Когда Богдан Трунов играет на балалайке, он не думает ни о чем, кроме как о самой игре. Вот, к примеру, бряцание. Кисть должна двигаться без напряжения, плавно. Важно помнить о том, чтобы вовремя зажать указательный палец между большим и средним, а потом мякишем пальца, но ни в коем случае не ногтем, ударять по струне то вниз, то вверх. Не просто ударять, как будто даешь щелбан, а так, будто стряхиваешь ртуть в градуснике. У Богдана этот самый зажим и не получается. Нет, зажать как раз получается, а разжать и мягко стряхнуть ртуть – не совсем.

А когда ложится спать, то накатывает такое…

Сначала он бежит. Голова не покрыта, куртка нараспашку, ноги вязнут в снегу. Ветер завывает, снег кружит, завивает воронкой. Потом наберет снегу побольше да и бросит его прямо в лицо. Богдан проведет мокрой варежкой по разгоряченному лицу, смахнет липкий снег и дальше бежит. Впереди маячит темная фигура, Богдан кричит:

«Папа, папа!»

Ответа нет, а может быть, его просто не слышно, фигура отца все дальше и дальше… Вот она останавливается, разворачивается, сейчас махнет Богдану… нет, стремительно удаляется. Снег нарастает, крупные хлопья залепляют глаза, уши, шею, забираются за воротник куртки, забиваются в короткие сапожки.

«Папа!» – кричит Богдан что есть мочи.

Кажется, небо опрокинуло на землю свои зимние запасы и тщательно перемешивает их в крутую снежную кашу. А потом чья-то невидимая рука кормит Богдана ледяной, колючей кашей. Он давится этим мерзким месивом, выплевывает, но рука не унимается, пихает кашу и в рот, и в нос. Под ногами – снежные вязкие барханы. Ноги вязнут, вязнут руки, и передвигаться становится невозможно…

В актовом зале Семёновского дома-интерната полным ходом идет репетиция ансамбля с говорящим названием «Три струны».

Богдан Турнов уже второй год осваивает приму – о, ее не каждому доверят, уж поверьте. Она же самый главный инструмент в ансамбле – это вам любой музыкант скажет. Балалайка-прима обладает такими техническими возможностями! Тремоло, пиццикато, глиссандо, вибрато. Ну и бряцание, конечно. Бряцание – основной прием игры на балалайке, но не каждый сможет так сбряцать, чтоб за живое задеть. А Богдан Турнов научился, почти научился. Игорь Леонидович – дирижер, он же художественный руководитель балалаечников – сказал, что у Богдана зажим крепкий, оттого в звучании мягкости чуть-чуть не хватает. Но сольную партию в русской народной «Светит месяц, светит ясный…» ему доверил. А кому ж ее можно доверить, если не Богдану? Соло хоть и маленькое, всего-то на пять секунд во втором куплете и две секунды в финале, но ответственное. На региональном слете балалаечников выступать – это вам не шуточки! Богдан старается, в любую свободную минуту садится зажим расслаблять. Со своей примой он не расстается никогда, ну разве что на футбол не берет.

Дверь актового зала распахнулась, и музыканты увидели Митька из пятого класса. Митя Кравков – малорослый субтильный парнишка, которого так и звали – «недокормыш» – за вечно голодный взгляд. Поварихи – те старались порцию с походом положить. Старшие ребята тоже не скупились. Кто котлету прибережет, кто кусман белого ноздреватого хлеба – Митёк ничем не побрезгует. Но, как говорится, «не в коня корм»: Кравков оставался худеньким, почти прозрачным пацаненком.

Запыхавшийся Митёк несколько раз помахал беспалой рукой. Музыканты, не переставая играть, стали шушукаться и переглядываться, пытаясь понять, к кому обращены эти призывные знаки. Игорь Леонидович постучал дирижерской палочкой о пюпитр и развернулся к входной двери:

– В Доме пожар? Нет? За тобой гонится стадо разъяренных бизонов? Парад летающих тарелок у нашего крыльца? Кравков, ты задерживаешь целый коллектив.

– Там это… Богдаху к директору, – едва отдышавшись, выговорил Митёк охрипшим голосом.

– А где твое «здравствуйте», Кравков?

– Здравствуйте, Игорь Леонидыч!

– Так, так, так… А со всеми ты поздороваться не хочешь?

– Не хочу. То есть это… хочу.

– Тогда закрой дверь с той стороны, постучись, прежде чем войти, а войдя, поздоровайся.

– Здравствуйте! – выйдя и вновь войдя в дверь актового зала, сказал Митёк. Он не мог стоять спокойно, постоянно теребил напуск рубашки и переминался с ноги на ногу. Было видно, что ему хочется поскорее покончить с этим ритуалом и снова куда-то бежать. – Там Богдаху директор вызывает.

– Так, так, так, Кравков. – Игорь Леонидович внимательно посмотрел на часы. – Ты у нас занял семь минут и двадцать одну секунду. Заметь, драгоценных семь минут и не менее драгоценную двадцать одну секунду! Но мы, во всяком случае я, до сих пор не понял какой такой Богдаха срочно понадобился нашему глубокоуважаемому директору. – Игорь Леонидович снова посмотрел на часы. – Восемь минут и пять с половиной драгоценнейших секунд.

– Хм, какой? Богдан Турнов, какой же еще.

– Ах, во-от оно что-о, – пропел Игорь Леонидович, – Турно-ов! Всем нужен Турнов: директору нужен Турнов, тебе нужен Турнов, нам нужен Турнов. Без Турнова дела не делаются. Так что, дети мои, перерыв! Через десять минут желаю видеть всех за инструментами. Турнов, голубчик, поторопись, пожалуйста!

Игорь Леонидович трепетно относился к своему любимому детищу – ансамблю «Три струны». Не любил пропусков и опозданий. Ревновал, когда «его голубчики» бросали увлечение музыкой. Ему страшно не нравилось, когда музыканты уходили не только из ансамбля, но из Дома – навсегда. Что ж, ребята подрастали, выходили во взрослую жизнь, менялся состав, но семь стареньких балалаек были всегда в строю. Больших вершин им покорять не приходилось, но однажды посчастливилось играть на конкурсе в самой Москве. Именно там два года назад ансамбль пополнился примой. А Богдан Турнов стал первым солистом «Трех струн».

Митёк бежал впереди, размахивая культей и подгоняя нерасторопного Богдана:

– Давай скорей! Директор велел срочно, а времени уже прошло ой-ей-ей сколько.

– Иди уже, – огрызнулся Богдан, – сам дорогу знаю. Ну чего увязался?

– Меня послали, я тебя и приведу.

– Ну как хочешь. Может, скажешь, чего ему надо?

– Не, не знаю. Сказал: срочно.

– Вот заладил – «срочно да срочно». Иду я, иду.

Богдан робко постучал в косяк директорской двери и, не услышав ответа, хотел было ретироваться, как дверь открылась.

– А, Турнов! Давай, давай, разговор у меня к тебе серьезный. Собирайся, Богдашенька, в Москву поедешь.

– В Москву, прямо сейчас?

– Ну зачем сейчас – завтра. Вот… – Директор, круглый как колобок, невысокого роста мужчина, помахал билетом на поезд перед лицом Богдана. – Смотри.

– Так я один поеду на конкурс?

– Что значит, один? Не один, конечно, с воспитателем. У нас, знаешь ли, порядки имеются, да и маловат ты еще. Сколько тебе? Пятнадцать?

– Скоро шестнадцать, – не без чувства гордости произнес Богдан, – в декабре.

– Совсем взрослый стал, а вроде недавно мальчишечкой несмышленым был. Молодец! Глядишь, скоро упорхнешь от нас – и поминай как звали. А мы и не против. Широкой дороги тебе, сынок. – Директор замялся, подбирая слова и боясь сказать лишнее. – Только не на конкурс. Тут, понимаешь, сынок, другое. Совсем другое…

Голос был еле слышен, так как он отвернулся к окну и что-то, ведомое только ему, царапал ногтем на стекле.

– Не понимаю. Куда? Зачем? Балалайку-то брать?

– А? Что? Балалайку? Она тебе вряд ли пригодится, хотя… а может, оно и к лучшему. Одним словом, мальчик мой, ты едешь в Москву, на телевидение.

– Я буду выступать на телевидении? – Глаза Богдана округлились.

– Выступать – нет, но мы тебя увидим, всем Домом усядемся дружненько перед телевизором и смотреть будем, и переживать будем, а ты не подкачай! Мы в тебя верим, слышишь, мы с тобой. Да, и при случае, ну, там, если чего про нас расспрашивать будут, ты расскажи, какой у нас, то есть у вас, замечательный ансамбль балалаечников. Ну и не постесняйся, попроси для вашего… для нашего ансамбля балалайку-контрабас. Вот так вот. Ну, мальчик мой, иди, собирайся.

Виктор Степанович сам распахнул дверь кабинета, как будто провожал в новую взрослую жизнь пятнадцатилетнего талантливого балалаечника Богдана Турнова, и чуть не пришиб подсматривающего в замочную скважину Митю Кравкова.

– Ой-ей-ей! – заголосил Митёк. – Убивать-то за что?

Богдан вылетел из кабинета. Обсуждать разговор с директором, из которого он сам мало что понял, с кем-либо еще ему не хотелось.

– За то. Не подглядывай.

Митёк сорвался с места и быстро поравнялся с убегающим товарищем.

– А я и не подглядывал. Что можно увидеть в замочную скважину – она же узенькая. Сам-то попробуй!

– И не подслушивай.

– «Не подглядывай», «не подслушивай»! – передразнил Митёк. – А что же я должен был делать, пока вы там заседали пятнадцать драгоценнейших минут и двадцать одну секунду?

– Да ты шпион, оказывается! Ха-ха-ха! – Богдан похлопал Митька по плечу. – А я-то тайну хотел тебе доверить…

Митёк с одного прыжка опередил Богдана. Он широко расставил ноги и распахнул руки, перегородив дорогу спешащему Богдану:

– Тайну? Какую тайну? Про то, что ты в телевизоре выступать будешь, да? Все ж и так увидят. Да и не слышал я ничего, правда-правда. Расскажи, чо было-то, о чем говорили-то? Богдаха, ну расскажи!..

Богдан совершил ловкий маневр: метнулся вправо, затем влево и вырвался из расставленных рук товарища. Всю дорогу до актового зала он не проронил ни единого слова. У двери загадочно закатил глаза и прошептал:

– Тсс, тайна…

Дорога до столицы длинная: ночь, день и полночи. Чего только не передумаешь за это время! Спать Богдан боялся, а ну как опять накатит: «Разволнуешься, выступить достойно не получится. Опозорю на всю страну и „Три струны", и Дом». Лежал, подложив руки под голову, и думал о Доме, о друзьях, о Митьке – обо всем хорошем. Чуть забрезжило – к окну прилип: степи, поля, лесополосы сменялись густым, местами непроходимым лесом. Дома замелькали – добротные, построенные на века. А потом и вовсе – высотки. Длинные, как состав поезда. Причудливо закрученные, как конфетные фантики. Конусообразные, похожие на детские пирамидки. Железобетонные, стеклянные, шпилеобразными макушками они протыкали плывущие облака. Может быть, эти облака и принесли неведомое доселе ощущение, что должно что-то произойти, поменять отлаженную жизнь. Хорошее или плохое, пока непонятно.

Днем репетировал. Пьесу он давно знал наизусть, но вот зажим, то есть разжим, одним словом – мягкость… Вот ее-то, мягкость удара, отрабатывал Богдан. Пиццикатил, глиссандил, бряцал и снова бряцал и глиссандил. Никто из пассажиров не возмущался. Наоборот, хвалили. Из соседних купе гости заходили, угощали домашней снедью. Проводница раз пять за день чая горячего приносила, с лимоном, с бутербродами.

– Кушай, кушай, сынок. Подлить горяченького? – все норовила по головке погладить.

– Не надо, мы сами справимся, – отмахивался Богдан, не привыкший к женской ласке. – И еды на неделю хватит.

Дим Димыч – молодой, только-только оперившийся педагог-воспитатель – не встревал, знал: парень самостоятельный, разберется.

В новой, в цвет глаз, голубой рубашке, купленной по случаю, концертной бабочке Богдан появился перед телевизионными камерами. Он обвел глазами студию: не большая, не маленькая, чуть больше интернатского актового зала. Народу не очень чтобы много. Вот два года назад, как раз когда приму подарили, ансамбль «Три струны» выступал в ДК «Железнодорожник» – так там народу было раза в два больше. А если с выступающими, то и в два с половиной.

Ведущий передачи легонько подтолкнул Богдана в спину:

– Не волнуйся. Все будет хорошо.

– А я и не волнуюсь, – передернул плечами Богдан.

– Вот и отлично. Расскажи нам про себя: как учишься, чем увлекаешься.

– А я и не волнуюсь, – повторил Богдан. – Я просто рассказывать не очень умею, по рассказам у нас Вовчик Сундуков спец. Он как заведется, так его потом останавливать приходится, ох и врун. Недавно заливал, что с мышкой подружился. Она к нему ровно в полшестого каждое утро прибегает на завтрак. Пощекочет ему в носу кончиком хвоста, мол, завтракать пора, лапки потирает и ждет на подушке, когда Вовчик проснется и вкусняшек даст. Он, Вовчик, у всех сушки-плюшки клянчит, будто бы для мышки, но мы-то знаем, что ночью под одеялом сам эти сушки и грызет, на них и раздулся как слон.

На этих словах зрители разразились хохотом.

Не обращая внимания, Богдан продолжал:

– Пацаны как-то целую ночь не спали, караулили, чтобы в полшестого мышку эту сфоткать. Куда там! Нет никакой мышки. У нас, кроме тараканов в голове, всякая живность под строжайшим запретом. Правда, птиц я люблю. Красивые они. А давайте я вам лучше сыграю. Как раз разучиваю новую пьесу – для слета балалаечников.

Богдан склонил голову набок, провел большим пальцем по струнам и заиграл «Светит месяц».

Забряцал так, что вся студия замерла. Только слышно, как сердце стучит в такт музыке и по студии двойным эхом раздается. Да уж, акустика отличная. Вот бы такую в актовый зал Дома – каждую нотку слышно, каждую октаву. И рука свободно пошла, и зажим исчез. И глиссандо, что Богдан подпускает в конце второй минуты, – просто песня. И дробушки – «воробушки», как любит говорить Игорь Леонидыч. А если у кого не получается, то говорит: «Хромают воробушки» или «Дробушки – хворобушки», он такой – Игорь Леонидыч, как Вовчик, в карман за словом не полезет.

Пьеса короткая – две минуты и двадцать пять «драгоценных» секунд, но Богдан второй любимый проигрыш добавил, тот, который с «воробушками». «Но сколько веревочке ни виться, а конец будет», – не раз говаривал Игорь Леонидыч, после того как руками в воздухе круг описывал. Стоп – значит.

Сделав последний аккорд, Богдан незаметно для себя самого на рассказ перешел. Да такой ладный, хоть и грустный получился.

Рассказал, как любит свою балалайку, как учился на ней играть, как Игорь Леонидыч, учитель музыки, он же дирижер и художественный руководитель ансамбля, уговаривал прийти в «Три струны». Сначала Богдан думал, что вся эта затея – фигня на постном масле, вот гитара – это да! Настоящая, электрическая, с ток-боксом, как у Питера Фрэмптона. Один раз услышал, а влюбился на всю жизнь. Но класса гитары в интернате не преподавали. Попробовав основной и главный прием игры на балалайке – бряцание, решил, что никогда и ни за что не получится у него бряцать на трех струнах этого немудреного на первый взгляд инструмента. Игорь Леонидыч хоть и остроумен, а на похвалы скуп. Самая щедрая его похвала – это: «Сегодня лучше звучал. Гораздо лучше», но приму доверил именно ему Богдану.

Ведущий программы перебил его и спросил:

– Мне тут, птичка напела, что ты в футбол классно играешь. В каком амплуа?

– Ну как пойдет. В основном в нападении, но бывает, что на воротах стою, это уж как тренер решит.

– Может, продемонстрируешь нам свое умение прямо тут, в студии? У нас и мяч есть.

И Богдан послал новенький мяч в импровизированные ворота: ведущий расставил ноги шире плеч – вот и все ворота.

– Держи, он твой.

Богдан поблагодарил и добавить не забыл, как учил директор:

– Мячей-то у нас хватает, лучше вы нам контрабас, балалайку-контрабас подарите. Без него у нас «Вечерний звон» не ладится. А с ним-то мы на слете зазвучим. Всем покажем!

– Обязательно. Спонсоров хороших вам найдем и вышлем инструмент на адрес дома-интерната, не сомневайся. А пока расскажи-ка нам, Богдан, как ты попал в интернат, как жил до того, с кем жил. У тебя есть родители?

– А как же, не от святого же духа я родился. Были и у меня когда-то родители… – тяжело вздохнул Богдан. – Дед был, отец был. Жили как все, нормально жили. Я был-то от горшка два вершка, всего не помню. Помню только, что отец кричал на меня, что я неумеха, что расту не мужиком, дров наколоть не умею, огород вскопать. А мне музыка очень нравилась. Ну и птицы, конечно. Могу часами на них смотреть. Над нашим двором коршун кружил. У него размах крыльев под два метра! Долго может кружить, добычу высматривать, а потом как рухнет вниз камнем. А мы курицы не досчитаемся. Или вот овсянка. Вроде ничего особенного. А сам Бетховен вдохновлялся ее пением. Ну и я. Голоса у меня нет. Сиплю, как сыч. Игорь Леонидыч говорит, что слух у меня абсолютный. Я чувствовал. Хотел быть как Питер Фрэмптон, Хендрикс или Сантана. Они крутые! Сами знаете небось. Только у меня гитары не было. Вот и отбивал ритм по всему, что под руку попадет: ложками по столу, палкой по забору. По банкам, бутылкам, по кастрюле. Отец о музыке и слышать не хотел. Считал баловством. Выбьет кастрюлю из-под рук ребром ладони, еще и мне наподдаст.

Зрители оживились. С разных рядов послышались нотки возмущения.

– Не то чтобы сильно, но обидно было, – продолжал Богдан. – Подзатыльники давал. Не часто. Да он и дома-то редко бывал, говорил, что работа. А приедет домой, разругается с дедом в пух и прах, дверью хлопнет. В общем, дома он показывался раз в два-три месяца. А однажды… – Богдан замолчал и ненадолго погрузился в воспоминания. – Долго не приезжал, месяца четыре, я ждал, ждал, его все не было. Дед уже плохо ходил, лежал больше, переживал, что умрет, а меня не на кого оставить. Все казнил себя, что ругался с отцом. Дед-то отцу моему не отец, он мамин отец, а маму я совсем не помню. Мы о ней не говорили, как будто ее и не было вовсе…

– И ты никогда не задавал вопросов деду про маму: что с ней случилось, куда она пропала? – перебил ведущий программы.

– Спрашивал, конечно, только от него фиг чего добьешься, если говорить не хочет. Он у нас такой – партизан. В общем, однажды я пришел из школы и увидел, что дед очень расстроенный сидит и трубку смолит, а курить-то он давно бросил, ему врачи строго-настрого запретили. Так вот, он курит и бормочет что-то в бороду. Я его спрашиваю, а он ничего не говорит, только в сторону двери головой мотнул. «Отец был?» – спрашиваю его, а он: «Кому отец, а кому конец» – и сплюнул. Я понял, нет, не смысл слов, его я понял гораздо позже. Понял, что отец приходил, повидаться хотел, не застал меня. Ну, я и побежал за ним.

Зал завороженно слушал рассказ парнишки, не выпускающего из рук старенькую балалайку, и все больше и больше проникался к нему симпатией.

– Выскочил на улицу и закричал: «Папа, папа!» Я бежал и кричал. Я видел, как в сторону автострады удалялась темная фигура, только догнать не мог. Уже потом подумал, что, может, это не мой отец шел, а кто-то другой, но тогда мне очень хотелось его догнать. Блин, я же хотел ему сказать, что стану сильным, как он, – научусь колоть дрова, косить буду, воду носить полными ведрами. Только пусть останется. Я бежал, бежал… А тут еще такой ветер поднялся – просто жесть! Снег повалил – я сроду такого не видел! В общем, залепило мне глаза и уши – я же без шапки выскочил из дома, во-от, куртка на мне промокла насквозь. Я себя из сугробов еле вытаскивал. А потом и вовсе увяз и… и больше ничего не помню. В больнице мне сказали, что деда не стало. А когда на поправку пошел, меня привезли в Дом, то есть в интернат. Вот и все.

– А ты потом искал своего отца? Через соцсети, например? – спросил ведущий.

– Ну, искал. Все, что ли, в соцсетях сидят?

– Оказывается, не только ты искал отца, но и директор твоего интерната – Виктор Степанович. Он написал к нам на телевидение, и наши редакторы нашли твоего отца. Только ты не волнуйся, Богдан. Турнов Николай Евгеньевич находится здесь, в нашей студии.

Богдан вздрогнул от неожиданности, взгляд заметался по рядам в поисках знакомого лица. Но никого, похожего на отца, не находил.

– Встречай! – торжественно произнес ведущий.

А зрители захлопали в ладоши.

Из боковой ниши появился мужчина в инвалидном кресле. Богдану на минуту показалось, что он видит свое отражение в зеркале. Такой же, как и он сам, маленький человечек в наглаженной рубашке и новых джинсах. Коротко стриженные волосы, отчего человек казался еще более лопоухим, чем на самом деле. Точь-в-точь как Богдан.

По мере его приближения Богдан смог разглядеть потухший взгляд серых глаз, и седые виски, и щербатый рот, и сморщенное, землистого цвета лицо – нет, этот человек не может быть отцом Богдана! Отец был молод, вихраст, силен, зол – да, но крепок и уверен в себе, в правоте своих поступков. Сколько ему должно быть сейчас: тридцать шесть? Тридцать восемь лет?

Этому же беспомощному человеку не меньше пятидесяти. Он сломлен, сутул. Плечи опущены. Одна его рука с усилием толкала колесо инвалидного кресла, другой, похоже, не было – правый рукав рубашки был заправлен за пояс брюк. Брючины под коленями связаны узлом.

Кресло почти вплотную приблизилось к колеснице Богдана, и человек, похожий на отца, выпал из него… нет, не выпал – вывалился к ногам Богдана, сделав это умышленно.

– Прости, сынок! – Он ухватился за ноги Богдана и стал их трясти. – Прости! Прости меня, сынок!

Он тряс холодные, бесчувственные ноги Богдана и повторял одно и то же: «Прости, прости, прости…» – как будто в его арсенале не было других слов. Потом обмяк, осел, залился слезами. Кто-то протянул ему руки, чтобы помочь подняться. Отмахнувшись, он дрожащей ладонью стал растирать по лицу потоки слез.

Богдан же, одной рукой крепко удерживая балалайку от падения, второй впиваясь в подлокотник своей колесницы, сквозь стиснутые зубы не смог вымолвить ничего. Сердце бешено колотилось, и в такт ему в голове пульсировали мысли:

«Не хочу. Не мой, не мой, старик, хлюпик, слюнтяй – не мой…»

Зрители в студии шмыгали носами, но Богдан этого не слышал, до его слуха донеслась лишь фраза ведущего:

– Прости его, Богдан, прости. Ведь родителей не выбирают.

* * *

С телевидения «бежали с позором», как позже сам себе признавался Богдан. Отказались от поездки на ВДНХ, от обзорной экскурсии по Москве, даже в кафе-мороженое не сходили. Закрылись в гостиничном номере и до угра не высунули носа. Дим Димыч завалился на кровать и в поисках чего-нибудь интересного щелкал пультом от телевизора. Богдан дотемна сидел на балконе. Садилось солнце, разукрасив Москву алым цветом. По широким улицам неспешно прогуливались горожане. Вдали едва виднелся пруд. До уха Богдана доносилось дружное гоготанье уток, будто кто-то из них рассказал очень смешной анекдот.

Toyota Corolla, набитая под завязку подарками, подъехала к гостинице. Водитель помог Богдану устроиться на переднем сиденье. Дим Димыч не без труда протиснулся между коробками с книгами и сетками с мячами. Увенчав грудой мышц разноцветную, шуршащую целлулоидом гору упаковок, торжественно произнес:

– Поехали!

И машина послушно тронулась с места.

Богдан смотрел в открытое окно, стараясь впитать, вобрать в себя красочную, праздную, как ему казалось, атмосферу столицы.

Величественные дома, яркие вывески, огромные баннеры, предлагающие вкусить все прелести жизни. Сауны, пиццерии, горнолыжные курорты – от всего этого голова шла кругом. И как не закружиться, когда загорелая красавица с золотистыми волосами делает призывные знаки с рекламы «Аэрофлота» и зовет с собой на загадочные Мальдивы. Сеть кондитерских «Малина» обещает нескончаемую сладкую жизнь каждому, кто хоть раз попробует ее десерты. Одни предлагают «квартиры за смешные цены», другие и того круче – грозятся вернуть деньги за проданную машину, если «найдете дешевле».

«Налево пойдешь – коня потеряешь, направо свернешь – кошелька лишишься», – угрожала сеть быстрого питания «Пельмешки без спешки». И тут же гарантировала, что «сытно и дешево только здесь».

«Добавим к маткапиталу пап капитал» – эта реклама Богдану показалась особенно прикольной. Да уж, креатива им не занимать, этим рекламщикам!

Дим Димыч, который вчера молчал весь день и потом, в гостинице, после съемок на телевидении, не проронил ни слова, теперь доставал дурацкими вопросами: «Как себя чувствуешь? Не дует? Удобно? Не укачивает?»

Водитель – пожилой дядька, с торчащими во все стороны пружинами волос и с такой же лохматой седой бородой – совсем непохож на столичного жителя. И этот туда же: взял на себя роль воспитателя. Затянул на Богдане ремни безопасности и раз семь за поездку до вокзала спросил: «Не давят ли?» А успокоился только тогда, когда увидел недовольную гримасу Богдана. Но нет, на этом его забота не закончилась. Он то и дело открывал бардачок и, как из волшебного ларца, выуживал то плитку шоколада, то красный, как солнце, апельсин, то жвачку, то минеральную воду.

– Да что вы меня опекаете, блин? Я вам мелкий, что ли!

Ох как хотелось приложить по-взрослому навязчивых горе-опекунов! Послать куда-нибудь подальше, откуда не возвращаются. Но угощения этого странного бородача были если не волшебными, то уж точно – необычными. Вода с воздушными пузырьками в пузатой зеленой бутылке – из источника вулканического происхождения. Нежный, как шелк, шоколад «таял во рту, а не в руках». Реклама, которую крутили по телевизору с утра до вечера про этот самый шоколад, вызывала обильное слюноотделение. И вот он в руках, и можно не ждать, когда растает, а медленно смаковать или получить мгновенное удовольствие от проглоченного целиком лакомства. Но останавливало дедово воспитание: «Прилюдно есть – не велика честь. Постись духом, а не брюхом» – и тому подобное.

Богдан мысленно ругал себя: «Да забей. Давай, расслабься, съешь хоть кусочек». Расслабиться не получалось, и он благодарно принимал, складывая гостинцы в пакет.

Серебристая Corolla – корова, как назвал ее Богдан, – сделала плавный круг и мягко остановилась на привокзальной площади.

– Приехали. Вываливаемся! – лукаво улыбаясь, скомандовал водитель. Он широко распахнул дверцу, но не без труда вылез из нее.

Богдан попытался отстегнуть тугие ремни, чуть ли не пригвоздившие его к сиденью. Те не поддались ни с первого, ни со второго раза.

– Фу! Сидеть! – громко, так, что стайка голубей вспорхнула с вокзальной площади, отдал команду водитель и тут же осекся: – Тьфу ты, прости. Машинально вылетело. Я же кинолог. Ну и вот…

– Кинолог. Ага, так я и поверил, – ухмыльнулся Богдан. – Вы же водитель.

– Одно другому не мешает, когда с душой-то. А если без души да без любви, то лучше ни за какое дело не браться. Согласен?

– Согласен. Я тоже страсть как собак люблю. У меня в детстве был пес – волкодав. Здоровый, как лось! Все сметал на своем пути. Бывало, из школы возвращаюсь, а он увидит меня – и навстречу. Набросится, с ног собьет и ну вылизывать. Дурной был. А все равно жалко.

– Был, говоришь? Случилось чего?

Водитель, не останавливаясь для разговора, извлек из багажника инвалидное кресло, вещички Богдана и бесчисленные упаковки с подарками для Дома, в которых утонул Дим Димыч. Наконец воспитатель смог освободиться из-под завалов.

– Не знаю… – тяжело вздохнул Богдан. – Может, жив, может, и нет, ему тогда уже восемь лет было. И почитай, еще шесть прошло. Отдали его кому-то – я и не знаю. А у вас какие собаки?

– У меня-то? Хаски.

– Хаски? В Москве?

– Нет, конечно. Я за городом живу, и собачки мои при мне.

Он нажал на какую-то невидимую кнопку и, освободив Богдана из цепких объятий ремня, помог устроиться в инвалидном кресле.

– А расскажите?

– Отчего ж не рассказать, расскажу. Только как-нибудь в другой раз, лады?

– Ну жесть, и вы туда же. Ведь знаете, что другого раза не будет.

Богдан скорчил гримасу и отвернулся, пытаясь скрыть разочарование. А ведь он почти поверил в искренность этого немолодого человека, похожего на… Он всю дорогу вспоминал, на кого похож странный дядька, и вот – вспомнил. На большую лохматую собаку, на его Портоса.

Богдан мельком взглянул на водителя – «Точно Портос, один в один» – и рванул с места в сторону вокзала.

Дим Димыч бросился за ним и сам чуть не упал, поскользнувшись на банановой кожуре.

– Ну, еж, даешь… – чуть слышно выругался он, перехватив Богдана.

Водитель сделал вид, будто не заметил резкой перемены настроения необычного пассажира. И, не меняя веселого тона разговора, подмигнул парню:

– Ишь чего удумал – не будет. Еще как будет. Приедешь ко мне в гости. С собачками моими познакомишься, на упряжке покатаешься. А захочешь, так я тебя управлять научу. Ну как тебе мое предложение? По рукам? – Сухая широкая ладонь раскрылась перед носом расстроенного мальчишки.

– По рукам. А не обманете? – хотел, но не смог сдержать улыбку Богдан.

– Честное пионерское!

– Какое еще пионерское?

– Ну, пенсионерское. Зуб даю! Теперь веришь? – Водитель достал из волшебного бардачка визитку и протянул Богдану.

Тот прочел вслух:

– «Хаски-парк. Платонов Сергей Андреевич» – и заглянул в глаза водителю: – Ага.

– То-то же. – Сергей Андреевич положил огромный баул Богдану на ноги. – Дядя Серёжа слов на ветер не бросает. Ну, вперед и с песней!

Обвешанный со всех сторон поклажей, широко ступая, он направился к вокзалу.

Дим Димыч взял быстрый старт и, толкая кресло с Богданом, старался не отставать. Богдан же не выпускал из рук визитку. То теребил ее, то разглаживал ребром ладони, то подносил к носу, пытаясь уловить знакомый с детства запах собаки. Но ничем другим, кроме типографской краски, картонка не пахла.

Поезд уже поджидал своих пассажиров на третьем пути. Дим Димыч сверил по билетам номер вагона и прокричал его убежавшему далеко вперед водителю. Дядя Серёжа не обернулся. И Дим Димыч, набрав воздуха в легкие, крикнул еще громче:

– Пятнадцатый! С головы!

Богдан втянул голову в плечи и заткнул уши пальцами. Толпа отъезжающих и провожатых всколыхнулась и расступилась. Воспитатель прибавил скорость и, пулей пролетев по открывшемуся коридору, нагнал Сергея Андреевича. Тот уже стоял у вагона с пятнадцатым номером и заигрывал с молоденькой проводницей.

Откуда ни возьмись на Богдана налетела толпа женщин, бабушек, симпатичных, с горящими глазами девчонок и, что совсем странно, двух ребят лет тринадцати – пятнадцати, непонятно каким образом затесавшихся в женскую компанию.

– Эй, Богдан! Это же ты? Ну точно, ты! Кру-тышка! – скандировали они, протягивая фотки с его изображением. – Давай, музыкант, чиркни автограф!

– Ребят, да вы чего?! Какой я вам музыкант? Да я… да ладно вам.

– Давай, давай, не тушуйся.

– Откуда ж вы взялись такие на мою голову?

– Ха-ха! Угадай с трех раз.

Богдан пожал плечами.

– Народники мы, – усмехнулся парнишка в очках с толстыми линзами. – Вон Чуб – домра альтовая, я – бас, а Настюха – прима, как и ты, она нас и притащила.

– Вау! Девчонке приму доверили! Респект! – с нескрываемым удивлением посмотрел Богдан на девочку с короткой мальчишеской стрижкой.

– Не узнаёшь? – подошла и встала вплотную Настя. – Два года назад. Конкурс. Вы за нами выступали, опозорились по полной программе. – Настя закатила глаза.

– Ну да, ну да, что-то такое припоминаю… «Фантазия», кажется. Так и вы отыграли не шоколадно.

– Не надо ля-ля! Мы-то на голову выше были. Уж чем ты тогда нашего руководителя очаровал, что он до сих пор тебя вспоминает, в пример ставит, никто не понял. Ух и бесились мы! А теперь ты – красава, и мы твои фанаты. Даже создали фан-группу имени тебя во «ВКонтакте». Подписывайся давай. Посты присылай с фотками.

– Да хорош вам, ребят… Я вам Архиповский, что ли? Это у вас, москвичей, все блага цивилизации под боком: телевидение и все такое. Куда нам до вас!

Фанаты окружили Богдана плотным кольцом. Сердобольные тетеньки с трудом пробивались к парнишке, чтобы вручить ему пакеты с домашними пирожками и котлетами. Шустрая старушка лет восьмидесяти, никак не меньше, распихала молодежь и повесила на шею Богдана оловянный крестик. Тот потянул его к глазам:

– У деда точь-в-точь такой был.

Старушка перекрестила Богдана и поцеловала в лоб, отчего на лбу остался влажный отпечаток губ. Хотелось смахнуть, но у всех на виду неловко.

– Пасип! Пасип! – повторял он, немного ошалевший от происходящего.

Вся эта церемония казалась странной и нелепой. В поисках поддержки Богдан обратил к Дим Димычу умоляющий взгляд.

– Привыкай. Слава – она такая.

В шутку ли, всерьез ответил воспитатель – Богдан не понял. Он ненадолго погрузился в себя. Вспомнил деда, который никогда в нем не сомневался. Подбадривал: «Жизнь – хитрая бестия. Никогда не знаешь наперед, что отнимет и какой сюрприз взамен подложит. А ты верь. За черной полосой обязательно белая будет».

Наконец розовощекая проводница поднялась на одну ступеньку пятнадцатого вагона и крикнула:

– Занимаем свои места! Поезд отправляется через пять минут!

Две пары сильных рук подхватили кресло и водрузили его на верхнюю ступень тамбура.

– Зафрендись во «ВКонтакте»! Слышь, Богдан, фан-группа «Турнов – „Три струны"»! – кричали одни.

– Звони! – кричали другие.

– Приезжай! – это был густой бас Сергея Андреевича, спутать который с другими голосами было невозможно.

Богдан опомнился. Махнул ему рукой. Водитель широко улыбнулся, обнажив ровный ряд белых вставных зубов. Взмахнул руками и потянулся было вперед – к вагону. Но что-то его остановило. Крепкие жилистые руки взлетели над головой и сомкнулись на затылке. С застывшей улыбкой на губах, не отрываясь, пристально смотрел дядя Серёжа на парнишку в инвалидном кресле с балалайкой в руках.

«Вот и всё, – подумал Богдан. – Кончилась моя белая полоса, ни разу не начавшись».

Во рту пересохло, как во время блуждания по горячим пустынным барханам в поисках воды. Он с трудом разомкнул губы и тихо произнес:

– Я приеду. – Богдан облизал губы и повторил уже громче: – Я приеду. Наверное.

Поезд резко тронулся с места, громыхнув буферами, и стал постепенно набирать ход.

Группка сочувствующих женщин медленно уплывала назад. А девочки-фанатки, размахивая распечатками фотографий с автографом Богдана, еще некоторое время бежали рядом с вагоном, пока поезд окончательно не разогнался.

И снова за окнами поезда замелькали жилые высотки, офисные небоскребы, широкие улицы, ухоженные парки. Машины, машины, машины… И люди, наглаженные, напомаженные, спешащие, непонятные. Москвичи.

Перед глазами возник образ отца. Худой, жалкий, чужой. «Надо же, живой. Вот, блин. А я-то думал… Отвал башки! Предупредить-то можно было. По-человечески, а не так – здрастье, я ваш тетя. И что теперь?» – размышлял Богдан, пока Дим Димыч распихивал по углам многочисленный багаж.

– Приготовьте документики! – как черт из табакерки, выскочила розовощекая молодка в новенькой форме проводницы вагона. – Лотерейные билетики в помощь детям, оставшимся без попечения родителей.

С верхней полки протянулась разукрашенная замысловатыми наколками рука с паспортом и купюрой в сто рублей.

– Кофе, чай на алтайских травах. – Проводница продолжала вещать заученный наизусть текст. Она мельком взглянула в документ, сличила его с оригиналом и, вложив в него благотворительный билет, вернула владельцу. – Вафли, круассаны, сейчас принесу.

– Мы со своим, – не сговариваясь, дуэтом ответили Богдан с Дим Димычем. Посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– На старт, внимание, марш! – скомандовал воспитатель и, соревнуясь друг с другом в скорости, они быстро заправили постели на нижних полках.

Верхняя, что над Богданом, была свободна. Над Дим Димычем лежал неопределенного возраста мужчина. Он сразу же повернулся носом к стене, свернувшись калачиком, как только получил паспорт назад.

На ногах мужчины были видавшие виды кроссовки, что показалось очень странным. Нет, не то, что обувь пассажира была не первой свежести, а то, что обутый человек лежал на верхней полке поезда, а проводница даже не сделала замечания.

«Наверно, не заметила, а ему скоро выходить», – решил Богдан.

Джинсы на мужчине тоже выглядели неопрятно: короткие, с лохмами понизу, с бесчисленными дырами на штанинах.

Богдан еще в Москве заметил, что в рваных джинсах ходят многие, причем люди разных поколений – от мала до велика. Мода, говорят, такая. Пройдись в таком виде по Семёновке – ведь засмеют, тухлыми помидорами закидают. А тут – мода! Кому рассказать, не поверят. Да и кого в Семёновке эта мода волнует, разве что глупых девчонок. А с этих, с куриными мозгами, что взять?

Мужчина лежал на голом матрасе, вместо подушки подсунув под голову обе руки.

«А может, у него денег нет?» – Внешний вид соседа по купе ненадолго привлек внимание Богдана.

Дим Димыч предложил почаевничать. Богдан показал глазами на соседа: «Пригласим?» – на что воспитатель решительно махнул головой: «Не стоит, человек спит, наверно, или выходить скоро, видишь – не разулся».

И Богдан, перекинув через плечо полотенце, выскочил из купе, почти забыв про странного попутчика. Особо не утруждая себя ритуалом умывания, сполоснул руки под струей прохладной воды и раз-другой брызнул водой на лицо. Возвращаясь, он заглянул в открытую дверь купе проводницы. Та, низко наклонив голову над тетрадкой, что-то писала.

– Тук-тук! Э-э-э, можно стаканы?

– Чай, кофе, лотерейные билеты, вафли, печенье… – без запинки протараторила проводница, не отрываясь от дела.

– Уж лучше вы к нам. – Дерзкий мальчишка не дал закончить выученный назубок текст, чем вызвал удивление на румяном лице проводницы.

– В смысле?

– В смысле – у нас этого добра как песка в Сахаре. Весь вагон можем накормить вафлями, печеньями. И вас приглашаем.

– Спасибо! Работа… – вздохнула проводница.

– Ну, как хотите.

– Я хочу. Можно? – услышал Богдан звонкий девичий голос с противоположного конца вагона.

Длинноногая, как цапля, в коротких шортиках огненно-красного цвета, девчонка лет тринадцати – пятнадцати стояла у окна.

– Ух ты! Тогда нам надо три стакана.

– Не надо, я со своим. – С явной усмешкой на губах симпатичная девчонка не отрываясь смотрела на Богдана.

– Гуд.

Вагон то мерно покачивался, то резко дергался, будто спотыкался на неровной поверхности рельсов. Богдан наполнил кипятком два стакана, крепко обхватив ручки одной пятерней. Стал разворачиваться и от внезапного толчка в спину пролил кипяток себе на ноги. Левая нога дернулась, а в колене возникло жжение. То самое, хорошо знакомое чувство детства, когда бегал босиком, по колено утопая в жгучей крапиве. Порой прибегал домой в слезах, а дед мазал ожоги самогонкой и посмеивался: «Ну, чего нюни распустил? Здоровше будешь».

– Е-о-о-у! – вскрикнул Богдан. – Что сейчас было?

Девчонка бросилась к нему со всех ног, бросив вслед убегающему человеку:

– Дурак!

С вопросом: «Что произошло?» – проводница выглянула из своего купе.

– Да какой-то придурок носится тут как угорелый. – Длинноногая взяла у Богдана стаканы и долила в них горячей воды.

– Пойдем, я тебя провожу. Больно?

– Странно, но да.

– Почему странно?

– Да потому, что я ничего не чувствую. То есть не чувствовал несколько лет до этого самого момента. Так что, наверное, мне надо сказать спасибо тому придурку, который меня толкнул.

– Спасибо? Да на него в полицию заявить надо!

– Все хорошо. Не надо ни на кого заявлять. К тому же, уже прошло и я снова ничего не чувствую.

– Но так не бывает.

– Бывает, бывает. Всё. Забыли. И знаешь что, не говори о случившемся при Дим Димыче.

– Не поняла.

– Ну, при моем воспитателе о произошедшем не говори. Поняла? Тем более что ничего и не произошло.

– Да это я поняла, не тупая. Не пойму, почему не говорить?

– Не говори, и всё, – отрезал Богдан.

– Ну хорошо-хорошо. Только не кипятись. – Она поставила стаканы на столик и развернулась к двери. – Я сейчас. Кружку принесу. Мигом – одна нога здесь, другая…

Воспитателя в купе не было. Но он вскоре появился, раскрасневшийся, на ходу растирая лицо и шею жестким махровым полотенцем.

– Что за шум, а драки нет?

– Драки нет и не будет, а будут гости.

Краткого взгляда Дим Димыча было достаточно, чтобы заметить и некоторое смятение, и блеск в глазах подопечного. Но приставать с расспросами воспитатель не считал нужным. Придет время, и тайное станет явным.

– Ну тогда мечи на стол калачи, шаньги да ватрушки для дружка и подружки.

– О как! Стихами?

– А то! Мы могем.

Вдвоем они быстро накрыли стол.

– Пируем! – Оглядев стол, довольный Дим Димыч потер ладони.

– Угу! Имеем полное право, мы ж теперь знаменитости.

– О, вспомнил! – Дим Димыч порылся в сумках и достал сверток с пирожками, сладкий запах от которых тут же наполнил купе.

– Как скажешь. Ва-ау! – Богдан ткнулся носом в сверток. – С медом, что ли?

Дим Димыч пожал плечами и тоже понюхал пирожки:

– Ммм, ароматище! Похоже, с грушами.

– С грушами? Никогда не пробовал. А ты где был-то?

– Вопрос некорректный. Понятно же с первого взгляда.

– Непонятно. Там был я, где тебя как раз-таки не наблюдалось.

– Вот ты странный, Богдан. Если не открываются одни двери, надо искать другие, а кто ищет, тот всегда найдет. Я и нашел – в соседнем вагоне. Ну хватит об этом, тем более что у нас уже гости, и довольно симпатичные. Здравствуйте, прелестная незнакомка! – Дим Димыч протянул раскрытую ладонь гостье.

Незнакомка уверенно хлопнула по ней своей загорелой ладошкой:

– Здравствуйте, Дим Димыч!

– Ого! Вот что значит время скоростей: глазом не успеешь моргнуть – о тебе уже все известно. Ты рассказал? – Дим Димыч подмигнул Богдану. – Дайте-ка угадаю: сатрап, изувер, каких свет не видывал. Так вам меня представили?

– А вот и не угадали. Я вас по телевизору видела.

– О как! Современная молодежь смотрит телевизор? Разве нет более интересных занятий: кино, театр, вышивание крестиком… или нет, фитнес, катание на скейтах?

– И в театр хожу, и крестиком вышиваю, правда по схемам. А про Богдана в инете совершенно случайно на пост наткнулась, вот и стало интересно, как такой… ну-у, такой парень может в футбол играть. Да! Еще и на балалайке!

– Какой – такой? – вызывающе произнес Богдан. – Инвалид?

– Что ты! Я совсем другое хотела сказать… – Девочка запнулась. – Симпатичный. И особенный. Ведь ты особенный, и не спорь: спорить со мной бесполезно.

– Я и не спорю, только никакой я не особенный. Вот Архиповский – это да!

– Ой, я что-то про него слышала. Вспомнила, это же ты ребятам-провожатым про него рассказывал. Он что, тоже из ваших?

– Из наших? Скажешь тоже! У нас таких не делают, – засмеялся Богдан. – Это такой человек, такой… Э-э, Хендрикса знаешь? Фрэмптона?

Девочка отрицательно покачала головой.

– Ну, Поганини-то точно знаешь. Вот Архиповский и есть Поганини нашего времени. Хотя сравнивать его я бы не стал ни с кем. Он такой один на всем свете. Подзвучить балалайку – это тебе не крестиком вышивать. Да ты не обижайся, я просто не знаю, как сказать попонятней. Ну, в общем, он подвел к инструменту проводники, электрический тракт и все такое. Скажешь, фигня? Конечно, конечно, гитаристы давным-давно придумали подзвучку, и вообще, в век электроники и не такое можно соорудить. Но с балалайкой никто подобных экспериментов не делал. Да просто никому в голову не пришло! Микрофоны подвесят над инструментом, и всё! Только фигушки, акустикой большой зал не возьмешь. Балалайка – инструмент камерный, тихий. Это когда зал маленький, народу всего ничего…

– Слушай, не тупи, знаю я.

– А раз знаешь, чего спрашиваешь?!

– Вот жду, когда играть начнешь, а ты мне своим Архангельским уши заливаешь…

– Минуточку! Архиповским, – с легкой ухмылкой поправил Богдан.

– Ах, маэстро, приношу глубочайшие извинения, что не запомнила с первого раза фамилию вашего кумира!

– Да не только моего. Его фамилия, между прочим, в Книгу рекордов России вписана как лучшего в мире балалаечника-виртуоза, владеющего флажолетами!

– Верю, верю, с Архиповским все понятно. Теперь ты покажи свое мастерство. Давай, давай, доставай инструмент.

– Ха, ты ж меня по телику слышала.

– То по телику, а мы жаждем живое исполнение услышать, камерное. Просим, про-сим…

– Кто это – мы?

– Мы, пассажиры вагона номер пятнадцать. Сейчас созову народ и устрою тебе камеру дальнего следования.

Богдан скривил губы, сделав вид, будто нехотя уступает требованиям настырной девчонки. Хотя давно искал предлог покрасоваться перед длинноногой красоткой. Он перевесился через подлокотник кресла и потянулся к чемодану. Но Дим Димыч, который до сих пор молча и с интересом слушал разговор, вскочил на ноги, опередив Богдана. Наклонившись, дернул ручку чемодана, который явно за что-то зацепился и с первого раза не поддался. Тогда воспитатель встал на колени и заглянул под нижнюю полку. Ничего не обнаружив, он еще и еще раз подергал ручку. Пришлось приложить некоторые усилия, прежде чем чемодан с грохотом выкатился на середину купе.

Все оцепенели.

Чемодан был раскрыт. Содержимое перевернуто вверх дном. Самой ценной вещи – кофра с балалайкой – в чемодане не было.

Первым из ступора вышел воспитатель. Как ужаленный скакал он по купе, заглядывая в каждый уголок, обшаривая каждую щель. Матрасы сползали с полок, подушки и простыни летали по купе. Не замечая, что со лба катились соленые струйки пота, застилая глаза, попадая в рот, на подбородок, а белая майка потемнела от холодной влаги, он тщательно осматривал и швырял все, что попадалось под руки. Желваки на острых скулах играли. Осознание бесполезности совершаемых действий пока не приходило.

Белое каменное лицо Богдана, напротив, выражало полную трагичность и безнадежность положения.

– Да объяснит мне кто-нибудь, что, в конце концов, происходит? – не выдержала гостья.

– Моя балалайка! – опомнился Богдан. Он стал раскачиваться из стороны в сторону, обхватив голову руками: – Все пропало, все пропало, все пропало…

– Стойте! Я, кажется, знаю, кто это сделал.

Девочка выскочила из купе. Доля секунды – и она уже барабанила в дверь проводницы:

– Откройте! Скорее откройте! Да что вы там, спите, что ли!

Из ближних купе стали выглядывать потревоженные пассажиры. Убедившись, что возмутителем спокойствия является обычная девочка, которая не сможет причинить какого-либо существенного вреда, исчезали за закрытыми дверьми.

Наконец волна беспокойства долетела до дальних купе, и из одного из них вышла проводница, а следом за ней – высокая дама.

– Мама! – бросилась к ней девочка за спасением. – Там украли! Балалайку! Я знаю, кто это сделал. Нужно срочно остановить поезд!

– Так, спокойно. – Проводница взяла ее за плечи и развернула лицом к себе. – Все по порядку. Можешь?

– Там, в первом купе… – Девочка махнула рукой и рассказала о происшествии.

Мокрый, со взъерошенными волосами, Дим Димыч выскочил навстречу проводнице. Метнув взгляд на бейдж, он не мигая вперился в голубые глаза розовощекой молодки:

– Юленька, надо срочно что-то предпринимать: останавливать поезд, вызывать полицию, следственный отдел с собаками, ищеек, не знаю, что еще… У нас украли ценную вещь. Очень… не очень… в общем, украдена балалайка! – Дим Димыч истерил, сам того не сознавая. – Не стойте как истукан! Вы понимаете, что человеку плохо?

– Плохо? Значит, надо врача?

– Полицию! Я вам говорю – полицию!

– Да не волнуйтесь вы так, сейчас разберемся.

– Все ясно. Вызывайте начальника поезда и охрану. Быстро! – скомандовала высокая дама, которая оказалась мамой шустрой голенастой девчонки.

Дама показала проводнице красные корочки какого-то удостоверения. И проводница, не заглядывая в него, нажав на кнопку вызова мобильного телефона, соединила даму с начальником поезда.

Поезд мерно раскачивался. Пассажиры, держась за поручни, взад-вперед и туда-сюда сновали по вагону. Кто-то лениво, за очередной порцией чая, скрашивающей унылое существование в замкнутом пространстве. Кто-то, наоборот, спешно желал освободиться от лишней порции.

В воздухе купе номер один повисло напряжение. Нетронутый чай в граненых стаканах давно остыл. Обитатели молча глядели на разбросанные вокруг вещи и ожидали помощи.

Девочка стояла в дверях. Она смотрела на растерянного Богдана и оборачивалась на каждый стук и хлопок, мало-мальски похожий на звук открывающейся двери вагона. Наконец появился начальник поезда в сопровождении охраны. Он официально представился и приступил к расспросам.

Белый как мел Богдан не смог ответить ничего вразумительного. За него говорил Дим Димыч.

Девочка несколько раз прерывала его:

– Я видела. Послушайте, я его видела.

Наконец воспитатель закончил рассказ, и полицейский обратился к девочке:

– Как зовут? Вы тоже из первого купе?

– Света. Я с мамой, мы из… да какая разница! – затараторила девочка. – Говорю вам, я его видела: худой, в кепке, на нем были такие… рваные джинсы. Туда побежал. У него что-то из сумки торчало. Я сначала подумала, что теннисные ракетки, а теперь поняла, что это балалайка – футляр был такой, черный.

– Темно-коричневый, – вышел из оцепенения Богдан. – Я вспомнил, он меня толкнул, когда я кипяток наливал, у меня еще нога дернулась.

– Что? Нога? – округлились глаза Дим Димыча.

– Она самая. Слушай, не сейчас. Неважно это.

– Еще как важно! Ты хоть понимаешь, что это может означать? – Воспитатель обрадовался не на шутку, он наклонился к Богдану и стал ощупывать его ноги. – Которая? Эта? Эта?

– Да я уже не помню. Перестань. Слышишь? Все уже прошло.

– Подожди, подожди. Вот приедем домой – и сразу к врачу. Сразу.

– Сосед! – в один голос воскликнули Богдан и Дим Димыч.

– Вы уверены? – Представитель охраны прервал свой разговор по рации.

– Уверен. Точно, точно. Он мне сразу показался подозрительным: постельное белье не взял, забрался на полку в обуви, – ответил Богдан. – Да! Еще татушка!

– Какая? Описать сможешь?

– Вряд ли. Вроде сеть рыболовная, а в ней… А, не-ет, паук в паутине, и что-то там написано, я не приглядывался.

Поезд замедлил ход у какой-то маленькой станции, названия которой из окна купе не было видно. Начальники ушли. Проводница вернулась к своим обязанностям. Высокая дама осталась в купе с потрясенными пассажирами. Она, как могла, старалась подбодрить Богдана и успокоить воспитателя. Обещала, что грабителя поймают:

– Обязательно поймают. Он же не враг себе, не выскочил из поезда на ходу. На скорости шестьдесят километров в час – мало найдется дураков. Большой риск остаться без ног.

– Ма-ма. – Девочка потянула даму за рукав платья.

Дама осеклась и посмотрела на ноги Богдана:

– Ах, прости, прости.

– Ничего. У меня есть ноги, просто они не ходят. Временно. Доктора говорят, что надежда есть.

– Вот и отлично. А за балалайку, Богдан, не переживай, мы тебе новую купим.

– Новую не надо.

– Все обойдется, я тебе обещаю.

На какое-то время все замолчали. Поезд остановился. Двери вагонов оставались закрытыми. Двери купе, напротив, хлопали без конца. Тут и там раздавались вопросы: «Что случилось?», «Почему стоим?». Не получив ответов, высовывали головы из окон, пытаясь хоть что-то увидеть и понять. До слуха Богдана доносились отдельные слова любопытных пассажиров: «Мальчик… безногий… балалайка».

Дама закрыла дверь купе, и воцарилась тишина.

Прошло некоторое время. Напряжение нарастало. Говорить никому не хотелось, да и не о чем. Сказано было больше, чем нужно. Богдан, в тщетных попытках увидеть, как ведут пойманного вора, прилип к окну. Дим Димыч нервно посматривал на часы. Дама теребила в руках носовой платок. Света время от времени выглядывала из двери, пока в ней не появился начальник поезда, а с ним двое мужчин в форме полиции. К руке одного наручником был пристегнут худощавый гражданин в рваных джинсах. Да, это был тот самый пассажир с верхней полки. Он стоял запрокинув голову, будто что-то интересное увидел на потолке, явно не желая пересекаться взглядами с потерпевшим.

Богдан, пытаясь понять, зачем этому странному типу понадобилась старенькая балалайка, внимательно рассматривал его снизу вверх. Вот они – видавшие виды кроссовки, джинсы, не доходящие до щиколоток, огромный черный паук, свивший плотную паутину на тыльной стороне правой ладони.

На вопрос полицейского:

– Почему взяли футляр с балалайкой? – вор нагло ухмыльнулся:

– А больше нечего было.

Вдруг Богдану стало жаль незадачливого воришку. Что могло его толкнуть на подобный поступок? Бедность? Безработица? Голод?

– Может быть, вам помощь нужна?

– От кого? От тебя, что ли? Ты себя в зеркало видел?

– Отпустите его, пожалуйста. Ведь он вернул украденное, – обратился к полицейскому Богдан.

– Разберемся. И спасибо за помощь. Мы давно разыскиваем этого субчика, а он вот он, во всей красе. Так что еще раз спасибо за помощь в поимке преступника.

Полицейский подробно опрашивал всех присутствующих, составляя протокол.

А Богдан, утратив интерес к похитителю балалаек, обеими руками обнимал свою любимую трехструнку и украдкой посматривал на Свету. «Ничего себе девчонка, шустрая, красивая – видать, городская. И имя у нее такое же красивое, светлое, как она сама: Света, Светлана», – повторил он про себя. На щеках выступил румянец, точь-в-точь как у молоденькой проводницы. Хорошо, что Света этого не видела. Она размахивала руками перед лицом грабителя-неудачника, стараясь в чем-то его убедить, и наверное, в пятый раз пересказывала полицейским свою версию преступления.

Дим Димыч и Виктория Витальевна, мама Светланы, с улыбками умиления на лицах смотрели на своих подопечных.

* * *

Участники необычного происшествия подружились. А когда решили обменяться адресами, номерами телефонов, то неожиданно выяснилось, что общего у них оказалось гораздо больше. Все они проживают в одной области и даже в одном районе. Но Светлана с семьей живет в городе, а Богдан и Дим Димыч – в поселке.

– Так это же совсем близко, можно на электричке или автобусе – одна нога здесь, другая там, – не сумел скрыть радости Богдан.

Только Свету с мамой ожидал вовсе не автобус, а персональная «Лада», черная и блестящая, как жук-носорог.

За Богданом и Дим Димычем приехал интернатовский «мерседес» – новенький, канареечного цвета микроавтобус. Он дожидался своих пассажиров на привокзальной площади, играя солнечными зайчиками на лицах прохожих. Бессменный водитель дядя Гриша распахнул двери, быстро покидал вещички и жестом пригласил Богдана в салон.

– Ух ты, вот это бричка! Круть!

– К вашим услугам.

Удобная платформа выехала прямо в ноги, подхватила Богдана и, ни разу не поперхнувшись, вкатила кресло с ее владельцем в жерло автобуса. Двери закрылись, и автобус взял мягкий старт.

– Пиши! Звони! Слышишь, обязательно звони! – кричала вслед Света.

Путешественников никто не встречал. В школе совсем недавно начались уроки, и вся внешняя жизнь будто бы замерла, хотя из желтеющих кустов калины, щедро усыпанных рубиновыми брошами, доносился щебет птиц. На дорожке, ведущей к школьному крыльцу, тройка отчаянных воробьев вела бой за сладкую ягоду.

Откуда-то из зарослей калины вынырнул Михалыч – немой, но необыкновенно общительный школьный дворник. В руках его были грабли с копной сухой травы. Широкая улыбка, обнажившая редкие зубы, осветила лицо мужчины. Дворник шагал по газону, стремительно высыхающему под натиском степного ветра, легко, не глядя под ноги, навстречу «великим путешественникам». Наступил на шланг, притаившийся в траве, и тот окатил его по пояс холодной водой. Михалыч резво отскочил и только тогда выпустил из рук грабли – аккурат под фанерную табличку «По газону не ходить!». И прибавил шаг. Было видно, что Михалыч смеется – беззвучно, но с нескрываемой радостью. Плечи его вздрагивали, голова то и дело запрокидывалась. Наконец он распахнул мокрые руки и стиснул Богдана в крепких мужских объятиях. Он промычал слова приветствия и выставил вперед два больших пальца.

Солнечная улыбка тут же перекинула невидимый мостик к Богдану.

– Привет-привет! Как жизнь? Все хорошо?

Михалыч все так же радостно протянул две большие шершавые ладони Дим Димычу. И принялся оживленно рассказывать обо всем, что произошло в Доме за несколько последних дней. Он издавал негромкие горловые звуки, показывал замысловатые знаки пальцами, махал руками то в сторону школы, то спального корпуса, то указывал куда-то вдаль.

Богдан, приложив ладонь козырьком ко лбу, прятался от назойливого солнца. Вслушивался в интонации прерывистого мычания, следил за движениями влажного немого рта и, кажется, понимал все.

– Так, Михалыч, хорош болтать. Давай, помогай, – бесцеремонно перебил дядя Гриша красноречивого рассказчика и повесил ему на плечо пару сеток с мячами.

Дворник согласно кивнул, бросился на помощь, чуть не сбив Дим Димыча с пакетами, и, схватив самую большую коробку, направился к главному корпусу. Дим Димыч посторонился, пропустив вперед и дворника, и Богдана, бросив тому вслед:

– На уроки можешь не ходить. Отдыхай.

Богдан толкнул дверь своей комнаты и втянул носом запах, ставший родным за шесть долгих лет. За несколько дней отсутствия запах ничуть не изменился. Сосед по комнате, Рахман, любивший терпкие пряные запахи, во время ежедневного утреннего ритуала густо поливал себя вонючим дезодорантом. Его старенькая бабушка регулярно присылала посылки, набитые до отказа дарами Кавказа. Мешочки с орехами, курагой, пакеты с сушеными финиками, инжиром, коробочки с пастилой из мушмулы – к этому, далеко не полному набору вкусностей бабушка не забывала положить для любимого внука флакончик средства от пота. Вот потому-то терпкий запах даже при открытой форточке не успевал выветриваться.

Богдан плюхнулся на кровать и уткнулся носом в подушку. Накрахмаленная свежая наволочка слегка похрустывала под уставшей головой. Спать не хотелось. Столько всего произошло: что-то стоило обмозговать, что-то скорее забыть, как страшный сон. А что-то, наоборот, вспомнить и сделать, не откладывая в дальний ящик.

Полежав пластом несколько минут, он достал из кармана телефон и проверил пропущенные вызовы, – увы, их не было. Сообщений, к сожалению, тоже ноль без палочки. Полистал тетрадь по математике ученика восьмого класса Рахмана Гуноева, которая лежала на тумбочке Богдана.

– Ну, как всегда, бросает где попало. Горбатого могила исправит, – ухмыльнулся Богдан.

Красивый чеченский парнишка и в самом деле был обладателем горба, который, впрочем, не мешал ему лихо плясать лезгинку. Да и современные танцы, такие как тектоник, хип-хоп, брэйк, хаус, давались ему с завидной легкостью.

Нет, Богдан к таланту товарища зависти не испытывал. Восторг – да! Восхищение – yes! Но у самого Богдана была БА-ЛА-ЛАЙ-КА! Вспомнив про нее, он вскочил с постели, достал свою любимицу из кофра. Внимательно осмотрел со всех сторон, провел ладонью по струнам, подтянул и вновь ослабил колки. Слава небесным силам, она была цела! Похититель, похоже, не успел ее даже вынуть из футляра. Стоп! А как же он узнал, что у Богдана есть балалайка? Ну да, тоже смотрел телевизор. Богдан щелкнул указательным пальцем по тонкой упругой стали, и любимица дружественно отозвалась: блим! блим! – будто сообщила хозяину, что с ней все в порядке, я здесь, с тобой, тревожиться не о чем.

Богдан с особой нежностью, какую только можно испытывать к неживому предмету, затер специальной салфеткой следы пальцев, едва заметные на лаковом корпусе. Уложил инструмент в темно-коричневый дерматиновый кофр и поставил к стене между тумбочкой и кроватью. Здесь, в комнате, да и во всем Доме на него никто не покусится.

Сегодня среда, значит, будет репетиция. Богдан метнулся к умывальнику. По привычке быстро умылся и поймал себя на мысли, что торопиться, в сущности, не за чем. Никто не подгоняет, никто не стоит за ним в очереди. Но, не изменяя привычке, быстро почистил зубы, еще раз сбрызнул лицо водой, наспех промокнул его полотенцем и вернулся в комнату. Надо было еще разложить вещи по полочкам и найти места для подарков.

В платяном шкафу был форменный бардак. Ну что такое, Рахман снова надевал его вещи! В тумбочке тоже был беспорядок. А Богдану жутко не нравится, когда трогают, тем более надевают его вещи. Никуда не деться, приходится мириться с данным обстоятельством, – «жиза», как говорит Богдан в подобных случаях.

Телефон дважды звякнул. Богдан схватил трубку, но, увы, это была рассылка от оператора связи: пора платить, а за что платить, когда и разговаривать-то было не с кем.

Наконец, более или менее наведя порядок на полках, сменив дорожную одежду на повседневную, Богдан решил посетить школу. Он набил карманы московскими сувенирами для друзей, сверился с часами и, не успев проехать и пяти метров, столкнулся с Дим Димычем.

Воспитатель как раз направлялся к нему, чтобы сообщить важную новость.

– Давай за мной, директор хочет услышать отчет о поездке.

– В смысле – отчет?

– В самом обыкновенном смысле: рассказать, как все прошло.

– Да точняк же все по телику смотрели.

– Ты дурочку-то не ломай. Твое отношение к произошедшему не совсем понятно, а вернее, совсем непонятно. Я и сам не врубился, на что ты дулся все время. Вот и объяснишься.

– Капец! Он, значит, меня не спросил, списался, созвонился с этим так называемым отцом, я, как дурак, ни сном ни духом… Поезжай, мой мальчик. И да пребудет тебе счастье! Аминь! Он думает, что если дир, так ему все позволено?! Да видал я его по телевизору! Фиг вам, а не отчет. Пропусти!

– Богдан!

– Что Богдан? Я пятнадцать лет Богдан! А ты тоже хорош – сказать мог?! Мог?! Чего не сказал?! Боялся, что я сбегу?! Или откажусь ехать?! А?!

– А ты бы поехал?

– Не знаю! Пусти!

Богдан, который до сих пор гасил, стараясь, возмущение и злобу на директора, сдерживаться больше не мог. В груди клокотало, разум его мутился. Резко оборвав разговор на повышенных тонах, он погнал к выходу свою колесницу.

Техничка баба Нина, которая натирала до блеска залапанные не одним десятком рук длинные поручни вдоль стены рекреации, отшатнулась:

– Вот оглашенный! А ну уймись! Слышь, кому говорю! – эхом разносилось по рекреации.

Слова наставления повисли в воздухе, того, кому они предназначались, давно простыл след.

В пришкольном сквере по-прежнему было безлюдно. Богдан колесил по нему, срывая листья, ставшие в одночасье багряными и золотыми. Хлестал рукой по свисающим веткам ив и берез. Они в ответ хлестали по рукам разбушевавшегося мальчишку. Остудить пыл не удавалось. Желая освежиться, он свернул с дорожки на газон и направился к шлангу, который все еще питал живительной влагой увядающую траву. Под колесами хрустели сухие ветки, шуршала засохшая трава. И вдруг что-то чавкнуло.

Чавк – так чавкает грязная лужица, когда по ней шлепаешь босыми ногами. Чавк – чавкает пышное дрожжевое тесто, когда запускаешь в него ладошки, а потом, вытянув и с трудом оторвав их от вязкой массы, снова запускаешь в неуспевшее окончательно осесть тесто.

Богдан наклонился и увидел торчащие из-под колеса лапки лягушки. Он сдал назад и смог более тщательно рассмотреть расплющенное тельце несчастного животного. Часть внутренностей осталась на большом правом колесе инвалидного кресла. Парня передернуло, возникло чувство гадливости и одновременно щемящая жалость к лягухе. Не единожды он держал такую же перламутрово-бурую малютку в руках, гладил влажную шершавую кожицу, крохотные пальчики с присосками на концах. Но было что-то еще. То чувство, которое называют «дежавю».

Он вдруг вспомнил, что хотел попасть к последнему уроку. Покрутил туда-сюда колесо, чтобы избавиться от мерзких останков, и поспешил в школу.

Дир – директор Дома – стоял у окна своего кабинета и внимательно наблюдал за Богданом. Да что он там мог разглядеть из своего окна? Как парень колесил по скверу – и всего-то. А что? Хороший способ успокоиться. Правда, не в этот раз. И что, собственно, ему оставалось: бросаться в директорские объятия, руки ему лобызать? «„Пасип, пасип, мой благодетель!“ Клоп вонючий! Гад ползучий! Обманщик и предатель – да пошел он!»

Вместо того чтобы отвлечься, остыть, Богдан завелся не на шутку. В этот самый момент он презирал и ненавидел в этом мире всех: за предательство, за вранье, несправедливость, которая преследует его всю сознательную жизнь. И себя ненавидел: за малодушие, трусость, грубость, с которой, непонятно откуда взявшейся, налетел на Дим Димыча.

Богдан без стука в дверь, без разрешения учителя влетел в класс:

– Всем привет! А вот и мы! Не ждали, а мы приперлись. – Он картинно раскланялся перед учительницей литературы.

– Турнов! Что за шутовство? – возмутилась Надежда Константиновна.

Богдан крутился перед ней, пытаясь поставить кресло на одно колесо. Народ оживился, с разных парт полетели реплики:

– Ребята, цирк приехал!

– Зазвездился наш москвич.

– Да он, в натуре, с катушек слетел.

– Точняк, крыша поехала.

– Тихо, тихо! – Учительница старалась успокоить расшумевшийся класс, в то время как Богдан разошелся не на шутку. Передвигаясь по рядам, он подбрасывал маленькие сувенирчики то одному, то другому:

– Опля! Опля!

Ребята ловили их, вертели в руках, шуршали обертками, смеясь, с интересом разглядывая.

– А это вам, уважаемая Надежда Константиновна! – Богдан положил на учительский стол магнитик с изображением Московского Кремля и, не дожидаясь благодарности, развернулся к классу.

Словно крепкий кулак в затылок, его настигла фраза:

– Двойка за срыв урока!

Прозвенел школьный звонок, класс загудел, как переполненный пчелиный улей. Некоторые из «пчел», получивших «мёд», стремительно вылетали из пенатов, другие неторопливо складывали в сумки школьные принадлежности.

– Кто не успел, может списать задание с доски, стирать не буду! – скорее по привычке, чем по необходимости, попыталась перекричать нарастающий гул Надежда Константиновна и удалилась с чувством выполненного долга.

Рахман подошел к Богдану, протянул руку для дружественного пожатия:

– Эй, братан, ты чо-о?

– Нормуль.

– Нормуль? Да ты хоть понимаешь, что теперь будет?

– А что будет, то будет. Во всяком случае, хуже не будет, ибо хуже просто некуда. Ты, брат, не знаешь главного, того, что было!

– Так, может, расскажешь?

– Как-нибудь в другой раз. Лады? Сейчас не могу – без обид, брат.

Ребята разошлись в разные стороны. Сердце Богдана бешено колотилось. В ушах стоял шум. По вискам стекали тонкие струйки пота. Нестерпимо хотелось на воздух. Пластиковые окна школы были раскрыты, но вместо желанной прохлады впускали в себя горячий воздух задержавшегося бабьего лета.

В рекреации стоял Борька Белов, по прозвищу Боров. Откуда оно взялось – это обидное прозвище, никто не помнит, но прилипло, что называется, намертво.

Боров был довольно мускулистым малым, к тому же без видимых физических отклонений. Считался одним из лучших футболистов местной команды. Смотрел на всех без исключения сверху вниз. И ехидства в нем было в избытке. Он не искал случая, чтобы кого-нибудь уесть, зацепить за живое. Мог ни с того ни с сего прицепиться к любому.

Белов разглядывал стенд с фотографиями под громким заголовком «Гордость дома-интерната». Видимо, любовался собой любимым. Его светящаяся улыбкой физиономия с бесцветными рыбьими глазами красовалась в самом центре, как и полагается единственному круглому отличнику. Заметив Богдана, развернулся и окликнул:

– Эй ты, хлюпик! Нарисовался в Москве?

– Чо ты ска-за-ал?

– А чо слышал. «Папочка, папочка…» Ой-ей-ей, какие мы несчастные. Решил выпендриться или подачку просить у богатеньких москвичей? Люди добрые, сами мы не местные, от поезда отстали, помогите кто чем может…

– Заткнись! – процедил сквозь зубы Богдан.

– А чо так? Не нравится? А папочке твоему понравилось. «Прости, сынуля. Прости». Чмоки-чмоки. Ах ты, ох ты. Думал, папочка тебя на ручки возьмет да к себе в палаты царские, и будет вам счастье: заживете припеваючи – мед-пиво пить, омарами с лягушачьими лапками закусывать. А папочка калекой оказался, безногий, безрукий уродец. И ты ему в придачу. Ну просто цирк уродов! Три рубля за вход, а-ха-ха!

Шум в голове усилился. Богдан замер на месте, вполоборота к Борову, и сжал уши ладонями. Но противный, с придыханием голос проникал сквозь кожу, вены, кости… Зудел, жужжал, кусал барабанные перепонки, словно пчелы, забравшиеся в уши. Слушать дальше стало невыносимо, и Богдан резко развернулся и пошел на таран:

– Гнида-а-а-а-а!

Боров не ожидал такого поворота событий от обычно спокойного Трунова. Несколько опешил, а затем метнулся вперед. Он, видимо, хотел остановить слетевшего с катушек Богдана, но тот сбил его с ног. Белов упал на Трунова, который, плохо соображая, что происходит, летел к открытому окну.

– Гнида! – рычал рассвирепевший Богдан.

Провокатор потерял дар речи. Его беззвучный рот ловил воздух, глаза выскочили из орбит, как у раздавленной лягушки. Вот спина ударилась о подоконник, голова запрокинулась, раздался сдавленный крик, туловище наполовину выскользнуло в окно… Богдан опомнился, схватил Борова за ноги и… замер на несколько долгих секунд. Он попытался привести в вертикальное положение своего недруга. Задача оказалась не из легких для человека, сидящего в инвалидном кресле.

Но к счастью, невесть откуда выскочил Митёк. Он перехватил руку Белова, которая металась в поисках надежной опоры, и с силой дернул на себя.

Минуту-другую, тяжело дыша, все трое глядели друг на друга. В глазах каждого читались недоумение и испуг.

Белый как мел Белов осел на пол и выдавил из себя:

– Ну ты козел! Больной на всю голову.

– Прости.

– Прости?!

– А что ты еще хочешь? Ты ведь первый начал…

– Ладно, проехали. Только на глаза мне не попадайся. Слышь, ты, урод. Знаешь, кто у меня мать?!

У Белова тряслись руки, но тем не менее он отряхнулся, заправил вылезшую из брюк рубашку и, слегка пошатываясь, направился к выходу.

– Иди уже. Плавали – знаем. Гаденыш! Чуть что, матерью прикрывается…

Богдан широко открытым ртом ловил воздух, но его явно не хватало. «Скорее, скорее вон отсюда!» – стучало в висках, но желания вновь столкнуться с Боровом не было. Значит, надо подождать, подождать, подожда… В попытках выровнять дыхание Богдан трижды глубоко вдохнул-выдохнул. И дал задний ход. Под зеленой светящейся табличкой с надписью «ВЫХОД» ненадолго задержался.

– Лягушачьи лапки… – пробурчал себе под нос.

– Чего-чего? – Митёк, оказывается, был все время рядом и слышал, как Богдан позорно просил прощения у своего обидчика.

– Привет, говорю, Митёк! Шоколадку хочешь?

– Спрашиваешь. Кто ее не хочет!

– А яблоко хочешь?

– Яблоко нам сегодня на обед давали…

– Значит, не хочешь.

– Ишь чего удумал. Заманил – и в кусты. Я все хочу. Давай и шоколадку, и яблоко, и что там у тебя есть. – Митёк подставил руки под угощения.

– Значит, все и получишь. Айда ко мне.

– Айда. Богдах, а расскажешь?

– Что тебе рассказать? Сказочку на ночь – про белого бычка?

– Вот чего ты дразнишься? Я ж не мелкий, я при понятии. Так расскажешь, чо это было?

– Как на духу, Митёк, – приложив руку к груди, криво усмехнулся Богдан.

Вечером Богдан собрался на репетицию. Он ужасно соскучился по ребятам, по Игорю Леонидовичу, по его шуткам, множественным рассказам о балалайке, знаменитых балалаечниках, о балалаечных дел мастерах.

«Музыкальный символ России, – говорит Игорь Леонидович про балалайку. – А ну-ка, голубчики мои, закройте глаза и прислушайтесь… – Игорь Леонидович ставит звукосниматель старенького проигрывателя «Романтика» на виниловую пластинку. – Слышите?»

«Слышим», – отвечают ребята.

А он им:

«Так, так, так, рассказывайте, что слышите?» «Музыку».

«Ах вы, „музыку… Это душа русская поет – неуемная, удалая. А вот-ка теперь что слышите? – сменил он пластинку».

«Тонкую рябину слышим», – отвечают юные музыканты.

«Рябина-то она рябина, а душа, душа как поет! Ах, как поет! Печально, протяжно, задумчиво. И правда ведь, задумчиво, печально. Слышите? Только вот печаль получается не такая уж и безутешная и грусть не совсем уж беспросветная. Светлая грусть выходит, голубчики вы мои. Под такую грусть и в пляс пойти можно.

Худрук притопнул правой ногой, притопнул левой и воскликнул:

– Какие люди к нам пожаловали, да из самой Москвы! Здравствуйте! Здравствуйте, господарь хороший! Чем радовать будете? – встретил худрук пропустившего всего-то пару репетиций Богдана. – Мы уж, грешным делом, подумали, что вы в столице останетесь.

– А чего мы не видали в той столице? – поддержал шутливый тон педагога Богдан. – Пыль, шум, домов как грязи, дороги одна на другую, в три этажа, – заблудиться можно быстрее, чем в нашем лесу… Игорь Леонидыч, у меня тут подарочки для всех. Можно?

Игорь Леонидович лукаво подмигнул:

– А ну налетай!

Ребята мигом расхватали немудреные презенты: ручки, брелоки, магниты.

– И наказ я ваш выполнил, Игорь Леонидыч. Контрабас попросил – обещали.

– Слышал, слышал. Уважил, молодец, что не забыл. Эх, заживем, голубчики! – Худрук посмотрел на часы. – Эх ты! Мы потеряли…

– Драгоценных двадцать две минуты и четыре секунды, – опередил Вовчик.

– Так, так, так, шутки в сторону! Слет на носу. «Барыню» – с первой цифры, пожалуйста.

Игорь Леонидович взмахнул дирижерской палочкой, и запела, заголосила русская душа в количестве семи штук. Трели, щелки, переливы заполнили класс. Ритм нарастал с каждым взмахом руки, звуки загорались ярче и ярче. В глазах Игоря Леонидовича вспыхивали радостные огоньки. Копна каштановых с легкой проседью волос подхватила плясовую. Руки… руки, что голубь с голубкой, кружились в воздухе, задавая темпоритм всей музыкальной конструкции.

Задробили, защелкали невесть откуда взявшиеся, деревянные ложки – щелк-щелк, перещелк. Эхма! В середине композиции Вовчик «дал соловья» – умеют же некоторые.

Наступил тот самый момент, где Богдан давно хотел применить подсмотренное у кумира «украшение». Щелкнул большим пальцем по нейлону струны, ударил костяшками пальцев о деку балалайки и… сбился с ритма.

– Стоп, стоп, стоп! – Игорь Леонидович сложил крестом на груди своих голубей. – Это никуда не годится. Что за отсебятина?

– Каждый раз одно и то же: блим-блим, блим-блим! Сколько можно топтаться на месте, Игорь Леонидыч? Ну красиво же сделал. Вовчик, респект! А я как у Архиповского хотел…

– Хотеть будем потом, Турнов. Сейчас надо учиться. У-чить-ся! Сказанное относится ко всем. Меня все услышали? Владимир. Сундуков. Ау! Никаких соловьев! И больше к этому вопросу не возвращаемся. – Худрук посмотрел на часы. – Еще раз с первой цифры. И-и-и…

Взмах рук – и все повторилось. Мелодия то заманивала в танец, то останавливалась, то переходила в заводную плясовую. И нарастала – звенела, кружила, затихала. Заканчивалась одна «Барыня», начиналась другая – и так по кругу. Но ни в одной из последующих не слышался прежний задор и кураж.

Озорные огоньки глаз худрука потухли и больше не вспыхивали. Наконец с выражением явного разочарования на лице Игорь Леонидович закончил репетицию.

Веселое настроение улетучилось так же быстро, как и возникло. Музыканты молча спрятали свои инструменты в футляры и стали расходиться.

Все понимали, что с Богданом творится что-то неладное.

«С отцом встретился – счастья привалило», – думали одни.

«Подумаешь, раздрай у него. У других, что ли, все шоколадно», – думали другие.

«В Москве потусил. Вся страна по телику видала, как он бряцает. А он недовольный ходит».

«Одним все, другим – ничего. Еще и вякает! Молчал бы в тряпочку».

«А я, чем я хуже? И я так могу. Только вот меня в Москву не взяли», – наверняка и такие мысли тревожили юные головы. Но вслух никто ничего не говорил. Знали, что пройдет, рассосется эта дурная минутная зависть.

Рахман в этом не сомневался, хотя и не узнавал внезапно изменившегося друга. Не говоря ни слова, подошел и положил руку ему на плечо. Так и домой возвращались – молча.

У Богдана на душе кошки скребли.

«Дурак! Натворил дел, выкручивайся теперь. Диру из-за меня сверху прилетит. А он-то тут при чем? Кто дурак? Я дурак, мне и отвечать. Пойду завтра на ковер, каяться буду, чего-нибудь наплету. Еще и Игоря Леонидыча расстроил. Не, ну а чо он заладил: учиться, учиться. А как же индивидуальность? Талант, в конце концов. Ладно, талант выискался. Я ведь и вправду фиг на постном масле. Как говорит Митёк, ноль без палочки, и звать меня – ни-как. Никак».

– Ну, рассказывай, – переступив порог комнаты, заявил Рахман.

– Да чего рассказывать? Телик смотрел? Меня там во всей красе показали, со всех ракурсов. Спасибо дорогому Виктору Степановичу! А что не видел, узнаешь – добрые люди расскажут. На-ка вот. – Богдан достал из тумбочки упаковку с черной футболкой.

Рахман тут же распаковал и натянул новую майку поверх своей. Во всю грудь красовался принт последнего сингла Nickelback.

– Круть! Чувак! Это же Nickelback – мои любимчики! Ну, суп!

– Вау! – поддержал Богдан радость друга и протянул ему диск. – Держи.

– Новый диск?! Пасип, брат, ну ты крутой чел! Колись, где раздобыл? Как?

Богдан щелкнул пальцами:

– А вот так, по щелчку – и вуаля, доставили в лучшем виде. Да ладно ты, не парься, фанаты подарили, а я другую музыку люблю, сам знаешь.

Рахман вертел диск в руках. Глаза его блестели от счастья и от подступивших слез.

– Су-уп! Супер! Ты только Леонидычу не говори. Не уважает он рок.

– С какого перепугу? Я – могила. Вот только сопли подбери: мне их в Москве на телестудии хватило. Прикинь, тетки как начали рыдать в три ручья! Мы с Дим Димычем чуть не поплыли по течению, ха-ха-ха!

– Зря ты так. Мы тоже ревели.

– Кончай! И ты, что ли? Ха!

– И я. Да что там я, у меня хоть бабка есть. Михалыч выл, ребята – почти все, дир прослезился.

– Ну ладно, закрыли тему. Пора баиньки.

Рахман, бойкий, энергичный парнишка, на удивление быстро засыпает. То ли при виде подушки срабатывает условный рефлекс, то ли выработанная за день энергия к ночи истощается до нуля.

Богдан, напротив, обычно спокойный, не очень разговорчивый, ночью фонтанировал идеями. Доставал фонарик из-под подушки, натягивал на лоб и лихорадочно, боясь упустить какую-то значимую для него мысль, заносил ее в блокнот. Но гораздо чаще его беспокоили воспоминания, навязчивые, скользкие. Они буравили черепную коробку, проникали в мозговые извилины, росли и копошились там, как дождевые черви в консервной банке. Избавиться от них было гиблым делом. Хотелось биться головой о стену, чтобы выбить эту мерзкую гадость из черепушки навсегда. И вот опять:

«Какого черта ты затеял эту бузу?»

«Я затеял?! Это они затеяли – кто их просил лезть ко мне с Москвой?»

«Тебя не спросили. Для тебя, дурака, старались, хотели как лучше. Кого ты хочешь обмануть – себя? Ты ж искал его? Искал. Нашел? Нет. А они нашли. На, получи на тарелочке с голубой каемочкой. Ах, не надо. Безногий, безрукий. Никчемный, неспособный за тебя постоять – не такого ты отца хотел. А какого хотел? Беспробудного пьяницу, который колотил Рахмана до потери пульса? Повезло, что на войне сгинул. Или козла, который чуть не скинул с балкона Вовчика? Может быть, ты хочешь шизофреника-папашу, который в порыве пылкой заботы о сыне отрубил Митьку пальцы? Молчишь?

«Я думаю».

«Что надумал?»

«Остынь. Без того тошно. Завтра разберемся».

Богдан наконец-то уснул, но спокойным сон его не был.

Снился дед, который пристроился у свежего снопа сена, покуривал, грелся в лучах теплого солнышка. Заканчивалось бабье лето, в полях кипела работа. Хлеб давно убрали, снопы росли на полях как грибы. Грибники возвращались из леса с полными корзинами белых и черных жирных груздей. Отец любил похрустеть груздочком, сам их засаливал – крепко, с чесноком, укропом, с перцем.

Богдашка с отцом косили траву – готовили на зиму корм для козы и кроликов. Отец делал широкие махи, вжик – добрая охапка травы падала ему в ноги. Вжик, вжик, вжик – красивыми волнами ложились дикоросы. Вжик – и острая коса разрезала пополам лягушку. Богдашка даже услышал ее жалобный квак. Правда-правда. Честночестно. И у него внутри, в районе пупка, что-то квакнуло, а может быть, булькнуло. Широко раскрытые глаза мальчишки увидели, как две части крохотного тельца взметнулись вверх, выпуская наружу внутренности. Совершив в воздухе пируэт, они плюхнулись прямо в ноги обалдевшему Богдашке. Он склонился над ними, сложил их вместе. Из нижней части вытекла бурая жидкость, лапки пару раз дернулись и затихли. Несчастная лягуха… Откуда она там взялась, в сухом логу?

Отец, как и в тот раз, сказал, что это была жаба – мерзкая, бородавчатая, от таких на руках появляются цыпки. Подумаешь, какие-то цыпки. Как появятся, так и пройдут. У деда наверняка средство волшебное есть. Вон сколько банок-склянок с мазями, микстурами разными у него по полочкам расставлено!

«Она могла превратиться в царевну!» – заплакал Богдашка. Плакал в голос – пронзительно, звонко, со всхлипами. Пытался соединить две части лягушки в одно живое целое.

«Брось эту мерзость!» – приказал отец.

«Нет! Я полью ее живой водой из лесного ручья, и она оживет».

«Брось, сказал! Ну! Здоровый лось вымахал, а все сказкам веришь. – Отец отвесил подзатыльник Богдашке. А проходя мимо деда, бросил: – Твоя работа, вырастил девчонку».

«Кто из нас отец: я или ты? Вот и расти, как тебе надо», – не вынимая папироски изо рта, ответил дед.

«А кормить вас, оглоедов, кто будет? Пушкин?»

«А то ты?! Чай, на пенсию мою кормимся!»

Отец вытирал травой лезвие косы да сгоряча дернул рукой по лезвию. Кровищи натекло!

Дед сплюнул на скошенную траву желтую ядовитую слюну и домой ушел. А Богдашка снова в рев. Отец сгреб его в охапку и понес домой. Руки в крови, рубашка в крови, Богдашка в крови и необъяснимый ужас во всем теле. Отец поставил Богдашку на табуретку посреди комнаты, а сам пошел кровь смывать да руку бинтовать. Помощи ни у кого не просил, сам справлялся. Бухтит что-то себе под нос – и сам, все сам.

Вдруг дверь в сенцы распахнулась, а на порожке-то царевна-лягушка стоит. Платье на ней до пола – зеленое, переливчатое, из высокого ворота голова лягушачья торчит. Сама напополам разрубленная, одной рукой косу окровавленную держит, а другой-то машет – Богдашку приманивает. Может, что сказать хочет или за собой зовет. Поди узнай.

– А-а-а! Дедушка! – заверещал Богдан. Заметался по кровати.

– Эй, проснись! Слышь, братан, проснись! – принялся тормошить его Рахман. – Ты чего? Опять?

– А? Чо? Фу, сон дурацкий приснился.

– Да уж понял я.

Богдан – в который раз за день – проверял мобильник. Увы, ни пропущенных звонков, ни сообщений. «Кто бы сомневался», – подумал он и, махнув рукой, решил больше не ждать звонков от Светланы. Выкинуть эту блажь из головы и жить привычной интернатовской жизнью. Не изменив ночному решению извиниться перед директором, он направился к нему в кабинет. В приемной его завернула секретарша, сообщив, что Виктора Степановича вызвали в Комитет образования по очень важному вопросу.

«Ну все, отстой, уже до комитета новости дошли! – мелькнула мысль. – А-а-а, прорвемся. Будем действовать по обстановке». Богдан развернулся и направился на занятия.

Первым уроком было изобразительное искусство. Богдан любил этот предмет, как все, что легко давалось.

На учительском столе возвышалась гипсовая голова Сократа: высокий лоб, легкие завитки волос над ушами, круглое одутловатое лицо. Ну просто вылитый портрет Алексея Архиповского, фотография которого висела над тумбочкой Богдана. Глядя на кумира, он вставал и ложился спать, ему поверял сокровенные тайны и делился радостными событиями. Знал наизусть это ставшее родным лицо: от глубокой поперечной складки на лбу до гусиных лапок веселого прищура темно-серых умных глаз. Его и нарисовал Богдан, добавив гипсовой голове плечи, руки и… балалайку.

Учителя, конечно, возмутило такое самовольство, но четверку все же поставил, как он признался:

– За находку и умение уловить сходство двух великих людей.

Богдан удивился – неужто учитель рисования знает его кумира? – но переспрашивать не стал.

Второй урок – алгебра. Тут Богдан не то чтобы айс, ведь в жизни она ему не пригодится. Вот и нечего париться, а поддержкой товарищей заручиться – верный вариант.

Не было случая, чтобы Вовчик отказал, не дал списать или не скинул правильный ответ. Знал, что Богдан в долгу не останется – поможет и словом, и делом. Например, защитит от хулиганских нападок старших пацанов. Вовчик хоть и большой, но рыхлый, неспортивный, неуверенный в себе парнишка, опирающийся на костыль.

А Богдана Турнова только тронь – вспыхнет как спичка. Не смотри, что «колясочник», нашкондыляет по полной программе. Уж больно злости на несправедливую жизнь в нем накопилось. Потому связываться с ним мало кому приходит в голову, вот разве что Борову. Ну, на то он и Боров. А так по натуре своей Богдан спокойный, мирный парень: его не тронь – и он не тронет.

Правда, зацепила его и крепко врезалась в память где-то вычитанная фраза: «Не верь в подарки судьбы. Если не приходится их вырывать с зубами – они невкусные». Тогда же подумал, что при таком раскладе большой риск пообломать зубы. Но уж больно хорошо сказано, вот и решил вырывать подарки судьбы зубами, только судьба цепкая досталась.

– Надеюсь, все готовы к контрольной? – задал математик риторический вопрос. – Сундуков, раздай листочки.

– Как – контрольная? Я не готов, и, между прочим, по уважительной причине, – пробурчал Турнов.

– Ничего, мы такие задачи решали в течение прошлого года. Хочу посмотреть, как вы усвоили материал. Приступайте.

Пока математик выводил на доске круглыми, мелкими, как бусины, буковками «Контрольная работа», а Сундуков проходил аккурат мимо, Богдан шепнул: «Вовчик, держи» – и сунул в карман товарищу точилку в виде Останкинской башни.

– Зачетно. – Вовчик махнул головой, сразу сообразив, что от него требуется.

Класс оживился:

– Покажь.

– Слышь, жирный, покажи.

– Работаем. – Математик постучал мелом по школьной доске.

И класс уткнулся в листочки с контрольными заданиями.

Богдан понимал, что обмануть препода – дохлый номер. За многолетнюю работу все трюки учеников он знал назубок. Но, к их великой радости, старался смотреть на них сквозь пальцы. Мало кому из этих ребят пригодится знание алгебры, считал он. Пятью пять равно двадцать пять, семью восемь равно пятьдесят шесть – этого вполне достаточно в их незамысловатой жизни.

Богдан благополучно списал у Вовчика решение, намеренно исправив пару ответов на неправильные, и сдал листок. Тройка обеспечена – считай, подарок судьбы в кармане.

На большой перемене – обед. Поварихи готовили вкусно и разнообразно, как они сами говорили, «по-домашнему». Интернат и был для его жителей домом. Для кого-то – вторым, а для большого количества ребят – единственным.

Из кухни выплывал и бесцеремонно проникал во все щели здания, растянувшегося, как состав поезда, запах «домашнего» борща.

Богдан завернул в столовую и потянул носом:

– Украинский борщ и жареная рыба?

– Вот это обоняние! Приятного аппетита! – Раздатчица приветствовала каждого, кто появлялся в столовой.

– Спасибо!

Есть совершенно не хотелось. Богдан подъел остатки московских гостинцев – во рту до сих пор было приторно-сладко от пышек, плюшек, шоколадок, мармеладок, и ужасно хотелось пить. Он схватил с подноса стакан компота и залпом выпил. Стал разворачиваться и чуть не столкнулся с Боровом. Тот бросил сверху вниз презрительный взгляд и выставил вперед руку с оттопыренным средним пальцем.

Богдан набрал слюну и хотел было плюнуть снизу вверх в левый глаз Борова – прищурился, рассчитал траекторию полета, надул щеки, вытянул губы и… сглотнул слюну:

– Живи. Пока.

На географии вызвали к доске. Тема «Морские течения». В отличие от волн, морские течения представляют собой горизонтальное движение воды, это своеобразные реки в океане, и так далее и тому подобное, одним словом, тоска, но четверка в дневнике – еще один подарок судьбы.

Физика пролетела на одном дыхании. Вспомнил, что собирался поговорить с директором.

– Не вернулся, – не отрываясь от компьютера, выпалила секретарша. – И не бегай. Когда позовут, тогда и приходи. Бегают тут, дверями хлопают.

До тренировки была уйма времени, и Богдан выскочил на улицу. Стояла пронзительная тишина. Только дождь, мелкий, словно пропущенный сквозь сито, шелестел листвой. Стайка воробьев с наслаждением купалась в лужице. Газон был тщательно причесан, а вот Михалыча нигде не было видно. Единственный, с кем хотелось поговорить по душам, кто умел слушать, не перебивая, без назиданий, куда-то запропастился.

В окнах спортзала загорелся свет, и Богдан направился на тренировку. Шум-гам возбужденных ребячьих голосов постепенно заполнял раздевалку. Ребята помогали друг другу переодеться в спортивную форму. Пересесть в мобильные кресла, закрепить ремни. Спортивный врач проверял натяжение ремней и измерял пульс каждому игроку.

– Волнуешься? – Он пристально посмотрел Богдану в глаза.

– Да нет, – передернул плечами Богдан.

Его раздирала охота поделиться долгожданной радостью. Нечаянно, вдруг в ноге появилась чувствительность, желанная, как счастье, краткая, как улыбка ангела, но ведь была. Хотел спросить, что это значит? Сможет ли он ходить? Ну да, не сегодня, не завтра, хоть в какой-то перспективе? Открыл было рот, но осекся. В спортивной раздевалке не было ни одного парня, который не мечтал о том же. Хотя шансы были не у всех. В другой раз, как-нибудь наедине. Во всяком случае, стоит подождать повтора.

Врач заметил нерешительность Богдана и переспросил:

– Точно все в порядке?

– Все гуд, док. Полный порядок.

Тренер дал отмашку на разминку. Игроки принялись выписывать кренделя руками, головами. Наклоны туловища и скручивания. Кружились по залу, пока тренер не объявил игру.

Четверо на четверо, не считая вратарей, заняли свои позиции. Свисток. Вброс мяча – и пошло-поехало. Удар справа, удар слева, передача хода, нападение. Голевая ситуация… мяч отбит. Ребята отдавались игре, как заправские футболисты. Глаза их горели. Сердца отстукивали туш победы.

Дверь спортзала распахнулась, и на пороге появился Дим Димыч. Он окликнул тренера, сказал ему несколько слов. Ответом ему был кивок и свисток. Нет, свисток предназначался вовсе не воспитателю, а игрокам. Команда футболистов была увлечена игрой, и никто не обращал внимания на взрослых мужчин до тех пор, пока этот пронзительный свист, от которого вздрагиваешь каждый раз, не прервал игру.

– Турнов, к директору.

Богдан направился к выходу, но Дим Димыч успел его перехватить и попробовал развернуть кресло в сторону раздевалки.

– Ну, чего еще? – не понял Богдан, что от него требуется.

– Ты же не собираешься в трениках к директору заявиться. Пойдем, помогу сменить кресло и переодеться.

– Ага, потом снова переодеваться.

– Не канючь, ты же потный. И потом, это спортивный инвентарь. – Он пнул ногой бампер.

– Чо с ним станется? – пробурчал Богдан, расстегивая ремни.

– Нельзя, и точка.

В кабинете директора стоял огромный, сделанный еще при царе Горохе стол, из-за которого самого директора почти не было видно. Однако он сидел за столешницей с зеленым сукном и делал вид, что пишет. Директор не понимал, что характерные привычки выдают его с головой. Если бы он действительно писал, то сидел бы абсолютно спокойно, сосредоточившись на работе.

Ан нет, ноги директора в танцевальных ботинках отплясывали степ.

На самом деле ботинки были обычными. Вот пятисантиметровые каблуки – наращены, явно для того, чтобы их владелец казался выше и значительнее. Но вопреки этому умозаключению вызывали насмешки юных жителей Дома.

Виктор Степанович волновался, как танцор перед выступлением. Человек, который болел всем сердцем за Дом, мог выбить у вышестоящих организаций что угодно – мультимедийку, коляски с электроприводами для футбольной команды, новую крышу в конце концов – таял, как мороженое перед своими подопечными. Он прятал глаза, заикался, крутил какой-либо предмет, который первым попадался под руки. Другой бы на его месте вдарил по столу кулаком, накричал, выпустив пар, а еще лучше оттрепал за уши какого-нибудь юного бузотера. Но ни одного из перечисленных приемов в арсенале Виктора Степановича не было. «Мягкотелый», – говорят про таких.

– К вам можно? – В дверь просунулась голова Дим Димыча.

– Да-да, заходите.

– Здравствуйте, Виктор Степанович, – сквозь зубы процедил Богдан.

– Здравствуй, Турнов! Наконец-то мы с тобой свиделись: то я в отъезде, то тебе некогда. Вот такие мы с тобой деловые. Присаживайтесь, Дмитрий Дмитриевич. Постараюсь долго не задерживать, но хотелось бы услышать некоторые подробности вашей поездки в Москву, отчет, так сказать.

– Отчет я вам предоставил, Виктор Степанович, на четырех листах.

– Да, я успел пробежать глазами. Спасибо за оперативность. А теперь неформально, так сказать, в дружеской беседе. Что скажешь, Богдан Николаевич? Ведь ты у нас Николаевич, верно? – Он достал из очечника очки и принялся их тщательно натирать салфеткой.

– Да че… что говорить-то? Вы же все видели.

– Видели, видели. Держался достойно, Дом наш не посрамил. Сыграл замечательно. Игорь Леонидович говорит, ни одной ошибки не сделал. «Светит месяц» сыграл на «пять» с плюсом. Поздравляю! Подарков спонсорских много привез – тоже хорошо. Ну а что у вас в поезде приключилось?

– Откуда вы это знаете? Ты?.. Вы… – Богдан повернулся к воспитателю.

Дим Димыч отрицательно мотнул головой.

– Что знают двое, Турнов, – знают все. Но Дмитрий Дмитриевич, как и ты, решил промолчать. Мальчишка. Сговорились вы, что ли? Задать бы обоим хорошую трепку! – Директор повысил тон разговора.

– Виктор Степанович, зачем вы так при воспитаннике?

– А что мне прикажете делать?! Я получаю протокол из полиции – и тут же вызов на ковер. Надо было тебя, умник, взять за шкирку и поставить перед министром – краснеть в четыре уха! Да только спрос с меня одного. Ну, теперь ты ответь мне, сынок: как же так – не успел вернуться в родные пенаты, так сказать, как людей из окон выбрасываешь?

У Богдана округлились глаза, и краска стыда выступила на щеках.

– Да, да, да. Приезжала Марина Сергеевна Белова, так сказать, мать Бориса Белова. Требовала отправить тебя в исправительную колонию. Грозилась подать в суд. Крику было – мама не горюй. А я, старый дурак, в толк не возьму, что случилось. Мне, как всегда, никто ничего не доложил. Распустил я вас. Распустил.

– И что теперь? – еле выдавил из себя Богдан.

– А что теперь?

– В тюрьму?

– Придет время – пойдешь в тюрьму, а пока повоюем. Уговорил я фурию разукрашенную жалобы никуда не писать. Обещал, что сам, так сказать, тебя накажу. Только вот ума не приложу – как?

– Спасибо.

На столе директора зазвонил телефон.

– Это тебе спасибо за концерт самодеятельности, скучать не приходится. Посмотрим, что у тебя в запасе имеется, что еще выкинешь. Не зря говорят, в тихом омуте черти…

В дверь заглянула секретарша:

– Виктор Степанович, трубочку возьмите. Из Комитета.

Директор поднял трубку:

– Да. Я Понял. Хорошо. – Закрыл трубку рукой. – Чуть не забыл, звонил отец, так сказать, Николай Евгеньевич. Я дал ему твой номер. Не дури, понял? Он очень просил связать вас. Ну, все. Идите.

* * *

«Звонил. Просил. Да что ему от меня нужно? Стакан воды подать или клизму вставить? Я ему вставлю, ух, я ему вставлю за все хорошее!»

Злой, как собака, которая охраняет лакомую сахарную кость, катился Богдан по пандусу к выходу из Дома.

«Жесть, даже посоветоваться не с кем. Разве что с Вовчиком, он голова, – в математике шарит, и отец у него есть. Ага, есть, бывает наездами, только после одного такого наезда Вовчик чуть в петлю не полез. Рахман хоть и брат, но с ним лучше на мирные темы. Заводной, покруче меня. Не-не-не, схлестнуться с ним себе дороже. Да где ему меня понять! Отец его не бросал, погиб геройски. У Митька папаша срок мотает, да и мал Митёк советы давать. Если только с Дим Димычем. Ха, у него ж отец «Богу душу отдал», как дед говорил. Да… дед. Был да сплыл и поминай как звали. А был бы рядом, здесь меня только и видели. И всей этой бодяги не было бы».

Накатил и сдавил горло ком обиды. Больно. Тошно. Прореветься бы, а ни слезинки. Последний раз Богдан плакал, когда отец ушел от него в мороз, в пургу – навсегда. Теперь выходит, что не навсегда. Хотя решать ему – Богдану.

«Остается одно – Михалыч. И поймет, и рассудит, и совет даст. Заметано: как Михалыч скажет, так и будет».

Непонятно, откуда у этого большого, с виду нелепого, нескладного человека такая сила убеждения. Теплый взгляд, тихое одобрительное мычание, улыбка, дружеское объятие тяжелых жилистых рук – и конец невзгодам. Они улетучиваются, как легкие облачка в солнечный день. На месте отчаяния появляется надежда. А там, где только что была обида, – прощение. Мальчишки ходили поговорить с ним «за жизнь», пили чай на луговых травах, которые он сам и собирал, и крепко заваривал в прокопченном алюминиевом чайнике. Возвращались с просветленными лицами.

На улице лил дождь, но Богдана это не остановило. Втянув голову в плечи, он прямиком направился в дворницкую каморку. Дверь оказалась заперта. Света в окнах не было. Богдан все же несколько раз постучал и, сложив ладошки домиком, заглянул в темноту оконного проема. В узкую щель между ситцевыми занавесками мало что можно увидеть. Тяпки, метлы, лопаты с граблями. Для чего их закрывать средь бела дня? Кому они нужны? Странно, обычно дверь дворницкой нараспашку. И надолго Михалыч никогда не отлучался. Хотя могут же у взрослого человека быть свои дела, больница там, магазин или что-то в этом роде.

Недалеко, примерно в четырех шагах от Богдана, что-то зашуршало, он оглянулся и увидел торчащий из травы кошачий хвост. Черный хвост с белым кончиком вздрогнул пару раз и исчез. Богдан подобрался как можно ближе, наклонился, осторожно раздвинул траву и увидел кошку. Черную, худущую, как сушеная вобла. Она забавлялась с пойманной добычей. Видно, в качестве еды мышь ее не интересовала. Наигравшись вдоволь, вонзила в бедняжку зубы и понесла ее к закрытой двери каморки.

Неожиданно, клацнув замком, дверь приоткрылась, и в узкой щели появилась женская рука, которая, схватив кошку за шкирку, втянула ее внутрь. Со скрипом и лязгом дверь каморки стала закрываться…

– Постойте! – крикнул Богдан.

– Чего тебе? – спросил женский голос из каморки.

– А Михалыч здесь?

– Нет Михалыча. У тебя к нему дело?

– Да нет, я так.

– А раз так, то и ступай себе с Богом.

– Может, вы знаете…

– Может, и знаю, а вот всяким сопливым знать ни к чему.

Постояв минуты три у закрытой двери и порядком промокнув, Богдан вернулся в свою комнату.

На прикроватной тумбочке заливался мобильник. Богдан бросился к нему, не успев переодеться. Он прижал трубку к уху и крикнул:

– Отец?!

В трубке была тишина.

– Отец, это ты?

– Это я, Света.

– Какая еще Света?

– Не помнишь? В поезде познакомились. У тебя еще балалайку украли. А я помогла найти.

– Помню. Чего тебе? Спасибо? Так я, кажется, сказал, – с напускным недовольством пробурчал Богдан.

– Да нет, ничего. Просто мы договаривались друг другу звонить, а ты не звонишь. Вот я и решила узнать, может, у тебя снова что-то случилось. Может, тебе помощь какая нужна.

– Ах да, ты ж у нас супергёрлица, готовая прилететь на помощь больным и обездоленным, как я мог забыть! Ну такому «особенному» парню, как я, простительно. Пасип, пасип, но мне ничья помощь не нужна, ибо у меня все гуд!

– А мне как раз кажется, что наоборот.

– Сказал же.

– Тогда чего такой злой?

– Да не злой я, не злой. Так, дела житейские. Тебе не понять.

– Расскажи, – может, и пойму.

– Вот еще. Да кто ты такая, чтоб я тебе душу изливал? А?

– Я – Света.

– Катись-ка, Света, на все четыре стороны света!

Девочка промолчала, но трубку не положила. Богдан почувствовал, как озноб пробежал по спине. Он бросил телефон, быстро стянул с себя мокрую рубашку и джинсы. Затем рванул с кровати покрывало и укутался в него с головой. Озноб не проходил, но стало чуть теплее. Богдан снова приложил к уху трубку и несколько секунд слушал мерное дыхание Светланы, пока не решился возобновить разговор.

– Света?

– Я здесь.

– Давай начнем сначала?

– Давай сначала.

– Гуд. Привет, Света! Как жизнь?

– Здравствуй, Богдан! У меня ок, а у тебя?

– Ну вот, опять про меня. Так и быть, – выдохнул он. – Слушай, Света. Жизнь моя чумачечно офигительная! Надо бы лучше, да некуда: концерты, сольники, фестивали. Толпы поклонников сносят с петель парадные двери, чтобы взять у меня автограф. Прелестные поклонницы проходу не дают, названивают, умоляя встретиться в укромном местечке, а при встрече срывают с меня одежды, чтобы хоть кусочек, хоть клочочек оставить на долгую память. Во как!

– Дурак!

– Что ты сказала?

– Что слышал. Никакая я не поклонница. Просто мне показалось, что ты прикольный чел, решила с тобой зафрендиться. А ты размазня.

– Кто? Я?

– Да ты, ты. У тебя опять что-то случилось. Я права? Права. А ты рассказывать не хочешь.

– Не хочу.

– Ладно. Давай про «Три струны». Репетируете?

– На полную катушку. – Голос Богдана слегка оживился. – Новую пьесу разучиваем, «Вечерний звон» называется. Слыхала о такой?

– Это которая «бим-бом, бим-бом»? И как, получается?

– Получается, да не совсем. Контрабаса не хватает.

– Я для того и позвонила, чтобы сказать…

– Ну чего? Говори. Опять молчишь.

– Будет у вас контрабас, скоро.

– Что? Откуда тебе-то знать?

– Просто знаю, и всё.

– Ах какие мы скрытные!

– С кем поведешься. Ой, прости, мне пора. Ты звони. Не заставляй девушку ждать и волноваться, а то возьму и приеду.

– Приезжай.

– И приеду. А пока – пока.

– Ну пок.

Богдан нажал кнопку сброса и вдруг опомнился:

– Вот я удод! Столько ждал звонка и ни разу не спросил, чем она занимается, чем увлечена. Зациклился на себе. А девчонки, говорят, любят ушами. Ха, ушами… Что ж, в следующий раз будем услаждать слух.

С этими мыслями Богдан прожил неделю. Семь дней недели перед зеркалом он репетировал речь, которая могла бы понравиться Светлане. С удачными шутками, неловкими комплиментами, с подробными расспросами. Затем другие семь, еще и еще… Жизнь шла своим чередом: уроки, репетиции, тренировки. Первое время Богдан часто звонил Светлане, потом – она ему. Охотно отвечала на заготовленные вопросы, рассказывала, чем увлечена, где была, что видела. Даже из Москвы позвонила:

– Сегодня была в Музее национальной музыки и сразу же тебе звоню. Только не вообрази себе, пожалуйста, что это ты меня заразил народной музыкой. Я туда попала совершенно случайно, по маминым делам. Но нисколько не жалею, наоборот. Колись, знаешь такой инструмент – терменвокс? Вау, не знаешь! Найди в Интернете, уверена – удивишься. На вид простой ящик с антеннами – звучит обалденно. А траутониум? Тоже не знаешь? Это просто космос! Кстати, на нем и создают музыку для фильмов про космос, про всякие ужастики, хоррор там, фэнтези. В общем, там много всякого разного, но главное – «налимка». Как? И это не знаешь? Ну ты лох! Ой, прости, прости! Это же балалайка «русского Страдивариуса» – Семёна Ивановича Налимова.

– Отпад! – Богдан издал возглас восторга.

– То-то же. Я, если честно, сама лохушка. Ага, не знала, кто такой Страдивариус, но там объяснили, что он был скрипичных дел мастером эпохи Возрождения, ну и все такое. Короче, его скрипки до сих пор никто не переплюнул и славятся они во всем мире. И балалайки Налимова тоже известны по всему миру. А знаешь, сколько этих самых «налимок» сделал русский мастер? Триста штук! Собственными руками! Обалдеть, правда же? Они в разных музеях хранятся, не все, конечно, некоторые в частных коллекциях. Я тебе сейчас сброшу фотку, смотри, какая она прикольная – перламутровая инкрустация. А герб видишь? Он не нарисованный, а собран из кусочков разных пород дерева. Представляешь, тысяча девятьсот второй год? Конечно, не эпоха Возрождения, но начало прошлого века тоже круть, согласись.

– Не то слово! У Архиповского тоже есть «налимка» девятьсот второго года, – не сдерживая восторга, откликнулся Богдан.

– Да, мы ведь и на концерт твоего Архиповского ходили!

– Скажешь тоже – моего. – Минутная зависть поселилась в груди юного фаната, он помолчал и спросил: – Ну и как тебе?

– Неплохо, неплохо, но я знаю одного юного, но очень талантливого музыканта, который играет куда лучше. И бряцание у него звонче, и вибрато богаче.

– Ну-ну, заливай, – не сумел скрыть довольную улыбку Богдан.

– Правда-правда. Прямо-таки вижу афишу: «Юное дарование, Богдан Турнов – лучшая балалайка Вселенной».

– Ха! Еще говорила, что не поклонница, ха-ха! Ладно, кончай расточать свои дифирамбы, а то я лопну от гордости, хоть все это и враки.

– Только попробуй. Лопнешь, и мы больше никогда не увидимся.

– А мы увидимся?

– Спрашиваешь! Обязательно. И очень скоро.

– Ловлю на слове.

* * *

Звонка от отца по-прежнему не было. «Зачем только дир сказал о нем?» – мучился мыслью Богдан, но тут вспомнил, как совсем недавно рефлексировал – бесился из-за того, что ему как раз таки не сказали о встрече с отцом. И вот обратная ситуация. Мысль оказалась неожиданной, но такой пронзительной, что он не понимал, что с ней делать. Он метался по комнате, теребил волосы, растирал пульсирующие виски, сжимал и разжимал кулаки. Наконец стукнул со всей дури кулаком в стену и вдруг расхохотался:

– Ну не идиот! Чокнуться же можно от всего этого. Пора взрослеть, малыш, пора взрослеть. А то неизвестно, каких дров ты еще наломаешь.

Приближалось время ужина. Богдан вспомнил про голодную кошку и котлету, которую специально не стал есть за обедом. Бумажная салфетка насквозь пропиталась жиром, но, пошарив глазами вокруг и ничего не найдя подходящего, Богдан сунул сверток в карман.

Затяжные дожди закончились. И конец октября выдался на редкость теплым. Любители подышать, полюбоваться на «багрец и золото», которыми осень щедро одарила дерева, прогуливались по дорожкам сквера. Не обращая ни на кого внимания, Богдан направился к дворницкой каморке.

Из-за кустов калины донеслись знакомые голоса. Богдан чуть изменил свой маршрут и обнаружил в кустах Вовчика с Митьком. Казалось, они что-то с увлечением разглядывали, наклонив головы друг к другу. По мере приближения прежнее мнение Богдана изменилось. В руках ребят были деньги.

– Эй, вы чего тут, клад делите? – крикнул Богдан, еще не поравнявшись с ними.

– Ага, где бы его еще взять?

– Где? Где? У себя на бороде! – засмеялся Богдан.

– Чем посмеиваться над товарищами, лучше бы подкинул. Малехо не хватает.

Богдан похлопал себя по карманам и вывернул их наизнанку, продемонстрировав отсутствие денег.

– На чипсы, что ль?

– Да не, на чипсы мы набрали. Двушку «Тархуна» хотим купить.

– Интересно, как депортироваться собираетесь? Народ же кругом.

– Не парься, лаз знаем. Митёк мигом сгоняет. Пошарь еще, – может, в подкладку завалилось.

– Да я бы с радостью. «Тархун» – дело хорошее. Но, увы, финансы поют романсы…

На шум из дворницкой вышла незнакомая женщина.

– Вы чего тут собрались? Места, что ли, больше нет?

– Ой, тетенька, а у вас случайно… – начал было Митёк.

Но Богдан его перебил:

– Это, вообще-то, наш двор и сквер наш. Где хотим, там и гуляем. А вы, собственно, кто такая?

– Я-то знаю, кто я такая, сама себе начальник и двора вашего командир. Вот так вот. А ты чего тут раскомандовался? Мал пока, чтоб мне вопросы разные задавать. А ну брысь отседова!

Ребята спешно припрятали свои сокровища. А Богдан, заправив карманы, уставился на женщину. Он оглядел ее с ног до головы: крепко сложенная, приземистая, с крупным сизым носом, она явно кого-то напоминала. Михалыча? Нет. У того веселые искорки в глазах, а у тетки свет в глазах, видно, давно потух. А может, и не было никогда. Вот нос точь-в-точь как у Михалыча. И ручищи такие же огромные, жилистые. Трудовые.

– Чего вперился?

– Ничего я не вперился. Просто вы кое на кого похожи. Вы, случайно, нашему Михалычу не родственница?

– Родственница. Уж не знаю, случайно или нет, но сестра я ему родная. Раиса Михайловна Куницина. Понятно?

– Вот здорово! – обрадовался Богдан. – Раиса Михайловна, скажите, пожалуйста, куда наш Михалыч запропастился?

– Умер ваш Михалыч. В прошлую субботу аккурат девять дней было. Теперь вот я за него.

– Как – умер? Не может быть! – Богдан чуть не выскочил из кресла.

– Значит, вам не сказали. По-тихому, значит, обстряпали. Вот зверюги, вот же ж… а ведь Васенька мой любил вас всех, как родных. Рассказывал про вас горемычных. Подкармливал вас.

– Рассказывал? И вы его понимали?

– А то как же, ведь мы с Васенькой единоутробные – двойняшки, значит.

– Вы нас извините, Раиса Михайловна! И передавайте ему… – начал было Вовчик и осекся. – Ой, а что в таких случаях говорят?

– Земля ему пухом, – откликнулся Богдан.

– Ишь ты, пухом. Царствия небесного рабу Божьему Василию, братику моему любимому, – поправила тетка и запричитала: – Васенька, Ва-сень-ка! Да на кого ж ты меня по-ки-ну-ул? Да как же я без тебя жить-то бу-у-ду?

Как утешить рыдающую тетку и нужно ли ее утешать, ребята не знали. И время ужина, кажется, уже подошло. Ребята, не сговариваясь, отправились в столовую, оставив женщину наедине с горем.

Третье воскресенье каждого месяца – день особенно оживленный. Все жители Дома с раннего утра находятся в предвкушении праздника. Тщательно прихорашиваются перед зеркалом и надевают лучшие одежды. Малыши с радостью наряжаются в яркие «карнавальные» костюмы. Порой костюмы делаются наспех, буквально за несколько часов, да и тема придумывается на ходу. Объявляется, например, День Морковки, и все начинают резать, клеить, красить костюмы и декорации, сочинять и разучивать сценки про морковку. День Листопада или День Первого Снега, как в этот день, – любимые празднества всех ребят.

Мамы, папы, бабушки с нехитрыми гостинцами заполняют актовый зал Дома. Спонсоры приезжают с подарками. Работники Дома накануне Дня гостеприимства тщательно готовятся к встрече гостей. Выставляют на стенды последние достижения подопечных: рисунки, гербарии, войлочные аппликации, цветы из бумаги. Освежают фотоснимки спортивных достижений, массовых и праздничных мероприятий.

Сразу после завтрака распахиваются парадные двери, и пестрый шумный поток гостей сливается с сотней маленьких, покалеченных слепой судьбой ребятишек от семи до восемнадцати лет, став на короткое время единым целым.

Богдан с радостью принимал участие в подготовке праздника: вырезал снежинки из бумаги, серебрил и покрывал позолотой сосновые шишки. И выступить перед нарядной толпой со своей любимицей примой, к примеру с лиричным «Журавликом», который за семь последних выступлений знал назубок, – милое дело. А сегодня с самого утра на душе неспокойно отчего-то. Последний разговор со Светланой не заладился с самого начала. Она куда-то торопилась, чего-то недоговаривала. Да и Богдан не был особо учтив. Обижаться глупо, оправдываться тоже.

Не успел он войти в комнату после завтрака, как услышал телефонный звонок. На экране высветился незнакомый номер.

– Алло, – с некоторой настороженностью в голосе сказал Богдан, поднеся к уху трубку.

Все жители Дома проходили инструктаж, в котором четко прописано: «На звонки с незнакомых номеров не отвечать. „Да“ и „Нет“ – не говорить», дабы не попасться на удочку телефонным мошенникам. Совсем как в детской игре: «„Да“ и „Нет“ не говорите. Черный с белым не берите. Вы поедете на бал?»

– Алло, – повторил Богдан.

Трубка откашлялась и заговорила:

– Богдан, сынок, это папа.

У Богдана сдавило горло. Столько времени он ждал этого звонка, подбирал слова, выстраивал диалоги – даже заучивал наизусть перед зеркалом, – и теперь, когда все свершилось, не смог выдавить ни слова.

– Сынок, ты меня слышишь?

Богдан с трудом разжал губы:

– Слышу.

– Ты что, мне не рад?

– Рад, – не сразу ответил он. – Рад я, рад. Почему ты так долго не звонил? Ты забыл про меня, забыл, да? Я же тебя столько лет ждал! Шесть бесконечно долгих лет! Понимаешь ты это или нет? Я тебя в соцсетях искал – тебя же нигде нет. Ау! Ты нарочно прятался от меня? Да? Я уже думал, что тебя в живых нет. Но ведь этого быть не может, мой папка сильный, дерзкий, ему же море по колено, ему же горы по плечо! В огне не горит и в воде не тонет мой папка. Верил, ждал тебя, мечтал: как придешь, как возьмешь меня на руки, как прижмешь к сердцу… Размечтался! Ты же всю жизнь бегал от меня, как от прокаженного. Я никогда не нужен был тебе, никогда… – у Богдана перехватило дыхание, он глубоко вздохнул и продолжил: – Чего ты сейчас от меня хочешь? А? Чтобы я пожалел тебя? А нет у меня к тебе жалости. Или думаешь, мне легко? Конечно, вот они, руки, крепкие, мускулистые. Только дрова колоть не для кого да и незачем. И воду из колонки мне носить не придется. Извини, папа, не пригодились твои навыки. А вот твои оплеухи я помню хорошо и злобу твою ко мне помню. Мне почти каждую ночь снится, как ты мне подзатыльники отвешиваешь. Унижаешь: слабак, девчонка, никчемный. Накаркал, папочка, напророчил. Слабак я. Слабак с твоей тяжелой руки. Ну что молчишь? Сказать нечего? Забыл, как было? Забыл. Или тебя тоже инструктировали: «Да» и «Нет» не говорить? А других ты не знаешь? Поищи слова-то.

– Не забыл я, сынок, не забыл. Всю жизнь корю себя за это. Я-то думал, что ты в тепле да холе, с родителями – новыми, хорошими. Оказывается, вон оно как. А как увидел тебя, так все во мне перевернулось. А не звонил, потому что стыдно было. И сейчас стыдно. Крест это мой на всю оставшуюся жизнь, сынок.

Богдан сидел, вжав голову в плечи и не обращая внимания, что в дверь несколько раз кто-то заглянул и окликнул его. Телефонная трубка буквально горела в его руках, и сам он, распалившись до предела, не мог сдерживать гневных речей:

– Глядите-ка, никак в Бога уверовал!

– Уверовал, сынок. Он-то, Бог, и помог осознать все мои грехи.

– Ну да, ну да, убежать теперь не можешь, только и осталось, что грехи замаливать. Давай, папа, продолжай в том же духе, – глядишь, простит тебя Господь наш всепрощающий. А я вот пока не готов.

– Ой, сынок, придет время, и ты поймешь меня и когда-нибудь простишь.

– Да все я давно понял, не маленький. Небось забыл, сколько мне лет?

– Пятнадцать, скоро шестнадцать будет – большой ты у меня. Взрослый. Я и свечки в храме ставлю. Целителя Пантелеймона молю о твоем здравии, сынок. Пятнадцатого декабря – каждый год.

– Вон какой ты стал! Набесился, стало быть, теперь душу спасаешь.

– Зря ты так, сынок. В Писании сказано: «Не судите, да не судимы будете». Хотя, конечно, если разобраться, имеешь право.

– А я и разбираться не буду. Нет мне дела до твоей душонки. Промотал ты ее, прогулял, и мою заодно.

– Может, и прав ты, сынок, да не во всем. Не от тебя я бегал – от себя, смысл жизни найти хотел, мужского счастья хотел. Но, как видно, не там искал да и не с теми. А вот как тебя-то нашел, так и понял, в чем смысл. Правильно говоришь, сынок, не пример я тебе. Живи, как тебе сердце подсказывает. Своей головой живи, она у тебя вроде как крепко на плечах держится. Вон какое мастерство освоил. Директор ваш, Виктор Степанович, говорит: талант. А талант – он Богом дается, профукать его – грех большой. Ну, будь счастлив, сынок. Бог даст, когда и свидимся. А ты звони, ладно? Позвонишь? Мне-то не совсем сподручно, да ты и сам видел. Ох ты, боже мой! – тяжело вздохнул отец.

– Пап…

– Все, не буду, не буду. Так ты позвонишь?

– Позвоню. Давай, пока. Мне идти надо.

Богдан идти никуда не собирался, он уткнулся в подушку, и бурный поток слез «пробил плотину». Сдерживать его не было сил.

Дверь очередной раз приоткрылась, и в ней показалась голова Вовчика:

– Ты чего там, спишь, что ли? – Вовчик подошел ближе, протянул было руку к Богдану, но заметил, что плечи того вздрагивают. Он услышал сдавленные всхлипы и решил успокоить товарища: – Богдан, ты чего? Из-за Михалыча, что ли? Жалко его, мужик был что надо. Но так убиваться! Слышь, кончай. А вот скажи-ка мне, дружище, будешь ты так же реветь, когда, к примеру, я дуба дам?

– Рехнулся, что ли?! – поднял голову Богдан и запустил в Вовчика подушкой.

– Это я так, к примеру. Хотя когда-нибудь и взаправду умру – факт неоспоримый, – засмеялся Вовчик и запустил подушку в товарища. – Ну, будешь еще реветь, будешь?

– Не-а, не буду, – улыбнулся Богдан.

И подушка полетела в обратном направлении.

– Ах, ты так! А мы вот так!

– Хорош! – попытался остановить игру Вовчик, но получил очередную порцию угощения подушкой по голове. Шутливый бой продолжался до тех пор, пока подушка не лопнула по швам и синтетический пух не полетел по комнате. – Хорош, говорю! Там к тебе приехали. Заждались, поди.

– Фух! Отец?

– Отец?

– Ну да, я только что с ним по мобильному разговаривал.

– Да ты чо! Значит, ты из-за него…

– Из-за себя, Вовчик. Ну и из-за него немного. Только ты никому. Понял?

– Мог бы не говорить. Я – индийская гробница.

Богдан уперся кулаками в ложе кровати и ловко перекинул себя в кресло на колесах. Вовчик бросил свою трость на колени Богдану, сам взялся за поручни и выкатил кресло в коридор, где не было ни души.

– Погнали! Йо-хо! Расступись, народ, его величество амператор едет!

– Но! Но! Гони, родимая! – кричал Богдан.

– И-го-го! – отвечал Вовчик.

Ребята на полном ходу проскочили коридор и, свернув направо, вкатились в фойе. За окнами – вдоль дорожек сквера, припорошенных легким первым снежком, – гуляли группки людей. Из актового зала доносились громкая музыка и нестройный хор детских голосов. Долго высматривать таинственного гостя Богдану не пришлось, так как народ рассеялся по Дому.

– Богдан, я здесь! – Света помахала рукой и шагнула навстречу. – Привет.

– Света?! Ты как здесь?

Увидев Свету, Богдан тут же забыл и о недомолвках в разговоре с ней, и о напряженном разговоре с отцом. Щеки его заполыхали от волнения.

– Обещала приехать и приехала. Я если чего решила, то не отступлю, – рассмеялась она.

– Ха-ха-ха! Я это усвоил. Так ты что, одна?

– Вообще-то я собиралась приехать одна, на электричке. Я же девушка решительная и упрямая, но не супергерл, как ты меня назвал, а чирлидер.

– Что-о? Ты не говорила.

– Ты не спрашивал. Так вот, представив себя в роли носильщика, взвесив все за и против, я решила, что в красивой шубке с контрабасом на спине я не очень симпатично буду смотреться, а потому приехала на машине с мамой.

– Виктория Витальевна здесь? А почему я ее не вижу?

– Потому что она беседует с директором и вашим худруком.

– Ничего не понял, бр-р-р-р… – Богдан замотал головой.

– Бестолочь, мы привезли контрабас.

– Контрабас? При чем здесь вы? У меня шарики за ролики заехали.

– Как же с вами, бестолковыми, туго приходится! Вы с Дим Димычем просили контрабас – мы его привезли.

– Так мы у спонсоров просили.

– Вот мы и есть ваши спонсоры. Не я, конечно, а один предприниматель – мамин хороший знакомый – и мама. Ты разве не помнишь, что она у меня депутат? Фу ты, не у меня, конечно, а в областной Думе. Понял наконец? Контрабас уже стоит в вашем репетиционном классе. Новенький, красивенький. Ты не рад, что ли?

– Еще как рад! Столько радости за один день, даже за одно утро. Знаешь ли ты, Света, что от большой радости можно умом тронуться?

– Можно, но не нужно.

– Хорошо, я постараюсь. Ох, Света, Светлана, удивляешь ты меня. Тебе кто-нибудь говорил, что ты клевая?

– Ага. Все, кроме тебя. Ха-ха-ха!

– Ха-ха-ха! Подтверждаю. И не отпущу тебя, пока не расскажешь о себе все. Стыдоба: я для тебя – раскрытая книга, ты же для меня – тайна за семью печатями. Пойдем-ка вон там сядем, и на нас никто не будет глазеть.

Ребята удобно устроились в зеленом уголке фойе среди искусственных пальм и пышно цветущих рододендронов. Рядом, на журнальном столике, лежали листы бумаги с детскими неумелыми рисунками.

– Смотри, солнце квадратное, – усмехнулась Света.

– О, это рисунок художника.

– Почему ты так решил? Он даже простого круга не может нарисовать. Нет, я понимаю…

– Похоже, не совсем понимаешь. Настоящий художник изображает не то, что видят все, а то, что видит он, там, у себя внутри, – Богдан дотронулся до груди. – Точнее, что он чувствует.

– Настроение?

– Настроение или эмоцию.

– Понятно. А тут кошка – большая, скорее это тигр. – Света потянулась к другому ри сунку.

– Значит, кошка занимает много места в сердце художника.

– Хм, с чего ты взял?

– Так с нами работают психологи. Дают разные задания, например нарисовать дом или какое-то животное. Потом с рисунков считывают наше психическое состояние. О, голубчик, да у тебя шизоидный тип личности. А у тебя, миленькая, маниакальный синдром. Срочно надеть на них смирительные рубашки – и под замок, как бы чего не натворили.

– Врешь и не краснеешь, – улыбнулась Света.

– Вот еще! У нас каждый день на кого-нибудь рубашку надевают.

– И на тебя?

– На меня в первую очередь, – знаешь, какой я буйный, о-го-го!

– Ага, видела я в поезде, какой ты буйный, застыл как каменный истукан перед полицейскими, слова не мог выговорить.

– Так это я перед тобой оробел, вон ты какая… – Богдан хотел сказать «красивая», но передумал и сказал: – Шустрая. Теперь смотрю, ты вроде ничего, мировая девчонка. И поговорить с тобой можно о чем угодно. Так о чем мы там говорили? Кажется, о кошках.

– Можно и о кошках. У меня как раз живет дома сибирская голубая – подарок на день рождения. Смешно было. Чуть больше двух лет назад заявляется к нам мамин помощник и вручает мне розовую коробку с огромным бантом. Я, без задней мысли, ставлю чайник, открываю коробку с тортом, а там котенок! Представляешь мою реакцию – вместо торта найти в коробке пушистый комочек?! Ну, я и назвала свой тортик «Миа». Мы купили ей домик, постельку и все такое. А она взяла и вымахала, стала такая громадина, что в домик не помещается. Точно как вот эта, – Света ткнула пальцем в рисунок. – Так она к тому же оказалась котом. И теперь откликается на имя Васисуалий, хотя, по-моему, ему все равно, как называться, лишь бы кормили сытно. А у тебя есть кошка? Была?

– У нас кошки не приживались. Пес был, Портос, настоящий друг. Защищал меня, если что. Спас меня, когда я тонул. Жуть как воду не любил, никакими коврижками не заманишь. А тут, как увидел, что я тону, сразу в воду бросился. Если б не он… А теперь вот кошка появилась, правда, не совсем у меня, нам ведь нельзя животных в Дом приносить. Она в сквере живет. А я ее подкармливаю.

– Ой, как же она зимой? Ведь замерзнет, – всполошилась Света.

– Не бойся, не замерзнет. Ее тетка Раиса, дворничиха, в свою каморку пускает. Сначала она мне злой показалась, как накинется и давай орать благим матом, а потом ничего оказалась.

– Кошка?

– Раиса Михайловна. Кошка, ой, не могу, кошка – матом! – схватился за живот Богдан от неудержимого смеха.

– Ха-ха-ха! – подхватила Света. – Я ведь и правда подумала, что ты про кошку рассказываешь: как давай орать благим матом. Ха-ха-ха! Я прям представила, как она матерится.

– Ой, ты меня насмешила. За чувство юмора – зачет.

– И у тебя юмор зачетный.

– Пасип. Еще чем занимаешься?

– Учусь, – продолжая смеяться, ответила Света.

– Вот ты меня сейчас удивила.

– A-а, да. Крестиком вышиваю, недавно на класс гитары записалась. Пока плохо получается, но я стараюсь.

– Завидую. – Богдан улыбнулся. – Хотя нет, уже не завидую, балалайка лучше. Я балалайку ни на что не променяю. Ну, еще? Чего я из тебя клещами тяну? Рассказывай, рассказывай.

Богдан несколько раз свернул листочек с нарисованной кошкой и протянул Свете оригами в виде журавлика:

– Ты что-то там про гимнастику говорила.

– Здорово! – Света повертела в руках бумажного журавлика, подбросила его вверх, но тот, не захотев улетать, упал на стол. – Смотри-ка, запомнил. Да, я чирлидер.

Богдан почему-то смутился и потянулся за другим листом бумаги:

– Чирлидер? Понятно.

– Ну да, у нас очень хорошая чир-команда, мы выступаем на соревнованиях в поддержку наших ребят – футболистов. У нас и свои соревнования бывают.

– Видел я по телику, как вы попами виляете, парней завлекаете.

– Дурак! – Света хлопнула Богдана по плечу ладошкой. – Ты ведь так не думаешь?

– Да так и есть!

Они дурачились, подтрунивали друг над другом и беззаботно хохотали. В фойе появился Боров, будто искал, кого бы зацепить, и, заметив ребят, крикнул им:

– Воркуете, голубки?

Богдан повернулся на окрик и увидел, что Белов показывает на пальцах неприличный знак. Он рванул с места, но Света остановила:

– Брось! Парнишка развлекается.

– Ага. Пора кончать эти развлечения, – сквозь зубы прошипел Богдан.

– Ты серьезно, что ли? Ерунда же.

– Ничего-ничего, встретимся еще в темном уголочке.

– Ты что, в тюрьму захотел? Не связывайся, не надо.

– Да достал уже.

Богдан запустил в воздух бумажный самолетик, который, сделав вираж, стремительно полетел по коридору и «приземлился» на высокую грудь Светланиной мамы, которая вошла в фойе следом за Беловым.

Ребята прыснули со смеха.

– Ага-а, вот вы где! А я ищу, ищу. Здравствуй, Богдан! – Виктория Витальевна протянула руку для пожатия. – Как жизнь? Никто не обижает? Ты говори если что, не стесняйся.

– Здравствуйте! Да все нормально.

Богдан под столом показал Свете кулак. На что она сложила крестом указательные пальцы.

– Вот и ладненько. Будь здоров, дорогой! Светлана, подъем.

– Ну мам! Мы еще не договорили.

– По телефону договорите, хорошо? Давай вставай, дела не ждут. Богдан, на связи!

Виктория Витальевна протянула дочери руку, и девочка приняла ее, сказав на прощание:

– До встречи, музыкант!

– Пока-пока, чирлидерша! – подмигнул Богдан.

Белов, который от нечего делать прогуливался туда-сюда по фойе, подошел и демонстративно пнул ногой кресло Турнова.

Богдан был готов к любой пакости от него. Эта показалась безобидной шуткой.

Ближайшая репетиция началась с поздравлений Игоря Леонидовича по поводу приобретения ансамблем не самого главного, но нужного музыкального инструмента – контрабаса. Такой значительный, с длинной тонкой шеей, он был больше похож на птицу, которая не умеет летать, чем на изящную балалайку. «Страус» – именно такое имя дали ему музыканты – стоял на сцене. Отполированный до лоска корпус, покрытый несколькими слоями лака, вобрал в себя все цвета сцены и теперь играл ими в свете полуденного солнца, которое щедро заливало актовый зал.

– Красавец! Ох и красавец! – не сдерживал слов восхищения художественный руководитель ансамбля «Три струны». Он в сотый раз обходил контрабас и любовался им со всех сторон. Хлопал по корпусу, как доброго друга, гладил деку и – вжиу! – прошелся двумя пальцами по всей длине стальной струны. – Красавец. Ну-с, ребятки, есть желающие освоить новый инструмент?

Музыканты, которые до того сидели смирно, оживились, загалдели. В общем гуле трудно было различить членораздельные ответы типа «да, конечно», «я готов» или «нет, ни за что», но было понятно, что желающих расстаться с освоенным инструментом среди присутствующих не было. Игорь Леонидович демонстративно прошелся по рядам, заглянул в глаза каждому и остановил свой взгляд на Рахмане.

– Я?

– Почему – нет?

– Одно неловкое па – и мой изящный стан будет навеки погребен под этой махиной. Даже если исход окажется более или менее благополучным, второй горб красоты мне явно не прибавит. Так что увольте.

– Не дрейфь! – зашумели ребята. – Мы тебя спасем.

– Благодарю покорно! Сами с ним танцуйте вальс, а я предпочитаю одиночные танцы.

– Сиди уж, танцор! Ха-ха-ха! – пошутил кто-то из ребят.

Рахмана выпады товарищей задели за живое, он вскочил со стула, дал легкий подзатыльник шутнику:

– А ну, смотри сюда! Не верит он.

Рахман стянул кроссовки, отошел от стула на пару шагов. Окинул взглядом присутствующих – все ли внимательно смотрят – и с одного прыжка оказался на краешке стула. Кто-то из ребят ахнул, но тут же воцарилась полная тишина. Рахман слегка покачнулся, распахнул руки и вытянулся стрункой. Затем, резко вскинув правую ногу, поставил ее на спинку стула. Музыканты восторженно захлопали в ладоши. Рахман приложил указательный палец к губам:

– Тсс-с-с…

Балансируя руками, ногами он раскачал взад-вперед стул, поставив его на две задние ножки, потом вскочил обеими ногами на спинку стула, а сам стул перекатил на одну ножку. Руки танцора взметнулись и сомкнулись в неплотное кольцо над головой. Какая-то ведомая только ему пружина сжалась и выстрелила вверх хрупкое тело со сложенными крыльями под надежным панцирем горба: «Асса!» Описав дугу над двумя рядом стоящими стульями, танцор приземлился на краю сцены. Все произошло так быстро, что зрители не успели опомниться. И правильно, танцевальный номер только начинался.

Рахман встал на полупальцы, пару-тройку раз звонко хлопнул в ладоши над головой. Весь он был – пружина, наделенная мощной энергией. Ладошки резко отскакивали друг от друга, тело пружинило, сжимаясь и выгибаясь дугой, быстрые ноги выделывали немыслимые па. Казалось, что вот-вот из величественного горба танцора выпорхнут наружу два маленьких крылышка. Они будут расти, расти до тех пор, пока не станут крепкими, надежными, чтобы унести парня в далекий горный край, населенный такими же, как он, сильными, мужественными, красивыми людьми.

Игорь Леонидович, который не терпел и не допускал на своих занятиях расхлябанности и самоуправства, застыл, раскрыв рот.

Рахман заложил руки за спину и пошел, пошел, пошел. Он падал на колени и кружился волчком возле ног худрука. Стремительно возносился вверх, выгибаясь, почти касался ступнями затылка и совершал мудреные пируэты..

Наконец кто-то из музыкантов опомнился и начал выбивать ритм по корпусу балалайки. Богдан взял пару аккордов, подкрутил колки, прошелся пятерней по струнам и заиграл «Лезгинку». Игорь Леонидович тоже вышел из ступора и взмахнул дирижерской палочкой, задав верный ритм мелодии. И остальные четыре балалайки с азартом подхватили кавказскую лезгинку, с детства знакомую каждому русскому мальчишке.

Рахман в это время вошел в раж: в расстегнутой настежь рубашке он метался по сцене, взлетал, крутился волчком, босыми ногами выбивал дробь так, что деревянные доски полов ходили ходуном, угрожая рассыпаться на части. Неожиданно ноги его подкосились, и гордая черная птица рухнула на пол. Несколько долгих секунд он лежал не шевелясь.

С последним аккордом замерли все. Было слышно, как бьется пылкое сердце Рахмана, как он тяжело дышит. Кто-то из ребят, пытаясь разрядить обстановку, ляпнул:

– Отряд не заметил потери бойца, а мы лишились альта.

Игорь Леонидович погрозил палочкой шутнику и гордо произнес:

– Э, нет, мы его в танцоры не отпустим, нам такие таланты самим нужны. А что, возьмем и сделаем номер с танцем. – И тут же энергично захлопал в ладоши: – Артисту браво! Браво!

– Браво! – подхватили ребята, отложив инструменты.

К танцору потянулись руки помощи.

Он же, отвергнув помощь товарищей, ловко вскочил на ноги и артистично раскланялся. Пот горными ручьями стекал с лица, ноги, руки мелко дрожали от напряжения. Но счастливее мальчишки в эту самую минуту не было на всем белом свете.

– Ну, все, все, все. – Игорь Леонидович постучал дирижерской палочкой по пюпитру. – Инструменты в руки и «Барыню» с первой цифры, и…

Богдан тронул струны и тут же запнулся.

– Что такое? – вскинул брови худрук.

– Да «Лезгинка», будь она неладна.

– Э, брат, моя лезгинка мертвого на ноги поставит, не то что «Барыня-дарыня-сударыня»! – воскликнул оскорбленный Рахман.

– Слушай, брат, следи за базаром! Под нашу «Барыню» не только ноги в пляс идут – столбы на месте устоять не могут.

И новая волна смеха покатилась по сцене.

– А ну-ка, мудрец, попробуй контрабас, – предложил Богдану худрук.

– Издеваетесь? – Глаза мальчишки округлились и полезли на лоб.

– Что значит – издеваетесь? Я же тебе не сплясать предлагаю.

– Не, не, не, ни плясать, ни басировать.

– Попробовать – неужели не хочется, в качестве эксперимента? – Худрук игриво подмигнул.

– Сказал же. Лучше не провоцируйте, я свою приму ни на что не променяю. Что, у нас других музыкантов нет? Вон Вовчик, ему эта махина под стать будет.

– Конечно, Владимир. По крайней мере, пока мы не примем в коллектив и не обучим нового музыканта. Владимир, прошу к инструменту, и никаких возражений.

По ряду прошел одобрительный гул.

Владимир. Малышня его звала Вован – ему нравилось, – а что, круто, уважительно. Среди ровесников он был Вовчиком – действительно, это имя куда больше подходило большому, малоподвижному увальню с рыхлым телом, который к тому же опирался на костыль.

Без лишних слов и пререканий Вовчик встал, положив на стул балалайку-секунду. Такой же громоздкий, как вверенный ему инструмент, переваливаясь с боку на бок, пробирался он сквозь заросли стульев и колесниц товарищей. Казалось, что каждый шаг давался ему с большим трудом. Не казалось, нет, так и было на самом деле, в подтверждение тому бледное, с желтушными пятнами лицо и вылетавший из грудной клетки свист. Костылем он зацепил чей-то пюпитр, который покачнулся, но устоял, не удержав, однако, разрозненные листы с нотами. Листы посыпались, зашуршали, как последние осенние листья за окнами Дома. Поднимать их Вовчик не стал, а протянул руку к «Страусу». Мягкая ладонь легла на новенькие упругие струны. Бдым-с – глухо отозвался контрабас. Птум, птум, птум… – прошлись по каждой струне пухлые пальцы. Закусив нижнюю губу, Вовчик прижался ухом к длинной шее балалайки и принялся подергивать струны, нажимать на лады. Контрабас одобрительно отзывался птумами и бдымсами.

Семь пар глаз следили за каждым движением Вовчика. Семь ртов не проронили ни слова. Замерло все вокруг в ожидании вердикта музыканта.

– Годится, – не отрываясь от инструмента, произнес он.

И дружный вздох облегчения вырвался из семи грудных клеток.

– Вот и чудненько, начнем репетицию, – расплылся в улыбке Игорь Леонидович, но, будто вспомнив о чем-то важном, взглянул на часы. – Однако пятнадцать минут и три, нет, четыре секунды потеряны безвозвратно. Но «Барыню» мы сегодня сбацаем. И… – дирижерская палочка разрезала воздух пополам.

* * *

Вечером Богдану звонил отец. Даже сумел рассмешить. Неделю назад в торжественной обстановке ему подарили механическую руку.

– Сначала было как-то не по себе, жутко, непривычно, что ли, – сказал отец. – Сейчас пообвыкся немного, ага. Вот думаю на охоту сходить. А что? На слона там или на тигра. С мухами и комарами я уже справляюсь только так, семерых – одним ударом. Помнишь, сынок, мы с тобой сказку читали про портняжку? Вот и я так могу. Одна беда: удар у меня тяжелый – хожу весь в синяках, – нарочито засмеялся отец.

«Еще бы не помнить!» – подумал Богдан. «Храбрый портняжка» – единственная сказка, которую читал отец. И единственная книжка, не считая нескольких учебников и дедовой Библии, неизвестно откуда появившаяся в доме.

– Во-от. И плечи затекшие массажировать хорошо. Просил, чтобы руку мне подлиньше сделали, ну, чтобы до лопаток доставать, так нет, не положено, говорят. Раз не положено, так тому и быть, – чешусь, как чушка о спинку коляски.

Богдан смеялся, высказывал одобрение, но своими новостями делиться не спешил. Да и о чем рассказывать: о стычке с Боровом отцу знать необязательно, о конкурсе – рано, как бы не сглазить, о Светлане – тоже ни к чему. Непонятно, то ли она есть, то ли нет, возьмет и больше не появится. У нее своя жизнь.

Однако ей, Светлане, Богдан охотно рассказал про репетицию с выступлением Рахмана. Подробно описал зажигательную лезгинку танцора. Не скрыл и того, что Игорю Леонидычу понравилось, как ребята здорово сыграли, – возможно, он даже включит номер с лезгинкой в концертную программу.

– Представляешь, я два года живу с Рахманом бок о бок и ни ухом ни рылом, что он отменный танцор! Нет, знал, конечно, он сам рассказывал, иногда показывал какие-то движения, но чтобы так! Я представить не мог. Ой, вы же не знакомы. Вот приедешь, я вас обязательно познакомлю. Рахман мне как брат.

– А я? Я как кто? – задала Света неожиданный вопрос.

Богдан замялся, ответа он не знал, как не знал объяснения тому чувству, что с первой встречи зарождалось у него внутри. Он нарочито засмеялся:

– Ха-ха-ха! Ты тоже хочешь стать мне братом? Увы, не получится.

На ближайшее воскресенье в Семёновке, а точнее в спортивном зале дома-интерната, назначили дружественный футбольный матч с командой под названием «Красногорцы». Из названия, конечно, понятно, что команда эта из районного центра Красная Горка.

– Но разве такое название подходит для футбольной команды? Для отряда поисковиков – да, для каких-нибудь скаутов – пожалуй, на худой конец для девчонок чирлидерш, – рассуждали футболисты Дома.

– Ну да, ну да! То ли дело «Динамо», «Торпеда», «Стрела».

– «Локомотив»!

– Или «Стрижи», как мы. А чего, нормальное название, стрижей называют королями неба, а мы тогда короли футбола.

На самом деле ребятам не очень-то нравилось название их команды, им хотелось быть «Тиграми», «Зубрами», «Барсами».

Но тренер рассказал:

– «Стрижи» возникли, когда вас в помине не было, и, между прочим, знали их далеко за пределами области. Играли они, сидя в обычных креслах с ручным управлением и съемными бамперами. Было и такое, что бамперы во время игры отваливались, но, слава богу, обходилось без серьезных травм. Иначе не было бы в Доме ни футбола, ни самого Дома. Прикрыли бы лавочку за здорово живешь. А так вам все преференции. Какие машины Виктор Степанович выбил – электрические, безопасные! Танки, ни дать ни взять!

– Может, нам «Танками» и назваться? А что, зачетно.

– Названия «Стрижи» менять не будем, – сказал как отрезал тренер.

– Нормуль – пойдет, – согласились футболисты.

– Пойдет? А ты знаешь хоть, что стрижи быстрые, как барсы? – возмутился кто-то из ребят.

Его подняли на смех:

– Ну ты сказанул: стрижи – как барсы! Ха-ха!

– А что, скажешь нет? Заглотить тысячи мошек на лету, на скорости двести километров в час, не каждый барс сможет.

Все покатились со смеху.

– Чего смешного?

– Ну ты тупой, барсы не летают и мошек не едят. Ха-ха-ха!

До тренировки времени было предостаточно, можно было не торопиться. Но Богдан всегда приходил загодя, если не задерживался у Михалыча. Теперь задерживаться было не с кем да и незачем. Рахман корпел над математикой, у него, как и у Богдана, отношения с ней были непростыми. Новая дворничиха гостей не привечала, да и не больно хотелось. Богдан покормил картофельной запеканкой Муську – так он для себя назвал дворовую кошку – и заявился в раздевалку.

Пускай не сразу, но за долгих шесть лет жизни в Доме Богдан научился самостоятельно одеваться и раздеваться. Обувь на липучках особых хлопот не доставляла. Перенести свое тело в спортивное кресло для молодых мускулистых рук тоже дело несложное.

Богдан пристегнул себя ремнями к креслу и услышал странный шорох за спиной. «Мышь», – мелькнуло в голове. «Да ну, какая мышь, скорее уж барс», – улыбнулся про себя Богдан. И не успел развернуться, как чей-то увесистый кулак, едва коснувшись правой скулы, просвистел мимо. Богдан рванул в сторону. От сильного рывка кресло отъехало к скамейке. Сердце отозвалось резкими толчками. Он развернулся и уставился на нападавшего. Перед ним стоял Боров, сжимая кулаки, в одном из которых что-то блеснуло. Мозг моментально выдал картинки: заточка, кастет, отвертка…

– Ну что, в штаны наложил?

– А то. Мамочки твоей испугался. Придет и мне а-та-та сделает. Больно-о-о!

– Ща у меня не так завопишь.

– Ну давай, давай. Чего ждешь?

– Да вот думаю, рыло тебе начистить, шею намылить или уши пригладить. Может, подскажешь, друг? Ведь должок за мной, а долг платежом красен.

– Предположим, друзьями мы никогда не были. И честно сказать, не горю желанием задружиться с тобой. А поквитаться стоило бы.

– Кишка тонка!

– Да ну! Что ж, давай проверим.

Все произошло быстро, за каких-то пару секунд. Белов сделал два шага вперед, ребром ладони целясь в шею Богдана. Будто короткая молния сверкнула перед глазами. Богдан ловко уклонился влево, а правая нога неожиданно дернулась и выпросталась вперед.

Белов вскрикнул, скорее от неожиданности, чем от боли, и согнулся пополам. Удар хоть и пришелся точно в пах, но сильным быть никак не мог.

В раздевалку вихрем влетел спортивный врач. За ним следом ввалилась толпа ребят.

– Что тут происходит?

Драчуны смотрели друг на друга с нескрываемой ненавистью.

– Эй, я вас спрашиваю!

Отвечать и оправдываться никто не собирался. Турнов, с трудом скрывая радость от произошедшего, развел руками, всем видом показывая, что ничего из ряда вон выходящего не произошло. Белов стал разгибаться, но не удержался на скользкой плитке и скатился на пол.

– Помощь нужна? – Врач протянул руку Белову.

Белов молча ухватился за руку. Что-то опять блеснуло… Браслет. На запястье Борова болталась тоненькая серебряная цепочка.

Врач поднял Белова, расстегнул ремни на Турнове и помог пересесть в рабочее кресло.

– Ты как?

– Лучше не бывает.

– Оба к директору. С тренером поговорю сам.

– Так не было ничего!

– Разберемся.

– А как же тренировка? – Богдан не хотел верить своим ушам.

– Забудь! Отстранены оба!

– Ну вы чего, завтра же игра!

– Я сказал: к директору! – Врач заорал так, что зазвенели стекла в узких оконцах, выходящих в спортивный зал.

– Мы не закончили, – брызгая слюной, прошипел Белов на ухо Богдану.

Он с трудом протиснулся сквозь толпу зевак и, не оборачиваясь, отправился к директору.

Чуть помедлив, Богдан направился следом.

– Стой, я тебя осмотрю.

– Полный порядок, док, – улыбнулся Богдан.

– Молодо – зелено. Так, быстро переодеваемся! – раздалось за спиной.

Богдан понимал, что новая стычка рано или поздно должна была произойти. Устроить не просто месть, но месть жестокую, возможно даже с мордобитием, – в характере Борова. Не думал, что будет так – из-за угла. Но все хорошо, что хорошо кончается. Все живы, здоровы.

«А вот нога, родная, драгоценная, смогла дать отпор – и кому! Самому Борову! Круть! Круче не бывает! Э-э, кстати, а в поезде в какой ноге реакция была: в правой или левой? Левой или правой? А фиг его знает. Блин, туплю. Я стоял вполоборота к титану. Мужик бежал сзади и толкнул меня в правое плечо. Стаканы были в правой руке. Значит, и нога была правая. Блин, почему правая-то? Кипяток я пролил на обе ноги. А жжение было только в одной. В левой. Точняк, в левой. Невролог еще тогда говорил, что стресс может дать обратный эффект. Только бы теперь не проболтаться. И врачу пока не скажу, сам массаж буду делать. А потом бац! И встану у всех на глазах. Вот будет картина маслом под названием „нас не ждали, а мы приперлись"».

«Никому ни слова, – решил для себя Богдан. – Шишек, синяков нет, свидетелей тоже, значит, ничего не было. А если Боров проболтается, буду отпираться. Не поверят – их проблемы».

К счастью, директор оказался в отъезде. Дим Димычу Богдан наврал с три короба. Неважно, что сказал ему Боров, – по крайней мере, до возвращения Виктора Степановича дело, как выразился тренер, «спустили на тормозах». Товарищи по команде расспросами что да как особо не донимали, – во всяком случае, версия Богдана прозвучала убедительно.

Поздно вечером, лежа в постели, Богдан рисовал в голове картины разговора с директором. На тот случай, если первоначальная версия Виктора Степановича не устроит.

Вот он бессовестно врет, что случайно задел Белова колесом, ну и не извинился. Самолюбие Белова, само собой, было задето, и он взбесился, хотел начистить Турнову рыло. Или, как он сам сказал, шею намылить, или уши пригладить. Дела пацанские. С кем не бывает! Но не начистил же, не намылил. А на нет и суда нет. Так вот, директор смотрит в честные глаза Турнова и выдает про вранье какой-нибудь афоризм или народную мудрость типа: «Мели, Емеля, – твоя неделя». У него их воз и маленькая тележка по любому поводу.

Тогда Богдан не выдерживает и рассказывает ему, как было на самом деле:

– Понимаете, Виктор Степанович, достал меня этот Боров. Оградите меня, пожалуйста, от его нападок. Ведь житья от него нет, окаянного.

И снова директор выдает народную мудрость про то, что пользы от драк – ни уму ни сердцу: «Дракой прав не будешь», «Драчливый петух жирным не бывает». Или вот: «Учитесь властвовать собою, к беде неопытность ведет».

– Брат, кончай бубнить, – донеслось с кровати Рахмана.

– «Терпение и труд все перетрут», – оказывается, Богдан говорил вслух.

– Чего?

– А? Ой, прости, брат, это я так, мысли вслух.

– Ну-с, драчуны, что прикажете с вами делать?

Директор был строг как никогда. Он вертел в руках пустую пепельницу из нефрита. И казалось, что вот-вот сорвется и запустит ею в чью-либо голову. Непримиримые противники сидели по разные стороны директорского стола напротив друг друга, опустив головы.

– Стыдно в глаза смотреть? А мне вот очень хочется, так сказать, в глаза вам посмотреть. Есть ли там хоть капля раскаяния, так сказать. Молчите? Что делать будем, а?

– Вы нас четвертуйте, как Пугачёва.

– Белов!

– А что, нам по истории рассказывали.

– Прекрати умничать! Умник нашелся! Что делать с вами, спрашиваю?

– Ну так я отвечаю. Можно розгами высечь, как в царские времена. Еще на кол посадить.

– Замолчи! – Директор все же стукнул пепельницей по столу, да так, что карандаши и ручки выскочили из стаканчика и раскатились по полу. – Вопрос серьезный и в первую очередь, Белов, касается именно тебя.

– Ну вот, Белов. Кругом Белов. Я вам что, лысый, что ли?

Директор машинально погладил свою лысину:

– Лысый я, а ты… а ты бандит – вот ты кто. В тюрьму захотел?

– Ха, напугали. Вы знаете, кто у меня мать?

– Знаем, знаем, не первый год замужем, то есть… А-а-а… – Директор махнул рукой. – В общем, дело твое, Белов, я передаю в комиссию по делам несовершеннолетних. Пусть там разбираются с тобой и с мамочкой твоей.

– А я чего? Чего я-то? Он первый начал, – вскочил со стула Боров.

– Сядь! И не прыгай мне тут, прыгунок. Или ты думаешь, директор слепой, ничего не видит, ничего не слышит? Дурак дураком ваш директор, можно ему лапшу на уши вешать, так сказать. Или по ушам ездить – так вы говорите, да?

Богдан скрестил руки на груди, сдерживая себя от порыва двинуть в наглую рожу Борова. Ах, простите, в нежное личико. Он раскачивался на стуле и скрипел зубами – эту отцовскую привычку Богдан заметил у себя совсем недавно.

– Упырь! Донес уже?

– Не успел, знаешь ли. Опередили люди добрые.

– Молчать! – вышел из себя Виктор Степанович. – Вопросы здесь задаю я, а вы на них отвечаете!

– В общем, так, Белов, мне известно, что ты затеял драку в спортивной раздевалке.

– А ничего, что он меня чуть в окошко не выбросил?!

– Да за такое я бы сам тебя!.. – закричал Виктор Степанович вне себя от ярости. Ну не мог он наказать этих с лихвой уже наказанных судьбой мальчишек. Он промокнул носовым платком пылающее лицо, выпил залпом полстакана воды и взял, так сказать, себя в руки. – Можешь не сомневаться, наказание понесете оба. И вот вам мое решение: от воскресного матча с «Красно-горцами», так сказать, отстранены. – Директор допил воду и заглянул на дно стакана.

– Ну блин же! – воскликнул Богдан, он дернулся с места и сделал круг по кабинету.

– Не имеете права, – констатировал Белов.

– Еще как имею. Решение вынесено коллегиально и запротоколировано. – Директор встал, давая понять присутствующим, что разговор окончен.

– Может, вы у меня и приму отнимете? – не сдержался Богдан.

– Все может быть, Турнов, если ты не утихомиришься. На уроке русского что устроил? Напомнить? Как с цепи сорвался! В общем, так, касается обоих: настоятельно рекомендую забыть о конфликте и примириться. А пока свободны.

Первым из кабинета выскочил Белов, выбив дверь ногой:

– Мирись, мирись и больше не дерись? Ага, бегу и падаю. До скорой встречи, Турнофф!

Богдан замешкался. Он ждал и готов был к самому ужасному исходу событий, только не к такому. Допустим, балалайку у него никто не может отнять, балалайка – это жизнь, это судьба. Футбол – совсем другое – просто хобби, развлечение. Пусть катится… да хоть в тартарары! Но ведь Светлана обещала приехать поболеть за него на матче. Реальная подстава! Как он при этом будет выглядеть?

– Виктор Степанович, давайте после игры, ну пожалуйста! Отыграем матч – и наказывайте сколько хотите.

– Торгуешься, Турнов? Ты еще не понял, что на другой чаше весов – колония для несовершеннолетних? Всё. Иди. Тебе есть над чем задуматься.

Звонил отец. Сказал, что к руке почти привык. Научился натягивать рубашку, моется без посторонней помощи.

– Скоро заберу тебя, и махнем на рыбалку. У вас там речка есть?

– Не знаю, нас на речку не возят.

– Ничего, найдем. Не речку, так пруд какой-никакой. Помнишь, сынок, как мы с тобой рыбачили?

– Нет, не помню. А разве мы рыбачили?

– Ну как же, ты тогда еще щуку поймал – здоровенную! А вытянуть силенок не хватило. Получилось, что не ты щуку выловил – она тебя в речку утащила, ха-ха. Не помнишь? Ты испугался, кричишь: «Тону, тону!» Тут Портос наш в воду как сиганет, ну и вытянул тебя за рубашонку.

– А ты где был? – Голос Богдана прозвучал жестко, с укором.

Отец это почувствовал.

– Ты что, сынок? Рядом, я же рядом был, в тенечке сидел. Пока туда-сюда, гляжу, а Портос тебя на бережок тянет. Да и неглубоко там было, сынок. Там воды-то по пояс. Ну, испугался маленько, с кем не бывает. А я быстренько хвороста набрал, костерок развел. Мы с тобой у костерка вместе грелись, и Портос с нами рядышком. Ну, вспомнил, сынок?

В голове стала проясняться картина того давнего приключения.

Вот они с отцом шагают на речку: солнце только-только встало, ласточки кружат над головами. Отец что-то увлеченно рассказывает про прикормленное место, обещает хороший улов. Говорит, что лещей, карасей там видимо-невидимо, а раки – только свистни – сами пачками в ведро запрыгивать будут.

Вот пришли, удочки забросили.

«Да что ж ты как безрукий, все у тебя через жопу! Смотри, в последний раз показываю!» – Отец вырвал из рук удочку и забросил ее в воду.

«Я тогда надулся, как мыльный пузырь, и отвернулся. Но ведь ничего такого не было, не ударил же. Может, он вовсе и не такая сволочь, как я себе нарисовал? Еще и дед свои три копейки вставил, а я, дурак, уши развесил. Черт! Черт! Черт! Выходит, я сам виноват? Не побежал бы тогда, сидел бы рядом с дедом на печке, ничего бы не случилось. И я был бы на своих двоих, и дед еще пожил бы».

– Нет. Не вспомнил, – почти солгал Богдан.

– А вот встретимся, я тебе расскажу, как дрова пилили, как на косьбу ходили. Эх, сынок, как же мне встретиться хочется, обнять тебя крепко-крепко обеими руками. Может, ты когда-нибудь простишь меня. Сам видишь, что и меня судьба не пожалела. Расплатилась по полной. В тот вечер буря была такая, что с ног валила, ты, наверно, не помнишь, а мне память до конца дней. Поцапались мы с дедом твоим крепко. Кто прав, кто виноват, святым угодникам не разобрать. Ему слова поперек не скажи, и я не уступлю. Гордый. Психанул, хлопнул дверью и пошел куда глаза глядят. Кое-как добрался до пятого километра, до сосенки нашей. Раньше там остановка автобусная была, а потом снесли ее. Помнишь, сынок, сосенку-то – высокая, тоненькая, отдыхали мы под ней, почти у поворота на трассу-то? Вот там меня и подкосило. Сколько под сугробом пролежал – шут его знает. Чуток буря поутихла, трактор пустили на расчистку, тогда меня и обнаружили. Как говорят, без признаков жизни. А я вот живучим оказался, всем смертям назло. И ты, сынок, не сдавайся. Слышишь, никогда, что бы ни случилось. Эх, встретиться бы нам хоть разок, а там, глядишь, жизнь новую начнем.

Богдану показалось, что отец заплакал.

– Пап, не надо, слышь. Встретимся. Обязательно встретимся.

О том, что в ноге появилась чувствительность, мало того, нога, получив сигнал мозга, смогла совершить целенаправленное действие – в общем, обо всем этом Богдан решил никому не говорить. Пока. Хотелось обмозговать случившееся, подождать, когда улягутся страсти, которые не утихали в сердце Богдана.

– Ха-ха! Я не только сумел отбить атаку, я «забил гол в ворота» самому Борову. А тот, походу, и не понял, откуда ему прилетело. Ха-ха, нога – мое секретное оружие. Бах – и в пах!

Богдан попытался оторвать ногу от подножки кресла и повторить пас, но чуда не произошло.

– Ничего-ничего, чувствительность еще вернется. Я смогу ходить. Даже доктор при последнем осмотре говорил, что такие случаи в его практике бывали. Наверняка Боров думает, что это я донес диру. Ясное дело, я тоже поначалу на него подумал. Но вроде не он. Может, Митёк? Ну да, он же помог мне вытащить Борова из окна. И, как пить дать, разговор наш слышал. Нет. Митёк не мог. Он свой в доску. Бегает за мной как хвостик, в рот заглядывает. Врач? Тот мог. Только он ничего не видел, так, фигня, пацанские разборки. Да какая теперь разница. Всё все знают. И главное, даже не дир, а беловская мамаша. Как он ее назвал – фурия? Да кто она, собственно, такая? Боров вечно ею стращает, а она, может, так, фигня на постном масле. Да пошли они все!

В воскресенье после завтрака Богдан навестил Муську. Он застал ее за умыванием. Кошка старательно вылизывала лапки, после чего поочередно – то правой, то левой – тщательно протирала свою смешную мордочку. Все на свете кошки любят умываться. И Богдан не раз видел подобную картину. Но такого взгляда, как у дворовой Муськи, ни у одной кошки мира нет. Она смотрит исподлобья с таким презрением, будто хочет показать всем, что ее величайшего внимания не достоин тот, кто посмел заявиться к ней с пустыми руками.

«Ну, с чем пришел?» – спросила кошка, нехотя прервав процедуру умывания.

– Сегодня давали сосиску и какао с коржиком. Ты же не любишь коржики, правда? Вот я и съел его с какао. А для тебя приберег самое лучшее.

Муська недоверчиво посмотрела на Богдана, потом на сосиску, понюхала ее и продолжила умываться.

– Не давай. Она сегодня двух мышей слопала. – Из каморки вышла дворничиха с веником в руках.

– Здравствуйте, Раиса Михайловна!

– И тебе не хворать. Слышь, чего говорю, не перекармливай кошку, не балуй, а то мышей ловить не будет.

– Разве?

– Я тебе говорю. – Дворничиха мела порожек каморки и поглядывала на кошку.

– А у вас есть мыши?

– Да сколько хошь, – усмехнулась тетка Раиса. – Могу отвесить.

– Спасибо, не хочу.

Богдан стоял и смотрел, а Муська закончила умываться и перешла к не менее важному моциону. Задрав лапу, она приводила в порядок нижнюю часть своего драгоценного тела. От неловкости или просто решив покапризничать, кошка оторвалась от дела, вернее, от тела и, посмотрев исподлобья на посетителя, сказала:

«Ходят, смотрят, будто тут зверинец какой-то. А тут, между прочим, порядочная кошка живет».

Она так и продолжала сидеть с задранной лапой, то закатывая к небу глаза, то презрительно поглядывая на Богдана.

«Ну, чего у тебя там? Так и быть, давай».

– Говорю же, сосиска. Сегодня сосиску давали и коржик.

– Слыхала, не глухая. В следующий раз и коржик неси. Я сладкое и печеное страсть как люблю. – Тетка Раиса оттопырила карман брезентового фартука. – Ступай. У вас там сегодня праздник намечается. Я сейчас домету и скроюсь. Нечего людям глаза мозолить. Слышь, как там тебя, можешь меня звать просто тетка Раиса. Понял? Ну, пока.

– Угу, я из понятливых. Пока, просто тетка Раиса.

Богдан лежал в постели с книгой, которую уже полгода как не мог дочитать. Вот и опять сосредоточиться на тексте было невозможно. То дурацкие мысли лезли в голову, то хлопающие двери комнат или громкие голоса за дверью отвлекали внимание. Сквозь узкую щель приоткрытой двери доносились голоса различной тональности: вот писклявый тенорок, это баритон с приятной хрипотцой, удивительно низкое контральто – угадывал Богдан.

Утро выдалось колготным. Дом готовился к футбольному матчу и встрече гостей. По Дому ходили слухи, что с «Красногорцами» приедут представители Паралимпийского комитета. Будут футболистов смотреть на предмет отбора в юношескую сборную.

Богдан надел наушники, чтобы отгородиться от происходящего вокруг. Дверь распахнулась, и…

– Турнов! Зову тебя, зову. Чего завалился? – Дим Димыч оттянул наушник и гаркнул прямо в ухо Богдану, отчего Богдан почти подпрыгнул.

– Фу-ты ну-ты! Пугать-то зачем?

– Вставай, говорю. Матч скоро начнется.

– А то не знаешь, что я сегодня вне игры. И вообще с футболом покончено.

– Вот как, значит. Не пожалеешь?

– Сами же отстранили.

– Временно.

– Нет ничего более постоянного, чем временное, как говорит наш уважаемый директор.

– Обиделся. А ведь решение справедливое. Могло и хуже быть.

– Да нет, не обиделся. Спасибо, что из ансамбля не турнули. Турнова турнули, Турнова не турнули. Ха, до меня только сейчас дошло, что фамилия моя от слова «турнуть». А я все ума не приложу, чего меня турят отовсюду.

– Кончай философствовать, вставай. Пойдем гостей встречать.

– А не турнут?

– Ручаюсь.

– Может, без меня справятся?

– Не может. Это праздник всего Дома. Давай, давай, живо!

– «От непрошеных гостей двери надо запирать на ключ. Если они только не прихватили с собой отмычку», – вслух прочитал Богдан и захлопнул книгу.

В фойе было столпотворение. Все от мала до велика были здесь. Кто пришел пораньше, дежурил у окон, опоздавшие подпирали стены, держась за стальные поручни, так как свободного кресла было не найти.

После затяжных дождей вновь установилось тепло. На деревьях кое-где еще висели листья, отливающие золотом на теплом солнышке. Любимая Виктором Степановичем калина увешана рубиновыми гроздьями сочных ягод. Знающие люди говорят, что таким образом природа готовится к холодной зиме. Одинокое вишневое деревце, похоже, желтеть не спешило. Изумруд его листвы не испортило ни летнее пекло, ни затяжное бабье лето. Значит, холода еще не скоро, как говорят другие знающие люди. Электронный градусник над парадным входом показывал плюс пятнадцать градусов.

Теплый ветер раскачивал макушки деревьев. Солнце хоть и слепило глаза, но нисколько не мешало разглядеть въезжающие в распахнутые ворота два желтых автобуса. На лобовых стеклах были приклеены таблички «КРАСНАЯ ГОРА», на бортах – надписи «ДЕТИ», в окнах – дети.

– Приехали! Приехали! – тут же разнеслось по Дому.

Автобусы подняли в воздух стайки воробьев, что выклевывали спелую ягоду с калиновых кустов, и остановились перед парадным крыльцом. Однако водители не спешили открывать двери, отчего у окон Дома возникла напряженная тишина. Минута, другая, третья – показалось, что прошла целая вечность. Наконец передняя дверь одного автобуса одобрительно пфыкнула, медленно отодвинулась в сторону и выпустила розовых – абсолютно одинаковых на первый взгляд, словно бусины одного ожерелья, – девочек.

Голенастые, в коротких юбочках, с пышными бантами на головах, одна за другой прыгали они со ступенек. Оглядывались по сторонам, поправляли прически, одергивали юбочки, едва прикрывающие такие же крохотные спортивные шортики, и хихикали.

Семёновские подростки заметно оживились, кто-то плотно прилип к окнам, кто-то тянул шею, рискуя вывихнуть ее окончательно.

Полетели восхищенные возгласы от принимающей стороны:

– Ух ты!

– Вау!

– Ну ерики-мажорики!

– Вот это да!

– Ну ничего себе!

– Вах-вах-вах! Зефир – вах! Пахлава – вах-вах! Рахат-лукум – вах-вах-вах! – восклицал Рахман при появлении каждой новой девочки, срывая со своих губ воздушные поцелуи.

Опоздавший Митёк растолкал локтями прилипшую к окну толпу ребят.

– Где? Где? Страсть как сладкое люблю.

– Мал еще, – заботливо отстранил, взяв его за шкирку, Богдан.

– Э, брат, «любви все возрасты покорны» – один гениальный человек сказал. Иди сюда, смотреть будешь. – Рахман перехватил у Богдана Митька, поставив его впереди себя.

– Фу, девчонки! Я думал, и правда пахлаву с зефиром раздают, – развернулся в обратную сторону Митёк.

Богдан тоже хотел было улизнуть под шумок, но тут воспитатели стали выталкивать ребят на улицу.

– Чего тут столпились? Живо на улицу. Делаем радостные лица, как вас учили, встречаем дорогих гостей.

– Здравствуйте! Здравствуйте! Добро пожаловать! Как добрались?

– Здравствуйте!

– Отлично.

Девочки хихикали, делились на ушко друг с дружкой первыми впечатлениями.

Из второго автобуса стали выходить мальчики. Рослые и не очень, все, как один, на своих двоих. Они довольно фривольно относились к подружкам. Один парень, лет шестнадцати, шлепнул «розовую бусину» по мягкому месту. Другой обнял светловолосую спортсменку за талию и чмокнул ее в щеку.

– Привет! – сказала светловолосая, поравнявшись с Богданом.

– Света? Вот так встреча! – удивился Богдан.

– Ты, кажется, недоволен. – Света улыбнулась.

– Хо-хо! Я ужасно рад, Света! – наигранно засмеялся Богдан. – Но было бы куда лучше, если бы ты предупредила. Жесть как не люблю сюрпризов. – Богдан залился краской от ушей до кончика носа. Хотелось смыться, раствориться, провалиться сквозь землю, лишь бы не участвовать в этом фарсе.

Но Света улыбнулась и положила руку ему на плечо:

– Не сердись. Я говорила, а ты, видимо, пропустил мимо ушей. Знакомьтесь. Максим, это Богдан. Богдан, это Максим, он, как и ты, играет в футбол.

Плечистый здоровяк, ростом под сто восемьдесят, никак не меньше, наклонился над Богданом, протянув ему руку. И стоял так, пока Богдан разглядывал ладонь соперника и не спешил отвечать дружеским пожатием.

– Как я, говоришь? Сравнение по меньшей мере некорректное. – Богдан посмотрел снизу вверх на Максима и развернул свою колесницу.

– Светлана сказала, что ты неглупый малый и лишен дурацких предрассудков. Футбол помогает преодолеть социальные и психологические барьеры, с этим, надеюсь, ты согласен. И вовсе необязательно быть прикованным к коляске, чтобы играть на ней в футбол. «Power Soccer» – это просто новое слово в футболе… – не успел закончить Максим.

– Это стиль жизни, знаем – плавали. Только это мой стиль. Понятно? Моей жизни! Хочешь играть в футбол – играй, только бегай по полю своими здоровыми ножками. И мяч пинай ногами, а не бампером коляски. Понял? – Богдан резко развернулся и ткнул Максима указательным пальцем в живот.

Света молниеносно прочувствовала настроение соперников и встряла между ними:

– Какая муха тебя укусила? Да если хочешь знать, Максим…

Но Максим встал на защиту Богдана:

– Свет, брось, не надо. Я его понимаю.

– А я вот решительно не понимаю.

Спортивный зал был заполнен до отказа. На зрительских скамейках – ни одного свободного места. Болельщики обеих команд знакомились друг с другом, обсуждали предстоящую игру, делились предположениями об исходе матча, спорили. Зал гудел, как переполненный улей.

Виктор Степанович колобком выкатился к «лобному месту» и проверил работу микрофона:

– Раз. Раз. Раз.

Затем, как полагается в таких случаях, сказал приветственное слово гостям, игрокам обеих команд пожелал боевого настроя, веры в победу. Собрал жидкие, негромкие аплодисменты и примкнул к зрителям.

Из динамиков раздался «зубодробильный» скрежет, и громкая музыка оглушила присутствующих. На середину зала выпорхнули «ириска», «рахат-лукум», «зефир», «пахлава», как окрестил Рахман девочек из команды чирлидерш. Они махали огромными разноцветными помпонами, выписывая круги и восьмерки в воздухе, отчего у семёновцев зарябило в глазах. Девочки синхронно задирали стройные ноги выше головы, садились на шпагат, создавали головокружительные пирамиды. Их юные тела извивались, совершали соблазнительные наклоны, чем приводили зрителей в восторг. Зал ревел. Красногорцы дудели в смешные пластмассовые дудочки. Тут и там раздавался свист и улюлюканье.

– Ну почему жизнь так несправедлива? – тяжело вздохнул Рахман.

– Ты о чем? – проявил любопытство сидящий рядом Дим Димыч.

– Да посмотрите вокруг: одним – молочные ириски, другим же – фантики от конфет.

– Не понял, о ком речь? Ах, о девочках. Чудесны все. Но наши чуточку лучше.

– Угу, – только и смог пробурчать Рахман, не отрывая распахнутых глаз от представления.

– Кто о чем, а вшивый о бане, ха-ха! – раздался сзади язвительный смешок.

– Ну-ну, ребята, давайте как-то повежливее, что ли, держим лицо перед гостями, – одернул Дим Димыч.

– Белов, Турнов, живо одеваться – и на скамейку запасных! – Откуда ни возьмись появился тренер.

– Ясно, – отозвался Белов и стал продираться через ряд кресел.

Богдан же не сумел сдержать возмущения:

– Вот это подстава! Вы ж нас отстранили два дня назад.

– Два дня назад отстранил, а сегодня надо поддержать команду.

Богдан поднял руки:

– Право ваше. Только я два дня назад покончил с футболом раз и навсегда.

– Давай так: завтра расстанешься или сегодня после игры, хорошо? Ты это делаешь не лично для меня, а ради нашего общего Дома.

Что ж, Богдану пришлось согласиться. Дом – безотказный аргумент, бьющий точно в цель.

Но пока переодевался, накручивал себя по полной:

– Позорище. Лучше уж совсем не играть, чем сидеть в запасниках, как бельмо на глазу. У нее небось разряд, а я кто – козы барабанщик или ворона в клетке? Кар-кар – выпустите меня на волю! Этот еще нарисовался, соперник двухметровый. Кому соперник, мне – пацану с балалайкой? Калеке, мечтающему о славе? Ха! Не смешите мои колеса. Спускайся на землю, Богдашка-чебурашка.

Пока спортивный врач проверял баланс тела и натяжение ремней, тренер давал последние наставления:

– Так, ребята, все помнят главное правило: двое на одного. У ворот не толпимся, не создаем травмоопасной ситуации. Противник у нас сегодня сильный, расслабляться нельзя, но и суетиться ни к чему. А то знаю я вас. Ну, стрижи, с Богом!

Под громкие возгласы болельщиков футболисты образовали два круга, взяв друг друга за руки, и, склонив головы, негромко, но четко отчеканили свои девизы.

– Команда «Красная гора» – гип-гип ура! Гип-гип ура!

– Для семёновских «стрижей» нет границ и рубежей!

По четверо игроков от каждой команды остались на поле, остальные отправились на скамейки запасных. Бравые голкиперы заняли свои позиции. Вратарь «Стрижей» с видом бывалого игрока похлопал по штанге ворот, пообещав им надежную защиту. Капитаны пожали друг другу руку и разъехались.

Раздался свисток, и игра началась. Шестеро игроков носились по спортивному залу на предельно допустимой скорости – десять километров в час.

Все игроки находятся в равных условиях: одинаковые кресла, одинаковая скорость, тела игроков зафиксированы ремнями. И несмотря на то, что у ходячих футболистов отличная реакция, волю к победе «стрижей» никакой силой не перешибешь. И первый тайм закончился вничью.

Богдан все время следил за ходом игры, искренне переживая за товарищей. Он не смотрел по сторонам и не видел, что Светлана временами показывала ему какие-то знаки. Лишь только объявили перерыв, она махнула рукой Богдану и направилась в его сторону. Заметив это, Богдан поспешил к своей команде. Попасться ей на глаза в планы не входило.

Игроки столпились возле тренера, который подбадривал их и давал наставления. Врач осматривал всех по очереди и проверял пульс. Сердце Богдана бешено колотилось, угрожая вот-вот выскочить.

– Перестань так волноваться, на поле тебя не выпустят.

Богдан только пожал плечами.

Начался второй тайм. Богдан украдкой посмотрел в сторону Светланы: она сидела вполоборота к подружке, с вниманием слушала, потом запрокинула голову и рассмеялась, прикрыв рот рукой.

Богдану будто передалось настроение Светланы, он улыбнулся и, ощутив, как щеки, уши, даже лоб залила густая краска, перевел взгляд на игровое поле.

Там, на противоположной стороне зала, собралась кучка игроков во главе с врачом. Рефери остановил игру. Любопытные зрители вставали с мест и тянули шеи в сторону сборища. Только когда «Стрижи» разъехались, стало понятно, что одному из них стало плохо и он в сопровождении спортивного врача покинул поле.

Богдан в глубине души понадеялся, что тренер выпустит его, но нет, тот сделал замену другим игроком. Он сидел, скрестив руки на груди, пытаясь за уверенной позой скрыть обиду, и успокаивал себя тем, что принял верное решение. С футболом покончено раз и навсегда.

Борька Белов такого решения не принимал. Для него футбол был смыслом жизни. И то, что маманя на этот счет имела иное мнение, Борьку мало волновало. Он умел добиваться своего во что бы то ни стало. Проступок его не первый и не второй, но такого, чтобы отстраняли от игры, пока не случалось. Сегодня удача была явно не на его стороне. Он нервно елозил на скамейке запасных, время от времени комментируя ход игры, не забывая при этом поглядывать на девочек в бело-розовых костюмах.

– Турнов, а Турнов! Не твоя ли куколка воздушные поцелуйчики посылает? Сла-адкие такие, пальчики оближешь. Только вот не к тебе они летят. А к тому красавчику «намбер ван». И как ты это терпишь, Турнов? Ой, вижу-вижу – тяжко бедняжке, все ногти от досады сгрыз. А ты не терпи, терпеть вредно. Пойди и вытолкни его в окошко. А что, ты у нас парень крутой, тебе это как два пальца об асфальт. Верно говорю, Турнов?

– Заглохни, – прошипел Богдан.

– Ну вот, опять грубишь. А я к тебе с дружеским советом. Послушай-ка. Можно же поделиться по-братски. Вот ты, к примеру, по праздничным дням воркуешь с ней в фойе за рододендронами или в другом каком укромном местечке, о, в дворницкой каморке, – выбирать предоставляю тебе, а красавчик по будням девочку танцует.

Богдан чуть не выскочил из кресла, да туго затянутые ремни не пустили. Эх, схватить бы за грудки, тряхнуть со всей дури! Он потянулся рукой к Белову – нет, не достать. И запасник под номером «восемь», сидевший между ними, решил проблему по-своему:

– Ну ты и урод! Дать бы тебе в морду.

– Ха! Руки коротки.

Игрок под номером «восемь» и правда едва мог дотянуться руками до переключателя скорости на футбольном кресле. Но он не растерялся и двинул плечом в раскрытую челюсть Белова. Тот схватился за подбородок двумя руками, но промолчал. К счастью, потасовки никто не заметил. Шум, гвалт зрителей, увлеченных игрой, и кряканье игрушечных дудок заглушили ее.

Богдану было не до игры, он не видел, как и с каким счетом прошел второй тайм. Другие мысли занимали его ум: «Бежать куда угодно, чтоб не видеть этот долгоиграющий сон, это наваждение. Смыть, стереть ластиком поездку в Москву, встречу с отцом, знакомство со Светланой, этот гребаный футбол. Не могу больше. Достало».

Он пытался расстегнуть ремни, которые душили, сковывали его свободу. Непослушные руки дрожали. Вены на висках пульсировали – скорее, скорее на воздух! Но сбежать по узкому ряду, плотно заставленному колесницами, не представлялось возможным, а потому выход один: терпеть нельзя взорваться. Поставьте запятую в нужном месте.

Вот судья объявил конец игры. Счет. Богдан его не слышал, но, похоже, «Красногорцам» сегодня повезло. Они ликовали.

На старт. Внимание…

Не тут-то было. Игроки пожимали руки. Победителям вручали какие-то награды. Директор Дома что-то радостно вещал.

О, бог мой, это никогда не закончится!

Наконец зрители стали покидать насиженные места, и Богдан, не переодевшись, не сменив кресло, пулей вылетел на улицу.

Осенний дождь осыпал голову мелким крошевом, через пару минут, набрав силу, стал хлестать по лицу длинными нитями, собранными в тугие пучки.

Богдан проскочил мимо автобусов к воротам, но они оказались закрытыми. В пустынном сквере не спрятаться, не скрыться. Единственный куст, который, к счастью, не сбросил зеленую листву, – войлочная вишня. Мелкие безвкусные ягодки поклевали вечно голодные воробьи, но за листвой вполне можно устроить засаду. И искать здесь никто не станет. Неизвестно, сколько времени Богдан стоял за вишней, пока струи дождя остужали полыхающее лицо, стекали по шее, по рукам. Он будто не замечал, как набухшая синяя майка с белой тройкой на спине прилипла к телу, как посиневшие губы начали дрожать. Вздрагивая всем телом, промокшим до костей, он продолжал стоять и наблюдать, как гости спешно выбегали из парадных дверей и заполняли желтые автобусы со стикерами по бортам «ДЕТИ». Как дворничиха открыла ворота и, перекрестив каждого, выпустила их, как провожающие махали им вслед. Богдан стоял и видел, как Рахман, накинув на себя дождевик, пробежался по дорожкам, озираясь по сторонам, заглянул к тетке Раисе и вернулся в Дом. Видел, но не окликнул его, чтобы не выдать себя ни шорохом, ни звуком.

Неожиданно накатило желание позвонить отцу. Узнать, как его новая рука, спросить, можно ли с ним встретиться, обняться. А может быть, и вправду махнуть на рыбалку, пока водоемы не покрылись льдом? И окончательно примириться, простив друг другу былые обиды. Он похлопал себя по карманам в поисках телефона и с удивлением обнаружил, что на нем футбольная форма, к тому же промокшая насквозь. И сам он дрожит как осиновый лист на ветру. Пришлось вернуться в раздевалку. Никто, кроме охранника, не видел, как он ехал по пандусу, потом вдоль длинного коридора, оставляя за собой мокрые дорожки. Да и охранник, высунув голову из своей будки, пробурчал что-то нечленораздельное, на том и успокоился.

Раздевалка была не заперта. Дрожащими от холода руками Богдан стянул с себя мокрую одежду. Острием ладони сбил с чуба капающую дождевую воду и, не вытираясь, оделся. Мобильник лежал в кармане брюк и молчал. Богдан нажал кнопку «отец» и, приложив трубку к уху, слушал долгие, длинные гудки до тех пор, пока автоответчик не предложил оставить голосовое сообщение. Не обращая внимания на мерную дробь зубов, он нажимал и нажимал кнопку вызова и быстро сбрасывал, чтобы не дать автоответчику произнести коронную фразу: «Вы можете оставить голосовое сообщение…»

Наконец, оставив попытки дозвониться, Богдан отправился в Дом.

Озноб пробирал до костей. Прямо на ходу он стянул с себя ветровку вместе с рубашкой. И, едва добравшись до постели, нырнул в нее, как в сугроб, и накрыл голову подушкой. Ни через десять минут, ни через полчаса согреться не удалось.

Рахман влетел в комнату, принеся в складках одежды колючий ветер. Стряхнув с куртки капли дождя, бросил короткое приветствие:

– Здоров!

Богдан не ответил.

– Не понял. Опять киснешь? Кончай, слышишь. Сколько можно сопли жевать?

Из-под подушки послышалось невнятное сопение.

– Если ты из-за Борова, то напрасно. Слышишь? Наплюй и разотри. Ничего они тебе не сделают, ни он, ни его мамаша.

– Ты откуда знаешь? – отозвался Богдан.

– От верблюда. Шила в мешке не утаишь, как говаривал наш глубокоуважаемый Виктор Степанович. И слух, и зрение у меня пока в полном порядке. И кое-что еще…

– Ну!

– Вот тебе и ну. Я тут расследованием занимался и кое-чего нарыл. Могу поделиться, если интересно.

Из-под подушки показалось бледное, как простыня, лицо Богдана.

– Эй, брат, ты в порядке?

– Норм.

– Точно? Не нравишься ты мне, брат.

– Да пошел ты…

– Как скажешь. Ладно, слушай сюда. Попалась мне как-то на глаза преинтересная книжечка. А в ней буковки, круглые такие, как горошины, – много буковок. «Никак наш дир роман пишет?» – подумал я. Пригляделся внимательно, ан нет, не роман это вовсе, а сплетни, слухи, расследования. Шучу, заметки такие – кто есть кто и с чем его едят.

– Можно быстрей? Не тяни.

– Как скажешь, брат. В общем, не так страшен черт, как его малюют.

– Ты, хорош, а?..

– Чего непонятного? Мать у Белова никакая не крутая, говорю. Секретарша она обыкновенная, правда в Комитете образования, но я считаю, роли не играет.

– Откуда сведения?

– Не тупи, говорю же, в записную дира нос сунул, а там все мы под одной обложкой.

– Ты рылся в директорском столе! Ты совсем осовел, что ли?

– Так я пользы для, ничего личного. И не в столе, а на столе. Кстати, она раскрытая лежала – книжечка та. Прямо на букве «Б» – Белов. Э, постой, не спи, там еще есть кое-что интересное. Боров-то наш здоров как боров.

– В смысле?

– Говорю же, здоров, только борзый слишком. Короче, поперли его из СОШ за буллинг, история там какая-то нехорошая случилась, вроде как дело на него завели. Так мамаша замяла и сыночка борзого к нам, убогим, пристроила. Спрятала от греха подальше.

– Ну вот, а ты говоришь.

– А чо я говорю? Говорю, что мы своих в обиду не даем. Из СОШ поперли, и из Дома попрут. Я тут кое-что придумал…

– Кончай трепаться.

– Слово пацана! Да ты не парься, я его пальцем не трону. Другие методы имеются. А Митька-то нашего, слышь, не отец пальцев лишил, а бобер.

– Бобр. Шутишь?

– Слушай сюда. Он рыбу ловил голыми руками, прикинь. Это когда вода поднимается, рыба на мель идет. И тогда хватай – не зевай. Он руку сунул в воду, а там бобр, а у него зубищи как у крокодила. Вот и отхватил пятерню. Жаль пацана, конечно, но мне интересно, какая гнида у нас небылицы сочиняет.

– Слушай, чет мне нехорошо.

– Димыча позвать?

– Не, давай я посплю.

– Молчу, молчу. Отдыхай, брат.

* * *

Ночь выдалась беспокойной. Сначала Богдан не мог согреться. Плохо понимая, о чем толкует Рахман, он пытался заснуть. Не тут-то было: гудела голова, закладывало уши. Грудную клетку сдавили невидимые тиски. Вдруг лицо покрылось испариной… Постепенно тепло стало разливаться по всему телу, и через некоторое время Богдан провалился в сон. Густой, тягучий, похожий на тот, что повторялся и повторялся много раз, обрастая новыми, не связанными между собой деталями.

На этот раз Света уходила в темноту, в которой, то появляясь, то исчезая, маячила фигура Максима. Богдан пытался догнать девочку. Утопая босыми ногами в снегу, падал, вставал, снова падал, пока окончательно не увяз в сугробе. С зеленого куста войлочной вишни слетела воробьиная стая и, тревожно чирикая, кружила над Богданом, который, размахивая руками, пытался отбиться от назойливых птиц. Некоторым, самым дерзким, все же удавалось с лету клюнуть его в лоб, темя, затылок. Боров, выглядывая из-за куста, истерично хохотал ему в спину.

Рахман проснулся от яркого света. Открывать глаза было больно, но кто-то настойчиво тряс его за плечо. Возле кровати стоял Вовчик. Лицо его выражало ужас и страх.

– Ты чего тут?

Вовчик махнул головой в сторону Богдана:

– Похоже, капец.

– Какой капец? Ты чего, брат, с дуба рухнул? – Рахман протер кулаками глаза, соскочил с кровати и тут только увидел, что друг мечется в бреду. Лицо, сплошь усыпанное каплями пота, пылало. Мокрый чуб прилип ко лбу. – Чо стряслось-то?

– Не видишь? Агония началась.

Богдан метался по постели. Сопел, задыхался, беспорядочно размахивал руками, запутавшись в одеяле. Тело его содрогалось от резкого удушливого кашля.

– Какая агония, волну не гони! – Рахман приложил ладонь ко лбу Богдана. – Вах, вах, походу, горячка. Дуй за фельдшером, а я Дим Димычу позвоню.

Пока он связывался с воспитателем по телефону, Богдан несколько раз пытался встать, звал кого-то, тянул к кому-то руки.

– Эй, брат, не пугай меня, да. Все будет хорошо, вот увидишь, мы еще всем покажем, попляшут они у нас. Это я тебе говорю, брат, – успокаивал, как мог, Рахман.

Перепуганная фельдшерица влетела в комнату с градусником в руке. Бросила один взгляд на больного и поняла, что градусник не нужен.

– Скорую надо вызывать.

– Едет. Как он? – В дверях появился заспанный Дим Димыч. Он сунул в карман телефон и метнулся к Богдану.

– Да вот все бежит куда-то. За отцом, наверно, а тот, гад, и не звонит.

– Цыц, не смей! Слышишь, не смей так говорить, – прошипел воспитатель, грубо оборвав Рахмана. – Не наше дело судить.

– А вдруг он не поправится? – со слезами в голосе спросил Вовчик.

– Типун тебе на язык! – Рахман поплевал через левое плечо. – Чо ты его хоронишь? Поправится, обязательно поправится.

Скорая приехала быстро. Докторша откинула одеяло, приложила к груди Богдана фонендоскоп, надела ему на указательный палец какую-то прищепку и через пару секунд выдала диагноз:

– Пневмония. Так, мальчики, есть ходячие? А то мы без носильщиков.

Дим Димыч закутал Богдана в одеяло, схватил в охапку и понес к машине скорой помощи.

* * *

Первое, что увидел Богдан, когда очнулся: металлическая стойка с висящей на ней кислородной маской. Там же, судя по всему, была емкость с кислородной смесью и капельница, от которой к локтевому сгибу тянулась длинная трубка. И еще трубки и провода. Много трубок, и много проводов. Они, словно паучья крепкая паутина, сплели между собой койки, стойки, мониторы и больных.

– Здравствуйте! – В палату вошла старшая медсестра.

Следом за ней – сухонький, невысокого роста доктор, который направился прямиком к Богдану:

– Ну-с, голубчик, что тут у нас?

Доктор, пользуясь старинным проверенным методом, прикладывал левую ладонь то под правую лопатку больного, то под левую, то между ними и стучал по среднему пальцу двумя пальцами правой руки. Затем проделал на груди точно такую же операцию.

– Ну как, доктор, звучит наш новенький? – раздался звонкий насмешливый голосок.

– Звучит. А скоро зазвучит еще лучше – как скрипка Страдивари или балалайка Налимова. Правильно я говорю, молодой человек?

– О, да вы знаток! – оживился Богдан.

– Куда там! – отмахнулся доктор. – А послушать люблю – есть такой грешок. Поправитесь недельки через две и сыграете нам.

Нанося легкие ритмические удары по телу Богдана, сам доктор превращался в слух. А его глаза и торчащие в разные стороны брови жили отдельно друг от друга. Когда доктор закатывал глаза, брови складывались домиком. Сводил зрачки к переносице – и домик рушился. Выглядело это смешно. Как ни старался Богдан сдержать смех, не удержался и прыснул.

– Вот вы и смеетесь, молодой человек. Значит, идете на поправку. Молодцом!

Доктор похлопал Богдана по плечу, дал рекомендации медсестре и перешел к другому пациенту.

Богдан приподнялся на больничной койке, потянулся к стакану, стоящему на тумбочке. Зацепился за трубку, стакан опрокинулся. Благо он был из пластмассы, к тому же закрыт крышкой с носиком – не разбиться, не пролить воду он не мог.

– Куда? – Моментально среагировав, сестра метнулась к Богдану. – Вставать нельзя.

Она проверила катетер, поправила трубку капельницы и, укоризненно покачав головой, подняла стакан.

– Помираю, как пить хочется.

– Помирать тебе рано. Вот тут кнопка, нажмешь – и тебе подадут поильник. – Она подала стакан со смешным названием.

– А если это… ну, в туалет, тоже кнопка?

– Ха-ха! Какой же ты догадливый, – раздался смешок с соседней койки.

Вода была теплой, невкусной, но выпил ее Богдан до последней капли. Он покосился на смешливого соседа, оглядел палату и, устроясь поудобнее на подушке, прикрыл глаза. Связываться ни с кем не хотелось, во всяком случае не сейчас, во время обхода.

Как только за доктором закрылась дверь, раздался знакомый голос:

– Эй, короткий! Говорят, у тебя ног нет. Правда?

– Говорят, в Москве кур доят. И не короткий я, а Богдан.

– Ишь ты, какой острослов! А по ушам?

– Не боюсь. Пуганый.

– Курнос, кончай трындеть. Ни днем, ни ночью от тебя покоя нет. Дай поспать! – донеслось с дальней койки, с той самой, на которой лежал чернявый парнишка с косичкой. Его Богдан заприметил еще во время обхода.

– Ага, спит круглыми сутками, а мы ходи на цыпочках вокруг него с колыбельными.

– Ну все, завелся – не остановится теперь. Ты, Богдан, не обращай на него внимания, он безобидный, только плешь нам всем проел своим базаром.

– Да я и не обращаю. Нужно больно.

– Вот и лады. Ведь ты музыкант, верно?

Богдан открыл глаза:

– Не то чтобы.

– Я тебя сразу узнал, как только тебя к нам вкатили.

– М-м, а давно я здесь?

– Так вчера вечером поступил. До того ты в реанимации был, не помнишь?

Богдан встрепенулся:

– В реанимации?

– Ну да. Говорят, ты чуть не помер. Что с тобой было?

– Кто ж его знает. – Богдан приподнялся и стал шарить руками по постели, заглядывая под подушку, под матрас.

– Эй, Богдан, ты чего там, блох ловишь? – хихикнул курносый задира.

– Блохи у собак. А у меня телефон должен быть.

– Раз должен, значит, сейчас найдем. – Курносый вскочил с койки, отцепив от катетера трубку капельницы.

– А так можно было? – Богдан хотел проделать то же самое, но курносый остановил.

– Тебе – нет. Не трогай, кому говорю! Тебе сил надо набираться.

– А как же ты?

– Мне все можно. Я тут по прописке. – Курносый подмигнул Богдану и заглянул в его тумбочку. – Пусто. Извини, друг. Никто не шмонал, я бы сразу увидел.

Курносый наклонился над Богданом и пристально посмотрел ему в глаза:

– Правда, што ль, музыкант?

– Ну как-то так. На балалайке играю.

– На балалайке! Ой, держите меня двое, сейчас со смеху помру! Может, ты еще на ложках играешь?

– И на ложках могу, и на кастрюлях, и на стаканах, даже на пиле.

– Врешь. Как насчет проверки?

Богдан в ответ только пожал плечами.

– Так, мужики, стаканы на кон! – скомандовал курносый и взял поилку Богдана.

– Пластмасса не годится.

– Понял, а банки-бутылки?

Богдан утвердительно махнул головой, объяснил, как правильно наполнить водой. И понеслось. К курносому присоединился еще один парнишка – щупленький Васька. Хлопая дверью, они ураганом носились в туалет и обратно с посудой, которую удалось собрать. Богдан расставил в нотном порядке стаканы и банки, постукивая по ним чайной ложечкой и проверяя на слух.

Слушатели заняли свои места, а курносый объявил:

– Выступает лауреат международных конкурсов Богдан… Как твоя фамилия?

– Неважно.

– Богдан по фамилии Неважно!

И понеслось: «Калинка-малинка» пошла на ура, «Во саду ли в огороде» – на бис. А на «Чижика-пыжика» прибежала санитарка и устроила такой разнос, что организаторам концерта хотелось выпрыгнуть в окно.

– Паразиты окаянные! Чего удумали! Столько воды в туалете наплескали, я чуть не уплыла. Изверги! Олухи царя небесного! Кто за вами убирать будет – Пушкин? Вот я главному доложу, уж он вам покажет! Он вам покажет! С каждым разберется по отдельности. Выбросит вон и не посмотрит, что вы лежачие!

Пока шумная санитарка выливала в ведро воду из импровизированных музыкальных инструментов, мальчишки прятались под одеялами, боясь высунуть носы.

– Колитесь, чего там натворили? – поинтересовался Богдан, когда санитарка наконец удалилась.

– Подумаешь, немножко воду разлили.

– Немножко? Ха! Слышь, Богдан, он бутылку литровую на носик надел и на полную вентиль открыл. Фонтан как зафигачит! И короче, маленькую такую Ниагару устроили! – отчитался курносый.

Койки под мальчишками ходили ходуном от неудержимого хохота.

– Ну вы даете! Ха-ха-ха! – Богдан держался за грудь, из которой вылетал надсадный кашель, и веселился от души.

После скудного больничного обеда провалился в сон – тягучий, как смородиновый кисель, который часто варил дед. В июле смородины в лесу было – завались и вываляйся. Только вот собирать ее Богдан не любил. И вот опять…

«Не ленись, – говорит дед. – В смородинке-то знаешь сколько пользы для человеческого организма, ну-ка, загибай пальцы: витамин А, витамины Б, Д, Е, К, П, и железо есть, и медь, и даже серебро! О как! А самый главный знаешь какой? Витамин Ц, любую остуду как рукой снимает. Да ты ешь: парочку в рот клади, а другую – в лукошку».

«Богдан, айда с нами, в Ниагаре купаться», – зовут его ребята.

А дед не отпускает:

«Наберешь полную лукошку, тогда ступай на все четыре стороны».

Богдан срывает ягодку за ягодкой, в лукошко бросает, а как ни заглянет в него – пустое. Бросил лукошко от досады, кусты раздвинул и бегом к ребятам. Бежит, оглядывается: и побаловаться охота, и совесть мучает, что деда бросил.

– Ну, чего опять мечешься? Доктора позвать? – спрашивает парень с косичкой.

– Да так, дед приснился. – Богдан с трудом разлепил глаза.

– Пятничный сон в руку, – приподнялся на локотках курносый, отложив в сторону комиксы. – Жди, дед твой сегодня заявится.

– Так то ночной, а дневной сон не в счет, – встрял в разговор Васька.

– Не явится, нет у меня деда, помер шесть лет назад.

– Значит, кто другой. Говорю тебе: пятничный сон – вещий. У меня бабка мастерицей по снам была, как скажет, все точь-в-точь сбывалось.

– Так то – бабка, а то – ты, – никак не соглашался Васька.

За дверью послышался голос санитарки:

– Вот туточки ен. И ен, и вся ихняя компания. Бандиты, форменные бандиты. Такое устроить! И где – в больнице! Будь моя воля, высекла бы всех до единого, не посмотрела, что больные.

Ребята притихли.

– У-у-у, старая карга! Нажаловалась-таки. Что теперь буде-ет, – пропищал Васька из-под одеяла.

– Хм, секир башка будет! – хмыкнул курносый и тоже нырнул под одеяло.

– Здравствуйте… – Вошедший запнулся, решив, что у больных тихий час. – А где тут Турнов, вы не знаете случайно? Такой парнишка – из дома-интерната? – спросил он санитарку.

– Как же не знаю, вон, у окошка евойная койка. Попрятались поганцы. Ничего, из-под земли достану! Я на вас управу-то найду!

Санитарка ушла, но голос ее долго шлейфом тянулся по коридору.

– Богдан! Турнов, спишь, что ли?

– Ой, Виктор Степанович! Здравствуйте! Вы ко мне? – Богдан откинул одеяло.

– К тебе, дорогой, к тебе. Гостинцев принес. Приветы от ребят.

– Спасибо!

– Ну вот, я же сказал, что сон в руку. А вы не верили. Жаль, не поспорил ни с кем, сейчас перепало бы чего-нибудь. – Курносый потянул носом в сторону пакетов с гостинцами.

– На-ка вот, держи. – Виктор Степанович достал из пакета апельсин и бросил его курносому мальчишке. – Ловите, ребятки. – Яркие, как солнышки, фрукты полетели в распахнутые ладони. – Ешьте витамины, поправляйтесь. Ну, рассказывай. – Директор повернулся к Богдану. – Гляжу, уже и тут успел дел наворотить.

– Я? Поклеп чистой воды. Сами видите, я не при делах, – Богдан показал на трубки.

– Это ничего. Главное, что живой. Ох и напугал ты нас.

– Ну извините. Сам не ожидал.

– Поговорить нам с тобой надо. С глазу на глаз, так сказать. – Виктор Степанович положил на колени салфетку и стал снимать кожуру с апельсина.

– Не получится, – ухмыльнулся Богдан.

– Может, ребятки выйдут? – Директор оглядел палату.

– Легко. – Курносый вскочил и потянул за собой стойку с капельницей.

Виктор Степанович спохватился:

– Лежи, лежи, сынок. Сразу-то я не сообразил. Ну, раз такое дело, придется каяться при всех.

– Да не буду я каяться, – начал было закипать Богдан.

– Тихо, тихо, не кипятись. Я буду. Виноват я перед тобой, Богдашенька. И перед Беловым виноват. Не смог разобраться, дойти, так сказать, до самой сути. А вы – птенцы еще, глупые, неоперившиеся птенцы, хотя по-своему правы.

– И Боров, по-вашему, прав?

– По-своему – да.

– А по-моему, сволочь он! – выкрикнул Богдан и закашлялся.

– Ну-ну, успокойся. Лучше скажи, с чего все началось. Кого понесло? Помнишь ли?

– А нечего моего отца уродом обзывать.

– Уродом? Э-э, прости. Так прямо и сказал? Когда? Когда это было? До вашей стычки или после?

– До, конечно. После передачи этой гребаной. Когда мы с Дим Димычем из Москвы вернулись.

– Ну хватит, проехали. По-другому нельзя было. Что-то несет тебя последнее время без остановок. Не зря говорят – в тихом омуте. Ладно. Давай спокойно, по делу. Значит, Дмитрий Дмитриевич видел, знал – так? Все знали, а мне не доложили. Молодцы, нечего сказать.

Виктор Степанович с силой сдавил апельсин – мякоть вывалилась сквозь пальцы на салфетку, несколько косточек разлетелись в разные стороны. Он положил раздавленный плод на тумбочку и носовым платком вытер руки.

– Не видел он и не знал. Мы вдвоем с Боровом нос к носу в рекреации столкнулись. Митёк после появился, тогда, когда я этого Белова на ноги поставить пытался. Он мне и помог. Хотя, может, и слышал чего, только мне свидетели не нужны.

– Н-да… – вздохнул Виктор Степанович. – Значит, из-за отца. Так я и предполагал. Учитесь властвовать собой, ребятки. Держать в узде, так сказать, горячность свою. А выпал бы Белов в окно? Что тогда? Ты хоть на минутку задумался, а?

– Не думал я. Не до того было.

– Не думал. Ты не думал, Белов не думал. А начальство за вас подумало и мне по шее надавало. Чуть с должности не сняли. Вам-то нового директора пришлют, толкового, грамотного. Не то что я. Только мне без Дома не жить. Из него я в жизнь вышел, в нем и помирать собирался, как говорится.

– В смысле? Вы тоже интернатовский? Так у вас вроде руки-ноги на месте.

– Душа у меня не на месте, Богдашенька. Это сейчас наш Дом для таких, как ты, Вовчик, Митёк.

Раньше он был для так называемых трудных подростков.

– Скажете тоже, вы – и трудный подросток. Не поверю.

– Так то когда было! Сто лет прошло, а до сих пор стыд глаза ест. Да, время было лихое, а мы – его отражение. Чего только не вытворяли: и клей нюхали, и стекла били, и из дома убегали. Не те, видите ли, нам родители достались, не понимают они нас, не сочувствуют. А знаешь, Богдашенька, что я понял?

– Что родителей не выбирают? – засмеялся Богдан.

– Зря ерничаешь, так сказать. Это я тебе авторитетно заявляю. И вам ребятки. – Виктор Степанович обернулся и посмотрел в глаза курносому мальчишке. – Все наши беды от того, что почтения к родителям не имеем. Любви не питаем.

– Где же ее взять, любовь эту, если нам ее дать забыли?

– Правильный вопрос задаешь, молодец. И я тебе на его отвечу так: в сердце своем. Сначала посеять, потом вырастить, вот как это семечко. – Он поднял апельсиновую косточку с пола и положил ее на салфетку.

– Хм, прикольно. Только семечки любви мне что-то не встречались. Семечки «Гудок» в магазинах продаются, «От Петровича», от бабки Матрёны, что на базаре торгует, – эти да, знаю.

– «От Петровича» у меня нет, а от Степановича – пожалуйста, получите. Будьте любезны! На счастье! – Виктор Степанович сделал обход больных и положил в ладошку каждого мальчишки по семечку. А Богдану – четыре, приговаривая при этом: – Вот тебе, сынок, от меня. Это от Дмитрия Дмитриевича. От Игоря Леонидовича. А вот и от Михалыча нашего, всеми любимого. От Николая Евгеньевича сам получишь – от сердца к сердцу, так сказать. Позвонишь, встретишься и получишь. – Виктор Степанович положил на тумбочку телефон.

– Спасибо! – У Богдана посветлели глаза. – Погодите, Виктор Степанович, вы вроде говорили, что все знаете, ну, про стычку с Беловым, а теперь выходит, что не все. Как же так?

– Всего, Богдашенька, знать не дано никому. Хотя и говорят, что где знают двое – знают все. Может быть, и все, да не всё. А вот притчу одну хорошую – восточную мудрость, так сказать, я знаю. Если хочешь, тебе расскажу. И вы, ребятки, послушайте.

Встретились как-то два путника. У одного из них лицо было серым – злобой перекошено. У другого же – светилось от счастья. Присели они отдохнуть да и разговорились.

Первый стал сетовать на судьбу и на жизнь жаловаться, дескать, несправедливо с ним отец поступил. Был когда-то он богат, да от любви к роскошной жизни все богатство промотал. А единственному сыну оставил в наследство кошель с десятью апельсиновыми семечками. Бросил он семечки на дорогу – голубям, так и те клевать не стали. Горькие, видать, семечки-то. И превратилась жизнь его в ад. Ни дома, ни средств, только пустой кошель и долги. Ходит он по миру с протянутой рукой, счастья ищет.

А любил бы отец его, заботился, так и он жил бы в неге и сытости.

Другой же путник говорил, и улыбка счастья не сходила с его лица. Его отец не был богатым, но наследство оставил щедрое: одно апельсиновое семечко. Посадил он то семечко в землю, и через несколько дней появился тоненький росток. Каждый день он ухаживал за ростком. Поливал водой – и росток становился выше. Добавлял в землю удобрения – и росток становился крепче. Удалял вокруг него сорняки – и росток становился пышнее. Пришло время, и выросло дерево, усыпанное сочными плодами. Захотел он поделиться с соседями великой радостью да и раздал им плоды, оставив себе лишь один. Но, к счастью, в нем оказалось пять семечек. И снова бедняк посадил их в землю, и не переставал ухаживать за ними. Постепенно сад бедняка разрастался. Не раз насекомые вредители губили урожай. Засуха и морозы не обходили сад стороной. Но никогда бедняк не предавался унынию, лишь прикладывал больше усилий, пока его сад не стал приносить доход. Каждое утро сад встречает его пением птиц. Каждый его день наполняет ароматом плодов. Каждый вечер, ложась спать, он благодарит своего отца за щедрый подарок.

– Ох, заболтался я с вами, а дела сами не делаются. Ну, ребятки, поправляйтесь.

– Спасибо!

– До свидания!

– Это кто – родственники твои, что ли? – накинулись ребята, как только Виктор Степанович скрылся за дверью.

– Где? – не сразу сообразил Богдан.

– Ну, всякие там Игори Михайловичи, про которых дядька говорил.

– Ага, выходит, что родственники. Я бы даже сказал: родители. – Богдан улыбнулся хорошей, светлой улыбкой, посмотрел на четыре семечка и крепко сжал в кулаке драгоценный подарок.

– Ничего не понял. А Виктор Степанович кто тебе, отец, что ли? – допытывался курносый.

– Да хорош ты. Директор это наш.

– Зачетный мужик.

– А то, у меня все родственники такие. А отец… отец лучше всех.

Богдан вспомнил про телефон, который принес директор, и нажал кнопку вызова. Телефон отца был отключен. Пропущенных звонков от него тоже не обнаружил. Номер Светы Богдан удалил после матча с красногорцами. Богдан тяжело вздохнул и сунул трубку под подушку. «Балда. Где я теперь возьму ее номер?»

Вечером, после отбоя, ужина и принятых лекарств, телефон неожиданно зазвонил.

– Богдан, сынок, ты меня слышишь?

– Слышу, слышу, папа! Куда ты пропал? – несказанно обрадовался Богдан.

– Ты только не переживай. Уже все хорошо. А у тебя?

– И у меня все хорошо. – Богдан прижал трубку к губам и прошептал: – Знаешь, пап, я тебя люблю! – сказал и буквально почувствовал, как посеянное семечко лопнуло и нежный росток любви начал расти в его сердце.

– И я тебя люблю, сынок. Сильно-сильно.

* * *

Через пару недель больной выздоровел. И дядя Гриша «в лучшем виде» доставил его домой.

Из столовой раздавался громкий смех и веселая болтовня. С лески, натянутой по периметру под потолком, свисали разноцветные шары и флажки. Яркий плакат поздравлял именинников месяца. На столиках стояли стаканы с яблочным соком, тарелки со сладостями и бутербродами. На центральном столе возвышался огромный трехъярусный торт. А вокруг торта столпились виновники торжества, исходящие слюной.

– Давай-ка к столу, – подтолкнул Богдана Дим Димыч, который забирал его из больницы.

– Так у меня же в следующем месяце.

– Давай, давай. Как сказал наш директор, у тебя теперь два дня рождения.

– Тогда уж три, – засмеялся Богдан.

– Тем более, сразу все и отметим. Потеснитесь, ребята.

Митёк обернулся на голос и бросился обнимать Богдана.

– Богдан! Мой Богдаха вернулся! А у меня сегодня день рождения, – похвалился Митёк, забираясь на колени к Богдану.

– Ой, ну здоров стал. Держи краба! – Он протянул одну ладонь мальчишке, а за ней другую, с большим апельсином яркого, солнечного цвета.

– Апельси-ин… Нам сегодня в обед давали.

– Ха, так это не простой апельсин. Скажу тебе по секрету: семечки его волшебные.

– Врешь, поди. Волшебство только в сказках бывает.

– А ты съешь и узнаешь.

– Ладно. – И Митька обнял Богдана за шею – крепко-крепко.

– Ну, кто будет резать торт? – Виктор Степанович вошел в столовую и похлопал по плечу Богдана.

Богдан хотел перехватить теплую руку, но тут Митёк вскочил с его колен.

– Я! Я! Можно, я?!

– И я! И я! – раздалось тут и там, и в воздух взметнулся десяток рук.

– Давайте все сюда. Та-ак, дружно взялись… – Директор нацелил нож на середину торта, – Все готовы? И-и-и…

Именинники резали торт на кусочки, растаскивали их по столам. Богдан посмотрел по сторонам. Виктор Степанович наклонился к нему и спросил:

– Ищешь кого?

– Да так, осматриваюсь.

– Ну-ну, осматривайся. Нет его. Забудь, как страшный сон.

– Ладно. Вы только Рахмана не ругайте…

– При чем здесь Рахман? Я тебе о Белове толкую, так сказать. У него ж сегодня день рождения. Ну. Только уехали они с матерью в другой город. И дело закрыли. Все хорошо, что хорошо кончается.

– А знаешь, Богдаха, это мой самый любимый день в году, – сказал Митёк, подавая Богдану тарелку с тортом. – А у тебя какой?

– У меня теперь каждый день любимый.

– Так не бывает.

– Еще как бывает.

* * *

После долгих и утомительных ожиданий музыкальный коллектив «Три струны» получил приглашение на областной слет балалаечников. Дату проведения слета назначали и отменяли несколько раз в течение года. То погодные условия, то вспышки сезонных заболеваний, то какие-то «технические причины» мешали состояться знаменательному мероприятию. И вот – ура!

– Ура! Едем, голубчики мои! – начал очередную репетицию Игорь Леонидович, потрясая над головой Приглашением, на котором мелким бисером уже красовалась резолюция «К исполнению» за подписью Виктора Степановича.

– Ура! – подхватили семь звонких молодецких голосов.

– Так, так, так, игры закончились. – Игорь Леонидович постучал дирижерской палочкой о пюпитр.

Он тут же назначил две дополнительные репетиции, пообещав гонять музыкантов «как Сидоровых коз». И выполнил обещание: гонял до седьмого пота, до сбитых пальцев, до лопнувших струн.

Никто не ныл и не расстраивался. Наоборот, трудности еще больше сплотили ребят вокруг любимого занятия. Всем до одного хотелось не только достойно выступить на слете, но и прогреметь на всю область. А там, глядишь, и в Москву пригласят. И сбудется давняя мечта Богдана: встретиться с кумиром – Алексеем Архиповским.

* * *

Наступивший декабрь зимние обязательства выполнять не спешил. Редкий сухой снег попросту не долетал до земли, волшебным образом растворяясь в воздухе. Мокрый обильный сменялся дождем, перемешивая в кашу пожухлую листву. Ночные зеркала луж днем становились непроходимыми топями. Низкая облачность едва позволяла пробиться коротким солнечным лучам, проку от которых было мало. В общем, ни зима, ни осень.

Но погодные неурядицы не сумели омрачить радость юных балалаечников от предстоящего мероприятия. У ребят было приподнятое настроение. Суета – обычное дело, главное – впереди. Большой региональный слет, выступление на публике – что может быть желаннее для интернатовских мальчишек с балалайками в руках!

Единственный, кто волновался, – это Игорь Леонидович. Неожиданно пропала его любимая дирижерская палочка, которой, по его же словам, было «сто лет в обед». Нашлась пропажа не сразу – в нотах, на странице с композицией «По долинам и по взгорьям», которую «Три струны» никогда и не репетировали. Потом вдруг обнаружился лишний инструмент.

– Ничего не понимаю! Откуда взялись восемь балалаек на семь музыкантов? Кто меня все время путает? Кто, кто, кто? Уберите, спрячьте немедленно, лишние тяжести нам ни к чему.

– Игорь Леонидыч, Вовчик же играет на двух, это для него секунда и контрабас.

– А-а-а! – Игорь Леонидович успокаивался, но тут же случалось что-нибудь еще. Например, исчезли «двадцать пять минут и семь драгоценных секунд». – Так, так, так, голубчики, время! Время поджимает.

– Успеем, Игорь Леонидович, дорогой, не суетитесь. Тут пути сто километров – два часа максимум по плохой дороге, – успокаивал водитель дядя Гриша, укладывая в багажник кофры с инструментами.

– А ну как пробки, шлагбаумы, патруль на наши головы!

– Все будет аккурат по списку. Да сядьте вы уже. Мечетесь, как вошь по лабиринту.

Дядя Гриша подсадил в автобус худрука, крепко прижимавшего к груди папку с нотами. Разогнул затекшую спину, поискал глазами забытые вещи и увидел, как бедный Вовчик, опирающийся на костыль, пытался выволочь из парадных дверей кофр с контрабасом. Поддерживая спину одной рукой, он рванул к мальчишке.

– Брось ты эту дуру! Эй, Володька, надорвешься ведь! Давай сюда. Ого! Похоже, мы едем на слет не балалаечников, а русских богатырей.

Вовчик с радостью отделался от тяжести, передав ее в надежные руки.

Наконец, когда кофры, футляры, чехлы с костюмами были уложены, а музыканты и их сопровождающие рассажены по местам, дядя Гриша сел в водительское кресло и громко спросил:

– Все на месте? Никого не забыли?

– Все.

– Пристегнули ремни?

– Пристегнули.

– Поехали!

Автобус плавно тронулся с места и… резко затормозил.

– Что, что, что случилось? Сломались? – чуть не выпрыгнул из ремней безопасности Игорь Леонидович.

– Черная кошка, едрен батон, – не сдержался дядя Гриша.

– Н-да, однако плохая примета. – Вера Игоря Леонидовича в неотвратимость фиаско крепчала с каждой минутой.

– Мы люди не суеверные. – Водитель подмигнул пассажирам, глядя в зеркало салонного вида, и нажал на газ.

– Стойте, это же моя кошка! – выкрикнул Богдан, увидев из окна Муську.

Водитель вновь остановил автобус.

– Что за фокусы, Турнов?! От тебя одни проблемы. – Дмитрий Дмитриевич подошел к Богдану, который уже расстегивал ремни. – Сиди. Ты же не думаешь, что мы ее возьмем с собой?

Богдан достал из кармана котлету и протянул воспитателю:

– Вот. Я просто собирался покормить Муську и совсем забыл. Можно?

Дмитрий Дмитриевич взял котлету, завернутую в салфетку, и бросил ее в окно.

– Теперь всё? Можем ехать?

Богдан пожал плечами и посмотрел в окно. Муська сидела возле угощения и не мигая смотрела на Богдана. И все посмотрели на Муську, и всем стало жалко ее. Даже Игорь Леонидович промолчал, лишь тяжело вздохнул, взглянув на часы.

– Ничего, нагоним! – заверил никогда не унывающий дядя Гриша.

* * *

Никаких препятствий на пути в виде пробок, аварий и закрытых шлагбаумов не возникло. Пассажиры, все, как один, благополучно добрались до места назначения.

Музыкантов проводили в комнату отдыха, где можно было переодеться и оставить вещи на время концерта. Потом по узкому коридорчику, который чуть шире инвалидной колесницы, пробирались в кулисы. Здесь в мучительно-волнительной очереди дожидались, когда их объявят. Выступающих было много: секстеты, квинтеты, квартеты, дуэты и даже солисты, на которых Богдан смотрел с нескрываемой завистью. Самое большее, на что он мог рассчитывать в своем положении, – это трех-четырехсекундное соло в семиминутной композиции. Игорь Леонидович считал непедагогичным выделять кого-либо.

Особо любопытные артисты выглядывали из-за кулис и прилипали к маленьким дырочкам в них, предусмотрительно кем-то проделанных. И время от времени восклицали:

– А народу! Народу собралось! Тьма.

Или:

– Ой, не вижу, где мои? A-а, вот они. Мама, бабушка… Ну вот! Дедушку на другой ряд посадили.

Богдан в свою очередь тоже примкнул к дырочке, пробежался глазами по зрительному залу. Огромная хрустальная люстра с сотней висюлек и рожков не горела. Лишь лучи софитов и прожекторов изредка выхватывали лица зрителей. Кого надеялся увидеть Богдан, он и сам до конца не осознавал. Но, к своему удивлению, увидел Викторию Витальевну, пышную прическу цвета «блонд» которой сложно не заметить в любой толпе. А золотое платье вспыхивало каждый раз, как луч софита, перемещаясь по зрительным рядам, скользил по пятому ряду.

Рядом сидела Светлана. Было заметно, что слушала она без особого интереса и внимания, вздрагивая каждый раз, когда на сцену выходил ведущий, чтобы объявить следующих исполнителей. Светлана была ослепительно красива: светлые локоны тщательно причесаны и уложены на хрупких плечах. Они вздрагивали вместе с девочкой при каждом движении головы. Платье… Да какая разница, что за платье было на Светлане. На нее хотелось просто смотреть не отрываясь.

– Ты, как там тебя, чего прилип? Дави на газ! – потребовал незнакомец крепкого телосложения.

Богдан заметил мать Вовчика и уже собрался уступить место у кулисы, как луч света осветил крайнее место тринадцатого ряда.

– Отец! – почти крикнул Богдан. Спохватился, зажал рот рукой и тихо повторил: – Отец.

Сомнений не было, это был тот же самый мужчина, что просил прощения у него в московской телестудии. Хотя еще более худой и более седой, чем без малого три месяца назад. И все же другой.

Белая рубашка, светлая улыбка, искорки в серых глазах. Может быть, от софитов светится это, вновь ставшее родным лицо? Может быть, но что-то точно поменялось в нем. Плечи будто приподнялись, расправилась спина. Рука! У отца появилась рука, которой он шутливо хвастался. В маленькую дырочку, к сожалению, ее было не разглядеть.

– Хорош. Дай другим позырить, – толкнул в спину крепыш.

Богдану пришлось отступить.

– Валяй. Тем более что следующий номер мой. Наш.

Ведущий концерта объявил:

– Попурри на темы русских народных песен. Исполняет секстет «Три струны» дома-интерната поселка Семёновка.

Неправильно объявил, проглотил три важных слова: «и советских композиторов». А ведь композитор «Тонкой рябинушки» – Борис Огневой – из этих самых мест, и песни его известны далеко за пределами области. И вся композиция с «Рябинушки» начинается. Нежно, душевно, будто легкий весенний ветерок играет с молодой листвой. Игорь Леонидович – ревностный сторонник народной классики, но «Рябинушку» сознательно в канву всей композиции ввел.

У Богдана соло на второй минуте – красивое, будто «соловейка любовную песню завел». Подпустил щелков, трелей, дробей – и был таков. А тут и «Калинка-малинка» поспела – сладкая, медовая, эх, не заканчиваться бы ей никогда.

Николай Евгеньевич несколько раз принимался хлопать сыну – приподнимет руки и уложит их на подлокотники. В зале ни шороха, ни шепота, ни скрипа: понимает публика красоту музыки. Слезы на глаза навернулись – Николай Евгеньевич платочек из кармана достал.

А на последнем басовом аккорде «Вечернего звона» аплодисменты ка-ак ухнут, и покатилось по рядам:

– Браво! Мо-лод-цы!

– Браво!

Николай Евгеньевич схватился за сердце, выронив платочек из механической руки, и повалился на соседа.

Музыканты, оглушенные шквалом аплодисментов, смотрели на своего руководителя с немым вопросом в глазах: «Что делать?» Игорь Леонидович повернулся к залу и низко поклонился. Вовчик вышел из-за своего «страуса» – тоже поклонился. Рахман встал, прижав к груди секунду.

Богдан сиял. Опомнился, бросил взгляд на крайнее место тринадцатого ряда – и ничего не понял. Толпа какая-то. Что за толпа? Зачем она там? Заметался, заволновался.

Хрустальная люстра над зрительным залом вспыхнула, и увидел Богдан, как Виктория Витальевна встала. Аплодирует. «Браво!» – кричит. Светлана размахивает букетом белых хризантем. Толпа с тринадцатого ряда к выходу направилась. Отец! Что-то с отцом?

Развернулся к выходу. В кулисах толпится народ – зачем он тут? Разойдись! Ничего же не видно!

Нескончаемый узкий коридорчик.

Комната отдыха.

Вестибюль.

Тяжелые шаги за спиной.

Голос…

Громкий:

– Стой!

Знакомый:

– Остановись!

Голос Дим Димыча:

– Стой! Богдан! Слышишь, стой!

Вертушка.

Парадное крыльцо.

Богдан увидел, как закрылись задние двери мобильной «Реанимации».

Машина рванула с места и пронзительно завыла.

– Оте-ец! – закричал Богдан.

Неведомая сила подняла Богдана с кресла, и, заваливаясь на бок, он рванул вслед уезжающему отцу…

– Отец! Папа! Папа!

Крупные хлопья снега сбивались в стаю, кружась и создавая плотную завесу. Тяжелое мокрое одеяло накрыло землю, выпавшую из рук музыканта балалайку, еще чуть-чуть – и до ближайшей оттепели отыскать ее станет невозможно.

Богдану удалось сделать несколько шагов, дыхание перехватило, ноги заплелись, и он рухнул в свежеприготовленную снеговую постель.

– Папа! Прости меня! Прости! – выкрикивал он до тех пор, пока сильные надежные руки Дим Димыча не подняли и не усадили его в кресло.

– Тихо. Тихо, успокойся. Все будет хорошо, вот увидишь. Обязательно будет. Он поправится.