Поезд увозит Лёньку всё дальше и дальше от любимого города. Колёса отстукивают: тук-ту-да, тук-ту-да, тук-ту-да…

Лёнька лежит на верхней полке и слушает, как в унисон размеренному металлическому стуку в его груди горячо бухает сердце: ты ку-да, ты ку^l-да, ты ку-да…

– В тартарары. К чёрту на кулички! – шепчет он, до боли прикусывая нижнюю губу.

Никогда ещё не было ему так обидно, больно и одиноко. Он чувствовал себя щепкой, подхваченной воздушным потоком и закинутой в ползущего железного монстра. Причём – ползущего в неизвестность!

Воздух в тесном купе пропитан особенным вагонным запахом и вызывает лёгкую тошноту. Тихий разговор двух тёток на нижних полках – раздражение. Хочется закрыть глаза, заткнуть уши и даже не дышать, чтобы не видеть потолок грязно-жёлтого цвета, не слышать шепоток и не вдыхать отвратительный запах. Или заорать, выталкивая из себя вместе с криком тугой комок, словно намертво застрявший между лёгкими и глоткой. Ни сглотнуть, ни выплюнуть. Но что изменит крик? Ни-че-го.

Лёнька тяжело вздохнул, пытаясь хоть как-то настроиться на поездку, и уставился на книгу, которую отец подсунул ему перед самым отправлением.

«Дорога долгая, сын. Знаю, ты не любишь читать, но в поезде заняться нечем. Попробуй, вдруг понравится? Это же „Сын полка"! Мы в детстве с другом чуть не подрались из-за неё: экземпляр в библиотеке был последним, а каждому хотелось прочитать первым», – говорил тогда отец и улыбался, но в голосе звучали странные нотки, словно он извинялся за своё решение.

Лёньке неприятен был потерянный вид отца, его красные, припухшие веки, суетящиеся дрожащие руки, и он отвернулся, будто разглядывая пассажиров на перроне. Разговаривать с ним Лёнька больше не хотел. Ни о чём! А уж тем более о книгах. Совсем не так мечтал он провести долгожданные летние каникулы, но отец настоял на этой поездке, а теперь, когда сын уезжал, кажется, чувствовал себя виноватым.

«Мог бы тогда купить байк, обещанный давным-давно, или новый скоростной велик. А читать от скуки можно только Гарри Поттера, а не какого-то там „Сына полка", – думал сейчас Лёнька, рассеянно листая потрёпанные страницы и изредка поглядывая в окно. – Вот останусь в этой дыре навсегда, будет знать!»

Мысль о том, чтобы остаться в деревне, только промелькнула, но Лёнька так явственно увидел ошарашенное лицо отца, когда ему сообщат эту новость, что губы непроизвольно растянулись в кривой ухмылке. Он тут же представил и другую картину: по пыльной улице бредёт стадо коров; на обочинах роются куры; в грязи ворочаются и похрюкивают толстенные свиньи, а дальше только заросли крапивы, среди которых стоит избушка с подслеповатыми окнами, и в ней отныне (а главное – навсегда!) живёт он. Без компа, Интернета и… без друзей! Как вообще можно существовать без знакомых скверов и площадей любимого города, без ежевечерних прогулок с друзьями, да даже без школы? Мрак!

«Всякая ерунда в голову лезет. Больше отец не уговорит меня на такие поездки. Ни за что! – отбросил Лёнька никчёмную мысль и захлопнул книгу. – Подумаешь, раритет! Нашли из-за чего кулаками махать».

Он затолкал потрёпанную книгу под подушку и уставился в окно, вспоминая стеллажи в отцовском кабинете, забитые старыми томами. Этого добра в их доме было навалом.

Сколько Лёнька себя помнил, отец постоянно подсовывал ему книги. Только с какой стати он должен впустую тратить время на всякую допотопность, если есть комп и Интернет? Он же не отсталый, типа Ваньки Кудряша, очкарика из их класса, который постоянно ходит с какой-нибудь книжонкой, а на информатике или тупо пялится в монитор, или читает, пока не видит учитель.

Лёнька этого не понимает. Как можно читать, когда тебя никто не заставляет?! Неужели больше нечем заняться? Куда интереснее же зависать на сайтах, форумах и видеоплатформах, вести собственный блог, а онлайн-игры – вообще супер! На крайняк есть телик с сотнями каналов, и нечего утруждать глаза и мозг.

Нынешняя поездка стала для него вселенской катастрофой. Он вырос в большом городе. Летом они с отцом всегда отдыхали круто: часто летали на море и жили в люксовых гостиницах, по турпутёвкам мотались в Египет, Испанию, Турцию, Таиланд – да где только не побывали за последние годы! На отдых отец денег не жалел. А этой зимой подумали и решили: хватит с них заграницы, надо и по своей стране поездить. Столько в России вайбовых местечек, а они нигде не были. Конечно, если не считать Карелии, и то только потому, что там жили дальние родственники мамы.

Всю зиму они обсуждали, куда бы летом отправиться в первую очередь. Спорили и ссорились, договаривались и мирились, потом снова спорили. Наконец остановились на Байкале. Собирались основательно. Отец готовил машину, купил двухместную палатку, спальники, складной таганок, котелки – в общем, всё необходимое для автотуризма. Лёньке завидовали все пацаны в классе. Да что там пацаны, даже девчонки!

И вот теперь вместо увлекательного похода с ночёвками под звёздным небом, рыбалкой и пахнущей дымком ухой, утренних набегов в лес за ягодами и грибами, купаний на рассвете в реках и озёрах, а главное – целого месяца, проведённого вместе с отцом, он должен ехать в глухую деревню. Один!

Долгожданные летние каникулы можно было вычеркнуть из жизни чёрным маркером. А всё из-за пневмонии, которую он по собственной глупости подхватил в конце мая.

Из больницы его выписали неделю назад, но лечение надо было продолжать, так как в крови обнаружили низкий гемоглобин.

Никогда в жизни Лёнька так не злился: «Гемоглобин! Что это за штука такая, из-за которой приходится менять планы?»

Он пытался объяснить врачу, что чувствует себя хорошо, что у него не кружится и не болит голова, что он не падает в обморок и нет никакой слабости и что, в конце концов, у него – ка-ни-ку-лы!

Но врач только посмотрел поверх очков и, повернувшись к отцу, сказал:

– Отправьте его в санаторий или в деревню. Ему нужен свежий воздух и здоровое питание, а не тряска в машине и перекусы по дороге в сомнительных забегаловках или, что ещё хлеще, еда всухомятку. Думаю, что пока обойдёмся без уколов, но таблетки придётся какое-то время попить. Да и нервишки молодому человеку подлечить не мешало бы. Хотя… возраст, что вы хотите.

И отец согласился. А так как летом путёвку в санаторий взять было нереально, Лёньку ждал свой «санаторий» – деревня в лесной глуши. На два с лишним месяца! Поездка на Байкал накрылась медным тазом…

– Там у соседей можно брать домашнее молоко, творог и сметану. Овощи у деда со своего огорода, а не из супермаркета! В саду – ягоды и фрукты. Недалеко от деревни – берёзовая роща и речка. Можно бегать на рыбалку и в лес за грибами и ягодами. А какой там воздух: словно мёд! – перечислял отец прелести деревенской жизни, когда они приехали домой.

Но чем больше он перечислял, тем хуже становилось Лёньке. Ему совсем не хотелось ехать к деду, которому два года назад, с какого-то перепугу, взбрело в голову вернуться в родную деревню. Родительский дом у него там, видите ли, без присмотра. Эта разваливающаяся халупа – дом? Да её давным-давно пора сровнять с землёй! Древность ещё та. У деда, видимо, от старости в мозгах сдвиг произошёл, а у него, Лёньки, с этим всё нормально! С какой стати он должен тащиться в эту Тмутаракань?

Лёнька целую неделю спорил с отцом. Он и обижался, и злился, и, отказываясь от еды, закрывался в комнате почти на сутки! Но отец молчал и, казалось, на его протест не обращал никакого внимания. Он приходил с работы, весь вечер крутился на кухне, готовя любимые блюда сына, потом звал его и, как маленького, уговаривал хоть что-нибудь съесть. Лёнька старательно отводил взгляд от накрытого стола, демонстративно отворачивался и уходил, так хлопая дверью, что со стен сыпалась штукатурка. Но кушать-то хотелось! И он, как только отец ложился спать, мчался на кухню.

Отец, видимо, всё-таки нервничал, так как по ночам до Лёнькиной комнаты долетал лёгкий запах табачного дыма. Это было так непривычно! Отец никогда не курил дома, тем более по ночам. Нервничать-то он нервничал, но решение не менял. А когда сообщил сыну, что на работе отказался от отпуска, Лёнька наконец сдался: выхода-то не было! Друзья на лето разъезжаются, и ему придётся всё лето сидеть в душной квартире одному. Так что лучше пожить в деревне: всё какое-то разнообразие. В крайнем случае можно «заболеть» и вернуться домой.

– Так и быть, поеду к твоему отцу, – объявил он за ужином, намеренно не используя слово «дед».

Отец посмотрел на него пристально и отвернулся, но сразу же засуетился. Он поставил перед ним пустую дорожную сумку, а сам умчался в магазин за подарками и продуктами в дорогу.

«Не буду звонить и даже выходить в Сеть! Вообще не возьму с собой мобилу и ноут! Пусть видит, что не захожу на свои странички, и нервничает. Ссылка так ссылка. По полной программе», – злился Лёнька, по привычке снимая с плечиков фирменные вещи и аккуратно складывая их в дорожную сумку. Он с тоской поглядывал на новенький смартфон, ноутбук и наушники, но, представив лицо отца, когда тот услышит из его комнаты знакомый звонок (друзья-то звонить будут!), мстительно усмехнулся и окончательно решил оставить их дома.

Конечно, один плюсик даже от такой поездки был: с отпускных отец обещал купить резиновую лодку с мотором. Значит, они всё-таки поедут на Байкал! Но когда это будет? Только через год…

От деревенского «санатория» Лёнька не ждал ничего хорошего, тем более неприятности начались уже в день отъезда. Ехать предстояло меньше суток, но зато в купе с двумя тётками, которым в «обед сто лет».

Ему жутко не нравились папины сослуживицы или сослуживки (как их там называют?), которые разговаривали с ним как с маленьким, когда он приходил к отцу на работу. Они постоянно пытались погладить его по голове или угостить конфетами, а то и поправить воротничок рубашки, при этом как-то странно поглядывая на отца. Хорошо хоть не сюсюкали, но иногда казалось – ещё чуть-чуть и ткнут ему в грудь толстыми пальцами и запищат: «У-тю-тю-тю!»

И этим приставучим тёткам, оказывается, надо было тащиться на пару дней с каким-то аудитом в райцентр – именно туда, куда ехал Лёнька!

Отец попросил их взять ещё один билет в своё купе. Те, конечно, с радостью согласились и даже клятвенно пообещали присмотреть за ребёнком.

Когда отец рассказал об этом Лёньке, тот чуть не задохнулся от возмущения: это он – ребёнок? Вообще перебор! Да эти тётки ведут себя хуже любого младенца. Но ни слушать его возражения, ни тем более обсуждать эту тему отец не стал: вопрос был решённым. Теперь ещё и под конвоем пришлось ехать.

Тётки (как сразу окрестил их Лёнька, конвоирки), едва втиснувшись в купе и с трудом поместив вещи в ящики для багажа, разложили на столике такую прорву еды, которой им с отцом хватило бы на неделю! И в первый же час попытались скормить ему и свои продукты, и те, что собрал в дорогу отец. Была бы их воля, они, наверное, втолкнули бы в него все пирожки-пирожные-бисквиты прямо с сумкой. Видимо, знали, что он после болезни. Или разглядели низкий гемоглобин сквозь кожу?

Еле отбившись от назойливых попутчиц, Лёнька достал из своего пакета с продуктами пачку сока и закинул её на верхнюю полку. Остальное демонстративно вынес и вышвырнул в мусорный контейнер.

«Вот так! Достали со своим „поешь, поешь"!»

И долго ещё стоял в коридоре, уткнувшись лбом в оконное стекло и пытаясь побороть нарастающую, как снежный ком, злость на отца и за поездку, и за попутчиц, и за испорченные каникулы. Потом зашёл в купе, забрался на свою полку и даже открыл книгу, типа решил почитать. Тётки недоуменно пожали плечами, повздыхали, но оставили его в покое.

Сейчас они заливисто смеялись, обсуждая недавний случай на корпоративе. Лёнька ворочался и громко вздыхал, надеясь, что тётки услышат и поймут в конце концов, что они не одни в купе! Но они не понимали.

«Вот мама поняла бы…» – грустно подумал Лёнька, вспомнив, как шумно и весело было дома, когда приходили её подруги.

…Прошло восемь лет, как мамы не стало. Вроде бы много, но день, когда её хоронили, он помнит до сих пор.

Лёньке тогда было тревожно и одиноко в своей квартире среди незнакомых и знакомых, но очень странных людей, что толпились у длинного, неизвестно откуда взявшегося, красного ящика. Чёрные одежды, шёпот и бесконечные всхлипывания его пугали, он бродил по комнатам и искал мамочку, чтобы рассказать, как ему страшно! Но мамы не было нигде, даже в спальне, где она лежала последнее время. А папа был совсем-совсем чужой и сидел рядом со страшным ящиком, к которому Лёнька боялся даже подходить! Он устал и, забившись в дальний угол комнаты, уставился на дверь, вздрагивая от малейшего стука. Он ждал свою маму, но её всё не было…

Потом пришёл дед. Лёнька кинулся к нему и потянул за руку, но тот так посмотрел, что мальчик отшатнулся и даже сделал шаг назад, но, почувствовав на голове тёплую дедушкину ладонь, всхлипнул и прижался к единственному сейчас родному человеку. Тогда дед взял его на руки и унёс в детскую. Уложив на диван, сел рядом и запел нескончаемую песню, от которой хотелось плакать. И Лёнька плакал и плакал… Потом уснул. А во сне наконец-то увидел мамочку и кинулся к ней – такой родной и любимой!..

Одна из тёток-конвоирок заглянула на верхнюю полку и выдохнула ему прямо в лицо:

– Лёнечка, я открыла топлёное молоко, тебе налить?

– Да не хочу я никакого молока! Вообще ничего не хо-чу! – очнувшись от воспоминаний, раздражённо выпалил Лёнька и демонстративно отвернулся, показывая всем своим видом, что собирается спать. – Вот, блин, достали… – резко ответил он, почти уткнувшись носом в тонкую перегородку.

Тётки, конечно, услышали и обиделись и теперь будут рассказывать отцу, какой у него невоспитанный сын. Ну и ладно! Зато перестали смеяться и даже перешли на шёпот. Лёнька перевернулся на живот, отодвинул штору и уставился в окно.

Мимо проплывали леса и поля, затем, словно прокручивая кадры из старого фильма, почерневшие от времени и, казалось, вросшие в землю дома. Возле них кое-где возились люди. Изредка за окном появлялись и более добротные деревянные или кирпичные здания – станции. Тогда поезд притормаживал, останавливался на пару минут и снова, набирая ход, мчался мимо бесконечного зелёного массива, изредка прерываемого гладью озера или извилистой лентой реки.

«Интересно, как в таких местах люди живут? Глушь беспросветная!» – думал Лёнька, с тоской разглядывая очередную станцию и редкие неказистые строения.

Отец, наверное, сказал бы, что природа здесь неописуемой красоты. Может быть, и так, природу Лёнька тоже любил, но сейчас на него абсолютно всё навевало только уныние. Сразу представлялась куча комаров, мошки и прочих крылатых кровососов, впивающихся в лицо и руки. Мрак!

Куда приятнее гулять по залитым яркими огнями городским улицам, проспектам и площадям, где в глазах рябит от рекламных щитов и бегущих строк. Где толпы народу и бесконечные вереницы машин. Где на каждом шагу супермаркеты, развлекательные центры, парки и кафе.

«Ладно, как-нибудь вытерплю пару недель в этой деревушке в три улицы, а потом „заболею" и – домой», – тоскливо решил Лёнька, заранее жалея время, потраченное так бесцельно. Потом уткнулся в подушку и не заметил, как уснул.

– Лёня, Лёнечка, вставай, детка! Мы подъезжаем! – запел в ухо чей-то противный, слащавый голос.

Лёнька открыл глаза и растерянно уставился на потолок. С трудом сообразив, где он находится, посмотрел вниз.

Тётки суетились, вытягивая из багажных отсеков бесконечные сумки и пакеты. Лёнька ещё вчера удивился их количеству, словно они собирались в районную глушь не на пару дней, а как минимум на месяц.

– Не сплю я. Чего вставать-то? – проворчал он и уставился в окно.

Не хватало ещё толкаться между ними, и так в купе повернуться негде. Пусть немного успокоятся и сядут. Ему что собирать? Накинуть ветровку и положить книгу в сумку.

Тётки всё суетились и суетились. Поезд пошёл заметно тише, и Лёнька, так и не дождавшись, пока они окончательно соберутся, спрыгнул с полки, схватил свои вещи и выскользнул в коридор. Поезд стоял всего две минуты, а с такими соседками надо выйти первым.

За окном ещё не светало, но липнущая к стеклу серая морось обещала день дождливый и нудный. Настроение было соответствующее. Двери купе открылись. Обвешанные сумками и пакетами тётки разом устремились в узкий проём и, конечно, застряли. В другое время Лёнька посмеялся бы: вид у них был ещё тот, но сейчас только отвернулся и пошёл в тамбур.

Глядя в окно, он грустно думал, что прошли целых две недели такого долгожданного лета, а ничего из того, о чём он мечтал зимой, не сбылось и уже не сбудется.

«Хоть увижу живность не по телику!» – усмехнулся он криво.

За спиной снова загалдели.

– Лёнечка, детка, давай мы и твою сумку снимем, тебе же нельзя тяжести поднимать.

Лёнька молчал и не поворачивался. Не хватало ещё, чтобы за ним сумки таскали!

Хлопнула дверь, и в тамбур вкатилась проводница. Она оттолкнула его от двери и заворчала:

– В коридоре места мало? Чо выперлись в тамбур со своими баулами? Ни пройти ни проехать!

Лёнька хотел ответить резко и повернулся, но неожиданно для себя не выдержал и прыснул: уж больно картина напомнила ему персонажей из сказки «Три поросёнка».

Тётки разом открыли рты: видимо, хотели спросить, что его так развеселило, но поезд замедлил ход, и показались огни станции.

Проводница объявила:

– Подъезжаем!

Тётки в очередной раз кинулись пересчитывать сумки. Мимо плавно покатились огни двухэтажного вокзала. Мелькнуло название – «Пролески», затем потянулись длинные строения, похожие на склады.

Наконец поезд остановился. Проводница распахнула дверь, и Лёнька, не дожидаясь, пока опустят ступени, скользнул мимо неё, спрыгнул на перрон и стянул сумку.

– Чо, ноги надо переломать? Ох и детки пошли! Всё куда-то бегут, всё торопятся! – закричала вслед проводница.

Тётки тоже охнули, и, конечно, разом. Сёстры-близнецы, да и только! Лёнька мельком глянул на них, потом на гору вещей и отвернулся, рассматривая пустынный перрон.

«Сами снимайте свои баулы! Я в грузчики не нанимался», – подумал он с неприязнью.

Тётки одну за другой быстро спускали сумки, а проводница ворчала:

– Не, ну чо столько с собой таскать? Давайте быстрее, щас отправимся!

Наконец сумки выстроились на перроне, поезд тронулся, и тётки закрутили головами, выискивая встречающего, так как обещали сдать мальчишку (словно багаж!) «прямо в руки». Они-то уже приехали, а Лёньке ещё пилить и пилить по бездорожью.

Голова слегка кружилась то ли от монотонного покачивания в поезде, то ли от влажного цветочного запаха, и потому всё вокруг казалось нереальным и расплывчатым. Как и мысли. Внутренне Лёнька до сих пор противился поездке и злился, но, наблюдая за неровной линией горизонта, слегка подсвеченной розоватым, за мельтешащими в свете уличного фонаря прозрачными мотыльками, вдруг поймал себя на мысли, что хочется постоять подольше, наслаждаясь после городского шума необычной тишиной и покоем.

Издалека послышался дребезжащий шум мотора, и через минуту прямо на перрон влетел старый уазик. Лёнька сначала подумал, что это скорая помощь, и закрутил головой, выискивая, кому она понадобилась, но потом разглядел, что на машине нет креста.

Уазик лихо крутнулся рядом с ними и остановился почти впритык к сумкам. Тётки дружно ахнули и погрозили кулаками в сторону кабины. Сидящий за рулём парень не менее лихо выскочил из машины, рассмеялся и хлопнул изо всех сил дверью.

– Всем привет! – заорал он на весь перрон и расшаркался, словно клоун в цирке.

Впрочем, он и был на него похож: нос-пуговка, сдавленный с двух сторон толстыми красными щеками; усеянное веснушками круглое, как блин, лицо; длинные рыжие волосы, стянутые в хвост, и такого же цвета брови. Вылитый клоун! Не хватало только колпака.

– Ты – Лёнька? – спросил парень, усмехаясь и вытаскивая из пачки тонкую коричневую сигарету.

– Ну да. А ты кто? – поинтересовался Лёнька, удивлённо разглядывая местного жителя.

– Рудик. Меня Михеич попросил тебя встретить.

Тётки сразу выхватили у Лёньки сумку и, толкая друг друга, начали запихивать её на переднее сиденье.

«Интересно, они всегда всё делают синхронно и бездумно? Надо будет спросить у отца», – раздражённо подумал Лёнька.

– Минуточку, мадамы. – Рудик, отодвинув женщин, легко подхватил довольно увесистый багаж Лёньки и переставил сумку в салон. – Адью, вы свободны!

Он взял тёток под руки, развернул и слегка подтолкнул в сторону вокзала. Затем дурашливо поклонился и снова расшаркался.

Глядя на парня-клоуна, Лёнька скривился так, словно у него резко заболел зуб. Но его конвоирки заулыбались, подбежали и с двух сторон обняли Лёньку, опять обдав его приторно-сладким запахом. Потом как-то картинно смахнули несуществующие слёзы, помахали Рудику и, оставив сумки посреди пустого перрона, отправились к машинам такси, видневшимся чуть в стороне от вокзала.

Лёнька с облегчением выдохнул и брезгливо отряхнулся. Рудик, одной рукой усиленно протирая пыльной тряпкой лобовое стекло, а второй разминая сигарету, как-то странно хмыкал – видимо, еле сдерживался, чтобы не рассмеяться.

– Хорош грязь размазывать, – проворчал Лёнька, не разделяя веселья парня.

Он устроился на переднем сиденье и с трудом, не с первого раза, захлопнул дверь, подумав зло: «Ну и рухлядь! Хоть бы не развалилась по дороге…»

Рудик, не закурив, выбросил переломанную сигарету и заскочил в машину. Уазик рванул с места, и Лёнька невольно ухватился за ручку расхлябанной дверцы. Подскакивая на кочках, машина помчалась по разбитой дороге в сторону темневшего вдалеке леса.

Так Лёнька не ездил никогда и такой дороги, соответственно, тоже не видел. Просто трасса на выживание, а не дорога! Уазик мчался вперёд, виляя между кочками и выбоинами, и Лёнька не успевал найти положение, чтобы уберечься от ударов. Его мотало из стороны в сторону до такой степени, что он вдруг почувствовал себя мячиком в замкнутом пространстве кабины!

Вот машину подкинуло на очередной кочке, потом на выбоине и сразу же занесло на обочину. Рудик, не сбавляя скорости, резко вывернул руль, и Лёнька со всей силы при печатался головой в боковое окно. Потирая висок, он искоса глянул на парня: держа баранку одной рукой и перекатывая в зубах спичку, тот сидел прямо и ухмылялся.

– Ты можешь ехать потише?! – возмутился Лёнька.

Объезжая на скорости очередную яму, Рудик рассмеялся, и у Лёньки закралось подозрение, что тот просто рисуется и специально болтает его в своём драндулете.

– Здесь нельзя тихо ездить: вдруг медведь или волк выскочат из леса! – сделав круглые глаза, мельком глянул на него Рудик. – Глушь же непроглядная. Ка-ак хватит зверюга лапищей по капоту, и хана нам! А машина старая и гнилая, развалится за здорово живёшь, – усмехнулся он, явно стараясь придать голосу значительности.

Лёньке стало неприятно, что Рудик разговаривает с ним как с малолеткой, но кожу между лопатками стянул холодок, словно к спине прикоснулись ледяные когти лесного зверя. Лёнька хотел ответить, что ему по барабану и медведи и волки, но голос сорвался, и неожиданно для себя он пискнул:

– Ты сейчас серьёзно?

Рудик не выдержал и расхохотался.

– Да не боись, прорвёмся! Ох уж эти городские дети!

Лёнька даже открыл рот, чтобы напомнить нагловатому парню, что тот сам в лучшем случае старше его года на два, не больше, но тут машина на всей скорости влетела в очередную яму. Лёнька чуть не выбил лбом переднее стекло, а зубы лязгнули так, что он прикусил губу.

Под машиной что-то ка-ак хрястнуло! Веселье горе-водителя испарилось мгновенно. Выруливая на обочину, он уже серьёзно сказал:

– Не дрейфь! По этой дороге по-другому ездить не получается. Хоть быстро, хоть медленно – машину в хлам разбиваешь.

Рудик вылез и обошёл вокруг, пиная колёса, заглядывая под днище и вполголоса чертыхаясь. Лёнька мстительно улыбнулся, но, опасаясь, что именно сейчас машина «разбилась в хлам», высунулся из окна и уставился вниз.

Рудик, видимо не найдя серьёзных повреждений, скрылся в придорожном кустарнике.

Лёнька открыл дверцу и спрыгнул на землю, чтобы размять ноги, а заодно посмотреть, где они остановились. Огляделся и ахнул! Насчёт медведей и волков парень, конечно, пошутил, но лес был знатный.

Над сумеречной дорогой нависали разлапистые кроны высоченных сосен, создавая иллюзию тоннеля. Солнце ещё не взошло, но сквозь махровый просвет деревьев видно было, как прямо на глазах разгорается небо.

– Сейчас полыхнёт! – прищурился Лёнька и замер.

Небо вдруг показалось ему живым: оно двигалось и дышало, переливалось розово-лилово-коралловыми красками. Ещё мгновение – и появился янтарный цвет. Его становилось всё больше и больше…

И вот полыхнула резко очерченная кромка-дуга встающего за лесом солнца! Между деревьями тут же засквозили лучистые нити. Лёгкая дымка потянулась вверх, обнажая намертво вцепившиеся в землю когтистые корни стволов. Усеянные каплями росы, засияли низкорослые травы в окружении великанов – кружевных папоротников. Верхушки сосен чуть тронул ветерок, и лес словно вздохнул, стряхивая остатки сна.

«Ку-ку-к», – видимо, спросонья пропела кукушка и испуганно замолчала.

Но из придорожного кустарника тут же выпорхнула стайка желтогрудых пташек и расселась на влажных от росы ветках, смешно встряхиваясь и покачиваясь на тонких ножках.

«Так вот ты какое, утро в лесу! – расплылся в улыбке Лёнька, разглядывая полыхающее небо, ажурные папоротники и взъерошенных птиц, но, вспомнив, куда едет, помрачнел и мотнул головой, отгоняя мысли о сказочной красоте местечка. – В городе всё равно лучше. Лес здесь, конечно, впечатляет. И что? Если из окна машины смотреть, а вглубь шагни – сплошной бурелом. Ни пройти ни проехать. Может, и правда волки и медведи водятся. Мрак!» – упрямо подумал он и полез в машину.

Рудика всё не было. Лёнька уже забеспокоился, но тот словно из-под земли вырос. Усевшись на сиденье, он проворчал:

– Расея-матушка – никакой цивилизации. Убил бы коммунальщиков! Отремонтировали, называется, дорогу. Главное – отчитаться, а там хоть трава не расти. Засыпали колдобины песком да бросили по лопате асфальта – вот и весь ямочный ремонт. Денежки-то тю-тю! А мы машины бьём.

И он рванул с места так, что Лёнька в очередной раз влепился – на этот раз затылком в подголовник – и возмутился:

– Ну ты даёшь! То мчишься как бешеный, то пропадаешь на полчаса!

– Мне сказали встретить и доставить пацана, а не цацу! – раздражённо выпалил Рудик.

Лёнька уставился в окно.

– Клёвый у вас лес, – сказал он через некоторое время, чтобы прервать неприятно повисшее молчание.

– Это только вдоль дороги. Ты пройдись по нему. Дальше низина начинается, всё изрыто – горбы да ямы. В войну так располосовали землю, что места живого не осталось. И наши, и немцы бомбили. А в низине – болото. На кочках кости белеют: людей там полегло и потонуло в то время тьма-тьмущая! Да и техники тоже. Есть места нехоженые, минные. Люди до сих пор боятся туда нос сунуть: эти зловещие железяки в любой момент могут рвануть, только тронь. Знаешь, сколько местных грибников и копателей сразу после войны там сгинуло? Что говорить, в наше время нет-нет да и подрываются люди.

– Да ладно! – ухмыльнулся Лёнька и отвернулся, показывая всем своим видом, что разговаривать об этом не хочет.

Врёт же! Это в наше-то время люди могут подорваться на мине? Чушь полная. После широких проспектов, блестящих витрин и сверкающих рекламных щитов любимого города, а главное, после рассвета, который он только что наблюдал, в такое верилось с трудом. Да и как можно верить этому клоуну?

«Сначала говорил о волках и медведях, теперь о минах. Напугать хочет? Нашёл кого! Надо обязательно сходить в лес», – решил Лёнька и расслабился.

Рудик прибавил газу, и машина снова помчалась по дороге, подпрыгивая на кочках и на скорости объезжая ямы.

Лёнька покрепче ухватился за сиденье, чтобы меньше болтало, и задумался…

Как они с отцом ждали отпуска! Целый год ползали по карте, прокладывая маршрут и выбирая для остановок самые интересные места. И вот, прощай, Байкал… Обидно? Ещё как! Но обиднее всего, что поездка обломилась из-за собственной глупости. Кто заставлял его лезть в ледяную воду, когда они в конце мая всем классом ходили на дамбу? Бравировал перед рыжей Милочкой, которая пришла в их класс в конце учебного года? Конечно!

Казалось, в ней не было ничего особенного – девчонка как девчонка. Но, глядя на золотистые крапинки на лице и смешливые чуть раскосые глаза, он и краснел, и бледнел, и, похоже, у него отключался разум. Иначе как объяснить купание в мае? Никто из пацанов не полез в воду, только он. Хотел показаться мужественным и бесстрашным? Конечно! Но когда он, синий, как ощипанный цыплёнок, дрожащий и клацающий зубами, «бесстрашно» вылез из воды, то выглядел, видимо, далеко не мужественно.

Все девчонки тогда испугались и кинулись растирать его шарфиками, косынками, даже тёплыми кофточками, и только Милочка заливисто смеялась, придерживая то разметавшиеся от ветра рыжие пряди волос, то разбушевавшуюся светлую юбочку.

Девочка была лёгкой – почти воздушной. Точь-в-точь лесная фея! Казалось, ещё мгновение – и расправит она серебристые крылышки, и подхватит её ветер, унося далеко-далеко, туда, где в сказочных лесах живёт такой же сказочный народ.

Лёнька таращился на неё и понимал, что смотрится сейчас глупее некуда, но не мог отвести глаз. И, только услышав, как заржали пацаны, выхватил у девчонок свою одежду и кинулся в кусты.

А результат «бесстрашия и мужества» – две недели на больничной койке в палате с «болванчиком» – так окрестил он соседа, у которого, казалось, процесс пищеварения преобладал над процессом мышления.

О своей болезни тот говорил с каким-то восторгом, даже благоговением, словно это медаль на шее. Ходил в длинном белом халате и тапочках с опушкой. Кроме еды, его ничего не интересовало. С раннего утра и до позднего вечера он ел, ел и ел! Иногда хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать бесконечного чавканья, и закрыть глаза, чтобы не видеть вереницу контейнеров с пельменями, салатами, кастрюлек с котлетами, пакетов с фруктами-соками-йогуртами и прочее, прочее, прочее…

О чём с ним разговаривать? Не о чем. Так и провалялся на кровати лицом к стене почти две недели. И это долгожданные летние каникулы!

Каждый день к нему приходил отец, иногда одноклассники. А Милочка не пришла ни разу…

– Домчались! – прервал его размышления Рудик и наконец сбросил скорость.

Машина медленно покатилась по пустынной улице, и Лёнька закрутил головой, разглядывая дома.

– Сейчас докину тебя – и на работу. Если что, забегай – дам порулить.

Лёнька хотел сказать, что водит машину получше некоторых, но ругаться с парнем не хотелось, и он промолчал.

Улица, по которой они ехали, похоже, была центральной, но даже на ней больше половины домов пустовало. Приземистые деревянные избы с почерневшими от времени стенами выглядели пугающе мрачными. Некоторые из них крепкие, добротные, но двери закрыты, окна заколочены крест-накрест, во дворе бурьян выше человеческого роста. В других нараспашку и калитки, и двери, которые словно приглашали – заходи и живи, но во дворе такой же вездесущий бурьян.

Казалось, что дома обиженно хмурятся, пряча низенькие окна за разлапистыми лопухами и густой крапивой; что вцепились они крепко-накрепко в землю, зная, что только она никогда не предаст и не бросит; что живут они, забытые людьми, своей никому не ведомой жизнью…

Жилые и ухоженные строения между ними выглядели островками благополучия, но отчего-то не радовали глаз, а только подчёркивали запустение деревни. И на протяжении всей улицы – ни одного человека! Им встретились только две собаки, бредущие по обочине, да куры и утки, разлетающиеся прямо из-под колёс. Тревога охватила Лёньку с новой силой. Что делать в этом захолустье?

Он хотел спросить у Рудика, куда подевался народ, но машина уже остановилась напротив деревянного дома с белыми резными наличниками и такими же ставнями.

Разглядывая просторный двор, аккуратно постриженный кустарник вдоль покосившегося забора и деревянный стол со скамейками под высоченной берёзой, Лёнька растерянно заморгал, смутно узнавая и дом, и двор.

– Михеич, принимай внука! – крикнул Рудик спешащему к ним высокому старику.

Лёнька с изумлением смотрел на деда, которого успел подзабыть за два года. Если бы не седые волосы и по-стариковски опущенные плечи, он подумал бы, что это отец телепортировался и вперёд него очутился в деревне. Чёрный спортивный костюм, как у отца, подчёркивал внешнее сходство.

Дед подошёл ближе, и оно почти исчезло. Покрытое коричневыми пятнами и исчерченное глубокими морщинами лицо, набрякшие веки и отвисшие щёки сразу выдавали возраст. Но зеленовато-серые, совсем не старческие глаза притягивали взгляд лёгкой грустинкой, спрятанной во влажной глубине зрачка.

«Отцу восемьдесят лет в том году стукнуло. Ты, сын, не особо там капризничай. Помогай по хозяйству», – вспомнил Лёнька слова отца.

– Ну, здравствуй, внук долго званный, долгожданный! В кои-то веки приехал к деду, уважил старика, – обнял его дед, похлопывая по плечу. – А вырос-то, вырос, малец! Теперь не склоняться над тобой приходится, а на цыпочки вставать. Это с моим-то ростом!

Лёнька оглянулся на Рудика и с лёгким раздражением высвободился из объятий. Не хватало только телячьих нежностей, да ещё при этом клоуне!

– Ладно, Михеич, поехал я за председателем. Если что, пусть твой долгожданный свистнет – примчусь! – усмехнулся Рудик, понимающе подмигнул Лёньке и запрыгнул на сиденье.

– Скажу, если что надо будет, – попрощался с ним Михеич и, повернувшись к внуку, пояснил: – Крученный парень. Мать у него умерла два года назад. Может, оно и к лучшему – болела сильно. А слегла-то почти сразу, как его родила. Теперь отмучилась. Рудика малым вся деревня нянчила. Так и вырос, как трава в поле, – вольная птица. Но парень неплохой, уважительный, только выгоды своей не упустит, да оно и понятно: жизнь у него несладкая сложилась. Заскакивает часто и помогает таким, как я, старикам. Не бесплатно, конечно. Да нам-то что? В нашем-то возрасте немощь не всегда можно преодолеть, вот помощь и кстати.

Уазик пару раз «чихнул», выбрасывая клубы чёрного дыма, и рванул с места, сигналя и разгоняя и без того растревоженных птиц.

Лёнька отчего-то почувствовал себя неловко, и раздражение стало проходить. Он снова осмотрел подворье и сказал:

– Ну ты и дал, дед! Чего не сиделось в городской квартире? Собрался и умотал. Как здесь можно жить? Отец до сих пор злится на тебя.

– Лёнька, что за выражение? Не умотал, а уехал.

– Нормальное выражение! – буркнул в ответ Лёнька.

– Нормальное так нормальное… – Старик вздохнул и продолжил: – А на родителей нельзя злиться, их надо понимать. Невыносимо на старости лет сидеть в бетонной коробке да под самым небом. К земле тянет: по травушке-муравушке походить с утречка, птиц послушать, воздухом чистым, без городских примесей, подышать. Я ведь, Лёнька, хоть и жил с вами последнее время, а всё по деревне своей да по школе в Пролесках скучал. Почти полжизни ведь учительствовал. Да Степан всё понимает, просто тяжело ему принять моё решение. Жалеет, что помочь не может. Ох, что же это я, старый пень, держу дорогого гостя на пороге? Пойдём, пойдём в дом!

Старик засуетился, подхватил сумку и бодро зашагал по деревянному настилу. Лёнька даже рот открыл.

– Да ты что? Она же неподъёмная! – закричал он вслед, догнал старика и попытался выдернуть сумку из его рук.

Дед придержал её и рассмеялся.

– Я, Лёнька, в деревне родился да и жизнь прожил, а она здесь тяжёлая. Тут сила недюжинная нужна, чтобы землю обрабатывать и по хозяйству управляться да и дом в порядке содержать. Ты не смотри, что я как лунь седой. Я ещё о-го-го!

То, что дед физически – о-го-го, Лёнька понял: вещи тот нёс не напрягаясь, но сбившееся дыхание говорило о том, что кроме силы есть ещё и здоровье, а оно совсем не о-го-го.

Чувствуя лёгкое сопротивление, он всё-таки забрал сумку и пошёл к дому, стараясь хотя бы не горбиться от тяжести. У крыльца остановился, с удивлением разглядывая мирно спящую в высокой траве парочку: огромного рыжего котяру и уткнувшегося носом в его бок небольшого чёрного пса.

Дед проследил за взглядом и улыбнулся:

– Охрана моя: псина – Жук, а кот – Ёшка.

– Кто-кто?

– Ёшка. Уличный был, когда я в деревню вернулся. Ребятня так кликала, а он, чертяка такая, отзывался. Я и забрал. Ёшка так Ёшка! В доме без кота никак. Жук тоже приёмыш. Забрёл в наши края прошлый год аккурат под осень. Жа-алко. Я приютил, а котяра малого в одночасье принял. Только я не сразу понял, что Жук слепой. Похоже, от рождения. Теперь его глаза – кот. Так и охраняют: кот шипит, когда видит чужого, а пёс, когда услышит шипение, лает. Только редко это бывает: в деревне все свои, кто сюда заглядывает?

Лёнька зашёл в дом и остановился на пороге, изумлённо разглядывая просторную комнату. Он, конечно, знал, что они жили в этом доме, когда он был маленьким, но сейчас вдруг вспомнил, что ему здесь очень нравилось и совсем не хотелось уезжать в чужой, незнакомый город.

Он смотрел на огромную печь, занимающую чуть ли не треть комнаты, плетёное кресло-качалку с наброшенным на неё клетчатым пледом; начищенный до блеска пузатый самовар, стоящий на старинном круглом столе; часы с кукушкой, маятником и подвешенными на цепях коричневыми шишками-гирями, которые надо было подтягивать. Всё было настолько знакомым, что ему вдруг показалось, что он вернулся домой после долгого отсутствия.

Лёнька глубоко вдохнул, и ноздри сразу защекотал едва уловимый горьковатый аромат, вытягивая из прошлого расплывчатые образы…

– Сынок, вставай, чудо моё расчудесное! – слышит Лёнька мамин голос и просыпается, медленно выплывая из удивительного сна, в котором летал вместе с птицами над своей деревней.

Он долго потягивается, не открывая глаз, потом обнимает маму, вдыхая такой родной запах. Мама берёт его на руки вместе с одеялом, усаживает в кресло-качалку и вручает кружку с тёплым молоком.

– Пей, сыночек. Парное молоко вкусное и полезное. Вырастешь крепким и здоровым, как Илья Муромец!

Она звонко смеётся и уходит, неся перед собой глиняный кувшин. Лёнька пьёт молоко небольшими глотками и наблюдает за висящими над столом старыми ходиками. Маятник тихо и монотонно покачивается, отсчитывая минуты. Большая стрелка ползёт медленно-медленно. Лёнька наблюдает за ней и нетерпеливо ёрзает. Как только она дойдёт до небольшой дверцы, оттуда выскочит кукушка и громко прокричит восемь раз. Значит, пора бежать на речку. Там его ждёт отец, спозаранку уметеливший, как говорит дед, на рыбалку.

Дверца на часах открывается, и Лёнька, не дожидаясь, пока закукует кукушка, срывается с места, выбегает из дома и мчится по узкой тропинке к речке.

Увидев сына, отец начинает сматывать удочки. Затем они раздеваются и прыгают в воду, оглашая округу весёлыми криками, распугивая рыбёшку и нервируя местных рыбаков. Потом за ними приходит мама, и Лёнька с отцом наперегонки мчатся домой. Мама идёт следом и смеётся…

Лёнька мотнул головой, пытаясь избавиться от картинки из такого далёкого и счастливого прошлого.

– Что ты замер у порога? – тихо спросил дед, видимо понимая, что сейчас творится в Лёнькиной душе. – Вспомнил, как жил здесь с родителями? Ты проходи, проходи, внучек, сейчас буду потчевать тебя деревенской пищей. Голодный небось?

Лёнька хотел сказать, что не голодный и даже выбросил то, что положил в дорогу отец, но вдруг ему стало стыдно: полный пакет продуктов, которые наверняка деду не по карману, улетел в мусорный контейнер.

«Вот я дурак…» – мрачно подумал он, зайдя в кухню и разглядывая старинный посудный шкаф, занимающий чуть ли не половину стены, маленький холодильник и огромный, под стать шкафу, стол.

Дед тем временем достал из духовки кастрюлю, завёрнутую в детское байковое одеяло, и водрузил на середину стола.

– Рисовая каша с тыквой. На домашнем молочке. Вкуснотища! Самая полезная пища, особенно для городских мальчишек. Специально для тебя томил в духовке, чтобы вкус настоящей каши почувствовал, а то вы с отцом всё в пакетах варите да чаем из пакетов запиваете. Уж прямо с бумагой и ели бы! Здесь пакеты я тебе готовить не буду. Балыков, устриц и кальмаров тоже не будет, а настоящую кашу, молоко, картошку и всё, что растёт на огороде, обещаю, – рассмеялся он неожиданно звонко.

Лёнька хотел было сказать, что они деликатесами не питаются, но и каши он не ест. На завтрак любит мюсли с кефиром или йогуртом, которые они с отцом поглощали в неимоверных количествах, на крайний случай – тосты и какао или чай, но мальчишеский смех старика разбудил любопытство, и он присел к столу.

Дед, накладывая в миску довольно аппетитно пахнущую кашу, глянул строго:

– А руки?

И Лёнька, словно на машине времени, снова очутился в прошлом.

– Сынок, а руки? – Мама накладывает на тарелку стопку блинчиков и обильно поливает их клубничным вареньем.

– Я же в речке купался!

– Руки!

«Ох уж эти взрослые! Какая разница, где моешь руки, – чистые же!» – вздыхает Лёнька, но к умывальнику идёт покорно: с мамой не поспоришь.

Он касается железного носика и ждёт, пока вытечет вода. Потом садится за стол, показывает ладони и берёт блинчик…

Лёнька осмотрелся в поисках умывальника. Дед проследил за его взглядом и улыбнулся.

– Рукомойник ищешь? Нет его. И сюда цивилизация дотопала. Скважину прошлый год во дворе пробили да в дом воду завели. За печкой закуток, там и водица.

Лёнька нахмурился. Синий облезлый умывальник был частью воспоминаний. Он и сам не понял, почему из-за пустяковой вещи вдруг стало так грустно, словно любимую игрушку потерял. Какая разница, где мыть руки? Из-под крана намного удобнее. А деду вообще шикарно: воду ни таскать, ни выносить не надо. Радоваться бы, но радоваться не получалось.

Лёнька зашёл в закуток, открыл кран и посмотрел в зеркало. Разглядывая себя, он вдруг подумал, что не похож ни на отца, ни на маму, ни на деда. В памяти снова всплыла картинка…

– Ты наш подкидыш, – подбрасывая сына под потолок, весело кричит папа.

Он щекочет усами Лёнькино лицо, живот и снова подбрасывает.

– Любимый подкидыш! Ни на кого не похожий подкидыш, – смеясь, добавляет мама.

Лёньке немного больно, когда папа его ловит, но щекотно от усов, и он заливается счастливым смехом. Какая разница, на кого похож, если рядом и папа, и мама, да ещё так весело!

Первый раз Лёнька обратил внимание на свою внешность, когда в классе появилась Милочка и сразу же дала ему прозвище – Ангелочек.

Другой девчонке он отомстил бы, но новенькой… Она была не такая, как другие одноклассницы. Что в ней было особенного, он понять не мог, как не мог понять и то, почему теперь его голова, словно потерявшая управление машина, крутилась только в одну сторону – в сторону новенькой.

Примчавшись тогда домой, Лёнька долго рассматривал себя в зеркало. Конечно, он был похож на девчонку: огромные, вечно удивлённые, словно кукольные, глаза то ли голубого, то ли зелёного цвета; ресницы – распахнутый веер; резко очерченные пухлые губы и светлые волнистые волосы; на щеках – ямочки. Даже не ямочки, а ямищи! Но больше всего в собственной внешности ему не понравился совершенно безвольный, словно вдавленный в челюсть, подбородок. И тоже с ямочкой.

Глядя на гладкие, без малейшего намёка на пушок, щёки и подбородок, он понимал, что когда-нибудь отпустит бороду и усы и они скроют ямочки, но как это недоразумение исправить сейчас?

«Да никак! Это даже не недоразумение, а уродство», – печально думал Лёнька, с разного ракурса рассматривая собственную физиономию.

Раньше внешность Лёньку не напрягала, теперь же стала его проклятием, заставляя завидовать одноклассникам, которые выглядели как нормальные пацаны. Лёнька стал коротко стричься, даже попробовал побриться папиным станком, но кожа на щеках и подбородке только покраснела, а потом покрылась прыщами и стала чесаться. Весь класс тогда над ним обхохатывался! Пришлось сидеть несколько дней дома. Потом он подстриг ресницы. И сразу стал похож на крота. Такой же слепой и беспомощный. После этого Лёнька махнул на себя рукой и решил прекратить эксперименты. Ресницы отросли быстро и, странное дело, стали длиннее и гуще.

– Прямо пупсик. Няшка! – сказала однажды Милочка.

В тот день Лёнька примчался домой, схватил лезвие и хотел располосовать щёку прямо по ямочке, чтобы получился шрам, но… постоял перед зеркалом и не решился. Слабак! А прозвище Ангелочек прилипло, кажется, навечно. Его подхватили даже друзья! Лёнька был удивлён и уязвлён их предательством.

Он замкнулся и перестал ходить гулять. Все вечера и выходные проводил за компьютером, зависая в социальных сетях, на форумах, играя в любимые танки. Игры для него стали второй жизнью.

При встрече с Милочкой он старательно хмурил брови, выдвигал вперёд подбородок и слегка надувал щёки, думая, что так меньше заметны дурацкие ямочки. Выходило, наверное, нелепо, потому как девчонка только смеялась. А потом пацаны рассказали, что видели её с парнем из одиннадцатого…

Лёнька закрыл кран и уселся за стол. Словно не замечая грустной физиономии внука, дед продолжил прерванный разговор:

– И печку топить не надо – отопление теперь электрическое. Дороговато, конечно, зато всегда чисто, тепло и забот меньше. Правда, в зале печь рушить не стал. Русская печь – это целая жизнь! Без неё старый дом души лишается… Пусть стоит, много ли мне надо места? Одному-то. А в кухне печку разобрал сразу, как вернулся, да плиту купил. Помимо готовки хлебушек да сдобу самому печь приходится, в магазин на автобусе не наездишься. Приспосабливаемся. Хорошо, что сынок помогает.

Очарование старого дома потихоньку рушилось. Именно с печкой, что всегда топилась в кухне, у Лёньки было связано самое уютное и тёплое воспоминание.

На улице темнотища, идёт дождь. Дома тепло и вкусно пахнет свежеиспечённым хлебом. Плетёное кресло-качалка стоит напротив печи. Он сидит в нём и смотрит на ярко-оранжевое пламя. Огонь завораживает, рисуя в воображении огнедышащих драконов и неземных чудовищ, с которыми он мысленно сражается. Мама укрывает его пушистым пледом и устраивается рядом, держа в руках очередное рукоделие. Тихо напевая, она вяжет, слегка покачивая кресло ногой. Он таращит глаза на огонь, пытаясь не уснуть, но голова всё валится и валится то вперёд, то набок…

Пытаясь избавиться от воспоминаний, Лёнька тряхнул головой и буркнул:

– Давай свою кашу!

Получилось грубо. Увидев, что дед нахмурился, он попытался замять неловкость:

– Вспомнил, как мама печку топила, в кресле качала, руки заставляла мыть. Как к папке на речку бегал утром.

Лицо у деда сразу стало точь-в-точь как у отца: одновременно и печальное и виноватое.

– Хороший человек была твоя мама, просто замечательный человечек! Царствие ей небесное… Эх, судьба-судьбинушка-а… – как-то сипло выдохнул он и опустился на стул. Лёгкая синева тронула губы деда.

Лёнька, мысленно чертыхнувшись, бросился к нему.

– Дед, деда… Да ты что? Я же просто сказал! Я давно всё забыл!

– Ничего, внучек, ничего. Это я так, разволновался. Ты, Лёнька, поздний ребёнок и потому долгожданный. Она тебя очень любила. Забывать никак нельзя. Мама – это исток. Чистой водицей протекла она по твоей жизни. Не замути её. Сохрани. – Старик вытащил из кармана пузырёк с таблетками и сунул одну под язык. – Всё нормально, внучек, давай завтракать.

Каша была на удивление вкусная, и Лёнька умял всю чашку. Хотел попросить добавки, но дед откинул белоснежное полотенце, и на столе, словно по мановению волшебной палочки, появился запотевший кувшин с молоком, блюдце с золотистым мёдом и целая стопа ещё тёплых блинов.

– Ну ты даёшь! – ахнул Лёнька и чуть было не добавил: «как у мамы», но спохватился и с усердием принялся за блины, макая их в мёд, запивая холодным молоком и щурясь от удовольствия.

Дед, счастливо улыбаясь, сначала наблюдал за ним, подкладывая на тарелку блины и приговаривая:

– Ешь, ешь, Лёнька. Сладкого в твоём возрасте завсегда хочется. – Потом он как-то погрустнел и добавил: – Я это хорошо знаю. В моём детстве и сахарок был на вес золота.

Старик встал, подошёл к окну и надолго замолчал…

ИЗ ШКОЛЬНОЙ ТЕТРАДИ

Среди ночи раздался стук. Вставать не хотелось. Из-за выбитого взрывной волной окна, хоть и заткнутого тряпьём, изба выстыла так, что изо рта шёл пар. Стук настойчиво повторился. Я выполз из-под одеяла, натянул чуни и завернулся в отцовскую фуфайку.

– Михась! – раздался приглушённый голос со стороны крыльца.

«Буц!» – Я мигом окончательно проснулся и бросился в сени. Влажные от волнения пальцы заскользили по щеколде. Я рванул её и прищемил кожу на ладони. Морщась от боли, распахнул дверь, впуская друга. Тот ввалился в избу и сразу кинулся к печи. Я зашёл следом.

– Ну и холодрыга! Чо так холодно-то? 3-замёрз жуть!

– Печь выстыла, не согреешься. А ты чего рано? Я тебя не ждал нынче. Думал, что в отряде заночуешь. Как мужиков довёл-то? На фрицев не наткнулись?

Стараясь не разбудить мамку, я стянул с полатей тулуп, накинул другу на плечи и зажёг коптилку. Нащупав в углу ухват, вытянул из печи задвинутый в самый дальний угол чугунок с картошкой. Дал другу парочку Буц схватил мгновенно, сжал в руках и даже зажмурился от удовольствия.

– Тёплые карто-охи! В этот раз нормально довёл. Доброе пополнение у партизан. Заночевать в отряде не получилось, дело есть с утречка. Можно я у тебя прикорну? Не хочу своих будить.

– Чего спрашиваешь? Вон на лавку падай, сейчас ещё кожух дам. А картоху я уже в потёмках мамке варил, чтоб не нашли да не пожрали полицаи. Всё шарятся, всё выискивают, что бы стырить! Картоху-то мамка ещё летом притащила аж из Пролесок, закопала в подполе в разных местах и притоптала. Они найти не могут, так взяли привычку: дым пошёл из трубы, и прутся.

– У нас не шарятся – малых куча. Может, жалеют?

Буц торопливо жевал картошку прямо с кожурой, запивая её водой из кринки.

– Как же, жалеют! Твою мамку боятся, – усмехнулся я, вспомнив, как та пошла на полицаев с вилами, не пуская в избу, где ребятня уминала лакомство – печёную репу.

– Если полицаи прознают, что есть припасы, жалеть не будут. Хотя, пока Афанасий за главного, они хоть не лютуют, как в Пролесках, – сказал друг и украдкой глянул на чугунок.

– Буц! Там мамке осталось, она же болеет.

– Да ты чо? Я просто. Налопался. Ты прикрой картоху-то, вдруг привалит кто утром.

– Не-а. Афанасий сказал, что у них рейд в Пролесках. Днём приходил. Мамке говорил, а на меня зыркал.

– Утром смотаюсь в Пролески. Старшой шепнул, что фрицы и местные полицаи заваруху готовят, надо кое-что выведать.

– Буц, возьми меня с собой!

– Приказ забыл? Ты сейчас занимаешься ранеными, нельзя высовываться. Ни тётка Фрося, ни Дарина без тебя не справятся. Вот поднимут они мужиков на ноги, переправишь к лесным, тогда можно и обмозговать с командиром. Ну, если уж с Воронком или со мной что, тогда и дуй в отряд. Может, успеют нас вызволить.

– Ла-адно, – протянул я, зная и сам, что здесь нужнее.

Просто невыносимо было смотреть на фрицев, а особенно полицаев, чувствующих себя хозяевами в нашей родной деревне.

Буц глянул понимающе и сказал:

– Потерпи, Михась, немного уже осталось. Дольше терпели. Держи пока вот. Старшой передал тебе и Воронку по целому кусману. Награда!

На разодранной осокой ладони Буца лежали два куска колотого сахара с прилипшими к ним крупками махорки.

– Ух-х ты-ы! Откуда?

Я взял сахар и сглотнул враз скопившуюся во рту слюну.

– Лесные постарались, а командир решил раздать особо отличившимся.

– Да ладно! Мне-то за что?

– Ты сколько мужиков в отряд переправил?

– Ну-у… около тридцати, поди, будет.

– Вот. На тридцать человек больше партизанский отряд. Если каждый убьёт хоть по одному фрицу – вот и считай. А они не по одному, а по… В общем, по-взрослому бьют! Так что заслужил. Был ещё шоколад, но его за просто так малым в отряде отдали. Жалко их. Болотные кровососы начисто сжирают. Прям струпьями покрылась ребятня, а отправить некуда. Избы-то разбомбили, отцов да матерей побили…

– Ну и правильно, что раздали.

Я не мог отвести взгляд от белого богатства, лежащего на моей ладони. Не выдержал – меньший кусок лизнул, пытаясь задержать на языке сладость. Забытый вкус перебил запах махорки. Глянув на полати, где спала мамка, я положил сахар под подушку…

– Дед, ты о чём размечтался? – спросил Лёнька, с усмешкой глядя на старика, стоящего к нему спиной.

Тот резко повернулся.

– Размечтался? Да нет, Лёнька, мне уже не о чем мечтать. Думаю просто.

– О чём?

– О том, что в хорошее время ты родился и живёшь.

– Время как время.

– Вот именно: время как время! Потому оно и хорошее.

Лёнька, не понимая деда, пожал плечами и решил перевести разговор:

– Чем займёмся?

– А давай мы с тобой, внучек, сначала отцу позвоним. А то у меня нет телефона, всё по соседям бегаю.

– Чего не купишь?

– Купить не проблема, проблема позвонить.

– Не понял…

– Чего здесь непонятного? У нас не везде можно звонить по вашим новомодным телефонам. Говорят, нет Сети. У меня – если только на сарай залезть. Рудик проверял.

– Ты шутишь, дед? – вытаращил глаза Лёнька. – Как такое может быть в наше время?

– Рудик сказал, что вышка далеко и сигнал слабый. На сарае берёт. Полезешь?

Лёнька посмотрел растерянно и только сейчас понял, какую глупость сделал, что не взял с собой телефон.

– Ну-у… Понимаешь… – протянул он, раздумывая, как выйти из нелепого положения.

Но дед сам подсказал ответ:

– Забыл или боишься с крыши свалиться?

– Ничего я не боюсь!

– Значит, забыл, – вроде бы огорчённо сказал дед, но во взгляде промелькнула лёгкая усмешка. – А я думал, что для нынешней молодёжи телефон – самая первоочередная вещь. Оказывается, ошибался. Это хорошо.

Дед смотрел на него так пристально, что Лёньке вдруг показалось, что тот видит его насквозь.

Не глядя в глаза, он кивнул и отвернулся, чтобы дед не увидел, как от стыда полыхнули щёки. Врать Лёнька не любил.

– Ладно, бывает. Тогда давай твою комнату приведём в порядок. Я не стал ничего делать, не под силу мне мебель заносить да выносить. Да и посчитал, что ты сам знаешь, как всё обустроить.

– Это точно, – с облегчением выдохнул Лёнька, удивляясь проницательности деда.

Вроде такой пустяк – навести порядок и разложить вещи, но они провозились почти до вечера: то двигали мебель из комнаты в комнату; то что-то заносили из сарая, то снова выносили; то выбирали шторы, гладили и вешали их, при этом шутили и смеялись. Причём Лёньке показалось, что дед не устал, а даже помолодел! Зато когда закончили и Лёнька помыл пол, комната, хотя и со старой мебелью, напомнила ему комнату в городской квартире.

Потом они поужинали, и дед ушёл в спальню, а Лёнька разобрал сумку, развесил одежду в шифоньере и прилёг отдохнуть, но сразу же уснул.

На следующий день дед решил представить Лёньку дальним родственникам, то есть почти всем жителям деревни. Знакомиться со стариками, хоть и родственниками, Лёньке не хотелось, но сидеть дома было глупо, да и надо было узнать, есть ли в округе пацаны. После завтрака он вернулся в свою комнату, открыл шифоньер и задумался, перебирая плечики с развешанной на них одеждой. Представив, как круто будет выглядеть в стильном комплекте, купленном в Испании, выбрал белые бриджи и светло-серую рубашку поло. В тон подобрал серые летние кроссовки и белые носки. Оделся, оглядел себя со всех сторон и, довольный, вышел на кухню. Дед, увидев его, хмыкнул, но промолчал.

Они обошли уже с десяток дворов, но экскурсия Лёньку не радовала: одни старики! Да и те таращили на него глаза, словно он не через двери зашёл, а с неба спустился. Пацанов его возраста ни в одном из домов не было. Правда, по дороге им встретился Рудик, но тот снова куда-то спешил. Да и общаться с этим клоуном желания не возникало. Настроение портилось с каждой минутой.

Искоса поглядывая на внука, дед только молча улыбался. Зайдя в очередной дом, спросил у хозяйки:

– Маруська, твои сорванцы дома?

– Нет. Всё где-то носятся, всё секреты у них. А дома дел по горло! – отставив миску с пышным тестом, проворчала полная женщина, неспешно вытирая цветным передником руки и с нескрываемым любопытством рассматривая Лёньку.

Михеич рассмеялся.

– Дела – они нескончаемые, а детство у мальчишек одно. Тебе-то грех на сынков обижаться. Всё хозяйство на себе тянут, можно иногда и погулять, – сказал он и, погрустнев, добавил: – Мы с твоим дедом, царствие ему небесное, много наиграли? Наше детство война растоптала грязными сапожищами.

– И то правда, Михеич… – всхлипнула женщина и вытерла передником повлажневшие глаза. – А у тебя, смотрю, радость: внучок приехал погостить?

– Дождался вот, в кои-то веки. – Дед положил руку на плечо внука.

Лёнька передёрнулся, скинул руку и отошёл к двери.

– Пошли домой, ёж колючий, отыщутся архаровцы, – успокоил старик.

– Ничего не ёж… – проворчал Лёнька и первым вышел во двор.

Всё ещё надеясь увидеть архаровцев, Лёнька огляделся: во дворе было пусто. Следом на крыльцо вышел дед, и они отправились дальше.

Лёнька шёл по пустынной улице и недоумевал: чем можно заниматься в этой глуши?

Дед, увидев грустную физиономию внука, сказал:

– Не кисни. Детворы в деревне, конечно, мало, но твои ровесники имеются. В доме, где мы только что были, живут братья-близнецы: Денис и Севка. Основательные такие ребятки, хозяйственные. Без отца растут, но мать за ними как за каменной стеной. Денис – молчун упёртый, а Севка – тот порох. Внешне сильно схожи, по ушам только и различают. У Дениса они всегда красные и торчат, как два пропеллера, за что бедным и достаётся. У Севки уши прижатые – не ухватишься. – В глазах у деда заплясали смешинки. – Но ребята, хоть и великие спорщики, хорошие. Друг за друга горой! А на соседней улице, где мы никого не застали, живёт Ванька Бунтарь. Этот не местный. Каждое лето мчится к бабушке аж из самого Мурманска. Манька прозвала его Бунтарём, когда он был маленький, уж больно фамилия у малого была подходящей – Бунтарёв. Под стать фамилии и малец был – дюже буйный. Говорят, вся улица от него страдала. Но вырос парнишка хороший, заботливый. Бабку любит. Рукастый, дай бог каждому мужику. Надёжный. Сказал – сделал. А прозвище так и осталось. Пацаны вначале кривились – Бунтарь. Вроде как атаман. Только в деревне так: если уж прилипло прозвище, то навсегда.

Старик слегка запыхался и присел на лавочку перед полуразрушенным домом. Лёнька немного потоптался рядом, косясь на слой пыли, и сесть не решился.

Разглядывая заросший бурьяном двор, разваливающуюся от времени избу и крепкую свежевыкрашенную лавочку, он вопросительно посмотрел на деда.

– Дом – развалюха полная, а лавка целая.

– Так пацаны прошлый год соорудили.

– Зачем? В доме же никто не живёт.

– В доме, может, и не живут, а в деревне – живут.

– Здесь что, местные посиделки проходят? – с иронией спросил Лёнька.

– Вот мы шли, устали и сели. Это посиделки или как?

– Я не в том смысле… – фыркнул Лёнька.

– Ты, внучек, зря усмехаешься. Смысл здесь один: человек устал, сел отдохнуть, потом пошёл дальше. Для этого пацаны сделали лавочку. Ты посмотри внимательно. Улице конца-края не видно, а жилых домов на ней кот наплакал. А живут в этих домах только старики, молодёжи в нашем крае почти не осталось. Пока доковыляем друг до друга, устанем, хочется где-то передохнуть. Не на землю же старикам плюхаться. Вот Ванька Бунтарь с близнятами и соорудили нам лавочку.

Лёнька слушал, изредка поднимая на деда глаза, но ничего не говорил. Его-то он понимал, а вот пацанов, что сделали лавочку, – нет. Им что, заняться больше нечем? Ему бы такое даже в голову не пришло!

Какое-то время они оба молчали, думая каждый о своём, потом дед продолжил:

– Ну так вот… А у самой речки, куда мы ещё не дошли, живёт Петька. Этот тоже местный. Рыбак заядлый. Летом каждый день с утречка в камышах с удочкой сидел, а в этом году отец лодку купил с мотором, так он гоняет теперь, только гул на реке стоит. Ничего не боится – смел, чертяка, до безрассудства. Но пройдо-оха: денежки любит о-го-го как! Всё что-то продаёт да меняет. Есть ещё пара-тройка ребят. Их молодёжь привозит к бабушкам на лето, но то совсем малые: по кустам в войнушку играют да на палках по деревне гарцуют. Ну и Рудик – этот чуток постарше тебя будет. Работает. Раньше всё с ребятами мяч гонял, а как Оошник появился да к себе на работу взял, загордился и нос теперь воротит. А ребятне-то что? Им и без него не скучно.

– Какой Оошник? – удивился Лёнька, до этого слушавший деда не перебивая.

– Лукас. Директор ООО – общества с ограниченной ответственностью. Совсем ограниченное. Лишку даже. Только никакое это не общество, скажу я тебе, так – шарашкина контора. Лукас недавно приехал в деревню и сразу к Рудику. Живёт теперь в его доме. Говорят, лесопилку старую выкупил да оформил почему-то на Рудика. Тот и рад.

Сразу решили восстанавливать, вроде для ремонта даже стройматериал завезли. Мужики местные поначалу обрадовались: хоть работа будет. А они пошумели чуток да и притихли. А Лукаса Оошником так и прозвали. Деревня же. С виду будто бы ничего человек: культурный, обходительный. Всё улыбается да кивает, но как глянет порой, словно зверь дикий: глазки маленькие, кабаньи, так и впиваются в тебя, аж мураши по коже. Я поначалу всё маялся, думки гонял, уж больно он мне кого-то напоминает. Потом рукой махнул. Жизнь прожил долгую, может, где-то ненароком и столкнулись. А может, и не столкнулись, похожих людей на свете много. Только чует моё сердце – плохой человек. Большую беду может принести в деревню.

Дед поднялся с лавочки, постоял немного, словно размышляя, в какую сторону податься, и махнул рукой.

– Давай домой! Что-то не рассчитал я силы, даже лавка не помогла. Завтра отправимся на другой конец улицы, там ещё с пяток жилых домов, – сказал он и, не дожидаясь ответа, пошёл к дому.

Лёнька поплёлся следом. Ему-то побольше, чем деду, надоело ходить и слушать охи и ахи стариков.

Они почти подошли к своему дому, когда до них донеслись какие-то крики.

– Отыскались голубчики! – сразу встрепенулся и повеселел дед. – Сейчас я тебя, внучек, представлять буду. Пошли напрямки, а то уметелятся опять, – сказал он и свернул в проулок, заросший крапивой и репейником.

Лёнька – за ним. Продираясь сквозь густые заросли, он едва поспевал за стариком, удивляясь его выносливости. Полдня на ногах, а вон как вперёд бежит – не догонишь. Помнится, когда в городе жил, всё болел, даже еду в комнату приносили.

Проулок вывел их на соседнюю улицу, прямо к дому, в который они уже заходили. Но тогда в доме никого не было, хотя он и стоял открытым.

Пока Лёнька потирал обожённые крапивой ноги и руки да отрывал намертво вцепившиеся в одежду, особенно в носки, кругляши репейника, дед завернул за угол, откуда слышались крики. Лёнька, чертыхаясь, помчался следом.

Теперь на лавочке перед домом сидели трое ребят примерно его возраста. И даже издалека было понятно, как двое из них похожи.

«Близнецы Денис и Севка, а третий, наверное, Бунтарь или Петька», – вспомнил он рассказ деда, разглядывая пацанов.

Те громко спорили, постоянно переходя на крик. Увидев Михеича с явно городским парнем, разом замолчали и уставились на Лёньку.

– Вот, хлопчики, привёл внучка. Знакомьтесь! – горделиво приосанился дед, поглядывая то на Лёньку, то на ребят.

Те, только что спорившие до хрипоты, переглянулись и дружно захохотали.

Лёнька, не понимая причины такого веселья, покраснел и буркнул:

– Ты скажи ещё: прошу любить и жаловать.

– Да ладно, внучек! То они надо мной смеются, сорванцы этакие.

Близнецов даже вблизи невозможно было различить: оба плотные, коренастые, на голове густой тёмно-каштановый ёжик. Носатые и лобастые такие пацаны, они чем-то неуловимо напоминали парочку грибов-боровиков.

Один из них присвистнул:

– Салют! Ну ты и каланча!

– Нормальный я… – нахмурился Лёнька.

– Баскетболист?

– Нет.

– Ясно. Короче, я – Севка, а это мой брат Денис, – кивнул он на второго «боровичка».

Тот тоже вставать не стал, чуть приподнялся, кивнул и сразу же повернулся к брату. Они снова зашептались, с интересом поглядывая на пришедших.

Третий парень осмотрел Лёньку с головы до ног и ухмыльнулся:

– И вам здрасте! Дед за ручку привёл знакомиться, щёголь?

Лёнька, уязвлённый насмешкой, вспыхнул:

– Мы просто мимо шли, а тут крики. Дед и рванул сюда.

– Прямо-таки рванул?

– Ну да! После того как я два года назад ему в комнату каши и борщи таскал, сейчас – именно рванул.

Парень смотрел на него с лёгким ироничным прищуром, а в тёмно-карих глазах вспыхивали и пропадали смешливые искорки.

Лёнька нахмурился, не зная, как реагировать на такую встречу. Отвечать тем же не хотелось, обидеться и уйти – как-то по-детски, не обратить внимания и протянуть руку не позволяла гордость. Он молчал и исподлобья разглядывал парня.

Взгляд у того изменился – стал серьёзным и внимательным, словно теперь он оценивал нового знакомого.

И вдруг, несмотря на явную насмешку и неприветливость, Лёнька почувствовал симпатию к колючему пацану. Странно, но тот словно понял, улыбнулся и примирительно сказал:

– Да ладно. Мы видели, как Михеич умеет ускоряться, – и подмигнул близнецам.

С этим, видимо, была связана какая-то история, так как те прыснули, вскочили с лавочки и играючи отбежали от старика.

Михеич с облегчением выдохнул и отвёл напряжённый взгляд от Лёньки и Бунтаря. Затем, принимая игру мальчишек, произнёс нарочито строго:

– В следующий раз солью заряжу! Посмеётесь у меня, бесенята.

Парень, откинув пятерней падающую на лоб косую чёрную чёлку, подал Лёньке руку:

– Иван. Можно по-деревенски – Бунтарь.

– Леонид или просто Лёнька. – Он пожал протянутую руку и оглянулся на деда.

Тот взгляд понял и с радостной готовностью заявил:

– Так, потопал я, пожалуй, домой. Здесь не город, охранять тебя не собираюсь. Ты волен идти куда хочешь и делать что хочешь. Только не забывай хоть иногда домой заглядывать, – хохотнул он и, довольный, отправился восвояси.

Лёнька, конечно, показал взглядом, что тот может идти и опекать его больше не надо, но слова деда сначала вызвали недоумение и чувство неловкости перед пацанами, а потом он просто ошалел от свободы.

«Вот это да! Вот это дед!» – восторженно подумал он и хотел было крикнуть вдогонку «спасибо», но, открыв рот, неожиданно для себя громко икнул.

Ребята сначала с недоумением уставились на Лёньку, а когда сообразили, что парень городской и наверняка дома был под жёстким контролем, покатились со смеху, глядя на его враз покрасневшую и поглупевшую физиономию.

Севка, вытирая выступившие слёзы, еле выдавил:

– Ну и ржач! Рот закрой, городской, а то всех кур и уток распугаешь своим кудахтаньем. И запомни: у нас здесь деревня, не режимное заведение. Видел бы ты себя со стороны.

– Да-а… классная ссылка! – с восхищением произнёс красный как рак Лёнька.

– А ты думал, будешь, как в городе, по часам вставать, по часам домой приходить и спать ложиться? Деревня – это полная свобода. Здесь никто даже за маленьких детей не боится. Чужаков у нас почти не бывает, а свои – все родственники да бывшие одноклассники, – заявил Севка.

– Я жил здесь. Давно. С мамой ещё… И отцом.

– Да знаем мы, знаем! Михеич запарил всех рассказами про внука, то есть про тебя, – сказал Бунтарь и неожиданно улыбнулся открыто, ясно и так широко, что Лёнька невольно вспомнил записанный ещё на старинную видеокассету мамин любимый фильм – «Приключения Буратино», который они с отцом пересматривали в «мамин день», очередную годовщину её смерти. Внешнее сходство с главным героем дополнили появившиеся на щеках ямочки. Но ни улыбка, ни эти ямочки не делали его, в отличие от Лёньки, похожим на девчонку.

Бунтарь был немного ниже ростом и казался бы хрупким, если бы не прямая спина и широко развёрнутые плечи. Он был явно на кого-то похож. Но на кого? Лёнька вспоминал знакомых ребят во дворе, одноклассников, потом в памяти невольно замелькали герои любимых онлайн-игр. Но ни среди друзей, ни в веренице мультяшных персонажей не было никого, кто даже отдалённо напоминал бы парня.

Лёнька разочарованно вздохнул и тут вспомнил сказку, которую в детстве читала мама. Даже не саму сказку, а главного героя и словосочетание: стойкий оловянный солдатик. Так всегда называла его мама, когда он болел и приходилось пить таблетки или делать уколы. С тех пор эти три связанные по смыслу слова рождали в его воображении образ настоящего парня: мужественного, надёжного и уверенного в себе.

«Вот на кого он похож!» – с облегчением подумал Лёнька и улыбнулся.

Бунтарь уселся на лавку и хлопнул по ней ладонью:

– Падай!

И Лёнька сразу же почувствовал себя так легко и свободно среди ребят, словно знал каждого из них всю жизнь. Это было немного странно, потому что близнецов он хоть и смутно, но вспомнил, а вот Бунтаря не помнил совсем.

Не обращая внимания на пыль, Лёнька уселся и уставился на близнецов, не понимая, как их различать. Потом перевёл взгляд на уши и рассмеялся: у одного из них они были огромные, как два локатора, и торчали почти под прямым углом, у другого – маленькие и прижатые.

Пацаны смотрели на него удивлённо, но, чего он так развеселился, спрашивать не стали. Лёньке же очень хотелось узнать, о чём пацаны так шумно спорили до его прихода, но он понимал, что если бы хотели, рассказали бы сами. Но те словно забыли о споре и начали вспоминать о школьных проделках, решив, видимо, что посвящать незнакомца в свои секреты пока рановато.

Сидели не долго. Вскоре Бунтарь вспомнил, что обещал бабке съездить на родник за водой, а близнецы – что им надо отгородить место для выведенных квочкой цыплят. И они разбежались по домам, пообещав утром зайти и «ввести в курс дела», как заявил Севка. Лёнька нехотя поплёлся домой.

После ужина Лёнька вымыл посуду и уже собрался было посидеть в саду на качелях, но тут в дверях появился дед.

– Баньку протопил, жар – самое то! Ну что, внучек, пересидишь меня в парилке? – хитро прищурившись, спросил он.

Лёнька хотел сказать, что иногда ходит с отцом в сауну и может высидеть в парилке сколько угодно, но уловил смешинки в голосе деда и, чтобы не попасть впросак, заявил:

– Подумаешь, баня! Ты в сауне не был.

– Не был. Зачем мне ваша сауна, если есть настоящая деревенская баня?

– Сауна тоже настоящая.

– Ну, пошли, – примирительно позвал старик.

Баня у деда оказалась знатная: просторная и чистая. В предбаннике пол застелен войлоком, под которым мягко пружинила, похоже, сухая трава. Над широченной лавкой висели веники, пара банных шапок и полотенец. Маленькое, словно подслеповатое, окно под самым потолком едва пропускало свет, выхватывавший из темноты потемневшие от времени бревенчатые стены.

Лёнька разделся. Дед нахлобучил ему на голову белую шапку, похожую на будёновку, и открыл вторую дверь. Лёнька наклонился и шагнул внутрь. Лицо обдало таким жаром, что он на несколько секунд замер, боясь вдохнуть обжигающий воздух. Немного привыкнув, огляделся: на нижней полке стояли две деревянные бадейки с водой зеленоватого цвета, рядом с ними лежали два веника, мыло и мочалки.

Лёнька сразу забрался на верхнюю полку и растянулся, поёживаясь от жара. Влажный пар с необычным горьковатым запахом жгуче обволакивал тело.

Дед зашёл и устроился на нижней полке, изредка поглядывая в его сторону.

– Ты прям сразу наверх? – удивился он.

– Я всегда в сауне так, – с ноткой бахвальства в голосе заявил Лёнька.

– Ну и как?

– Нормально.

– Жарку поддать?

– Можно.

Дед зачерпнул из деревянного бочонка воды и плеснул на печные камни. Облако белого пара пыхнуло и устремилось к потолку, наполняя воздух тем же странным ароматом.

– Что за запах? – спросил Лёнька и тут же накрыл лицо шапкой, почувствовав, как долетевший пар снова обжигает кожу.

– А это, дружок, настоящая русская баня. Пахнет травами луговыми, – ответил дед. – Ну как? Нормально?

– Угу.

– Гемоглобин твой не бушует?

– В смысле?

– Голова не кружится?

– Нет! Я не больной. Придумали тоже.

– Ну, тогда держись!

Дед поднялся и стал нещадно хлестать его вениками.

– Берёзовый да дубовый веники, запаренные в крутом кипятке с мятой и чабрецом, начисто вышибают болезни. С ними, великими лекарями, ничто не сравнится. А ну, крутись-поворачивайся, чтобы запомнил, что такое целебная деревенская банька, – приговаривал он и охаживал внука то одним, то другим веником. Запыхавшись, снова присел на нижнюю полку.

Лёнька полежал ещё немного. Почувствовав, что голова всё-таки закружилась, сполз и уселся на лавочку, поближе к налитому до краёв деревянному тазу с ручками – шайке, как сказал дед. Прислонившись к горячей стене, долго сидел и плескал на себя прохладной водой, потом стал намыливать тело грубой мочалкой.

Дед снова поддал пару и полез на верхнюю полку. Лёнька посмотрел на него удивлённо, но самому париться больше не хотелось: сил не было совсем. Он сполоснулся чистой водой, вышел в предбанник и с трудом оделся. Потом долго сидел, слушая, как после каждого хлёсткого удара кряхтит и подвывает дед.

Вскоре всё стихло. Окутанный облаком пара старик вышел и рухнул на лавку. Отдышавшись, спросил:

– Ну что, ещё один заход или по кваску?

– О-о-о… не-ет! – взмолился Лёнька.

– Тогда по кваску и спать. Баня – это тебе не сауна, – довольно рассмеялся старик, вытирая жёстким полотенцем раскрасневшееся тело.

Первый раз в жизни Лёнька понял, что такое спать беспробудным сном. Глухо, словно сквозь толщу воды, слышал он негромкий, но настойчивый стук, будто кто-то кидает в стекло камешки. Слышать-то слышал, только встать не мог.

Почти всю ночь он то покачивался на морских волнах, погружаясь в их тёплое щекотливое дыхание, то взмывал в бесконечную синь, широко раскинув руки, слушая звуки и шорохи проплывающих мимо планет. Тело было лёгким и послушным, земля внизу – яркой и красочной. Лёнька был счастлив и спокоен как никогда и выплывать из безмятежного состояния ему совсем не хотелось, но стук не прекращался.

«Интересно, кому я понадобился с самого утра?» – пробилась мысль сквозь дремотную лень.

Лёнька повернулся на спину и приоткрыл глаза, но сразу зажмурился: солнце светило прямо в лицо! Мгновенно вспомнились ребята, и сон и лень как рукой сняло. Он подскочил и кинулся к окну.

На лавочке перед палисадником сидели близнецы в одинаковых майках и обрезанных по колено и разлохмаченных снизу чёрных джинсах. У каждого из них на коленях лежало по пакету с ягодами. Они громко спорили, трескали ягоды, а косточки раз за разом пуляли в окно. А куда ещё-то?

Лёнька распахнул створки и замотал головой, стряхивая остатки сна.

– Стекло же разобьёте! – цыкнул он на них, разглядывая пустынную улицу.

– Чем? Косточками от черешни? – усмехнулся Севка.

Денис затеребил красное ухо и пробасил:

– Ну ты и горазд спать! Сразу видно – городской! Мы на полигон хотели тебя позвать да не можем дождаться, пока ваше величество выспится.

Лёнька вскинулся:

– На полигон! Военный?

– Нет, на свалку городскую, блин! – хохотнул Севка.

«Ух ты! Вот будет что рассказать в школе. Пацаны обзавидуются!» – мелькнула счастливая мысль, что, возможно, приезд в деревушку может оказаться ничуть не хуже, чем поездка на Байкал.

– Сек, пацаны, я мигом! Только деду скажу.

Лёнька натянул бриджи и футболку и выскочил на крыльцо.

– Он в саду! – крикнул вдогонку Севка.

Вечером, когда Лёнька шёл с дедом в баню, в темноте он не обратил внимания ни на сад, ни на огород. Сейчас же, открыв калитку, замер, разглядывая ровные ряды деревьев и кустов. В памяти снова замелькали картинки из далёкого прошлого: цветущий сад, куча песка под низкорослой яблоней и он, ползающий с машинкой по этому песку. А ещё Лёнька услышал голос мамы, зовущий его ужинать, и закрыл глаза, пытаясь задержать ускользающее воспоминание. Не получилось. Перед глазами мелькали только неясные тени.

Лёнька вздохнул, открыл глаза и машинально повернул голову влево: именно там когда-то росла яблонька, под которой был насыпан песок, где он возил машинки.

«Есть! – обрадовался Лёнька. – Точно, есть яблонька!»

И хотя дерево стало большим и раскидистым, а кучи песка и в помине не было, он сразу узнал это место. А главное, рядом на перекладине, закрепленной между двумя столбами, всё так же висела длинная (свежевыкрашенная!) доска – его любимые качели. Когда-то он взлетал на них, казалось, до самого неба. Всё было как в детстве. Почувствовав за спиной лёгкое движение воздуха, Лёнька оглянулся: никого…

Он вздохнул и пошёл по тропинке, что вела к похожему на блиндаж насыпному погребу. Лёнька шёл и рассматривал кусты, густо облепленные ещё зелёными ягодами, ровные ряды деревьев, ветки которых гнулись от тяжести пока незрелых плодов, и желтые проплешины ковра из одуванчиков под ними.

Лёнька вспомнил свой заасфальтированный двор и небольшую квартирку на девятом этаже, где у деда не было даже своей комнаты, и впервые подумал, что, возможно, дед и правильно сделал, что вернулся в деревню.

Лёнька подошёл к ближайшей яблоне и приподнял одну из нижних веток. Маленькие плоды приятно холодили ладонь. Он взял лежащую рядом палку, подставил под ветку, чтобы та не переломилась от тяжести, когда плоды поспеют, и, глядя, как на землю упало яблоко с небольшой червоточинкой, отчего-то счастливо улыбнулся.

– Что, внучек, яблочка с утречка захотелось? – услышал он голос деда за спиной. – Так они не поспели, рановато чуток. Ты погоди, я тебе яишенку сейчас сооружу. Из домашних-то яичек она совсем другая.

Лёнька обернулся:

– Откуда ты появился?

– В погреб вот спускался, огурчики у меня прошлый год получились на славу: ядрёные, хрустящие. Попробуешь сейчас.

– Сад стал таким классным, а я помню его совсем маленьким.

– Новый сад заложили в честь твоего рождения. Ты же весенняя птаха. Вот с роддома принесли тебя, через недельку и сад посадили. Ты вырос, и деревья выросли.

Дед с гордостью обвел взглядом действительно чудный сад.

– Старый-то я вырубил потихоньку, отжил он своё.

Лёнька помотал головой, пытаясь избавиться от непонятно откуда возникшего странного чувства собственничества, и тут вспомнил о ребятах.

– Я не буду завтракать, не хочу. Мы с пацанами собираемся на полигон.

– Полигон – дело хорошее, – кивнул дед. – Как же мальчишкам без полигона? Недалеко от рощи есть ещё и старые окопы, там ребятня в войнушку играет, – добавил он, погрустнев.

Но Лёнька, представляя, как будет рассказывать в классе о настоящем военном полигоне, даже не обратил внимания на изменившийся голос деда.

– Ещё и окопы? Ух ты! Точно! Здесь же в сорок третьем проходила линия фронта, а до этого была оккупация. Мы в школе по истории проходили. Я запомнил потому, что названия деревень были знакомые, – хвастал он, но, взглянув на деда, осёкся: тот смотрел очень внимательно, и в его взгляде сквозил лёгкий холодок.

Лёнька сразу всё понял, и его словно молнией прошила вина, что историю родной деревни он изучал в школе, а не по рассказам родных. А ведь когда здесь стояли немцы, деду было столько же лет, сколько и ему сейчас…

Дед никогда не рассказывал о войне, но Лёнька и не просил. А чего просить? Это было так давно! Его семьи война вроде не коснулась. Никто же не погиб. Так он считал всегда, но сейчас…

Поёживаясь от пробежавшего по телу озноба, он впервые задумался: «А как жилось среди фашистов таким пацанам, как я? Чем можно было заниматься, глядя, как на твоей родной улице бряцают оружием полчища врагов? Ведь не сидели же они по домам, а наверняка пытались воевать. Как могли… Деду в то время было тоже четырнадцать, у него были друзья, одноклассники. Сколько их пережило оккупацию? А сколько не пережило?»

Щёки полыхнули от стыда за невнимание к деду. Лёнька опустил голову и прошептал:

– Прости…

Старик тяжело, с надрывом прокашлялся в кулак и сиплым голосом сказал:

– Да ничего, внучек, ничего. Не твоя это вина. Жизнь теперь совсем другая настала. Слава богу – хорошая жизнь! А нам, мужикам, на роду написано защищать родную землю от всякой напасти чужеземной, чтобы дети и внуки жили лучше. Во все времена так.

И тут у Лёньки глаза чуть не выкатились из орбит! Он вдруг понял, что мужиком дед назвал себя, четырнадцатилетнего. Так получается, что он и правда воевал? В оккупации?

– Дед, ты что, воевал?

– Как тебе сказать…

– Понятно. Значит, воевал. Дед, ты вечером расскажешь мне о войне? Твоей войне.

– Расскажу, внучек. Только не вечером, как-нибудь потом… – словно с облегчением выдохнул старик и уже спокойно продолжил: – Так вот, а полигон появился за колхозным полем уже в наше время. Воинская часть здесь была. Только расформировали её в девяностые. Сказали, что в опасной близости от деревни. Может, оно и так, может, и нет. Бардак в те годы был такой, что голова кругом шла. Солдатики разъехались по домам, а начальство что могло увезти – увезло, остальное мокнет-ржавеет под дождём на радость местной детворе. Пацанята всё лето там пропадают. Да и ты беги. Небось интересно. Вон как глазюки-то горят! – Дед слегка хлопнул его по спине. – Беги!

Любопытство пересилило чувство вины. От нетерпения Лёнька рванул с места так, что зацепился футболкой за калитку.

– Порвал, непоседа? – рассмеялся дед.

– Не-ет!

– Поесть что-нибудь возьми! На целый день, поди, убегаешь, – крикнул старик вдогонку.

Но Лёнька только отмахнулся.

– Да не хочу я, дед! Вернусь – поем.

Михеич посмотрел вслед, с силой потёр ладонями лицо и глухо выдохнул:

– Беги, Лёнька, беги. Это хорошо, когда ребятки в войну только играют… По нашему-то детству танками проехались да гранатами прошлись…

ИЗ ШКОЛЬНОЙ ТЕТРАДИ

Мы топали в Пролески менять картошку на муку. Буцу и Воронку выделили по ведёрку, я взял чуть меньше, но зато выкопал в огороде чекушку.

Мамка сильно берегла её, часто перепрятывала – батю ждала с фронта. Но теперь-то чего уж? Похоронку я ей не показал. И про чекушку сейчас промолчал, чтобы не плакала.

Мамка болела давно. Сначала ела всё меньше и меньше, потом совсем перестала, только воду пила. А вчера не поднялась и даже воду не могла глотать, куталась в лоскутное одеяло и что-то неразборчиво шептала. Потом вроде очнулась и попросила лепёшку. Но не из картофельных очисток с опилками и крапивой, а настоящую – хлебную. Я сначала не знал, что делать, а потом решил: немного картошки, что мамка обменяла на кофту, в подполе осталось. Можно ещё раз обменять. Хотя бы на несколько горсточек муки. На одну лепёшку хватит.

Пацанов уговорил быстро. Буц давно собирался раздобыть муки для затирки. Малых у него в семье добрый десяток. Он – старший. У ребятни животы раздуло от супа из лебеды и очисток, которые они собирали за фашистской столовой. Иногда такой вой в избе стоял – хоть уши затыкай. Ну а Воронок пошёл с нами за компанию.

И вот мы втроём шагаем в Пролески, где у местных полицаев, да и у жителей, можно на картошку, а особенно на чекушку, выменять всё что хочешь.

День для осени был тёплый. Если не глазеть на обочины, где ржавели подбитые танки и развороченные гаубицы, можно было подумать, что нет никакой войны, а шагаем мы на базар, который раньше в выходные и в праздники гудел-шумел в Пролесках.

Мы уже подходили к сосновому бору, откуда до села рукой подать, как услышали треск мотора. Фрицы или полицаи на мотоцикле!

Воронок тихо скомандовал:

– Идём, не оглядываемся и не дёргаемся.

– Вот чёрт, откуда они взялись? Если полицаи, то заберут картоху, – заворчал Буц, потуже перетянул солдатским ремнём фуфайку и высыпал клубни прямо за пазуху, пояснив: – Так-то надёжнее.

У нас ремней не было и прятать, получается, было некуда. Я сунул чекушку под мышку и прижал узел к груди, чтобы сзади не увидели.

Шум приближался.

– А ну стоять! – послышался голос, и мотоцикл заглох.

Мы остановились, но не оборачивались.

– Тьфу! – со злостью сплюнул Воронок. – Шухман. Будь ты неладен!

Он мог бы и не говорить: этот голос мы узнали бы из тысячи. Староста из Пролесок – самый гадский и злючный, как цепной пёс. Всё выслуживается. Всё лебезит перед немцами – в бургомистры метит. А ещё учитель!

– Пацаны, дело-то швах. Слышите, фрицы с ним, – зашептал Буц, услышав немецкую речь.

– Ну-у сейчас начнётся! – У меня даже мурашки побежали по спине. – Может, дёру дадим?

– Воронов, Буцев и Михеев, вы куда направляетесь? Что в узлах? – снова раздался скрипучий голос Шухмана.

До соснового бора было метров двести, не больше. Невдалеке виднелись окопы. Можно добежать, спрыгнуть и по ним домчаться до опушки, а там густющие заросли дикого шиповника. По заросшей бурьяном пашне они на мотоцикле не попрутся и стрелять вряд ли будут. Шухман преподавал физику в нашем классе и, ясен перец, знает нас как облупленных. Чего стрелять-то?

– Не оборачиваемся. На счёт три мчимся к окопам, – велел Воронок.

Мы рванули, не дожидаясь отсчёта. За спиной раздался хохот.

– Фу-у, пронесло! – выдохнул я и тут услышал..

– Das sind kleine Partisanen![1]

– Ох, ни фига себе! – ошарашенно крикнул Буц. – Ну, держись, ребзя! Фрицы нас за партизан приняли. Рассыпались по одному!

Мы бросились в разные стороны и запетляли по полю, как зайцы. До окопов осталось совсем чуть-чуть… И тут ка-ак рванёт!

Передо мной мгновенно вырос огромный огненный шар! Сверху полетели куски дёрна вперемешку с горящими будыльями. Мне показалось, что на мою голову грохнулся колокол! Я закричал от боли, упал и покатился по земле. Из носа и ушей хлынула кровь. Свалившись в окоп, я запрокинул голову, зажал ладонями уши и завыл. Через пару мгновений сюда же скатились пацаны и кинулись ко мне.

Со стороны тропинки послышалось улюлюканье и смех. Потом голос Шухмана. Потом затарахтел мотоцикл, и мы услышали удаляющийся шум мотора…

– Ты чего? Тебе плохо? – Лёнька вернулся, чтобы всё-таки взять с собой пачку печенья и сок, и удивился, увидев стоящего посреди двора деда.

– Да нет, внучек, просто задумался. Беги, всё нормально.

Лёнька метнулся на кухню, а потом помчался к ребятам.

Денис и Севка давно съели черешню и сидели на лавочке, снова о чём-то споря.

– А я говорю, что искать надо на полигоне, особенно на Петькиной делянке. Вспомни: когда его мать взяла там в аренду земельный пай, сколько добра он нарыл? – выпалил Денис и уставился на брата.

– Ты совсем офонарел! Петька нарыл железо, что осталось после учений, и только в тот год, когда землю взяли. А теперь там перепахано раз сто, а то и все сто пятьдесят. Петька давно всё собрал и продал или на металлолом сдал. И потом, какой дурак будет блиндажи строить в чистом поле? Вспомни, полигон-то соорудили на бывшем колхозном поле.

– Там в войну не только поле, но ещё и яблоневый сад был, – буркнул Денис и затеребил красное, как переспевший помидор, ухо.

– При чём здесь сад, с какого перепугу?

– При том, что это уже не чистое поле.

– Не тупи! Допустим, даже и сад. Кто там будет рыть блиндажи, если рядом берёзовая роща, а чуть дальше сосновый бор?

– Я не туплю. Ты вспомни, какую крутую бляху Петька нашёл на месте бывшего сада! И железный крест. Явно с войны в земле лежали, и видно, что не простых бойцов, а офицерские. Откуда они именно там взялись?

– Да их мог потерять кто угодно! Фрицы, когда от наших драпали, всё на ходу теряли. Ты думаешь, офицеры не драпали? Ещё как драпали! Вспомни, дед же рассказывал, как полигон строили. Сад выкорчевали, а землю потом тракторами ровняли и зарывали только воронки от снарядов. Только воронки! Не было там никаких блиндажей. Искать надо в берёзовой роще. Там место закрытое, и, понятное дело, там строили блиндажи! – возмущённо горячился Севка.

– Рудик сказал, что у него карта есть и искать надо на полигоне. И потом, на месте бывшего сада не только Петькина делянка, ещё не распаханной земли о-го-го сколько, – набычился Денис.

– А я тебе говорю, что врёт Рудик и не краснеет. Нашёл кому верить. Чего они тогда с Оошником зачастили в рощу? Что им там делать? Грибы собирать? Да и Петька последнее время мимо рощи на лодке туда-сюда шныряет. А нам про полигон твердят. Карта у них? Немецкая, что ли?

– Немецкая.

– Где они её взяли? Ты сам эту карту видел? Тебя разводят, как малолетку, а ты веришь.

Лёнька слушал перепалку и ничего не понимал.

– Эй, пацаны, вы о чём? Какая карта, какие блиндажи? Мы же вроде на полигон собрались, – решил он наконец вмешаться в разговор.

Братья переглянулись, и Денис потянул Лёньку за руку. Тот с размаху шлёпнулся на середину скамейки, больно ударившись спиной о деревянный заборчик, но не обиделся, а, повернувшись к Денису, выдохнул:

– Ну?

– На полигоне мы всё, что можно было, собрали, остались тяжёлые ржавые железяки, мишени всякие да старые строения – неинтересно. Но там есть один блиндаж…

Севка не выдержал, потянул Лёньку с другой стороны, заставив повернуться к себе, и зачастил, захлёбываясь словами:

– Не слушай ты его! Дэну запудрить мозги – пара пустяков. Это Рудик говорит, что надо искать на полигоне. Там, конечно, много чего занятного можно ещё нарыть, но я думаю, что Рудик специально нас дурит.

– Да в чём дело-то? Короче можно? – не выдержал Лёнька.

– Короче, – сбавил темп Севка, – мы хотим найти офицерский блиндаж, а он точно в берёзовой роще. В деревне ходят слухи, что в нём огромный клад: золото и бриллианты! Конечно, сапёры сразу после войны почти везде прошлись, и в роще тоже, потом деревенские для хозяйства всё выгребли, но «золотой блиндаж», как в деревне его называют, никто не находил. А ещё старики говорят: когда наши наступали, то «катюшами» так землю обработали, что деревья повырывало с корнем, а блиндаж тот в роще засыпало вместе с офицерами.

– А я говорю – на полигоне, – упрямо проворчал Денис.

– Всё! Сел на своего конька, с места не сдвинешь! – разозлился Севка и грохнул по скамейке кулаком. – Вот баран упёртый! Дать бы тебе по тыкве!

– Сам баран, – отвернулся от него брат.

При мысли о том, что им придётся копаться в яме с мёртвыми фрицами, у Лёньки сначала по спине пробежали мурашки, но потом он решил, что пацаны его просто разыгрывают. Какие бриллианты? Какое золото? В лучшем случае в блиндажах можно найти ржавое оружие и предметы быта, которые только для музея и годятся.

Севка, увидев Лёнькину растерянную физиономию, снисходительно заметил:

– Не парься, там от фрицев одни кости остались. Знаешь, сколько было блиндажей в сосновом бору. Не сосчитать!

– Хватит страху нагонять! Так можно до вечера досидеть, а нам ещё за Бунтарём надо зайти, – одёрнул брата Денис и резко встал.

У дома Бунтаря ребята были через пару минут, но ни на полигон, ни в рощу в этот день так и не попали.

Открыв калитку, они замерли, с удивлением наблюдая странную картину: Бунтарь, упираясь ногами в землю, изо всех сил тянул за рога белую козу. Сзади её подталкивала бабушка. Коза не двигалась с места, только взбрыкивала то передними, то задними копытами. Между ними, похрюкивая и волоча по земле брюхо, сновал чёрный с белыми пятнами поросёнок, подбивая длинным пятачком то Бунтаря, то бабушку, а то и козу. Поросёнку, в отличие от домочадцев, это явно доставляло огромное удовольствие: он кружил и тоненько повизгивал, успевая на ходу поддеть любопытных кур, с кудахтаньем разлетающихся в разные стороны.

– Это баб Маня – Ванькина бабка, со своим хозяйством, – кивнул в их сторону Денис.

– Картина маслом: деревенская жизнь во всей красе, – хихикнул Севка.

И ребята рассмеялись.

Бунтарь кинул на них сердитый взгляд и проворчал:

– Хватит ржать! Нашли потеху. Лучше бы помогли Маруську в сарай затащить, она прямо во дворе решила окотиться. Нормальные козы приносят потомство весной, а ненормальные – летом. Говорю же бабуле, что наша Маруська с приветом, а она мне не верит.

Баба Маня с трудом выпрямилась и повернулась к мальчишкам.

– Вот те раз! Неужто внучек Михеича у нас объявился? Я тебя совсем манюней видела-то, а теперича вон как вымахал. Чисто каланча! Вылитый Лизка, царствие ей небесное. – Бабуля вытерла глаза краем передника, покачала головой и с укором добавила: – Деда совсем забыли. Заждался вас старый-то. Нехорошо.

Лёнька опустил голову, а старуха, оглядев ребят и сообразив, что подоспела помощь, повеселела и сменила тему:

– А вы вовремя, касатики! Подможйте этому охламону животину загнать, а то я упрела. Выпустил на свою-то голову, пожалел. Пущай, говорит, свежу травку пощиплет да на солнышке погреется. Теперь майся с этой упрямицей. Коза ему ненормальная, шуткует всё. Небось как молоко парное дуть, так хороша, а как справиться – ненормальная. Охламон – он и есть охламон, совсем распоясался, – как-то по-доброму проворчала бабка и повторила: – Подможйте, ребятки, а я вам покуда пирожков сооружу с капусткой. Благо тесто подошло.

Она отряхнула передник и направилась в дом, крикнув на ходу:

– А козу-то затащите, затащите в стайку, не ровён час, скоро начнётся у неё. Вишь, как бока-то раздуло и глаза краснючные выперло. А в стайке окромя соломки свежей я и тряпицы чистые наготовила.

Денис и Севка со знанием дела ухватили козу за рога и потащили в сараюшку. Пока Лёнька крутил головой, пытаясь найти место, куда положить сок и печенье, Бунтарь подтолкнул козу сзади, и та, почувствовав удвоенную силу, сразу перестала сопротивляться и зашагала в сарай. Поросёнок кинулся следом. Бунтарь чертыхнулся, схватил черенок от лопаты и поддал ему под зад. Поросёнок завизжал то ли от боли, то ли от обиды и бросился прямо под ноги Лёньке.

Тот нападения не ожидал и попятился, но тут же споткнулся о корыто с поросячьей едой и с размаху плюхнулся прямо в болтушку. Брызги жидкой каши окатили его с ног до головы!

Поросёнок, увидев, что его еда ручейками стекает с Лёнькиной одежды, хрюкнул и забегал вокруг, тычась ему в колени чёрным пятачком и пытаясь собрать остатки каши.

– Фрол! – закричал на поросёнка Бунтарь, сначала испугавшись за Лёньку, но, видя, что, кроме одежды, на том ничего не пострадало, не выдержал и прыснул.

Вышедшие из сарая близнецы тоже заулыбались с лёгкой ехидцей, разглядывая облепленные комбикормом фирменные бриджи и футболку.

Сидеть в каше Лёньке было мягко и тепло, но досадно и стыдно. Сначала у него от обиды даже губы задрожали, но тут он понял комичность своего положения и как-то неловко вдохнул, собираясь рассмеяться… Вдохнул и, неожиданно для себя, – хрюкнул!

Тут уж пацаны просто покатились со смеху. Лёнька чертыхнулся, не представляя, как выползти, в полном смысле этого слова, из неловкой ситуации. Он попытался подскочить без рук, как делал это на тренировках, но кроссовки скользнули по разлитой на траве каше, и он снова плюхнулся в тёплое варево, вызвав новый взрыв хохота. Перевернуться, чтобы встать на четвереньки, было проще, но как это будет выглядеть со стороны?

Фрол или смирился с потерей корма, или наелся, а может, по хрюканью признал в Лёньке родственника – непонятно, но он громко взвизгнул и уткнулся пятачком в пачку печенья, которую держал Лёнька. Запах ему, видимо, понравился, он потянул её и громко зачавкал. Быстро покончив с печеньем, а заодно и с обёрткой, чёрная бестия развалилась рядом с корытом, положив голову на Лёнькин шлёпанец и довольно кося заплывшими от жира глазками то на Бунтаря, то на пачку сока в Лёнькиной руке.

– Не, ну чего я телефон или фотик не взял? – заливисто смеялся Севка.

– Будни колхозного дитяти, – вытирая выступившие от смеха слёзы, добавил Бунтарь.

Пытаясь согнать поросёнка-наглеца с ноги, Лёнька кинул пачку сока в сторону, надеясь, что тот не наелся и помчится за ней, но паршивец только проследил за полётом и довольно хрюкнул.

– Сок оставил на потом, чертяка, – снова покатился со смеху Севка.

Бунтарь с Денисом, тыча друг в друга пальцами, пытались что-то сказать, но не могли.

Но Лёньке, по-прежнему чувствующему под собой жидкую хлябь, было не до смеха. Он обидчиво нахмурился и буркнул:

– Папку с юмором разархивировали, что ли? – и снова попытался встать.

Но тут представил фото, не выдержал – тоже расхохотался и опять плюхнулся в кашу. Брызги разлетелись в разные стороны.

– «Папку с юмором». Сразу видно компьютерного гения. – Денис, дрыгая то одной, то другой ногой, пытался стряхнуть со штанин жидкую кашу.

– Картина маслом: компьютерный гений и шатия-братия в поросячьей каше. Гы-гы-гы! – Захлёбываясь от смеха, Севка разглядывал свои облепленные комбикормом кеды.

Нахохотавшись вдоволь, ребята поддали Фролу пинка, вытащили Лёньку из кашного плена и отправили в летний душ, куда Бунтарь принёс свою одежду.

Через полчаса вся компания, отчищенная и отмытая, с удовольствием уминала вкуснейшие пирожки с капустой, запивая их чаем с мятой, и покатывалась со смеху, вспоминая каждую деталь козье-поросячьей эпопеи.

Внезапно баба Маня посерьёзнела и прикрикнула на ребят:

– А ну кшить! Кшить, говорю вам!

Те сразу замолчали и недоумённо переглянулись. Бабка вытянула голову в сторону входной двери и прислушалась, потом вдруг сорвалась с места, крикнув:

– Ванька! Коза!

Бунтарь так подскочил, что стул с грохотом покатился по полу. Он оглянулся, махнул рукой и рванул вслед за бабкой. Лёнька сначала тоже подхватился за ними, но, увидев, что близнецы продолжают спокойно переговариваться, поднял стул Бунтаря и уселся на него верхом.

– Куда это они? – спросил он у пацанов.

– Так коза, поди, окотилась, – равнодушно ответил Денис, шумно прихлёбывая горячий чай.

– К-коза-а? Что с-сделала?

– Окотилась, говорю.

– Как это – окотилась? Она кошка, что ли? – удивился Лёнька, и вдруг до него дошло: – Дэн, ты хочешь сказать, что у Маруськи родился козлёночек?

– Ты тупой? – сначала нахмурился Денис, но, глянув на его ошарашенное лицо и вспомнив, что пацан городской, добавил, посмеиваясь: – Именно это я и хочу сказать. У Маруськи родился козлёночек или козочка.

Лёньку точно ветром сдуло! Меньше чем через минуту он влетел в сарай, где священнодействовала баба Маня.

Обтирая белоснежную козочку пучком сена, она приговаривала:

– Ах ты моя красава, кормилица! Ванька, готовь одеяло, хватит зенки-то пучить!

– Да я уже держу, чего кричишь? Сама прошляпила, а я виноват.

– С вами небось прошляпишь, благо к концу поспели, – беззлобно ворчала баба Маня. – А ты делай, что велю, ишь распоясался. Давай одеяло-то.

Бунтарь укутал козочку, нарочито нахмурился, но не выдержал и рассмеялся.

– Смотри, Лёнька, не бабуля, а командир в юбке!

Лёнька слушал их перепалку и улыбался во весь рот: он первый раз видел новорождённую козочку, да и вообще – просто козочку. Не на картинке.

Баба Маня посмотрела на него внимательно и скомандовала внуку:

– Дай другу девчонку-то, пущай отнесёт в дом.

Лёнька взял трогательный комочек, завёрнутый в старое фланелевое одеяло, прижал к груди и, медленно ступая, пошёл в дом.

– На лавку положи покуда, что под окном, пущай маненько обсохнет на солнышке-то, а потом к мамке в стайку. Сейчас кормёжку ей нацежу. Самое первое – оно самое пользительное. Да имя придумай девчонке! – крикнула вслед баба Маня.

Лёнька прижимал к себе козочку и шёл осторожно. От мысли, что как он споткнётся о дощатый тротуар и рухнет на тёплый свёрток, внутри что-то сжалось. Он ещё больше сбавил шаг и, благополучно добравшись до дома, открыл ногой дверь. Севка глянул мельком и снова что-то зашептал брату. Подумаешь, рождение козы! Привычное дело.

Лёнька положил свою драгоценную ношу на лавку, с удивлением разглядывая ещё чуть влажные шелковистые завитушки на белой шёрстке новорождённой козочки. Он перебирал в уме имена и даже слегка волновался.

– Как же тебя назвать?

Козочка смотрела на него мутно-голубыми глазками, хлопая длинными белыми ресницами, и вытягивала в сторону губы, словно пытаясь заблеять.

– Пацаны, посмотрите! Ох и красавица! Как мы её назовём?

– Лёньк, отстань, а? Нашёл красавицу, коза и коза, – отмахнулся Севка.

– Сам назови. Тоже мне событие! – Денис посмотрел на него как на инопланетянина и снова повернулся к брату.

– Снежана, Снежка, – придумал в итоге Лёнька и расплылся в улыбке.

Близнецы переглянулись и расхохотались.

Вскоре появилась баба Маня и сразу направилась к козочке. Бунтаря всё не было. Близнецы поняли, что поход сегодня отменяется, встали и отправились домой, договорившись встретиться завтра.

А Лёнька ещё долго сидел рядом с козочкой, поглаживая пальцами шелковистую шёрстку и искоса наблюдая за бабой Маней.

Худенькая, невысокого роста старушка была настолько шустрой, что казалось, она не ходит, а летает. Голубая вышитая косынка, такой же передник – ну просто бабушка из рекламы.

На пороге наконец-то появился Бунтарь.

– Всё. У Маруськи чистота и порядок.

Он уселся на лавочку и, проследив за Лёнькиным взглядом, шепнул:

– Как тебе моя бабуля-прабабуля?

– В смысле?

– В прямом. Баба Маня – моя прабабушка.

– Ох, ничего себе! – удивлённо воскликнул Лёнька.

– Вот-вот! Я – пра, а этот охламон… – проворчала баба Маня, но напускной строгости не выдержала и улыбнулась, потом взяла козочку и вышла.

Бунтарь рассмеялся, глядя ей вслед, и сказал, что, раз они не идут сегодня на полигон, ему надо поработать, чтобы завтра быть свободным. Лёнька домой не торопился и вызвался помогать.

Они спилили огромную засохшую грушу и «обстрогали» её (как сказал Бунтарь). Ствол подкатили под забор, крупные ветки перерубили и сложили в поленницу, а мелочь собрали и сожгли прямо на огороде. Потом перекопали небольшой участок земли под какие-то летние посадки, вымели двор и уселись на лавочку отдохнуть.

Лёнька немного устал, но это была совсем не такая усталость, как дома: желание что-либо делать не пропало. Они хотели заняться забором, в котором разболталась пара штакетин, но тут баба Маня позвала их на веранду пить чай.

На улице начало темнеть. Лампочка под старинным абажуром очерчивала на столе ровный круг, высвечивая в центре натюрморт: дымящиеся кружки с чаем, цветное блюдо со сдобными булочками и вазочку с малиновым вареньем. Вокруг лампочки кружили мотыльки и ночные бабочки. Изредка со свистом пролетали жуки. Где-то вдалеке слышался крик, напоминающий скрип несмазанной двери.

– Это кто кричит? – прислушался Лёнька.

– Сыч на охоту полетел, – усмехнулся Бунтарь.

Вдруг совсем рядом раздался громкий и чистый свист с переливами. Лёнька замер.

– А это кто? – спросил он шёпотом, боясь спугнуть незнакомого певца.

– Это лесной жаворонок, – так же тихо ответил Бунтарь.

– Словно по ноткам бежит вниз, потом вверх… – прислушиваясь, задумчиво произнёс Лёнька. – Слышишь? Красиво.

– А то! Пичужка маленькая, но голосище – о-го-го!

Лёнька улыбнулся. Ему было так хорошо и спокойно на маленькой уютной веранде, что уходить совсем не хотелось, но надо.

Баба Маня начала уносить посуду, и Лёнька заторопился.

– Слушай, я завтра хочу в Пролески смотаться, надо мелочовки набрать, чтобы бабуле до следующего лета хватило, – провожая его, сказал Бунтарь.

– Какой мелочовки?

– Да всякой! Нитки, лампочки, спички – много чего. Бабуля каждый год список составляет, я покупаю. Магазина здесь нет. Автобус один раз ходит – утром в район, а в обед назад. Как ей туда ездить? Да и сумки таскать тяжело. Продукты в основном свои, иногда что-то заказывает Рудику. Он помогает. Чуть дороже привозит, конечно, но старики довольны. Твоему деду не надо ничего подкупить?

– Да вроде всё есть, но я спрошу. Заскочи, как будешь ехать.

– Лады. До завтра!

Лёнька пожал протянутую руку и в полной темноте отправился домой.

Дед беспокоился, но, увидев совершенно счастливого внука, улыбнулся и пошёл накрывать на стол, но Лёнька только отмахнулся.

– Я – спать. Мы не на полигоне, а у Ваньки Бунтаря были. Ты не представляешь, что там творилось! Завтра расскажу. Нас баба Маня сначала пирожками с капустой накормила, а вечером мы на веранде пили чай с такими вкусными булочками.

– Манька накормит – это точно. Манька никого голодным не оставит. Иди, внучек, спи.

Лёнька пошёл в свою комнату, разделся и бухнулся на кровать.

На следующий день Лёнька не успел ещё позавтракать, а около дома уже затарахтел мотоцикл. Дед выглянул в окно и, увидев Бунтаря, позвал:

– Иди, поешь с нами!

Лёнька отставил тарелку с кашей и выскочил на крыльцо, на ходу натягивая рубашку. Дед вышел следом и заворчал:

– Вот пострелята, хоть по бутерброду возьмите.

– Мы перекусим в Пролесках! – крикнул Лёнька уже от дороги.

Дед махнул рукой и пошёл в дом. Бунтарь, поздоровавшись, крутанул руль мотоцикла.

– Как тебе мой байк? Зверь-машина! – В прищуренных глазах заплясали весёлые искорки.

Лёнька, удивлённо разглядывая мощные пружины под сиденьями и написанную от руки марку «Минск» на свежевыкрашенном бензобаке, усмехнулся:

– Супербайк! Где ты его выкопал?

Бунтарь, конечно, уловил лёгкую насмешку в голосе, но не обиделся. Похлопывая по отполированному до блеска рулю, сдвинулся немного вперёд, освобождая место.

– В сарае, где же ещё? Заводится с полоборота и даже едет вперёд, при желании можно и назад, – важно сказал он, но тона не выдержал и рассмеялся: – Только второго шлема нет, ничего?

– Ничего. Надеюсь, здесь гайцы на дорогах не стоят? – улыбнулся Лёнька, подхватив шутку, а потом расхохотался, представив, как гаишники машут палочками на просёлочной дороге, где два раза в день пылит рейсовый пазик да тарахтит на своём драндулете Рудик.

Лёнька запрыгнул на сиденье, и мотоцикл, выпустив шлейф сизого дыма, рванул с места так, что чуть не скинул его на землю. От неожиданности он сначала замахал руками, потом ухватился за Бунтаря и громко подтвердил:

– Действительно, зверь-машина!

– А то! Батя на нём ещё малым по деревне рассекал! – закричал Бунтарь, держа одной рукой руль, а второй поправляя круглое зеркальце.

Лёнька вспомнил, как подпрыгивал на колдобинах в уазике, когда ехали сюда, покрепче обхватил друга и закрутил головой, разглядывая деловито снующих вдоль заборов кур да важно вышагивающих по обочине белых гусей.

Выскочив на разбитую дорогу, Бунтарь поддал газу, и они помчались быстрее. Не в пример уазику Рудика мотоцикл объезжал ямы плавно, и Лёнька только покачивался на сиденье. Щурясь от встречного ветра, он смотрел вперёд и вдруг увидел, как из-за соснового бора выползает, цепляясь за верхушки деревьев и будто втягивая их в бездонный мрак, огромная чёрная туча.

– Посмотри, какая тучища! – дёрнул он Бунтаря за рукав.

– Что?

– Сейчас дождь будет!

– Что? – снова переспросил Бунтарь.

Лёнька крикнул:

– Дождь будет или гроза!

Бунтарь сбросил газ, и мотоцикл остановился. Лёнька поёжился от непонятно откуда налетевшего ледяного ветра и, показывая на закрывающую солнце тёмно-сизую тучу, спросил:

– Откуда она появилась? Только что небо было чистое! Мы успеем доехать или придётся возвращаться?

Бунтарь, прислушиваясь к зарокотавшему вдалеке грому, неуверенно ответил:

– Должны успеть, а там переждём в кафе, мороженого полопаем. Поехали!

Погода ухудшалась с каждой минутой. Внезапно Лёньке показалось, что мотоцикл мчится прямо в густую клубящуюся тьму. Встречный ветер студил разгорячённое лицо, рвал на груди рубашку и, вопреки всему, вызывал восторг, смешанный с лёгким страхом перед стихией. Первая молния прошила тучу прямо над их головами, и Лёнька даже пригнулся. Ему вдруг показалось, что кто-то невидимый метнул светящийся росчерк прямо в них. Раздался оглушительный гром, и гулкое эхо, стократно усиленное рёвом мотора, рассыпалось и заметалось над лесом.

Впереди показались первые строения, и Лёнька подумал, что они действительно успеют. Но тут с огромной высоты на них обрушился как минимум горный водопад!

На очередном повороте мотоцикл занесло. Бунтарь вывернул руль, пытаясь удержаться на скользкой дороге, но влетел передним колесом в яму. Мотоцикл подскочил и юзом покатился по обочине.

Лёнька даже не понял, как очутился в овраге, тот вроде был далеко от дороги. Горный водопад превратился в бурный ручей, который мчался по дну этого оврага, неся с собой ветки и камни. И всё это перекатывалось через Лёньку, мгновенно превратив его одежду в грязные тряпки. Лёнька сел, задвигал ногами и руками – ничего не болело. Дождь хлестал прямо в лицо, стекал за шиворот, рубашка и бриджи противно липли к телу. Он передёрнулся от холода и попавших под одежду мелких камешков, поднял голову и увидел бегущего к нему Бунтаря.

– Цел?

– Кажется.

Бунтарь подал ему руку и дёрнул. Лёнька подскочил с земли, словно мячик.

– Бежим, вон сарай!

– А мотоцикл?

– Пусть валяется, кому он нужен!

Ребята помчались по полю к полуразрушенному сараю. Двери не было. Они залетели внутрь и с разбегу бухнулись в сено, наваленное в дальнем углу. Отдышались и переглянулись.

Одежда у обоих была порвана, вся в грязи, на обуви тонны липкой жирной земли, и только на ногах небольшие царапины.

Лёнька, пытаясь сдержаться, кривился-кривился, но всё-таки не выдержал и прыснул:

– Ну мы с тобой и петляли по полю, как зайцы. Чего, спрашивается, мчались? Всё равно мокрые! Можно было не спешить, грязь бы смыло.

Бунтарь в ответ тоже рассмеялся.

– Инстинкт самосохранения!

– Да-а… Полопали, называется, мороженое. Я думал, меня унесёт грязевым потоком, – пожаловался Лёнька, оглядывая себя и друга. – Что теперь делать?

– Ничего. Ехать назад. Может, завтра смотаемся, время терпит. Дождь закончится, и пойдём за супертехникой, если она теперь поедет.

– Может не поехать?

– Запросто. Я глянул мельком: кажется, краник под бензобаком свёрнут. Если треснул, то топливо вытечет, и придётся катить до дома. По этой дороге ни трактора, ни грузовые не ездят, если кто и появится, то на легковушке и без прицепа. В общем, если что, покатим. Часа два – и дома.

Ветра в сарае не было, на головы не капало. Но ребят знобило от мокрой одежды и нервного потрясения после падения. Пытаясь согреться, они зарылись в сено. Им сразу стало тепло и вроде даже уютно.

– Дед сейчас, наверное, переживает. Понимает, что мы не успели доехать и попали под дождь, – сказал Лёнька.

– Не парься. Старики и без этого так накрутят себя, что потом глотают таблетки. Хотя я и сам однажды… – Бунтарь покачал головой и тихо засмеялся.

– Колись уже, чего один хихикаешь? – Предвкушая весёлую историю, Лёнька покрутился, устраиваясь удобнее в терпко пахнущем сене.

– Короче, прошлый год поднял такой кипиш! Привёз бабуле свой старый мобильник. Думаю, буду звонить иногда, надо же знать, как она себя чувствует. Сеть в доме ловит только в одном месте – над кухонным окном. Я привязал к мобиле длинный шнур и повесил на гвоздь, рядом зарядку, чтобы под рукой. Забил свой номер на двойку, бабуле всё рассказал и уехал. А она, смех да и только, решила подружкам показать, ну типа похвастать, и сняла. Нацепила на шею, как медальон, и ходит – внук подарил. Я звоню-звоню, а связи-то нет! Пришлось Севку дёрнуть, чтобы к бабуле смотался. Тот особо не церемонился, так прикрутил аппарат обратно, что она до сих пор снять не может. Зато связь теперь всегда есть.

– Надо деду тоже мобилу купить, а то он всё от людей звонит.

– Чего раньше не купили?

– Отец привезёт, наверное. Он сильно разозлился, когда дед вернулся в деревню. Сначала даже говорил, что не поедет к нему никогда, пусть живёт как хочет. Но это он сгоряча.

Жалко ему деда. Такому старику тяжело одному жить.

– Моей бабуле тяжелее, чем Михеичу. Я приезжаю, как школа заканчивается, а ближе к осени – обратно в город. Не велика помощь, конечно, но всё-таки. Школу окончу, в техникум поступлю, а потом сюда – здесь буду жить. Не люблю я город. В деревне и дышится по-другому, и всегда есть чем заняться. Да и красотища! Опять же летом – рыбалка, зимой – охота.

– А я ещё не решил, куда буду поступать. Отец говорит, что пора определяться, но мне как-то не думается. Даже не представляю, кем хочу быть.

– Не парься, время есть. Предки всегда задолго начинают бузить. А я, наверное, в агротехнический подамся. Для деревни там все специальности. Хотя, может, в строительный техникум пойду, потом стройкой займусь. Ну-у, типа частной компании какой-нибудь. Хочу, чтобы люди в нашу деревню вернулись. Отстроим здесь одну улицу, вторую – люди потянутся в новые дома, а там и деревня оживёт. Я и сам пока не решил, куда поступать, но то, что здесь буду жить и работать, – это точно! Ты вот скажи: разве в деревне хуже, чем в городе? Газ, свет, вода – всё есть. Дороги только плохие да связь, но это потому, что деревня умирает. Если оживёт, то и дорогу сделают, и вышку поставят.

– Мне нравится и в городе, и здесь.

– Вот! Ты приехал совсем недавно, а тебе нравится. Живи здесь. Дом есть, сад у вас такой классный. В деревне всё по-другому, ну жизнь, я имею в виду. Может, потому, что все друг друга знают с детства? Приезжих здесь – раз-два и обчёлся. Один Лукас приезжий, хотя, я думаю, это временный житель.

– Почему?

– Да мутный он какой-то. Приехал явно издалека. Видно, что в деревне не жил никогда, что не нравится ему здесь, но не уезжает. Почему? Мне порой кажется, что он не русский, что даже из другой страны. Ерунда, конечно! Что иностранцам в нашей глуши делать? Но вот бабуля говорит, что у него говорок точно как у бабки и деда Рудика. Не наш говорок. А предки Рудика из поволжских немцев и приехали в нашу деревню сразу после войны. Зачем, спрашивается?

– Люди часто переезжают с места на место, – фыркнул Лёнька, – всех подозревать?

– Всех не надо, но некоторые личности ведут себя подозрительно. Старики рассказывали, что они почти ни с кем не общались и всё по лесам шастали, всё что-то копали там, выискивали. Вот и наткнулись на неразорвавшийся снаряд. Оба погибли. Здесь этого добра в земле валом, особенно в сосновом бору, мимо которого сейчас мчались. Мы с пацанами были в нём несколько раз. Вначале красота, а дальше – болото. Лес жуткий – искалеченный. Фильмы ужасов можно снимать. Люди рассказывают, что там даже хрономиражи бывают. Деревенские видели несколько раз.

– Да ну?! – вытаращил глаза Лёнька.

– Не «да ну», а точно! Там целые картины из прошлого проявляются, как настоящие. Даже сражения, даже лязг оружия. У нас в бору целую роту солдат видели. Причём два разных человека одновременно и с разных мест.

– А я слышал, что такие миражи бывают только в море или океане. «Летучий голландец», например.

– Знаю, но и здесь тоже бывают, люди врать не будут. Бабуля говорит, что это и не миражи никакие, а неприкаянные души солдат бродят. Типа они не могут закончить своё последнее сражение, вот и ходят по кругу. Не похоронены же. Значит, война для них не закончилась. В болоте, где ни копни, костями всё усеяно, а порой и копать не надо, на поверхности лежат. – Бунтарь мельком глянул на друга и добавил: – Страшное это дело – война, а ещё страшнее – вот так умереть на войне…

Лёнька смотрел на Бунтаря расширившимися глазами и вспоминал колючий холодок в глазах деда, когда Лёнька хвастался своей памятью на названия деревень.

«Надо обязательно попросить, чтобы рассказал, как они жили в оккупации», – подумал он, ёжаясь теперь уже не от холода, а от рассказа Бунтаря.

Ребята надолго замолчали, думая каждый о своём, потом Бунтарь тряхнул головой, словно выбрасывая непрошеные мысли, и посмотрел на друга.

– Что-то нас не в ту степь занесло. Дел в деревне – выше крыши, так что приезжай, будем разруливать вместе. Главное, не бойся.

– Да я не боюсь. Просто не решил, куда буду поступать, а тем более где буду жить и кем работать, – задумчиво произнёс Лёнька.

– Значит, не дорос. – Бунтарь встал и отряхнулся. – Выползай! Дождь закончился.

– Сам ты не дорос. Я просто не думал об этом. – Лёнька выбрался из сена, выскочил наружу и расплылся в улыбке. – Глянь, какая красотища! – позвал он друга.

Туча почти уползла за горизонт. Вдалеке ещё грохотало и рокотало, а над ними наливалось прозрачной синевой небо и ослепительно сияло солнце. Деревья, омытые дождём и согретые солнечными лучами, рвались ввысь, подставляя макушки оживлённо мечущимся в небе птицам.

Бунтарь тоже вышел из сарая и, выбирая из волос сено, сказал:

– Красота! Хороший дождь прошёл – грибной. Пошли за байком?

И они потащились к дороге, проваливаясь в грязь почти по щиколотку. Мотоцикл валялся на обочине, рядом пахло бензином.

– Так и есть, – Бунтарь показал на свёрнутый в сторону краник от бензобака, – внутри пусто. Так что топаем пешком.

В деревне ребята были в обед. Договорившись встретиться на следующий день, сразу же разбежались по домам.

Увидев Лёньку в грязной и рваной одежде, дед испуганно оглядел его с головы до ног и прошептал:

– Г-грохнулись?

– Да, но не сильно. Дождь как хлынул!

– Цел? Ничего не болит? – Дед подошёл поближе и протянул руки, словно собираясь ощупать внука.

Лёнька отодвинулся и буркнул:

– Ты чего! Говорю же – царапины только.

– Ну и хорошо. – Дед отвернулся и с облегчением выдохнул. – Беги в душ, – сказал уже спокойным голосом.

Лёнька помчался в дом за одеждой, но, заметив на крыльце корзинку, а в ней несколько грибов, остановился. Дед вроде не собирался в лес.

– Ты за грибами ходил? – крикнул он.

Дед подошёл и тоже уставился на корзинку.

– Ходил.

– А чего так мало набрал? Больше не нашёл или дождь выгнал?

– Нашёл, только не грибы…

– В смысле?

– В смысле… – растерянно пробормотал старик и, словно очнувшись, продолжил: – Дождь, говоришь? Так здесь только брызнуло чуток. А за грибами я завтра схожу. Суп-пюре сварим из грибочков. Ты такого никогда не ел. Да и на пельмени можно набрать. Не слышал небось: пельмешки из сыроежки?

– Пельмени в магазине бывают только с мясом, – скривился Лёнька, – но они невкусные.

– Ну-ну, посмотрю, как ты будешь уметать домашние грибные пельмешки, да со сметанкой! – рассмеялся дед, но тут же добавил грустно: – Если бы не грибы да ягоды, не знаю, как бы выжили в войну.

После обеда они взялись разбирать старый курятник. Лёнька с удивлением поглядывал на деда, который отвечал невпопад и раз за разом ронял на ноги доски. Иногда он морщился, присаживался на скамейку и сидел, уставившись куда-то вдаль. Потом резко вставал и, не осмотрев место ушиба, уходил в сад. Там долго бродил между деревьями, поглаживая шершавые стволы и что-то шепча, словно рассказывая им своё наболевшее.

Лёнька некоторое время наблюдал за ним молча, наконец не выдержал:

– Дед, ты чего такой? Не заболел? А то давай я сам разберу эту рухлядь.

– Не заболел, – криво усмехнулся дед, – уберём вместе, немного осталось.

– Как хочешь. Моё дело предложить.

– А моё – отказаться, – машинально добавил дед, сразу же вспомнив семейную присказку, и, словно очнувшись, рассмеялся.

Услышав смех, Лёнька успокоился и снова принялся за работу.

После ужина дед остался дома, а Лёнька отправился жечь ненужные доски от разобранного сарая. Бросив в костёр последние гнилушки, он взял палку и принялся ворошить костёр, чтобы тот прогорел быстрее. С непривычки Лёнька устал, хотелось быстрее помыться и ухнуть в постель, но тлеющий костёр оставлять нельзя.

Со стороны реки раздался лай и сразу же смолк. Лёнька прислушался – было тихо. Неожиданно он поймал себя на мысли, что оглушающая тишина деревни больше не раздражает, а даже нравится. Усталость, только что разламывавшая тело, куда-то пропала, и захотелось просто посидеть у костра. Он притащил рассохшийся стул, уселся верхом и огляделся.

Из-за разлапистых деревьев поднималась громада тёмно-синего неба, образуя над головой купол, усеянный звёздами. Костёр тихо потрескивал, раздвигая вечерние сумерки и обволакивая пространство дымным коконом. Медленно вращаясь, кокон тянулся в небо, словно пытаясь донести горящие искры до мерцающих в вышине холодных звёзд. В какой-то момент кокон даже отрывался от костра, и тогда казалось, что вот-вот устремится он в свой последний полёт и сольётся воедино с недоступными, но такими манящими светилами. Но искры гасли в самом начале пути и серым пеплом возвращались на землю.

Лёнька наблюдал за игрой света, снова рисуя в воображении – нет, не огнедышащих драконов, как в детстве, – а собственное будущее. Потом усмехнулся своим фантазиям и огорчённо вздохнул.

Но, несмотря на разочарование, сейчас ему было так спокойно и уютно, что невольно вспомнились слова Бунтаря, и он подумал, что не такая плохая идея – жить в деревне. Оценив только что освобождённое от гнилья и хлама пространство, прикинул: а ведь здесь можно сделать отличную спортивную площадку! И удивился своим мыслям.

Лёнька ещё долго наблюдал за гаснущим костром и за мечущимися между головешками сполохами, потом закидал его землёй, встал и пошёл в летний душ. Сполоснулся и помчался домой.

Дед не спал. Он сидел за столом, подперев кулаком подбородок и уставившись в окно.

– Дед?

Тот молчал.

– Дед!

Старик словно очнулся, посмотрел на Лёньку и проворчал:

– Ты чего так долго? Обмылся?

– Да.

– Тогда иди спать.

Лёньке лень было даже разговаривать, он прошёл в свою комнату и рухнул на кровать.

А старик долго сидел на кухне, не включая свет и наблюдая, как мерцают на небе равнодушные звёзды. После сегодняшней находки воспоминания тяжелили голову, снова затягивая в водоворот давних событий…

ИЗ ШКОЛЬНОЙ ТЕТРАДИ

Наверху загрохотало. Я насторожился и отполз в дальний угол. В погребе хоть и полумрак, но у фрицев есть фонари. Снова послышался шум, даже не шум, а грохот. Я вжался в земляную стену и прислушался… И тут чуть ли не на голову мне в погреб свалился Воронок.

Увидев друга, я выдохнул и заворчал:

– Ты чего прёшь как танк? Грохот на всю деревню. Не можешь тише? Фрицы, поди, ещё шарятся по избам, сейчас пальнут трассерами, мало не покажется.

Воронок только отмахнулся.

– Наткнулся на кадушку. Как твоя башка? Лучше?

– Отпустило чуток. Разведал?

– Да. Всех закрыли в амбаре, что на колхозном поле. И Буц там. Что делать будем?

– Чёрт! Говорил же, что надо в лес драпать. – Я застонал, сжимая ладонями виски и пытаясь унять вновь накатившую волну боли.

После контузии голова болела почти постоянно. Но иногда внутри начинал бухать колокол, и я сходил с ума и от боли, и от гула.

– Как уходить, когда в деревне остались старики да дети? Что с ними в лесу делать? – зашептал Воронок, поглядывая наверх и выковыривая из дырки в солдатском ботинке застрявшие там куски дёрна.

– Как, как… Приноровились бы. А теперь что? Сожгут всех!

– Малых, поди, не тронут…

– Ты сам-то в это веришь? Вспомни Сидоренковых. Всю семью положили, а ведь Колян только замахнулся на фрица. А тут партизана раненого нашли у тётки Фроси. Точно сожгут и людей, и деревню. Они же драпать собрались, бесятся от злости.

– Сожгу-ут… – со всхлипом выдохнул Воронок. – Мамка тоже там… В амбаре… – Он помолчал немного и, глядя в сторону, спросил: – Ты свою-то похоронил?

– Да. Буц помог яму выкопать за домом. В рогожу пришлось завернуть. Так и закопали. Наши придут – гроб сколочу. Перенесу на кладбище мамку.

– Михась, ты это…

– Нормально я. Отмучилась. Теперь хоть не узнает, что батя погиб. Пал смертью храбрых! Так написали в похоронке…

Я стиснул зубы и поднял голову, пытаясь загнать назад предательские слёзы. Лунный свет проникал сквозь пробитые осколками доски, и от этого они выглядели странно и страшно.

Воронок тоже посмотрел на небо и шепнул:

– Слушай, Михась, надо до рассвета наших вызволить.

– Как? – Я незаметно вытер рукавом глаза.

– Давай за колхозный сад рванём, там видно и поле, и амбар, да и роща близко. На месте обмозгуем.

– Давай.

Мы выкарабкались и, пригнувшись, помчались к яблоневому саду. Добежав до первых деревьев, упали на землю и замерли.

Здесь было намного холоднее, чем в погребе. Нас трясло то ли от холода, то ли от страха, то ли от гнева. Густой туман белёсыми пятнами растекался по земле, скрывая нас от чужого взгляда, но сыростью проникая под фуфайки.

– Давай ползком. Тут недалеко тропа, по которой часовые на смену к амбару ходят. Мало ли… – стуча зубами, пробормотал Воронок и, не дожидаясь ответа, почти бесшумно заскользил на пузе между деревьями.

Я двинулся следом. Промёрзлые листья с тихим хрустом лопались под нашими телами, но нам казалось, что звук разносится по всей округе.

Воронок полз легко и быстро. Я еле успевал за ним. Он первым добрался до конца сада и остановился, поджидая меня. Потом зашептал:

– Видишь копну? За ней амбар. Здесь только двое охранников, остальные в роще. В блиндаже окопались, что рядом с офицерским. У фрицев веселуха была, гоняли полицаев в Пролески за сивухой, шнапсом по-ихнему. Патефон крутили. Полицаи девчат из села пригнали. Издевались фрицы над ними, поди, как хотели! Рёв стоял такой, что хоть уши затыкай… Потом вывели, поставили на колени перед окопом и постреляли. Как горох туда девки посыпались… Фрицы поржали и ушли. Даже не закопали…

Воронок замолчал, тяжело и шумно сглотнув.

– Ну и?.. – спустя какое-то время спросил я шёпотом.

– Дополз. Спустился. Пришлось. Вдруг хоть одна живая? Нет… Кровищи та-ам! Вся земля пропиталась. Немчура поганая! – как-то глухо всхрипнул он и снова замолчал.

Я вспомнил тех немногих девчат, что остались в Пролесках, и почти физически почувствовал, как вдавливает меня в землю стотонная махина жгучей ненависти.

Воронок резко выдохнул и продолжил:

– За копной, вишь, фриц стоит – караулит. Кожух сверху напялил. Чуть дальше ещё один. В бабскую шаль закутался. Замёрзли, гады, с наших баб стянули одёжу…

Воронок приподнялся и сел, прижавшись спиной к стволу яблони. Я устроился рядом, пытаясь выбросить из головы картину страшного окопа. Не получалось. К горлу подкатил ком глухой злости. Я слегка двинул себя кулаком по голове – боль словно взорвала мозг. Зато пропала картинка.

– Может, зайти с двух сторон да и вдарить им дубиной по башке?

Я отодрал от дерева кусок коры и попробовал его жевать, чтобы хоть горечью заглушить тошноту, вызванную рассказом Воронка.

– Михась! Они же здоровые, как хряки, что на убой ведут. Начнут орать, словно их режут.

– А чего делать-то?

– Думаю.

– Слушай… – Я сплюнул горькую от коры слюну. – А давай рванём к блиндажу и сопрём у фрицев пару шмайссеров?

– Вовсе больной. Надо по-скорому решать, а ты?

– Так вроде дело говорю, – обиделся я.

Воронок притянул меня за рукав и горячо зашептал прямо в ухо:

– Не дуйся, Михась. У тебя голова контуженая, потому и несёшь всякую чушь. Тут надо по-быстрому да по-тихому а ты хочешь бегать полночи то в блиндаж за шмайссерами, то к амбару. А потом вообще шум на всю округу поднять. Там не один блиндаж, а несколько. Сбегутся фрицы, пройдутся очередью, и хана! И нам, и всей деревне…

– Сам ты больной! Кто говорил, что они в блиндаже все пьяные? Можно подползти незаметно и стибрить.

– Они пьяные, но не сонные. Песни орут. Я думаю, надо здесь орудовать. Подкоп сделать под амбаром. До дальней стены охранники не доходят, около двери кружат. Я долго наблюдал.

– Чем подкоп делать? У нас и лопат нет.

– Палками, чем ещё! Вспомни, амбар-то сколотили в поле перед войной. Земля там паханная была, значит, мягкая! Палки надо найти крепкие, а лучше ещё и сучковатые, они больше загребут.

– Может, смотаться в деревню? Там пошарить. На Манькином подворье сараи целые. Там точно есть лопаты.

– А если нет? Пока ты будешь по дворам шуровать, рассветёт. А утром амбар подпалят. Я видел там канистры. Много канистр. И деревню, наверное, тоже сожгут. Надо провернуть, пока темно.

– Ну, давай искать палки! – Понимая, что друг прав, я зашарил по земле.

Воронок скользнул в сторону и через пару минут появился, держа две здоровенные дубинки.

Ползли до амбара долго. У копны сели отдышаться. Осталось совсем чуть-чуть, как вдруг рядом послышался шорох. Тихий такой шорох, словно зверёк юркнул в траве. Мы вжались в сено и замерли..

Утром Лёнька проснулся и сразу же посмотрел на часы: большая стрелка приближалась к двенадцати, маленькая стояла на восьми. На какое-то мгновение ему вдруг показалось, что он вернулся в детство. Ощущение было таким явным, что Лёнька замер и уставился на циферблат. Вот стрелка перескочила двенадцать и пошла вниз. Чуда не произошло: кукушка не появилась.

«Надо посмотреть, что там сломалось, может, отремонтировать получится. Если не получится, отвезти в мастерскую», – мелькнула мысль, и, представив, как по утрам из небольшого окошка над циферблатом выскакивает кукушка, Лёнька счастливо улыбнулся. Будет как раньше. При маме.

Он встал и натянул шорты. Ощущение детства не проходило, ему даже показалось, что в доме стоит лёгкий запах выпечки. Он на цыпочках дошёл до кухонной двери и, понимая, насколько смешно сейчас выглядит, всё-таки заглянул…

Ни-ко-го. Но запах не исчез. На столе стояло накрытое рушником блюдо.

«Дед блины или оладьи жарил», – подумал Лёнька, взял банное полотенце и выскочил на крыльцо.

Дед был в саду. Пропалывая очередную заросшую сорняком грядку, он тихо бурчал, словно высказывал бедной траве своё недовольство. Вспомнив, как вчера дед разговаривал с деревьями, Лёнька улыбнулся. Можно было, конечно, ему помочь, тем более настроение сейчас было такое, когда «чешутся руки», как говорил отец. Но сначала – на речку!

Лёнька почти забыл детские ощущения от утреннего купания, и захотелось их вспомнить.

– Дед, я на речку! Я недолго, потом помогу тебе! – крикнул он и, не дожидаясь ответа, выскочил за калитку.

Лёнька мчался по тропинке, подпрыгивая, размахивая руками и вздымая босыми ногами клубы пыли. Огромные кусты крапивы, что росли вдоль тропинки, обжигали ноги, но утренняя роса и ветерок приятно холодили пострадавшие места и приглушали боль.

Он понимал, что сейчас копирует себя маленького, но это доставляло ему огромное наслаждение! Добавляя очередную нотку в песню детства, так настойчиво звучащую сегодня в его душе, со всех сторон доносились голоса птиц и несмолкаемый сухой треск насекомых.

Лёнька взбежал на пригорок и замер… Ощущение детства ускользнуло. Река была, но совсем не такая, какой он её помнил! Между зарослями мелкого кустарника, осоки и камыша зеленоватой змейкой петляла совсем незнакомая речушка. Даже песчаная коса, где они с отцом купались, доходила теперь почти до её середины. И только у противоположного берега всё так же клонилась к воде красавица ива, окуная ветки в едва различимую речную рябь.

«Совсем обмелела», – подумал Лёнька, и теперь уже не ощущение счастья, а лёгкая тревога щекотливо скользнула внутри и замерла под сердцем.

Он сбежал по пригорку и пошёл по косе, проваливаясь по щиколотку в прохладный песок. Дойдя до края, скинул шорты и шагнул в воду. Бодрящий холодок приятно остудил ступни и сразу же потянул за ниточку воспоминаний.

Лёнька закрыл глаза и увидел картину: по тропинке навстречу маме мчится белокурый малыш. Мама, наклоняясь, раскидывает руки. Он с разбегу бросается ей на шею и крепко-крепко обнимает.

Папа идёт сзади, смеётся и кричит:

– Лёнька, ты ведь не маменькин сыночек, а папин сын!

Мама ставит его на песок и сразу же берёт за руку. Она улыбается и, поглаживая детскую ладошку, говорит ласково:

– Ты наш сыночек, единственный и любимый, – и ведёт домой, где ждут неизменная глиняная кружка с парным молоком и блин чики.

Лёнька словно почувствовал тёплое прикосновение маминой ладони и с недоумением посмотрел на свою руку: растопыренные пальцы слегка подрагивали. Приложив ладонь к щеке, он долго стоял, уставившись на воду и прислушиваясь к ощущениям, вызванным новой волной воспоминаний. И вдруг ему показалось, что под ладошкой горит крошечный огонёк, насквозь прожигая щёку и заставляя стискивать от боли зубы.

Пытаясь избавиться от болезненных воспоминаний, Лёнька мотнул головой, глубоко-глубоко вдохнул-выдохнул и зашагал дальше.

Вода поднималась всё выше и выше, дошла до колен, и вот он ухнул в приятную прохладу и поплыл на другой берег. Восторженное чувство от бега и купания смешалось с тревогой от воспоминаний и охватило его с такой силой, что он не понял: брызги речной воды текут по его щекам или слёзы.

Почувствовав под ногами илистое дно, Лёнька встал и побрёл к берегу, смутно различая нависшие над водой ветки ивы. Он шёл и каждой клеточкой своего тела чувствовал взгляд мамы с того берега…

– Там никого нет, не тупи. Так было раньше, – шептал он, разглядывая мечущихся вокруг ног мальков.

Но, замершая было под сердцем, выползла тревога и снова заскользила по телу холодной змейкой. Внутри словно разбухал и разбухал ледяной ком, сдавливая горло и грудную клетку. В голове шумело, лёгкая судорога кривила губы.

Тело оцепенело и стало чужим. Лёнька словно на ходулях добрёл до берега, сел и, уставившись в землю, испуганно замер, не понимая своего состояния. Наконец решился, поднял голову и бросил взгляд на тот – пустынный – берег…

И взорвался внутри ледяной ком, впиваясь острыми осколками во все внутренности! Тело на секунду скрутило, словно пружину, и тут же разжало, мгновенно превратив ледяные осколки в разливающееся по телу пламя. Плашмя упал Лёнька на землю. Заметался, забился в истерике, выплакивая тоску, вернувшуюся с воспоминаниями. Уткнувшись лицом в землю и сотрясаясь от рыданий, выдирал он траву, сжимая до боли в кулаках, словно она была главной виновницей того, что сейчас творилось у него внутри. Рыдал долго и по-детски безутешно. Потом замер и какое-то время лежал неподвижно, ожидая, пока внутри расправится тугая спираль, в которую, казалось, скрутилось его тело. Наконец смог расслабиться. Встать сил не было, он подполз к дереву и сел, прислонившись спиной к шершавому стволу. И долго ещё сидел, всхлипывая и размазывая по щекам слёзы и грязь.

– Мама, мамочка моя, мама… – шептал беспрестанно.

В конце концов успокоился и уставился на воду, наблюдая, как в водорослях, облепивших крупный камень, резвятся неугомонные мальки, чуть ближе к камышам тяжело всплёскивает рыба, в воздухе мельтешит мошкара. Потом прерывисто вздохнул, встал и зашёл в воду.

И сразу же в стороне увидел незнакомого пацана! Тот стоял в камышах и ловил рыбу. Конечно, он всё слышал и даже видел…

Лёнька быстро умылся и сел, стараясь не смотреть в сторону невольного свидетеля его слабости. Это, наверное, был Петька, о котором несколько дней назад рассказывал дед, говоря, что тот заядлый рыбак и пройдоха. Лёнька и без того чувствовал себя паршиво, а когда пацан закрепил удочку и направился к нему, вдруг понял смысл выражения «провалиться сквозь землю».

Пацан остановился напротив и подтянул явно великоватые и потому сползающие зелёные бродни.

Он был чуть старше Лёньки. Над верхней губой уже пробивались чёрные усики, а на подбородке торчали в разные стороны несколько таких же чёрных волосков. Низко нависшие надбровья, широкий подбородок и пристальный, немного колючий взгляд были эталоном мужественности, которой так не хватало Лёньке.

«Вот уж про кого точно не скажешь, что он похож на девчонку», – завистливо подумал Лёнька, даже в этой ситуации помня о своей девчачьей внешности.

– Здоров. – Пацан первым протянул руку. – Петька. А ты к Михеичу приехал из города. Я видел тебя с ним.

– Да. Привет. Лёня. – Отвечая коротко, он пожал протянутую руку, желая только одного: быстрее очутиться дома.

– Ты это… Мне Дэн говорил, что у тебя мамка умерла. Ты не стыдись. Даже мужики воют от горя. Видел я, – вроде искренне говорил Петька, но дрогнувшие в лёгкой ухмылке тонкие губы вызвали неприятное ощущение.

– У меня это первый раз. Словно нахлынуло. Честно, первый, – смущённо сказал Лёнька, переживая, что пацан разнесёт увиденное по всей деревне.

– Да я ничего. Я молчок, не парься! С кем не бывает? Свои люди – сочтёмся.

Лёнька не сразу понял смысл сказанного и сначала посмотрел вопросительно, но вдруг до него дошло! Сразу стало так противно, что захотелось уйти и больше никогда не встречаться.

– Я тебе что-то должен за молчание? – хмуро высказал он догадку, с недоумением думая, насколько ошибочна бывает внешность.

Петька скользнул по нему взглядом, усмехнулся и тут же отвернулся.

– Я же говорю – сочтёмся! – И снова пошёл в камыши.

Лёнька с разбегу бросился в реку и, опустив лицо в воду, поплыл, резко загребая руками, будто пытаясь избавиться от невидимой грязи.

Выйдя на песчаную косу, натянул шорты прямо на мокрые плавки, схватил полотенце и помчался домой, не слушая больше ни пение птиц, ни стрекот кузнечиков.

Странный вид внука напугал деда, но расспрашивать, что случилось, он не стал. Притянул к себе и обнял, словно чувствуя его состояние.

– В жизни, внучек, всякое бывает. Иной раз человек долго носит в душе каменюку, выдавливает из себя по капле да по крохе, а бывает, хлынет разом – и мир светлее станет, и боль уйдёт.

Лёнька лишь на мгновение прижался к деду и, сразу же отстранившись, сказал:

– Всё путём. Правда. Что ты на завтрак соорудил?

– Ну, путём так путём. А на завтрак я, типа, соорудил… вареники с творогом! – преувеличенно громко воскликнул старик и даже молодцевато крутанул полотенце, словно приглашая Лёньку к столу. – Да не простые, а особенные – украинские!

– А я думал, ты блинчики или оладьи жарил. Пахло, как в детстве. Ну, что за вареники? – Лёнька придвинул табурет к столу, уселся и откинул салфетку с глиняного блюда. – Ох, ничего себе, да это же пирожки целые!

– Ничего я не жарил, – мельком глянул на него дед и, обильно поливая вареники сметаной, добавил: – Такие вареники на кисляке заводят, потом на пару варят, а едят со сметанкой. Тесто как пух, просто тает во рту. Я их часто леплю. Наивкуснейшие! Летом – с клубникой или вишней, а зимой – с творогом или с картошкой да лучком жареным. Скоро поспеют ягоды, налепим.

Лёнька положил парочку на тарелку и рассмеялся.

– Полная! Круто!

После завтрака дед куда-то ушёл, а Лёнька отправился в сад. Долго сидел на качелях, потом решил немного размяться: нашёл в сарае тяпку и начал полоть заросший травой участок. Работалось легко и даже с удовольствием. Вскоре солнце стало припекать, и он зашвырнул тяпку в траву.

«Что бы ещё поделать? Скукота!» – оглядываясь, думал Лёнька.

Отчего-то снова вспомнилось, как они всем классом ходили на дамбу. Было шумно и весело. Класс у них очень дружный. Если бы не его выходка с купанием в ледяной воде… Он опять представил, как выглядел в глазах одноклассников, а особенно в глазах Милочки, когда удирал в кусты, демонстрируя прыщавую спину. Стыдоба!

Может, врач сказал правду, и от солнечных лучей наконец-то исчезнут дурацкие прыщи, так внезапно оккупировавшие его спину, грудь и даже лицо?

«Надо позагорать», – решил Лёнька и помчался в дом. Стянул с дивана покрывало и, выбрав во дворе солнечное местечко, развалился.

Лёнька лежал и вспоминал, как в прошлом году целых две недели жарился под палящим солнцем Хургады. Тогда он был чёрным, как головешка. А в этом году отец сначала отказался от поездки, о которой Лёнька так мечтал, потом запичкал всем, что считал полезным для ослабленного детского организма. Больше всего рыбьим жиром. Гадость редкостная! А затем отправил в деревню… Загорай здесь теперь два месяца.

Лёнька мысленно перечислял все неприятности, ожидая, что на него нахлынет привычная злость на отца за испорченные каникулы, но с удивлением понял, что прежней злости нет. Солнце припекало спину, шелковистая трава приятно щекотала ноги, над ним порхали бабочки и гудели пчёлы – здорово же! Он расслабился и перевернулся на живот.

Но загорать не получилось… Через минуту он подскочил как ошпаренный и уставился на покрывало – по нему ползли полчища муравьёв!

Лёнька чертыхнулся и хотел перейти в другое место, но тут вернулся дед и заворчал:

– Лёнька, сгоришь же, иди в дом. И зачем ты хорошее покрывало взял, есть же старые. А тяпку чего бросил посреди огорода? Убирать надо за собой!

– Я не знаю, где старое покрывало. А тяпкой я, вообще-то, полол.

– Полол он, завтра после тебя вся трава встанет. Полоть тоже надо уметь, – всё ворчал дед.

Лёнька так удивился, что даже не обиделся. Это совсем непохоже было на деда, и он спросил:

– Ты куда ходил? И чего такой злой?

– Нормальный я. Ходил по делам. А ты чего дома? Вроде на полигон собирался с ребятами.

– Мы после обеда собирались, за мной пацаны зайдут, – отмахнулся Лёнька, подобрал тяпку и отнёс в сарай.

Потом помог начистить на обед картошки и ушёл в свою комнату. Дед занялся готовкой.

На кухне что-то стучало, гремело и падало, потом потянуло гарью. Лёнька удивился. В отличие от отца дед готовил хорошо. Что сейчас случилось?

Он вернулся на кухню. На плите стояла сковорода с явно подгоревшим мясом. Почищенная картошка была нетронута. Дед растерянно махнул рукой и пробормотал:

– Поешь вчерашний борщ. Что-то я сегодня как стряпуха-неудачница. Полежу немного.

Лёнька вытащил из холодильника кастрюлю и поставил на плиту. После обеда заглянул в спальню – дед лежал лицом к стене. Видимо, спал.

Оставив записку, он решил пойти навстречу близнецам, но только вышел за калитку, как те появились на дороге. Все вместе они направились к Бунтарю.

– Попытка номер два. Надеюсь, сегодня в хозяйстве у бабы Мани не ожидается прибавления? – усмехнулся Севка, шагая широко, специально загребая кедами и пыля на всю улицу.

Бунтарь, видимо, давно сидел на лавочке. Растрёпанная копна чёрных волос и исчерченная вокруг земля говорили о том, что настроение у него хуже некуда. Мельком глянув на ребят, он откинул палку и хмуро спросил:

– Чего так поздно?

Севка сразу вскинулся:

– Как это поздно? Вчера договорились – после обеда! Мы после и пришли, а если кое-кто рано обедает, то другой кое-кто не виноват. Сейчас всего два часа.

Бунтарь оглядел ребят и раздражённо сказал:

– Всего два часа! А вы чего припёрлись без инструмента? Куда собрались – на дискач в сельский клуб или на раскопки? Я снова должен лопаты для вас тянуть? Кто в прошлый раз сломал черенок, а в позапрошлый погнул лопату? А отвечать за всё мне.

– Бунтарь, ты с дуба рухнул? – заступился за брата Денис. – Сам же сколько раз повторял, что у вас этого добра завались и дом с краю. Что нечего таскаться по деревне с лопатами и привлекать внимание. Теперь-то что не так? Не хочешь идти, так и скажи.

– Вот именно! Мы и сами пойдём, и нечего тут командовать! – крикнул Севка.

Но Бунтаря уже понесло. Он подскочил с лавки и тоже закричал:

– Да! Говорил в прошлом году! Только тогда все молчали, а в этом вся деревня знает, что мы бегаем копать на полигон и в рощу. А теперь, наверное, думают, что и в бор мотаемся, а там – мины! Кстати, бабуля к вашей матери в гости наведывалась, так что ждите: скоро закроют. Было такое? Было! Снова будем, как прошлый год, каждый в своём дворе маяться. А всё благодаря некоторым. Язык за зубами надо держать, а не болтать, как девчонки на перемене. Нафиг так делать?

– Ты на кого намекаешь? – нахмурился Севка и направился к Бунтарю. – Я не умею молчать или брат? – Он угрожающе сжал кулаки. – Говори, да не заговаривайся! За такое можно и по тыкве настучать.

– Себе постучи!

– Я постучу кому хочешь, а вот ты попробуй! Или слабо?

– Ты меня на слабо не бери! И вообще, откуда я знаю, кто из вас болтает, может, и городской. – Бунтарь кивнул на Лёньку, изумлённо слушающего перепалку, готовую вот-вот перейти в драку. – Петька знает, что мы нашли немецкий бинокль, и запросто разнесёт по всей деревне. Если уже не разнёс! Как, по-твоему, это называется? Забыл, как ваша мать кричала на всю улицу, чтобы не смели в сосновом бору копаться? – Бунтарь уставился на Севку.

Тот разжал кулаки и оглянулся на брата.

– Ты о чём вчера говорил с Петькой?

– Да ты что? Зачем мне рассказывать? Вроде не грохался головой. Я сказал только, что к Михеичу внук из Питера приехал, – возмутился тот.

Севка снова повернулся к Бунтарю.

– Брат не врёт, и я не вру. Петьке вообще веры нет. Когда мы ему секреты выдавали?

Братья и правда были могила, Бунтарь это знал всегда. Злость стала проходить, и он снова уселся на лавочку, искоса поглядывая на Лёньку. Севка немного поворчал и устроился рядом.

– Давай колись: что случилось?

– Да я сам не понял. Утром примчался Петька и давай бинокль просить. Говорит, что он нам всё равно не нужен, а у него есть знакомый, хорошие бабки даёт. Если что – поделим. Я ему: нет у меня бинокля. А он говорит, что знает о трофейном. Спрашиваю: откуда? Он что-то промямлил про городского, я даже не разобрал. Хотел переспросить, но этот барыга уже смылся.

– А мы с Дэном с какого тут боку?

– Ни с какого. Ты же первый наехал! Я не говорил конкретно, ты сам завёлся.

Бунтарь теперь пытливо уставился на Лёньку. Тот сразу вспыхнул, словно в лицо ему плеснули кипяток.

– Лёньк, а чего это Петька на тебя намекал? Мы втроём бинокль нашли и при тебе вроде об этом не говорили. Ты откуда узнал?

– Не знаю я ни о каком бинокле, – ответил мрачно Лёнька.

Он вдруг понял, что Петька, видимо, хотел рассказать, как приезжий пацан, словно девчонка, рыдал на берегу, но зачем трезвонить об этом на всю деревню? Что он ему сделал?

– Да что ты веришь Петьке, – возмутился Денис, – откуда Лёнька может знать, что без него здесь было? Он не телепат. А Петька мог и соврать, чтобы ты бинокль отдал. Знает же, что денег не возьмёшь, а сам, сто пудов, хочет толкнуть его на рынке или копателям. У него вообще башню сносит, когда дело до денег доходит.

– А откуда он, по-твоему, знает о бинокле? – Бунтарь пытливо уставился теперь уже на Дениса.

– Откуда, откуда… Не знаю. Мы не говорили, – буркнул тот и отвернулся.

– Ладно. Проехали, – сказал Бунтарь.

– Да ему узнать – нефиг делать. Это же Петька! Может, он следил за нами? Да и врать Петька о-го-го горазд! Но мне другое интересно: при чём здесь городской? – хмыкнул Севка и уставился на Лёнькины белые бриджи, синюю фирменную футболку и чёрные с синими вставками кожаные шлёпанцы. – Ишь, вырядился! Ну точно манекен в бутике. В лес, называется, собрался. Мажор местного разлива, – не унимался Севка.

– Хорош, Севка! Что ты всё на его тряпки смотришь? Наш городской совсем засмущался. Покраснел-то, как девчонка! Красна девица, да и только! – рассмеялся Бунтарь и изумлённо вскинул брови, увидев, как Лёнька подскочил с лавочки. – Н-не поня-ял… Что я такого сказал? – развёл он руками.

Лёнька стоял набычившись, а в глазах снова закипали слёзы. Он резко отвернулся, чтобы ребята не видели его очередного позора. Постоял немного и, почувствовав, как слёзы уже потекли по щекам, молча пошёл в сторону дома.

– Сходили, называется, на полигон, – услышал он за спиной голос Дениса.

– Пусть чешет, щёголь городской! Без него пойдём, первый раз, что ли! – крикнул вдогонку Севка.

– Севка, ты палку-то не перегибай. Нормальный пацан, чего ты пристал к его шмоткам? Сам поймёт. Что-то идти перехотелось, – еле слышно долетел голос Бунтаря.

Лёньке почему-то казалось, что тот окликнет. Он бы вернулся: мгновенная обида стала проходить, и слёзы почти высохли. Да и на полигон хотелось. Но Бунтарь не позвал, и он рванул домой.

Лёнька мчался, ничего не видя перед собой: от новой обиды слёзы опять застилали глаза.

«Не позвал, я им не нужен! Ну почему я такой несчастливый, почему не похож на папу или деда? Про них никто не скажет – „ангелочек" или „красна девица". А как обидно прозвучало от Бунтаря: „наш городской"». Значит, меня презирают? Это после того, как я почувствовал, что мы с Бунтарём можем стать настоящими друзьями!»

Лёнька забежал во двор и столкнулся с вышедшим из сарая дедом.

– Ты чего мчишься как оглашенный? – изумился тот, разглядывая красные глаза внука. – Что опять случилось-то?

Тут уж Лёнька не выдержал. Размазывая по щекам слёзы и захлёбываясь словами, рассказал, как утром Петька застал его рыдающим на речке, как Бунтарь назвал девчонкой и красной девицей, как презирают его местные пацаны и считают, что он проболтался о каком-то бинокле, который в глаза не видел. Рассказал и о том, как хочется ему выглядеть мужественным, а с такой внешностью над ним смеются даже девчонки. И не зря. Чуть что – сразу в слёзы! Как с этим жить?

…Они давно сидели на кухне, а он всё говорил и говорил: о Милочке; о прозвище, сразу же подхваченном одноклассниками; о несбывшейся мечте – поездке на Байкал; о ссоре с отцом; даже о том, что он больше не ходит гулять и общается только в Интернете, где его никто не видит!

Стыдясь самого себя, выплакивал Лёнька своё горе. Наконец замолчал, не сказав одного: что сюда ехать он не хотел.

Дед слушал, изредка качая головой, но не перебивал. Потом встал и ушёл в спальню. Появился через несколько минут, держа в руках чёрную лакированную шкатулку с металлическими уголками и заклёпками. Сел напротив Лёньки, откинул крышку и долго разглядывал содержимое. Потом подал ему большую пожелтевшую фотографию. На ней была женщина.

Лёнька наморщил лоб, пытаясь вспомнить, кто это.

– Лизавета – твоя бабушка. Ты не должен стесняться своей внешности. Ты – её повторение… – шепнул дед так тихо, что Лёнька еле расслышал.

Он мог бы и не говорить. Достаточно было одного взгляда, чтобы увидеть, что они похожи как две капли воды. Только у Лёньки короткая стрижка, а у бабушки волосы длинные и волнистые. Да и взгляд не как у Лёньки, обиженный и неуверенный, а мудрый и пристальный, словно рассматривает она сквозь мутный глянец старого фото единственного внука, которого ей не довелось увидеть при жизни. Рассматривает и пытается успокоить, вдохнуть в не окрепшую ещё душу мальчишки уверенность и силу, так необходимые ему сейчас.

– Почему я её совсем не знаю? Даже по фотке не вспомнил, ты подсказал, – прошептал Лёнька, разглядывая чёрно-белый снимок.

– Она умерла… – Старик захлебнулся словом. Немного помолчал, потом выдохнул и продолжил: – Когда твой папа только в школу пошёл. А фотография? Ты её видел, когда жил здесь. Только малой был совсем, потому плохо помнишь. Если бы висела на стене или на столе стояла…

– А почему у нас нет фотографии бабушки?

– Снимок только один. Корреспондент приезжал в Пролески и на Доску почёта снимал. Это сейчас фотографируйся сколько хочешь, а когда мы были молодыми, ни аппаратов у нас не было, ни возможности вырваться из деревни. Годы послевоенные были тяжёлыми. Потом твой папка родился. Хозяйство было большое, младенец, работа. Да и не любила Лизонька фотографироваться, называла снимки мёртвой бумагой. Я просил, а она всё откладывала на потом. Не случилось… Вот и храню как зеницу ока. В шкатулке. На стенку не вешаю – вдруг выгорит? Да и не могу на неё смотреть: уж очень тяжелы воспоминания. Когда в город уезжал, даже не брал с собой: здесь Лизавета родилась и умерла, здесь и память о ней останется. Плохо мне без неё, Лёнька. Словно завис между жизнью и смертью.

– Разве так бывает? Чтобы сразу и на всю жизнь? Столько времени прошло, как бабушка умерла, а ты всё один живёшь.

– Ещё как бывает! Времени может пройти сколько угодно, но память – она словно клещ: впивается в самую душу, вытягивает-высасывает оттуда боль невыносимую. Закрыть бы её, запечатать на семь замков да скрепить семью печатями, но вот ведь какое дело: не получается… Мужики – они только с виду сильные, а внутри душа хрупкая да ранимая. И болит она. Ох как болит… И забыть никак не даёт! Вот у тебя льются слёзы, когда мамку вспоминаешь. Сами льются. Это не позор, это нормально. Их стыдиться не надо. Ты не забыл дорогого человека – вот что главное.

Лёнька отвернулся к окну. Дед сразу замолчал, потом тихо сказал:

– Может, когда-нибудь придумают лекарство от страшной болезни, что забрала твою маму, только человека-то не вернёшь. Ты поплачь, внучек.

– Всё нормально, дед. Правда.

– Вот и хорошо. А то, что без повода порой плачешь, так это временное – возраст. Любовь у тебя первая, а она не только слёзы давит, но и глупости заставляет делать. Потому и мечешься. Да и тепла маминого не хватает. Твой батька тоже часто рыдал: мать-то умерла, когда он всё уже понимал. Скучал очень, а как вырос, куда и слёзы девались.

– Дед, а бабушка почему умерла?

– Заболела сильно. Она врачевала в Пролесках. Вызвали её однажды к больному, а холод был такой, что люди лишний раз боялись из дома выйти. Скорая на обратном пути сломалась, пешком пришлось добираться, она и застудилась. За две недели сгорела моя Лизонька.

Старик надолго замолчал, глядя в окно и изредка смаргивая. Лёнька разглядывал фотографию. Слёзы давно высохли, и сейчас ему было стыдно перед дедом. Словно маленький прибежал жаловаться.

Старик снова будто почувствовал его состояние и продолжил:

– Не надо передо мной стыдиться, ты ведь мой внук, кровиночка. Единственный. Степан у нас с Лизаветой поздний ребёнок. Очень поздний… Вырос он и всё по свету мотался, всё что-то искал, а судьба его в своей деревне ждала. Приехал в отпуск да и женился на твоей маме. Я уж, грешным делом, думал, и не дождусь внуков. Долго и они жили без деток. А потом – счастье такое! Ты когда родился, я на крыльях летал. С роддома привезли, взял тебя на руки, а ты открыл глазки и так глянул – словно всю душу вывернул наизнанку: копия Лизонькина, срисовал каждую чёрточку. Вот, думаю, и радость мне на старости лет. Только жалко, что твои родители в город потом уехали. Хотя оно и понятно: работы в деревне нет, а им жить хотелось. Устроились вроде нормально, только… мамка твоя… Вот и пришлось мне бросать работу да к вам переезжать. Повторил Стёпка мою судьбу, под копирку повторил.

– А почему тебе жалко, что родители уехали из деревни? Нормально живём. У отца хорошая работа, квартира, машина – как будто всё есть.

– Стёпка в детстве к земле тянулся, даже агрономом хотел стать. Поднимется, бывало, до рассвета и на луг – по росистой траве побродить, свежестью утренней надышаться, цветов полевых набрать. Или на речку рыбачить. Мастерить любил. Я всегда думал, что он в деревне останется, в доме родительском, а он в город потянулся. Не потому, что захотелось, а потому, что жить надо было. Ты стал подрастать. Родители твои задумались о воспитании: кружкй там всякие, спорт. Мама хотела, чтобы ты музыкой занимался, да и в школу пора было готовить. А у нас только в Пролесках школа-то. Я там, конечно, учительствовал – русский и литературу преподавал, но далеко для малого. В общем, решили твои родители уехать в город. И уехали. Не своей дорогой пошёл Стёпка. Я думаю, что и в деревне можно было жизнь наладить.

– Ты хочешь сказать, что отцу здесь было бы лучше?

– Не знаю, Лёнька, хуже или лучше, но одно знаю точно: идти нужно не той дорогой, куда тебя обстоятельства направляют, а той, что душа желает. Главное – сделать первый шаг, и силы возьмутся словно ниоткуда. Потом ещё шаг, и ещё. Такая дорога тяжела, но конечный результат того стоит. Для человека идущего нет ничего невозможного. Ты это крепко запомни, Лёнька. А отец твой? Думаю, не жалеет, конечно, что уехал. Только родина – вот она: и сад, который он заложил, и дом, что прародитель построил, и земля – кормилица наша. – Дед замолчал, прерывисто вздохнул и еле слышно добавил: – Люди на смерть шли, чтобы жила наша деревня. За чужой уголок, за чужих стариков и детей головы готовы были сложить. А может, и сложили… Дай Бог, чтобы я ошибался…

ИЗ ШКОЛЬНОЙ ТЕТРАДИ

Прислушивались мы долго. Было тихо. Но только Воронок махнул и я пополз, как на меня сверху кто-то навалился и закрыл ладонью рот. Я попытался крикнуть, но рот словно запечатали. Извиваясь и выкручиваясь, с трудом повернул голову и увидел двух мужчин, уходящих в обратную сторону. На плече одного из них кулём висел Воронок.

– Будешь молчать, отпущу, – раздался над ухом шёпот.

– Угу, – промычал я.

Руку с моего лица мгновенно убрали, но тут же закинули под мышку и понесли. Перед глазами замаячила тёмно-зелёная ткань маскхалата. Военные. Но чьи? По-русски могут говорить и полицаи…

Нас донесли до первых деревьев и опустили на землю. Трое мужчин смотрели сурово. И тут до меня дошло, что это не полицаи, а наши! Те не будут шептаться: они всегда и везде чувствуют себя хозяевами!

Я вопросительно глянул на Воронка. Тот понял меня и кивнул.

– Родненькие! Откуда вы? Мы вас заждались! – не выдержал и закричал я, сразу понимая, почему здесь появились разведчики: значит, наши близко!

Воронок цыкнул:

– Михась, тихо!

Я вытер рукавом глаза и опустил голову. Стало стыдно.

Один из незнакомцев присел перед нами и прошептал:

– Мы-то откуда надо, а вот вы, мальцы, чего прёте как танки? Какого чёрта лезете на рожон? Жить надоело?

Перебивая друг друга, мы рассказали о деревне, где из мужиков остались только мы трое, остальные или на фронте, или подались в партизаны; о детях, стариках и бабах, закрытых в амбаре; о третьем нашем друге Буце, который не смог оставить мать с малыми и тоже там; о том, что амбар обложили сеном, и о канистрах, видимо, с солярой; о блиндажах с фрицами в берёзовой роще и о расстрелянных девчатах из Пролесок… Рассказали и о том, что мы успели спрятаться от облавы в разрушенном погребе, что сейчас ползли сделать подкоп и увести стариков и детей к партизанам, что живы деревенские до сих пор только потому, что фрицы затеяли гулянку.

– А вы нас уволокли, – добавил я с укором, – и теперь их на рассвете сожгут. Живьём… И деревню сожгут.

Лица незнакомцев всё мрачнели и мрачнели. Потом сидящий перед нами на корточках, видимо старший, встал и спросил своих:

– Что, мужики, рискнём?

Оба молча кивнули.

– Сидите здесь и дышите через раз! Не смейте ползти за нами, – шепнул он, махнул рукой, и они исчезли в темноте.

– Разведчики, – сказал я Воронку.

– Цыц ты! Ясен перец – разведчики. – Тот пристально вглядывался в темноту.

Появились незнакомцы не скоро, но снова внезапно. Сели, прислонившись к деревьям.

Один из них спросил:

– Голодные небось? – и протянул нам фляжку с водой и пару сухарей. – Жуйте и слушайте. Кто из вас старше?

– Я, – ответил Воронок, разгрызая сухарь и блаженно щурясь.

Разведчик приказал:

– Сымай фуфайку!

Воронок растерялся, но послушался и снял.

– Дядь, я ж околею.

– Не успеешь, – прошепелявил тот, отрывая зубами подкладку и засовывая в образовавшуюся прореху пакет. Потом вытащил из-за отворота пилотки иглу с ниткой, зашил и вернул. – Одевайся. Пойдёшь с Иваном, – кивнул он на одного из разведчиков, – попадёте в засаду – дашь дёру. Поймают, скажешь – в соседскую деревню бегу к родне. Слезу пустишь! С тебя меньше спрос. – Потом повернулся к Ивану: – Даёшь ему ориентир, сам идёшь следом. Запомнил координаты? Первый удар по блиндажу. Да, и передай командиру, что иначе никак. Не можем мы допустить, чтобы клятый фриц спалил в огне ребятню. У меня своих двое. Никак не годится это! Потом, если что, можно и под трибунал…

Иван кивнул, что-то шепнул Воронку, и они растворились в темноте.

Я сидел разинув рот. Вот это подфартило другу: он теперь настоящий разведчик!

– Дядь, а я? А что с нашими?

– Меня зовут Степан, дядя Стёпа, значит. А это – Лёня, до дяди ещё не дорос, – поправляя на груди коричневый футляр с металлической застёжкой, кивнул он на третьего разведчика. – Ты – Михась. Слышал от друга. Так вот, друг Михась, не лезь поперёк батьки в пекло! Где партизаны, знаешь?

– А то, – шепнул я, пытаясь разглядеть надпись на футляре.

– Значит, так: вернёмся туда, где вас взяли. Ты останешься ждать на краю сада, а мы пошуруем чуток рядом с амбаром.

– Кого ждать-то, дядя Стёпа?

– Своих! Кого же ещё? Если повезёт, то и нас.

Сначала мы, пригнувшись, шли между деревьями, потом залегли на краю поля. Отсюда хорошо виден был и амбар, и ходившие рядом с ним часовые, и тропинка, что бежала к берёзовой роще.

– Михась, – шепнул дядя Степан, – охранники из деревни приходят?

– Нет. В деревне фрицев не осталось. Дёру дали на днях. Эти в роще окопались, что за полем сразу. Там деревьев поваленных много, за ними блиндажи.

– Мы про них знаем. Значит, оттуда приходят..

– Да. Во-он по той тропинке! Воронок наблюдал.

– Это хорошо, что далеко от амбара. Лёнь, успеем уйти, если шум поднимется?

– Успеем! – горячо выдохнул тот.

– В общем, друг Михась, жди и ни шагу в сторону. Следи за амбаром. Как только появятся ваши, уводи к партизанам. Понял?

– Дядь Стёп, а как же вы? Постреляют же фрицы!

– Не дрейфь, пацан, советских раз… солдат, как куропаток, ещё никто не отстреливал, – усмехнулся он. – Жди! Хотя…

Дядя Степан вытащил из внутреннего кармана маскхалата вышитый бисером чёрный кисет, свёрнутый квадратом кусок газеты и огрызок карандаша. Послюнявил его и что-то написал на бумаге. Кисет и карандаш затолкал обратно, а от газеты оторвал исписанный кусочек и заложил за оторванную подкладку моего картуза.

– Вернёмся – выбросишь. Не вернёмся – когда придут наши, отдашь в штаб или любому из наших офицеров. Не будем числиться без вести пропавшими.

Он натянул мне картуз почти на самый нос, и разведчики снова растворились в темноте…

На следующий день Лёнька проснулся рано. Вставать не хотелось. Он долго лежал, пытаясь снова уснуть, но не смог. Первый раз в жизни он не знал, чем заняться. Конечно, можно сходить к пацанам, но видеть никого из них не хотелось.

«Щёголь городской. Мажор местного разлива. Девчонка. Красна девица», – вспомнились слова Севки и Бунтаря, и обида вспыхнула с новой силой. Ему казалось, что после вчерашнего разговора с дедом он вроде с ней справился, но сейчас обида переросла в злость.

«Достали! Сами местные мажоры. Подумаешь – копатели-искатели! Больно надо в земле ковыряться. Можно и поинтереснее занятие найти!» – злился Лёнька.

Правда, какое занятие найти на целых два месяца, он не знал. Но и смеяться над собой больше никому не позволит!

И чего они прицепились к его шмоткам? К аккуратности его ещё маленьким приучала мама. Отец покупал только хорошие вещи и учил их беречь. Ни во дворе, ни в школе никто не обращал внимания на то, как он одет. Что сейчас не так?

Лёнька отвернулся к стене, разглядывая оленей на выцветшем ковре, и вдруг подумал: «А может, всё-таки пацаны правы? Чего рассекать по деревне, как по городскому пляжу?»

Он вспомнил корыто с поросячьей кашей, пыльные лавочки, на которые перед тем, как сесть, поглядывал с опаской, недоуменные взгляды стариков – дальних родственников. Внутри что-то противно заскреблось. Лёнька сел на кровати и задумался. За окном послышались голоса. Он встал, распахнул створки и выглянул.

По улице шла молодая женщина в коротких брючках кремового цвета и белой тунике. Одной рукой она тянула чемодан, второй держала за руку мальчишку лет пяти, одетого в белый летний костюмчик. Чемодан, утопая колёсами в пыли, мотался из стороны в сторону. Ребёнок вырывал руку и специально так загребал ногами, что и белые носочки, и сандалии, и даже ноги до колен были покрыты толстым слоем пыли. Женщина нервничала. Вот она остановилась, резко дёрнула его за руку и сказала:

– Сынок, ты можешь идти нормально? На кого ты сейчас будешь похож? Замарашка какая-то, а не ребёнок! Бабушка с дедушкой тебя не узнают.

– На тебя похож! Ты тоже замарашка, – рассмеялся мальчишка, пнув под ноги матери комок высохшей грязи.

Женщина огорчённо вздохнула и пошла дальше, дёргая сына за руку и волоча явно дорогой чемодан, который подпрыгивал на кочках и, казалось, вот-вот развалится.

Лёнька смотрел им вслед до тех пор, пока они не скрылись из виду, а потом расхохотался, но не над женщиной, а над собой!

На заросшей бурьяном пыльной деревенской улочке, на фоне почерневших от времени домов с провалившимися крышами эта парочка в фирменных тряпках выглядела немного странно и смешно. Так же, как и он…

«Иногда лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать», – вспомнил он слова отца и в первый раз, наверное, так наглядно убедился в их правоте.

«Вот я баран! Да пацаны тысячу раз правы! Чего я демонстрирую им свои заграничные шмотки? Строю тут из себя обиженного… Короче, так. В первую очередь надо перебрать вещи, оставив самое простое и необходимое, потом помочь деду, а после обеда к пацанам», – с каким-то облегчением решил Лёнька, подскочил с кровати и распахнул шифоньер.

Две полки сверху были заняты аккуратно сложенной одеждой: футболки, борцовки, шорты, плавки и носки. Вещи почти все однотонные, больше белые и немного цветных. Чёрных не было совсем. Этот цвет он не любил. Чёрный напоминал тот страшный день, когда он навсегда потерял маму.

В другом отделении на плечиках тоже одежда, в основном комплекты: джинсы и свитера, бриджи и любимые рубашки поло.

На нижней полке в два ряда обувь: три пары кожаных шлёпанцев разного цвета, сланцы, кроссовки и мокасины.

А за ними – полный пакет одежды, который отец, не спрашивая, затолкал в сумку перед самым отъездом. Тогда Лёнька психанул и вышвырнул пакет. Он привык собирать вещи сам и всегда знал, что положить.

Но отец его даже слушать не стал, затолкал обратно, сказав: «Здесь твои старые бриджи, шорты и тёмные футболки – для деревни самое то. Ты же не собираешься в крутых шмотках тусить на огороде?»

Лёнька совсем забыл и про наказ отца, и про пакет. Сейчас он даже обрадовался этому барахлу, сгрёб одежду с полок и плечиков, аккуратно сложил в сумку и засунул подальше под кровать. Потом собрал в пакет почти всю обувь, кроме простых серых шлёпанцев и кроссовок, и затолкал туда же. Вытряхнув из пакета старую одежду, Лёнька разочарованно вздохнул. Вещички были так себе, но выделяться среди пацанов и слушать их насмешки он больше не хотел. Тем более они правы: то, что хорошо на морских пляжах, совсем не подходит для деревни.

Лёнька расправил и сложил вещи аккуратной стопкой, быстро умылся, надел спортивные штаны и пошёл в сад. Деда нигде не было. Странно.

Он вернулся в дом и тут увидел на столе записку, которую раньше не заметил: «Уехал с Рудиком в райцентр, буду в обед. Завтрак на плите».

Ничего себе! Вчера ему было плохо, а сегодня полдня будет трястись в драндулете. Знал же, что они с Бунтарём собираются в Пролески. Мог бы сказать, если что-то срочно понадобилось. Им какая разница, когда ехать?

Лёньке стало жалко деда и стыдно, что вчера вывалил на него свои проблемы. Да и какие это проблемы? Подумаешь, слёзы и обидное прозвище! Нашёл кому жаловаться. Дед и так постоянно за сердце хватается.

Вчерашняя обида вдруг показалась таким пустяком. Дело ведь совсем не в тряпках и не во внешности, а в том, что он краснеет и слёзы льёт по каждому пустяку… Потому что – слабак!

Лёнька нахмурился и произнёс вслух:

– Слабак.

Слово царапнуло, и стало неприятно, что это относится к нему.

«С сегодняшнего дня буду воспитывать силу воли. Вот буду, и всё! Никаких слёз», – подумал он, повторил фразу вслух и даже выдохнул с облегчением, словно сразу и навсегда поставил точку в своём бесславном прошлом.

Лёнька взял бабушкину фотографию и подошёл к зеркалу. Долго смотрел то на пожелтевший снимок, то на себя, снова удивляясь поразительному сходству. Бабушка здесь совсем молодая. Жалко, что она умерла так рано.

«Надо попросить у деда фотку и сделать портрет», – подумал он и поставил снимок на комод, прислонив к шкатулке.

Завтракать одному не хотелось, и он направился во двор. На пороге оглянулся – фотография лежала.

«Стоп! Надо сделать рамочку, вставить снимок и повесить на стену. И память деду останется, и фотка не будет валяться», – решил Лёнька и помчался в сарай.

Инструменты и клей нашёл быстро, а вот рейку пришлось поискать. Он уже подумывал найти другое занятие, а рамочку просто купить, как обнаружил за сараем даже не рейку, а реищу! Метра три, не меньше. Потемневшая от времени, она выглядела, конечно, неприглядно, и Лёнька снова засомневался. Купить-то проще!

Он уже хотел затолкать её обратно и тут понял, что снова ищет лёгкие пути, как говорил отец, и, разозлившись на себя, пошёл к столу, на котором лежали инструменты.

Работа вроде пустяковая, но выпилить углы так, чтобы они плотно прилегали друг к другу, у него долго не получалось. В ход пошли нож и напильник. Наконец выровнял и сложил рамочку на столе, но вид у неё был ещё тот! Тёмное дерево выглядело так невзрачно, что он чуть не вышвырнул её в мусорное ведро, но вовремя вспомнил, что в сарае видел наждачную бумагу. Сгонял за ней и снова принялся за работу. Из-под верхнего слоя проступило светлое дерево. Вскоре рейки стали как новенькие.

Полюбовавшись на свою работу, Лёнька взялся за клей, но задумался: чего-то не хватает! И снова помчался в сарай. В куче железного хлама нашёл стамеску и даже строительный степлер. Стамеской попытался вывести рисунок. Получилось не совсем аккуратно, но довольно-таки симпатично. Он склеил рамочку, прихватив на всякий случай углы степлером. Открыл банку яхтного лака, также найденную в сарае, снял с него толстенную корку и, добавив в оставшийся лак морилки, покрасил рамочку. В конечном итоге вещица получилась очень даже ничего.

Довольный работой Лёнька положил её на солнце сушиться и помчался на кухню. Он умял всё, что дед оставил на плите, заглянул в холодильник, ища, что ещё можно съесть, и рассмеялся. Видел бы его сейчас отец!

До обеда было далеко. Он накормил кота и собаку и решил дойти до ребят: надо было извиниться за вчерашнее. Надел тёмно-синюю футболку, посмотрел на себя в зеркало и остался доволен.

«Городской наш», – вспомнил он усмешку Бунтаря.

К Лёньке вышла баба Маня, поправляя падающую на глаза широкополую шляпу и вытирая передником раскрасневшееся лицо.

– Замотала меня нонче Маруська, не хочет кормить козочку-то и доиться не даёт – брыкается, окаянная. А Ванька с близнятами с утречка умчались сено косить. На нашем-то лугу мало покоса, не хватит на зиму скотине, вот подались на дальний, покуда хорошая погода. А ты чегой-то хотел, касатик?

Сначала Лёнька даже вспыхнул от очередной обиды: его Бунтарь не позвал! Они не нуждаются ни в нём, ни в его дружбе, ни даже в помощи. Но, вспомнив, что только утром решил покончить с обидами и воспитывать силу воли, вздохнул и попытался отнестись к этому спокойно. У него почти получилось, и он даже улыбнулся, но признаться бабушке, что ему нечем заняться, когда все работают, отчего-то было стыдно, и он пробормотал:

– Да хотел его позвать… – И запнулся, понимая, что собирается соврать. Щёки снова налились краской, Лёнька отвернулся и буркнул: – Завтра зайду, – и вышел за калитку.

– Что Ваньке-то передать, касатик?

– Ничего! – не оборачиваясь, крикнул он.

Лёнька стоял на дороге, с любопытством поглядывая на сосновый бор, через который они ехали с Рудиком.

«Интересно, неужели там такое гиблое место, как рассказывал местный клоун? Далековато. Надо было с утра идти. Ладно, в следующий раз отправлюсь в бор, а сейчас – к роще. Дойду хотя бы до опушки и сразу домой. Дед, наверное, скоро вернётся», – думал он, выходя на тропинку, что петляла вдоль реки и скрывалась за пригорком.

День был жарким, но свежий ветерок гнал от воды прохладу, и идти было легко. Думалось обо всём на свете: об отце, дедушке, ребятах и, конечно, о Милочке. Вспомнил, как не хотел сюда ехать, как ссорился с отцом и обижался. Сейчас это казалось странным, потому что ему здесь нравилось.

Нравилось вот так, беззаботно насвистывая, шагать по утоптанной траве, сбивая палкой головки одуванчиков; вдыхать полной грудью непривычно сладкий воздух; слушать пение птиц и наблюдать за драчливыми воробьями; помогать деду в саду и огороде, хотя дома при мысли об уборке у него портилось настроение.

А ещё нравились ребята с их хозяйственными заботами и интересом к раскопкам. В школе, помнится, день начинался с обсуждения очередной компьютерной игры. На перемене одноклассники делились успехами и даже завели таблицу прохождения игровых уровней. Ещё недавно это казалось таким значимым!

Тут же всё было по-другому. От здешних ребят он только пару раз слышал об играх и сайтах, хотя видел у Бунтаря ноутбук, наверняка есть комп и у близнецов, но для них, похоже, это было не настолько важно. Даже дед так редко включал телевизор, который ему в прошлом году купил отец, что тишина в доме казалась гробовой. Дома телевизор тоже никто не смотрел, но, включённый, он служил фоном. А дед любил читать в тишине, и телевизор ему мешал. Как ни странно, Лёньке и это нравилось, хотя он читать не любил.

Да много чего нравилось ему в глухой деревушке в три улицы. Он даже не ожидал, что будет редко вспоминать о несостоявшейся поездке на Байкал, а главное, почти не жалеть об этом! Единственное – ему не хватало отца. По нему он соскучился. Ну и хотелось бы, конечно, увидеть Милочку.

Из камышей донёсся всплеск. Лёнька улыбнулся: «Рыба. Отец приедет, надо удочки наготовить и на рыбалку походить». Всплеск повторился, и Лёнька насторожился – что-то не похоже…

Он снял шлёпанцы и направился к реке. И сразу же увидел просвечивающую сквозь камыши лодку, а в ней согнувшегося в три погибели Петьку. Тот явно прятался, иначе чего бы так близко подплывать к берегу? Выходить он, похоже, не собирался, ну и плыл бы себе и плыл посередине.

Чужие тайны есть чужие тайны. Лёнька их уважал и в другом случае прошёл бы мимо. Человек не хочет, чтобы его видели, – такое он может понять. Но это не тот случай. Это – Петька! С этим другом-недругом у него свои счёты. И Лёнька, продираясь сквозь толстые стебли камыша, спустился в воду.

Петька выпрямился и глянул исподлобья.

– Привет, – поздоровался он первым и огляделся.

– Привет. Чего прячемся? – спросил Лёнька, рассматривая лодку: удочек не было, значит, не рыбачил, корзин с ягодами-грибами тоже. Но посреди лодки лежал брезент, явно что-то прикрывая. – Что везёшь?

– Тебе какая разница? Иди, куда шёл, и не суй нос в чужие дела.

Петька заметно нервничал. Лёнька подошёл ближе и тут увидел рядом с брезентом коричневый кофр с металлической застёжкой. Тот был явно от бинокля и очень старый. Металл на уголках позеленел от сырости, кожа кое-где полопалась, швы и трещины забиты землёй, но застёжка была протёрта до блеска, и на ней виднелась какая-то надпись. Он наклонился, чтобы прочитать, но Петька пнул футляр, и тот отлетел в сторону.

– Ты чего?! – возмутился Лёнька, шагнул ещё ближе и, прищурившись, снова уставился на надпись.

Петька накинул на находку угол брезента, но Лёнька успел прочитать: Made in Italy[2].

«Интересно. Вчера выпрашивал у Бунтаря бинокль, а сегодня везёт кофр, скорее всего, от того бинокля. Где он его взял? – подумал Лёнька и тут же догадался: – Понятно же где! На раскопках!»

– Ты что, блиндаж нашёл?

– Сдурел? Ничего я не находил!

– А кофр откуда?

– Футляр?

– Нуда.

– Мой.

– Откуда у тебя такой футляр? Чего врёшь? Он же весь в земле.

– «Потому» – кончается на «у»! – зло выкрикнул Петька и добавил угрожающе: – Иди, куда шёл, пока веслом по кумполу не получил!

– Ещё чего! – Лёнька подошёл совсем близко.

Но Петька оттолкнул лодку и поплыл на середину руки. Прятаться больше не было смысла.

Лёнька огорчённо вздохнул, но не пускаться же вплавь за лодкой, и вернулся на тропинку. Идти на опушку перехотелось, да и пора было возвращаться.

Дед возился на кухне, разбирая пакеты и складывая продукты в холодильник.

– Ты где был? – спросил он, пытаясь затолкать в морозилку тушку курицы. – Утром, смотрю, время зря не терял – рамку сделал. Молодец, красивая получилась. Высохнет – вставлю в неё карточку Лизоньки. На комоде пусть стоит.

– Я первый раз делал, но старался. А ты зачем ездил в райцентр? – спросил Лёнька и уставился на деда, удивляясь чёрным кругам под глазами.

Тот отвернулся и загремел кастрюлями. Лёнька чуть было не вспылил, он терпеть не мог, когда от него что-то скрывают, но, подавив поднимающуюся в душе волну протеста, резко выдохнул и пошёл в свою комнату.

«Больно надо, тоже мне конспиратор».

Через несколько минут дед заглянул в комнату и сказал:

– Лёнь, я сосиски отварил, салат ещё настрогал. Ты кушай, а я пойду в рощу пособираю всё-таки грибков, а то жарёху только обещаю.

– А ты есть не будешь?

– Перекусил в Пролесках, пока Рудика ждал.

– Не надо мне никакой жарёхи. Ты же устал. Отдыхай!

– Чего уставать? С ветерком на машине прокатился.

– Не с ветерком, а с Рудиком, – хихикнул Лёнька и тут же нахмурился. – Знаю я, как ездить в этом драндулете. Костей потом не соберёшь. Может, с тобой пойти? Пацаны уехали сено косить, а я от скуки маюсь.

– Дома будь, а если заняться нечем, протопи баньку. Если сможешь, конечно. Вечером попарю тебя, а то отец переживает, что ты больной ко мне приехал.

Лёнька вытаращил глаза и уже открыл было рот, чтобы спросить, когда отец о нём спрашивал, но дед торопливо вышел из дома и направился в сторону берёзовой рощи.

Лёнька пожал плечами, взял пару сосисок, кусок хлеба и пошёл в баню.

«Больно надо по лесу рыскать. Грибник, тоже мне! „Если сможешь"… Подумаешь, велика наука – печку растопить!»

Может, для кого-то наука и не велика, но он провозился долго. Сжёг почти коробок спичек и всю бумагу, пока догадался настрогать тонких лучинок, оторвать от полена берёсту и всё это положить под дрова. Почерневшие поленья сразу вспыхнули.

Лёнька посмотрелся в предбаннике в зеркало и рассмеялся: «Трубочист!»

Руки почти по локоть в саже, на носу, на лбу и щеках чёрные разводы. Пришлось умываться и переодеваться.

Дрова горели хорошо, Лёнька подкинул ещё несколько полешек и отправился на кухню. Почистил и отварил картошку, бросил в кастрюлю большой кусок масла, посыпал сверху мелко нарезанным укропом и укрыл одеялом. Накормил кота и собаку. Деда всё не было.

Лёнька выглянул за калитку, потом отправился в сад и долго сидел на качелях. Несколько раз ходил подкидывать дрова, хотя баня уже протопилась как надо. Начало смеркаться.

«Сходить в рощу?» – подумал Лёнька и вышел во двор.

Дед стоял перед домом и пытался закрыть на крючок калитку, но даже издалека было видно, как у него трясутся руки. Лёнька бросился на кухню, налил в стакан воды и выскочил на крыльцо. Дед уже сидел на лавочке, прислонившись плечом к стене дома. Рядом с распахнутой калиткой стояла снова пустая корзина!

– Ну сколько можно говорить! Если плохо, ложись и отдыхай. Не хочу я ни супа, ни жареных грибов. Выпей таблетку, – сказал он и протянул стакан с водой.

Дед достал из кармана и положил под язык крошечный шарик.

– Всё в порядке, внучек, отдохну малость.

Они долго сидели молча. Лёнька искоса поглядывал на деда. Глаза у того были закрыты, неестественно яркий румянец резко оттенял лёгкую синеву губ.

– Слушай, давай я Рудика попрошу за врачом съездить? Посмотрит, уколы пропишет. Я сам колоть могу, это несложно. Отцу делал, когда он спину потянул.

– Какие уколы? От прошлого их не бывает…

– От какого прошлого? Ты о чём?

Старик опустил голову и промолчал. Лёнька испугался не на шутку. Последние три дня деда словно подменили: всё о чём-то думает, почти не шутит и не смеётся. Может, и правда вызвать врача?

– Ты ужинай без меня, я полежу немного. Как-то неловко мне, потом поем, – сказал дед и, опираясь рукой о скамейку, встал.

– А баня? Я истопил. Жарища там!

– Попарься сам, внучек. Только недолго.

Лёнька проводил его в спальню, помог раздеться и лечь. Подоткнул со всех сторон одеяло и сел рядом.

«Попарься. Да ну её, эту баню! Как деда оставлять одного? Страшно».

Он долго сидел в темноте, но уйти в свою комнату так и не решился.

Вскоре дед уснул, но даже во сне ворочался, вскрикивал и звал их с отцом. Только странное дело – отца называл «дядя Стёпа»! Но сон есть сон. Иногда такое может присниться!

Лёнька притащил стулья и соорудил подобие лежанки.

Он прокрутился всю ночь, пытаясь улечься удобнее, но стулья разъезжались, одеяло и подушка всё время падали. Несколько раз уходил в свою комнату, но возвращался. Под утро, кое-как приноровившись к своему спальному месту, всё-таки уснул.

Уснул и во сне увидел деда. Он стоял на крыше блиндажа, доверху засыпанного золотом. Ноги у него медленно проваливались в жёлтую кучу, словно его туда затягивала неведомая сила. Дед смотрел на Лёньку, а во влажных глазах его было столько ужаса, столько невысказанной боли, что казалось, выплеснется она сейчас и разольётся вокруг солёным озером. Лёнька понимал, что медлить нельзя: дед вот-вот скроется в зыбучей массе! Но он не мог сделать ни шагу…

«Трус, слабак!» – повторял Лёнька, покрываясь от страха холодным липким потом.

Вот дед скрылся по пояс… по грудь… Наконец жёлтый металл сомкнулся над его головой. Лёнька закричал и проснулся.

Сон был настолько реалистичным, что он долго лежал и боялся открыть глаза, слушая, как бухает сердце. Потом открыл.

За окном светало. В комнате никого не было. Лёнька испугался и выскочил во двор, потом в огород. Дед был там. Он перекапывал грядку и разговаривал сам с собой. Лёнька не разобрал, что тот говорил, да и не пытался. Если работает, значит, всё в порядке. Он вернулся в дом, лёг в свою кровать и сразу же уснул.

А Михеич ещё долго копал и копал, стараясь привычной работой заглушить тревогу, но она только разрасталась. Наконец он поставил лопату, сел на скамейку, и тут же услужливая память подсунула ему очередную картинку…

ИЗ ШКОЛЬНОЙ ТЕТРАДИ

Я ждал долго. У амбара ничего не происходило. Потом вдруг исчезли часовые. Я приподнялся и уставился на ворота: они были закрыты. Мне стало страшно: всё пропало! Разведчиков, наверное, схватили и теперь сожгут вместе со всеми.

Я нашёл палку, что выбросил Воронок, и уже хотел ползти к амбару. Вдруг мне показалось, что от стены отделилась тень и скользнула на тропинку… Я протёр глаза – точно! Вторая, третья…

Наши! Кто-то невидимый направлял их прямо на меня. Мне хотелось вскочить и закричать: «Сюда, сюда!»

Но я только сильней вжимался в землю, пересчитывая бежавших в мою сторону людей.

Первой в овраг скатилась Манька, прижимая к груди маленького брата, потом Лизка. Ещё, ещё… Ребятня и бабы сыпались, как горох. Взрослые лежали, пытаясь отдышаться. Малые изредка всхлипывали и просили пить. Старшие закрывали им рты.

Потом доковыляли старики. Дыша тяжело и сипло, они отворачивались от детей и дрожащими руками вытирали то ли пот, то ли слёзы. Последним появился Буц. Он скатился в овраг и грубо, по-мужски выругался.

– Разведчики где? – спросил я.

– Дядя Степан, как услышал плач ребятни и причитания стариков да увидел, что немцы амбар сеном обложили, зубами так заскрежетал и так матом покрыл, что даже у меня уши завяли. К блиндажу помчались. Сказали, не будут ждать обстрела, сонными накроют гадов, чтобы не расползлись, как тараканы по земле!

– Слушай, ты уводи людей в лес. Я на подмогу! – вскинулся я.

– Ты приказ слышал?

– Ну…

– Не «ну», а «так точно», – хмуро поправил Буц. – Думаешь, мне не хотелось помочь? Ещё как! Но дядя Степан наказал довести стариков и детей. В целости и сохранности довести. А ещё шепнул, что наши вот-вот пойдут в наступление и малые не успеют в лесу сгинуть. Наступление – понимаешь? Хана фрицам! Я с нашими дальше пойду. Вместе будем гнать сволочей с родной земли. Гнать до самого их осиного гнезда. Отныне я их голыми руками рвать буду. На части, на кусочки, на атомы! – Буц скрипнул зубами и как-то прерывисто и странно икнул, словно у него остановилось дыхание, затем продолжил хриплым голосом: – Хочу, чтобы под ногами у гадов горела их земля, а не наша. Хочу, чтобы на века запомнило поганое племя, что такое слёзы стариков и детей. Гады они, нелюди и гады! – почти выкрикнул он и замолчал.

Ошарашенный, я смотрел на друга и не узнавал добряка Буца, над которым до войны потешалась вся деревня. Он даже корову не мог ударить кнутом, чтобы вернуть в стадо.

Старики и дети резко замолчали. В наступившей тишине слышно было, как разом всхлипнули бабы. У меня по телу поползли мурашки.

– Так что сейчас все идём к партизанам. Все. Ты меня понял? – скрипуче, словно старик, сказал Буц.

– Понял, – опустил я голову.

До меня вдруг дошло, что друг за эту ночь прожил целую жизнь. Страшную жизнь…

– Чо, отдышались? Пошли. Через сад в деревню и сразу же в бор. Никто никуда не заходит. Михась и Лизка, вы – последние. Проследите, чтобы старики по домам не разошлись, – скомандовал Буц.

Бабы взяли на руки малых, и цепочка двинулась в сторону деревни.

Я шёл за Лизкой и оглядывался. Меня, как магнитом, тянуло в рощу. Я должен быть там! Должен убедиться, что с разведчиками всё в порядке, что вернутся они со своего задания, а не погибнут по нашей вине.

«Да доведёт Буц людей, что с ними теперь-то случится? Бор недалеко, фрицы туда не ходят – партизан и болота боятся. А разведчиков всего двое, и они отправились прямо в змеиное логово. Кто им поможет? Они военные и ослушались приказа, чтобы помочь детям и старикам. Почему я не могу ослушаться их приказа и им же помочь?» – думал я и шёл всё медленнее и медленнее. Наконец остановился.

«Может, автомат стибрю, если успею. Тогда нас будет трое. Или, если их ранят, хоть оттащу в деревню. Тьфу-тьфу-тьфу…» – сплюнул я три раза через плечо и помчался догонять девочку в огромной фуфайке, перевязанной крест-накрест дырявой клетчатой шалью.

– Лизка, следи, чтобы никто не остался в деревне, особенно старики. Аяк дяде Стёпе и Лёне.

– Михась, нельзя! Дяди-разведчики приказали уходить всем.

Круглые, словно кукольные, глаза Лизки наполнились слезами, и в лунном свете мне показалось, что сейчас из них выкатятся стеклянные шарики. Я замер. Глядя на задрожавший подбородок и полоски слёз на грязных щеках девочки, мне вдруг захотелось защитить её от всего страшного, что ещё ждало впереди. Сердце в груди несколько раз ухнуло и сразу же замерло, а по телу разлилось тепло. Я чуть было не остался и уже протянул руку, чтобы вытереть слезинки, но тут вспомнил о разведчиках.

– А-а-ай!.. – махнул я рукой и помчался к берёзовой роще, крикнув: – Догоняй своих, я вернусь!

До опушки добежал быстро, упал на землю и прислушался: было тихо. Я приподнялся и тут услышал автоматную очередь. Ещё и ещё!

Потом наступила тишина. Снова выстрелы. И опять тихо. Я долго лежал и выглядывал: не бегут ли разведчики. И уже привстал, чтобы рвануть в лес, но тут снова раздались автоматные очереди и даже взрывы. В роще шёл настоящий бой.

Я перевернулся на спину и зашептал:

– Боженька, миленький, сделай так, чтобы разведчики побили поганых фрицев! Убереги от пуль дядю Стёпу и Лёню. Оставь их живыми. Боженька, услышь меня, прошу!..

Вскоре всё стихло. Я долго лежал и вглядывался в серый сумрак, пытаясь разглядеть разведчиков. Никого не было…

– Вставай, засоня! Солнце скоро на закат пойдёт, а ты всё спишь, – пробился сквозь полудрёму голос деда.

Лёнька открыл глаза.

Увидев, что внук проснулся, дед раздёрнул шторы и распахнул окно. Вместе с пением птиц, бархатистым жужжанием пчёл и стрекотом кузнечиков в комнату ворвался свежий ветерок. Лёнька вдохнул полной грудью и потянулся. Тут взгляд упал на часы, он сразу подскочил и схватил шорты. Дед заулыбался.

– Не торопись, я шучу. Но вставать пора, десятый час. Я тебя заждался. Завтрак стынет.

Лёнька хотел сказать, что из-за него не спал всю ночь, но промолчал. Дед вроде чувствует себя неплохо, даже улыбается, значит, не надо ни о чём напоминать. Натянув шорты и футболку, он быстро умылся и сел за стол.

На завтрак была овсянка. Дома он никогда не ел каши, но здесь они были вкусными, да и он, как ни странно, чувствовал, что проголодался.

Дед усмехнулся, глядя на пустую тарелку, подвинул ближе оладьи и вишнёвый компот и сказал:

– Я, когда с Рудиком ездил, просил с мобильного номер Степана набрать. Поговорили немного.

Лёнька вскинулся: «Вот чёрт! Как же я не догадался, что можно у ребят взять телефон и позвонить?»

– Как отец? О чём разговаривали? Жаловался, наверное, на меня?

– Да что ты, внучек, никто не жаловался. Степан спрашивал о твоём здоровье. Я рассказал. Он, может, после выходных приедет и побудет недельку.

Лёнька вытаращил глаза – вот это новость! Он знал точно, что отца отпустить просто так не могут, у них график с зимы расписан. От отпуска отец отказался, когда его сюда отправил, и хотел взять только неделю отгулов, чтобы приехать за ним и повидать деда. Так это в конце лета! Если отец берёт отгулы сейчас, а не в августе, на то должна быть веская причина.

Лёнька внимательно посмотрел на деда. Тот заморгал и отвёл взгляд. Значит, сообщил что-то такое, из-за чего отец не может не приехать. Но что?

Лёнька не болеет, ест хорошо, скучать вообще некогда. Может, из-за той истерики? Вряд ли. Отец к его истерикам относился спокойно. Лёньку просто раздирало любопытство, но рот словно заклеили скотчем.

Дед засуетился и взялся за посуду. Лёнька забрал губку и оттеснил его от мойки.

– Иди в сад, займись своими любимыми цветами.

– Ну да… цветы… – как-то потерянно согласился старик и вышел.

Лёнька мыл тарелки и думал о странном поведении деда. Что-то случилось за последние дни – это понятно. Но почему тот всё скрывает?

Домыв посуду, он вытер со стола и вышел на крыльцо. Дед стоял около калитки.

– Ты куда? – спросил Лёнька удивлённо. – Ты же в сад собирался!

– Скоро приду, беги по своим делам.

Лёнька пожал плечами – снова секреты, но сейчас об этом некогда было думать, надо сгонять к Бунтарю, попросить телефон и позвонить в конце концов отцу.

Баба Маня была на дальнем дворе и опять пыталась подоить козу. Рядом крутился Фрол, то тычась пятаком в кормушку с кашей, то фыркая и отгоняя от неё назойливых кур. Те разлетались с криком, но тут же, расставив крылья и подскакивая, мчались обратно. Фрол снова наступал на них, нарезая круги по двору и пытаясь подмять под себя наглую куриную гвардию. В углу двора стоял красавец петух, высокомерно поглядывая на побоище то одним, то другим глазом, но заступаться за своё семейство не спешил. Коза, косо наблюдая за баталией, отбегала от бабушки, насколько позволяла верёвка, и жалобно блеяла.

– Да что ж енто за егоза! Всё колготится, прям сущее наказание, а не скотинка! Покуда приведёшь в порядок, намаешься!

– Баб Маня, а что за поросёнок у вас, я таких никогда не видел. Смешной – пузо по земле волочится, – хихикнул Лёнька, наблюдая за проделками чёрной бестии.

– Вьетнамец, вислобрюхий. Ванька прошлое лето с райцентра приволок. Хозяева поначалу-то выбросить хотели, потому как больной был и малюхонький, ну чисто рукавица! А тут Ванька подвернулся. Они и рады за животину, сказали, что ест по жменьке, вот Ванька и взял. Я подумала: ежели так, то пущай остаётся. С кормами-то тяжко. Вылечили и выходили. А теперича вона какая балда вымахала, но благо немного ест – что правда, то правда. Но дюже шкодливый.

– А Маруська чего брыкается?

– Да захворала: застудилась иль грязь попала. Вымя-то вишь, как растащило. И чего с ней делать, ума не приложу. Снежку кормить надо, да и эту балбесину расцедить, – ежели грудница начнётся, пропала коза. Хоть за ветеринаром Ваньку посылай.

– А где он?

– Ванька-то? Да, поди, в мастерской вошкается, ты глянь в сараюшку, что за погребком. Вот по тропинке и иди, милок, может, подмогнешь чем ентому неугомонному.

Лёнька пошёл по тропинке в глубь сада, разглядывая постройки. Никакой разрухи. Видно, что Бунтарь здесь не только отдыхает. Он открыл дверь в сарай, на который указала баба Маня, и опешил – вот это мастерская! Мечта, да и только!

С одной стороны вся стена увешана полками, и чего только на них нет – инструмент на все случаи жизни. Расставлено так аккуратно, что сразу видно: у каждой вещи есть своё место. Не то что у них в кладовке, где хранится всё, в том числе и инструменты. Там и шагу ступить негде, можно только поворачиваться. Даже банальный молоток нереально найти.

Вторая половина сарая заставлена столами и станками. Над каждым рабочим местом освещение. В такой мастерской даже стоять удовольствие, не то что работать.

Бунтарь не слышал, как вошёл Лёнька, он точил лопату, часто пробуя пальцем режущую кромку. Наконец выключил станок и обернулся.

– Привет, – поздоровался Лёнька и подошёл к нему.

Бунтарь удивлённо оглядел его с головы до ног.

– Привет. Я думал, ты так и будешь рассекать по деревне, как по курорту. Даже не знал, что у тебя есть и такие тряпки. Хотел свои предложить, – хохотнул Бунтарь.

– Отец подсунул. – Лёнька отчего-то почувствовал себя неуютно, словно его назвали оборванцем, но обиду загнал поглубже и тут же перевёл разговор: – Клёвая у тебя мастерская!

– Да, мастерская – супер, сам не нарадуюсь. В городской квартире и ящик с инструментами порой некуда приткнуть, а здесь – разгуляй-поле.

– Сам соорудил? – спросил Лёнька, мысленно прикидывая, сколько деньжищ надо ввалить в такое богатство.

– Да ну-у, от бати осталось.

– Дед говорил, что ты из Мурманска.

– Там мама живёт с отчимом. Они с батей разошлись, когда я только родился. А потом… потом батя разбился. Ехал куда-то со своими родителями. Машина всмятку, и они насмерть. Я не помню ни отца, ни бабушку с дедом. А баба Маня – бабушка отца, получается, моя прабабушка, – тогда совсем одна осталась. Тосковала сильно, к нам приезжала. Я в городе болел сильно, вот она и стала забирать меня на лето. Я привык. А ты чего пришёл? Просто или по делу?

– Хотел попросить у тебя мобилу. Надо отцу позвонить.

– Ты что, прикалываешься? – подозрительно прищурился Бунтарь. – Чтобы у городского не было «трубы», в жизни не поверю! Может, зарядку дома забыл? Так скажи, смотаемся в Пролески сами или с Рудиком. Может, моя подойдёт?

Лёнька вспомнил их предыдущую поездку и улыбнулся, но затем сразу нахмурился.

– Нет, – замялся он, – тут такое дело. Я специально не взял ни ноут, ни мобилу.

Бунтарь смотрел на него с недоумением и, видимо, ждал объяснений.

Лёнька продолжил:

– Перед отъездом психовал. Мы почти не разговаривали с отцом последние дни.

– А при чём здесь мобила?

– Да я теперь и сам не знаю. Ехать не хотел, а отец заставил.

– Всё равно не понимаю.

– Короче. Мы собирались летом на Байкал, а тут пневмония у меня, в больнице лежал, выписали. Потом нашли низкий гемоглобин. Врач сказал, что нельзя мне ехать, большая нагрузка на организм после болезни, что нужно усиленное питание и свежий воздух. В общем, реабилитация нужна. Путёвок горящих в санаторий не было, вот отец и решил отправить меня в деревню, типа подлечиться. Здесь и воздух, и продукты домашние. А мы же всю зиму планы строили, маршрут разработали, и тут такой облом! Я и психанул. Решил, не буду ничего брать ему назло, ну вроде как в ссылку меня отправил. Пусть попереживает. Потом понял, конечно, что зря, но уже в поезде.

Бунтарь молчал и смотрел куда-то в угол. Лёнька почти физически ощутил тяжело повисшую тишину. Собственные доводы показались вдруг такими глупыми, что у него начали гореть щёки.

Бунтарь прокашлялся, посмотрел на него в упор и хмыкнул:

– А я думал, ты приехал деду помочь. А тебя сюда прислали на реабилитацию. Зашибись!

– Бунтарь! – возмутился было Лёнька и хотел сказать, что у него – каникулы, а в каникулы надо отдыхать. Но, осознав нелепость несказанных слов, промолчал.

Бунтарь каждое лето приезжает к бабушке, чтобы помогать. А он чем лучше? Лёнька опустил голову и задумался.

– Ну, ладно ты о Михеиче не подумал. Он, конечно, ещё крепкий, сам всё делает, – продолжил Бунтарь. – А отец? Неужели до тебя не доходит, что отец тоже хотел поехать на Байкал, если вы строили планы? А когда ты заболел, как он себя чувствовал, а? Веселился?

– Не-ет… – озадаченно посмотрел на него Лёнька, вспомнив измученный вид отца перед его отъездом.

– Вот. Сначала сын в больницу попал, потом пришлось отказаться от поездки, а значит, и от отпуска. Он весь год пахал, чтобы у тебя, чурбана, всё было. Устал как чёрт, но махнул на себя, лишь бы не навредить твоему здоровью! «Пусть попереживает»! Ну ты даёшь… Тебе его не жалко?

Лёнька растерялся, но, даже сознавая правоту Бунтаря, ему всё-таки хотелось объяснить, насколько важна была для него поездка, и он совсем по-детски добавил:

– Я так мечтал, понимаешь?

– Не понимаю. И не пойму никогда. Отец о тебе заботится, а ты в ответ – «я психанул». Да ты просто законченный эгоист! Осознаёшь хоть, что такое отец? Да если бы я… Если бы у меня… – Бунтарь махнул рукой и отвернулся.

Лёнька, увидев, как у того передёрнулись плечи, прошептал:

– Вань…

Бунтарь молчал и не поворачивался. И тут Лёнька понял, что тот не просто так едет сюда каждое лето. Дело совсем не в привычке. Не может бабушка, как бы он её ни любил, заменить родителей. Видимо, не ладит с отчимом и всё отдал бы за то, чтобы рядом был родной отец или хотя бы дед.

Лёнька вспомнил последнюю неделю дома. Правильно сказал Бунтарь: он действительно эгоист. А ещё идиот! Вёл себя как маленький капризный ребёнок, а отец терпел, ещё и чувствовал себя виноватым.

Лицо теперь горело так, словно ему отвесили сотню оплеух.

– Бунтарь, – снова позвал он.

Тот, по-прежнему не поворачиваясь, отошёл к двери, уставился куда-то вдаль и, подтверждая его догадку, заговорил снова:

– Мать вроде любит меня: заботится, всё покупает. Отчим тоже не ругает. Но ты понимаешь, какое дело, – без меня им лучше! Я это вижу и чувствую. Мать словно стесняется, что я у неё есть, всё делает украдкой от отчима. В школу только сама ходит, а если что натворю, потихоньку от него ругает. Не хочет, чтобы тот знал, что у меня какие-то проблемы. Даже одежду покупает будто бы тайно. Отчим делает вид, что так и должно быть. Если я с ним заговорю – смотрит телевизор и не поворачивается. Если спрошу что – отмалчивается. Ему вообще в лом со мной разговаривать! Мне порой кажется, что он ждёт лета: я в деревню уезжаю, они с мамкой – на море. А я на море ни разу не был… А настоящий, пусть даже не родной, отец совсем другой. Он тебя понимает и пытается научить каждой мелочи. Ему всё можно рассказать – он выслушает и поможет. Переживает, если болеешь. А ты – «я обиделся»!

Бунтарь, так и не посмотрев на Лёньку, повернулся, взял лопату, которую до этого точил, и снова включил станок.

– Я понял, Вань… Дай мобилу. – Лёнька постарался сказать твёрдо, но голос дрогнул – получилось жалобно.

– На верстаке лежит. Звони, когда захочешь. Да, в сад иди: у нас только там берёт, ну ещё в кухне у окна.

– Я потом тебе деньги кину на счёт, – сказал Лёнька и взял телефон.

– Ты что, дурак? – повернувшись к нему, почти выкрикнул Бунтарь, но, увидев его совершенно расстроенное лицо, проворчал: – Эх, Лёнька, Лёнька, никакого понятия! Настучать бы тебе по тыкве, чтобы мозги встали на место, да ладно. Я лопату наточу, потом на луг пойду: траву надо перевернуть. Если хочешь, бери вилы и приходи за огород, поможешь. Одному долго, а так управимся по-быстрому и к близнецам двинем. Может, в рощу сходим.

После откровений Бунтаря Лёньке совсем не хотелось расспрашивать отца о разговоре с дедом. Это показалось такой мелочью. У него есть любящий и внимательный отец, остальное неважно. Да и какая разница, почему он приедет раньше? Главное – приедет!

Лёнька взял телефон, вышел из мастерской и пошёл по тропинке в сад. Позвонив отцу, хотел сразу же извиниться за своё поведение перед отъездом, но слова словно застряли в горле! Спросил только, как себя чувствует, как дела на работе, чем занимается вечерами. Сказал, что знает о приезде, и попросил привезти телефон.

Он надеялся, что отец сам объяснит, почему изменил планы. Но тот был непривычно немногословен, вроде даже чем-то расстроен. Сказал, чтобы внимательнее относился к деду и одного никуда не отпускал. Потом сказал, что надеется на сына, и, помолчав, добавил: взрослого сына. Ещё сказал, что срочно надо съездить в Москву и что приедет, когда сделает дела, а какие – не уточнил. И сколько будет в Москве, тоже не сказал.

Лёнька спрашивать не стал. Он просто слушал голос и вспоминал Бунтаря. Отец немного помолчал, словно ждал чего-то, но Лёнька тоже молчал, он не знал, что сказать ещё. Отец попрощался и отключился.

Раньше они общались свободно. Могли и пошутить, и подколоть друг друга, потом сами же обхохатывались. Сейчас появилась какая-то неловкость. Лёнька не мог понять отчего, но странное чувство не проходило.

Сам разговор ничего не прояснил, а только добавил загадок. Почему отец просил быть внимательнее к деду? Зачем ему в Москву, если раньше туда не собирался? Что случилось и что за срочность? Странно. Захотелось перезвонить и услышать наконец-то хоть какие-то объяснения, но он понимал, что отец больше ничего не скажет. Лёнька вдруг настолько остро почувствовал, как дорог ему отец, что на глаза навернулись слёзы.

– Ну уж нет! – шепнул он, со злостью вытер лицо ладонью и зашагал обратно.

Лёнька заглянул в мастерскую. Бунтаря не было. Он положил телефон на верстак, вышел и огляделся. Баба Маня возилась в огороде.

– Баб Мань, – крикнул он, – а чем траву переворачивать?

– Так вилами, касатик, – живо откликнулась та, разогнувшись над грядкой и глядя на него из-под руки.

– А где их взять?

– Глянь в сараюшке, где стоишь, но ежели ты к Ваньке, не гонись за ним – умотает тебя этот скаженный.

– Кто кого умотает! – буркнул Лёнька и вернулся в мастерскую.

Весь угол у входа был заставлен садовым инструментом. Он взял вилы и направился на луг.

Издалека казалось, что Бунтарь работает играючи и переворачивать траву не такое уж тяжёлое занятие. Лёнька зашёл с противоположной стороны скошенного участка и торопливо взялся за дело, собираясь догнать и перегнать друга, который прошёл уже целый ряд.

Увидев, как Лёнька машет вилами, Бунтарь крикнул:

– Помедленней работай, городской!

В голосе прозвучали явная насмешка и вызов. Лёнька нахмурился.

«Нашёлся здесь деревенский. Не такой я слабак, как ему кажется», – подумал он, но темп сбавил. Стараясь работать размеренно, как Бунтарь, Лёнька изредка поглядывал в сторону друга и, видя, сколько тот отмахал, пока его не было, невольно начинал спешить. Вскоре на лбу выступил пот. Он снял футболку, бросил её прямо на землю и снова принялся за работу.

Вилы становились всё тяжелее. Пот теперь заливал лицо, разъедая глаза, бежал ручейками по спине и груди. Потом заболели плечи и поясница. Он снова глянул на Бунтаря: тот шёл как машина и, казалось, совсем не устал.

Лёньке вдруг захотелось бросить ставшие неподъёмными вилы и уйти. В конце концов, его никто не заставлял здесь пахать!

«Городской», – вспомнил он ухмылку Бунтаря и разозлился сам на себя.

И тут словно услышал слова деда: «Ты только сделай первый шаг и увидишь, что силы возьмутся словно ниоткуда».

Лёнька остановился и оглядел луг. Бунтарь так и шёл на ряд впереди. Между ними лежало целое поле скошенной травы.

«Рядов десять, а то и все двенадцать», – прикинул мысленно он и понял, что уйти уже не сможет, а столько работы ему просто не осилить.

«Надо не смотреть на всё поле, а только перед собой», – подумал он и решил пройти ряд до конца во что бы то ни стало. Хоть тресни! А там будет видно.

Лёнька прошёл ряд, потом ещё и ещё… Каждый взмах вилами давался теперь так тяжело, что казалось, это – последний. С трудом подняв в очередной раз вилы с травой, он чуть не упал назад.

– А ты упрямый, – раздался рядом голос Бунтаря.

Лёнька, чудом сохранив равновесие, перевернул траву и воткнул вилы в землю. Опираясь на них, смахнул ладонью пот и осмотрелся.

– Пошли в душ, чего-то жарко сегодня, завтра с утречка сам переверну, – с лёгким изумлением разглядывая друга, сказал Бунтарь.

Лёнька обрадовался и чуть было не направился к дому, но, бросив быстрый взгляд на поле и удивляя самого себя, предложил:

– Добьём сегодня, чего тут осталось? – сказал он и пошёл дальше.

Боковым зрением Лёнька видел, как опешил Бунтарь, как он тоже с трудом вытащил вилы из земли, но не остановился и не насладился моментом, которого так долго ждал, а прошептал упрямо:

– Вот так! Городские тоже кое-что могут!

Минутная передышка добавила сил, а реакция Бунтаря – духу, и переворачивать траву стало чуть легче, хотя тряслись теперь не только руки, но и ноги. Поглядывая украдкой в сторону Бунтаря, он видел, что теперь они шли почти вровень, – это тоже добавляло сил.

Встретились на середине. Лёнька удовлетворённо хмыкнул: значит, он всё-таки его догнал. Или тот позволил ему это сделать? В любом случае было здорово!

– Ну ты и силен! Даже меня загнал, – выдохнул Бунтарь, вытирая футболкой лицо.

– Да и ты ничего, – улыбнулся Лёнька, пытаясь сморгнуть разъедающий глаза пот и пряча за спину трясущиеся руки. – Ну что, наперегонки в душ?

Наперегонки не получилось. Им не то что бежать, даже ноги переставлять было трудно, но это неважно! Если бы у Лёньки осталось хоть немного сил, он прошёлся бы даже на руках или колесом, что получалось у него неплохо. Но сил не было. Зато при взгляде на Бунтаря внутри разливалось ни с чем не сравнимое чувство удовлетворения: тот тоже выглядел, как говорил отец, как загнанная лошадь.

Они доплелись до душа и долго с удовольствием плескались под прохладной водой. Вылив всю воду из бака и смыв усталость, уселись на лавочку, что стояла в тени огромной липы. Лёгкий тёплый ветерок обдувал мальчишек. Они обсыхали и болтали, вспоминая смешные истории из школьной жизни. Услышав, что баба Маня зовёт их обедать, помчались теперь уже наперегонки.

Такого вкусного зелёного борща Лёнька не ел, кажется, никогда. Он навернул полную миску и попросил добавки.

Баба Маня, хитро прищурившись, спросила:

– Нешто Михеич тебя не потчует?

Лёнька покраснел и отодвинул миску.

– Бабуля! – возмутился Бунтарь.

– Ой, да ты не смущайся, касатик, я не подумавши ляпнула. Думала, похвалишь моё варево. Ешь, ешь на здоровьице, – наливая добавки, сказала баба Маня. – Я знаю, что Михеич кашеварить сызмальства умеет и любит енто дело. Да и припасов у него завсегда тьма-тьмущая. В войну-то наголодались, запасливые стали. А уж как он тебя ждал! Небось все глазоньки проглядел, ожидаючи. У него ведь, окромя вас, и нет никого.

Лёнька снова принялся за борщ, а чтобы скрыть смущение, спросил:

– Баб Мань, а сколько вам лет было, когда здесь немцы стояли?

– Так одногодки мы с Михеичем. По четырнадцать кажному стукнуло, когда нас от немцев ослободили. Тут такие страсти творились, покуда мы в оккупации-то жили, не приведи Господи! Полютовали нехристи, особливо под конец. Ежели бы не Михась, ну так Михеича в детстве кликали, с другом своим Воронком, царство ему небесное, – перекрестилась бабка, – ни деревни, ни нас бы не было. Все бы начисто сгинули.

Бунтарь даже борщом подавился и закашлялся, потом вытаращил глаза и возмущённо выпалил:

– Как это – не было бы деревни? Ты почему мне никогда об этом не рассказывала?

– Так чегой старое-то ворошить? Обычное енто дело для фрицев окаянных. Партизана раненого тогда сыскали у тётки Фроси и согнали, почитай, всю деревню в амбар. Михась с Воронком дали стрекача да под доски в погребе юркнули – их не усмотрели. Они до ночи досидели, после выкарабкались и пошли нас ослобождать, а в потёмках на разведчиков наткнулись. Или они на них. Разведчика одного послали бумагу важную в штаб относить, а с ним нашего Воронка. Он потом на фронте и осталси. Василиса, мать его, сказывала моей мамке, что сыном полка был, ему ведь пятнадцать всего стукнуло. Поначалу, почитай, кажную неделю письма слал с фронта, опосля всё реже, а позже и вовсе сгинул на чужбине. Извещение-то она получила в сорок пятом, аккурат после Нового года, а померла от горя в мае, на День Победы. Сердце не выдержало без своей кровиночки такой праздник встречать. Отмаялась сердешная.

– А Михась куда делся? – пытливо уставился на бабку Бунтарь.

– Так разведчики нас ослободили, наказали Буцу и Михасю в бор к партизанам отвести, а сами-то помчались фрицев громить. Уж больно они осерчали тогда, что те хотели заживо спалить ребятишек, нас то есть. Мы покуда до партизан добежали, Михася уже не было. Лизка сказала, что он подался разведчикам подсобить.

– А разведчики куда помчались фрицев громить? – спросил Лёнька.

– Так к блиндажу, где ихние офицеры засели. Из нашей-то деревни, почитай, все ушли – отступили, получается. Только в роще да в Пролесках оставались солдаты и несколько ихних главных. В блиндаже тот день гулянка была, потому нас сразу-то и не спалили. На утречко оставили развлечение главное.

Ребята переглянулись. Слова бабы Мани словно припечатали их к стульям.

– Главное развлечение – горящий амбар с детьми и стариками… – зло выдохнул Бунтарь.

Баба Маня глянула на него мельком и продолжила:

– Так говорю же: дюже лютовали нехристи…

– Стоп! Разведчики помчались к офицерскому блиндажу? – теперь уже нетерпеливо спросил Лёнька и посмотрел на Бунтаря.

– Ну так я и говорю. Разведчики нас-то ослободили, мы и кинулись к партизанам в сосновый бор. Наутро бомбы начали рваться – то наши в наступление пошли. Ну и партизаны тоже. Мы в самое болото залезли от страха, там и хоронились, пока всё окончилось. Потом в деревню возвернулись, а Михася-то нет. Думали, что сгинул под бомбами! Дюже горевали и жалели хлопчика, а Лизка с Буцем его опосля в поле подобрали. Контузия у него сильная была. Голова в кровище, бок ужасть какой синий. Думали, отбило внутренности-то. Ждали, что помрёт. Ан нет, выжил касатик наш!

– Бабуль, чего ты всё кругами ходишь? Ты скажи, куда разведчики подались? – нетерпеливо спросил Бунтарь. – К какому блиндажу?

– Так их здесь шибко много было.

– Я говорю о том, где фрицы главные засели, – закатив глаза, недовольно скривился Бунтарь.

– В блиндажах они засели. На опушке-то окопы нарыли, а чуть подале офицеры и солдаты окопались. Только там всё бомбами закидали. Как наши родимые пришли, мы бегали в рощу – кушать-то страсть как хотелось! Думали, что в блиндажах запасы немецкие остались… Только всё изгорбачено там было, будто демон прошёлся по землице родимой, – смахнула старуха слёзы.

– Блиндажи где?! – почти разом закричали ребята.

– Ну так в роще берёзовой, я же говорю… – обидчиво нахмурилась баба Маня.

Ребята выскочили из-за стола и рванули на улицу.

– Бабулю не переслушаешь! Я же говорил Дэну, что офицерский блиндаж в берёзовой роще, а он – «на полигоне», «на полигоне», – проворчал Бунтарь и остановился на крыльце. – Сами сходим или с близнецами?

– Давай сами походим, поищем, может, по каким-нибудь признакам узнаем, а копать вместе пойдём.

– Я эту рощу с детства прошёл вдоль и поперёк. Ям там действительно сотни, если не тысячи! Утюжили и наши, и фрицы, но давным-давно всё травой и кустарником поросло.

Ребята шли по тропинке и вспоминали из уроков истории, как немцы строили блиндажи и что могло быть рядом.

– Вот смотри, – рассуждал Бунтарь, – солдаты для рядового состава строили маленькие блиндажи: нары, печка и стол с лавочками, а для офицеров – большие и прочные, в несколько накатов и даже несколько комнат.

– Думаешь, по ямам можно определить, где был блиндаж для офицеров, где для солдат, а где разорвался снаряд? – Лёнька недоверчиво покосился на друга.

– Ну ты, блин, даёшь! Сразу видно, что ни черта не понимаешь в раскопках.

– Куда нам, городским! – буркнул Лёнька.

– Да ты не кипи! При чём здесь городской или нет? Тут пока лопатой не помашешь, не поймёшь. Короче, искать надо недалеко от опушки.

– Почему? – не сразу сообразил Лёнька.

– Откуда, по-твоему, часовые приходили к амбару? Бабуля говорила, что в деревне немцев уже не было, только в роще. Не из Пролесок же они таскались.

– Баб Маня сказала, что там были блиндажи.

– Всё правильно. И амбар, и офицерский блиндаж охраняли солдаты. Но они жили отдельно от офицеров. Значит, ещё один ориентир: рядом с большим блиндажом должен быть один или два поменьше.

– Надо было у баб Мани спросить, где конкретно были блиндажи.

– Пока она объяснит! Если сами не найдём, тогда и спросим. Так быстрее будет. Короче, идём дальше. Бабуля говорила, что бомбили рощу сильно. Как ты считаешь, почему?

– Так наступление началось. Артподготовка, – удивлённо посмотрел на него Лёнька.

– Это да, но ты вспомни, что рассказывала бабуля. Воронок с разведчиком донесение понесли, а в нём, скорее всего, координаты. Потому и бомбили берёзовую рощу. Видимо, важные фрицы там засели.

Ребята давно шли по роще и тихо переговаривались, разглядывая каждую заросшую травой яму. Все они казались одинаковыми: едва заметные, с покатыми краями, без малейших намёков на разрушенный блиндаж. Судя по всему, бывшие воронки от снарядов.

Внезапно Бунтарь дёрнул Лёньку за руку, приложил палец к губам и зашипел:

– Тсс…

Лёнька закрутил головой и вдруг увидел в просвете деревьев… деда! Тот сидел на сломанной берёзе, покачиваясь из стороны в сторону и вытирая ладонью щёки. Лицо кривилось так, что казалось, ещё немного – и он захлебнётся в беззвучном крике.

– Не понял… – опешил Лёнька и уже шагнул было вперёд.

Но Бунтарь потянул его за руку и шепнул:

– Давай назад.

– Ты что, с дуба рухнул? Может, ему плохо!

– Когда плохо, хватаются за сердце, за голову или кричат. Ты посмотри на Михеича! Он плачет. Лучше пока не лезть человеку в душу.

Лёнька вспомнил, как раздражало его, когда он приходил домой расстроенный, а отец приставал с расспросами.

– Ты прав, пошли отсюда. Дед сам потом расскажет.

Они помчались на опушку и скатились в овраг.

– Что это было? Чего Михеич сидит в роще и слёзы льёт? – спросил Бунтарь.

– Откуда я знаю. Он после завтрака ушёл, а я сразу к тебе.

– После завтрака? Сейчас обед. Он всё время здесь сидит?

– Не тупи, а? Я же целый день с тобой!

– Может, Михеич тоже ищет блиндаж? – словно не слыша Лёньку, снова спросил Бунтарь.

– Ты думай, прежде чем говорить! Дед всю жизнь здесь живёт. Раньше не искал, а теперь вдруг заискал? Считаешь, все помешаны на вашем блиндаже?

– Ну-у…

– Тсс… – зацыкал теперь Лёнька, услышав невдалеке глухое покашливание.

Дед ребят не заметил и прошёл мимо.

– Видишь? А ты говоришь: «плохо». Шагает, как на параде. Что-то здесь не так. Надо вернуться.

Подождав немного, они вскочили и помчались к месту, где сидел Михеич. Поляна, заросшая папоротником и мелким кустарником, была огромная. Лёнька уселся на сломанную берёзу, на которой только что сидел дед, и осмотрелся. Ничего необычного – дерево старое и, видимо, упало от ветра. В траве к нему протоптана тропинка. Значит, приходили сюда часто.

Бунтарь полез в кустарник. Долго бродил там, потом выбрался и зачертыхался, отрывая от спортивных штанов колючки и стряхивая с лица липкую паутину.

– Чего ты туда залез? Клещей нахватаешь.

– Не парься, клещ в нашем лесу не самое страшное, – хмыкнул Бунтарь, взял палку и пошёл вокруг.

– Лёнь, глянь! – выглянул он из-за кустов.

– Что там?

– Иди сюда.

Лёнька спрыгнул с берёзы и подошёл к другу. Тот стоял перед кучами свежевырытой земли.

– Здесь копали дважды. Первый раз больше трёх дней назад, второй – совсем недавно, – сказал Бунтарь, разглядывая землю.

– Почему больше трёх дней?

– Потому что, когда мы с тобой грохнулись с мотоцикла, шёл дождь. Это было три дня назад. Видишь, на одной куче земля слегка прибита, а рядом свежая.

– Вижу. Интересно, кто копал? – нахмурился Лёнька.

– Не знаю.

– А тропинку к дереву заметил?

– Конечно. Приходят именно сюда. Странно. – Отойдя чуть дальше, Бунтарь разглядывал заросший участок.

– Что странного?

– Я обошёл вокруг ямы. Окружность неправильной формы, в виде груши.

– Может, рядом упали два снаряда разной мощности? – задумчиво спросил Лёнька.

– Может. Но если предположить, что здесь был блиндаж, то, вероятно, снаряд упал сбоку и обрушил перекрытие. Смотри: мы с тобой стоим рядом с воронкой от снаряда, а дальше яма резко расширяется и края не такие пологие. Середина ровная, как площадка. Это может быть обрушившаяся крыша.

– Странно. Почему вы раньше не обратили внимания на это место?

– Ничего странного. Если бы дед здесь не сидел, мы и сейчас прошли бы мимо. Посмотри вокруг – вся роща заросла кустарником. В углублениях скапливается вода, вот и прёт растительность, – осматриваясь, сказал Бунтарь. – Слушай, Лёнь, а ведь здесь, скорее всего, офицерский блиндаж. Тот или нет, пока не знаю.

– С чего ты взял?

– Мы с близнецами недалеко отсюда нашли разбитый бинокль. Явно с войны в земле лежал. Только вот какая штука: нашли мы его утром, земля на нём свежая, а вокруг никого. Понимаешь?

– Нет.

– Ты раскинь мозгами! Его вырыли ночью или рано утром, но выбросили. Значит, копали где-то рядом и… – Бунтарь замолчал и задумался.

– А почему не забрали? – нетерпеливо спросил Лёнька.

– Вот и мне интересно. Если бы искали трофеи, то не выкинули бы. Точняк!

– Почему? Он же разбитый.

– И что? Бинокль – очень ценная находка. Выбрасывать никто не будет. Зачем тогда вообще искать? А теперь главный вопрос: если даже нам понятно, что здесь офицерский блиндаж, почему копатели бросили это место?

– Почему?

– Пока не знаю… Понимаешь, искать может кто угодно, но бросить, найдя трофеи, тем более такие, не может никто. Знаешь, сколько мы их нарыли? Азарт появляется, копаешь до темноты, утром снова. А здесь порылись, нашли бинокль и выбросили? И копать перестали. Это утром-то? Бред какой-то. Получается, ищут не трофеи, а что-то другое.

– Что другое? Кто ищет? И почему бросили копать? – засыпал вопросами Лёнька. – Может, на мину наткнулись?

– Мины в сосновом бору, на болоте.

– А что тогда?

– Не знаю. Может, Михеич? Выкопал бинокль и выбросил, а сейчас вернулся, но не нашёл. Сел на берёзу отдохнуть.

– Бунтарь, что ты пристал к деду? Ему это не под силу. Да и чем бы он копал? Ты видел у него лопату? – Лёнька посмотрел на друга с укоризной. – Или ты хочешь сказать, что дед льёт слёзы из-за разбитого бинокля?

– Ну-у… по идее, не должен. А он часто из дома уходит?

– Откуда я знаю! Можно подумать, я здесь сто лет живу. Вроде недавно приехал, – вспыхнул Лёнька. – И вообще, ты в чём деда подозреваешь?

– Ни в чём. Просто не люблю непонятки. Не злись, а вспомни: что необычного произошло за последние дни? Где он был?

– Я не злюсь, – буркнул Лёнька, понимая, что Бунтарь прав.

Он и сам заметил, что дед последние дни ведёт себя подозрительно, но говорить об этом другу почему-то не хотелось.

– Ну? Чего молчишь?

– Вспоминаю! На днях дед ходил за грибами в рощу, был долго, а принёс мало. Вчера ездил с Рудиком в Пролески. Сегодня тоже, как видишь, в рощу пришёл, – сказал Лёнька.

– Почему мало набрал? Недавно дождь прошёл, а Михеич грибник ещё тот, знает хорошие места, – насторожился Бунтарь.

– Может, плохо стало! Он еле пришёл и сразу лёг спать.

– Понятно. А зачем ездил в Пролески? Он туда никогда не ездит. Если что надо, Рудику заказывает, да и мы говорили, что собираемся прокатиться.

– Я у него спросил, он отмолчался.

– Как это – отмолчался? Ты видел, как он вернулся?

– Нет, я к тебе ходил, а ты умотал с пацанами траву косить. Вот чёрт! Как же я забыл! – хлопнул себя по лбу Лёнька и покачал головой.

– Что забыл?

– Понимаешь, в тот день я пошёл прогуляться до опушки. Иду вдоль реки, вдруг всплеск, думаю, рыба ходит. Потом ещё один. Я остановился – ив камыши. Там лодка, а в ней Петька. Он, видимо, плыл в сторону деревни, а меня увидел и спрятался.

– Ну и что? Петька есть Петька, у него всегда от нас секреты.

– Да ты слушай! Мне стало обидно, что он про меня хотел вам рассказать.

– А было что? – Бунтарь прищурился.

– Было. Только ни бинокля, ни вас не касается. Личное.

– Допустим. И что? Ты ему вдарил?

– С какого перепугу? Нет, конечно. Я подошёл ближе, а у него в лодке что-то брезентом прикрыто. Я спрашиваю: «Что это?» А он: «Не твоего ума дело». Но это не удочки и не корзина с грибами.

– Ты уверен?

– Точно! Ты включи думалку. Кто будет грибы прикрывать? А если удочки, то чего их прятать? Их сушат. Да и где улов? Рыбаки им хвастают.

– А что тогда?

– Откуда я знаю? Слушай дальше. Потом я увидел под самым бортом кофр.

– Что-что?

– Кофр, футляр. Этот – от бинокля, и видно, что очень старый, весь в земле, но застёжка протёрта до блеска, и на ней надпись: Made in Italy. То есть не наш, фашистский футляр.

– «Сделано в Италии».

– Что?

– «Сделано в Италии» – надпись, – усмехнулся Бунтарь.

– Ты думаешь, я не понял, что там написано? Но итальянцы были союзниками немцев. Вспомни, мы же проходили в школе. И эти союзнички снабжали фашистов обмундированием и прочим.

– Слушай, так футляр, скорее всего, от бинокля, который мы нашли! – воскликнул Бунтарь. – Потому Петька его и выпрашивал.

– Не сходится. Петька за биноклем приходил раньше, чем вёз кофр.

– Да-а… Снова загадка, – развёл руками Бунтарь. – Короче, у Петьки надо выпытать, откуда он узнал о нашем бинокле. Расскажет, никуда не денется.

– С блиндажом тоже надо разобраться. Ты вот сомневаешься: офицерский он или нет? Сам же говоришь, что вы рядом нашли бинокль. А ты вспомни: у солдат они были? – спросил Лёнька.

– Не думаю.

– Нет. Значит, бинокль был у офицера! Усёк?

– Ё-моё, вот я тормоз! Как сам не догадался? – воскликнул Бунтарь и даже головой покачал. – Может, блиндаж и не тот, что мы ищем, но точно офицерский. Слушай, а ещё бинокль мог быть… – Он задумался.

– У разведчиков, которые освободили деревенских. Помнишь, что рассказывала баб Маня? Трофейный, – закончил за него Лёнька.

– Точно. Будем здесь копать.

– Давай сгоняем за лопатами и вперёд! – Лёньку охватил азарт.

Он готов был рвануть в деревню немедленно, но Бунтарь его осадил:

– Не горячись, здесь уже кто-то копает. Только, похоже, не ради трофейного оружия.

– Может, проследить? – разочарованно вздохнул Лёнька.

– Думаю, что сначала надо выяснить, зачем Михеич сюда приходит и зачем ездил в райцентр. Про райцентр легко выведать у Рудика. Только он просто так не скажет, а деньги потребует. У тебя есть?

– Есть, конечно. Только дед здесь ни при чём. Может, он пришёл за грибами, а на дерево сел отдохнуть. Или просто гулял, воздухом дышал. Сердце у него болит. Вчера весь день лежал: плохо было.

– Лёнь, а слёзы он льёт из-за того, что грибов не нашёл? Да и вообще… Ты сейчас видел у него корзинку?

– Нет.

– Объясни тогда, зачем Михеичу таскаться в такую даль, чтобы подышать свежим воздухом, если он может сделать это около дома на лавочке. Здесь же не город. Воздух у нас везде одинаковый. А грибы? Он каждый день тебя ими кормит?

– Ни разу даже на суп не набрал. – Лёнька опустил голову.

– Ладно, не парься, разберёмся. Тебе за Михеича в любом случае стыдиться нечего, – сказал Бунтарь, оглядываясь и, видимо, пытаясь запомнить место.

Лёнька бросил на друга благодарный взгляд и выдохнул с облегчением:

– Пошли Рудика искать.

Лёнька на минутку заскочил домой, Бунтарь остался ждать около калитки. Дед, как всегда, возился в огороде. Увидев внука, поспешил навстречу.

– Ты чего голодный целый день бегаешь?

– Я у баб Мани ел зелёный борщ. Ты брось тяпку, я вечером помогу тебе. Отдыхай! – крикнул Лёнька, взял деньги, и они с Бунтарём помчались к Рудику.

Дед посмотрел вслед и покачал головой:

– Вот тебе, Степан, и пневмония. Место для жилья надо выбирать лучше да занять мальца чем-то, и болезни уйдут. Зачахли в своём городе.

Рудика дома не было.

– В конторе, поди, ошивается, – поглядывая на Лёньку с интересом, ответила его соседка, придерживая за ошейник огромную собаку.

Ребята бросились в контору, понимая, что и там застать Рудика непросто. Но им повезло. Во дворе стоял грязный уазик, а из-под него торчали ноги в заляпанных глиной сапогах.

– Водила, вылезь на минутку, дело есть, – постучал по капоту Бунтарь.

Послышалась отборная брань, и из-под машины вылез Рудик. Вытирая мазутной тряпкой руки, он хмуро поздоровался.

– Чего надо? Не видите, что ли, – человек занят. Всё ходят и ходят. Достали!

Бунтарь возмутился:

– Кто ходит? Ты чего, с дуба рухнул? Я тебя сто лет не видел! Пришли по делу.

– Пришли и говорите своё дело, чего слова месить? – процедил тот сквозь зубы.

Видя, что Бунтарь сжал кулаки, Лёнька отодвинул друга и спросил Рудика:

– Ты деда вчера возил в Пролески?

– Ну, возил. Дорого взял, что ли?

– Я не о том. Пару вопросов надо задать. Кстати, у меня есть деньги, а у тебя, смотрю, машина сломалась. Могу подкинуть пару сотен на ремонт.

– Что мне твоя пара сотен, тут тысячи нужны, – закинул удочку Рудик, видимо размышляя, за что парень собирается заплатить.

– Не-е… Тысяча – это круто, но сотни три могу дать.

Рудик молча протянул руку. Лёнька положил на ладонь купюры.

– И чего надо?

– Куда ты деда подвозил и что он там делал?

– И это всё? – Парень смотрел на него с лёгким недоумением.

– Всё.

– Ну ты, блин, даёшь! Шерлок Холмс городской, чего сам не спросишь у деда? Деньгами швыряешься. Ты их заработал?

– Рудик, я тебе задал вопрос! Остальное не твоё дело, усёк? – вспыхнул Лёнька.

– На почту возил. Михеич отправлял заказное письмо.

– Куда? – разом крикнули изумлённые мальчишки.

– Говорю же, на почту! А куда он отправлял письмо, не знаю. Некогда мне следить за ним и неинтересно. Есть дела поважнее.

– Больше никуда не заезжали? – спросил Бунтарь.

– Заезжали, но по моим делам. Дед в машине сидел. Я свободен?

– Свободен, – кивнул Лёнька.

– Тогда чешите отсюда, мне работать надо. Детский сад, всё бы играли в детективов, бездельники, – проворчал Рудик и, спрятав деньги в карман, полез под машину, откуда снова понеслась брань.

Бунтарь с Лёнькой переглянулись. Отгадки не было, появилась ещё одна загадка: кому дед отправлял заказное письмо?

Они шли по дороге в сторону дома и молчали. Вдруг Бунтарь спросил:

– Лёнь, ты обратил внимание на сапоги Рудика?

– Грязные, как и вся машина.

– Они не просто грязные, они – в глине! И машина в глине.

– Это не грязь?

– А ты видел её вокруг деревни?

– Нет. Да я ещё мало где был. Ты хочешь сказать, что Рудик куда-то мотался?

– Хочу сказать, что у нас в округе нет глины, а откуда она на машине и сапогах Рудика – это большой вопрос.

– Слишком много вопросов. Я ничего не понимаю, честно. Надо у старожилов спросить, где она может быть.

– Надо. Здесь все старожилы… – задумчиво протянул Бунтарь.

– Слушай, я домой рвану, а то деду последние дни что-то плохо, всё таблетки глотает. Давай завтра с утра к близнецам – ив рощу, – сказал Лёнька.

– Давай. Мне тоже надо бабуле помочь, проблема у нас с Маруськой. Может, за ветеринаром придётся мчаться.

Дед был в саду, и Лёнька, не заходя в дом, направился к нему.

«Надо выбрать момент и спросить о письме. Чего он всё скрывает? Может, и правда что-то ищет? Хотя что ему искать?» – размышлял Лёнька.

Дед возился у погреба. Пытаясь закрыть не попадающую в скобу щеколду, он подсунул под дверь лом и, придавливая его ногой, забивал щеколду молотком.

На улице смеркалось, и было плохо видно. Лёнька предложил посветить фонариком, но дед только отмахнулся.

– Чуток поправлю и закроется. Она давно просела, всё руки не доходят.

– Да брось ты, что за спешка, я завтра сделаю. Кто ночью в погреб сунется, у вас же нет в деревне чужих.

– Ни чужих, ни воров у нас нет, ты прав, но если ночью хлынет ливень, то зальёт погреб.

– Давай хоть помогу!

– Да всё уже, внучек, почти закрыл. – Дед ударил по щеколде и снова промахнулся.

– Чего ты такой упрямый? Сейчас или пальцы прибьёшь, или молоток на ногу упадёт, потом тяни тебя до дома. Надо волокуши сделать, – рассмеялся Лёнька.

Дед как-то странно посмотрел на него, молоток выскользнул из рук… и упал ему прямо на ногу. Лёнька сначала опешил: получалось, что он накаркал! Потом вскинулся и хотел извиниться, но дед опустил голову и зашагал в дом, почти не хромая. Будто не инструмент прилетел ему на ногу, а лист с дерева опустился. Лёнька кинулся следом. Дед, не раздеваясь, прошёл в свою комнату. Постоял немного, словно вспоминая, зачем сюда явился, махнул рукой и лёг на застеленную кровать.

Лёнька вспомнил, как дед отчитал его за покрывало, на котором тот загорал, и удивлённо уставился на него. Ложиться на постель в уличной одежде? Дед был аккуратист ещё тот! И вдруг Лёнька поймал себя на мысли, что он уже ничего не понимает, что загадки растут как снежный ком и что хочется, чтобы быстрее приехал отец. Он вышел и прикрыл за собой дверь.

А старик смотрел в потолок, но видел перед собой иссечённые осколками и разорванные снарядами белые стволы берёз да завёрнутого в одеяло и привязанного к волокушам паренька…

ИЗ ШКОЛЬНОЙ ТЕТРАДИ

Прошло много времени. Меня уже не трясло ни от холода, ни от страха за разведчиков. Казалось, что я превратился в ледяную глыбу. На востоке разгоралась заря. В роще было тихо. Ждать больше некого. Я с усилием поднялся, размял руками ноги и пошёл, больше не прячась. Разведчики не вернулись, значит, их убили. Надо похоронить. Чтобы по-людски.

Только я зашёл в рощу, сразу же наткнулся на неглубокий ров. По дну тянулся перерезанный телефонный провод. Рядом лежали два мёртвых фрица. Всё ещё надеясь увидеть разведчиков живыми, побрёл дальше. Вскоре вышел на огромную поляну и увидел блиндаж, накрытый в два ряда брёвнами. Рядом, привалившись спиной к земляной насыпи и опустив подбородок на грудь, сидел дядя Стёпа. В руках он сжимал автомат. Маскхалат и даже футляр от бинокля, что висел у него на груди, были залиты кровью.

Чуть в стороне лицом вверх лежал Лёня. Ещё дальше – несколько фрицев.

Я опустился на пенёк. Слёзы покатились сами. Мне было так жалко разведчиков… Если бы они не встретили нас, выполнили бы своё задание и ушли. Но тогда фрицы спалили бы деревню и сожгли в амбаре стариков и детей. Выходит, дядя Стёпа и Лёня спасли нашу деревню.

Я смотрел на разведчиков и вспоминал батю, что погиб на фронте, мамку, что умерла от горя… Резко вытерев рукавом глаза и щёки, огляделся. Я не знал, что делать…

И вдруг! Вдруг услышал протяжный стон и слабый голос.

– Миха-ась…

Боясь поверить, я уставился на разведчиков. Дядя Стёпа поднял голову и открыл глаза! Я бросился к нему, а он кивнул на Лёню.

Мне казалось, что тот мёртвый, но я подошёл и присел рядом. В приоткрытых глазах паренька-разведчика отражались небо и пустота. Меня словно ледяной водой окатило от этого взгляда. Наверное, прошло сто лет, пока я всё наклонялся и наклонялся, боясь приложить ухо к его груди… Не смог. Пытаясь унять дрожь во всём теле, встал и, опустив голову, прошептал:

– К-кажется, мёртвый…

Дядя Стёпа хрипло выдохнул:

– Не уберёг парня…

Я всхлипнул.

– Отставить! Слёзы и сопли после войны будешь распускать. Пошуруй в блиндаже. Пить… – Он снова закрыл глаза и прижался спиной к насыпи.

Я спустился в блиндаж и осмотрелся. На столе, на скамье и даже на полу валялись куски белого хлеба, грязная посуда, пустые бутылки и открытые консервные банки. Глядя на хлебные брусочки, я, как заворожённый, шагнул к столу и сглотнул слюну. Рука потянулась непроизвольно. Забыв обо всём, я схватил горбушку и впился в неё зубами.

Откусил такой огромный кусок, что скулы тут же свело судорогой. Я вспомнил о просьбе раненого разведчика и спохватился. Сунул в карман надкусанную горбушку и с трудом проглотил непережёванный кусок. Потом перевёл взгляд на полати: там, среди разбросанной, заскорузлой от крови женской одежды, валялись два стакана и пустая бутылка. Из-под кровати торчал угол деревянного ящика. Я подошёл и выдвинул его: две банки тушёнки, целая плитка шоколада и буханка белого хлеба!

«Ничего себе богатство! Сейчас напою дяденьку Степана и вернусь. Потом приду с Буцем и пошарим – может, ещё что-то есть», – подумал я и огляделся.

Около стены на пеньке стоял бак с водой. Взяв со стола алюминиевую кружку, я набрал полную и выскочил наверх. Присел перед разведчиком и поднёс её к запёкшимся губам. Дядя Стёпа пил долго и жадно, потом отдышался и прохрипел:

– Нам надо выбраться на дорогу. Потяну Лёню. Найди пару веток. Больших. Не сухих. Сможешь сломать?

– Конечно. Только… Как вы потянете? Я помогу!

– Нет. Помоги уложить.

Ломать не пришлось: посечённых осколками молоденьких берёзок было много. Я подобрал пару огромных веток и притащил. Разведчик подполз, и мы с трудом подсунули их под Лёню. Внезапно у того слегка дрогнули ресницы! Дядя Стёпа поднёс к почерневшим губам друга ладонь и прошептал:

– Жив брат-курилка. Жив. Ты потерпи, сынок. Немного. – Потом повернулся ко мне и велел: – Поищи, чем привязать. Фляжку ещё найди. Свою я потерял. Воды набери. Внутри огонь.

Я снова спустился в блиндаж. Увидев висевшую на стене небольшую фляжку, я снял её и наполнил водой. Взял с полатей пару одеял. На полу, рядом с железной печкой, валялась верёвка, я забрал и её.

Посмотрел на шоколад и вспомнил Лизку, по грязным щекам которой катились слёзы-бусинки. Затянувшись прямо поверх фуфайки найденным здесь же ремнём, спрятал за пазуху буханку хлеба, тушёнку и шоколад и выскочил наверх.

Мы подсунули под Лёню одно одеяло поверх веток, вторым укутали его и перевязали верёвкой.

– Беги, Михась. Нам надо выбираться. Иван с твоим другом отдали донесение. Скоро начнётся обстрел. Первая цель – этот блиндаж. Сейчас отдышусь, и двинем…

Дядя Стёпа выдохнул с трудом. На чёрных губах запузырилась кровь. Белое как снег лицо усеяли крупные капли пота.

– Михась…

– Что, дядь Стёпа?

– Бинокль. Возьми. На память. В футляр от бинокля… фляжку с водой положи. На шею мне повесь. Горит внутри. Не доползём.

Я снял коричневый футляр с его шеи и провёл пальцем по блестящей надписи – Made in Italy. Потом вытащил бинокль и с трудом затолкал в футляр фляжку. Застегнул и положил рядом с ним на землю.

Бинокль покрутил, посмотрел в окуляры, но взять не решался.

– Добрая вещь, но не надо. Вам нужнее.

Мельком глянув на дядю Стёпу, я отбросил бинокль и кинулся к нему. Мне показалось, что он сейчас умрёт: лицо у него как-то странно вытянулось, глаза закатились и стали почти белыми. Я потряс его за плечо. Он с трудом открыл глаза.

– Беги. Мы сейчас… тоже… – послышался шёпот.

– Дяденька…

– Беги…

– Я не могу вас бросить!

– У-хо-ди-и…

Упрямо опустив голову, я не двигался с места.

– Приказ! – Внезапно голос дяди Стёпы стал резким.

Я вздрогнул.

– Найти партизан. Помощь нужна. Задание понял?

Он снова откинулся на земляную насыпь.

– Есть! – выкрикнул я и рванул в сторону леса.

Я уже пробежал сад и выскочил на тропинку, ведущую в деревню, и тут остановился.

«Вот дурак! Я не надел дяде Стёпе на шею футляр с фляжкой. Он же просил, а я за бинокль схватился!»

Вернуться? Так они уже ушли…

«Стоп! Куда вести партизан, если разведчики собрались уходить?» – вдруг дошло до меня. Я закрутил головой, не зная, что делать.

«Бежать к блиндажу, вдруг они ещё там?» – решил я и чуть было не кинулся назад, но тут послышался свист.

На опушке берёзовой рощи ухнуло так, что до меня докатилась взрывная волна. Я зашатался, упал на землю и закрыл голову руками. И тут рвануло рядом.

– А-а-а… – От боли, разрывающей на части мою голову, я закричал и покатился по земле. Из-за пазухи выпали банки и хлеб.

Снова рвануло, теперь впереди. Потом снова и снова! Снаряды, словно гигантские разъярённые шмели, впивались в землю со всех сторон, обрушивая на меня огромные куски горящего дёрна. Глаза внутри жгло от попавшей в них земли, голову рвали на части раскалённые щипцы.

Растопырив руки, я ползал по земле, пытаясь нащупать под комьями своё богатство. Под руками были только обжигающие ладони глыбы.

Наконец я с трудом разлепил веки и сквозь чёрно-красную пелену увидел невдалеке хлеб и банки, чуть дальше переломанную плитку шоколада. Дополз, подобрал и снова спрятал за пазуху.

Очередной снаряд разорвался прямо передо мной. Мне показалось, что в лицо метнулось пламя и лизнуло жгучим языком! Я закрыл голову руками и вжался в развороченную землю.

Постепенно грохот и вой снарядов немного удалились, слившись в один сплошной вой. Я вскочил и, петляя, помчался в деревню.

«Наверное, наступление началось, говорили же разведчики!»

Спал Лёнька беспокойно и проснулся рано. Долго лежал, вспоминая события последних дней и пытаясь разложить всё по полочкам, как учил отец, но понять, что происходит, у него так и не получилось. Только запутался ещё больше. Одни вопросы.

«Короче, надо поговорить с дедом», – решил Лёнька.

Он соскочил с кровати, быстро оделся и вышел во двор. Дед, как всегда, возился в саду. Лёнька направился к нему, размышляя, как бы выведать, что случилось за последние дни, но при этом не сильно его расстроить.

– Внучек, а ты чего не рыбачишь? – крикнул дед ещё издалека. – Твой отец сызмальства любил на берегу с удочкой посидеть. Может, сходишь? Я с утра всё наготовил, осталось только червей накопать, а их на огороде тьма-тьмущая.

– Мы с Бунтарём договорились утром встретиться. Давай я лучше по-быстрому щеколду сделаю на погребе, а на рыбалку потом как-нибудь схожу.

– Конечно, внучек, с друзьями оно всегда интереснее, а рыбалка так… от одиночества. Или когда подумать хочется. Но это пока не затянет. Щеколду по-быстрому не сделаешь, там дверь перекосило. Степан приедет, будем ремонтировать, а то зимой снова в погребе всё покроется инеем. – Он помолчал немного, разглядывая постройки, и грустно добавил: – Рушится потихоньку подворье, да и дом тоже. Слишком долго один простоял, хозяина-то не было. А дома не прощают нам одиночества. Да и что я теперь могу? Глазами всё бы сделал, а силы не те. Дом-то отец мой ещё строил, родительский, получается. Сам погиб в сорок третьем, а дом войну пережил, простоял, голубчик. На нашей улице один остался целый, остальные разбомбили. Погреб, правда, и у нас разбило снарядом, но я, как подрос, отремонтировал – это не беда. Умру, и закончится наш род в этом доме. Чужой человек придёт. Или не придёт. Эхма… – Дед вытер ладонью слезящиеся глаза и словно очнулся. – Да что это я, старый пень, навожу тоску с утра. Разговорился, не остановишь. Так можно голодом внука заморить. Давай позавтракаем, да беги к друзьям.

Они пошли в дом. На крыльце Лёнька остановился, разглядывая аккуратно подстриженный кустарник вдоль забора и дощатый тротуар, требующий ремонта; свежевыкрашенные лавочки со столом под берёзой и потемневшие от времени стены дома; ажурные ставни с такими же белоснежными наличниками и треснутые в нескольких местах стёкла небольших окон.

Ему вдруг стало жалко и дом, построенный прадедом, и сад, посаженный отцом, и полупустую деревню, которая, собственно, и была его родиной. Но больше всего жалко было деда, который всеми силами пытался сохранить и хоть как-то украсить дорогой для него уголок, а они с отцом сюда и дорогу забыли…

Ещё подумал, что деду, который так ждал его приезда и радовался, здесь одиноко. Хочется поговорить, а внук большую часть времени проводит с ребятами.

Лёнька внимательно посмотрел на старика, только сейчас заметив, как тот осунулся за последние дни. Даже ростом, кажется, стал ниже. Лёньке вдруг показалось, что на плечах старика лежит груз и давит его, заставляя горбиться от тяжести. Всякое желание расспрашивать о чём-либо сразу пропало.

«Лучше чаще бывать дома, тогда, может, деду и самому захочется поделиться тем, что его так тревожит», – подумал он, а вслух сказал:

– А давай мы сейчас на рыбалку, а после обеда я к пацанам.

– Внучек, ты же обещал, а это дело такое, слово надо держать. Иначе никак. Да и рыбалить с утречка надо, на крайний случай вечером.

Лёнька вздохнул: дед, как всегда, прав.

«Завтра надо сходить с дедом на рыбалку, а потом – каждый день до обеда дома, а после обеда к пацанам», – ругая себя за невнимание, решил он и преувеличенно громко сказал:

– Пошли завтракать, что-то есть хочется.

Старик посмотрел удивлённо и покачал головой.

– Ты не винись, внучек. Дело-то молодое, я ведь понимаю. Когда-то и мы рвались гулять, а теперь всё дома да во дворе. А удочки я для Степана наготовил. Скоро приедет мой сынок.

После завтрака Лёнька помчался к Бунтарю. Перед домом на лавочке сидели близнецы и, как всегда, о чём-то шептались. Видимо, были в курсе вчерашних событий.

– Где Бунтарь? – спросил Лёнька.

– За лопатами ушёл, а ты чего так долго? Не спрашивал Михеича о письме? – искоса глянул на него Севка.

– И не собираюсь. Если надо, сам расскажет.

– Ну-ну…

– Что «ну-ну»? Ты тоже деда в чём-то подозреваешь?

– Я никого не подозреваю. Мне просто любопытно: что Михеич делал рядом с блиндажом?

– А ты уверен, что это офицерский блиндаж? Ты там был? Дэн вообще говорил, что искать надо на полигоне! – начал закипать Лёнька.

– Мало ли что я говорил, – зыркнул на него Денис, – хотя не факт, что в роще тот самый блиндаж.

– Вот именно. Так чего я должен деда допрашивать?

– Кто тебя просит допрашивать? Спросить-то можно было, – буркнул Севка.

– Ты не указывай, что мне делать. Сам разберусь! – вспыхнул Лёнька.

– Пацаны, вы чего с утра сцепились? – крикнул издалека Бунтарь.

Он шёл от сарая, держа в руках лопаты, топор и две металлические палки. Подойдя к ребятам, добавил:

– Делом надо заниматься, а не лаяться. А ты, Севка, помолчи. Михеич – нормальный дед. Обстоятельства разные бывают. Разберёмся.

– Ладно. Чего гадать? Потопали, – разрядил обстановку Денис.

Он взял две лопаты и направился в сторону рощи. Севка что-то пробурчал, взял топор и бросился догонять брата.

Бунтарь протянул Лёньке лопату, оставив себе металлические палки, и они отправились следом.

– Ты не обижайся на пацанов. Просто какая-то непонятная история получается с этим блиндажом, а главное – везде фигурирует Михеич. Я точно знаю, что ему не нужны никакие драгоценности, да и трофеи тоже не нужны, но ведёт он себя, согласись, странно, – сказал через время Бунтарь.

– Я не обижаюсь, – пробормотал Лёнька.

Он хотел было добавить, что и сам заметил необычное поведение деда и обязательно поговорит с ним, только немного позже, но тут увидел, как шедшие перед ними близнецы метнулись в кусты.

– Что за фигня? – оглянулся он на Бунтаря.

– Чего встали, как бараны? Давай сюда! Да пригнитесь вы! – крикнул Севка.

Лёнька и Бунтарь разом присели и закрутили головами, но вокруг никого не было, если не считать дерущихся на тропинке воробьёв.

– Решили в разведку поиграть? – вставая, рассмеялся Бунтарь.

– Вы что – придурки? Я серьёзно! – снова прикрикнул на них Севка.

Ребята, пригнувшись, рванули к близнецам.

– Гляньте, – кивнул Севка в сторону рощи.

Они выглянули из-за кустов и опешили: по тропинке шёл Михеич, направляясь явно на вчерашнее место.

– Да что же это за паломничество? Чего твой дед там забыл? Каждый день, как по расписанию! – Бунтарь так посмотрел на Лёньку, что у того ухнуло в груди, словно его самого поймали с поличным.

– Откуда я знаю? Может, за грибами пошёл, – огрызнулся он, не зная, что и сказать.

– Конечно, за грибами! Но мы снова не видим в его руках корзинку. А ты видишь? Чёрный копатель твой дед! – выпалил со злостью Севка.

– Кто-о? – удивился Лёнька.

– Копатель! Нашёл блиндаж, сейчас раскопает, соберёт трофеи и продаст на чёрном рынке.

Лёнька вскочил и, сжимая кулаки, направился к Севке.

– Копатель, говоришь. А ты видишь у него в руках лопату? Ты говори, да не заговаривайся! С лопатами мы тащимся в лес, а дед – копатель?

Севка, опешив от нападения, растерялся и пробормотал:

– Ну-у… Мы же не продаём трофеи. В музей сдаём.

– А дед продаёт? Или ты видел, как копает? Или дед живёт – жирует? Ты дома у нас был? Вспомни, сколько лет деду. Ему и на своём огороде не под силу уже копать!

Бунтарь дёрнул Лёньку за руку.

– Остынь! – И хмуро посмотрел на Севку. – А ты не придумывай чего не знаешь. Михеич до денег не жадный, это тебе не Рудик или Петька. Лёнька прав: Михеичу не под силу копать, так что разбираться надо. Короче, давайте за ним.

Лёньку душила обида, но он понимал, что поведение деда более чем странное. Он вскочил и, больше не скрываясь, помчался по тропинке.

Ребята сначала охнули, а потом кинулись следом. Пробежав немного, остановились и спрятались за раскидистый куст.

– Ты чего рванул? – зашипел сзади Севка. – Осторожнее надо!

– Отстань, – сквозь зубы процедил Лёнька.

Подождав, пока Михеич скроется за деревьями, ребята, уже не прячась, направились к роще.

Бунтарь шёл, сбивая траву металлическими прутьями и изредка поглядывая на Лёньку. Тот его взгляд чувствовал, но молчал.

Он, конечно, понимал, что пацаны в чём-то правы, но причислить деда к чёрным копателям – перебор.

«Больше не буду откладывать, и сегодня же вечером поговорим. Сколько можно гадать?» – решил он, и злость стала проходить.

– Зачем тебе металлические палки? – спросил он у Бунтаря спустя некоторое время.

Тот выдохнул с облегчением – друг больше не злится – и улыбнулся.

– Это не палки, а крюк и щуп. Щупом можно пройти поверхность над блиндажом.

– В смысле?

– В прямом. Берёшь щуп и протыкаешь землю в том месте, которое собираешься раскапывать. Если блиндаж или захоронение, то, возможно, наткнёшься на металлические предметы.

– Ясно. А крюк для чего?

– Крюком можно проверять воронки, ну и захоронения тоже. Мы им даже ленты пулемётные из воронок вытягивали.

– Ле-енты?

– Да. А чего ты удивляешься?

– Ничего. Можно же зацепить неразорвавшийся снаряд. Не страшно?

– Бывает.

– Зачем тогда рисковать?

– Когда раскопаем с тобой первый блиндаж, это я у тебя спрошу. Идёт?

– Идёт.

Бунтарь, мельком глянув на него, снова улыбнулся и продолжил:

– А вообще-то, главное в поисках даже не трофеи.

– А что?

– Медальоны.

– Не понял.

– Капсулы с бумажными вкладышами. Их называют медальонами смерти.

– Что за капсулы?

– Разные. Сначала их делали из жести и плоскими, назывались они «ладанки», потом стали делать эбонитовые пеналы, но были и деревянные, и металлические цилиндры, иногда использовали даже стреляные гильзы. Нам встречались разные медальоны, но принцип у них один: внутрь помещали анкету с данными, по которым можно установить личность погибшего. Солдаты обязаны были носить медальон, особенно когда шли в бой.

– И ты думаешь, все носили? – хмыкнул Лёнька.

– Ну-у… некоторые носили. Только бабуля рассказывала, что солдаты были суеверными и не заполняли анкеты, а капсулы использовали для хранения иголок, ниток и прочей мелочи. Мы их много находили и точно – почти всегда пустые или с иголками. Правда, попадались и с анкетами. Несколько штук были даже заполнены химическим карандашом, а он от воды расплывается. Но одну анкету всё-таки удалось прочитать. Не нам, конечно, а ребятам из поискового отряда. Мы им отдали несколько штук, они их как-то фотографировали, сканировали, чем-то обрабатывали, потом на плёнку наклеивали. В общем, одну анкету прочитали, причём полностью, и даже адрес. Написали письмо родственникам. Знаешь, какой ответ они получили?

– Какой?

– А ты сам-то как считаешь? Вот представь, что солдат числился без вести пропавшим. Понимаешь, что это значит?

– Конечно. Мог в плен попасть.

– Вот! То есть мог быть и предателем, ведь никто же не знает, при каких обстоятельствах он попал в плен. Мог сам сдаться, а это же клеймо на всё поколение! А тут через много десятков лет говорят, что солдат, твой предок, геройски погиб, и даже указывают место, где его перезахоронили. Для родных это очень важно. Да и для нас тоже. Знаешь, мы один раз ездили на перезахоронение в Пролески. Прикинь, когда я стоял у братской могилы, у меня было такое странное чувство, словно и я к той войне прикоснулся, ну, типа, поучаствовал. Ерунда, конечно, просто озвучиваю свои ощущения.

Лёнька краем глаза посмотрел на Бунтаря и отвернулся, чтобы тот не догадался о захлестнувшей его острой зависти. Такого с ним ещё не случалось. Он никогда и никому не завидовал. Лёньке почти сразу стало стыдно перед другом. Но как ему захотелось найти хоть один такой медальон, чтобы вот так же, как Бунтарь, совсем будничным голосом сказать: «Я прикоснулся к той войне»!

Лёнька глубоко вдохнул и выдохнул, избавляясь от неприятного чувства, и уже с восхищением совершенно искренне воскликнул:

– Здорово, Бунтарь!

– Да-а… Стоп!

– Что?

– Слышишь крики?

– Нет.

Бунтарь остановился. Шагавшие впереди близнецы тоже замерли. Лёнька прислушался и сразу же узнал голос деда.

Не раздумывая ни секунды, он бросился напролом. Ребята за ним. Перед самой поляной Севка догнал его и дёрнул за рукав, чуть не свалив на землю.

– Стой, – шепнул он, уткнувшись губами прямо в ухо.

– Ты чего?! – возмутился Лёнька.

Севка показал кулак. Лёнька вспыхнул, но, обернувшись, увидел, что пацаны лежат в траве. Бунтарь отрицательно покачал головой и молча кивнул на место рядом с собой. Лёнька вернулся и бухнулся рядом.

– Дед же кричал, – шепнул он.

– Я слышал. Он просто с кем-то ругается. Давай немного понаблюдаем.

Приметив невдалеке огромный куст дикого шиповника, Бунтарь скомандовал шёпотом:

– Мчимся туда, только тихо!

Из-за куста поляна была видна как на ладони. Ребята выглянули и замерли в изумлении.

– Ничего себе картина маслом… Да их тут целая банда! – поразился Севка.

Лёнька снова вспыхнул и даже размахнулся, чтобы засветить ему наконец в ухо и за чёрных копателей, и за банду. Но теперь его остановил Денис. Он схватил Лёньку за руку и тихо сказал:

– Успокойся уже.

Лёнька вскинулся, но тут снова услышал крики, отодвинул ветку и увидел странную сцену.

Вокруг предполагаемого блиндажа был вырублен кустарник и скошена трава, а со стороны опушки высилась большая куча свежей земли. Рядом с ней стояли Рудик с лопатой в руках, незнакомый рыжеволосый мужик и дед.

– Кто это с дедом и Рудиком? – шёпотом спросил Лёнька.

– Да Лукас это, Оошник – прозвище у него такое в деревне, – также шёпотом пояснил Денис.

– Тише вы! – шикнул на них Бунтарь.

Ребята замолчали и стали наблюдать за происходящим.

Лукас, размахивая лопатой, наступал на Михеича и кричал:

– Ты чего, старый пень, снова припёрся? Какого чёрта мотаешься сюда каждый день? То пацаны, то ты – никакого покоя! Не вами положено – не вами возьмётся!

– А вы какого рожна здесь роетесь? Не берите грех на душу! Убирайтесь отсюда! – кричал в свою очередь дед, наступая на Лукаса.

– Да пошёл ты, святоша! А то сейчас и тебя здесь закопаем! Иди на свой огород и не суй нос, куда не просят.

Лёнька, уловив лёгкий акцент, с удивлением посмотрел на Лукаса, но, услышав последнюю фразу, опешил от такой грубости и привстал. Его осадил Бунтарь:

– Оставь! Давай, в конце концов, узнаем, что здесь происходит? Не будут же они со стариком драться.

Лёнька присел, готовый сорваться в любую минуту.

– Я не святоша, но и копать здесь не дам. Вон отсюда! – Дед махнул рукой в сторону деревни.

– Михеич, сам уходи. По-хорошему, – подал голос Рудик, оглядываясь по сторонам.

Лукас что-то пробормотал, со злостью вонзил лопату в землю и продолжил копать.

– Не позволю здесь рыться, пока сын не приедет! Разберётся, потом делайте что хотите! Копайте в другом месте, лес большой, и блиндажей неразрытых ещё полным-полно. – Голос у деда сорвался.

– Пш-шёл вон, – прошипел Лукас сквозь зубы, продолжая яростно долбить землю.

Михеич проговорил зло и с расстановкой:

– Это ты… пошёл… вон! Кто такой, чтобы здесь командовать? Начальствуй у себя!

– О, майн готт¹! Ты досталь! Прочь отсюда! Прочь, русский швайн²! – Лукас выдернул лопату из земли и замахнулся ею на старика.

¹ Мой бог (нем.).

¹ Свинья (нем).

– «Русский швайн»?.. – Михеич на мгновение замер и даже потряс головой, словно отгоняя какую-то мысль. Потом очнулся, резко выбросил вперёд руку, явно собираясь вцепиться в рубашку или волосы Лукаса, и закричал: – Я тебе покажу – «русский швайн»!

Лукаса будто судорога стянула. Даже издалека было видно, как у него перекосило лицо, задёргались и куда-то в сторону уползли губы. Он вскинул трясущиеся руки вместе с лопатой и… пошёл на деда! Тот на мгновение изумлённо замер, но вдруг сделал шаг навстречу.

Они столкнулись грудью, и Лукас прямо в лицо старика заорал отрывисто и хрипло, словно чёрный ворон прокаркал:

– Russische Sau! Wann werden ihr alle sterben, russische Säue?

– Р-русская свинья! К-когда вы в-все перед-дохнете, р-русские с-свиньи… – заикаясь, перевёл Денис опешившим ребятам.

Лёнька чуть не задохнулся, словно это ему, дыхнув в лицо смрадом, прокаркал зловещий ворон. Сначала он застыл от отвращения и страха, но потом подскочил.

Бунтарь снова потянул его за рукав и шепнул:

– Хватит тебе прыгать туда-сюда. Сядь! Он пугает.

Лёнька снова сел на землю и уставился на деда. Тот стоял без движения, но по выражению лица было видно, что он напряжённо пытается что-то вспомнить. Лукас и Михеич стояли настолько близко друг к другу, что издалека казалось, будто встретились лучшие друзья и готовы вот-вот обняться и расцеловаться. Но вот дед вздрогнул, отшатнулся и закричал:

– Ах ты, недобиток фашистский! Наконец-то я тебя узнал! Ты снова припёрся на мою землю? Тебе чего не сидится в своей стране? Я ведь предупреждал, чтобы ты забыл сюда дорогу! Я больше не пацан, которого ты когда-то чуть не убил!

И без того выпученные глаза Лукаса чуть не выкатились из орбит. Он как-то странно закружил на одном месте, словно пытаясь вырваться из цепких рук, и тоже закричал:

– Когда я тебя чуть не убил?! Ты бредишь, старик!

– А я всё думаю, на кого ты похож? Вернулся-таки, гад!

Трясущимися руками дед ухватился за Лукаса, пытаясь повалить на землю. Тот зашатался, но вывернулся, отрывая от себя немощного старика.

Но в деда словно бес вселился: он снова вцепился и повис на Лукасе, пытаясь своим весом повалить на землю. Тот растерянно замер буквально на долю секунды, но тут же скинул старика, размахнулся и ударил его, уже лежащего на земле, лопатой по голове…

– Де-ед! – охнул Лёнька и рванул через кусты.

Ребята помчались за ним. Увидев бегущих мальчишек, Лукас и Рудик бросились в сторону реки и исчезли в густых зарослях.

Лёнька добежал до деда и остановился. Тот лежал лицом вниз. Лёньку трясло так, что зубы отстукивали бешеную дробь. Ему было страшно, очень страшно… Но он смотрел на неподвижное тело и не мог заставить себя наклониться. Внезапно пронзила мысль: «Что я теперь скажу отцу? Что сидел и смотрел, как деда убивают?»

Ребята смотрели то на Лёньку, то на Михеича и растерянно переглядывались.

Первым пришёл в себя Бунтарь. Он присел и осмотрел голову старика, потом осторожно перевернул его и приложил ухо к груди.

– Живой. Дышит, – выдохнул он с облегчением и скомандовал: – Севка, в темпе беги домой, звони в райцентр и вызывай скорую. Скажи – срочно! Дэн, за одеялом. Быстро! Да не мчись к себе, у баб Мани попроси, к нам ближе. Только не напугай бабулю.

Ребята мигом исчезли.

– Чёрт, чёрт! Это я виноват, что остановил тебя. Идиот… Лёнька, ты прости, я даже не думал, что они могут поднять руку на старика. Да не трясись ты! Видишь же: крови нет, значит, голова целая. Без сознания он, очухается.

Лёнька молчал и почти не слышал, что говорит ему друг. Он ругал себя.

Вдруг со стороны реки, куда умчались Лукас с Рудиком, послышался треск, словно кто-то пробирался сквозь чащу.

Ребята подскочили. Лёнька, не раздумывая, схватил топор и сделал несколько шагов вперёд. Следом выдвинулся Бунтарь, держа в руках лопату.

Ребята закрыли старика спинами и готовы были сейчас растерзать любого, кто приблизится к нему хотя бы на шаг. Страха не было. Лёнька даже хотел, чтобы это оказались Лукас и Рудик.

Но перед ними появился Петька.

Увидев бледных ребят, решительно сжимающих своё оружие, он сначала замер от неожиданности, но, заметив за их спинами лежащего на земле деда, понял, что они ждали совсем не его.

– Что с Михеичем? – спросил Петька шёпотом.

Не выпуская из рук топор, Лёнька снова присел рядом с дедом.

Прищурив глаза, Бунтарь внимательно посмотрел на Петьку и хриплым от пережитого волнения голосом велел:

– Дуй сюда!

Петька подошёл, поглядывая на старика расширенными от потрясения глазами. Тот продолжал лежать без движения.

– Его убили?

– Ты дурак? – Лёнька подскочил как ошпаренный. От злости он размахнулся и швырнул топор в кусты.

– Не кипи! – одёрнул его Бунтарь, повернулся к Петьке и спросил: – Ты чего тут крутишься?

– А тебе какое дело?

– Если спрашиваю, значит, есть дело! – Бунтарь обернулся на Михеича и уже тише добавил: – Ладно, мы потом с тобой разберёмся. Сейчас мчи в деревню и найди участкового Ваську. Скажешь ему, что здесь объявились фашисты-террористы: Лукас и Рудик. Деда чуть не убили, а Лукас вообще кричал по-немецки! Пусть Васька звонит в полицию, а лучше сразу в службу безопасности, чтобы без канители. Надо их поймать!

– Террористы разговаривали на немецком? Ох, ничего себе! – выдохнул Петька, и его словно ветром сдуло.

Лёнька посмотрел ему вслед и спросил недоверчиво:

– Найдёт участкового? Что-то я ему не верю. Рванёт сейчас домой, и поминай как звали.

– Найдёт и заставит позвонить. Васька – местный, недавно стал участковым. Только какой с него участковый? Так, бумагомаратель. Ни рыба ни мясо. А Петька ненавидит всяческих подонков, тем более фашистов и террористов, – уверенно сказал Бунтарь, – да и неплохой он пацан, просто на деньгах помешанный, бизнесмен, тоже мне. Но в серьёзных делах ему можно доверять, не первый год знаю.

Михеич открыл глаза и повернул голову. И тут у него из носа хлынула кровь! Лёнька упал на колени и, испуганно разглядывая бледное лицо старика, зашарил по карманам. Бунтарь, не раздумывая, стянул футболку и подал ему. Вытерев кровь, Лёнька забормотал:

– Дед, миленький, ты только не умирай! Мы скорую помощь вызвали. Сейчас приедут, укол сделают. Сразу станет лучше. Де-ед… Пожалуйста-а…

Михеич тяжело выдохнул и застонал. Потом, видимо, узнал внука, улыбнулся и прошептал:

– Лёнька, ты чего? Ты не хорони. Голова у меня крепкая. Битая-перебитая. Мне рано умирать, надо ещё узнать… Вот клятый фриц. Снова явился.

– Откуда ты знаешь Лукаса? Почему он – фриц? Дед, ты бредишь? – растерянно расспрашивал Лёнька.

– Хорошо бы бредить-то-о… – глядя куда-то вдаль, протянул старик. – Эти колокола… Они снова гудят и гудят…

ИЗ ШКОЛЬНОЙ ТЕТРАДИ

Я добежал до своего дома и скатился в погреб. «Бомбим-бом», – бился в голове огромный металлический язык, заставляя подвывать в такт ударам. Забившись в самый дальний угол, я сдавил виски кулаками и заорал. Из носа тут же хлынула кровь, а в мозг впились тысячи иголок! Я стиснул зубы и замер. Теперь главное – не шевелиться, тогда боль не будет такой жгучей. Постепенно стало немного легче. Я выдохнул и вытер рукавом фуфайки лицо.

Вой снарядов и взрывы снова приблизились. Теперь бомбили деревню. Казалось, прямо над погребом всё рвались и рвались сотни, нет – тысячи снарядов! Грохотало так, что из-под досок сыпалась земля. Меня трясло, и я порой не понимал, отчего осыпаются стены погреба: от взрывов или от моей трясучки. Уже не верил, что это когда-нибудь закончится…

Я нашёл в углу старый ватник, накинул на голову и прижал истлевшие полы к ушам. Стало чуть тише. Сил не было. Совсем. Притянув колени к груди, чтобы было теплее, уткнулся в них лицом и словно провалился.

Очнулся утром. Было тихо. Дрожа от холода, нащупал за пазухой хлеб, банки и шоколад, в кармане – надкусанную горбушку. Вытащил и оторвал от горбушки небольшой кусок. Долго жевал, макая настоящий белый хлеб в дождевую воду, скопившуюся в разбитой кринке, но вкуса не чувствовал. При воспоминании, откуда эта горбушка, меня подташнивало, но я доел и слизал с ладони крошки. Мне нужны были силы.

Щепкой вырыл в углу небольшую ямку, спрятал туда банки и шоколад. Хлеб и остатки горбушки завернул в найденную рядом тряпку, сунул в другой угол и присыпал землёй. Притоптал.

Хотелось пойти домой, залезть под одеяло и хоть немного согреться. Но в доме опасно, да и надо проверить, успел ли уйти дядя Стёпа.

Я вылез, посмотрел на дом – целый. Берёзовый крест над мамкиной могилой – тоже целый. И снова отправился в рощу, обходя огромные воронки, вдыхая запах гари и пороха. Мне казалось, что обезглавленные дома качаются, жалобно поскрипывая сорванными ставнями и разбитыми в хлам оконными рамами. Что чёрными дырами на месте дверей и окон смотрят они в серую пустоту неба. Жалкие и беззащитные в своей страшной наготе…

И хотя наш дом, один из немногих в деревне, был цел, я чувствовал себя таким же беззащитным и жалким, таким же разбитым и бесприютным…

Каждый шаг отдавался в голове новым приступом тошноты. За бывшим последним домом, а теперь огромной воронкой меня долго рвало, вытягивая наружу внутренности. Хлеба было жалко…

Захотелось очутиться в своём дворе и, свернувшись калачиком у мамкиной могилки, выть, выть и выть… Или уснуть. Навек. Но, вспомнив разведчиков, я поплёлся дальше.

В роще, казалось, не осталось целых деревьев. Всё вырвано, переломано, смешано с землёй. Кое-где ещё тлели почерневшие стволы берёз. Наконец я добрался до поляны. Блиндажа не было…

На его месте зияла широченная, наполовину засыпанная землёй яма, переходящая в глубокую воронку. Я обошёл вокруг и увидел окровавленную в нескольких местах полосу примятой травы, уходящую глубоко в чащу.

Сел на перебитое снарядами бревно и выдохнул с облегчением: «Дядя Стёпа с Лёней успели уйти».

Силы закончились разом, и я с ужасом представил долгий путь домой. И тут услышал шорох и невнятную речь.

– Дядь Стёпа? Вы ещё здесь? – крикнул я и с трудом встал.

Меня так качнуло, что я чуть не грохнулся. Пытаясь сохранить равновесие, я расставил руки и пошёл вперёд.

– Дядь Стёпа, где вы?

Из-за берёзы вышел фриц. Голова его была кое-как замотана окровавленной грязной тряпкой, лицо посечено осколками, шинель с золотистыми погонами заскорузла от крови.

Увидев огромную воронку, фриц остановился. Лицо его словно сжалось и ссохлось, напомнив мне печёное яблоко. Я попятился, снова сел на бревно и замер.

Фриц стоял долго и что-то невнятно бормотал, потом шумно выдохнул и сказал по-русски:

– Этьо жаль… как этьо жаль… толко ещё считаль, но я возвращается…

Он повернулся и подошёл ко мне. Я смотрел на заляпанные грязью лакированные сапоги и не поднимал голову. Он постоял немного, покачиваясь на носках, и крикнул:

– Пошьёл вон!

В голове бухнул не один колокол, а сотни! Меня словно подкинуло. Мгновенно почувствовав, что мне сейчас хватит сил даже убить этого фашиста, я схватил лежащий рядом обгоревший стволик берёзки и бросился на него, крича от ненависти и отчаяния:

– Это ты пошёл вон! Это моя земля! Зачем ты будешь возвращаться?! Убирайся отсюда! И никогда, слышишь, никогда больше не приходи на мою землю! Я убью тебя, как ты убил папу и маму. Убил наших солдат. Сволочь ты, гад ползучий! Га-а-ад!

От неожиданности фриц попятился.

– Но-но! Потишье, щеньок! – Он снова подошёл вплотную, одной рукой сгрёб моё лицо, а второй так припечатал затылок, что я охнул, а ноги вмиг стали ватными. Фриц резко сжал и крутанул мою голову…

Я услышал, как в шее что-то хрустнуло. В глазах тут же разлилась кроваво-чёрная пелена, сквозь которую ко мне приблизились толстенные, словно рыбьи, губы. Они страшно кривились и булькали:

– Я… тебья… убивает… Я вас всьех убивает…

Две огромные руки, похожие на клешни морского чудовища, схватили меня за шиворот и швырнули на землю. Я покатился и ударился о посечённый осколками ствол берёзы. Голова словно раскололась на две части, скулы и шею вывернула нестерпимая боль. Я закричал. Мне хотелось вжаться в землю, нет, вползти в неё, чтобы хоть немного унять боль, разрывающую на части моё тело! Но я прижался к берёзе лбом и затих…

Когда немного отпустило, открыл глаза. Фрица не было. Я попытался подняться, но не смог. Меня тянуло и тянуло в какую-то пропасть. Наконец рухнул…

Очнулся от неясного шума. Было светло. Я с трудом встал. Голова клонилась набок. При любом движении шею и плечи пронзала нестерпимая боль. Я так и побрёл в деревню, глядя в землю и осторожно обходя каждый бугорок или ямку. Иногда слышал невдалеке пощёлкивание пуль, стрекот автоматов и гул самолётов. Я не понимал, где иду. Один раз попытался поднять голову, чтобы осмотреться, но всё вокруг закачалось, и я сразу упал. Лежал долго. Теперь надо мной качалось только небо, приближая и удаляя серые облака. Встать сил не было. Как только полегчало, пополз. Мне казалось, что я полз целый год.

На опушке привстал на колени и долго по чуть-чуть поднимал голову Было очень больно. Наконец это удалось, и я разглядел, что в сторону Пролесок идут шеренги солдат, едут танки и грузовики с прицепленными к ним лёгкими пушками.

– На-аши-и, – просипел я и тут увидел, как по тропинке ко мне мчатся Лизка и Буц.

– Михась! – кинулась ко мне девочка. – Где ты был? Мы думали, что тебя убили. А разведчики где?

Я вспомнил уходящую в чащу полосу окровавленной примятой травы и с трудом выдохнул:

– Дядя Стёпа ушёл. Раненый. И Лёня тоже раненый. Он без сознания. Дядя Стёпа потянул его на дорогу. Надо помочь.

Боль снова накатила тягучей волной, уши заложило, и я уже не слышал никаких голосов и звуков, но что-то ещё, очень важное, удерживало меня. Я никак не мог вспомнить…

В тонком мареве закачались банки с тушёнкой, хлеб и переломанная плитка шоколада, и сразу же всё утонуло в мутной пелене. Но я уже вспомнил и прошептал:

– Я тебе шоколад раздобыл, белый хлеб и тушёнку. В погребе закопал.

– Шокола-ад? – Прямо передо мной сквозь пелену проступили изумлённо распахнутые кукольные глаза.

И снова темнота…

Выплыв из мрака, я уткнулся взглядом в огромный сундук, обитый по углам жестяными пластинами. Этот сундук стоял в мамкиной комнате.

Значит, я дома. С трудом повернул голову и увидел Лизку.

– Михась! – всхлипнула она, размазывая по грязным щекам слёзы.

За её спиной стоял Буц.

– Ну ты нас и напугал! Третьи сутки валяешься. Думали, не очухаешься и помрёшь.

Я попытался приподняться.

– Да ты чо, лежи, – нахмурился Буц, поправляя на голове пилотку с красной звездой, – теперь некуда спешить. Нашу деревню освободили!

– Дядя Стёпа, Лёня…

– Я искал. Военные, что в Пролесках стоят, рассказывали, что после наступления подбирали раненых и убитых на дороге. Среди них двое военных были в маскхалатах. Оба тяжело ранены. Их в госпиталь увезли. В город.

«Значит, живы», – выдохнул я с облегчением…

Ребята услышали шум и обернулись: по тропинке мчался Денис. Выйдя из ступора, вызванного словами старика, Бунтарь тряхнул головой и сказал:

– Лёнь, с фрицами после будем разбираться. Сейчас главное – Михеич.

Денис добежал, бросил одеяло и бухнулся в траву, еле переводя дыхание.

– Чего расселся, потом будешь отдыхать! – прикрикнул на него Бунтарь. – Стели одеяло рядом с дедом, перекатим его и понесём домой или хотя бы вынесем на опушку. Скорая в лес не поедет, вернётся в Пролески. Что потом будем делать?

Денис тут же подскочил. Они расстелили одеяло и осторожно перекатили Михеича. Денис и Лёнька взялись за углы в изголовье, Бунтарь в ногах, и понесли.

Одному сзади нести было тяжело и неудобно. Бунтарь без конца спотыкался, но дед, изредка постанывая, пытался шутить:

– Дожил, на ребятках катаюсь.

Часто отдыхая и меняясь местами, ребята вышли из рощи, опустили деда на землю и тут вдалеке увидели скорую, которая отъезжала от дома Михеича.

Лёнька, не раздумывая, бросился вперёд и замахал руками:

– Сюда, сюда! Мы здесь!

Водитель, видимо, увидел в зеркало бегущего к ним мальчишку, так как сразу развернулся и поехал в его сторону. Лёнька пошёл шагом, вытирая пот и пытаясь отдышаться.

Через несколько минут скорая остановилась рядом с ним, и из окна выглянул врач.

– Там мой дед. Его лопатой по голове. А у него сердце больное, – сказал Лёнька.

– Понял, мчусь. Молодцы пацаны, что вынесли из леса. А то мы к дому подъехали – никого нет. Где вас искать, не знаем! – похвалил водитель, и машина рванула с места.

Когда Лёнька вернулся к ребятам, дед уже лежал на носилках и над ним колдовал врач.

– Дед не умрёт? – спросил он хриплым шёпотом.

– Всё нормально, жить будет, – заверил врач, – в райцентр повезём. Найдёте его в травматологии.

Носилки подняли и затащили в машину. Врач устроился рядом со стариком, и они уехали.

Лёнька сел на землю и обхватил голову руками. Он чувствовал, как снова подкатывают к глазам предательские слёзы, но не готов был к насмешкам пацанов… Только не сейчас!

Лёнька с силой сжал челюсти и задержал дыхание. Через несколько мгновений внутри словно что-то перевернулось: повлажневшие было глаза высохли, растерянность и страх сменились ожесточением и ненавистью. По телу прокатилась лёгкая судорога, и кулаки непроизвольно сжались.

И вдруг Лёньке почудилось, что он сжимает в руках автомат! Отполированный до блеска приклад был ещё горячим и обжигал ладонь. Он даже почувствовал лёгкий запах пороха и вздрогнул от необычного ощущения. Неожиданно для себя Лёнька понял, что готов сейчас встать, найти и бить, бить, бить эту сволочь по имени Лукас. Этот живой отголосок войны! Этого гада, поднявшего руку на старика – его деда. Лёнька испугался своего состояния и сжался, пытаясь глубже загнать ярость и не дать ей выплеснуться. С трудом сдерживая нервную дрожь, он так стискивал зубы, что начало ломить скулы.

Лёнька сидел, казалось, целую вечность. Наконец он поднял голову. Бунтарь и Денис стояли рядом и молчали. Конечно, они понимали, что сейчас творится в его душе. Каждый из них чувствовал вину за случившееся и готов был помочь другу справиться с обрушившейся на него бедой.

Лёнька встал. Покрасневшие веки стократ подчёркивали сухо горящие глаза, в которых кроме боли и ярости появилась готовность идти до конца. Бунтарь невольно вспомнил луг и скошенную траву.

Лёнька посмотрел на ребят и сказал резко:

– Мы должны разобраться с этим местом! Вы слышали, что говорил Лукас? «Не вами положено – не вами возьмётся». Это или тайник, или блиндаж. И в том и в другом случае там спрятано то, что позарез нужно фашисту! И это не ржавые трофеи. Из-за них людей не убивают, а деда хотели убить.

– Это золото, о котором в деревне ходят слухи… – тихо предположил Денис.

– Ерунда, откуда недобиток может знать о золоте? – взглянул на него Лёнька.

– Не скажи! Вот мы же искали, а он у Рудика живёт. Ты думаешь, они не говорили об этом?

Бунтарь искоса глянул на Дениса.

– Ты можешь представить в блиндаже кучи золота? Это просто легенда, в которую давно никто не верит. Мы искали, потому что интересно, и потом, при раскопках всегда находится ценный материал для музея. А насчёт фашиста, я согласен с Лёнькой. – Бунтарь повернулся к тому и спросил: – Слушай, а почему Михеич кричал, что, когда был пацаном, Лукас хотел его убить? Он же намного младше деда.

Лёнька ответить не успел: на тропинке показался Севка и замахал им рукой.

– Брат зовёт. Наверное, участкового выловили. Давайте в темпе, а то эти гады выскользнут из деревни. Потом ищи-свищи, – поторопил Денис.

Ребята помчались к участку.

– Не всей толпой, – запыхавшись, выпалил Бунтарь, когда они остановились рядом с таким же приземистым, как и все в деревне, домом.

Они с Севкой заскочили в участок, а Лёнька с Денисом прильнули к окну.

Василий сидел за столом и писал. Петька, наклонившись, что-то шептал ему на ухо.

Севка закричал с порога:

– Нет, вы только посмотрите на него! У нас в деревне чуть не убили человека, а он сидит и пишет! Тебе, Василий, что дороже – бумага или жизнь человека? Фуражку напялил и думаешь – начальство? Вместо того чтобы преступников ловить, он сидит каракули выводит!

Бунтарь дёрнул Севку за рукав.

– Хватит орать! – И, повернувшись, обратился к участковому: – Слушай, Василий, надо бы людей собрать, дороги перекрыть. Нельзя выпускать из деревни фашистов.

Участковый продолжал писать, не поднимая головы. Петька пожал плечами и кивнул ребятам на дверь.

– Тьфу ты, крыса канцелярская! Важняк, блин! Давно ли мяч вместе гоняли, – проворчал Севка.

И они выскочили во двор.

Денис и Лёнька с вопросом уставились на них.

Севка, захлёбываясь словами, начал рассказывать:

– Я скорую вызвал, потом помчался к Ваське домой, думаю, без ментов же не обойтись! Соседка сказала, что за ним Петька прибежал и они отправились в участок. Я – за вами. А этот – тьфу! – сплюнул Севка и продолжил: – Бумагу марает, вместо того чтобы преступников ловить. Такому всё по барабану, главное – отчитаться потом.

– Севка, ты Ваську не знаешь? Это же бумажный червь, пока не составит протокол, не шевельнётся, – буркнул Денис.

– Надо самим думать, как дальше действовать. Может, домой к Рудику сгонять? – предложил Бунтарь.

Лёнька отрицательно покачал головой.

– Дома их не застанешь – это без вариантов. Вряд ли они сейчас вернутся. Но и не уйдут из деревни без того, что искали.

– Вот именно! Значит, мы должны раскопать блиндаж до них, – оглядев ребят, сказал Бунтарь.

– Да подожди ты с блиндажом! – отмахнулся Лёнька. – Здесь дело посерьёзнее вырисовывается. Смотри, дед говорил, что Лукас появился в деревне недавно. Откуда? А когда разозлился и потерял над собой контроль, закричал по-немецки. Что это значит?

– Как – что? Он – фашист, – хмуро высказал догадку Денис.

– Не фашист, а немец, и это его родной язык. Скорее всего, он приехал из Германии. Не точно, но возможно. Представляете, из-за чего он мог проделать такой путь? Не отступится же!

Бунтарь одобрительно кивнул.

– Наверное, ты прав, рано нам раскопками заниматься. Блиндаж никуда не денется, сначала надо эту парочку выловить. Можно просто подождать около блиндажа. Они всё равно рано или поздно придут.

– Придут, только не сейчас. Они же не дураки. Вопрос в том, сколько их будет, – пожал плечами Лёнька.

– Может, дежурство установить?

– Бунтарь, я же сказал, что их может быть не двое, а больше! Если дежурить, тогда всем. Жить там, что ли?

– Надо подумать. Может, и жить. Лето же!

Севка задумчиво посмотрел на ребят и сказал:

– Пацаны, а вы заметили, как они похожи? Оба рыжеволосые и голубоглазые, щекастые какие-то. Словно родственники.

– Рудик здесь родился, а Лукас приехал только недавно. Просто совпадение, – буркнул Денис.

Севка усмехнулся.

– Совпадение, говоришь? Лукас, как приехал в нашу глухомань, никуда не пошёл, а сразу к Рудику попёрся. Теперь живут вдвоём. Оформил на него своё предприятие. Рабочих вроде как набрали, а работу не дали! В конторе тоже вдвоём ошиваются – совпадение? Всё за столом сидят и что-то рассматривают, а потом целыми днями где-то мотаются. Приезжают грязные, как черти. Даже у блиндажа рылись вдвоём! Тоже совпадение? Тебе не кажется, что их слишком много?

Лёнька повернулся к Бунтарю:

– Помнишь, мы ходили узнавать, куда Рудик завозил деда в Пролесках? Он тогда ремонтировал уазик, а машина была грязнущая, словно всю ночь буксовала.

Бунтарь кивнул и объяснил ребятам:

– Машина и сапоги у него были в глине, а бабуля сказала, что она может быть только в сосновом бору. Там вода стоит в разрушенных блиндажах, воронках и окопах, не уходит из-за глинистого дна. Копатели откачивают, а потом орудуют. Если они и там крутятся, значит, ищут что-то важное. Там же очень опасно! Короче, надо самим позвонить в районную полицию и всё рассказать. Васька пока составит протокол, пока сообщит, ночь будет.

– А я думаю, что звонить надо не в полицию, а в службу безопасности. И сказать, что в лесу не наши, а немцы, – сказал Лёнька.

– Да ладно… Сразу в Фээсбэ? По шапке хочешь получить? – остолбенел Севка.

– За что по шапке? За проявление бдительности? У нас в лесу – фашист! Его опознал дед. Фашист хотел его убить. – Лёнька оглядел ребят. – В чём я не прав? Я считаю, что это дело службы безопасности, а не полиции.

– Я тоже так считаю, – согласился Бунтарь и посмотрел на Дениса. – Дэн, ты-то чего молчишь?

Тот молча кивнул, глядя на брата. Севка вздохнул и в свою очередь произнёс:

– Хорошо, я тоже согласен. Только идём все вместе.

Ребята теперь уже всей толпой завалились в участок.

Василий разговаривал по телефону:

– Так точно! Буду на месте. Так точно! Жду.

От неожиданности все замерли у порога и вытаращили глаза.

– Вот это оперативность. Ай да Васёк! – восхищённо воскликнул Севка.

Петька подошёл к ним и зашептал:

– Васька, как услышал, что Лукас ругался по-немецки, бросил протокол и сразу в район звонить. Причём не в полицию, а в службу безопасности. Говорит, что там на такие вещи быстро реагируют. А нам велел мчаться домой и носа не высовывать. Ещё сказал: рыпнемся – закроет в участке. Чего делать-то, пацаны?

– Ничего не делать. Сидеть дома. – За их спиной стоял серьёзный, как никогда, участковый Василий. – Вы понимаете важность операции? На территорию Российской Федерации проник враг. Его надо поймать. Этим должны заниматься спецслужбы, а не деревенские пацаны. Сюда выезжает опергруппа, и если хоть один из вас высунет нос из дома, отдам под суд как пособника террористов.

Чем больше говорил Василий, тем больше округлялись глаза у мальчишек.

Участковый был местным и совсем недавно окончил школу милиции. Его никто и никогда не воспринимал всерьёз. Да и сам Васька как был местным шалопаем, так им и остался, только теперь в фуражке. Но сейчас он был строг и собран.

– Ничего себе – пособники террористов… – возмутился Севка.

Бунтарь серьёзно посмотрел на ребят.

– Да правильно, пацаны, это не игрушки. Лёнька, я к тебе с ночёвкой. Можно?

Тот даже обрадовался.

– Конечно!

Денис и Севка закричали одновременно:

– И мы!

– Как же без вас! Давайте и вы! Разместимся.

Петька, глядя в сторону, спросил:

– Лёнь, а мне можно?

Лёнька скривился, но кивнул.

Василий подозрительно прищурился.

– Что за сборище? Вы меня услышали? Только шаг сделаете из дома – упеку в тюрьму для малолеток.

Бунтарь усмехнулся:

– Вась, запарил повторять, мы давно поняли. Всё будет путём!

В доме Михеича ребята сразу развили бурную деятельность. Дениса отправили предупредить родных, а Севка оккупировал кухню и занялся ужином. Бунтарь осмотрел спальные места и предложил:

– Слушайте, чего стелить кучу постелей, это ж сколько белья надо. Может, на полу разместимся? Я мигом организую.

Лёнька махнул рукой.

– Какая разница, всё равно не уснуть.

– А что? Клёво! В постельках мы и дома поспим, – хохотнул Петька.

Бунтарь внимательно посмотрел на него и спросил:

– Слушай, а ты-то чего припёрся к блиндажу?

Петька отвернулся и буркнул:

– Прям-таки к блиндажу. Просто шёл мимо.

– Нет, вы только послушайте его! В деревне других мест нет? В лесу все ходят по одной и той же тропинке! Смех да и только! – крикнул из кухни Севка.

– Ну, допустим, ты шёл мимо, хотя действительно странно, что полдеревни собралось в одном месте, – хмыкнул Бунтарь.

– Ничего странного, – буркнул Петька.

– Проехали. Тогда скажи, откуда узнал о бинокле, что мы с пацанами нашли, и где взял футляр от этого бинокля?

– Я перед тобой не обязан отчитываться, понял?

– Не тупи, а! Ты же не дурак. Неужели даже сейчас не понимаешь, что рядом с этим местом чуть не убили человека. Что Лукас, который шпарил по-немецки, может оказаться шпионом. Что, в конце концов, сюда едут фээсбэшники!

– Да нечего мне скрывать! Не-че-го! Понял? – рассердившись, заорал Петька.

Услышав крики, из кухни примчался Севка.

– А если нечего, чего увиливаешь от вопросов? Колись давай!

– Спокойно, пацаны. Расскажет, куда он денется, – сказал Бунтарь и вопросительно посмотрел на Петьку: – Ну?

– Ну, ну… Палки гну! Не нукай, не запряг!

– Петька! – прикрикнул на него и Лёнька. – Деда чуть не убили. Сейчас каждая деталь важна, а ты брыкаешься. Рассказывай!

Петька оглядел ребят. Все смотрели на него так, словно это он чуть не убил старика.

– Достали, блин. Я не брыкаюсь, рассказывать особо и нечего…

– Петька! – теперь уже закричали все разом.

– Короче, – вздохнул Петька, понимая, что теперь пацаны не отстанут, – три дня назад мамка послала меня в лес за грибами. Пирог затеяла к ужину. Ну, я пошёл в рощу. Вышел на поляну, смотрю, Михеич на сломанном дереве сидит и что-то шепчет, а по щекам слёзы текут. Я сначала обалдел: Михеич – и плачет? Фантастика! Я его и хмурым-то никогда не видел. Потом разглядел в руках футляр от бинокля. Грязный, весь в земле, а дед его к себе прижимает, словно кусок золота ему с неба свалился. Я, конечно, понял, что он здесь его нашёл, не с собой же принёс, и сразу вспомнил о найденном вами бинокле. Правда, это было чуток подальше. Ясное дело, что футляр от него.

– «Чуток подальше»… Ты откуда знаешь, где мы бинокль нашли? – прищурился Бунтарь.

– Видел, как вы его подобрали.

– Ты следил за нами?

– Нет.

– Только не говори, что случайно увидел!

– Ну-у, как тебе сказать…

– Не тяни резину, иначе участковому тебя сдадим, как фашиста недобитого.

– Какой фашист?! Ты выбирай выражения! За такое и по шее можно накостылять!

– А ты тайны из всего не делай, чтобы не думалось, – фыркнул Севка.

– Я копал тогда рядом. Разве искать трофеи запрещено? Вы ведь тоже копаете. Да и не следил я за вами. Случайно увидел! – возмутился Петька и уже тише добавил: – Честное слово!

– Ладно. Давай дальше, – кивнул Бунтарь.

– Короче, когда я разглядел, что Михеич футляр крутит, подумал, что выпросить у старика – пара пустяков, зачем ему трофеи? Тебе разбитый бинокль тоже ни к чему, если только на реставрацию отдать. Так у меня знакомый в Пролесках реставрирует, может быстро сделать. Целый бинокль с футляром дорого стоит. Если это… В общем, если не в музей сдавать.

– Тебе одному всё надо! – раздражённо выдохнул Лёнька.

– Подожди, – оборвал его Бунтарь и снова глянул на Петьку. – Ну?

– Что «ну»? Пошёл к тебе сначала, ты бинокль не отдал. Чего тогда идти к Михеичу за футляром? Проехали. На следующий день поплыл на рыбалку. Рыба не клевала, и я решил завернуть на поляну ещё раз. Думаю, раз вы здесь бинокль нашли, Михеич – футляр, а я чем хуже, тоже копну. Лодку оставил в камышах – и сюда. Подхожу, глядь, а на дереве, где Михеич сидел, футляр лежит, а рядом фляжка, тоже военная. Старик забыл их или просто не взял, потому что не нужны. Я забрал. Фляжка, кстати, чистая была, не в земле, и с водой. Странно как-то. Михеич, видимо, по-крупному там поживился, если такое выбросил.

– Слушай, ты сам-то соображаешь, что сейчас сказал? – Лёнька снова сжал кулаки и двинулся к Петьке. – Ты с какого перепугу решил, что дед чем-то поживился? Видел его с лопатой? Там копали Рудик с Оошником! И скорее всего, это они выкопали и выбросили.

– Ты чего кипишь? Я не видел Рудика и Оошника, а Михеича видел, – набычился Петька.

– Лёнь, мы уже поняли, что дед ни при чём. – Бунтарь дёрнул Лёньку за рукав. – А Петька и правда позже пришёл и не мог видеть, кто копал. Пусть рассказывает дальше.

– Короче, я потом обошёл заросли и увидел кучу свежей земли, – продолжил Петька, – даже не глубоко рядом копнул, а сразу наткнулся на ржавый автомат, похоже шмайссер, и пробитую немецкую каску. Я всё забрал и домой поплыл на лодке. Хотел сразу в Пролески отвезти знакомому, но решил сначала от земли отчистить.

– Вот ты гад, Петька! Крохобор чёртов! Тебя, кроме денег, что-нибудь интересует? Ты же знаешь, что есть закон о сборе трофеев, и автомат как раз под этот закон попадает. Держать у себя даже старое оружие нельзя. Ты же преступник! – не выдержал и закричал Севка.

– Какой преступник? – возмутился Петька. – Можно подумать, вы не находили оружие.

– Конечно, находили, и немало, но всё сдавали. А ты…

– А что я? – перебил он Севку. – Ворую, что ли? Да не нужен мне ни автомат, ни футляр с фляжкой. Хочешь, хоть сейчас принесу.

– Автомат сам сдашь куда надо, – пристально глядя на него, сказал Бунтарь.

– Хоть завтра, – буркнул Петька и отвернулся к окну.

В комнате повисла напряжённая тишина. Внезапно запахло горелым, и Севка кинулся на кухню. Лёнька немного успокоился и решил позвонить отцу. Он попросил у Бунтаря телефон и ушёл в комнату деда. Было довольно-таки поздно, и отец должен быть дома.

Отец долго не отвечал. Лёнька начал нервничать, так как знал, что телефон у того всегда под рукой. Наконец ответил. Прислушиваясь к странным звукам, Лёнька коротко рассказал о событиях сегодняшнего дня и сразу же добавил, что дед улыбался, когда его увозили. Значит, нет ничего страшного. Потом спросил:

– Пап, а что за шум у тебя?

– Я в поезде, Лёня.

– В поезде? Почему ты не сообщил, что выезжаешь, мы бы с Рудиком… – Он растерянно замолчал. – Пап, ты возьми такси. Я не смогу тебя встретить, потом объясню.

– Лёня, ты не суетись, я не к вам еду.

– Чего-о? Как это – не к нам, а куда? Пап, ты услышал, что я тебе сказал? Деда чуть не убили!

– Услышал. – Голос отца дрогнул. – Но ты рядом. Я на тебя надеюсь. Мой сын всё сделает правильно. Так же?

– Так. Конечно! Только я не понимаю: зачем тебе в Москву? По работе?

– Нет. Приеду – расскажу.

– А когда приедешь? Ты же сейчас здесь нужен.

– Я знаю, что нужен, но приехать не могу. Думаю, через несколько дней, и, скорее всего, не один.

– Не оди-ин? С друзьями?

– Можно и так сказать. Лёня, мне неудобно в купе разговаривать, я объясню, когда приеду. Но у меня к тебе просьба: деда из больницы не забирай, даже если будет проситься. Там и обследование проведут, и уход хороший. Такие травмы в его возрасте могут быть опасны. Сам поживи пока у бабы Мани. Ты меня слышишь?

– Да. А ты услышал, что его по голове ударил немец. Фашист.

– Конечно. Разберёмся, не переживай. Всё будет хорошо. До встречи!

Отец отключился. Лёнька растерянно смотрел на телефон и ничего не понимал: «Зачем он едет в Москву? Почему не мчится сразу сюда? Ведь дома так переживал за деда, а тут случилось такое, а он едет к друзьям».

Лёнька вышел из комнаты, и к нему сразу кинулся Бунтарь.

– Ну что, отец выезжает?

– Уже выехал…

– Ничего себе, вот это оперативность! Он же вроде сегодня не собирался?

– Нет.

– Дед позвонил?

– Нет.

– Слушай, хватит мозги пудрить! Заладил: «нет», «нет». Откуда твой отец узнал?

– Он не знал. Он в Москву едет.

– Зачем?

– К друзьям.

– К друзья-ам? – Бунтарь смотрел ошарашенно. – Ты ему всё рассказал?

– Всё.

– Странно…

– Да уж…

Видя, как Лёнька расстроен, Бунтарь добавил:

– Не переживай, если не едет – значит, пока не может. Приедет.

– Сказал, через несколько дней.

– Я до его приезда у тебя поживу. Идёт? – Бунтарь глянул на него вопросительно.

– Конечно, – размышляя над словами отца, задумчиво согласился Лёнька.

– Давай посмотрим, над чем там Севка колдует? Пахнет вкусно, а у меня живот к спине прилип.

Они зашли на кухню. На плите стояла большая сковорода жареной картошки.

– Ух ты! Вот это да! Молоток, Севка! К ней бы огурцов или помидоров, хотя бы солёных.

Севка, расставляя тарелки, нахмурился и проворчал:

– Конечно, не мешало бы, только я не пойду. Официанта нашли? Вон хозяин пусть сходит в погреб, у Михеича всегда запасов валом.

Бунтарь повернулся к Лёньке:

– Смотаемся за огурцами?

– Пошли.

– Пацаны, можно я с вами? – заглянул на кухню Петька.

– Давай и ты. Как же без тебя, куркуль, – нахмурился Лёнька.

– Чего это «куркуль»? Я на дело собираю деньги. Можно подумать, тебе они не нужны.

– Деньги всем нужны, но подставлять людей подло.

Лёнька посмотрел на него с усмешкой и хотел добавить, что он таких людей презирает, но Бунтарь уже открыл дверь и проворчал:

– Хватит вам! Давайте в темпе, картошка стынет.

Петька насупился, но взял фонарик, и они вышли во двор. Лёнька прихватил стоящий у сарая лом.

Бунтарь улыбнулся.

– От волков отбиваться?

– Там дверь перекосило. Чтобы открыть, надо поддеть снизу. Хотел сделать, но дед сказал, что отец приедет, тогда. Будто я безрукий!

Ребята подошли к погребу. Лёнька подсунул лом под дверь и потянул за засов. Дверь приоткрылась. В то же мгновение подскочил Бунтарь и оттолкнул Лёньку.

– Не понял…

– Ш-ш-ш… тихо, – зашипел Бунтарь и упал на землю, утянув за собой ребят.

– Ты чего?! – громко возмутился Петька.

Но Бунтарь мгновенно закрыл ему рот рукой.

– Гляньте, – кивнул он на чуть приоткрытую дверь.

Лёнька подполз и заглянул в проём. Лестница шла глубоко вниз, заканчиваясь небольшой площадкой. Справа были видны полки, заставленные пустыми банками, а слева – неплотно закрытая дверь, из-за которой на площадку падал мерцающий свет.

– Там кто-то есть, – шепнул Бунтарь, – давайте в малинник.

– Может, Михеич забыл выключить свет? – предположил Петька.

– Ты помнишь, как светит даже самая тусклая лампочка? Приглядись. Это – свечка.

Лёнька, вглядываясь в уходящий под землю ход погреба, пояснил:

– У деда там яркая лампочка, он же плохо видит. Так что это точно свеча. Только кто может там сидеть?

– Я думаю, что Лукас и Рудик, – сказал Бунтарь.

– С чего ты взял? – спросил Петька с недоумением. – Что им здесь делать? Они в лесу должны быть.

– Я тоже думаю, что это фашисты, – кивнул Лёнька и сжал кулаки. Ребята отползли в малинник, и он продолжил шёпотом: – Они сейчас в лес не сунутся. Понимают, что надо переждать какое-то время. А где? Лес будут прочёсывать. Дома нельзя. Контору Оошника перешерстят в первую очередь. В пустых домах можно пересидеть, но там ни свет не включишь, ни свечку не зажжёшь – всё видно. Да и по улице бежать – могут увидеть. А здесь самое безопасное место. Они зашли с луга. Погреб далеко от дома. Деда, как они думают, убили или ранили. А может, видели, как его увезла скорая. Я, даже если приду домой, в погреб точно не полезу – не до еды. Если это они, то рассуждали примерно так.

– Согласен. Молодец, Лёнька! Из тебя выйдет толковый следак, – кивнул Бунтарь.

Лёнька продолжил:

– Короче, если они не услышали, как мы приоткрыли дверь и как возмущался Петька, значит, спят. Возможно, пьяные. Такой облом у них. Переживают. Надо потихоньку заложить дверь ломом. Видите сбоку скобы?

– Давайте, – согласился Бунтарь, – только без шума. Если они услышат, как мы возимся у двери, могут запросто вышибить её и удрать. Это в лучшем случае. Про худший молчу. У них может быть оружие!

Ребята нерешительно переглянулись. Дело принимало нешуточный оборот. Первым пополз к погребу Петька.

– Стоп! – Бунтарь схватил его за ногу и потянул к себе.

– Ты чего? – обернулся тот.

– Кому-то надо мчаться к Ваське. Может, опергруппа уже приехала, – шепнул Бунтарь. – Давай ты! Сначала к пацанам, коротко обрисуй ситуацию, и все вместе – к Ваське. А мы с Лёнькой останемся, будем охранять.

– Понял. – Петька попятился в малинник, прополз немного вдоль забора, потом встал и помчался в дом.

Осторожно, миллиметр за миллиметром приподнимая и подталкивая, ребята закрыли дверь и не менее осторожно заложили в скобы лом, затем отползли обратно и замерли.

– Слушай, а ты уверен, что это Лукас с Рудиком? – шёпотом спросил Лёнька. – Будет нам, если там никого нет. Позора не оберёшься.

– Уверен, – ответил Бунтарь. – Иначе откуда свет? Да и сходится всё. Тише. Ждём.

Времени прошло много. Была глубокая ночь. Ребята тряслись от холода, глаза слипались, и, чтобы не уснуть, они изредка пощипывали себя, тёрли до боли уши и нос.

Но вот послышался неясный шорох. Ребята закрутили головами и ещё глубже залезли в малинник, тревожно поглядывая на погреб. Но там было тихо.

Шум стал громче и шёл теперь явно со стороны дома, потом вокруг замелькали круги от фонариков и тёмные фигуры. Вскоре над ними склонился человек в чёрном.

– Выползайте, герои, и марш в дом!

– Да мы… – начал было Бунтарь.

– В дом! – отчеканил незнакомец.

– Есть! – в тон ответил Бунтарь и, поднявшись с земли, помчался по тропинке.

Лёнька – за ним.

Пацаны были в доме. Севка тут же налил и подал им две большие кружки горячего чая, Денис придвинул поближе стулья, а Петька накинул на каждого одеяло.

– Мы у Васьки долго ждали. Слушайте, ну и шороху мы навели! Сюда целая рота спецназовцев прикатила, – кивнул он во двор, где под фонарём стояли чёрный микроавтобус и уазик с зарешёченными окнами. – Вы уверены, что в погребе Лукас с Рудиком?

Ребята жадно глотали горячий чай и тряслись под одеялами. Не успели они ответить, как за окном послышались звуки шагов и заплетающийся голос Рудика.

– Д-да мы п-просто по лесу гуляли, а Михеич сам налетел на нас с лопатой. Он собирался раскапывать блиндаж. Ему нельзя туда, никак нельзя. Там…

– Молчи, дурак! – донёсся голос Лукаса.

Он, похоже, был трезвее своего водителя.

– А ну, пошевеливайтесь! – прикрикнул кто-то.

Ребята кинулись к окну. Двое спецназовцев вели согнувшихся в три погибели Лукаса и Рудика. Они толкнули их в уазик, запрыгнули туда сами, и машина отъехала.

Военный, выпроводивший ребят из малинника, что-то резко выговаривал участковому Василию, который стоял перед ним, вытянувшись в струнку. Затем кивнул в сторону дома и заскочил в микроавтобус. Машина рванула с места.

Ребята высыпали на улицу и окружили растерянного Василия.

– Ну, что? Рассказывай! Куда их повезли? Они что, шпионы? Террористы? – закричали все разом.

Василий снял фуражку, вытер со лба пот, снова надел и сказал:

– Ну и задали вы задачку, пацаны. Полетят теперь мои погоны.

– За что, Вась? – удивился Севка.

– За то, что не проявил бдительность. Приказали завтра явиться в следственный комитет Фээсбэ. – Он тяжело вздохнул и отправился домой. Потом оглянулся и крикнул: – Чтобы рты у всех были на замке! Ясно? И давайте по домам! Устроили тут сборище!

На следующее утро участковый Василий уехал. Деревня, обычно полусонная, весь день гудела, напоминая растревоженный улей. В каждом дворе разговоры велись только о событиях в берёзовой роще. Старики забросили огороды и сидели на лавочках, высматривая мальчишек.

Стоило тем появиться на улице, их хватали за руки и просили рассказать, что произошло в лесу накануне, правда ли, что Лукас шпион и ругался по-немецки, и какое отношение к этому приезжему имеет местный Рудик.

Но ребята словно воды в рот набрали. Даже Петька молчал, помня о спецназовцах из микроавтобуса, приказе Василия и разговоре с пацанами. Тут поневоле будешь молчать.

Василий вернулся в обед. Погоны были на месте. Он прошёл по домам и строго-настрого запретил всем ходить в берёзовую рощу до особого распоряжения. Даже за грибами и ягодами. Вплоть до ареста!

Ещё больше взбудоражив деревню, он закрылся дома и больше на улице не показывался.

Ребята мучились от неопределённости. Лёнька с Бунтарём на рейсовом автобусе съездили в больницу проведать деда и с тайной мыслью выведать у него хоть что-нибудь. Но в палату их не пустили.

– Посещения Михеева запрещены, – сказала медсестра и закрыла перед ними дверь.

Лёнька возмутился и кинулся к лечащему врачу, но и тот его выпроводил.

– У него кардиограмма плохая, да и нервишки пошаливают. Наслышаны мы о событиях в вашей деревне. Нечего тревожить старика. Отец приедет, пусть появится, а ты пока паспорт и полис дедушки привези.

Лёнька несколько раз звонил отцу, но у того телефон был вне зоны действия Сети.

Бунтарю надо было помогать бабе Мане по хозяйству, и он уговорил друга перебраться к ним. Вначале ребята постоянно обсуждали события последних дней и терялись в догадках. Наконец это им надоело. Без деда понять, что происходило в последние дни в роще, было невозможно. Все ниточки вели к Михеичу.

Лёнька замкнулся, осунулся и почти ничего не ел. Бунтарь и баба Маня сначала пытались его чем-нибудь занять, но он только отмалчивался или уходил домой. Правда, через время возвращался, потому что одному было ещё хуже. Иногда прибегали пацаны, но, увидев Лёньку, который был мрачнее тучи, пошептавшись о чём-то с Бунтарём, убегали.

Так прошло два долгих-долгих дня. На третий Лёнька не выдержал. Оставив Бунтарю записку, он взял воду и пару сладких пирожков и с самого утра ушёл на речку. Ему хотелось побыть одному. Он долго сидел на берегу, вглядываясь в струящуюся рябь и наблюдая за спокойной и размеренной подводной жизнью. Опрокинутое небо с бегущими по нему облаками мягко покачивалось на воде и в другое время подействовало бы на него успокаивающе, но сейчас покой в душе не наступал. Мысли в голову лезли одна страшнее другой.

«А что, если дед умрёт? Он ведь очень старый. А отец? Где он? Почему отключён телефон? Почему не позвонит, не узнает, как здоровье деда? Может, с ним тоже что-то случилось?»

Первый раз в жизни Лёнька почувствовал, что остался совсем один. Ощущение было странным. Если бы такое произошло несколько дней назад, он, наверное, лил бы слёзы от жалости к себе, но сейчас ни жалеть себя, ни тем более плакать не хотелось. Он просто думал, как жить дальше.

Солнце начало припекать. Лёнька перекусил, раскрошил остатки пирожков кружившим около берега юрким малькам и вышел на тропинку.

К Бунтарю идти не хотелось, но надо было как-то скоротать время до вечера, чтобы дома сразу лечь спать и не видеть жалостливых глаз бабы Мани.

«В рощу Василий запретил ходить. Может, прогуляться до соснового бора? Пройти хотя бы вдоль дороги и посмотреть, правда ли там так страшно, как рассказывают? Пройдусь. Пацаны же ходили, ничего с ними не случилось. Надо внимательнее смотреть под ноги, и всё», – решил он, вспоминая чудный рассвет в бору, за которым наблюдал из уазика Рудика. И он пошёл…

Бор был намного дальше, чем берёзовая роща, и Лёнька добрался до него далеко за полдень. Остановился на опушке, вдыхая разгорячённый воздух, густо пахнущий сосной, пряными травами и чем-то ещё…

«Смертью», – подумалось отчего-то, и он с недоумением огляделся, пытаясь понять, откуда доносится странный запах.

Ветерок пробежал по верхушкам деревьев, и те тревожно заметались, будто предупреждая об опасности. Ощутив внутри неприятный холодок, Лёнька чуть было не повернул назад, но, вспомнив Бунтаря и близнецов, разозлился на себя и решительно зашагал не вдоль опушки, как решил сначала, а вглубь леса.

Лёнька шёл по едва заметной тропинке, изредка поглядывая под ноги.

«Лес как лес. Наверное, грибов здесь валом», – думал он, переводя взгляд то на пожухлый ковёр из опавших листьев и хвои, сквозь который пробивались островки серо-зелёного лишайника, пушистого мха и льнущего к земле разнотравья, то на взметнувшиеся ввысь деревья.

Постепенно картина стала меняться: сосны становились всё ниже, расстояние между ними всё больше, а неприятный запах всё сильнее. Вскоре Лёнька заметил, что почти не слышно птиц. Только он об этом подумал, как над головой раздалась заливистая трель, но сразу оборвалась со странным всхлипом, словно невидимая певунья разбилась о призрачную стену отвратительного запаха. Теперь издалека доносился только лягушачий хор, изредка прерываемый пронзительным криком другой, видимо болотной, птицы.

Лес изменился резко, словно кто-то провёл невидимую черту. За спиной остались густые разлапистые хвойные великаны, впереди сосны больше походили на перевёрнутые растрёпанные метёлки, чем на деревья. Тропинка теперь побежала под уклон, петляя между участками, поросшими низким кустарником и осокой.

«Снарядами разворотило землю, вода скапливается в ямах, вот и прёт растительность», – вспомнились слова Бунтаря.

Тропинка привела его к огромной куче проржавевшего исковерканного железа. Трава вокруг была вытоптана. Дальше начиналось болото. Лёнька остановился.

«Места нехоженые, минные… зловещие железяки…» – вдруг вспомнил он слова Рудика.

«Там в сорок втором была кровавая мясорубка», – это снова Бунтарь.

Лёнька осмотрелся: от представшей картины словно змеюка проползла внутри, заставляя передёрнуться от холода.

«Наверное, здесь можно снимать фильмы ужасов», – подумал он, разглядывая раскинувшееся перед ним огромное пространство искорёженной земли, наполовину заполненное ржавой водой. Взбугренную поверхность между зловонными озерками покрывала поникшая бледно-зелёная трава. Лёньке вдруг показалось, что безжизненная растительность до сих пор впитывает боль и страдания искалеченной земли, что всеми силами пытается вытянуть из неё страшные воспоминания! И умирает, не в состоянии этого сделать…

Сверху послышался странный звук, и Лёнька поднял голову. Высоко в небе кружила огромная птица. Она словно наблюдала за слабым существом, которое появилось здесь неизвестно откуда и вскоре исчезнет бесследно и неизвестно куда…

Лёнька готов был мчаться без оглядки от жуткого места! Ему не хотелось идти дальше. Совсем. Но, вспомнив пацанов, которые были здесь не один раз, и деда, который бесстрашно кинулся на Лукаса, он стиснул зубы от стыда за своё малодушие и мрачно обругал себя: «Только слёзы можешь лить, как девчонка. Слабак! Люди здесь собирают металл и ничего не боятся, а ты трус».

«Слаб-бак… слаб-бак…» – хрипло прокричала птица, кружа теперь прямо над ним.

– Ну уж нет! Смотри, оракул небесный, – шепнул Лёнька, шагнул к кустарнику, выломал небольшую, но крепкую ветку и ступил на израненную войной землю.

Он шёл медленно, перед каждым шагом прощупывая палкой землю и обходя участки ржавой слякоти. Вслед ему удивлённо пучили глаза жирные жабы, выглядывая из тухлой, застоявшейся воды.

«Ква-к-куда-а… ква-к-куда-а…» – неслась со всех сторон жуткая разноголосица.

Вскоре Лёнька почувствовал, что кочки под ногами словно плывут, и оглянулся, прикидывая расстояние до оставшегося позади соснового бора.

«Далековато зашёл, – хмыкнул удовлетворённо, – но пора топать назад. Жалко, пацаны не видят. Не поверят же!» – теперь уже огорчённо подумал он и туг в стороне увидел ещё одну груду железа, похожую на лежащий на боку грузовик.

В куче ржавого, наполовину утонувшего в трясине металла росло чахлое деревце, а сверху, зацепившись за ветки, висело что-то округлое. Лёнька напряг зрение и опешил: да это же солдатская каска! Точно!

Он смотрел на страшную находку, не понимая, как она туда попала. И вдруг до него дошло: водитель погиб, а потом… Потом сквозь проржавевшую насквозь каску проросло дерево…

Лёнька запрокинул голову и уставился в небо, будто пытаясь в бесконечной синеве разглядеть души погибших здесь солдат. Очертания лёгких облаков потекли на землю, притягивая взгляд.

«Если там погиб солдат, то рядом может лежать медальон смерти. Надо дойти и поискать… А вдруг? Только… как дойти? Впереди начинается настоящее болото, – размышлял он, глядя то на страшную находку, то на кочки под ногами, то на жидкую хлябь, что простиралась почти до самого горизонта. – Надо вернуться домой, а потом прийти сюда с кем-то из местных ребят или даже взрослых: они лучше знают это болото. Наверняка здесь есть тропы, – решил он и снова посмотрел на небо: птицы не было. – Значит, всё правильно. Надо вернуться», – выдохнул он с облегчением.

Лёнька развернулся и пошёл, стараясь наступать на свои же следы. И вдруг… Нога соскользнула в зловонную жижу, и он услышал необычный, словно чавкающий звук. Опустил голову. Из-под кроссовки торчал округлый край ржавой металлической коробки. Лёнька замер…

«Мина. Я наступил на мину! Вот она – зловещая железяка…» – И он замер от сознания, что это конец. Если он уберёт ногу, неведомая сила, десятилетиями хранящаяся в этой коробке, вырвется наружу и разорвёт его! Да чего там – уберёт ногу, даже если пошевелит ногой…

Мысли рванули галопом, но отчего-то помчались не вперёд, а назад, словно напрочь отметая его будущее. Мгновенно вспомнились отец и дед. Щёки полыхнули при воспоминании о последних днях дома.

«Как я мог так обидеть отца? И даже не извинился. Не успел… А дед? Он вёл себя странно последние дни. Я видел это! Почему не поговорил, не расспросил, не узнал, в чём дело? Может, не лежал бы он сейчас в больнице. Почему, почему я не защитил его от фашистов?»

Лёнька искал и не находил оправдания своему поведению. Наверное, он заслужил то, что сейчас произойдёт. Но поверить в свой последний день, час или даже миг он не мог.

«Это конец? Как такое может быть? Неужели в мире сейчас ничего не изменится? Люди так же будут смеяться, ходить по улицам, сидеть в кафе и купаться в море, в то время как меня не будет! Совсем…»

Думать об этом было невыносимо. Он всеми силами пытался сдержать дрожь в теле и погасить нарастающую в душе панику. Его трясло, бросало то в жар, то в холод. Живот вдруг превратился в сплошной ледяной ком. Даже не ком, а глыбу!

Лёнька готов был разрыдаться от страха и жалости к себе, но слёз, лившихся в последнее время по поводу и без повода, сейчас не было. Странно. Очень странно, но глаза были сухими. Чересчур сухими! Ему даже казалось, что высохшая роговица царапает изнутри веки.

Лёнька снова посмотрел на каску. Прогнившее насквозь полотно, лишь контурами напоминающее каску, обвивало тонкий уродливый ствол корявого деревца. Казалось, сама природа установила в этом проклятом месте памятник погибшим солдатам.

Откуда-то долетел лёгкий шорох, скорее даже шелест. Лёнька огляделся. Впереди, насколько было видно, тянулись километры чахлой растительности, взбугренной земли и застоявшейся воды. Беспорядочный частокол из тонких, будто обожжённых стволов клонился над мёртвой водой, жалобно всхрипывая: то ли жалуясь на судьбу, то ли вторя болотной птице.

И по этой воде вдаль уходил солдат! Его фигура, словно сотканная из тумана, слегка покачивалась при ходьбе, порой теряя чёткость очертаний, но на ней можно было разглядеть и целую каску на голове, и плащ-палатку, перекинутую через плечо, и автомат, и даже котелок, висевший на поясе. Странно, но Лёнька не удивился его появлению. Совсем! В памяти возникла картинка из учебника истории, на которой весёлый паренёк стоит в полной солдатской экипировке. Лёнька смотрел вслед уходившему призраку и мучительно пытался понять, что у него не так, у этого солдата? Вдруг понял – фляжка! У него на поясе не было фляжки.

Солдат оглянулся, и Лёнька с удивлением заметил, что его словно накрыло тёплой волной: и паника, и дрожь исчезли бесследно.

Он закрыл глаза. Постоял какое-то время. Потом резко открыл: впереди качалось зыбкое марево, стирая грань между ржавыми проплешинами зловонного болота и голубым небом.

«Хрономиражи… – снова вспомнился рассказ Бунтаря, – или нет?»

Лёнька понимал, что долго так не простоит. Его уже пошатывало от напряжения.

«Почему я не взял телефон, когда уезжал? Пролески отсюда намного ближе, чем наша деревня.

Вдруг здесь ловит Сеть? Можно было позвонить Бунтарю, тот обязательно придумал бы, как меня отсюда вытащить», – подумал он и слегка расслабил ногу.

Сколько прошло времени, Лёнька не знал, как и не знал, что теперь делать. Солнце садилось со стороны соснового бора, пробиваясь сквозь разлапистые ветки сосен и отбрасывая на землю кроваво-красные дорожки. Скоро наступит ночь. На болото опустится жуткая, пугающая темнота.

Отчего-то вспомнилось, как мама читала ему на ночь сказки. Представив болотных тварей: водяных, кикимор и леших, он передёрнулся от отвращения. Сказка! А вдруг? Даже представить невозможно, что с ним будет. Хотя… Ясно же, что ему не выстоять всю ночь… Даже сейчас он почти не чувствовал ног, ещё немного – и они подогнутся, и он безвольно свалится прямо на мину…

«Нет! Я не буду ждать, когда это случится. Ничего исправить нельзя. Надо решиться…»

Лёнька вдруг понял, что это сейчас самое главное. Главнее не может быть. Даже если после ничего не будет…

Он слегка напряг окаменевшую мышцу. Нога словно приклеилась к коробке, и казалось, её ничто не может оторвать от смертоносного железа.

«На-до, на-до, на-до!» – бился в голове металлический язык колокола.

Снова вспомнился Ванька Бунтарь. Тот не стал бы долго раздумывать, а он, Лёнька, – трус! Слабак…

«Ну уж нет!» – Лёнька мотнул головой и решился. Напрягся. Вытянулся в струнку. Зажмурился до боли в переносице, висках, глазах. На мгновение будто завис над пропастью – и резко убрал ногу!

Бульк… – послышался странный звук.

Дыхание перехватило. Ожидая неотвратимый взрыв, он замер. В груди стучало часто-часто, словно теперь не колокол, а автоматная очередь била и била в одну точку – в грудь. Прямо в сердце.

«Сей-час, сей-час…»

Тишина. Потом над ухом раздался назойливый писк комара. Лёнька открыл глаза и глянул под ноги: на ржавой воде расходились круги…

Машинально он наклонился и достал из воды проржавевшую насквозь и сплюснутую его ногой армейскую фляжку!

Лёнька резко выдохнул и бросился назад. Он мчался, не глядя больше под ноги. Проснувшиеся жабы взорвали тишину скрипучей какофонией, видимо жалея, что не удалось увидеть, как притаившаяся в болотной хляби зловещая железяка рванёт и разорвёт на мелкие кусочки столь слабое существо, так бесцеремонно нарушившее их покой!

Выскочив из болота, Лёнька с разбегу налетел на кучу ржавого железа, швырнул туда фляжку и помчался дальше. Ветки кустарника хлестали его по щекам, цеплялись за штаны и футболку, будто не хотели отпускать добычу, так просто вырвавшуюся из цепких лап смерти.

Лёньке показалось, что он пулей выскочил из бора. Время, растянутое до этого до бесконечности, теперь сжалось до минуты, секунды, нет – до мгновения! Оказавшись на обочине дороги, среди высоких сосен, он упал на спину, вдыхая пахнущий жизнью воздух, разглядывая нависший над головой тёмно-синий бархат вечернего неба и каждой клеточкой измученного и смертельно уставшего тела чувствуя твёрдую, надёжную и такую родную землю!

Над головой шептались и кивали светлыми головками ромашки и незабудки, словно жалея, что ему пришлось столько пережить.

Лёнька раскинул руки и, ощутив под пальцами шелковистую траву, сжал кулаки и с силой выдрал её из земли, будто пытаясь отомстить беззащитной за свой страх. Потом поднёс кулаки к лицу и, глядя на торчащие между пальцами бело-синие лепестки, стиснул зубы.

«Цветы-то здесь при чём? Дурак ты, Лёнька!»

И долго лежал он, чувствуя, как расправляется сердце до нормального размера, как ползут по коже мураши, словно стягивая с неё липкую паутину страха, как заполняет лёгкие чистый воздух, вытесняя из них смрад жуткого болота. Потом поднялся и вылил из кроссовок зловонную жижу. Обуваться не стал, взял кроссовки в руки и пошёл.

Домой добрался далеко за полночь. Бунтарь сидел на лавочке под фонарём. Увидев друга, кинулся навстречу и закричал:

– Где ты пропадал? Мы тут с ума с бабулей сходим! Я и на речку сгонял, и к тебе домой! Думал, утром к участковому придётся мчаться! – Затем замер и, растерянно глядя на грязные кроссовки в руке друга, спросил: – Ты почему идёшь с той стороны? Неужели был в бору?

– Бунтарь… – Лёнька улыбнулся и положил тому на плечо руку, словно перед ним стоял малый ребёнок, который ни-че-го не понимает в жизни. – Я же вам оставил записку. Ну куда я денусь? Гулял просто. Дошёл до бора и назад. Всё нормально. Ужинать не буду. В душ – и спать.

– Ну ты, блин, даёшь! Ужинать… Завтракать пора, – проворчал Бунтарь, повернулся и первым пошёл к дому.

А ранним утром в доме бабы Мани наконец-то раздался стук в дверь. Бунтарь бросился открывать. На крыльце стоял Степан.

– Папа! Ты куда пропал?! – кинулся к нему Лёнька. – Я звоню, звоню, а ты… Дед же в больнице! – закричал он и вдруг увидел у калитки легковую машину, а рядом двух мужчин в военной форме. Они курили.

– Н-не понял. Почему с тобой военные? Тебя арестовали?

– Что ты придумал, сын? Это ребята из района. Надо определить их на постой. О здоровье отца я всё знаю, звонил врачу каждый день. Сейчас поеду в больницу, отвезу паспорт и полис. Дед ведь без документов лежит.

– Так его из леса забрали, – пожал плечами Лёнька, – они там вроде не нужны были.

– Там не нужны, а в больнице нужны. Врач просил привезти, когда ты с кем-то из пацанов приезжал, но ты явно забыл. Вы же на разведку ездили. Хотели что-то выведать у деда? – хохотнул Степан.

– Пап! – возмутился было Лёнька и осёкся.

Он хотел сказать, что его больше волновало здоровье деда, но вдруг понял, что отец, как всегда, прав. Врач говорил про документы, а он вспомнил об этом только сейчас.

– Ладно, открою тебе огромный секрет, – рассмеялся Степан и шепнул ему прямо в ухо: – Я бы в твоём возрасте и в такой ситуации тоже забыл. А ты в следующий раз бери с собой телефон, тогда не будешь маяться от неизвестности.

Лёнька мгновенно вспомнил, как собирался в деревню и с какой злостью закинул смартфон в ящик компьютерного стола. Ему стало стыдно, и он опустил голову.

Отец легонько подтолкнул его к двери.

– Одевайся, сынок, домой поедем.

Лёнька схватил свои вещи и выскочил на крыльцо. Бунтарь – следом.

– Я за пацанами, потом к тебе! – крикнул он и, не дожидаясь ответа, помчался по дороге.

Степан улыбнулся, обнял Лёньку, и они направились к машине.

С этой минуты события закрутились с бешеной скоростью. Степан на рейсовом автобусе уехал в больницу. Военные расположились в комнате деда и разложили на столе какие-то бумаги, похожие на карты. Склонившись над ними, разговаривали совсем тихо. Иногда куда-то звонили. Лёнька, хоть и прислушивался, разобрать ничего не мог.

Вскоре примчались пацаны. Бунтарь, видимо, по дороге им всё рассказал, потому как они, ничего не спрашивая, расселись на диване. Боясь помешать военным, сидели молча, прислушиваясь и по отдельным фразам пытаясь угадать, о чём говорят в соседней комнате.

Степан из больницы приехал на такси. Дома он переоделся, нажарил огромную сковороду яичницы и позвал всех к столу. Ребята дружно отказались, а военные сели завтракать. Дверь снова закрыли. Пацаны повздыхали, но с дивана никто не встал. На этот раз ждали недолго. Минут через пятнадцать взрослые вышли из кухни, взяли в провожатые изнывающих от любопытства ребят и отправились к месту недавних событий. Чуть позже туда же приехал автобус с солдатами.

Расположившись лагерем прямо на опушке берёзовой рощи, приехавшие оставили двух солдат кашеварить, а остальные снова в сопровождении ребят отправились на поляну. Там всё осмотрели и сфотографировали, сапёры обследовали место предполагаемого блиндажа и углубились в чащу. Солдаты с металлоискателем и щупом прошли вырубленный участок, почти сразу обнаружив мелкие предметы, подтверждающие, что они на правильном пути. И начались раскопки.

Ребятам, как они ни просили, на поляне остаться не разрешили. Военные сказали, что теперь здесь опасно: можно нарваться на неразорвавшиеся снаряды. Не решившись разойтись по домам, мальчишки отправились в лагерь и сидели там, напряжённо прислушиваясь к каждому звуку.

В обед появились грязные и уставшие солдаты. Ребята кинулись к ним, но на вопрос: «Как дела?» – те ответили хмуро:

– Копаем.

Умылись, поели и снова исчезли. С началом темноты наконец-то пришёл Степан с военными, но… сразу же отправил всех по домам.

Недовольные, измучившиеся от неизвестности пацаны поворчали, но поплелись в деревню.

Дойдя до дома Михеича и потоптавшись около калитки, снова решили ночевать вместе, надеясь, что Лёнькин отец с военными скоро появится и хоть немного расскажет о раскопках.

Долго сидели на кухне, пили чай с пирожками, которые принесла беспокойная баба Маня, и спорили до хрипоты, выдвигая разные варианты событий. Но какое отношение ко всему имели Михеич и Рудик, никто понять не мог. Лукаса все дружно записали в шпионы.

Степан в сопровождении тех же военных появился поздно. Увидев ребят, глухо хохотнул:

– Я так и знал, что все здесь! Лёнька, поставь чайник и сооруди нам бутерброды!

– Я мигом! Пап, ты можешь рассказать хотя бы то, что уже известно?

– Кое-что можно, сын, но сначала возьмите в шкатулке, что на комоде, старую школьную тетрадь. Прочитайте с ребятами, дед разрешил, а мы перекусим и вздремнём чуток в твоей комнате. Встать надо очень рано. Вы, как прочитаете, укладывайтесь спать в комнате деда. Разместитесь как-нибудь. В тесноте, да не в обиде. Или по домам.

– Разместимся! – закричали разом пацаны. Степан рассмеялся, но сразу же нахмурился: – Да, и не обижайтесь, что вас не пустили на раскопки. Вы были правы: это офицерский блиндаж. В нём нашли много интересного, но в том числе и ящик с боеприпасами. Хорошо, что крыша обрушилась полностью и спрятала их от посторонних глаз. Большой беды избежала деревня.

Ребята переглянулись, а Лёньке вдруг стало страшно. Только сейчас он понял, как люди рисковали. А с ними рисковал и его отец…

Он подошёл к нему и, не обращая внимания на то, что в комнате они не одни, обнял.

– Пап, ты прости меня. Я перед отъездом вёл себя как идиот. Мне стыдно. Честно.

Слова будто вылились из него, чувство неловкости пропало. Отец на секунду прижал его к себе и тут же отпустил.

– А ты повзрослел, сын, – сказал он.

Лёнька оглянулся на ребят: никто не улыбался. Пацаны смотрели серьёзно и понимающе. Даже Севка.

– Дядя Степан, скажите, что там нашли? Чего Лукас с Рудиком вокруг ошивались? О каком фрице говорил Михеич, и что он сам там делал? – через мгновение затарахтел Севка.

– Потом всё объясню. Это долгий разговор.

– Вы слышали, что в деревне ходят слухи о «золотом блиндаже»? – пытливо уставился на Степана Петька.

Ребята притихли, ожидая ответа. Вопрос интересовал каждого, но спросить никто не решался.

Степан оглядел ребят и ответил:

– Не только слышал – искал в детстве. Но давайте по порядку: сначала прочитайте тетрадь. И вообще, нас в этом доме кто-нибудь накормит?

Ребята кинулись на кухню, наготовили целое блюдо бутербродов с колбасой и сыром, налили большие кружки чая и умчались в комнату деда.

Шкатулка стояла на комоде. Лёнька открыл её и высыпал содержимое на стол. Среди чёрнобелых фотографий, аккуратно перевязанных синей тесьмой, и кучи цветных фото с маленьким Лёнькой они увидели прозрачный пакет, в котором лежали несколько пожелтевших от времени фронтовых писем-треугольников от Воронова И. П., письма в конвертах от Буцева С. В. и сложенная вдвое синяя школьная тетрадь.

Лёнька вытащил её, бережно расправил и уставился на обложку, на которой сверху, прямо по затёртому портрету Демьяна Бедного, было написано: «Мой дневник. Михеев Михась. 1943 год». Ниже шёл убористый текст.

Ребята обступили Лёньку, с интересом разглядывая исписанную от корки до корки тетрадь – хранителя так и не разгаданной ими тайны.

– Пацаны, давайте на диван, я буду читать. Только не перебивайте, а то текст плохо видно, я мигом собьюсь.

Ребята устроились на диване. Лёнька уселся за стол, включил настольную лампу и начал читать…

…Когда он закончил, все какое-то время сидели молча, представляя себя то на месте Михася или Воронка, то на месте разведчиков, а то и на месте Буца, стариков и детей, запертых в промёрзшем насквозь амбаре и ждущих неминуемой смерти в огненной ловушке…

Колесо времени для ребят сейчас повернуло вспять и проскрипело ржаво и тошно. Оно словно зависло над бездной… Потом, покачавшись, медленно-медленно покатилось вперёд. Бледные, будто застывшие лица мальчишек начали оживать.

Первым нарушил молчание Лёнька:

– Я снова ничего не понял. По рассказу получается, что Михась, то есть мой дед, был в офицерском блиндаже, но про золото он ничего не пишет. Зато пишет, что разведчик Степан ушёл и утянул на волокуше тяжелораненого Лёню. А Буц сказал, что они оба остались живые. Зачем тогда дед ходит к блиндажу сейчас и что хотели найти там Лукас с Рудиком? Откуда они знают про этот блиндаж?

Бунтарь хмыкнул:

– А я не понял про фрица, который появился. Что он делал после артобстрела рядом с блиндажом? Зачем собирался возвращаться?

Севка почесал затылок и выпалил:

– Я бы подумал, что он и вернулся. Помните, как дед кричал: «Я теперь не пацан, которого ты чуть не убил». А Лукасу от силы лет пятьдесят! Вольтануться можно. Хотя… Может, там эликсир молодости, пацаны? А что? Точняк, эликсир! Хряпнул тогда фашист волшебного напитка, а когда драпал, флакончик забыл в блиндаже. Действие-то закончилось – вот и вернулся! Тогда всё становится на свои места.

– Не сочиняй. Не фантастический боевик, – проворчал Лёнька.

– А может, фриц спрятал в блиндаже секретные документы или карту? Блин, да там, сто пудов, должна быть карта, а на ней обозначено место, – не обращая внимания на Лёньку, продолжил Севка и оглядел ребят. – Он в лесу закопал драгоценности!

– Точно – писатель-фантаст, – подтвердил Лёнька.

– Сам ты писатель! Я хоть пытаюсь понять, что происходит, а ты…

– А что я? – сразу набычился Лёнька.

– Пацаны, не заводитесь, – одёрнул их Бунтарь.

– Рудик и Лукас зачем-то искали блиндаж, и, вспомните, они выбросили бинокль и футляр. Значит, трофеи их не интересуют. Может, Севка прав и там драгоценности? – с надеждой в голосе спросил Петька.

– Да вы запарили со своими драгоценностями! Кто будет их хранить в блиндаже? Там же постоянно толпилась куча народа. Я не верил в это с самого начала. А Севка прав только в одном: с этим местом точно связана какая-то тайна, – сказал Лёнька и задумчиво посмотрел на ребят, потом добавил: – Будем ждать, что расскажет отец. Он не зря ездил в Москву. И военные здесь появились не просто так. Вы же сами говорили, что простыми раскопками занимаются местные поисковые отряды. – Лёнька вспомнил, как Лукас шёл с лопатой на деда, и снова сжал кулаки. – Ну Лукас и гад!.. Жалко, что его арестовали. Получил бы по первое число!

– Получит ещё… – пробормотал Петька.

– Пацаны, у меня, когда слушал рассказ, было странное чувство, будто я в другой мир попал. Михась, Буц и Воронок были нашими ровесниками, но как-то всё по-другому у них. По-взрослому, что ли… – Петька оглядел ребят.

– Петька, ты забыл, что тогда шла война? – нахмурился Севка.

– Ну да, война. Только… Ты бы смог, как они? Вечно голодные, продрогшие до костей, и нет никакой возможности согреться, Михась вообще контуженый, а думали о других, не о себе. Это какую силу воли надо иметь, чтобы под бомбёжкой бежать? Не спрятаться в лесу вместе со всеми. Или идти на немцев с палками, чтобы освободить жителей. В любой момент их могли убить! Раз – и тебя нет. Совсем. Навсегда. Ты бы так смог, Севка?

Севка нерешительно пожал плечами.

– Если бы война была… Хотя, если честно, наверное, не смог бы. Дэн, ты чего сидишь, словно кол проглотил? – посмотрел он на брата, который всё это время сидел неестественно прямо, смотрел в окно и теребил багровое опухшее ухо.

– Чего говорить? – буркнул Денис не поворачиваясь. – Думаю.

– Думает он! Потом будешь думать. Скажи: смог или не смог бы, как пацаны? Под пули с палками!

– Отвали. Чего пристал, как репей? – словно очнулся Денис.

– Ответь, тогда отстану. Должен же я знать, что за брат-близнец мне достался.

– Кто кому ещё достался! – проворчал Денис и добавил: – Наверное, не смог бы… Или смог… Короче, не знаю.

– Вот и я не знаю. – Севка оглядел притихших ребят.

Лёнька, стараясь не думать о болоте и о пережитом там страхе, тихо сказал:

– Никто не может знать, как поведёт себя во время смертельной опасности. Может, и мы смогли бы.

– Слушайте, а пйсьма-то от Воронка с фронта и от Буца из Омска. От Буца уже в наше время. – Петька показал пожелтевшие конверты и треугольники.

Лёнька забрал у него письма и положил в шкатулку.

– Баба Маня говорила, что Воронок писал матери с фронта, почему бы ему не писать и Михасю? Да и с Буцем, когда тот уехал из деревни, дед переписывался. Они же были друзьями. Отец мне рассказывал об этом дедушкином друге. Давайте спать, глаза слипаются.

Лёнька сложил письма и фотографии в шкатулку. Синюю тетрадь бережно разгладил и положил на комод. Ребята нехотя поднялись и стали устраиваться на ночлег.

В этот день природа, казалось, плакала вместе с людьми. Приглушая яркие летние краски, с раннего утра небо затянула серая хмарь. По крышам тягуче и монотонно застучал дождь. Пряча за ставнями заплаканные окна, съёжились и нахохлились потемневшие от влаги дома, словно придавило их к земле людское горе: на опушке берёзовой рощи хоронили разведчиков.

Над деревней плыл тихий колокольный звон, доносившийся из-за реки: в Пролесках шла панихида по погибшим разведчикам. Вся округа прощалась с героями, так и не узнавшими, что именно они, выпустив из амбара детей, вдохнули жизнь в исхлёстанную горем деревушку.

Проститься с героями-разведчиками пришли жители и деревни, и близлежащих сёл. На автобусах приехали военные и ребята из поискового отряда. Говорили много и торжественно. Играл духовой оркестр. Объявили о награждении разведчиков медалями «За отвагу». Посмертно. Дали

несколько залпов. Эхо взметнулось над берёзовой рощей, прокатилось тугой волной, пугая птиц и людей. Вздохнуло, всхлипнуло и затихло. Воцарилась минутная тишина…

На серебристом обелиске с чуть липнущей к рукам краской прикрутили табличку:

Суетливый, взявшийся неизвестно откуда ветерок закружил среди людей и тут же взлетел – затрепал листья и ветки деревьев.

И вздрогнула, зашумела над обелиском берёзовая роща, роняя слёзы – светлые небесные капли. Она тоже прощалась со своей тайной…

Дождь оплакал разведчиков вместе с людьми, и туча незаметно уползла за горизонт, словно боялась своим присутствием нарушить покой, воцарившийся на опушке. Военные и ребята из поискового отряда уехали, местные разошлись по домам. Остались только мальчишки, Степан и дед.

Михеич подошёл к обелиску, склонил голову и прошептал:

– Вы простите меня, ребятки, что лежали безвестные в земле. Что не выполнил я ваш наказ… Что поверил своим глазам и ушам, а не сердцу. Память о вас живёт в моём сыне Степане и внуке Лёньке. Они не посрамили и никогда не посрамят ваши имена. Это вам обещаю я, Михась.

Слёзы текли по щекам старика, скрываясь в глубоких морщинах и капая на грудь. Он ещё покачивался от слабости, и Степан подошёл поддержать отца. Увидев, как у того дрожат посиневшие губы, обнял за плечи и повёл домой.

«Тех, кто уже не придёт никогда…» – Лёнька пристально вглядывался в строчки, словно они могли рассказать, как можно вот так запросто отдать свою единственную жизнь (другой не будет!) за совершенно незнакомых людей.

Разведчики выполнили своё задание и могли спокойно вернуться в отряд. Они наверняка знали, что в блиндаже полно немцев, что они могут погибнуть, а если останутся в живых, им грозит штрафбат за нарушение приказа командира. Но они – не раздумывая ни минуты! – кинулись освобождать детей и стариков, а потом… Потом громить фашистов!

«Тех, кто уже не придёт никогда…» – всего три строчки, но рассыпались она на слова, слова – на буквы, буквы – на чёрточки – тысячи мелких иголок! Иголки впивались в тело, заставляя леденеть от ужаса той войны. Войны – взбесившегося зверя, пожирающего на своём пути всё живое…

«Т-е-х» – всего три буквы, сложившиеся в одно-единственное коротенькое слово, но перед Лёнькой стали появляться солдаты… Как из фильма, потрясшего его когда-то неприкрытой правдой о той далёкой и страшной войне…

Солдаты, словно глыбы, поднимались из земли, смыкались плотными рядами и проходили, глухо печатая шаг истлевшими сапогами. Они равнялись на обелиск. Они смотрели на ребят молодыми и старыми глазами: серыми, голубыми, карими… Смотрели и словно пытались прочесть в глазах нынешних пацанов ответ на один-единственный вопрос: «Мы, перемолотые кровавой мясорубкой, могли бы жить, воспитывать детей и радоваться, но мы отдали свои жизни, чтобы жили вы. Мы не зря погибли? Не зря лежим в земле сырой? Как живётся вам в отвоёванном нами у фашистов мире?»

Солдаты всё шли и шли, пропахшие порохом и гарью, пропахшие землёй… И не было этим рядам ни конца ни края…

Вдруг Лёнька представил в этом строю деда. Почему нет? Столько подростков воевало и погибло на той войне… Перед глазами возникла увиденная когда-то в книге картинка: кирпичная стена, перед ней ров, а в нём тела расстрелянных людей. Тела взрослых и детей! Детей расстреляли вместе со взрослыми… За что? За что-о?!

– Лёнь, ты чего? – откуда-то издалека услышал он голос Бунтаря.

Из чёрной пелены выплыло лицо. Лицо друга. Лёнька тряхнул головой, словно возвращаясь из страшного прошлого, где он только что был, и шёпотом сказал:

– Ничего. Надпись вот читал.

– Ты кричал.

Лёнька шевельнул плечами, скидывая навалившуюся на них стотонную тяжесть, выдохнул и оглядел пацанов.

– Люди сюда будут приходить. Надо бы сделать лавочки. Давайте сколотим?

– Точно! – согласно зашумели ребята.

– У нас есть строганые доски! – почти хором крикнули Севка и Денис.

– У меня краска осталась, забор красили с батей, – добавил Петька.

– Я пошурую в сарае, инструмент какой надо возьму, да и доски тоже есть. Лёнька, ну ты и молоток! Короче, пацаны, собираемся здесь через час, – скомандовал Бунтарь.

И они разбежались.

Через час, притащив из дома кто доски, кто брусья, кто инструменты, кто краску и кисти, не обращая внимания на мелкий моросящий дождь, долго пилили, строгали и красили.

К вечеру под высокой берёзой рядом с обелиском стояли две голубые лавочки. Бунтарь и Петька, не сговариваясь, снова умчались и принесли фляжку, бинокль и футляр. Их положили у подножия обелиска.

Вечерние сумерки наплывали как-то по-особенному мягко и печально. Мальчишки шагали по тропинке в сторону деревни, а тени от фигур всё вытягивались и вытягивались, будто не хотели расставаться с дорогим для них местом.

По небу снова поползли плотные лиловосерые тучи. Парящие между ними светлые облака с прозрачными, словно кружевными краями напоминали парусники, мчащиеся по бурному морю в безвестную даль.

Изредка налетал игривый ветерок, тормоша полусонное луговое разнотравье и наполняя воздух горьковато-пряным ароматом.

Дойдя до дома Михеича, ребята остановились.

– Петька, а ты чего мимо своего дома протопал? – удивлённо спросил Севка.

– Да что-то не хочется спать.

– Растревожили душу разведчики, – задумчиво произнёс Бунтарь. – Лёнька, я слышал, как дядя Степан говорил, что Михеичу надо продолжить лечение. Вы уезжаете?

– Да. Завтра в обед поезд, – нахмурился Лёнька, глядя в сторону берёзовой рощи.

Бунтарь вздохнул, понимая, что уезжать тому совсем не хочется, и преувеличенно громко сказал:

– Не кисни, брат! Город – это не глухая деревня, там есть Интернет. Кинешь свой мейл и скайп, будем общаться. Год быстро пролетит. А может, Михеича подлечите и в августе ещё приедете?

– Нет, отец от отпуска отказался, а деда одного не отправит, да и со мной тоже. Теперь только вместе и только на следующий год.

– Ну вот… только недавно приехал и назад. – Денис посмотрел на Лёньку и тут же отвернулся.

– Жа-алко… – протянул Петька.

– Да ладно! Тебе жалко? – насмешливо глянул на него Севка. – Потом и Бунтарь уедет. Можешь копаться в лесу сколько угодно, никто не помешает. Представляешь, сколько бабла можно срубить? Только смотри не взорвись, как предки Рудика, – сделал он большие глаза.

Даже при сумеречном свете было видно, как вспыхнул Петька.

– Ты достал со своими шуточками! Самый умный, что ли? Не знаешь – не говори!

– Да что знать-то? Куркуль – он и есть куркуль.

– Блин, вот запарил! Мне для дела деньги нужны. Я их не ворую, а зарабатываю. Тяжёлым физическим трудом, причём очень опасным! Ты чуешь разницу? Может быть у меня дело или нет?

– Дело у него… Не грузи! Всё просто, как пять копеек. Ты собираешь трофеи и продаёшь чёрным копателям. Не пойму только: тебе-то деньги зачем? Твои предки вроде не бедные. А если у тебя дело, то колись!

Петька оглядел ребят, словно размышляя, стоит ли рассказывать, не посмеются ли над ним. Вздохнул и решился:

– Короче, отец с матерью хотят, чтобы я здесь жил и работал. Врачом или ветеринаром – всё равно, лишь бы рядом. Им так удобно. А я не хочу. Я мечтаю летать! После школы буду в авиационный институт поступать. Только отец упёрся, отпускать не хочет. Говорит, что денег не даст ни копейки. И мамка за него. А я всё равно уеду, поступлю и выучусь! Сам денег заработаю, у меня уже немного отложено, а на следующее лето обещали в Пролесках взять на работу. Я хочу и буду военным лётчиком! Сейчас хоть и не война, но есть же горячие точки? Есть!

Ребята смотрели на Петьку во все глаза, будто впервые его видели. Первым пришёл в себя Севка. Он даже потряс головой, словно выбрасывая из неё прежний образ пацана, с которым жил в одной деревне и даже не считал его другом.

– Зашибись новость! На войне же запросто могут убить!

– Серьёзно, что ли? А я и не знал, что на войне убивают! – усмехнулся Петька. – А вот Аркадию Каманину было всего четырнадцать, и он в войну был лётчиком и не боялся, что его могут убить.

– Какому Каманину?

– Сыну Николая Каманина, челюскинца. Он, кстати, Герой Советского Союза. Между прочим, один из первых. А его сын Аркадий – самый юный военный лётчик за всю Великую Отечественную войну, да что там за войну – за всю историю авиации. Первый боевой вылет он совершил в четырнадцать лет!

– А-а-а… Когда это было! Ты ещё эпоху динозавров вспомни! – махнул рукой Севка. – Книжек начитался?

– Начитался, и что?

– Ну, лётчиком – это понятно, а военным-то зачем? – усмехнулся Севка.

– Ты считаешь, что в наше время военные не нужны? Если в одной стране нет войны, то и во всём мире спокойно?

– Петь, да не слушай ты Севку! Расскажи про Аркадия. Я ничего о нём не слышал, – пытливо уставился на него Денис.

– Я читал в пятом классе. Полез за чем-то на чердак и в сундуке наткнулся на старые книги, а среди них повесть «Стрижонок». Сначала думал, что о птицах, глянул мельком – книжонка тоненькая, иллюстрации чёрно-белые, чуть не отбросил, но потом пригляделся к рисункам… Оторваться не мог, пока не прочитал. А потом в Интернет залез, там инфы море.

– Да рассказывай уже, чего тянешь резину! – снова схватившись за ухо, почти выкрикнул Денис, и ребята оглянулись на него удивлённо.

– Ничего я не тяну. Могу рассказать, если интересно.

– Конечно, интересно!

– В общем, в начале войны Аркадию было двенадцать лет, а он уже работал на авиационном заводе. В тринадцать отец забрал его в свою эскадрилью авиамехаником. Летать, правда, не разрешал, но пилоты украдкой брали его с собой и даже доверяли управлять самолётом. Однажды лётчика в небе ослепило вспышкой от снаряда, и Аркадий сам посадил машину. После этого ему разрешили учиться, и в четырнадцать лет он начал летать на У-два. Мотористом у него был Володя Мухин, его ровесник.

– Ты гонишь! Разве подростков брали в авиацию? – недоверчиво хмыкнул Севка.

– Аркадия взял в эскадрилью отец, но ребята такого возраста воевали. Не летали, конечно, но воевали. Вспомните хотя бы Ваню Солнцева! Он был сыном полка.

– Я читал! Повесть так и называется – «Сын полка». Валентин Катаев написал, – сказал Бунтарь.

Лёнька сначала вскинулся, но потом опустил голову и промолчал.

Петька оглядел ребят – никто не смеялся. Даже Севка теперь слушал внимательно, хоть по привычке и ухмылялся. И он продолжил:

– Первым орденом Красной Звезды Аркадия наградили за спасение нашего лётчика. Того подбили на вражеской территории, а Аркадий посадил рядом свой самолёт и спас пилота. Представляете: не побоялся на вражеской территории посадить самолёт! А может, и боялся, но понимал, что, кроме него, никто не спасёт лётчика. В конце войны Аркадию было всего шестнадцать лет, а у него уже было три ордена Красной Звезды и куча медалей. Через год после войны его приняли в Военновоздушную академию.

Петька замолчал. Ребята переглядывались, ошарашенные рассказом. Потом, словно боясь нарушить тишину, Денис спросил шёпотом:

– Ну и?..

– Он умер от менингита в восемнадцать лет… – тяжело выдохнул Петька.

– Ох-х… – выдохнул следом Денис.

– Ничего себе! Пройти войну и умереть от болячки! – Бунтарь покачал головой. – Да уж, история. Ну ты и дал, Петька! Военный лётчик! Вот уж никогда бы не подумал.

– Если поступлю.

– Поступишь, обязательно поступишь! Да и родители тебя отпустят, не парься. Это они сначала так говорят.

– Может, и так, в любом случае деньги мне нужны. Но… – Петька задумался и оглядел ребят, потом тихо добавил: – Тут ещё такое дело…

Отец сказал, что кроме денег нужен ещё и характер. Я с ним согласен, что я того… ну-у… в общем… – Он замолчал и опустил голову. Потом в упор посмотрел на Лёньку и сказал: – Лёньк, ты не думай, я не стал бы пацанам рассказывать про то утро. Я ведь всё понимаю. Не знаю, что на меня тогда нашло, когда намекнул Бунтарю о тебе и бинокле. Просто сначала ты мне так не понравился. Приехал мажор в деревню! Ходит, чуть ли не пылинки с себя сдувает. Зло взяло, что кому-то всё так легко достаётся…

– Пылинки сдувает – ага! Особенно сильно дул, когда в корыте поросячьем сидел. Юзер поросячьей кашки, – хихикнул Севка.

Взрыв смеха снял напряжение от тяжёлого дня. Ребята смеялись долго и от души, вспоминая подробности кашного плена.

Лёнька вытер выступившие от смеха слёзы и посмотрел на Петьку:

– Всё нормально. Честно. Я и сам потом понял. А ты молодец! Военный лётчик, да ещё в горячих точках, – круто! А я не знаю, кем буду. Мне теперь не даёт покоя тетрадь деда. Может, поступлю в педагогический.

– Вот! Будешь преподавать русский язык и литературу в Пролесках, как дед! – радостно воскликнул Бунтарь и чуть тише добавил: – Если, конечно, решишь жить в деревне. Сейчас вернёшься в город и забудешь нас.

– Бунтарь! – возмутился Лёнька.

– Молчу, молчу… – Тот дурашливо закрыл ладонью рот.

На крыльце появился Степан.

– Никак не расстанетесь? Пора. Нам завтра рано вставать.

Ребята попрощались и нехотя разошлись по домам. Бунтарь задержался. Он долго стоял рядом с Лёнькой и молчал. Потом протянул руку и слегка хриплым голосом сказал:

– Ты обязательно найди меня в Сети. Бунтарёв Иван, Мурманск, пятнадцать лет. В «ВКонтакте» есть, на «Одноклассниках», да много где. Не теряйся. Пиши и звони и приезжай на следующее лето. Деда береги, он у тебя тоже герой!

Ночью Лёнька долго не мог уснуть, слушая, как на улице снова шелестит дождь, будто заблудился он в деревушке и никак не найдёт выход. Влажный воздух, наполненный запахом луговых трав, врывался в открытое окно. Он был таким чистым и лёгким, что Лёнька вдруг почувствовал, как прохладные струи растекаются по телу, делая его невесомым. Он долго прислушивался к своему состоянию, а затем словно застыл во времени…

И вот летит он в зелёном самолётике над мирно спящей деревенькой, над серебрящимся в лунном свете обелиском, над вытрепанной ветрами заплаканной берёзовой рощей. Самолётик поднимается всё выше и выше – туда, где ещё плавится от жарких солнечных лучей небесная синь…