичник.

— Эх, а так хотелось его потискать. Это ему подарок! — всовывает мне в руки огромный пакет. Кажется, Лерка решила воздать мне за все мои вложения в Машку. Иначе я никак не могу объяснить ее расточительность. — Не поверишь, на все коляски заглядываюсь… Никак, мне внуков пора?

Смеюсь.

— Ну, или самой сходить за вторым.

А что? Возраст такой, что и мамой запросто можно стать, и бабкой.

Лерка смеется. Качает головой:

— Я пока не спятила. С меня хватит.

— Не зарекайся, — бормочет проходящая мимо Зуля и скрывается за дверью туалета. Мы с Леркой, округлив глаза, переглядываемся.

— Это че… Намек на то, что она залетела? — шепчет Ягужинская.

— Без понятия. Но думаю, скоро узнаем…