Вечером поезд остановился: пропускали военный состав, идущий на запад, на фронт. Пассажиры теплушки начали оживленно переговариваться:

– Говорят, на станциях кипяток дают. Хорошо бы чайком погреться…

– А сколько стоять-то будем?

– Кто ж его знает? Может, час, а может, меньше.

Несколько человек спрыгнули на насыпь, припорошенную снегом: кто-то решил размяться, кто-то побежал к ближайшим кустам.

Пашка Елисеев схватил чайник и выскочил из вагона.

– Паша, стой! – крикнула мама, бросившись к двери, которую уже закрывали, чтобы не выпускать тепло.

Она выглянула в щель, однако сына и след простыл. Что делать?! Бежать за ним? Ждать здесь и помочь заскочить в вагон, если поезд тронется? Минуты для Елены растянулись в беспокойном ожидании. Вот наконец и Паша! Несколько человек протянули ему руки, помогли залезть в вагон, приняв чайник.

Почти сразу машинист дал гудок и состав тронулся. У Елены подкосились ноги. Она присела на чей-то узел.

– Вот молодец парень! Прямо герой! – слышалось со всех сторон.

А Пашка улыбался и разливал дымящийся кипяток в протянутые кружки.

И тут он увидел уже знакомую чашечку, которую держала Фарфоровая Девочка. Мальчишка аккуратно наполнил ее до краев. Девочка отошла, но продолжала с интересом смотреть на него, будто увидела впервые.

– Мам, ты чего? – Только сейчас Пашка заметил, что у матери глаза на мокром месте. – Подставляй кружку, а то остынет.

Елена, однако, не разделяла восторга пассажиров по поводу геройства сына.

– Ты не думал, что поезд может тронуться в любой момент?.. – Ее голос дрожал. Она до сих пор не могла прийти в себя от поступка дочери, места себе не находила. А теперь еще и сын…

– Ну ма-ам… – протянул Пашка, оглядываясь на пассажиров.

– Что – мам? – Она с трудом сдерживалась. – Тебе сколько лет? Тринадцать? А если бы один на станции остался, что бы ты делал?! – Елена представила, что приедет на Урал одна – без дочери, которая осталась в Москве, и без сына, отставшего от поезда на каком-то безвестном полустанке. – Чтобы больше без спроса ни на шаг от меня! Ясно?!

Она взяла Пашку за плечи, заглянула ему в глаза. Тот отвел взгляд. Мальчишке было неловко перед другими пассажирами.

– Ты меня понял? Или еще раз повторить?

– Понял, – хмуро отозвался Пашка.

Он присел на корточки и стал завязывать шнурок на ботинке. К нему подсел Мишка, сын Татьяны, той самой женщины, которая в начале пути кормила грудью Валерика.

– Слышь, давай в другой раз вдвоем побежим. Я быстро бегаю. И бидон у меня есть, с ним удобнее: вода не расплескивается.

– Лады! – обрадовался Паша, искоса поглядывая на мать – не слышит ли? – А вы куда едете?

– Пока сами толком не знаем. Куда привезут, там и слезем. А вы?

– Мы до Далматова. А потом в село к деду и бабушке. Юровка называется. Слыхал?

– Не. Это где ваще?

– За Свердловском[2], не доезжая до Челябинска. Зауралье.

– Везет вам!

– Это почему?

– Ну как же… К бабушке, к дедушке… Красота! Свой дом небось, корова с курями… А нас – куда поселят.

– Куры есть, овцы тоже, а коровы нет, – уточнил Пашка. – Тебя как зовут?

– Мишкой Матвеевым. А ты – Пашка. Слышал, как мать тебя звала.

– Ну, будем знакомы. – Они пожали друг другу руки.

Под стук колес спалось крепко. Утром Пашка проснулся от запаха гари.

Сначала он даже не понял, где находится. Мама сидела рядом, свесив ноги с нар, потирая виски пальцами. Несколько пассажиров (среди них был и Мишка, который стоял на пустом перевернутом ведре) прильнули к окошку и обменивались впечатлениями от увиденного:

– Пять вагонов подчистую сгорели! Одни головешки…

– А рельсы, гляди! Рельсы-то как покорежило!

Пашка соскочил с нар и подошел к Мишке, дернул его за рукав:

– Дай глянуть.

– Щас! – Мишка спрыгнул с ведра, уступив место приятелю.

Пашка, конечно, видел в Москве разрушенные после бомбардировок дома, но это было относительно далеко от их двора. А тут! Соседние пути, по которым шли эшелоны, представляли собой жуткую картину. Их поезд двигался медленно – и Пашка смог всё хорошо разглядеть. Рельсы были погнуты и раскиданы вместе со шпалами, повсюду стояли догоравшие или полностью сгоревшие дымящиеся вагоны, зияли глубокие воронки. Лежали тела солдат, которые так и не доехали до линии фронта.

Подошла мама:

– Слезай, сынок.

Пашка нехотя спустился с ведра.

– Паш! – Мишка присел рядом. – А вы вообще где живете?

– В Москве. Где ж еще? – Он наивно думал, что в поезде все пассажиры – москвичи.

– Как, в самой Москве? – засомневался Матвеев. – А не врешь?

– Зачем мне врать? – в свою очередь удивился Пашка.

– А ты Сталина видел?

– Видел.

– Где это ты мог его видеть? – Мишка, прищурившись, смотрел на приятеля. Был уверен, что вот тут-то он наверняка привирает.

– На первомайской демонстрации, – невозмутимо продолжил Елисеев, – когда с отцом мимо Мавзолея проходили.

– Какой он, Сталин? – продолжал допытываться Матвеев, но в голосе его уже не было ноток недоверия. Да и вид у Пашки был больно бесхитростный.

– Я его толком не разглядел. Далеко было.

– Счастливый!.. – вздохнул Мишка. – А мы в нашем Калинине[3] никого не видели. Даже издали. А в Москве только вокзалы… и то на бегу…

– Ничего, – утешил его Пашка, – война закончится, увидишь.

– Когда она еще закончится. Твой-то отец на фронте?

Елисеев кивнул.

– И мой. Его еще в июле мобилизовали.

– Наш папа позавчера добровольцем ушел в народное ополчение.

– А наш уже три письма прислал. Треугольники[4]. Показать?

Мишка подошел к матери (она дремала, прижав к себе спящего Славика), что-то стал говорить ей.

– Вот еще выдумал! А потеряешь?

– Что я, маленький, что ли? Мам, ну дай! Я на минутку. Только другу покажу.

Татьяна вынула из-за пазухи три письма; сыну, однако, отдала лишь одно, которое было адресовано лично ему.

Мишка вернулся к приятелю. Тот бережно развернул треугольник и прочитал:

Елисеев аккуратно сложил письмо, вернул его приятелю.

– Вот мы приедем к дедушке с бабушкой, а там, может, уже целых пять писем от отца. Он ведь в Юровку писать будет.

– Слушай, а у тебя есть бумага? – спросил Мишка. – Будет станция, брошу письмо в почтовый ящик. Я видел – они на станциях висят.

– Есть! Только, чур, бумагу зря не портить! – Пашка сходил за тетрадью. Один листок и карандаш протянул Мишке.

Тот пристроился писать на перевернутом ведре под свечным фонарем. От старания Мишка даже высунул язык, выводил каждую букву: сильно качало, да и видно было плохо. Особенно тщательно и разборчиво написал название войсковой части отца.

Наконец Мишка закончил письмо, сложил его треугольником и спрятал за пазуху, после чего вернулся к матери.

– Подержи Славика. – Татьяна расстелила чистую пеленку, потом взяла малыша, стала его переодевать. – Принеси-ка воды.

Мишка бросился к ведру.

А Пашка в это время достал свой альбом, простой карандаш и нарисовал то, что видел за окном: обгоревшие вагоны, искореженные рельсы, разбросанные повсюду шпалы… Погибших красноармейцев он рисовать не стал.

Баба Дуня – та самая, которая в начале пути сбагрила Елене кричащего Валерика, – дежурила у печки, над которой сушились на веревке пеленки. За расходом дров следили тщательно. Нагревалась буржуйка быстро, но точно так же быстро и остывала. Чтобы тепло сохранялось, нужно было постоянно поддерживать в ней огонь.

Старушка запихнула в печку последнее полено и с грохотом закрыла дверку:

– Всё! Дров больше нет. Только щепки остались. – Она выпрямилась, отряхнула рукавицы.

– Говорят, на станциях дрова выдают, – проинформировал старик в ватнике и треухе. – А потом догоняют и еще добавляют.

Он чем-то напоминал Елене деда Щукаря из шолоховской «Поднятой целины»: чисто внешне – бородой и усами, да к тому же и побалагурить любил. Было ему под семьдесят. Невысокий, худощавый, жилистый. Держался бодрячком. За глаза и в глаза его называли в вагоне Дед.

– Когда она еще будет, эта станция! – печально вздохнула Марфа – женщина с грудным ребенком, – поплотнее укутывая его и прижимая к себе.

– Как только, так сразу, – успокоил ее Дед.

В теплушке между тем с каждой минутой становилось холоднее. Пассажиры начали утепляться. На детей накинули поверх пальтишек пуховые платки и шали. Татьяна, мама Мишки, достала валенки с галошами. Сначала надела сама, затем позвала переобуваться сына. Тот снял ботинки и с усилием просунул ногу в валенок.

– Мам, жмут!

– Неужели так нога выросла?! – Татьяна с трудом стянула валенок с ноги сына. Проверила, нет ли в нем чего – носка, например. Нет. Пусто. – Вот те раз! В том году нарочно на вырост покупала.

– Захотела баба купить обувку на вырост, а мальчонка за год взял да и вырос, – пошутил Дед.

Елена тоже достала валенки. Они были мягкие и очень удобные. Деревенские.

А Фарфоровая Девочка сидела на нарах с журналом «Вокруг света», постукивая ногой об ногу в своих модных ботиночках. В вагоне царил полумрак, к тому же сильно качало, поэтому оставалось только рассматривать картинки. Она натянула на уши берет и подняла воротник пальто.

– Девочка, – обратилась к ней Татьяна, – какой у тебя размер обуви?

– Тридцать четвертый. А что?

– На-ка, примерь. – Матвеева протянула ей валенки сына. – Надевай-надевай! Они ведь почти новые.

– Что вы, не надо! Мне совсем не холодно.

– Любочка, примерь! – привстала с лежанки Мария Степановна, ее бабушка. – Не обижай доброго человека. Тебе ведь от чистого сердца предлагают.

Люба взяла валенки.

– Спасибо! – Она встала, прошлась по теплушке. – Великоваты. Хлябают.

Татьяна очень расстроилась.

– А ты на два носка надень. – Бабушка достала из вещмешка шерстяную пару. – Так еще теплее будет.

– Вот теперь как раз впору. Спасибо вам! – Люба подошла к Татьяне и поцеловала ее в щеку.

– Носи на здоровье! – растроганно отозвалась та. – Слава богу, пригодились!

Поезд остановился только часов через пять после того, как все дрова в печке прогорели. И не рядом с вокзалом, а на третьем пути: первые два были заняты другими составами. Вагон к этому времени успел основательно выстудиться.

– Ну, молодежь, кто за дровами побежит? – бросил клич Дед.

– Щас сгоняем! – весело крикнул Мишка и махнул Пашке: – Айда! Заодно и письмо отправлю.

Елисеев соскочил с нар.

– Паша, стоять! – Приказной тон матери так и пригвоздил мальчишку к месту. – Никуда ты не пойдешь! Хватит с меня вчерашнего!

– Мам, ты что? Холодно ведь! Замерзнем!

– Так и будешь теперь на каждой станции бегать, пока от поезда не отстанешь?

– Да мы быстро! Одна нога здесь, другая там. – Пашка посмотрел на приятеля, ожидая от него поддержки, но Мишка молчал.

– Одна нога здесь, а другая там – это если, пока лезете под вагонами, поезд тронется, – брякнул Дед.

Однако его черный юмор никто не оценил.

Елена побледнела:

– Ну и шуточки у вас, дедушка!

– А чего такого? Нам шутка строить и жить…

– Павел, я категорически запрещаю тебе идти! – оборвала Елена прибаутки Деда. – Слышишь?! Запрещаю! Мы не знаем, сколько времени будем стоять.

Мишка переминался с ноги на ногу у закрытой двери, боясь раньше времени напустить в вагон холод. Хотя и без того углы в теплушке заиндевели.

– Ну, есть кто смелый? – Матвеев обвел глазами пассажиров.

В их вагоне были в основном старики и старухи да несколько женщин с грудничками и маленькими детьми. Правда, ехали и молодые женщины, и несколько мальчишек шести – восьми лет. А еще один паренек, лет двенадцати, ростом чуть пониже Пашки, юркий, со странно бегающими глазами. Он ехал в эвакуацию с бабушкой.

Та называла его Витько́м и часто «угощала» подзатыльниками. Наверное, за дело. Витёк, если кто из пассажиров их теплушки доставал еду, обязательно начинал отираться рядом, выклянчивая то кусочек хлеба, то еще что-нибудь.

Никто из пассажиров не изъявлял желания бежать за дровами: отстать от поезда не хотелось никому.

– Витёк, а может, ты сгоняешь с Мишкой? – Дед пристально посмотрел на паренька.

– Не могу: я ногу подвернул.

– Миша, я с тобой! – вдруг отозвалась Фарфоровая Девочка, надевая синие варежки с вышитыми на них белыми снежинками.

Она легко спрыгнула на насыпь следом за Мишкой.

– Любочка! – ахнула ее бабушка и засеменила к двери. Она еле передвигала ноги, которые заметно отекли.

Пашка подбежал к двери, но никого не увидел: ребята уже подлезли под вагон соседнего поезда. Несколько человек вышли на улицу, каждый по своим делам, но далеко отходить не решались. А Елисеев стоял у двери как вкопанный. «Только бы они скорее вернулись! Только бы успели!» – как заклинание, повторял он про себя.

Машинист дал гудок. Поезд дернулся. Пассажиры стали поспешно возвращаться в вагон. Мария Степановна запричитала.

Сделав несколько рывков, состав остановился.

Дверь решили не закрывать: в вагоне было почти так же холодно, как и на улице, – небольшой минус. Смотрели по сторонам, с напряжением ожидая возвращения добытчиков.

Наконец из-под вагона показался Мишка с охапкой дров. Кинул их на насыпь. Потом принял из рук Любочки несколько поленьев. Она вылезла следом, тяжело дыша от волнения и быстрого бега.

Пашка протянул Любе руку, но она ее будто и не заметила. Мишка подсадил Фарфоровую Девочку в вагон, в объятия плачущей бабушки. Дрова побросали к печке другие пассажиры.

Елисеев подошел к Мишке:

– Извини, я не мог мать оставить. Моя сестра отстала от поезда. Вот мать и боится теперь…

– Всяко бывает. – Матвеев присел на нары рядом с Любой. – А ты молодец! – Он с одобрением посмотрел на девочку. – Не думал, что ты так быстро бегаешь.

– Я и сама не ожидала. Наверное, от испуга так припустила!

Их обступили пассажиры. Мишка стал рассказывать, как они добывали дрова:

– Народу там – не протолкнешься! Ну всё, думаю, не успеем. И вдруг тетка, что за порядком смотрела, увидела Любу и запричитала: «Девонька-то совсем замерзла. Синяя, как цыпленок. А худющая! Не дай бог, грохнется тут. Пропустите, граждане!» – Мишка очень похоже подражал тетке.

– «А ножки тоненькие, а жить так хочется!» – заржал Витёк, поглядывая на Любу, но никто на его глумливую фразочку внимания не обратил.

– Неужто пропустили? – всплеснула руками баба Дуня.

– Ага! А тут и я подбежал, кричу: «Давайте я помогу ей донести!»

– В засадном полку, значит, сидел. Ну прям стратег! Как есть Петька с Анкой-пулеметчицей из фильма «Чапаев»!

Все засмеялись. Люба покраснела: ей стало неловко – не любила она быть в центре внимания.

Поезд тем временем набирал ход…

Пашка сидел на полу на клочке сена и чувствовал себя таким несчастным, таким одиноким. Общаться с мамой ему совсем не хотелось. Мысли теснились в голове сплошь безрадостные, как низкие облака в пасмурный день: «Вот как теперь смотреть в глаза Фарфоровой Девочке?! А Мишка – тот вообще больше дружить со мной не станет. С трусами не дружат. Их презирают».

Отношения со сверстниками у Пашки и без того в последнее время не складывались. Он нес на своих плечах тяжкое бремя сына учительницы. Елена Константиновна преподавала в школе немецкий язык. Пашка учился там же. Какая уж тут дружба с одноклассниками! Только Пашка подходил к ребятам, как они сразу же замолкали, особенно если обсуждали какую-либо новость, или эпизод, случившийся на уроке, или какую-то проделку: а вдруг матери расскажет? Если в начальной школе мальчишка гордился тем, что его мама – учительница, то теперь – чем дальше, тем больше – тяготился этим.

Вот и сейчас он вроде бы только-только подружился с Мишкой – и нате вам, пожалуйста! – тот в его сторону уже смотреть не хочет. И Фарфоровая Девочка его, Пашку, словно не замечает. А ведь они еще даже не знают про маму-учительницу…

И тут к Пашке подсел Витёк.

– Что, не хотят с тобой разговаривать? – спросил он.

– А тебе-то какое дело?

– Так. – бегло взглянув на Елисеева, продолжил мальчишка. – Я просто подумал: плохо, когда не дружат.

– Плохо!

– А знаешь, почему?

– Ну?

– А потому, – Витёк как-то мерзко хохотнул, – что ты маменькин сынок – две сардельки вместо ног!

– Ну ты и гад! – Пашка замахнулся было на паршивца, но, взглянув на Мишку и Любу (Слышали ли они их разговор? Кажется, нет!), решил не затевать драку.

Витёк между тем, ощерив мелкие зубы и посматривая на Елисеева через плечо, – видимо, боясь, что тот бросится на него со спины, – удалился в угол вагона, где сидел со своей бабушкой.

Пашке и так было тошно, а после этого разговора – хоть из вагона выпрыгивай!

А Елена, заметив состояние сына, подойти и заговорить с ним не решалась. Что тут скажешь? Она чувствовала себя виноватой. Но кто же мог предположить, что за дровами вместо Паши вызовется идти эта хрупкая девочка?

Елена понимала, что их долгий путь на Урал, конечно, не будет таким ровным и гладким, каким бывал до войны. Тогда время остановок и прибытия поездов к пункту назначения было расписано по минутам. Сейчас трудности и неожиданности подстерегали их на каждом километре. От всего не убережешься, всё не предусмотришь. Из поезда и ей, и Паше хочешь не хочешь – выходить придется. С этим надо смириться. Добывать дрова, воду и пищу необходимо. Но никто не отменял и главную задачу – довезти сына живым и здоровым.

Надя… Надя осталась в Москве. И хотя их родной город давно перестал быть безопасным, все-таки она там дома, в своей квартире (Елена гнала от себя мысль о том, что немцы могут войти в Москву). И совсем другое дело – отстать от поезда невесть где.

Елисеева, как и другие пассажиры, на каждой станции с тревогой прислушивалась к новостям о положении дел на фронте. Известия приходили неутешительные. Немцы рвались к столице. Голос диктора Юрия Левитана, который читал сводки Совинформбюро, знал каждый. Слова из рупора звучали безрадостные: «отступили», «оставили», «отошли».

С 18 по 27 октября немцы взяли Малоярославец, Можайск, Наро-Фоминск, Волоколамск…

Елена вспомнила о детях, которых ссадили с поезда в самом начале пути, и ей стало жутко: найдет ли их мать?!

Подошла очередь Деда топить печку. Он привычно – сразу видно, что не впервые, – отделил от березового полена бересту, положил сверху несколько щепочек и поджег. Когда они разгорелись, сунул в буржуйку пару поленьев. Огонь весело затрещал. К теплу тут же потянулись люди, протягивая к печурке озябшие руки.

– Видали, как топить надо! И дров немного положил, и тепло сразу пошло. Тут всё дело в сноровке.

– Правду говорят: сам себя не похвалишь – никто не похвалит! – подала голос баба Дуня. – А ты что, старый, на Урал-то решил податься? Немцев, что ли, испугался?

– А что их бояться, колбасников? – охотно поддержал разговор Дед, сидя около буржуйки. – Я с ними уже воевал.

– Это когда ж ты успел? – хохотнула баба Дуня.

– Как – когда? – удивился Дед. – В империалистическую! Насмотрелся на них, налюбовался. Бывало, сидишь в окопе, слушаешь, как они в своей яме по-ихнему, по-собачьи, разговаривают: «Гав-гав! Гав-гав!» Умора! Что с них взять? Фрицы они и есть фрицы.

Пассажиры засмеялись.

– А где ж твоя старуха? – не унималась баба Дуня. – Где ты ее оставил? Небось, к молодой решил податься?

Дед посерьезнел. Открыл дверцу печки, пошуровал там палкой.

– За хлебом я пошел, – глухо, серьезным, несвойственным ему тоном заговорил старик, глядя на пламя. – Карточки отоварить. А в наш дом в Мытищах бомба как раз и попала. Только воронка здоровенная вместо дома осталась.

Баба Дуня ойкнула, закрыв рот рукой.

– Теперь вот к родне в Свердловск еду. Одному и жить, и помирать тошно, – поставил точку в этой истории Дед.

А Пашка, чтобы отвлечься от невеселых мыслей о своем одиночестве, делал наброски в альбоме: нарисовал чашку Фарфоровой Девочки; Деда, сидящего на корточках перед буржуйкой… Он пытался рисовать и других пассажиров их вагона, но люди у него пока получались плохо. А вот Дед вышел очень даже похожим: то ли удачно падал на него свет из печки, то ли еще почему. Мишка однажды заглянул в его альбом и цокнул языком: «А что! Похоже!» И Дед, которому в вагоне теплушки было дело до всего, одобрил Пашкины работы: «Красиво срисовано!»

К тому же это занятие помогало Елисееву хотя бы на время забыть о голоде, который терзал его, как и всех других пассажиров теплушки. Еды всегда не хватало.

…В вагоне постепенно налаживалась путева́я жизнь.

Много забот и хлопот требовал каждый день путешествия на восток России.

Воду для технических нужд получали из растаявшего снега. Во время остановок его черпали там, где он был почище. Черпали ведрами, тазами, бидонами – всем, что было под рукой, что захватили с собой в дорогу. Порожняя тара всегда стояла около двери, поскольку времени на раскачку обычно не было. Поезд часто останавливался, но через несколько минут, дав короткий гудок, снова трогался. Иногда стояли часами. Предугадать, сколько времени продлится стоянка, было невозможно.

Питьевую воду набирали из колонок на станциях. Там же можно было получить горячую еду. Выдавали ее строго по талонам. В каждом вагоне три-четыре пассажира собирали у всех талоны на питание, брали кастрюли-бидоны и бежали к зданию вокзала. Добытую еду делили на всех.

Пашка с Мишкой здо́рово сдружились, они часто бегали за водой, едой и дровами вместе.

Выходил из поезда и Витёк, но всегда в одиночку. Ни воды, ни дров он в вагон не приносил. На все вопросы, где его носит, мальчишка отшучивался:

– А может, у меня понос? Кормят здесь не поймешь чем!

– Ну уж извини! – отреагировал как-то на его заявление Дед. – У нас ведь тут не вагон-ресторан.

Елена немного успокоилась и постепенно смирилась с тем, что сын убегает с Мишкой.

За две недели из их вагона, к счастью, от поезда не отстал никто. Только однажды, когда состав тронулся, а до их теплушки бежать было еще далеко, Миша с Пашкой заскочили в ближайший к ним вагон. И хотя Елена видела, что ребятам помогли сесть в поезд, она до следующей станции места себе не находила. В тот день она поняла: по-другому не получится. И еще поверила: если мальчики не успеют заскочить в свой вагон, им обязательно помогут забраться на ходу в другой – не оставят, не бросят. Ведь и они не раз в подобных случаях помогали пассажирам из других вагонов.

А к Любе Пашка так и не решался подойти. Ему было очень стыдно за те дрова, которые не он, а она принесла с Мишкой. Только издалека Пашка посматривал на Фарфоровую Девочку. Заметил, с какой любовью она ухаживала за своей больной бабушкой, как возилась с малышами. Однажды засмотрелся на то, как Люба расчесывала свои густые русые волосы и заплетала их в косу. Вот только ни разу не видел, как она улыбается.

Через две недели пути, когда поезд прибыл в Казань, случилось радостное событие: впервые после отъезда из Москвы появилась возможность помыться – рядом со станцией была баня!

По цепочке, от вагона к вагону, передали информацию: «Стоянка поезда шесть часов!» На самом деле состав простоял все восемь.

За время, пока мылись, успели «прожарить» – продезинфицировать – верхнюю одежду. Тут же, в бане, женщины стирали белье. Чтобы дети, отмытые от дорожной пыли и грязи, не мешали взрослым, Елена и Пашка отвели их в вагон: Дед, который дежурил у буржуйки в этот день, по такому случаю жарко натопил печку: «Пусть народ погреется-посушится после баньки. Ради такого дела дров не жалко!» Тем более что за долгую стоянку в Казани удалось запастись дровишками. Да и продуктами.

Елена усадила детей на нары и стала рассказывать им веселые истории про похождения Колобка и других сказочных героев. Люба тоже села рядом послушать. Она раскраснелась после бани. Ее волосы были распущены. Паша невольно залюбовался ею. Очень красивая девочка! Очень! И мальчишка загадал: если Люба улыбнется, он обязательно заговорит с ней.

Эх! Нет! Дети смеются, хохочут, а она… Ну прямо Царевна Несмеяна!

И тут Пашка заметил, что на левом валенке Любы нет галоши. А без галоши валенок быстро промокнет: в их вагоне пол вечно мокрый – от растаявшего снега, от разлитой воды. Так и заболеть недолго!

Пашка вскочил, осмотрелся. Нет галоши! Открыл дверь – и в это время поезд тронулся. После секундного размышления мальчишка выпрыгнул из вагона. Никто даже понять ничего не успел, все только ахнули.

Галошу Елисеев увидел почти сразу: она лежала в снегу на насыпи. Наверняка соскочила с валенка, когда Люба залезала в теплушку. Пашка, подобрав галошу, побежал вдоль поезда, который набирал ход. Елена протянула сыну руку, помогла вскочить в вагон.

– Павел, ты что творишь, а? Какая муха тебя укусила?!

Тот молча выбил снег из галоши и протянул ее Любе. Девочка удивленно посмотрела на Пашку, потом – на свои валенки:

– Ой, Паша! А я и не заметила. – Она надела галошу и улыбнулась: – Спасибо!

Он отвел глаза в сторону и тоже улыбнулся:

– Не за что, – и отошел от нее.

«Ну что же ты? Она ведь тебе улыбнулась. Заговори с ней!» – уговаривал сам себя Елисеев, но вместо этого достал альбом и карандаш.

И тут Люба сама подошла к нему:

– А что ты рисуешь? Можно посмотреть?

Пашка протянул ей альбом. Он очень волновался, ожидая ее реакции на свои рисунки. Люба с интересом стала их рассматривать.

– Я тогда не решилась выглянуть в окно, – сказала она, остановившись на наброске с изображением искореженных рельсов и сгоревших вагонов. – Но примерно так себе всё и представляла.

Девочка перевернула страницу.

– Дед у тебя хорошо получился. И печка.

Пашка улыбнулся:

– Вообще-то людей я пока рисовать не умею.

– Ой, а это моя чашка? И моя рука?

– Хотел и лицо нарисовать, но…

– А у тебя здесь вода прямо прозрачная! Паш, как ты смог воду нарисовать? Ее же не видно! – Люба подняла на него глаза: – Какой ты все-таки молодец. – Она еще раз пролистала альбом. – А эти рисунки обязательно сохрани!

– Хочешь, я тебе подарю?

– Хочу! Вот этот. Можно?

Пашка аккуратно вырвал листок, где была изображена рука Фарфоровой Девочки с чашкой, которой она зачерпывает воду.

Весь вечер Паша с Любой разговаривали.

Она рассказывала о своих родителях. Те были хирургами, с самого начала войны отца и маму мобилизовали. Поведала о том, как провожала родителей на фронт, как они вдвоем с бабушкой остались в Москве и в конце концов решили поехать на Урал, к маминой сестре.

Мальчишке тоже было что рассказать: об отце, о сестре, которая отстала от поезда. Люба внимательно слушала, сопереживала ему. И Пашке стало удивительно легко, светло и радостно на душе.

11

А ночью Любиной бабушке стало плохо. Она начала задыхаться. Лекарства, которые были с собой, не помогали. О случившемся пришлось сообщить машинисту поезда.

Рано утром на станцию Сарапул за ней приехали сани, запряженные приземистой лошадкой. Дед, Пашка и Мишка вынесли больную из вагона на носилках. Люба искала свои синие варежки. Не нашла:

– Потеряла, наверно…

Времени на сборы было слишком мало, пришлось выходить из вагона без варежек. Пашка тут же, не раздумывая, протянул Любе свои:

– Держи! На память! Еще теплые!

– А как же ты?

– Если что, руки в карманы суну!

Люба попрощалась со всеми. Мальчишки помогли ей снести вещи. Фарфоровая Девочка села в сани рядом с бабушкой, взяла ее за руку. Возница тронул поводья, и лошадь медленно, словно нехотя, повезла их куда-то вдаль, мимо здания вокзала. Мальчишки стояли на платформе и махали им вслед. Потом, опустив головы, направились к вагону.

Конечно, Пашке уже не раз приходилось расставаться с пассажирами: кто-то покидал теплушку, потому что уже приехал; кто-то пересаживался на другой поезд. На одной из станций сошла Марфа – женщина с маленьким ребенком. Он простудился в дороге и сильно, надрывно кашлял. Но расставание с этими людьми не оставило в душе Пашки особого следа. А вот без Любы в их вагоне стало как-то темнее. Он с горечью думал о том, что забыл оставить девочке свой адрес. Только когда телега скрылась из виду, опомнился: «Вот болван!» Но машинист уже дал гудок, ставший таким привычным за эти дни, и состав тронулся.

12

В вагоне в это время случилось происшествие, которое всколыхнуло всех пассажиров. Баба Дуня, перебрав несколько раз свое нехитрое имущество, запричитала:

– Мыло украли! – Она оглядывала соседей и, чем дальше, тем больше, заходилась в крике: – Что ж вы делаете, ироды? Последнее забираете! Да штоб вам!.. – Бабка собиралась на ближайшей остановке обменять кусок хозяйственного мыла на хлеб.

– Постой, не кричи! – оборвал ее причитания Дед. – Подумай! Может, сама куда засунула? Чего на людей грешить? Передеремся еще. А нам еще ехать и ехать.

– Щас! Разбежался! – Она обвела всех ненавидящим взглядом. – У меня, окромя этого узла, ничего нет. Куда бы я могла мыло засунуть? Я намедни стала спичечные коробки́ пересчитывать. В войну мыло и спички – первое дело. Считаю-считаю. Было десять. Точно помню. Осталось восемь. Думаю: выронила где. А оно воно что. Хорёк у нас завелся.

– Интересно девки пляшут… – произнес Дед нараспев, оглядывая пассажиров теплушки.

Баба Дуня задумалась на минуту и решительно заявила:

– Обыск надо сделать!

– Вы что, сдурели? – отозвалась на предложение старухи Мишкина мать. – Кто нам дал право обыски друг у друга проводить?

– А что, я должна этим куском мыла украденного умыться и двумя коробкам и спичек утереться? – Баба Дуня стояла посреди вагона – руки в боки.

А Пашка смотрел на нее и думал: хорошо бы нарисовать старуху в этой позе, с искаженным от гнева лицом.

– Вот что, граждане соседи, – предложил свой вариант решения проблемы Дед. – Обыск сделаем сегодня вечером, если никто не признается. А у кого найдем – вон из вагона!

13

Наступил вечер. Никто из пассажиров пропавшее мыло бабе Дуне не вернул. И Дед предложил каждому добровольно предъявить свой багаж. Кто-то пытался возражать, но – что поделаешь! – пришлось смириться: воришку необходимо было найти. Вывернули наизнанку свои нехитрые пожитки сам Дед, Матвеевы, другие пассажиры… Наконец дошла очередь до Елисеевых. Пашка спокойно взялся за вещмешок.

Когда мыло со стуком упало на доски, мальчишка сначала глазам своим не поверил. Стоял, смотрел на неожиданную находку, переводя взгляд со старухи на мать. Та была удивлена не меньше его.

Увидев пропажу, баба Дуня остервенела. Она схватила Пашку за шиворот и завизжала:

– Выкинуть его из вагона, ворюгу! Ишь чего удумал, паршивец! Старуху обокрасть!

Елена сначала онемела. Но довольно скоро обрела дар речи, оттолкнула бабу Дуню от сына и встала между ними:

– А зачем ему нужно было ваше мыло в свой мешок класть, если он знал, что сегодня вечером искать будут, и вываливать его перед всеми? Спрятал бы где-нибудь!

– Ты мне зубы не заговаривай! – Старуха пошла на Пашкину мать грудью. – Ишь, ученая, щенка своего защищает!

Елена, однако, была не робкого десятка. Долгие годы работы учителем и общение с великовозрастной шпаной, которой в школе всегда хватало, не прошли даром. И бабкину попытку отпихнуть ее плечом от Павла пресекла очень решительно:

– Вы мне не тыкайте, не толкайтесь и не хамите! Не мог мой сын ничего украсть! Подбросил ему кто-то это мыло.

Надеясь на сочувствие, она обвела глазами пассажиров. Но те не смотрели на нее.

– Вот что… – Дед вмешался в разговор женщин, который грозил перерасти в грандиозный скандал. – Мы тут не следователи и не прокуроры. Решили: у кого мыло найдем – высадим на ближайшей остановке. Так что собирайте свои манатки.

«Вроде бы люди интеллигентные, а ворюги», – донеслась до Елены реплика одной из пассажирок, произнесенная вполголоса, но услышанная всеми.

И хотя в теплушке было тесно, Елисеевы почувствовали, как вокруг них образовалась пустота, с ними никто не разговаривал. Ждали стоянки поезда, чтобы высадить их.

* * *

Пашка плакал в сознательном возрасте только один раз, когда умерла канарейка, жившая у них дома. Он очень любил ее. Птичка клевала зерна прямо у него с руки. Дверцу клетки не закрывали, и она летала где хотела, садилась на шкаф, на подоконники. Когда мальчишка приходил из школы домой, устраивалась у него на плече.

В этот день Пашка заплакал второй раз. Он лежал ничком на нарах, и плечи его ходили ходуном. Плакал беззвучно, кусая до крови губы.

Елена понимала, насколько плохо сыну, сидела рядом и гладила его по голове:

– Паша, я знаю, что ты ничего не брал, но нам придется пересесть в другой поезд. – А про себя подумала: «Когда еще будет этот поезд до Свердловска и сумеем ли мы в него сесть?»

Елисеевы не видели, как реагирует на Пашкины слезы Витёк. А тот наслаждался, глядя, как мучается Пашка, давясь мелким неслышным смехом. Но реакцию Витька заметил Мишка.

14

Утром следующего дня пассажиры теплушки проснулись от крика Мишки:

– Попался, гад!

Очнулся от дремы и Дед, сидевший на полене перед печкой и клевавший носом.

Матвеев железной хваткой держал за шиворот Витька, а тот, выпустив из рук банку тушенки, безуспешно пытался вырваться. Мишка поднял эту банку.

– На, подавись, сволочь! – Он совал банку визжащему и скулящему Витьку, а тот отпихивал ее от себя. – Жри, тебе говорят!

Дед схватил Мишку за руку:

– Полегче, парень! Чего размахался и орешь как резаный?

– Да вот, спер тушенку, гад, вон из той сумки! – Он кивнул в сторону. – А я его подкараулил.

– Подловили мы хорька. Оказался завларька! – в свойственном ему стиле прокомментировал ситуацию старик.

Кто-то из пассажиров не удержался – хохотнул: уж больно метко прищучил Витька.

Дед посмотрел на ворюгу:

– Как есть хорек! И зубы такие же мелкие и острые! И смотрит на мир как тот разбойник!

– Да ты чего, Дед? Это он сам, Мишка, мне тушенку подсунул! Жри, говорит, пока никто не видит! – начал приходить в себя Витёк.

Мишка опешил от такой наглости и выпустил из рук воротник воришки. Тот отряхнулся, пошел к своей бабке, уткнулся в ее душегрейку и тоненько заскулил по-собачьи.

– Чего вы к ребенку пристали?! – заголосила бабка. – Сиротку обижаете! Будете приставать к нему, я милицию позову!

– Ой, так это ж наша тушенка! – воскликнула молодая женщина, которая ехала с девочкой лет шести. Она лихорадочно перебирала вещи в своей сумке.

Дед отдал ей банку.

Мишка почти сразу понял, кто подставил Пашку с куском мыла, и стал выслеживать вора. Тот вышел на промысел ранним утром, убедившись, что все спят. Видимо, понадеялся, негодяй, что кражу снова можно будет свалить на Елисеева, которого к этому времени уже ссадят с поезда.

Мишка решил, что уж на этот раз он не даст Витьку выйти сухим из воды.

– А ну, вытряхивай свой мешок! – подскочил он к Витьку.

– Пошел отсюда! Ишь чего надумал! – закричала на Матвеева бабка.

Однако Мишкино предложение понравилось Деду. Он выхватил мешок из-за спины бабки и вывалил его содержимое на нары.

Сначала оттуда выпали два спичечных коробка, потом – самодельная солдатская зажигалка, сделанная из гильзы патрона крупнокалиберного пулемета, затем – черепаховый гребень, еще какая-то мелочь. И напоследок – варежки! Синие, с белыми снежинками. Любины!

Бабка осеклась, увидев все эти вещи.

– Ах ты гад! Какая же ты сволочь! – Пашка, для которого украденные Любины рукавички стали последней каплей, бросился на Витька и повалил его на пол.

Тот не ожидал такого поворота: он считал Пашку размазней и хлюпиком. Мальчишки катались по полу теплушки, дубася друг друга. Наконец Пашка, с разбитым носом и ссадиной на щеке, сел на Витька верхом и ударил его по лицу. Тот перестал сопротивляться.

– Люба из-за тебя могла бы пальцы отморозить! – кричал ему в лицо Пашка.

– Паша, не марай руки об эту дрянь! – Елена оттащила сына от хнычущего Витька.

– Так, граждане, это чья зажигалка? – Дед поднял ее вверх, чтобы все видели.

Никто зажигалку своей не признал.

– Ясно! Значит, у кого-то из солдатиков подрезал. Так вот на какой он промысел на станциях таскался. Вот какой у него был «понос»!

Дед щелкнул зажигалкой – огонек сразу вспыхнул.

– Ишь ты! Смотри-ка, работает! – Поднял над головой гребень: – А это чье имущество? Гребешок ваш? – Он показал его бабке Витька.

Та мельком взглянула на вещицу, пожала плечами:

– Да вроде бы наш…

– Это мой гребешок! – отозвалась женщина лет сорока. – Муж на день рождения подарил перед самой войной. Я уже и похоронку на него получила. – Она всхлипнула. – Память о муже… Переживала, думала, что на платформе обронила. А вон, оказывается, где он.

– Понятно! Значит, делаем полную конфиксацию!

– Конфискацию, – поправила Деда Елена.

– Что совой об пень, что пнем об сову, – невозмутимо продолжал тот. – Всё, что нажито нечестным путем, отбираем!

Показав обитателям теплушки остальные вещи, явно Витьку не принадлежащие, и установив, что они тоже ворованные, Дед бросил под ноги мальчишке его изрядно похудевший вещмешок и подвел итоги происшедшего:

– И чтоб духу вашего сегодня же здесь не было! Ясно? И в другой вагон поезда даже не пробуйте сунуться. По вагонному телеграфу о вас сообщим.

– Ох! Люди добрые! – заголосила бабка Витька. – Пропадем мы. – Она отвесила внуку подзатыльник. Тот схватился за ушибленное место. – Сама его, паразита, накажу, чтоб впредь неповадно было. Выпорю так, что месяц на животе спать будет. Только не выгоняйте!

Она заглядывала в глаза своих спутников, но ни у кого не нашла сочувствия.

А Витёк забился в угол и злобно поглядывал на пассажиров.

15

– Знаешь, Паша, – остановив у сына кровь и промыв ссадины на его лице, сказала Елена, – только дикари выясняют отношения с помощью кулаков.

Пашка сидел молча.

– Воспитанные люди должны уметь отстаивать свою правоту, не прибегая к насилию. А драться и орать во всю глотку – на это ума много не надо.

Сын продолжал молчать.

– Поэтому я очень надеюсь, что ты распустил руки в первый и в последний раз. Ты понял меня?

– Понял! – ответил Пашка. – Мало я надавал этому гаду. Надо было ему все зубы пересчитать.

Часа через два поезд остановился на каком-то полустанке. Дед распахнул дверь и сделал приглашающий жест: освобождайте помещение! Проходя мимо Пашки, Витёк сквозь зубы плюнул ему под ноги. А Мишка, выскочив на платформу, смотрел вслед Витьку и его бабушке до тех пор, пока они не скрылись из виду.

16

Эшелон продолжал свой путь на восток.

Через семь недель – бесконечно долгих, голодных и холодных – Елена Константиновна с сыном доехали из Москвы до Свердловска. Тут было уже около двадцати градусов мороза. Прибыли они утром 12 декабря. Отсюда уже и до Далматова – рукой подать. Только сначала нужно было дождаться поезда, в котором нашлось бы для них место: поезда шли переполненные.

Елисеевы со своими вещами покинули вагон. Пашка нес чемодан и вещмешок; Елена – остальное небогатое их имущество, увязанное в узел. Однако прошли они по платформе метров пятьдесят – не больше – и остановились: у рупора радиоприемника столпилось много народа. Как раз начали передавать ежедневную сводку Совинформбюро. Голос Юрия Левитана звучал торжественно, радостно – совсем не так, как в те дни, когда он объявлял об отступлении наших войск и оставленных городах:

«Внимание! Говорит Москва! В последний час!

Провал немецкого плана окружения и взятия Москвы.

С шестнадцатого ноября тысяча девятьсот сорок первого года германские войска, развернув против Западного фронта тринадцать танковых, тридцать три пехотных и пять мотопехотных дивизий, начали второе генеральное наступление на Москву.

Противник имел целью путем охвата и одновременного глубокого обхода флангов фронта выйти нам в тыл, окружить и занять Москву».

Люди слушали сводку с огромным вниманием, боясь пропустить хоть одно слово.

«Шестого декабря войска нашего Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок. В результате начатого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери.

После перехода в наступление, с шестого по десятое декабря, частями наших войск занято и освобождено от немцев свыше четырехсот населенных пунктов.

Теперь уже несомненно, что хвастливый план окружения и взятия Москвы провалился с треском…»

Когда диктор произнес последнюю фразу, все, кто стоял у громкоговорителя, бросились обнимать друг друга. Кричали «ура». Какого-то военного подбрасывали вверх, кто-то не мог сдержать слезы.

Это была такая радость, такая победа! Первая огромная победа с начала войны.

После того как эмоции улеглись, Пашка задал маме неудобный вопрос:

– Мам, а зачем тогда мы сюда приехали? Надька-то, выходит, хитрее и умнее нас оказалась. Сидит себе сейчас в Москве и в ус не дует. Немцев-то тю-тю – погнали!

– Паша, ну что ты такое говоришь?! – после короткого замешательства ответила Елена. – Мы едем к нашим родным, к дедушке Ване и бабушке Глаше. Им сейчас очень трудно. Понимаешь, им нужна помощь!

Подошли Мишка Матвеев и его мать со Славиком на руках.

– Слышал? – спросил приятеля Пашка.

– Еще бы! Погоним теперь фрицев. – Мишка на мгновение замешкался. – Вот что, Пашка. Нам придется здесь попрощаться. Дальше не поедем. Мама сказала, пойдем в эвакопункт – узнаем, куда нас распределят.

Пашка сбросил с плеч вещмешок, достал тетрадку и, написав простым карандашом свой адрес в Юровке, протянул листок другу.

– Ну, бывай! – Мишка засунул листочек с адресом в карман.

– Удачи вам! Смотри адрес не потеряй! И пиши почаще!

– Напишу сразу, как устроимся, – пообещал Мишка.

Вышел из вагона и Дед. Он вынул из кармана ватника зажигалку, которую обнаружил при обыске у Витька.

– Держи на память. – Он протянул ее Пашке. – Пригодится. Вещь отличная. Бензин, правда, почти весь вышел, но это беда поправимая. Прости, что, не разобравшись, чуть из вагона тебя с матерью не ссадил. Вот бы делов наделал! – Он помолчал. – И молодец, что девоньке той свои варежки отдал, по-мужски поступил. А ее рукавички возьми! – Дед протянул Пашке Любины варежки. – Вдруг доведется с ней еще встретиться, отдашь. – Он пожал Пашке руку. – Не поминай меня лихом. – Напоследок махнул рукой и направился к зданию вокзала.

А Елисеевы остались стоять на платформе.

17

Там же, в Свердловске, произошел один случай, который Елена и Пашка запомнили навсегда.

Может быть, мальчишка тот поскользнулся на железнодорожной платформе, может, кто-то его случайно толкнул – все шли с баулами и чемоданами, – но только парень этот, лет десяти, упал на пути и сильно ударился. Ужас был в том, что к станции на всех парах приближался воинский эшелон, который, видимо, следовал через Свердловск без остановок. Народ ахнул. Люди в оцепенении смотрели то на парнишку, который никак не мог подняться на ноги, то на приближающийся состав.

Машинист эшелона ничего не мог сделать: остановить шедший на большой скорости, тяжело груженный танками и пушками состав было невозможно.

И тут на рельсы спрыгнул молоденький – лет двадцати – солдат. Рядовой. Спрыгнул, когда до поезда оставалось не больше двухсот метров, схватил мальчонку и буквально забросил на платформу, где его подхватили пассажиры и стали приводить в чувство.

Сам же солдат выбраться не успел. По тому месту, где он только что стоял, уже шли, грохоча, вагоны с военной техникой.

Все напряженно ждали.

А поезд шел невыносимо долго. Все шел и шел, и, казалось, не было ему конца.

Но вот прогрохотал последний вагон. Люди, толкаясь, бросились к краю платформы, стараясь разглядеть: что же там, внизу?

Солдат лежал ничком между рельсами, вжавшись в дорожную щебенку, и не шевелился. Крови видно не было. Два офицера – майор и лейтенант – спрыгнули на железнодорожное полотно, перевернули солдата на спину. Глаза рядового были закрыты. Он не двигался. Майор расстегнул его шинель и приник к груди, пытаясь понять, бьется ли сердце.

– Живой!

Юношу приподняли; поддерживая, помогли сесть; стали растирать его лицо снегом, бить по щекам. Он медленно открыл глаза и удивленно огляделся.

Елена и Пашка не отрываясь смотрели на этого парня, который вот так, не раздумывая, бросился спасать незнакомого ему мальчишку.

– Ты молодец! А я вот не смог, – признался лейтенант, помогавший рядовому прийти в себя. – Смотрю на этого мальчонку, понимаю: нужно спрыгнуть, иначе ему хана, – и не могу. Представляешь? Это ж верная смерть. Как же ты решился?

– Сдуру! – улыбнулся солдат.

– И всего лишь царапинами отделался! Ну ты везучий, парень. Не иначе – в рубашке родился! – засмеялся майор, хлопая рядового по плечу.

– Вообще-то я счастливый, – улыбнулся тот. – Тонул – спасли, с лошади упал – и то хоть бы что, только синяк на лоб посадил.

– Как же ты успел между рельсами лечь?

– Не помню. Ей-богу, не помню. – Солдат надел на голову шапку-ушанку, которую протянул ему майор, и как-то растерянно, по-детски улыбнулся.

Этого солдата Пашка вспоминал долгие годы. И много раз рисовал его лицо в веснушках, съехавшую набок шапку с красной звездой и наивную, мальчишескую улыбку.

Елисеев, как и тот лейтенант, признавался себе, что не смог бы пересилить страх и спрыгнуть на пути. Не хватило бы духу.

18

От Свердловска до Далматова в мирное время Елисеевы доезжали на пассажирском поезде за несколько часов. Расстояние между городами – около ста семидесяти километров. По российским меркам – пустяк, когда поезда ходят по расписанию. Но в декабре 1941 года они ждали состав почти сутки. Все это время им пришлось жить в здании вокзала. Там яблоку негде было упасть от эвакуированных. Мать и сын ночевали прямо на полу, расстелив одеяло. Приходилось днем и ночью быть начеку, прислушиваясь к объявлениям из охрипшего громкоговорителя. Пашка спал, положив голову на чемодан и крепко обхватив его руками: за время их краткого пребывания в Свердловске на вокзале обворовали нескольких пассажиров.

Там же Пашка написал письмо Фарфоровой Девочке. Адрес, правда, у него получился почти как у чеховского Ваньки Жукова – «на деревню дедушке»: «Сарапул. Больница. Любе». Фамилию девочки он не знал. Мальчишка особо не надеялся, что письмо дойдет. Но… Всякое бывает. Сарапул – все же не Москва, и больниц там, как ему казалось, не так уж много.

Вес чемодана Елисеевых за время пути значительно поубавился: что-то из вещей удалось обменять на продукты во время остановок, что-то – продать. На вырученные деньги покупали еду.

Одеяло, которое захватили из дома, служило им всю дорогу верой и правдой. Без теплых вещей замерзли бы. Пашка не раз вспоминал добром Надю: не спрыгни она на платформу Казанского вокзала – им пришлось бы туго.

Но и после того, как удалось сесть в один из вагонов-теплушек поезда, следовавшего до Челябинска через Далматово, их мытарства не закончились. Последние часы, проведенные в товарном вагоне, показались им вечностью. К тому же в этой теплушке, все стены которой были покрыты инеем, не оказалось нар – и пришлось сидеть на полу, на тюке с одеждой, укрывшись одеялом. О холоде и говорить нечего! Согреться было невозможно, изо рта валил густой пар.

Елене и Пашке, когда их дорога из Москвы в Зауралье закончилась, еще долго казалось, что под ногами все ходит ходуном. Так, наверное, матросам, сошедшим на берег после долгого плавания, кажется, что земля «раскачивается» под ногами, и поэтому ходят они вразвалочку.

19

Только через полтора дня после прибытия в Свердловск Елисеевы оказались в Далматове, в двадцати шести километрах от которого находилось село Юровка. Здесь было еще холоднее, чем в Свердловске.

Раньше доехать до Юровки можно было на попутной полуторке[5]. Иногда, получив телеграмму, их встречал Иван Иванович, Пашкин дед. Он приезжал в Далматово на лошади с телегой. Но то было до войны…

А сейчас Пашка остался с вещами на вокзале – там все же было относительно тепло, – а Елена пошла узнать, как им добраться до конечного пункта их нелегкой дороги.

Никакого транспорта рядом со станцией не было. Только один старик на привокзальной площади возился с хомутом, похлопывая по шее свою лошаденку.

Елена бросилась к вознице:

– До Юровки довезете?

– До Юровки? Не-е, мне в другую сторону.

– Я вас очень прошу… Я заплачу́!

Проходившая мимо женщина остановилась, глядя в их сторону.

Старик сдвинул набок шапку-ушанку, почесал затылок:

– Сколько дашь?

– Десять рублей.

– Ха! Насмешила! Это мне из-за вас такой крюк всего за десять рублей?

– А сколько? – растерялась Елена.

– Двадцать пять! И помчимся с ветерком.

Елена стояла в нерешительности. У нее оставалось всего пятьдесят рублей. С пустыми руками приезжать к родителям мужа не хотелось. К тому же она чувствовала, что старик, пользуясь ситуацией, бессовестно заламывает цену.

Женщина, слышавшая их разговор, решила вмешаться:

– Слушай его больше! Гли-ко! Двадцать пять рублей, эвон куда загнул! Ты еще тыщу скажи, бессовестный! «Такой крюк.» – передразнила она старика. – Люди, видать, издалека приехали, а ты! Стыда у тебя нет, куркуль несчастный! – И повернулась к Елене: – Из Уксянки он. Тамо-ка живет. Ему как раз по пути с вами! Мимо Юровки по-любому ехать.

Женщина говорила очень быстро, не по-московски, вставляла в свою речь характерные для местного говора словечки. Елена, приезжая в Зауралье, всякий раз с удивлением вслушивалась в речь местных жителей. За год-два в Москве она успевала отвыкнуть от нее.

– Эх! Обломала ты мне всю малину! Пошто не в свое дело встряла?

Мужик сел боком в розвальни[6], причмокнул, крикнул: «Но, милая!», хлопнул по крупу лошади вожжами, и та резво взяла с места.

– Что же мне теперь делать?.. – Елена совсем расстроилась. – Пешком нам по такому морозу, да еще с поклажей, до Юровки не дойти.

– Ой, да каво ты![7] Повезло тебе, девонька: иди-ка ты на ту стороны дороги. Тамо-ка подводы стоят. В Юровку едут.

– Неужели прямо в Юровку? – воодушевилась Елена.

– Беги попросись, пока не уехали-то. Небось не откажут, найдут для вас местечко-то.

Елена побежала, спотыкаясь о шпалы. Сани-розвальни и правда стояли по другую сторону железной дороги. Воспитательницы, в основном совсем молоденькие девушки, усаживали в сани закутанных детей. Кто-то из них был обут в валенки, кто-то – во что попало. Среди детдомовцев были и совсем маленькие ребятишки – лет двух-трех – и дети постарше – лет двенадцати – четырнадцати.

– Здравствуйте! – Елена подбежала к ближайшему вознице. – Вы в Юровку?

– Ну в Юровку, – неохотно отозвался тот.

– Возьмете еще двух пассажиров?

– Не положено, – сказал как отрезал возница. – Не видишь: детей везем?

– Понимаете, мы с сыном сами не сможем туда добраться. Никакой транспорт в это село не ходит.

– А вам что, в саму Юровку нужно? – К Елене подошла девушка, воспитательница детского дома.

– Да, там родители мужа живут. Мы из Москвы приехали.

– А мы из Лебедяни. Знаете?

Елена развела руками.

– Про Елец и Липецк что-нибудь слышали? Это недалеко от нас. Когда немцы на Лебедянь и Елец стали наступать, нас сразу же эвакуировали. Почти два месяца сюда добирались.

– И мы больше полутора… – Елена коснулась руки воспитательницы. – Девушка, возьмите нас с собой, пожалуйста. Я вас очень прошу.

Подошла женщина постарше. По ее командному тону и уверенной походке было понятно – начальство.

– А вам, собственно, чего? – Она смерила Елисееву испытующим взглядом.

– Да вот, Ирина Сергеевна, – поспешила ответить за Елену воспитательница, – просит подвезти. Говорит, им с сыном тоже в Юровку.

– А вы кто такая? – В голосе Ирины Сергеевны слышались металлические нотки.

– Я?.. – Елена на секунду замешкалась: больно уж строго смотрела на нее начальница. – Я учительница. Мы с сыном из Москвы.

– Учительница? – Голос Ирины Сергеевны мгновенно потеплел, взгляд стал приветливым. – Дорогая моя, учителя теперь на вес золота! Я, кстати, директор детского дома. Дюжева моя фамилия.

Елена, глядя на нее, подумала о том, насколько фамилия директора соответствует и ее работе, и внешнему виду: женщина была осанистая, крепкая.

– Будем знакомы. Меня зовут Елена Константиновна Елисеева.

– А где ваш сын?

– На вокзале, с вещами.

– Так! – Дюжева обернулась к вознице: – Евгений, давай-ка быстро, помоги гражданочке принести вещи.

Возница с Еленой пошли в сторону вокзала.

20

Наконец двинулись в путь. Елена с Пашкой и директор детского дома ехали в санях, замыкающих обоз. С ними – пять ребятишек, совсем маленьких.

– Мы надеялись, что наш детский дом поселят в каком-нибудь городе, – начала разговор Дюжева. – Если не в Свердловске, то хотя бы в Шадринске или в Далматове. Дети ведь городские. Хоть Лебедянь, конечно, город небольшой. – Она поправила сбившийся набок платок. – Поздно приехали. В школах и в Шадринске, и в Далматове уже в три смены учатся.

– Я вас понимаю, – вздохнула Елена. – Конечно, в Юровке вам придется трудно. Ни канализации, ни водопровода, ни электричества.

– Ну этим нас не напугаешь! – улыбнулась Дюжева. – В Лебедяни тоже все удобства были во дворе. И электричество часто отключали.

– Но есть и свои плюсы, – продолжила разговор Елена, – школа двухэтажная, классы просторные. Лес. Речка есть, два озера. А люди там прекрасные, отзывчивые. Не обидят… Все друг с другом здороваются.

– У нас в Лебедяни тоже все со всеми здоровались. Пришлых сразу видно.

– Юровка – село большое. Народу тысячи полторы до войны было, – рассказывала Елена. – Сейчас, конечно, меньше. Мужчин мобилизовали.

– Нам сейчас хоть где-нибудь остановиться. Дорога вымотала ужасно. – Дюжева тяжело вздохнула.

– Ну еще бы! Столько детей! – посочувствовала ей Елисеева.

– Всю дорогу малыши плакали, маму звали. И холод терпели, и досыта не ели. Какой там досыта!.. – Она махнула рукой. – Хорошо, никто по дороге не помер: врач хорошая у нас, Ольга Васильевна. Но больных привезли, почитай, половину. Воспитательницы мои умнички – совсем девочки еще, большинству по семнадцать-восемнадцать лет, а справились.

Елена, увлекшаяся разговором с Ириной Сергеевной, не сразу заметила, что Пашка позади нее лежит на сене ничком.

– Паша! Паша, ты слышишь меня? – попыталась она растолкать сына. Тот не отзывался.

Елена перевернула его на спину – он крепко спал. Дышал глубоко и ровно. Кашель и хныканье детишек, которые ехали в санях, не мешали ему, а скрип полозьев, их плавный ход по глубокому снегу и легкое покачивание убаюкивали.

Елена приникла губами ко лбу сына – жара не было. Видимо, когда нужно было следить на вокзале за вещами, мальчишка держался, а чуть расслабился – и усталость взяла верх.

За два часа, пока ехали в Юровку, он так и не проснулся.

* * *

В первые полгода войны в Курганскую область прибыли около 30 тысяч детей. Всего в Зауралье в военные годы работали 176 детских домов и интернатов.

13 декабря 1941 года на станцию Далматово из детского дома города Лебедяни прибыли 70 человек (56 детей в возрасте от 2 до 15 лет и 14 сопровождающих). Их распределили в село Юровка.

Саша вместе с Пашкой и Кольшей сидели около печки в спальне мальчишек и отогревали руки. Согревшись, двинулись к выходу: по этикету военного времени не полагалось оставаться в гостях на обед – объедать хозяев. Но их остановила Ирина Сергеевна:

– Мальчики, спасибо вам за помощь и прошу отобедать вместе с нами!

Как же хорошо и уютно было после работы на морозе есть вместе со всеми горячий гороховый суп! На обед выдали по куску ржаного хлеба. Пашке с Кольшей тоже досталось. Первушин, давно не евший настоящего, выпеченного в пекарне хлеба, спрятал его в карман: «С сестрами поделюсь». А Пашка смолотил свой кусок за милую душу.

Мальчишки между тем рассказывали о поездке в лес. Особенно старался Валька:

– Начали мы, значит, с Мишкой березу пилить. И вдруг… медведь! Прям на нас прет! Здоровый такой. Зубы – во! Когти – во! А рычит – за версту слышно!

– Не заливай, – перебил его Кольша. – Медведи зимой в берлогах спят.

– Так мы его пилами да топорами разбудили, – не сдавался Валька. – Тебя там не было, так что помалкивай.

– И что?! Что дальше?! – Девочки во все глаза смотрели на Вальку.

– Хорошо, у деда Ивана были с собой вилы. Я ими прям медведю в харю, а он – бежать.

– Ты, Валька, прям герой! – Катя Мельникова с восхищением смотрела на Канищева.

– Да ладно тебе… – скромно потупился Валька.

Пашка и Кольша переглянусь, прыснули от смеха, но ничего не сказали. Решили соблюдать принцип: «Не любо – не слушай, а врать не мешай!»

Потом мальчики пошли разгружать и пилить бревна, которые только что привезли из леса. Девочки собрали посуду и стали наводить порядок в столовой и в коридоре. А Иван Иванович повез на делянку третью – последнюю в этот день – партию лесорубов.

Вечером дед заправил зажигалку и протянул ее внуку:

– На, пробуй. Удалось вчера немного бензина в Далматове раздобыть.

Тот крутанул колесико – поднялось ровное пламя.

Перед сном Пашка думал о том, что сегодняшнее, более близкое знакомство с детдомовцами позволило ему кое-что понять: кого стоит сторониться, а с кем можно дружить.

«Ребята как ребята, – решил он, засыпая. – Мало отличаются от московских».

18

На следующий день Пашка с Кольшей снова пришли помогать детдомовцам с дровами – на этот раз без Ивана Ивановича. Они по очереди правили послушной лошадкой и опять за день сделали три ездки. Не сказать, что все прошло спокойно, организованно и гладко, но дрова в итоге были заготовлены. Оставалось только сложить их в поленницу. Из детдомовских особенно старались Панфилов, Канищев и Ипатов.

Подростки еще отогревались у печки, а Саша взял двуручную пилу, посгибал ее, словно пробуя на прочность.

– Паганини, отбой. Пилить больше нечего! – хмыкнул Юрик.

– А он так разошелся, что сейчас все столы распилит, – высказал предположение Мишка.

– Держите его, парни! Он остановиться не может! – заржал Валька.

– Да идите вы! – огрызнулся Саша.

Пашка с Кольшей с интересом наблюдали за манипуляциями Панфилова.

– Хочу вам кое-что показать. – Панфилов заговорщицки подмигнул, подошел к своей кровати и вынул из-под матраса… смычок.

– Елки зеленые! Он ща свой стручок распилит! – Мишка явно был озадачен.

– Откуда у тебя смычок? Зачем он тебе? – Пашка с любопытством смотрел на эту вещицу.

– У меня и скрипка была. Но ее по дороге сюда в поезде кто-то стащил.

Панфилов бросил взгляд на Канищева. Тот отвел глаза и сделал вид, будто увидел что-то интересное за окном.

Саша повернул пилу зубцами от себя, зажал ее коленями, взялся одной рукой за ручку, другой – за смычок и объявил:

– Русская народная песня «Ой, мороз, мороз…».

Он согнул пилу – та издала первый, еще неверный, невнятный звук. И вдруг запела – тонко и чисто.

Все, кто был в спальне, затихли, обступили музыканта.

– Во дает! – только и смог сказать Валька.

В спальню заглянула Даша. Она подошла к брату и запела:

Ой, мороз, мороз, не морозь меня,Не морозь меня, моего коня.

Саша то сгибал, то разгибал пилу, смычком водил поперек железного полотна.

В комнату начали заходить девочки и мальчики разных возрастов. Ирина Сергеевна с воспитательницами встали у двери.

Первый куплет пропела только Даша. Но чем дальше, тем больше голосов подхватывали песню.

Саша начал осваивать пилу как музыкальный инструмент незадолго до войны, поэтому иногда фальшивил и при этом морщился. Но чистый голос сестры сглаживал ошибки, делал их почти незаметными для слушателей.

Я вернусь домой на закате дня,Обниму жену, напою коня… —

эти слова прозвучали особенно пронзительно.

Когда последний звук растаял в воздухе, в комнате стало как-то непривычно тихо. А потом все – и взрослые, и дети – захлопали. Аплодировали даже Валька и Мишка.

Кольша Первушин был поражен и звучащей пилой, и голосом Даши. Он невольно залюбовался этой девочкой. В Юровке девчонки тоже пели на вечёрках, но так, как Даша, не умел петь никто.

Первушин подсел к Саше:

– Сколько раз пилу в руках держал, не думал, что на ней играть можно.

– Играть на всем можно.

– Как это – на всем? – изумился Кольша.

– А вот так. На всем, что звучит: на ведре, на бочке с водой или на корыте, на стиральной доске, на стаканах с водой. Даже на зубах.

Саша продемонстрировал, как можно ногтями правой руки извлекать нужные звуки из верхних зубов.

– Эта техника игры называется «зуба́рики», – пояснил он.

– А на стаканах-то как? – продолжал допытываться Кольша.

– Набираешь в каждый воду – в какой-то больше, в какой-то меньше – и стучишь по ним железной ложкой или вилкой.

– А кто тебя научил на пиле?

– Отец. А его – дед. Он у меня музыкантом был. В Московской консерватории учился по классу виолончели.

– Научишь меня? А я тебя на тальянке научу. Я много чего умею: «Амурские волны», «Ехал на ярмарку ухарь-купец…», «Валенки».

– Давай! Сядь, попробуй. Если слух есть, сможешь. Только смотри – о зубцы не поранься.

Саша показал Кольше, как держать в руке смычок и как сгибать пилу, чтобы получался звук нужной тональности. Поначалу выходило не очень. Первушин морщился от диких звуков, которые он извлекал.

– Так коты у нас под окнами весной орут, – оценил он свою игру.

Но тут раздалось звяканье еще одного «музыкального инструмента» – половника о кастрюлю – своеобразный гонг на ужин. Самый желанный и ожидаемый звук для вечно голодных детдомовцев. Ребята поспешили в столовую.

– Вот – слышишь? – Саша подмигнул приятелю. – Это тоже музыка: оратория. Называется «Хор голодных» из оперы «Отдай последнюю горбушку!».

Кольша захохотал – так понравилась ему эта шутка.

А вечером воспитательницы собрали детдомовцев, у которых родные воевали на фронте, чтобы они написали им письма и сообщили свой новый адрес.

19

В детском доме удалось худо-бедно наладить быт. Поездки на делянку стали делом обыденным. Юрик, парень из старших мальчишек наиболее ответственный, смекалистый и хваткий, довольно быстро усвоил, как управлять Звёздочкой – лошадкой послушной.

Местные относились к детдомовцам с сочувствием. К малышам, которых поселили в медпункте, приходили деревенские женщины – постирать, убраться. Еду для всех: и больших, и маленьких – готовили в клубе дежурные под руководством поварихи, которая приехала с детдомом из Лебедяни.

Как-то вечером в дверь кабинета директора детского дома постучали. На пороге стояли две молодые женщины: сестры Нюра и Груня Юровских.

– Здравствуйте!

– Здравствуйте! – Дюжева оформляла документы и сидела, склонившись над бумагами. – Вы по какому вопросу?

Инициативу взяла на себя Нюра:

– Мы вот что хотели… – Она перевела дух, сняла с головы платок. – А давайте вместе приготовим посылки для бойцов Красной армии! Скоро Новый год. Как бойцам без подарков?

Дюжева встала из-за стола, улыбнулась:

– Ну конечно! У многих наших ребят родители на фронте. Уговаривать никого не придется.

Тем же вечером Груня и Нюра пришли в клуб со своими дочерьми. Принесли пряжу, спицы.

– Главное для солдат в окопах зимой – руки-ноги не обморозить, – начала вводить ребят в курс дела Нюра. – Портянки у наших бойцов есть. Так что будем вязать варежки. Кто из вас умеет вязать?

– У-у, а я думал, главное – бить фашистов! – разочарованно протянул Никита Круглов, мальчишка лет девяти, лобастый, всегда высоко державший голову, пусть даже и стриженную под машинку. Отец у него воевал на фронте, а все остальные близкие родственники погибли во время бомбежки. Никита чудом выжил, его достали из-под развалин рухнувшего дома.

– Много ты их побьешь-то с обмороженными пальцами? – спросила Нюра.

– А ведь правда! – согласился мальчишка.

– То-то и оно! Будешь с нами вязать?

– Ты чё? В девчонки записался? – хихикнул проходивший мимо Кирюша Беззубцев.

– У меня батя воюет. Я для него рукавицы свяжу. Вот он обрадуется! – решил Никита.

– Нет уж! Фигушки! – решительно заявил Валька. – Вязать я не согласен. Я и папашу-то своего в глаза не видел. И вообще, не мужское это дело.

– Хочешь мужского? – подал голос Панфилов. – У нас его сколько хочешь: по всему двору поленья разбросаны. Что, думаешь, дрова сами станут в поленницу укладываться?

– Так темно уже, – решил отбояриться от работы Валька.

– Ничего, луна светит. Нам не крестиком вышивать. Айда!

Валька, Кирюша и Мишка нехотя направились к двери, на ходу натягивая шапки и варежки. Юрик и другие старшие ребята потянулись за ними.

– А завтра мы табак принесем. Нужно будет его порубить. Сошьем кисеты и набьем их табаком, – озвучила ближайшие планы Груня.

– О! – Канищев остановился на полпути. Вместе с ним притормозили и другие мальчишки. – Так это как раз по мне работенка! Когда вырасту, стану директором табачной фабрики. Или консервного завода.

Девочки засмеялись.

С этого дня стало доброй традицией собираться вечером в клубе и готовить подарки бойцам Красной армии.

20

До Нового года оставалось меньше недели. Раздобыть елку в селе, окруженном лесами, не было проблемой. А вот чем ее украсить?! Когда уезжали из Лебедяни, главным было – успеть собрать самое необходимое.

Тася, молоденькая воспитательница, девушка миловидная и жизнерадостная, притащила в кабинет Дюжевой пачку журналов с цветными картинками.

– Вот, как знала, сберегла. Не всё пустили на растопку.

– И что ты предлагаешь с этим делать? – Директриса была явно озадачена.

– Как – что? – Тася стала листать один из журналов. – Порежем на полоски, склеим разноцветные цепи, сделаем флажки.

– А что, неплохо! Надо попробовать! – поддержала предложение Дюжева.

Воспитательницы посадили детей вырезать флажки. Клейстер сварили из муки, к крайнему неудовольствию поварихи: мука в первую военную зиму была буквально на вес золота. Но Дюжева – человек умный – убедила повариху, что не хлебом единым жив человек, особенно если этот человек – ребенок.

Зато как воодушевились детдомовцы, когда занялись подготовкой к главному зимнему празднику! Малыши разучивали стихи, чтобы рассказать их у елки. Саша Панфилов совершенствовал свою игру на пиле, репетировал песню «В лесу родилась елочка…» Захотел принять участие в концерте и Кольша. Он разучивал на тальянке мотив «Ой ты, зимушка-зима». Подпевать ему согласилась Даша.

Пашка, узнав, что в детдоме будут наряжать елку, прибежал к бабушке за яичной скорлупой, которую она собирала, высушивала, толкла и добавляла в корм курам. Та поначалу и слышать не хотела о том, чтобы вот так запросто отдать столь ценный, необходимый в хозяйстве продукт. Но внук клятвенно пообещал, что после праздника принесет всё обратно.

Из целых скорлупок (они оставались после того, как выпивали сырое яйцо) сделали головки забавных человечков, в колпачках и воротничках. Совсем маленькие кусочки ваты – их выпросили у врача – превратили в снежинки. Но главным украшением елки стала вещь, принесенная Кольшей, – старинные часы-ходики с кукушкой, которые уже лет двадцать как стояли. Он нашел их дома на чердаке.

Для верхушки елки общими усилиями склеили из бумаги красную пятиконечную звезду.

Дед Иван взял с собой двух детдомовцев и привез стройную – высотой метра три – елку. Пушистую, с густой хвоей. Все вместе установили ее в зале.

За день до Нового года елку нарядили. Она получилась на загляденье.

Вальку Канищева, с интересом наблюдавшего за подготовкой, но не принимавшего в ней участия («Что я, маленький, что ли?»), интересовало только одно: какое готовится угощение? Каково же было его разочарование, когда выяснилось, что никаких запеченных с яблоками поросят и прочих деликатесов на праздничном столе не ожидается.

21

Когда Ивану Ивановичу Елисееву нужно было съездить по делам в Далматово, он обычно запрягал Звёздочку. Дорогу в Далматово лошадка знала отлично, бежала по свежевыпавшему снегу охотно.

На этот раз в районный центр Ивану Ивановичу пришлось везти директора детского дома.

Ждать, пока в сани погрузят все, что удалось выбить Ирине Сергеевне для детского дома, – хлеб, несколько бутылей керосина, мыло, три пуда гороха, пару пудов муки, соль, спички, тушенку, пять мешков с валенками, несколько баков для приготовления пищи, еще кое-что, – пришлось долго.

На обратном пути, а ехать было часа два, Дюжева с дедом разговорились.

– Удачно мы с вами, Иван Иванович, съездили. На месяц вперед запаслись всем необходимым.

– Да я-то што… Вам все это добывать пришлось! – Иван Иванович стегнул лошадь, чтобы шла пошустрее: мороз в этот день был нешуточный.

Они ехали лесом, мимо елей, запорошенных снегом, как вдруг увидели, что за зайцем гонится лиса. Вот-вот настигнет. Иван Иванович свистнул, да так пронзительно, что снег с елок посыпался. Дюжева зажала руками уши. Косой прыгнул в сторону, припустил еще быстрее, и лиса от него отстала.

– Во чешет во все лопатки! Пусть бежит к своим детишкам лопоухим. И так страху натерпелся!

– А свист у вас прямо самый что ни на есть разбойничий! – засмеялась Ирина Сергеевна.

– У нас без этого никак нельзя. Ни на охоту, ни дрова рубить. – Дед Иван дернул вожжи, Звёздочка побежала быстрее.

– И с ребятами нашими вы управляетесь не хуже нас, воспитателей.

– Скажете тоже. Какой из меня. – Он усмехнулся. – Смех один, да и только.

– Вот-вот! Смех нам как раз и нужен. Новый год скоро. Надо детей с праздником поздравить. А Деда Мороза у нас нет[24].

– Кого? – удивился Иван Иванович.

Ирина Сергеевна вкратце рассказала ему про этого сказочного персонажа. Некоторое время ехали молча. Слышно было только, как скрипели полозья.

– Чудно́! – наконец отозвался на рассказ Дюжевой Иван Иванович. – Мороз – и добрый! Ты посмотри на меня! Дед Мороз из меня, как из зайца машинист, как из лягушки прокурор.

– Да какая разница, как вы одеты и как говорите! Не это главное. – Директор детского дома дотронулась до руки Ивана Ивановича. – Детям праздник нужен. Настрадались. Родители у многих погибли, такая дорога тяжелая… – Она поправила сбившийся набок платок. – Сердечко детское на всё отзывчиво. На радость и горе особенно.

И опять скрипели полозья и было слышно, как трещат от мороза деревья.

Наконец возница прервал молчание.

– Детишек поздравить – это, конечно, дело правильное. – Он тряхнул поводьями. – Н-но, милая! Ладно! Где наша не пропадала! Что-нибудь придумаю. На то человеку и голова дадена.

22

У всех детдомовских ребят 31 декабря было приподнятое настроение: завтра Новый год! Время надежд и ожидания счастливых перемен.

Перед завтраком старшие девочки навели порядок в спальне, подмели в коридоре. И вдруг Катя Мельникова заметила, что на елке… нет часов. Стали искать. Думали, что они упали. Но разве такую заметную вещь можно не разглядеть на полу!

Дюжева учинила подопечным допрос с пристрастием: «Все равно найдем, кто это сделал! Признавайтесь, а то хуже будет!» Никто не признавался. Часы висели высоко, не каждый мог до них добраться. Понятно – малыши вне подозрения. Директору совсем не хотелось портить детям настроение, но делать вид, что ничего не произошло, было тоже нельзя.

К обеду пропажа нашлась. К Ирине Сергеевне пришел Канищев и рассказал, что часы взял он – хотел починить, чтобы ровно в полночь из них выскочила кукушка, но не смог. Директор с облегчением выдохнула.

А ближе к вечеру несколько мальчишек во главе с Валькой развели костер. Это место – в небольшом овраге, минутах в пяти ходьбы от клуба – они облюбовали неделю тому назад и приходили сюда почти каждый вечер. Здесь им никто не мешал. Директор знала и о мальчишеских посиделках, и о том, где они происходят, но до поры до времени не считала нужным в них вмешиваться.

В тот же вечер она устроила у себя в кабинете совещание с воспитательницами: Светой и Тасей. Решали, когда начинать праздновать Новый год.

– Я считаю, что завтра утром, первого января, – высказала свое мнение Дюжева. – Только бы Иван Иванович не подвел.

– Но ведь Новый год приходит ночью, – возразила Света.

– Вы представляете, какой здесь шабаш наши старшие устроят? – стояла на своем директор детского дома. – Никому спать не дадут. Мы их потом не соберем. Разбегутся по всему селу.

Неожиданно дверь в кабинет директора с шумом распахнулась, и на пороге появилась Марфа Овсянникова – крикливая и ругачая пожилая баба. Дом ее стоял возле старой часовни.

– Это что ж такое делается?! – кричала она. – Приходили часы на картошку выменивать. Я их погнала: зачем мне часы-то сломанные? Так они лук стащили! Цельную вязанку лука, что у меня при дверях висела, сперли! И у соседки моей позавчера тыкву из сеней кто-то увел. У нас отродясь такого не было!

– Так. Успокойтесь. Присядьте! – Дюжева старалась взять ситуацию под контроль. – Кто к вам приходил с часами?

– Некогда мне тут с вами рассиживаться! Трое парней из ваших приходили. Один длинный такой, наглый. А двое-то поменьше, всё по сторонам зыркали: чего бы стырить? И лука – как не бывало. Нам что же, теперь собак с цепи спускать – детдомовских ловить? Или капканы на них ставить, как на волков? Пустили в село ворюг!

– Канищева работа, – догадалась Тася.

– Вот паразит! Починить, говорит, хотел! – Директриса накинула на себя платок и полушубок. – Пойдемте! – скомандовала она Марфе и воспитательницам.

23

Найти прохиндеев не составило большого труда.

Валька сидел на бревне, которое несколько дней тому назад привезли с делянки. Остальные ребята – на чурбаках поменьше. Все ложками ели из консервных банок печеный лук.

– Мухомор, – обратился Канищев к Ипатову, – ну как тебе жрачка?

– Ничего! Сойдет!

– Меня держитесь – голодными не останетесь. То ли еще будет! – Валька повернулся к Кирюше: – А ты, Кактус, чего клювом щелкал, пока я бабке зубы заговаривал?

– А что там брать-то было? – пытался защищаться тот. – Табуретку тащить? У бабы этой пес такой злющий! Пока мы там были, он чуть с цепи не сорвался. Прям захлебывался от злости – так лаял!

– Да что он тебе сделает? Цепь крепкая. А пес этот только и может, что лаять. В общем, в следующий раз ничего не получишь, если пустой уйдешь!

– А следующего раза не будет! – Канищев в темноте не заметил, как к костру подошли Ирина Сергеевна, Марфа Овсянникова и две воспитательницы. – Эти? – Дюжева кивнула на Вальку.

– Они самые! У… ворюги! Ироды! Чтоб вам повылазило!

Канищев попытался вскочить и дать стрекача, но Ирина Сергеевна схватила его за ухо.

– Стоять!

Парень взвыл от боли, но попыток удрать больше не делал.

– Степанов, Ипатов, Беззубцев, костер потушить! Всё убрать за собой! Девочки, Тася, Света, проследите. И чтобы через три минуты все были у меня в кабинете. – Она обернулась к Марфе: – Прошу простить нас. Это больше не повторится. Охоту воровать я у них отобью навсегда.

Овсянникова проводила глазами удаляющихся Дюжеву и Канищева. Недоверчиво покачала головой: «Обещал карась ставриде, что устроит в лучшем виде!» – махнула рукой и пошла восвояси.

Тася и Света, выполняя приказание Ирины Сергеевны, заставили мальчишек сгребать снег и засыпа́ть им угли. Из-под снега показались тыквенные корки…

24

– Все ухи открутили! Больно! – ныл Канищев. – Что мы такого сделали? Подумаешь, лук какой-то.

– Ах ты бедненький! Больно ему! «Ухи открутили!» – передразнила Вальку Дюжева. – Скажи спасибо, что тебе голову не открутили, когда вы лук тащили!

Дверь открылась, и в кабинет директора в сопровождении Таси и Светы, глядя в пол, вошли Степанов, Ипатов и Беззубцев.

– Ну что, граждане уголовнички, допрыгались? – обратилась директор к Канищеву и компании.

– Какие мы уголовники? Что вы на нас наговариваете? – посмотрел на Ирину Сергеевну исподлобья Беззубцев. – Вы не имеете права!

– Я? Наговариваю? Вы хоть понимаете, что вы наделали? Люди нас, как родных, приняли, в клубе разместили, спальни, кухню оборудовали, баню нам выделили, помогают чем могут, а вы что?

Все четверо смотрели в пол.

– Смотреть на меня! – Директриса крикнула так, что пламя в керосиновой лампе едва не погасло.

Ребята с испугом уставились на Ирину Сергеевну.

– Война идет. Страшная. Многим уже похоронки пришли. Женщины одни с детьми остались. Как хлеб выглядит, давно забыли, работают за трудодни с утра до ночи, а эти!.. – Дюжева тяжелым взглядом обвела компанию. – Дрова они добывать не желают, воду таскать им тяжело! Про свои права тут рассказывают! Новый год – и тот изгадить умудрились!

– Вообще-то дрова мы пилим и воду носим. – Юрик терпеть не мог несправедливости.

Директриса махнула рукой и продолжила – уже очень тихо, впечатывая каждое слово в головы четырех воришек:

– Значит, так. Если в следующий раз вас за воровство поймают и отвалтузят, никто заступаться не станет. Здесь народ суровый. Все село уже сегодня будет знать: в клубе живут воры, с которыми разговор короткий. – Она отвернулась к окну. – А теперь пошли вон отсюда! И чтобы глаза мои вас не видели!

25

Утро первого января в медпункте, где жили младшие детдомовцы, началось с переполоха. Один мальчуган лет шести проснулся еще затемно и с криком «Новый год! Новый год!» начал бегать по спальням. Детишки вскочили с постелей и высыпали гурьбой в коридор – босиком, в одних рубашонках – и устроили там кучу-малу. Заспанные воспитательницы (они уснули только под утро: встречали Новый год) с трудом растащили их по спальням.

– Новый год еще в пути, – объяснила им Света. – Чтобы он не прошел мимо, нужно хорошенько умыться и нарядно одеться.

Наконец малышей привели в столовую клуба. Там девочки постарше уже накрыли столы для завтрака. В честь праздника, кроме каши, всем: старшим и младшим – полагалась кружка молока и кусочек пшеничного хлеба – редкое лакомство для детдомовцев.

Завтрак уже подходил к концу, когда дверь в столовую отворилась и на пороге появился Иван Иванович Елисеев. На нем был длинный тулуп, на голове – заячий треух[25], а за спиной – довольно вместительный мешок. Дед Иван пришел с внуком Пашкой и Трезором. Пес приветливо махал хвостом и, казалось, улыбался, показывая зубы. Иван Иванович опирался на суковатую палку, в его бороде поблескивали снежинки, еще не успевшие растаять.

– Здравствуйте, ребята! – перекрывая шум, поприветствовал он детей.

– Здравствуйте, дедушка! Здравствуйте, Иван Иванович! – вразнобой отозвались несколько ребят.

– Сегодня я не Иван Иванович!

– А кто же? Леший, что ли? – усмехнулся Кирюша Беззубцев.

– Сегодня я – добрый волшебник. В Новый год случаются чудеса, и обычные люди в этот день становятся волшебниками, а обычные собаки – волшебницами.

Пашка два лета подряд, пока жил в Юровке, занимался дрессировкой Трезора. И сейчас он скомандовал:

– Поздоровайся с ребятами!

Пес пролаял три раза.

– Сидеть!

Трезор послушно сел и, поскуливая, посматривал на хозяина, высунув язык.

– Подумаешь! – Мишка Степанов, как и Кирюша, был настроен скептически.

– Так и я могу. Никакого волшебства тут нет!

– Хотите настоящее волшебство? – Дед Иван оглядел ребят, которые – кто недоверчиво, кто с любопытством – смотрели на него.

– Хотим! – раздалось несколько голосов. Кричали в основном малыши.

– Кто здесь Никита Круглов? – спросил Иван Иванович.

– Я! А откуда вы про меня знаете?

Никита встал из-за стола и, заметно волнуясь, смотрел на Ивана Ивановича.

– Скажи, какое у тебя самое-самое заветное желание?

– Чтобы мой папка был жив, прислал мне с войны письмо и забрал меня домой.

Дед Иван подошел к Никите, скинул на пол мешок, развязал его, запустил руку внутрь и вынул из него… солдатский треугольник.

– Почерк отца помнишь?

Мальчик схватил письмо, волнуясь, развернул его и стал читать про себя, шевеля губами. В столовой стало тихо. Слышно было только, как поскуливает Трезор, глядя то на хозяина, то на Пашку, то на детей.

Наконец, закончив читать, Никита громко закричал:

– Жив мой папка! Только ранен. Из госпиталя написал. Он здесь рядом, в Шадринске. И узнал, куда нас эвакуировали. Обещал, когда поправится, заберет меня отсюда.

– Эх, не доедут до отца твои рукавицы! – прервал всеобщее молчание Кирюша Беззубцев. – Зря вязал!

– И ничего не зря! Пусть не доедут! Главное, что жив он, а рукавицы пусть какой-нибудь другой солдат себе заберет. Только чтоб он фашистов хорошенько бил.

У ребятишек, отцы которых воевали, загорелись глаза: а вдруг новогоднее чудо коснется их?

Видя это, Ирина Сергеевна переменила тему, пригласив всех пройти в зал.

– Какая у вас елка красивая! – Иван Иванович с восхищением разглядывал лесную красавицу. – Никогда такой не видел. А ты, Трезор?

Дед наклонился к уху песика и незаметно дунул, тот, к восторгу детворы, несколько раз мотнул мордой.

– А что еще он умеет делать? – спросил паренек лет семи.

– Паша, покажем?

– Первый номер нашей праздничной программы – маг и чародей пес Трезор, – объявил Пашка. – Похлопаем артисту!

Дед Иван оглядел ребятишек. Те охотно начали хлопать.

– Трезор, давай поздороваемся! Дай лапу! – скомандовал Пашка.

Пес послушался.

– А мне? А мне можно? – несколько детишек подошли к собаке. Трезор вежливо протянул лапу каждому из них.

– Кто же молча здоровается? Трезор, голос!

Пес поднял голову и, к радости малышей, пролаял три раза. Пашка ласково потрепал его за ухом.

– Ничего такого волшебного, Лохматый, твой пес не умеет! – усмехнулся Валька.

– Вы тоже так думаете? – Пашка обвел взглядом мальчиков и девочек, которые окружили его и пса.

– Умеет! Умеет! – закричали ребята.

– Хотите, покажу вам, как Трезор считает?

Дети зачарованно следили за представлением.

– Сколько будет два плюс два?

Дети стали толкаться, чтобы лучше видеть собаку.

Трезор пролаял три раза. Канищев заржал:

– Двоечник твой Трезор. Сколько будет два плюс два, даже Буратино знает!

– Так он всегда так лает. Три раза, – скептически заметил Юрик.

– Трезор, давай, подумай! Сколько будет два плюс два? – Пашка незаметно щелкнул четыре раза пальцами.

На это раз пес с задачей справился. Детишки дружно захлопали.

– Трезор, а сколько будет сто умножить на двести?! – выкрикнул Никита Круглов.

– Трезор пока только до пяти научился считать, – объяснил детворе Иван Иванович.

Ребята стали задавать ему арифметические задачки в пределах пяти. Трезор с честью справился с ними. Пашка незаметно помогал ему.

– Спасибо нашим артистам, – снова взяла на себя инициативу Ирина Сергеевна. – А теперь следующий номер нашего новогоднего концерта!

Только сейчас все заметили, что у елки давно ждут своей очереди Саша Панфилов, Кольша Первушин и Даша. Саша провел смычком по пиле, Кольша растянул мехи своей гармошки, а девочка запела звонким голосом:

В лесу родилась елочка…

Песню эту знали все. Ребятишки начали подпевать. Девушки-воспитательницы, взяв малышей за руки, стали водить с ними хоровод вокруг елки.

Ребята постарше стояли в стороне и с чувством превосходства посмеивались над наивной малышней. Валька и его обормоты мрачно и снисходительно наблюдали за стараниями воспитательниц и усердием детишек. Выходить сегодня на улицу им запретили.

– Эх, жаль, что фотоаппарата нет! – посетовала Ирина Сергеевна, стоявшая рядом с Пашкой.

– Я могу нарисовать! – с готовностью отозвался он. – И елку, и хоровод.

– Ну, попробуй…

В этот момент прозвучали последние слова песни.

На бис Даша в сопровождении Кольши спела песню «Ой ты, зимушка-зима».

– А теперь мы узнаем, как подготовились к празднику ребята! – Дед Иван вышел на середину. – Кто из вас знает стихотворение о зиме?

Дети переминались с ноги на ногу, не решаясь выступить первыми.

– Я знаю! – откликнулся шестилетний Петруша, мальчик, который был заводилой у младших детей. Он встал у елки и начал громко декламировать:

В лесу родилась елочка,В лесу она росла.

– Так нечестно, это стихотворение мы все знаем! – загалдели ребята. – Никакое это не стихотворение, а совсем даже песенка! Только что мы все ее пели!

– Но Петруша первым решился выступить. Поэтому ему за смелость приз! – принял решение Иван Иванович.

Он поставил на пол свой мешок, стал его развязывать. Ребятня столпилась вокруг. Всем было интересно, какие призы и подарки принес им волшебник. Дед Иван вынул из мешка конфетку в фантике «Раковая шейка» и вручил ее мальчику. Все ахнули! Нерешительность детей как рукой сняло. Малыши наперебой стали выбегать к елке и рассказывать стихи, танцевать и петь. Кольша и Саша на ходу подбирали мелодии, дед Иван вручал выступающим карамельки.

Пашка делал зарисовки в блокноте.

– Что ж вы раньше не сказали про конфеты? Я бы тоже что-нибудь выучил! Про зайчика! Или песенку спел про ежика – мне бы Паганини на пиле подыграл! – сокрушался Канищев.

– А я учил в первом классе стишок про снежинки, но позабыл… Нет, никак не вспомню! – поглядывая с сожалением на конфеты, посетовал Мишка.

– А не надо было тебе, Буратино, свой букварь на базаре на папиросы выменивать! – нарочито громко, привлекая всеобщее внимание, сказал Валька и пнул Мишку ногой.

Все покатились со смеху.

– Не подходи к быку спереди, к лошади сзади, а к Коню с любой стороны! – не остался в долгу Мишка.

На этот раз засмеялись все, кроме Канищева. Тот не мог понять, как реагировать на эту шутку приятеля: то ли смеяться, то ли дать Степанову в ухо? Но на них, ежеминутно ожидая очередной выходки, строго посматривала Дюжева.

– Ладно, – милостиво махнул рукой Валька, – твои подзатыльники от тебя никуда не уйдут!

К общему восторгу, оказалось, что у Ивана Ивановича есть гостинцы для всех ребят из детского дома – конфеты-подушечки. По три каждому досталось! Они были без фантиков, маленькие, к тому же немного слиплись в мешке. Но все были рады этому угощению, которое смогла добыть для детского дома в Далматове Ирина Сергеевна.

А вечером для старших устроили танцы. Поначалу танцевали только девочки. Парни подпирали стены, глазея на вальсирующих. Но постепенно девчоночьи пары стали разбивать мальчишки.

* * *

Дюжева, которая организовала и провела за свою долгую педагогическую жизнь немало детских утренников, должна была признаться себе: праздник удался на славу.

Сделать это было очень непросто. Но приготовление к Новому году воодушевляло взрослых и детей, придавало им новые силы. Вероятно, дети так искренне радовались этому празднику, потому что слишком много пришлось хлебнуть и испытать им за эти полгода и девять дней войны.

На несколько часов все сложности отступили, праздничная радость поселилась в детских сердцах. Значит, жизнь продолжается! И значит – наступил новый, 1942 год, с которым все: и дети, и взрослые – связывали большие надежды.

На столе перед Ириной Сергеевной лежали Пашкины рисунки. Она рассматривала их и улыбалась: вот дед Иван с мешком, маленькие детишки у елки. Некоторое сходство мальчишке удалось передать. А главное – праздничное настроение.

26

Утром 2 января к Пашке пришел Кольша. Вид у него был заговорщицкий.

– Здорово! Одевайся потеплее, бери с собой мешок, только штоб без дырок, и айда! Да поскорее давай. Нас Ваньша Бояков у околицы[26] ждет.

– Такой подойдет или побольше?

Кольша посмотрел мешок на свет. Отдал его Пашке:

– Годится. – И поинтересовался: – Ты зажигалку-то свою заправил? – Охота посмотреть, как она работает.

Пашка достал из кармана и несколько раз щелкнул колесиком, извлекая из недр современного огнива веселое пламя.

– Ух ты! Дай подержать! – попросил Кольша. – Щелк – и готово! – Мальчишка залюбовался огоньком.

Утро в этот день выдалось хмурое, серенькое. Накануне вечером мороз ослабел. Слышно было, как в селе перекликаются петухи и перебрёхиваются собаки. Трезор, увидев Пашку, вышедшего из дома, весело замахал хвостом, бросился с ним обниматься.

– Трезорка, хороший! – Пашка похлопал его по лохматой спине, покрытой инеем. – Не холодно тебе?

Пес умильно улыбался мальчишке и поскуливал от радости. Он ожидал, что хозяин возьмет его с собой, и бросился к калитке. Елисеев вопросительно посмотрел на приятеля, но тот покачал головой.

– Извини, Трезор! – с сожалением сказал Пашка. – Сегодня мы идем без тебя!

– Пошли, спешить нужно. – Кольша решительно направился к калитке.

У крайнего забора их поджидал Ваньша. Парень он был покладистый и добрый, но из тех, о ком говорят: «Робкого десятка». На Ваньше была телогрейка, подпоясанная толстой веревкой, и высокие валенки.

– Ну што вы за кулёмы[27] такие! Вас только за смертью посылать. Соседка до завтра сидеть с малыми у нас дома не будет.

За околицей ребята двинулись вдоль Крутишки гуськом.

– Куда идем-то? – Пашка обернулся к замыкающему.

– Хомяков зорить[28]! – отозвался Ваньша. – Вчера видел – на поле лисица мышкует[29].

Пашка мало что понял из этого объяснения:

– Вы как хотите, а я хомяков есть не буду!

– А тебе никто и не даст! – успокоил его Первушин. – Мы с Бояковым их сами съедим, правда? – подмигнул он приятелю.

– Хомяки вкусные! Кисленькие только, – поддержал разговор Ваньша. – Вот мамка обрадуется, когда мы их полные мешки принесем! Ты их какими больше любишь, Кольша, жареными или вареными?

– Не. Я их прямо сырыми лопаю! Только посолю немного, чтобы кислоту сбить, – и в рот. Хомяк пищит, а мне и горя мало!

Пашка понял, что его разыгрывают, но пока было неясно, что затеяли ребята.

Между тем они вышли к полю. По разным краям колхозного поля стояли два стога, запорошенных снегом.

– В этот зароемся. – Ваньша выбрал один из них. – Он с подветренной стороны. Лиса нас не учует.

– А зарываться-то зачем? – спросил Пашка.

– Штоб не замерзнуть.

С этими словами деревенские ребята стали зарываться в сено.

Пашке не оставалось ничего другого, как последовать их примеру. Сенная труха лезла за шиворот и за пазуху, колола тело, очень хотелось почесаться, но Пашка терпел. Ему было стыдно пасовать перед ребятами, к тому же каждое неловкое движение могло обнаружить их засаду. Затаились. Слышно было, как пищат полёвки, прокладывая свои мышиные пути в глубине стога.

– А теперь, Пашка, сиди тихо, дыши через раз и смотри в оба, – скомандовал Первушин. – Бояка, думаешь, сегодня лиса снова придет?

– Это уж как повезет. Вчера вечером был здесь, думал зайца подстрелить, ну и спугнул ее. Убежала, – всматриваясь вдаль, сообщил Ваньша.

Помолчали.

– Должна прийти. Жрать-то не только нам с тобой хочется! – обнадежил он Кольшу.

– Ну смотри, если просто так здесь проторчим!

Где-то с полчаса мальчишки сидели тихо, по временам чуть слышно переговариваясь. Между тем повалил снег. Стог еще больше стал похож на снежную горку. Только в трех местах из него поднимался пар от дыхания, выдавая мальчишек.

– Вон она! Та самая, я ее запомнил по рваному уху, – зашептал Ваньша. – Пожаловала! Теперь гляди в оба.

По краю колхозного поля, между остатками стеблей, которые торчали из-под снега, бежала лиса. Она не мигая смотрела вдаль. Нос держала по ветру, хвост – на отлете. Принюхивалась. Чутко прислушивалась к писку грызунов.

Снега ей было почти по брюхо, но она легко переступала лапами, неспешно продвигаясь вперед. Почувствовав что-то неладное, рыжая разбойница внимательно посмотрела на стога, но, не учуяв людского запаха, побежала дальше.

Вот Патрикеевна сунула узкую мордочку глубоко в снег, осторожно вытащила ее, посмотрела вперед; подняла переднюю лапку, подержала ее согнутой несколько секунд, медленно опустила; подняла вторую, опустила и ее; потом вдруг подобралась и… прыгнула. Подскочила вверх, как подброшенная пружиной, и резко, «рыбкой», как мальчишка в море с волнореза, мордой вниз вонзилась в сугроб. Снаружи осталась только часть ее туловища, задние лапы да хвост.

Через мгновение голова лисы вынырнула из снега, и Пашка увидел, что в зубах она держит хомяка. Расправа над ним была короткой. Тот только пискнул – и на снегу заалела капелька хомячьей крови.

– Пашка, примечай, куда она прыгнула! – зашептал Кольша. – А то снегом завалит – ищи потом.

– Ага!

Лиса тем временем побежала дальше, раз за разом проделывая одно и то же акробатическое упражнение. Правда, не всякий ее прыжок был удачным: видно, хомяки ей попадались расторопные – успевали убежать.

Примерно с час наблюдали мальчишки за лисицыной охотой. В стогу было намного теплее, чем снаружи, и ребята не замерзли. Наконец Патрикеевна насытилась, стала водить мордочкой по снегу, словно вытирая ее, а потом умываться (почти так же, как делал это кот Матрос, вылакав молоко из своей черепушки). И уже через пять минут след ее простыл. Как и не было.

– А вот теперь, Пашка, начинается наша охота. Выбираемся! – скомандовал Кольша. – Помнишь, куда лиса ныряла?

Елисеев уверенно пошел к месту, где охотница прыгнула в сугроб в первый раз. Там, куда она нырнула, виднелось небольшое углубление.

– Вот здесь!

– Молодец! Потом всё поровну поделим.

Кольша опустился на колени, стал разгребать руками снег, и через несколько мгновений он уже зачерпывал и ссыпа́л в Пашкин мешок зерно, которое натаскал к себе в норку на зиму запасливый хомяк. Рожь была сухой, будто лежала в амбаре. Ее оказалось много – больше ведра.

– У нас всё по-честному. – Ваньша похлопал московского приятеля по плечу. – Лисице – хомяк вместе с хвостом, а нам – его припасы.

– Вот это да! – Пашкиному изумлению не было предела. – Это вы сами придумали так зерно добывать? А в селе об этом способе знают?

– Кому надо, тот знает, – произнес загадочную фразу Кольша. – Не всем, правда, охота в холоде сидеть и гадать: придет лиса мышковать или нет.

Мальчишки обошли еще несколько мест, где охота рыжей хищницы была удачной. Урожай и там оказался внушительным. Каждому досталось ведра по полтора отборного зерна.

– А ты чего, Ваньша, один на промысел не пошел? – поинтересовался Пашка по дороге домой, в Юровку. – Тебе бы все досталось.

– Бояков один идти боится. Вот он меня и позвал с собой, а я – тебя, – ответил за приятеля Кольша. – У Ваньши отец охотник. Все повадки лисьи знает. И его научил.

– И ничего я не боюсь. Просто вместе веселее!

– А твоя мамка, Пашка, – хорошая учителка! – сказал Кольша. – Строгая, и на уроках у нее интересно. Она мне даже четверку поставила. У меня память хорошая. Я стих на уроке рассказал: «Однажды в студеную зимнюю пору…» Про мужичка с ноготком.

– С ноготок, – поправил его Пашка. – Он маленький, этот мальчик, о котором писал Некрасов. Вот и называет его – «Мужичок с ноготок».

– Я так и говорю. Просто перепутал. А на немецком пока помалкиваю.

– А ты чего в школу не ходишь? – спросил Пашка у Ваньши.

– Мамка не пускает! – вздохнул тот и прибавил: – С соседкой надо зерном поделиться за то, что с братом и сестрой посидела.

Он вытащил из кармана небольшой холщовый мешочек, в который все трое отсыпали по нескольку горстей ржи.

В отличие от Кольши, у которого были две сестры – одна чуть старше, другая немного младше его – и бабушка, помогавшая по хозяйству, Ваньша не мог себе позволить просто так прогуляться до ближайшего поля. Он пошел на промысел только потому, что дома почти ничего съестного не осталось.

27

Домой Пашка возвращался как на крыльях: шутка ли – столько зерна! Он чувствовал себя мужчиной, настоящим добытчиком!

Глафира Сергеевна в то время была в курятнике.

– Бабуль, посмотри, что я принес! – Он раскрыл мешок и показал ей зерно.

Реакция бабушки стала для Пашки полной неожиданностью:

– Ты что наделал-то? Какой злодей тебя надоумил? – Она с ужасом смотрела на внука.

– Это мы с Кольшей и Ваньшей… – пролепетал внук.

– Где вы его взяли?! Марфа Овсянникова давеча рассказывала, что в селе поворовывать начали. Вы что это, у детдомовских научились?

– Да что ты! Мы у хомяков!

Глафира Сергеевна пыталась уразуметь, о чем говорит внук, и никак не могла:

– Пошли в избу, расскажешь все честь по чести! У каких таких хомяков?

Пашка никогда не слышал, чтобы бабушка так хохотала. Смеялась и не могла остановиться. Услышав ее смех, Матрос сначала выгнул спину дугой, а потом спрятался под лавку.

Стукнула входная дверь, и на пороге появился дед Иван.

Он с удивлением смотрел то на жену, то на внука, то на мешок и никак не мог понять, чем вызвано такое веселье.

– А я думаю: у каких хомяков? – хохотала баба Глаша. – Ну, уморил, Пашка!

Она вытерла слезы, которые выступили на глазах от смеха, выпила воды.

– Пошто смеемся? – спросил дед.

– Сейчас, Ваня, подожди! Дай отдышаться… Ну, Пашка! С тобой на самом деле помрешь – не от страха, так от хохота! – Она высморкалась. – Вот смотри, Ваня, сколько внук ржи у хомяков схомячил. – Она кивнула на мешок. – Ну спасибо тебе, внучок! Нам с дедом за это зерно недели две-три в колхозе вдвоем работать! Да еще когда его получим! А тут на тебе! Шутка ли! Намелю муки – есть у нас ручная меленка – напеку блинов. И закатим пир на весь мир!

– …Да, Пашка!.. Хоть и слышал я про такое, но своими глазами в первый раз увидеть довелось, – подвел итог подвигам внука дед.

28

Бабушка сдержала свое обещание. Часть зерна в тот же день перемололи в муку грубого помола. Пашка лично крутил ручку «меленки». Блины получились – просто объедение.

– Пойди, внучок, отнеси Бояковым. Будет им чем повечерять. Если бы Ваньша тебя не надоумил, где бы нам было столько зерна взять? Помнишь, где живут?

– Помню!

* * *

Вечером Пашка пришел к Бояковым.

– Вот спасибо! – обрадовалась Валентина, Ваньшина мать, принимая тарелку с угощением. – А мне некогда с блинами возиться. Утром кашу сварила, оставила ее в печке доходить – и бегом на ферму, коров доить.

Из горницы вышел Ваньша со спящей двухлетней сестренкой на руках – Фросей. Кивнул приятелю. За ним следом в одной рубашонке выбежал братик лет четырех – Петьша. Он встал на цыпочки и потянулся к тарелке с блинами.

– Куда лезешь? – Мать шлепнула его по руке.

Малыш захныкал.

– Сейчас самовар вскипячу – тогда и дам по блинку. Паша, садись к столу.

Она прошлась по столешнице тряпкой, сметая сор.

Пашка осмотрелся. Изба Бояковых была почти такая же, как у его деда и бабушки, – пятистенок. Только поновее. На столе чадила коптилка – железная плошка, в которую был налит какой-то жир; в нем плавал фитиль из обычной тряпочки. Света от коптилки было маловато, а вот копоти и чада – много.

Пашка обратил внимание на стол – с резными ножками.

– Какой у вас стол красивый! – Он провел ладонью по узору.

– Это Степан перед войной у мастера в Уксянке заказывал. – Ваньшина мать задумалась. – Знаешь, как мы до войны жили! Лучше всех в селе.

Валентина поставила самовар к печи, трубу сунула в круглое отверстие в печи – самоварник. Тяга была хорошая, и вода в медном чреве очень скоро зашумела. Топила самовар она сосновыми шишками.

– Теть Валь, а почему вы Ваньшу в школу не пускаете?

– Нажаловался уже! – Мать укоризненно посмотрела на сына.

Тот отвел глаза.

– Ничего он не жаловался, – заступился за приятеля Пашка, – это я его спросил, когда мы за зерном ходили.

– Паша! – Женщина устало опустилась на лавку. – Ну какая теперь школа? А младших я на кого оставлю? Отец воюет. Бабушка у нас была, да померла прошлым летом. А у меня утром – дойка, днем – дойка и вечером – дойка. А еще коров покормить надо и убрать у них в стойлах. И вот так день за днем!

– А как же учеба? Что он, быкам хвосты крутить будет – без образования?

– Мал ты еще, Паша, чтобы поучать меня. – Валентина встала, заварила чай из сушеных смородиновых листьев. – Знаю я, что Ваньке учиться надо. Да ничего не могу поделать. Вон у соседки, Агафьи, пока она была на ферме, девчонка ее старшая с подружками гулять убежала. Вертихвостка. А сынок ее, Васятка, – годика три ему всего было – проснулся, глядь – никого нет. Испужался и выбежал в одной рубашонке босиком на снег. Сколь он так бегал, никто не знает. И на печке его отогревали, и растирали… – Она махнула рукой, всхлипнула, вытерла глаза. – Без толку. Заболел и помер мальчонка.

Помолчали.

Пашка был потрясен этим рассказом. Он живо представил себе, как бегал маленький Васятка в поисках мамы или старшей сестры, и ему стало жутко.

Валентина провела ладонью по лицу, как бы приходя в себя, стала разливать чай по чашкам.

– Ты кушай, кушай, Паша! И вы давайте садитесь, – повернулась она к сыновьям и Фросе. – Вот так. Война – будь она проклята! – закончится, тогда и учиться пойдет. А сейчас нам выжить надо. – Валентина погладила Ваньшу по голове. – Один он у меня за всех: и нянька, и работник, и добытчик – вон принес зерна скока! Не будь его. – Она всхлипнула. – Урожай-то в этом году. Морковку раздергивать, поливать, считай, было некому и картошку окучивать. Да и убрать ее толком не успели: мороз вдарил. – Она посмотрела на гостя: – Вам все ж таки полегче. Дед и бабушка хоть и старенькие, а работают. И мамка твоя работает. А у меня только вот эти две руки да Ваньша. И надеяться нам больше не на кого.

Только теперь Пашка понял, какая ответственность за меньшего брата и сестру лежит на мальчишке, который был всего на год младше его.

На следующий день Пашка опять пришел к Ваньше, но теперь – с намерением помочь ему по хозяйству. Тот как раз колол дрова во дворе.

– У вас небось тоже делов полно. А я и сам справлюсь. Дело привычное.

– Давай я хоть воды принесу. – Пашка не собирался так быстро сдаваться.

– Воды уже полная кадка и ведро. Не во что набирать.

– Ну печку давай истоплю!

– Нашу печку надо знать, как топить. Она с норовом. Ты только дыму напустишь.

– Ваньша, ну что ты за человек такой, а?! Я помочь тебе хочу, а ты!..

– Да чего тут помогать? Сам справлюсь.

29

В последний день зимних каникул почтальонша принесла в клуб два письма – два солдатских треугольника: Панфиловым и Кате Мельниковой. Письма эти читали и перечитывали несколько раз всем коллективом детского дома.

Мама Даши и Саши писала, что работает в военном госпитале под Дмитровом, что немцы, как ни пытались, так и не смогли взять город, хотя находились в нескольких километрах от него. Она просила детей не унывать и обещала, что обязательно за ними приедет.

Утром того же дня к Пашке пришел Кольша. За его спиной был мешок.

– Выйди на пару минут. Дело есть!

– А что, дома нельзя поговорить? – Мальчишка поеживался: ночью было очень холодно, да и утром – далеко за двадцать градусов ниже нуля.

– Не боись, не замерзнешь! – Первушин был настроен решительно и говорил тоном, не терпящим возражений.

– Что, опять идем хомяков зорить? – спросил приятеля Пашка сразу после того, как они вышли за калитку.

– Только обещай, что ты никому не разболтаешь!

– Могила! – пообещал Елисеев.

– Тут вот какое дело… – начал Первушин, почему-то озираясь по сторонам, хотя никого вокруг не было. – На фронт я решил бежать. Айда со мной!

Пашка остановился:

– Ты что, сдурел?

– Дрейфишь? – Кольша презрительно прищурился.

– Знаешь, сколько до фронта добираться нужно? Мы вон из Москвы сюда полтора месяца с гаком ехали. Насмотрелись всякого! А уж намерзлись! – Он вздохнул. – Есть-то в дороге что будешь?

– На первое время хватит! Я кое-что припас, – тряхнул своим мешком Кольша.

– А потом что? – Пашка еще надеялся переубедить друга. – Ты даже до Свердловска не доберешься – обратно домой вернут. Ты здесь нужен. Матери помогать. А вернут – она тебя выпорет. И правильно сделает.

– Ну это мы еще посмотрим! – Помолчав, Кольша добавил: – Я думал, ты мне друг, а ты… – Он сплюнул в сторону, зло посмотрел на Пашку и пошел от него прочь не оглядываясь.

А Пашка так и стоял у калитки. Щёки его горели от стыда и бессилия что-либо изменить. Нечто подобное ему довелось испытать тогда, в вагоне теплушки, когда вместо него за дровами с Мишкой отправилась Фарфоровая Девочка.

Он шел и думал: «Какая разница, прав я или нет. Сможет Кольша добраться до фронта, не сможет. Дело в другом. Он пришел ко мне! Мне одному доверился. А я с ним не как с другом, а как взрослые с маленькими детьми разговаривал. Стал объяснять, что правильно, а что нет. Кольша ждал от меня совсем другого».

На следующий день в селе только и разговоров было о том, что Кольша Первушин пропал. На столе в горнице он оставил записку, в которой было всего три слова: «Ухожу на фронт».

30

После окончания каникул, перед началом уроков второй смены, в которую учились детдомовцы и Пашка, директор выстроил всех ребят в коридоре и зачитал краткую сводку о положении дел на фронте. Он делал это во время учебного года каждый день. Газеты, которые привозили в Юровку, были едва ли не единственным источником информации.

– «Сводка Совинформбюро от восьмого января тысяча девятьсот сорок второго года, – начал читать директор. – За период с первого по шестое января войсками Юго-Западного фронта освобождено от немецких оккупантов свыше ста тридцати населенных пунктов. Уничтожено: четырнадцать немецких танков, тридцать орудий, пять самолетов. За это время немцы потеряли убитыми свыше восьми тысяч солдат и офицеров…»

Расходясь по кабинетам, ребята живо обсуждали услышанное.

Первый урок – урок математики в шестом классе – вел сам Матвей Семёнович, невзирая на холод, одетый по-военному. На нем была гимнастерка и галифе. Орден Красного Знамени на правой стороне его груди внушительно сверкал.

Ученики, однако, сидели на уроках в верхней одежде. На каждой парте стояло по две чернильницы-непроливайки и лежали перьевые ручки. Бывало так, что за ночь чернила замерзали и к утру не успевали оттаять.

Сзади, на камчатке, расположилась компания Вальки Канищева; первые две парты заняли Пашка, Катя Мельникова, Саша и Даша Панфиловы; средние – Настя Петракова и еще несколько ребят.

– Во вырядился Басалыга! – зашептал Валька Мишке, который сидел рядом с ним. Хотя Канищев учился в этой школе только первый день, он был в курсе, какая кличка у директора. – Наверное, такой же деревянный, как ты, Буратино! Поэтому ему и не холодно.

Матвей Семёнович строго посмотрел в сторону камчатников, и они притихли. После переклички по списку директор записал на доске тему урока: «Обыкновенные дроби».

– Сегодня у нас повторение изученного в пятом классе. Все помнят, что такое дробь?

– Ею еще ружье заряжают! – крикнул с места Валька.

– Это когда на уток идут охотиться! – развил его мысль Кирюша.

Оба были очень довольны собой и озирались вокруг, ожидая одобрения.

– Так… Вижу, вы успели забыть, как нужно отвечать на уроке. Напоминаю. Не кричать с места, а поднять руку. Если учитель разрешит отвечать, нужно встать.

Канищев и Беззубцев встали.

– Так, что такое дробь в математике?

Валька с Кирюшей молча переглянулись.

– Садитесь. Кстати, и математическая дробь, и дробь, которой стреляют охотники, не случайно называются одинаково. Кто догадается – почему?

– Маленькие они! – предположил Мишка Степанов. – Сразу и не углядишь!

– Опять с места кричим.

Мишка встал. Спохватившись, поднял руку.

– Теперь можешь отвечать.

– Да кто ж их знает.

– Вот как ты думаешь, что меньше: четвертушка буханки или осьмушка? – обратился Матвей Семёнович к Мишке.

– Это и ежику понятно! Дали бы мне четвертушку, я бы ее в один секунд оформил! А осьмушку – еще быстрее. Это потому, что она меньше.

Директор кивнул. Дал знак: можешь садиться.

Валька, ревниво следивший за учебными успехами Степанова, зашептал на ухо Юрику Ипатову:

– Буратино-то азбуку продал, а арифметику, видать, на черный день оставил.

Руку подняла Даша Панфилова. Костюхин кивнул ей.

– Дроби – это не целые числа, а их части.

– Уже теплее. Кто уточнит?

Ответить вызвался Пашка.

Валька, для которого появление Елисеева в их классе стало полной неожиданностью, зашептал Мишке:

– А я-то думал, чего это Лохматый под ноль постригся? А он вот что, оказывается! С нами учиться захотел.

– Дробь – это число, обозначающее часть целого. Например, одна вторая часть, пять седьмых, – ответил Пашка.

– Правильно! Молодец! Садись. «Ходил по Уралу Чапаев-герой.» – одобрил ответ Пашки Костюхин.

– Во старается Лохматый! – оценил ответ Пашки Канищев. – Четверочку выпрашивает, выскочка!

– Бери выше, целую буханку! – подредактировал его версию Мишка.

– А охотничья дробь почему так называется? Кто знает?

– Наверное, потому что каждый заряд состоит из маленьких шариков. Дробинок, – предположил Саша Панфилов.

…Урок продолжался. Большинство учеников шестого класса понятия не имели о том, что такое дроби, и несли чушь. Материал первого урока знали только трое: Елисеев и брат с сестрой Панфиловы.

31

Когда Елена Константиновна вошла в класс, ребята, сидевшие за первыми и вторыми партами, встали. Валька Канищев и двое его приятелей что-то живо обсуждали.

– Bitte aufstehen![30] – обратилась к ним учительница.

– Чего-чего? – переспросил Беззубцев.

– Учителей принято приветствовать стоя. Обитатели камчатки нехотя встали.

– Здравствуйте! Меня зовут Елена Константиновна. Поднимите руки, кто уже изучал.

– Не учили мы ваш фашистский язык в прошлом году и сейчас не собираемся! – ответил за всех Канищев, нагло поглядывая на учительницу.

– По твоей логике, Валентин, и итальянский язык не нужно учить, потому что к власти в Италии пришел фашист Муссолини? И японский не стоит? Впрочем, не хотите – не надо. Я освобождаю вас от урока.

Обитатели задних парт, хихикая, стали подниматься с насиженных мест, но как-то неторопливо, неуверенно.

– Проведете эти сорок пять минут с пользой. Поможете техничке навести порядок в погребе. А то там крыс развелось…

– Э нет! – Валька плюхнулся за парту. – У нас в стране эксплуатация детского труда запрещена.

– По Конституции, – добавил Юрик.

– Надо же, какие грамотные! – усмехнулась учительница. – Итак, начнем урок. Guten Abend![31]

– Guten Abend, Елена Константиновна, – ответили ей трое: Пашка, Даша и Саша Панфиловы.

– Прошу повторять за мной: Wie heißen Sie?[32] – Повторяли за учителем те же трое учеников.

– Конь, а Конь, давай Немке бойкот объявим! Чего она?.. – предложил Мишка во всеуслышание.

– Тебя, дурака, государство учит, во время войны деньги на тебя тратит, а ты сидишь тут с наглым видом, морду воротишь! – повернулся к камчатникам Саша Панфилов.

– Смотрите-ка! А Паганини-то у нас, оказывается, тоже фашист! – изрек, прищурившись, Валька.

– Мои родители за тебя, гада, кровь проливают, чтобы ты мог учиться! У Пашки отец воюет, и у других ребят родители на фронте. У Генки и у Маши уже погибли! Уж чья бы корова мычала, а твоя бы молчала. – Саша был не на шутку взбешен и смотрел на Канищева и Мишку с ненавистью.

– А за «гада» ответишь! – пообещал Канищев.

– Отвечу!

– Некоторые ребята из села и хотели бы учиться, да не могут! – негромко сказал Пашка.

– Это чего это они не могут? – нагло улыбаясь, поинтересовался Валька.

– Работают со взрослыми наравне. Чтобы наши солдаты были сыты. Деревенские армию кормят. А вы сидите тут, чужое место занимаете. Смотреть противно!

– А ты не смотри, Лохматый, если противно. И мотай из нашего класса к своим колхозникам. Чтоб я тебя больше здесь не видел!

Елена Константиновна выжидала, дав возможность всем выговориться, испытующе посмотрела на сына. Тот опустил глаза.

– Вы как хотите, а лично я собираюсь учить немецкий. – С последней парты поднялся и пересел на одно из свободных мест за второй партой Юрик Ипатов.

– Ты что, Мухомор, поганок объелся? – Канищев глазам своим не верил. Он не ожидал такого вероломства от Ипатова.

– А может, я хочу разведчиком стать и добровольцем на фронт пойти?

– Выскочка! – прошипел с камчатки в спину Юрику Мишка.

– Елена Константиновна, – Даша встала, – не обращайте, пожалуйста, на них внимания. Мы хотим учиться. А эти пусть неучами остаются.

Учительница улыбнулась девочке, жестом усадила ее на место.

– Все высказались? Очень хорошо. Продолжим! – Она подошла к доске, взяла мел.

– Ладно. Так и быть. Будем учить ваш немецкий язык. Только не называйте меня Валентином. Канищев – и точка.

– Договорились.

* * *

После уроков Пашку обступили мальчишки из компании Канищева.

– Лохматый, а вот скажи мне, чего это ты со своими колхозниками не учишься? – спросил Мишка, нагловато посматривая на Елисеева.

– А тебе какое дело? – огрызнулся тот.

– Нечего тебе в нашем классе делать! Здесь все свои, понял? – Кирюша толкнул его плечом.

Пашка растерялся. Он не ожидал, что компания Канищева так резко возьмется за него, попятился и наткнулся на Вальку. Тот отпихнул его к Мишке, Мишка заржал и изо всех сил толкнул Пашку к Кирюше.

В это время в коридоре показалась завуч.

– Так! И что это вы здесь устроили?! Улицы вам мало? – строго спросила Зинаида Петровна.

Потасовка мгновенно прекратилась.

– Да вот, Лохматый приперся в наш класс, – со злобой глядя на Елисеева, изложил суть вопроса Кирюша. – Будто мы его к себе звали. Еще и ножку задирает и тявкает на нас на уроке.

– Лохматый? – Завуч растерянно осмотрелась. Она, видимо, подумала, что речь идет о собаке.

Канищев и его компашка засмеялись.

– Это мы Елисеева так зовем, – снисходительно объяснил Валька. – Кличка у него такая.

– Ах вот вы о чем! – Зинаида Петровна сразу посерьезнела. – Так вот: Павел много пропустил в первом полугодии. Теперь вместе с вами наверстывать будет. Это решение принял директор школы.

С тем и ушла.

– А мне интересно, – начал Канищев, – если бы мы не приехали… С кем бы ты сейчас учился? Специальный класс для тебя открывали бы?

– На второй год бы остался, – вздохнул Пашка.

– Ладно. – Валька махнул рукой. – Пусть пока учится… с нами. А там посмотрим. – Он испытующе посмотрел на Елисеева. – Только против нас не возникай! Понял?

Через пять дней после побега Кольшу Первушина вернули в Юровку. До Свердловска он так и не добрался. В Далматове при попытке сесть в проходящий мимо поезд его задержал военный патруль.

32

На следующий день Саша Панфилов явился в школу со свежим синяком под левым глазом.

«Канищева работа», – догадался Пашка.

На первой же перемене Валька расхлябанной походкой подошел к Елисееву.

– Вот что! Хочешь доказать, что ты не трус и что с тобой можно иметь дело?

Пашка вопросительно посмотрел на Канищева.

– Спрыгни со второго этажа. Или слабо?

– Да пожалуйста!

Елисеев открыл окно, встал на подоконник – и спрыгнул. Приземлился удачно, но все же не удержался на ногах и завалился на бок. Встал. На ходу кое-как отряхнулся.

На пороге школы его перехватила уборщица:

– Веник для кого у двери стоит? Нечего мне тут снег в школу таскать!

Пришлось отряхиваться, рискуя опоздать на урок.

– Молодец! Нормальный пацан! – Валька снисходительно похлопал его по плечу.

Похвала Канищева Пашке польстила.

– Но это любой дурак сделать сможет, если не сдрейфит. К тому же сугроб внизу. По-любому не расшибешься. – Канищев ухмыльнулся. – Басалыга обещал завтра контрольную по дробям своим дурацким устроить. Всем пар наставит как пить дать! Вот бы нам эту контрольную взять и отменить.

– А что я могу сделать? – недоумевал Пашка. – Как я контрольную отменю?

– Думай! На то тебе и голова дана.

– У него книжечка такая есть. Серенькая. Он оттуда диктует, я видел.

– Во! Я же говорю. Голова! – заржал Канищев. – Можешь ее слямзить?

Елисеев медлил с ответом. Воровать у директора школы сборник задач по математике – это тебе не в сугроб прыгать. Но еще больше не хотелось потерять расположение Вальки.

– Ладно! Попробую, – наконец решился он.

33

Пашка возвращался после уроков домой. Смутно было у него на душе. Он, разумеется, предполагал, что учиться с ребятами из детдома будет непросто, но только сегодня понял насколько.

Он стоял в сенях и стряхивал с валенок снег, когда дверь отворилась и бабушка Глаша прямо с порога огорошила внука:

– А тебе письмо! – Она показала конверт. – Из Шадринска.

– Ошибка какая-то. Некому мне писать из Шадринска. – Пашка задумался. – Если только Мишка Матвеев. Я ему свой адрес оставил.

– А ты прочитай. Сразу поймешь от кого, – улыбнулась бабушка.

Пашка взял конверт, прочитал: «Зауралье, село Юровка, Паше из Москвы». И обратный адрес: «Город Шадринск, улица Октябрьская, дом 113, квартира 4. Никитиной Л.».

– От какой еще Никитиной?! Не знаю такой. Говорю ведь – ошибка.

Но конверт он все же распечатал, пробежал глазами первые строки. Лицо его просветлело, глаза заблестели.

– Тебе, стало быть! – усмехнулась бабушка. – Значит, почтальонша правильно принесла.

Нет у нас тут никакого другого Паши из Москвы. И в Зауралье нет другой Юровки.

Примерно через час после того, как ушел Пашка, из школы вышла Елена Константиновна. Уроки с ребятами из детского дома вымотали ее. Контраст между деревенскими и детдомовцами: отношение к учителям, дисциплина на уроке – был разительным.

Вечер выдался ветреный, морозный. Елена шла, стараясь укрыться от порывов жгучего ветра. Темно и тихо было в селе. Только в окошках кое-где дрожало неверное, зыбкое пламя керосиновых ламп и коптилок.

– Мама, мне Люба написала! – закричал Пашка, увидев мать. – Ты помнишь Любу из поезда? Ну, Фарфоровая Девочка! Их с бабушкой в Сарапуле высадили!

– Ну конечно, помню.

– Я писал ей несколько раз в больницу Сарапула, а, оказывается, она к тому времени в Шадринск к тетке уехала. А бабушка ее умерла.

– Бедная девочка! Сколько ей пришлось пережить… Хорошо, что тетка нашлась. – Бабушка Глаша перекрестилась.

– Оказывается, Люба запомнила название нашего села! И больше ничего не знала, а письмо дошло!

– Скажи спасибо работникам почты, – улыбнулась Елена. – Я очень рада, что она тебе написала.

– Она в больнице не только за своей бабушкой ухаживала, но и за другими.

– Хорошая девочка. Заботливая.

– Глафира Сергеевна, мне зарплату сегодня выдали. Сто рублей! И карточки[33].

Елена положила на стол свой заработок. Бабушка смотрела на деньги и на карточки, не веря своим глазам. И вдруг заплакала. Потом обняла невестку:

– Ну спасибо тебе, дочка! Теперь хлеб, и спички, и соль можно в Далматове купить.

– А еще чай и мыло, – продолжила список Елена.

– Мам, тетрадки купи мне, пожалуйста. В клетку и в линейку, – попросил Пашка.

Тетрадок в школе катастрофически не хватало. Для детского дома Дюжева смогла раздобыть небольшое количество. А вот деревенские ребята писали в тетрадях, сшитых из газет, выводя буквы и цифры между строчками.

Бабушка села на табуретку. Задумалась: не забыла ли чего?

– И керосину купим. Паша Бояковым отнесет. А то они вечерами с коптилкой сидят. – Она вздохнула. – До войны-то совсем по-другому жили.

Сказано – сделано. Вечером следующего дня Пашка принес Бояковым бутыль керосина.

– Вот. Бабушка велела передать, чтобы вы лампу заправили.

Мать Ваньши поначалу растерялась:

– Зачем это? – Она вытерла руки о передник. – Вот что, Паша. Спасибо скажи бабушке, но керосин нам не нужен.

– Почему? – удивился мальчишка.

– Это у вас, Елисеевых, все образованные. По вечерам всё пишете да книжки читаете. А нам с Ваньшей читать некогда, ложку мимо рта мы и так не пронесем. Так что неси свой керосин обратно.

Пришлось возвращаться восвояси.

Елисеев шел и думал: «Ну что ты с ними будешь делать?! Гордые они, Бояковы. Бедные, но очень гордые».

34

Не обнаружив сборника контрольных работ по математике для шестого класса на привычном месте, в своем кабинете на столе, Матвей Семёнович перерыл все ящики, обшарил полки. Сборник как сквозь землю провалился. Директор сокрушенно махнул рукой и вышел из кабинета. Пропажа задачника не заставила его изменить учебные планы. Четким, убористым почерком он стал писать на доске примеры на дроби, придумывая их на ходу.

Канищев, не ожидавший такого поворота событий, вопросительно посмотрел на Пашку. Тот развел руками.

– В общем, Лохматый, этот твой подвиг несчито́во! – Валька в окружении своей компании сидел около костра на том же месте, что и раньше, в неглубоком овраге.

– Это почему же? – насупился Пашка.

– Пары нам Басалыга все равно поставит. Я вообще там ничего решить не смог. У тебя задача какая была? Контрольную сорвать! Ты ее выполнил?

– Ты просил задачник слямзить. Я спёр. – Пашка протянул Канищеву книгу. – Вот он.

– За это спасибо! – Валька оторвал страничку, насыпал в нее табаку, скрутил «козью ножку». – Будет из чего самокрутки делать.

– Эй! Отдай. Я верну обратно.

– Обойдется. У него всё равно в голове все контрольные записаны.

Канищев закурил и, щурясь от едкого дыма, внимательно смотрел на Елисеева.

– Хочешь, чтобы мы приняли тебя в свою компанию, стащи курицу у одной… – Канищев передал самокрутку Степанову. – Есть тут такая, горластая. Больше всех выступает. Марфа Овсянникова. Куркулиха. Я слышал – у нее в курятнике штук десять кудахтает. Так вот, таких стерв, как эта, раскулачить давно пора.

– А мы здесь же эту курочку и зажарим! – развил Валькину мысль Кирюша.

Он как представил себе жареную курятину, чуть слюной не подавился. Даже закашлялся.

– Пашка, выручай! На тебя вся надежда. – Юрик приобнял Пашку, заглянул ему в глаза. – Нас Марфа теперь к своему двору и близко не подпустит. А жрать охота – сил нет.

Елисеев молчал.

– Чего молчишь? Все понял? – Степанов испытующе посмотрел на него. – На, курни для храбрости!

– Я не курю.

– Ну как хочешь, нам больше достанется, – подвел итог переговоров Канищев, забирая у Мишки самокрутку и затягиваясь. – А если засыплешься, чур, на нас не валить. Сам выкручивайся, как хочешь. И вот еще что, – добавил он после небольшой паузы, – голову не забудь курице перво-наперво открутить, а то на все село кудахтать будет.

Валька показал руками, как нужно сворачивать курице голову, и издал при этом характерный звук, имитирующий хруст куриных позвонков.

35

Пашка медленно брел от клуба к дому и раздумывал о том, как выпутаться из скверной истории, в которую он попал: «А если поймают?.. Марфа будет орать как резаная, ворвется в дом бабушки и дедушки, опозорит их на всю Юровку. Как дальше смотреть в глаза маме, Саше и Даше, Кольше и Ваньше?.. Каждый будет называть меня вором!

Вот есть пословица: „Коготок увяз – всей птичке пропа́сть“. Какой там коготок! С ручками, с ножками!

А Валька со своей шайкой – они не успокоятся! Нет, держи карман! Если кража курицы сойдет с рук, будут подбивать на новые пакости. Жрать-то им каждый день хочется. И с крючка их уже фиг соскочишь.

А если будут угрожать, что расскажут директору, кто украл задачник?.. И пускай! Пусть даже побьют. Это не самое страшное в жизни.

Могу сам пойти к Костюхину и сказать, что это я украл. Ругать будут? Пусть! Куда лучше, чем быть на побегушках у Вальки и его подручных.

Нет уж! Фигушки! Не буду я курицам головы сворачивать!»

36

На следующий день в классе дежурили Саша и Даша Панфиловы. Пашка вызвался им помогать. Уж очень не хотелось выходить из школы и встречаться с Канищевым. Елисеев откладывал на потом окончательное объяснение с ним.

После дежурства ребята шли вместе по деревенской улице.

– Слушай, Паш, а про кого из деревенских ты говорил, что он и хотел бы ходить в школу, но не может? – спросил Саша.

– Есть тут семья Бояковых. Ваньша в пятом классе учиться должен, но ему не до уроков: весь дом на нем. Мать с утра до вечера в коровнике работает, доярка она. А он и воду носит, и дрова колет, и за младшими присматривает. У него сестренка маленькая и братик.

– Ничего себе! Пятиклассник, говоришь? – удивился Саша.

Пашка кивнул.

– Слушайте, мальчики. А давайте мы ему помогать будем! Я за детьми присмотреть могу. А вы с водой и дровами, – предложила Даша.

Пашка покачал головой:

– Не хочет он, чтоб помогали. Я уже пробовал.

– Все равно нужно что-нибудь придумать, – стояла на своем Даша.

37

Пашка все никак не мог придумать, как помириться с Кольшей. Несколько раз они сталкивались на улице, но даже не здоровались. Поэтому, когда Даша Панфилова сказала, что хочет покататься на горке, Елисеев решил первым сделать шаг к примирению и зайти к Первушину, у которого были салазки.

– Чего пришел? – хмуро поинтересовался Кольша, стоя на пороге дома и неприязненно поглядывая на Пашку.

Тот сразу же обратил внимание на впавшие щеки неудавшегося путешественника и ссадины на его лице.

– Салазки дай. Покататься, – глядя под ноги, выдавил из себя Елисеев.

– А фигу не хочешь? – Кольша сунул приятелю под нос кукиш.

– Да это не мне… – Пашка уже был не рад своей затее. – Даша Панфилова хочет покататься, а у меня санок нет.

Кольша, услышав про Дашу, сменил гнев на милость:

– Ладно. Сейчас выйду.

Было воскресенье. Кольша и Пашка, не глядя друг на друга, переминались с ноги на ногу возле клуба. Панфиловы не заставили себя долго ждать. Вместе с ними решили пойти Катя Мельникова и Настя Петракова.

– Ой, Коля, где это тебя так? – Даша прикоснулась рукой к его щеке.

– Да ладно, ерунда! – махнул рукой Кольша. – Руки-ноги целы.

– Мальчики, пойдемте скорее! – Насте не терпелось покататься на санках.

– Правда, пойдемте, а то ноги уже замерзли, – поддержала Настю Катя.

На горке было весело и шумно.

– Хочешь со мной съехать? – предложил Даше Кольша. – Садись вперед.

Саша подтолкнул салазки, и ребята вихрем понеслись вниз. Даша улыбалась и смотрела вперед широко распахнутыми глазами.

Кольша легко и быстро затащил санки наверх.

– Еще? – вопросительно посмотрел он на Дашу.

– Пусть Настя и Катя съедут. Им тоже хочется.

Потом салазки перешли к Пашке с Сашей.

Кольша с нетерпением ожидал своей очереди, чтобы снова скатиться вниз с Дашей, на которую он изредка посматривал с симпатией. Ему понравилось, что она во время спуска не визжит, как другие девчонки.

– А теперь мы с Пашей съедем? – Даша бросила беглый взгляд на Кольшу.

Тот немного растерялся, но не подал виду, что огорчен.

Даша села позади Пашки и крепко обхватила его руками. Саша с разбегу подтолкнул санки, они понеслись с горы так, что только ветер засвистел в ушах.

А Настя Петракова между тем глаз не сводила со странной «ледянки», на которой пулей в очередной раз несся вниз Васёк.

– Коля, скажи, а на чем это он катается? Из чего он эту штуку сделал?

– Как из чего? – засмеялся Первушин. – Из коровьей лепешки!

– Фу! – Настя закрыла нос ладошкой. – Так она, наверное, пахнет?

– На морозе – никакой вони! – успокоил ее Кольша. – Там еще лед сверху и снизу. По льду только на такой и кататься! Видишь, какая скорость.

Когда Даша с Пашкой поднимались с санками наверх, на горке появился внук Марфы Овсянниковой Гриньша. Рядом с ним стояли трое его приятелей…

– А! Кого я вижу! Три детдомовские крали у старухи лук украли!

– И ничего… мы… не крали! – Даша запыхалась от быстрого подъема.

Настя и Катя, не обращая внимания на деревенских мальчишек, быстро оседлали подъехавшие к ним санки и помчались с горки.

– А ничего эта девка, хоть и детдомовская! – Гриньша, глумливо улыбаясь, рассматривал Дашу.

– Она тебе не девка! – Кольша отреагировал мгновенно и подошел к нему, сжимая кулаки.

– А кто? Не бабка же! – заржал Овсянников. – Ты чего лезешь защищать приютских крыс? Втюрился, что ли?

– Сам ты втюрился! – Кольша покраснел, но быстро взял себя в руки. – Мотайте отсюда!

– Чего?! Сам вали вместе с детдомовскими в их клоповник!

Пашка и Саша встали рядом с Кольшей. Компания Овсянникова тоже подтянулась поближе к своему главарю.

– Гриньша, шел бы ты лесом, – миролюбиво предложил Пашка. – Чего привязался?

– И ты, Пашка, туда же! – Овсянников с усмешкой посмотрел на физиономию Панфилова: – Ну а ты чего сюда приперся? Мало тебе надавали? Еще хочешь?

– Одним синяком больше, одним меньше – без разницы! – озвучил свою позицию Саша.

– Забирайте свои санки – и чешите отсюда. А то морду начистим! – выдвинул ультиматум парень из команды Гриньши.

Ребята встали друг против друга. Овсянников взвешивал силы – свои и противников: четверо против троих. Но тут рядом с Пашкой, Сашей и Кольшей встала Даша:

– Хотите драться – пожалуйста. Здесь вас никто не боится.

– Смотри-ка! – Гриньша с интересом посмотрел на Дашу. – А ведь действительно – не боится. – Он повернулся к своей группе поддержки. – Девчонок мы не бьем. Ваше счастье!

– Ой, какой благородный! – Даша с иронией смотрела на Овсянникова. – Прямо плачу и рыдаю!

– Вот чего ты нарываешься, Гриньша? А? – Пашка решил, что пора заканчивать разборку. – Горка большая. Всем места хватит.

– Ладно. Вы слева катаетесь, мы справа, – обрисовал условия мирного договора Овсянников. – И на нашу территорию чур не залезать.

Катя с Настей как раз взобрались на горку, отдали санки Кольше.

– Мальчики, а можно на ваших санках разок скатиться? – неожиданно для всех обратилась к Гриньше и его компании Настя, задорно на них поглядывая. – Никогда таких не видела!

– А что? – Гриньша, польщенный нехитрой похвалой, обернулся к своим приятелям. – Прокатим девчонок?

– А давай! С ними веселее! Особенно когда в снег падаешь! – вразнобой отозвались мальчишки.

Минут через десять после выяснения отношения с Гриньшей Кольша с удивлением заметил, что Катя, которая совсем недавно воротила нос от «ледянки» Васька, пулей несется на ней с горы вниз. А еще через пару минут Настя уже хохотала во весь голос, барахтаясь в снегу с Гриньшей. Трудно было сказать, случайно ли опрокинулись санки или обормот Овсянников намеренно придал им нужное направление.

38

После катания возвращались вчетвером: Пашка, Кольша и Панфиловы. Когда подошли к дому Бояковых, ребята остановились.

– Кольша, мы к Ваньше зайдем. Ребята хотят с ним познакомиться. – Пашка будто извинялся перед другом.

– И я с вами. – Кольша даже обиделся, что его не хотят брать с собой.

Бояков очень смутился, когда к нему зашли гости.

– Здорово, Ваньша! Вот – ребята из детдома, Даша и Саша, познакомиться пришли, – представил друзей Пашка.

– Привет! Мы только что с горки. А ты почему не катаешься? – улыбнулась Даша.

– За малым и смотрю. Мамка-то на работе.

– Так бери их и айда с нами на горку! – предложил Саша.

– Фрося заболела, уже третий день кашляет. Вон она спит! – Кольша показал на кровать. – Нельзя ей на улицу.

К двери подбежал младший Петьша.

– Ой, какой симпатяга! – Даша потрепала волосы малыша. – Можно мы с ним поиграем?

– Можно! – крикнул Петьша. Он больше всех обрадовался приходу гостей. – Чур, я водить буду!

– Тогда, пока вы здесь, я за калиной для Фроси сбегаю. И рябины мороженой с боярышником принесу. Видел недалеко отсюда, там птицы еще не все ягоды склевали.

Ваньша быстро оделся, схватил корзинку и был таков.

Стоило старшему брату уйти, как почти сразу же проснулась Фрося. Ее разбудил крик братишки, который обсуждал с Дашей правила игры. Увидев незнакомых людей, девочка испугалась и заплакала. Даша взяла девчушку на руки и попыталась убаюкать, но та заходилась еще громче. Только приступы кашля на короткое время прерывали ее плач.

Саша растерянно огляделся, желая найти то, что могло бы отвлечь малышку, и вдруг заметил балалайку. Она, разумеется, была расстроена, но привести инструмент в порядок было для него делом нескольких минут.

Когда Ваньша через два часа вернулся домой, дрова были наколоты и уложены в поленницу; в доме, хотя и попахивало дымком, было тепло; самовар кипел; Саша исполнял на балалайке импровизацию на тему песни «Светит месяц», а Даша играла с Фросей и Петьшей в «Слепую курицу». Игра состояла в том, что водящий должен был с закрытыми глазами пройти от печки до стола и обратно, ничего не задев. Водил в этот момент Бояков-младший. Он старательно делал вид, что закрыл глаза ладонями, а на самом деле подсматривал в щелочки между пальцами.

– Чур, не жу́хать! – кричала Даша.

– Я и не жухаю! – хитро погладывая на нее, кричал мальчишка.

Фрося, с которой давным-давно так никто не играл, хлопала в ладоши и смеялась.

– А чего дымом-то пахнет? – все же поинтересовался Ваньша.

– Да пока мы с Пашкой дровами занимались, труба от самоварника отошла, а Даша с Сашей не сразу заметили, – прояснил ситуацию Кольша.

– Это я, когда самовар разжигал, за трубой не уследил, – поправил приятеля Саша.

А Ваньша тем временем заварил калину для сестренки, рябину для гостей и пригласил всех к столу. Мороженая ягода почти не горчила. Ребята пили рябиновый чай, и каждый из них думал о том, что давно они вот так – дружно и душевно – не сидели за домашним столом.

– А я иду домой, думаю: наверняка тут крик и плач. Подошел к двери – слышу: балалайка, и Фрося смеется. Я и забыл, когда она в последний раз смеялась. – Ваньша с благодарностью посмотрел на Дашу. – Откуда ты эту игру знаешь?

– Я много игр знаю. Мы, пока в теплушке ехали, с маленькими играли. И здесь я хожу к малышам играть в «Перейди речку», в «Самую быструю черепаху», в «Птицы летают высоко». Я всё и не упомню.

– А меня научишь? – Ваньша погладил по головке сестру.

– И меня научи! – крикнул Петьша, болтая ногами и задорно глядя на Дашу. – Я всех обыграю!

– Если будешь себя хорошо вести! – засмеялась девочка.

Ваньша, поглядывая на балалайку, спросил у Саши:

– А как ты ее наладил? Я пробовал – ничего не вышло.

– Я тебе покажу как.

– Бояка, а расскажи ребятам, как ты лису выследил, которая за хомяками охотилась, – попросил Кольша.

Ваньша засмущался. Ему вдруг показалось, что ребята над ним смеются, и ответил:

– Да ладно! Чего там! Подумаешь – лису выследил!

– Он у нас настоящий охотник. Все окрестные леса знает! – В голосе Кольши звучала гордость за друга.

– Это всё тятька. Он первый охотник в Юровке. А я так – чему успел, у него научился. Где у кого лёжка; как заячьи следы распутывать; как заходить, чтобы зверь тебя не учуял; как дробь катать, патроны делать…

Ваньша, видя, что никто и не думает над ним подтрунивать, стал рассказывать о случаях на охоте; о повадках диких зверей; о том, как они с отцом повстречали однажды медведя-шатуна. К изумлению ребят, Ваньша умел и крякать по-утиному, и изображать, как токуют глухари. Этот на первый взгляд невзрачный щуплый парнишка раскрылся ребятам с неожиданной стороны. Они увидели в нем не ребенка, а настоящего мужичка, который все умел делать, а уж о лесе и его обитателях знал больше всех их, вместе взятых.

– Я бы этому ведмедю так взрезал, что он бы из берлоги не смог вылезть! – крикнул Петьша, воинственно глядя на старшего брата.

– Ты давай штаны лучше подтяни! – осадил его пыл Кольша.

– А я и без штанов с ним бы справился! – заявил Петьша, но штаны все же подтянул.

Из гостей друзья возвращались в приподнятом настроении. Пашка был удивлен. То, что ему не удалось одному, смогли сделать вместе.

– Ребята, мы с вами, как Тимур и его команда…

Саша с Дашей, как оказалось, читали повесть Гайдара, когда она печаталась частями в «Пионерской правде» (родители эту газету до войны выписывали). А Кольша об этой книге услышал впервые.

– Тимур Гараев собрал команду из местных мальчишек, – просветил друга Пашка. – Они помогали семьям красноармейцев, ушедших на фронт, и делали это тайно.

– И называли себя тимуровцами[34], – поддержал разговор Саша. – А еще там были хулиганы, которые воровали яблоки и делали разные пакости, – вспомнил Саша. – Квакин и Фигура. Те еще обормоты.

– Слушайте, а они вам никого не напоминают? – засмеялась Даша. – Это ж вылитый Валька со своей компашкой.

– Точно! – улыбнулся Кольша. – Только эти не яблоки, а лук у Марфы Овсянниковой сперли.

Всем стало смешно и как-то легко на душе.

– А в Юровке ведь не только у Бояковых отец на фронте, – прервав веселье, вдруг посерьезнел Пашка. – Многие матери остались с малолетними детьми.

– Некоторые уже похоронки получили. Ждать им помощи не от кого… – поддержал друга Кольша.

За разговорами незаметно дошли до клуба. Остановились.

– А давайте и мы узнаем, кто из жителей Юровки нуждается в помощи, и составим список, кто над кем возьмет шефство, – предложил Саша.

– Да я и так знаю, – сказал Кольша. – Только не понимаю: зачем нужно помогать тайно и как это можно делать? Ерунда какая-то. Один помогает, а другой наблюдает, чтобы никто не увидал?

– Пойдем ко мне, я тебе книжку дам почитать, – предложил Пашка. – Она небольшая. А завтра утром встретимся… и обсудим.

– Утром я в школе буду, – вздохнул Кольша. – Эх! Разное у нас расписание, и я тут вроде как лишний.

– Значит, завтра вечером, после уроков, к тебе приду. Ты не расстраивайся, что-нибудь придумаем! Было бы желание! – обнадежил друга Пашка.

Про ссору мальчишки больше не вспоминали.

39

После того как Пашка наотрез отказался плясать под дудку Канищева, его стали задирать на каждой перемене.

Однажды, когда Елисеев получил пятерку по немецкому, Валька со свитой окружили его в закутке школьного коридора.

– Хочешь с нами учиться, Лохматый, – сиди и молчи в тряпочку, пока я не разрешу тебе рот открыть! Ты, кстати, нам еще кое-что должен. Или забыл?

– Да кто ты такой, чтоб мне указывать?! – возмутился Пашка.

– Ты что, так и не понял, кто я такой? Совсем дурак? – Канищев попытался боднуть Елисеева в переносицу.

Тот увернулся и скорее рефлекторно, чем намеренно, пнул неприятеля под коленную чашечку. Валька взвыл от боли. Такой прыти от противника он не ожидал. Канищев уже собрался пнуть Пашку, но тут между ними встала завуч. Она грозно посмотрела на драчунов.

– Елисеев, и ты тут?! – удивилась Зинаида Петровна. – А ну марш ко мне в кабинет!

Пашка стоял в кабинете завуча, глядя в пол, не решаясь поднять глаза.

– Удивил ты меня, Павел! Вот уж не думала, что у нас с твоим поведением могут возникнуть вопросы. Сын учительницы! Ты должен соответствовать.

Этого Пашка вынести уже не мог:

– Отстаньте вы от меня! Пожалуйста!

И он, к изумлению Зинаиды Петровны, не спрашивая у нее разрешения, ушел. Завуч даже рот открыла от удивления. Силилась что-то сказать, но не смогла.

В коридоре Елисеев натолкнулся на Вальку.

– Скажи спасибо Губнушке[35], – такое прозвище детдомовцы дали завучу, потому что она подкрашивала губы помадой ярко-морковного цвета, – а то я бы тебе нос набок свернул! – заявил тот.

– А тебе-то кто его поправить успел? Не Панфилов, случайно? – поинтересовался Пашка.

– Не твоего ума дело, Лохматый! Не переживай, по роже от меня ты еще схлопочешь. Можешь не сомневаться.

И Валька вразвалочку, сунув руки в карманы, отошел к двери.

Пашка понимал, что шансов одолеть Канищева в драке у него нет. Он тоже пошел на урок. Прогуливать математику у директора – себе дороже.

40

После школы Елисеев зашел к Первушину. Тот как раз при свете керосиновой лампы дочитывал «Тимура».

– Здорово они Квакина и его шоблу проучили! – вместо приветствия сказал Кольша. – Под домашний арест посадили их, паразитов. И бумагу на дверь будки, на самом видном месте, прицепили: «Здесь сидят люди, которые трусливо по ночам обирают сады мирных жителей».

Мальчишки пожали друг другу руки.

– Они там прямо игру в казаки-разбойники устроили! – Кольша засмеялся. – Тимура за бандита типа Квакина принимают, а он – ни слова в свою защиту. Потому что тайна!

– У Гайдара, кстати, есть такая повесть – «Военная тайна». Хорошая книга. Я ее в том году прочитал.

– Я вот что подумал… – Кольша подвернул фитилек керосиновой лампы, которая начала чадить. – А давай, если уж мы в разную смену учимся, у нас в селе будет две команды. Ты станешь Тимуром у детдомовцев, а я – у юровцев. Как тебе идея?

Елисеев задумался.

– Идея неплохая. Только вряд ли кто из лебедянских, кроме Панфиловых, захочет помогать деревенским. Твоя команда будет намного больше моей.

– Ну и ладно! Подумаешь – беда какая! – хмыкнул Кольша. – Главное ведь – помогать людям. А другие детдомовцы могут и потом подтянуться. Главное – начать, пример показать.

Они договорились о том, кто и кому будет помогать в ближайшие два дня, и стали прощаться, когда, уже стоя в дверях, Пашка, смущаясь, спросил:

– Ты драться умеешь?

– У нас в Юровке все мальчишки умеют драться. Здесь без этого нельзя.

– Научи меня! – попросил Пашка.

– А чего! Давай! Только смотри: не ныть, – предупредил Кольша.

Для того чтобы подтвердить серьезность своих слов, он не очень сильно, но все же чувствительно ударил друга под дых – тот охнул и согнулся пополам.

– Ты совсем, что ли? – прохрипел Пашка, когда смог разогнуться.

На следующее утро Пашка с Сашей и Дашей подошли к дому Кунгурцевых, которые в декабре получили похоронку.

Убедившись в том, что мать ушла доить коров, принялись за дело. Даша расчистила от снега дорожку от калитки до крыльца. Мальчики накололи дров. Втроем они быстро сложили их в поленницу.

Сложно передать словами, как изумилась хозяйка, когда вернулась с работы.

41

В школе Елисеев не поддавался на провокации Канищева, понимал, что еще не время сводить с ним счеты.

Каждый вечер они с Первушиным устраивали дружеские поединки. Кольша умел и любил драться. Он довольно быстро обучил Пашку нескольким простым, но действенным приемам. Елисеев оказался способным учеником, схватывал всё на лету.

Елена, заметив ссадины на лице сына, встревожилась. Тот не стал вдаваться в подробности. Сказал коротко и просто: «Тяжело в учении – легко в бою».

Пашке было действительно тяжело. Теперь по собственной инициативе он носил воду и колол дрова не только для своей семьи, но и для подшефных. От физических нагрузок парня постоянно мучил голод. Казалось бы, он уже давно к нему привык, как привыкаешь к тесноте, темноте и другим досадным бытовым неудобствам. Но теперь… уже через час после завтрака подводило живот. А вечером, если сон не мог перебить чувство голода, уснуть было сложно. Растущий детский организм требовал калорий, но о мясе можно было только мечтать.

И все же Пашка находился в куда более выгодном положении, чем детдомовцы: у деда Ивана и бабы Глаши почти всегда можно было что-нибудь перехватить и дальше «терпеть с голодными наравне». Лишь однажды за эти два месяца баба Глаша сварила курицу – на Рождество. А ребята из детдома довольствовались только той скудной пищей, которую получали в столовой.

Непросто было и жителям Юровки. Первая военная зима выдалась особенно трудной и голодной.

Елене приходилось работать в две смены; вести три предмета, два из которых преподавать ей было непривычно; готовиться к урокам; помогать свекрови по хозяйству… Но самым трудным оказалось ждать весточек от мужа и дочери. Дни проходили за днями, недели за неделями, а писем не было. Глафира Сергеевна и Иван Иванович не меньше Елены беспокоились о судьбе сына, но пытались хоть как-то успокоить невестку: убеждали, что на войне писать некогда, что полевая почта может запаздывать, что.

По вечерам Пашка отводил душу тем, что много рисовал. Дюжевой очень понравились рисунки, где он изобразил детдомовцев во время заготовки дров. А еще он написал несколько писем Фарфоровой Девочке и с нетерпением ждал ответа. От Мишки Матвеева, с которым они ехали в теплушке, писем не было.

Так прошел январь.

По селу поползли слухи о неизвестных помощниках. Кто-то выполнял тяжелую работу за оставшихся без мужей колхозниц. Даже директор школы после политинформации сказал о том, что в деревне создано тимуровское движение, чему он очень рад. Что он гордится ребятами, которые помогают жителям Юровки и не хвастают этим.

42

Драку, если она назрела, можно отложить, но вовсе избежать ее невозможно. Это закон. И его ни отменить, ни обойти, ни объехать нельзя.

Схватка между Пашкой и Валькой состоялась в самом конце января. Ей предшествовали очень важные события.

Как-то Канищев со своими приятелями курил в бывшей школьной котельной. Помещение это уже давно не использовали. Дверь забили гвоздями. Однако для Вальки попасть внутрь было делом пустяковым. Курили они здесь уже не в первый раз. Сначала ставили «на атасе» кого-нибудь из мальчишек помельче, которым за службу милостиво разрешали докурить бычок. Но со временем курильщики потеряли страх и «часовых» оставлять у дверей перестали.

Каково же было изумление подростков, когда в самый разгар перекура дверь внезапно открылась и на пороге котельной возникла завуч.

– Какая приятная встреча! – Зинаида Петровна расцвела в притворной «морковной» улыбке. – Какие люди! Канищев, Беззубцев, Степанов, Ипатов! Вся гвардия в сборе. – И сразу же резко сменила тон: – После уроков с нетерпением жду вас у себя в кабинете. А сейчас марш отсюда! И окурки погасите, а то еще пожар устроите.

Она придала последнему из уходящих – им оказался Кирюша – значительное ускорение – Беззубцев еле устоял на ногах.

Завуч тут же доложила об этом случае директору. Тот взял молоток, гвозди и пошел забивать дверь. К немалому своему удивлению, в обгоревших клочках бумаги от самокруток Матвей Семёнович узнал пропавший сборник контрольных работ для шестого класса.

Разговор с директором у парней состоялся серьезный. Валька, Юрик и Мишка сопели и молчали, глядя кто в сторону, кто себе под ноги. Кирюша пытался включить дурачка: дескать, идем – видим, книжонка какая-то рваная валяется в ведре у уборщицы. Непорядок! Вот и решили: зачем добру пропадать…

Пашку они не выдали. Директор россказням Беззубцева, разумеется, не поверил. Оставил всех четверых после уроков и заставил записывать условия задач и уравнений под диктовку, чтобы восстановить испорченные страницы. Обнаружив ошибку, вынуждал переписывать всё заново.

В тот раз Валька решил, что завуч их застукала случайно: запах курева почувствовала или увидела, как они гуськом заходят в бывшую котельную. Но второе происшествие, которое случилось уже через несколько дней, заставило Канищева всерьез задуматься.

Зинаида Петровна увидела в ящике своего стола дохлую крысу, упала в обморок. Директор, придя, взял крысу за хвост и выбросил в окошко, а потом с большим трудом привел завуча в чувство. Разумеется, решил строго наказать виновных.

На следующий день он вызвал Канищева и компанию к себе в кабинет и заявил, что ему прекрасно известно, кто совершил эту пакость.

Нашкодившие детдомовцы начали было отпираться, но директор – человек опытный – не оставил им никаких шансов, рассказав в точности (словно сам присутствовал при этом), как было дело. Как поймали крысу, а потом прихлопнули ее камнем. Как открыли замок в кабинет школьного начальства.

Пришлось сознаться.

Если в первый раз все ограничилось нравоучениями и переписыванием заданий по математике, то теперь директор заставил провинившихся, во-первых, извиниться перед Зинаидой Петровной, а во-вторых, вымыть полы в классах и в коридорах. Весть о том, что Канищев ползал на коленях и мыл пол, быстро облетела всю школу. Валька затаил злобу. Стало ясно: кто-то «стучит». Но кто? Свои? Детдомовцы? Вряд ли!

И вдруг Степанова осенило: а ведь у Немки и Лохматого фамилии-то одинаковые! «Уж не учительский ли он сынок?» – задумался Валька и велел срочно это выяснить.

Мишка едва дождался, когда Елена Константиновна выйдет из школы, и увязался за ней. Но держался поодаль – так, чтобы учительница его не заметила.

После окончания уборки школы Канищев с Юриком и Кирюшей сидели на своем излюбленном месте в овражке и курили, подбрасывая ветки в костерок.

– Точняк, Конь, Немка – мамаша Елисеева! – выпалил Мишка, едва приблизившись к костру. – В одном доме живут. Я под окном стоял и своими ушами слышал, как Лохматый ее мамой называл.

– Не зря он с нами в одном классе учиться стал! Стукача к нам пристроили, – ухмыльнулся Кирюша. – Даже постригся наголо, гад, чтобы не выделяться.

Было решено проучить Пашку. И проучить серьезно.

43

После уроков Елисеев вышел из школы один. Он был в хорошем настроении: сегодня впервые получил по математике пятерку. Матвей Семёнович был учителем требовательным и строгим, хорошими отметками не разбрасывался. За все время, пока Пашка учился у Костюхина, в их классе он поставил всего две оценки «отлично» – Саше Панфилову.

Солнце уже село, но светила луна.

У выхода Пашку поджидал Беззубцев.

– Валька поговорить с тобой хочет, – без долгих предисловий заявил он.

– Пошли! – Сердце Пашки отчаянно заколотилось в груди: «Что на этот раз Канищев задумал? Что ему от меня надо?»

Конь вместе с Мухомором и Буратино ждали их за школой, с той стороны, где не было окон.

– Ну, чего надо? – Пашке хотелось казаться равнодушным.

– Отойдем.

Канищев направился в сторону ближайшего перелеска. Елисеев – за ним. Беззубцев, Степанов и Ипатов шли сзади.

– Догадываешься, по какому поводу мы здесь собрались? – начал разговор Валька, останавливаясь на просеке.

– Если вы насчет курицы Марфы Овсянниковой, так я в эти игры не играю. Вам надо – сами ловите и башку ей откручивайте.

– Ты нам зубы курицей не заговаривай! – подключился к дискуссии Мишка.

– А что это вы всей кодлой пришли? Я думал, у нас с тобой, Конь, будет мужской разговор, один на один.

– Почему всей кодлой, спрашиваешь? – Канищев криво усмехнулся. – Потому что это дело, Лохматый, всех нас касается.

– Ты что ж думаешь, если мать у тебя учительница, тебе ничего не будет? – вступил в разговор Кирюша.

– При чем тут моя мать? Говорите, что вам от меня надо!

– А мы тут между собой решили, что ты у нас стукачок, – расставил точки над «i» Валька.

Пашка ожидал чего угодно, но только не этого.

– Что мы курим, кто-то настучал, – это раз. Откуда крыса в столе у Губнушки оказалась – это два. Третьего раза не будет.

– Какая крыса? – Пашка силился понять, о чем идет речь.

– Обыкновенная. Серая такая! С хвостом! – захихикал Беззубцев.

Пашка опешил: до такой степени обвинение в стукачестве было невероятным, чудовищным, диким, что он пропустил хук с левой от Канищева. Но уроки Кольши не пропали даром.

Хотя удар был чувствительным, Пашка сразу же ответил. Справа. В челюсть.

Канищев оторопел от неожиданности. Потрогал рукой скулу – на месте ли? Он был абсолютно уверен в том, что Елисеев – легкая добыча, с которой он расправится безо всяких проблем.

Валька, боец опытный, пришел в себя быстро и стал наносить удары с обеих рук. Пашке удалось увернуться от нескольких, однако часть их все же достигла цели. Но и Канищев пропустил очень чувствительный апперкот – в правый бок. Валька ойкнул, схватился за больное место.

– Смотри-ка, а Лохматый-то у нас, оказывается, боксом занимался! – оценил Пашкины маневры Мишка. – Умеет!

Канищев сбросил с себя пальто в снег: драка приобретала неожиданный поворот. Его примеру последовал и Елисеев. Ипатов, стоявший ближе всех, наклонился и подобрал какой-то предмет, выпавший из Пашкиного кармана.

Валька попытался ударить противника ногой, но поскользнулся, снова заработал обеими руками. Один из ударов – в лицо – оказался для Пашки особенно чувствителен. Глаз его стал быстро заплывать. Валька решил, что добить противника теперь будет несложно. И тут Елисеев – совершенно неожиданно (откуда только силы взялись!) – врезал своему сопернику справа – прямо в переносицу (Кольша объяснял Пашке, что в ближнем бою бить нужно именно так).

Канищев схватился за нос, замычал: видимо, Елисеев попал в его болевую точку. Закричал:

– Бейте его, гада!

Сзади к Елисееву подскочил Беззубцев, встал на четвереньки. Степанов изо всех сил толкнул Пашку в грудь, и тот, перелетев через Кирюшу, упал в снег.

Подняться ему не дали – начали пинать ногами. То, что детдомовцы были обуты в валенки, немного смягчало удары. Пашка старался закрыть лицо руками, но это мало помогало.

Только Юрик Ипатов изо всей этой компании в избиении не участвовал, но и не вмешивался. Просто стоял в стороне.

Когда Пашка очнулся, было совсем темно: луна зашла за тучи. Сплюнул в снег сгусток крови. С трудом приподнялся, нашел свое пальто и, кое-как нацепив его на себя, пошел, шатаясь, к дому. Около калитки его встретила почтальонша, Клавдия Ниловна. Она не заметила в темноте, что Пашка весь в крови.

– Вам письмо!

Пашка почти механически взял прямоугольный конверт и открыл калитку. Трезор бросился ластиться, но мальчишка, к недоумению пса, молча прошел мимо, не заметив его.

Дома никого не было.

Елисеев вошел в горницу, положил письмо в первую попавшуюся книгу и лег, не раздеваясь, лицом к стене.

Когда часа через полтора домой вернулась бабушка Глаша, Пашка так и спал одетый. Она удивилась, стала тормошить его. Когда внук повернулся, Глафира Сергеевна ахнула: под глазами внука налились здоровенные синяки, глаза превратились в щелочки, губы были разбиты в кровь.

– Господи! Это кто ж тебя так разукрасил?! – всплеснула она руками.

– Я не видел. Темно было, – еле произнес он.

Глафира Сергеевна бережно протерла его лицо мокрой тряпкой, сделала примочки, и вскоре он заснул.

Ночью Пашка метался во сне, кричал что-то бессвязное. Елена смогла разобрать только: «Не стучал я ни на кого!.. Не стучал!» Она всю ночь не отходила от сына, поправляла одеяло, подносила к его губам воду. Пашку колотил озноб, тело его горело.

Ольга Васильевна, врач из детдома, за которой ни свет ни заря побежала бабушка Глаша, осмотрев и прослушав больного, сразу поставила диагноз:

– Воспаление легких. Это опасно. Хорошо бы его в больницу, но по такому морозу я не решусь. Лекарств у меня на первое время хватит.

Для семьи Елисеевых наступили тревожные дни. Пашку растирали медвежьим жиром, поили из ложечки теплым молоком. Пашка захлебывался кашлем, который особенно донимал его по ночам; на короткое время приходил в себя – и сразу же снова проваливался в забытье.

Сны его были об одном и том же.

«Стукачок! – кричал Валька, показывая на него пальцем. – Бейте его!»

Ему вторили Мишка и Кирюша:

«Фискал! Доносчик!»

Пашка пытался ответить им, силился крикнуть что-то в свое оправдание…

Каждый раз после такого сна он просыпался весь в поту, с бешено колотящимся сердцем.

Канищев и компания после того, как узнали о болезни Пашки, не на шутку струхнули и со дня на день ждали приезда в Юровку милиции. Понимали, что дело нешуточное: помрет Елисеев – всех причастных к избиению пересажают. Но день проходил за днем, а их никто не трогал.

Стало понятно: Пашка никого не выдал.

44

Охотнее всего детдомовцы ходили на уроки военного дела. Особенно нравилась им практическая часть этих занятий. Матвей Семёнович учил ребят ходить строем, ползать по-пластунски, бросать гранату.

Во время урока, когда ребята из шестого класса разбирали винтовку Мосина образца 1891/1930 годов, директор вынужден был на пару минут отлучиться из кабинета. А когда вернулся, застал такую картину.

Валька, наставив дуло на Сашу Панфилова, цедил сквозь зубы:

– Ну что, фашистская морда, боишься? Пристрелю тебя сейчас, как собаку.

– Отставить! – Костюхин выхватил винтовку у Вальки из рук.

– Это же шутка! Она не заряжена! – усмехнулся Валька.

– Хороши шутки! – Директор положил оружие на стол. – Слышал, Валентин, такую поговорку: «Незаряженное ружье раз в год стреляет»? Правильная, кстати, поговорка! Тот, кто ее придумал, знал, о чем говорит.

– Да неправда это! Как она выстрелит, если там пули нет!

– В общем, так, – подвел итог происшествию Матвей Семёнович, – от практических занятий по военному делу я тебя с сегодняшнего дня отстраняю.

Канищев затаил на директора злобу.

45

Компания Вальки нашла новое место для курения – на чердаке школы, благо табак еще был.

Юрик Ипатов поочередно давал каждому прикуривать, щелкая зажигалкой.

– Хорошая вещь! – оценил ее Канищев. – Где спер, Мухомор?

– Где спер, там ее уж нет!

– Давай меняться, – предложил Валька, вынимая из кармана складной нож.

– Нашел дурака! – хохотнул Юрик.

– Как хочешь. Только потом не плачь, что у тебя ее увели.

– Это мы еще посмотрим, Конь, кто у кого что уведет, – равнодушно ответил Ипатов.

Вечером того же дня Валька обнаружил, что забыл в школе кисет с остатками – на одну-две самокрутки – табака. Он взял с собой свечной фонарик, который прихватил еще в вагоне-теплушке, и отправился на поиски пропажи, по дороге раздумывая, как проникнуть в школу. На его счастье, дверь оказалась не заперта. Канищев быстро нашел кисет (как Валька и предполагал, оставил он его на чердаке) и уже собрался было уходить, как заметил полоску света, выбивавшуюся из-под двери кабинета директора на втором этаже, а в дверном замке – торчащий ключ. Недолго думая, он потихоньку запер дверь и на цыпочках вышел из школы. Никому об этом происшествии он не рассказал.

Матвей Семёнович в тот вечер засиделся в школе допоздна: оформлял отчеты, касающиеся Лебедянского детского дома. Он терпеть не мог эту бумажную волокиту, которая отнимала кучу времени и сил, но хочешь не хочешь – а заниматься ей приходилось.

Уже за полночь он с облегчением закрыл папку, оделся и пошел к двери. Привычно толкнул ее плечом. Дверь не поддалась. Он взялся за ручку, подергал – тот же эффект. Посмотрел на часы. До шести утра – времени прихода истопника – оставалось пять с половиной часов.

46

Следующее утро в школе началось как обычно. Директор зачитал последние сводки с фронтов. Ребята разошлись по классам.

То же – и во вторую смену.

А Канищев с утра не находил себе места. С трудом дождался начала уроков. Однако в школе, когда он туда пришел, было на удивление тихо. Этот учебный день у детдомовских ребят проходил так, будто ночью ничего не произошло. На последнем уроке в шестом классе по расписанию была математика. И этот урок прошел как обычно. Отличался от других он, пожалуй, только тем, что Канищев сидел на своей камчатке на редкость тихо.

Когда прозвенел звонок с урока, Валька выдохнул с облегчением: «Пронесло!»

Он уже выходил из класса, когда услышал:

– Канищев, зайди ко мне в кабинет.

Матвей Семёнович Костюхин произнес эту фразу спокойно, негромко, почти равнодушно.

Мишка с Юриком решили подождать Вальку, но тот буркнул:

– Мотайте отсюда.

Как только Канищев переступил порог кабинета директора, тот запер дверь, а ключ положил в карман.

– Что, Канищев, войну решил мне объявить? – Матвей Семёнович посмотрел в глаза ученику.

– Какую еще войну? – Валька отвел взгляд.

– Не придуривайся. Ты прекрасно знаешь какую. – Костюхин прошелся вперед и назад по кабинету. – Так вот, Валентин, имей в виду: у меня за плечами две войны: империалистическая и Гражданская. В атаку столько раз ходил, что тебе и не снилось. И в окопах ночевать приходилось под бомбежкой – осенью под дождём и зимой в лютый мороз… Это тебе не в запертом кабинете ночь переждать. «Гулял по Уралу Чапаев-герой…» И как умирают люди – и друзья, и враги – сколько раз видел. И сам чудом остался жив. – Говорил он со своим учеником спокойно, не повышая голоса. Как гвозди вколачивал.

Канищев, низко опустив голову, смотрел в пол.

– Пять ранений имею. Три из них тяжелые. Потому и комиссовали меня после Гражданской вчистую. Просился летом на фронт. Решили, что здесь я нужнее. – Директор сел за стол, побарабанил по нему пальцами. – Ты в глаза мне смотри. Чего в пол уставился?

Валька попытался поднять голову – и снова опустил ее: слишком тяжела она была.

– Затевая войну, нужно хотя бы примерно представлять, есть ли у тебя возможность победить. Так вот, Канищев, заруби себе на носу: шансов на победу у тебя нет. Никаких. Даже не надейся. Я всех вас, гавриков, насквозь вижу. – Директор встал из-за стола. – Можешь идти.

Валька поднялся, вздохнул и произнес:

– Я все понял.

На вопрос Мишки Степанова: «Что от тебя хотел Басалыга?» – Канищев ничего не ответил. А вечером, перед сном, сказал:

– Зря мы Лохматого били. Не стучал он.

– А кто ж тогда директору про нас разбалтывал?

– Никто. Сам все понял. Он всех нас как облупленных.

47

Первой, после того как бабушка Глаша разрешила его навещать, к Пашке пришла Даша Панфилова. Увидев синяки, пусть и изрядно побледневшие и пожелтевшие, она сразу поняла, что к чему.

– Кто это тебя? Канищев?

– Не знаю: сзади напали! – привычно соврал Пашка.

– А почему всё лицо «разрисовали»? Сзади так не получится.

– Это уже когда я упал, добивали. В общем, темно было.

Елисеев явно не хотел отвечать на ее вопросы.

– Эх, не умеешь ты, Пашка, врать! – сказала она, тряхнув волосами.

Даша посидела еще немного.

– В нашей тимуровской команде уже пять человек. Саша, я, Катя, Настя и Никита. Конечно, тебя не хватает. Но ты не переживай, мы это дело не бросим. Вчера утром к Бояковым ходили.

– Петьша все такой же горластый? – улыбнулся Пашка.

– Да! Командир растет. А с Фросей мы еще несколько игр разучили. Она, как увидит, что я пришла, сразу бежит обниматься.

Даша помолчала. Потом, видимо решив, что время посещения больного закончено, вдруг засобиралась.

– Не хватает нам тебя! Возвращайся поскорее, ладно?

– Постараюсь, – пообещал Пашка. – Мне самому здесь валяться нет никакой охоты.

Уходя, Даша наклонилась и поцеловала его в щеку.

Пашка опешил. Мимолетный поцелуй ожег. Раньше девочки его не целовали.

Через несколько дней пришло письмо из Шадринска. Люба, встревоженная тем, что от Пашки нет известий, спрашивала, почему он так долго молчит.

Елисеев как мог успокоил ее, вскользь упомянул о своей болезни. О потасовке с Канищевым и его компанией, разумеется, в письме не было ни слова.

Узнав, что Дашу пустили к больному, в дом к Елисеевым потянулись и деревенские ребята. Ваньша принес гроздья мороженой рябины: «Полезно!»

Пришел Кольша Первушин. Сразу же с порога сообщил:

– Собрал я команду тимуровцев из наших, деревенских. Пока вместе со мной четверо. Мы уже и работать начали. Есть карандаш и бумага?

– Зачем тебе?

– Это чтобы мы не путали с детдомовскими, кто кому помогать будет. Вчера вон к Деевым сначала из детдома ребята приходили, а потом мы заявились. Представляешь? – Кольша засмеялся. – Пришли – а там уже все сделано. А у Лапшиных три дня никого не было.

– На, держи! – Пашка протянул Первушину лист, выдранный из тетради в клетку, и простой карандаш. – Молодцы, что взялись. Давай начнем с тех семей, где только матери с маленькими детьми.

Несколько раз приходил Саша Панфилов, передавал привет от других детдомовцев. Рассказал, как они искали и нашли заблудившегося в лесу малыша – Егоршу Деева. Он был дома один, увидел, что ягненок убежал со двора – калитку забыли закрыть, – и бросился его догонять. Мать вернулась, видит – дверь нараспашку, дома холодно, а сына нигде нет.

Глафира Сергеевна после прихода очередного посетителя в шутку предложила ввести часы и дни посещения заболевшего внука и вывесить «расписание» на их входной двери.

48

В воскресенье, 22 февраля, Пашка проснулся и почувствовал, что почти здоров. Сел на постели, с хрустом потянулся. К нему подошла мать, погладила по голове, прикоснулась ко лбу:

– Долго ты болел, отстал. Придется нагонять. Ну да ничего, справимся.

Пашка взял с этажерки томик рассказов Тургенева – из него выпало письмо.

– Как я мог забыть?! Представляешь, мам, от Нади пришло письмо – как раз тем вечером, когда я заболел. Почтальонша мне его отдала, а я в книгу сунул.

Елена схватила конверт, торопливо распечатала… На стол выпали два листка. Один был исписан Надиной рукой, а второй – казенный бланк.

Пашка никогда не видел у мамы такого выражения лица. Оно как будто окаменело. Он взял оба листка из ее рук. Начал читать.

Надя писала о том, что, получив «извещение по форме № 4»[36], она пошла в Московский комиссариат, пыталась узнать там хоть что-то об отце, но ничего выяснить не смогла.

В избу вошли бабушка и дед.

– От кого, от Коли? – спросила с надеждой и тревогой Глафира Сергеевна, увидев письмо в руках внука.

Пашка, не в силах ничего ответить, протянул ей казенный бланк.

У бабушки подкосились ноги. Дед поддержал ее, усадил на скамейку. Стал читать сам.

И тут Елена стала заваливаться на бок, прижимая руку к сердцу. Пашка с дедом уложили ее в кровать. Дед побежал за врачом.

– Аритмия, слабый пульс. ЭКГ обязательно нужно сделать. – Врач дала Елене таблетку. – Рассосете, и вам станет легче.

– Спасибо. Мне уже легче, – тихо сказала Елена. – Это от шока.

– Скажите, с вами такое уже было? – спросила ее доктор.

– Да. Когда увидела избитого сына, думала – сердце выскочит. Но потом отпустило. А сейчас вот новая беда.

– Я вам сочувствую. Но и к себе нельзя наплевательски относиться. Видите ли, сердечные заболевания сами по себе не проходят. Это не простуда. Так что при первой возможности вам обязательно нужно показаться кардиологу. А пока постельный режим.

Елена кивнула. Но как только дверь за врачом закрылась, встала, взяла карандаш и бумагу и стала писать письмо дочери.

Иван Иванович, бабушка и Пашка сидели у печки.

– Дед, а «пропал без вести» – это значит погиб?

– Может, и ошибка какая. По-всякому бывает.

– Вот что, Иван. – Глафира Сергеевна пристально посмотрела на мужа. – Полезай-ка ты на чердак.

– Это зачем? – удивился ее муж.

– Хватит нам на пустой красный угол креститься. Доставай божницу.

– Да позабыл я давно все молитвы!

– Ты, старый, позабыл, а душа помнит. Молиться будем, чтобы Господь послал нам весточку о сыне.

С этого дня Пашка все чаще стал замечать, что бабушка молится. До его слуха долетали фразы из незнакомых ему молитв. «Пресвятая Владычице моя Богородице, святыми Твоими и всесильными мольбами…» – шептала бабушка Глаша, стоя на коленях перед иконами, и клала земные поклоны.

49

Елисеевы продолжали верить, что Николай жив. Как верили в лучшее и жители Юровки, когда получали похоронки или известия о том, что их родные – отец, брат, муж или жених – пропали без вести.

В их селе в конце ноября одна женщина получила на мужа похоронку, а через неделю пришло от него письмо из госпиталя. Все его товарищи погибли, а ему, хотя и раненому, чудом удалось выжить.

Письмо это читали всем миром. Читали и надеялись, что и в их жизни произойдет чудо.

50

Не проходило дня, чтобы Пашка не думал о том, сможет ли он теперь учиться в классе, где его считают доносчиком. Это было куда страшнее, чем «маменькин сынок». Отвратительнее обвинения в стукачестве не могло быть ничего! Он понимал, что отмыться от этой грязи ему будет очень непросто, а доказать Вальке и его компании, что он не виновен, не удастся: они и слушать не станут. Да и унизительно это как-то – оправдываться. Не просить же директора школы и завуча подтвердить, что не он ходил доносить на Канищева!

Пашка измучился, пытаясь понять, что делать. Советоваться с матерью или с ребятами он и не думал. Понимал: тем самым выдаст напавших на него.

Через день после того, как Пашка обнаружил злосчастное письмо Нади, к нему явился Юрик Ипатов. Глядя в пол, сказал:

– Ребята просили передать, что мы ошиблись, приняв тебя за доносчика. Просим нас простить.

– Ладно. Чего там… – У Пашки ком встал в горле. Он заморгал, с трудом сдерживая слезы. Сказать, что с Пашкиных плеч свалился тяжелый груз, – значит не сказать ничего. Он вдохнул полной грудью и… впервые за долгое время засмеялся. Юрик тоже заразился его весельем.

Он вынул из кармана зажигалку.

– На! Ты уронил, когда с Конем дрался, а я подобрал. Вещь!

Ипатов вздохнул. Было видно, как ему непросто расставаться с ней.

– Спасибо, Юрик!

– А здо́рово ты Коня приложил! Я тебя зауважал!

Идя к Пашке, Юрик Ипатов и не надеялся, что тот их простит. Однако не мог не извиниться. Понимал: кроме него, никто из компании Канищева этого не сделает. А Елисеев. Он не только простил, но даже поблагодарил. Надо же! И на душе от этого стало сразу так легко. И тепло.

Наталия Васильевна Ермакова родилась в Москве. После окончания пединститута работала учителем физики и писала пьесы для школьного театра. Так увлеклась этим занятием, что пошла учиться в Киношколу А. Н. Митты на сценариста. Несколько лет создавала сценарии для сериалов, но мечтала о своем полнометражном фильме.

Сценарий «Я слышу тебя» – о том, как подросток нашел способ общения с аутичной девочкой и помог ей выбраться из внутреннего лабиринта, – стал победителем Х Международного кинофестиваля «Лучезарный ангел» в номинации «За лучший сценарий». До съемок фильма, однако, дело не дошло. Но нет худа без добра: на свет появилась повесть «Я слышу тебя» (в соавторстве с С. Л. Штильманом), изданная в 2021 году.

До этого вместе с Дмитрием Ермаковым написали роман «Площадь мужества» (серия «Вселенная „Метро 2033“»), который вышел в 2018 году.

В соавторстве с Сергеем Штильманом написана повесть «А я останусь!» (2024), которая стала лауреатом VIII Международного конкурса имени Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков.

Сергей Леонидович Штильман родился в Москве, в Замоскворечье, в коммунальной квартире на Раушской набережной, в доме, построенном в конце XVIII века, окна которого выходили на Москву-реку и Кремль. Учился узнавать время по часам на Спасской башне, стоя на широком подоконнике и глядя в окно. Первое стихотворение написал в 13 лет. Ходил в литературную студию, где познакомился с такими же, как и он сам, молодыми поэтами. Мечтал учиться в Литературном институте имени А. М. Горького, но туда в середине 1970-х годов поступить было крайне сложно. Однако жизни без литературы уже не мыслил, поэтому поступил в пединститут на филологический факультет. Окончив его, 28 лет учил детей литературе и русскому языку в различных московских школах.

В 2002 году вступил в Союз писателей города Москвы. Издал четыре стихотворных сборника. В 2022 году стал победителем третьей Открытой поэтической премии имени А. Фета за сборник стихотворений «Пока растет трава».

Прозу стал писать лет двадцать тому назад. В свет вышли три книги: «Терра инкогнита», «Я слышу тебя» и «А я останусь!» (последние две написаны в соавторстве с Наталией Ермаковой).

Сергей Штильман – лауреат премии имени Э. Т А. Гофмана (2025) и победитель Пятого конкурса «Иду на грозу» в номинации «Проза о педагогике» (2026).

Нина Михайловна Курбанова окончила Московский государственный академический художественный институт имени В. И. Сурикова. В 2013 году была награждена медалью Академии художеств за успехи в учебе. Участник выставки «Художник и книга-2015». Победитель конкурса творческих работ, приуроченного к 125-летнему юбилею М. А. Булгакова.

Преподавала на курсах профессиональной переподготовки при МГАХИ имени В. И. Сурикова. Сейчас активно сотрудничает со многими издательствами.

В издательстве «Детская литература» она проиллюстрировала более двух десятков книг. Среди них – произведения классиков и современных писателей.