Тогда мне казалось, что самое страшное в жизни — это провалить вступительные экзамены.

Я ошибалась. Самое страшное — это случайно коснуться того, кто вывернет твою душу наизнанку одним взглядом, а потом притворится, что тебя не существует.

Август пылил жарой. Университет имени Ворошилова — махина из серого бетона и советской архитектуры — стоял в центре города как монумент нелюдимости. Липы во дворе отчаянно шумели, но не давали тени. Я шла по главной аллее с замиранием сердца, сжимая папку с документами так, что побелели костяшки.

— Вика, не трясись, — сказала мама по телефону. Я слушала её через дешёвые наушники, которые то и дело выпадали из ушей. — У тебя же золотая медаль, сто баллов по русскому...

— Мам, это творческий конкурс. Рисунок. Там не сдашь по шаблону. — Я перешла на шёпот, хотя вокруг никого не было. Только голуби да тётенька с метлой у входа.

— Ты моя художница. Всё будет хорошо.

Я сбросила звонок. Хорошо — это когда принимают на бюджет. А если нет? Родители едва тянули ипотеку. Платное отделение отпадало сразу.

Внутри университет пахло мелом, старыми книгами и чем-то ещё — сладковатым, неуловимым, как засохший мёд. Я спросила у вахтёрши, где деканат дизайна. Та махнула рукой в сторону лестницы:

— Второй этаж, правое крыло. Но там сейчас пересменок, беготня. Осторожнее с кофе.

Кофе. Точно. Я купила в автомате на первом этаже пластиковый стаканчик с отвратительным американо, чтобы взбодриться после бессонной ночи. Зачем я это сделала? Почему не выпила его там, у автомата? Почему попёрлась на второй этаж с этим кипятком в руках, от которого жгло пальцы даже через картонный фиксатор?

Вопросы, которые я буду задавать себе ещё много ночей.

Второй этаж встретил меня коридором-трубой. Слева — двери в аудитории с табличками «Кафедра ИЗО», «Методичка», «Деканат». Справа — окна во всю стену, выходящие во внутренний двор, где какой-то мужик стриг кусты электрическими ножницами. Людей почти не было. Деканат оказался заперт. На двери висела бумажка: «Приём документов с 14:00 до 16:00. Перерыв».

Я выдохнула. Четырнадцать ноль-ноль. Сейчас было половина первого. Полтора часа торчать в коридоре с кофе, который остывает и становится горькой бурдой.

— Чёрт, — прошептала я и прислонилась спиной к подоконнику.

И тогда я впервые его увидела.

Он появился из-за поворота в конце коридора — шёл быстро, бесшумно, как будто по льду. Молодой мужчина, чуть старше меня, но с такой… взрослой тяжестью в плечах. Тёмные волосы, небрежно зачёсанные назад, острые скулы, серые глаза — нет, скорее стальные, с холодным блеском. Белая рубашка с закатанными рукавами открывала предплечья с чёткими венами. Брюки, туфли. Профессор? Аспирант? Студент старших курсов выглядит иначе — более драный, что ли.

Он нёс в руках стопку книг и папок, закрывая ими половину лица. Я не сразу поняла, что смотрю на него открыто, как дура. Кофе в моей руке задрожал.

Зачем я сделала шаг ему навстречу? Зачем не уступила дорогу?

Он тоже изменил траекторию — синхронно, как в танце. Мы метнулись влево, потом вправо, потом снова. Книги мешали ему видеть, я — торопилась убраться с дороги.

В итоге мы столкнулись.

Стакан с кофе вылетел из моей руки. Я даже не вскрикнула — просто замерла, глядя, как коричневая жижа выплёскивается на его белую рубашку, на книги, на пол, на мои белые кеды. Жидкость была ещё горячей. Пятно расползалось по ткани в районе его грудной клетки с ужасающей скоростью.

— О господи, — выговорила я наконец. — Простите! Я… сейчас…

Я начала шарить по карманам в поисках салфеток. В рюкзаке — ключи, телефон, кисти, но не платок. Ничего. Достала рукав собственной толстовки и потянулась к нему.

— Не надо, — сказал он.

Голос — низкий, с хрипотцой, как будто он только что проснулся или… или сдерживал себя изо всех сил.

— Но у вас рубашка! — воскликнула я, всё ещё намереваясь промокнуть пятно.

И тогда он схватил меня за руку.

Не грубо. Но очень точно. Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья, как стальные обручи. Кожа была горячей — неестественно горячей, как будто под ней текла не кровь, а лава. Я подняла глаза.

На секунду мне показалось, что коридор исчез.

Вместо него — огонь. Жёлто-золотой огонь в двух безднах. Его глаза… они засветились. Буквально. Словно кто-то зажёг свечи за зрачками. Я видела не просто радужку, я видела что-то глубоко внутри, что смотрело на меня нечеловеческим голодом. Не сексуальным — хищным.

В ушах зашумело. Пол под ногами качнулся. Я почувствовала запах — мокрой шерсти, земли после дождя, озона перед грозой. И страх. Не мой страх. Его. Этот идеальный, выбритый, холодный мужчина боялся. Но не меня. Он боялся того, что может сделать.

Тьма в уголках глаз начала разрастаться, как клякса на промокашке. Я теряла сознание? Или он каким-то образом втягивал меня в себя?

— Отпусти, — прошептала я, но голос не послушался.

Он отпустил сам. Резко, словно обжёгся. Я пошатнулась, ударилась лопатками о стену. Кофе на полу уже растёкся в лужу, похожую на карту неведомой страны.

Он отступил на шаг, потом на два. Книги так и лежали у его ног в коричневых разводах. Рубашка — испорчена. Но он даже не взглянул на пятно. Всё его внимание было приковано ко мне.

— Ты… — начал он и запнулся. Впервые его голос дрогнул. — Ты кто?

— Виктория Денисова, — почему-то ответила я, как на допросе. — Поступающая.

— Виктория, — повторил он, пробуя имя на вкус, и поморщился, словно оно обожгло язык. Потом наклонился, подхватил книги, не обращая внимания на грязь, и выпрямился. И тогда сказал то, что въелось в мою память, как клеймо:

— Не подходи ко мне.

Не попросил. Не посоветовал. Приказал.

И ушёл.

Я стояла в коридоре одна, с дрожащими коленями, в кедах, залитых кофе, и смотрела ему вслед. Он скрылся за поворотом, и его шагов не было слышно даже в тишине. Как будто он растворился.

— Что это было? — спросила я у пустоты.

Ответа не последовало.

Я не провалила экзамены. Наоборот, прошла на бюджет с четвёртым местом в рейтинге. Мои работы — серия городских зарисовок под названием «Ночные хищники» — получили хвалебные отзывы. Приёмная комиссия особо отметила «умение передать напряжение между человеком и зверем внутри».

Ирония судьбы.

Первые два месяца я избегала того крыла на втором этаже, где мы столкнулись. Переходила на другую сторону улицы, заходя в универ. Вахтёрша привыкла, что я спрашиваю: «А молодой преподаватель с тёмными волосами, высокий, сероглазый — это кто?» Но никто не мог дать внятного ответа. Одни говорили — аспирант с кафедры биологии. Другие — не преподаватель вовсе, а внешний сотрудник. Третьи вообще пожимали плечами.

Ближе к октябрю я почти забыла. Решила, что мне привиделось. Свет в глазах? Запах? Просто переутомление от бессонницы и волнения. С ним, наверное, то же самое — психика сыграла шутку.

Но где-то в подсознании засела заноза. Его лицо. Холодная, пугающая красота. И фраза: «Не подходи ко мне». Почему? Чего он боялся? Что я увижу?

Или что он может сделать?

Я закончила первый семестр на отлично. Завела подругу Алину — шумную, рыжую, которая всегда носила с собой печенье и сплетни. Записалась в секцию скалолазания, чтобы не думать о странностях. Жизнь вошла в колею: пары, общежитие, ночные посиделки с Алиной, дешёвый растворимый кофе по утрам.

Я почти не вспоминала того коридора.

До тех пор, пока на втором курсе не взяла в руки расписание.

Таймскип — один год спустя.

Сентябрь. Первое сентября. Я уже не зелёная первокурсница, а бывалый боец. На мне чёрные джинсы, ботинки на тракторной подошве, свитер оверсайз. Волосы собраны в небрежный пучок. В руке — привычный стакан кофе (этот я не расплескала, всё же опыт).

Алина бежала рядом, пережёвывая печенье:

— Слышала, у нас новый преподаватель по спецкурсу. «Аномальная психология восприятия». Типа, почему мы видим лица в облаках и боимся темноты.

— Бред, — ответила я. — Психология — не наша специальность.

— А деньги университета, детка, не пахнут. Лишь бы платили. Ну и мы кредиты закроем.

Мы поднялись на третий этаж, где висели списки групп с указанием аудиторий. Толпа студентов шумела, как улей. Я пробилась к стенду, нашла свою фамилию.

Спецкурс «Аномальная психология восприятия» — вёл Фролов В.А., аудитория 317.

— Фролов, — повторила я вслух. — Не слышала о таком.

— Может, новый. Или из магистрантов, — пожала плечами Алина. — Пошли, опоздаем.

Аудитория 317 оказалась маленькой, полупустой, с пыльными шторами и амфитеатром скамеек. Я села на предпоследний ряд, достала планшет. Время шло. Студенты подтягивались. Я листала ленту.

И тут хлопнула дверь.

Я подняла голову.

Он стоял на пороге. Белая рубашка — на этот раз идеально чистая. Тёмные волосы чуть длиннее, чем год назад, падают на лоб. Те же острые скулы, тот же холод во взгляде. Но глаза — нет, они были не серебряными, а… нет, мне показалось. Серыми. Обычными человеческими серыми.

Он обвёл аудиторию медленным взглядом. И остановился на мне.

Всего на долю секунды. Но я видела, как в его зрачках что-то дрогнуло — как будто он узнал меня. Или, скорее, как будто угодил занозой, которую пытался забыть.

— Здравствуйте, — сказал Вадим Фролов, голос — тот же низкий, с хрипотцой. — Меня зовут Вадим Андреевич. Этот курс будет сложным. Я не ставлю пятёрок за красивые глаза. И я не принимаю домашние задания в электронном виде — только бумажные, подписанные и сброшюрованные.

Кто-то застонал.

— Кроме того, у меня есть особое требование, — он прошёлся вдоль скамеек, и я заметила, как странно он вышагивает — плавно, беззвучно, как хищник в загоне. — В этом семестре мы будем говорить о вещах, которые мешают творчеству. Страхи. Фобии. Иррациональные влечения. Поэтому я хочу, чтобы каждый из вас ответил на один вопрос…

Он встал прямо напротив меня. Через два ряда. Но я чувствовала его взгляд кожей.

— Денисова Виктория, — произнёс он, заглянув в журнал. — Что вы боитесь потерять в первую очередь?

Я оцепенела. Откуда он знает мою фамилию? Мы не виделись год. Он не мог запомнить.

— Свободу, — ответила я первое, что пришло в голову.

Он сощурился.

— Свободу от чего?

— От контроля. От чужой воли.

— Хорошо. — Он сделал пометку в журнале. — А теперь скажите, почему вы солгали?

По аудитории прокатился смешок. Я почувствовала, как кровь прилила к щекам.

— Я не лгала.

— Лгали, — спокойно повторил Вадим. — Вы боитесь не потерять свободу. Вы боитесь, что кто-то увидит вас настоящую. Поэтому вы нарисовали «ночных хищников» на вступительных — существ, которые скрываются в темноте. Это была автобиография, Денисова. Не надо обманывать преподавателя, который читает ваши работы.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он уже отвернулся.

— Неуд условный. Придёте на консультацию в среду, пересдадите ответ. А теперь тема лекции: «Иррациональные страхи как источник творческой энергии».

Сердце колотилось где-то в горле. Алина толкнула меня локтем и прошептала:

— Что ты ему сделала? Мужик явно затаил обиду.

Я ничего не ответила. Потому что знала: это не обида. Это продолжение того, что началось год назад в коридоре.

Не подходи ко мне.

Но я уже подошла. Не физически. Самим фактом своего существования в его аудитории.

И теперь, похоже, мне предстояло узнать, почему этот холодный, опасный человек с глазами, которые на секунду загораются золотом, так отчаянно хотел сохранить дистанцию.

Конспект лекции я почти не слушала. Всё занятие я сидела, вцепившись в планшет, и наблюдала за Вадимом. Как он ходит. Как поворачивает голову. Как останавливается возле окна и на мгновение задерживает взгляд на солнце — не жмурится, как обычные люди, а смотрит прямо, как будто свет ему не мешает.

И как иногда, когда он думает, что никто не видит, проводит языком по клыкам.

Клыкам. Я не сошла с ума. У него были чуть длиннее обычного клыки. Я заметила это, когда он улыбнулся на чью-то глупую шутку. Не клыки вампира — нет. Такие… волчьи.

Я тряхнула головой. Фантазия. После того случая я начиталась всякого городского фольклора, и теперь мне везде мерещатся монстры.

Когда прозвенел звонок, я собралась быстрее всех, но Вадим меня опередил:

— Денисова, задержитесь.

Алина бросила на меня испуганный взгляд, но выскользнула с остальными. Дверь закрылась. Мы остались вдвоём в пустой аудитории, залитой серым сентябрьским светом.

Он стоял у окна ко мне спиной.

— Вы знаете, кто я, — сказал не вопросом.

— Знаю только вашу фамилию. С того раза… — я сглотнула. — С прошлого года. Мы столкнулись в коридоре, и вы…

— Я сказал не подходить ко мне.

— Да.

— Вы не послушались.

Я выпрямилась.

— Простите, но это вы пришли преподавать на мой курс. Как я должна была узнать, что вы — тот самый? Вы не представились.

Он резко обернулся. В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Сейчас я представляюсь. Вадим Андреевич Фролов. Ассистент кафедры теоретической биологии по совместительству, а с этого семестра — ваш преподаватель. — Он помолчал. — И я хочу, чтобы вы поняли одну простую вещь, Виктория.

Он впервые назвал меня по имени. Полным. Не Вика. Не сокращённо. И это прозвучало как предупреждение.

— Между нами не будет ничего, кроме академических отношений. Вы будете посещать мои пары, сдавать зачёты, писать курсовые. Но вы не будете приближаться ко мне ближе, чем на три метра. Вы не будете задерживаться после занятий. Вы не будете искать встреч со мной в коридорах. Вы меня поняли?

Я кивнула, хотя в голове кипело возмущение.

— Почему? Что я такого сделала?

— Вопросы не принимаются, — отрезал он. — Просто запомните: если вы приблизитесь ко мне снова, я не отвечаю за последствия. Не для вас. Для себя.

Он взял папку и вышел, не дожидаясь ответа.

А я осталась сидеть на скамейке, сжимая планшет, и чувствовала, как по позвоночнику ползёт холодок.

Что за человек требует держаться на расстоянии? Или… не совсем человек?

И почему, несмотря на весь его ледяной тон, я вдруг отчётливо поняла, что хочу нарушить все его запреты?

Не подходи ко мне.

Слишком поздно, Вадим Андреевич.

Я уже не могу остановиться.

Я ненавижу первое сентября.

Не в пафосном смысле «прощай, лето», нет. Просто это день, когда рушатся все иллюзии. Летом ты можешь притворяться, что живёшь в кино: длинные вечера, шашлыки на балконе общежития, ночные разговоры с Алиной про мальчиков, которых мы никогда не позовём на свидание. А первого сентября возвращается реальность. Толчок в семь утра. Душ на двадцать человек. Очередь за кипятком, где какая-то первокурсница с пакетом доширака смотрит на тебя испуганным зайцем.

И расписание. Вот что я ненавижу больше всего. Потому что расписание — это приговор.

В этом году судьба решила надо мной посмеяться.

— Вика! — Алина ворвалась в комнату без стука, как всегда. Рыжие кудри торчат во все стороны, в руке — телефон, на экране — фотография какого-то парня. — Ты только посмотри, кто вернулся из армии! Помнишь, с параллельного потока, тот блондин с веснушками?

— Не помню, — буркнула я, натягивая джинсы. — Что с расписанием? У нас первая пара — предмет чей?

— Да плевать на предмет! У него бицепс как моя голова!

— Алина. — Я повернулась к ней с расчёской в руке. — Сосредоточься. Нам четвёртый семестр. Если мы завалим спецкурс, прощай стипендия. А стипендия — это единственная возможность есть не только дошик.

Она закатила глаза, но послушно открыла расписание на телефоне.

— Первая пара — «Аномальная психология восприятия». Аудитория 317. Ведёт… — Она на секунду замолчала и присвистнула. — Фролов Вадим Андреевич. Вика, это тот хмырь, который вчера тебя подловил?

Я не ответила. Вчера. Первое занятие было вчера? Нет, кажется, по расписанию этот предмет по понедельникам и средам. Вчера было воскресенье. Я ничего не путаю. Просто та встреча в аудитории после лекции… она была не вчера. Она была сегодня? Или завтра? Голова шла кругом.

— Вика, — Алина помахала рукой перед моим лицом. — Ты где?

— Я не знаю его, — соврала я.

— Врёшь. Ты побелела как стена.

Я посмотрела в зеркало. Она была права. Лицо приобрело цвет плохо отстиранной простыни. Под глазами залегли тени — я почти не спала после того разговора в аудитории. После того, как он сказал «не подходи ко мне» и «не приближайся ближе чем на три метра». После того, как я поняла, что этот странный, опасный человек будет вести у нас пары весь семестр.

— Идём, — сказала я, застёгивая ботинки. — Опоздаем — он нас живьём съест.

Алина хихикнула.

— Съест? Ну, он довольно аппетитный, я б даже не против.

— Алина!

— Что? Ты видела его глаза? И скулы? И плечи? Вика, он же красавчик. Злой красавчик — самый интересный вид.

Я ничего не ответила, потому что в глубине души боялась, что Алина права. И этот страх был совсем не академическим.

Аудитория 317 встретила нас полумраком и запахом старых книг. Амфитеатр скамеек, доска с меловыми разводами, проектор, висящий как летучая мышь под потолком. Мы сели на третьем ряду — достаточно близко, чтобы видеть, и достаточно далеко, чтобы успеть сбежать.

Студенты подтягивались медленно. Кто-то с кофе, кто-то с вялыми бутербродами. Я узнавала знакомые лица: Лена Королькова, вечная отличница с бантиком; Дима Шац, геймер в худи с драконом; Катя Мельник, которая каждую пару рисует в блокноте анимешных девочек. Обычные люди. Никто из них, кроме меня, не знал, что преподаватель — тот самый тип из коридора. Что он может смотреть так, что кровь стынет в жилах. Что его пальцы оставляют на коже следы, которые не проходят часами.

— Слышали, он биолог, — шепнула Алина, зависая в телефоне. — Ведущий научный сотрудник какой-то лаборатории. Молодой, перспективный. И абсолютный псих.

— Почему абсолютный?

— Говорят, прошлый семестр у него на истфаке был кошмар. Он полгруппы на пересдачу отправил. Просто потому, что они не так ответили на вопрос «что такое страх»?

— Как неправильно можно ответить на такой вопрос?

— Вот и они не поняли. — Алина пожала плечами. — Осторожнее с ним. У него пунктик на правде.

Я вздохнула. Пунктик на правде. Это я уже прочувствовала, когда он заявил, что я солгала про страх потери свободы.

Дверь хлопнула.

Он вошёл без стука — просто появился на пороге, как будто материализовался из темноты коридора. И в ту же секунду аудитория затихла.

Я не хотела на него смотреть. Честно. Я уставилась в планшет, сделала вид, что читаю конспект прошлогодней лекции по композиции. Но периферическим зрением всё равно видела: белая рубашка с длинными рукавами (сегодня без закатки), тёмные брюки, странные ботинки на толстой подошве. Волосы чуть влажные, как будто он только что из душа. И походка. Та же самая — бесшумная, плавная, как у танцора. Или хищника.

— Здравствуйте, — сказал он, и голос прозвучал в динамиках аудитории неожиданно громко. Микрофона у него не было — просто акустика такая, или он умел говорить так, чтобы его слышали даже на галёрке. — Меня зовут Вадим Андреевич Фролов. Я буду вести у вас спецкурс «Аномальная психология восприятия» в течение этого семестра. Давайте сразу расставим точки над i.

Он прошёлся вдоль первого ряда, и я заметила, что студенты на первой парте невольно отодвинулись.

— Я не ставлю оценки за красивые глаза. Я не принимаю домашние задания в электронном виде — только бумажные, подписанные и сброшюрованные. Опоздания больше чем на пять минут считаются пропуском. Три пропуска — автоматический недопуск к зачёту. Использование телефонов на паре — удаление из аудитории. Вопросы?

Алина подняла руку.

— Вадим Андреевич, а можно печенье?

Он посмотрел на неё без выражения.

— Печенье — не телефон. Печенье можно.

По аудитории прокатился нервный смешок. Я не смеялась. Я смотрела, как он открывает журнал, как проводит пальцем по списку — медленно, словно выискивая кого-то конкретного.

— Но прежде чем мы начнём, я хочу провести небольшой опрос. — Он поднял голову. — Чтобы понять, с кем я имею дело. Без паники, это не оценивается… пока.

Он замолчал. И посмотрел прямо на меня.

— Денисова Виктория.

Сердце ухнуло в пятки. Я знала, что это случится. Знала с той секунды, как увидела его на пороге. Но всё равно надеялась, что пронесёт. Что он забудет. Что я для него — просто имя в длинном списке.

— Здесь, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он не отводил взгляда. На долю секунды мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то тёплое — любопытство, опасное и завораживающее. Но тут же погасло, сменившись привычным ледяным блеском.

— Ответьте мне на один вопрос, Виктория. — Он закрыл журнал и медленно пошёл в мою сторону. Я слышала каждый его шаг — тяжёлый, давящий, хотя подошвы не должны были стучать по линолеуму. — В прошлый раз вы сказали, что боитесь потерять свободу от чужой воли. Я счёл ваш ответ недостаточно искренним. Сегодня я задам вопрос иначе.

Он остановился напротив моего ряда. Расстояние — ровно три метра, как он и требовал. Словно вымерял.

— Каков ваш самый иррациональный страх?

Я замерла.

Иррациональный страх. Не боязнь пауков, не страх высоты, не боязнь закрытых пространств. Те страхи, у которых нет логики. Те, которые живут глубоко в лимбической системе, в той части мозга, которая помнит пещерных медведей и саблезубых тигров.

— Я… — начала я и запнулась.

Голоса в голове смешались в кашу. Мама говорит: «Бойся только того, что можно потрогать». Алина говорит: «Бойся, что не сдашь сессию». Папа говорит: «Страх — это слабость».

А моё тело говорило другое. Оно боялось темноты. Не той темноты, когда выключают свет в комнате. А той — когда ты остаёшься один в полной тишине, и тебе кажется, что в углу кто-то есть. Кто-то, кто дышит. Кто-то, кто ждёт.

Но я не могла сказать это при всех. Не могла признаться, что девятнадцатилетняя художница, которая рисует ночных хищников, до сих пор спит с ночником на батарейках.

— Я боюсь… — Я сглотнула. — Я боюсь, что все вокруг меня притворяются. Что никто не говорит правду. Что я живу в спектакле, где все актёры, а я одна не получила сценарий.

Вадим наклонил голову.

— Социофобия. Страх разоблачения. Довольно распространённый иррациональный страх. Но не убедительный. — Он сделал ещё шаг — теперь до меня было два с половиной метра. — Вы опять солгали, Денисова.

По аудитории прошёлся шёпот. Кто-то хихикнул.

— Я не лгала, — выдавила я, чувствуя, как к лицу приливает жар. — Это мой настоящий страх.

— Нет. — Он покачал головой. — Ваш настоящий страх — это потеря контроля. Вы боитесь не темноты, не лжи, не актёров. Вы боитесь, что в какой-то момент ваше тело перестанет вас слушаться. Что оно сделает что-то, чего вы не захотите. Что у вас внутри проснётся зверь, которого вы не сможете приручить. — Его голос упал почти до шёпота, но каждый звук был слышен идеально. — Именно поэтому вы рисуете «ночных хищников». Именно поэтому на вступительных вы выбрали именно эту тему. Вы боитесь не хищников. Вы боитесь, что вы — один из них.

Я не дышала.

Потому что он попал в точку. В самую глубину, куда я даже себе не позволяла заглядывать.

По ночам, когда общежитие затихало, я иногда просыпалась от того, что мои пальцы скребут стену. Ногти впивались в штукатурку, оставляя белые полосы. Я не помнила, как это делаю. Просто просыпалась и видела следы. А потом долго не могла уснуть, слушая собственное сердце.

Я никому не рассказывала. Даже Алине.

— Я… — попыталась сказать что-то, но голос сел.

Вадим смотрел на меня. В его взгляде не было торжества. Не было злорадства. Было что-то странное — почти сочувствие. Но оно исчезло быстрее, чем я успела его осознать.

— Неуд, — сказал он громко, на всю аудиторию. — Условный. Вы ответили не на тот вопрос, Денисова. Или не захотели отвечать честно. В среду на консультации, с шести до семи вечера, кабинет 403. Придётся нагонять.

Он развернулся и пошёл к доске, не дожидаясь моего ответа.

А я сидела, вцепившись в край скамьи, и чувствовала, как во мне закипает злость. Горячая, красная, пульсирующая в висках.

Как он смеет? Как смеет копаться в моей голове, вытаскивать наружу то, что я сама боюсь признать? И при всём при этом ставить неуд? За что? За правду? За то, что я не призналась в страхе, о котором он сам догадался?

— Все открыли конспекты, — Вадим уже стоял у доски и писал мелом тему лекции. — «Иррациональные страхи как источник творческой энергии». Записывайте.

Я взяла ручку. Рука дрожала. Но я заставила себя писать, потому что если я сейчас не сосредоточусь, то встану и выскажу ему всё в лицо. При всех. И пусть потом отчисляют.

— Иррациональные страхи отличаются от рациональных тем, что их невозможно устранить логикой, — диктовал Вадим, и его голос звучал ровно, спокойно, как будто минуту назад он не разбирал меня по косточкам. — Вы не можете убедить человека, который боится пауков, что паук не опасен. Его страх живёт в амигдале — миндалевидном теле мозга. Это древняя структура, которая отвечала за выживание ещё у наших предков-млекопитающих. Именно поэтому иррациональные страхи часто связаны с образами хищников, темноты, высоты, падения…

Я писала механически, почти не вникая. В голове крутилось одно: он меня унизил. Специально. При всей группе. Чтобы показать, кто здесь главный. Чтобы я запомнила, что против него у меня нет шансов.

— …однако для художника эти страхи могут стать не врагами, а союзниками, — продолжал Вадим. — Страх обостряет восприятие. Заставляет замечать детали, которые в спокойном состоянии ускользают. Эдвард Мунк не написал бы «Крик», если бы не страдал агорафобией и тревожным расстройством. Гойя не создал бы свои «чёрные картины», если бы не боялся безумия.

Он повернулся к аудитории.

— Ваше задание на следующую пару — принести эссе на тему «Мой самый иррациональный страх и как я могу использовать его в творчестве». Объём — не меньше пяти страниц, не больше десяти. Шрифт Times New Roman, 12 кегль, полуторный интервал. Без воды.

Алина толкнула меня локтем.

— Псих, — прошептала она. — Чистый псих.

— Ага, — так же шёпотом ответила я. — Но он прав.

— В чём?

— Насчёт страха.

Алина уставилась на меня с недоумением, но я не стала объяснять.

Оставшиеся полтора часа тянулись как резина. Я почти не слушала — просто смотрела на Вадима. На то, как он двигается. Как поправляет мел. Как на секунду задерживает взгляд на окне, и в этот момент его профиль становится нечеловечески красивым — острым, точеным, как будто вырезанным из кости.

И как иногда, когда он поворачивается к доске спиной, его плечи напрягаются, поднимаются чуть выше обычного, словно он сдерживает себя от того, чтобы не обернуться.

Не обернуться и не посмотреть на меня.

Потому что он смотрел. Я заметила. Не открыто — краем глаза, боковым зрением, теми короткими взглядами, которые обычный человек не уловил бы. Но я ловила. Каждый раз, когда его голова поворачивалась на пару градусов в мою сторону, когда его зрачки смещались к краю глазницы.

Он следил за мной.

Или, может быть, следил за тем, как я реагирую.

Когда прозвенел звонок, я собралась быстрее всех. Сунула планшет в рюкзак, накинула куртку и рванула к выходу, не дожидаясь Алины.

— Денисова! — окликнул меня его голос уже в коридоре.

Я сделала вид, что не слышу. Ускорила шаг. Завернула за угол.

— Виктория.

Он оказался передо мной как из ниоткуда. Просто шагнул из бокового прохода, и вот он уже стоит, преграждая путь. В пустом коридоре, где никого нет, потому что все студенты уже разбежались на перемену.

— Я сказал — в среду в шесть, — произнёс он. Не громко. Но так, что я остановилась как вкопанная.

— Я помню, — ответила я, глядя в пол. Потому что если я посмотрю ему в глаза, то либо ударю, либо расплачусь. Не знаю, что хуже.

— Вы злитесь.

Утверждение. Не вопрос.

— С чего вы взяли?

— Потому что ваши зрачки расширены, дыхание учащено, вы сжимаете лямку рюкзака так, что побелели костяшки, и потому что от вас пахнет адреналином. — Он наклонил голову. — Я ошибся?

— Вы… — я набрала воздуха. — Вы псих. Настоящий. Вы не имеете права копаться в моих страхах перед всей группой. Вы не имеете права ставить мне неуд за то, что я не ответила на вопрос так, как вам хочется. Это произвол. Это… Это…

Я не могла подобрать слово. Ярость душила меня.

— Это правда, — закончил за меня Вадим. — Я спросил про иррациональный страх. Вы ответили социальной фобией. Это рациональный страх — боязнь осуждения толпой. Иррациональный страх не имеет социальной основы. Он идёт из глубины, из тела, из инстинкта. Вы не ответили честно, потому что испугались. Не меня. Себя.

Он сделал шаг ко мне. Один. И расстояние между нами сократилось до одного метра.

— Я не враг вам, Виктория. Я преподаватель. Моя задача — научить вас смотреть правде в глаза. Даже если эта правда — ваши собственные когти, которые скребут стену по ночам.

Время остановилось.

Я смотрела на него, широко раскрыв глаза, и чувствовала, как кровь отливает от лица.

Он знал. Откуда? Как? Я никому не рассказывала про когти. Про стены. Про эти белые полосы на штукатурке, которые я потом замазывала зубной пастой.

— Откуда вы… — прошептала я.

Его лицо на секунду потеряло ледяное выражение. Стало почти человеческим — усталым, даже печальным.

— Я много чего знаю, — сказал он тихо. — Приходите в среду. Не опаздывайте.

Он развернулся и ушёл так же бесшумно, как появился. Я осталась стоять в коридоре, прижимая рюкзак к груди, и слушала, как бешено колотится сердце.

Когти. Стены. Он знал про когти.

Что, чёрт возьми, происходит?

До конца пар я не вернулась. Прошла в туалет, умылась ледяной водой, посмотрела на себя в заляпанное зеркало. Бледная, взлохмаченная, глаза красные — я выглядела как персонаж фильма ужасов за пять минут до того, как её убьют.

Вспомнила его слова: «Ваш настоящий страх — это потеря контроля. Вы боитесь, что ваше тело перестанет вас слушаться. Что у вас внутри проснётся зверь».

И эти белые полосы на стене. Которые я оставляла во сне.

Что, если он прав? Что, если я действительно боюсь не темноты, а самой себя? Темнота — это просто повод. Пространство, где никто не видит, что я превращаюсь в… во что?

Я провела ладонью по лицу, ощупывая скулы, зубы, ногти. Всё нормально. Зубы — не длиннее обычного. Ногти — короткие, я их постоянно грызу. Кожа — обычная, без шерсти.

Я человек. Я точно человек.

…правда?

— Вика! — Алина ворвалась в туалет с таким грохотом, что я подпрыгнула. — Ты чего сбежала? Я обыскалась тебя! Этот Фролов что, совсем крышу снес? Как он мог так с тобой? Козёл!

— Алин, — я перебила её. — Ты когда-нибудь просыпалась от того, что твои руки делают что-то без тебя?

Она замерла.

— В каком смысле?

— Ну… например, ты спишь, а твоя рука сама собой царапает стену?

Алина посмотрела на меня как на сумасшедшую.

— Вика, у тебя лунатизм? Это лечится. Есть таблетки.

— Нет у меня лунатизма. Я просто… — я замолчала. Просто он сказал правду. И это пугало больше, чем если бы он ошибался. — Ладно, забей. Идём на следующую пару. Что у нас?

— Композиция. Но ты уверена, что в порядке? Выглядишь дерьмово.

— Я в порядке, — соврала я. — Просто этот Фролов вывел меня из себя.

Алина сжала мою руку.

— Если он ещё раз так сделает, мы напишем жалобу декану. Вместе. Я и Ленка, и Дима. Все видели, как он к тебе прикопался. Это нечестно.

Я покачала головой.

— Не надо жалоб. Я сама разберусь.

— Как?

— Пока не знаю. Но обещаю: он пожалеет.

В моём голосе прозвучало что-то такое, от чего Алина отшатнулась. Не испуганно — скорее удивлённо. Потому что обычно я не говорю так. Обычно я тихая, покладистая, неконфликтная.

Но сегодня Вадим Фролов разбудил во мне нечто, чего я сама в себе не знала.

Злость. Настоящую, дикую, первобытную злость.

И в этой злости было что-то волнующее.

Следующие пары прошли как в тумане. Композиция, где мы рисовали натюрморт из трёх яблок и глиняного кувшина. История искусств, где старый профессор полтора часа с пафосом рассказывал про Тициана. Я кивала, угукала, водила карандашом по бумаге, но мысли были далеко — в кабинете 403, куда я должна прийти в среду в шесть.

Что он там со мной сделает? Будет снова копаться в моих страхах? Заставит признаться в том, чего я сама боюсь? Или… что, если это не консультация? Что, если это ловушка?

Я тряхнула головой. Бред. Он преподаватель. Никаких ловушек. Просто решил меня проучить за то, что я не так ответила. Стандартное унизительное наказание.

Но тогда откуда он знал про стены?

К концу четвёртой пары я была выжата как лимон. Алина утащила меня в столовую, накормила пирожком с картошкой и заставила выпить чай с тремя ложками сахара.

— У тебя сахар упадёт, — сказала она авторитетно. — Когда человек злится, он тратит много энергии.

— Откуда ты знаешь?

— Из интернета.

Я усмехнулась. Мы сидели у окна, за которым моросил дождь — первый сентябрьский дождь, холодный и противный. Стекло запотело, и я машинально нарисовала на нём пальцем волчью морду. Получилось криво, но узнаваемо.

Алина посмотрела на рисунок, потом на меня.

— Вика, ты чего с этим Фроловым? Поделиться хочешь?

— Нет.

— Врёшь. Мы с тобой два года в одной комнате. Я знаю, когда ты врёшь.

Я откусила пирожок, прожевала, сделала глоток чая. Потом сказала:

— Ты заметила, что он странный?

— Кто? Фролов? Конечно, странный. Он же псих.

— Нет, не в смысле поведения. В смысле… ну, не знаю. Как он смотрит. Как двигается. Как будто он не совсем человек.

Алина подавилась чаем.

— Ты серьёзно? Думаешь, он инопланетянин?

— Не инопланетянин. Но что-то в нём есть. — Я покрутила кружку в руках. — И откуда он знает, что я рисую? Он сказал про «ночных хищников». Откуда? Он не мог видеть мои вступительные работы, если только не сидел в приёмной комиссии. А он ведь биолог.

— Может, он интересуется искусством. Или ему кто-то рассказал. Или он просто тебя пробил по базе, ты же поступала с этим рисунком, он в твоём личном деле.

— А про стену? — вырвалось у меня.

— Какую стену?

Я замерла. Чуть не проговорилась.

— Не важно. Забудь.

— Вика, ты меня пугаешь. — Алина отодвинула пирожок и взяла меня за руку. — Если этот козёл тебя домогается или угрожает, скажи прямо. Мы пойдём к декану. У моего отца есть знакомый адвокат.

— Нет, не домогается. — Я убрала руку. — Он просто… он чересчур много обо мне знает. Как будто следит.

— Так может, он следит? — Алина понизила голос. — Может, у него на тебя глаз положен? Ты красивая, умная, талантливая. Мужики любят таких.

— Алин, он мой преподаватель. И он терпеть меня не может. Это взаимно.

— Ага, — подруга хитро прищурилась. — «Терпеть не может». Это всегда так начинается.

— Что начинается?

— Любовь.

Я чуть не поперхнулась чаем.

— Какая любовь? Ты с ума сошла? Я его ненавижу. Он унизил меня при всех. Он…

— Он единственный, кто тебя раскусил, — перебила Алина. — И это тебя бесит больше всего. Потому что ты привыкла, что все вокруг тебя не видят. А он увидел. И ты в шоке.

Я открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Потому что в её словах была правда. Та самая, которую я не хотела признавать.

Вадим Фролов меня раскусил. Не как студентку — как личность. Он залез в мою голову, вытащил наружу самые тёмные тайны и швырнул их мне в лицо. И я не знала, что с этим делать.

Ненавидеть его было проще всего.

Но ненависть — это тоже страсть. И она жгла меня изнутри, как огонь.

Вечером я сидела в общежитии, уткнувшись в ноутбук. Нужно было писать эссе про иррациональный страх, но слова не складывались. Я смотрела на пустой лист Word и вспоминала его голос: «Вы боитесь, что ваше тело перестанет вас слушаться».

Может, он прав. Может, я действительно боюсь не пауков, не темноты, не лжи. А того, что во мне живёт что-то дикое. Что-то, что просыпается по ночам и скребёт стены.

Я посмотрела на свои руки. Обычные руки. Длинные пальцы, короткие ногти, несколько царапин на тыльной стороне — кошка соседки по комнате иногда играет слишком грубо. Ничего необычного.

Но если сжать их в кулак, если сильно напрячь… подушечки пальцев становятся твёрдыми. Почти твёрдыми, как будто под кожей есть что-то ещё.

— Глупости, — сказала я вслух и захлопнула ноутбук.

Лучше пойду спать. Завтра новый день. И послезавтра — та самая консультация.

Я посмотрела в окно. Луна висела низко, жёлтая, огромная, похожая на глаз хищника. С её поверхности на меня смотрела тьма.

— Не подходи ко мне, — прошептала я, передразнивая Вадима.

А потом легла и долго не могла уснуть, прислушиваясь к собственному дыханию.

Боялась ли я, что мои руки начнут скрести стену?

Да.

Боялась ли я, что засну и проснусь другой?

Да.

Боялась ли я консультации в среду?

Да.

Но больше всего я боялась, что Алина права. Что ненависть к Вадиму Фролову — это просто маска для того, что я не хочу себе признавать.

Он не просто преподаватель. Он — зеркало, в котором я вижу своё истинное лицо. И мне оно не нравится.

Но и отвести взгляд я не могу.

После той первой пары прошло два дня. Два долгих, серых, промозглых дня, которые я запомнила как череду бессонных ночей и бесконечных попыток написать чёртово эссе про иррациональный страх.

Эссе не писалась.

Я сидела в комнате общежития, уставившись в ноутбук, и чувствовала, как закипает мозг. Пять страниц. Times New Roman, 12 кегль. Полуторный интервал. Тема: «Мой самый иррациональный страх и как я могу использовать его в творчестве».

Я перечитала то, что получилось, и захотелось зарыдать.

«Мой иррациональный страх — это боязнь темноты. Я боюсь темноты, потому что в ней могут быть опасные вещи, которых я не вижу. В творчестве это можно использовать, создавая контрасты света и тени…»

Бред. Скучный, школьный бред. Фролов прочитает это и поставит не просто неуд, а публичную казнь. Снова вытащит меня перед всей группой и скажет: «Денисова, вы опять солгали».

— Алин, — позвала я. — Помоги.

Алина лежала на верхней койке, уткнувшись в телефон. Она листала ленту с таким видом, будто искала там ответы на все вопросы вселенной.

— Чего?

— Как бы ты написала эссе про страх?

— Легко. — Она отложила телефон и свесила голову вниз. — Я бы написала, что боюсь опозориться перед крутым парнем. И что в творчестве это помогает мне придумывать диалоги, в которых я говорю умные вещи.

Я вздохнула.

— Это не иррациональный страх. Это социальный.

— А какая разница? Страх — он и есть страх.

— Фролов сказал, иррациональный — тот, который нельзя объяснить логикой. Боязнь опозориться — можно: ты боишься, что тебя отвергнут. Это логично.

Алина села на койке, поджав ноги.

— Слушай, а ты не слишком загоняешься? Это же просто эссе. Напиши что-нибудь про пауков. Все боятся пауков.

— Я не боюсь пауков.

— А кого боишься?

Я промолчала. Потому что настоящий ответ был слишком страшным, чтобы произносить его вслух.

Я боялась того, что просыпается во мне по ночам. Руки, которые скребут стену. Зубы, которые на секунду кажутся длиннее. Тени, которые я вижу краем глаза, но когда поворачиваюсь — там никого.

— Давай я тебе кофе сделаю, — предложила Алина, спрыгивая с койки. — Ты на взводе.

— Спасибо.

Она ушла на кухню, где уже второй час кипела вечная студенческая жизнь: кто-то жарил яйца, кто-то ругался из-за последнего пакета доширака, кто-то громко слушал музыку без наушников. Я осталась одна в комнате и снова уставилась в ноутбук.

Экран моргнул. В отражении я увидела своё лицо — бледное, с кругами под глазами. За два дня я почти не спала. Каждую ночь одно и то же: я проваливалась в тяжёлый сон, полный теней и рыка, а потом просыпалась от того, что моя рука лежит на стене, пальцы сжаты в кулак.

Сегодня ночью я проснулась от того, что ногти впились в побелку. Под ногтями была белая пыль. Я сидела в темноте, смотрела на свои руки и шептала: «Я человек, я человек, я человек».

Но голос внутри шептал другое: «А если нет?»

— На, — Алина вернулась с дымящейся кружкой. Растворимый кофе, три ложки сахара, капля сливок из того пакетика, что она стащила в столовой. — Пей.

— Спасибо.

Я сделала глоток. Горячо, сладко, безвкусно. Но пальцы согрелись, и это было главным.

— Алин, а ты веришь в… ну, не знаю… в существование всяких странных вещей? Оборотней, вампиров?

Алина села на стул напротив и внимательно посмотрела на меня.

— В каком смысле?

— В прямом. Ты веришь, что они могут быть среди нас?

Она задумалась.

— Если честно, то нет. Но я смотрела документалку про людей с синдромом оборотня. Там чувак верит, что он волк, у него даже зубы стачиваются от того, что он грызёт ветки. Болезнь такая. А почему ты спрашиваешь?

— Просто.

— Просто не бывает. — Алина наклонилась ближе. — Вика, это из-за Фролова? Ты думаешь, он какой-то нелюдь?

Я не ответила.

— Слушай, — продолжала она, — да, он странный. Да, он тебя достал. Да, он выглядит как модель из готического журнала. Но это не значит, что он оборотень. Оборотни, Вика, это сказки. Их нет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что если бы они были, они бы давно уже правили миром. Потому что сильные всегда правят слабыми. А люди до сих пор правят. Значит, никаких оборотней нет.

В её логике было что-то железобетонное. И всё же я не могла отделаться от ощущения, что она ошибается.

— Ладно, — сказала я. — Забей. Просто у меня стресс.

— Иди погуляй, — посоветовала Алина. — Завтра среда, консультация у этого козла. Тебе надо проветрить голову, а не сидеть в четырёх стенах.

Я посмотрела в окно. На улице темнело. Сентябрьские сумерки наступали рано, затягивая небо свинцовой пеленой.

— Пожалуй, ты права. Схожу в библиотеку. Нужно взять литературу по психологии.

— Вот и отлично. И захвати мне что-нибудь вкусное.

— В библиотеке нет вкусного.

— Тогда зайди в магазин по пути.

Я накинула куртку, сунула в карман студенческий и телефон. На прощание Алина чмокнула меня в щёку и сказала:

— Не бойся его, Вика. Он просто мужик с проблемами.

— Ага.

Я вышла в коридор, и дверь за мной закрылась с глухим стуком.

Библиотека университета находилась в старом корпусе, том самом, где я впервые столкнулась с Вадимом год назад. С тех пор я избегала этого крыла, обходила его по дуге, даже если это удлиняло путь на десять минут. Но сегодня выбора не было. Нужная литература по аномальной психологии хранилась именно там, в фонде редких книг, куда без спецразрешения не пускали.

Мне повезло. Библиотекарь — сухая женщина в очках с толстыми линзами — после предъявления студенческого и пары жалоб выдала мне пропуск в спецфонд.

— Только до восьми вечера, — предупредила она, глядя поверх очков. — После восьми спецфонд закрывается, и я за вас не отвечаю.

— Хорошо, спасибо.

Я спустилась на цокольный этаж, где пахло пылью, старыми страницами и ещё чем-то сладковатым, похожим на сушёные травы. Стеллажи уходили в полумрак, освещённые редкими лампами дневного света, которые моргали и гудели, как больные пчёлы.

Книги на тему иррациональных страхов нашлись быстро. Я набрала стопку: «Психология страха» Кэрролла, «Тёмная сторона сознания» Райт, «Аномалии восприятия в искусстве XX века» Захаровой. Тяжёлые тома, пыльные, с пожелтевшими страницами. Я прижала их к груди и уже собралась уходить, как вдруг вспомнила.

Вадим Фролов — ассистент кафедры биологии. Его кабинет, кажется, находится в этом же корпусе. Алина говорила что-то про лабораторию на втором этаже.

Зачем мне его кабинет? Я не знала. Может, из чистого любопытства. Может, из желания доказать себе, что он обычный человек, который живёт в обычной комнате с обычным хламом. Может, просто потому, что его запрет «не приближаться» действовал на меня как красная тряпка на быка.

Я поднялась на второй этаж. Коридор здесь был ещё темнее, чем на цоколе: часть ламп не работала, и в воздухе висела сырость. На дверях висели таблички: «Кафедра биофизики», «Лаборатория № 3», «Доцент Смородинский».

Кабинет 403. Я помнила номер с той пары, когда он сказал «в среду в шесть на консультацию». Сейчас было половина седьмого вечера вторника, на завтра. Но мне нужно было всего лишь взглянуть. Посмотреть, где он работает. Может, за дверью окажется обычная казённая клетушка с компьютером и фикусом.

Дверь кабинета 403 выглядела обычно: коричневая дерматиновая обивка, табличка «Ст. преп. Фролов В.А.», глазок на уровне груди. Ничего подозрительного.

Я прислушалась. Тишина. Ни голосов, ни шагов. Может, его нет.

Я уже повернулась уходить, как вдруг дверь приоткрылась.

— Входите, — сказал голос изнутри. Тот самый — низкий, с хрипотцой. — Я слышал ваши шаги за два пролёта.

Я замерла. Как он мог меня услышать? Я шла тихо. Даже очень тихо. Специально.

— Денисова, я сказал — входите.

Выбора не было. Я толкнула дверь и вошла.

Кабинет оказался не похож ни на одну преподавательскую комнату, которую я видела раньше. Вместо казённой мебели — тёмное дерево, тяжёлые шкафы, битком набитые книгами и папками. Вместо жалюзи — плотные портьеры, почти чёрные, не пропускающие свет. Вместо компьютера — письменный стол из массива, заваленный бумагами, и настольная лампа под зелёным абажуром, которая отбрасывала жёлтый конус на столешницу.

И в центре этого полумрака — Вадим Фролов. Он сидел за столом в расстёгнутой рубашке с закатанными рукавами, без галстука, и что-то писал от руки. Перо? Нет, гелевая ручка. Но движения были такие плавные, будто он выводил иероглифы.

Он не поднял головы.

— Зачем вы пришли? Консультация завтра.

Голос спокойный, без намёка на удивление. Как будто он ждал меня. Знал, что я приду.

— Я… — Я замялась, прижимая к груди стопку книг. — Я за литературой. Для эссе. Мне посоветовали взять в спецфонде, но там мало материалов. Я подумала, может, у вас есть что-то ещё.

— Подумали.

Он поднял голову. В полумраке его глаза казались почти чёрными, но я помнила, какими они были тогда, год назад, на секунду. Золотыми. Огненными.

— Я помню, вы говорили про иррациональные страхи, — продолжала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — И про связь с творчеством. Вы упомянули Мунка, Гойю. Мне нужно больше примеров. С научной точки зрения.

Вадим отложил ручку и откинулся на спинку стула. Жест был расслабленным, но я видела, как напряглись его плечи — как у зверя, который затаился, но готов к прыжку.

— С научной точки зрения, Денисова, ваше эссе объёмом пять страниц не нуждается в академических ссылках. Это творческое задание. Просто напишите правду.

— Я написала правду. Про темноту.

— Ложь.

— Почему вы так уверены?

Он встал. Медленно, плавно, не сводя с меня глаз. И я поняла, что совершила ошибку. Не надо было приходить. Не надо было вообще знать, где находится его кабинет. Не надо было переступать порог.

— Потому что я чую ложь, — сказал он тихо. — За версту. Она имеет запах. Как кислое молоко. Как будто от вас пахнет страхом и адреналином, когда вы говорите про темноту, но это не тот страх. Тот — другой. Глубинный. Вы его прячете.

Он подошёл ко мне. Расстояние между нами сократилось до двух метров. Его скулы в этом странном свете казались ещё острее, тени под глазами — ещё глубже.

— Вы боитесь, что я раскрою вас, — сказал он. — Что я расскажу всем, кто вы на самом деле. Даже себе вы боитесь признаться.

— Я не знаю, о чём вы, — прошептала я.

— Знаете.

Он протянул руку. Я инстинктивно отшатнулась, но он не коснулся меня. Только взял со стола книгу в тёмном переплёте и протянул мне.

— Вот. Литература. «Трансформации страха в символическом искусстве». Там есть глава про Гойю. Прочитайте. И напишите эссе честно.

Я взяла книгу. Пальцы почти не слушались.

— А теперь уходите, — сказал он, отворачиваясь.

Я повернулась к двери. Уже взялась за ручку, когда он добавил:

— Быстро. Начинает темнеть, и вам не следует быть здесь после заката.

Я обернулась.

— Почему?

Он не ответил. Стоял спиной ко мне, вжав ладони в столешницу. Я видела, как дрожат его пальцы — нет, не дрожат. Сжимаются. С такой силой, что побелели костяшки.

— Уходите, Виктория. Пожалуйста.

Последнее слово прозвучало почти как мольба. Почти как «спасите меня».

Я вышла в коридор и захлопнула дверь.

Я сделала несколько шагов и остановилась, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. В голове шумело.

Что это было? Он дал мне книгу. Нормальную книгу. И сказал «пожалуйста». Но почему он так резко переменился? Почему его голос вдруг стал умоляющим? И что значит «начинает темнеть»? Темнеет каждый день. Это не конец света.

Я перевела дыхание и уже пошла к лестнице, как вдруг заметила.

Дверь его кабинета. Косяк. С левой стороны, на уровне примерно метра от пола.

Царапины.

Глубокие, широкие, как будто кто-то с нечеловеческой силой вонзил когти в дерево и провёл вниз, оставив четыре параллельные борозды. Они были старыми — древесина вокруг потемнела — но от этого не становились менее пугающими.

Четыре полосы. Как будто лапа. Или рука с длинными ногтями.

Я вспомнила свои собственные царапины на стене в общежитии. Тонкие, едва заметные. Но эти… эти были глубокими. Словно их оставил не человек.

— Денисова, — раздалось из-за двери. Его голос был напряжённым, почти рычащим. — Уходите сейчас же.

Я побежала. Не разбирая дороги, несясь по тёмным коридорам, перепрыгивая через ступеньки. Вылетела на улицу, в холодный ветер, и только там, на крыльце, согнулась пополам, пытаясь отдышаться.

Книга в моих руках была ещё тёплой. Я смотрела на тёмный переплёт и не понимала, что чувствую. Страх? Злость? Любопытство?

Или предвкушение?

Дорога до общежития заняла минут пятнадцать обычным шагом, но я шла быстро, почти бежала, то и дело оглядываясь через плечо. Улицы были пустынны. Фонари только начинали зажигаться, отбрасывая длинные жёлтые полосы на мокрый асфальт. После дождя воздух пах грибами и прелыми листьями.

Я заставила себя успокоиться. Ну подумаешь, царапины на косяке. Может, он держит собаку. Или кошку. Или это осталось от прежних жильцов. Ничего сверхъестественного.

Но в глубине души я знала: собаки так не скребут. Собаки оставляют полосы пошире, поцарапаннее. А эти были аккуратными, почти хирургическими. Четыре параллельные линии. Как от когтей.

Я свернула на аллею, ведущую к общежитию. Здесь было ещё темнее — старые липы смыкали кроны над головой, превращая дорогу в тоннель. Я ускорила шаг.

И тогда я это почувствовала.

Взгляд.

Тяжёлый, давящий, как будто кто-то смотрит на меня из темноты. Не просто смотрит — изучает. Оценивает. Я остановилась, медленно обернулась.

Никого.

Только липы, фонари вдалеке и мой собственный страх, который вдруг стал осязаемым, как шерсть на загривке.

— Есть кто? — спросила я в пустоту. Голос прозвучал жалко, по-детски.

Тишина.

Я продолжила идти, но теперь мои шаги стали короче, быстрее. Я слышала своё дыхание. И ещё кое-что. Шаги. Сзади. Чёткие, ритмичные, тяжёлые. Кто-то шёл за мной, сохраняя дистанцию.

Я резко обернулась снова. Никого. Но шаги стихли не сразу — я слышала, как эхо замерло в аллее, как будто тот, кто шёл, тоже остановился.

— Выходи! — крикнула я. — Я знаю, что ты там!

Ни ответа, ни шороха.

Я побежала. Со всех ног, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, вывернувшиеся из-под асфальта. Книга в руках стала тяжёлой, как кирпич. Сердце колотилось в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Впереди показались огни общежития — тусклые, жёлтые, но такие родные. Я вылетела на освещённую площадку перед входом, упала на ступеньки, хватая ртом воздух.

Вахтёрша, тётя Зина, высунулась из окошка:

— Чего раскричалась? Пожар?

— Там… там кто-то был… за мной шёл…

Тётя Зина посмотрела на улицу, потом на меня.

— Никого там нет, дочка. Тебе показалось.

Я обернулась. Аллея была пуста. Только липы шумели на ветру.

Показалось? Нет. Не показалось. Я чувствовала этот взгляд. Я слышала шаги.

В комнате я бросила книги на стол и упала на койку, уставившись в потолок. Алина ещё не вернулась — наверное, зависла в гостях у своего нового увлечения, того самого блондина из параллельного потока.

Я лежала и слушала стук собственного сердца. Постепенно страх уходил, сменяясь злостью. Холодной, тягучей злостью.

Всё началось с него. С Вадима Фролова. С его запретов, его намёков, его странных слов про темноту. А теперь кто-то следит за мной? Случайность? Не верю.

Я вспомнила его лицо, когда он сказал «уходите, пожалуйста». Вспомнила царапины на косяке. Вспомнила, как он «слышал мои шаги за два пролёта». Как мог обычный человек услышать шаги за два этажа?

Он не обычный. И этот взгляд в темноте… может, это был он? Может, он пошёл за мной, чтобы убедиться, что я добралась? Или чтобы напугать?

Я села на койке. Руки дрожали. Нет, это не контроль. Это преследование.

И я знала, что делать.

Я открыла ноутбук, зашла на сайт университета, нашла раздел «Деканат» и форму обращения. Пальцы бегали по клавишам:

«Уважаемый декан! Обращается к вам студентка 2-го курса Виктория Денисова. Я хочу пожаловаться на преподавателя Вадима Андреевича Фролова. Он ведёт себя неподобающим образом: ставит неуды за честные ответы, требует держаться от него на расстоянии, заявляет, что знает мои личные секреты, и сегодня в вечернее время я чувствовала, что он следит за мной на пути в общежитие. Прошу принять меры…»

Я остановилась. Правильно ли это? Может, это не он следил. Может, я ошибаюсь. Может, у меня паранойя.

Но царапины. Взгляд. Его слова про темноту.

Я нажала «отправить».

Жалоба ушла в деканат. Всё. Теперь или он получит выговор, или меня поднимут на смех.

Алина вернулась через час, когда я уже лежала под одеялом, свернувшись клубком.

— Эй, — позвала она, щёлкая выключателем. — Ты чего в темноте сидишь?

— Голова болит.

— А почему глаза красные? Плакала?

— Нет. Ветер на улице.

Алина не поверила, но не стала допытываться. Она разделась, забралась на свою койку и сказала:

— Завтра консультация у Фролова. Не забудь.

— Не забуду, — буркнула я в подушку.

Я не забуду. Я теперь вообще ничего про него не забуду.

Ночью мне снились волки.

Не такие, как в зоопарке — вялые, грязные, облезлые. Настоящие. С глазами, которые горели золотом в темноте. Они бежали по лесу, и я бежала с ними. Мои руки были лапами, моё лицо было мордой. Я чувствовала запах земли, крови, страха чужой добычи.

Я проснулась от того, что мои ногти впились в подушку. Наволочка была порвана в четырёх местах.

Я сидела в темноте, смотрела на свои руки и плакала. Тихо, чтобы не разбудить Алину.

Я человек, я человек, я человек.

Но голос внутри шептал: «А если нет?»

Утром среда встретила меня серым небом и мелким дождём. Я напилась кофе, съела бутерброд с сыром (сыр был с плесенью, но я срезала плесень), и пошла на пары. Утром у нас были «История дизайна» и «Академический рисунок». Я сидела на задней парте, делала вид, что слушаю, а сама думала о том, что вечером увижу его.

Консультация в шесть. Я должна принести эссе. Должна ответить на его вопросы. Должна стоять в трёх метрах и не подходить ближе.

И я не должна бояться.

После пар Алина утащила меня в столовую, накормила макаронами с сосиской (настоящей сосиской, не соевой — чудо!), и мы расстались до вечера.

— Удачи, — сказала она, обнимая. — Если что, звони.

— Не буду я звонить. Всё будет нормально.

— Ага. Нормально у тебя с ним никогда не бывает.

Я улыбнулась. Удивительно, но улыбка получилась почти настоящей.

В пять сорок я уже стояла у двери кабинета 403. Книга, взятая вчера, лежала в рюкзаке, эссе — распечатанное, сброшюрованное, с подписью — в папке. Я выдохнула, постучала.

— Войдите.

Я вошла.

Кабинет выглядел иначе, чем вчера. Шторы были задёрнуты плотнее, лампа горела ярче, на столе стояла чашка с чаем — пар ещё поднимался. Вадим сидел в кресле, но сегодня он был одет по-другому: тёмный свитер с высоким воротом, чёрные джинсы, волосы зачёсаны назад. Он выглядел… нормально. Почти по-человечески.

— Садитесь, — он кивнул на стул напротив стола.

Я села. Расстояние — метр. Не три.

Он заметил.

— Я просил держаться на расстоянии.

— Я помню. Но вам не кажется, что это странное требование? — Я положила папку с эссе на край стола. — Мы же не в карантине.

Он не улыбнулся.

— Прочитайте, что написали.

Я вытащила эссе и протянула ему. Он взял, начал читать. Я следила за его лицом. Никакой эмоции. Никакого намёка на то, о чём он думает.

Через пять минут он положил листы на стол.

— Это плохо.

— Что именно?

— Всё. Темнота? Серьёзно? Вы боитесь темноты? Вы, которая спит с ночником, потому что боитесь увидеть свои собственные руки? — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Перепишите. И принесите в пятницу. Это не обсуждается.

Внутри меня всё закипело.

— Вы даже не дали мне шанса. Вы прочитали и сказали «плохо». Почему? Потому что я не написала про то, что вы хотите? Но это моё эссе! Мои страхи! Вы не можете указывать мне, чего бояться!

— Могу, — спокойно ответил он. — Потому что я вижу вас насквозь. Вы боитесь не темноты. Вы боитесь себя. Напишите об этом. И получите зачёт.

Я встала.

— Знаете что, Вадим Андреевич? Я вчера написала жалобу декану на ваше преследование.

Он замер. На секунду его лицо потеряло ледяное выражение, стало почти испуганным.

— Какое преследование?

— Вчера, когда я уходила, вы пошли за мной. Я чувствовала ваш взгляд. Я слышала ваши шаги. Вы следили за мной.

Он медленно встал из-за стола.

— Денисова, я не следил за вами. Я остался в кабинете.

— Врёте.

— Не вру. — В его голосе появились металлические нотки. — Я сказал вам уйти, потому что… — он запнулся. — Потому что темнеет. И по ночам в городе опасно. Особенно для таких, как вы.

— Что значит «для таких, как я»?

Он подошёл ко мне. Расстояние — полметра. Я видела, как под его свитером ходит кадык, как напряжены желваки.

— Вы не знаете, кто вы. Но другие знают. Другие чувствуют. Ваш запах, ваша энергия. Вас ищут.

— Кто ищет?

Он молчал. Его глаза… Мне показалось, или они снова стали золотыми? Лампа мигнула.

— Уходите, — сказал он глухо. — Пожалуйста. Я не просил вас приходить. Я не просил вас знать. Просто уходите и забудьте меня.

— Не могу, — вырвалось у меня. — Я не могу вас забыть. Вы влезли мне в голову, вы заставляете меня видеть то, чего я не хочу видеть. Вы… вы…

Он схватил меня за плечи. Не грубо, но крепко. Я почувствовала жар его ладоней даже через толстовку.

— Слушай меня, — прошептал он, почти касаясь губами моего уха. — Ты в опасности. Не из-за меня. Из-за себя. Твоя природа просыпается, и другие это чуют. Если ты не научишься контролировать себя, тебя сожрут. Я не следил за тобой вчера. Но кто-то следил. И этот кто-то — не человек.

Он отпустил меня и отступил к окну.

— А теперь уходи. И не приходи больше. Я переведу тебя к другому преподавателю.

Я стояла, оглушённая. Моя природа? Не человек? Другие?

— Кто вы? — спросила я шёпотом.

Он не обернулся.

— Тот, кто должен был тебя уничтожить, но не смог.

Я выбежала из кабинета, не помня себя.

В коридоре я остановилась, сжимая папку с эссе. Листы выпали и разлетелись по полу. Я собирала их дрожащими руками и вдруг заметила.

На косяке, там же, где вчера, — четыре глубокие царапины.

Но сегодня их было шесть.

Кто-то добавил ещё две. Или что-то.

Я поднялась, сунула листы в рюкзак и пошла к выходу. Мои ноги несли меня автоматически. Голова была пуста.

Только одна мысль билась, как птица в клетке:

«Он не человек. И я — не человек. И кто-то идёт за мной по пятам».

У выхода из университета меня кто-то окликнул.

— Девушка!

Я обернулась. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, в чёрной куртке и джинсах, с коротким ёжиком тёмных волос. Обычное лицо, ничего примечательного. Но глаза… серые, почти бесцветные, смотрели слишком пристально.

— Вы Виктория Денисова?

— Да, — ответила я на автомате.

— Я от деканата. Вашу жалобу рассмотрят, но вам нужно дать показания. У вас есть время сейчас?

Я колебалась. Что-то в нём было неправильным. Слишком ровный голос, слишком прямая спина. Как у военного.

— Я могу подойти завтра.

— Лучше сейчас. Это не займёт много времени.

Он шагнул ко мне. И в этот момент я почувствовала запах. Тот же самый запах, что год назад в коридоре, когда Вадим схватил меня за руку. Мокрой шерсти, земли после дождя, озона перед грозой.

Я отшатнулась.

— Нет, — сказала я. — Не сейчас.

— Виктория, — его голос стал ниже, почти рычащим. — Я настаиваю.

Он сделал ещё шаг. Я — назад.

И вдруг из дверей университета вылетел Вадим. Он двигался нечеловечески быстро — секунду назад был в здании, а в следующую уже стоял между мной и незнакомцем.

— Отойди от неё, — прорычал он. Я впервые слышала в его голосе такой звук — нечеловеческий, низкочастотный, от которого закладывало уши.

Незнакомец оскалился. И я увидела его клыки. Длинные, острые, волчьи.

— Не лезь, Фролов. Она не твоя.

— Она под моей защитой.

— Скоро нет.

Они смотрели друг на друга, и воздух между ними, казалось, искрил. Я стояла, прижав спину к стене, не в силах двинуться.

Потом незнакомец развернулся и ушёл. Быстро, беззвучно, растворился в сумерках.

Вадим повернулся ко мне. Его глаза горели золотом. Настоящим, живым золотом.

— Виктория, — сказал он, и его голос дрожал. — Теперь ты знаешь. Ты не ошиблась. Я — оборотень. И тот тип — тоже. Он будет охотиться на тебя. И я не смогу тебя защитить, если ты не будешь слушаться.

Он протянул руку.

— Пойдём. Я провожу тебя до общежития. И по дороге расскажу всё, что знаю.

Я смотрела на его ладонь. На пальцы, которые год назад сжали моё запястье и заставили мир потемнеть. На шрамы на костяшках — старые, белые, похожие на следы от когтей.

И я взяла его за руку.

Потому что страх перед ним вдруг стал меньше, чем страх перед тем, что я не узнаю правду.

Утро четверга я встретила с твёрдым намерением переписать эссе так, чтобы Вадим Фролов подавился своей придирчивостью.

Я сидела за столом в пустой комнате (Алина ушла на завтрак раньше), смотрела на чистый лист в Word и чувствовала, как внутри разрастается глухая, безысходная злость. Вчерашние события никак не укладывались в голове: оборотни, золотые глаза, рык, преследование, рука Вадима, которая сжимала моё плечо, и его шёпот: «Ты в опасности».

Я почти не спала. Опять эти сны — бег по лесу, запах крови, луна сквозь ветки. А под утро — уже привычное: просыпаюсь от того, что ногти впиваются в подушку. Сегодня порвала простыню. Алина не заметила, но я видела: четыре дыры там, где лежала моя рука.

Я человек. Я человек. Я человек.

Нет. Уже нет.

Вадим сказал: «Твоя природа просыпается». И тот другой, с волчьими клыками, сказал: «Она не твоя». Значит, я — не просто человек. Я — что-то, на что охотятся. Что-то, что пахнет.

Но что?

Я встряхнула головой. Сначала эссе. Сначала доказать этому заносчивому козлу, что я могу написать честно. Даже если честность означает признание в том, что я боюсь собственных рук по ночам.

Я начала печатать:

«Мой самый иррациональный страх — это страх перед тем, что я перестану быть собой. Не в метафорическом смысле, а в прямом. Я боюсь, что однажды проснусь и обнаружу, что моё тело живёт своей жизнью. Что мои руки царапают стены без моего ведома. Что мои зубы становятся длиннее. Что я…»

Я стёрла последнюю фразу. Нет. Слишком откровенно. Он же подумает, что я сумасшедшая. Или, что хуже, поймёт, что я начала догадываться.

«…что я превращаюсь в кого-то другого.»

Оставила так.

Дальше пошли примеры из искусства — я нарыла в книге, которую он дал, про Гойю и его «чёрные картины». Гойя боялся безумия и рисовал свои страхи. Сатурн, пожирающий сына. Собака, наполовину утонувшая в зыбучих песках. Иррациональные образы, рождённые из глубинного ужаса.

Я написала про то, что страх может быть ресурсом. Что он обостряет чувства, заставляет видеть мир иначе. Что, возможно, именно мои ночные кошмары помогают мне рисовать так, как я рисую — остро, нервно, с кровью и шерстью.

Закончила в десять утра. Распечатала, сброшюровала, подписала. Получилось ровно шесть страниц. Полуторный интервал, Times New Roman, 12 кегль.

Я перечитала. Внутри всё сжалось. Слишком лично. Слишком страшно. Если он прочитает это и поймёт, насколько я близка к истине…

Но выбора нет. Он требует правды. Получит правду.

Консультация была назначена на шесть вечера. До этого нужно было пережить пары. Утром — композиция, где мы рисовали драпировки. Я автоматически водила углём по бумаге, но мысли были далеко. После обеда — история искусств, профессор Кравчук полтора часа бубнил про барокко, а я кивала, не слыша ни слова.

Алина вертелась рядом, пыталась меня разговорить, но я отмахивалась. Сказала, что голова болит. Она не поверила, но не приставала.

После четвёртой пары мы сидели в коридоре на подоконнике. Алина грызла печенье, я сжимала папку с эссе.

— Ты сегодня сама не своя, — сказала Алина, жуя. — Поделишься?

— Нечем.

— Врёшь. Ты с Фроловым вчера после консультации встречалась? Я видела, как ты выходила от него. У тебя лицо было белое как мел.

— Встречалась. Он заставил переписать эссе.

— И ты переписала?

— Переписала. Сейчас понесу.

Алина покачала головой.

— Вика, слушай… может, ну его? Попроси другого преподавателя. Этот козёл тебя просто изводит. Ты вон за две недели на себя не похожа стала. Глаза красные, спина сутулая, даже волосы тусклые.

— Я в порядке.

— Не в порядке. Ты в дерьме. — Она взяла меня за руку. — Но если уж решила идти, иди. Я буду ждать здесь. Если через час не выйдешь — пойду выбивать дверь.

Я улыбнулась. Слабо, но искренне.

— Спасибо, Алин.

— Не за что. Теперь иди.

Кабинет 403 встретил меня тем же полумраком и запахом старых книг. Сегодня здесь было тихо — ни скрипа пера, ни шороха бумаг. Вадим сидел за столом, сложив руки перед собой, и смотрел в одну точку. Когда я вошла, он поднял голову. Взгляд — усталый, с тенью под глазами, словно он тоже не спал.

— Пришли, — сказал он без интонации.

— Принесла новое эссе.

Я положила папку на край стола. Он взял, начал читать. Я стояла, вцепившись в лямку рюкзака, и считала удары сердца.

Он читал долго. Перечитывал какие-то абзацы по два раза, иногда хмурился, иногда — мне показалось? — его лицо смягчалось. Потом он отложил эссе и посмотрел на меня.

— Это лучше, чем прошлый раз.

Я выдохнула. С облегчением? Слишком рано.

— Но всё ещё не то.

— Что значит «не то»? — вырвалось у меня. — Я написала правду. Я боюсь, что перестаю быть собой. Что мой живёт своей жизнью. Что я царапаю стены.

Вадим поднял бровь.

— Царапаете стены?

Я поняла, что проговорилась. Слишком много информации.

— Это метафора, — быстро сказала я.

— Не метафора. — Он встал. — Вы говорите буквально. Вы просыпаетесь и видите следы на стене. Ваши собственные следы.

Я молчала. Он подошёл ближе.

— Виктория, я не враг вам. Я прошу вас написать эссе не для того, чтобы поиздеваться. Я хочу, чтобы вы приняли себя. Пока вы отрицаете то, что происходит, вы остаётесь уязвимой.

— Что происходит? — Я повысила голос. — Объясните мне! Что со мной происходит? Почему я царапаю стены? Почему вы говорите, что не человек? Почему тот тип сказал, что я не ваша? Я имею право знать!

Он остановился в метре от меня.

— Имеете. Но не сейчас. — Его голос стал мягче. — Сначала вы примете свой страх. Напишите эссе так, чтобы я поверил, что вы его приняли. Тогда я скажу больше.

— А если я не приму?

— Тогда вам будет хуже. — Он вернулся к столу, взял моё эссе и положил обратно в папку. — Перепишите. Ещё раз. Правдивее. И принесите в пятницу.

— В пятницу? — Я схватила папку. — Сегодня четверг. У меня есть только завтра.

— Значит, будете писать ночью.

Я развернулась и вышла, хлопнув дверью. Злость душила меня. Почему он не может просто сказать? Почему эти игры, эти тесты? Что он от меня скрывает?

В коридоре меня ждала Алина. Увидела моё лицо и всё поняла.

— Опять не принял?

— Опять. — Я швырнула папку в рюкзак. — Сказал, что неправдиво.

— Да что он понимает в правде? — возмутилась Алина. — Ты же ему душу выложила!

— Не всю, похоже.

Мы пошли к выходу. На лестнице нас догнала Лена Королькова, та самая отличница с бантиком.

— Вика, постой! — Она запыхалась. — Я слышала про твоё эссе. Фролов тебя задолбал?

— Немного, — призналась я.

— Он вообще козёл, — вмешался Дима Шац, который тоже оказался рядом. — Меня на прошлой неделе заставил три раза курсовую переписывать. Сказал, что «не чувствует искренности». Какую ещё искренность? Это курсовая по биологии, блин!

— А меня на первом занятии спросил, боюсь ли я собственной смерти, — добавила Лена. — Я сказала, что нет. Он поставил неуд и сказал, что я вру.

Мы обменялись взглядами. Получается, он ко всем придирается? Или только к тем, кто что-то скрывает?

— Но тебя он особенно выделяет, — заметила Алина. — Ты одна ходишь на консультации каждый день.

— Потому что я одна не могу написать эту чёртову правду, — пробормотала я.

— Или потому что ты ему нравишься, — вставил Дима, и Лена хихикнула.

Я остановилась.

— Что?

— Ну, — Дима пожал плечами, — он на тебя смотрит постоянно. На парах. И голос у него меняется, когда он к тебе обращается. Становится… ну, мягче, что ли.

— Он на меня рычит, а не мягко смотрит, — отрезала я. — Просто я ему не нравлюсь. Ни как студентка, ни как человек.

— Бывает, — философски заметила Лена. — Но знаешь, что я думаю? Он тебя боится.

Я замерла.

— Боится?

— Ага. Ты для него какая-то угроза. Иначе зачем так старательно отгонять?

Я не нашлась, что ответить. Лена пожала плечами и пошла дальше, увлекая за собой Диму. Алина осталась со мной.

— Слушай, — сказала она тихо. — А если они правы? Если он тебя не гнобит, а… не знаю… проверяет?

— Проверяет на что?

— На прочность. Может, он знает про тебя что-то, чего ты сама не знаешь.

Я посмотрела на неё. Алина — моя лучшая подруга, но я не могла рассказать ей правду. Оборотни, золотые глаза, ночные царапины. Она подумает, что у меня крыша поехала.

— Может быть, — сказала я уклончиво. — Но я собираюсь выяснить, что именно.

— Как?

— Пока не знаю. Но выясню.

Вечером я сидела в комнате и смотрела в потолок. Эссе лежало на столе — то самое, которое он забраковал. Я перечитала его снова. Может, он прав? Может, я всё ещё вру? Но что ещё я могу сказать? Что по ночам мне снятся волчьи стаи и я бегу с ними наравне? Что я чувствую запах крови за версту? Что мой нюх обострился до такой степени, что я различаю, какой шампунь использовала Алина, даже не глядя? (Апельсиновый, с нотами имбиря.)

Я закрыла глаза. Нет. Не буду писать заново. Не буду унижаться.

Но тогда он не допустит меня к зачёту. Я завалю спецкурс. Потеряю стипендию.

Алина зашла в комнату, молча положила мне на колени кружку горячего чая и села рядом.

— Не парься, — сказала она. — Напишешь. Ты умная.

— Дело не в уме. Он хочет, чтобы я призналась в том, во что сама не верю.

— Признайся. Плевать на правду. Скажи ему то, что он хочет услышать, и получи зачёт.

Легко сказать. Но что именно он хочет услышать? Что я оборотень? Что я превращаюсь в зверя по ночам?

Я не могла это написать. Потому что это было бы признанием. А признание означало бы, что я больше не человек. А если не человек, то кто?

Я отставила чай и взяла ноутбук. Написала новую версию. Теперь откровенную до жестокости:

«Я боюсь, что я — чудовище. Не в переносном смысле. Я боюсь, что моя кровь — не совсем человеческая, мои кости — не такие, мои зубы — слишком острые. Я боюсь, что однажды я проснусь и увижу в зеркале не себя, а зверя. И самое страшное — я боюсь, что мне это понравится.»

Распечатала. Подписала. Сложила в папку.

Алина, которая заглянула через плечо, присвистнула.

— Жёстко.

— Пусть подавится, — ответила я.

Пятница наступила быстрее, чем я ожидала. Я пришла к кабинету 403 в шесть вечера, сжимая папку так, что побелели костяшки. Постучала. Тишина. Постучала ещё раз.

За дверью послышалось движение. Шаги — тяжёлые, неторопливые. Дверь открылась.

Вадим был без рубашки. В одних джинсах, босиком, волосы растрёпаны. Я замерла, уставившись на его торс. Не потому, что он был красив (хотя да, мышцы, рельеф, татуировка на левом плече — что-то вроде руны). А потому, что на его груди и руках я увидела шрамы. Множество шрамов. Старые — белые, тонкие, как от когтей. И свежие — розовые, ещё не зажившие.

Он перехватил мой взгляд и быстро натянул рубашку, висевшую на спинке стула.

— Извините, не ждал гостей.

— Вы… — Я сглотнула. — Вы в порядке?

— В порядке. Эссе принесли?

Я протянула папку. Он взял, прочитал название, потом открыл и начал читать прямо на пороге. Я стояла, ждала.

Через минуту он поднял голову. Его глаза были серьёзными, почти печальными.

— Это честно.

Я выдохнула. Наконец-то.

— Но всё равно не зачёт.

— Что?! — Я не поверила своим ушам. — Почему?

— Потому что вы написали это не для себя. Вы написали, чтобы угодить мне. Чувствуется. — Он вернул мне папку. — Вас не волнует, превратитесь вы в зверя или нет. Вас волнует моя оценка. А это неправильно.

Я стояла, не в силах вымолвить ни слова. Он посмотрел на меня и добавил тише:

— Я не хочу, чтобы вы писали для меня. Я хочу, чтобы вы писали для себя. Поймите: это эссе — не проверка. Это терапия. Вы должны осознать свой страх, назвать его по имени, подружиться с ним. Пока вы не сделаете этого, вы останетесь уязвимой.

— Для чего уязвимой? — прошептала я.

— Для тех, кто хочет вам навредить.

Он закрыл дверь. Я осталась в коридоре одна, с папкой в руках, на которой значилось: «Не зачтено».

Трижды. Трижды я переписывала это чёртово эссе. И каждый раз он находил изъян. Не в тексте — во мне.

Одногруппники шептались. Я слышала их краем уха: «Фролов её гнобит», «Никого так не гнобил», «Может, у неё с ним что-то было?». Алина отбривала сплетников, но я знала: она и сама удивлена.

Почему он ко мне так придирается? Неужели я настолько безнадёжна?

Или наоборот — настолько важна, что он не может позволить мне ошибиться?

В голову закралась мысль. Дикая, безумная, но чем больше я о ней думала, тем реальнее она становилась.

Если он скрывает что-то — про себя, про меня, про этот город, — то ответы спрятаны где-то в университете. В его кабинете. Или в закрытом крыле, где расположены преподавательские апартаменты. Ходят слухи, что некоторые преподаватели живут прямо в университете, в отдельном блоке на четвёртом этаже старого корпуса.

Вот куда нужно проникнуть. Ночью. Когда все спят.

Идея казалась идиотской. Опасной. Незаконной. Но чем больше я убеждала себя не делать этого, тем сильнее хотелось пойти.

Алина легла спать в одиннадцать. Я ждала до часа ночи, пока она не засопела ровно. Потом тихо оделась: чёрные джинсы, чёрная толстовка, кеды на мягкой подошве, чтобы не топать. Взяла фонарик на телефоне, ключи от комнаты и студенческий (на случай, если придётся объяснять, почему я шляюсь по университету ночью).

Из общежития я выскользнула через чёрный ход, который закрывался изнутри, но можно было подпереть кирпичом. Снаружи — холодная сентябрьская ночь, луна в облаках, ветер срывает последние листья. Я поёжилась и пошла к университету.

Территория университета была огорожена, но я знала проход через дыру в заборе у спортплощадки — там всегда можно было пролезть. Главное — не попасться охране. Охрана у нас была символическая: дядька лет шестидесяти, который спал на стуле в холле.

В половине второго я была у старого корпуса. Входная дверь оказалась закрыта, но я заметила, что одно окно на первом этаже не защелкнуто — видимо, кто-то проветривал и забыл. Я подтянулась, залезла на подоконник, просунулась внутрь. Приземлилась на пол в какой-то подсобке, пахнущей хлоркой и старыми тряпками.

Сердце колотилось как бешеное. Я постояла минуту, прислушиваясь. Тишина. Только гудит холодильник в столовой этажом ниже.

Я вышла в коридор. Тусклое аварийное освещение — лампы под потолком горели вполнакала, отбрасывая длинные тени. Я знала, что преподавательские апартаменты находятся на четвёртом этаже в западном крыле. Никогда там не была, но слышала от Алины, которая слышала от старшекурсников.

Лестница скрипела под ногами. Каждый шаг казался мне оглушительным. Я шла медленно, стараясь ступать на край ступеньки, где скрип был меньше.

Второй этаж. Третий.

На третьем я заметила, что одна дверь приоткрыта. Изнутри — темнота. Я заглянула. Лаборатория? Кабинет? Не важно. Прошла мимо.

Четвёртый этаж. Здесь воздух был другим — более сухим, пахло деревом и чем-то ещё, неуловимым. Как запах Вадима. Тот самый — мокрой шерсти, озона, леса.

Я пошла по коридору. Слева — двери с табличками: «Апартаменты № 1», «Апартаменты № 2», «Апартаменты № 3». Под табличками — кнопки звонков. Значит, здесь действительно живут.

Я остановилась у апартаментов № 2. Потому что на табличке было написано: «Фролов В.А.».

Его дверь.

Я приложила ухо к холодному дереву. Тишина. Слишком тихо. И вдруг — звук. Глухой, низкий, вибрирующий. Сначала я подумала, что показалось. Но звук повторился — гортанный, хриплый, похожий на…

Рык.

Именно рык. Не собачий лай, не кошачье мяуканье. Рык крупного хищника. Волка.

Я отшатнулась от двери. Сердце ухнуло в пятки. Что там, внутри? Он держит волка в квартире? Или… или он сам…

Рык повторился — громче, протяжнее. А затем раздался удар — словно что-то тяжёлое ударилось о стену. Звук был настолько сильным, что дверь задрожала.

Я не стала ждать больше. Развернулась и побежала. Бежала по коридору, по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, не разбирая дороги. Споткнулась на втором этаже, упала, больно ударив колено, вскочила и побежала дальше. Вылетела через то же окно, не чувствуя холода, не чувствуя боли.

Выбежала на улицу, за забор, до общежития — только ветер свистел в ушах.

В комнату влетела, захлопнула дверь, прижалась спиной к стене и сползла на пол.

Алина не проснулась — только перевернулась на другой бок.

Я сидела в темноте, трясясь крупной дрожью, и повторяла про себя: «Это был не он, не он, не он». Но где-то в глубине души я знала: это был он. Вадим Фролов рычал там, в своих апартаментах. Не от боли — от ярости. От чего-то, что он не мог контролировать.

Или не хотел.

Спать я не легла. Просидела на полу до утра, обхватив колени руками, и слушала, как стучит сердце. Под утро я всё же провалилась в забытьё, но сны были чёрными, без образов — только рык и страх.

В субботу пар не было. Слава богу. Я отлеживалась в комнате, сказала Алине, что заболела. Она принесла мне чай, сухарики и градусник (температуры не было). Я сделала вид, что сплю, а сама прокручивала в голове ночное происшествие.

Что я видела? Ничего. Только дверь. Только табличку с его фамилией. Только слышала рык.

Этого достаточно, чтобы понять: он не человек. Не совсем. А может, и совсем не человек.

Но почему он тогда работает в университете? Почему скрывается? И что ему нужно от меня?

Вопросов было больше, чем ответов. Я решила, что в понедельник поговорю с ним. Открыто. Прямо. Потребую объяснений.

В воскресенье я написала четвёртую версию эссе. Даже не эссе — манифест. Я написала всё. Про ночные царапины, про сны, про запахи, про страх превратиться в зверя. Я не упомянула оборотней напрямую, но подтекст был прозрачен.

Распечатала, подписала, положила в папку. Завтра понедельник. Утром — его пара. Вручу эссе после занятия.

И пусть он попробует сказать, что это нечестно.

Понедельник. Аудитория 317.

Я сидела на среднем ряду, сжимая папку, и ждала. Вадим вошёл ровно по звонку. Сегодня он был в чёрной рубашке, при галстуке, волосы зачёсаны назад. Выглядел безупречно. Ни следа того ночного зверя, что рычал за дверью.

— Здравствуйте, — сказал он, обводя взглядом аудиторию. — На прошлой неделе я задал вам написать эссе на тему иррациональных страхов. Большинство сдало. Денисова, почему у меня нет вашей работы?

Я встала.

— Она у меня с собой. Я хотела сдать лично.

— Подойдите.

Я подошла к столу, протянула папку. Он взял, но не открыл. Вместо этого он посмотрел на меня в упор. В его глазах я прочитала не холод, а… знание. Он знал, что я была там. В пятницу. У его двери.

— Присядьте после пары, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — Поговорим.

Я кивнула и вернулась на место.

Всю пару он читал лекцию про фобии, приводил примеры, показывал слайды. Я почти не слушала. Я думала о том, что он скажет. Признается ли? Или будет отрицать?

После звонка студенты потянулись к выходу. Алина задержалась, вопросительно глядя на меня.

— Иди, — сказала я. — Он хочет поговорить.

— Осторожнее, — прошептала она и вышла.

Мы остались вдвоём.

Вадим закрыл дверь. Подошёл к окну, повернулся ко мне спиной.

— Ты была там, — сказал он не вопросом. — В пятницу ночью. У моей двери.

Я молчала. Отрицать бессмысленно.

— Зачем? — спросил он, не оборачиваясь.

— Хотела узнать правду.

— И что ты узнала?

— Что ты рычишь по ночам.

Он резко обернулся. В его глазах вспыхнуло золото — всего на секунду, но я успела заметить.

— Ты не должна была этого слышать.

— Но я слышала. И теперь хочу объяснений. Кто ты? Что со мной происходит? Почему тот человек сказал, что я не твоя?

Он подошёл ближе. Остановился в метре.

— Твоё эссе. — Он взял папку. — Что ты там написала?

— Правду. Всю.

Он открыл, начал читать. Я следила за его лицом. Он читал быстро, но внимательно — его зрачки бегали по строчкам, иногда останавливались, перечитывали.

Через пять минут он закрыл папку и положил на стол.

— Это зачёт, — сказал он тихо. — Лучшее эссе, которое я видел.

— Зачёт? — Я не поверила. — После всего? Ты принимаешь его только сейчас?

— Я принимаю его, потому что ты наконец перестала врать. Себе в первую очередь.

Он посмотрел мне в глаза. В его взгляде не было прежнего холода. Было что-то другое — тепло, почти нежность.

— Виктория, — сказал он. — Я знаю, что ты была там. И я прошу тебя: не делай этого больше. Не подходи к моей двери ночью. Не ищи меня в темноте. Там происходит то, что ты не должна видеть. Ради твоей же безопасности.

— Но я хочу знать! — вырвалось у меня.

— Знание опасно. — Он сделал шаг назад. — Поверь мне, чем меньше ты знаешь, тем дольше проживёшь.

— Это угроза?

— Это предупреждение. — Он взял со стола ключи. — Эссе я зачту. На следующей паре объявлю. А теперь иди.

Я не двинулась с места.

— Ты не ответил. Кто ты?

Он вздохнул. Подошёл к двери, открыл её.

— Ты уже знаешь ответ. Просто боишься произнести его вслух.

Я вышла в коридор. Дверь за мной закрылась.

Я стояла, глядя на царапины на косяке (всё те же шесть глубоких борозд), и понимала: он прав. Я знаю. Я знала с первого дня, когда увидела золотые глаза. Я знала, когда почувствовала запах мокрой шерсти. Я знала, когда услышала рык за дверью.

Вадим Фролов — оборотень.

А я… что я?

И почему мне не страшно? Почему вместо страха внутри разгорается странное, пугающее волнение?

Я пошла к выходу, и на лестнице меня догнал голос из прошлого. Обернулась. Тот самый незнакомец в чёрной куртке стоял у окна на втором этаже и улыбался. Его улыбка была волчьей — слишком широкой, слишком острозубой.

— Он не расскажет тебе правду, — сказал он. — А я расскажу. Приходи сегодня в парк в восемь вечера. Одна.

— Не приду, — ответила я, хотя сердце ухнуло.

— Придёшь. — Он развернулся и ушёл, оставив после себя запах леса и крови.

Я стояла на лестнице, сжимая папку с эссе, и понимала: у меня нет выбора. Если я хочу знать правду, придётся рискнуть.

Даже если этот риск стоит мне жизни.

В парк я всё-таки пошла.

Не потому, что была смелой. Скорее потому, что устала бояться. Устала жить в темноте, не зная, какая тень за мной следует и чьи клыки скалятся из угла. Если этот незнакомец — а он представился как Руслан, когда я переспросила — знает правду, то я хочу её услышать. Даже если эта правда будет стоить мне спокойствия.

Встреча была назначена на восемь вечера в городском парке, у старого фонтана. Место малолюдное даже днём, а вечером — тем более. Я пришла без четверти восемь, надела капюшон и спрятала руки в карманы куртки. Осенний ветер гнал по аллеям опавшие листья, фонари горели тускло, и тени от деревьев казались пальцами, тянущимися к небу.

Руслан ждал меня у фонтана. Он стоял, прислонившись к ограде, и курил. Сигаретный дым поднимался вверх и растворялся в сумерках. Увидев меня, он улыбнулся той же волчьей улыбкой — слишком широкой, слишком уверенной.

— Пришла. Я знал, что придёшь.

— Откуда? — спросила я, останавливаясь в трёх метрах.

— Оттуда же, откуда знаю, кто ты. — Он потушил сигарету о перила и спрятал окурок в карман. — Не бойся, я не причиню тебе вреда. По крайней мере, сегодня.

— Утешил.

— Я хочу помочь. — Он сделал шаг ко мне, я — назад. — Виктория, ты не знаешь, кто ты. Фролов скрывает от тебя правду, потому что она ему невыгодна. А мне выгодна. Поэтому я расскажу.

— Рассказывай.

— Ты — перевёртыш. Не оборотень, как мы. Перевёртыш. Это редкая мутация. Твоя природа спит до определённого момента, а потом просыпается. Когда она проснётся, ты сможешь менять облик, как я. Но есть одно отличие. — Он сделал паузу. — Перевёртыши невероятно сильны. Сильнее обычных оборотней. И поэтому на них охотятся. Твой запах для нас — как наркотик. Кто контролирует перевёртыша, тот контролирует стаю.

— И Фролов хочет меня контролировать?

— Фролов хочет тебя уничтожить, — сказал Руслан, и в его голосе прозвучала горечь. — Он не охотник, но он хранитель. Хранители обязаны ликвидировать перевёртышей, если те не могут себя контролировать. Ты не можешь. Ты царапаешь стены по ночам, да? Просыпаешься с ногтями, полными штукатурки? Это начало. Дальше будет хуже. И когда ты превратишься в первый раз — Фролов тебя убьёт.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Почему ты тогда не убьёшь меня сам? Выиграл бы контроль.

— Потому что я не охотник, — усмехнулся Руслан. — Я изгнанник. Моя стая вышвырнула меня, когда я отказался убивать перевёртыша. Маленькую девочку. Она была похожа на тебя — напуганная, злая, с царапинами на стенах. Я спрятал её. Она жива до сих пор. И я хочу спрятать тебя.

— От Вадима?

— От всех. В первую очередь — от него.

Я смотрела на Руслана, пытаясь понять, врёт он или нет. Его глаза были серьёзными, почти печальными. Но в них не было того золотого огня, что у Вадима. Они были просто серыми. Человеческими.

— Докажи, — сказала я.

— Что доказать?

— Что я перевёртыш. Что ты не врёшь.

Он вздохнул.

— Закрой глаза.

— Зачем?

— Закрой. И вспомни свои сны. Не те, где ты царапаешь стены. Те, где ты бежишь. По лесу. С волками. Ты помнишь их?

Я закрыла глаза. И правда — сны. Я бегу на четырёх лапах, чувствую запах земли, слышу дыхание стаи. Луна надо мной, жёлтая, огромная, как глаз хищника. Я — волчица. Я — часть стаи.

— Видишь? — тихо спросил Руслан. — Это не просто сны. Это воспоминания. Твоя вторая сущность помнит, какой ты была в прошлых жизнях. Перевёртыши рождаются, умирают и рождаются снова. А ты — древняя. Очень древняя.

Я открыла глаза. По щекам текли слёзы. Я не заметила, когда начала плакать.

— Что мне делать?

— Приходи ко мне, когда будешь готова. Я спрячу тебя. Научу контролировать облик. И ты будешь жить.

— А Вадим?

— Вадим узнает, что ты пропала, и успокоится. Он не станет искать. Ему не нужен перевёртыш, который может разрушить его карьеру.

Руслан протянул мне визитку. На ней был только номер телефона.

— Позвони, когда решишь. Не тяни. У тебя мало времени.

Он развернулся и ушёл в темноту, оставив после себя запах леса и табака.

Я стояла у фонтана, сжимая визитку, и не знала, верить ли ему. Но одно я знала точно: Вадим Фролов скрывает от меня правду.

А завтра я потребую ответов.

Утро вторника. Семинар по «Аномальной психологии восприятия».

Я почти не спала. Всю ночь ворочалась, переваривая слова Руслана. Перевёртыш. Древняя сущность. Вадим — хранитель, который обязан меня убить. Верить? Не верить? Если Руслан врёт, то зачем ему это? Если говорит правду, то почему Вадим не рассказал сам?

Я решила действовать иначе. Не прятаться. Нападать.

Когда мы вошли в аудиторию 317, я заняла место на первой парте. Обычно я сидела сзади, чтобы не привлекать внимания. Сегодня — напротив, чтобы он видел моё лицо.

Алина села рядом, обеспокоенно косясь на меня.

— Вика, ты какая-то… злая.

— Я в порядке, — отрезала я.

— Не в порядке. Ты сжала ручку так, что она треснула.

Я посмотрела на свою руку. Ручка действительно треснула, из неё вытекала синяя паста. Я вытерла пальцы о джинсы.

Вадим вошёл ровно по звонку. Сегодня он был в серой водолазке и чёрных брюках, волосы небрежно зачёсаны назад. Под глазами — тени. Кажется, он тоже не спал.

— Доброе утро, — сказал он и обвёл глазами аудиторию. На мне взгляд задержался дольше обычного. — Сегодня у нас семинар по эссе. Я проверил все работы. Кое-кто написал лучше, чем я ожидал. Кое-кто — хуже.

Он открыл журнал.

— Начнём с Денисовой. Виктория, выйдите к доске.

Я поднялась и вышла. Встала у доски, повернулась лицом к аудитории. Вадим взял мое эссе — то самое, четвёртое — и начал зачитывать вслух.

— «Я боюсь, что я — чудовище. Не в переносном смысле. Мои ногти царапают стены по ночам, мои зубы кажутся длиннее, мои сны полны волчьих стай. Я боюсь, что однажды проснусь и увижу в зеркале зверя. И самое страшное — я боюсь, что мне это понравится»."

Он опустил лист и посмотрел на меня.

— Это честно, Виктория. Но вы опоздали с честностью. Эссе нужно было сдать неделю назад.

— Вы заставили меня переписывать его трижды, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Потому что я не говорила правду так, как вам хотелось.

— Я просил вас быть честной с собой, а не со мной.

— А какая разница? — Я повысила голос. — Вы копаетесь в моих страхах, в моих снах, в моём теле. Вы говорите, что я в опасности, но не объясняете от кого. Вы запрещаете приближаться к вам, но сами смотрите так, что мне хочется провалиться сквозь землю. Вы…

— Денисова, — предостерегающе сказал Вадим.

— Что — Денисова? Вы боитесь, что я скажу правду при всех? — Я повернулась к аудитории. — Знаете, что этот человек делает? Он разбирает нас на части. Вынюхивает наши страхи, вытаскивает их на свет, а потом ставит неуды, потому что мы не до конца искренни. Но кто дал ему право? Он преподаватель, а не психиатр!

По аудитории прокатился шёпот. Кто-то зашикал, кто-то, наоборот, зааплодировал — Алина, конечно. Лена Королькова смотрела на меня круглыми глазами. Дима Шац ухмылялся.

Вадим положил лист на стол.

— Виктория, выйдите в коридор. После занятия мы поговорим.

— Нет, — сказала я. — Мы поговорим сейчас. При всех.

— Я сказал — выйдите.

— А я сказала — нет.

Он сделал шаг ко мне. Я не отступила. Он взял меня за запястье.

— Вы пойдёте со мной в деканат, — произнёс он ледяным тоном. — Там вы сможете высказать все претензии.

И в этот момент мир взорвался.

Прикосновение его пальцев к моей коже — горячих, сухих, сильных — запустило что-то. Будто кто-то щёлкнул выключателем в моём мозгу, и комната исчезла.

Вместо аудитории — лес.

Тёмный, древний лес, где деревья выше небоскрёбов. Луна в просветах между ветками — кроваво-красная. Запах — мокрой земли, прелых листьев, и ещё чего-то железного, острого.

Крови.

Я не видела себя — я была взглядом. Чьим-то взглядом. Чьим-то звериным, жёлтым, бегающим взглядом, который следил за фигурой в центре поляны.

Там стоял Вадим. Но не такой, как сейчас. Взъерошенный, в разорванной рубашке, с окровавленным лицом. Вокруг него — волки. Три. Четыре. Пять. Они рычали, скалили зубы, кружили.

Вадим обернулся ко мне. Нет — к тому, чьими глазами я смотрела. И закричал:

— Убей меня! Убей, если сможешь! Но не трогай её!

Её? Кого? Меня?

Один из волков прыгнул. Вадим взмахнул рукой — блеснуло серебро, и волк упал с распоротым брюхом. Но остальные наседали. Когти рвали его плечи, клыки вонзались в ноги. Он кричал, дрался, отбивался, но силы покидали его.

И тогда Вадим упал на колени и прошептал:

— Виктория… прости…

Видение оборвалось.

Я снова стояла в аудитории 317. Моя рука всё ещё была в его хватке. Моё сердце колотилось где-то в горле.

— Убери от меня свои лапы! — закричала я и вырвалась.

Сила была нечеловеческой. Я отшвырнула его руку так, что он пошатнулся и сделал два шага назад, ударившись спиной о стол.

В аудитории воцарилась тишина. Такая плотная, что можно было резать ножом.

Вадим смотрел на меня. Его лицо было белым как мел. Под глазами — тени, зрачки расширены. Он выглядел так, будто увидел призрака. Будто я ударила его не словом, а чем-то более страшным.

— Ты… — начал он и запнулся.

— Что — я? — выкрикнула я, пятясь к двери. — Ты хотел отвести меня в деканат? За что? За правду? За то, что я сказала при всех, какой ты… какой ты…

Я не могла подобрать слова. В голове всё смешалось: видение, кровь, волки, его голос, шепчущий моё имя.

— Виктория, — сказал Вадим, и в его голосе не было прежнего холода. Только усталость и что-то, похожее на страх. — Пожалуйста, успокойся.

— Не успокоюсь! — Я уже была у двери. — Ты не имел права… ты не смел…

Я вылетела в коридор и побежала. Неважно куда. Лишь бы подальше.

Остаток семинара я просидела в туалете на третьем этаже. Ноги не держали. Я сидела на подоконнике, обхватив колени, и тряслась мелкой дрожью.

Что это было? Видение? Галлюцинация? Воспоминание?

Я видела Вадима в лесу. Окровавленного, израненного, окружённого волками. Он кричал кому-то: «Убей меня, но не трогай её». Этой «ей» была я? Почему волки напали на него? И почему я смотрела на это чужими глазами — глазами того, кто командовал волками?

В голове шумело. Я сжала виски ладонями, пытаясь унять боль. Сердце колотилось как бешеное, в ушах звенело.

Дверь туалета открылась. Вошла Алина.

— Вика! — Она бросилась ко мне. — Ты как? Что случилось? Ты побелела как стена и выбежала. Я никогда не видела Фролова таким растерянным.

— Алин, — прошептала я. — Что они говорят?

— Кто?

— В группе.

Алина села рядом.

— Все в шоке. Королькова сказала, что у тебя истерика. Дима — что ты крутая, потому что никто ещё так при Фролове не высказывался. А я… я не знаю, что думать. Ты крикнула «убери свои лапы». Почему «лапы», Вика?

Я молчала.

— Вика, — Алина взяла меня за руку. — Ты мне можешь всё рассказать. Что бы это ни было. Я не буду смеяться и не подумаю, что ты сумасшедшая.

Я посмотрела на неё. Алина — верная, добрая, шумная Алина. Моя единственная подруга в этом городе.

— Я не могу, — сказала я. — Потому что если расскажу, ты мне не поверишь. Или поверишь, и тогда тебе тоже будет опасно.

— Опасно? — Алина нахмурилась. — Вика, какой опасности? Это из-за Фролова?

— Да. И не только.

Я замолчала. Алина не настаивала. Она просто сидела рядом, сжимая мою ладонь, и ждала.

Когда я немного пришла в себя, мы вернулись в аудиторию. Семинар уже кончился. Студенты расходились, бросая на меня любопытные взгляды. Вадима не было.

На моём столе лежала записка:

«Приходи после пар в кабинет 403. Не бойся. Я не причиню тебе вреда. В.»

Я сжала бумажку в кулак.

— Не ходи, — сказала Алина, прочитав. — Он тебя запугивает.

— Нет. — Я покачала головой. — Он хочет объясниться. И я хочу его выслушать.

— Я пойду с тобой.

— Нет. Он не тронет меня. Я… я видела кое-что. И теперь мне нужно узнать правду.

Алина долго смотрела на меня, потом вздохнула.

— Если через час тебя не будет, я вызову полицию.

— Договорились.

В кабинет 403 я вошла без стука. Вадим сидел за столом, положив голову на сложенные руки. Он не поднялся, когда я закрыла дверь.

— Садись, — сказал он глухо.

Я села на стул напротив. Расстояние — метр. Не три.

— Ты знаешь, что я видела? — спросила я.

— Догадываюсь. — Он поднял голову. Его глаза были красными — не золотыми, не волчьими, а просто красными от бессонницы. Или от слёз. — Ты видела лес. Волков. Меня.

— Да.

— И ещё ты слышала, как я кричу «не трогай её».

Я кивнула.

Вадим вздохнул, откинулся на спинку стула.

— Это было десять лет назад. Я был моложе, глупее. Работал в охране границ — мы, оборотни, защищаем свои территории от чужаков. Однажды стая изгнанников напала на поселение, где жила… одна девушка. Она была похожа на тебя. Перевёртыш. Я поклялся её защищать. Но не смог.

— Она умерла?

— Её убили. На моих глазах. А я… я не смог даже заступиться.

Он замолчал. Я ждала.

— После этого я дал себе слово: если встречу другого перевёртыша, не подпущу его близко. Не привяжусь. Не повторю ошибок.

— И поэтому ты держал меня на расстоянии.

— Да. И поэтому я такой… придирчивый. Я хотел, чтобы ты сама осознала свою сущность. Чтобы научилась контролировать её без моей помощи. Потому что если я начну тебя учить, я… привяжусь. А привязанность — это слабость. А слабость — это смерть.

Я смотрела на него и не узнавала. Это был не тот ледяной, высокомерный преподаватель, который ставил неуды и приказывал не подходить. Это был живой человек — уставший, напуганный, одинокий.

— Та девушка, — спросила я. — Её звали как?

— Ирина. — Он произнёс это имя как молитву.

— Ты её любил?

Вадим не ответил. Но его молчание было громче любых слов.

Я встала.

— Руслан — тот парень из парка — сказал, что ты хочешь меня убить. Это правда?

Вадим поднял на меня глаза. В них мелькнуло удивление, потом боль.

— Руслан — изгнанник. Он врёт. Я не хочу тебя убивать. Я хочу тебя спасти. От него. От его стаи. От тебя самой.

— Тогда скажи правду. Всю.

Он помолчал. Потом встал, подошёл к окну, повернулся ко мне спиной.

— Ты — перевёртыш. Таких, как ты, осталось единицы. Твоя сущность просыпается, и когда это произойдёт, ты будешь невероятно сильна. Но если ты не научишься контролировать свою силу, она тебя уничтожит. И не только тебя. Всех, кто окажется рядом.

— И ты можешь научить меня?

— Могу. Но это потребует… близости. Не физической. Эмоциональной. Я должен буду быть рядом с тобой, касаться тебя, помогать переходить грани. И я боюсь, что не выдержу. Что моя собственная сущность проснётся и…

— И что?

— И я сделаю тебе больно, — прошептал он.

Я подошла к нему. Нарушила его трёхметровую зону. Подошла так близко, что почувствовала его запах — не леса и не крови, а скорее свежего хлеба и дождя. Человеческий запах.

— Вадим, — сказала я, положив руку ему на плечо. — Я не Ирина. Я другая. И я не боюсь тебя.

Он резко обернулся. Его глаза снова вспыхнули золотом, но на этот раз я не испугалась. Я смотрела в это золото и не отводила взгляда.

— Бойся, — сказал он хрипло. — Я опасен.

— Я тоже, — ответила я.

Он выдохнул. Шумно, дрожаще. И сделал шаг назад, освобождаясь от моей руки.

— Сегодня ты устроила скандал на весь поток. Декан уже звонил мне. Спрашивал, не нужна ли мне помощь. Я сказал, что ты просто нервный срыв.

— Спасибо.

— Не за что. Но больше так не делай. Если ты сорвёшься при всех, это могут заметить… не те люди.

— Какие не те?

— Те, кто охотится на перевёртышей. Руслан — один из них, но не главный. Есть те, кто похуже.

Он вернулся к столу, сел, взял ручку.

— Эссе я зачту. И больше мы к нему не вернёмся. На этой неделе у нас новая тема: «Символизм страха в визуальном искусстве». Подготовьте презентации.

Он снова стал преподавателем. Холодным, деловым, недосягаемым. Но я уже видела трещину в его доспехах. И знала, что не успокоюсь, пока не разгляжу всё, что под ними.

— До свидания, Вадим Андреевич, — сказала я и вышла.

В коридоре меня ждала Алина. Она вцепилась в мою руку.

— Ну? Что он сказал?

— Сказал, что я спятила. И что зачтёт эссе.

— Только эссе? — Алина нахмурилась. — А то, что ты крикнула про лапы? Он не объяснил?

— Объяснил. Сказал, что я перепутала слова на нервной почве.

Алина не поверила, но не стала спорить.

Мы вышли из университета. На улице моросил дождь. Я подняла лицо к небу, и холодные капли упали на щёки.

— Вика, — сказала Алина. — Ты правда в порядке?

— Правда, — ответила я. — Впервые за долгое время.

Потому что теперь я знала. Он не враг. Он такой же потерянный, как я. И возможно, вместе мы сможем выбраться из тьмы.

Или сгореть в ней.

Ночью я снова видела сны. Но на этот раз не леса и не волков. Я видела Вадима. Он стоял на коленях посреди поляны, сжимая в руках серебряный кинжал. Его лицо было залито кровью, но глаза — золотые, яркие — смотрели на меня.

— Убей меня, — просил он. — Убей, пока я не убил тебя.

Я подошла к нему. В моей руке тоже был кинжал — тяжёлый, холодный, с рукоятью из чёрного дерева. Я занесла его, чтобы ударить…

И проснулась.

Моя рука сжимала подушку. Ногти впились в ткань, порвали её. Я сидела в темноте, тяжело дыша, и не понимала, кто я — жертва или палач.

В голове крутились его слова: «Я боюсь, что не выдержу. Что моя собственная сущность проснётся и сделает тебе больно».

Что, если он прав? Что, если мы оба — опасность друг для друга? Что, если наше сближение разрушит нас обоих?

Я закрыла глаза и попыталась уснуть. Но сон не шёл.

Только царапины на стене — новые, свежие — напоминали мне, что я уже не та, кем была месяц назад. Я меняюсь. И кто знает, во что превращусь, когда в следующий раз коснусь его руки.

На следующий день в группе было шумно.

Слух о том, как я «наехала на Фролова», разлетелся по всему потоку. Ко мне подходили незнакомые студенты, жали руку, говорили «ты крутая». Кто-то сочувствовал, кто-то осуждал. Лена Королькова обозвала меня истеричкой, Дима Шац — героиней.

Алина носила меня на руках буквально.

— Ты первая, кто сказал ему правду в лицо! — твердила она. — Я всегда знала, что в тебе есть огонь!

— Да какой огонь, — отмахивалась я. — Обычный нервный срыв.

— Ничего не срыв. Ты его раскусила. И теперь он тебя боится.

— С чего ты взяла?

— А ты видела его лицо, когда ты выбежала? Он побелел как стена. У него руки тряслись. Я такого никогда не видела.

Я промолчала. Потому что знала: он бледнел не от страха перед скандалом. А от того, что я увидела его видение. Его память. Его слабость.

Я вторглась в его прошлое так же, как он вторгался в мои страхи. И это напугало его больше, чем любой публичный скандал.

Вечером я сидела в комнате, смотрела на визитку Руслана и думала. Кто из них говорит правду? Кому верить?

Один говорит: «Я хочу тебя спасти». Другой: «Я хочу тебя защитить». Но оба что-то скрывают.

Я взяла телефон и набрала номер Руслана. Трубку сняли после второго гудка.

— Я передумала, — сказала я. — Я хочу знать всё. И я хочу научиться контролировать себя.

— Приходи завтра в парк. В восемь, — сказал Руслан.

— Договорились.

Я сбросила звонок и посмотрела на дверь. Алина ещё не вернулась.

Завтра я сделаю шаг в темноту. С человеком, который обещает мне свет. Или с тем, кто заведёт меня в ещё более глубокую тьму?

Я не знала. Но выбора не было.

Вызов к декану пришёл на следующий день после семинара.

Я сидела на паре по истории искусств, когда в аудиторию вошла секретарь — сухая женщина в строгом костюме, с лицом, не выражающим ничего. Она прошелестела между рядами, остановилась возле меня и произнесла голосом, не терпящим возражений:

— Денисова Виктория, вас просят пройти в деканат. Немедленно.

Алина, сидевшая рядом, схватила меня за руку.

— Я с тобой.

— Не надо, — ответила я, хотя сердце ухнуло в пятки. — Сама справлюсь.

— Вика…

— Всё будет хорошо.

Я поднялась, собрала вещи и под взглядами всей группы вышла из аудитории. За спиной слышался шёпот — любопытный, злорадный, сочувствующий. Сплетни о том, как я наорала на Фролова, уже облетели весь университет. Теперь все ждали развязки.

Деканат находился на втором этаже главного корпуса. Я шла по коридору, стараясь держать спину прямо, но внутри всё дрожало. Что меня ждёт? Выговор? Отчисление? Или хуже — встреча с Вадимом, который нажаловался на меня начальству?

Я вспомнила его лицо после того, как я выкрикнула «убери свои лапы». Бледное, растерянное, почти испуганное. Но страх быстро прошёл, сменившись маской ледяного спокойствия. Он умел надевать эту маску — как доспехи.

Дверь деканата была приоткрыта. Я постучала.

— Войдите.

Голос декана — мужской, басовитый, с лёгкой хрипотцой. Я вошла и замерла на пороге.

Кабинет декана выглядел как среднестатистическое начальственное логово: тяжёлая мебель из карельской берёзы, портрет ректора на стене, стеллажи с папками. За столом сидел декан Сазонов — мужчина лет пятидесяти с благодушным лицом и хитрыми глазами. А рядом с ним, в кресле для посетителей, сидел Вадим Фролов.

Он не смотрел на меня. Сидел, положив ногу на ногу, и листал какой-то документ. Белая рубашка, тёмные брюки, волосы зачёсаны назад. Безупречный, невозмутимый, чужой.

— Проходи, Виктория, — сказал декан, указывая на свободный стул. — Садись.

Я села. Молча, сжав руки в замок.

— Вызвали мы тебя по серьёзному поводу, — начал Сазонов, потирая переносицу. — Поступила жалоба от преподавателя… — он покосился на Вадима, но тот не поднял глаз. — Впрочем, сначала хочу услышать твою версию. Что произошло на семинаре?

Я глубоко вздохнула. Сейчас или никогда.

— Вадим Андреевич заставлял меня переписывать эссе трижды, хотя я сдала его в срок. На семинаре он начал зачитывать мою работу вслух, унижая меня перед группой. Я не выдержала и высказала ему, что он предвзят.

— И выкрикнула «убери свои лапы», — добавил декан, не скрывая иронии. — Оригинальное выражение. Откуда оно?

Я замялась. Сказать правду? Что я увидела видение? Что он показался мне волком?

— Я была в стрессе, — выдавила я. — Он схватил меня за запястье, и я испугалась.

— Схватил? — Декан перевёл взгляд на Вадима. — Вадим Андреевич?

Вадим наконец поднял голову. Его взгляд скользнул по мне — холодный, пустой — и остановился на декане.

— Я взял студентку за руку, чтобы вывести из аудитории для беседы. Это стандартная практика. Силу не применял.

— Она говорит иначе.

— У неё нервный срыв. — Вадим произнёс это так спокойно, словно речь шла о погоде. — Виктория Денисова в последнее время испытывает серьёзные эмоциональные нагрузки. Я как её преподаватель заметил это и пытался помочь индивидуальными консультациями. К сожалению, мои усилия привели к обратному эффекту.

Я смотрела на него, раскрыв рот. Он что, оправдывает меня? Он, который сам на меня жаловался?

— То есть вы не пишете заявление? — уточнил декан.

— Ни в коем случае. — Вадим покачал головой. — Я считаю, что дисциплинарное взыскание будет чрезмерным. Студентка нуждается не в наказании, а в помощи. Я прошу не наказывать её.

Декан Сазонов удивлённо поднял брови. Кажется, он ожидал другого.

— Ты слышишь, Виктория? Преподаватель просит за тебя. Хотя ты его публично оскорбила.

— Я не оскорбляла, — прошептала я.

— «Убери свои лапы» — это не оскорбление? — усмехнулся декан. — Ладно, бог с тобой. Вадим Андреевич — человек широкой души. Я объявляю тебе выговор устно, без занесения в личное дело. В следующий раз держи язык за зубами. А ты, — он повернулся к Вадиму, — может быть, поменьше индивидуальных консультаций? Не все студенты их правильно понимают.

Вадим кивнул, не меняя выражения лица.

— Хорошо. Я пересмотрю подход.

— Свободны, — сказал декан, махнув рукой.

Я встала. Вадим тоже поднялся. Он вышел первым, я — следом. В коридоре я догнала его и схватила за рукав.

— Зачем вы это сделали?

Он остановился, но не обернулся.

— Что именно?

— Оправдали меня. Вы же сами написали жалобу!

— Я не писал жалобу, — тихо сказал Вадим. — Декан вызвал меня для разбирательства после того, как ему нажаловались другие преподаватели. Я пришёл, чтобы защитить вас.

— Защитить? — Я задохнулась от возмущения. — Вы меня всё это время унижали, придирались, заставляли переписывать эссе, а теперь приходите и изображаете заступника? Лицемер!

Он резко обернулся. В его глазах мелькнуло золото — всего на секунду, но я успела заметить.

— Если бы я не пришёл, вас бы отчислили, — сказал он ледяным тоном. — Или перевели на платное отделение. Ваши родители не потянули бы плату, и вы бы вылетели из университета. Это вы называете лицемерием?

Я открыла рот, но не нашла, что ответить.

— Вы не знаете, как работает система, Виктория, — продолжил он, понизив голос. — Я — единственный, кто может вас здесь защитить. Не потому что я добрый. Потому что вы нужны мне… живой.

Он развернулся и ушёл, оставив меня в коридоре одну.

Я стояла, сжимая кулаки, и чувствовала, как внутри закипает злость. Он опять играет со мной. То враг, то защитник. То холодный, то почти заботливый. Я не понимала его мотивов. И это бесило больше всего.

Я вышла из деканата в сквер перед университетом, села на скамейку и уставилась в землю. Голова шла кругом. Вадим — не чудовище? Или чудовище, которое притворяется человеком? Руслан говорит, что он убийца. А сам Вадим говорит, что Руслан врёт. Кому верить?

— Можно присесть?

Я подняла голову. Передо мной стояла девушка — невысокая, худая, с пепельными волосами, собранными в низкий хвост. На ней была бесформенная кардиган и длинная юбка, а на шее — странный кулон в виде волчьей головы. Я сразу узнала её. Это была библиотекарь из спецфонда — та самая, что выдала мне книги неделю назад.

— Присаживайтесь, — сказала я, хотя не была уверена, что хочу общения.

Девушка села рядом, положив на колени потрёпанную книгу в кожаном переплёте.

— Меня зовут Лика, — представилась она. — Я работаю в библиотеке. Мы с вами виделись.

— Помню, — кивнула я. — Спасибо за книги.

— Не за что. — Лика помолчала, потом сказала: — Я видела, как вы вышли из деканата. И видела Фролова. Знаете, я здесь работаю уже три года. И многое видела.

— Что именно? — Я насторожилась.

— Вадим Андреевич не такой, как другие преподаватели. — Лика говорила тихо, почти шёпотом, косясь по сторонам. — Вы заметили, как он двигается? Как смотрит? Как иногда его глаза… меняют цвет?

У меня перехватило дыхание.

— Вы тоже это заметили?

— Я много чего заметила. — Она покрепче сжала книгу. — И я хочу вас предупредить. Не злите Фролова. Вы не знаете, как он сдерживается.

— Что значит «сдерживается»?

Лика наклонилась ближе. Я почувствовала её запах — странный, нечеловеческий. Что-то среднее между мятой и звериной шерстью.

— Он оборотень, — прошептала она. — Чистокровный. Из древней стаи. Такие, как он, рождаются раз в сто лет. Они сильнее обычных оборотней, но их проклятие — они не всегда могут контролировать свою сущность. Особенно когда злятся. Или когда рядом тот, кто их притягивает.

Я сглотнула.

— Что значит «тот, кто притягивает»?

Лика посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде было что-то древнее, усталое, почти материнское.

— Вы не знаете, кто вы, Виктория? — спросила она. — Вы — перевёртыш. Ваша сущность спит, но Фролов её чувствует. Как и вы чувствуете его. Вы притягиваете друг друга, как магниты. И это опасно. Если вы рассердите его, он может потерять контроль. А когда чистокровный оборотень теряет контроль, люди умирают.

— Вы поэтому работаете в библиотеке? — спросила я. — Вы тоже… не человек?

Лика печально улыбнулась.

— Я — полукровка. Моя мать была человеком, отец — оборотнем. Я не умею превращаться, но чувствую запахи и вижу сущности. Фролов позволил мне работать здесь, потому что я предупреждаю таких, как вы.

— Предупреждаете о чём?

— О том, что он опасен не по своей воле. Что его злость — это защита. Что если он отталкивает вас, то только потому, что боится причинить боль. — Лика встала. — Не злите его, Виктория. Пожалуйста. Ради вас обеих.

Она ушла так же тихо, как появилась, оставив на скамейке цветок — белую астру. Я взяла её, поднесла к носу. Цветок пах полынью и ещё чем-то диким.

«Не зли Фролова. Ты не знаешь, как он сдерживается».

Я сидела, сжимая астру, и думала. Лика сказала, что он боится причинить боль. Руслан сказал, что он хочет меня убить. Кто из них прав? Или оба правы по-своему?

Может, он действительно хочет меня убить. Но не потому что он злой, а потому что боится, что не сможет себя контролировать. Что его сущность возьмёт верх, и он сделает то, о чём пожалеет.

В таком случае он заслуживает не ненависти, а сочувствия.

Но как сочувствовать человеку, который мучил тебя неделями? Который заставлял тебя сомневаться в себе?

Я не знала. И решила, что единственный способ понять — провести собственное расследование.

Вернувшись в общежитие, я заперлась в комнате. Алина была на паре, так что я могла спокойно подумать. Я открыла ноутбук и начала искать.

Что я знаю о Вадиме Фролове? Ассистент кафедры биологии. Специализация — аномальная психология. Возраст — около тридцати. Живёт в университетском общежитии для преподавателей. Никто не видел его семью, друзей, знакомых. Никто не знает его прошлого.

Я забила его имя в поиск. Ничего. Ни соцсетей, ни публикаций, ни упоминаний в новостях. Как будто он появился из ниоткуда три года назад и начал преподавать.

Странно. Очень странно.

Потом я забила «оборотни в университете», «чистокровные оборотни признаки», «перевёртыши». Нашла несколько форумов, где обсуждались городские легенды. Кто-то писал про «волков в погонах», кто-то про «тайное общество ликантропов». Но всё это было похоже на фантастику.

Одна ссылка привлекла моё внимание. Статья на малоизвестном сайте, датированная пятью годами назад: «Университет имени Ворошилова: кузница оборотней?». Автор утверждал, что в нашем университете существует тайная программа по адаптации магических существ. Преподаватели-оборотни помогают студентам-оборотням скрывать свою сущность. А несколько человек из администрации знают правду и покрывают их.

Я прочитала статью несколько раз. В ней упоминались имена — ни одного знакомого. Но была фраза: «Главный хранитель университета — не преподаватель и не учёный. Он — страж. Его задача — уничтожать тех, кто угрожает равновесию».

Главный хранитель. Вадим говорил про хранителей. Руслан тоже. Может, Фролов и есть тот самый страж?

Я закрыла ноутбук и откинулась на спинку стула.

Если он страж, его работа — уничтожать угрозы. А я — угроза. Перевёртыш, который не может себя контролировать. Значит, рано или поздно он должен меня убить.

Но тогда почему он защищал меня у декана? Почему просил не наказывать? Почему не отчислил, а оставил в университете, где я могу в любой момент сорваться?

Потому что он хочет сам меня контролировать. Следить. Управлять.

Или потому что он не может меня убить. Потому что я нужна ему живой.

Живой… для чего?

На следующее утро я решила действовать.

Я встала рано, пока Алина ещё спала, оделась и пошла в университет. Не на пары — они начинались в десять. А в библиотеку. Мне нужно было поговорить с Ликой наедине.

Библиотека только открывалась. Света было мало, пахло пылью и старыми страницами. Я нашла Лику в спецфонде — она разбирала книги у дальнего стеллажа.

— Лика, — позвала я. — Можно поговорить?

Она обернулась, не удивлённая.

— Я знала, что вы придёте. Хотите узнать больше о Фролове?

— Да. И о себе.

Лика кивнула, жестом приглашая сесть на старый диван у стены. Сама опустилась в кресло напротив.

— Что вы хотите знать?

— Всё. Кто он на самом деле? Почему он здесь? Что ему от меня нужно?

Лика помолчала, поглаживая переплёт книги на коленях.

— Вадим Фролов — чистокровный оборотень из стаи Серых. Эта стая — одна из древнейших в России. Они живут в лесах под Петербургом, но несколько лет назад произошёл раскол. Часть стаи захотела открыться людям, другая — остаться в тени. Фролов был в числе тех, кто выступал за открытость. Его изгнали.

— Изгнали?

— Да. Он потерял семью, дом, статус. Приехал в наш город, устроился в университет. Здесь он нашёл новую цель — защищать таких, как вы. Перевёртышей.

— Защищать или уничтожать?

— И то, и другое. — Лика вздохнула. — Видите ли, перевёртыш, который не может себя контролировать, опасен для всех. Он может убить десятки людей во время своего первого превращения. Поэтому хранители — такие, как Фролов — обычно уничтожают их до того, как они проснутся.

— А если перевёртыш может научиться контролировать себя?

— Тогда он становится союзником. Сильным, ценным. Фролов пытается дать вам шанс. Он хочет научить вас, но боится, что не справится. Что его собственная сущность возьмёт верх, и он причинит вам боль.

Я сжала кулаки.

— Тогда почему он не отдаст меня другому хранителю? Тому, кто сможет меня научить без риска?

— Потому что, — Лика посмотрела мне прямо в глаза, — он к вам привязался. Не хочет признавать, но привязался. Ваш запах, ваша энергия, ваши страхи — всё это притягивает его как магнита. Если он отдаст вас другому, то потеряет рассудок. А если оставит себе — рискует сойти с ума от желания.

— Какого желания?

Лика не ответила. Но её молчание было красноречивее слов.

Я встала.

— Спасибо, Лика. Вы мне очень помогли.

— Будьте осторожны, Виктория. — Она тоже поднялась. — Фролов не монстр. Но он и не святой. Если вы нажмёте на нужные рычаги, он может сломаться. А сломанный оборотень хуже любого монстра.

Я кивнула и вышла из библиотеки, унося с собой больше вопросов, чем ответов.

В ближайшие дни я продолжила расследование.

Я выяснила, где находится архив университета — в подвале старого корпуса, куда пускали только по спецразрешению. Я прокралась туда после занятий, когда архивариус ушёл на обед. В пыльных стеллажах хранились личные дела преподавателей, старые приказы, отчёты.

Я нашла дело Фролова. Оно было тонким, почти пустым. Паспортные данные, диплом о высшем образовании (МГУ, биологический факультет), трудовая книжка. И больше ничего. Ни рекомендаций, ни предыдущих мест работы, ни аттестационных листов.

Создавалось впечатление, что он появился здесь три года назад из пустоты.

Я сфотографировала все страницы на телефон и положила дело на место.

Потом я нашла в интернете старые новости о происшествиях в нашем городе. Несколько лет назад, незадолго до появления Фролова, в районе университета произошла серия загадочных смертей. Трое мужчин были найдены мёртвыми в парке с рваными ранами, похожими на укусы крупных животных. Официальная версия — нападение бродячих собак. Но собаки не оставляют таких следов. И не убивают с такой жестокостью.

Я сопоставила даты. Первое убийство случилось за месяц до того, как Вадим устроился в университет.

Совпадение? Или он кого-то преследовал? Или его самого преследовали?

Чем больше я узнавала, тем меньше понимала.

В пятницу вечером я решилась на отчаянный шаг.

Я снова пошла в преподавательское крыло. Не к двери Вадима — к соседним апартаментам, где, по словам Лики, жили другие преподаватели-оборотни. Их было трое: доцент Смородинский, профессор Карпова и завкафедрой Гордеев.

Я постучала в дверь апартаментов № 1. Открыл высокий худой мужчина с орлиным носом и глубоко посаженными глазами. Я узнала его — это был доцент Смородинский с кафедры биофизики.

— Вы студентка? — спросил он, подозрительно оглядывая меня. — Что вам нужно? Уже поздно.

— Мне нужна информация о Вадиме Фролове, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Вы знакомы с ним?

Смородинский усмехнулся.

— Весь универ знаком с Фроловым. Странный тип. Замкнутый. Ни с кем не общается.

— Он оборотень, правда?

Лицо Смородинского изменилось. На секунду в его глазах вспыхнул золотой огонь, такой же, как у Вадима.

— Кто вы такая? — спросил он, понизив голос.

— Виктория Денисова. Я думаю, я тоже… не совсем человек.

Он долго смотрел на меня. Потом открыл дверь шире.

— Заходи. И закрой за собой.

Я вошла.

Апартаменты Смородинского отличались от кабинета Вадима. Здесь было светло, уютно, пахло кофе и печеньем. На стенах висели фотографии лесов и гор, на полках — книги по биологии и эзотерике.

— Садись, — он указал на диван. — Рассказывай.

Я рассказала всё. Про сны, про царапины на стенах, про видение во время семинара, про Руслана и Лику. Смородинский слушал не перебивая, иногда кивал, иногда хмурился.

Когда я закончила, он откинулся на спинку кресла.

— Ты действительно перевёртыш, — сказал он. — И, судя по твоим симптомам, пробуждение близко. Месяц, может, два. А потом ты превратишься в первый раз.

— И что тогда? — прошептала я.

— Не знаю. Может, ты справишься. Может, нет. Фролов — хороший хранитель, но он не учитель. Он не умеет передавать знания. Только защищать и уничтожать.

— А вы умеете?

Смородинский усмехнулся.

— Я — старый пёс. Меня изгнали из стаи за то, что я женился на человеке. Я не умею превращаться. Моя сущность умерла много лет назад. Но я знаю теорию. И могу научить тебя контролировать сны.

— Сны?

— Именно. Первые превращения происходят во сне. Если ты научишься управлять своей волчьей сущностью в снах, то и наяву сможешь контролировать её.

— И вы научите?

— Научу. Но не бесплатно. — Он прищурился. — Ты поможешь мне узнать, что задумал Фролов. Почему он так заботится о тебе. Возможно, у него есть скрытый мотив.

— Какой?

— Не знаю. Но старый хранитель не станет рисковать своей карьерой ради случайной студентки. Значит, ты для него не случайная.

Я задумалась. Риск? Да. Но если Смородинский может помочь мне научиться контролировать себя, это стоит риска.

— Согласна, — сказала я. — Но только если вы не принесёте вреда Вадиму.

— Обещаю, — кивнул Смородинский, но в его глазах я увидела нечто, что мне не понравилось.

Из апартаментов Смородинского я вышла поздно вечером. В коридоре было темно, только аварийное освещение. Я почти дошла до лестницы, когда услышала шаги.

— Опять ты.

Голос Вадима. Я замерла.

Он вышел из тени — в чёрной футболке, джинсах, без обуви. Волосы растрёпаны, глаза горят золотом в полумраке.

— Я знаю, что ты была у Смородинского, — сказал он. — Зачем?

— Хочу научиться контролировать себя, — ответила я, не отводя взгляда. — А ты меня не учишь. Только отталкиваешь.

— Потому что я не умею учить, — выдохнул он. — Я умею только убивать. И если я начну тебя учить, я… возьму над тобой контроль. И тогда тебе конец.

— Ты не убил меня до сих пор. Значит, не убьёшь и потом.

— Не будь так уверена. — Он сделал шаг ко мне. — Смородинский — хитрый старик. Он не так безобиден, как кажется. Не доверяй ему.

— А кому мне доверять? Тебе? Ты врёшь мне, скрываешь правду, держишь на расстоянии.

— Я врал, чтобы защитить тебя.

— От кого?

— От всех. От Руслана, от его стаи, от Смородинского, от самой себя. — Он провёл рукой по лицу, и я увидела, как дрожат его пальцы. — Виктория, ты не представляешь, что я пережил десять лет назад. Я не хочу повторять это снова.

— Тогда перестань играть в молчанку. — Я подошла к нему вплотную. — Скажи мне правду. Всю. Или я пойду к Руслану и приму его помощь. Хотя бы он не скрывает, что он хищник.

Глаза Вадима вспыхнули ярче. Он схватил меня за плечи — не больно, но крепко.

— Если ты пойдёшь к Руслану, он убьёт тебя. Не сразу. Сначала будет пытать, выведывать твою силу, а потом убьёт. Я знаю его. Я был с ним в одной стае.

— Тогда докажи, что ты лучше. Научи меня. — Я посмотрела ему в глаза, не мигая. — Или признайся, что ты меня боишься.

Он замер. Его пальцы сжались сильнее, потом разжались.

— Боюсь, — прошептал он. — Боюсь до смерти.

Он отпустил меня, отступил на шаг, повернулся и ушёл в темноту. Я осталась стоять, чувствуя, как колотится сердце.

Он боится меня. Боится, что не сможет себя контролировать. Боится, что причинит мне боль.

Или боится, что я причиню боль ему?

Я не знала. Но была уверена в одном: расследование продолжается. И рано или поздно я узнаю правду. Даже если эта правда разобьёт мне сердце.

Вернувшись в общежитие, я застала Алину в истерике.

— Где ты была? Я обыскалась! Звонила раз двадцать!

— Прости, телефон разрядился, — соврала я. — Гуляла в парке.

— В парке? В одиннадцать вечера? Ты с ума сошла? Там опасно!

— Со мной всё в порядке.

Алина уставилась на меня.

— Вика, ты меня пугаешь. Что с тобой происходит? Ты сама не своя. То скандал с Фроловым, то пропадаешь по вечерам, то с каким-то Русланом встречаешься в парке — я видела ваши фото в сторис у одногруппницы, она случайно сняла. Кто это? Твой новый парень?

— Нет. — Я села на кровать. — Это… старый знакомый.

— Алина недоверчиво посмотрела на меня.

— Ты врёшь. Я знаю тебя десять лет. Ты всегда врёшь, когда хочешь что-то скрыть.

Я посмотрела на неё. Может, пришло время рассказать? Хотя бы часть правды?

— Алин, если я скажу тебе кое-что, ты не подумаешь, что я сумасшедшая?

— После того, что я видела в последние недели, я поверю во что угодно.

Я глубоко вздохнула.

— Фролов — не человек. Он оборотень. И я… я тоже не совсем человек.

Алина молчала минуту. Потом медленно села рядом.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно.

— И поэтому ты царапаешь стены по ночам?

Я кивнула.

— И поэтому он так странно на тебя смотрит?

— Да.

— И поэтому ты крикнула «убери свои лапы»?

— Я увидела видение. Он воевал с волками. Кто-то хотел его убить.

Алина обняла меня. Крепко, по-настоящему.

— Я ничего не понимаю в оборотнях, — сказала она. — Но я понимаю, что ты моя подруга. И что бы ни случилось, я буду рядом.

— Даже если я превращусь в волка?

— Даже если ты превратишься в дракона, — засмеялась Алина сквозь слёзы. — Только предупреждай заранее, чтобы я спрятала свои печеньки.

Я обняла её в ответ. Впервые за долгое время мне стало легче. Я не одна. У меня есть Алина, которая верит мне. И Вадим, который боится меня. И Руслан, который хочет спасти.

И Лика, и Смородинский, и все эти странные, опасные, нечеловеческие существа, которые внезапно стали частью моей жизни.

Что бы ни случилось дальше, я не сдамся. Я узнаю правду.

Даже если эта правда окажется страшнее любых кошмаров.

После разговора с Алиной мне стало легче. Не намного — но хотя бы не пришлось больше врать лучшей подруге. Алина, конечно, отнеслась к моему признанию с изрядной долей скепсиса. Она не сказала «ты сошла с ума», но её округлившиеся глаза и поджатые губы говорили сами за себя.

— Ты уверена? — спросила она в сотый раз, когда мы сидели в комнате и пили чай. — Ну, насчёт оборотней. Может, тебе это показалось?

— Я видела его глаза, Алин. Они горели золотом. Не в переносном смысле — буквально. Как фары.

— Может, линзы?

— Лицо? У него клыки.

— Ну, бывают люди с длинными клыками.

— А рык? — Я повысила голос. — Я слышала рык за его дверью. Не собачий. Волчий. Низкий, гортанный, от которого у меня по коже мороз побежал.

Алина замолчала, грызя печенье.

— Допустим, он оборотень. Ну и что? Мало ли людей с татуировками и странными хобби? Может, он просто фанат ролевых игр.

— Он преподаватель, а не фанат.

— Преподаватели тоже бывают фанатами.

Я отставила кружку и посмотрела на неё в упор.

— А как объяснить мои царапины на стене? Мои сны, в которых я бегу по лесу на четырёх лапах? Моё обоняние, которое обострилось до того, что я различаю запах твоего шампуня за три метра?

Алина поёжилась.

— Ты меня пугаешь.

— Я себя пугаю. — Я вздохнула. — Поэтому мне нужно узнать больше. Если я пойму, что со мной происходит, возможно, смогу это контролировать.

— И как ты собираешься узнавать?

— Интернет. — Я открыла ноутбук. — Где же ещё?

Я набрала в поиске: «оборотни реальность признаки», «ликантроп симптомы», «как распознать оборотня». Страница за страницей заполнялись бредом — теории заговора, любительские форумы, блоги уфологов. Но я упорно продолжала поиски, отсеивая мусор.

И наконец наткнулась на жемчужину.

Форум назывался «Скрытые ликаны». Он был защищён паролем, но для просмотра первых сообщений пароль не требовался. Я зашла на главную страницу и увидела шапку, написанную крупными красными буквами:

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ФОРУМ ТЕХ, КТО ЗНАЕТ ПРАВДУ. БУДЬ ОСТОРОЖЕН. ЗА ТОБОЙ МОГУТ СЛЕДИТЬ».

Я усмехнулась. Паранойя чистой воды. Но всё же продолжила читать.

Форум был разбит на разделы: «Признаки», «История», «Охота», «Спасение». Я открыла раздел «Признаки» и затаила дыхание.

«Как распознать оборотня в человеке? Вот основные признаки:

1. Обострённое обоняние. Оборотни чувствуют запахи за десятки метров. Они могут отличить страх от гнева, ложь от правды — по запаху.

2. Быстрая регенерация. Порезы и царапины заживают за часы, серьёзные раны — за сутки.

3. Избегание серебра. Серебро для оборотней — яд. Оно вызывает ожоги, слабость, боль. Оборотни никогда не носят серебряных украшений и стараются не касаться серебряных предметов.

4. Золотые глаза в момент гнева или возбуждения. Зрачки расширяются, радужка приобретает жёлто-золотой оттенок.

5. Сверхчеловеческая сила и скорость. Оборотень способен поднять автомобиль, догнать поезд, выбить дверь ногой.

6. Любовь к сырому мясу. Это не обязательный признак, но многие предпочитают стейки с кровью.

7. Активность в полнолуние. В эти ночи оборотни либо теряют контроль, либо запираются дома.»

Я перечитала список несколько раз.

Обострённое обоняние? Вадим говорил: «Я чую ложь за версту». И чувствовал мой страх, адреналин. Да.

Быстрая регенерация? На его груди и руках я видела шрамы. Но они были старыми. Свежих не было. Может, потому что они заживают быстро?

Избегание серебра? Я не замечала, носит ли он серебро. Но его серьга в левом ухе — кажется, она из тёмного металла, не блестит. Сталь? Титан? Не серебро точно.

Золотые глаза? Я видела их дважды. В коридоре год назад и в кабинете, когда он злился.

Сверхчеловеческая сила? Он схватил меня за запястье, и я не могла вырваться. А потом, когда я оттолкнула его, он пошатнулся — но я была в ярости, и сила была нечеловеческой. А его хватка? Он мог бы сломать мне руку одним движением. Но не сломал.

Любовь к сырому мясу? В столовой я видела его с обедом — кажется, там была курица. Обычная курица.

Активность в полнолуние? Я не следила за фазами луны.

Значит, не все признаки совпадают. Но достаточно, чтобы быть уверенной.

Я пролистала дальше. На форуме были и другие полезные темы: «Как защитить себя от оборотня», «Что делать, если вы укушены», «Серебряные пули и другие способы». В одной из тем я прочитала:

«Оборотни боятся не только серебра, но и чеснока? Чушь. Чеснок не действует. Это вампирский миф. Оборотней отпугивает только серебро и огонь. И ещё — запах волчьего яда, но это редкая гадость.»

Так. Чеснок не работает. Серебро — да. Огонь — тоже. Я запомнила.

В другой теме обсуждались способы разоблачения:

«Лучший способ — заставить оборотня коснуться серебра. Если на коже появится ожог — он оборотень. Можно также проследить за ним в полнолуние. Если он исчезает на ночь или запирается в подвале — почти наверняка он.»

Я задумалась. Заставить Вадима коснуться серебра? Где взять серебро? У меня есть старая цепочка от бабушки — тонкая, неуклюжая. Но если она вызовет ожог, я получу доказательство.

Но что, если он не оборотень? Что, если я ошибаюсь? Тогда цепочка просто упадёт на пол, и я буду выглядеть дурой.

Нет. Не буду рисковать. Есть другие способы.

Я закрыла ноутбук и посмотрела в окно. За стеклом сгущались сумерки. Луна, жёлтая и низкая, висела над крышами общежития.

Полнолуние? Я сверилась с календарём на телефоне. Через три дня.

Если Вадим оборотень, то в полнолуние он должен либо запереться, либо маскироваться, либо…

Либо я увижу то, что изменит всё.

Я решила: буду наблюдать.

В следующие два дня я превратилась в тень.

Я следила за Вадимом после пар. Не открыто — я держалась на расстоянии, пряталась за углами, использовала зеркала в коридорах. Это было сложно, почти унизительно, но я упорно продолжала.

В первый день я выяснила его расписание. В понедельник — лекции у нас и у третьего курса дизайна. Во вторник — семинары у первого курса живописи. В среду — научная работа. После занятий он шёл в кабинет 403 или в лабораторию на третьем этаже.

Во второй день я проследила, как он идёт в столовую. Он взял комплексный обед: суп, гречка с котлетой, компот. Котлета была, кажется, куриной. Никакого сырого мяса. Он ел медленно, без аппетита, постоянно оглядываясь.

Я сидела в другом конце столовой, натянув капюшон, и делала вид, что читаю книгу.

В какой-то момент он поднял голову и посмотрел прямо на меня. Я отвлеклась на секунду — возможно, наша с ним встреча взглядами. Он усмехнулся, покачал головой и вернулся к еде.

Меня пробрала дрожь. Он знает, что я слежу. И позволяет этому быть.

Или проверяет меня?

К вечеру второго дня я уже знала, как он ходит (плавно, беззвучно), как дышит (глубоко, ровно), как иногда останавливается и принюхивается, как зверь.

Я знала, что он носит с собой маленький флакон — спрей от насекомых? Или что-то другое? И что он никогда не закуривает, хотя другие преподаватели курят в перерывах.

Я знала, что он проверяет все двери, когда выходит из корпуса — дёргает ручки, убеждается, что закрыто. Параноик.

Или оборотень, который боится, что кто-то войдёт в его кабинет и увидит то, чего не должен видеть.

На вторую ночь я не спала. Сидела у окна, смотрела на луну и думала. Через день полнолуние. Что я увижу? Что сделаю?

И главное — не поставлю ли я себя под удар?

В среду случилось то, чего я ждала.

У Вадима закончились пары в два часа дня. Я знала, что по средам он идёт в лабораторию на третьем этаже и работает там до вечера. Я ждала у выхода из учебного корпуса, спрятавшись за колонной.

В четыре часа он вышел. Не в лабораторию — на улицу. Он быстро шёл, почти бежал, в сторону парка за университетом.

Я пошла следом.

Парк был почти пустым в этот час. Студенты разошлись, рабочие ещё не вышли на вечернюю уборку. Деревья стояли голые, редкие вороны каркали на ветках. Вадим свернул на аллею, ведущую в глубину парка, к старому фонтану.

— Отстань от меня, — прошипел он, не оборачиваясь.

Я замерла. Он знал, что я иду.

— Я не…

— Я чувствую твой запах за сто метров. Прекрати слежку.

Я вышла из-за дерева. Вадим стоял ко мне спиной, сжав кулаки.

— Я хочу знать правду, — сказала я. — Ты обещал рассказать, но всё тянешь.

— Не здесь, не сейчас. — Он оглянулся через плечо. — Возвращайся в общежитие. Темнеет.

— Почему ты боишься темноты? Ты же оборотень! Темнота — твоя стихия!

Он резко обернулся. Его глаза ещё были человеческими — серыми, усталыми, — но в них горела злость.

— Ты ничего не понимаешь, — процедил он. — Темнота нужна не мне. Темнота нужна тем, кто охотится на меня. На нас.

— Кто охотится?

Он не успел ответить. Из-за поворота выскочила девушка — растрёпанная, в разорванной куртке, с перекошенным от страха лицом. Она бежала прямо на нас, спотыкаясь.

— Помогите! — закричала она. — Пожалуйста, помогите!

За ней, через несколько секунд, показались двое мужчин. Они шли неторопливо, с явным намерением догнать и, судя по всему, сделать что-то нехорошее.

Вадим напрягся.

— Студентка? — спросил он, глядя на меня.

— Не знаю, — ответила я. — Кажется, нет.

Девушка добежала до нас и упала на колени, хватая ртом воздух. Я подхватила её, помогла встать.

— Что случилось? — спросила я.

— Они… они приставали… требовали деньги… потом начали хватать…

Она всхлипнула. Я подняла глаза на мужчин. Их было двое: один высокий, лысый, в кожаной куртке; второй — низкий, коренастый, с золотым зубом. Оба пьяные, судя по шаткой походке и запаху перегара.

— Эй, девки, — крикнул лысый. — Отдайте шлюшку. Она нам должна.

— Ничего она вам не должна, — сказала я, стараясь звучать твёрдо, хотя сердце колотилось где-то в горле.

— Заткнись, пигалица. Не лезь не в своё дело.

Коренастый шагнул вперёд, протягивая руку к девушке. Вадим перехватил его запястье.

— Убирайтесь, — сказал он тихо. — И вы, и ваши проблемы.

— А ты кто такой? — Лысый вытащил из-за пояса нож. — Тебя не звали.

Вадим отпустил руку коренастого и сделал шаг назад. Его лицо было спокойным, почти равнодушным. Но я заметила, как побелели его костяшки, как сузились зрачки.

— Последний раз: уходите.

— Или что? — Лысый помахал ножом. — У тебя есть оружие? Нет. А у меня есть.

Коренастый зашёл сбоку. Я сжала руку девушки — её звали, кажется, Женя — и потянула её назад, подальше от линии атаки.

Вадим вздохнул. Глубоко, протяжно. И вдруг его плечи расслабились, голова опустилась, а руки повисли вдоль тела.

Я видела это состояние — он как будто сдавался. Но я ошиблась.

Он не сдавался. Он отпускал контроль.

В следующую секунду случилось то, что я буду помнить всю жизнь.

Вадим рванул вперёд с такой скоростью, что я не успела моргнуть. Его кулак врезался в солнечное сплетение лысого, и тот согнулся пополам, выронив нож. Коренастый попытался ударить сбоку, но Вадим увернулся, перехватил его руку и вывернул её с хрустом.

— А-а-а! — заорал мужчина.

Вадим не остановился. Он схватил его за шиворот, поднял над землёй — одной рукой! — и швырнул в кусты. Лысый, который всё ещё пытался отдышаться, получил удар ногой в грудь и отлетел на три метра.

Всё заняло не больше десяти секунд.

Двое взрослых мужчин лежали на земле, корчились от боли и не могли подняться. Вадим стоял над ними, тяжело дыша, его глаза горели золотом.

Он повернулся ко мне, и я отшатнулась.

— Не бойся, — сказал он хрипло. — Я не тронул их насмерть. Только отключил на время.

— Ты… — у меня перехватило дыхание. — Ты сломал ему руку?

— Вывихнул. Через два часа пройдёт.

Он вытер руку о джинсы и посмотрел на девушку.

— Вы в порядке?

— Д-да, — прошептала Женя. — Спасибо.

— Уходите отсюда. И не ходите по парку одной в сумерках.

Девушка кивнула, бросила благодарный взгляд на меня и убежала.

Мы остались вдвоём с Вадимом. И с двумя поверженными хулиганами, которые уже начинали приходить в себя.

— Теперь ты мне веришь? — спросил он, не глядя на меня.

— В то, что ты оборотень? Да.

— В то, что я не хочу тебе зла?

— Не уверена.

Он усмехнулся.

— Это правильно. Никогда никому не верь на слово.

Он развернулся и пошёл в сторону университета. Я — за ним.

— Вадим, постой!

Он не остановился.

— Ты не можешь просто уйти! Я видела, что ты сделал. Ты швырнул человека одной рукой! Это нечеловеческая сила!

— Я уже говорил тебе: я не человек.

— Докажи! Дай мне доказательство!

Он остановился. Медленно повернулся.

— Какое доказательство ты хочешь? Чтобы я показал тебе полную трансформацию? Чтобы я выл на луну? Это не кино, Виктория. В реальной жизни оборотни не превращаются по заказу. Это болезненно, долго и — главное — незаконно.

— Незаконно?

— У нас есть свои законы. Скрытность — главный. Если человек узнаёт о нас, он может либо стать нашим союзником, либо… — он замолчал.

— Либо что? Умрёт?

— Либо его память стирают. Гипноз, наркотики, несчастный случай. Не хочу вдаваться в подробности.

Я сглотнула.

— И что будет со мной?

— Ты — особый случай. Ты сама не человек. Поэтому я не могу тебя убить или заставить забыть. Могу только надеяться, что ты не сделаешь глупость.

— Какую глупость?

— Например, не расскажешь о нас на форумах. Или не попытаешься шантажировать.

Я промолчала. Потому что именно это и задумала.

Он, кажется, прочитал мои мысли.

— Не делай этого, Виктория, — тихо сказал он. — Ради тебя же.

— А ради оценки?

— Что?

— Ради того, чтобы ты изменил оценку по эссе. Поставил зачёт.

Он уставился на меня как на сумасшедшую.

— Ты хочешь шантажировать меня успеваемостью?

— Ты сам говорил — эссе не зачтено. А я написала правду. Самую настоящую правду. Ты потребовал — я дала. Но зачёт не поставил. Это нечестно.

— Жизнь нечестна, — отрезал он.

— Я знаю. Поэтому я хочу, чтобы ты был честен хотя бы раз. Поставь зачёт, и я никому не расскажу, что ты оборотень. И что избил тех двоих. И что с тобой вообще происходит.

Он долго смотрел на меня. Потом покачал головой.

— Ты дура.

— Может быть. Но докажи, что я ошибаюсь.

Он подошёл ко мне вплотную. На секунду мне показалось, что он ударит меня. Но он только посмотрел в глаза.

— Зачёт, — сказал он. — Я поставлю зачёт. Но не из-за шантажа. А потому что ты заслужила его. Твоё эссе — лучшее, что я читал в этом году на тему иррациональных страхов. Но я не мог поставить зачёт, потому что… боялся, что ты сойдёшь с ума от правды.

— Я не сошла.

— Ещё нет. — Он отступил. — Завтра на паре объявлю. А теперь уходи. И прекрати следить за мной. Это опасно.

— Для кого — для меня или для тебя?

Он не ответил. Развернулся и ушёл в темноту, оставив меня стоять посреди аллеи с дрожащими коленями и бешено бьющимся сердцем.

Я сделала это. У меня есть доказательства. И я заставила его изменить оценку.

Но почему вместо триумфа я чувствую только пустоту?

Вернувшись в общежитие, я застала Алину за рисованием. Она сидела за столом, уткнувшись в планшет, и пальцем выводила какие-то линии.

— Пришла? — спросила она, не поднимая головы. — А я уже хотела вызывать полицию.

— Всё нормально, — сказала я, падая на кровать. — Я была в парке.

— Снова? Вика, ты точно себя не бережёшь.

— Я видела Фролова.

Алина отложила планшет.

— И?

— На него напали двое хулиганов. Точнее, они напали на девушку, а он заступился.

— Он что, герой?

— Он избил их. Одной рукой. Швырнул человека в кусты, как тряпичную куклу.

Алина присвистнула.

— Силён.

— Это убедительное доказательство. — Я села. — Я решила его шантажировать.

— Что?! — Алина подскочила. — Ты с ума сошла! Шантажировать оборотня! Он же тебя загрызёт!

— Он не загрызёт. Он зависит от моего молчания. Я сказала, что если он поставит зачёт по эссе, я никому не расскажу о нём.

— И что он?

— Согласился. Завтра на паре объявит.

Алина села рядом, обняла меня.

— Вика, ты играешь с огнём. Он может передумать. Или сделать вид, что согласился, а потом…

— Потом что? Убьёт меня? Не убьёт. Ему что-то нужно от меня. Что-то важное. Поэтому он терпит мои выходки.

— Может, ты ему нравишься?

— Ты серьёзно? — Я посмотрела на неё.

— А почему нет? Красивый, сильный, загадочный. Почему бы ему не заинтересоваться студенткой?

— Потому что он преподаватель. И потому что он оборотень. И потому что я для него — угроза.

— Или наоборот.

Я не ответила. В её словах была доля правды, неприятная и пугающая.

На следующий день на паре Вадим объявил, что моё эссе зачтено.

— Денисова, — сказал он, не глядя на меня. — Ваша работа признана лучшей в потоке. Зачёт.

По аудитории прокатился шёпот. Алина сжала мою руку под партой. Я сидела, стараясь не показывать облегчения, но внутри всё пело.

— Остальные, — продолжил Вадим, — сдадут переписанные эссе в пятницу. За исключением Петрова и Корольковой — им я ставлю незачёт автоматом, за плагиат.

Лена Королькова возмущённо вскрикнула.

— Какой плагиат? Я честно написала!

— Вы скопировали три абзаца из статьи Захаровой «Аномалии восприятия». Это дословное копирование, без ссылки на источник.

Лена покраснела и замолчала. Я смотрела на Вадима, пытаясь понять, что у него на уме. Он вёл себя как обычно — холодно, отстранённо, профессионально. Никакого намёка на вчерашнее.

После пары я задержалась в аудитории.

— Вадим Андреевич, можно спросить?

Он поднял голову от журнала.

— Да.

— Почему вы не сказали про вчерашнее? Про тех хулиганов?

— Потому что это не касается учёбы.

— Но вы их избили. Тяжёлые травмы. Полиция могла бы…

— Полиция ничего не нашла. Я стёр следы.

— Какие следы?

— Не важно. — Он закрыл журнал. — Ты добилась зачёта. Теперь иди и не тревожь меня.

— Я не…

— Денисова, ты меня слышишь? Я сказал — иди.

Я бы поспорила, но в его голосе прозвучало нечто такое, что заставило меня подчиниться.

Вечером я снова сидела за ноутбуком. Открыла форум «Скрытые ликаны» и нашла раздел «Охота». Прочитала несколько тем:

«Как выследить оборотня в городе?»

«Серебряные пули: где взять и как использовать»

«Мой опыт борьбы с ликаном»

Авторы писали страшные вещи. Кто-то утверждал, что убил трёх оборотней серебряным ножом. Кто-то — что потерял всю семью в схватке с ними. Кто-то просто боялся и искал союзников.

Я не узнала никого из участников форума. Но меня поразила одна деталь: все они писали про оборотней без намёка на сомнение. Для них это была реальность. Не миф, не суеверие — суровая правда жизни.

Значит, таких, как Вадим, много. И такие, как я, — тоже не одиночки.

Я решила написать сообщение на форум. Ник: «Новичок_СПб». Текст:

«Здравствуйте. Я думаю, что я — перевёртыш или что-то вроде того. У меня обострилось обоняние, я царапаю стены по ночам. Что мне делать? Как понять, кто я? К кому обратиться за помощью? Спасибо.»

Отправила. Через минуту пришло уведомление: «Ваше сообщение будет опубликовано после модерации».

Я закрыла ноутбук и легла спать. Сны в эту ночь были беспокойными — снова лес, снова волки, снова Вадим, стоящий на коленях с серебряным кинжалом в руке.

Но на этот раз он подошёл ко мне и прошептал:

— Прости. Я не хотел.

А потом занёс кинжал, чтобы ударить.

Я проснулась в холодном поту, сжимая простыню.

Ногти опять были в побелке. На стене — четыре свежие царапины.

Утром я решила продолжить расследование. Теперь у меня были доказательства, но их было недостаточно. Я хотела понять, что такое «скрытые ликаны», как они живут, как общаются.

Я вернулась на форум. Моё сообщение ещё не опубликовали, но в разделе «Признаки» я нашла новую тему:

«Как отличить перевёртыша от обычного оборотня?»

«Перевёртыши рождаются людьми и обретают сущность со временем. Обычные оборотни — рождаются уже волками в человеческом теле. Перевёртыши сильнее, опаснее, но дольше учатся контролю. Уничтожать перевёртыша сложно, потому что его энергия рассредоточена. Лучший способ — заставить его принять свою природу и объединиться с ним.»

Объединиться? В каком смысле?

Я пролистала дальше.

«Ритуал объединения — древняя практика. Оборотень и перевёртыш становятся парой. Это даёт обоим невероятную силу, но налагает связь на всю жизнь. Они делят мысли, чувства, боль. Если один умирает, другой тоже умирает или сходит с ума.»

Пара. Он говорил о паре. Вадим? Хочет объединиться со мной?

Я вспомнила его слова: «Если я начну тебя учить, я привяжусь. А привязанность — это слабость». Может, он боится не привязанности, а связи. Неразрывной связи, которая сделает его уязвимым.

Или наоборот — хочет этой связи, но не может себе в этом признаться.

Я закрыла ноутбук и посмотрела на телефон. На экране — сообщение от неизвестного номера.

«Виктория, это Руслан. Ты в опасности. Фролов готовит ритуал. Не верь ему. Приходи сегодня в парк в шесть.»

Я сжала телефон. Руслан предупреждает. Вадим молчит. Кому верить?

Я решила пойти. Но не одна. Я взяла с собой Алину.

— Я пойду с тобой, — сказала она без колебаний. — Если этот твой Руслан окажется монстром, вместе ему будет сложнее.

— Ты не боишься?

— Боюсь. Но не брошу тебя.

Мы оделись и вышли из общежития в сумерки.

В парке у фонтана нас ждал Руслан. Он стоял с сигаретой, но не курил — просто держал в руке, глядя на дым.

— Ты привела подругу, — заметил он, щурясь. — Зря.

— Алина мне доверяет. Я доверяю ей. Говори при ней.

Руслан пожал плечами.

— Как хочешь. — Он потушил сигарету. — Фролов готовит тебя к ритуалу объединения. Это когда оборотень и перевёртыш связывают свои судьбы. Вы будете вместе навсегда. Но он не сказал тебе главного.

— Какого?

— После ритуала ты потеряешь свои человеческие эмоции. Станешь почти волком. Ты будешь подчиняться ему, потому что он — сильнейший. Ты превратишься в его рабыню.

— Врёшь, — сказала Алина.

— Не вру. — Руслан посмотрел на неё. — Я видел это. Мою подругу — ту самую перевёртыша — хотели объединить с вожаком. Она отказалась. Они убили её. Фролов знает об этом. Он был там.

Я выдохнула.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что я хочу тебя спасти. У тебя есть выбор. Ты можешь уйти. Я помогу тебе скрыться. Мы найдём место, где ты научишься контролировать себя без ритуала.

— А что будет с Вадимом?

— Ему плевать на тебя. Ты для него — инструмент. Средство получить власть.

Я смотрела на Руслана, пытаясь понять, врёт он или говорит правду. Его лицо было серьёзным, почти печальным. Но в глазах — тень. Такая же, как у Вадима.

— Мне нужно подумать, — сказала я.

— Не тяни. Времени мало. Полнолуние через два дня. Если Фролов проведёт ритуал в полнолуние, сила будет максимальной. Ты не сможешь отказаться.

Руслан протянул мне флешку.

— Здесь всё, что ты должна знать. Документы, записи, доказательства. Посмотри. И реши.

Я взяла флешку, не дотрагиваясь до его пальцев.

— Спасибо.

— Не благодари. Я делаю это не ради тебя. А ради тех, кто погиб из-за подобных ритуалов.

Он ушёл. Алина обняла меня.

— Вика, это какой-то кошмар.

— Это реальность, — сказала я. — Моя новая реальность.

Мы вернулись в общежитие. Я вставила флешку в компьютер.

На ней были документы, фотографии, видео. Я открыла первое видео — и увидела Вадима. Молодого, почти мальчишку, стоящего на коленях перед седым стариком.

— Клянусь, — говорил Вадим. — Я буду хранить тайны стаи. Я буду защищать своих. Я буду уничтожать врагов.

Старик коснулся его плеча.

— Встань, хранитель.

Я закрыла видео. Сердце колотилось.

Хранитель. Вадим — хранитель. Он уничтожает врагов.

А я — враг? Или союзник?

Я не знала.

Но знала одно: завтра я встречусь с ним и потребую ответов.

И больше никаких полуправд.

Флешка с документами лежала на столе, как бомба замедленного действия.

Я смотрела на неё уже час, перебирая в голове увиденное. Видео, на котором молодой Вадим клянётся в верности стае. Фотографии каких-то символов, ритуальных рисунков, старых книг. Тексты на древнем языке, который я не понимала, но который вызывал дрожь. И главное — аудиофайл с голосом Руслана, который объяснял, что ритуал объединения превращает перевёртыша в раба.

«Фролов использует тебя, — говорил Руслан на записи. — Его стая требует от него результата. Если он не подчинит тебя, его убьют. Ты для него — пропуск к власти. Не верь его нежности. Это маскировка».

Я переслушала запись три раза, потом выключила. Алина сидела рядом, сжимая мою руку.

— Вика, может, ну его? — предложила она. — Брось университет, уедем в другой город. Я с родителями поговорю, они помогут.

— Не могу. — Я покачала головой. — Во-первых, родители не потянут. Во-вторых, если я сбегу, он найдёт меня. Оборотни чуют запах за сотни километров, так пишут на форуме.

— Тогда что ты собираешься делать?

Я посмотрела на флешку.

— Шантажировать его. По-настоящему. Не зачёт — автомат по всему курсу. И чтобы он отстал от меня навсегда.

— А если он не согласится?

— Тогда я покажу эти видео декану. Или в полицию. Или в интернет.

Алина побледнела.

— Ты понимаешь, что он может тебя убить?

— Не убьёт. Я нужна ему живой. Для ритуала.

— Это ты так думаешь. А вдруг он решит, что мёртвая ты безопаснее, чем живая и болтливая?

Я не ответила. Потому что в её словах была правда.

Но я уже приняла решение.

Сегодня вечером я пойду к нему в кабинет. С флешкой. С доказательствами. И потребую, чтобы он оставил меня в покое.

Или я разрушу его жизнь.

В кабинет 403 я пришла в девять вечера.

Университет уже опустел. Коридоры тонули в полумраке, только аварийные лампы отбрасывали тусклые жёлтые круги на пол. Мои шаги гулко разносились в тишине, и каждый звук казался мне оглушительным.

Я не взяла с собой Алину. Сказала ей ждать в общежитии и, если через два часа не вернусь, вызывать полицию. Она пыталась спорить, но я была непреклонна.

— Это мой бой, — сказала я. — Только я и он.

— Глупо, — ответила Алина. — Но я тебя понимаю.

Теперь я стояла перед дверью с табличкой «Ст. преп. Фролов В.А.». Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Я сжала в кулаке флешку — маленькую, почти незаметную — и постучала.

— Войдите, — раздалось изнутри. Голос Вадима звучал устало, без удивления. Он ждал меня. Знал, что я приду.

Я открыла дверь и вошла.

Кабинет был погружён в полумрак. Горела только настольная лампа под зелёным абажуром, отбрасывая свет на стол, заваленный бумагами. Вадим сидел в кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на меня усталыми глазами. Без рубашки — только майка, открывающая руки со шрамами. Волосы растрёпаны, на лице — тени.

— Поздно для визитов, Денисова, — сказал он. — Что на этот раз?

Я закрыла за собой дверь. Осталась стоять у порога, не решаясь подойти ближе.

— Я знаю про ритуал, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Про объединение. Про то, что я стану твоей рабыней.

Вадим не изменился в лице. Только бровь приподнялась.

— Откуда?

— Не важно. Важно, что я знаю. И у меня есть доказательства. Видео, где ты клянёшься стае. Фотографии. Записи.

Я подняла руку с флешкой.

— Если ты не поставишь мне автомат по всему курсу и не отстанешь от меня навсегда, я всё это обнародую. Декану. Полиции. Всем.

Тишина. Вадим не двигался. Только смотрел на меня — пристально, тяжело, как будто пытался заглянуть в душу.

— Ты думаешь, это меня остановит? — спросил он наконец.

— Думаю, тебе есть что терять. Карьеру, свободу, жизнь.

— Жизнь? — Он усмехнулся, невесело. — Моя жизнь кончилась десять лет назад, Виктория. Всё, что осталось — это долг. И я его выполню.

— Какой долг? Убить меня? Или превратить в рабыню?

Он встал. Медленно, плавно, как зверь перед прыжком. Я инстинктивно отступила на шаг, упёршись спиной в дверь.

— Ты не представляешь, что делаешь, — произнёс он, и его голос стал ниже, хриплее. — Твой запах... зачем ты меня дразнишь?

Я замерла.

— Что ты сказал?

— Я сказал — зачем ты меня дразнишь? — Он шагнул ко мне. — Ты приходишь сюда поздно вечером, когда весь универ спит. Ты приносишь запах страха и возбуждения. Ты шантажируешь меня, зная, что я не могу причинить тебе вред. Ты играешь с огнём, маленькая глупая девочка.

— Я не играю, — выдохнула я. — Я защищаюсь.

— Защищаешься? Шантажом? Угрозами? — Он подошёл вплотную. Я чувствовала жар его тела, слышала его дыхание — тяжёлое, прерывистое. — Ты даже не понимаешь, насколько ты опасна. Для меня. Для себя. Для всех.

Он протянул руку и щёлкнул замком на двери — изнутри. Повернул ключ.

— Что ты делаешь? — прошептала я.

— Запираю дверь, — ответил он. — Чтобы ты не выбежала, когда увидишь то, что сейчас увидишь.

Он поднял голову, и я увидела его глаза.

Золотые.

Яркие, горящие, как два маленьких солнца. Они светились в полумраке кабинета, отбрасывая жёлтые блики на стены. Я никогда не видела их такими — не просто золотистыми, а буквально светящимися. Как фары.

— Ты... — начала я и не смогла продолжать.

— Я — то, что ты думаешь, — сказал он. — Оборотень. Чистокровный. Хранитель. И сейчас, когда ты стоишь так близко, когда я чувствую твой запах, твой страх, твою кровь, бьющую в висках... я с трудом себя контролирую.

Он подошёл ещё ближе. Я вжалась в дверь, чувствуя холод металла.

— Не подходи, — прошептала я.

— Ты сама пришла, — ответил он. — Сама закрыла дверь. Сама начала эту игру.

Он наклонился к моему лицу. Я чувствовала его дыхание на своей щеке — горячее, с металлическим привкусом. И запах — лес, кровь, озон.

— Ты не представляешь, что делаешь, — повторил он, почти рыча. — Твой запах... он сводит меня с ума. Не провоцируй меня, Виктория. Пожалуйста.

Его глаза горели. Я смотрела в них и не могла отвести взгляда. Внутри меня что-то шевелилось — тёплое, тёмное, опасное. Что-то, что откликалось на его зов.

— Я... я не хотела, — выдохнула я. — Я просто хотела, чтобы ты отстал.

— Не могу отстать. — Он провёл рукой по своим волосам, и я увидела, как дрожат его пальцы. — Ты для меня — как наркотик. Чем дольше ты рядом, тем сложнее мне держать себя в узде. Если ты не веришь мне — верь хотя бы этому: я стараюсь тебя защитить. От себя в первую очередь.

Он сделал шаг назад, потом ещё один. Отвернулся, встал у окна, спиной ко мне.

— Уходи, — сказал он глухо. — Уходи, пока я не передумал.

Я стояла, не в силах двинуться. Ноги не слушались.

— Уходи, Виктория, — повторил он. — И завтра в шесть вечера приходи. Ко мне. Не в кабинет — в апартаменты. Я всё объясню. И научу тебя контролировать твою сущность. Если ты, конечно, ещё хочешь научиться.

— А если нет? — еле слышно спросила я.

— Тогда беги. Прямо сейчас. Уезжай из города, меняй имя, не оставляй следов. Потому что если ты останешься и не научишься контролировать себя — ты умрёшь. Или превратишься в монстра.

Он повернулся. Глаза уже не горели — они были серыми, усталыми, почти мертвыми.

— Выбирай.

Я выдохнула. Разжала пальцы, и флешка упала на пол.

— Я приду, — сказала я. — Завтра в шесть.

И выбежала из кабинета, не оглядываясь.

По дороге в общежитие я плакала.

Не от страха — от бессилия. Я думала, что сильная. Что смогу шантажировать его, заставить подчиниться. А вместо этого едва не довела себя до того, что он потерял контроль. Если бы он не отошёл, не отвернулся...

Я видела его глаза. Горящие, безумные, голодные. Он действительно с трудом себя контролировал. И если бы я нажала ещё чуть-чуть, если бы сказала ещё одно слово...

Что бы он сделал? Убил? Или... объединил?

Я не знала. И боялась думать.

В общежитии меня ждала Алина. Она сидела на кровати, сжимая в руке телефон.

— Вика! — Она вскочила. — Что случилось? Ты плачешь? Он тебя тронул?

— Нет, — я вытерла слёзы. — Не тронул. Но мог.

— Что значит — мог?

Я рассказала всё. Про флешку, про запирание двери, про золотые глаза, про его слова. Алина слушала, не перебивая, и её лицо становилось всё бледнее.

— Ты пойдёшь к нему завтра? — спросила она.

— Да.

— Одна?

— Да.

— Это безумие, — она обняла меня. — Но я тебя не отговариваю. Потому что если он прав, и ты действительно можешь научиться контролировать себя... может, это твой единственный шанс.

— А если он врёт? Если это ловушка?

— Тогда, — Алина вздохнула, — я буду звонить в полицию. Или в экзорцисты. Или ещё кому.

Я невесело усмехнулась.

— Спасибо, Алин.

— Не за что.

Мы легли спать, но я долго не могла уснуть. Всё думала о его глазах. О его голосе. О его словах: «Ты для меня как наркотик».

Что, если это правда? Что, если я действительно действую на него так, что он теряет контроль? И что, если то же самое происходит со мной?

Потому что, когда он подошёл ко мне вплотную, когда его дыхание коснулось моей щеки... я не хотела отстраняться. Я хотела, чтобы он приблизился ещё. Чтобы коснулся. Чтобы...

Я зажмурилась и перевернулась на другой бок.

Нет. Нельзя. Он опасен. Он не человек. Он хочет превратить меня в рабыню.

Но голос внутри шептал: «А что, если это не рабство? Что, если это свобода?»

Я не знала. И боялась узнать.

На следующий день я почти не спала.

Всю ночь ворочалась, переживая сцену в кабинете снова и снова. Его глаза, его голос, его пальцы, которые дрожали, когда он проводил по волосам.

Под утро я провалилась в забытьё, но сны были беспокойными. Лес, луна, волки — и он, стоящий посреди поляны с серебряным ножом в руке. Он смотрел на меня, и его глаза горели золотом. Но на этот раз он не угрожал. Он звал.

«Иди ко мне, — говорил он беззвучно. — Не бойся. Я не причиню тебе вреда».

Я сделала шаг. Потом ещё. Я протянула руку, и он взял её. Его пальцы были горячими, шершавыми, сильными.

«Ты моя, — сказал он. — Теперь навсегда».

Я проснулась в холодном поту, сжимая простыню.

На стене — свежие царапины. Не четыре — шесть. Глубокие, злые.

Я посмотрела на свои ногти. Под ними — побелка и немного крови. Моей собственной.

Я человек. Я человек. Я человек.

Но голос внутри шептал: «Ты больше не человек. И никогда им не была».

День тянулся бесконечно.

Пары шли одна за другой, но я почти не слушала. Сидела на задней парте, смотрела в окно на серое осеннее небо и думала о шести вечера.

Алина сидела рядом, сжимала мою руку, иногда шептала: «Держись».

Около трёх часов я получила сообщение от Вадима:

«Не опаздывай. Апартаменты № 2, четвёртый этаж, старое крыло. Стучи три раза».

Я прочитала сообщение пять раз, потом удалила.

В пять я вышла из общежития. Надела чёрную толстовку, джинсы, кеды. Волосы собрала в тугой пучок. Никаких украшений — особенно серебра. Старую бабушкину цепочку я оставила в комнате, завернув в тряпку.

На всякий случай.

В пять сорок я была у дверей старого корпуса. Входная дверь была открыта — видимо, для меня. Я вошла в полумрак, поднялась на четвёртый этаж.

Коридор преподавательских апартаментов был пуст. Лампы горели вполнакала, отбрасывая длинные тени на стены. Я прошла мимо двери Смородинского (оттуда доносилась тихая музыка — классика), мимо апартаментов № 3 (там было тихо) и остановилась у двери № 2.

На табличке: «Фролов В.А.».

Я подняла руку и постучала три раза.

Дверь открылась сразу, словно он ждал меня за порогом.

Вадим стоял на пороге. Он был одет в чёрную водолазку и тёмные джинсы, босиком, волосы влажные — видимо, только что из душа. От него пахло мылом, хвоей и ещё чем-то незнакомым — диким, звериным.

— Заходи, — сказал он и отступил, пропуская меня.

Я вошла.

Апартаменты Вадима оказались не похожи на обычную преподавательскую квартиру. Это была одна большая комната, разделённая на зоны: гостиная с диваном и креслами, кухня-уголок, спальня за ширмой. Вместо обычных обоев — стены из тёмного дерева, на полу — толстый ковёр. На окнах — плотные шторы, почти чёрные, не пропускающие свет.

Пахло здесь так же, как в кабинете: книгами, пылью, и тем самым диким запахом, который я уже начинала узнавать.

— Садись, — Вадим указал на диван.

Я села. Он опустился в кресло напротив, положив руки на колени.

— Я не буду извиняться за вчерашнее, — начал он. — Ты сама спровоцировала меня. Но я обещал объяснить — и объясню.

— Давай, — сказала я, стараясь не показывать, как дрожат мои руки.

— Ты — перевёртыш. Об этом ты уже знаешь. Твоя сущность просыпается. Скоро — может, через неделю, может, через месяц — ты впервые превратишься. Это будет больно. Страшно. И если ты не будешь готова, ты можешь причинить вред себе или другим.

— И ты можешь меня подготовить?

— Могу. Но для этого ты должна мне доверять. Полностью. Без оговорок.

— А если не доверяю?

— Тогда, как я уже сказал, беги.

Я помолчала.

— Руслан сказал, что ты хочешь провести со мной ритуал объединения. Что я стану твоей рабыней. Это правда?

Вадим закрыл глаза. На секунду его лицо исказилось — от боли? Ярости? Я не поняла.

— Руслан врёт, — сказал он, открывая глаза. — Ритуал объединения существует, но он не делает никого рабом. Он связывает две сущности — оборотня и перевёртыша — в одну. Мы становимся парой. Навсегда. Делим мысли, чувства, силу. Если один умирает, другой тоже умирает или сходит с ума.

— Это не звучит лучше.

— Это звучит как брак, — усмехнулся Вадим. — Вечный, нерушимый, магический брак. И я не хочу этого. Не с тобой. Не с кем-либо.

— Тогда зачем ты меня учишь?

— Потому что если ты превратишься без контроля, ты можешь умереть. Или, что хуже, убить кого-то. А я — хранитель. Моя обязанность — не допускать этого.

Он встал, прошёлся по комнате.

— Послушай, Виктория. Я не хороший человек. Я делал ужасные вещи. Я убивал. Но я никогда не причинял вреда тем, кого должен был защищать. Ты — под моей защитой. Пока я жив, с тобой ничего не случится.

— Даже от тебя?

Он остановился, посмотрел на меня.

— Даже от меня.

— А если ты потеряешь контроль? Вчера ты был близок к этому.

— Вчера... — Он провёл рукой по лицу. — Вчера был особый случай. Ты шантажировала меня. Ты пришла с запахом страха и... ещё кое-чего. Ты действовала мне на нервы. Но я выдержал. Я всегда выдерживаю.

— А если не выдержишь?

— Тогда, — он помолчал, — тогда тебе лучше меня убить.

Я сглотнула.

— Я не смогу тебя убить.

— Сможешь. Ты сильнее, чем думаешь.

Он вернулся в кресло.

— Итак, ты согласна учиться?

Я подумала. О побеге, об Алине, о родителях. О том, что если я не научусь контролировать себя, то превращусь в монстра. А если научусь — возможно, стану свободной.

— Согласна, — сказала я.

— Тогда начнём прямо сейчас. — Он встал, подошёл к ширме, отодвинул её. За ней оказалась не спальня, а небольшая комната без окон, с мягкими матами на полу.

— Что это? — спросила я.

— Место для тренировок. Здесь мы будем учить тебя переходить грани.

— Какие грани?

— Между человеком и зверем. Ты должна научиться вызывать свою сущность по желанию. И контролировать её.

— А если я не смогу?

— Сможешь. У тебя нет выбора.

Я встала с дивана и пошла за ним.

Комната для тренировок была небольшой, но просторной. Маты лежали на полу, стены были обиты чем-то мягким, чтобы не пораниться. В углу стоял столик с какими-то предметами — шкатулки, свечи, баночки с травами.

— Раздевайся, — сказал Вадим, закрывая дверь в комнату.

— Что?!

— Раздевайся. До нижнего белья. Одежда мешает трансформации.

Я уставилась на него.

— Ты шутишь?

— Нисколько. Я не буду на тебя смотреть. Отвернусь.

Он повернулся спиной. Я колебалась секунду, потом сняла толстовку, футболку, джинсы. Осталась в лифчике и трусах. Было холодно и очень страшно.

— Готова? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да.

— Ложись на мат.

Я легла. Он подошёл, сел рядом на колени, закрыл глаза.

— Закрой глаза. Дыши ровно. Слушай мой голос.

Я закрыла глаза. Вадим начал говорить — тихо, монотонно, как в трансе. Его голос проникал в мою голову, в кровь, в кости.

«Ты — земля. Ты — лес. Ты — луна. Твоё тело помнит то, что было до рождения. Твоя душа — это душа волчицы. Откройся ей. Не бойся. Она не враг. Она — ты».

По моему телу прошла дрожь. Тёплая волна поднялась от ног к голове, расслабляя мышцы, снимая напряжение.

«Чувствуешь? — спросил Вадим. — Это твоя сущность просыпается. Не сопротивляйся. Позволь ей дышать».

Я почувствовала. Что-то шевелилось внутри, тёплое, пушистое, злое. Оно царапалось изнутри, требуя выхода.

— Вадим, — прошептала я. — Мне страшно.

— Не бойся. Я рядом.

Он взял меня за руку. Его пальцы были горячими, и этот жар передался мне. Внутренний зверь успокоился, свернулся клубком.

— Открой глаза, — сказал Вадим.

Я открыла. В комнате было темно. Только его глаза светились золотом.

— Ты не превратилась, — сказал он. — Но ты почувствовала её?

— Да.

— Это первый шаг. Завтра повторим.

— Завтра? — я села. — Я должна приходить каждый день?

— Если хочешь успеть до полнолуния. У нас меньше двух недель.

Я кивнула. Он помог мне встать, отвернулся, пока я одевалась.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что. Это моя работа.

Он проводил меня до двери.

— Завтра в шесть, — сказал он. — Не опаздывай.

— Не опоздаю.

Я вышла в коридор. Сердце колотилось, но это был уже не страх.

Это было предвкушение.

Я шла по коридору к лестнице, когда из тени выступила Лика — библиотекарь-полукровка.

— Ты была у него, — сказала она. Не вопрос — утверждение.

— Да, — ответила я, не останавливаясь.

— Не доверяй ему, Виктория. Он красив, он силён, он говорит правильные слова. Но он — хранитель. А хранители убивают перевёртышей. Это их работа.

— Он сказал, что хочет меня защитить.

— Конечно, он так сказал. — Лика шла рядом. Я слышала её шёпот. — Но спроси себя: почему именно он? Почему не другой хранитель? Почему он так старается?

— Потому что он ко мне... неравнодушен.

— Да. Именно. — Лика остановилась. — Он неравнодушен. А неравнодушие для оборотня страшнее ненависти. Оно лишает контроля. А потеря контроля для хранителя — смерть и разрушение. Он будет делать всё, чтобы ты не досталась никому другому. Даже если для этого тебя придётся убить.

Я повернулась к ней.

— Чего ты хочешь? Запугать меня?

— Я хочу, чтобы ты была осторожна. — Лика вздохнула. — Я видела, как хранители убивают своих подопечных. Говорят, что это «акт милосердия». На самом деле — это страх. Страх потерять контроль. Страх привязаться.

— Вадим не такой.

— Все они такие, — прошептала Лика. — Все.

Она развернулась и ушла в темноту, оставив меня стоять на лестнице.

Я посмотрела на дверь апартаментов № 2. Свет под дверью погас.

Я не знала, кому верить. Вадиму, который учил меня не бояться себя. Руслану, который обещал спасение. Лике, которая предупреждала об опасности.

Я знала только одно: мой внутренний зверь проснулся. И он не хочет ждать.

Он хочет вырваться на свободу.

А я хочу — или боюсь? — что Вадим будет рядом, когда это случится.

На следующее утро я проснулась с ощущением, что мир перевернулся.

Вчерашнее занятие у Вадима — его голос, его руки, его золотые глаза, молитвенно закрытые, когда он шептал: «Ты — земля. Ты — лес. Ты — луна» — всё это казалось сном. Но моё тело помнило. Под кожей, в костях, в крови жило что-то тёплое, звериное, что откликалось на его слова.

Я села на кровати. Алина ещё спала. На стене — старые царапины, присыпанные зубной пастой. Новых не было. Впервые за много ночей я не проснулась от того, что мои ногти впиваются в стену.

Может, он действительно помог? Одно занятие — и уже результат?

Или это просто совпадение?

Я встряхнула головой. Сегодня вечером — новое занятие. Он сказал: «Завтра в шесть, не опаздывай». Я приду. И всё узнаю.

Но день преподнёс сюрприз.

Утром на почте я нашла письмо из деканата. Конверт с гербом университета, внутри — официальный бланк.

«Уважаемая Виктория Денисова! Приказом декана факультета дизайна вам назначено дополнительное индивидуальное занятие по курсу „Аномальная психология восприятия“ с преподавателем Фроловым В.А. Явка обязательна. Занятия будут проходить по понедельникам, средам и пятницам с 18:00 до 19:30 в ауд. 403. В случае пропуска без уважительной причины вы будете не допущены к зачёту».

Я перечитала письмо три раза. Обязательные занятия? Он что, официально закрепил мои визиты? Зачем? Чтобы я не могла отказаться? Или чтобы у него было оправдание перед деканатом?

Алина, проснувшись, прочитала письмо через моё плечо.

— Он что, тебя в рабство взял? — возмутилась она. — Принудительные занятия? Это законно?

— Если приказ декана — то да, — ответила я, хотя внутри всё кипело. — Он что-то задумал.

— Может, хочет быть ближе? — предположила Алина. — Чтобы ты не сбежала?

— Или чтобы иметь на меня больше влияния.

Я сложила письмо и убрала в сумку. Сегодня в шесть я выясню, что происходит.

В шесть вечера я стояла перед дверью кабинета 403. Постучала. Тишина. Постучала ещё раз.

— Войдите, — раздалось изнутри. Голос Вадима звучал ровно, безэмоционально.

Я вошла.

Кабинет выглядел иначе, чем обычно. Шторы были задёрнуты плотнее, лампа под зелёным абажуром горела ярко, выхватывая из полумрака стол и два стула. На столе лежали какие-то бумаги, папки, ноутбук. Вадим сидел за столом, одетый в строгий костюм — пиджак, рубашка, галстук. Как на приём к декану.

Я села на стул напротив.

— Ты получил письмо? — спросила я, кивнув на свой рюкзак. — Из деканата. Приказ о дополнительных занятиях.

— Я его инициировал, — спокойно ответил Вадим. — Так будет лучше для всех.

— Лучше для кого? Для тебя? Чтобы ты мог меня контролировать?

— Для тебя, Виктория. И для других студентов. И для меня.

— Не ври, — выпалила я. — Ты просто хочешь держать меня на коротком поводке. Чтобы я не рассказала о тебе.

Он покачал головой.

— Дело не в этом. Дело в том, что ты представляешь опасность. Для себя, для окружающих, для учебного процесса. Я не могу допустить, чтобы ты навредила кому-то, пока не научишься контролировать свою сущность.

— А если я откажусь от занятий? Если скажу декану, что не нуждаюсь в помощи?

— Тогда я вынужден буду доложить, что вы представляете угрозу. Вас отчислят. С волчьим билетом. Ни один вуз не примет вас с такой характеристикой.

Я замерла. Он угрожал мне? Открыто? После того, как вчера учил меня дышать и не бояться?

— Ты… ты не посмеешь, — прошептала я.

— Посмею, — он смотрел на меня безжалостно. — Потому что моя работа — защищать людей от таких, как ты. И если ты не будешь сотрудничать, я сделаю это так, как должен был сделать с самого начала.

— Убить?

— Изолировать. — Он поправил галстук. — Университет — идеальное место для изоляции. Здесь ты под контролем. Здесь я могу наблюдать за тобой. Здесь ты не причинишь вреда.

Я сжала кулаки под столом, чтобы не закричать.

— Ты лжёшь. Вчера ты был другим. Ты учил меня, помогал. А сегодня — угрожаешь? Что изменилось?

Вадим на секунду прикрыл глаза. Когда он открыл их, они были серыми, усталыми.

— Я вчера сделал ошибку. Я подпустил тебя слишком близко. Я почувствовал твой запах, твою энергию… — Он помолчал. — Я чуть не потерял контроль. Это не должно повториться.

— Так почему ты не откажешься от занятий? Почему не передашь меня другому преподавателю?

— Потому что я — единственный хранитель в этом университете. И моя обязанность — следить за всеми магическими студентами. Ты — одна из них.

И тут он сказал то, что перевернуло всё.

— Я — надзиратель. Мой долг — контролировать студентов с нечеловеческими способностями, чтобы они не раскрыли себя и не навредили людям. Ты — носитель редкой эмоциональной ауры. Такие, как ты, действуют на оборотней как наркотик. Мы теряем контроль, становимся агрессивными, опасными. Я был груб с тобой, потому что боялся потерять контроль. И сейчас требую: держись от меня подальше. Иначе я добьюсь твоего исключения.

Я смотрела на него, не веря своим ушам.

— Ты… ты серьёзно?

— Абсолютно.

— То есть все эти недели — твоя грубость, придирки, неуды — это была не педагогика, а самозащита?

— Можно и так сказать.

— А вчера? Когда ты учил меня дышать, когда держал за руку — это тоже была самозащита?

Он молчал.

— Ты привязался ко мне, — сказала я тихо. — Несмотря на все свои запреты. Привязался. И теперь боишься. Поэтому пытаешься оттолкнуть. Угрозами, холодностью, приказом из деканата.

— Ты ошибаешься, — отрезал он, но его голос дрогнул.

— Не ошибаюсь. Я чувствую. — Я положила руку на стол. — Твоя аура, твоя энергия — они меняются, когда ты рядом. Ты можешь врать словами, но не телом. Я вижу, как напрягаются твои плечи, когда я вхожу. Как сжимаются кулаки, когда я сажусь напротив. Как золото появляется в глазах, когда ты злишься — или когда хочешь приблизиться.

— Достаточно, — он встал. — Занятие окончено. Приходи в среду. И держись на расстоянии.

— Не приду, — сказала я, тоже вставая.

— Придёшь. Иначе исключение.

— Исключай. — Я схватила рюкзак. — Я не боюсь тебя, Вадим. И не боюсь твоих угроз. Ты нуждаешься во мне больше, чем я в тебе.

— С чего ты взяла?

— С того, что без меня твоя сущность сходит с ума. Ты сам сказал: мой запах — как наркотик. Если я уйду, ты не сможешь меня забыть. Будешь искать, страдать, терять контроль. А если останусь — у тебя появится шанс научиться контролировать себя. Не меня — себя.

Он смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.

— Ты опасна, — прошептал он.

— Как и ты, — ответила я.

Я вышла из кабинета, не оглядываясь. В коридоре меня душили слёзы. Не от обиды — от бессилия. Он пытался оттолкнуть меня, сделать врагом. Потому что боялся, что я стану слишком близкой.

Но он ошибался. Я не была его врагом. Я была его отражением.

И мы оба это знали.

Домой я вернулась поздно. Алина готовила ужин — гречку с сосисками. В комнате пахло жареным луком и ещё чем-то уютным, почти домашним. Я села на стул, уронила голову на руки.

— Всё плохо? — спросила Алина, помешивая кастрюлю.

— Он объявил мне холодную войну, — глухо ответила я. — Сказал, что если я не буду ходить на его занятия, он добьётся моего исключения. И что должен держаться от меня подальше, потому что я опасна для оборотней.

— А ты опасна?

— Не знаю. Он говорит, что моя эмоциональная аура действует как наркотик. Что он теряет контроль.

— И поэтому он грубил тебе? Чтобы не потерять контроль?

— Похоже на то.

Алина выключила плиту, села напротив.

— Вика, а если он прав? Если ты действительно представляешь для него опасность? Может, лучше уйти?

— Куда? — я подняла голову. — Домой? К родителям, где я буду царапать стены по ночам и пугать их? В другой город, где найдётся другой оборотень, который захочет меня использовать?

— Есть Руслан. Он предлагал помощь.

— Руслан — изгнанник. Я не знаю, кому он служит. Может, он хочет получить меня, чтобы использовать против Вадима.

Алина вздохнула.

— Тогда что ты будешь делать?

— Ходить на его занятия. Но не подчиняться. Пусть он думает, что контролирует меня. А я буду искать слабые места.

— Какие слабые места?

— Например, выясню, почему он так боится привязаться. Что случилось десять лет назад. Кто такая Ирина.

— Ты говорила, она погибла.

— Да. Но я не знаю подробностей. А возможно, в них — ключ к его страху.

Алина покачала головой.

— Ты играешь с огнём.

— Я знаю. Но другого выхода нет.

Следующие дни превратились в холодную войну.

На парах Вадим игнорировал меня. Не вызывал к доске, не задавал вопросов, не смотрел в мою сторону. Он вёл лекции так, как будто меня не существовало. Если я поднимала руку, он обращался к другому студенту. Если я задавала вопрос после пары, он отвечал односложно и уходил.

Я отвечала тем же. Сидела на задней парте, не поднимала руку, не задерживалась после занятий. Мы стали чужими людьми, которых связывала только фамилия в журнале.

Но по ночам мне снились сны.

Леса, луны, волки. И он — стоящий на коленях, с серебряным кинжалом в руке. Он смотрел на меня и шептал: «Убей меня. Убей, пока я не убил тебя».

А я подходила и брала его за руку. И его пальцы сжимали мои, горячие, дрожащие.

Просыпаясь, я находила свежие царапины на стене. Но их становилось меньше. Может, я училась контролировать себя даже во сне?

На индивидуальных занятиях, которые по приказу декана нельзя было пропускать, Вадим вёл себя формально. Он рассказывал мне теорию — про эмоциональные ауры, про типы оборотней, про историю перевёртышей. Не касался меня. Не подходил ближе чем на два метра.

— Сегодня мы поговорим о регенерации, — говорил он, стоя у доски. — Перевёртыши обладают ускоренным заживлением ран. Порезы затягиваются за минуты, переломы — за часы. Вы замечали это у себя?

— Нет, — отвечала я. — Я не ранилась.

— И не раньте. Это привлечёт внимание.

Сухо. Безэмоционально. Как лекция для бездушной машины.

Я пыталась пробить его броню. Задавала провокационные вопросы:

— Почему вы стали хранителем?

— Это семейная традиция.

— У вас есть семья?

— Была.

— Где они сейчас?

— Не важно.

— А Ирина? Кто она была?

Он замолкал. Его лицо каменело, глаза становились пустыми.

— Это не относится к теме занятия, — отрезал он. — Сосредоточьтесь на материале.

— Я сосредоточена, — не сдавалась я. — Но я хочу знать, кого вы боитесь. Себя? Меня? Или то, что случилось с ней?

— Денисова, — предостерегающе сказал он.

— Что — Денисова? Вы не можете меня исключить. У меня приказ декана о посещении занятий. Вы сами его инициировали.

— Я могу сделать вашу жизнь невыносимой.

— Уже делаете, — усмехнулась я. — Но я не сдамся.

Он отвернулся к окну.

— Занятие окончено.

Я собрала вещи и ушла, чувствуя на спине его взгляд. Он смотрел. Я знала. Через окно, через отражение в стекле. Он следил за каждым моим движением.

Через неделю такой холодной войны Алина не выдержала.

— Ты невыносима, — заявила она, сидя на подоконнике. — Ты стала как он. Замкнутая, злая, ни с кем не разговариваешь.

— Я разговариваю с тобой.

— С больным трудом. Ты всё время в телефоне, ищешь что-то про оборотней. Ты перестала рисовать. Ты не ходишь на вечеринки. Ты превратилась в тень.

— Я защищаю себя.

— Ты уничтожаешь себя, — возразила Алина. — Посмотри на себя. У тебя круги под глазами, ты не спишь, ты постоянно вздрагиваешь. Это не защита, это паранойя.

Я замолчала. Она была права.

— Алин, а что мне делать? Если я расслаблюсь, я могу навредить. Себе или тебе.

— Ты не навредишь. Ты себя контролируешь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я сплю рядом с тобой каждую ночь. Если бы ты царапала стены так сильно, как раньше, я бы проснулась. Но ты больше не царапаешь. Или почти не царапаешь.

Я удивилась.

— Ты заметила?

— Конечно. Я не слепая. — Она подошла и обняла меня. — Вика, ты справляешься. Даже без его помощи. Может, тебе не нужны ни он, ни Руслан?

— Может, и не нужны. — Я задумалась. — Но я хочу знать правду. О себе, о нём, о том, почему я такая.

— А если правда окажется страшной?

— Тогда я приму её.

Алина вздохнула.

— Ты сильная. Я в тебя верю.

— Спасибо.

Мы пошли пить чай. Но в голове у меня уже созревал план.

Я должна узнать, что произошло с Ириной. Это ключ к страху Вадима. И возможно — к моему спасению.

На следующий день я не пошла на индивидуальное занятие. Вместо этого я отправилась в библиотеку.

Лика, полуоборотень-библиотекарь, сидела на своём обычном месте в спецфонде. Увидев меня, она не удивилась.

— Опять ты, — сказала она. — Что на этот раз?

— Мне нужна информация. Об Ирине. Девушке, которая погибла десять лет назад. Перевёртыше, которого не смог спасти Вадим Фролов.

Лика побледнела.

— Откуда ты знаешь это имя?

— Он сам сказал.

— Зря. Очень зря. — Она встала, подошла к дальнему стеллажу, сняла старую папку. — Здесь всё, что у нас есть. Но я предупреждаю: это знание тяжёлое. Ты можешь пожалеть, что прочитала.

— Я готова.

Она протянула мне папку.

— Читай здесь. Не выноси.

Я села за стол и открыла папку.

Внутри лежали копии старых статей, фотографии, письма. Ирина — молодая девушка, почти девочка, с длинными светлыми волосами и испуганными глазами. Её нашли мёртвой в лесу под Петербургом. Тело было изрешечено ножевыми ранениями. Официальная версия — нападение диких зверей. Но я-то знала правду.

Среди документов было рукописное письмо. От Вадима. К Ирине.

«Прости меня. Я не смог тебя защитить. Я обещал, что ты будешь в безопасности, но моя хватка ослабла. Я привязался к тебе. Слишком сильно. И из-за этого не заметил, как враги приблизились. Ты умерла из-за моей слабости. Я больше никогда не повторю этой ошибки. Ни к кому не привяжусь. Никого не подпущу близко. Прощай, Ира.»

Я перечитала письмо три раза.

Вадим винил себя в смерти Ирины. Из-за привязанности. Из-за того, что "ослабил хватку". Поэтому теперь он держался так холодно. Поэтому отталкивал меня. Он боялся, что история повторится. Что его чувства ослабят бдительность, и я погибну.

Но ведь я не Ирина. Я сильнее. Я не дам убить себя.

Я положила письмо обратно в папку и вернула Лике.

— Спасибо, — сказала я. — Это поможет.

— Что ты собираешься делать? — спросила она.

— Заставлю его понять, что я не хрупкая стеклянная кукла. И что его привязанность не слабость, а сила.

— Ты самонадеянна, — покачала головой Лика.

— Может быть. Но я не хочу жить в страхе. Ни за себя, ни за него.

Я вышла из библиотеки с твёрдым намерением переломить ход войны.

На следующее индивидуальное занятие я пришла не с пустыми руками.

Я принесла рисунок. Тот самый, который сделала на вступительных экзаменах — «Ночные хищники». Волки, бегущие по лесу, луна над ними, тени, страх.

— Что это? — спросил Вадим, когда я положила рисунок на его стол.

— Моя вступительная работа. Ты говорил, что я рисовала себя. Ты был прав.

Он посмотрел на рисунок. Провёл пальцем по линиям — осторожно, почти благоговейно.

— Хорошая работа, — тихо сказал он.

— Я хочу, чтобы ты понял. — Я села напротив. — Я не Ирина. Я сильнее. Я, может быть, даже сильнее тебя. И если ты оттолкнёшь меня, я всё равно не пропаду. Я найду Руслана. Или другого. И научусь без тебя.

— Ты не можешь, — возразил он, но в его голосе не было уверенности.

— Могу. У меня есть связи. И желание.

Он поднял голову. Его глаза снова зажглись золотом — но не яростью, а чем-то другим. Страхом? Надеждой?

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Хочу, чтобы ты перестал играть в холодного надзирателя. Хочу, чтобы ты помог мне по-настоящему. И чтобы признал, что я тебе не безразлична.

— Я не могу, — прошептал он.

— Можешь. Но боишься.

— Да, боюсь. — Он встал. — Боюсь, что если подпущу тебя близко, то не смогу защитить. Боюсь, что мои враги используют тебя как оружие. Боюсь, что я сам причиню тебе боль, когда потеряю контроль.

— А если я не боюсь?

— Тогда ты глупая.

— Или смелая.

Он замолчал. Смотрел на меня, и его лицо постепенно теряло маску ледяного спокойствия. За ней проступало что-то живое — больное, уставшее, отчаянное.

— Я не хочу, чтобы ты пострадала, — сказал он тихо. — Ты слишком ценна.

— Для кого? Для тебя?

— Для всех. Для мира. Для себя.

— Тогда перестань меня отталкивать. — Я встала и подошла к нему вплотную. — Перестань играть в холодную войну. Это никому не помогает.

— А что помогает? — спросил он, не отступая.

— Правда. Честность. И немного доверия.

Он протянул руку — медленно, как будто боясь, что я отшатнусь. Я не отшатнулась. Его пальцы коснулись моего плеча — горячие, слегка дрожащие.

— Хорошо, — сказал он. — Перемирие.

— Перемирие? — я подняла бровь.

— Холодная война окончена. Но это не значит, что я стану другим.

— Я и не прошу тебя быть другим. — Я улыбнулась. — Просто будь честным. Даже если честность будет колючей.

Он убрал руку, отошёл.

— Приходи завтра. В обычное время. Я продолжу учить тебя. Но… — он запнулся.

— Что?

— Никаких касаний. Я не могу рисковать.

— А если я скажу, что готова рискнуть?

— Тогда я скажу, что ты ещё не понимаешь, на что идёшь.

Я пожала плечами.

— Посмотрим.

Вечером я сидела на подоконнике в общаге и смотрела на луну. Алина спала. В комнате было тихо.

В голове прокручивался наш разговор. Он согласился на перемирие. Это маленькая победа. Но холодная война — это только начало. Настоящая битва впереди.

Я должна научиться контролировать себя. Ради себя. Ради Алины. Ради него? Может быть.

Но главное — ради правды. Оборотни существуют. Перевёртыши существуют. Я — одна из них. И я не позволю никому, даже Вадиму, решать за меня, что мне делать и кем быть.

Завтра новое занятие. Новый шаг. Новый риск.

Я не боюсь.

Я — не Ирина. Я — Виктория.

И я выживу.

В тот день я почти поверила, что у нас с Вадимом может что-то получиться.

Не любовь — нет, до любви было ещё далеко. Но хотя бы нормальное человеческое общение. Без угроз, без приказов, без холодной отстранённости. Перемирие, которое мы заключили на прошлом занятии, казалось, работало.

Он учил меня контролировать свою сущность. Спокойно, терпеливо, без прежней агрессии. Я слушала, задавала вопросы, пробовала дышать так, как он показывал. Внутренний зверь откликался, но теперь не пугал — скорее, удивлял своей силой.

— Ты быстро учишься, — сказал он после очередного занятия. — Быстрее, чем я ожидал.

— Это комплимент? — усмехнулась я.

— Это наблюдение.

— Ты никогда не делаешь комплиментов?

— Делаю. Но только тем, кто их заслужил.

Я хотела спросить, заслужила ли я, но не стала. Боялась спугнуть ту хрупкую нормальность, что возникла между нами.

Однако в тот самый день, когда полная луна должна была взойти над городом, нормальность разбилась вдребезги.

Я задержалась в библиотеке допоздна.

Алина ушла на свидание со своим блондином, оставив меня одну. Я решила не сидеть в пустой комнате, а пойти в библиотеку — там было тепло, уютно, и можно было спокойно готовиться к зачёту по истории искусств.

В десять вечера библиотекарь объявила о закрытии. Я собрала вещи, сунула ноутбук в рюкзак, застегнула молнию. И только когда вышла на крыльцо, поняла, что забыла ключи от комнаты в читальном зале.

— Чёрт! — выругалась я. — Чёрт, чёрт, чёрт!

Вернуться? Но библиотека уже закрыта. Лика, дежурившая в спецфонде, наверняка ушла. Ключи могли остаться на столе, и тогда мне придётся спать в коридоре. Или будить комендантшу, которая терпеть меня не могла.

Я быстро зашагала обратно. Запасной вход в библиотеку был с торца здания — если повезёт, дверь ещё не заперли.

Луна висела низко, жёлтая, огромная. Я подняла голову и почувствовала странное волнение — не страх, а что-то первобытное, древнее, что жило под кожей и требовало выхода.

«Скоро, — шептал внутренний голос. — Скоро».

Я тряхнула головой и ускорила шаг.

Запасная дверь оказалась открыта. Я скользнула внутрь, поднялась на второй этаж, нашла свой стол. Ключи лежали там, где я их оставила — под стопкой книг. Я схватила их и уже хотела выйти, как вдруг услышала звук.

Тихий, приглушённый, похожий на рыдание.

Я замерла. Библиотека была пуста, лампы погашены, только аварийное освещение отбрасывало бледные полосы на пол.

— Есть кто? — спросила я в пустоту.

Никто не ответил.

Я двинулась к выходу, но вдруг заметила движение в конце коридора. Тень. Высокая, сгорбленная, похожая на человека, но не совсем. Она метнулась в сторону лестницы и исчезла.

Сердце забилось быстрее. Я выбежала из библиотеки, спустилась по лестнице и оказалась на пустынной парковке за старым корпусом.

И здесь я его увидела.

Вадим стоял в центре парковки, освещённый луной.

Но это был не тот Вадим, которого я знала. Не преподаватель в рубашке и брюках, не хранитель с ледяным взглядом. Это было нечто среднее между человеком и зверем.

Его лицо вытянулось, скулы заострились, глаза горели золотым огнём — ярко, ослепительно, как фары. Из-под верхней губы выступали клыки — длинные, острые. На руках — чёрные полосы, похожие на шерсть, а пальцы оканчивались когтями.

Он стоял на четвереньках? Нет — на полусогнутых ногах, балансируя между двумя обликами.

— Вадим? — прошептала я, не веря своим глазам.

Он резко обернулся. Узнал меня? Сначала мне показалось, что да — в его глазах мелькнуло узнавание, страх, отчаяние. Но потом он зарычал — низко, гортанно, и я поняла, что он на пределе.

— Уходи! — прохрипел он. Голос был не его — более низкий, звериный, с вибрацией. — Уходи, Виктория! Сейчас же!

— Ты... что с тобой?

— Полнолуние, — выдохнул он. — Я теряю контроль. Пожалуйста, уйди. Я не хочу причинить тебе боль.

Я сделала шаг назад. Ещё один. Но ноги не слушались. Вместо страха я чувствовала что-то другое — жалость? Любопытство? Желание помочь?

— Как я могу помочь? — спросила я.

— Никак. Просто... уйди.

Он зарычал громче. Его тело сотрясала дрожь. Я видела, как мышцы перекатываются под кожей, как кости хрустят, пытаясь принять новую форму. Он сражался сам с собой — человек против зверя.

— Я не уйду, — сказала я, сама не зная зачем. — Я не брошу тебя.

— Виктория...

Он шагнул ко мне. Я не отступила. Он протянул руку — когтистую, чуждую — и коснулся моего плеча. Когти царапнули ткань куртки, но не кожу.

— Ты... твой запах... — простонал он. — Он сводит меня с ума. Уйди, пока я...

Он не договорил. Из темноты раздался голос:

— Какая трогательная сцена.

Мы оба повернулись.

Из тени вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, с коротким ёжиком тёмных волос. В чёрной куртке, джинсах, тяжёлых ботинках. Я узнала его сразу — это был тот самый незнакомец, который подходил ко мне у выхода из университета. Другой оборотень. Тот, что чуть не напал на меня, если бы не Вадим.

— Руслан, — прорычал Вадим, и в этом рыке я услышала ненависть. — Ты за кем следил?

— За ней, конечно, — Руслан улыбнулся. Улыбка была волчьей — слишком широкой, с длинными клыками. — За твоей маленькой перевёртышем. Она слишком ценна, чтобы оставлять её без присмотра.

— Она под моей защитой.

— Пока она под твоей защитой, она в опасности, — парировал Руслан. — Ты сам теряешь контроль. Посмотри на себя — полузверь, ни человек, ни волк. Разве ты сможешь её защитить?

— Смогу. — Вадим заслонил меня собой. — Убирайся, пока я не перестал себя контролировать.

— А что будет, если ты перестанешь? — Руслан сделал шаг вперёд. — Нападёшь на меня? Или на неё?

— Не подходи, — предупредил Вадим.

Я стояла за его спиной, сжимая в руке ключи. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Два оборотня — один мой защитник, другой мой враг — смотрели друг на друга, и воздух между ними искрил.

— Виктория, — сказал Руслан, обращаясь ко мне. — У тебя есть выбор. Пойдёшь со мной — я спрячу тебя, научу контролировать силу, защищу от Фролова. Останешься с ним — он убьёт тебя или превратит в рабыню.

— Врёшь! — крикнула я. — Ты сам хотел использовать меня как приманку!

— Приманку для кого? Для него? — Руслан усмехнулся. — Он уже клюнул. Смотри, как он дрожит, как теряет контроль. Ещё немного — и он превратится в зверя, потеряет себя. И тогда я смогу забрать тебя без боя.

— Не дождёшься, — прорычал Вадим.

Он рванул вперёд — быстрее, чем я могла уследить. Удар пришёлся Руслану в грудь, и тот отлетел на несколько метров, ударившись спиной о припаркованную машину. Сигнализация взвыла.

Вадим не остановился. Он набросился на Руслана, и они покатились по асфальту, рыча, кусаясь, нанося удары. Я видела мелькание тел, слышала хруст костей и не могла двинуться с места.

— Стойте! — закричала я. — Прекратите!

Никто не слушал.

Руслан оказался сильнее — он перехватил инициативу, прижал Вадима к земле и занёс руку с длинными когтями для удара. Вадим попытался заблокировать, но Руслан был быстрее.

Когти вонзились в плечо Вадима — глубоко, до кости. Кровь хлынула на асфальт, и я услышала, как он вскрикнул — не от боли, от ярости.

— Вадим! — закричала я и, не думая, бросилась к ним.

Я не знала, что собираюсь делать. Может, ударить Руслана. Может, оттащить его. Но что-то во мне щёлкнуло — тот самый внутренний зверь, который спал до этого, вдруг проснулся и рванул наружу.

Я почувствовала, как мышцы напряглись, как по телу разливается жар, как ногти удлиняются, превращаясь в когти. Не такие, как у них, но острые, опасные.

Руслан обернулся ко мне. В его глазах вспыхнуло удивление.

— Ого, — сказал он.

Я ударила.

Неумело, неуклюже, но от всей силы. Мои когти распороли его куртку и оставили глубокие царапины на груди. Он отшатнулся, выпустив Вадима.

Вадим поднялся. Его плечо было разорвано, кровь текла по руке, капала на асфальт. Но он стоял, шатаясь, и смотрел на меня.

— Уходим, — сказал он хрипло. — Бежим.

Он схватил меня за руку — здоровую, не раненую — и потащил к выходу с парковки. Руслан остался позади — я слышала его смех, хриплый, злой.

— Бегите, бегите, — крикнул он нам вслед. — Всё равно вы мои!

Я бежала, спотыкаясь, стараясь не отставать от Вадима. Луна освещала нам путь, жёлтая, злая, как глаз хищника.

Мы бежали, пока не оказались в старом корпусе университета. Вадим втащил меня внутрь, захлопнул дверь и запер на засов.

— Приехали, — выдохнул он и медленно сполз по стене на пол.

Я стояла над ним, тяжело дыша, и смотрела, как кровь заливает его одежду. Плечо было разорвано — глубоко, страшно. Сквозь рваную ткань я видела мышцы, сухожилия, что-то белое — кость?

— Вадим! — Я упала на колени рядом с ним. — Ты ранен! Сильно!

— Не страшно, — прошептал он. — Заживёт. Я регенерирую.

— Но ты истекаешь кровью!

Я огляделась. Вокруг — пустой коридор, грязные стены, тусклые лампы. Ни аптечки, ни воды, ни бинтов.

— Что делать? Что делать? — твердила я, срывая с себя куртку, футболку — чтобы перевязать рану. — Держись, я сейчас...

Я разорвала футболку на полосы и прижала к его плечу. Он зашипел от боли, но не отстранился.

— Зря ты вмешалась, — сказал он, закрыв глаза. — Руслан мог убить тебя.

— Но не убил. — Я сильнее прижала ткань к ране, стараясь остановить кровь. — А он тебя чуть не убил.

— Он был сильнее. Я потерял контроль, когда почувствовал твой запах. Если бы не ты... — он замолчал.

— Что было бы?

— Он бы убил меня. И забрал тебя.

Я вздрогнула.

— Зачем я ему?

— Ты — перевёртыш. Редкий. Сильный. Твоя сила может усиливать оборотней. Руслан хочет использовать тебя, чтобы свергнуть вожака своей стаи. Или создать новую.

— А ты? Ты тоже хочешь меня использовать?

Он открыл глаза. В них всё ещё горело золото, но слабее, тусклее.

— Я хочу, чтобы ты была свободна, — тихо сказал он. — Даже если для этого мне придётся умереть.

Я не знала, что ответить. Смотрела на его лицо — бледное, искажённое болью, на клыки, которые всё ещё выступали из-под губы, на когти, которые медленно втягивались обратно. Он возвращался в человеческое состояние, но рана не заживала — она была слишком глубокой.

— Серебряные когти? — спросила я.

— Да, — кивнул он. — Руслан носит серебряные накладки. Они замедляют регенерацию.

— Значит, ты не заживешь быстро?

— Через несколько часов. Но сейчас... сейчас я слаб.

Он откинул голову на стену и закрыл глаза. Я видела, как тяжело он дышит, как вздымается грудь, как кровь продолжает сочиться между моими пальцами.

Я никогда не видела его таким. Слабым. Уязвимым. Обычным человеком, который истекает кровью и не может защитить себя.

— Вадим, — позвала я, но он не ответил.

Его дыхание стало ровнее. Кажется, он терял сознание.

Я сидела рядом с ним неизвестно сколько времени. Минуты? Часы? Луна перемещалась по небу, и её свет проникал сквозь грязное окно, освещая наши силуэты.

Кровь постепенно останавливалась. Я отняла тряпку — рана выглядела чуть меньше, чем раньше. Регенерация работала, но медленно.

Вадим дышал, но не просыпался. В бледном лунном свете его лицо казалось мертвенно-бледным, почти прозрачным. Клыки втянулись, когти исчезли, шерсть на руках пропала. Он выглядел как обычный человек — уставший, израненный, потерянный.

Я осторожно коснулась его щеки. Кожа была холодной.

— Вадим, — прошептала я. — Ты слышишь меня?

Он не шевелился.

Я взяла его за руку — ту, здоровую. Сжала пальцы. Его ладонь была большой, тёплой, несмотря на потерю крови.

— Ты не умрёшь, — сказала я. — Я не позволю.

Я не знала, слышит ли он меня. Но продолжала говорить — тихо, нежно, словно успокаивая ребёнка.

— Ты слишком сильный, чтобы умереть от такого. И я слишком упрямая, чтобы потерять тебя. Мы ведь только начали разбираться в наших отношениях. Ты ещё не научил меня контролировать зверя. Я ещё не доказала тебе, что я не Ирина.

При имени Ирины его брови дрогнули.

— Ты слышишь? — встрепенулась я.

Он что-то прошептал, не открывая глаз. Я наклонилась ближе.

— Не оставляй меня, — разобрала я. — Пожалуйста.

У меня перехватило дыхание. Он просил не оставлять его. Тот самый Вадим, который требовал держаться на расстоянии, который кричал «не подходи ко мне», который угрожал исключением — теперь держался за мою руку и умолял не уходить.

— Не оставлю, — сказала я. — Я здесь.

Я обняла его — осторожно, чтобы не задеть раненое плечо. Он вздохнул и прильнул ко мне, как ребёнок к матери. Его голова легла на моё плечо, дыхание стало ровнее, пульс — спокойнее.

Мы сидели так долго. Луна перемещалась по небу, ночь тянулась бесконечно. Я гладила его волосы, чувствуя, как напряжение постепенно уходит из его тела. Внутренний зверь во мне успокоился, свернулся клубком, греясь о его тепло.

— Вадим, — прошептала я. — Ты не один. Я рядом. Даже если ты отталкиваешь меня, даже если врёшь и скрываешь правду. Я не уйду. Потому что вижу, кто ты на самом деле.

— Кто? — спросил он тихо. Я не поняла, проснулся он или говорил во сне.

— Ты — тот, кто защищает других ценой себя. Ты боишься привязаться, потому что боишься потерять. Ты делаешь больно, чтобы не дать другим сделать больно тебе. Но я не боюсь твоей боли. Я готова разделить её.

Он открыл глаза. Они были серыми — человеческими, усталыми, но в них больше не было льда.

— Виктория, — сказал он. — Ты глупая.

— Знаю.

— И упрямая.

— Тоже знаю.

— И опасная. Для себя в первую очередь.

— Я в курсе.

Он слабо улыбнулся. Впервые я видела его улыбку — не насмешливую, не саркастическую, а настоящую. Тёплую. Почти нежную.

— Спасибо, — сказал он. — Что не ушла.

— Не за что.

Мы помолчали. Потом он попытался встать. Я помогла ему подняться — он опёрся на меня, и мы медленно побрели к выходу.

— Завтра, — сказал он, — всё будет по-другому.

— В каком смысле?

— В прямом. Я больше не буду прятаться. И учить тебя буду по-настоящему.

— А наши отношения? — спросила я, не уточняя, какие именно.

— Посмотрим, — ответил он. — Но холодной войны больше не будет.

Я кивнула. Этого было достаточно.

Мы дошли до его апартаментов. Я помогла ему лечь на диван, перевязала рану свежими бинтами (нашлись в его аптечке), дала обезболивающее.

— Ты можешь идти, — сказал он, когда я укрыла его пледом. — Алина, наверное, волнуется.

— Алина на свидании. Она не заметит моего отсутствия.

— Всё равно иди. Здесь опасно.

— Здесь я в безопасности, — возразила я. — Рядом с тобой.

Он не нашёлся, что ответить.

Я села в кресло напротив, поджав ноги.

— Я посижу. Пока ты не уснёшь.

— Я не ребёнок.

— Я знаю. Но я устала бояться.

Он вздохнул, закрыл глаза. Через несколько минут дыхание стало ровным — он уснул. Настоящим, глубоким сном.

Я сидела в кресле, смотрела на него и думала.

Сегодня я видела его настоящим. Без маски, без доспехов, без ледяного взгляда. Уязвимым, раненым, напуганным. И я не отшатнулась. Наоборот — захотела быть ближе.

Это было опасно. Это было глупо. Это было неизбежно.

Потому что я, кажется, начинала в него влюбляться.

Не в преподавателя, не в оборотня, не в хранителя. В человека, который боится потерять тех, кого любит. В мужчину, который готов умереть ради защиты. В того, кто прошептал сквозь сон: «Не оставляй меня».

Я не оставлю.

Что бы ни случилось.

Луна за окном клонилась к закату. Ночь заканчивалась.

А утро принесёт новые испытания.

Вадим проснулся под утро.

Я дремала в кресле, когда почувствовала, что он смотрит на меня. Открыла глаза — он лежал на боку, подперев голову рукой, и разглядывал моё лицо.

— Что? — спросила я, смутившись.

— Ничего. — Он улыбнулся. — Просто смотрю. Ты спишь смешно.

— Я не сплю. Я дремлю.

— Дремли дальше. Мне нравится.

Я смутилась ещё больше.

— Как твоё плечо?

— Почти зажило. — Он пошевелил рукой. — К утру будет как новое.

— А Руслан? Он вернётся?

— Вернётся. Но теперь я буду готов. И ты будешь готова.

— Ты научишь меня драться?

— Научу. Но сначала — контролировать зверя. Без контроля любая сила бесполезна.

Я кивнула.

— Завтра, — сказал он, — начнём по-настоящему.

— Почему не сегодня?

— Потому что сегодня ты должна выспаться. И я тоже.

Он встал с дивана, подошёл ко мне, протянул руку. Я встала.

— Спасибо, — сказал он. — За эту ночь.

— Не за что.

Он посмотрел мне в глаза. Долго, пристально. Потом наклонился и поцеловал в лоб — легко, почти невесомо.

— Иди, — сказал он. — Алина, наверное, уже вернулась. Не заставляй её волноваться.

— Приходи завтра, — я взяла рюкзак. — В шесть?

— В шесть. Жди у дверей.

Я вышла в коридор. Луна уже села, первые лучи солнца пробивались сквозь грязные окна. Ночь кончилась.

Всё изменилось.

В общежитие я вернулась под утро. Алина спала — её блондин, судя по всему, не ночевал у нас. Я тихо разделась, легла в кровать и уставилась в потолок.

На стене — ни одной новой царапины.

Впервые за долгое время я спала спокойно, без снов. Чувствуя его тепло на своей коже.

Утро принесло не облегчение, а новую боль.

Я проснулась от собственного крика. Мне снился Вадим — он лежал на асфальте, и кровь из его плеча заливала всю парковку, превращаясь в чёрную лужу. Я бежала к нему, но ноги вязли в этой луже, и я не могла сделать ни шагу.

— Вика! — Алина трясла меня за плечо. — Вика, проснись! Тебе кошмар снится!

Я открыла глаза. Потолок общежития, утренний свет, запах дешёвого кофе из коридора. Алина склонилась надо мной, испуганная.

— Ты кричала, — сказала она. — Что случилось?

— Ничего, — выдохнула я. — Просто сон.

Но это была не правда. Я чувствовала что-то неладное. Вадим. С ним что-то случилось. Я знала это так же чётко, как знала своё имя.

Я вскочила с кровати, натянула джинсы, свитер.

— Ты куда? — спросила Алина.

— К нему.

— К Фролову? С ума сошла? Ещё даже восьми нет!

— Я должна его увидеть.

Я выбежала из комнаты, не слушая её возражений. Алина кричала что-то вслед, но я уже бежала по коридору, спускалась по лестнице, вылетала на улицу.

Город только просыпался. Серое небо, мелкий дождь, лужи на асфальте. Я бежала к университету, не чувствуя холода, не замечая, что промокла.

В старый корпус я вбежала через запасной вход — туда, где мы спасались прошлой ночью. Дверь была не заперта. Я поднялась на четвёртый этаж и постучала в дверь его апартаментов.

Никто не открыл.

— Вадим! — крикнула я. — Ты там?

Тишина.

Я дёрнула ручку. Дверь была заперта. Но я помнила, что у него есть запасной ключ — под ковриком. Я подняла коврик, нашла ключ, отперла дверь.

Внутри было темно. Шторы задёрнуты, свет не горит. Пахло кровью — свежей, густой, пугающей.

— Вадим, — позвала я, входя.

Он лежал на диване, там же, где я оставила его ночью. Но сейчас он выглядел хуже. Лицо бледное, почти синее, глаза закрыты, дыхание прерывистое. Повязка на плече пропиталась кровью — новой кровью, несмотря на то, что прошло несколько часов.

Я подбежала к нему, упала на колени.

— Вадим! Очнись!

Он открыл глаза. Мутные, с трудом фокусирующиеся.

— Ты… зачем пришла? — прошептал он. — Я же просил…

— Твоя рана не заживает! Почему?

— Серебро, — выдохнул он. — Клинок был серебряным. Частичка осталась внутри. Не даёт регенерировать.

— Частичка? — ужаснулась я. — Ты хочешь сказать, у тебя в плече застрял кусок серебра?

— Да. Нужно вытащить. Но я не могу… руками. Слабость.

Я сглотнула.

— Я вытащу.

— Ты не сможешь. Нужно… резать. Серебро глубоко.

— Я справлюсь. — Я встала, огляделась. — Где у тебя аптечка?

— В ванной. На верхней полке. Но там нет обезболивающего. Я его вчера всё использовал.

— Обойдусь.

Я нашла аптечку. Там были бинты, антисептик, зажим, скальпель. Всё стерильное, в упаковках. Я разорвала их дрожащими руками.

— Ты уверена? — спросил Вадим, когда я вернулась с инструментами. — Это будет больно. Тебе придётся копаться в ране.

— Я не боюсь крови. — Я села рядом с ним на диван. — А ты? Ты боишься?

— Я боюсь, что ты увидишь меня… таким. Слабым.

— Я уже видела. Вчера. И не отвернулась.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.

— Делай.

Я сняла старую повязку. Рана выглядела ужасно — края воспалены, гноятся, вокруг чёрные прожилки — следы серебряного отравления. В глубине, у самой кости, блестел маленький осколок.

— Видишь? — спросил Вадим, проследив за моим взглядом.

— Вижу.

Я обработала руки антисептиком, взяла зажим.

— Потерпи, — сказала я и ввела инструмент в рану.

Вадим зарычал — не от боли, от напряжения. Его мышцы свело, спина выгнулась дугой. Я видела, как под кожей перекатываются волны — его звериная сущность пыталась вырваться, но он сдерживал её из последних сил.

— Не останавливайся, — прошептал он сквозь зубы.

Я нащупала осколок. Маленький, острый, холодный. Зажим скользил, не мог захватить его. Я попробовала ещё раз — безуспешно.

— Не получается, — сказала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Он слишком глубоко.

— Тогда… режь. — Вадим протянул мне скальпель. — Увеличь разрез. И вытащи.

— Я не могу! Я же не хирург!

— Можешь. Я верю в тебя.

Я взяла скальпель. Руки дрожали. Я глубоко вздохнула, вспомнила, как учили на курсах первой помощи — «режьте уверенно, одним движением».

Я полоснула.

Вадим закричал — коротко, гортанно, почти по-звериному. Кровь хлынула сильнее, заливая мои руки. Но я увидела осколок — теперь он был виден. Я схватила его зажимом и вытащила.

Маленькая серебряная игла, не больше спички. Вся в крови.

Я бросила её на пол и прижала к ране чистую салфетку.

— Всё, — выдохнула я. — Вытащила.

Вадим дышал тяжело, часто. Его лицо было мокрым от пота и слёз — я не знала, плакал ли он от боли или от облегчения.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не за что.

Я перевязала рану заново, туго, как могла. Кровь почти сразу перестала сочиться — регенерация заработала.

— Теперь всё будет хорошо? — спросила я.

— Через несколько часов заживёт, — кивнул он. — Спасибо тебе.

Он прикрыл глаза.

Я сидела рядом, не зная, что делать. Уйти? Остаться? Вадим молчал, и я боялась нарушить тишину.

— Почему ты пришла? — спросил он не открывая глаз.

— Чувствовала, что ты в беде.

— Как?

— Не знаю. Проснулась от кошмара, и внутри будто что-то щёлкнуло. Я поняла, что ты в опасности.

— Связь, — тихо сказал он. — Между перевёртышем и его хранителем возникает связь. Эмпатическая. Ты чувствуешь мою боль, я — твою.

— С каких пор?

— С того момента, как я начал тебя учить. С той ночи на парковке. Чем ближе мы становимся, тем сильнее связь.

— И ты не предупредил меня?

— Предупредил бы, если бы не потерял сознание.

Я вздохнула.

— Ты в порядке? Ну, кроме раны.

— Я на грани, — сказал он и открыл глаза. В них снова горело золото — тускло, слабо, но от этого не менее пугающе. — Твой запах, твоя близость... они сводят меня с ума. Я пытаюсь держать контроль, но после потери крови... сложнее.

— Что я могу сделать?

— Уйди, — прошептал он. — Пожалуйста. Уйди, пока я ещё могу говорить по-человечески.

Я не двинулась с места.

— Виктория, — его голос стал ниже, вибрирующе. — Я не шучу. Если ты останешься, я могу...

— Что? Что ты можешь?

— Причинить тебе боль. Или хуже.

— Ты не причинишь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я знаю тебя.

Он зарычал — глухо, отчаянно. Его пальцы вцепились в край дивана, побелели.

— Пожалуйста, — повторил он.

Я не ушла. Вместо этого я положила руку ему на плечо — то самое, здоровое. Легко, почти невесомо.

Его дыхание, до этого прерывистое и частое, вдруг выровнялось. Напряжение в мышцах спало, золото в глазах померкло, уступая место привычной серой глубине. Он выдохнул — долго, протяжно, как будто выпускал из лёгких всю боль мира.

— Ты... — прошептал он. — Как ты это делаешь?

— Не знаю. — Я не убирала руку. — Может, это тоже часть связи.

— Ты моя слабость, — сказал он, и в его голосе не было обвинения. Только констатация факта. Грустная, безнадёжная. — Ты делаешь меня слабым, Виктория. Я не могу защищать тебя, когда ты рядом, потому что мои мысли заняты тобой. Я не могу думать ни о чём, кроме твоего запаха, твоего тепла, твоего голоса.

— Это плохо?

— Для хранителя — да. Слабость — это смерть. Моя или тех, кого я обязан защищать.

— А для человека?

Он поднял на меня глаза. В них было отчаяние.

— Для человека — это любовь.

Сердце пропустило удар.

— Ты… ты любишь меня? — спросила я, еле выговаривая слова.

— Не знаю, — он покачал головой. — Может, это просто зависимость. Может, твоя аура действует как наркотик. Но когда ты рядом, я чувствую себя живым. Когда ты уходишь — я умираю.

— Вадим...

— Ты моя слабость, — повторил он. — И поэтому я должен держаться от тебя подальше. Ради твоей же безопасности.

— А если я не хочу? Если я не боюсь?

— Тогда ты глупая.

— Ты уже это говорил.

— И повторю. — Он попытался приподняться, но я мягко надавила ему на плечо, удерживая на месте.

— Лежи, — приказала я. — Ты ранен.

— Я в порядке.

— Не в порядке. У тебя была серебряная заноза в плече, ты потерял много крови, и ты едва не превратился в зверя. Так что лежи и не рыпайся.

Он посмотрел на меня с удивлением. Кажется, не привык, чтобы ему приказывали.

— Ты изменилась, — сказал он.

— Изменилась.

— Стала смелее.

— Спасибо тебе.

Мои пальцы всё ещё лежали на его плече, и я чувствовала, как под кожей бьётся его пульс — ровный, успокаивающийся. Моя собственная тревога утихала с каждым его вдохом.

— Тебе идёт, — сказал он. — Смелость.

— А тебе идёт быть раненым и беспомощным, — усмехнулась я. — Впервые ты не выглядишь как ледяная глыба.

— Ледяная глыба? — Он слабо улыбнулся. — Обидно.

— Но правда.

Мы помолчали. Тишина была тёплой, почти домашней. Я чувствовала, как между нами рушится последняя преграда — та самая граница в три метра, которую он установил в первый день.

— Граница сломана, — сказала я, озвучивая свою мысль.

— Сломана, — подтвердил он. — И я не знаю, смогу ли восстановить её.

— А нужно?

Он долго смотрел на меня. Потом покачал головой.

— Не нужно. Теперь поздно.

— Расскажи мне про Ирину, — попросила я, когда пауза затянулась.

— Зачем?

— Хочу понять. Почему ты так боишься привязаться?

Он закрыл глаза. Я думала, он не ответит, но он заговорил.

— Ирина была перевёртышем, как ты. Я был молод, самоуверен, думал, что смогу её защитить. Но я слишком сильно к ней привязался. Слишком сильно любил. И из-за этого стал уязвим. Её враги использовали меня — сделали так, что я не смог прийти на помощь в решающий момент. Её убили. На моих глазах.

Он замолчал. Я ждала.

— После этого я поклялся больше никогда не привязываться. Не любить. Не подпускать никого близко. Я стал тем, кем ты меня знаешь — холодным, жестоким, безэмоциональным. Это помогало. До тех пор, пока не появилась ты.

— Я не Ирина, — сказала я.

— Знаю. Ты другая. Сильнее. Упрямее. Но страх остался. Я боюсь, что история повторится. Что я не смогу тебя защитить из-за собственных чувств.

— Может, твои чувства — не слабость, а сила? — предположила я. — Может, именно они помогут тебе сделать то, что ты не смог сделать тогда?

— Не знаю. — Он открыл глаза. — Я никогда не пробовал любить и сражаться одновременно. Но, возможно, пришло время попробовать.

— Согласись, — я улыбнулась. — Это лучше, чем убивать меня или превращать в рабыню.

— Ты никогда не была рабыней, Виктория. И никогда не будешь. Даже если ты моя слабость — это моя проблема, не твоя.

Я убрала руку с его плеча. Он вздохнул — с облегчением или сожалением? Я не поняла.

— Тебе нужно поесть, — сказала я, вставая. — Я приготовлю. Где у тебя кухня?

— За ширмой. Но я не голоден.

— А я не спрашиваю.

Я ушла на кухню, оставив его лежать. В холодильнике нашлись яйца, хлеб, сыр, помидоры. Я сделала яичницу с тостами, заварила чай. Поставила всё на поднос и вернулась к дивану.

— Ешь, — приказала я.

Вадим послушно сел, взял вилку. Я смотрела, как он ест — медленно, без аппетита, но без отвращения. Он выглядел почти нормальным. Почти человеком.

— Спасибо, — сказал он, когда опустошил тарелку.

— Пожалуйста.

— Ты хорошо готовишь.

— Это яичница. Её даже ребёнок приготовит.

— Всё равно.

Он отставил поднос и откинулся на подушку.

— Тебе пора идти, — сказал он. — У тебя пары через час.

— Я не пойду.

— Что значит "не пойду"?

— Значит, что я остаюсь здесь. С тобой.

— Виктория...

— Не спорь. Ты ранен, тебе нужен уход. И я не оставлю тебя одного.

Он хотел возразить, но я предостерегающе подняла палец.

— Я сказала — не спорь.

Он замолчал.

Я взяла стул, села рядом с диваном, поджав ноги. Достала телефон, написала Алине: «Я у Фролова. Он ранен. Вернусь вечером. Не волнуйся». Алина ответила смайликом-шоком и кучей вопросов, но я отключила звук.

— Ты серьёзно решила остаться? — спросил Вадим.

— Серьёзно.

— Ты в опасности.

— Я уже в опасности с того момента, как проснулась и обнаружила царапины на стене. Рядом с тобой я чувствую себя в безопасности. Хотя ты говоришь, что я твоя слабость. Как-то парадоксально.

— Не парадоксально, — он покачал головой. — Ты делаешь меня слабым, но при этом сильным одновременно. Я не понимаю, как это работает.

— Я тоже. Но, наверное, так и должно быть. Настоящая сила — не в умении держать дистанцию. А в умении быть уязвимым и при этом не сломаться.

Он усмехнулся.

— Ты философ.

— Я художник. Мы все немного философы.

Он закрыл глаза. Я думала, что он уснул, но он вдруг спросил:

— Ты не боишься, что я превращусь?

— В зверя? Не боишься?

— Не боюсь.

— Вру.

— Немного боюсь, — призналась я. — Но не тебя. Себя. Что я не смогу тебя остановить.

— Сможешь. — Он открыл глаза. — Ты уже доказала. Твоё прикосновение — лучшее успокоительное.

— Это хорошо.

— Это опасно. Если враги узнают, что ты можешь управлять мной...

— Я не управляю тобой. Я просто... помогаю тебе успокоиться.

— Для врагов это одно и то же.

Я вздохнула.

— Тогда будем держать это в тайне.

— Договорились.

Мы помолчали. Потом Вадим сказал:

— Спасибо, что не ушла.

— Я уже говорила: не за что.

— Всё равно спасибо.

Я взяла его за руку — ту, здоровую. Он не отдернул.

Так мы и сидели — держась за руки в полумраке его апартаментов, — пока солнце за окном поднималось всё выше.

Граница была сломана.

И ни один из нас не жалел об этом.

К вечеру Вадим окреп настолько, что смог встать и пройтись по комнате.

— Заживает, — сказал он, разминая плечо. — К утру буду как новый.

— Отлично. — Я убрала аптечку. — Тогда завтра возобновим занятия?

— Завтра — да. Но сегодня...

Он замолчал. Я вопросительно подняла бровь.

— Сегодня я хотел бы... поговорить. Без уроков, без теории.

— О чём?

— О нас.

Я замерла.

— Что именно ты хочешь обсудить?

— Наши отношения. — Он сел в кресло, жестом приглашая меня сесть напротив. — Мы больше не учитель и студентка. Мы не враги. Мы даже не друзья. Мы... что-то другое. Я не знаю, как это назвать.

— Я тоже не знаю, — призналась я. — Но я знаю, что не хочу, чтобы это прекращалось.

— И я. Но это опасно.

— Всё опасно. Жизнь опасна.

— Ты права. — Он вздохнул. — Тогда давай договоримся: мы не будем строить планов. Не будем загадывать. Просто будем рядом, пока это возможно.

— А когда станет невозможно?

— Тогда... тогда решим.

Я кивнула.

— Согласна.

Он протянул руку. Я вложила в неё свою.

— Вот и славно, — сказал он.

Вернувшись в общежитие, я застала Алину на взводе.

— Ты что, реально была у него? — накинулась она на меня. — Весь день? У него дома?

— Да.

— И что вы делали?

— Перевязывали рану.

— Какую рану? Он что, ранен?

— Оборотни из враждебной стаи напали на него. Он спас меня. Получил серебряным клинком.

Алина села на кровать, глядя на меня круглыми глазами.

— Серебряным? Это серьёзно?

— Очень. Я вытащила занозу. Перевязала. Он теперь в порядке.

— Ты... ты что, хирург? — Алина была в шоке.

— Нет. Но пришлось учиться на ходу.

— Вика, ты невыносима, — она покачала головой. — Но я восхищаюсь. Ты стала смелой. Неузнаваемо смелой.

— Это он сделал, — сказала я. — Вадим. Он в меня поверил.

— Так вы теперь... вместе?

— Не знаю. Мы договорились не загадывать.

— Это романтично, — хихикнула Алина. — Заключить договор с оборотнем.

— Заткнись.

Я легла на кровать. Алина погасила свет.

— Спокойной ночи, Вика.

— Спокойной ночи, Алин.

Я закрыла глаза.

Перед мысленным взором стояло его лицо — бледное, усталое, с глазами, в которых золото боролось с серым. И его голос, шепчущий: «Ты моя слабость».

Я улыбнулась и провалилась в сон без сновидений.

На следующий день мы встретились снова.

Вадим выглядел гораздо лучше — плечо почти зажило, цвет лица вернулся, взгляд был ясным. Он ждал меня в кабинете 403, сидя за столом с чашкой чая.

— Ты пришла, — сказал он, когда я вошла.

— Я обещала.

— Садись.

Я села напротив. Он отодвинул чашку и посмотрел на меня.

— Сегодня мы начнём новый этап твоего обучения. Ты готова?

— Да.

— Хорошо. — Он протянул мне лист бумаги. — Это план на ближайшие две недели. Мы будем учиться вызывать сущность и подчинять её. Это будет больно. И страшно. Но ты должна пройти через это.

— Я готова.

— Я знаю. — Он почти улыбнулся. — Ты всегда готова, даже когда боишься. Это твоя сила.

— Спасибо.

— Не за что.

Я взяла план и начала читать.

За окном светило солнце — редкое для осени. Луна, которая прошлой ночью едва не убила нас, скрылась за горизонтом. Впереди были новые испытания, новые опасности, новые трудности.

Но я была не одна.

И это давало силы.

После той ночи, когда я вытаскивала серебряный осколок из его плеча, что-то изменилось. Не только между нами — во мне самой. Я перестала бояться его золотых глаз. Перестала вздрагивать от его низкого голоса. Я поняла: под маской ледяного надзирателя скрывается человек — раненый, одинокий, отчаянно нуждающийся в тепле.

Но признаться в этом даже себе было страшно.

Мы встретились на следующий день после полнолуния. Не в кабинете 403 — в его апартаментах. Вадим сказал, что там безопаснее: меньше вероятности, что нас подслушают.

Я сидела на диване, он — в кресле напротив. Между нами стоял столик с остывшим чаем. Шторы были задёрнуты, но сквозь щель пробивался солнечный свет — спокойный, почти ласковый.

— Ты хотел меня кое-чему научить? — спросила я, чтобы нарушить тишину.

— Да. Но сначала я должен рассказать тебе кое-что важное. — Он отодвинул чашку и посмотрел мне прямо в глаза. — То, что я скрывал всё это время.

— Я слушаю.

Он вздохнул, провёл рукой по волосам — жест, который я уже начала узнавать. Он делал так, когда собирался сказать что-то трудное.

— Виктория, на тебя охотятся.

— Я знаю. Руслан и его стая.

— Не только Руслан. Есть ещё кое-кто. Более опасный. — Он наклонился вперёд, понизив голос. — «Охотничий круг». Группа сепаратистов-оборотней, которые отделились от основных стай несколько лет назад. Они считают, что оборотни должны править миром, а люди — быть их рабами. И они ищут способы усилиться.

— И при чём здесь я?

— Твои эмоции, — сказал Вадим. — Перевёртыши обладают уникальной способностью: их эмоциональная аура может влиять на оборотней. Усиливать их агрессию, подавлять волю, превращать в послушных солдат. «Охотничий круг» хочет использовать тебя как оружие. Если они получат контроль над тобой, они смогут подчинить себе другие стаи. Начнётся война.

У меня пересохло во рту.

— Ты хочешь сказать, я — бомба замедленного действия?

— Вроде того. — Он не улыбнулся. — Поэтому так важно, чтобы ты научилась контролировать себя. И чтобы никто не узнал, кто ты на самом деле.

— Как я могу скрыть свою сущность? Она же просыпается. Рано или поздно все увидят.

— Есть способ. — Он помолчал. — Ты должна стать парой хранителя. В глазах стаи — моей парой.

— Что? — Я уставилась на него. — Ты предлагаешь мне притворяться твоей девушкой?

— Не девушкой. Парой. Для оборотней это больше, чем романтические отношения. Это союз, скреплённый магией. Если ты будешь считаться моей парой, другие оборотни не посмеют на тебя напасть. Это неприкосновенность.

— А если я откажусь?

— Тогда тебе придётся скрываться до конца жизни. Или уехать из города, из страны, постоянно менять имена. «Охотничий круг» не остановится. Они найдут тебя. У них есть свои информаторы, свои следопыты.

Я сжала кулаки.

— Ты предлагаешь мне играть роль твоей пары. Притворяться, что мы вместе. Сколько?

— Пока не научишься контролировать себя настолько, что сможешь защититься сама. Год, может, два.

— И что входит в эту роль? Мы должны целоваться? Спать вместе?

Вадим поморщился.

— Целоваться — нет. Достаточно быть рядом, держаться за руки, иногда обниматься. Для оборотней физический контакт — важная часть партнёрства. Но ничего большего не потребуется.

— А если я влюблюсь в тебя по-настоящему? — спросила я, и сама удивилась своей дерзости.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Этого я и боюсь больше всего.

Я думала над его предложением несколько дней.

Алина, когда я рассказала ей (выборочно, опустив детали про «Охотничий круг» и магию), заявила, что это гениальный план.

— Ты будешь притворяться его девушкой, — сказала она, жуя печенье. — Он — красивый, сильный, загадочный. Ты — красивая, умная, талантливая. Идеальная пара.

— Это не игра, Алин. Это вопрос жизни и смерти.

— Тем более. Притворяться легче, когда на кону жизнь.

— А если я не смогу? Если почувствую что-то настоящее?

— Тогда, — Алина пожала плечами, — разве это будет плохо? Он тебе нравится. Ты ему нравишься. Почему бы и нет?

— Потому что он — оборотень. Потому что я — перевёртыш. Потому что наши отношения могут разрушить нас обоих.

— Или спасти, — философски заметила Алина.

Я не нашлась, что ответить.

В пятницу я пришла к Вадиму с ответом.

— Я согласна, — сказала я, стоя на пороге его апартаментов. — Но с условиями.

Он отступил, пропуская меня внутрь.

— Какими?

— Первое: никакой романтики. Никаких намёков, никаких двусмысленностей. Мы — партнёры, а не любовники.

— Согласен.

— Второе: ты не будешь мной командовать. Вне публики мы равны. Ты не мой преподаватель, не мой хранитель. Ты — мой союзник.

— Согласен.

— Третье: если я почувствую, что это заходит слишком далеко, я имею право отступить. Ты не будешь меня удерживать.

Он помолчал.

— Согласен. Но и у меня есть условие.

— Какое?

— Ты не будешь скрывать от меня свои чувства. Если тебе станет страшно, больно, тревожно — ты скажешь мне. Враньё разрушит нашу связь быстрее, чем любая опасность.

Я кивнула.

— Договорились.

Он протянул руку. Я пожала её — официально, по-деловому.

— Тогда начнём, — сказал он. — Сегодня вечером у нас первая «примерка».

— Какого?

— Сходим в кафе. Я покажу тебя своим… знакомым. Оборотням, которые работают в университете. Они должны поверить, что мы — пара.

— А если не поверят?

— Тогда нам придётся убедительнее играть.

Я сглотнула.

— Хорошо.

Кафе, куда привёл меня Вадим, называлось «Лесная сказка». Оно находилось на окраине города, в старом здании с резными наличниками. Внутри было темно, пахло деревом и можжевельником, играла негромкая музыка.

— Здесь собираются свои, — пояснил Вадим, открывая передо мной дверь. — Оборотни, полукровки, иногда люди, которые знают тайну. Не бойся.

— Я и не боюсь, — соврала я.

За столиками сидели обычные люди — никто не скалился, не рычал, не сверкал золотыми глазами. Только взгляды были цепкими, изучающими. Когда мы вошли, несколько пар глаз уставились на нас.

Вадим взял меня за руку. Его ладонь была горячей, пальцы сжали мои — не больно, но уверенно.

— Улыбайся, — прошептал он. — Как будто мы голубки.

Я изобразила улыбку — надеюсь, убедительную.

Мы подошли к столику, где сидел мужчина лет сорока с сединой в волосах и женщина с короткой стрижкой, похожая на бойца.

— Фролов, — мужчина кивнул. — А это, видимо, та самая?

— Виктория, — представил Вадим. — Моя пара.

Женщина присвистнула.

— Не ожидала. Ты всегда говорил, что пары — это слабость.

— Обстоятельства изменились, — сухо ответил Вадим.

Мы сели. Я чувствовала на себе взгляды — оценивающие, подозрительные. Вадим не отпускал мою руку, и я благодарила его за это. Его тепло передавалось мне, успокаивало.

— Ты человек? — спросила женщина, глядя на меня в упор.

— Да, — ответила я.

— И ты не боишься его? Ночью полнолуния?

— Он неопасен, — сказала я. — По крайней мере, для меня.

Мужчина рассмеялся.

— Слышишь, Фролов? Твоя пара тебя защищает. Редкость.

Вечер прошёл на удивление мирно. Мы пили чай, ели пирожные, разговаривали о погоде, об искусстве, об университете. Я старалась держаться естественно — не слишком близко, но и не слишком далеко. Когда Вадим смеялся над чьей-то шуткой, я смеялась вместе с ним. Когда он клал руку на спинку моего стула, я не отодвигалась.

К концу вечера я поймала себя на мысли, что мне это даже нравится. Быть рядом с ним. Чувствовать его присутствие. Знать, что он — на моей стороне.

В машине по дороге домой я спросила:

— Как я выглядела?

— Убедительно, — ответил он. — Даже слишком.

— Это плохо?

— Нет. Это значит, у нас получится.

Он остановил машину у общежития. Я уже открыла дверь, когда он сказал:

— Виктория.

Я обернулась.

— Спасибо. За сегодня.

— Не за что.

Я вышла, и он уехал. В комнате меня ждала Алина с пакетом чипсов и горящими глазами.

— Ну? — спросила она. — Как прошло?

— Как на первом свидании, — усмехнулась я. — Только вместо цветов — угроза разоблачения.

— Романтика, — хмыкнула Алина.

Через два дня Вадим пригласил меня «на репетицию».

— Мы должны привыкнуть друг к другу, — сказал он по телефону. — На публике выглядеть естественно. Приходи сегодня вечером ко мне. Приготовим ужин.

— Ты умеешь готовить?

— Нет. А ты?

— Умею.

— Вот и отлично.

В шесть вечера я стояла у двери его апартаментов. На мне были простые джинсы и свитер, волосы распущены. Я решила не краситься — в конце концов, мы не на свидание идём.

Вадим открыл дверь. Он был в домашнем — тёмные спортивные штаны, серая футболка, босиком. Выглядел… обычно. Уютно почти.

— Заходи, — сказал он, отступая.

Я вошла и огляделась.

Я уже была в его апартаментах, но тогда мне было не до интерьера. Сейчас я рассмотрела их внимательно.

Большая комната, разделённая на зоны. Диван, два кресла, журнальный столик. Книжные стеллажи от пола до потолка — книги, папки, какие-то коробки. В углу — тренажёры: турник, гантели, скамья для жима. На стенах — никаких картин, никаких фотографий. Ничего личного.

— У тебя пусто, — сказала я. — Как в казарме.

— Я не люблю захламлять пространство, — ответил он.

— Это не захламление. Это жизнь. Фотографии, сувениры, безделушки. У тебя ничего этого нет.

Он пожал плечами.

— Я мало времени провожу дома.

Или мало живёшь, подумала я. Но не сказала вслух.

— Показывай кухню, — сказала я вместо этого.

Кухня оказалась крошечной — плита, раковина, холодильник, шкафчик с посудой. В холодильнике — яйца, молоко, сыр, помидоры, замороженное мясо. В шкафчике — макароны, крупы, банка кофе.

— Ты живёшь как студент, — заметила я.

— Я и есть почти студент, — усмехнулся он. — Только диплом защитил.

— Давно?

— Десять лет назад.

Я не стала спрашивать, что было потом. Я и так знала — Ирина, изгнание, одиночество.

— Будем готовить пасту с томатным соусом, — решила я. — Лук, чеснок, помидоры, базилик — у тебя есть базилик?

— Нет.

— Купим в следующий раз.

Я достала продукты, налила в кастрюлю воду, поставила на огонь. Вадим стоял рядом, не зная, чем помочь.

— Можешь порезать лук, — сказала я, протягивая ему нож.

— Я не умею.

— Сейчас научу.

Я встала рядом с ним, взяла его руку с ножом, направила на лук.

— Режь тонкими полукольцами. Не спеши. Держи пальцы вот так, чтобы не порезаться.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Ты серьёзно учишь меня готовить?

— А что? Сам сказал, что мы должны привыкнуть друг к другу. Что может быть естественнее, чем готовить вместе?

Он усмехнулся — непривычно тепло, почти по-домашнему — и начал резать лук. Получалось коряво, но он старался.

Я занялась соусом. Обжарила лук, добавила чеснок, помидоры, специи. Запах разошёлся по всей квартире — вкусный, уютный.

Вадим закончил с луком и стоял, наблюдая за моими движениями.

— Ты хорошо готовишь, — сказал он.

— Это база. Мама научила.

— Твоя мама — человек?

— Да. Обычный человек. Она не знает, кто я.

— Ты боишься ей рассказать?

— Боюсь. Она не поймёт. Решит, что я сошла с ума.

Вадим молчал.

— А твои родители? — спросила я. — Они знают о тебе?

— Их нет, — коротко ответил он. — Умерли много лет назад.

— Прости.

— Не за что.

Мы помолчали. Паста сварилась, я слила воду, смешала с соусом. Разложила по тарелкам, поставила на маленький обеденный стол.

— Садись, — сказала я.

Вадим сел, взял вилку, попробовал.

— Вкусно, — сказал он. — Спасибо.

— Пожалуйста.

Мы ели в тишине. Не тягостной, а скорее уютной. Впервые я чувствовала себя в его доме… как дома.

Когда тарелки опустели, я встала, чтобы помыть посуду. Он встал следом, чтобы помочь. Мы оказались рядом у раковины. Я взяла тарелку, он — полотенце.

Наши руки встретились.

Я почувствовала его тепло — знакомое, уже почти родное. Он не отодвинулся, я — тоже.

— Давно никто не кормил меня по-человечески, — тихо сказал он.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня — не холодно, не отстранённо, а… грустно? Тоскливо?

— Ты одинок, — сказала я. Это была не догадка, утверждение.

— Да, — признался он. — Наверное.

— Вадим…

— Не надо меня жалеть, — перебил он. — Я заслужил это одиночество. Я многое сделал. Многое не сделал. Ира…

— Ты не виноват в её смерти, — сказала я.

— Виноват. Я ослабил контроль. Привязался. И из-за этого потерял её.

— Ты не потерял её из-за привязанности. Ты потерял её, потому что враги были сильнее. Привязанность тут ни при чём.

Он покачал головой.

— Тебе легко говорить.

— Мне не легко. Но я не позволю тебе винить себя за то, что ты живёшь и чувствуешь.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом сказал:

— Ты очень похожа на неё. Такой же огонь в глазах.

— Я не Ирина, — напомнила я.

— Знаю. Ты сильнее.

Он убрал руку, продолжая вытирать тарелку. Я занялась следующей.

— Мы справимся, — сказала я, чтобы разрядить обстановку. — Вдвоём.

— Вдвоём, — эхом отозвался он.

После ужина мы сидели на диване, смотрели какой-то старый фильм — он выбрал «Касабланку». Я не спрашивала почему.

— Это история о любви и долге, — пояснил он. — О том, как человек выбирает между чувствами и ответственностью.

— И что он выбирает?

— Долг.

— Грустно.

— Такова жизнь.

Мы смотрели кино почти молча. Иногда он комментировал — «неправдоподобно», «актёр переигрывает». Я не спорила.

Когда фильм закончился, я собралась уходить.

— Останься, — неожиданно сказал он. — Диван удобный, я постелю.

— Вадим…

— Не бойся. Я не трону тебя. Рядом с тобой я лучше сплю. И ты — тоже. Я чувствую.

Я заколебалась. Он был прав — после тех ночей, что я провела в его апартаментах, я просыпалась отдохнувшей, без царапин на стенах.

— Хорошо, — согласилась я. — Но только сегодня.

Он постелил мне на диване — свежее бельё, тёплое одеяло, подушка с лавандовым запахом. Себе постелил на полу, рядом.

— Зачем ты на полу? — спросила я.

— Так я ближе. И смогу защитить, если что.

— От чего?

— От всего.

Я хотела сказать, что он слишком драматизирует, но промолчала. В комнате стало тихо. Только дыхание — его и моё.

— Спокойной ночи, Виктория, — сказал он.

— Спокойной ночи, Вадим.

Я закрыла глаза. Внутренний зверь свернулся клубком и уснул.

Утром я проснулась от запаха кофе.

Вадим стоял у плиты, пытаясь сварить кофе в турке. Получалось у него плохо — кофе убегал, заливал конфорку.

— Дай я, — сказала я, подходя.

— Не надо, я сам.

— Ты не умеешь.

— Научусь.

Я стояла рядом, наблюдая, как он возится с туркой. В домашних штанах, лохматый, сонный — он выглядел почти по-человечески. Уютно.

— Держи, — он протянул мне кружку с обжигающе горячим напитком.

Я сделала глоток. Кофе был горьким, слишком крепким, но я не стала жаловаться.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы сели за стол. Завтракали молча — он пил кофе, я смотрела в окно.

— Сегодня у нас пара, — сказала я. — Ты будешь вести себя как обычно?

— Как обычно — это как?

— Холодно. Отстранённо.

— А как нужно?

— Не знаю. Может, чуть теплее?

Он задумался.

— Если я изменю поведение, это заметят. Лучше пока оставить всё как есть. На людях мы преподаватель и студентка. И только наедине — партнёры.

— Договорились.

Я собрала вещи и пошла к выходу.

— Виктория, — окликнул он.

Я обернулась.

— Спасибо за вчерашний ужин.

— Пожалуйста.

— И за то, что осталась.

— Пожалуйста, — повторила я.

Он улыбнулся — той самой тёплой улыбкой, которую я видела впервые. Она изменила его лицо — сделала моложе, человечнее.

— Иди, — сказал он. — Увидимся на паре.

Я вышла, чувствуя, как внутри разливается что-то новое, тёплое, пугающе приятное.

Это была та самая оттепель, о которой говорилось в плане.

Вернувшись в общежитие, я застала Алину за сбором вещей.

— Ты где была? — спросила она, даже не подняв головы.

— У Фролова.

— Опять?

— Мы репетировали.

Алина отложила свитер и посмотрела на меня.

— Вика, я не хочу лезть в твои дела, но ты спишь у него дома. Готовишь ему ужин. Пьёшь кофе по утрам. Это уже не притворство.

— Притворство, — ответила я, но в голосе не было уверенности.

— Ага. И ты сама в это веришь?

Я промолчала.

— Я тебя предупреждала, — вздохнула Алина. — Игра в любовь быстро становится настоящей.

— У нас нет любви. У нас сделка.

— Конечно. — Она усмехнулась. — Поэтому ты так светишься, когда говоришь о нём.

Я посмотрела в зеркало. Мои глаза блестели, на лице играл румянец. Я выглядела… счастливой.

Чёрт.

Неужели она права?

На паре Вадим вёл себя как обычно — холодно, отстранённо, профессионально. Он не смотрел в мою сторону, не вызывал к доске, не задавал вопросов. Я сидела на задней парте, сжимала ручку и пыталась не думать о том, как он пахнет кофе по утрам.

После пары он задержал меня.

— Зайди вечером, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — Продолжим.

— Хорошо.

Алина ждала в коридоре.

— Что он сказал?

— Приходи вечером.

— Ого. Свидание?

— Не свидание. Занятие.

— Ну-ну.

Я толкнула её локтем.

— Отстань.

Но внутри всё пело.

Вечером я снова была у него. Мы сидели на диване, обсуждали план защиты на случай нападения «Охотничьего круга».

— Если они попытаются тебя похитить, я должен быть рядом, — говорил Вадим. — Не уходи одна в тёмное время суток. Не задерживайся в библиотеке. И носи с собой это.

Он протянул мне маленькую баночку.

— Что это?

— Вольфрам. Металл, который тяжелее стали. Оборотни не переносят его на коже — он вызывает раздражение. Если кто-то схватит тебя, высыпь ему в лицо. Это даст время убежать.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Я убрала баночку в карман.

— Теперь моя очередь, — сказала я.

— Что?

— Научить тебя готовить яичницу.

Он удивлённо поднял бровь.

— Зачем?

— Чтобы ты не голодал, когда меня нет.

— Виктория...

— Никаких возражений. Пошли на кухню.

Я взяла его за руку и потащила к плите.

Он не сопротивлялся.

Мы стояли у плиты. Я объясняла, как разбить яйца, чтобы скорлупа не попала в сковороду. Вадим слушал внимательно, кивал, иногда задавал вопросы.

— Ты странная, — сказал он, когда яйца уже шипели на масле.

— Почему?

— Учить оборотня готовить — это необычно.

— А что в этом необычного? Ты мужчина. Ты должен уметь заботиться о себе.

— Я умею. Я выжил десять лет без чьей-либо помощи.

— Выжить — это не то же самое, что жить. Ты выживаешь. Я хочу, чтобы ты жил.

Он замолчал. Я перевернула яйца, посолила, добавила перец.

— Готово, — сказала я и выложила яичницу на тарелку.

Вадим взял вилку, попробовал.

— Вкусно, — сказал он.

— Это же яичница.

— Твоя — особенная.

Я не нашлась, что ответить.

Мы ели молча. Потом я помыла посуду, он вытер. Мы снова стояли у раковины, и снова наши руки встретились.

— Виктория, — тихо сказал он.

— Что?

— Ты делаешь мою жизнь лучше.

— Это комплимент?

— Это правда.

Он убрал руку, отошёл. Я осталась стоять, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Мне пора, — сказала я. — Завтра рано вставать.

— Я провожу.

— Не надо. Общежитие рядом.

— Я всё равно провожу.

Он надел куртку, и мы вышли вместе. Ночь была холодной, но звёздной. Вадим шёл рядом, иногда касаясь моего плеча.

— Сегодня была хорошая репетиция, — сказал он. — Мы стали ближе.

— Слишком близко, — заметила я.

— Есть такое.

Он остановился у входа в общежитие.

— Спокойной ночи, Виктория.

— Спокойной ночи, Вадим.

Я уже хотела уйти, когда он вдруг сказал:

— У нас нет никакой романтики. Ты помнишь?

— Помню.

— Это просто притворство.

— Да.

— Хорошо.

Он развернулся и ушёл в темноту. Я стояла, глядя ему вслед, и чувствовала, что притворство перестало быть притворством уже давно.

Но признаваться в этом было страшно.

Приглашение пришло через три дня после того, как мы с Вадимом заключили наше вынужденное соглашение.

Я сидела у него в апартаментах, мы репетировали «публичное поведение» — как держаться за руки, как смотреть друг на друга, как улыбаться «тем самым» взглядом. Это было нелепо, но Вадим относился к упражнениям с пугающей серьёзностью.

— Ты должна смотреть на меня так, будто я — центр твоей вселенной, — инструктировал он. — Не влюблённо — нет. Преданно. Оборотни чувствуют фальшь, но преданность они уважают.

— Я не актриса, — огрызнулась я.

— Придётся стать.

В дверь постучали. Вадим впустил посыльного — молодого парня с цепким взглядом и серебряной серьгой в ухе. Он протянул конверт из плотной бумаги, поклонился Вадиму и ушёл, даже не взглянув на меня.

— Что это? — спросила я, когда Вадим вскрыл конверт.

— Приглашение. На сборище стаи Северных. — Он пробежал глазами текст, и его лицо окаменело. — Чёрт.

— Что значит «сборище»?

— Вечеринка. Только для своих. Оборотни собираются, чтобы пообщаться, обменяться новостями, иногда — решить спорные вопросы. Северные — это крупная стая, они контролируют северные районы города. Мы с ними не в конфликте, но и не дружим.

— Нас пригласили?

— Тебя. В смысле — нас. Как пару. — Он отложил приглашение. — Это проверка. Северные хотят посмотреть на тебя, понять, кто ты и насколько ты опасна.

— Опасна?

— Ты — перевёртыш. Для них ты — либо союзник, либо враг, либо трофей.

Я сглотнула.

— Мы пойдём?

— Нет. — Он покачал головой. — Там опасно. Я не смогу тебя полностью контролировать. Чужая стая, чужая территория, много незнакомых запахов. Мои силы ослабнут.

— А если мы не пойдём, что тогда?

— Тогда они решат, что нам есть что скрывать. И начнут собственное расследование.

Я помолчала.

— Мы пойдём, — сказала я.

— Виктория...

— Я сказала — пойдём. Я не боюсь.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором смешались усталость, гордость и что-то ещё — незнакомое, тёплое.

— Ты проявляешь характер, — сказал он.

— А что мне остаётся? Сидеть в норе и ждать, пока за мной придут?

— Норе?

— В твоих апартаментах. — Я усмехнулась. — Это нора, Вадим. Холостяцкая, пустая, неуютная. Я помогу тебе её обжить, но сначала мы идём на эту вечеринку.

— Ты невыносима.

— Знаю.

Он вздохнул.

— Хорошо. Но запомни: ты держишься рядом. Не пьёшь ничего, кроме воды. Не уходишь в туалет одна. Если кто-то приглашает тебя на танец — ты танцуешь только со мной. Если кто-то говорит с тобой — я рядом.

— Ты мой телохранитель?

— Твой хранитель. Это разные вещи.

— Ясно.

Он подошёл ко мне, взял за подбородок, повернул лицо к свету.

— Придётся тебя нарядить, — сказал он. — Северные любят помпезность. Джинсы и свитер не подойдут.

— У меня нет нарядной одежды.

— Значит, купим.

Я уставилась на него.

— Ты предлагаешь пойти со мной в магазин?

— Предлагаю.

— Это... это же свидание?

— Это подготовка к миссии, — отрезал он, но в уголках его губ я заметила намёк на улыбку.

Магазин, куда он меня привёз, находился в центре города, но входа с улицы не было. Мы прошли через неприметную дверь в подворотне, спустились в подвал и оказались в небольшом помещении, где на вешалках висели платья, костюмы, обувь.

— Это магазин для своих, — пояснил Вадим. — Оборотни не любят светские бутики. Здесь нас не будут снимать на камеры и выкладывать в соцсети.

Продавщица — высокая брюнетка с волчьими глазами — встретила нас поклоном.

— Вадим Андреевич, давно вас не было. И с вами...

— Моя пара, — коротко сказал он. — Подберите ей платье для светского выхода.

Брюнетка окинула меня цепким взглядом, оценивая фигуру, и кивнула.

— Пройдёмте.

Через час я стояла перед зеркалом в длинном платье цвета бордо. Ткань струилась, облегая талию и бедра, открывая плечи и ключицы. Волосы я распустила, на губах — красная помада.

— Ну как? — спросила я, поворачиваясь к Вадиму.

Он сидел в кресле, сжимая подлокотники так, что побелели костяшки. Его глаза горели золотом.

— Сними, — сказал он хрипло.

— Почему? Плохо?

— Слишком хорошо. — Он встал, подошёл ко мне. — В таком виде ты привлечёшь слишком много внимания. Северные самцы сойдут с ума.

— А ты?

Он промолчал, но его дыхание участилось.

— Есть что-то другое? — спросил он у продавщицы.

Та принесла платье поскромнее — тёмно-синее, с длинными рукавами и закрытой грудью. Вадим одобрил.

— Это подойдёт.

Я надела синее. Оно было красивым, но скромным. В нём я чувствовала себя защищённой.

— Хорошо, — сказал Вадим, оглядев меня. — Ты готова.

— А ты? Ты тоже будешь наряжаться?

Он усмехнулся.

— У меня уже есть костюм.

Сборище проходило в загородном особняке, окружённом высоким забором и колючей проволокой. Когда мы подъехали, парковка была забита дорогими машинами — от «Мерседесов» до «Бентли».

— Здесь все — оборотни? — спросила я, выходя из машины.

— Почти все. Люди — только обслуживающий персонал и… ты.

— Утешил.

Он взял меня за руку — крепко, уверенно.

— Улыбайся, — напомнил он. — Как будто я — центр твоей вселенной.

Я изобразила улыбку. Получилось, наверное, криво.

— Лучше. — Он потянул меня ко входу.

Внутри особняк был роскошным — мраморные полы, хрустальные люстры, картины в позолоченных рамах. Гости — мужчины в смокингах, женщины в вечерних платьях — выглядели как сливки общества. Но я чувствовала — за этой красотой скрывалась опасность. Взгляды были слишком цепкими, улыбки слишком острыми.

— Северные любят показывать богатство, — прошептал Вадим. — Это их способ утвердить власть.

К нам подошёл мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и золотыми глазами. Он был одет в дорогой костюм, на руке — массивные часы.

— Фролов, — он протянул руку. — Рад видеть. А это, видимо, та самая?

— Виктория, — представил Вадим. — Моя пара.

Мужчина склонился к моей руке, коснулся губами. Я сдержалась, чтобы не отдернуть.

— Очарован, — сказал он. — Я — Сергей Северный, глава этой стаи.

— Приятно познакомиться, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Вы человек? — спросил он, не отпуская моей руки.

— Да.

— И вы не боитесь нашего общества?

— Я с Вадимом, — сказала я, посмотрев на него. — Мне нечего бояться.

Сергей усмехнулся, отпустил мою руку.

— Смелая. Фролову повезло.

Мы прошли в главный зал, где уже начались танцы. Играла живая музыка — негромкая, плавная. Пары кружились в медленном вальсе.

— Танцуешь? — спросил Вадим.

— Немного.

— Теперь научишься быстро.

Он обнял меня за талию, я положила руки ему на плечи. Мы закружились в такт музыке.

— Ты напряжена, — заметил он.

— Я боюсь.

— Не бойся. Я рядом.

Его руки были тёплыми, уверенными. Я постепенно расслабилась, начала чувствовать ритм. Мы двигались легко, словно танцевали вместе много раз.

— Хорошо, — сказал он. — У тебя талант.

— Это всё партнёр.

Он улыбнулся — той самой тёплой улыбкой, которую я уже начинала любить.

Алкоголь лился рекой.

Я придерживалась правила не пить, но гости щедро угощали друг друга шампанским, виски, коньяком. Воздух в зале стал тяжёлым, пахло духами, сигарами и чем-то ещё — тем самым звериным запахом, который я уже научилась узнавать.

Вадим всё время был рядом. Он брал мне воду, отвечал на вопросы, отводил взгляды слишком навязчивых самцов. Но я чувствовала — он тоже на пределе. Чужая стая, чужие запахи, чужие правила.

— Пойдём на улицу, — предложила я. — Нужно проветриться.

— Хорошо.

Мы вышли в сад. Здесь было прохладнее, тише. Луна висела низко — не полная, но уже почти.

— Как ты? — спросил Вадим.

— Держусь. А ты?

— Терплю.

— Твой запах изменился, — заметила я. — Ты… злишься?

— Это не злость. Это напряжение. Быть на чужой территории — всегда стресс для оборотня.

— И чем я могу помочь?

— Стой рядом и не уходи далеко.

Я кивнула. Мы постояли молча, глядя на луну.

— Вернёмся? — спросила я.

— Вернёмся.

В зале музыка сменилась на более быструю — латину. Пары танцевали страстно, почти неприлично. Я заметила, как некоторые мужчины смотрят на меня — оценивающе, голодно.

— Не обращай внимания, — сказал Вадим, перехватив мой взгляд.

— Трудно.

— Я знаю.

К нам подошёл молодой человек — высокий, светловолосый, с дерзкой улыбкой. Он был одет в чёрную рубашку, расстёгнутую на груди, и узкие брюки.

— Фролов, — кивнул он Вадиму. — А это, наверное, твоя новая пассия?

— Пара, — поправил Вадим. — Не пассия.

— Извините, — улыбнулся парень. — Я — Андрей. Можно пригласить вашу даму на танец?

Вадим напрягся.

— Она танцует только со мной.

— А я настаиваю, — сказал Андрей, и в его глазах вспыхнуло золото. — Правила вечеринки: любой может пригласить любую даму. Отказ — оскорбление.

Я посмотрела на Вадима. Он стиснул зубы.

— Хорошо, — сказала я, чтобы разрядить обстановку. — Один танец.

— Виктория... — предостерегающе начал Вадим.

— Один танец, — повторила я. — Ты же не хочешь конфликта?

Он не ответил. Я взяла Андрея под руку, и мы вышли в центр зала.

Музыка была быстрой, ритмичной. Андрей танцевал хорошо — может, даже слишком хорошо. Он кружил меня, прижимал к себе, его руки скользили по спине, по талии.

— Ты красивая, — сказал он, когда мы оказались ближе. — Как тебя угораздило связаться с Фроловым?

— Это моё дело, — ответила я.

— Он не умеет ценить таких, как ты. Холодный, как лёд. Я бы с тобой был другим.

— Мне нравится лёд.

Андрей усмехнулся.

— Притворяешься. Я вижу, как ты на него смотришь. Боишься?

— Не твоё дело.

Танец закончился. Я развернулась, чтобы уйти, но Андрей удержал меня за руку.

— Останься. Ещё один танец.

— Я обещала только один.

— Фролов не рассердится. Он же твой «хранитель», а не муж.

Я вырвала руку.

— Отпусти.

Он не отпускал. Его пальцы сжались крепче, почти больно.

— Отпусти, — повторила я, и в моём голосе прозвучало нечто такое, от чего Андрей на секунду оторопел.

— Виктория, — раздался голос Вадима.

Он стоял в двух шагах от нас, его глаза горели золотом. Впуклые, страшные.

— Отпусти её, — сказал он, и в его голосе прозвучало низкое, вибрирующее рычание.

Андрей отпустил. Но не сразу — он демонстративно разжал пальцы и отступил, улыбаясь.

— Какая нервная реакция, Фролов. Ты ревнуешь?

Вадим не ответил. Он подошёл ко мне, взял за руку, увёл в сторону.

— Уходим, — сказал он. — Немедленно.

— Вадим...

— Я сказал — уходим.

В машине он молчал всю дорогу.

Сжимал руль так, что побелели костяшки. Смотрел на дорогу, но я чувствовала — он видит не её.

— Извини, — сказал он, когда мы отъехали от особняка.

— За что?

— За эту сцену. За рык. Я должен был контролировать себя.

— Ты ревновал, — сказала я. Это была не догадка — утверждение.

— Да.

— Почему? Мы же не настоящая пара.

Он промолчал.

— Вадим, почему ты ревновал?

— Потому что он касался тебя, — выдохнул он. — Потому что он смотрел на тебя как на добычу. Потому что в его запахе было желание. И я... я не мог это вынести.

— Ты ревнуешь к нему, потому что я — твоя «пара» по притворству?

— Нет. — Он остановил машину у обочины, повернулся ко мне. — Потому что ты — моя. Не по договорённости. По-настоящему.

У меня перехватило дыхание.

— Вадим...

— Я пытался держать дистанцию, — его голос дрожал. — Я пытался не привязываться. Но когда я увидел его руки на тебе, когда почувствовал его запах на твоей коже... во мне что-то щёлкнуло. Я хотел его убить.

— Но не убил.

— Потому что ты была рядом. Ты остановила меня.

— Я не останавливала. Я просто танцевала.

— Ты смотрела на меня, когда он касался тебя. Ты искала меня глазами. Это и остановило.

Я молчала. Потому что он был прав. Всё то время, пока Андрей кружил меня в танце, я искала взглядом Вадима. Каждую секунду.

— Я не знаю, что со мной происходит, — сказал Вадим. — Я теряю контроль.

— Это не потеря контроля. Это чувства.

— Чувства опасны.

— Чувства — это жизнь.

Он уронил голову на руль.

— Извини, — повторил он.

— Перестань извиняться. — Я коснулась его плеча. — Мне понравилась твоя «живая реакция».

Он поднял голову.

— Что?

— Ревность. Рык. То, как ты смотрел на него. Мне понравилось.

— Ты... ненормальная.

— Возможно. — Я улыбнулась. — Но я предпочитаю живого Вадима, который рычит на конкурентов, чем ледяную глыбу, которая боится собственных чувств.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом невесело усмехнулся.

— Ты странная, Виктория.

— Это я уже слышала.

— И смелая.

— Это комплимент?

— Это констатация факта.

Он снова повернул ключ зажигания, и мы поехали дальше.

Когда мы вернулись в его апартаменты, я скинула туфли и выдохнула.

— Это был кошмар, — призналась я.

— Но ты справилась.

— Спасибо тебе. Если бы не ты...

— Я и не дал бы ему тебя тронуть.

Он прошёл на кухню, налил себе воды. Я села на диван, обхватив колени.

— Вадим, — позвала я.

Он повернулся.

— Ты сказал в машине, что я — твоя по-настоящему. Ты это серьёзно?

Он помолчал.

— Я не знаю, что это значит. Я не испытывал такого... ни к кому. Даже к Ирине.

— Что испытывал?

— Желание защищать. Быть рядом. Не отпускать. — Он поставил стакан. — И ещё... желание.

— Какое желание?

— То, о котором не говорят вслух.

Я покраснела.

— Ох.

— Прости, если смутил.

— Ничего.

Мы помолчали. Тишина была тяжёлой, полной невысказанного.

— Мне пора, — сказала я, вставая.

— Останься, — попросил он.

— Вадим...

— Не бойся. Я не трону тебя. Просто... останься.

Я смотрела на него. Уставшего, растерянного, почти беззащитного. Без маски, без брони.

— Хорошо, — сказала я. — Останусь.

Мы лежали на его огромной кровати — впервые. Не просто на диване, не на полу, а на настоящей кровати, с чистым бельём и мягкими подушками.

Между нами — расстояние. Я на своей стороне, он — на своей. Но руки почти касались.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной ночи.

Я закрыла глаза, но не спала. В голове кружились обрывки вечера: блеск люстр, запах шампанского, золотые глаза Андрея, рык Вадима, его слова: «Ты — моя».

— Вадим, — прошептала я.

— Мм?

— Ты уснул?

— Нет.

— Я тоже не сплю.

— Знаю.

— Тот танец с Андреем... он ничего не значил.

— Я знаю.

— Просто хотела, чтобы ты знал.

Он повернулся ко мне. В темноте я видела только очертания его лица, но чувствовала его взгляд.

— Спасибо, — сказал он. — Что сказала.

— Пожалуйста.

Мы снова замолчали. Где-то за окном ухал филин. Я слушала его дыхание — ровное, глубокое — и постепенно провалилась в сон.

Утром я проснулась от того, что он гладил меня по волосам.

Не знаю, сколько он так сидел — минуту, час. Но я чувствовала его пальцы — осторожные, нежные.

— Ты проснулась, — сказал он, когда я открыла глаза.

— Давно?

— Не важно.

Он убрал руку.

— Завтрак готов.

Я села. На столике у кровати стоял поднос с яичницей, тостами, кофе. Он сам приготовил?

— Ты научился готовить яичницу, — удивилась я.

— Ты научила.

Я попробовала. Вкуснее, чем в прошлый раз.

— Молодец, — похвалила я.

Он улыбнулся.

— Ты говоришь со мной как с ребёнком.

— Как с любимым, — вырвалось у меня.

Наступила тишина. Я поняла, что сказала. И не могла взять слова обратно.

— Прости, я...

— Не извиняйся.

Он сел на край кровати, взял мою руку.

— Я тоже... чувствую.

— Что чувствуешь?

— То, что не должен.

— А должен?

Он покачал головой.

— Не знаю.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб — легко, почти невесомо. Я закрыла глаза.

— Сегодня у нас выходной, — сказал он. — От репетиций, от угроз, от обязанностей. Просто будем вместе.

— А если кто-то узнает?

— Никто не узнает. Мы только вдвоём.

Я кивнула.

Мы позавтракали, потом долго валялись в постели, разговаривая ни о чём. Он рассказывал о своём детстве — как учился бегать на четырёх лапах, как впервые превратился, как боялся, что не сможет вернуться в человеческий облик.

— А я боялась только пауков, — сказала я. — До недавнего времени.

— А теперь?

— Теперь я боюсь, что не смогу тебя защитить.

Он удивлённо поднял бровь.

— Меня?

— Ты всегда защищаешь меня. А я хочу защищать тебя. Не как слабого — как равного.

Он посмотрел на меня с таким выражением, от которого у меня защемило сердце.

— Ты уже защищаешь, — сказал он. — Каждый раз, когда кладёшь руку мне на плечо. Когда остаёшься, когда я прошу уйти. Когда смеёшься над моей ревностью.

— Это не защита. Это просто... я.

— Вот именно. Ты — моя защита.

Я не нашлась, что ответить.

Мы лежали, держась за руки, и смотрели в потолок.

— Знаешь, — сказал он. — А ведь это похоже на настоящее.

— Что похоже?

— Всё. Наши отношения. Я забываю, что мы притворяемся.

— Может, мы уже не притворяемся? — спросила я.

Он повернул голову, посмотрел на меня.

— Может, и нет.

Он поцеловал меня в щёку — близко к губам, но не касаясь.

— Подожди, — сказал он. — Я хочу, чтобы твой первый настоящий поцелуй был особенным. Не потому, что мы играем роль.

— А когда?

— Когда ты будешь готова. Когда я буду уверен, что не причиню тебе боль.

Я хотела сказать, что готова сейчас, но не стала. Он был прав — нужно время.

Мы ещё долго лежали, глядя в потолок, слушая дыхание друг друга.

За окном светило солнце — редкое для осени. И в этой тишине, в этом тепле я вдруг поняла: я его люблю. Не как партнёра по притворству, не как защитника, не как преподавателя. Как мужчину, который стал мне родным.

Но сказать об этом было страшно.

Я закрыла глаза и притворилась, что сплю.

А он гладил меня по руке и, наверное, тоже о чём-то молчал.

Конкурс студенческих научных работ — это событие, которое в нашем университете ждали с трепетом и ужасом. Трепет — потому что победитель получал не только денежную премию, но и право на публикацию в городском научном сборнике. Ужас — потому что конкуренция была бешеной.

Я подала заявку ещё месяц назад, когда мы с Вадимом находились в состоянии холодной войны. Тема моего доклада была далека от магии и оборотней: «Символизм страха в визуальном искусстве XIX–XX веков». Я переработала своё злополучное эссе, добавила новые примеры, углубилась в анализ, нашла редкие иллюстрации в библиотеке Лики. К моменту, когда мы с Вадимом заключили перемирие, доклад был уже почти готов.

Я не сказала ему о конкурсе. Не потому, что боялась — просто хотела доказать себе, что могу что-то без него. Что я не беспомощная перевёртыш, которой нужна постоянная опека. Что я — прежде всего студентка, исследователь, художник.

Алина, узнав о моём участии, пришла в восторг.

— Ты победишь! — заявила она, когда я репетировала доклад перед ней. — У тебя такие красивые слайды!

— Это не конкурс красоты, — усмехнулась я. — Там важны аргументы.

— И аргументы у тебя железные. Особенно про Гойю. Я аж мурашки побежали.

Конкурс проходил в актовом зале главного корпуса. Жюри — профессора, среди которых Вадим, кстати, не был. Он преподавал на другом факультете, а конкурс был общеуниверситетским. Я вздохнула с облегчением: не придётся отвлекаться на его присутствие.

— Выходи седьмой, — объявили в оргкомитете. — Готовься.

Я сидела в кулуарах, перебирала карточки с тезисами, повторяла про себя ключевые фразы. Пальцы дрожали, но не от страха — от азарта. Внутренний зверь, который обычно просыпался по ночам, сейчас был тих — он словно понимал, что сейчас не время.

— Виктория Денисова, ваш выход.

Я поднялась на сцену. В зале — около сотни студентов и преподавателей. Прожекторы светили в глаза, но я нашла в темноте взгляд Алины — она сидела в третьем ряду, сжимая кулаки.

— Добрый день, — начала я. — Тема моего доклада: «Символизм страха в визуальном искусстве XIX–XX веков». Мы рассмотрим три ключевых примера: Эдвард Мунк и его «Крик», Франсиско Гойя и его «чёрные картины», а также менее известную серию работ художницы Кете Кольвиц, посвящённую потере и скорби.

Я говорила. Слова лились легко, свободно. Я не заглядывала в карточки — всё было в голове. Проектор показывал картины, я комментировала каждую, проводила параллели между страхом художников и их творческим методом.

— Мунк боялся собственного безумия, — говорила я. — И эта боязнь позволила ему создать образ, который стал универсальным символом экзистенциального ужаса. Его «Крик» — это не просто картина, это визуализация иррационального страха, который живёт в каждом из нас.

Я смотрела в зал и видела, как профессора кивают, как студенты замирают, слушая. Внутри росло чувство удовлетворения — я справлялась. Я делала это сама.

— В заключение хочу сказать: страх не враг художнику. Он — источник силы. Тот, кто не боится, никогда не создаст ничего великого. Спасибо за внимание.

Аплодисменты. Громкие, искренние. Я поклонилась и ушла за кулисы.

— Ты была великолепна, — прошептала Алина, когда я села на место.

— Ещё не конец, — ответила я, хотя внутри всё пело.

Через час жюри объявило результаты. Гран-при — у филолога с докладом о постмодернизме. Первое место — у меня.

— Поздравляем Викторию Денисову, студентку второго курса факультета дизайна, — объявил председатель жюри. — За глубокий анализ и оригинальный подход к теме.

Я поднялась на сцену получать диплом и цветы. Вспышка фотокамер, улыбки, рукопожатия.

Алина обняла меня так, что чуть не задушила.

— Я же говорила! Ты гений!

— Ты говорила, что у меня красивые слайды, — рассмеялась я.

— И это тоже.

Я ждала, что Вадим поздравит меня. Может, напишет смс, может, зайдёт после пар. Но он молчал. На занятиях на следующий день он был, как обычно, холоден и отстранён. Не смотрел в мою сторону, не вызывал к доске.

После пары я задержалась, подошла к его столу.

— Ты не поздравил меня, — сказала я.

— С чем? — спросил он, не поднимая головы.

— С победой на конкурсе.

— Ах да. Конкурс. — Он поднял глаза. — Ты не сказала мне, что участвуешь.

— Я хотела сделать это сама. Без твоей помощи.

— Без моей помощи или без моего участия?

— Какая разница?

— Разница в том, что ты могла попросить меня помочь с подготовкой. Я в этом разбираюсь, я мог бы дать полезные советы.

— Я справилась без твоих советов, — ответила я, чувствуя, как закипает злость. — И заняла первое место.

— Первое место в университетском конкурсе — это не Нобелевская премия, — отрезал он.

Я ушам своим не поверила.

— Ты что, обиделся?

— Я не обиделся, — слишком быстро ответил он.

— Обиделся. — Теперь я была уверена. — Ты обиделся, что я попросила помощи у кого-то другого? Или что я вообще никого не просила, а сделала всё сама?

Он встал.

— Дело не в этом.

— А в чём?

— В том, что ты могла обратиться ко мне. Это было бы... естественно.

— Вадим, — я подошла ближе. — Ты ревнуешь меня к самой себе.

— Я не ревную.

— Ревнуешь. И это мило.

Он зло посмотрел на меня, но в его глазах я видела не холод, а смущение.

— Хочешь отпраздновать? — спросила я. — Сходим в кафе.

Он помолчал.

— В какое?

— В обычное. Человеческое.

Он вздохнул.

— Хорошо. Сегодня вечером.

Кафе, которое я выбрала, находилось на окраине города, в старом районе с деревянными домами и тихими улицами. Оно называлось «Старая мельница» — уютное местечко с камином, плетёными креслами и запахом свежезаваренного кофе.

Мы сели у окна. За стеклом темнело, падал первый снег — крупные хлопья, пушистые, белые.

— Ты замёрзла? — спросил Вадим, заметив, что я потираю руки.

— Немного.

Он снял пиджак и накинул мне на плечи. Пиджак был тёплым, пах им — лесом, дождём, чем-то неуловимо родным.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Мы заказали кофе и пирожные. Я — тарталетку с ягодами, он — чизкейк. Некоторое время сидели молча, глядя на снег.

— Расскажи о своём детстве, — попросила я.

— Зачем?

— Затем, что я хочу знать тебя не как хранителя и не как оборотня. Как человека.

Он помолчал.

— Я родился в семье обычных людей. Отец — инженер, мать — учительница. В детстве я не отличался от других мальчишек: бегал, прыгал, играл в футбол.

Я слушала, боясь перебить.

— В шестнадцать лет меня укусил оборотень. Не случайно — меня выбрали. Я был сильным, здоровым, с хорошей генетикой. Стая решила, что я подхожу для обращения.

— Тебя не спросили?

— Нет. Обращение — это принудительный ритуал. Тебя ловят, связывают, вводят яд. Если выживаешь — становишься оборотнем. Если нет — умираешь.

У меня перехватило дыхание.

— Это... это же ужасно.

— Это наша реальность. — Он смотрел в окно, но я видела, как напряглись его плечи. — Некоторые стаи до сих пор практикуют принудительное обращение. Особенно если им нужны солдаты.

— Ты стал солдатом?

— Я стал хранителем. Это был единственный способ не превратиться в монстра — взять под контроль свою сущность и посвятить себя защите.

— А твои родители? Они знают?

— Знают. Я рассказал им, когда мне исполнилось восемнадцать. Мать плакала, отец молчал. Потом они... не выдержали. Слишком много для обычных людей. Я ушёл из дома, чтобы их не пугать.

— Ты их не видел?

— Видел. Иногда. Но наши отношения стали... формальными. Они не могут принять то, кем я стал. Я их не виню.

Он замолчал. Я видела, как его пальцы сжимают кружку с кофе, как побелели костяшки.

— Вадим, — тихо сказала я.

Он поднял голову. Его глаза были влажными — почти на грани слёз.

— Ты не чудовище, — сказала я. — Ты не выбирал эту судьбу. Но ты сделал из неё что-то хорошее. Ты защищаешь людей. Ты защитил меня.

— А если бы я тебя не защитил? Если бы я стал таким, как Руслан?

— Но ты не стал. И не станешь.

Он покачал головой.

— Ты слишком в меня веришь.

— А ты слишком мало в себя.

Я протянула руку и накрыла его ладонь своей. Он вздрогнул, но не отнял.

— Ты не один, — сказала я. — Теперь у тебя есть я.

Он посмотрел на наши руки, потом на меня. Его лицо смягчилось, и я увидела в нём того мальчишку — испуганного, растерянного, которого силой заставили стать зверем.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не за что.

Мы сидели так долго. Снег за окном всё падал и падал, укрывая город белым покрывалом.

Потом разговор пошёл легче. Я рассказывала о своём детстве — как училась рисовать, как мечтала стать художницей, как мама водила меня в Третьяковку, как папа дарил мне альбомы с репродукциями.

— Я тоже хотел быть художником, — неожиданно сказал Вадим.

— Правда?

— Правда. В детстве я много рисовал. Но после обращения руки стали... неудобными. Трансформация меняет костяк, пальцы становятся длиннее, ногти жёстче. Тонкая работа — не для оборотней.

— Ты мог бы рисовать крупные формы, — сказала я. — Экспрессивные. Как Поллок.

— Поллок слишком хаотичен. Мне нравится реализм. Импрессионизм.

— Ты разбираешься в искусстве.

— Я преподаю психологию восприятия. Искусство — часть восприятия.

— Ты мог бы читать лекции не только по аномальной психологии, но и по истории искусства, — сказала я.

— Мог бы. Но предпочитаю оставаться в тени.

— Ты всегда в тени? — спросила я.

— Стараюсь.

— А сейчас? Сейчас ты в тени?

Он посмотрел на меня.

— Сейчас? — Он усмехнулся. — Сейчас я сижу в кафе с красивой девушкой, пью кофе и разговариваю об искусстве. Это не тень.

— А что это?

— Свет.

Я улыбнулась.

Мы проговорили до закрытия. О страхах, о мечтах, о том, что хочется сделать в жизни. Он рассказал, что всегда мечтал путешествовать — объехать весь мир, увидеть северное сияние, австралийские пустыни, японские сады камней.

— Почему не путешествуешь? — спросила я.

— Обязанности. Хранитель не может надолго покидать свою территорию.

— А если бы мог?

— Тогда позвал бы тебя с собой.

Я покраснела.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

Вадим расплатился, и мы вышли на улицу. Снег всё шёл, крупный, мягкий. Улицы были пусты, фонари отбрасывали жёлтый свет на белые сугробы.

— Не холодно? — спросил он.

— Уже нет.

Мы медленно пошли к общежитию. Вадим шёл рядом, иногда касаясь моего плеча. Я чувствовала его тепло даже через одежду.

— Ты не такой страшный, каким хочешь казаться, — сказала я.

— А каким я хочу казаться?

— Холодным. Отстранённым. Бесчувственным.

— Это маска.

— Я знаю. Мне нравится, что под маской.

Он остановился.

— Что тебе нравится?

— Ты. Настоящий. Который умеет плакать, бояться, мечтать. Который гладит меня по волосам по утрам и ревнует к другим самцам. Который... — я не договорила.

Он стоял близко. Очень близко. Я чувствовала его дыхание на своей щеке — тёплое, с запахом кофе.

— Виктория, — прошептал он.

— Да?

— Я не умею быть другим. Я умею быть только собой. Со всеми недостатками.

— Мне и не нужен другой.

Он наклонился. Медленно, словно боясь спугнуть. Его нос коснулся моего носа — по-волчьи, нежно. Потом его губы — сухие, тёплые — коснулись уголка моих губ.

Только уголка. Но я почувствовала всё — тепло, соль, лёгкое дрожание.

А потом он отстранился.

— Это была ошибка, — сказал он хрипло.

И, развернувшись, быстро зашагал прочь.

Я осталась стоять посреди улицы. Снег падал на лицо, таял на щеках — или это были слёзы? Я не знала.

— Вадим! — крикнула я.

Он не обернулся.

Я смотрела, как его фигура уменьшается в снежной пелене, как фонари освещают его спину, плечи, руки, сжатые в кулаки. Он уходил, и с каждым шагом расстояние между нами росло.

— Трус! — крикнула я в пустоту.

Никто не ответил.

Я постояла ещё минуту, потом медленно двинулась к общежитию. Ноги не слушались, сердце колотилось где-то в горле.

Что это было? Поцелуй? Касание? Обещание?

Он сказал: «Это была ошибка». Но почему тогда он так дрожал? Почему его глаза горели золотом в полумраке? Почему он ушёл, а не остался?

В комнате меня ждала Алина с чаем и печеньем.

— Ну как? — спросила она, увидев моё лицо. — Что-то случилось?

— Он поцеловал меня, — сказала я, падая на кровать.

— Что?! — Алина подскочила. — Как поцеловал? Где? Когда?

— В уголок губ. У общаги. А потом сказал, что это ошибка, и ушёл.

Алина села рядом.

— Ошибка? — она нахмурилась. — Какой же он... мужчина после такого не уходит, если это ошибка.

— А что делает?

— Остаётся. И целует по-настоящему.

Я закрыла лицо руками.

— Я не понимаю, что он чувствует. То он говорит, что я его слабость, то ревнует, то целует — и убегает.

— Может, он боится, — предположила Алина. — Мы же знаем его историю. Он уже любил, и это привело к трагедии.

— Я не Ирина.

— Он это знает. Но страх остался.

— Что мне делать?

Алина вздохнула.

— Ждать. Если он сам не разберётся в своих чувствах, ты ему не поможешь.

— А если он не вернётся?

— Вернётся. Ты ему нужна. Как воздух.

Я повернулась на бок, уставилась в стену.

Снег за окном всё падал и падал.

Ночью мне снился Вадим. Он стоял в поле, посреди снега, и смотрел на меня. Его глаза горели золотом, но в них не было угрозы — только тоска.

— Иди ко мне, — позвал я его во сне.

Он покачал головой.

— Не могу. Я боюсь.

— Чего?

— Что не смогу тебя защитить. Что мои чувства ослабят меня. Что я потеряю тебя, как потерял её.

— Ты не потеряешь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я сильнее. И потому что я рядом. И никуда не уйду.

Он подошёл ближе. Протянул руку. Я взяла её.

И проснулась.

За окном светало. Снег перестал, небо было чистым, голубым. На стене — ни одной новой царапины.

Я села на кровати. Алина ещё спала.

Я взяла телефон. Написала Вадиму: «Ты в порядке?»

Ответ пришёл через минуту: «Да. Прости за вчерашнее».

«Не извиняйся. Просто скажи, что это было».

Долгое молчание. Я уже думала, что он не ответит. Но телефон завибрировал: «Это было то, чего я не должен был делать. Но не жалею».

У меня перехватило дыхание.

«Я тоже не жалею», — написала я.

«Увидимся на паре».

«Да».

Я отложила телефон. На душе было странно — счастье, страх, ожидание. Словно я стояла на краю пропасти и собиралась прыгнуть.

На паре Вадим вёл себя как обычно — холодно, отстранённо. Ни взгляда в мою сторону, ни намёка на вчерашнее. Я смотрела на него и не узнавала того человека, который целовал меня в снегу.

После занятия он задержал меня.

— Зайди вечером, — сказал тихо, чтобы никто не слышал.

— Зачем?

— Поговорить.

— О чём?

— О нас.

Я кивнула.

Вечером я была у него. Он открыл дверь, пропустил внутрь. Мы сели на диван — на расстоянии.

— Вчера... — начал он и замолчал.

— Вчера ты поцеловал меня, — закончила я за него. — И сказал, что это ошибка.

— Это было ошибкой.

— Вадим, перестань! — Я повысила голос. — Если ты боишься, так и скажи. Но не говори, что это ошибка. Потому что это была не ошибка. Это было... правильно.

Он посмотрел на меня. В его глазах — боль, надежда, страх.

— Я боюсь, Виктория. Боюсь, что не смогу тебя защитить. Боюсь, что мои враги используют мои чувства против меня. Боюсь, что я сам себе наврежу, если буду рядом.

— А я боюсь, что ты уйдёшь, — сказала я. — И я останусь одна. Снова.

— Ты не одна. У тебя есть Алина, есть университет, есть...

— Есть ты, — перебила я. — Или нет?

Он молчал.

— Я люблю тебя, Вадим, — сказала я. — Не как хранителя, не как оборотня. Как человека. Который готов рисковать. Который не боится быть слабым. Который...

Он закрыл мне рот поцелуем.

Настоящим. Не в уголок губ, не беглым. Глубоким, долгим, от которого у меня подкосились ноги.

— Я тоже, — прошептал он, отрываясь. — Я тоже люблю тебя.

Мы сидели обнявшись, глядя на снег за окном.

Оттепель закончилась.

Началась весна.

Неделя после того поцелуя стала самой длинной в моей жизни.

На следующее утро я проснулась с улыбкой. Вчерашний снег, его губы на моих, «я тоже люблю тебя» — всё это кружило голову, делало мир ярче. Я шла на пары, напевая что-то бессмысленное, и даже Алина заметила перемену.

— Ты светишься, — сказала она, когда мы зашли в аудиторию.

— Просто хорошее настроение.

— Уверена? У тебя такое лицо было только раз — когда ты выиграла конкурс.

Я усмехнулась. Нет, это было нечто большее, чем победа в конкурсе. Это было чувство, которое я никогда раньше не испытывала. Лёгкость, полёт, уверенность, что мир на моей стороне.

Вадим должен был вести первую пару. Я села на своё обычное место — на третьем ряду, чтобы видеть его лицо, когда он войдёт.

Дверь открылась.

Он вошёл — в белой рубашке, с закатанными рукавами, волосы зачёсаны назад. Красивый, недосягаемый, чужой.

Он обвёл взглядом аудиторию. Скользнул по моему лицу так быстро, словно меня не существовало. Остановился на ком-то сзади, потом на доске.

— Здравствуйте, — сказал он обычным ледяным тоном. — Откройте конспекты. Тема сегодняшней лекции: «Визуализация подсознательных страхов в рекламе».

Я смотрела на него, не веря своим глазам. Он что, игнорирует меня? Специально? После вчерашнего?

Всю пару я ждала, что он хотя бы взглянет в мою сторону. Хотя бы бросит короткий взгляд, который скажет: «Я помню. Всё в силе». Но ничего.

Он говорил, писал на доске, отвечал на вопросы других студентов. Ко мне не обращался. Когда я подняла руку, чтобы спросить, он сделал вид, что не заметил, и вызвал Лену Королькову.

После звонка я задержалась в аудитории. Студенты вышли, остались только мы.

— Вадим, — позвала я.

Он собирал бумаги, не поднимая головы.

— Что вам, Денисова?

— Что значит «что вам»? — Я подошла ближе. — Вчера...

— Вчера ничего не было, — перебил он. — Вы всё придумали.

— Я придумала? — Голос дрогнул. — Ты поцеловал меня. Сказал, что любишь. А сегодня смотришь сквозь меня.

Он поднял голову. Его глаза были серыми, холодными, пустыми.

— Вам показалось, Денисова. Я не целовал вас. И не говорил слов, которые вы приписываете мне.

— Вадим...

— Занятие окончено. Прошу выйти.

Он отвернулся к окну, показывая, что разговор закончен.

Я стояла, сжимая кулаки. Внутри закипала злость — горячая, красная, неуправляемая.

— Ты трус, — сказала я. — Ты боишься своих чувств. Поэтому притворяешься, что ничего не было.

Он молчал.

— Я не Ирина, — продолжила я. — Я не сломаюсь от того, что ты меня любишь. И не умру. Но если ты продолжишь отталкивать меня — я уйду. Навсегда. И ты меня больше никогда не найдёшь.

Я вылетела из аудитории, не оглядываясь.

Я надеялась, что он одумается. Что придёт вечером, постучит в дверь общежития, скажет: «Прости, я испугался». Но прошёл день, другой, третий — ничего.

На следующей паре он снова меня игнорировал. И на следующей. И на той, что была после.

Я перестала поднимать руку. Перестала задерживаться после занятий. Перестала смотреть в его сторону — потому что каждый раз, когда я смотрела, он отводил взгляд.

Злость сменилась обидой, обида — отчаянием.

— Что с тобой? — спросила Алина в четверг, когда я в сотый раз уставилась в потолок, не в силах уснуть.

— Он меня избегает, — сказала я. — После того как поцеловал и признался в любви — теперь ведёт себя как будто я пустое место.

— Может, он испугался?

— Я знаю, что испугался. Но это не повод так со мной обращаться.

— Ты говорила с ним?

— Пыталась. Он сказал, что мне всё показалось.

Алина присвистнула.

— Жестоко.

— Поэтому я больше не буду пытаться. Если он хочет меня потерять — пусть теряет.

Алина села рядом.

— Вика, а если он не хочет тебя терять, но не может переступить через свой страх?

— Тогда это его проблема.

— А твои чувства? Ты же его любишь.

Я замолчала. Она была права — я любила. И от этого было ещё больнее.

— Забудь этого волка, — сказала Алина. — Он не достоин тебя.

— Я не могу его забыть. Он влез мне в голову, в кровь, в каждую клетку.

— Тогда борись. Не жди, пока он придёт. Иди сама.

— Куда?

— К нему. Ночью. Вломись в его берлогу и выскажи всё, что накопилось.

Я посмотрела на неё.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Он — мужчина. Иногда их нужно бить по голове, чтобы они очнулись.

Я усмехнулась.

— Ты удивительная, Алин.

— Знаю. — Она подмигнула. — Иди. Я прикрою.

В пятницу вечером я собралась.

Надела чёрные джинсы, свитер, кеды. Волосы распустила — пусть видит, что я не прячусь. Нанесла лёгкий макияж — не для него, для себя.

— Иди, — сказала Алина, подталкивая меня к двери. — И не возвращайся без ответа.

— А если он выставит меня?

— Значит, он дурак. Но ты хотя бы попробовала.

Я вышла в коридор. Общежитие гудело — кто-то смотрел телевизор, кто-то спорил, кто-то играл на гитаре. Я спустилась по лестнице, вышла на улицу.

Ночь была холодной, звёздной. Снег, выпавший несколько дней назад, уже подтаял, превратившись в грязную кашу. Я шла быстрым шагом, не чувствуя холода.

Университет спал. Старый корпус был тёмен, только кое-где горели окна — ночные сторожа, дежурные. Я вошла через запасной вход, поднялась на четвёртый этаж.

Коридор преподавательских апартаментов был пуст. Я остановилась у двери № 2. На табличке всё та же фамилия: «Фролов В.А.».

Я не стала стучать.

Дёрнула ручку. Дверь была не заперта.

Я вошла.

В апартаментах было темно. Только лунный свет пробивался сквозь щель в шторах, освещая полоску на полу.

— Вадим, — позвала я.

Тишина.

Я сделала несколько шагов. Диван пуст, кресла пусты. На столике — остывшая чашка кофе.

— Я знаю, что ты здесь.

Из спальни, за ширмой, послышался шорох. Потом голос — глухой, хриплый:

— Уходи, Виктория. Не надо.

Я подошла к ширме, отодвинула её.

Вадим сидел на кровати, обхватив голову руками. Он был в одной футболке и джинсах, босиком. Волосы растрёпаны, лицо бледное, под глазами — тени.

Он не спал несколько дней. Это было очевидно.

— Ты не спал, — сказала я.

— Не твоё дело.

— Моё. — Я подошла ближе. — Ты избегаешь меня неделю. Не смотришь на лекциях. Притворяешься, что ничего не было. А сам не спишь.

— Уйди, пожалуйста.

— Нет.

Он поднял голову. Его глаза были красными — не золотыми, а красными от бессонницы.

— Я не могу быть рядом с тобой, — сказал он. — Ты разрушаешь меня.

— Я не разрушаю. Я пытаюсь спасти.

— От кого?

— От тебя самого.

Он покачал головой.

— Ты не понимаешь. Каждый раз, когда ты рядом, я чувствую твой запах. Твоё тепло. Твой пульс. И я теряю контроль. Я начинаю думать не как хранитель, а как зверь, который хочет...

— Что хочет? — спросила я, глядя ему в глаза.

Он замолчал.

— Что хочет, Вадим?

— Тебя, — выдохнул он. — Каждую клетку твоего тела. Каждый вздох. Каждый миг. Я хочу быть с тобой настолько, что забываю о долге. А если я забуду о долге — ты умрёшь. Как Ирина.

— Не умру, — сказала я. — Потому что я не Ирина. Потому что я сильнее. Потому что я — твоя сила, а не слабость.

Он встал. Мы стояли друг напротив друга — разделённые лунным светом и собственными страхами.

— Докажи, — сказал он. — Докажи, что ты не пропадёшь.

— Как?

— Останься. На ночь. Не уходи. Посмотрим, сможем ли мы быть рядом без того, чтобы я не сошёл с ума.

— Ты предлагаешь эксперимент?

— Я предлагаю тебе выбор. Уйти или остаться.

Я посмотрела на него. На его осунувшееся лицо, на дрожащие руки, на глаза, в которых боролись надежда и отчаяние.

— Хватит бегать, — сказала я. — Ты нужен мне. Весь, с ушами и хвостом.

Он замер.

— Что?

— Ты слышал. — Я шагнула к нему. — Я не боюсь твоей тёмной стороны. Не боюсь оборотня. Не боюсь, что ты причинишь мне боль. Я боюсь только одного — что ты уйдёшь и оставишь меня одну.

— Виктория...

— Заткнись. — Я подошла вплотную. — Ты неделю мучил меня. Не смотрел, не разговаривал, притворялся, что я пустое место. Ты думал, мне легко? Я плакала по ночам. Я не спала. Я ненавидела тебя и любила одновременно.

Он смотрел на меня, не дыша.

— Я пришла, чтобы сказать: хватит. Хватит прятаться за маской. Хватит бояться. Если ты хочешь быть со мной — будь. Если нет — скажи прямо. И я уйду. Навсегда.

— Не уходи, — прошептал он.

— Тогда докажи. Не словами. Делом.

Он протянул руку. Коснулся моего лица — осторожно, как будто боялся разбить.

— Я не знаю, как быть нормальным, — сказал он. — Я не знаю, как любить и не бояться. Но я хочу попробовать. С тобой.

— Это всё, что мне нужно.

Он наклонился и поцеловал меня. Не в уголок губ — по-настоящему. Глубоко, жадно, как будто хотел выпить меня всю.

Я ответила. Ещё никогда я не чувствовала такой полноты — его руки на моей спине, его дыхание, его сердце, бьющееся в унисон с моим.

— Прости, — прошептал он, отрываясь. — За эту неделю. За то, что сделал тебе больно.

— Прощу, если больше не повторится.

— Обещаю.

Мы стояли обнявшись, слушая тишину. Луна светила сквозь шторы, освещая наши тени на полу.

Мы легли на его кровать. Не для секса — просто быть рядом. Я положила голову ему на плечо, он обнимал меня, гладил по волосам.

— Я скучал, — сказал он. — Безумно.

— Я тоже.

— Твой запах остался на подушке. Я не мог спать. Всю неделю. Просто лежал и вдыхал его.

— Поэтому ты написал смс?

— Я не писал смс.

Я приподнялась.

— Ты не писал? А кто тогда?

Он нахмурился, взял телефон с тумбочки, показал мне экран. Последнее сообщение от меня — «Спокойной ночи» — было отправлено три дня назад. Никакого «Я не могу спать. Твой запах остался на подушке».

— Это не я, — сказал он.

У меня похолодело внутри. Я достала свой телефон. Сообщение, которое я получила сегодня вечером, было от его номера. Точно от его.

— Как это возможно? — прошептала я.

— Кто-то взломал мой номер. Или подделал. — Он сел, напряжённый. — Виктория, это ловушка.

— Ловушка?

— Тебя заманили сюда. Нарочно.

Я почувствовала, как по спине ползёт холодок.

— Кто?

— Руслан? Или кто-то из «Охотничьего круга». Они знают, что мы вместе. И хотят использовать это.

В этот момент в дверь постучали.

— Фролов, — раздался голос Руслана. — Открывай. Не прячься за девчонкой.

Вадим вскочил, заслонил меня собой.

— Тихо, — прошептал он. — Сиди здесь. Не выходи.

— Я не буду сидеть, когда он за дверью!

— Сиди, я сказал!

Он вышел из спальни. Я слышала, как открылась входная дверь, как зазвучали голоса — два мужских, напряжённые.

— Зачем ты здесь? — спросил Вадим.

— Хочу поговорить. С тобой и с ней.

— Она не выйдет.

— Выйдет, — сказал Руслан. — Или я войду. Выбирай.

Я не стала ждать. Встала, вышла из спальни.

Руслан стоял в дверях, одетый в чёрную куртку и джинсы. За его спиной — двое мужчин в таких же чёрных куртках.

— Виктория, — он улыбнулся своей волчьей улыбкой. — Рад тебя видеть. Ты хорошо выглядишь.

— Чего ты хочешь? — спросила я.

— Поговорить. Без Фролова.

— Я никуда без неё не пойду, — отрезал Вадим.

— И не надо. Поговорим здесь.

Он вошёл, его спутники остались снаружи. Закрыл дверь.

— Я знаю, что вы стали парой, — сказал Руслан. — Настоящей, не притворной. И я знаю, что это делает Фролова уязвимым.

— Уязвимым для чего? — спросила я.

— Для тех, кто хочет его уничтожить. — Руслан посмотрел на Вадима. — «Охотничий круг» знает о ваших отношениях. Они планируют нападение. Скоро.

— Откуда ты знаешь? — спросил Вадим.

— Я был с ними. Я слушал их планы. Я ушёл, потому что не хочу участвовать в убийстве невинных. Но они не остановятся. Им нужна она, — он кивнул на меня. — Как оружие. А ты — препятствие. Они убьют тебя, чтобы добраться до неё.

Вадим напрягся.

— Когда?

— Через неделю. В полнолуние.

— Этого не случится, — сказал Вадим. — Я защищу её.

— Ты не сможешь. Их много, ты один.

— Я не один, — я подошла к Вадиму, взяла его за руку. — Мы вместе.

Руслан усмехнулся.

— Мило. Но наивно. Она не умеет защищаться. А ты ослаблен своей любовью. Вы идеальная мишень.

— Так зачем ты пришёл? — спросила я. — Предупредить? Помочь?

— Я пришёл предложить сделку. — Он посмотрел на меня. — Вы отдаёте мне Викторию на время. Я прячу её в безопасном месте. Ты, Фролов, остаёшься здесь и берёшь удар на себя. Если выживешь — она вернётся.

— Нет, — отрезал Вадим.

— Другого выхода нет.

— Есть. — Я выступила вперёд. — Я сама буду защищать себя. И научусь это делать за неделю.

Руслан удивлённо поднял бровь.

— За неделю?

— У меня хороший учитель. — Я посмотрела на Вадима. — Он научит меня.

— Ты сумасшедшая, — сказал Руслан.

— Возможно. Но я не буду вашей пешкой. Ни твоей, ни «Охотничьего круга». Я сама решаю свою судьбу.

Руслан долго смотрел на меня. Потом вздохнул.

— Хорошо. Но запомни: когда они придут, я не смогу тебя защитить. Даже если захочу.

— Я не просила защищать.

Он покачал головой и повернулся к выходу.

— Передай привет своей своре, — бросил ему вслед Вадим.

Руслан остановился, не оборачиваясь.

— Ты зря доверяешь ей, Фролов. Перевёртыши не могут любить. Это химия, гормоны, инстинкты. Она бросит тебя, когда припрёт. Как все они.

— Ты ошибаешься, — сказала я.

Он вышел, хлопнув дверью.

Мы остались одни.

Вадим прислонился к стене, закрыл глаза.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь ты знаешь. Наше счастье длилось недолго.

— Не говори так. — Я подошла, обняла его. — Мы справимся.

— Ты не умеешь драться. Твоя сущность не проснулась полностью.

— Научи меня.

— За неделю?

— Да. Как научил контролировать царапины. Как научил дышать.

Он открыл глаза, посмотрел на меня.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Я не хочу быть обузой. Я хочу быть союзником.

— Виктория... — он взял моё лицо в ладони. — Ты никогда не была обузой.

— Тогда помоги мне стать сильной.

Он поцеловал меня — нежно, почти прощаясь.

— Хорошо. Завтра начнём. Но сегодня... побудем просто мужчиной и женщиной. Без магии, без угроз, без будущего.

— Сегодня — да. — Я прижалась к нему. — Сегодня — только мы.

Мы лежали в темноте. Он говорил, я слушала. Про то, как впервые превратился и испугался собственного отражения в луже. Про то, как учился охотиться и однажды чуть не задрал соседскую собаку. Про то, как влюбился в первый раз в семнадцать — в девушку из параллельного класса, которая даже не знала его имени.

— А ты? — спросил он. — У тебя были влюблённости?

— Были. В школе. В художника-абстракциониста, которого видела на выставке. В парня из старших классов. Но всё это было несерьёзно.

— А сейчас? Сейчас серьёзно?

Я повернулась к нему.

— Я никогда не была так серьёзна, как сейчас.

Он улыбнулся в темноте.

— Я тоже.

Мы замолчали. Где-то за окном завыл ветер — предвестник снегопада.

— Вадим, — позвала я.

— Мм?

— Что будет после? Если мы выживем?

— Не знаю. Но нам придётся уехать. Сменить имена, города, страны.

— Навсегда?

— Пока «Охотничий круг» не уничтожат. Или пока мы не станем достаточно сильными, чтобы противостоять им.

— Это долго.

— Да.

— А наши чувства? Они выдержат?

Он помолчал.

— Я надеюсь, что да.

Я придвинулась ближе, уткнулась носом в его плечо.

— Я не боюсь, — сказала я. — Потому что ты рядом.

— Не зарекайся.

— Не зарекаюсь. Я знаю.

Он обнял меня крепче.

— Спи, — сказал он. — Завтра будет трудный день.

Я закрыла глаза. Внутренний зверь свернулся клубком и затих.

Сон пришёл быстро — без сновидений, без кошмаров.

Утром я проснулась от того, что он гладил меня по спине.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе.

— Завтрак готов.

Я села. На столике — яичница, тосты, кофе. Он научился готовить.

— Ты молодец, — сказала я, пробуя.

— Спасибо учителю.

— Не за что.

Мы позавтракали в тишине. Но эта тишина была не тяжёлой — она была наполнена предстоящим днём.

— Сегодня начнём тренировки, — сказал Вадим. — Ты должна научиться вызывать свою сущность по желанию. Это больно.

— Я справлюсь.

— Знаю.

Он взял меня за руку.

— Пожалуйста, не умирай.

— Постараюсь, — усмехнулась я.

Он сжал мои пальцы.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно. Мы оба не умрём.

Он кивнул, но в его глазах оставалась тревога.

Мы встали, оделись. Вадим открыл дверь в комнату для тренировок — ту самую, где я впервые училась дышать.

— Начинаем, — сказал он.

Я сделала шаг в неизвестность.

Первая тренировка была жестокой.

— Закрой глаза, — сказал Вадим. — Вспомни свои сны. Лес, луну, бег.

Я закрыла. Перед глазами встали картины — чёрные стволы, золотые глаза, хруст веток под лапами.

— Чувствуешь?

— Да.

— Откройся ей. Не бойся.

Я почувствовала, как внутри зашевелилось что-то тёплое, большое. Оно росло, давило изнутри, требовало выхода.

— Теперь позволь ей выйти. Медленно. Контролируй дыхание.

Я попыталась. Мышцы напряглись, свело спину. Стало трудно дышать.

— Не торопись, — сказал Вадим. — Ты пока не готова к полной трансформации. Достаточно частичной.

— Как?

— Сосредоточься на руках. На ногтях.

Я представила, как мои ногти удлиняются, становятся острыми, как когти. И вдруг — хруст. Я открыла глаза.

Мои ногти превратились в когти. Короткие, но острые, почти чёрные.

— Получилось, — прошептала я.

— Молодец. Теперь обратно.

Сосредоточилась — когти втянулись.

— Ещё раз.

Я повторила пять раз. Десять. К концу часа я могла выпускать когти и убирать их по команде.

— Достаточно на сегодня, — сказал Вадим. — Завтра будем учить другие части тела. Это будет сложнее.

— Я готова.

— Знаю.

Он подошёл, поцеловал меня в лоб.

— Ты сильная, Виктория. Справишься.

— Спасибо тебе.

— Не за что.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время я чувствовала, что действительно могу на что-то влиять. Не быть жертвой — быть воином.

Неделя до полнолуния только начиналась.

Но я больше не боялась.

До полнолуния оставалось пять дней.

Тренировки шли каждый вечер. Я училась выпускать когти, менять форму глаз, обострять слух и нюх. Вадим был строгим учителем — не хвалил за успехи, но и не ругал за неудачи. Просто повторял: «Ещё раз. Сосредоточься. Не торопись».

К концу пятого дня я могла по желанию превращать руки в волчьи лапы — с шерстью, когтями, мощными пальцами. Это было больно — кости хрустели, мышцы растягивались, но страх перед болью прошёл. Я поняла: моё тело способно на большее, чем я думала.

— Завтра выходной, — сказал Вадим после очередной тренировки. — Без занятий. Ты заслужила отдых.

— Отдых? — удивилась я. — У нас через пять дней может быть битва.

— Если ты перетренируешься, толку не будет. Нужно восстановиться.

— Хорошо, — нехотя согласилась я. — Но только один день.

Вечером мы сидели на диване, пили чай и смотрели какой-то старый фильм. Я положила голову ему на плечо, он обнимал меня за талию. Тишина была уютной, почти домашней.

— Вадим, — позвала я.

— Мм?

— Ты когда-нибудь показывал кому-нибудь свою волчью форму? Полную?

Он помолчал.

— Никому. Кроме стаи.

— Даже Ирине?

— Даже ей. Она боялась. Я понимал, что если покажу — испугаю её. Поэтому держал дистанцию.

— А мне покажешь?

Он повернулся, посмотрел мне в глаза.

— Ты не боишься?

— Я уже видела тебя в промежуточной форме. На парковке. И не испугалась.

— Промежуточная форма — это ещё не всё. Полная трансформация — это когда человек исчезает. Остаётся только зверь. Это страшно.

— Я хочу увидеть тебя всего, — сказала я. — Без масок. Без утайки.

Он долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Хорошо. Сегодня ночью. Но не здесь — в лесу. Я не могу превращаться в помещении.

— Когда?

— Через час. Собирайся.

Лес, куда он привёз меня, находился в часе езды от города. Тёмный, древний, с высокими соснами и запахом прелой листвы. Луна висела низко — не полная, но уже почти.

— Здесь безопасно, — сказал Вадим, выходя из машины. — Моя территория. Никто не придёт.

— Твоя территория? — удивилась я.

— У каждого оборотня есть участок леса, где он может превращаться без опаски. Этот — мой. Я никому не говорил о нём. Даже стае.

— А мне сказал.

— Ты — исключение.

Мы прошли в глубь леса, на небольшую поляну. Вадим снял куртку, повесил на ветку. Остался в футболке и джинсах.

— Встань подальше, — сказал он. — Метров на десять. И не подходи, пока я не позову.

— Хорошо.

Я отошла к краю поляны, села на поваленное дерево. Вадим стоял в центре, закрыв глаза.

— Начинаю, — сказал он.

Я не видела, как он превращается в прошлый раз — тогда я подбежала уже в процессе. Сейчас я видела всё с начала.

Сначала изменились глаза — загорелись золотом, ярко, ослепительно. Потом кожа — по ней пробежала рябь, словно под ней шевелилось что-то живое. Кости хрустнули — громко, неестественно. Вадим вскрикнул — не от боли, от напряжения.

Его тело вытянулось, руки удлинились, пальцы превратились в лапы с острыми когтями. Лицо — чуждое, с вытянутой мордой, с горящими глазами. На коже появилась шерсть — густая, тёмная, почти чёрная.

Через минуту на поляне стоял огромный волк.

Он был крупнее любого волка, которого я видела в зоопарке или на картинках. Ростом почти с меня, с мощной грудью, длинными ногами и страшной пастью. Глаза горели золотом — разумным, человеческим.

Я смотрела на него, и сердце колотилось где-то в горле. Страх был — первобытный, древний, инстинктивный. Но я заставила себя не шевелиться, не кричать, не убегать.

Это Вадим. Он не причинит мне вреда.

Волк сделал шаг ко мне. Я не отступила. Ещё шаг — я встала с бревна.

Он подошёл вплотную. Я чувствовала его дыхание — горячее, с запахом леса и крови. Его морда оказалась на уровне моего лица.

Я протянула руку.

Коснулась его шерсти. Она была густой, тёплой, живой. Волк вздохнул — глубоко, протяжно, как делал Вадим, когда успокаивался.

Я погладила его по голове, провела пальцами по ушам. Он прикрыл глаза — от удовольствия? Доверия?

— Ты красивый, — прошептала я. — И совсем не страшный.

Волк лизнул мою ладонь. Язык был шершавым, горячим.

Я обняла его — насколько могла обнять огромную звериную шею. Он стоял не двигаясь, позволяя мне касаться себя.

— Спасибо, — сказала я. — Что показал.

Волк отступил, отошёл на несколько шагов. Его тело снова начало трансформироваться — хруст костей, сокращение мышц, исчезновение шерсти. Через минуту на поляне стоял Вадим — обычный, человеческий, голый.

Я отвела взгляд, хотя краем глаза успела заметить его обнажённое тело. Он быстро оделся.

— Не боишься? — спросил он, подходя.

— Нет. — Я покачала головой. — Ты — это всё ещё ты. Даже в волчьей форме.

— Ты первая, кто не испугался. — Он взял меня за руку. — Даже среди оборотней многие шарахаются от полной трансформации.

— Может, потому что я перевёртыш. Я чувствую в тебе своё.

— Может быть.

Он обнял меня, и мы стояли так посреди леса, под луной.

— Поехали домой, — сказал он. — Холодно.

— Давай.

Домой — в его апартаменты. Мы вернулись за полночь. Было тихо, темно, только луна светила сквозь шторы.

— Ложись спать, — сказал Вадим. — Я на диване.

— Нет, — сказала я. — Сегодня мы спим вместе.

— Виктория...

— Без секса, — перебила я. — Просто рядом. Я хочу чувствовать тебя.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.

— Хорошо.

Мы легли на его кровать. Я сняла джинсы и свитер, осталась в футболке и трусах. Он — в одних боксерах.

В кровати было тепло. Мы лежали на боку, лицом друг к другу. Я чувствовала его дыхание на своих губах.

— Расскажи что-нибудь, — попросила я.

— О чём?

— О том, что ты любишь. Кроме меня.

Он усмехнулся.

— Ты в начале списка.

— А потом?

— Потом... лес. Тишина. Звёзды. Когда я в лесу один, я чувствую себя свободным. Как будто нет обязанностей, нет долга, нет прошлого.

— А в городе?

— В городе я чувствую себя чужим. Люди, машины, вечная суета. Это не моя стихия.

— Но ты живёшь в городе.

— Потому что так нужно. Для работы, для защиты.

— А если бы не нужно было? Ты бы жил в лесу?

— Возможно. В избушке, с печкой, с собакой. — Он улыбнулся.

— С волчицей, — поправила я.

— С тобой, — сказал он. — Ты бы поехала со мной?

— В лес? В избушку без удобств?

— А что? Ты художница. Рисовала бы лес, зверей, меня.

— С голого? — усмехнулась я.

— Можешь одевать меня мысленно.

Мы рассмеялись. Потом он притянул меня ближе, и я уткнулась носом в его шею. Он пах лесом и дождём.

— Вадим, — прошептала я.

— Мм?

— Я люблю тебя.

— Я тоже.

Он поцеловал меня в макушку, и я закрыла глаза. Сон накрыл меня мягкой волной.

Я проснулась от того, что он целовал моё плечо.

Нежно, медленно, проводя губами от шеи к ключице. Я замерла, боясь спугнуть этот момент.

— Ты не спишь, — сказал он, заметив, что я открыла глаза.

— Теперь нет.

— Прости, разбудил. — Он отстранился.

— Не извиняйся. Мне понравилось.

Он посмотрел на меня. В полумраке его глаза казались почти чёрными.

— Я хочу тебя, — сказал он. — Очень. Но я обещал не торопиться.

— Я знаю.

— Это трудно.

— Я знаю.

Он взял мою руку, приложил к своей груди. Сердце колотилось — часто, сильно.

— Чувствуешь? — спросил он.

— Да.

— Это из-за тебя.

— Я знаю.

Я придвинулась ближе, поцеловала его в уголок губ — как он когда-то. Он ответил.

Поцелуй был долгим, глубоким, но не переходил границу. Мы целовались, обнимались, касались друг друга, но не шли дальше. Это было мучительно и прекрасно одновременно.

— Остановись, — прошептал он, отрываясь. — Пожалуйста. Иначе я не смогу.

— Хорошо.

Я легла на спину, уставилась в потолок. Он лежал рядом, тяжело дыша.

— Ты издеваешься надо мной, — сказал он.

— Нет. Просто я хочу тебя не меньше.

— Тогда зачем мы мучаем друг друга?

— Потому что ты сказал — подождать. Я жду.

Он повернулся ко мне.

— Ты невыносима.

— Я знаю.

Он обнял меня, прижал к себе.

— Спи, — сказал он. — Иначе я сойду с ума.

Я закрыла глаза. Но спать не хотелось. Хотелось быть с ним, чувствовать его, слушать его дыхание.

Мы пролежали так до утра — не сомкнув глаз, держась за руки.

Утром я проснулась от того, что Вадим встал с кровати.

— Кофе? — сонно спросила я.

— Сейчас.

Я потянулась. В окно пробивался тусклый утренний свет. Я посмотрела на часы — половина седьмого.

Вадим вернулся с двумя кружками кофе. Мы пили молча, сидя на кровати, укрывшись одним одеялом.

— Ты не спал? — спросила я.

— Немного. А ты?

— Почти нет.

— Странно. Я обычно сплю лучше, когда ты рядом.

— А сегодня?

— Сегодня я думал.

— О чём?

Он отставил кружку.

— О будущем. О том, что будет после полнолуния. Если мы выживем.

— Когда выживем, — поправила я.

— Когда выживем, нам нужно будет уехать. Я уже говорил.

— Далеко?

— Чем дальше, тем лучше. «Охотничий круг» имеет связи по всей стране. Может, за границу.

— За границу? — я удивилась. — А как же университет, работа, Алина?

— Всё придётся бросить.

Я замолчала. Бросить университет на втором курсе? Бросить Алину, единственную подругу? Бросить родителей, которые ничего не знают?

— Я не готова, — сказала я.

— А другого выхода нет.

— Есть. Мы можем остаться и сражаться.

— И проиграть?

— Или победить. — Я посмотрела на него. — Ты же хранитель. У тебя есть связи. Другие стаи, другие оборотни. Мы можем собрать союзников.

— «Охотничий круг» силён. Очень. Никто не захочет с ним связываться.

— Руслан захотел.

— Руслан — изгнанник. Ему нечего терять.

— Может, и нам нечего терять?

Он покачал головой.

— У меня есть ты. Я не хочу тебя терять.

— И я не хочу терять тебя. Поэтому мы должны бороться. А не бежать.

Он долго смотрел на меня.

— Ты невыносима, — сказал он в который раз.

— Я знаю.

Он поцеловал меня.

Когда мы вышли в коридор, чтобы проводить меня до выхода (я решила вернуться в общежитие до пар), то заметили листок на полу.

Белый, сложенный вчетверо. Вадим поднял его, развернул.

На листке было написано от руки — печатными буквами, чёрной пастой:

«ИЗГНАННИКИ ЗНАЮТ О ВАШЕЙ СВЯЗИ. БЕРЕГИТЕСЬ. СЛЕДУЮЩЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ БУДЕТ СЕРЕБРЯНЫМ.»

Я прочитала два раза. Потом подняла глаза на Вадима.

— Это они, — сказала я.

— «Охотничий круг». — Он сжал бумагу, и она рассыпалась в клочья. — Как они узнали адрес?

— Может, следили за нами. Или Руслан сказал.

— Руслан предупредил нас. Он не стал бы сообщать им, где я живу.

— Тогда как?

— Не важно. — Он взял меня за руку. — Теперь ты не будешь здесь появляться. Это опасно.

— А где я буду?

— В общежитии. С Алиной. Я буду приходить к тебе.

— Но они знают, где я учусь, где живу. Это не спасёт.

— Спасёт, если мы будем осторожны.

Он отвёл меня к выходу.

— Сегодня пары отменяются, — сказал он. — Я позвоню декану, скажу, что заболел. А ты сиди в комнате. Не выходи лишний раз.

— Вадим...

— Пожалуйста. Ради меня.

Я кивнула. Поцеловала его на прощание и вышла.

В общежитии я застала Алину за завтраком. Она жарила яичницу и слушала музыку в наушниках. Увидев меня, сняла наушники.

— О, явилась. А я уже хотела заявление в полицию писать.

— Всё нормально. — Я села на стул. — Были... обстоятельства.

— Какие?

Я рассказала про записку. Алина побледнела.

— Это серьёзно?

— Очень. «Охотничий круг» — опасные ребята. Они не шутят.

— И что вы будете делать?

— Вадим хочет уехать. Бросить всё и скрываться.

— А ты?

— Я хочу сражаться.

Алина села напротив.

— Я с тобой, — сказала она. — Чем могу помочь?

— Ты человек, Алин. Ты не сможешь противостоять оборотням.

— Зато я умею готовить печенье. И прятать улики. И выгуливать твоего волка, когда ты устанешь.

Я невесело усмехнулась.

— Спасибо. Но я не хочу впутывать тебя в это.

— Ты уже впутала, когда рассказала мне правду. Теперь я часть этой истории.

— Алин...

— Никаких «алин». Мы подруги. Мы вместе.

Она обняла меня. Я уткнулась в её плечо и почувствовала, как к глазам подступают слёзы.

— Всё будет хорошо, — сказала она. — Я верю.

— Спасибо.

Вадим пришёл вечером. Я впустила его в комнату — Алина ушла к своей подруге, оставив нас одних.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально. А ты?

— Я договорился с Русланом.

— О чём?

— О помощи. Он приведёт своих людей. И ещё одна стая согласилась выступить на нашей стороне.

Я удивилась.

— Как тебе это удалось?

— Я рассказал им о планах «Охотничьего круга». Они не хотят войны. Но если мы проиграем, война начнётся в любом случае.

— И сколько у нас людей?

— Около двадцати. Против тридцати-сорока у них.

— Шансы невелики.

— Но они есть.

Он сел на мою кровать, я — рядом.

— Если мы победим, — сказала я, — что тогда?

— Тогда мы сможем остаться. «Охотничий круг» будет разгромлен, угроза исчезнет.

— А если проиграем?

— Не будем о грустном.

Он обнял меня.

— Я боюсь, — призналась я.

— Я тоже.

— Ты же никогда не боишься.

— Раньше — нет. А теперь — боюсь. Потому что есть кого терять.

Мы сидели обнявшись, глядя в окно на закат.

— Останься сегодня, — попросила я.

— В общежитии? Алина...

— Алина не придёт. Я попросила.

Он кивнул.

Мы легли на мою узкую кровать. Было тесно, но уютно.

— Спокойной ночи, Виктория.

— Спокойной ночи, Вадим.

Я закрыла глаза.

Сон не шёл, но страх отступил. Рядом с ним я чувствовала себя в безопасности.

Ночью мне снился сон.

Я стояла на поляне, окружённая волками. Их глаза горели золотом, они рычали, но не нападали. В центре стоял Вадим — в человеческой форме, с серебряным клинком в руке.

— Убей меня, — сказал он. — Убей, пока я не убил тебя.

— Не убью, — ответила я.

Волки расступились. Из темноты вышел Руслан.

— Она слаба, — сказал он. — Она не сможет защитить тебя.

— Зато я смогу защитить её, — ответил Вадим.

Руслан рассмеялся и превратился в волка.

Я проснулась в холодном поту.

Вадим спал рядом, его дыхание было ровным. Я посмотрела на него — на его спокойное лицо, на волосы, упавшие на лоб. Он был таким уязвимым во сне.

Я поцеловала его в щёку и снова закрыла глаза.

Утром мы проснулись от звонка. Алина стояла в дверях, с круглыми от удивления глазами.

— Ой, — сказала она. — Извините.

— Заходи, — сказала я, натягивая одеяло. — Уже всё нормально.

— Я ненадолго, — она проскользнула в комнату. — Там, внизу, какие-то люди. Спрашивают тебя, Вика. Говорят, из «Охотничьего круга».

Вадим мгновенно проснулся, вскочил.

— Не выходи, — сказал он. — Я сам разберусь.

— Вадим...

— Я сказал — не выходи!

Он вышел, оставив нас с Алиной.

— Страшно, — прошептала Алина.

— Страшно, — согласилась я.

Мы ждали. Минуты тянулись бесконечно. Потом раздались шаги — тяжёлые, мужские.

— Виктория, — голос Вадима. — Выходи. Всё в порядке.

Я открыла дверь. В коридоре стояли двое — Вадим и незнакомый мужчина в чёрном пальто. Высокий, седой, с жёстким лицом.

— Это Андрей Северный, — представил Вадим. — Глава стаи Северных.

— Тот самый? С чьей вечеринки?

— Да, — мужчина кивнул. — Мы пришли предложить союз.

— Союз?

— «Охотничий круг» угрожает не только вам. Он угрожает всем стаям. Мы решили объединиться.

Я перевела взгляд на Вадима.

— Это правда?

— Правда.

— И сколько вас?

— Пятнадцать бойцов. Плюс люди Руслана. Всего около тридцати.

— У «Охотничьего круга» тоже тридцать, — сказала я.

— Но у нас есть ты, — сказал Северный. — Перевёртыш. Твоя сила может переломить ход битвы.

— Я не умею...

— Научишься, — перебил Вадим. — У нас есть ещё пять дней.

Северный ушёл, оставив нас.

— Ты согласился? — спросила я.

— Пришлось. Без них мы бы проиграли.

— А с ними — можем выиграть?

— Можем.

Он обнял меня.

— Мы справимся, — сказал он. — Я верю.

— Я тоже.

Но в душе росло сомнение.

Слишком многое поставлено на карту.

Алина исчезла в пятницу вечером.

Я сидела в комнате, готовилась к завтрашней тренировке, когда пришло сообщение от неё: «Встретимся в кафе через час? Хочу познакомить тебя с одним парнем». Я улыбнулась — Алина вечно пыталась меня с кем-то свести, хотя знала про мои отношения с Вадимом. Я ответила: «Хорошо, скинь адрес».

Ответа не было.

Через полчаса я написала сама: «Ты где?» Тишина. Через час — позвонила. Телефон был выключен.

Тревога закралась в душу. Я позвонила Вадиму.

— Алина пропала, — сказала я. — Не отвечает на звонки.

Он помолчал.

— Когда вы общались в последний раз?

— Час назад. Она написала про встречу.

— Встречу с кем?

— С каким-то парнем. Я не знаю.

— Это странно. Алина не стала бы знакомить тебя с кем-то, не предупредив заранее.

— Ты думаешь, это ловушка?

— Боюсь, что да.

У меня похолодело внутри.

— Что нам делать?

— Ждать. Если это «Охотничий круг», они скоро выйдут на связь.

Мы ждали. Час, два, три.

В десять вечера пришло сообщение с номера Алины: «Если хочешь увидеть подругу живой, приходи одна в старый пакгауз на северной окраине. Без Фролова. Иначе она умрёт».

Я показала сообщение Вадиму. Он прочитал, сжал телефон.

— Они хотят тебя. Алину используют как приманку.

— Я знаю.

— Не ходи. Я сам разберусь.

— Нет. — Я покачала головой. — Если я не приду, они убьют её.

— Придём вместе. — Он взял меня за руку. — Я не оставлю тебя одну.

— Они сказали «без Фролова».

— И что? Ты послушаешься?

— Нет. Но они увидят тебя и убьют Алину раньше, чем мы успеем.

— Тогда я пойду незаметно. С обратной стороны. Ты будешь отвлекать на себя внимание, а я — освобождать Алину.

— А если они заметят?

— Не заметят. Я умею прятаться.

Я сомневалась. Но выбора не было.

— Хорошо, — сказала я. — Идём.

Старый пакгауз находился на северной окраине города, в промышленной зоне. Заброшенное здание из красного кирпича, разбитые окна, ржавые ворота. Вокруг — пустыри, редкие фонари, тьма.

Вадим оставил машину за полкилометра. Мы прошли пешком, прячась в тенях.

— Я зайду с южной стороны, — прошептал он. — Ты — с северной. Тяни время. Не давай им понять, что я здесь.

— А если начнётся драка?

— Тогда используй то, чему я научил тебя. Когти, силу. Не бойся.

— Я не боюсь. — Я поцеловала его. — Иди.

Он исчез в темноте.

Я выпрямилась, глубоко вздохнула и пошла к главному входу.

Внутри пакгауза было темно и холодно. Пахло плесенью, гнилью и чем-то металлическим. Электричество не работало, но кое-где горели свечи, отбрасывая дрожащие тени на стены.

Посреди зала стояло кресло. В кресле — Алина. Её руки были связаны за спиной, рот заклеен скотчем. Она смотрела на меня огромными испуганными глазами, пыталась что-то сказать сквозь кляп.

Рядом с ней стояли трое — двое мужчин и женщина. Все в чёрном, с цепкими взглядами и золотым огнём в глазах. Оборотни.

— Виктория, — сказал один из мужчин. — Мы рады, что ты приняла наше приглашение.

— Я пришла, как вы просили. Отпустите подругу.

— Не так быстро. — Он подошёл ближе. — Ты пришла не одна. Где твой хранитель?

— Он не со мной.

— Врёшь. Я чую его запах. Недалеко.

— Может, я просто надушилась его одеколоном, — усмехнулась я.

Мужчина нахмурился.

— Остроумно. Но бесполезно. — Он кивнул женщине. — Обыщи её.

Женщина подошла, быстро обшалала мои карманы. Ничего — я оставила телефон и ключи в машине.

— Чисто, — сказала она.

— Хорошо. — Мужчина улыбнулся. — Фролов, выходи. Мы знаем, что ты здесь. Иначе девчонка умрёт.

Из темноты показался Вадим.

— Я здесь, — сказал он. — Отпустите её.

— И не подумаем. — Мужчина достал нож — длинный, серебряный. — Ты — наша цель. А она — награда.

— Я не дамся вам.

— А кто тебя спрашивает?

Бой начался внезапно.

Один из мужчин бросился на Вадима, второй — на меня. Я отскочила, выпустила когти — те самые, которым училась последние дни. Моя рука превратилась в волчью лапу, когти блеснули в свете свечей.

Оборотень, напавший на меня, явно не ожидал сопротивления. Он замешкался, и я полоснула его по груди. Кровь брызнула, он зарычал от боли и ярости.

— Ты... — прохрипел он. — Ты ещё не научилась.

Он ударил меня в ответ. Кулак пришёлся в плечо, и я отлетела к стене. Боль была острой, но я поднялась.

— Алина! — крикнула я. — Держись!

Она мычала сквозь кляп, пытаясь освободиться.

Вадим сражался с двумя. Он был сильнее, быстрее, но их было больше. Один зашёл сзади, ударил ножом — серебряный клинок полоснул его по боку. Вадим вскрикнул, но не упал.

— Виктория, беги! — крикнул он.

— Не брошу!

Я бросилась на того, кто держал нож. Рванула его руку, выбила оружие. Он зарычал, превращаясь — шерсть, клыки, когти. Теперь он был в промежуточной форме — страшный, злой.

Я почувствовала страх. Внутренний зверь откликнулся — не бежать, сопротивляться.

— Не подходи! — крикнула я, сама не зная зачем.

Оборотень замер на секунду. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Страх?

Я сделала шаг вперёд. Ещё один.

— Я сказала — не подходи!

И тогда я почувствовала это.

Внутри меня что-то щёлкнуло. Волна тепла поднялась от ног к голове, сжимая мышцы, наполняя их силой. Я не видела себя, но чувствовала — мои глаза засветились. Не золотом, как у оборотней — белым, ослепительным.

Оборотень, стоявший передо мной, скорчился, схватился за голову. Он закричал — высоко, неестественно, словно что-то жгло его изнутри.

— Что... что ты делаешь?! — прохрипел он.

Я не знала. Но продолжала смотреть на него, концентрируя свой гнев, свой страх, свою ярость.

Второй оборотень попытался напасть на меня сбоку. Я взглянула на него — и он тоже упал, корчась от боли.

Третий — женщина — побежала к выходу. Я не стала её преследовать. Она не была целью.

Алина сидела в кресле, глядя на меня огромными глазами. Вадим поднялся, прижимая руку к раненому боку.

— Виктория, — сказал он. — Что это было?

— Не знаю, — ответила я. — Я просто... разозлилась.

Я развязала Алину, сняла скотч. Она обняла меня, дрожа всем телом.

— Ты... ты их... как? — бормотала она.

— Потом, — сказала я. — Сначала уходим.

Мы вышли из пакгауза. Вадим шёл, пошатываясь — серебряная рана не заживала. Я подхватила его под руку.

— Я в порядке, — сказал он.

— Не в порядке. У тебя кровь.

— Регенерирую.

— Быстрее бы.

Мы дошли до машины. Вадим сел за руль, хотя я предлагала вести. Алина забралась на заднее сиденье.

— В больницу? — спросила я.

— Домой. Аптечка есть.

Я не спорила.

Дома мы перевязали Вадима. Рана была глубокой, но серебра внутри не оказалось — только порез. С кровотечением справились, регенерация пошла быстрее.

Алина сидела на диване, пила чай и всё ещё дрожала.

— Рассказывай, — сказала я, когда Вадим ушёл в душ.

— Они схватили меня у кафе, — начала она. — Я ждала тебя, а они подошли — двое. Сказали, что ты их интересуешь, что я — заложница. Я пыталась кричать, но они зажали рот. Потом привезли в этот пакгауз, связали. Сказали, что если ты не придёшь, меня убьют.

— Прости, — я обняла её. — Это из-за меня.

— Не извиняйся. Ты спасла меня. И в этой драке... что это было? Ты как будто... светилась.

— Я не знаю, как объяснить.

— Ты говорила, что перевёртыш. Это твоя сила?

— Наверное.

— Она мощная.

— Да.

Вадим вышел из душа, переодетый в чистую футболку.

— Алина, тебе лучше остаться здесь сегодня. У нас есть охрана, здесь безопасно.

— А в общежитии?

— Там может быть опасно. «Охотничий круг» знает, где ты живёшь.

— Хорошо, — кивнула она. — Я останусь.

Я постелила ей на диване, Вадим — на кровати. Алина быстро уснула — сказалась усталость и стресс.

Мы с Вадимом лежали в темноте, не смыкая глаз.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Не могу.

— Я тоже.

— Вадим, что это было в пакгаузе? Моя сила?

— Да. Ты использовала эмоциональный дар. Гнев. Он подействовал на оборотней как оружие — они корчились от боли.

— Это я сделала?

— Ты.

— Я не хотела им вредить. Я просто защищалась.

— Ты защищала Алину. И меня. Гнев был сильным, чистым. Поэтому так подействовал.

— Я опасна?

— Ты сильна. Это разные вещи.

Он повернулся ко мне, взял за руку.

— Виктория, — сказал он. — Я видел много перевёртышей. Никто из них не умел использовать силу так, как ты. На инстинктах, не обучаясь. Это... потрясающе.

— Ты напуган?

— Нет. Я восхищён.

Он помолчал.

— Ты сильнее меня, — сказал он. — Твоя сила больше, чем у любого оборотня, которого я знал. Ты могла бы уничтожить меня одним взглядом.

— Но я не хочу тебя уничтожать.

— Я знаю.

Он притянул меня, поцеловал в лоб.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Сердце замерло.

— Ты первый раз это говоришь, — прошептала я.

— Знаю. Раньше боялся. Теперь — нет. — Он усмехнулся. — После того, как ты раскидала трех оборотней своей силой, бояться глупо.

— Ты боялся, что я не приму?

— Боялся, что не смогу защитить. Но теперь вижу, что защищать меня не нужно. Ты сама справляешься.

— Я не хочу справляться одна. Я хочу быть с тобой.

— Я рядом. И никуда не уйду.

Он поцеловал меня. Долго, нежно.

— Спи, — сказал он. — Завтра будет новый день.

— Сладких снов.

— И тебе.

Я закрыла глаза.

Внутренний зверь был спокоен. Впервые за долгое время.

Утром я проснулась от того, что Алина возилась на кухне. Жарила яичницу, грела чай. Вадим сидел за столом, пил кофе.

— Привет, соня, — сказала она, увидев меня. — Омлет будет через пять минут.

— Ты чувствуешь себя нормально? — спросила я, садясь рядом.

— Да. Немного болит голова, но в целом — я в порядке.

— Вчера...

— Не надо о вчерашнем, — перебила она. — Я всё помню, но не хочу обсуждать. Всё хорошо.

Я не стала настаивать.

Мы позавтракали. Вадим предложил отвезти Алину в общежитие за вещами — она решила пожить у него несколько дней, пока опасность не миновала.

— Не хочу оставаться одна, — сказала она. — И тебя, Вика, я не брошу.

— Спасибо, — ответила я.

Мы поехали. В общежитии было тихо — выходной, студенты спали. Алина быстро собрала рюкзак, и мы двинулись обратно.

По дороге Вадим остановил машину у аптеки.

— Мне нужно кое-что купить, — сказал он. — Ждите.

Он вышел, и мы остались вдвоём.

— Вика. Я не спрашивала вчера, но... когда ты светилась — это было красиво и страшно.

— Страшно?

— Как будто внутри тебя что-то огромное проснулось. Древнее. Я испугалась, что ты не сможешь это контролировать.

— Я и сама боюсь.

— Но ты справилась. Ты их остановила.

— Да.

— Значит, справишься и в следующий раз.

— Ты так думаешь?

— Уверена.

Она сжала мою руку.

Вернулся Вадим. В руках — маленький пакет.

— Что это? — спросила я.

— Талисман. — Он протянул мне. — Открой.

Я развернула пакет. Внутри оказался браслет — кожаный, с подвеской в виде волчьей головы.

— Это амулет, — пояснил он. — Он помогает контролировать силу. И защищает от постороннего влияния.

— Спасибо, — я надела браслет. — Красивый.

— Тебе идёт.

Он поцеловал меня в щёку.

— Едем домой, — сказал он.

Остаток дня мы провели в апартаментах. Смотрели фильмы, играли в настольные игры, разговаривали. Алина рассказывала смешные истории из детства, Вадим иногда улыбался — непривычно, по-доброму. Я смотрела на него и понимала: я люблю этого человека. Несмотря ни на что. И это чувство делало меня сильнее.

Вечером Алина ушла спать на диван. Мы с Вадимом лежали на кровати, обнявшись.

— Сегодня ты сказал, что любишь меня, — прошептала я.

— Сказал.

— Ты это серьёзно?

— Никогда не был так серьёзен.

Я повернулась к нему.

— Я тоже люблю тебя.

Он улыбнулся — той самой тёплой улыбкой, которую я полюбила.

— Знаю, — ответил он.

Мы пролежали так до утра — держась за руки, слушая дыхание друг друга.

Тишина была полной. Ни угроз, ни страха.

Только любовь.

На следующий день мы продолжили тренировки. Но теперь Вадим учил меня не только трансформации, но и управлению эмоциональным даром.

— Закрой глаза, — сказал он. — Вспомни момент, когда ты разозлилась в пакгаузе. Что ты чувствовала?

— Гнев. Страх за Алину. Ярость.

— Сконцентрируйся на этих чувствах. Не подавляй их — направляй.

Я попробовала. Гнев поднялся изнутри, горячий, как лава. Я направила его на воображаемую цель — стену.

— Открой глаза.

Я открыла. На стене не было ничего — но я чувствовала, как напряжение спадает.

— Не получилось, — сказала я.

— Получилось. Ты сконцентрировала энергию. Теперь нужно научиться её выпускать.

— Как?

— Представь, что твой гнев — это стрела. Ты натягиваешь тетиву и отпускаешь.

Я представила. Внутри что-то щёлкнуло — и стена передо мной покрылась трещинами.

У меня перехватило дыхание.

— Я... я сделала это?

— Да.

— Это... это невероятно.

— Это твоя сила. Теперь ты знаешь, как ею пользоваться.

Он подошёл, обнял меня.

— Ты справишься, — сказал он.

— Спасибо тебе.

— Не за что.

Мы стояли обнявшись, глядя на потрескавшуюся стену.

Впереди была битва. Но теперь я знала, что могу на неё пойти.

Вечером позвонил Руслан.

— Привет, — сказал он. — Слышал, вы надрали задницу троим из «Охотничьего круга».

— Слухи преувеличены, — ответил Вадим.

— Твоя девчонка сильна. Я говорил.

— Чего ты хочешь?

— Предлагаю объединиться. Окончательно. Мои люди, твои люди, Северные. Вместе мы разгромим их раз и навсегда.

— Когда?

— Планируем на завтра. В полнолуние. Они будут слабее, когда луна только восходит.

— А мы?

— Мы — сильнее. Потому что у нас есть перевёртыш.

Вадим посмотрел на меня.

— Виктория, ты готова?

— Да, — ответила я.

— Хорошо. Завтра выходим.

Руслан отключился.

Я взяла Вадима за руку.

— Мы победим, — сказала я.

— Мы победим.

Он поцеловал меня.

За окном заходило солнце. Последний закат перед битвой.

После спасения Алины и демонстрации силы я наивно полагала, что самое страшное позади. Мы с Вадимом стали ближе, чем когда-либо. Он произнёс слово «любовь», и оно повисло в воздухе, как обещание. Я была готова к битве с «Охотничьим кругом», к боли, к крови — к чему угодно, только не к удару со стороны тех, кого Вадим считал своими.

Всё рухнуло в понедельник утром.

Мы пили кофе на кухне его апартаментов. Алина ещё спала на диване, укрывшись пледом. За окном моросил дождь, небо было серым, как свинец. Вадим листал новости на телефоне, я смотрела на него, любуясь тем, как свет падает на его лицо.

— У тебя сегодня лекция? — спросила я.

— Да. В десять. А у тебя?

— Рисунок. Но я, наверное, пропущу. Не хочу оставлять Алину одну.

— Оставайся. Я вернусь к обеду.

Он допил кофе, поцеловал меня в макушку и вышел.

Я осталась одна, наслаждаясь тишиной. Внутренний зверь дремал, не тревожа. Браслет-амулет, подаренный Вадимом, приятно грел запястье.

Через час пришло сообщение от Вадима. Всего одно слово: «Приезжай».

Что-то в его голосе — даже в тексте — заставило меня похолодеть. Я накинула куртку, написала Алине: «Я ушла, скоро вернусь», и выбежала.

Вадим ждал меня в кабинете 403. Он сидел за столом, положив голову на сложенные руки. Когда я вошла, он не поднялся.

— Что случилось? — спросила я, закрывая дверь.

— Они знают, — глухо сказал он.

— Кто? О чём?

— Стая. Моя стая. — Он поднял голову. Его глаза были красными — не от золота, от слёз. — Кто-то сообщил, что я сплю со студенткой. Что я нарушил кодекс хранителя.

— Но мы... мы же не спали в том смысле...

— Неважно. Они считают, что наши отношения мешают моей работе. Что я не могу объективно защищать магических студентов, если привязан к человеку.

— Но я не человек. Я перевёртыш.

— Для них это не имеет значения. Ты — не оборотень. А значит, чужая.

У меня похолодело внутри.

— И что они хотят?

— Ультиматум. — Он встал, прошёлся по кабинету. — Либо я отказываюсь от тебя. Публично. Подписываю обязательство не приближаться и не поддерживать отношения. Либо меня лишают титула хранителя. Изгоняют из стаи.

— Изгоняют? — Я не верила своим ушам. — За то, что ты любишь?

— За то, что я нарушил правила. — Он горько усмехнулся. — Для них это предательство.

— Но ты не предавал! Ты защищал меня, спасал, рисковал жизнью!

— Им всё равно.

Он остановился, посмотрел на меня.

— Я не знаю, что делать, Виктория. Я не могу отказаться от тебя. Но и титул хранителя — это не просто звание. Это моя работа, моя защита, моя возможность помогать другим. Если меня изгонят, я потеряю всё. И не смогу защищать даже тебя.

Я подошла к нему, взяла за руку.

— А если мы уйдём вместе? Станем изгоями. Я, ты, Алина. Уедем в другой город, в другую страну. Начнём новую жизнь.

— Ты готова бросить университет?

— Да.

— Родителей?

— Я им объясню.

— Алину?

— Она поедет с нами.

Он покачал головой.

— Ты не понимаешь. Изгой — это не просто человек без стаи. Это человек, на которого могут охотиться. У нас нет защиты, нет прав. Если «Охотничий круг» найдёт нас, мы не сможем обратиться за помощью.

— Но у нас есть Руслан. Его люди.

— Руслан — изгнанник. Он не сможет защитить нас всех.

— Тогда что ты предлагаешь? Отказаться от меня?

Он молчал.

— Вадим, — мой голос дрогнул. — Ты не можешь серьёзно об этом думать.

— Я думаю о твоей безопасности.

— А я думаю о нас! — Я повысила голос. — Мы только начали быть счастливыми. Только сказали друг другу «люблю». И теперь ты хочешь это отнять?

— Не хочу. — Он обнял меня. — Но я не вижу выхода.

Мы стояли так долго. Я чувствовала, как бьётся его сердце — часто, тревожно.

— Есть выход, — сказала я. — Мы инсценируем разрыв.

Он отстранился.

— Что?

— Притворимся, что расстались. На публике. Ты подпишешь их бумаги, откажешься от меня. А тайно мы будем встречаться.

— Виктория, это опасно. Если узнают...

— Не узнают. Мы будем осторожны.

— Ты готова жить во лжи?

— Я готова жить с тобой.

Он долго смотрел на меня. Потом снова обнял.

— Ты сумасшедшая, — прошептал он.

— Я знаю.

Мы решили действовать сразу.

Вадим связался со старейшиной стаи и сообщил, что согласен на их условия. Он подпишет отказ от отношений, публично заявит о разрыве, вернётся к исполнению обязанностей хранителя. Взамен они оставят ему титул.

— Когда? — спросила я.

— Завтра. В полдень. Собрание стаи.

— Я буду там?

— Нет. Ты не должна появляться.

— Я хочу быть рядом.

— Это опасно. Тебя могут узнать.

— Я приду в маскировке. Сменю причёску, надену тёмные очки.

— Виктория...

— Я хочу видеть, как ты отрекаешься от меня. Чтобы знать, что это игра.

Он вздохнул.

— Хорошо. Но если что-то пойдёт не так — уходи. Не вмешивайся.

— Договорились.

Собрание проходило в загородном доме Северных — том самом, где была вечеринка. Я приехала рано, спряталась в тени деревьев. На мне был чёрный парик, тёмные очки, неприметная одежда. Я надеялась, что меня не узнают.

В зал я проскользнула, когда началось собрание. Старейшины — пятеро мужчин и две женщины — сидели за длинным столом. Вадим стоял перед ними, выпрямившись, с каменным лицом.

— Фролов, — сказал главный старейшина, тот самый Сергей Северный. — Ты подтверждаешь, что добровольно отказываешься от связи с человеком по имени Виктория Денисова?

— Подтверждаю, — голос Вадима был ровным, без эмоций.

— И обязуешься не поддерживать с ней никаких отношений — личных, деловых, любых иных?

— Обязуюсь.

— Тогда подпиши.

Ему подали лист бумаги. Вадим взял ручку, не глядя, поставил подпись.

У меня защемило сердце. Я знала, что это игра, но видеть, как он отрекается от меня — пусть и формально — было невыносимо.

— Свободен, — сказал старейшина.

Вадим вышел, не оглядываясь.

Я стояла в тени, сжимая кулаки, и считала до ста, чтобы не броситься за ним.

Мы встретились через час в условленном месте — в старом парке, у заброшенного фонтана. Вадим подошёл, обнял меня, прижал к себе.

— Прости, — сказал он. — Прости, что пришлось это сделать.

— Ты сделал то, что должен был. — Я уткнулась лбом в его грудь. — Я понимаю.

— Ты плачешь?

— Немного.

Он гладил меня по спине, по волосам.

— Мы справимся, — сказал он. — Это временно.

— А если нет? Если они никогда не снимут запрет?

— Тогда будем встречаться тайно. Всю жизнь.

— Ты готов к этому?

— Ради тебя — да.

Я подняла голову, посмотрела на него.

— Я люблю тебя, Вадим.

— Я тоже люблю тебя.

Он поцеловал меня. Мокро от слёз, горько, но искренне.

Мы стояли под дождём, обнявшись, и мир сузился до размеров этого поцелуя.

Алина ждала нас в апартаментах. Когда мы вошли, она посмотрела на наши лица и всё поняла.

— Плохо? — спросила она.

— Плохо, — ответила я. — Но мы придумали выход.

— Какой?

— Будем встречаться тайно.

Алина вздохнула.

— Это же ужасно. Постоянно прятаться, врать, бояться.

— Альтернатива хуже, — сказал Вадим. — Потерять друг друга.

— Я не о том. — Она помолчала. — Вы оба достойны нормальной жизни.

— У нас её не будет, — ответила я. — Мы приняли это.

Алина обняла меня.

— Дура, — прошептала она. — И он дурак. Но я вас люблю.

— Спасибо.

Мы сели пить чай. Говорили о пустяках — о погоде, о фильмах, о том, что приготовить на ужин. Ни слова о стае, об ультиматуме, о подписанных бумагах.

Ночью, когда Алина уснула, я вышла на балкон. Вадим последовал за мной.

— Не замёрзла? — спросил он.

— Нет.

Он обнял меня сзади, положил подбородок на плечо.

— О чём думаешь?

— О том, как мы будем жить дальше.

— Встречаться тайно. Притворяться чужими на людях.

— А ночью быть вместе?

— Да.

— Это похоже на любовников из старых фильмов.

— Мы и есть любовники, — усмехнулся он. — Только без секса.

— Пока без секса.

Он поцеловал меня в плечо.

— Мне трудно, — призналась я. — Я хочу обнимать тебя при всех. Хочу целовать, когда ты уходишь на лекции. Хочу, чтобы никто не смотрел на нас косо.

— Я тоже. Но мы не можем.

— Знаю.

Мы долго стояли, глядя на ночной город. Огни мерцали вдалеке, дождь перестал, небо очистилось.

— Вадим, — позвала я.

— Да?

— Ты не пожалеешь? О своём выборе?

— Никогда.

— Даже если нас поймают?

— Даже тогда.

Я повернулась к нему, обняла.

— Ты мой герой, — прошептала я.

— А ты моя сила.

На следующий день я пошла в университет. Вадим вёл лекцию, как ни в чём не бывало. Холодный, отстранённый, чужой. Он не смотрел в мою сторону, не вызывал к доске, не задерживал после занятий.

Я сидела на задней парте и смотрела на него. Знала, что он видит меня краем глаза. Знала, что ему так же больно, как и мне. Но мы играли свои роли.

После лекции ко мне подошла Лена Королькова.

— Слышала, у тебя с Фроловым что-то было, — сказала она с ехидцей. — А теперь он тебя игнорирует.

— Ничего у нас не было, — ответила я. — Это всё сплетни.

— Ага. Конечно.

Она ушла, оставив меня с горьким привкусом во рту.

Вечером мы встретились в апартаментах. Я пришла через чёрный ход, оглядываясь, не следит ли кто.

— Как день? — спросил Вадим.

— Отвратительно. Сплетни, косые взгляды.

— У меня тоже. Старейшины вызвали, сказали, что будут следить за исполнением обязательств.

— Следить?

— Да. У них есть информаторы в университете. Если мы попадёмся — мне конец.

Я сжала его руку.

— Мы не попадёмся.

— Мы будем осторожны.

Так началась наша двойная жизнь.

Днём — чужие. Он — преподаватель, я — студентка. Ни взгляда, ни слова, ни намёка.

Ночью — вместе. Я прокрадывалась в его апартаменты после отбоя, уходила до рассвета. Мы готовили ужин, смотрели фильмы, разговаривали. Занимались любовью — впервые, осторожно, боясь сделать больно. Это было прекрасно и мучительно.

Алина прикрывала нас. Она выходила на связь, если кто-то искал меня. Она придумывала легенды. Она была нашим ангелом-хранителем.

— Ты не устала? — спросила я её однажды.

— От чего?

— От того, что мы тебя втянули в это.

— Я сама втянулась. — Она улыбнулась. — И потом, ты бы сделала для меня то же самое.

— Да.

— Вот и не парься.

Но я парилась. Постоянное напряжение, страх разоблачения, необходимость врать — это изматывало. Я стала меньше спать, больше есть, чаще плакала.

— Мы не можем так долго, — сказала я Вадиму после очередной тайной ночи.

— Я знаю.

— Нужно что-то менять.

— Что? Вернуться к стае и сказать, что я нарушил обещание?

— Нет. Но может, есть другой способ? Легализовать наши отношения?

— Как? Перевёртыши не признаются стаями. Ты для них — чужая.

— А если я стану оборотнем?

Он уставился на меня.

— Что?

— Если я пройду обращение. Стану такой, как ты.

— Это безумие, — сказал он. — Яд может убить тебя. Или свести с ума. Перевёртыши редко выживают после принудительного обращения.

— Я не принудительного. Я добровольно.

— Нет. — Он покачал головой. — Не позволю.

— Вадим...

— Нет, Виктория. Я не рискну тобой.

Я замолчала. Спорить было бесполезно.

Но мысль осталась.

Через неделю после ультиматума пришло приглашение от Северных на очередное сборище. Вадим должен был присутствовать. Меня, естественно, не звали.

— Я не пойду, — сказал он.

— Пойдёшь, — ответила я. — Если ты откажешься, они заподозрят неладное.

— Я не хочу оставлять тебя одну.

— Я не одна. У меня есть Алина.

Он колебался.

— Я буду осторожна, — пообещала я. — Никуда не выйду. Буду сидеть дома.

— Хорошо. Но держи телефон включённым.

Он ушёл. Я осталась с Алиной. Мы смотрели телевизор, ели мороженое, делали вид, что всё нормально.

В одиннадцать вечера пришло сообщение от Вадима: «Всё в порядке. Скоро буду».

Я выдохнула.

В двенадцать он вернулся. Усталый, злой.

— Ничего не случилось? — спросила я.

— Всё нормально. Просто меня достали расспросами.

— О чём?

— О тебе. Где ты, что делаешь, не пытаешься ли связаться.

— И что ты ответил?

— Что мы не общаемся.

— Они поверили?

— Не знаю. Но отстали.

Он сел рядом, обнял меня.

— Я устал, — признался он.

— Я тоже.

— Может, ты права? Может, нам стоит уехать?

— Ты готов бросить всё?

— Ради тебя — да.

Я посмотрела на него.

— Подумаем об этом завтра. Сегодня давай просто побудем вместе.

Он кивнул.

Мы лежали на кровати, обнявшись, и смотрели в потолок. В голове кружились мысли — о побеге, о будущем, о любви.

Я закрыла глаза и представила, как мы уезжаем. Новый город, новая жизнь, никаких масок и притворства. Вадим улыбается, Алина смеётся, я счастлива.

Но открыв глаза, понимала: это только мечты.

Наяву мы всё ещё были пленниками правил.

На следующее утро я проснулась рано. Вадим спал, его лицо было спокойным, почти детским. Я долго смотрела на него, запоминая каждую черту — тени под глазами, лёгкую щетину, морщинку у губ.

Я любила его. Безумно, безоглядно, на грани безумия.

И это чувство давало мне силы продолжать.

Алина завтракала на кухне, когда я вышла.

— Выспалась? — спросила она.

— Немного.

— Ты выглядишь уставшей.

— Я и есть уставшая.

Она помолчала.

— Вика, я хочу тебя кое о чём спросить.

— Давай.

— Ты не жалеешь? Что связалась с ним?

Я удивилась.

— Нет. Ни секунды.

— Даже когда приходится прятаться, врать, бояться?

— Даже тогда. Он — лучшее, что случилось в моей жизни.

Алина вздохнула.

— Тогда всё правильно.

Она обняла меня.

— Если нужна будет помощь — я рядом.

— Спасибо.

Вошёл Вадим. Он поцеловал меня в щёку, сел за стол.

— Что на завтрак?

— Яичница, — ответила Алина. — Как обычно.

— Отлично.

Мы ели, разговаривали о пустяках. Было почти по-семейному.

Почти.

За окном вставало солнце. Новый день начинался.

И мы были готовы прожить его — вместе, назло всему миру.

Ультиматум стаи стал для нас ударом, но не сломал нас. Мы научились жить двойной жизнью: днём — чужие, ночью — любовники. Это было мучительно, но мы держались. Алина помогала, прикрывала, врала. Руслан снабжал информацией. Северные делали вид, что верят в наше «расставание».

Но долго так продолжаться не могло.

Через две недели после собрания, где Вадим подписал отказ от меня, пришло новое известие. Сергей Северный вызвал Вадима на приватную встречу.

— Они что-то заподозрили? — спросила я, когда Вадим прочитал сообщение.

— Не знаю. Но встреча в нейтральном месте, без свидетелей. Это может быть ловушкой.

— Не ходи.

— Должен. Если я откажусь, это будет выглядеть подозрительно.

— Я пойду с тобой.

— Нет. — Он покачал головой. — Ты не должна появляться.

— Спрячусь неподалёку. Если что — вмешаюсь.

— Виктория...

— Вадим, я не позволю тебе идти одному. После всего, что было.

Он вздохнул.

— Хорошо. Но держись в тени.

Встреча проходила в старом парке, том самом, где когда-то на нас напали хулиганы. Я спряталась за густыми кустами, откуда был виден Вадим и человек, стоявший напротив — Сергей Северный.

— Фролов, — сказал Северный. — Я знаю, что вы нарушили подписку. Вы продолжаете встречаться с девчонкой.

Вадим молчал.

— Не отрицайте. Мои люди видели, как она пробирается в ваши апартаменты по ночам.

— Что вы хотите? — спросил Вадим.

— Я хочу дать вам последний шанс. — Северный достал из кармана серебряный клинок. — Пусть Виктория докажет, что она не угроза. Публично, перед всей стаей.

— Как?

— Она должна ударить вас этим клинком.

Вадим замер.

— Серебро для оборотня — яд. Если она ударит, я буду мучиться. Если не сможет — значит, не контролирует эмоции, и её нужно уничтожить.

— Это безумие, — сказал Вадим. — Вы предлагаете ей причинить мне боль, чтобы доказать свою лояльность?

— Я предлагаю ей доказать, что она владеет своими чувствами. Если она любит вас, она не сможет причинить боль. Но тогда мы сочтём это угрозой. Если сможет — значит, она контролирует себя, но тогда она безжалостна. В любом случае, она проиграет.

— А если она откажется?

— Тогда мы убьём её сами.

Вадим сжал кулаки.

— Вы не посмеете.

— Посмеем. У нас есть доказательства вашей связи. Вы нарушили кодекс. Она — угроза. Суд стаи будет быстрым.

Я не выдержала. Вышла из укрытия.

— Я согласна, — сказала я.

Оба повернулись ко мне.

— Виктория, нет! — крикнул Вадим.

— Да. — Я подошла к Северному. — Я докажу, что не угроза. На ваших условиях.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил Северный.

— Понимаю. Я не буду причинять ему боль. Никогда. И вы увидите это.

— Девчонка, ты самоуверенна.

— Я люблю его. Любовь сильнее ваших серебряных клинков.

Северный усмехнулся.

— Посмотрим.

Собрание стаи назначили на ближайшее воскресенье. В том же загородном доме, где проходила вечеринка. Место силы Северных.

Вадим метался по апартаментам, не находя себе места.

— Это ловушка, — повторял он. — Они хотят убить тебя.

— Не убьют, — отвечала я. — Я не дам им повода.

— Ты собираешься ударить меня серебром? Я не позволю.

— Я не собираюсь тебя бить. Я собираюсь поцеловать тебя.

Он остановился.

— Что?

— Я поцелую тебя перед всеми. И докажу, что любовь — это не угроза, а сила.

— Виктория, это безумие.

— Ты уже это говорил.

— Потому что это правда.

Я подошла к нему, взяла за руку.

— Вадим, я не боюсь. Потому что знаю: правда на нашей стороне. Их кодексы, ультиматумы, серебряные клинки — всё это от страха. Они боятся того, что не могут контролировать. А наша любовь — это то, что нельзя контролировать.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

Он обнял меня.

— Если что-то пойдёт не так...

— Не пойдёт.

— Но если...

— Не будем о грустном.

В воскресенье я оделась в то самое синее платье, которое Вадим выбрал для вечеринки. Волосы распустила, на губы нанесла красную помаду. Хотела выглядеть достойно — не как жертва, как победительница.

Алина помогала мне собираться.

— Ты красивая, — сказала она. — Самая красивая.

— Спасибо.

— Ты справишься.

— Знаю.

Она обняла меня.

— Привези его обратно, — прошептала она. — Обоих.

— Обязательно.

Мы вышли. Вадим ждал в машине. Он был в чёрном костюме, при галстуке — как на похороны.

— Не надо траурного настроения, — сказала я, садясь рядом.

— Я боюсь, — признался он.

— Я рядом.

Он сжал мою руку и завёл двигатель.

Зал был полон. Северные, гости, старейшины — около пятидесяти человек. Все смотрели на меня, когда я вошла под руку с Вадимом.

— Смелая, — прошептал кто-то.

— Или глупая, — ответил другой.

Я шла прямо, не глядя по сторонам. Сергей Северный стоял у импровизированного «трона» — высокого кресла, украшенного волчьими шкурами.

— Виктория Денисова, — сказал он. — Вы пришли добровольно?

— Да, — ответила я.

— Вы знаете условия?

— Знаю. Я должна доказать, что не представляю угрозы для стаи. И что контролирую свои эмоции.

— Верно. — Он кивнул помощнику, и тот вынес серебряный клинок — длинный, острый, опасный. — Ударьте Фролова. Докажите, что вы способны на жестокость ради блага стаи.

Вадим стоял рядом, его лицо было каменным. Я чувствовала, как он напряжён, как его руки сжаты в кулаки.

Я взяла клинок.

Он был тяжёлым, холодным. Серебро обжигало даже через ткань перчатки, которую мне дали.

Я повернулась к Вадиму.

— Я не буду причинять тебе боль, — сказала я. — Никогда.

И бросила клинок на пол.

Звук металла о камень разнёсся по залу. Кто-то ахнул, кто-то зашипел.

— Что ты делаешь? — спросил Северный.

— Доказываю, что любовь сильнее страха. — Я шагнула к Вадиму. — Вы боитесь того, что не можете контролировать. Наши чувства — это то, что нельзя запретить или измерить серебром.

Я взяла Вадима за руки, посмотрела в глаза.

— Я люблю его. И он любит меня. Наша любовь не угроза — наша любовь это сила, которая помогла победить «Охотничий круг». Которая спасла Алину. Которая заставила Руслана перейти на нашу сторону.

Я повернулась к залу.

— Вы хотите доказательств? Вот оно.

Я поцеловала Вадима.

Поцелуй был долгим, глубоким, без фальши. Я целовала его при всех, не стесняясь, не боясь. Его руки обняли меня, прижали к себе.

В зале воцарилась тишина.

Потом кто-то зааплодировал. Один человек, потом второй, третий.

Северный молчал.

Я оторвалась от Вадима, посмотрела на старейшину.

— Ну что, Сергей Северный? Я доказала, что не угроза?

Он долго смотрел на меня. Потом усмехнулся.

— Доказала, — сказал он. — Чёрт возьми, доказала.

Мы стояли посреди зала, держась за руки. Аплодисменты стихли. Северный подошёл к нам.

— Ты рисковала, девчонка, — сказал он. — Я мог приказать убить тебя за неподчинение.

— Но не приказали.

— Потому что ты права. Наша стая слишком долго жила в страхе перед новым. Мы боялись перевёртышей, боялись людей, боялись любви. — Он покачал головой. — Глупо.

— Что теперь будет? — спросил Вадим.

— Теперь вы — признанная пара. Никто не посмеет тронуть вас. И «Охотничий круг» будет уничтожен. Мы выступаем завтра.

— Я с вами, — сказала я.

— Нет, — ответил Северный. — Ты остаёшься. Твоя работа — быть символом. Той, кто показал, что любовь сильнее предрассудков.

Я хотела спорить, но Вадим сжал мою руку.

— Он прав, — тихо сказал он. — Ты сделала достаточно.

Праздновали до утра. Северные оказались гостеприимными — вино, еда, музыка. Ко мне подходили, жали руку, благодарили.

— Ты храбрая, — сказала женщина-оборотень, та самая, что была на первой вечеринке. — Я бы не посмела.

— Я боялась, — призналась я. — Но любовь сильнее страха.

— Теперь я это поняла.

Вадим стоял рядом, не отпуская моей руки. Мы танцевали, целовались, смеялись — впервые без оглядки, без страха.

— Это похоже на сон, — сказала я.

— Самый лучший сон в моей жизни, — ответил он.

Под утро мы уехали. Вадим вёл машину, я сидела рядом, положив голову ему на плечо.

— Ты устала? — спросил он.

— Нет. Я счастлива.

— Я тоже.

Алина встретила нас в апартаментах с шампанским и пирожными.

— Ну? — спросила она, не скрывая волнения.

— Признали, — сказала я. — Мы — официальная пара.

Алина завизжала от радости, обняла нас обоих.

— Я знала! Я знала, что у вас получится!

— Спасибо тебе, — сказал Вадим. — За то, что была рядом.

— Не за что. — Она улыбнулась. — Теперь вы свободны. Никаких масок, никакой двойной жизни.

— Да, — ответила я. — Никаких масок.

Мы сидели на диване, пили шампанское, говорили о будущем. Вадим рассказывал о планах стаи по уничтожению «Охотничьего круга». Алина строила предположения, свалят ли Северные врага или нет. Я слушала, смотрела на них и чувствовала, что наконец-то дома.

— Я люблю тебя, — прошептал Вадим, когда Алина вышла на кухню.

— Я тоже, — ответила я.

Он поцеловал меня — нежно, осторожно, как в первый раз.

— Всё только начинается, — сказал он.

— Я знаю.

На следующий день началась операция по уничтожению «Охотничьего круга». Вадим ушёл на задание, оставив меня с Алиной и охраной. Я сидела у окна, смотрела на закат и молилась — всем богам, каким могла, чтобы он вернулся.

Алина обнимала меня, гладила по голове.

— Он справится, — говорила она. — Он сильный.

— Я знаю. Но всё равно боюсь.

— Это нормально. Страх — часть любви.

В полночь пришло сообщение от Вадима: «Победа. Еду домой».

Я выдохнула, заплакала от облегчения.

Через час он вошёл в дверь — уставший, грязный, с повязкой на руке, но живой.

— Ты ранен? — спросила я, бросаясь к нему.

— Царапина. Всё нормально.

Он обнял меня, прижал к себе.

— Всё кончено, Виктория. «Охотничий круг» разгромлен. Мы свободны.

— Свободны, — повторила я, улыбаясь сквозь слёзы.

Алина принесла чай, мы сели на кухне. Вадим рассказывал про бой — коротко, без лишних кровавых подробностей. Я слушала, сжимала его руку и не отпускала.

— Что теперь будет? — спросила Алина.

— Что будет? — Вадим посмотрел на меня. — Я хочу, чтобы Виктория переехала ко мне. Официально. Как моя пара.

У меня перехватило дыхание.

— Ты серьёзно?

— Никогда не был серьёзнее.

Я кивнула, не в силах говорить.

Алина захлопала в ладоши.

— Я так за вас рада!

— А ты? — спросил Вадим. — Ты останешься в общежитии?

— Нет, я поеду домой. К родителям. Но буду приезжать в гости.

— Всегда рады, — сказал он.

Переезд занял два дня. Мои немногочисленные вещи — книги, краски, ноутбук, одежда — перекочевали в его апартаменты. Я впервые почувствовала, что это место может стать домом.

Вадим помогал, улыбался, иногда целовал меня между делом.

— Ты счастлив? — спросила я, когда последняя коробка была на месте.

— Безумно. А ты?

— Я никогда не была так счастлива.

Мы стояли посреди комнаты, держась за руки. За окном светило солнце, первый раз за долгую осень.

— Знаешь, — сказал он. — А ведь это только начало.

— Что ты имеешь в виду?

— Настоящая жизнь. Без тайн, без врагов, без страха. Я хочу провести её с тобой.

— Я тоже.

Он поцеловал меня. Долго, сладко, обещая будущее.

Вечером мы лежали в кровати, обнявшись, и строили планы. Поедем путешествовать, когда закончится сессия. Навестим моих родителей — я наконец расскажу им правду. Возьмём собаку — или волка?

— Волка не получится, — засмеялся он. — Но собаку — да.

— Договорились.

Я закрыла глаза. Внутренний зверь спал, убаюканный теплом и любовью.

Всё было хорошо.

Впервые по-настоящему.

Четыре года спустя.

Я стою у окна нашей квартиры — той самой, преподавательских апартаментов № 2, которые стали нашим общим домом. За стеклом медленно кружится снег. Декабрь, вечер, город мерцает огнями. Где-то там, внизу, студенты спешат домой, в общежития, к родителям, к любимым. А я дома. И любимый — здесь.

Вадим сидит за столом, проверяет курсовые. На нём очки — он их не любит, но в последнее время стало хуже видеть. Говорит, возраст. Я смеюсь — ему всего тридцать пять. Он бросает на меня сердитый взгляд, но в глазах — смешинки.

— Чего уставилась? — спрашивает он.

— Любуюсь.

— Чем?

— Тобой.

Он снимает очки, откладывает бумаги, подходит ко мне. Обнимает сзади, кладёт подбородок на плечо.

— Смотрю в окно. Грущу.

— О чём?

— О том, что скоро Рождество, а у нас даже ёлки нет.

— Купим завтра.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он целует меня в шею, и я закрываю глаза от удовольствия. Сколько бы ни прошло времени, его прикосновения будоражат меня так же сильно, как в первый раз.

— Ты не поел сегодня, — говорит он.

— Не хотелось.

— Я приготовлю ужин.

— Я сам.

— Ты сожжёшь кухню.

— Эй, я научился готовить за четыре года!

— Яичницу — да. А курицу с овощами — нет.

Он вздыхает.

— Ладно. Давай вместе.

Мы идём на кухню. Я режу овощи, он колдует у плиты. Иногда наши руки встречаются, и тогда мы забываем о готовке и просто стоим, обнявшись.

За окном мерзнут прохожие, а у нас тепло. Не только от батарей — от нас.

Ровно четыре года назад, в декабре, я закончила университет.

Защитила диплом с отличием. Тема — «Символизм трансформации в современном искусстве». Научный руководитель — Вадим Фролов. Никто из комиссии не знал, что за формальными фразами скрывается наша история. Что образы волков, лун, превращений на моих полотнах — не просто метафоры. Моя жизнь.

Вадим сидел в зале, сжимая мою дипломную работу, и улыбался. Я видела его улыбку даже с трибуны. После защиты он обнял меня при всех — впервые официально, как пару.

— Поздравляю, — сказал он. — Ты справилась.

— Мы справились, — ответила я.

Алина бросилась ко мне с цветами, перепутала всё, что говорила, и разревелась.

— Ты гений, — твердила она. — Запомни мои слова, ты будешь знаменитой художницей.

— Я уже счастлива, — ответила я.

Но Алина оказалась права.

Мои работы заметили на выпускной выставке. Пригласили в галерею, предложили персональную выставку через год. Я колебалась — слишком много нового, слишком страшно. Вадим поддержал.

— Бойся, — сказал он. — И делай. Страх — это компас.

Выставка прошла с успехом. Продали три картины. На вырученные деньги мы купили участок в лесу — тот самый, где Вадим впервые показал мне свою волчью форму. Там мы построили маленький домик — убежище, место силы, наш личный рай.

О тайном браке знали немногие. Алина, разумеется, была свидетельницей. Руслан — шафером. Северные — почётными гостями. Свадьба была скромной, без пышного платья и сотни гостей. Я в белом костюме, Вадим в тёмном пиджаке. Расписались в загсе, потом поехали в лес, к домику. Сидели у костра, пили глинтвейн, смотрели на луну.

— Жена, — сказал он впервые, и я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Муж, — ответила я.

Он поцеловал меня, и мы оба знали: это навсегда.

Алина плакала от счастья, Руслан усмехался и говорил, что я испортила его репутацию — он, такой серьёзный изгнанник, а стал свидетелем на человеческой свадьбе.

— Ты сам выбрал, — ответил Вадим.

— И не жалею.

Мы праздновали до утра. А потом остались вдвоём — муж и жена, оборотень и перевёртыш, два существа, которым запрещали любить, но они полюбили.

Сейчас я работаю ассистентом у Вадима. Официально — по совместительству, помогаю с лекциями, проверяю работы, веду семинары по психологии восприятия. Студенты меня любят — я добрее, чем Вадим, и всегда приношу печенье. Алина, которая тоже осталась в университете (поступила в магистратуру по истории искусств), иногда подменяет меня.

— Вы идеальная пара, — говорят студенты. — Так друг на друга смотрите.

— Как? — спрашиваю я.

— Как будто вы — одни во всём мире.

Мы не спорим. Так и есть.

Вадим по-прежнему преподаёт «Аномальную психологию восприятия». Но теперь его курс — один из самых популярных. Потому что он научился быть мягче. И потому что иногда на его лекции заглядываю я — и он улыбается.

Никто не знает, что он — оборотень. Кроме тех, кто должен знать. Северные признали нашу пару, и теперь Вадим — уважаемый хранитель, его слово много значит в стае. А меня называют «парой хранителя» — с почтением, даже с некоторым страхом. Ведь я та самая перевёртыш, чей гнев заставил корчиться трёх оборотней.

— Твоя репутация опережает тебя, — шутит Вадим.

— Чья бы мычала, — отвечаю я.

Руслан, кстати, стал нашим другом. Не близким — он слишком колюч для этого. Но надёжным. Он отказался возвращаться в стаю, даже после разгрома «Охотничьего круга».

— Я изгнанник, — сказал он. — Это моя суть.

Но он помогает нам — иногда информацией, иногда защитой. У него своя группа — такие же изгнанники, как он. Вместе они патрулируют границы территорий, следят за порядком.

— Ты стал героем, — сказала я ему однажды.

— Я стал тем, кем хотел быть, — ответил он.

Он часто навещает нас. Приезжает в лесной домик, привозит мясо, свежую рыбу, новости. Мы сидим у костра, пьём чай, говорим о жизни. Однажды он привёз женщину — молодая, с острыми скулами, похожая на волчицу.

— Это Лика, — представил он. — Библиотекарь.

Та самая полукровка, что предупреждала меня не злить Фролова.

— Вы вместе? — удивилась я.

— Мы просто друзья, — ответила Лика.

Но я видела, как они смотрят друг на друга.

Любовь — она повсюду.

Алина нашла себе парня. Не оборотня — обычного человека, студента-физика. Он носит очки, заикается от волнения и рисует графики на салфетках. Она в него влюблена без памяти.

— Ты уверена? — спросила я, когда она впервые привела его знакомиться. — Он же... обычный.

— А я обычная, — ответила она. — В отличие от некоторых.

Мы засмеялись.

— Но он знает про тебя?

— Знает. Я рассказала. Он испугался, потом привык. Говорит, что я бесстрашная подруга оборотней.

— Ты и есть бесстрашная.

— Это ты бесстрашная. Я просто умею готовить печенье.

Они живут вместе — в общежитии, потом снимут квартиру. Планируют свадьбу на следующее лето.

— Ты будешь моей свидетельницей, — сказала она.

— Конечно.

— А Вадим — свидетелем.

— Ты уверена?

— Моя подруга вышла замуж за волка. Будет справедливо, если волк будет на моей свадьбе.

Вадим, когда узнал, долго смеялся.

— Я никогда не был свидетелем на человеческой свадьбе, — сказал он.

— Первый раз, — ответила я.

Мои родители знают правду. Я рассказала им через год после того, как мы с Вадимом стали жить вместе. Мама плакала, отец молчал. Потом отец сказал: «Ты наша дочь. Какая бы ты ни была».

Вадим боялся их реакции. Но они приняли его — не сразу, но приняли. Мама оценила его манеры, отец — умение держать себя в руках.

— Ты заботишься о нашей дочери, — сказал отец. — Для нас это главное.

— Я люблю её, — ответил Вадим.

— Этого достаточно.

Они приезжают к нам на Рождество. Вадим готовит ужин — теперь он научился готовить курицу с овощами. Мама хвалит, отец молча кивает. Я смотрю на них и понимаю: всё правильно.

Сегодня полнолуние.

Вадим стоит у окна, смотрит на луну. Я знаю, что он будет превращаться — не полностью, если не захочет, но ему нужно выпустить пар.

— Поехали в лес, — предлагаю я.

— Ты уверена? Холодно.

— Мы же не замёрзнем.

Он улыбается.

— Собирайся.

Мы едем в домик. Дорога знакома до последнего поворота. Снег скрипит под колёсами, луна освещает стволы сосен. Я чувствую, как внутри откликается мой зверь — он спит большую часть времени, но в полнолуние просыпается.

— Не хочешь превратиться? — спрашивает Вадим.

— Не сегодня. Сегодня я хочу смотреть на тебя.

Он останавливает машину, выходит. Мы идём к домику, заносим дрова, разжигаем печку. Внутри становится тепло, пахнет деревом и смолой.

— Иди на крыльцо, — говорит он. — Я скоро.

Я выхожу. Снег скрипит под ногами, луна светит ярко, почти как днём. Я сажусь на ступеньки, кутаюсь в плед.

Через несколько минут из леса выходит волк. Огромный, чёрный, с золотыми глазами. Он приближается медленно, осторожно — хотя знает, что я не боюсь.

Я протягиваю руку. Волк подходит, кладёт голову мне на колени. Его шерсть густая, тёплая. Я глажу его по ушам, по затылку, по спине.

— Красивый, — шепчу я.

Он вздыхает — по-человечески, с облегчением. Закрывает глаза.

Мы сидим так долго. Луна поднимается выше, снег искрится в её свете. Где-то кричит филин, в лесу шорохи — но здесь, на крыльце, тишина. Только наше дыхание.

— Ты была моей самой опасной студенткой, — вдруг говорит он человеческим голосом — я понимаю, что он вышел из трансформации, стоит на четвереньках, но уже человек.

— А теперь? — спрашиваю я.

— А теперь стала домом.

Он садится рядом, обнимает меня.

— Я тоже люблю тебя, — отвечаю я.

Мы целуемся под луной, холодные, счастливые.

В домике тепло. Печка гудит, чайник кипит. Я завариваю травяной чай — с мятой, липой, мёдом. Вадим сидит на полу у печки, сушит волосы.

— Замёрз? — спрашиваю я.

— Немного.

Я подхожу, сажусь рядом, накидываю на нас обоих плед.

— Хорошо, что у нас есть это место, — говорю я.

— Да. Наш лес. Наш дом.

— Наша жизнь.

Он кивает.

Мы пьём чай, молчим. Тишина — не тяжёлая, а уютная. Нам не нужно много слов, чтобы понимать друг друга.

— Знаешь, — говорит он. — Я часто думаю о том, как всё начиналось. Та девчонка с разбитым кофе.

— Которая разлила кофе.

— Которая перевернула мою жизнь.

— Ты был таким холодным.

— Я боялся.

— Чего?

— Тебя. Своих чувств. Того, что я могу сделать.

— А теперь?

— Теперь не боюсь. Теперь я знаю, что ты сильнее меня.

— Не сильнее. Мы равны.

Он улыбается.

— Спасибо, что не сдалась.

— Спасибо, что не убил.

— Это было близко.

— Знаю.

Он обнимает меня, и я чувствую, как бьётся его сердце. Ровно, спокойно, уверенно.

Мы ложимся спать — на широкую кровать, которую сами собрали из сосновых досок. За окном завывает ветер, снег падает хлопьями. Внутри — тишина, тепло, безопасность.

— Спокойной ночи, Виктория, — говорит Вадим.

— Спокойной ночи, Вадим.

Он выключает свет. В комнате становится темно.

Я закрываю глаза. В голове — мысли, воспоминания, надежды.

Вспоминаю тот первый день, когда поступила в университет — глупая, испуганная, с бумажным стаканчиком кофе. Вспоминаю его руку на своём запястье, золотые глаза, холодный голос: «Не подходи ко мне». Тогда я боялась темноты — той, что внутри меня, той, что вокруг.

Сейчас я не боюсь.

Потому что в темноте всегда есть свет. Не лампы, не луны — его глаза. Я чувствую этот свет даже с закрытыми глазами. Он внутри меня, он со мной, он — мой.

— Ты не спишь? — спрашивает Вадим.

— Нет.

— О чём думаешь?

— О нас.

— Хорошие мысли?

— Самые лучшие.

Он поворачивается ко мне, обнимает. Я утыкаюсь носом в его грудь. Тепло, как тогда, в старом корпусе, после битвы с Русланом. Как тогда, на парковке, когда он прикрыл меня собой. Как тогда, в лесу, когда впервые показал волчью форму.

— Я больше не боюсь темноты, — шепчу я. — В ней светятся его глаза.

Он ничего не отвечает. Только целует меня в макушку, и я чувствую — он улыбается.

Мы засыпаем под вой ветра и звёздный свет.

А завтра будет новый день. Лекции, студенты, Алина с её печеньем, Руслан с его новостями. Работа, дом, планы — обычная жизнь.

Но есть в этой жизни место чуду.

Это чудо — мы.

Я просыпаюсь от того, что Вадим гладит меня по волосам. За окном уже светает, снег перестал, солнце пробивается сквозь облака.

— Доброе утро, — говорит он.

— Доброе.

— Завтрак готов.

— Ты приготовил?

— Яичницу. Не сжёг.

Я смеюсь.

— Молодец.

Мы завтракаем на кухне, у окна. Я смотрю на снег, на лес, на него. Красиво.

— Сегодня нужно вернуться в город, — говорит он. — У меня лекция в два.

— А у меня — подготовка к семинару.

— Алина поможет.

— Алина на свидании.

— Тогда сам.

Мы собираем вещи. Я беру свой блокнот, альбом, краски. Вадим — ноутбук, книги, недовольство от того, что выходной кончился.

— Не ворчи, — говорю я.

— Я не ворчу.

— Ворчишь.

— Немного.

Я целую его в щёку.

— В следующий раз приедем надолго.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мы выходим на крыльцо. Снег искрится, Луна спряталась, солнце поднимается. Я вдыхаю полной грудью — холодно, чисто, свежо.

— Спасибо тебе, — говорит Вадим.

— За что?

— За всё. За то, что появилась. За то, что поверила. За то, что осталась.

— Я всегда буду с тобой.

— Я знаю.

Он берёт меня за руку, и мы идём к машине.

По дороге в город я смотрю в окно. Деревья мелькают, снег искрится, где-то вдалеке виднеются дымы труб.

— Вадим, — говорю я.

— Мм?

— Ты веришь в счастливый конец?

— Раньше — нет. Теперь — да.

— Почему?

— Потому что наш — счастливый.

Он прав. У нас было всё: страх, боль, сомнения, битвы. Но у нас была и любовь. Та, ради которой стоит жить.

Я вспоминаю всех, кто помог нам: Алина, Руслан, Лика, Северные, даже сам Вадим — в своей холодности и отстранённости. Каждый сыграл роль. Каждый сделал нас сильнее.

— Что ты делаешь после работы? — спрашиваю я.

— Планировал проверять курсовые.

— А хочешь сходить в кино?

— Какое?

— Любое. Просто быть рядом.

— Хочу.

Он берёт меня за руку, не отрывая взгляда от дороги.

— Ты единственная, кто понимает меня без слов, — говорит он.

— Ты тоже.

Мы въезжаем в город. Улицы уже проснулись, народ спешит по делам. Студенты бегут на пары, продавцы открывают киоски, дети копаются в снегу.

— Остановись у аптеки, — прошу я.

— Что-то случилось?

— Нет. Мне нужно купить витамины.

Мы заходим. Аптекарь — знакомая женщина, она знает нас уже год.

— Доброе утро, — улыбается она. — Опять вместе?

— Вместе, — отвечаю я.

— Счастливые.

— Счастливые.

Я покупаю витамины, он — зубную пасту. Выходим, садимся в машину.

— Последний рывок, — говорит он. — Домой.

— Домой.

Мы подъезжаем к университету. Я выхожу, он закрывает машину.

— Увидимся в шесть? — спрашивает он.

— В шесть. Я приготовлю ужин.

— А я принесу вино.

— Договорились.

Он целует меня — быстро, на ходу, но я чувствую всю нежность.

Я иду в корпус. Вокруг — студенты, знакомые лица. Алина уже ждёт меня у входа, с горячим чаем в термосе.

— Ну как? — спрашивает она.

— Отлично.

— Вы такая романтичная пара, что меня тошнит.

— Сама виновата — дружишь с нами.

Мы смеёмся, идём на лекцию.

День пролетает быстро. Семинар, перерыв, кофе, разговоры. Студенты обсуждают сессию, кто-то плачет из-за завала, кто-то радуется пятёрке. Я помогаю, советую, поддерживаю.

— Вы такая добрая, — говорит первокурсница. — Не то что Фролов.

— Фролов тоже добрый, — отвечаю я. — Просто он это скрывает.

— Вы с ним...?

— Мы коллеги, — улыбаюсь я.

Никто не знает, что мы женаты. Никто, кроме близких. Так безопаснее. И это добавляет остроты — тайна, общая тайна. Наша привилегия.

Перед шестью я освобождаюсь. Иду в магазин, покупаю продукты — мясо, овощи, сыр. Потом домой.

Вадим уже дома, когда я прихожу. Он переоделся, сидит в кресле за ноутбуком.

— Поможешь? — спрашиваю я.

— Сейчас.

Мы вместе готовим ужин. Болтаем о пустяках — о погоде, о студентах, о планах. Я рассказываю про забавный случай на семинаре, он — про то, как первокурсник спросил, не оборотень ли он.

— И что ты ответил? — смеюсь я.

— Сказал, что это конфиденциальная информация.

— А если бы узнал?

— Пришлось бы его убить.

— Шутка?

— Конечно шутка.

Но я знаю, что он серьёзен. Тайна должна храниться. Для их же безопасности.

Ужин удался на славу. Мы сидим на кухне, пьём вино, смотрим друг на друга.

— Ты красивая, — говорит он.

— Ты говоришь это каждый день.

— Потому что это правда.

— А ты красивый.

— Спасибо.

Я отставляю бокал.

— Вадим, ты счастлив?

— Очень.

— Чего тебе не хватает?

— Ничего.

— А что ты хочешь в будущем?

— Тебя. Всегда. — Он берёт мою руку. — Может, детей.

— Детей?

— Если ты готова.

Я молчу. Дети — это сложно. Оборотень и перевёртыш. Будет ли ребёнок человеком? Или зверем? Мы не знаем.

— Я подумаю, — говорю я.

— Хорошо.

Он меняет тему. Говорит о путешествиях, о том, что летом мы могли бы съездить в горы. Я соглашаюсь.

Потом моем посуду, убираемся, идём спать.

Ночь. Луна в окне. Вадим спит рядом, его дыхание ровное, рука лежит на моей талии.

Я смотрю на него — на его веки, на губы, на морщинку между бровей. Он стареет, как и я. Но для меня он всё такой же — тот самый, с золотыми глазами, который схватил меня за запястье и сказал: «Не подходи ко мне».

Нет, Вадим. Я подошла. И не ушла.

Я закрываю глаза и вспоминаю наш путь.

Первый курс, столкновение в коридоре. Страх, неприязнь, его холодные взгляды. Потом — придирки, неуды, переписанное эссе. Ненависть, которая переросла в страсть. Страсть — в любовь.

Битвы, ранения, «Охотничий круг», ультиматум стаи. Мы победили всё. Потому что были вместе.

Я открываю глаза. Луна светит в окно, и в её свете я вижу отражение нас — два силуэта, два тела, одна душа.

— Я больше не боюсь темноты, — шепчу я в тишину. — В ней светятся его глаза.

Вадим вздыхает во сне. Я придвигаюсь ближе, кладу голову ему на плечо.

Всё правильно.

Всё идеально.

И пусть этот вечер не кончается.

А завтра будет новый день. Лекции, студенты, работа, планы. Но вечером мы снова будем вместе — у печки, в лесу, в нашем домике. Будем пить чай, смотреть на луну, разговаривать или молчать.

Вадим в волчьей форме положит голову мне на колени, и я поглажу его шерсть, как сейчас. Он скажет: «Ты была моей самой опасной студенткой. А стала домом».

Я улыбнусь.

А потом поцелую его — в нос, в лоб, в губы.

И мы заснём под вой ветра и звёздный свет.

Счастливый конец.

Он существует.

Нужно просто не бояться темноты.

Потому что в темноте всегда есть свет — те самые золотые глаза, которые ведут тебя домой.