Автор: Джаггер Коул

Книга 1: Темное королевство

Серия: Короли и Злодеи

Перевод группы: https://t.me/library_books_b

Эта книга содержит мрачные темы, связанные с животным/ первобытным сексом, изнасилованием по обоюдному согласию, расстройством личности (вне повествования), травмами и попытками самоубийства. Хотя эти сцены были написаны для создания более яркой и глубокой истории, некоторых читателей они могут спровоцировать в психологическом плане. Пожалуйста, читайте с учетом этого.

Четыре года назад, Аскот, Англия.

Дождь и туман окутывают кладбище, как будто сама природа приоделась к сегодняшним похоронам.

Я в оцепенении смотрю на открытый гроб, в котором лежит тело моего отца. Он одет в грифельно-серый костюм, который он никогда не смог бы себе позволить при жизни. Или, по крайней мере, никогда бы не потратил на него деньги, даже если бы они у него были.

Такие слова, как одинокий и сирота, гулко отдаются в моей голове. Сначала моя мать, когда мне было четыре года, а теперь мой отец, через месяц после моего двадцатилетия. Она — от огнестрельного ранения, он от коварного убийцы — рака.

Священник заканчивает свои слова, и на скудную толпу скорбящих опускается тишина. Здесь только я, экономка семьи и поместья, в которой работал мой отец, миссис Дюбуа, садовник мистер Педдлтон и Крис, друг моего отца и партнер по дартсу из The Spotted Hen.

Крепкая рука мягко ложится мне на плечо.

И мой дядя, Джонатан. Мой отец пришел бы в ярость, узнав, что его брат присутствует на его похоронах. Но, знаете, это его похороны.

Трудно возражать против списка гостей.

Я смотрю на свои часы — те самые, которые Джонатан подарил мне вчера вечером, когда мы сидели в баре The Spotted Hen и пили скотч. Они с моим отцом, кажется, не разговаривали шестнадцать лет. История, произошедшая между ними, вероятно, стала причиной того, что мой отец разорвал все связи с остальными членами семьи Кросс и перевез нас из Манчестера в Аскот, где мы работали на Жана Марко.

Но Генри Кросс все еще был братом Джонатана. И даже такой опасный, богатый связями и влиятельный человек, как мой дядя, все еще может чувствовать горе.

Мои глаза снова опускаются на часы, прежде чем я немного поднимаю голову и поворачиваюсь, чтобы посмотреть сквозь дождь, ища кого-то еще, кто, как я надеялся, будет здесь. Того, кого я хотел бы видеть сейчас рядом с собой больше всех остальных, и в том числе Джонатана. Кто-то, кого я не просил быть здесь, потому что, ну, а кто знает, почему.

Ах, да. Потому что я эмоционально неполноценный ребенок, воспитанный в одиночку эмоционально неполноценным отцом, как она любит говорить мне с этой своей лукавой ухмылкой, которая заставляет меня отшатываться и выбивает воздух из моих легких. Потому что я знаю, что это исходит из чувства юмора и любви.

И любви.

Любви, которая была... одной, а теперь, две недели назад, стала совсем другой.

Несмотря на дождь и туман, и миссис Дюбуа, тихо плачущую под своей черной вуалью, и тело моего отца, лежащее передо мной, готовое к погружению в землю, я улыбаюсь. Не потому, что я психопат. Это потому, что, когда Селеста танцует в моей голове, я становлюсь беспомощным. Когда я даже представляю себе эту улыбку, это единственное физическое движение, на которое я способен, как будто мое сердце слишком переполнено, чтобы выдать что-то, кроме улыбки.

Но ее здесь нет.

В глубине души я знаю, что это, наверное, хорошо. Если месье Марко, влиятельный и богатый француз, на которого работал мой отец последние шестнадцать лет, не будет здесь на похоронах Генри, то присутствие его дочери может вызвать... вопросы.

Эти вопросы могли бы возникнуть, если бы она стояла рядом со мной, держа меня за руку. Что она и сделала бы, если бы была здесь.

Вопросы типа: «Почему младшая дочь Жана Марко в объятиях сына шофера ее отца?» Мальчик, которому нечего предложить, кроме испачканных жиром рук и опасной фамилии. Нищий с руками на позолоченной элитной французской принцессе.

Это были не просто вопросы. От нас будут требовать ответов.

Мы с Селестой всегда были близки, до определенного момента. Друзья, в определенной степени, выросшие практически под одной крышей — она жительница, а я сын прислуги. Но я думаю, что мы оба всегда знали правду, или знали ее с тех пор, как стали достаточно взрослыми, чтобы понимать, что она означает.

Селеста Марко и я были только друзьями, потому что называть это чем-то большим или заходить дальше было бы опасно. Из-за ее отца. Из-за семьи, из которой происходил мой отец, даже если последние шестнадцать лет он делал вид, что это не так.

И вот спустя два месяца, через неделю после ее восемнадцатого дня рождения, мы перестали быть друзьями.

Один-единственный поцелуй, к которому мы шли более десяти лет, сжег этот фасад дотла, наконец-то позволив нам обоим увидеть то, что всегда было под ним. И после этого поцелуя пути назад уже не было.

Моя кровь гудит от прохлады в воздухе, когда я вспоминаю все украденные моменты за последние четырнадцать дней. Задыхающиеся поцелуи в кладовой огромного поместья Марко, пока мадам Дюбуа занята на кухне. Селеста впивается зубами в мою шею, стараясь не закричать, когда мои пальцы, спускающиеся вниз к трусикам, доводят ее до пика за гаражом.

Ее тело лихорадочно прижимается к моему, кожа к коже, наши рты пожирают друг друга в предрассветном саду.

Улыбка снова играет на моих губах, когда я поднимаю глаза, чтобы взглянуть на дорогу у кладбища. Ее здесь нет. Моя улыбка исчезает, но я киваю сам себе.

Она не может быть здесь. Мы оба знаем, что это вызовет слишком много вопросов.

— Ты знаешь, что не можешь позволить ей быть частью твоего решения, Адриан.

Я напрягаюсь и медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на дядю. Мой отец, когда говорил о своем брате, всегда представлял его как жестокого преступника. Кровожадная, безрассудная сила хаоса, бушующая по всей Британии.

Человек, который смотрит на меня, человек, которого я узнал снова за последние два ужасных дня, не является ни безрассудным, ни хаотичным. Опасным, конечно. Но руководителем организации Кросс нельзя стать, а тем более остаться, будучи безрассудным. Мой дядя — холодный расчетливый и очень умный человек.

И теперь он хочет, чтобы я сидел рядом с ним и познавал устои империи, носящей мое имя. Мой отец оградил меня от этого мира. Но я знаю, что это в моей крови. Я знаю, что там моя судьба.

Вот в чем дилемма: остаться здесь, в Аскоте, и встать на место моего отца, работая на Жана Марко. Быть шофером и личным механиком у нетерпеливого, холодно-пренебрежительного французского бизнесмена. Или войти в ту роль, для которой я был рожден, и освоить, как однажды сесть во главе семейного стола Кроссов, после того как мантию передадут мне.

Это должен быть очень простой выбор. Остаться в доме человека, который мне не нравится, в качестве его слуги, или завоевать трон власти, богатства и безграничных возможностей на стороне моего дяди? Но, конечно, сделать этот выбор совсем не просто.

Не тогда, когда мой рот хочет ощутить только вкус губ Селесты.

— Адриан...

— Я знаю, — тихо рычу я.

Джонатан медленно кивает. Я вижу в его глазах, что он понимает, что происходит в моей голове. Не только видит, но и понимает. Я никогда не говорил ему о Селесте, но он догадался сам и говорил со мной об этом вчера вечером в пабе, когда отдавал мне часы.

Впрочем, здесь есть и золотая середина. С тех пор как мы с отцом покинули Манчестер, оперативный центр семьи Кросс переехал в Лондон. А Селеста намерена с осеннего семестра учиться в Королевском колледже, тоже в Лондоне.

Наконец-то мы сможем перестать таскаться по улицам. Через пару месяцев мы сможем быть вместе.

Так что ничего страшного, если она не сможет быть здесь сегодня.

Я оборачиваюсь к гробу и оцепенело смотрю на тело отца, рядом с которым рыдает миссис Дюбуа. Крис, друг моего отца по пабу, торжественно пожимает мне руку, а затем поворачивается, чтобы отдать последнюю честь моему отцу. Он кладет три пернатых дротика на грудь моего отца, похлопывая их старой рукой.

Звук автомобильных шин по гравию заставляет мое сердце подпрыгнуть в горле. Я поворачиваюсь, и не могу сдержать ухмылку, расплывающуюся по моему лицу, когда узнаю черно-серебристый Bentley семьи Марко, остановившийся на белокаменной дороге в дюжине ярдов от меня.

Мое сердце колотится. Она приехала.

Я отстраняюсь от дяди и быстро иду сквозь моросящий дождь, без зонта, к девушке, которую люблю с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы понимать, что это значит на самом деле. Тонированные задние стекла опускаются, когда я приближаюсь, ухмылка на моем лице...

— Мистер Кросс.

Моя улыбка рассыпается, и сердце замирает, когда из темной машины меня встречает мрачное, аристократическое и явно французское лицо Жана Марко, а не Селесты. Я замираю на месте, теряясь в словах.

— Господин Марко, я не ожидал...

— Ваш отец был верным сотрудником, мистер Кросс, — резко говорит он. — Его будет не хватать.

Я сглатываю, кивая.

— Спасибо, мистер Мар...

— Я прекрасно знаю, кого вы ожидали, — тихо шипит он.

Я вздрагиваю. Его глаза сужаются, а губы слегка кривятся.

— Вы ожидали более красивое лицо, без сомнения.

— Мистер Марко...

— Я скажу тебе это один раз и только один, маленький засранец, — рычит он.

Мой взгляд падает на его руку, крепко сжимающую алмазную рукоять трости между коленями. Я вдруг понимаю, что он не один. Рядом с ним на заднем сиденье машины сидит крепкий мужчина в черном костюме. И вместо трости руки этого человека обхватывают рукоять огромного, сверкающего Glock 17.

— Держись, блять, подальше от моей дочери.

Мои глаза метнулись к его глазам. Но я не вздрагиваю. Я не убегаю от этого человека, не лепечу извинения, не прошу у него прощения. Я смотрю ему прямо в глаза.

Это не то, к чему привык такой человек, как Жан Марко, и я вижу, как его глаза наполняются гневом.

— Месье, — бормочу я в ответ. — При всем уважении...

— Уважение, Адриан, — огрызается он, — заключалось бы в том, чтобы в первую очередь держать свои грязные руки подальше от моей Селесты.

— При всем уважении, сэр, — прорычал я в ответ, — я люблю...

Он разражается холодным, жестоким смехом.

— Ах, это любовь, не так ли? — Он жестоко улыбается, насмехаясь надо мной.

— Да.

Он фыркает.

— Сэр, вы не можете приказать мне держаться подальше от...

— Ты думаешь, это мой приказ? Что я здесь просто для того, чтобы быть жестоким с тобой в этот траурный день?

Мои глаза сузились.

— Да, думаю.

Он качает головой.

— Нет, Адриан. Хотя это могут быть и мои желания, эта просьба исходит не от меня.

Он торжествующе улыбается.

— Это то, чего желает Селеста.

Мое сердце бешено колотится, а рот превращается в линию, когда я смотрю на него.

— Спасибо, что пришли, мистер Марко, — ворчу я. — Если вы позволите, мне нужно...

— Ты — другой мужчина, Адриан.

Я замираю, когда его слова ударяют меня как пощечина. Жан только усмехается.

— Ты был увлечением, парень. Флирт с прислугой. С грязью, — усмехается он. — Ее здесь нет, потому что ты для нее ничего не значишь. Она занята своей жизнью.

Его улыбка расширяется.

— Готовится к завтрашнему знаменательному дню.

Он провоцирует меня. Но даже когда я сдерживаюсь, чтобы не спросить, о чем, черт возьми, он говорит, я могу сказать, что он видит, как меня это задевает. Раскалывает меня. Ломает меня.

— Спроси меня, — шипит он тонко. — Спроси меня, маленький ублюдок.

Я сглатываю.

— Что, блять, будет завтра?

Его зубы сверкают.

— День ее свадьбы, Адриан. Она выходит замуж.

Я смотрю. Я хочу увидеть ложь в его глазах. Я хочу увидеть, как она ускользает из трещин в его жестокой маске. Но чем пристальнее я смотрю, тем ярче горит правда.

Он не лжет.

— Вот. Посмотри сам.

Одна из рук на его трости опускается под окно. Она возвращается, держа нежно-кремовую карточку с золотым каллиграфическим почерком. Я вырываю ее из его рук и смотрю на насмехающиеся надо мной слова, приглашающие меня отпраздновать свадьбу между Селестой Мелин Марко и неким Амиром Эль-Сайедом.

Завтра.

Дождь размывает золотую надпись и плавит хрупкую открытку в моих руках. Я позволяю ей упасть в лужу у моих ног, когда Жан начинает смеяться.

— Ты никогда не был конечной целью игры, Адриан. Никогда. — Его глаза опасно сверкают на меня.

— А теперь убирайся в свой ничтножный и преступный мир. В свою никчемную, жалкую жизнь, в которой нет ее. Ты и вещи твоего отца будут ждать тебя у ворот моего дома. После этого, если я когда-нибудь увижу тебя снова... — Он поворачивается и кивает на молчаливого человека с пушкой в руках, сидящего рядом с ним. — Я попрошу кого-нибудь снести тебе голову.

Его взгляд устремлен мимо меня на небольшое сборище у могилы.

— А теперь, пожалуйста, скажи миссис Дюбуа и Педдлтону, чтобы они немедленно вернулись на свои рабочие места, если хотят, чтобы завтра они все еще работали.

Он переводит взгляд обратно на меня и тонко улыбается.

— Убирайся, малыш.

Тонированное стекло откидывается, и машина скользит прочь, вздымая мокрый гравий и грязь, которая забрызгивает мои ботинки и голени.

Но я не чувствую этого. Я ничего не чувствую, пока мое сердце начинает застывать, превращаясь в камень внутри моей груди.

Ты — другой мужчина. Флирт. Увлечение. Ты никогда не был конечной целью.

Мои губы кривятся в рычании, когда я опускаю глаза на мокрое приглашение, приветствуя меня отпраздновать вечную связь девушки, которую я люблю, с каким-то другим мужчиной.

Мой каблук врезается в приглашение, превращая его в мокрую почву, прежде чем я поворачиваюсь и в оцепенении иду обратно к яме в земле, где лежит человек, который вырастил меня, и стоящий рядом с ним человек, который поведет меня на следующий этап моей жизни.

Без нее.

Жан Марко может думать, что сегодня он одержал победу. Но он ошибается. Моя жизнь не будет ничтожной. Она не будет мелочной.

Мне суждено стать королем.

И однажды он, как и все, склонится передо мной.

Четыре года спустя, Лондон

Я ворчу, когда будильник выводит меня из сна. Я хмурюсь, и похмелье начинает мучить меня, когда мое тело просыпается.

Господи, я все еще чувствую вкус скотча на губах.

Со стоном я потянулся и выключил будильник. Мои пальцы находят и нажимают на кнопку автоматических жалюзи на окнах моей спальни. Медленно, с тихим механическим гулом, затемняющие шторы поднимаются, пропуская солнечный свет.

Я зажмуриваю глаза, морщась. Но у меня есть дела на сегодня. А для злых, как говорится, нет покоя.

Или похмелья.

Я откидываю одеяло, а затем сползаю с кровати на деревянный пол, опираясь на кончики пальцев рук и ног. Мышцы сворачиваются и разгибаются, когда я выполняю серию отжиманий, от которых кровь разгоняется по венам, прогоняя остатки алкоголя.

Сердце колотится, я мгновенно переворачиваюсь на спину, стискиваю зубы, чередуя движения локтей и коленей, чувствуя, как с каждым хрустом сжимается мое сердце. Когда этот ад заканчивается, я переворачиваюсь для еще одного раунда отжиманий, а затем снова переворачиваюсь для еще более жестоких сгибаний. И наконец, стремительные упражнения с гантелями, пока мои руки и плечи не начнут кричать.

Но, по крайней мере, похмелье проходит.

Я прохожу голышом по элегантно отделанной спальне на верхнем этаже моего трехэтажного таунхауса. Из кухни доносится звук новой пластинки Velvet Guillotine, напоминая мне, что Ноэль завалился сюда вчера вечером после нашей ночи бездонного скотча.

Но, ради всего святого, ему нужно завязывать с этим гребаным альбомом.

Холодный душ заставляет меня сжимать зубы и шипеть. Но это то, что мне нужно, и похмелье отступает все дальше, пока я ополаскиваюсь. Я выхожу, чтобы быстро побриться — с горячей водой, спасибо большое. Серебряная прямая бритва заставляет меня задуматься, и я позволяю себе десять секунд погрузиться в меланхолию, вспоминая человека, которому она когда-то принадлежала.

Прошло шесть месяцев с тех пор, как Джонатан скончался — по иронии судьбы от того же рака поджелудочной железы, что и его брат, мой отец. Но за те два с половиной года, что я был под его крылом, я вырос так, как и представить себе не мог.

Теперь именно я сижу во главе крестового стола. Этот баланс очень тонкий, учитывая, что я одновременно являюсь лидером преступного предприятия с миллиардными оборотами и студентом последнего курса бизнес-школы Lords College.

Возможно, этот туго натянутый баланс является одним из факторов, способствующих моим махинациям со скотчем в четверг вечером.

Я быстро одеваюсь: темно-угольно-серый костюм, белая рубашка, темно-синий галстук и карманный квадрат, темно-коричневые туфли. К тому времени, когда я спускаюсь по лестнице на кухню первого этажа, мое похмелье уже почти прошло.

Когда я вхожу в кухню, Wreck Me Gently группы Velvet Guillotine, кажется, включается уже в пятый раз за утро. Хуже того, Ноэль, черт возьми, подпевает им в своих чертовых боксерах и футболке, пока он что-то переворачивает на плите, стоя ко мне спиной.

— Эта песня? Опять?

Он хихикает, не поворачиваясь.

— Чертовски люблю эту гребаную пластинку.

— Правда? — сухо пробормотал я. — Я не уверен, что гребаная Шотландия об этом знает, может, ты сделаешь громче для них?

Что он и делает. Мудак.

Я стону, прохожу мимо него и убавляю громкость на динамике, из которого она звучит.

— А кофе есть?

— О, да, конечно, милорд!

Я закатываю глаза, когда он поворачивается, чтобы отмахнуться от меня, и киваю на кофейник.

— Горячий и крепкий.

— Прекрасно.

Запах сосисок внезапно заставляет мой желудок булькать, когда я начинаю наливать в кружку крепкий кофе.

— Эй, кстати о Шотландии... — Ноэль поворачивается и смотрит на меня взглядом, который говорит о том, что он борется с похмельем с самого утра, как и я. — Как твоя голова сегодня утром?

— Мстительная, — ворчу я. — Твоя?

— Ублюдочная. — Он вздыхает, запуская пальцы в свои темные волосы. — Спасибо, что позволил мне переночевать.

— В любое время.

Это имело смысл. Мы выпивали с друзьями в Deluxe Lounge, который находится в двух шагах от моего дома рядом с кампусом, но гораздо дальше от квартиры Ноэля. К тому же, я начинаю вспоминать окончание вечера за скотчем у моей кухонной стойки, как только мы приехали сюда.

— Мы были последними, кто оставался в Deluxe?

Я нахмурил брови, размышляя.

— Томас и Кассандра ушли раньше, я это помню.

— Ну, это шокирует.

Я ухмыляюсь. Наши два хороших друга недавно обручились и завели ребенка, но по-прежнему вечно находятся в объятиях друг друга. В последнее время кажется, что когда они выходят в свет, то только для того, чтобы подшутить над нами, и лишь до тех пор, пока они могут выдержать, не оставаясь вдвоем.

— Ларс болтал с той рыжей... — Ноэль хмурится. — Возможно, они ушли вместе?

Я бросаю на него взгляд. Он ухмыляется.

— Точно, похоже, что так и было.

Я ухмыляюсь ему.

— Удивлен, что ты заметил.

— Хм?

— Кажется, что-то, или, лучше сказать, кто-то, занимал твое внимание прошлой ночью.

Он смотрит на меня.

— Слушай, я просто...

— Ноэль, меня не волнует, дружишь ли ты с Матильдой или, ну, знаешь, не важно.

Может быть, меня это должно волновать. Может, меня должно больше беспокоить, что каким-то образом Матильда Лоран, урожденная Марко — то есть, старшая сестра девушки, которая ни с того ни с сего всадила мне пулю в сердце — каким-то образом стала частью нашей маленькой группы здесь, в Лондоне.

Возможно, это беспокоило бы меня больше, если бы не тот факт, что Селеста и ее чертов муж, Амир, практически исчезли с лица планеты где-то в Дубае.

Вместе со своей гребаной дочерью.

Я проглатываю ненависть, которая кипит в моей груди, как расплавленный свинец, и жду, когда она остынет до состояния стали, в которую всегда превращается.

Матильда знает достаточно, чтобы не упоминать свою сестру при мне. Но, судя по моим собственным раскопкам — а я копал — Матильда также почти не общалась со своей родной сестрой в течение последних четырех лет.

Она также достаточно умна, чтобы не упоминать при мне своего отца. Но и здесь то же самое. Они с Жаном не разговаривали целый год, с тех пор как Пол, ее муж в то время, сбежал с женой нашего друга Оливера Принца — Ванессой. Очевидно, Жан принял это на свой счет и решил, что это вина Матильды, что ее муж-говнюк хочет засунуть свой член в чужую жену.

Жан Марко: все тот же сукин сын даже спустя четыре года.

— Похоже, это хорошо, она теперь чаще выходит в свет.

— Хорошо для тебя, ты имеешь в виду.

Ноэль смотрит на меня. Я пожимаю плечами.

— Она — выгодная партия, ты же знаешь.

— Да, Адриан, я знаю, что ее дети являются отнюдь не необязательным дополнением.

— Я просто говорю, что отчим звучит неплохо...

— Адриан?

Он поворачивается и смотрит на меня.

— Если ты хочешь получить этот завтрак на тарелке, а не в заднице, заткнись нахрен.

Я усмехаюсь в свой кофе, пока он заканчивает с беконом, сосисками, фасолью и жареными яйцами на плите. Не совсем английский завтрак, но от него я не откажусь никогда.

Я не просто даю ему дерьмо ради того, чтобы получить удовольствие. У Матильды Лоран есть два маленьких дополнения: трехлетняя Наоми и восьмимесячная Кора — еще две жертвы интрижки Пола и Ванессы, а также трехлетний сын Оливера, Джейкоб.

Ноэль расставляет тарелки с едой, а затем делает паузу, хмурясь.

— Кстати, когда Принц, блять, ушел прошлой ночью?

Я вздыхаю. Ноэль и Оливер, похоже, вечно соперничают друг с другом из-за чего-то. И в последнее время это что-то, похоже, Матильда, учитывая, как они оба боролись за ее внимание вчера вечером, прежде чем она выскользнула пораньше, чтобы сменить няню.

— Поздно.

Я смотрю на него.

— Намного позже, чем она, расслабься.

— Я совершенно спокоен.

Я закатываю глаза.

— И он ушел домой. К себе домой. У него маленький сын, помнишь?

— Я не уверен, что смог бы забыть, учитывая, сколько раз он упоминал об этом Матильде прошлой ночью.

Я качаю головой, запихивая еду в рот.

— Они оба обожглись, Ноэль.

— Нет, она обожглась. Оливер Принц — жадный урод, который потерял свою жену, потому что ему плевать на всех, кроме себя.

Я смотрю на него.

— Нужно ли мне просить Томаса, чтобы вы двое поскорее вышли на ринг?

— Пожалуйста, — хихикает Ноэль, проглатывая завтрак, пока его брови не нахмурились. Он снова смотрит на меня.

— Я ведь правильно сделал, что вчера вечером полностью проигнорировал голубоглазую блондинку в черном платье, которая на тебя накинулась, верно?

— Да.

— И снова я спрашиваю, какого хрена именно я ночевал у тебя дома прошлой ночью, а не она?

Потому что я не хочу светлые волосы и голубые глаза. Я хочу волосы цвета ворона и изумрудно-зеленые.

— Потому что я знаю, какой вкусный завтрак ты можешь приготовить, Рэнсом.

Он фыркнул, покачав головой.

— Слушай, я знаю, что у тебя очень туго со школой и бизнесом. Но, Господи, Адриан. Как давно это было?

Я напрягся.

Ноэль усмехается.

— Я чертовски серьезен, знаешь ли. Когда ты в последний раз позволял себе немного женской компании...

— Я могу позволить себе ровно столько женской компании, сколько захочу, Ноэль. Но спасибо тебе за интерес к моей сексуальной жизни, ты, гребаный урод.

Он хмыкнул, отвернулся, чтобы отхлебнуть кофе и закрыть эту тему.

Технически, это не было ложью. На самом деле я позволяю себе столько женского внимания, сколько захочу. Просто в эти дни я не хочу женского общества.

У меня просто больше нет такого желания.

Единственная девушка, которую я когда-либо хотел, вырезала мое сердце, сожгла его и растоптала пепел у меня на глазах четыре года назад. С тех пор мое безбрачие это какой-то чертов факел, который я несу для нее.

Это просто... то, что есть.

Я смотрю на свои часы — те самые, которые Джонатан подарил мне в ночь перед похоронами отца, — и хмурюсь.

— Черт. Мне нужно бежать.

— Не возражаешь, если я воспользуюсь твоим душем, чтобы привести себя в порядок?

Я киваю.

— Конечно. Но если ты будешь дрочить в моем чертовом душе, готовься к войне.

Ноэль вздыхает.

— Пожалуйста, Адриан. — Он ухмыляется. — Для этого и нужны твои наволочки.

— Пошел ты.

Он ухмыляется.

— Что у тебя с утра?

— Встреча с профессором Хиггинсом.

Самое забавное в бизнес-школе в Lords-колледже то, что реальное обучение составляет всего двадцать пять процентов. Остальное — это установление связей и построение отношений. И даже в моем мире это будет полезно. Удобно, хотя и не обязательно.

Профессора тоже это знают. Ведь Хиггинс не просто школьный учитель в твидовом костюме. Когда он не консультирует в колледже Lords, он вице-президент Rutger Capital, одного из крупнейших и наиболее агрессивных хедж-фондов в Великобритании. Он также прекрасно знает, кто и что я. И он не закрывает глаза и не говорит плевать, но на самом деле ему есть до меня дело из-за того, кто я и что я.

Потому что место, где встречаются светлый мир элиты и темный мир преступности, — это деньги. Греховный брак. Хиггинс — мой советник, потому что, во-первых, он видит во мне делового партнера, а не просто жулика. А во-вторых, потому что он видит и жулика. В Rutger Capital прекрасно знают, что можно заработать не один фунт стерлингов, занимаясь нелегальным бизнесом с такими людьми, как семья Кросс.

— Не забудь про сегодняшний вечер.

— Я буду там.

— Ты знаешь, что это ночь боев?

— Именно поэтому я там буду, — ворчу я. — Закрой дверь, когда закончишь. И спасибо за завтрак.

Затем я выхожу за дверь и направляюсь через дорогу к кампусу.

Вечер, о котором говорит Ноэль, — это встреча нашей компании из восьми человек: я, Ноэль, Томас, Оливер, Брэддок, Ларс, Кристофф и Мэддокс.

Вначале мы все были в основном незнакомцами — все первокурсники в Lords, с разной историей. От богатства и привилегий. От королевских фамилий и титулов. Но с улиц и домов мафии, Братвы.

Общей нитью, проходящей через всех нас, был и остается Томас. Именно он стал стержнем всей этой странной группы, которая, несмотря на разные пути, которые привели нас сюда, и разные титулы, которые мы носим, стали друзьями.

Именно поэтому он решил назвать группу так, как хотел. Именно Томас сказал, что в каждом из нас, во всех восьми, есть и короли, и злодеи.

У Йельского университета есть Череп и кости. В Оксфордском университете есть абсурдно претенциозно звучащий клуб Буллингдон. В колледже Lords есть мы: Короли и Злодеи.

Самая большая разница между нами и этими другими придурками? Вы слышали о них.

О Королях и злодеях вы никогда не услышите.

Тайное общество звучит... глупо. Братство, как любит называть его Томас, звучит нелепо, как будто мы играем в какую-то дурацкую фэнтезийную игру с хоббитами и эльфами или еще каким-то дерьмом.

Для меня группа просто... есть. Восемь мужчин, мечтающих покорить мир, которые нашли друг друга благодаря различным связям с одним из них.

Мы встречаемся по вечерам в пятницу. И каждую третью или четвертую встречу, как, например, сегодня, мы устраиваем вечер драк между собой. В этом нет никакого глубокого смысла или значения. Это не потому, что мы слишком много раз пересматривали Бойцовский клуб. Это не какая-то гребаная клятва на крови или тому подобная хрень. Как и группа, она просто... есть. Мы сражаемся, по одному раунду за раз, победитель сражается с победителем, пока не останется только один.

Обычно последним остается либо Ноэль, либо Томас. Ноэль, потому что его отец был относительно известным боксером Колином Рэнсомом. Томас, потому что, несмотря на свою внешность зубрилы, он может драться, как чертов дьявол. Я могу драться. Мы все умеем. Брэддок бьет как чертов грузовик по лицу, а Мэддокс — чертов монстр. Кристофф почти наверняка убивал людей своими руками. Но Томас, несмотря на то, что он вырос в привилегированном и позолоченном положении... у него есть преимущество.

Его много лет обучал драться известный отец Ноэля, будучи личным тренером семьи Эшфорд. Именно так эти два мальчика и подружились. Это также то, как — без всякого неуважения — такой парень, как Ноэль, при отсутствии денег, влияния или власти у его семьи, попал в колледж Lords.

Потому что сэру Джеффри Эшфорду, отцу Томаса, с самого начала приглянулся Ноэль. Он всегда смотрел на него как на второго сына. Возможно, потому, что его фактический второй сын, Джеймс, старший брат Томаса, — жалкий придурок с трастовым фондом. Джеймс ничего не добьется в жизни, и его отец это знает. Томас и Ноэль, впрочем, как и все мы, справятся с этим.

Я забегаю в офис факультета как раз в тот момент, когда на улице начинает моросить дождь. Мой мозг работает, пытаясь вспомнить расписание боев на этот вечер.

Я хмурюсь.

Черт, я сегодня дерусь с Кристоффом. Я хочу ухмыльнуться, задаваясь вопросом, не сделал ли Томас это специально — выставил двух криминально связанных членов группы друг против друга. Меня, гангстера из низов, и Кристоффа, чей путь в Lords колледж был вымощен кровавыми деньгами, благодаря его работодателю, олигарху Борису Цавакову, связанному с Братвой.

Я все еще пытаюсь рассчитать лучший план атаки, чтобы увернуться от удара этого русского ублюдка, когда Хиггинс открывает дверь своего кабинета.

— А, мистер Кросс.

— Мистер Хиггинс.

Он ухмыляется. За его спиной я уже вижу бумаги, которые он хотел просмотреть со мной на прошлой неделе. Это не было связано со школой. Это было связано с бизнесом.

— Ну что, пойдемте?

— Конечно.

Спустя два часа и несколько очень значимых рукопожатий я отправляюсь на дневную лекцию. После этого я снова выхожу на улицу. Снова идет дождь, солнце садится. Я мысленно ставлю галочку в расписании на вечер.

Дом, переодеться. Затем ужин с Томасом в Chesterford's, нашем обычном пятничном месте, где подают стейки. Затем в паб Red Dragon, где мы сначала выпьем по кружке пива, а потом пройдем в приватную заднюю комнату, ключи от которой есть только у нас.

Оттуда по лестнице спустимся в старый подвал под пабом. И именно там короли и злодеи столкнутся этим вечером.

Дождь усиливается, пока я бегу трусцой через кампус к своему дому. Голова опущена, глаза вглядываются в непроглядную тьму впереди меня в поисках следующего фонаря за углом. Как вдруг что-то маленькое, промокшее и задыхающееся врезается в меня.

Я зарычал, схватив человека за руки, готовый оттолкнуть его — или драться с ним, если он будет настаивать на этом. Но вдруг мы оба спотыкаемся под фонарем, и отблеск света на ее мокром, испуганном лице выбивает у меня почву из-под ног.

Это она.

Впервые за четыре долбаных года я лицом к лицу встречаюсь с Селестой Марко.

И время остановилось.

Я думал об этом моменте. Я представлял его в своей голове тысячей разных вариантов. В некоторых из этих сценариев я отталкиваю ее или рычу ей в лицо за то, что она ударила меня ножом в сердце. В других вариантах я хватаю ее, не отпускаю и прижимаюсь губами к ее, до тех пор, пока все, что она знает, это мой рот.

Моя боль.

Моя месть в плотской форме.

Но теперь, когда мы действительно здесь, стоим прямо друг перед другом? Теперь, когда она в моих руках, в буквальном смысле, впервые за четыре долбаных года?

Я не знаю, что мне сделать — задушить или поцеловать ее.

Время останавливается вокруг нас. Мои стальные голубые глаза вглядываются в ее изумрудные. Мои губы кривятся, все еще не зная, усмехнуться ли мне или прижаться к ее губам.

— Ты...

— Адриан. — Ее голос срывается, она кричит, ее глаза расширяются от страха. Ее пальцы крепко вцепились в мою мокрую рубашку, отчаянно цепляясь за меня, как за спасательный плот в штормовом море.

— Какого хрена ты здесь делаешь...

— Мне нужна твоя помощь.

Она сглатывает, ее лицо бледнеет, а глаза становятся невероятно широкими, когда она прижимается ко мне.

— Кто-то пытается убить меня, и мне нужна твоя помощь.

Мои собственные ноги привели меня сюда — мои собственные решения, мой собственный выбор, мои собственные побуждения. И все же, теперь, когда я действительно стою перед ним, мне вдруг стало непонятно, как так получилось, что я нахожусь здесь.

Насколько это реально.

Потому что внезапно и неожиданно, спустя столько лет, я стою перед ним.

Человеком, который украл мое сердце и разбил его. Человеком, который воспламенил его и потом смеялся над пеплом.

Человеком, который сейчас смотрит на меня со злобным укором, яростно прожигая меня взглядом.

И все же Адриан Кросс — независимо от того, есть между нами ненависть или нет, а также от нашей истории — единственный человек на Земле, который, как я знаю, может уберечь меня.

Потому что стены смыкаются, и у меня мало времени.

Его пронзительные, штормовые голубые глаза впиваются в меня, поглощая меня с той же силой, которую я знала тогда. Теперь они старше. Жестче. Холоднее. И буря в них злее, чем когда-либо, когда я была его, а он — мой.

Кажется недостаточным сказать что-то вроде: за четыре года многое изменилось. Это недостаточно серьезное заявление. Оно не придает этому моменту достаточной серьезности. К тому же, это может быть правдой лишь наполовину. Потому что, стоя здесь и глядя в глаза Адриана Кросса впервые с того дня, когда наша сказка рухнула вокруг нас, кажется, что ничего не изменилось.

Но все определенно изменилось. И даже если я не видела его в течение всех прошедших лет, я точно знаю, кем стал Адриан Кросс.

Думаю, я всегда знала, что быть такой версией себя — это у него в крови. Раньше он был мальчиком с жирными пятнами на джинсах. Теперь он в чистом темном костюме, задумчивый, пульсирующий силой и мужественностью, он до мозга и костей кингпин.

Мужчина, о котором я думала почти каждый день.

Ненавидя.

Скучая.

Пытаюсь выбросить из своей головы.

— Ты.

Он произносит это слово с хрипотцой, его лицо осунулось и покрылось морщинами не по годам, когда он смотрит мне в глаза. Его сильные руки все еще сжимают мои плечи после нашего совместного падения, и мои пальцы инстинктивно сжимаются на его промокшей рубашке, пока дождь льет на нас.

— Адриан...

— Какого хрена ты здесь делаешь?

Эти слова ударили меня как пощечина, так сильно, что я даже вздрогнула. Не то чтобы я никогда не проигрывала в голове, как все будет, если мы с ним снова окажемся лицом к лицу. В некоторых из этих фантазий я с готовностью падаю в его объятия, жажду его губ и отчаянно хочу стереть из памяти последние четыре года.

В других я бью его изо всех сил за то, что он разрушил все, что у нас было. За то, что взял то, на что у меня ушли годы, чтобы набраться смелости, а потом раздавил своими ногами, как будто это ничто.

Или за то, что просто никогда не преследовал меня.

Какого хрена ты здесь делаешь?

Этот сценарий я никогда не обыгрывала. Потому что это был тот сценарий, который я никогда не хотела представлять.

Я знаю, что Адриан ненавидит меня, даже если я провела четыре года, живя в фантастическом мире, в котором его нет, чтобы не дать себе утонуть.

Я моргаю, глядя на него, пока дождь стекает по моему лицу. Я вдруг понимаю, что он, возможно, даже не знает — или ему чертовски все равно, — что моя ярость на него совпадает с его яростью на меня.

Если это так, то он даже не представляет, насколько это несправедливо. После того, что я сделала.

Ради него.

Но я пришла к Адриану Кроссу не для того, чтобы тыкать пальцем.

Я пришла к нему, потому что моя жизнь под угрозой.

— Мне нужна твоя помощь.

Он глубоко нахмурил брови, его глаза сузились.

— Адриан, пожалуйста. Кто-то пытается убить меня, и мне нужна твоя помощь.

Усаженная деревьями улица с элегантными таунхаусами и кирпичными стенами, покрытыми ползучим плющом, безмолвна, если не считать дождя, хлещущего по нам. На секунду, когда мы смотрим друг другу в глаза, время словно замирает, а моя фантазия о том, что все испарится и время вернется на четыре года назад, становится явью.

А потом его глаза и губы опасно сужаются. Я дрожу, когда его руки внезапно и жестко исчезают с моих плеч, а его тело отстраняется от моего.

— Ищи убежища в другом месте.

Тот вопрос: «какого хрена ты здесь делаешь?», было пощечиной. Этот — как нож в спину, яд и ненависть в его голосе вонзаются в меня.

Я моргаю, мое сердце разрывается, когда он гневно смотрит мне в глаза.

— Найди это гребаное спасение в другом месте, Селеста.

Он поворачивается, и воздух высасывается из моих легких, когда он начинает уходить. Но внезапно моя недоверчивость и боль превращаются в ярость.

Нет.

— Ты не можешь сердиться! — Восклицаю я в его удаляющуюся спину.

Я задыхаюсь, когда он поворачивается ко мне, его лицо пылает темным гневом.

— Прости?

На этот раз я не вздрагиваю. Я не отступаю назад. Я усмехаюсь, выпячивая подбородок, позволяя мгновенной радости, которую я почувствовала, увидев его снова, улетучиться, пока не останется только гнев, который я испытывала в течение четырех лет.

— Ты... — Я закрываю глаза и вдыхаю.

Нет. Сейчас не время для этого.

Мои глаза снова открываются, умоляя его.

— Адриан...

— Отвали.

— Адриан, пожалуйста!

— Тебе нужна помощь, Селеста? — Он ядовито рычит. — Иди поговори со своим гребаным мужем.

— Ты мой...

Мир расплывается, и мое сердце замирает, когда его пальцы обхватывают мое горло. Сила, с которой он ударил меня спиной о мокрую, увитую плющом стену, выбила воздух из моих легких, и мое лицо побелело, когда чистая ненависть в его глазах вонзилась в меня, как лезвие.

— Я ничто для тебя, Селеста.

Его пальцы сжимаются сильнее, а глаза впиваются в меня.

— И ты для меня ничего не значишь.

Правда всегда причиняет боль. Но только когда ты слышишь эти слова вслух, холодно и жестоко сказанные тебе в лицо, ты понимаешь, насколько это может быть похоже на смерть.

Мое сердце бьется и скручивается в груди. Я сглатываю, чувствуя, как сжимается ком, чтобы прорваться сквозь его хватку на мне.

— Амир...

— Ты ошибочно принимаешь мой гнев за то, что мне не похуй, — рычит Адриан, нависая надо мной. В его великолепных глазах мерцает холодная синева, как блеск лезвия перед тем, как оно рассечет тебя.

— Но ни на секунду не думай, что злить меня не опасно для твоего гребаного здоровья. И поверь мне, упоминание твоего гребаного мужа — это самый быстрый способ узнать, насколько смертельно опасным может быть мой гнев.

Слова причиняют такую боль, что, клянусь, он вонзил нож мне в сердце прямо здесь, на улице. Я могу поклясться, что это моя собственная кровь вытекает из меня, хотя я знаю, что это просто дождь намочил мою одежду.

Мой муж.

Он имеет в виду Амира. Он просто не знает, как ошибается.

Было бы поэтично, хотя и неправильно, сказать, что браки не заключаются из-за угроз или боли. Конечно, заключаются. Мой брак с Амиром был одним из таких.

Только это был не брак.

Это был контракт. Заключенный кровью, скрепленный моей душой и похороненный в пепле того, что я когда-то имела, чтобы спасти того самого человека, который сейчас стоит передо мной и держит руку на моем горле.

Человека, ради спасения которого я отправилась в образную тюрьму, хотя он только что разбил меня вдребезги.

На секунду я вернулась в кабинет моего отца четыре года назад. В ту ночь, когда умер Генри Кросс. В ночь, когда умерло и мое сердце.

В ту ночь, когда мой отец превратил мой мир в ад, показав мне правду. Когда он пригрозил убить человека, который смотрит на меня сейчас с такой ненавистью, если я не подпишу дьявольскую сделку. Если я не выйду замуж за человека, которого не знала.

Амир Эль-Сайед — двадцатилетний сын саудовского миллиардера. Мой отец и отец Амира, Нэссер Эль-Сайед, заключали огромное, взаимовыгодное деловое соглашение.

Но у Нэссера была проблема.

По сути, у него была та же проблема, что и у Жана: его отпрыск был влюблен в неправильного человека. Как Жан не мог смириться с тем, что его дочь была с сыном его шофера, так и Нэссер не мог смириться с тем, что его собственный сын влюбился в одну из слуг.

А Адрианом Амира была итальянка по имени Магдалена, уборщица в роскошном поместье семьи Нэссера на озере Комо. Как и мы с Адрианом, они поженились тайно. И отец Амира, как и мой, знал только о самих отношениях, но не о браке.

Проблема заключалась в том, что в мире Нэссера, в религиозно-консервативных странах Ближнего Востока, таких как Саудовская Аравия и Катар, наличие сына, признающегося в любви к простолюдинке — служанке, — было не просто плохо для бизнеса.

Это было неприемлемо.

Поэтому они придумали сделку. И сделка заключалась во мне. Я буду фиктивной женой Амира, чтобы умиротворить и успокоить других консервативно настроенных бизнесменов, с которыми работал Нэссер.

И я согласилась на это, хотя это разорвало мое сердце в клочья. Потому что мысль о том, что мой отец может сделать с человеком, которого я любила, если я откажусь, была слишком невыносима.

Поэтому я сдалась и вышла замуж за человека, которого не знала, которого никогда не полюблю и который никогда не полюбит меня, чтобы чернила могли высохнуть на деловой сделке наших отцов.

Это было четыре года назад.

Все изменилось месяц назад, когда Нэссер погиб в результате несчастного случая на своей яхте. Амир — в отличие от своего отца — почувствовал, что ему не нужно ублажать тех бизнесменов с их идеями старшего поколения.

Поэтому, когда империя Эль-Сайеда перешла под его контроль, мы с Амиром приняли обоюдное решение расторгнуть наш контракт. Он мог идти своей дорогой с деньгами и империей своего отца, свободно жить с Магдой той жизнью, которой хотел. А я, не желая ничего, кроме свободы, найду ее... где-нибудь.

Менее чем через две недели Амир и Магда тоже были мертвы.

Когда они были на отдыхе в Риме, в их лимузин врезался мусоровоз, вдавив его в стену здания.

Ужасная, чудовищная авария. Или, по крайней мере, несчастный случай, пока водителя грузовика не поймали, скрывающегося с места происшествия, не застрелили в перестрелке с итальянской полицией, и не выяснилось, что на самом деле он вовсе не работал водителем мусоровоза.

Итак, он был нанят в качестве убийцы теневой группой под названием Синдикат призраков.

Я хотела внушить себе, что этот несчастный случай, вернее, убийство, не имеет ко мне никакого отношения. Это просто теневая политика больших денег, в которой замешаны Амир и огромные богатства и империя его покойного отца. Я пыталась убедить себя, что после расторжения нашего брака я благополучно покинула этот мир.

Когда мы решили расторгнуть наш фиктивный брак, я прямо сказала Амиру, что не хочу и не нуждаюсь ни в одном пенни из его состояния. Он настаивал на том, чтобы обеспечить меня на всю жизнь, но я была непреклонна.

Как выяснилось, я получила вовсе не копейку.

Я получила все копейки.

Через два дня после убийства Амира я оказалась в конференц-зале элегантной юридической фирмы в Париже с небольшой армией адвокатов его семьи, которые объясняли мне, что такое пункт о передаче наследства.

Краткая версия? Амир уважал мои пожелания не давать мне никаких денег. Или он пытался это сделать. Но все упустили из виду, что у Нэссера было дополнение к его собственному завещанию о передаче по наследству, которое представляет собой нечто похожее на пункт о ближайших родственниках.

Жена Нэссера была давно мертва. У него не было ни братьев, ни сестер, ни других родственников, а его единственный сын недавно умер. И поскольку основная часть документов, передающих финансы Нэссера его сыну, все еще находилась в процессе оформления, когда Амир внезапно умер, для всей империи Эль-Сайеда оставался только один выход.

Я.

Адвокаты клялись и божились, что все это будет храниться в тайне. Но даже обычные деньги говорят, а такие деньги кричат.

Вскоре после этого начались нападения.

Сначала они выглядели как несчастные случаи — фургон потерял управление в пробке и врезался в столик открытого кафе, из которого я только что встала. Часть оборудования со стройки, мимо которой я проходила, рухнула на землю в пяти футах от меня.

Потом стало еще хуже. И в какой-то момент уже просто нужно перестать использовать выражение “несчастный случай”. Потому что несчастные случаи не планируются, а эти были спланированы. А это значит, что за мной кто-то охотится, из-за поместья, которым я теперь владею, хотя я не хочу иметь с ним ничего общего.

И единственный человек, которого я знаю, который может мне помочь, это мужчина напротив меня.

Которого я ненавижу.

Который, кажется, также ненавидит меня.

Из-за которого я до сих пор, после всего, не могу понять, что мне лучше — бежать от него или бежать к нему.

Я делаю медленный, дрожащий вдох.

— Вообще-то, он мертв. Амир, я имею в виду. Прошло уже несколько недель.

— Как печально, — сухо ворчит Адриан.

Я поджимаю рот.

— Слушай, не то чтобы это было твоим гребаным делом, но это было не то, что ты думаешь.

— Нет? — Он огрызается. — Тогда, пожалуйста, просвети меня, Селеста.

— Это не похоже на то, что я была влюблена в...

— О, нет, ты просто вышла за него замуж!

Его тонкий смех настолько холоден, что похож на звук раскалывающегося льда.

— И родила от него чертова ребенка.

Я зажмуриваю глаза, крепко стискиваю зубы, чтобы не выдать тех слов, которые я не могу сказать.

От этого зависит не только моя жизнь.

— Это была деловая договоренность. Мой отец и его отец были...

— О, теперь я знаю, что ты в отчаянии, если пытаешься кормить меня с ложечки такой ерундой.

Мои глаза сузились на него.

— Знаешь что? Ты гребаный ублюдок.

— Да, блять, я такой, — зверски рычит он. — И мне насрать на тебя, на твоего мертвого мужа и на твоего чертова ребенка.

— Ты не знаешь...

— Знаешь, что я знаю, Селеста? Что в один день ты была моей, а в следующий...

— Прекрати.

— А в следующий ты выходишь замуж за Амира, мать его, Эль-Сайеда, убегаешь в его гребаный дворец в Дубае или Катаре, или еще хрен знает где, и рожаешь от него чертову дочь!

Мы холодно смотрим друг на друга. Я ненавижу это чувство.

— Все меняется, — шепчу я.

— Похоже, в мгновение ока.

Я обнажаю зубы.

— Смотрите, кто, черт возьми, говорит, сам крестный отец здесь!

— Ты всегда знала, кто я такой.

— Я знала, кем был твой дядя.

— Я должен поблагодарить тебя, — шипит он, пожимая плечами. — Когда ты показала свою истинную сущность, мне стало легче уйти от прежней жизни и принять ту, которая меня ждет.

Комок застревает у меня в горле.

— Не за что.

— До свидания, Селеста.

Я дрожу, когда он отворачивается от меня.

— Они придут за мной, Адриан.

Он напрягается, медленно поворачивая свой взгляд обратно ко мне. На долгие, тягучие секунды над нами воцаряется тишина. Наконец, он заговорил.

— О чем ты, черт возьми, говоришь?

— Амир не просто умер, Адриан. Он был убит.

— Думаю, я ясно дал понять, что мне на это глубоко наплевать.

— Так вот, с тех пор вокруг меня постоянно что-то случается. У моей машины отказали тормоза, и мой водитель попал в больницу, когда ехал за мной.

Он нахмурил брови.

— Моя квартира в Париже взорвалась.

Его челюсть сжимается.

— Они говорят, что это был взрыв газа. Единственная причина, по которой меня не было дома, это то, что я случайно выбрала длинный путь домой через парк, возвращаясь из офиса моего адвоката.

Он смотрит на меня — уже не так яростно, но все еще жестоко холодно и безразлично.

— Если бы все это было правдой, Селеста, я бы об этом узнал. Все в мире узнали бы о смерти Нэссера и Амира, особенно при таких обстоятельствах. Но к черту. Что бы ты там ни говорила, хорошая попытка.

— Ты не слышал об этом, — огрызаюсь я, — потому что юридическая команда семьи и руководители компаний Эль-Сайеда скрывают это, пытаясь защитить активы...

Я нахмурила брови, глядя вниз.

— Я... ну... они теперь мои, вообще-то. Все теперь мое. Как-то так.

— Как же тебе повезло, — ледяным тоном говорит он.

Я сердито поднимаю взгляд и смотрю на него.

— Кто-то охотится за мной, Адриан. Ты серьезно так холоден?

Его глаза темнеют, а губы истончаются.

— Дело не в том, что мне все равно, Селеста, — рычит он. — Дело в том, что я не удивлен. Посмотри, за кого ты вышла замуж. Посмотри, в какой теневой бизнес с большими деньгами была вовлечена семья Эль-Сайедов. Нэссер был именно таким человеком, с которым твой отец ведет дела...

— Смотрите, кто говорит!

Он смотрит на меня сверху вниз.

— Если кто-то и преследует тебя, то только из-за денег. Бросай их и уходи. Вот, проблема решена. А теперь отвали.

Я поджала губы.

— Я не могу.

— Продолжай, блять, давить на меня, и я уверяю тебя, ты сможешь, и сделаешь это.

Его слова режут меня, и я дрожу от непринужденной жестокости в его тоне.

— Я имею в виду, что я не могу уйти от денег.

То есть, по закону не могу.

— Тогда я не могу тебе помочь.

Он поворачивается, оставляя меня смотреть на него, с открытым ртом.

— Что, черт возьми, с тобой случилось!?

— ТЫ! — рычит он, надвигаясь на меня, и у меня перехватывает дыхание. — Ты, блять, случилась со мной, Селеста, — рычит он. — Я больше не тот мальчик, которым ты меня считала тогда. И я должен быть чертовым идиотом, чтобы поверить хоть одному твоему слову.

Я моргаю, чувствуя себя так, будто мне только что дали пощечину или выпотрошили. Мой желудок завязывается узлом, когда мы стоим в двух шагах друг от друга, глядя друг на друга.

— Мои соболезнования по поводу Амира, — тихо пробормотал он.

— Ты не имеешь это в виду.

— Нет, имею.

Он холодно оглядывает меня с ног до головы.

— Прощай, Селеста.

И затем, не говоря больше ни слова, человек, которому я когда-то отдала все свое сердце только для того, чтобы он разбил его на две части, поворачивается и уходит в ночь, оставляя меня дрожащей и разбитой.

Хотела бы я стереть из памяти последние четыре года.

И, возможно, все, что было до этого.

— Ну что ж, тогда помолчим.

Я моргаю, понимая, что уже большую часть десяти минут смотрю на стейк, который Томас был достаточно добр, чтобы заказать для меня, как только я позвонил и сказал ему, что опаздываю.

Опоздал, потому что я был в подвале своего городского дома, выбивая все дерьмо из тренировочного мешка. Я наносил удары снова и снова, выплескивая свою боль и ненависть.

Потому что увидеть Селесту снова — это все равно, что посетить всех трех гребаных призраков из Рождественской песни одновременно. Это видеть то, что могло бы быть, и то, что у меня отняли. Это воспоминания о том, что я имел и что потерял. Это демоны прошлого, дразнящие меня, висящие передо мной.

Часть меня думает о том, как чертовски легко было бы протянуть руку и забрать ее обратно. Стереть прошедшие четыре года, отбросить их в сторону.

Снова обнять ее. Снова сделать ее своей.

Но легче сказать, чем сделать.

Какая-то первобытная часть меня кричит при мысли о том, что она в беде. Какая-то часть меня, которую я не сумел выжечь или вырезать из себя, где мысль о том, что кто-то пытается причинить ей боль, побуждает желание уничтожить их голыми руками.

Только вот мудрость, которой я обладаю сейчас и которой не было тогда, напоминает мне об одной жестокой истине: я не знаю, могу ли я доверять хоть одному слову, вылетевшему из красивого рта Селесты.

Вообще-то, к черту. Дело не в том, что я не знаю. Дело в том, что я знаю, что не мог и не должен доверять ни одному слову из ее гребаного рта.

Я хочу верить. Я хочу верить ей, хочу отбросить все дерьмо между нами в сторону, чтобы снова стать ее рыцарем в сияющих или хотя бы немного потускневших доспехах.

Но опять же... легче сказать, чем сделать.

Мой взгляд падает на виски со льдом, стоящее рядом с моей тарелкой в ресторане Chesterford's. Я отодвигаю в сторону воспоминания о ее прикосновениях и ее запахе, который я вдыхал даже сегодня под дождем, разрушая свое сердце и затягивая его в узел.

Я должен отбросить это.

Вместо этого я вспоминаю то, что она рассказала мне — о Нэссере, об Амире. Мои брови нахмурились. С моими значительными ресурсами в наши дни, я уже много лет держу их обоих на прицеле. Черт, да я и за Жаном следил годами.

Я мог бы солгать и сказать, что это было по деловым причинам. Но очевидно, что это чушь.

Моя челюсть сжимается.

За эти годы я видел снимки, опубликованные в Интернете и в нескольких избранных деловых и светских изданиях. Селеста и Амир, улыбающиеся и счастливые до невозможности.

С их чертовым ребенком.

Они втроем в потрясающем пентхаусе в Дубае. В просторном бунгало на отдыхе в черт знает каком месте. На яхтах. На элегантных званых ужинах с самыми элитными людьми мира, поднимающими тосты с лучшим шампанским.

Ненависть бурлит в моем теле.

Я не знаю, в какую гребаную игру она играет, но она прожила жизнь с этим ублюдком Амиром. И мой радар ничего не засек о смерти ни его, ни его отца.

Так что же, черт возьми, происходит, и какого хрена она вдруг здесь?

— Кросс?

Я хмурюсь и трясу головой, чтобы прогнать мысли, прежде чем поднять взгляд и посмотреть на него через стол. Томас с любопытством смотрит на меня, полуулыбаясь. Он делает глоток своего скотча, поправляет очки, когда глотает, и откидывает назад свои светлые волосы.

Когда я впервые встретил его, я решил, что Томас немного зануда. Не в плохом смысле, просто... он такой. Но когда присматриваешься и узнаешь его получше, понимаешь, что это очень тщательно продуманная внешность. Она смягчает его. Заставляет его казаться легкой мишенью для потенциальных соперников.

Это ошибка, которая может оказаться смертельной для любого, кто попытается перечить ему. И на эту ошибку он делает ставку, надевая очки вместо контактных линз и демонстрируя чистый, застегнутый на все пуговицы вид, который так и кричит “скромный и занудный”.

Но что под этим скрывается? Томас — зверь. Он — расчетливая машина, постоянно играющая в шахматы с девятью измерениями во всех аспектах своей жизни и деловых предприятий. Хотя он принадлежит к денежному и элитному статусу, то, что он сын герцога — настоящего герцога — никогда не смягчало его.

Напротив, это заставило его стать жестче, чтобы быть уверенным, что мягкость никогда не доведет его до падения.

Я также знаю из личного опыта, что под твидом и накрахмаленной рубашкой скрывается тело бойца, отточенное до совершенства. Обучение у Колина Рэнсома сделало его занудой, который, вероятно, мог бы взять титул в любом боксерском бою, если бы захотел.

— Не хочешь сегодня стейк?

Я пожимаю плечами, качая головой.

— Странный день.

— Хиггинс наплел тебе про условия, которые мы согласовывали?

Я качаю головой, потягивая свой напиток.

— Нет.

— Все еще с похмелья от...

— Томас...

— О, черт, я знаю. Ноэль ночевал в твоей гостевой комнате...

— Хватит, — внезапно огрызаюсь я, как будто все это обрушивается на меня сразу.

Селеста, ее запах, эти глаза, ее руки, хватающие мою рубашку, годы, прошедшие с тех пор, как она разбила меня, способы, которыми я пытался выжечь ее из своего гребаного сердца, то, как я ненавижу ее, когда смотрю на нее, и еще больше ненавижу себя за то, что на самом деле не имею в виду этого.

Я отворачиваюсь, мое тело гудит от жгучей энергии. Я закрываю глаза и втягиваю воздух, прежде чем вернуть взгляд к Томасу.

— Я недавно столкнулся с Селестой.

Он смотрит на меня, его бровь изогнута.

— Ну... черт.

Возможно, было бы правильнее в соответствии с моей обычной холодной, закрытой от эмоций личностью не упоминать эту часть моего прошлого ни Томасу, ни кому-либо из группы Короли и злодеи. Но я это все же сделал это.

В этом вся наша странность. Не то чтобы мы все были лучшими приятелями — Ноэль и Оливер являются идеальным примером дружбы. Но все равно, когда мы встречаемся, мы разрушаем наши стены. Мы обнажаем наших призраков и демонов. Или, по крайней мере, некоторых из них.

А Селеста — мой личный демон, о котором они все знают.

Помимо всего прочего, Томас все равно должен знать. Его невеста Кассандра — хорошая подруга Матильды, сестры Селесты.

— Где?

— На этой чертовой улице в квартале от моего дома, после занятий.

Он нахмурился.

— Она просто... случайно проходила мимо?

— Она врезалась прямо в меня и сказала, что у нее проблемы, и что ей нужна моя помощь.

Томас медленно кивает, сложив руки на груди.

— И ты...

— Сказал ей, чтобы она отвалила.

Он хмурится.

— Ты хочешь поговорить об этом?

— Ни в малейшей степени.

— Выпить?

— Вообще-то, Томас? — Я киваю официанту, чтобы он принес наш счет. Затем я поворачиваюсь, чтобы тонко улыбнуться своему другу.

— Думаю, мне лучше побороться.

Он усмехается, когда официант приносит наш счет, чтобы я его подписал.

— Ты же знаешь, что сегодня ты первый против Кристоффа, да?

— Хорошо.

Он усмехается, вставая.

— Должен ли я предупредить нашего русского товарища, что сегодня будет жарко?

Я выпиваю остатки своего виски и мрачно улыбаюсь.

— Скажи ему, чтобы захватил подмогу.

Мое зрение взрывается в потоке звезд, когда кулак Кристоффа приземляется на мой подбородок, почти сбивая меня с ног. Но я вскакиваю, замахиваясь в ответ, полуослепленный. Его ворчание говорит мне, что я попал в цель, и я рычу, переходя в атаку.

Если отбросить мое прежнее высокомерие, то сражаться с Кристоффом Зима — все равно что сражаться с Иваном Драго — советским ублюдком из Рокки 4. Если бы он действительно вызвал на бой подмогу, я был бы в полной жопе. По правде говоря, в хороший день у меня не было бы и тридцати процентов шансов против него.

К счастью для меня, сегодня был день, противоположный хорошему. И это злит меня. А злость делает меня жестоким.

Я нападаю на него, как будто мне нечего терять. Честно говоря, сейчас, когда Селеста заражает мои чертовы мысли и снова и снова разрывает меня на части, мне кажется, что так и есть.

Наши друзья вокруг нас подбадривают, поддерживая нас, пока мы танцуем на ринге с голой грудью, ища преимущество. На нас перчатки — то есть, какой бы жестокой ни была эта драка, она все равно дружеская, и это не Бойцовский клуб. Никто из нас не может войти в понедельник в офисное здание или в лекционный зал бизнес-школы с ужасными повреждениями лица.

Но мы все равно замахиваемся, чтобы причинить боль.

Кристофф атакует, но я уклоняюсь вправо, уворачиваюсь от его ядерного хука, а затем вступаю в бой. Я огрызаюсь, наношу два удара в его живот, затем имитирую хук в лицо, чтобы он поднял руки, и снова бью его по ребрам.

Да, это его разозлит.

Он идет на меня как танк. Я направляю все, что горит во мне, как огонь на нефтяном месторождении — гнев, ненависть, вихрь растерянности от встречи с Селестой.

Все это складывается воедино и взрывается, как бомба, и я с ревом на губах бросаюсь на него, нанося удар. Он ворчит, отряхиваясь, его губы кривятся.

— Какая муха тебя укусила, Кросс?

Мое дыхание учащается, пока мы кружим вокруг, как два голодных волка.

— Так, ты действительно трахался прошлой ночью? Или... — Его улыбка истончается. —...это просто синие яйца?

Он дразнит меня. Мы все дразним друг друга на ринге. Но сегодня это все равно, что подливать бензин в огонь.

Я уклоняюсь от его полусерьезного удара, моя челюсть скрежещет, когда он подмигивает мне. Кристофф думает, что мы играем в игру. Проблема в том, что в нее играет только он.

А я хочу убивать.

Я хочу выжечь Селесту из своего мозга с помощью насилия и ярости.

— В чем дело, Кросс? Какая-то девчонка тебя взбудоражила?

— Крис...

Я слышу предупреждение в голосе Томаса со стороны. Но уже слишком поздно.

Один патрон уже в магазине. И курок только что взведен.

— Оу, бедный малыш Адриан. Неужели ты наконец-то собрался прервать засуху из-за Селесты...

Спусковой крючок. Блять. Нажат.

Кристофф — смертоносная, обученная Братвой боевая машина.

Но сегодня я — Смерть, Голод, Война и Завоевание вместе взятые. Сегодня мне нечего терять.

Я смутно осознаю растерянность на его лице, когда вгрызаюсь в него. Мои удары обрушиваются снова и снова, дикая, красная жажда крови застилает мое зрение, пока я не слепну от нее. До тех пор, пока все, что я знаю, это звук и ощущение моих кулаков, бьющих по его лицу.

Ощущение того, что мы падаем на землю.

Рев остальных и руки, пытающиеся оторвать меня от моего друга, которого я каким-то образом превратил в воплощение всех моих демонов и объект всего моего гнева. Я продолжаю бить, бить и бить, пока стальная рука не обхватывает мою шею и не оттаскивает меня.

Реальность — это холодная кирпичная стена переулка за Red Dragon, врезавшаяся мне в спину. Точнее, Ноэль врезается в нее.

Мой друг рычит, когда снова толкает меня, без рубашки, в нее, его глаза холодно сужаются.

— Какого черта, Кросс?!

Я моргаю, и медленно красные блики и безумная жажда насилия в любом виде и любой ценой отступают.

Твою мать.

— Выпей. Сейчас же.

Мои глаза снова моргают, когда Ноэль пихает мне в руку бутылку пива.

— Я сказал, выпей, блять.

Онемев, я подношу бутылку к губам и делаю глоток, пока он делает то же самое с бутылкой в своей руке, холодно глядя на меня и не без доли беспокойства и настороженности.

Я делаю еще один медленный глоток пива. Моя челюсть сжалась, когда мой взгляд метнулся влево, к двери, ведущей обратно внутрь.

— Крис...

— Будет жить, — рявкает Ноэль. — Он большой мальчик, с ним все будет в порядке. Но какого хрена это было, Адриан?

— Ничего.

— Чушь.

— Оставь это, — рычу я, когда моя рука так сильно сжимает бутылку, что я удивляюсь, как она не разбилась.

— Это дружеский поединок, Кросс. А не сраный бой до смерти в клетке. Это твои чертовы друзья!

— Ноэль...

— О чем ты, блять, думал...

— Селеста вернулась.

Ноэль моргает, внезапно становясь тихим и неподвижным. Его брови глубоко изгибаются, когда его глаза встречаются с моими.

— Ты, блять, издеваешься надо мной.

Я качаю головой.

— Почему?

— Не будем об этом.

Он настороженно смотрит на меня, пока пьет.

— Я думаю, мы определенно поговорим об этом.

Я отворачиваюсь.

— Черт, — бормочу я себе под нос, отхлебывая половину оставшегося пива, и прохладный влажный воздух оседает на моем голом торсе. — Все будет хорошо. Я просто не ожидал, что так получится.

— Ну, ни хрена себе. — Его взгляд становится любопытным. — А если серьезно, то чего, блять, она хотела?

Я медленно выдыхаю, пытаясь успокоить себя.

Не получается. Но это сосредотачивает меня, и медленно, я чувствую, как ярость застывает, как обычно застывает холодная, смертоносная, стальная кромка лезвия.

— Она хотела накормить меня с ложечки всякой ерундой, вообще-то.

Ноэль вскидывает бровь, поднимая бокал и осушая его.

— Какого черта?

Я качаю головой.

— Понятия не имею.

Но я точно собираюсь это выяснить.

— Добрый вечер, мисс Ганьон.

Мне всегда нравилось, как звучит девичья фамилия моей матери. Она также хорошо подходит для анонимной регистрации в отеле.

Я улыбаюсь швейцару, который открывает мне парадный вход в отель Dorchester.

— Спасибо.

— Конечно, мисс.

Надев солнцезащитные очки и обмотав голову шарфом в стиле Одри Хепберн, я иду к частному лифту, который поднимет меня в мой номер. Пока мой желудок не заурчал, напоминая мне, что я почти не ела с тех пор, как... ну, я даже не знаю.

Последние несколько недель прошли как в тумане, особенно после смерти Амира.

Мой муж, который на самом деле никогда не был моим мужем.

Потому что на самом деле мы никогда не были женаты.

Я имею в виду, что было достаточно юридических документов, чтобы признать, что мы были в браке, для всех замыслов и намерений. Но на самом деле мы никогда не занимались браком. Не потому, что его отцу и моему было все равно — им было не все равно. И они оба хотели этого.

Но официальное соединение нас в священный брак было просто еще одной вещью после пятидесяти или около того контрактов, договора о неразглашении и различных других юридических документов, которые мы с Амиром подписали в течение той первой туманной, разбитой сердцем недели после моего отъезда из Аскота. И к тому времени, когда мы добрались до этой части — собственно, вступления в законный брак — Нэссер и мой отец ушли заниматься другими делами, оставив нас одних.

Чего мы так и не сделали.

Я все еще была опустошена после того, как мне показали правду об Адриане. Но даже со всей моей душевной болью и ненавистью к мальчику, который выпотрошил меня, я смогла хотя бы сказать Амиру, что уже состою в законном браке.

Амир, конечно, тоже не хотел проходить через это. По очевидным причинам и потому, что его тоже принуждал к этому отец. Поэтому, когда этот день настал, он заплатил мировому судье, чтобы тот подделал документы и не сказал ни слова.

Амир, возможно, и умер три недели назад.

Но мой муж жив и здоров.

Потому что независимо от того, испытываю я ненависть или нет, страдаю или нет, едкий дым нашего прошлого все еще щиплет мне глаза или нет, мужчина, за которого я тайно вышла замуж в восемнадцать лет, все еще мой муж. Просто последние четыре года я провела вдали от него. И не было ни одного дня, когда я думала о том, хочу ли я его никогда не встречать или хочу, чтобы он нашел меня.

Это был ад.

Но я полагаю, что могло быть и хуже. Мужчина, с которым мне пришлось играть роль жены, мог быть кем-то ужасным.

Или кем-то, кто был заинтересован в физической близости со мной.

Мы с Амиром не были особенно близки. Но в каком-то странном смысле мы были друзьями. Никто из нас не старался стать лучшими друзьями или что-то в этом роде. Но когда ты живешь с кем-то четыре года, ты не можешь не стать другом. Честно говоря, это было почти как пример идеальных соседей по комнате.

Он по большей части держался сам по себе, и я тоже. Я была прикрытием, когда он тайно приглашал Магду. Или бывали случаи, когда мы с Амиром случайно оказывались на том же эксклюзивном курорте, что и Магдалена — разумеется, под чужим именем. Я просто оставалась в ее номере, а она и Амир жили в нашем.

Они оба всегда давали понять, что будут рады помочь мне тем же самым — если я захочу привести домой мужчину или полететь на Бали, чтобы закрутить роман, Амир будет моим помощником.

Но я никогда не желала этого.

Я отдала свое сердце и тело одному мужчине. И даже после того, как он все испортил и разорвал в клочья то, что у нас было, я больше никого не хотела.

Боже, я чертова идиотка.

— Мисс Ганьон?

Я моргаю, быстро выныривая из собственных мыслей, чтобы неловко улыбнуться портье.

— Простите. Я хотела спросить, обслуживаете ли вы номера.

— Конечно, мисс Ганьон. Наши фирменные люксы имеют круглосуточный доступ к удобствам. Мне прислать меню?

— Знаете что? Я просто возьму два блюда из того, что шеф-повар порекомендует сегодня вечером. И макароны с сыром, если можно.

— Очень хорошо, мисс Ганьон, — радушно улыбается женщина.

— О, и бутылку вашего лучшего французского Шардоне.

— Конечно. Я сейчас же распоряжусь, чтобы вам все прислали.

— Вино сначала, пожалуйста. И два бокала.

Когда позолоченный VIP-лифт поднимается на верхний этаж отеля, я выхожу и с помощью карточки-ключа открываю дверь огромного роскошного номера, в котором мы остановились.

Я имею в виду, что технически я сейчас обладаю состоянием более миллиарда долларов, и на мою жизнь покушались. Думаю, мне можно раскошелиться на роскошные номера и хорошее вино.

К тому же, безопасность и, что более важно, конфиденциальность, которые приходят с проживанием в номере, обычно занимаемом главами государств, совершенно необходимы, когда над моей головой нависла угроза.

Внутри я снимаю каблуки и поворачиваюсь, чтобы пройти по деревянному полу к окнам и полюбоваться потрясающим видом на Лондон.

Я так и не дохожу до них. Вместо этого я громко задыхаюсь, когда моя босая нога опускается на розовую шпильку высотой в полдюйма.

— Чертова Барби... — Я поморщилась, сдерживая боль, когда посмотрела вниз на коллекцию вещей куклы, которую я совершенно не заметила за диваном.

— Эй?

— Это всего лишь я! — шепотом кричу я через огромную гостиную в направлении спален.

Я слышу, как дверь в коридоре открывается и тихонько закрывается. Через минуту в комнату заходит знакомое лицо и единственный друг, который был у меня четыре года.

— Прости, Адель, я не хотела тебя напугать.

Адель улыбается, небрежно отмахиваясь от моего беспокойства, хотя она выглядит так, будто я только что напугала ее до смерти. Что вполне справедливо. Сегодня я не рассказала Адриану о том, что не только у меня над головой висит угроза.

— Далия уже спит? Я только что заказала нам еду в номер и взяла ей макароны с сыром на случай, если она еще не спит.

Облегчение заливает ее лицо, когда она проводит рукой по животу.

— О Боже, merci. Я не понимала, что умираю от голода, пока ты это не сказала.

Элегантно цветочный французский акцент Адель плывет по комнате.

— Она только что спустилась.

— Как ты думаешь, я могла бы...?

Она усмехается.

— Давай, давай. Она крепко спит.

Широко улыбаясь, я сжимаю плечо Адель, проходя мимо нее и спускаясь в холл. Я тихо открываю закрытую дверь спальни, чувствуя, как холодная жестокость этой ночи исчезает, когда я смотрю на свою трехлетнюю крестницу, уютно устроившуюся в одеяле.

Мягкий поворотный ночник в углу мягко отбрасывает на стены туманные розовые и голубые зайчики, давая мне достаточно света, чтобы не наступить на другие модные аксессуары Барби, когда я на цыпочках подхожу к кровати. Я наклоняюсь, откидываю в сторону ее прекрасные темные волосы, чтобы нежно поцеловать ее в лоб.

— Спокойной ночи, маленькая любовь.

Я на цыпочках выхожу, тихо закрываю дверь и возвращаюсь к Адель, как раз когда раздается стук в дверь номера.

Адель побелела. Я тоже, на короткое время, пока не вспомнила о своем разговоре внизу.

— Все в порядке, это просто обслуживание номеров.

Адель выдыхает с шумом.

— Я принесла нам вино.

Конечно, когда я смотрю в глазок, это посыльный отеля, держащий поднос с бутылкой Шардоне со льдом и двумя бокалами. Мужчина улыбается, когда я открываю дверь.

— Добрый вечер, мисс Ганьон. Куда мне...

— Я сама. Спасибо.

Взяв поднос, я закрываю дверь и несу его к дивану, где Адель закатывает глаза.

— Ты одна из самых богатых женщин в мире, и все еще не позволяешь кому-то другому открывать для тебя вино.

— Да, потому что у меня две руки, которые работают, и я не беспомощная идиотка.

Она смеется, качая головой, пока я вставляю штопор и ловко открываю вино сама.

Адель забавляет моя неспособность быть — или, скорее, моя незаинтересованность в том, чтобы быть одной из тех богатых людей, которые сами ничего не могут сделать. На самом деле это раздражало Амира, который вырос с мышлением, что если у тебя есть деньги, это значит, что ты буквально ничего не должен делать для себя в жизни.

Я имею в виду, что я тоже выросла в богатстве. Просто мне никогда не было комфортно наблюдать, как кто-то за зарплату выполняет простые задачи, которые я более чем способна сделать сама. В моих глазах это не роскошь и не власть. Это лишь проявление лени.

— Ну, если ты не хочешь наслаждаться этой вкуснятиной...

— О, просто налей вина, сучка.

Я хмыкаю, наливая в оба бокала, прежде чем передать один Адель.

— À ta santé. — За твое здоровье.

— За тебя.

Мы звеним бокалами, и я делаю глубокий глоток великолепного, маслянистого вина. Мы пьем в тишине минуту или две, хотя я могу сказать, что вопрос прожег дыру в ее лбу.

Не потому, что мне нравится заставлять ее волноваться. А потому, что я вернулась без ответа, на который мы оба надеялись, прежде чем я отправилась стучаться в дверь Адриана и умолять его о помощи.

Наконец, когда мой бокал почти опустел, я выдохнула, посмотрела вниз и медленно покачала головой.

— Это было...

Ужасно. Замечательно. Изнуряюще. Возбуждающе.

— Это было неправильно. Сделать ему сюрприз было плохой идеей. Я дам ему день или два, а потом посмотрю, смогу ли я организовать настоящую встречу...

— Селеста, — тихо говорит Адель.

Ее рука скользит по дивану и нежно сжимает мою. Когда я поднимаю взгляд, ее глаза полны сострадания.

— Как ты? Я имею в виду, после встречи с ним...

— Я в порядке.

Ложь. Ложь, которую я плохо прикрываю еще одним большим глотком вина.

Я медленно выдыхаю.

— И есть другие варианты, которые могут быть лучше, в любом случае.

Она молча кивает, глядя на меня.

— Ты знаешь, что ты не должна нам ничего из того, что ты сделала после...

— Я должна.

Я поворачиваюсь к ней, мое лицо переполнено эмоциями.

— Нет, Селеста...

— Да, я должна.

Потому что женщина моего возраста, сидящая рядом со мной, спасла мне жизнь три с половиной года назад. В буквальном смысле. И когда она слышит эту густоту и эмоции в моем тоне, я могу сказать по тому, как мерцают ее глаза, что она знает, о чем я говорю.

— Ты бы сделала то же самое для меня, — тихо говорит она, пока шрам на моем запястье покалывает.

— Конечно, сделала бы. Но так случилось, что именно ты сделала это для меня. И даже несмотря на это, дело не в том, что я тебе что-то должна. Ты мой лучший друг, и я люблю тебя, если ты забыла.

Она усмехается.

— А я еще люблю Далию, как будто она моя родная дочь.

— Да, я знаю, — бормочет она, ее голос задыхается от тех же эмоций, которые застревают в моем горле.

Я бросаю взгляд по коридору в сторону спальни, где она спит: Далия, девочка, которая играла такую же важную вымышленную роль в очень публичной жизни, как и я последние четыре года.

Я играла роль заботливой жены.

Она играла мою дочь.

Ты родила от него гребаного ребенка.

Мои губы сжались, когда яд, содержащийся в словах Адриана, кислотой прожег мой желудок.

Когда все только произошло — когда я ушла из дома и была втянута в эту ложь, играя жену Амира, — Нэссер хотел, чтобы мы с его сыном скрепили наш союз детьми. Это развеяло бы все сомнения в законности нашего брака.

Вот только я не могу.

Иметь детей, то есть — я даже не знала об этом до того, как частный семейный врач Эль-Сайед осмотрел меня, чтобы подготовить к плану Нэссера относительно внуков. Очевидно, у меня неправильная форма матки, из-за которой вероятность зачатия настолько астрономически мала, что может быть даже равна нулю процентов.

Через две недели меня познакомили с Адель.

В то время она была похожа на сильную, властную, свободную женщину, которая сидит сейчас рядом со мной. Когда мы впервые встретились, Адель была экономкой Нэссера в его роскошном особняке в Париже.

Его экономкой.

Его жертва.

Его пленницей.

Она провела год, фактически запертая в этом доме, даже когда он жил в другом месте. А когда он был в Париже, он превращал ее жизнь в ад.

Нэссер Эль-Сайед был садистским куском дерьма. Но Адель сильнее, чего, я думаю, не осознает даже она сама. Она выдержала год, в течение которого Нэссер избивал ее, пытал и подвергал сексуальному насилию.

Потом она поняла, что беременна от него.

Нэссер собирался заставить ее прервать беременность и, возможно, убить ее. Пока он не увидел возможность. И вдруг проклятие Адель и мое проклятие стало благословением для нас обоих, и ее назвали Далия.

Девочка, рожденная в результате ужасных событий и травм, стала светом нашей жизни. Публично она была моей дочерью. С зелеными глазами ее матери, которые были так похожи на мои, и темными волосами отца, которые подходили к волосам Амира, это было просто.

Но единственное требование, которое мне удалось поставить за последние четыре года, — это то, что Адель будет моей няней на полный рабочий день. Куда бы ни пошла Далия, она была рядом. К счастью, она никогда не была рядом с Нэссером.

Это было самое малое, что я могла сделать, особенно после того, как она спасла меня в момент окончательной темноты.

Итак, в течение последних четырех лет это была моя семья: Адель, Далия и я.

Мы вместе выживали.

Когда все случилось с Нэссером, а затем с Амиром, я схватила двух единственных дорогих мне людей — их, и мы убежали. Теперь мы здесь, с планом А в дымящихся обломках у моих ног.

— О других возможных вариантах, — осторожно говорит Адель, ее бровь сморщилась от беспокойства. — Могу ли я спросить?

— Возможно, ты не захочешь.

Она сглатывает, ее губы кривятся.

— Ты и твоя сестра...?

— Нет. Нет.

Грустная, горькая улыбка приподнимает одну сторону моего рта.

Сложные отношения — это не совсем то, что касается нас с Матильдой. Как и мы никогда не были близки, хотя это один из самых точных способов описать отношения между моей сестрой и мной. И это было еще до того, как я провела четыре года в плену, без единого контакта.

Да, порой сердце разрывается от мысли, что я никогда не видела двух своих племянниц — Наоми, ровесницу Далии, и восьмимесячную Кору — особенно сейчас, когда моя сестра развелась, после того как ее муж-ублюдок сбежал с другой женщиной.

Казалось после того как наш отец вычеркнул ее из своей жизни и из своего завещания после развода, мы должны были сблизиться.

Но семья — сложная штука. И в каком-то смысле, возможно, это хорошо, что сейчас мы с Матильдой достаточно сильно отдалились друг от друга.

Это значит, что она, Наоми и Кора в безопасности — или, по крайней мере, в большей безопасности — от угрозы, нависшей надо мной. И конечно, хотя мы не разговаривали уже более четырех лет, это не помешало мне нанять частную охрану, чтобы скрытно наблюдать за ней и ее девочками, пока они блаженно живут своей жизнью.

Стук в дверь снова застает нас обоих врасплох, прежде чем я успеваю перевести дыхание.

— Просто ужин, — ободряюще улыбаюсь я Адель, встаю и иду к двери.

На этот раз я позволяю женщине с тележкой, нагруженной накрытой посудой, принести все на стол у окна. Когда она уходит, мы с Адель садимся с вином и приступаем к тому, чем нас удивил шеф-повар — жареному бранзино с луком-пореем и сливочным пюре из цветной капусты.

На мгновение я могу притвориться, что вихря, ревущего снаружи, нет. Я могу притвориться, что звенящих колокольчиков тревоги и красных лампочек, вспыхивающих в моей голове, нет. На мгновение я могу вздохнуть.

У меня есть Адель и Далия. И мы в безопасности.

Пока что.

Но вот момент проходит, ветер снова начинает завывать, и холодная дрожь ужаса снова пробирается по моему позвоночнику. И меня вдруг почти переполняет горечь от мысли, почему я вообще думала, что Адриан поможет мне.

Потому что он не поможет.

Адриан Кросс, с которым я столкнулась сегодня вечером, — это не тот парень, в которого я влюбилась. И даже не тот, кто разорвал мое сердце в клочья. Тот, от кого я бежала, чтобы спастись.

Адриан Кросс, которого я встретила сегодня, — это дьявол в костюме от Сэвил Роу. Полный ненависти. Полный злобы.

И совершенно очевидно, что ему наплевать на то, что я нуждаюсь в помощи.

Мне придется обратиться в другое место, чтобы защитить себя и двух людей, которых я люблю.

И что-то подсказывает мне, что Адриану это понравится меньше всего.

Я наслаждаюсь, да, наслаждаюсь, испуганными взглядами и тихим шепотом, которые распространяются по офису, как лесной пожар, когда я направляюсь в его кабинет.

Даже те, кто не сразу понимает, кто я, вскоре заражаются чумой страха, которая распространяется вокруг меня. Но я сдерживаю самодовольную улыбку, видя, как обычно самоуверенные дневные трейдеры и финансисты уходят в свои личные кабинеты или прячутся за стенами кабинетов.

Я даже мельком замечаю испуганного Сэма Вестерли — Вестерли из «Мурбрук и Вестерли» на стене этого самого здания — который скрывается в одном из элегантных конференц-залов хедж-фонда.

Они знают меня. Они боятся меня. Но, черт возьми, они также уважают меня.

Или, по крайней мере, они уважают огромные суммы денег, которые я влил в это место.

Хиггинс, то есть мой профессор в Lords, и его хедж-фонд — не единственное место, куда я вложил деньги семьи Кросс. Как я уже говорил, когда встречаются золотой мир элиты и темный мир преступности — это деньги. И даже такие привилегированные, богачи, как Сэм Уэстерли и ему подобные, быстро избавляются от любых моральных или социальных оговорок в отношении таких людей, как я, когда я кладу им на стол такие деньги.

Но сегодня я здесь не для того, чтобы увидеть старого доброго Сэма. Или его не менее испуганного партнера, Милтона Мурбрука.

Передо мной открывается дверь в личный кабинет их самого молодого и самого одаренного старшего трейдера. Озадаченное, но знакомое лицо встречает меня кривой улыбкой, когда я останавливаюсь перед ним.

— Немного драматично, не находишь, Адриан?

Оливер Принц смотрит на меня, отступая в сторону, и кивком головы жестикулирует, чтобы я вошел в его кабинет. Он закрывает за мной дверь с тяжелым щелчком и вздыхает, прислонившись к ней и сложив руки на груди.

— Если ты пытаешься добиться моего изгнания из финансового сообщества или прямого увольнения с этой гребаной работы, то ты делаешь фантастическую работу.

Я ухмыляюсь.

— Оливер, пожалуйста. Я здесь просто для того, чтобы увидеться с моим любимым трейдером и поинтересоваться, как обстоят дела с моим инвестиционным фондом.

Он проводит пальцами по своим темно-русым волосам. Затем вскидывает бровь и смотрит на меня, проходя мимо, чтобы сесть за свой стеклянный стол у панорамного окна в угловом офисе.

Оливеру всего двадцать четыре года — намного моложе, чем большинство людей, которые работают под его началом в этой компании. Но у него ум как у машины. И хотя он родом из богатых и привилегированных семей, именно его талант безупречно работать на рынках привел его туда, где он сейчас находится.

Для всего остального мира Оливер Принц — золотой мальчик. Трейдер с магическим чутьем и деловой хваткой, которая может соперничать с любой другой. Его репутация безупречна, а доходы от инвестиций — одни из лучших в отрасли.

Лучшие менеджеры хедж-фондов и финансовые группы падают к его ногам. Не только потому, что он может принести им много денег, или потому, что он очень умен, или потому, что он происходит из той же голубой крови, что и они, но потому, что золотой мальчик просто чертовски обаятелен и хорош.

Я уже говорил, что в нашей группе есть и короли, и злодеи. Некоторые находятся в серой средней зоне, как Ноэль или Ларс. Другие, как я или Кристофф, твердо стоят на территории злодеев.

Но есть еще и Оливер, который стоит в одном ряду с Томасом, если говорить о королях.

И все же, я вижу его насквозь.

По-моему, у него всегда был ум короля. Бога. Императора. Когда я смотрю на Оливера Принца, я не вижу золотого мальчика. Сквозь маску я вижу тьму и голод, в которых не уверен даже он сам.

Я вижу силу, которой люди должны бояться, если однажды он решит, что ему надоело быть золотым мальчиком.

Сегодня, однако, он все еще остается золотым мальчиком — если не считать явного раздражения из-за меня — поскольку он барабанит пальцами по своему столу. Я небрежно прогуливаюсь по комнате к его барной тележке и наливаю себе крепкий шотландский виски. Я поворачиваюсь и вопросительно поднимаю бровь, но он качает головой.

— Немного рановато в моем мире.

— Не в моем.

Я ухмыляюсь, подношу бокал к губам и легко опускаюсь в кресло напротив него. Я закидываю одну ногу на колено, откидываясь назад, пока кручу скотч в хрустальном стакане.

Оливер смотрит на меня со смесью раздражения и веселья. Возможно, он злится, что я решил зайти сюда со всей своей криминальной энергией военачальника. И в то же время его это слегка забавляет. Он не хочет этого показывать, но я знаю, что он сдерживает ухмылку, осознавая, что в течение следующего месяца о нем будут говорить в офисе после неожиданного визита его друга.

— Телефоны существуют, Кросс.

— У телефонов нет тридцатилетнего шотландского виски, хранящегося в офисе.

— Это говорит человек, у которого, я уверен, в кабинете стоит виски вдвое старше этого.

Я легко пожимаю плечами.

— Но это же на другом конце города, Оливер.

— Именно, Адриан.

Он откинулся в кресле, проводя кончиками пальцев по своей чисто выбритой челюсти.

— Как бы весело это ни было, и как бы я ни наслаждался нашим разговором, — ворчит он. — Сегодня я довольно занят. Так почему бы нам не покончить с ерундой и играми, а ты расскажешь мне, почему ты здесь без приглашения или предупреждения.

— Помимо виски?

Он усмехается, качая головой.

— Помимо виски.

Я медленно киваю.

— Ну... что ты знаешь о Нэссере Эль-Сайеде?

В комнате становится тихо. Оливер поднимает бровь.

Я прекрасно понимаю, что он знает, что значит для меня это имя. Возможно, я не раскрываю всю душу своим друзьям из Королей и злодеев. Но я поделился достаточно, чтобы они знали это имя, а также знали, что никогда, никогда не должны произносить его в моем присутствии.

Оливер прочистил горло.

— К чему ты клонишь, Адриан?

— Здесь нет никаких злых умыслов. И ничего коварного, уверяю тебя. Мне просто любопытно узнать о нем.

— Для чего? Для деловых целей?

— Возможно.

— Адриан, я не уверен, сколько раз мне нужно повторять тебе, что сегодня у меня нет времени на всякую чушь.

— Я не морочу тебе голову, Оливер, — ворчу я. — Скажи мне, что ты знаешь о нем.

Он хмурится на меня. Но прочищает горло, барабаня пальцами по подлокотнику своего кожаного кресла.

— Ладно, к черту. Давай сыграем в эту игру. Нэссер Эль-Сайед: пятьдесят шесть лет. Связан браком, не помню как именно, с королевской семьей Саудовской Аравии. — Он пожимает плечами. — Богат нефтью сверх того, что мы с тобой можем постичь, его лазейки есть практически в каждом темном бассейне и теневом правительстве между Северной Африкой и Китаем.

Когда я просто киваю, Оливер вздыхает и продолжает.

— Он чертовски коррумпирован. Но большинство этих крупных нефтяников такие. Консервативно религиозные, но в основном только для показухи и чтобы играть свою роль.

Он хмурится на меня.

— Я не уверен, к чему ты хочешь меня подвести. Адриан. Мы оба знаем, что ты прекрасно осведомлена о том, кто и что такое Нэссер Эль-Сайед.

Я киваю, медленно потягивая свой скотч.

— Он мертв?

Оливер хрипло спрашивает.

— Прости?

— Он мертв?

— Нет.

— Ты уверен?

— Я, блять, надеюсь, что уверен, — огрызнулся он. — Морхаус и Вестерли — крупные инвесторы по крайней мере в четверти его компаний.

Он криво улыбается.

— Скажем так, они приносят нам много денег. Это просто бизнес, Адриан.

Я пожимаю плечами.

— Мне все равно. Значит, он жив.

— Адриан, если бы его не было, ты бы об этом услышал. Весь финансовый мир ощутил бы эффект от того, что Нэссер Эль-Сайед накрылся. Поверь мне, есть правительства, которые, вполне возможно, рухнули бы, если бы он внезапно умер.

Я скрежещу зубами.

— А его сын, Амир?

Оливер не говорит ни слова.

— Оливер, я задаю тебе вопрос.

— Да, но вопрос, на который я не желаю отвечать.

— И почему же?

Он хмурится на меня.

— Потому что мы друзья, Кросс. Если ты забыл.

— Не забыл. И именно как твой друг я прошу тебя рассказать мне об Амире.

Он тяжело вздыхает и смотрит в сторону, снова барабаня пальцами по подлокотнику.

— Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, Адриан. Он сын своего отца.

— И следующий в очереди на наследование империи Эль-Сайедов.

Оливер пожимает плечами.

— Так действуют все эти парни. Я имею в виду, что Ближний Восток — очень патриархальное общество. Я не хочу обобщать. Но особенно в высших кругах, а люди, которые управляют нефтяными месторождениями? Да, они очень патриархальны. И да, насколько мне известно, поскольку у Нэссера нет других детей, его империя перешла бы в руки Амира.

— Который жив.

Мой друг нахмурил брови.

— Послушай, Адриан, это частные, невероятно влиятельные и богатые люди. И они не призраки. Ни одна из смертей этих людей не прошла бы незамеченной. Вообще-то, было бы почти невозможно скрыть эту новость, особенно учитывая, насколько они велики в мире финансов.

Черт. Она почти заставила меня поверить ей.

Я молча киваю, допивая виски и аккуратно ставя стакан на угол его стола. Я делаю вдох и встаю.

— Спасибо, Оливер, — говорю я отрывистым, холодным тоном, поворачиваясь, чтобы уйти.

Оливер тоже встает, останавливая меня.

— Адриан, какого хрена это все значит?

Я игнорирую — или, по крайней мере, пытаюсь игнорировать — кипящую ярость в моем теле, когда я смотрю ему в спину.

— Ни о чем. Просто расставляю точки над и.

Я снова начинаю поворачиваться к двери.

— Так вот в чем была причина той ночи, когда ты набросился на Криса?

Я напрягаюсь, одна рука лежит на ручке двери его кабинета. Но я ничего не говорю.

— Адриан.

— Ты занят, Оливер. Увидимся в пятницу.

— Это из-за Селесты?

Как бы близко мы ни находились, даже Оливер, кажется, побледнел и напрягся от моего взгляда, когда я бросил ответный взгляд в его сторону.

— Я спрашиваю как твой друг, Кросс, — тихо говорит он.

Он встает и выходит из-за стола, и идет в мою сторону, пока не останавливается прямо передо мной.

— Кстати, Кристофф в порядке. Я имею в виду, ты должен позвонить ему. Но он в порядке.

Когда я не отвечаю, он вздыхает.

— Ты можешь сказать мне, в чем дело, Адриан.

— Просто связываю концы с концами. Вот и все.

Он кивает, пока я кручу ручку на двери его кабинета.

— В следующий раз, Кросс, окажи мне или хотя бы моей карьере услугу и позвони заранее?

— Можешь сказать им, что я пришел лично поздравить тебя с тем, как хорошо ты инвестируешь мои деньги.

Он ухмыляется.

— Ты должен поздравить меня с тем, как чертовски хорошо я инвестирую твои деньги, потому что я, черт возьми, так и делаю.

Гнев на то, что я только что услышал, все еще пульсирует в моей груди. Но я натягиваю на лицо фальшивую улыбку, когда встречаю взгляд друга.

— Спасибо, Оливер.

Я ворвался обратно через офис «Мурбрук и Вестерли», оставляя за собой тот же след из черной энергии и затихшего страха, с которым я вошел.

Вернувшись вниз, Кейд бросает на меня взгляд, открывая дверь и пропуская меня на заднее сиденье Бентли, а затем следует за мной внутрь.

Кейд Блэк раньше был лучшим советником и лейтенантом моего дяди. Теперь он мой второй помощник и ценный сотрудник. Его моральные принципы совпадают с цветом его фамилии, что, безусловно, может быть полезным. Я, может быть, закаленный, холодный ублюдок. Но даже у меня есть пределы.

У Кейда их нет.

Он закрывает заднюю дверь Бентли, погружая нас обоих в тишину тонированных стекол.

— Ну как?

Я мрачно качаю головой.

— Ничего. Они оба вполне живы и по-прежнему инвестируют всем много денег.

Я не упоминал Кейду о Селесте и о том, что именно она послужила толчком для нашего сегодняшнего визита в офис Оливера. Он просто думает, что я пытаюсь прояснить слухи, которые до меня дошли об отце и сыне Эль-Сайед.

— И это значит...?

— Ничего, — ворчу я. — Это значит, что ничего не изменится.

Мы отъезжаем, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть в окно, пока машина пробирается сквозь убийственный лондонский поток.

То, что Амир и его отец живы, на самом деле ничего для меня не значит. Это значит, что Селеста, даже спустя четыре гребаных года, все еще способна впиться в меня своими когтями. Это значит, что она все еще может добраться до меня. Отравить меня.

Ложью. Своим дерьмом.

Я не знаю, в чем ее гребаная цель. Но что бы это ни было, я не собираюсь в это вмешиваться.

Не буду.

Не в этот раз.

Меня мучает искушение запереться в подвале своего таунхауса и бить кулаком по тренировочному мешку или по человеку, если я найду желающую или нежелающую жертву — снова и снова, снова и снова, пока костяшки не сломаются, а кожа не порвется и не пойдет кровь.

Я хочу причинить боль. Я хочу выпустить яд Селесты, пока она не превратила мою кровь в ядовито-черную.

Но я не делаю этого. Я даже не иду домой. Вместо этого мы едем в The Ten Bells.

Этот паб в Восточном Лондоне когда-то был местом силы семьи Кросс, когда мой дед Джереми был главным. Мой дядя Джонатан предпочитал более пышную и элегантную обстановку для своего трона, выбрав вместо него башню из стекла и стали недалеко от того места, где сейчас находится офис Оливера.

Но мне больше нравится здесь. Мне больше нравятся быть в тени. А может быть, мне просто нравится связь Старого Света с дедом, которого я едва знал.

Когда мы подъезжаем к пабу, The Ten Bells еще не открылся. Я хмуро смотрю на матово-черный Range Rover, припаркованный снаружи. Хотя я не сразу узнаю номерной знак или даже саму машину, в ней есть что-то знакомое.

Кейд заметил то же самое, потому что я уловил его взгляд, брошенный на меня краем глаза. Когда я поворачиваюсь, то вижу, как шрам, проходящий по левой стороне его лица, напрягается, когда он хмурится.

— Я проверю...

— Я справлюсь, — ворчу я, открывая дверь машины и выходя из нее.

Я вижу протест на его лице, но он соглашается. Вот что делает его хорошим сотрудником: преданность, но также понимание того, что он на самом деле занимает второе место после меня. Мое слово — закон.

Тем не менее, приближаясь к двери в паб, я все равно засовываю руку в карман пальто. Когда я вхожу в паб, мои пальцы нащупывают холодную сталь моего пистолета, спрятанного в кобуре на спине.

Мгновенно я останавливаюсь, рассматривая одинокую темноволосую фигуру, сидящую за барной стойкой в дорогом и явно сшитом на заказ темно-синем костюме. Он стоит ко мне спиной, а его большая татуированная рука обхватывает кружку пива. Он поворачивается на звук двери.

Я с любопытством улыбаюсь, когда моя рука опускается с пистолета.

— О мой Бог. Альфи, мать его, Кейн, собственной персоной.

Мой сверстник, который в другом мире мог бы считаться соперником, ухмыляется и встает со своего барного стула.

— Давно не виделись, Кросс.

Много лет назад Альфи, который лишь немного старше меня, работал на моего дядю. Он был хорош в своем деле и предан, и когда он ушел по своим делам, они разошлись на хороших условиях.

Теперь мы с ним управляем криминальными предприятиями, которые сосуществуют. Мы оба достаточно умны, чтобы понять, что вести совместный бизнес гораздо лучше, чем пытаться наступать друг другу на пятки и в итоге вступить в войну.

К тому же, этот парень мне искренне нравится.

Я подхожу к нему, и наши руки сцепляются в крепком рукопожатии. Когда мы отстраняемся друг от друга, я качаю головой.

— Прошло уже много времени. Как ты, блять, поживаешь?

— Все хорошо. Не на что жаловаться, — рычит Альфи со своим густым акцентом кокни.

Его острые глаза следят за мной, пока он перекатывает мускулистые плечи и подносит стакан к губам, чтобы допить пиво.

— Итак, что я могу для тебя сделать, Альфи?

— Что? Я не могу зайти в один из моих любимых пабов, чтобы выпить стаканчик пива?

— Конечно, можешь. Но я знаю, что между твоим домом и этим местом примерно три тысячи пабов, так что...

Я многозначительно поднимаю бровь.

— Возникают вопросы, Альфи.

Он усмехается, оглядывая бар, который пуст, если не считать Джастина, бармена, который полирует стеклянную посуду в дальнем конце.

— Есть ли место, где мы можем поговорить?

— Давай.

Он нахмуривает брови, и улыбка исчезает с его лица.

— Где-нибудь в более уединенном месте, Кросс.

— Хорошо. Сюда.

Он следует за мной в заднюю часть паба, по коридору, вверх по лестнице, а затем по другому коридору в мой личный кабинет через черно-золотую филенчатую дверь.

Я киваю ему на один из двух диванов у камина, а сама двигаюсь к барной тележке, чтобы налить нам обоим выпить. Передав ему его бокал, я сажусь напротив него и подношу свой бокал к губам.

— Ты выглядишь обеспокоенным, Альфи.

Он качает головой.

— Не беспокоюсь, просто... — Его брови сходятся. — Ты хороший друг, Адриан. И из-за нашей истории, и моей истории с твоим дядей, я хотел сказать тебе это лично.

Мое лицо потемнело.

— Выкладывай.

Альфи снова прочищает горло.

— Твоя девочка. Она... она пришла ко мне.

Внутри меня закипает ярость. Мой пульс стучит в ушах. Мое зрение темнеет, а глаза сужаются.

— Прости?

— Селеста Марко приходила ко мне вчера вечером.

Моя челюсть скрежещет так сильно, что я чувствую это в задней части моего черепа. Моя рука напрягается до такой степени, что виски в моем стакане плещется.

— Зачем? Какого хрена, Альфи? — Я ядовито рычу.

— Погоди. Полегче, друг. — Он опускает свой напиток и поднимает обе руки вверх, ладонями наружу, примирительно. — Слушай, приятель, ничего такого, обещаю.

— Расскажи. Мне. — мрачно произношу я.

Он медленно вдыхает и выдыхает.

— Фактически, речь идет о защите.

Мои глаза сужаются еще больше.

— Что?

— Она хотела защиты, Адриан. И я не буду скрывать, она была готова заплатить за нее.

Все что я вижу. Это. Гребаный. Красный.

На секунду я представляю, как разбиваю свой бокал о его самодовольное, красивое лицо и отламываю его от черепа.

— За деньги, Кросс, — ворчит он, ясно видя жестокость на моем лице. — Не позволяй своим мыслям уходить туда. Потому что это не то, что я говорю. Слушай, я знаю, что она твоя девушка.

— Она не моя девушка.

— Ну, она также не моя подопечная, чтобы защищать ее. Поэтому я отказался от нее.

У меня отвисла челюсть, когда я уставился на него.

— Почему?

— Потому что отношения имеют значение в этом бизнесе, Адриан. И потому что твой дядя был хорошим другом. И потому что мы с тобой друзья. Но как твой друг, позволь мне кое-что тебе посоветовать.

Он делает размеренный вдох, проводит пальцами по линии челюсти, прежде чем встать и перейти на мою сторону кофейного столика между нами. Я все еще сжимаюсь от ярости, когда он опускает тяжелую руку на мое плечо.

— Что бы это ни было между тобой и Селестой Марко?

Альфи смотрит на меня с минуту.

— Исправь это. Потому что я знаю, что между вами есть связь. Я отказал ей, но это значит, что будут и другие, кого она попросит. Только вот эти другие могут не сказать нет. И что-то подсказывает мне, что бы ни было между тобой и Селестой...

Его взгляд все еще держит мой.

— Зная тебя? И видя твою реакцию на то, что она попросила меня?

Он пожимает плечами.

— В конце концов, когда какой-нибудь другой урод начнет предлагать ей защиту, начнется гребаная война.

Это самая правдивая вещь, которую я слышал за весь день.

Я тепло улыбаюсь и благодарю продавца продуктового магазина, когда она возвращает мне кредитную карту. Подняв четыре пакета со свежими продуктами, макаронами ручной работы и другими товарами, я выхожу из маленького рынка и направляюсь обратно в ночь.

В роскошном номере, в котором я сейчас живу, есть полноценная кухня, которая может соперничать с тем, что показывают в большинстве кулинарных шоу. И все же, Адель, Далия и я уже несколько недель живем за счет обслуживания номеров и доставки еды.

Я умираю от желания поесть домашней еды. К тому же, Далия не может жить на макаронах с сыром, которые подают в номер.

Ну, это не совсем так. Она, конечно, могла бы, если бы мы с Адель позволили ей. Но нет. Даже если мне придется готовить самой, она будет есть то, что приготовил кто-то из ее знакомых.

Пока я иду обратно в Dorchester, прохладный ветер проникает в горловину моего пиджака. Словно холодные пальцы пробегают по позвоночнику, я дрожу и ускоряю шаг, чтобы дойти до отеля в трех кварталах отсюда.

На мгновение я клянусь, что слышу шаги позади себя. Я даже оборачиваюсь, закатывая глаза от собственной паранойи, но ничего не происходит. Но так было уже несколько дней, с тех пор как я пошла к Альфи Кейну.

Я знала, что поход к Альфи вызовет проблемы. Я знала, что это вызовет волнения. И я почти шокирована тем, что эти волнения еще не докатились до того места, где я живу, и не привлекли внимание кого-то конкретного.

Я провела исследование. Я знаю, что Альфи и Адриан в некотором роде друзья или, по крайней мере, не враги. Я знаю, что у семьи Кросс и Альфи Кейна есть взаимопонимание в разных частях города, где они ведут совместный бизнес и не мешают друг другу. Я слышала историю о том, как Альфи когда-то работал на дядю Адриана, Джонатана, но когда он начал самостоятельную практику, он ушел без проблем. Теперь эти две организации мирно сотрудничают в городе.

Но я надеялась, что подняв шум и вызвав волнения, я хотя бы получу защиту. Вместо этого я получила удар, когда Альфи Кейн улыбнулся, покачал головой и вежливо, но твердо послал меня прочь без сделки, на которую я надеялась.

Теперь я нервничаю, как кошка, ожидая, когда меня снова ударят. Последние несколько дней я оглядывалась через плечо и подпрыгивала при малейшем шаге позади меня, гадая, когда же Адриан узнает о том, что я делаю, и придет за мной.

Я знаю, какой импульсивный характер у Адриана. И я прекрасно понимаю, что даже человека, которого он считает другом, как Альфи, он воспринимает как соперника. Мирные договоры и даже дружба ни на секунду не означают, что Адриан не сочтет мое обращение к сопернику за деловым соглашением как акт войны.

Даже если Адриан сам передал это деловое соглашение чисто из злобы и, очевидно, ненависти ко мне, мое обращение за ним в другое место обязательно вызовет проблемы.

И все же, пока все хорошо.

Я сворачиваю за угол в квартале от Dorchester, как вдруг передо мной из темноты переулка появляется фигура.

Я резко вскрикиваю, когда он хватает меня за лацканы пальто, и пакеты с продуктами падают к моим ногам. Затем холодный, голый страх охватывает меня, когда он прижимает меня спиной к кирпичной стене в тени.

Мое сердце бешено бьется в груди, прежде чем мои глаза внезапно фокусируются на мужчине, нависшем надо мной — его штормовые голубые глаза сверкают, а смертоносный край его челюсти скрежещет, когда он смотрит на меня.

Адриан.

— Какого черта ты делаешь, Селеста? — мрачно шепчет он.

Я сглотнула, и вызывающе выпятила челюсть, глядя прямо на него.

Я отказываюсь показывать страх. Я отказываюсь уступать его магнетической красоте в его смертоносных темных чарах.

— Покупаю продукты, — огрызаюсь я. — Это проблема?

Его губы опасно искривляются.

— Покинь этот гребаный город.

— Насколько я помню, это свободная страна. Или ты забыл?

— Нет, я помню это совершенно отчетливо, что и доказал на днях, когда понял, что могу свободно сказать тебе, чтобы ты свалила. И что я не буду помогать тебе выбираться из того дерьма, в которое ты вляпалась.

Я вздрогнула от его холодности. От его жестокости. От слов, от которых я должна была бы отмахнуться в этот момент, но которые все еще ранят меня, как лезвие. Но я сосредотачиваюсь и сдерживаю себя, вызывающе поднимая подбородок.

— Что ж, отлично. Могу я теперь уйти?

Его хватка на лацкане моего пиджака дает мне единственный ответ, который мне нужен.

— Альфи. Кейн, — рычит он. — О чем ты думала, Селеста?

Я дрожу. Черт, ненавижу иногда быть правой. И особенно я ненавижу то, что я была права в этом. Но опять же, у меня нет вариантов, и мне некуда идти. Поэтому все, что я делаю, это пожимаю плечами.

— Ты воспользовался своей свободой выбора, чтобы не помогать мне. Я воспользовалась своей, чтобы найти помощь в другом месте.

Я мило улыбаюсь.

— Вообще-то, я полагаю, это был твой собственный о-очень красноречивый прощальный выстрел, Адриан. Пойди и найди это другом гребаном месте, я полагаю, так ты это сформулировал. Ну, я так и сделала.

— Я так не думаю.

Мои губы сжались, когда он жестоко улыбнулся мне.

— Держись, блять, подальше от Альфи.

— Почему?

— Я серьезно. Я больше не буду повторять.

— Почему?

— Не испытывай меня, Селеста.

Я холодно усмехаюсь над ним.

— В чем дело, Адриан? Это потому, что он мужчина?

Он пристально смотрит на меня, но ничего не говорит.

— Или это потому, что он привлекательный мужчина?

Я физически вздрагиваю от того, как грозовые тучи взрываются, словно темный гнев, за его глазами, и от того, как его челюсть сжимается так сильно, что вены выступают на шее.

— Ты уже закончила с этими своими детскими придирками, пытаясь так меня расстроить?

Я снова мило улыбаюсь, подталкивая его.

— А почему мои слова о привлекательном мужчине должны тебя расстраивать, Адриан?

Я играю с гребаным огнем, и я вижу это в его глазах.

— Не играйся со мной, я предупреждаю тебя.

Я густо сглатываю. Но на этот раз мне удается сбросить его руки и оттолкнуть его на полшага назад.

— Мне интересно, считаешь ли ты, что пугать женщин ночью в темноте и приставать к ним...

— Ты боишься, Селеста? — пробормотал он, нависая надо мной.

Да.

— Нет, — огрызаюсь я.

— Ну, тогда некоторые вещи определенно изменились.

— Что? Я никогда не боялась...

— Не это. Я имею в виду, что четыре года назад ты была довольно хорошей лгуньей.

Красный цвет заливает мое лицо, и я застываю, когда он наклоняется ближе.

— Уже не так хороша, не так ли?

Я смотрю на него.

— Так ответь мне, Селеста, потому что мне стало очень любопытно.

— О чем? — выплюнула я, дрожа от холодной, жестокой улыбки, расплывшейся по его точеному лицу.

— Неужели за последние четыре года ты привыкла к тому, что твой муж разочаровывает тебя в постели? Тебе приходилось представлять, как мой толстый, член входит в тебя, как я знаю, ты жаждешь каждый раз, когда он прикасался к тебе?

Это момент отвращения и жара. Волна тошноты при мысли о том, что любой другой мужчина может прикоснуться ко мне или оказаться внутри меня.

Но это также момент злого, ужасного, предательского жара, который возникает при воспоминании о том, как мужчина передо мной прикасался ко мне. И трахал меня. И заставлял меня кричать от его грубых прикосновений и животной страсти.

Я могла бы все исправить прямо сейчас. Я могла бы рассказать ему о том, что Амир женат и по уши влюблен в женщину, с которой он умер, и что все наши отношения были фиктивными. Но я вижу, что это причиняет ему такую же боль, как и мне, поэтому я не буду этого делать. И я знаю, что это жестоко и чертовски по-детски, но это война.

И, как говорится, все по-честному...

— Мои отношения с Амиром тебя не касаются...

— Бывшие отношения.

Адриан злобно улыбается.

— Твои отношения с Амиром бывшие. В прошедшем времени.

Я сглатываю и смотрю на него.

— Наши отношения тебя не касаются, Адриан.

— Ты избегаешь вопроса.

— Какого вопроса...

Я задыхаюсь, когда он внезапно приближается ко мне, вторгаясь в каждый дюйм моего личного пространства, прижимая меня спиной к стене. Его руки снова хватаются за переднюю часть моего пальто, заставляя мое предательское тело напрягаться, извиваться и сжиматься.

— Он заставлял тебя кричать? — хрипит он, приближаясь к моим губам — так близко, что я готова поклясться, что он вот-вот поцелует меня.

Но он не целует. Но то же тепло накатывает на меня, как волна, делая мою кожу чувствительной, заставляя части моего тела дрожать и болеть так, как я ненавижу.

Я сглатываю комок, образовавшийся в горле, и сжимаю бедра вместе, как бы желая погасить жар, нарастающий между ними. Я смотрю в его холодные, красивые глаза.

— Он никогда не заставлял меня плакать, — жарко шепчу я. — Он никогда не разбивал мне сердце, Адриан.

Его глаза сверкают, а по лицу пробегает тень.

— Как романтично, — саркастически бормочет он.

— Ты даже не знаешь, что такое романтика.

— Не знаю? — пожимает он плечами. — Может быть, нет. Может быть, я думал, что знаю. А может, мы с тобой просто не созданы для любви, Селеста, — промурлыкал он, снова придвигаясь ближе. На этот раз его рука скользит вверх, пока его пальцы не обхватывают мое горло, заставляя мой пульс учащенно биться.

От этого жар в моем теле неконтролируемо нарастает.

Он быстро наклоняется ко мне, и я задыхаюсь, вздрагивая.

— Но, черт возьми, мы трахались как боги.

Меня трясет. Я едва могу стоять. И я мокрая. Ужасно, мокрая. Адриан задерживается, нависает надо мной и прижимает меня к стене, обхватив рукой мое горло. Его пальцы не сжимаются, но это все еще достаточно плотная хватка, чтобы по моим венам пробегали мурашки черного, яростного желания.

Его губы остаются там, где они есть, в миллиметрах от моего уха, словно нажимая на спусковой крючок прямо перед тем, как он всадит в меня пулю.

— Ты собираешься помочь мне или нет? — задыхаюсь я.

Адриан напрягается. Его пальцы ослабевают на моей шее, и он отводит губы.

И момент закончился.

В горле Адриана раздается низкий рык, когда он отступает от меня. Свет уличного фонаря пляшет по его лицу, заставляя его глаза сверкать, когда он смотрит на меня.

— Нет, — рычит он. — Не сейчас. Никогда. Но я собираюсь дать тебе этот совет еще раз.

Его губы кривятся, и кажется, что он становится еще выше, возвышаясь надо мной. Я дрожу.

— Уходи, Селеста. Мы оба знаем, что ты очень хороша в этом.

И с этим он поворачивается и уходит обратно в темноту.

— Чай?

Я качаю головой.

— Кофе, пожалуйста. Черный.

Мартин Хиггинс, он же профессор Хиггинс, он же вице-президент Rutger Capital, с которым я сейчас веду тяжелые переговоры по контракту, легко улыбается мне.

У него хорошо получается легко улыбаться мне. Несмотря на то, что я вижу, как страх затаился под поверхностью.

Но это хорошо. В большинстве случаев старший вице-президент одного из крупнейших хедж-фондов в мире, сидящий за столом напротив своего двадцатичетырехлетнего студента из бизнес-школы, был бы огромным дисбалансом власти.

Так и получилось, что мы сидим друг напротив друга — это огромный дисбаланс власти. Просто этот дисбаланс не такой, как вы ожидаете.

При таком раскладе у меня есть преимущество. Это я обладаю властью, а он боится меня. Потому что деньги говорят, но и страх тоже. И когда ты контролируешь и то, и другое, ты можешь править миром.

Через минуту в огромный стеклянный кабинет осторожно входит помощник Мартина. Поднос дрожит в его руках, когда он подает чашку чая с бергамотом моему профессору и двойной эспрессо мне. Хиггинс быстро отмахивается от него, а когда дверь снова закрывается, кладет руку на стол.

— Ну что, приступим к делу?

— Это было бы идеально.

Хиггинс улыбается.

Rutger Capital выходит на новый рынок зеленой энергии. Есть вакансия для того, кто сможет войти на первый этаж этого нового инвестиционного портфеля и получить неприличную прибыль, до двухсот процентов.

Этим кем-то буду я, и эти доходы будут моими.

Они ищут четыреста миллионов фунтов. И так получилось, что они у меня есть. В тени можно сделать много денег. Мой дед знал это. Мой дядя тоже знал. Все Кросс до них тоже это знали.

Но в открытую можно заработать абсолютную кучу денег. Нужно только иметь капитал, чтобы играть с большими мальчиками. И после того, как я поработал в тени и освоил это, у меня теперь есть этот капитал.

Хиггинс начинает перечислять некоторые пункты контракта, которые мы обсуждали неделю назад. Я почти не обращаю внимания.

Меня отвлекают мысли о Селесте.

Почему сейчас? И какого черта ей нужно? Зачем ей вообще искать меня, если, надеюсь, она прекрасно знает, как ядовита моя ненависть к ней?

Яд, завернутый в шелк.

Яд, поданный в хрустальной посуде.

Кто-то пытается убить меня, Адриан.

Мне не хочется признавать это, но я не спал всю ночь. Целую неделю, вообще-то. Это заставило меня попросить Кейда собрать несколько человек и найти ее в городе. Именно так, совсем не случайно, я нашел ее в Dorchester. Именно так я встретил ее в квартале от него два дня назад, узнав, что она ходит к Альфи, мать его, Кейну.

Он поступил мудро, отказав ей. Он поступил еще мудрее, рассказав мне об этом и позволив услышать это непосредственно от него. Может, мы и друзья в некотором роде, но уж точно не враги, но даже если бы он был одним из моих лучших друзей, если бы я узнал по слухам, что он принял ее сделку, это закончилось бы его головой на пике где-нибудь на вершине башни.

Я ненавижу эту женщину всем, что у меня есть. Но каждая ее часть превращает меня в какое-то собственническое животное. Она щелкает во мне переключателем, который, я знаю, заставит меня впасть в полное гребаное средневековье с любым, кто встанет между ней и мной.

Она моя и только моя, чтобы ненавидеть.

Я качаю головой, злясь на себя за то, что вообще дошел до этого. Я быстро отхлебываю горячий эспрессо из стоящей передо мной чашки. Хиггинс о чем-то болтает. И тогда я делаю то, что у меня получается лучше всего: вычеркиваю Селесту из головы и обращаю на него внимание.

— Как ты можешь видеть, Адриан, доходы за один год только в этом секторе феноменальны. Наши аналитики ожидают минимум двадцать три процента за пять лет.

Я пожимаю плечами.

— Мой аналитик рассчитывает на двадцать четыре процента за тот же период времени.

Хиггинс поднимает бровь, ухмыляясь.

— Ваш аналитик — это мистер Принц, я полагаю?

Я сохраняю нейтральное выражение лица, хотя он прав. Хиггинс, при всей своей болтовне вокруг меня из-за скрытого страха передо мной, на самом деле очень проницательный человек.

— Заинтересован ли мистер Принц в инвестировании в это...

— Мистер Принц всего лишь мой приятель, — тонко улыбаюсь я. — И я говорил с ним об этом конфиденциально, исключительно для консультации.

Ложь. Все это ложь.

Я заработал много денег, сидя во главе стола Кросс. Конечно, достаточно, чтобы провернуть эту сделку, но я все равно не хочу складывать все яйца в одну корзину. Большая часть денег поступит от меня. Но Оливер будет моим вторым, молчаливым партнером в этой сделке, финансируя свою долю через один из своих темных каналов.

Как я уже говорил, я не просто предполагаю, что в Оливере есть нечто большее, чем видит остальной мир. Я знаю, что это так, потому что он явно хочет играть в темноте. Он просто не хочет, чтобы об этом узнали.

Он даже использует свою компанию, которую он назвал Golden Crown LLC, чтобы тайно инвестировать туда, где он не мог бы открыто инвестировать деньги. Это название было большим знаком для людей, которые считают его Золотым мальчиком.

Хиггинс еще не совсем сбился со следа.

— Послушай, Адриан, не обязательно, чтобы это был только ты. Если он тоже заинтересован, я уверен, мы можем...

— Он не заинтересован.

Чушь. Оливер собирается разбогатеть также, как и я, на этой сделке.

На секунду я вспоминаю свои первые дни в Lords College of Business, только что из Аскота, оплакиваю потерю отца и с головой ныряю в темный, мутный мир империи моего дяди.

Частью этого прыжка в глубину был план поднять наш бизнес туда, куда ни он, ни мой дед, ни кто-либо из Кросс до них его не поднимал: в гребаную стратосферу.

Потому что, как я уже сказал, в тени можно сделать много денег. Но вчетверо больше можно заработать в открытую, если у вас есть карты для игры.

Мы с Хиггинсом проводим еще час, изучая некоторые контракты, просматривая прогнозы и в целом прорабатывая остальные детали, прежде чем он закрывает дело. Но я вижу, что его что-то беспокоит. Я откидываюсь в кресле с едва скрываемым весельем на лице.

— Да?

Он неловко прочищает горло.

— Послушай, Адриан, есть кое-что, что ты должен знать.

— Что?

— Есть... — Он снова кашляет. — Другие стороны, заинтересованные в этой сделке.

Я хочу зарычать на него, чтобы напугать его и вернуть в строй. Но вместо этого я просто поднимаю бровь.

— Мы уже говорили об этом, Мартин.

— Стороны с глубокими карманами, Адриан.

— Глубже, чем у меня?

Он красноречиво поднимает плечи.

— Хиггинс... — Я рычу, в моем тоне звучит предупреждение.

Он слабо улыбается.

— Послушай, я говорил со своим советом директоров, и мы хотели бы остаться в рамках соглашения, которое мы уже заключили с тобой.

— Но? — ворчу я.

Хиггинс густо сглатывает.

— Прости, это просто бизнес...

— Мартин, просто скажи мне. Я знаю, что есть переломный момент, когда более глубокие карманы перевешивают страх твоего совета директоров передо мной.

Он пытается усмехнуться. У него не получается.

— О, Адриан, они не боятся...

— Боятся.

Хиггинс слабо улыбается.

— Теперь почему бы тебе не сказать мне, кто, черт возьми, эти другие стороны.

— На самом деле есть еще две заинтересованные стороны. Из-за желания клиента сохранить анонимность, боюсь, я не могу назвать ни одну из них.

Я сопротивляюсь желанию закатить глаза. Или перелезть через стол и выбить из него это желание.

— Но второй... — он застывает, нахмурившись. — Ну, я могу категорически заявить, что мы не хотели бы связываться с ним, но...

Это значит, что это кто-то темный. Темнее меня, или, по крайней мере, кто-то более открытый, чем я.

— Ну? — Я огрызаюсь сквозь стиснутые зубы.

Хиггинс снова нервно прочищает горло.

— Киллиан Килдэр.

Сукин сын.

Соперник. Точнее, противник, где единственная причина, по которой мы не убиваем друг друга на улицах, заключается в том, что его отец и мой дядя были уравновешенными, умными людьми, которые заключили своего рода перемирие.

Перемирие, которое, однако, Киллиан, похоже, стремится разорвать с тех пор, как три года назад он сменил своего отца.

Киллиан Килдэр — мой ровесник в làmh dheas dhearg. Что в переводе, если вы не знаете гэльского а я, черт возьми, точно не знаю, означает Красная правая рука, ирландская мафиозная семья, по размеру и размаху схожая с семьей Кросса.

В идеальном мире у нас с Киллианом было бы соглашение, подобное тому, что есть у нас с Альфи.

Ну, нет. В идеальном мире я бы запустил его на гребаное солнце, потому что он социопат с проблемами гнева, тревожным увлечением Макиавелли и черной дырой там, где должен быть любой моральный компас.

Киллиан из тех людей, которые с удовольствием смотрят, как горит мир, потому что им нравится, как пахнет дым.

А это плохо для всех и для бизнеса в том числе.

Но я отвлекся.

Пока что у нас перемирие. Он занимается своими делами, я — своими. И, по крайней мере, уже несколько поколений на улицах между нами не проливается кровь.

Но все может — и изменится в один миг, если он хоть на секунду задумается о том, что собирается вмешаться в мою сделку с Хиггинсом.

— Я говорю тебе это, Адриан...

— Потому что ты хочешь, чтобы я его отпугнул, я знаю. Потому что ваш совет директоров может бояться меня, но, по крайней мере, я — дьявол, которого они знают.

Хиггинс слабо улыбается мне.

— Всегда лучше, чем дьявол, которого ты не знаешь, Адриан.

Разве это не гребаная правда?

Я резко встаю, застегивая пиджак.

— Если я успешно устраню эту... проблему... вы скажете первому заинтересованному лицу, чтобы он шел на хрен.

Хиггинс делает храброе лицо.

— Ну, конечно, Адриан, я с тобой. Я передам это совету директоров...

— Ты засунешь это им в глотку, — тихо прорычал я.

Я протягиваю руку, которую Хиггинс нервно пожимает.

— Ты придешь на ежегодное торжественное собрание инвесторов через несколько недель?

— Заключи эту сделку, Мартин, — прорычал я.

Я поворачиваюсь и выхожу из офиса.

Киллиан Килдэр регулярно нарушает наше перемирие. Его люди постоянно занимаются делами на границах моей территории. Он словно одержим, ждет, когда я или кто-то из моих людей сглупит, всадит в кого-то пулю и начнет войну, которой он так отчаянно хочет.

Дело не только в том, что он жаждет власти и денег, ведь и того, и другого у него предостаточно — хотя и не так много, как у меня. Так почему? Честно говоря, я не знаю, но подозреваю, что это потому, что в глубине души Киллиан просто чертовски ненормальный психопат, который получает удовольствие от насилия даже больше, чем я.

Он один из тех людей, которые живут в нестабильности. Поэтому я твердо решил не уступать, потому что отказ ему в этой нестабильности это самый большой «пошел ты», который я могу ему дать.

Но я также могу похвастаться нашим перемирием. Как я и собираюсь сделать, когда без приглашения подкатываю прямо к входной двери The Weeping Banshee, где Киллиан вершит суд.

Вроде того паба, где я вершу суд.

Боже, как я ненавижу сходство между собой и этим гребаным психопатом.

Как и ожидалось, у входной двери стоят двое здоровяков в черном и смотрят на меня. Когда они понимают, кто я, в их глазах мелькает страх, и они замирают, не зная, что делать.

— Отойдите, — рычу я.

— Мистер Кросс.... — Один из мужчин замешкался. — Он ожидает...

— Если даже нет, то, черт возьми, должен.

Они нервно сглатывают и смотрят друг на друга. Наконец, один из охранников поворачивается и тихо говорит в переговорное устройство на стене. Я слышу лишь невнятный ответ, который не могу разобрать. В конце концов, он кивает и поворачивается обратно.

— Прошу прощения, мистер Кросс.

Он нервно улыбается и поворачивается, чтобы открыть дверь.

— Он ждет вас.

Я закатываю глаза.

Ну конечно, теперь он ждет.

Я вхожу в паб, останавливаюсь в дверях, чтобы дать глазам привыкнуть к тусклой дымке заведения. Мой взгляд останавливается на черно-белой фотографии у дальнего конца бара. На ней мой дед Джереми и дед Киллиана Донован улыбаются, держат кружки и пожимают друг другу руки.

Я тут же думаю о своем отце.

Ему бы чертовски не понравилось, что я здесь. Если честно, он бы возненавидел то, кем я стал. Даже если бы я провел последние четыре года, формируя в себе ту версию себя, которой, я надеюсь, он бы гордился.

Но именно война, которая в конце концов разразилась между Джереми и Донованом, отправила нас с отцом из Лондона в Аскот. В те времена между семьями Кросс и Килдэр происходило крупное кровопролитие. И когда шальная пуля убила мою мать, отец забрал меня из Лондона и никогда не оглядывался назад.

Но смерть моей матери в итоге послужила причиной мира между двумя семьями или, по крайней мере, перемирия. Но мой отец никогда не видел этого. Для него мой дядя Джонатан и мой дед Джереми были орудием ее смерти. И как бы ни старался мой дядя возродить эту связь с моим отцом, этого так и не произошло.

Те дни остались в прошлом. Теперь мы живем в хрупком, непростом перемирии.

Вот только сейчас Киллиан пытается нарушить это перемирие, наступая на мои грабли.

Неразумно.

— Мистер Кросс?

Я поворачиваюсь и киваю охраннику, следуя за ним к задней части бара и вверх по лестнице. В конце коридора мы останавливаемся перед дверью кабинета — как ни странно, не очень похожего на мой, и мужчина стучит, прежде чем повернуть ручку и открыть дверь.

Киллиан сидит за огромным деревянным столом, окутанный ореолом сигаретного дыма. Он усмехается над сигаретой, свисающей с его губ, проводит рукой по своим темным волосам, а его пронзительные зеленые глаза смотрят на меня.

— Адриан Кросс, — мурлычет он, как кот в джунглях, который ищет отверстие или слабое место, чтобы воспользоваться им.

Спойлер: он не найдет ни одного.

Он встает, и мы коротко пожимаем друг другу руки.

— Выпьешь?

— Только если с тобой.

Он подмигивает.

— А Папа Римский — католик?

— Я не связываюсь с религией, Киллиан.

— Ах, да, что ж... к сожалению, я католик, так что тебе придется довериться моему папскому опыту. И на этой ноте...

Он поворачивается и направляется к барной стойке, где наливает нам обоим неприлично большие порции ирландского виски. Он поворачивается, ухмыляясь тому, как поднимается моя бровь при виде предложенного стакана в его руке.

— Хорошо в Дублине, — ухмыляется он.

— Действительно.

Я беру свой стакан, когда он поднимает свой.

— Sláinte, — бормочет он.

— Твое здоровье.

Мы оба делаем по глотку, пока он оседает в кресло за своим столом, ухмыляясь мне.

Ублюдок. Он точно знает, почему я здесь, и наслаждается этим. На самом деле, часть меня задается вопросом, не была ли единственная причина, по которой он обратился к Хиггинсу, — это желание разозлить меня и привести сюда, чтобы я немного поспорил с ним. Как будто ему нужно волнение, чтобы его социопатическое сердце билось.

Если так, то фокус в том, чтобы утолить его недуг как можно быстрее и свалить отсюда, чтобы я мог вернуться к своей жизни.

И решить, что мне делать с Селестой.

Киллиан делает еще один глоток и опускает бокал. Он достает свежую сигарету из серебряного портсигара, засовывает ее между губами и прикуривает с помощью позолоченной Zippo. Он медленно выдыхает, закладывает пальцы за голову и улыбается мне.

Его рубашка расстегнута на воротнике, демонстрируя татуировку на мускулистой груди, которая ползет почти до самой сильной челюсти и смертоносных скул. Его зеленые глаза опасно сверкают на меня.

— Итак, чем я обязан этому визиту, Адриан? Прошла целая вечность.

— Думаю, мы оба знаем, почему я здесь.

— О? — Он усмехается. — Просвети меня.

Черт побери.

Я не хочу сегодня играть в глупые игры с этим гребаным парнем.

— Где ты взял деньги?

Он улыбается.

— Для чего?

— Ты чертовски хорошо знаешь. Для сделки с Rutger Capital.

Он пожимает плечами, ухмыляясь мне.

— У тебя нет такого большого терпения, Киллиан. Так что давай просто прекратим танцевать долбаную чечетку, и ты просто скажешь мне, кто финансирует это.

Зажужжал интерком на столе Киллиана, и я нахмурился.

— Мистер Килдэр? — Мужской голос ворчит. — У вас назначено на одиннадцать часов.

Киллиан смотрит на меня и пожимает плечами, на его лице появляется раздражающе мерзкая улыбка.

— Что ж, Адриан, это было чертовски приятно, как всегда. Но, к сожалению, у меня назначена следующая встреча здесь.

— Они могут идти в жопу, — шиплю я.

Киллиан ухмыляется.

— Ааа, вот за это я бы заплатил, чтобы посмотреть.

Я хмурюсь.

— Прости?

Он стучит по интеркому на своем столе.

— Позовите ее.

Ее?

— Мы еще не закончили, Киллиан...

Дверь открывается позади меня, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, кто, блять, важнее этой встречи...

Селеста.

Мир замирает.

— Нет, Адриан, — мрачно усмехается Киллиан. — Я очень сомневаюсь, что мы тут хоть немного закончили.

Черт.

Не то чтобы я когда-либо думала, что сотрудничество с Киллианом Килдэром будет хорошей идеей. На самом деле, эта идея имела все шансы стать действительно ужасной.

Однако все пошло по наихудшему сценарию, когда я вошла и увидела, что Адриан смотрит на меня с чистой злобой.

Когда Адриан отказался мне помочь, я обратилась к Альфи. А когда Альфи отказал, мне пришлось еще глубже зарыться в сточные канавы и тени. Что, конечно, в этом городе приведет вас к Киллиану Килдэру.

Сделка проста... или настолько, насколько она может быть проста с таким дьяволом, как Киллиан. Он дает Адель, Далии и мне защиту, а я даю ему большую сумму денег.

Конечно, я знаю, что с таким человеком, как Киллиан, все никогда не будет так просто. Не с этими смертоносными зелеными глазами. Не с этой челюстью, вырезанной стальным лезвием, не с мощными, покрытыми венами руками, пропитанными кровью и убийствами.

Но вручить свою судьбу в эти пропитанные кровью руки все же лучше, чем стать жертвой тех, кто охотится за мной. По крайней мере, я надеюсь на это. Такова была моя авантюра, когда я обратилась к нему за сделкой пару дней назад.

Но сейчас? Сейчас, когда я вошла и встретилась взглядом с еще большим, темным и сильным дьяволом, вся храбрость, которую я накопила внутри, рухнула.

Глаза Адриана становятся цвета урагана, готового вот-вот обрушиться на берег. Он встает, разворачиваясь во весь свой рост и мощь, и опрокидывает стакан с виски на стол.

— Неужели? — тихо произносит он.

Я сглатываю страх, который подкатывает к моему горлу. Потому что я отказываюсь показать это ему в лицо, так же как отказываюсь отступать, или дрожать, или даже моргать. Вместо этого я пожимаю плечами.

— Что, Адриан?

Его глаза опасно сужаются.

— Ты теперь работаешь с ним? — Он тычет пальцем в сторону Киллиана.

Черт.

Он зол, как я и предполагала о том, если — или скорее когда — он узнает о моей договоренности с Киллианом. Но сейчас, стоя здесь под его злобным взглядом, я начинаю чувствовать, что мои деньги не просто пошли в карман Киллиана, а были использованы для того, чтобы выкинуть Адриана из какой-то сделки.

Что-то в темном блеске зеленых глаз Киллиана говорит мне, что я совершенно права.

Босс ирландской мафии усмехается, переводя взгляд с Адриана на меня.

— О, вот это еще лучше, — мрачно усмехается он, его голос полон веселья и злобы.

Мое сердце бешено колотится, когда Адриан впивается в меня взглядом.

— Что здесь происходит? — рычит он.

Я выпрямляюсь, игнорируя ядовитое влечение к нему, то, как меня мгновенно притягивает его линия челюсти, его сильные плечи, его смертельно притягательные глаза.

— Полагаю, сейчас у меня назначена встреча.

Я улыбаюсь так непринужденно, как только могу, отводя взгляд от Адриана и переходя к Киллиану.

— Если, конечно, я не ошибаюсь?

Ирландец лукаво усмехается.

— Нет. Ты как раз вовремя, милая.

Что-то ядерное пылает на лице Адриана.

— О, это восхитительно, — хихикает Киллиан, опасно улыбаясь, когда делает глоток своего напитка. Он ухмыляется, помахивая пальцем между мной и Адрианом. — Она твоя?

— Нет, — хрипит Адриан.

— Я не принадлежу никому, — пробурчала я.

Мы говорим одновременно, что как бы снимает тяжесть любого из этих заявлений. Это также заставляет улыбку Киллиана становиться все более опасной и задорной.

— Я должен предупредить вас, — усмехается он. — Мне придется брать почасовую оплату за консультации для пар.

— Я скажу тебе это раз и только раз, — густо рычит Адриан, надвигаясь на Киллиана. — Это не та игра, в которую ты хочешь играть со мной.

Я дрожу. Потому что внезапно я вспоминаю, как в последний раз слышала от него эти слова, когда он говорил их мне.

В темноте, когда его рука обхватила мое горло, и моя кожа дрожала. С моими сосками, твердыми и ноющими. С моими бедрами, наполненными влажным жаром, потому что, очевидно, я сломлена и невменяема.

— Я всего лишь немного поиграл в стикбол, Адриан, — произносит Киллиан своим густым ирландским акцентом.

Он затягивается сигаретой, его глаза пронзительно смотрят на Адриана, прежде чем он медленно выдыхает.

— Но вдруг у меня появилось ощущение, что мы только что вышли в высшую лигу.

— То, во что ты ввязался, — это гора дерьма, Киллиан.

Адриан вскидывает шею и плечи, расправляя костюм и застегивая пиджак на крепком торсе.

— Улицы между нашими семьями были чисты от крови в течение двадцати лет. Если ты не хочешь изменить это — а я могу обещать, что это начнется с твоей крови, — я бы посоветовал тебе уйти от всего этого...

Он злобно тычет в меня пальцем, не отрывая тяжелого взгляда от Киллиана.

— От всего этого, прямо сейчас, блять.

Комната трещит от темной энергии. Я дрожу, несмотря на себя, впиваясь ногтями в собственные ладони.

На мгновение мне кажется, что они собираются наброситься друг на друга, как два титана, как два греческих бога или демона, разбивая друг о друга валуны и горы, пока те не превратятся в дымящиеся руины.

Но вместо этого Киллиан просто откидывается в кресле, потягивая виски из своего стакана и медленно затягиваясь сигаретой, пока его взгляд перемещается между нами двумя.

— Адриан, Адриан, Адриан, — вздыхает он. — Я думал, что Кросс известны своими манерами. И вот ты здесь, приходишь в мой офис и лаешь на меня.

— Я не лаю, Киллиан. Я просто вежлив.

Адриан смотрит на него ровным взглядом.

— Поверь мне, ты не хочешь видеть, как я лаю.

Он наклоняется вперед, упираясь костяшками пальцев в край стола.

— И давай посмотрим правде в глаза: Я известен своими манерами примерно так же, как ты известен своими рациональными решениями и рассудительностью.

Нагловатая ухмылка исчезает с лица Киллиана. И вдруг весь масштаб его темноты и возможного психоза накатывает на его лицо, как грозовые тучи.

— Осторожнее, Кросс, — шипит он. — Ты блуждаешь в опасной близости от границ оскорблений.

— Можешь съесть собственное дерьмо, Киллиан.

Адриан поворачивается, и мне приходится впиться зубами в нижнюю губу, чтобы не задохнуться, когда он врезается в меня. Он останавливается рядом со мной, наклоняется, его плечо прижимается к моему, его губы едва касаются мочки моего уха.

Этого достаточно, чтобы сработать все сигналы тревоги в моем теле и превратить меня в столб жидкого пламени.

— Приятной встречи, — произносит он с приглушенной, холодной яростью, которая потрясает меня до глубины души и превращает в расплавленный огонь.

— Это будет репетицией для нашей, после.

— М-мы...

Я густо сглатываю, используя каждую унцию своей силы, чтобы не пошатнуться и не упасть на пол.

— У нас не будет встречи...

— О, поверь мне...

Его губы касаются моего уха, заставляя мои бедра крепко сжаться.

— Теперь точно будет.

— Выпьешь?

Я качаю головой.

— Нет, спасибо.

Киллиан пожимает плечами, встает из-за стола и идет к полке с алкогольными напитками в другой части комнаты. Он наливает виски в хрустальный стакан, поворачивается ко мне и поднимает бровь.

— Ты уверена?

— Абсолютно уверена.

— Даже после этого?

Я поджимаю губы, стараясь не дрожать.

— Я... я выпью немного, спасибо.

Медленная, торжествующая улыбка расплывается по безусловно красивому лицу Киллиана, даже если его темно-зеленые глаза, кажется, излучают чистую злобу и тьму.

Он передает мне стакан и садится напротив меня.

— Ну что ж...

Я прочистила горло.

— Да, итак, что касается деталей нашего...

— Мы пока не говорим о деталях, — рычит он. — На самом деле, мы вообще больше не говорим о нашей сделке, пока не обсудим то, что здесь только что произошло.

— Я не уверена, что есть что обсуждать.

Киллиан вздыхает, опускаясь обратно в кресло.

— Я родился, любимая. Но не вчера. Что между тобой и Кроссом?

Я пожимаю плечами.

— Ничего.

— Попробуй еще раз.

Мои губы сжались.

— Это личное дело. Это не касается нашей сделки.

— Аххх, да. Но дело в том, что ваше личное дело скоро станет моим профессиональным делом, мисс Марко, — тихо прошептал он. — И если это включает в себя то, что вы злите Адриана Кросса, то это то, что мы должны обсудить более подробно.

Я сглатываю панику и непринужденно пожимаю плечами.

— Мои дела с Адрианом не касаются нашей сделки, и он не играет никакой роли в услугах, за которые я буду платить тебе.

Киллиан усмехается, берет свой бокал и делает медленный, задумчивый глоток.

— Сделай нам обоим одолжение, Селеста.

Какое?

Улыбка исчезает с его лица, как выключенный свет.

— Ни на секунду не думай, что тебе стоит указывать мне, как вести бизнес.

Я дрожу от страха, подкатывающего к горлу. И вдруг его улыбка снова появляется на лице, мгновенно вспыхивая так, как это может сделать только настоящий психопат. Он вздыхает, покручивая виски в своем стакане.

— Я жду.

— Тогда ты будешь долго ждать. Потому что я не собираюсь обсуждать с тобой свою личную жизнь.

— Личная жизнь между тобой и Адрианом Кроссом.

Я смотрю на него.

— Вы хотите чрезмерную сумму денег, мистер Килдэр, в обмен на услуги нескольких ваших людей? Возможно, я не занимаюсь вашим бизнесом. Но я совершенно уверена, что тридцать миллионов фунтов — это чуть больше, чем обычная цена за услуги телохранителей.

Киллиан тихо хихикает.

— Зависит от того, как долго будут требоваться эти услуги.

Я хочу кричать, что за тридцать миллионов фунтов это будет так долго, как мне, черт возьми, нужно. Но я уверена, что это не пройдет, даже с Киллианом.

— Шесть месяцев.

Киллиан скептически поднимает бровь.

— И что же такого произойдет за шесть месяцев, что решит все ваши проблемы, мисс Марко?

Шесть месяцев — это столько времени, сколько мне нужно. Шесть месяцев — это время, которое потребуется команде финансовых консультантов, чтобы ликвидировать все состояние Эль-Сайедов и передать его мне. Это позволит мне использовать это состояние, чтобы найти тех, кто пытается меня убить.

И убить их.

По крайней мере, так сказал финансовый консультант, с которым я разговаривала конфиденциально и под строгим соглашением о неразглашении. Второй, с которым я разговаривала только что на тех же условиях, сказал то же самое. Как и Мишель, мой адвокат.

Шесть месяцев. Мне нужно продержаться шесть месяцев, тогда у меня будут деньги и влияние, чтобы остановить любого, кто придет за мной, Аделью и Далией.

— Это всего лишь шесть месяцев, — пожимаю плечами я, обращаясь к Киллиану.

— Подробности...

— Детали — это мое личное дело. Итак, вы хотите тридцать миллионов или нет, мистер Килдэр?

Он холодно смотрит на меня, барабаня кончиками пальцев по краю стола.

— Адриан Кросс мне не друг.

— Ну, значит, нас двое, — мрачно пробормотала я.

Он смеется низким, мрачным смехом.

— При этом, хотя мы с ним, возможно, и соперники, между нами существует некое перемирие. — Киллиан наклоняется вперед, сцепив пальцы. — И что-то мне подсказывает, что помощь тебе нарушит его.

Я ничего не говорю.

— Это нарушение может плохо сказаться на бизнесе, Селеста.

— Тридцать миллионов, кажется, обычно считаются хорошей вещью для бизнеса.

Он мрачно усмехается и снова качает головой.

— И все же, война между мной и семьей Кросс... — он пожимает плечами. — Возможно, она не стоит даже таких больших денег.

— Разве не говорят, что конфликт — это лестница к успеху?

Улыбка преследует черты его лица, изгибая уголки его губ.

— Ты ведь действительно не собираешься рассказать мне, что происходит между тобой и Кроссом?

— Нет. Так мы договорились или нет?

Киллиан встает, его зеленые глаза смотрят на меня, когда он протягивает руку через свой стол.

— Я попрошу своих людей сказать тебе, куда отправить деньги.

Оставшаяся часть встречи с Киллианом занимает не более пяти минут, учитывая, что все, что она подразумевает, это согласование нескольких деталей моей защиты.

Но даже когда мы обсуждаем условия моей собственной безопасности, мой разум присутствует лишь наполовину.

Другая половина прочно зациклилась на нем.

Адриан.

Когда я выхожу со встречи, я полностью ожидаю, что Адриан будет ждать меня в коридоре, с ножами наготове и оскаленными зубами. Может, это и владения Киллиана, и это его территория, но совершенно очевидно, что Адриану абсолютно наплевать на то, чьи это владения.

Но его там нет. Ножи не ждут меня. Это оставляет меня в запутанном водовороте разочарования, смешанного с облегчением.

Ожидала ли я обнаружить его здесь? Или все-таки надеялась? От этой мысли у меня заныло в животе, и я глубоко нахмурила брови.

Зачем мне надеяться, что он будет здесь? Или где-нибудь еще? Я вообще не должна желать присутствия Адриана после его холодности и темноты.

После того, что он сделал со мной.

С нами.

За пределами The Weeping Banshee я все еще представляю собой бурлящую смесь эмоций. И я все еще оглядываюсь по сторонам, ожидая или — Боже, помоги мне, черт возьми, — надеясь, что он здесь, готовый наброситься.

Но его нет.

И я ненавижу чувство пустоты, которое заставляет меня чувствовать себя одинокой.

Уже знакомый швейцар отеля Dorchester приветствует меня, открывая передо мной входные двери. Пройдя через вестибюль, я вхожу в позолоченный частный лифт и нажимаю кнопку моего номера. Двери начинают закрываться, и я чувствую, как мои плечи разжимаются, а воздух медленно выходит через губы.

Пока между дверями не просовывается рука, останавливая их прежде, чем они успевают полностью закрыться.

Сильные татуированные пальцы угрожающе скручиваются вокруг дверей, открывая их обратно. Мое лицо бледнеет. Мое сердце колотится. И вдруг передо мной стоит Адриан.

Я дрожу, когда он заходит внутрь, холодно смотрит на меня и ничего не говорит, пока двери медленно закрываются за ним.

Я сглатываю.

— Нет, Адриан.

Затем дверь с щелчком закрывается, и лифт начинает подниматься.

Он по-прежнему ничего не говорит. Он лишь смотрит на меня с этой смертельно холодной ненавистью в глазах, пока тишина, задушившая нас, не угрожает поглотить меня целиком.

И вот, когда мне кажется, что я не выдержу и миллисекунды, и я уверена, что закричу или взорвусь от напряжения в крошечном лифте, Адриан протягивает руку, и его указательный палец нажимает на кнопку «стоп».

Мое сердце замирает, когда лифт останавливается. Я поворачиваюсь к нему, тяжело сглатывая.

— Адриан...

— Какого хрена, Селеста, — рычит он. — Я имею в виду, что за хрень?

— Это из-за того, что ты не помог мне, — рычу я в ответ. — Я знаю, что ты сделал все, чтобы Альфи тоже не помог. Так что...

— Так почему ты здесь?! — рычит он, впиваясь в меня, выбивая дыхание из моих легких, когда его сильные пальцы обхватывают мое горло. Взрывная реакция останавливает меня, и я задыхаюсь, когда он прижимает меня спиной к золотой зеркальной стене лифта.

Адриан нависает надо мной, крепко прижимая меня к себе и утопая в своем гневе.

Но через все это я нахожу свой голос.

— Пошел ты.

Я толкаю его, но он хватает мои запястья и захлопывает их, прижимая меня к стене. Шипя, я поднимаю колено. Но он поворачивается в сторону и упирается в меня бедром, прижимая мое бедро к стене.

— Не надо, — хрипит он.

— Что не надо? — огрызаюсь я. — Не прерывать род Кроссов прямо здесь и сейчас ударом колена по яйцам?

Он мрачно улыбается.

— Ты не работаешь с Киллианом Килдэром.

— Ты прав, я не работаю. Я просто обеспечиваю себе защиту с помощью него.

— Ты и этого не сделаешь, Селеста, — рычит он.

Мои глаза сужаются.

— Ты не имеешь права голоса. Вообще-то, ты не имеешь права голоса ни в одной части моей...

— Киллиан Килдэр — садист-социопат.

— Тогда я удивлена, что вы не тусуетесь вместе.

Его губы ядовито кривятся.

— Ты меня не слушаешь.

— Ты абсолютно прав, придурок. Я не слушаю тебя!

— Селеста, ты не...

— Мне нужна помощь, Адриан! — кричу я.

Звук эхом отдается в золотой металлической камере лифта. Я трясусь, мои плечи вздымаются, когда я смотрю на него.

— И ты не дал мне ее, поэтому я нашла ее в другом месте. Именно так, как вы сказали, ваше высочество, — усмехаюсь я.

Лицо Адриана темнеет.

— Я не помогаю лгуньям.

— Я не лгунья. Пошел ты.

— О? Почему бы нам не начать с того, что Амир и Нэссер ни хрена не мертвы.

Я уставилась на него.

— Ты сумасшедший.

— Нет, я дотошный. И в отличие от мальчика, которого ты обвела вокруг пальца четыре года назад, я больше не принимаю за чистую монету чушь, которая льется из твоих уст.

Я поморщилась от его слов.

— Так что, да, я проверил это, Селеста. И, блять, сюрприз, они оба все еще живы.

— Это неправда.

Его глаза злобно сверкают, когда он наклоняется ближе, высасывая воздух из моих легких.

— Позволь мне донести это до твоей головы. Я не верю ни одному твоему слову, Селеста.

— И позволь мне донести это до твоей эгоистичной головы, Адриан, — прошипела я. — Я ненавижу тебя.

Его губы кривятся в усмешке.

— Раньше ты пела совсем другую мелодию.

— Мне было восемнадцать гребаных лет! — огрызаюсь я. — И раньше я думала, что я единственная!

Его лицо ожесточается.

— Прости?

Я качаю головой, отводя глаза.

— Забудь об этом.

— Нет. Какого хрена ты говоришь...

— Я не говорю ни о чем, что имеет значение, потому что это мертво, похоронено, сожжено и осталось в прошлом. Как и все, что касается нас, Адриан.

— Все? — Он рычит.

Я задыхаюсь, когда он внезапно приближается — так близко, что его тело прижимает мое к стене позади меня. Так близко, что жар его кожи отражается от меня, и так близко, что темная аура вокруг него угрожает поглотить меня целиком.

— Прости? — заикаюсь я.

— Ты так и не ответила на мой вопрос.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Если мы говорим о вещах, которые давно похоронены, или о вещах, которые все еще находятся перед нами, — вздохнул он. — Я хочу получить ответ.

— На что?

Его глаза становятся цвета разъяренного океана.

— Я хочу знать, провела ли ты последние четыре года в полном разочаровании и неудовлетворенности в сексуальном плане. Было ли для тебя хоть небольшим утешением притворяться, что жалкие попытки Амира доставить тебе удовольствие связаны с тем, что я трахал тебя так, как действительно хотела та грязная гребаная девчонка внутри тебя.

Шар запретной тьмы накапливается и пульсирует в моей сердцевине, когда мой рот раскрывается.

— Ты... ты не можешь говорить со мной так...

— Вообще-то, могу. И дело в том, Селеста...

Он наклоняется ближе, завораживая меня своими яростными, порочными глазами и темным, знойным тоном своего голоса.

— Дело в том, что я точно знаю, что тебе чертовски нравится, когда я говорю с тобой вот так.

Я оцепенела, по коже проходит жар, а мое ядро превращается в жидкий огонь.

— Я не...

— Как и подобает грязной девчонке.

Я сглатываю, дрожа, когда он придвигается ближе.

— Как шлюшке.

Мои глаза вспыхивают.

— Пошел ты.

— Как моей личной маленькой игрушке для траха.

Черт побери, почему этот мудак заводит меня, разговаривая со мной, как с гребаной шлюхой?

Я знаю почему.

Потому что эта игра подстроена. И он знает меня. Так же, как он точно знает, что, разговаривая со мной подобным образом, сделает меня нуждающейся.

Чертов ублюдок.

— Я больше не та девушка, — огрызаюсь я.

— Ни хрена подобного. Некоторые вещи никогда не меняются, Селеста.

Я смотрю на него.

— Все изменилось, когда дело касается тебя и...

— Скажи мне, маленькая лгунья, — рычит он. — Твои соски все еще становятся темно-розового оттенка, когда тебя нужно трахнуть? Это изменилось?

Мое лицо превращается в чистый огонь.

— Ты...!

— Думаю, они все еще меняются, — ухмыляется он. — И ты все еще сжимаешь свои бедра, как отчаянная маленькая шлюшка, когда тебе особенно хочется, чтобы я нагнул тебя над чем-нибудь ближайшим и трахал тебя до потери сознания, пока ты не выкрикнешь мое имя?

У меня отпадает челюсть, и клубок тепла в моей сердцевине начинает таять и растекаться по организму, как мед. Адриан смотрит вниз, и я вздрагиваю.

Мои бедра сжаты.

Крепко.

Черт.

Адриан жестоко ухмыляется, и его пальцы еще сильнее сжимаются на моей шее, посылая это ужасное захватывающее ощущение через меня и заставляя каждый нерв в моем теле завыть от возбуждения и желания.

Он наклоняется ближе, и я прикусываю губу, когда его теплое дыхание касается мочки моего уха.

— Ты все еще становишься для меня мокрой, грязной девочкой, когда я прикасаюсь к тебе?

Мои глаза смотрят на него, в них вспыхивает ярость.

— Черт. Ты..

Его рука отпускает мое запястье и внезапно оказывается между моих бедер. Мои глаза выпучиваются, когда он заводит ее прямо под мою юбку. И одним движением, прежде чем я успеваю понять, что он делает, или закричать, или остановить его, или ударить его, или еще что-нибудь, Адриан оттягивает мои мокрые трусики в сторону и погружает два пальца глубоко в мою блестящую, капающую мокрую киску.

— Адриан...

Он загибает их, и вместо того, чтобы проклинать его имя или кричать на него...

Я стону.

Я, черт возьми, стону. И единственное, что делает это еще хуже, это низкая, самодовольная усмешка около моего уха.

— Многое изменилось, Селеста. Но некоторые вещи никогда не меняются.

— Черт... ты...

Я с трудом произношу слова, когда он начинает вводить и выводить из меня свои пальцы. Его ладонь прижимается к моему клитору, заставляя мои бедра дрожать, а мой рот открываться и закрываться.

— Абсолютно такая же, — глубоко рычит он. — Все еще такая грязная, жадная маленькая шлюшка для меня.

Я хнычу, закусывая губу, когда мои предательские бедра начинают качаться на нем.

— Ты чертов ублюдок.

— А ты лживая маленькая шлюшка.

Ярость вспыхивает в моих глазах, прежде чем его дыхание снова дразняще проносится над моим ухом.

— Но ты моя, Селеста. Всегда была, всегда будешь...

Я отталкиваю его, но он сильнее. Адриан прижимает меня к стене, и вдруг смесь ноющей потребности и темного желания взрывается в моей душе, когда его пальцы сжимаются на моей шее. Те, что у меня между ног, изгибаются сильнее и быстрее, непрерывно поглаживая мою точку G, а мир расплывается по краям.

Мой рот открыт, тело сотрясается, а глаза закатываются назад.

— Тебе нравится, когда я обращаюсь с тобой как со своей маленькой шлюшкой, — мурлычет он мне на ухо.

— Я ненавижу тебя.

Он начинает трахать меня пальцами сильнее и быстрее. И все начинает рушиться.

— Отвали... от меня... Адриан...

— Чем быстрее твоя грязная киска кончит на мои пальцы, Селеста, тем быстрее я это сделаю.

Я подавила стон, извиваясь от удовольствия под его прикосновениями.

— Что... почему...

— Я доказываю свою точку зрения, — рычит он. — А теперь прекрати болтать, раздвинь ноги и, блять, кончи для меня, как хорошая девочка.

— Я... ненавижу...

— Ложь, — прошептал он мне на ухо. — Теперь заткнись и кончи для меня. Сейчас же.

Его зубы резко впиваются в мочку моего уха, в то время как его пальцы идеально гладят мою точку G. Его ладонь надавливает на мой клитор, и внезапно я кончаю для него.

Я прикусываю губу так сильно, что чувствую вкус крови, когда испытываю оргазм вокруг его руки. Я чувствую, как моя киска сжимает и разжимает его пальцы, как я бьюсь в спазмах и содрогаюсь, как мои легкие кричат, требуя воздуха.

А потом, когда я уже кончаю, он отпускает меня.

Его рука падает с моей шеи.

Его пальцы снова входят и выходят из меня, прежде чем выскользнуть из меня.

Я смотрю, в ужасе, настолько возбужденная, насколько не возбуждалась уже много лет, как он подносит свои блестящие, липкие пальцы ко рту и обхватывает их губами.

Его глаза злобно смотрят на меня, пока он медленно облизывает их. Затем, прежде чем я успеваю остановить его, его рука снова проникает под юбку и внутрь моих трусиков, чтобы снова погрузиться глубоко в мою трепещущую киску.

— Адриан...

— Ты можешь ненавидеть меня, Селеста, — рычит он. — Но твоя киска на голову выше тебя.

— Ты мудак...

Я стону, когда он снова гладит мою точку G, и мне не нравится, что я хнычу в знак протеста, когда он убирает пальцы. Он снова поднимает их, мокрые и блестящие, но на этот раз они не попадают в его рот.

На этот раз они зависли перед моими губами.

— Открой.

Мое лицо пылает, и я пристально смотрю на него.

— Адриан...

— Открой свой красивый ротик и слижи свои соки с моих пальцев, пока ты говоришь мне, что все еще ненавидишь меня, Селеста.

Он наклоняется ближе, его греховные губы прямо напротив моего уха.

— Я хочу, чтобы ты почувствовала вкус своей лжи.

Я начинаю качать головой.

— Открой. Свой. Блять. Рот.

И я открываю.

Не то чтобы я боялась. Не то чтобы я думала, что он сделает мне больно или что-то в этом роде, если я не сделаю этого.

Просто я внезапно оказываюсь бессильной, как и всегда с ним. Это моя неспособность остановить темную, развратную похоть, которая поднимается во мне, когда он рядом. Сказать нет своим извращенным желаниям и извращенным потребностям...

И вот я приоткрываю губы и хнычу. Его палец проскальзывает внутрь.

— Соси.

Я делаю это, дрожа и пульсируя от ужасного жара и желания, когда мой язык обхватывает его палец, пробуя на вкус мою собственную сладость.

Медленно он вынимает их из моего рта. Он ухмыляется, отступая назад, и я даже не замечаю, что он снова нажал кнопку моего этажа, пока лифт снова не начинает подниматься.

Я стою там на шатких, дрожащих ногах, мой рот все еще открыт, я шокирована и потрясена собой.

Но в то же время я плаваю в дымке желания.

Адриан поправляет галстук, и я вдруг понимаю, что прислонилась к стене, юбка спереди задрана, трусики намокли, а волосы растрепаны.

Я краснею, быстро все поправляю, пока лифт плавно останавливается. Двери открываются, и Адриан поворачивается ко мне.

— Я полагаю, ты выходишь именно здесь?

Я задыхаюсь и дрожу, когда дверь закрывается между нами. И вдруг я остаюсь одна в коридоре.

Я открываю рот, но воздух не попадает в легкие, и кажется, что я нахожусь в свободном падении. Моя кожа покрывается мурашками, когда я медленно отступаю от дверей лифта, как будто они могут внезапно открыться.

Как будто он может внезапно выскочить и снова коснуться меня.

Не то чтобы я боялась этого. Просто я готовлюсь. Потому что глубокая, темная, отчаянная часть меня хочет, чтобы был второй раунд.

Когда я ударяюсь спиной о стену напротив дверей лифта, это прикосновение похоже на сигнал к пробуждению. Я моргаю, дрожа, наконец, способная вдыхать кислород.

Я прижимаюсь к стене, и мои руки скользят по животу, как будто сжимают темный шар извращенной энергии, клубящейся в моем теле.

Что это было, черт возьми?

По мне пробегает дрожь. Похотливая. Призрачная. На какое-то темное, мерцающее мгновение я воспроизвожу в памяти движение, когда Адриан непринужденно и дерзко просовывает руку под мою юбку. Прикасается ко мне, вводит в меня свои пальцы.

Заставляя меня кончать так чертовски сильно.

Это было...?

Да.

Да, это было по обоюдному согласию. Нет, он не спрашивал разрешения. Но мы оба знаем, что ему и не нужно было этого делать.

Я снова сглатываю, тепло распространяется по моей коже, как лесной пожар, пока я пытаюсь осмыслить то, что только что произошло. Я смотрю на себя сверху вниз, мое лицо пылает все сильнее, когда я вижу, в какое растрепанное состояние он меня привел. Я поправляю одежду, поправляю пуговицу, которая каким-то образом расстегнулись, откидываю дикие пряди волос с лица.

Я поправляю юбку и тянусь под нее. Мое лицо пылает еще больше, когда я поправляю трусики.

Да, мне нужно переодеться.

И принять душ.

И, возможно, позвонить психотерапевту.

Я делаю — или, по крайней мере, пытаюсь сделать — глубокий, успокаивающий вдох. Поворачиваюсь к двери в свой номер, но останавливаюсь у позолоченного зеркала, висящего на стене прямо перед ней. Я делаю паузу, чтобы еще раз поправить прическу и одежду, при этом тщательно избегая встречать свой взгляд в отражении.

Но потом, конечно, я ломаюсь. И когда я все-таки ловлю свое отражение и наконец заглядываю в собственную душу, то, что я там вижу, пугает меня.

Это не страх. Не гнев из-за того, что только что произошло.

Это желание, и только желание.

И именно тот факт, что я хочу больше этого и больше его, пугает меня сильнее всего.

Дрожа, я поворачиваюсь и использую ключ-карту, чтобы открыть дверь. Я вхожу внутрь и заставляю себя улыбнуться, когда вижу Адель, сидящую на диване в другой части гостиной с Далией на коленях.

— Эй!

Что-то не так. Адель бледная и неулыбчивая. И обычно очень оживленный трехлетний ребенок на ее коленях жутко неподвижен, тих и так же бледен.

Я вскидываю брови.

— Все ли в порядке...

Я задыхаюсь, когда краем глаза замечаю мужчину. Страх впивается когтями в мое сердце, и, задыхаясь, я кружусь, отпрыгивая в сторону, когда мужчина выходит из моего периферийного зрения.

В моей голове раздаются тревожные звонки, и я мчусь на кухню. Там есть ножи и тяжелые сковородки... то, чем я могу защитить нас.

— Селеста, СТОП.

Мужской голос гремит у меня за спиной.

— Я из МИ-6, мисс Марко!

Я замираю от глубокого, властного голоса, не говоря уже об очень официальном тоне.

— Вам стоит дважды подумать, прежде чем доставать тупые или острые предметы. Я здесь только для того, чтобы поговорить.

По моему позвоночнику пробегает холодок. Я поворачиваюсь и смотрю на испуганных Адель и Далию, а затем перевожу взгляд на мужчину, стоящего между нами.

Он крупный и крепкий, вероятно, ему около сорока лет, с редеющими, седеющими волосами, чисто выбритой челюстью и всеми признаками человека, занимающего правительственную должность, например, агента МИ-6, британской версии ЦРУ.

— Итак, мисс...

— У вас есть пропуск?

Мужчина ухмыляется, изогнув бровь.

— А вы как думаете?

— Я думаю, что это не фильм о Джеймсе Бонде, и я думаю, что если вы работаете на правительство, то у вас есть удостоверение личности, и я думаю, что хотела бы его увидеть.

Я сглатываю, принимая более высокую позу.

— Я также хотела бы знать, как вы попали в мой гостиничный номер без моего разрешения.

Мужчина тонко улыбается.

— Меня пригласили войти.

Адель заговорила.

— Это не...

Я оглядываюсь и вижу, что она сидит с белым лицом, ее рот захлопнулся после этих двух слов. Затем она качает головой из стороны в сторону.

Я поворачиваюсь и смотрю на мужчину, стоящего напротив меня.

— Я полагаю, что у нас разные определения слова пригласили. И прошу предъявить документы, иначе вы узнаете, сколько тупых и острых предметов у меня на кухне.

Мужчина улыбается и вздыхает, заглядывая в пиджак.

— Полегче, — рычит он.

Он достает черный кожаный бумажник очень официального вида и раскрывает его, показывая еще более официальное белое удостоверение с золотой тисненой эмблемой и надписью Агент Престон Колдуэлл.

Черт. Каким-то хреновым образом я почти надеялась, что он окажется обманщиком, даже если это означает, что он убийца. Потому что обман — это то, от чего я могу убежать, или даже, возможно, устоять на ногах.

Ни то, ни другое я не могу сделать с настоящим правительственным агентом.

Я не знаю, зачем он здесь. Но это не может быть хорошо, и я предполагаю, что это как-то связано, скажем, с некоторыми из текущих аспектов моей жизни.

— Довольны?

В его глазах блестит самодовольство. Я сглатываю, поджав губы.

— Прекрасно.

— Замечательно. Теперь, мисс Марко...

Его губы кривятся.

— Или миссис Эль-Сайед?

Я вздрагиваю, когда его бровь поднимается выше.

— Или, простите, миссис Кросс?

Когда мое лицо бледнеет, он улыбается еще шире.

— Вы можете понять мое замешательство, Селеста.

— Чего вы хотите? — пробормотала я.

— Минуту вашего времени, не более того.

Я бросаю взгляд на Адель и Далию.

— Я здесь не ради них, — тихо пробормотал агент Колдуэлл.

— Тогда отпустите их.

— Я их не держу.

Я смотрю на Адель, которая быстро встает с Далией на руках.

— Chambre? — Спальня?

— Да. Спальня, — хрипло шепчу я ей, прежде чем сказать: запрись. Она кивает в ответ, нервно смотрит на агента Колдуэлла, затем на меня, прежде чем ее руки крепко обхватывают дочь, и она спешит по коридору.

Когда мы остаемся одни, я снова сглатываю, пытаясь окинуть взглядом моего незваного гостя.

— Что вам нужно, мистер Колдуэлл?

— Агент. — Он пожимает плечами. — Семантика, я знаю. Но доктора не проходят медицинскую школу, чтобы их называли мистер или миссис, а агенты не проходят годы военной и боевой подготовки, чтобы их называли так же.

Я закатываю глаза.

— Отлично, агент Колдуэлл. Какого хрена вы в моем номере?

Он начинает хихикать.

— Что-то позабавило вас?

— Действительно, — вздыхает он, оглядывая комнату, прежде чем снова сосредоточиться на мне.

— Что меня забавляет, Селеста, так это то, в каком ужасном состоянии должна быть ваша жизнь, что мое присутствие здесь не сужает круг проблем настолько, чтобы вы догадались, в чем причина.

Я напряглась, дрожа.

— Ну, почему бы вам не помочь мне сузить круг вопросов?

— Хотя мне любопытно, в какое еще дерьмо вы можете быть втянуты, — ворчит он. — Я здесь из-за Адриана Кросса.

Я застываю на секунду, прежде чем небрежно поднять плечо.

— Простите, какого Адриана?

Агент Колдуэлл начинает смеяться.

— Селеста, я не бульварная газета, и я не какой-то старый друг, узнавший вас на улице.

Я застываю, когда он делает шаг ко мне, его глаза сужаются.

— Я — МИ-блять-шесть, из правительства ее величества. Так что, чем скорее вы прекратите играть со мной в долбаные игры о вашей причастности к Адриану Кроссу, тем скорее мы сможем перейти к хорошей части.

— И что, позвольте спросить, это за хорошая часть?

— Та часть, где я съебусь отсюда и позволю тебе жить дальше, Селеста. Или, возможно, та часть, где я смогу помочь тебе с... скажем так, проблемами, которые, похоже, преследуют тебя в эти дни.

— Какими проблемами?

Он закатывает глаза.

— Ты можешь продолжать играть так, если хочешь. Точно так же, как ты можешь продолжать шататься по городу, прося защиты у каждого подражателя гангстера, живущего здесь.

Мое сердце сжалось.

— Но мы оба знаем, что то, что тебя ждет, неизбежно. Я знаю, что ты думаешь, будто у тебя есть взлетная полоса, Селеста. Но я также знаю, что она иссякает быстрее, чем ты этого хочешь.

Мои губы сжались, глаза сузились.

— Что я могу предложить тебе, Селеста, так это больше.

— Больше чего?

— Взлетной полосы. — Он пожимает плечами. — Или, возможно, веревки, на которой можно повеситься. Но в любом случае, то, что я предлагаю, это защита, по крайней мере, в ближайшей перспективе.

Мой пульс бьется, пока я сглатываю.

— Почему МИ-6 хочет защитить меня?

— Не думаю, что МИ-6 есть до тебя дело, если честно, — пожимает он плечами. — Но нам есть очень большое дело до Адриана Кросса. И твоя связь с ним и твоя история с ним, по крайней мере, может быть... полезной для нас.

Какого черта МИ-6 хочет от Адриана?

— Мы оба знаем, кто он такой, Селеста. Но все гораздо глубже, чем ты думаешь. Он запустил свои руки в слишком много пирогов, в которые не должен был, особенно когда дело касается стран и организаций, с которыми он не должен иметь дела. И это уже не то, что мы можем игнорировать.

Я прочищаю горло, заставляя себя стоять во весь рост, пока он злобно смотрит на меня.

— Я не могу тебе помочь.

Бровь агента Колдуэлла изогнулась.

— Прошу прощения?

— Похоже, ты предлагаешь мне сделку. Я вежливо отказываюсь.

Его глаза превратились в бусинки.

— Ты наверняка хочешь еще раз подумать...

— Я не знаю ни о какой опасности, окружающей меня, или кого-либо из моих знакомых. Я не встречаюсь ни с какими бандитами. И что бы ты ни предлагал, я не хочу в этом участвовать. Так же, как я не хочу участвовать в жизни Адриана Кросса. Так что, нет, агент Колдуэлл, я не думаю, что есть что-то, о чем мне нужно подумать.

В комнате становится тихо. Он холодно улыбается.

— Я бы посоветовал тебе выбирать свои дальнейшие слова очень тщательно, Селеста.

Я холодно усмехаюсь.

— Поздравляю. Ты знаешь о моей истории с Адрианом Кроссом в подростковом возрасте. Я была идиоткой и вляпалась во что-то, как это делают подростки-идиоты. Вот и все.

— Ты вышла за него замуж.

Я дрожу.

— Агент Колдуэлл, это было очень давно. Итак, мы закончили?

Он вздыхает, оглядываясь по сторонам.

— Не совсем. Есть еще одна вещь, о которой нам нужно с вами обсудить. Просто...

Его взгляд скользит по коридору в сторону спален.

— Не впутывай их в это дело, — угрожающе шиплю я.

Он оборачивается, дружелюбно улыбаясь.

— Я не это имел в виду, Селеста. Я хотел сказать, что мы можем поговорить где-нибудь в более уединенном месте? Это... деликатно.

Он смотрит мимо меня.

— Может, там?

Он кивает подбородком в сторону стеклянной раздвижной двери, ведущей в открытый внутренний дворик рядом с номером.

Я пожимаю плечами.

— Отлично. Но ответ все равно будет нет, о чем бы ты ни спрашивал.

Он улыбается.

— Пожалуйста. Я думаю, мы начали не с той ноги. Просто выслушай меня, хорошо?

— Хорошо.

Я переступаю порог и выхожу на веранду балкона. Агент Колдуэлл следует за мной, захлопывая за собой стеклянную дверь. Когда он поворачивается ко мне, я пожимаю плечами.

— Ну, что такое...

Адреналин подскакивает, и я задыхаюсь, когда он бросается на меня через наносекунду. Я вздрагиваю, когда он преодолевает несколько футов между нами, и пытаюсь закричать, но мой крик заглушается, так как его рука крепко обхватывает мое горло.

Это происходит со мной уже второй раз за сегодня. Но на этот раз это приносит страх и ярость.

Я брыкаюсь и бьюсь. Но мужчина намного больше меня. Он ударяет меня спиной о перила балкона и продолжает толкать меня назад. Ужас врывается в мое горло, когда он буквально поднимает меня вверх и переваливает через край, пока я не оказываюсь в воздухе, едва держась одной ногой за перила, а другой — в хватке его рук.

Мир расплывается, и у меня сводит живот, когда мои глаза опускаются с головокружительных восемнадцати этажей на улицу внизу.

— Позволь мне быть гораздо более ясным, чем я был до сих пор, Селеста, — рычит агент Колдуэлл с мертвой холодностью в голосе.

— Ты такая же грязная, как и Кросс. И не думай ни секунды, что я не знаю все о твоей истории с ним, с Эль-Сайедами, все это. Так что позволь мне быть предельно ясным. Ты будешь моим кротом в его делах.

Я начала качать головой, но задохнулась, когда его пальцы сжались.

— Это не переговоры, и это был не вопрос. Ты снова станешь с ним близка. Ты достанешь мне все, что я хочу на него. Взамен я позабочусь о том, чтобы те же ублюдки, которые убили Амира и его отца, не разрезали тебя на мелкие кусочки на глазах у той маленькой девочки, прежде чем сделать с ней то же самое.

Я издаю изнуряющий, воющий крик, но он глухо отдается в его руке. Я бьюсь, но бесполезно, и он знает это по улыбке на его лице. Он протягивает руку еще раз, и я снова задыхаюсь, когда он продолжает подвешивать меня в пустом воздухе.

— Я ясно выражаюсь?

Все, что я могу сделать, это кивнуть. В буквальном смысле.

Агент Колдуэлл выдерживает мой испуганный взгляд своим холодным, прежде чем резко кивнуть. Рывком меня отбрасывает на правую сторону балкона, где я падаю на руки и колени на кафельную плитку.

Я хватаю ртом воздух и трясусь от адреналина и страха. Мои глаза слезятся, и я дрожу, когда поворачиваюсь, чтобы увидеть его ноги на земле рядом со мной.

— Я буду на связи. Ты в большем беспорядке, чем думаешь, и я — единственный выход для тебя, Адель и Далии. Я буду считать твое молчание согласием.

Я смотрю, как его ноги отступают к стеклянной двери, но потом он останавливается.

— Дай мне то, что я хочу, Селеста. И ты, возможно, выберешься из этого живой.

Полночь. Под мраком тусклой лондонской луны я все глубже погружаюсь в тень.

Он должен выйти с минуты на минуту.

Никто не знает, что я здесь. Даже Кейд. Если бы он знал, то наверняка сказал бы мне, что это дерьмовая идея. Но, честно говоря, ему не нужно было бы говорить мне.

Я и так знаю, что это плохая идея.

Одно только присутствие здесь может перечеркнуть годы непростого перемирия. Но я сейчас не в состоянии рассуждать здраво.

Потому что это то, что Селеста делает со мной.

Это то, что она сделала со мной четыре года назад, и то, что она делает до сих пор.

Она выводит меня из равновесия и встряхивает землю под моими ногами. Она держит меня в клетке и пробуждает во мне зверя.

Она превращает меня в гребаное животное. Животное, которое сегодня на охоте.

Это цепочка, которую я должен был пройти до конца. Я все еще не совсем понял, что, черт возьми, делает Селеста, или что она делает со своей ложью и брехней. Но одно я знаю точно.

Она не — повторюсь — собирается тесно сотрудничать с Киллианом Килдэром.

Или с кем-то еще, если уж на то пошло.

Это само по себе вызывает путаницу эмоций. Я говорю себе, что разрушу эту сделку, так же как я буду разрушать любую сделку, которую она заключит с любым другим мужчиной в городе, как возможность облапошить ее. Как возможность использовать свой вес и посмотреть, как она потерпит неудачу, какими бы ни были ее планы.

Но даже я знаю, что это ложь. Прикрытие. Пелена, которую я пытался натянуть даже на свои глаза, чтобы скрыть правду.

Простой факт: она была моей. И даже спустя четыре года, куда бы ни занесла ее жизнь, я не считаю, что потерял ее.

Я просто потерял свою хватку.

И это та часть, которую я пытаюсь скрыть даже от самого себя: тот факт, что Селеста всегда была и будет моей.

Прошло чуть меньше недели после нашей... встречи.

С тех пор, как я потерял контроль.

С тех пор, как я снова коснулся и попробовал ее на вкус, почувствовал ее непокорность и в то же время ее необузданную потребность. С тех пор, держась от нее подальше, я испытывал свой самоконтроль в такой степени, в какой не уверен, что когда-либо испытывал.

Я дважды срывался, выходя из состояния некой фуги и обнаруживая себя перед дверями отеля Dorchester. Или стоя на другой стороне улицы в Гайд-парке, в тени, глядя на свет в окнах ее номера.

Но это все, до чего я дошел. Потому что я не могу туда вернуться. Я не хочу туда возвращаться. Потому что как бы я ни хотел напомнить ей, кому она принадлежит, или как бы я ни хотел оставить на ней свой след для всех, кто осмелится взглянуть на нее, чтобы увидеть?

Я должен напомнить себе, что ураган Селеста однажды почти уничтожила мой мир.

Я не хочу, не могу снова втянуться в это дерьмо.

На другой стороне улицы открывается дверь автобазы. Я смотрю, как мужчина с темными волосами, зелеными глазами, смертельно острыми скулами и сигаретой между скульптурными губами выходит в темноту.

Абсолютно вовремя.

Почему я знаю, что именно сегодня ночью, в любой точке этого гребаного города, я найду Киллиана именно здесь?

Потому что он может быть хаотичным психопатом, но Киллиан также человек привычки. И так же, как я знаю, что он играет в покер здесь, в задней комнате автобазы Eastham Trucking, я также знаю, что после того, как ему выпала хорошая игра, он позволяет себе передышку.

Когда он в выигрыше, он не дает своим противникам даже малейшего шанса забрать свои деньги. Он встает, делает перерыв и заставляет их ждать. Что заставляет их еще больше волноваться и еще больше отталкивает их от следующей раздачи, где он снова их обыграет.

На этот раз он будет тем, кто вернется за стол, выбитый из колеи.

Или в мешке для трупов, если он, блять, не послушает то, что я ему сейчас скажу.

Киллиан поднимает глаза на звук моих шагов. Его глаза на мгновение темнеют, прежде чем он понимает, кто это. Медленно, я наблюдаю, как его точеные скулы поднимаются, а на лице расплывается темная, маниакальная улыбка. Он очень медленно затягивается сигаретой между губами.

— Если ты хочешь участвовать, Кросс, то десять тысяч за то, чтобы сесть за стол. Еще пять, чтобы...

— Я скажу это только один раз, Киллиан, — тихо прорычал я, подходя к нему ближе.

Он вздыхает, закатывая глаза.

— Адриан, Адриан, Адриан. Мы действительно собираемся говорить о делах прямо сейчас?

— Нет, не собираемся. Это не бизнес, и здесь не будет никакого торга или договоренности. Я говорю тебе, а ты слушаешь. Понятно?

Он молча делает еще одну затяжку. Киллиан — не тот человек, который привык или любит, когда ему говорят, что делать.

Селеста права: возможно, мы с ним похожи больше, чем я хочу признать.

— Ты вмешиваешься в мою личную жизнь, Адриан.

— Ни у кого из нас нет личной жизни, Киллиан.

Он смотрит на меня.

— Ну, Адриан, прямо сейчас я выпил около семи рюмок, и мне хорошо за покерным столом. Если хочешь поговорить, выкладывай деньги и присаживайся, а я заберу и твои деньги тоже. Если ты здесь не за этим, то я ухожу.

Он поворачивается к двери. Но моя рука резко вырывается, резко хватая его за плечо и оттаскивая назад. Он поворачивается с опасной тенью на лице, зеленые глаза сверкают.

— Я бы попросил тебя больше не прикасаться ко мне, Кросс, — густо рычит он.

— Твоя сделка с Rutger Capital отменяется. Они больше не заинтересованы.

Его лицо остается абсолютно нейтральным. Не зря Киллиан — грозный игрок в покер.

— Так ли это?

— Да.

— Я думаю, что электронное письмо было бы более простым способом передачи этого сообщения.

— Может, они просто хотели личного обращения.

Он закатывает глаза.

— Это потому, что ты надавил на Хиггинса, я полагаю?

— Наоборот. Он попросил меня заставить тебя уйти.

— Ты многого просишь.

— Я ни хрена не прошу. Я говорю тебе.

Киллиан вертит сигарету в пальцах.

Я тонко улыбаюсь.

— Есть еще кое-что.

— Ну, во что бы то ни стало, Адриан. Я весь внимание.

— Ваша сделка с Селестой? — Я качаю головой. — С этим покончено. Если она заплатила тебе деньги, верни их. Если нет, просто уходи. В любом случае, дело сделано.

Киллиан на мгновение замолкает, перекатывая сигарету между кончиками пальцев. Он смотрит на меня с любопытством и легким намеком на забаву.

— Что у тебя за история с ней, Адриан?

Я качаю головой.

— Это не твоя забота.

Он тихо смеется.

— Но это моя забота. Или будет, когда она выпишет хороший жирный чек, который я ожидаю на следующей неделе. Видишь ли, после этого ее защита и любое вмешательство со стороны кого бы то ни было буквально станет моим делом.

Он снова смотрит на меня, но я не сдвигаюсь ни на дюйм. И мое лицо ничего не выражает.

Киллиан смеется про себя.

— Отлично. Можешь не говорить мне. Неужели ты думаешь, что я не докопался бы до этого в свое время?

Он ухмыляется, когда моя челюсть сжимается.

— Как будто я не узнаю, что твой покойный отец когда-то водил машины для ее отца?

Мой пульс начинает стучать в ушах. Киллиан только усмехается, потирая руки.

— Какая восхитительная мыльная опера, Кросс. Так вот о чем все это? Кусок задницы, который ты имел много лет назад?

Моя челюсть опасно сжимается.

— На твоем месте, Киллиан, я бы очень внимательно следил за своими словами.

Он усмехается.

— Адриан, ты дьявол! Итак, позволь мне угадать. Маленькая принцесса Жана Марко влюбилась в сына помощника, а ты намочил свой член в тугой французской киске...

Мой кулак врезается ему в лицо, выбивая сигарету из его губ и заставляя его хрюкнуть, когда его голова мотнулась в сторону. Я зарычал, видя кровь и тьму, надвигаясь на него.

Внезапно он поворачивается ко мне спиной, и холодный металл пистолета оказывается у меня между глаз.

Я замираю. Киллиан тоже, и наши взгляды сходятся на стволе пистолета в его руках.

— Я позволю тебе это, Кросс, — пробормотал он. — Ты попал в цель, потому что я достаточно мужественен, чтобы признать, что, возможно, я переступил черту.

Мои глаза сужаются.

— Возможно.

Он издает тихий звук, медленно качая головой.

— Но другого выхода не будет. Без того, чтобы твоя голова не красовалась на этой стене. Это ясно?

Я ни хрена не говорю. Я просто смотрю на него смертельным взглядом.

Киллиан смотрит на меня в ответ, прежде чем вздохнуть. Медленно, он поднимает ствол, опускает курок и щелкает предохранителем, после чего засовывает пистолет обратно в куртку.

Мы смотрим друг на друга, пока он медленно отходит от меня.

— Если ты все еще заботишься об этой девушке...

— Мне плевать на нее.

Киллиан пожимает плечами, разводя руки в знак протеста, когда он делает шаг назад к задней двери.

— Тогда зачем мы вообще затеяли этот разговор, Адриан? — Он смотрит на меня. — Собери свое дерьмо. Приведи свой дом в порядок. И разберись, какого хрена ты на самом деле хочешь. Это всего лишь бизнес, Адриан. Займись своим, а я займусь моим.

Он потянулся за спину, открыл заднюю дверь и сделал прощальный выстрел.

— И если ты еще раз придешь за мной, я всажу тебе чертову пулю между глаз.

Здравый смысл подсказывает, что во время конфликта, когда я нахожусь ближе к войне и кровопролитию, чем когда-либо в качестве главы организации Кросс, у меня не должно быть ни времени, ни желания пить и боксировать с друзьями.

Однако жестокая реальность такова, что все обстоит с точностью до наоборот.

Последние четыре года кажется, что чем больше у меня стресс, чем ближе я к выгоранию или чем сильнее я заставляю себя бороться за лидерство, тем больше мне нужны эти пятницы.

Тем больше мы все нуждаемся в королях и злодеях.

Когда я так напряжен, одним тренировочным мешком не обойтись. Мне нужен выброс адреналина, когда я встречаюсь на ринге с другим человеком, даже с другом, и иду на поражение.

Образно говоря, конечно.

Мой мир сейчас очень сильно разбалансирован, что сводит меня с ума. И даже несмотря на то, что последнюю неделю я провел исключительно в мыслях о том, чтобы медленно содрать, если не срезать, одежду с тела Селесты и трахать ее как дикарь, пока я помечаю каждый дюйм ее кожи своими зубами — что сводит меня с ума не меньше.

Мне это чертовски нужно.

Я пропускаю ужин с Томасом, поэтому остаюсь один, когда захожу в Red Dragon на бойцовский вечер и вижу Кристоффа, стоящего у барной стойки и наливающего себе кружку пива. Он поднимает взгляд, и наши глаза встречаются. Я хмурюсь.

Черт, я так и не позвонил ему и не извинился за то, что в прошлый раз набросился на его задницу как Берсеркер.

Я неловко прочищаю горло, подходя к нему.

— Слушай, Крис...

Он качает головой.

— Не беспокойся об этом, Кросс, — ворчит он своим глубоким голосом с легким русским акцентом.

— Я был не в своей тарелке на прошлой неделе.

Он пожимает плечами.

— Мы все иногда выходим за рамки, Адриан. Или, по крайней мере, не вписываемся. — Он усмехается. — Я уверен, что именно поэтому мы все друзья.

— Тем не менее. Это было... — Я хмурюсь. — Незаслуженно.

Кристофф снова пожимает плечами.

— Не пойми меня неправильно, Адриан, но у меня бывало и хуже.

Он улыбается своей кривой, плутовской улыбкой, которая всегда заставляет меня тоже ухмыляться.

— Значит, никаких обид?

Он ухмыляется.

— Купишь мне водку и позволишь нанести пару ударов в следующем раунде? Конечно. Тогда мы в расчете.

Я усмехаюсь.

— Я могу это сделать.

Мы выпиваем по две рюмки водки, чтобы уладить все неприятности, которые могут быть между нами, хотя мы оба знаем, что между нами, между любым из нас, никогда не будет неприятностей. На самом деле, есть большая вероятность, что я все еще функционирую через четыре года после того, как на мои плечи легла тяжесть всей империи Кросс, именно из-за этих мужчин.

С бокалами в руках, мы проходим через дверь и спускаемся по лестнице. Томас уже здесь, и он ухмыляется, когда видит, что мы с Крисом входим вместе. Ноэль делает то же самое, пересекая комнату с бокалом, пока он смотрит между нами.

— Все целуются и мирятся?

Кристофф закатывает глаза и поднимает кулак.

— У меня есть поцелуй для тебя, Рэнсом. И я думаю, мы встаем первыми. Вы готовы потанцевать или вам нужно сначала размяться?

Ноэль ухмыляется.

— Боже, Боже. Так хочешь, чтобы из тебя выбили все дерьмо, Зима?

Дверь за нами на лестницу открывается и закрывается, и Оливер спускается вниз, чтобы присоединиться к нам.

Итак, мы все здесь.

Приступим к катарсису.

В итоге Ноэль остается последним. Но он побеждает Томаса с минимальным успехом.

Когда мы закончили, все развалились на барных стульях в углу, где стояла полностью заполненная барная стойка и несколько круглых столов. Ноэль наливает всем по бокалу, и мы поднимаем их за тосты за наше коллективное надирание задниц и эту странную связь между нами. Я оглядываюсь и ухмыляюсь, поднимая свой бокал в сторону Кристоффа.

Сегодня мне совсем не пришлось позволять ему нанести пару ударов. Этот ублюдок налетел на меня как ураган. Не то чтобы я этого не заслуживал, после того как в прошлый раз сорвался.

— Это было труднее, чем я думал, — ворчит он, ухмыляясь мне. — Я бы спросил, что за хрень разожгла в тебе огонь на этот раз, но не уверен, что хочу знать.

Я делаю глоток своего напитка и молчу.

Нет, не хочет.

Опять же, не похоже, что я от кого-то здесь что-то скрываю. Но Селеста — это совсем другая история. И кроме Томаса и Ноэля, новости о том, что она вернулась в мой мир, не распространились среди остальных членов группы.

В этом нет необходимости.

Я до сих пор не знаю, какова моя цель в этом деле, кроме разрушения любых ее планов, какими бы они ни были, связанных с бизнесом с Альфи, или Киллианом, или с кем-то еще в этом городе.

В любом случае. Что бы она ни замышляла, она скоро поймет, что я — ее единственный шанс в этом городе. И когда она будет вынуждена прийти ко мне снова, я буду улыбаться, когда скажу нет во второй раз.

Проблема в том, что мое нет, похоже, связано с неспособностью держаться от нее подальше. К невозможности перестать думать о ней. Невозможность не воспроизводить стоны, срывающиеся с ее губ, когда я погружал свои пальцы глубоко в ее жадную, маленькую киску, пока мой член, казалось, вот-вот взорвется.

И я, черт возьми, я был готов перевернуть ее и трахнуть как маньяк о ту же самую позолоченную стену лифта, о которую я только что заставил ее кончить. Пока не включился инстинкт самосохранения.

Или разум.

Или что там было, что я заблокировал в себе.

Может быть, это было воспоминание о том, что однажды я танцевал на орбите ее вранья, и это меня сбило. Может быть, я вспомнил, что когда-то держал ее в своих объятиях, говорил ей, что люблю ее, и говорил, что готов отдать все ради нее.

И, как оказалось, все это была полная чушь. Я был мужчиной на стороне. Ее кратковременное пристрастие к прислуге перед тем, как она вышла замуж за сына какого-то гребаного саудовского миллиардера.

Пошла она. И нахуй все то дерьмо, которое она пытается мне впарить. Амир ни хрена не умер, как и Нэссер.

Но что бы она ни думала, что между нами произойдет, это точно.

Я бросаю взгляд туда, где Ларс накладывает два шва на бровь Мэддокса — зашивает рану, которую он сам нанес во время их раунда. Не так давно они набрасывались друг на друга, как бешеные волки. Теперь они вместе звенят бокалами, пока один устраняет повреждения, нанесенные другому в самый разгар боя.

Если бы только жизнь за пределами ринга в подвале этого паба была такой же. Если бы только небольшой тост, хороший бой и несколько швов могли исправить прошлое.

Но это не так.

Кристофф поворачивается, чтобы поговорить с Оливером и Брэддоком, а Томас опускается на барный стул рядом со мной.

— Чувствуешь себя лучше?

Я пожимаю плечами.

— Я в порядке, Томас.

— Это не поможет, если я скажу, что всегда здесь, чтобы поговорить, не так ли?

— Не поможет. — Я улыбаюсь, качая головой. — Но старания ценятся.

Затем я слышу.

— Амир Эль-Сайед.

Я застываю, оборачиваясь, пока мой взгляд не падает на Брэддока, Кристоффа, Оливера и Ноэля за столом позади меня.

Томас смотрит на меня.

— Адриан...

— Что ты только что сказал?

Мой голос громче, чем я хотел, и он заставляет комнату замолчать. Все четверо нервно поворачиваются ко мне. Возможно, они не все знают об урагане, который Селеста устроила мне недавно. Но они чертовски хорошо знают, кто такой Амир, и я знаю, что им известно, что они не должны упоминать его имя рядом со мной.

Оливер вскидывает брови.

— Адриан...

Его глаза метнулись мимо меня к Томасу.

— Не смотри на него, — шиплю я. — Посмотри на меня, Принц. Что. Черт возьми. С Амиром Эль-Сайедом?

Оливер хмурится, глядя в свой бокал. Брэддок прочищает горло.

— Он мертв, Адриан.

Я моргаю, мой разум кружится.

— Он... — Я хмурюсь. — Нет. Это невозможно. Я бы услышал.

— Это держится в секрете, — прошептал Брэддок своим глубоким, серьезным тоном. Он протягивает свой телефон. — Я только что получил электронное письмо об этом от моего друга, который работал внештатным сотрудником в юридической фирме, занимающейся юридическими делами Нэссера. Он тоже мертв. Нэссер, я имею в виду. Они оба погибли в авариях, которые выглядят совсем не как несчастные случаи, если ты понимаешь, о чем я.

Вот дерьмо.

О, черт.

Я резко встаю.

— Вся фирма в панике, очевидно. Они и совет директоров компании Нэссера пытаются держать все в тайне, потому что, ну, черт, есть много неизвестных о том, что случится со всей этой империей, если они оба...

Он хмурится, я врываюсь в комнату и начинаю натягивать рубашку и пиджак.

— Кросс, куда ты, блять, идешь...

Уголком глаза я вижу, как Ноэль взглядом заставляет их замолчать. Но у меня нет времени на объяснения. Или страха. Или сожаления.

У меня нет времени ни на что, кроме как добраться до Селесты так быстро, как только смогу.

— Мама! Мама!

Визжит Далия, выскальзывая из моих рук и ударяясь обеими ногами о землю, прежде чем броситься к Адель, оставляя мокрые следы на деревянном полу. Я ухмыляюсь, хватая полотенце, которое она только что уронила на пол, и оборачиваю его вокруг своего бикини, наблюдая, как она бросается в объятия матери.

Адель смеется, опрокидываясь назад от того, что ее дочь врезается в нее.

— Je me rends! — смеется она. — Je me rends!

Я сдаюсь.

Мать и дочь хихикают, когда Адель подбрасывает Далию в воздух и ловит ее.

— Ты хорошо поплавала?

— Я сделала бомбочку! — оживленно визжит Далия.

Она отрывается от мамы и падает на землю, принимая форму бомбочки с плотно закрытыми глазами. Я смеюсь, когда Адель поднимает на меня глаза.

— Спасибо, — улыбается она.

— Однажды, — поднимаю я палец. — Однажды я научу тебя плавать.

Адель не плавает. Но она настаивает на том, чтобы Далия научилась, и я была очень рада играть роль инструктора, спасателя, помощника по плаванию для моей любимой малышки.

— Как вам бассейн? — смеется она, когда Далия проносится мимо нее в сторону своей спальни.

Я знаю, что она имеет в виду. Было много народу? Был ли кто-нибудь, кто мог увидеть нас?

Я качаю головой.

— Абсолютно пустой.

Конечно, он был пуст. Я только что водила трехлетнего ребенка купаться в десять тридцать вечера.

Мы с Адель обе более чем обеспокоены нынешними привычками Далии к режиму сна. Но плавание поздно вечером, я уверена, утомило ее, и она в любую секунду может спокойно заснуть.

Адель улыбается, поворачивается и смотрит в сторону комнаты своей дочери, а затем снова смотрит на меня.

— Надеюсь, ты не возражаешь, но я снова заказала еду в номер.

— Отлично.

— И еще вина.

— Это идеально.

Она смеется.

— Давай я уложу монстра, пока мы ждем.

Я киваю.

— Я пойду приму душ. Спокойной ночи, маленькая любовь! — говорю я, шагая по коридору.

— Спокойной ночи, тетя Селеста! — кричит в ответ Далия.

Смеясь про себя, я босиком иду по коридору к главной спальне. Внутри я снимаю мокрый купальник и закутываюсь в пушистый банный халат. Прежде чем включить душ, я выхожу на балкон через стеклянные раздвижные двери рядом с кроватью.

Я дрожу от холода, который пробирается по моим голым ногам, но мне нравится находиться здесь. Я жую губу, глядя вниз, мой палец навис над контактом в моем телефоне.

Это не совсем та чрезвычайная ситуация, о которой мы говорили. Но незнание убивает меня.

Я должна знать, кто и когда придет за мной.

Я быстро набираю номер Мишель. Через два гудка отвечает знакомый женский голос с французским акцентом.

— Селеста? — Она тихо шепчет, ее голос полон беспокойства. — Что случилось?

— Ничего, прости, Мишель. Ничего не случилось. Я просто... — Я закрываю глаза.

— Селеста...

— Мишель, я здесь в полной неразберихе.

Она тяжело вздыхает.

— Ладно, ладно, — тихо пробормотала она. — Подожди минутку. Я перезвоню тебе по более надежной линии. Две минуты, Селеста.

Затем она вешает трубку.

Мишель склонна к драматизму. Но здесь она не так уж далека от истины.

Мишель не только мой адвокат, но и мой фактический шпион в семье Эль-Сайедов, поскольку она работает в фирме, которая занимается всеми деловыми операциями Нэссера и Амира.

Впервые мы встретились четыре года назад, когда Амир подсунул ей полмиллиона евро наличными, чтобы подделать наше свидетельство о браке. После этого, с таким секретом на кону, я думаю, мы стали друзьями.

Через две минуты после точки у меня звонит телефон. Я быстро отвечаю.

— Привет.

— Ну что, ничего не случилось?

— Нет, вообще ничего. Но... есть какие-нибудь новости?

Мишель была моими глазами и ушами, пока все это разворачивалось вокруг меня. Никто из нас не знает, кто придет за мной. И никто из нас не знает, находится ли этот человек или люди внутри сети Эль-Сайеда. Но если это так, Мишель узнает об этом и станет моим тревожным звонком.

Она вздыхает в трубку.

— Нет, ничего такого я не обнаружила. Но ты в безопасности?

— Да, в безопасности.

— Все вы?

— Все мы.

Она выдохнула.

— Хорошо. Это хорошо. Слушай, если коротко, Селеста, то ты в порядке. Я подключена ко многим каналам, насколько это возможно, и если для вас и существует опасность, то она не внутренняя. Не то чтобы у Нэссера не было много внешних врагов, которых ты, возможно, унаследовала, — бормочет она себе под нос. — Чтобы он сгнил.

Я криво улыбаюсь.

— Адель и Далия в порядке?

— Они в порядке. Мы все просто держимся.

— Послушай, Селеста, я займусь этим, хорошо? Я на твоей стороне. Если что-то происходит, по крайней мере, если это происходит внутри организации, ты узнаешь об этом первой. От меня.

— Спасибо, Мишель.

— Мне очень приятно. Ты знаешь это.

Я улыбаюсь.

— А что насчет тебя? — Мой рот недовольно кривится. — Как у тебя дела?

Я узнала об этом только через год или два после того, как встретила ее. Но за много лет до этого — до меня и до того, как он встретил и полюбил Магду — у Амира и Мишель были короткие, но интенсивные тайные отношения. Однажды за бокалом вина она наконец-то рассказала мне об этом, и я помню, что у меня сжалось сердце. Было ясно, что у нее все еще есть чувства к Амиру, и ей пришлось наблюдать, как он влюбляется в другую женщину. А потом ей пришлось подделать документы о его браке со мной.

— О, я..., — вздохнула она. — Я в порядке.

— Знаешь, если ты когда-нибудь захочешь поговорить об этом...

Мишель тихо смеется.

— Нет. Я в порядке, Селеста. Кроме того, я думаю, что в глубине души меня всегда гораздо больше привлекали плохие мальчики, чем богатые.

Я усмехаюсь.

— Почему бы не то и другое?

— Как и тебя?

Я напряглась. Есть вероятность, что, будучи навеселе, я раскрыла свое прошлое с Адриан в ту же ночь, когда она рассказала о своей интрижке с Амиром.

— Прости. Это была шутка.

Я немного расслабилась.

— Я знаю.

— Приятно было поговорить с тобой, Селеста. И я рада, что у всех вас все хорошо. Звони мне в любое время, хорошо?

— Обязательно. Спасибо, Мишель.

Я повесила трубку, со вздохом бросила телефон на кровать и плюхнулась на нее.

Какого черта я делаю? Последний месяц я чувствовала себя так, как будто ступаю по воде, пока мои ноги не начали отваливаться, а я все еще едва держу голову над поверхностью.

Что-то должно произойти, или мне нужен какой-то перерыв. Потому что агент Колдуэлл не ошибся.

У меня мало времени, и у меня заканчиваются варианты действий.

И хотя меня утешает новость о том, что из империи Эль-Сайедов нам никто не угрожает — по крайней мере, никто из того, что обнаружила Мишель, — это еще мало о чем говорит. Угроза может исходить откуда угодно.

Нэссер был человеком, которого все недолюбливали. Это означает, что силы, которые пришли после него, и пришли после Амира, все еще на свободе и теперь преследуют меня. Но мой план по борьбе с ними до тех пор, пока у меня не будет денег, чтобы дать отпор, быстро ускользает от меня.

Я стону, сажусь и сползаю с кровати. Я пробираюсь по полу в ванную комнату и включаю горячую воду. Перед тем, как войти в ванную, я решаю в последний раз пожелать спокойной ночи моему маленькому приятелю по плаванию.

Я открываю дверь в ванную и выхожу обратно в спальню.

Что-то останавливает меня.

Меня бросает в дрожь.

Я напрягаюсь, и это один из тех ужасных моментов, когда твой мозг не может осознать или обработать реальность происходящего.

Но в силуэте крупного мужчины, стоящего в открытой раздвижной стеклянной двери на балкон, нет ничего придуманного.

Силуэт мужчины с ножом в руках.

Реальность внезапно поражает меня, как пуля. Я вскрикиваю и, кружась на месте, бросаюсь назад к ванной. Шаги позади меня тяжелые и быстрые. Еще один крик вырывается из моего горла, когда сильные руки хватают меня за волосы и дергают на пол.

Я падаю на пол и снова кричу, когда надо мной склоняется изможденный мужчина с усами, на его лице ненависть и жестокость.

Он ничего не говорит. Ему и не нужно. Стальной носок его ботинка врезается мне в ребра, и этим все сказано. Я кричу, стону и извиваюсь, пытаюсь свернуться в клубок, а он пинает меня снова и снова.

— Пожалуйста, остановись.

— Не-а, принцесса, — рычит он. — Ты еще не можешь выйти из игры.

Вдруг он резко дергает меня на себя и всем весом наваливается на мой торс, садясь на мой живот. Его взгляд падает на едва завязанный халат, и по его лицу расползается соблазнительная ухмылка.

— Кто сказал, что мы не можем немного повеселиться, а? — рычит он с густым английским акцентом.

Он тянется ко мне, и я реагирую. Мое колено ударяет вверх, попадая ему не совсем по яйцам, но достаточно близко, чтобы он хрюкнул и отклонился в сторону. Я со всей силы бью его предплечьем по голове, заставая врасплох и сбивая на землю, прежде чем вскочить на ноги.

Я бросаюсь к двери, но успеваю сделать всего два шага, как что-то тяжелое ударяет меня по затылку.

Мои ноги перестают работать. Мое зрение начинает ослабевать. И я медленно падаю на пол под звуки хриплого, злобного смеха.

Под сокрушительное давление мужчины, снова сидящего у меня на животе.

И звук расстегиваемой молнии и пряжки ремня.

— Пора сыграть, миссис Кросс.

И снова это ужасная гребаная идея.

Я один. У меня нет прикрытия. Я не знаю, во что собираюсь ввязаться, и ввязываюсь ли вообще. Все это — полная, блять, противоположность тому, как я обычно действую.

За последние четыре года — сначала под руководством Джонатана, а затем самостоятельно — я научился выживать мире, в котором я сейчас работаю.

Внимание к деталям имеет значение. Быть подготовленным важно. Знание того, что находится за дверью, прежде чем выбить ее с пистолетом наготове, может означать разницу между тем, чтобы выйти обратно из комнаты или истечь кровью на полу.

И все же, я бросаюсь в это с головой, не имея ни малейшего представления о том, с чем я столкнусь.

Это ужасная идея. И я поступаю безрассудно. Но, черт возьми, именно так эта женщина поступает со мной. Вот что она сделала со мной четыре года назад, и вот что, очевидно, она продолжает делать со мной сейчас, вернувшись в мой мир.

Она разрушает мои правила.

Она выбивает меня из колеи.

Она заставляет меня забыть, кто и что я есть.

Четыре года назад это почти означало отказаться от всего. Еще до того, как мой отец заболел, какая-то часть меня всегда знала, что Аскот не будет моим будущим; что в какой-то момент наступит время, когда придется столкнуться с реальностью, и я окажусь со своим дядей, а не с отцом.

Я знал, что это немного разобьет сердце моего отца. Скорее всего, сильно. Но это у меня в крови, и я знал, что мое место за столом Кросс. Я понимал, что именно там я и окажусь.

Так было до тех пор, пока все не изменилось с Селестой, когда мне было двадцать, а ей восемнадцать, и после почти шестнадцати лет, когда мы были товарищами по игре, друзьями и доверенными лицами, это переросло в нечто гораздо большее.

В нечто совершенно неизбежное, и мы оба были бессильны остановить это.

Слишком долгий взгляд. Задержка при выходе из комнаты. А потом поцелуй, который мы ждали шестнадцать чертовых лет. Всего один поцелуй, и со мной было покончено. Один поцелуй этой девушки, и я был готов бросить все и уйти, ни о чем не жалея.

Пока все это не рухнуло, и я понял, что после смерти отца и того, как Селеста разодрала меня до костей, я всегда был предназначен для этого.

Конечно, когда я приезжаю в отель, я не вхожу туда с оружием в руках. Я прохожу через вестибюль с широко открытыми глазами, проверяя, не выглядит ли что-нибудь подозрительным. Когда я ничего не нахожу, я ухожу и обхожу здание сзади.

Я надеюсь, что ничего не найду. Я надеюсь, что все это сводится к паранойе или избытку осторожности. Но у служебного входа мой взгляд останавливается на чем-то, что заставляет меня скрежетать зубами и учащать пульс.

Безопасная задняя дверь, для которой обычно требуется ключ-карточка, открыта настежь, и ее держит кирпич.

Да, это может быть сотрудник. Или, может быть, ремонтник, или один из поваров, который оставил дверь открытой, выйдя на перекур или что-то в этом роде.

Но в мире, в котором я работаю, нет времени на мог бы или возможно.

Я вхожу в кухню и быстро направляюсь к черной лестнице. Лифты для VIP-персон без гостевой карточки не работают. Поэтому я беру карточку технического обслуживания с чьей-то куртки, висящей у двери кухни, и поднимаюсь по лестнице.

Я вспоминаю, что случилось на днях, когда я заставил ее кричать мне в ухо, прижавшись к стене лифта.

И снова бурлящий водоворот эмоций, когда дело касается Селесты, обрушивается на меня, как кислотный дождь, искажая мой разум. Но я стряхиваю это чувство, поднимаясь по лестнице и перескакивая через две ступеьки, с пистолетом в руке.

Внутренний голос кричит: Какого черта ты делаешь? Почему тебя это волнует? Зачем ты это делаешь? Это тот же голос, который объясняет, что если она наступила в дерьмо или ловушку, то это ее собственная вина. Ей самой придется разбираться с последствиями, и меня это не касается.

И все же, когда дело касается Селесты, все это касается меня. Потому что она все еще моя, четыре года назад и четыре года после того, как я должен был выжечь ее из своего организма. Спустя четыре года после того, как я должен был утопить себя в любом наркотике, напитке или киске, чтобы вычеркнуть ее из своей памяти.

Ничего не изменилось. Я могу ненавидеть ее. Но она все еще, блять, моя.

Она всегда будет моей, и только моей.

Я останавливаюсь у служебной лестницы, ведущей на этаж Селесты. Открыв дверь, я выскальзываю наружу, иду в угол коридора и оглядываюсь по сторонам. И тут я вижу его.

Стоит мужчина, одной ногой загораживая дверь лифта.

Он не сотрудник отеля Dorchester. Во-первых, он не одет, как гребаная обезьяна Шрайнера, как остальные посыльные, которых я видел в холле.

А во-вторых, я уверен, что сотрудники отеля Dorchester не носят с собой глок.

Мой взгляд скользит на другую сторону коридора, и мой пульс учащается: дверь приоткрыта.

Черт. Этот парень работает не один.

Я двигаюсь быстро. Он реагирует быстрее, чем я думал, но я все равно опережаю его. Выстрел предупредит того, кто внутри, что здесь проблемы, поэтому вместо этого я бью прикладом пистолета по его голове раз за разом, пока его глаза не закатываются, а из ран вытекает кровь.

Покойся в аду, кусок дерьма.

Видите? Вот что Селеста делает со мной. Она пробуждает во мне эту дикость. Она разжигает во мне животную ярость при мысли о том, что кто-то может причинить ей боль.

Даже если я ее чертовски ненавижу.

Я уже подхожу к двери в номер, когда слышу это.

Крик.

Крик, который разрывает мое сердце на две части и посылает адреналин по венам, как напалм. После этого меня уже не остановить. За этой дверью может быть пятьдесят человек с нацеленными на нее пистолетами, и мне будет все равно.

Как это бывает, когда я врываюсь в дверь, меня не встречает ничего, кроме женского крика. За ним следует более высокий крик...

Твою мать.

Я вздрагиваю, мое зрение отключается. И мое сердце превращается в лед, когда мой взгляд падает на... ее.

На девочку.

Дочь Селесты.

Она прижимается к женщине, которая, должно быть, ее няня, и обе они вскрикивают и отшатываются от меня, прячась за диваном.

У меня нет времени на это. У меня нет времени для изучения дочери от другого мужчины, женщины, которая когда-то была моей. У меня нет времени даже на то, чтобы переварить ненависть и боль, которая вонзается в мое сердце, оставляя его истекать кровью на полу.

Второй крик вырывается из-за закрытой двери. Я не думаю. Я просто двигаюсь, быстро и сильно, и дверь ломается под моим весом.

Сцена, открывшаяся передо мной, превращает меня в бога гнева.

Селеста лежит без сознания на полу, ее нагота едва прикрыта халатом. Мгновенно мой взгляд устремляется на мужчину — гребаного мертвеца, сидящего на ней.

Смотрит на ее бессознательное тело.

Тянется к ее халату.

Расстегивает молнию.

У меня даже нет времени поднять пистолет. Я просто бросаюсь на него и бью его сильнее, чем когда-либо в своей гребаной жизни. Я бью его так сильно, что чувствую, как под моим кулаком ломаются кости его челюсти. Он падает на землю.

Потом я чувствую жало лезвия.

Ублюдок.

Вот что бывает, когда я не знаю, что находится в комнате, прежде чем врезаться в нее. Я был настолько ослеплен этим куском мусора, сидящим на Селесте и собирающимся сделать с ней Бог знает что, что я пропустил что-то важное, например, нож в его другой руке.

Я хриплю, стискиваю зубы и поднимаюсь, поворачиваясь к нему. Челюсть мужчины ужасно вывернута, из губ течет кровь. Но он тут же встает и бежит к двери.

Я опускаюсь на колени рядом с Селестой и прижимаю палец к ее шее.

Она жива.

Затем я слышу надрывный крик через разбитую дверь спальни, и я мгновенно поднимаюсь на ноги.

В главной гостиной мужчина со сломанной челюстью движется к ребенку и няне, спрятавшимся за диваном, с ужасным блеском в глазах. Лезвие, которое он вонзил мне в плечо, все еще лежит на полу в спальне. Теперь у него в руках пистолет.

Господи. Еще одно оружие, которого мне так не хватало.

Он что-то булькает, выплевывая кровь и не в силах вымолвить ни слова, когда он бросается к женщине и ребенку. Но ему не нужны слова, чтобы передать убийство в его глазах, когда он приближается к ним обоим.

И тут что-то происходит.

Няня, которая прижимала лицо маленькой девочки к груди, чтобы та не видела приближающегося к ним монстра, внезапно срывается. Она кричит нечестивым, мучительным криком, которого я никогда раньше не слышал от человека.

И одним движением она поворачивается, толкая девочку лицом вниз на диван, хватает лампу с приставного столика и встает между девочкой и дикарем с пистолетом. Очевидно, что лампа бесполезна для защиты от его оружия.

Но вдруг, словно толчок света, ударивший в меня, что-то щелкает.

Да, я вижу чистый ужас, ужас и страх на лице женщины. Но я вижу и нечто другое, такое же ясное, как пистолет в руке мужчины.

Эта женщина прямо здесь, прямо сейчас, совершенно готова умереть, чтобы спасти этого ребенка.

В замедленной съемке мои глаза переходят на женщину: испуганную, но смелую и непреклонную перед лицом смерти, ее зеленые глаза сверкают, и тут меня осеняет.

Святое дерьмо.

Это не няня или сиделка.

Это мать девочки.

Мужчина поднимает пистолет, но я быстрее. Я выстреливаю, и женщина, держащая лампу, кричит, когда мозги нападавшего разлетаются по стене рядом с ними, прежде чем он падает на пол и затихает.

Она секунду смотрит на меня широко раскрытыми, шокированными глазами, затем подхватывает девочку на руки и несется по коридору в одну из спален.

Все вокруг гудит. Все онемело. Я достаю телефон и набираю номер Кейда, одновременно вбегая в спальню и поднимая Селесту на руки.

Четыре года назад, Аскот, Англия

— Адриан... я...

Что вообще можно сказать кому-то в такой момент? Мне жаль? Конечно, мне жаль. Мои соболезнования? Как... жестко.

Я тоже знакома со смертью... вроде как. Но мне было два года, когда умерла моя мать, примерно в то же время, когда Адриан потерял свою. Но это не дает мне никаких знаний о том, что нужно говорить кому-то, будучи взрослым, когда умирает его родитель.

А когда умирает второй родитель? Когда я смотрю на этого человека, которого люблю всем сердцем, во мне что-то ломается, когда я вижу боль на его лице. Вижу, как рвется на части его душа, вижу, как он думает о том, что после смерти обоих родителей он остался один на свете.

И тогда я понимаю, что мне не нужно ничего говорить. По крайней мере, не словами.

Я прижимаюсь к нему, обхватываю его напряженное тело руками и прижимаюсь лицом к его груди. Люблю его. Обнимаю его. Убеждаюсь, что он и без слов понимает, что он не один в этом мире.

По другую сторону стеклянного окна, в палате больницы, медсестры натягивают простыню на лицо Генри. Рак поджелудочной железы поражает жестоко и быстро, и вылечить его невозможно. Нужно просто смириться с тем, что остаток жизни теперь очень, очень короткий.

Но даже несмотря на это... мы оба думали, что у нас будет больше времени с ним. Они дали отцу Адриана четыре месяца.

Мы получили четыре недели.

Я крепко обнимаю Адриана, прижимая его к себе и желая, чтобы тепло и любовь из моего тела перешли в его. Его мускулистые руки обхватывают меня сзади, и я закрываю глаза, чувствуя, как его губы прижимаются к моей макушке.

— Мне нужно уладить его дела, я полагаю, — пробормотал он в оцепенении. — Черт, я даже не знаю. Думаю, мне нужен адвокат или что-то в этом роде, верно? Мне нужно позвонить дяде тоже. И твоему отцу, и...

— Адриан.

Я отстраняюсь, тянусь к его изможденному, убитому горем лицу.

— Позже. Мы сможем сделать все это позже. Вместе. Пойдем со мной.

Я отвожу его на его старом побитом пикапе Nissan обратно в поместье Марко. На секунду в моей памяти всплывает воспоминание о том, что было год назад — до того, как мы стали «мы». Когда все еще были просто Адриан и Селеста, которые дурачились. Или, по крайней мере, мы дурачились, пока я пыталась скрыть, как сильно я влюблена в великолепного, напряженного, развязного сына шофера моего отца.

Год назад он учил меня вождению с ручным управлением на этом самом грузовике. Сегодня... ну, все по-другому. Мы другие.

По-другому, влюбленные.

По-другому, женатые.

Даже если это секрет, который знаем только он и я.

Когда мы подъезжаем к дому, я смотрю на него, и мое сердце разрывается. Его лицо застыло и побледнело, его глаза пронзают туманный дождь на улице, но ничего не видят.

Мой взгляд устремляется к дорожным указателям на смотровую площадку, на которой мы были миллион раз вместе — сначала как двое детей, которые хотели насладиться видом на холмы Аскота. А совсем недавно — как место, где можно побыть наедине.

Для интимной близости.

Без колебаний я съезжаю с дороги на смотровую площадку, о которой почти никто уже не помнит. Ветви деревьев, выстилающих грунтовую дорожку к самому обзору, не подрезали уже много лет. Цветы и листья скребутся о борта грузовика, вытирая дождевую воду, как будто мы едем через мойку из зеленых листьев. И вдруг мы проезжаем.

Я паркуюсь под навесом из тяжелых ветвей, словно в устье лесной пещеры, откуда открывается вид на долину внизу. Двигатель замолкает, когда я поворачиваю ключ, и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Адриана.

Я протягиваю руку через сиденье, чтобы взять его за руку. Его глаза закрываются, но его пальцы переплетаются с моими, крепко сжимая их, а мой большой палец проводит по кольцу, совпадающему с моим. Я притягиваюсь к нему, мои губы касаются его щеки.

— Что тебе нужно? — шепчу я.

Он поворачивается, его глаза бушуют и смотрят в мои, а его рука скользит вверх, чтобы коснуться моего лица.

— Ты, — густо рычит он. — Как всегда, ты мне нужна.

В тот момент, когда мой рот прижимается к его рту, все как в тумане. Ремни безопасности расстегиваются, и я стону в его губы, когда он тянет меня через сиденье на свои колени. Мои бедра раздвигаются, чтобы прижаться к нему, я задыхаюсь, пытаясь стянуть с себя свитер. Адриан рвет на себе рубашку, срывая ее с мускулистого, рельефного тела, а мой лифчик падает.

Он снова целует меня, мои соски скользят по его горячей коже. Его рот спускается к моей челюсти, шее, впадине, где она переходит в ключицу. Я стону, обхватывая руками его плечи, когда его губы обхватывают один из моих сосков. Я вскрикиваю, вжимаясь в него, когда его руки задирают мою юбку до талии.

Его пальцы проникают в мои трусики, заставляя меня вскрикнуть. Он проводит ими по моему возбужденному клитору, и на секунду я почти смущаюсь от того, насколько я мокрая. Но я помню, как не так давно он говорил мне, как это возбуждает. Как ему нравилось чувствовать меня такой мокрой.

Как ему нравилось пробовать меня на вкус.

Я прижимаюсь губами к его, глубоко целуя, а моя рука опускается к ремню. Я расстегиваю его, лихорадочно просовывая пальцы в брюки и боксеры. Я стону, когда он рычит, загибая пальцы вокруг толстого члена.

Мы делали это почти постоянно в течение последних нескольких месяцев. Но даже несмотря на это, его размеры и ощущение его горячего и толстого члена в моей руке всегда воспламеняют меня.

Адриан поднимает бедра, стягивая джинсы. Его член свободно упирается в мои бедра, заставляя меня хныкать в предвкушении. Одна его рука оттягивает мои трусики в сторону, а другая забирается в мои волосы, крепко сжимая их, пока он целует меня.

Я сосредотачиваюсь над ним, задыхаясь от удовольствия, когда его набухшая головка проникает между моих складок. Я опускаю бедра как раз в тот момент, когда он подается вперед, и со стоном он врывается в меня одним плавным толчком.

— Адриан...

Я скачу на нем жестко и быстро, крутя бедрами и извиваясь на нем. Я хочу доставить ему удовольствие, но в то же время полностью теряюсь в себе. Его пальцы впиваются в мою кожу, крепко сжимая ее, оставляя следы, которые я не хочу терять.

Я кричу ему в рот, когда кончаю, мое тело сжимается и взрывается вокруг него. Он входит в меня все быстрее и быстрее. Его тело напрягается, член утолщается. Мой лоб прижат к его лбу, мои глаза закатываются, когда я кончаю снова, а потом еще раз.

Его рука сжимает мою челюсть, а губы прижимаются к моим. Я слышу, как он произносит мое имя у меня во рту, и чувствую, как его член напрягается внутри меня. А потом мы оба кончаем вместе. Его сперма выстреливает глубоко, его тело сжимается и прижимается к моему.

И это все.

— Я люблю тебя, Селеста, — тихо прошептал он мне в губы.

— Я тоже тебя люблю.

Адриан усмехается, его штормовые голубые глаза спокойны, когда он отстраняется. Он тянется вверх, убирая прядь моих темных волос на место.

— Мое солнышко, — тихо говорит он.

Мне нравится, когда он так меня называет.

Мы остаемся так еще пятнадцать минут, прежде чем приходит время возвращаться домой, чтобы успеть соскучиться. Мы оба смеемся, когда выпрямляемся. Затем меняемся местами, и Адриан везет нас оставшуюся часть пути обратно в поместье моего отца.

В гараже, где мы расстаемся на ночь — я в главный дом, он в коттедж для персонала, который он делил с отцом через сады, — он ловит мою руку и притягивает меня к себе. Я с удовольствием теряю еще десять минут, целуясь с ним у стены гаража, прежде чем мы оба понимаем, что пора уходить.

Я проскакиваю в дом. И даже если мне придется снять кольцо и спрятать его подальше, раз уж я дома, я все равно ухмыляюсь, как идиотка, когда танцую по коридору в сторону кухни. Я прохожу мимо большой открытой двери в библиотеку, когда голос отца нарушает мою задумчивость.

— Селеста.

Я задыхаюсь, останавливаюсь и поворачиваюсь, чтобы увидеть его, сидящего на кресле Честерфилда. Его глаза встречаются с моими и сужаются, пока он стоит, держась одной рукой за кристалл на вершине трости.

— Отец...

— Ты была с ним.

Он прорычал слова, приправленные ядом.

Мои губы поджимаются, когда я встречаю его взгляд.

— Не лги мне, Селеста, — шипит Жан Марко. — Я не идиот, и я не слепой, черт возьми.

— Папа, его отец просто...

— Этот мальчик — лишь пятно на твоем будущем, Селеста, — огрызнулся он. — А вот, Матильда? С Полом? Вот это умно...

— Деловая сделка. — Я огрызаюсь. — Для тебя.

Ни для кого не секрет, почему моя сестра вышла замуж за Пола Лорана, наследника всемирной империи доставки и логистики Laurent. И за наследника огромного состояния. Этот брак закрепил выгодную для моего отца сделку с Пьером Лораном, отцом Пола.

Жан невесело улыбается.

— Тебе должно так повезти, Селеста. И этого не случится, если ты будешь путаться с таким кретином, как Адриан Никчемный Кросс.

— Я взрослый человек, папа.

Он холодно смеется.

— О? Настолько взрослый и зрелый, что ты должна жить в моем доме, водить мои машины, носить одежду, за которую я плачу, тратить деньги с кредитной карты на мое имя. — Его губы жестоко кривятся. — И все равно, ты порочишь наше семейное имя этим мальчиком Кроссом.

— Прекрати...

— Семья преступников!

— Я знаю, что представляет собой его семья...

— И кем он будет, Селеста. Это у него в крови. Даже его отец...

— Этот человек недавно умер, — огрызаюсь я.

— И пусть он отправится к Богу, — сухо говорит Жан, перекрестившись. — Но ты могла видеть преступника в его глазах под поверхностью. Хороший работник, да. Но я должен был уволить его много лет назад. С таким именем?

— Я все равно ухожу.

— Черта с два! — прорычал он, испугав меня.

Я отшатнулась назад и посмотрела на отца.

— Ты не можешь говорить мне держаться подальше...

— Наблюдай.

Мои губы сжались.

— Тогда ты потеряешь и меня. Потому что я люблю его!

— Ты понятия не имеешь, что такое любовь! — кричит он.

Слезы наворачиваются на глаза, даже когда я пытаюсь втянуть их обратно, решив не позволить ему увидеть, как я ломаюсь.

Мой отец медленно вдыхает, стоя во весь рост в своем светло-сером костюме с руками, сцепленными на трости.

— Мне очень жаль, дочь моя. Но то, что я собираюсь сделать, я делаю, потому что люблю тебя.

Я хмурюсь, когда он прочищает горло.

— Киара? Если ты будешь так добра?

Двойные двери, ведущие из библиотеки в его личный кабинет, открываются. Я хмурюсь в замешательстве, когда девушка с темными волосами, выкрашенными в плохой синий цвет, слишком много теней для век и небрежные татуировки на предплечьях выходит из кабинета.

Хотя она, возможно, моего возраста, она выглядит изможденной и затравленной. Мой взгляд опускается на нее, и я застываю.

Она также выглядит очень беременной.

Я прикусываю губу и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на отца.

— Кто это?

Он улыбается.

— Это? Селеста, это ты, если бы все сложилось иначе. Или, это будешь ты, без моего вмешательства.

Моя бровь нахмурилась, когда я повернулся к девушке.

— Кто ты?

— Киара МакГоннел, мисс, — тихо пробормотала она. — Я живу в Бэгшоте, недалеко отсюда.

Я сглатываю.

— И скажи мне, Киара, — безжалостно говорит мой отец. — Ты недавно съела довольно большую порцию еды?

Она краснеет. Я смотрю на него.

— Какого черта ты делаешь...

— Пожалуйста, ответь на вопрос, — рычит он.

Киара качает головой.

— Нет, сэр. Я беременна.

— Ааа, беременна.

— Что это... — рычу я.

— И кто отец этого ребенка, Киара? — Мой отец продолжает, холодно улыбаясь мне, спрашивать ее.

Она тяжело сглатывает и смотрит на меня, ее глаза встречаются с моими.

— Адриан Кросс.

Я моргаю. Мое сердце колотится. В комнате стоит тишина. Затем я фыркнула.

— Это жалко.

— Селеста...

— Это жалко! — кричу я на отца. — Ты серьезно? Это явно выдумка. Киара, — поворачиваюсь я к ней. — Мне жаль, что он платит тебе за то, чтобы ты переживала...

— Он называет меня своим солнышком.

Я напряглась. Подкрадывающийся холод начинает грызть меня.

— Что ты сказала?

— Адриан. Он говорит, что я его солнышко.

Киара смотрит вниз на свои руки.

— Слушай, я знаю, что это не значит то, что я хочу, чтобы значило. Я знаю, что он говорит это и другим девушкам.

Я моргаю, мое сердце сжимается.

— Другим...

— Девушки! — Мой отец кричит, глядя на дверь своего кабинета. — Не будете ли вы так любезны?

Выходят три девочки моего возраста. Две из них заметно беременны. Третья сжимает руками крошечный бугорок под рубашкой.

Боже мой.

Они все моего возраста. Они все моего роста. У них у всех темные волосы.

— У твоего дорогого Адриана определенно есть типаж, — тихо говорит мой отец.

Я оцепенела, в недоумении глядя, как он поворачивается к одной из других девушек.

— Скажи мне... ты Рошель, не так ли?

Девочка молча кивает.

— Да, сэр. Рошель Парсонс.

— Как этот мальчик назвал тебя?

— Его солнышком, сэр, — бормочет она.

Меня тошнит.

— Это... нет. — Я качаю головой. — Это не...

— А Лиэнн? — Мой отец улыбается одной из них.

Она настороженно смотрит на меня, а затем быстро отводит взгляд.

— Сэр?

— Мисс Лидс, что у этого мальчика на бедре?

Нет. Пожалуйста, Боже, нет.

Я знаю, что находится на бедре Адриана, глубоко под поясом его брюк, вниз по мышцам к его члену: небольшое родимое пятно коричневатого цвета, которое, как мне всегда казалось, похоже на сердечко.

Вы бы увидели его, только если бы он был обнажен перед вами. И очень близко. Интимно.

— Родимое пятно, сэр, — быстро пробормотала Лиэнн. — Как маленькое сердечко. Ему... ему нравилось, когда я целовала...

— Этого вполне достаточно, спасибо, — сурово говорит мой отец, останавливая девочек, выстроившихся рядом с ним.

Он поворачивается ко мне, мое лицо бледнеет, а его торжествует.

— Леди, вы можете покинуть нас. Мои охранники проводят вас обратно в ваши дома. Спасибо за сотрудничество.

Все четверо смотрят на меня — на их лицах смесь жалости, грусти и даже самодовольного удовлетворения, когда они проходят мимо меня. В коридоре Джерард, один из охранников моего отца, отгоняет их, а затем кивает моему отцу, закрывая двери библиотеки.

Полная тишина, пока я смотрю на случайное место на полу, чувствуя, что вот-вот рассыплюсь на тысячу кусочков.

— Я собираюсь спросить тебя об этом один и только один раз, Селеста.

Я сглатываю.

— Ты беременна?

Я закрываю глаза и качаю головой, обхватывая себя руками.

— Нет.

— Хорошо. Это уже что-то. Но ты все равно опорочила эту семью, моя дорогая. Запятнали четыре поколения Марко, заведя чертову интрижку с прислугой. Да еще и с преступником?! Последствия, если это станет известно моим деловым партнерам...

— Пожалуйста, могу я просто побыть одна...

— Ни единого шанса, дочь моя, — рычит он. — Ни единого шанса. Есть только один способ выбраться из этой неразберихи, и ты им воспользуешься.

Мои глаза расширяются от его взгляда.

— Ты не можешь говорить мне, что...

— Смотри на меня, — кричит он, заставляя меня задыхаться от страха.

— У меня новое деловое предприятие с саудовским джентльменом по имени Нэссер Эль-Сайед. Он проводит свое время между Дубаем и здесь, и у него есть сын с похожей..., — мой отец пренебрежительно машет рукой в воздухе.

— Проблема с имиджем семьи.

Так вот кто я такая? Проблема с имиджем, потому что я люблю кого-то?

— Сын Нэссера, Амир, настаивает на том, что он влюблен в какую-то простую девушку-служанку, которая работает на его отца. Как ты можешь себе представить, это не устраивает религиозных и социально консервативных людей, с которыми Нэссер ведет дела на Ближнем Востоке. Между тем, тебе нужен чистый лист; впрочем, как и Амиру.

Я уставилась на него.

— Ты хочешь, чтобы я, что, была его прикрытием?

Мой отец непоколебимо смотрит на меня.

— Ты будешь той, кем я скажу.

Он нетерпеливо вздыхает, когда я смахиваю слезы. Он поднимает руку, щипая себя за нос, как будто это его раздражает.

— Селеста, я вижу, что ты все еще любишь его. Даже несмотря на..., — он кивает на дверь, из которой только что вышли четыре беременные девушки. — Все это.

Я отворачиваюсь.

— Я сильный человек, Селеста. Он всего лишь мальчик. И, ну, в его бизнесе случаются несчастные случаи, не так ли?

Я поворачиваюсь, мое лицо поражено.

— Нет...

— Не дави на меня, Селеста, — рычит он. — Один телефонный звонок, и я могу заставить его исчезнуть и убрать этот беспорядок, как положено.

Мое лицо бледнеет до меловой белизны, когда я в ужасе смотрю на него.

— Но я этого не сделаю, — ворчит он. — Пока ты делаешь то, что я скажу.

Я начинаю плакать.

— Он не любит тебя, — бормочет он. — Он выставил тебя дурой, Селеста.

Горячие слезы катятся по моим щекам, когда я начинаю мяться.

— Ты просто еще одна..., — усмехается он. — Как они там говорят. Тем, чем он будет хвастаться перед своими приятелями.

Всхлип вырывается из моего горла. Борьба во мне угасла.

— И если ты не сделаешь то, что я скажу, Селеста, он умрет. Я могу тебе это обещать.

Все, что я могу сделать, это кивнуть, всхлипывая, когда последние остатки моей брони рушатся.

— Хорошо, хорошо, — кричу я. — Хорошо, я сделаю это.

Я вытираю слезы из глаз рукавом, удрученно глядя на отца.

— Когда мы встретимся...

— Через два дня, на твоей свадьбе.

Такое ощущение, что только что выстрелил пистолет, оглушив меня. Я в шоке смотрю на отца, не понимая, что он только что сказал.

— Ты вообразила, что я хочу, чтобы ты сходила на кофе с этим парнем и на этом все закончится? Нет, Селеста, ты выходишь за него замуж.

Но я уже замужем.

— Пожалуйста, не надо...

— Надо.

Его глаза опасно сузились.

— Это ты сделала, моя дорогая. Не я. И не испытывай меня, Селеста. Есть только один выход из этой неразберихи, в которую ты себя втянула, и это он.

Я поворачиваюсь и, пошатываясь, иду к окнам, выходящим на дорогу и сады. Мое сердце замирает в груди, когда я вижу, как четырем девушкам помогают сесть в машины. Девушки, которые выглядят так же, как я.

Я думала, что я его солнышко.

Оказалось, что я была просто еще одной звездой на небе.

Все болит.

Каждый сантиметр моего тела словно переехал грузовик. А когда я пытаюсь открыть глаза?

Ага, даже они болят.

Но медленно, с болью, я заставляю себя открыть их, только для того, чтобы ослепнуть от света, который проникает через радужку и попадает на сетчатку. Я вздрагиваю, но, конечно, это тоже больно.

Черт.

Я чувствую под собой чистые простыни и постельное белье. Мягкая постель. Тепло, безопасность. И вдруг все возвращается и ужас повторяется в моей голове.

Я помню силуэт в окне, мужчину, который преследовал и схватил меня, а затем повалил на пол. Я помню холодный взгляд его глаз, когда он смотрел на мое тело.

Вот и все. Когда он потянулся ко мне, я потеряла сознание.

Но не эта мысль внезапно заставила меня вскрикнуть и вскочить с кровати.

Это мысль о двух других людях, живущих в гостиничном номере.

Я резко выпрямляюсь, захлебываясь от боли. Мои глаза широко раскрываются, дико озираясь по комнате. Но мне не нужно задаваться вопросом, где я. Не сейчас, когда первое, что я вижу, это Адриан, стоящий у изножья кровати.

Комната тускло освещена, но даже в тусклом свете я вижу, насколько элегантна спальня — все матово-черное, темные тона и матовое золото.

Медленно, мое зрение фокусируется, и я понимаю, что он смотрит прямо на меня. Я сглатываю, наслаждаясь его видом, невероятно сексуальным, стоящим там в черном костюме без галстука, верхняя пуговица рубашки расстегнута, обнажая чернильный вихрь под ней.

Хотя я едва видела Адриана в течение четырех лет, даже я могу сразу заметить, как он держится, и как идеально на нем сидит его одежда.

Деньги и элегантность, носимые с презрением.

Он носит атрибуты мира, в который ему пришлось пробиваться с боем и убийством. И теперь, когда он там, ему нравится напоминать этим людям из высшего общества, что на самом деле он не один из них. Он — завоеватель.

Завоеватель, пришедший, чтобы сжечь все королевство в черный пепел у своих ног.

Он так же смотрит на меня, как будто хочет, чтобы я вспыхнула. Чтобы я превратилась в пепел прямо здесь, у него на глазах, хотя бы для того, чтобы он мог согреть свои руки в огне.

— Где я? — наконец прохрипела я.

Он поднимает темную бровь.

— В моем доме.

Я уже знала это, и он понимает, что я уже знала. Почему я веду светскую беседу с этим человеком?

Я оглядываюсь вокруг, тяжело сглатывая, прежде чем мои глаза возвращаются к нему.

— Адель и... девочка... здесь, — тихо прорычал он.

Я провожу зубами по губам.

— Она не...

Я смотрю вниз, крутя пальцами.

— Она не твоя. Да, я знаю.

Мои глаза поднимаются к его глазам.

— О, теперь ты знаешь? — огрызнулась я.

— Да, теперь я знаю, Селеста, — ворчит он в ответ, его глаза леденеют, впиваясь в меня, как когти.

— Эта женщина, Адель... она выглядит в точности как она. Девочка, я имею в виду.

— Ее зовут Далия.

Он пожимает плечами.

— Она ее, я полагаю?

Я киваю.

— И Амира?

Я качаю головой.

— Его отца. Не по ее инициативе.

В его горле раздается низкий рык.

— Адель... — Я снова смотрю на свои руки. — Она через многое прошла.

Мы молчим несколько секунд, прежде чем он прочищает горло.

— Как ты себя чувствуешь?

Это так похоже на прежнего Адриана — спрашивать о моем самочувствии. Но хотя это можно было бы воспринять как утешение, я знаю, что на самом деле эти слова облечены в цепную броню. Окунуты в кислоту. Обмотаны колючей проволокой. Заминированы. Слова представлены с вырезанным из них смыслом.

— Прекрасно. Я...

Я сдвинулась и поморщилась.

— Мне немного больно.

Внезапно, как нож, вонзившийся в мой мозг, я начинаю вспоминать все, что произошло до того, как я потеряла сознание.

Все.

Мужчина, сидящий на моей талии, пробежался по мне глазами. Его руки тянутся к моей наготе, когда я потеряла сознание.

Мой желудок переворачивается, и кислое, ужасающее чувство разливается по моему организму. Я в ужасе смотрю на Адриана.

— Этот человек...

Он качает головой.

— Мертв. Он больше не причинит тебе вреда.

Я сглатываю, становясь все бледнее.

— Он...

— Нет.

Он выкрикивает это слово, позволяя ему разрезать воздух между нами, как лезвие мести. Как острие топора палача, когда он зарывается в разделочную доску.

— Нет, — хрипит он снова. — Если ты спрашиваешь, трогал ли он тебя так... насиловал ли он тебя...

Его глаза темнеют.

— Если он даже взглянул на тебя подобным образом, ответ — нет.

Я дрожу, закусив губу.

— Спасибо, — тихо говорю я.

Адриан не говорит ни слова, и я поднимаю на него свой взгляд.

— Я имею в виду за...

Мои губы кривятся.

— За то, что ты был там.

Он кивает. Мой взгляд опускается, и впервые я осознаю разницу в своем одеянии. Раньше я была в халате. Теперь я одета в чистую, хотя и мешковатую белую футболку и такие же мешковатые серые треники, от которых пахнет Адрианом.

Мои глаза болезненно переходят на его.

— Ты...?

Уголки его губ приподнимаются в темной, самодовольной ухмылке, заставляя меня дрожать.

— Нет. У меня есть личный врач. Его медсестра пришла осмотреть тебя, перевязать раны и сменить одежду.

То, как он это сформулировал, заставляет меня задуматься, но мне не нужно напрягаться. Я уже знаю ответ, хотя все равно задаю вопрос.

— Почему медсестра, а не врач?

— Прости? — Его глаза пронзают меня, тень ползет по его лицу.

— Твой врач — мужчина, не так ли?

Он кивает.

— А его медсестра — женщина, я полагаю?

Он поднимает плечо.

— Ты действительно заставил медсестру прийти вместе с врачом, чтобы она раздела меня, потому что она женщина?

— Да. И что ты хочешь этим сказать?

Я прочищаю горло и киваю, снова глядя на свои руки.

— Ну, в любом случае, спасибо.

Он молчит, и когда я поднимаю глаза, я вздрагиваю от того, как его взгляд пронзает меня.

— Хорошо. Вот как это будет работать.

— Как что будет работать?

— Ты не будешь работать с Альфи, и ты, черт возьми, никогда больше не приблизишься к Киллиану Килдэру.

Надо мной оседает туча.

— Это не твое дело...

— Теперь да, — ледяным тоном прорычал он. — Итак, еще раз, без перебивания. Как я уже говорил, все будет происходить следующим образом. Во-первых, ты останешься здесь.

Я напряглась, нахмурив брови.

— Нет, не останусь.

— Это не обсуждается. Ты останешься здесь.

Вот опять. Этот собственнический тон в его голосе и такой же собственнический блеск в его глазах, который посылает по моему телу волны тепла, извивающиеся там, где они не должны быть. Это темное чувство власти, которое он, кажется, имеет надо мной, независимо от того, что я делаю, и которое заставляет меня одновременно ужасаться и возбуждаться.

— Я не думаю, что мне стоит здесь оставаться, Адриан.

Он пожимает плечами.

— А я не думаю, что давал тебе право выбора.

Я смотрю на него.

— Ты не можешь просто держать меня здесь.

— Наблюдай.

Я дрожу. Он действительно это имеет в виду. Это совершенно ясно. Когда он говорит, что это не обсуждается, что это не дебаты, он не пытается быть самодовольным. Он не пытается затеять со мной драку. Он просто говорит мне о своем представлении фактов.

Это не будет обсуждаться, как бы я ни кричала, ни ругалась и ни огрызалась.

— Ну, если я собираюсь остаться здесь...

— Я бы убрал слово если из твоего лексикона в этом вопросе.

Я смотрю на него.

— Если я собираюсь остаться здесь... то, что произошло до этого... в лифте...

Голодная ухмылка, закравшаяся в уголки его рта, останавливает мои слова, делая мое лицо ярко-красным.

— То, что случилось ранее, больше не случится...

— То, что случилось ранее, будет происходить снова, когда я захочу.

Я напрягаюсь, мое ядро непостоянно сжимается, что нервирует меня.

— Прости?

— Ты останешься здесь под моей защитой.

Он начинает двигаться в сторону кровати, на которой я сижу, и останавливается только тогда, когда оказывается рядом со мной, нависая надо мной.

Высасывая воздух из моих легких.

— Ты останешься здесь под моей защитой. В обмен на это ты будешь... — Он улыбается. — Моей игрушкой.

Проклятье. Эта пульсация в моей сердцевине только усиливается, обжигая все глубже между бедер, пока я не сжимаю их, пытаясь сдержать жар и влагу, ползущую между ними.

— Пошел ты, — бросаю я ему в ответ.

— Если ты предпочитаешь, чтобы я использовал термин шлюшка, то конечно, мы можем использовать его вместо этого.

Мой рот открывается, когда я смотрю на него.

— Какого хрена ты меня так ненавидишь, Адриан?!

— Потому что ты сбежала, — рычит он. — И дело не только в том, что ты сбежала, Селеста. Дело в том, что ты почти сбила меня с пути, просто потому что могла...

— Я сбежала, чтобы защитить тебя! — кричу я.

— Я не тот мальчик, которым был, Селеста.

— Ни хрена себе!

Я смотрю на него.

— Я не собираюсь быть твоей гребаной шлюхой, Адриан.

Он непринужденно пожимает плечами.

— Адель и ребенок...

— Далия, — огрызаюсь я. — Я же сказала тебе, ее зовут Далия.

Он тонко улыбается.

— Очень хорошо, Далия. Им нужно место, где можно остановиться и быть в безопасности, не так ли?

Мое лицо превращается в гранит.

— Ты сукин сын. Ты не сделаешь этого.

— Что я не сделаю, Селеста?

— Не смей угрожать им!

— Я ни хрена не угрожаю. Я говорю тебе...

Я задыхаюсь, когда его рука вырывается, хватая меня за подбородок и поднимая его, когда он смотрит мне в лицо. Магнетическая привлекательность этого мужчины разрушает мою защиту, даже если он держит меня так, словно я именно шлюха, как он меня называет, — раскинувшаяся, уязвимая в его постели. Волосы дикие, глаза как кинжалы, он держит меня за челюсть, словно готов поцеловать мой рот.

Или потребовать его другими способами.

— Я говорю тебе: в твоих интересах перестать притворяться, что ты не хочешь, чтобы я прямо сейчас сорвал с тебя твои гребаные трусики и растянул твою киску вокруг моего члена.

Мои глаза выпучиваются.

— Я... я...

Я заикаюсь. Я, черт возьми, заикаюсь.

Это должно быть самое простое слово из трех букв в мире, чтобы бросить ему прямо в лицо прямо сейчас. Нет. И все же я не в состоянии его произнести.

И он, черт возьми, прекрасно это знает.

Адриан мрачно улыбается. Сила, заключенная в нем, разливается вокруг него, заполняя комнату черными пятнами.

— Ты даже не можешь сказать, не так ли? — бормочет он. — Ты даже не можешь сказать мне нет. Это потому, что ты такая, жадная маленькая шлюшка для меня?

— Прекрати, блять, называть меня так.

— Если ты беспокоишься о том, насколько мокрыми я делаю твои трусики, не волнуйся. Я принесу тебе еще позже.

У меня отвисает челюсть, глаза расширены, а в щеках пылает жар, когда я смотрю на него.

— Ты... ты не можешь говорить со мной так...

— Я буду говорить с тобой именно так, как я захочу. И я буду делать с тобой именно то, что я желаю, Селеста, — рычит он.

Его палец проводит по моей челюсти к шее, и на мгновение я вздрагиваю, когда его пальцы обвиваются вокруг нее. Но потом они продолжают двигаться, дразня все ниже, прослеживая белый хлопок мешковатой футболки, пока его палец не скользит между моей грудью, вниз.

Против моей воли мои соски затвердели, превратившись в острые точки на тонком материале, а его глаза светятся тем же вожделением, которое разгорается во мне.

— И я бы на твоем месте очень, очень привык к этому.

Медленно он возвращается в стоячее положение и смотрит на меня сверху вниз, как безумный король на своего пленного врага.

— Тебе больно?

Я с усмешкой смотрю на него.

— Я в порядке.

Это ложь. Опять, черт возьми, все болит. Но почему-то, даже если он не тот, кто сделал это со мной, сказать ему, как мне больно, кажется слишком уязвимым. А быть уязвимой перед этой новой версией Адриана Кросса — все равно что вскрывать вены перед голодной акулой.

— Так тебе не больно?

— Я в полном порядке, спасибо, — отвечаю я.

— Хорошо. Перевернись.

Я напрягаюсь, когда тепло заливает мое ядро.

— Прости?

— Я сказал, перевернись блять.

Я сглатываю.

— Зачем?

— Зачем — это еще одно слово, которое ты можешь вычеркнуть из своего словарного запаса, пока остаешься здесь.

— Ч...

Я останавливаю себя, прежде чем снова произнести это запрещенное слово.

— Por que — Зачем? — выплюнула я.

Адриан ухмыляется.

— Потому что мы так договорились, Селеста, — урчит он. — Ты останешься здесь...

Я начинаю открывать рот.

— И Адель и Далия остаются здесь, — бормочет он. — И в обмен на мою защиту — для всех троих — ты, — пробормотал он, опуская глаза на мое тело. — Ты будешь моей гребаной игрушкой.

Я глубоко вдыхаю, пытаясь замедлить ревущий пульс в моих ушах.

— У меня есть выбор в этом соглашении?

Он улыбается.

— Нет, Селеста. У тебя нет выбора.

Я смотрю на него.

— Есть много других мест, где я могла бы получить помощь...

— Поверь мне, их нет. Идти к Альфи было опасным шагом. Идти к Киллиану было глупо. И позволь мне сказать, что я сделал все необходимые звонки заранее. И если ты решишь пойти дальше по кроличьей норе и заглянуть в более глубокие и темные недра этого гребаного города, ты не найдешь ничего, кроме закрытых дверей.

Я сжимаю руки в кулаки, моя кожа покрывается колючками, когда я смотрю в его токсически великолепные, коварно притягивающие глаза.

— Это я, Селеста. От кого бы ты ни бежала, кто бы ни преследовал тебя, кто бы ни пытался убить тебя в номере отеля? Все, что стоит между ними и тобой — это я. И это мои условия. Они, блять, не подлежат обсуждению.

— Я сама о себе позабочусь.

— Нет, не позаботишься.

— Наблюдай.

— Я думаю, тебе с трудом дается понятие не обсуждается. Ты останешься здесь.

— Это наказание в виде лишения свободы.

Он вздыхает.

— Нет. Это означает, что у тебя нет выбора. Если ты отправишься куда либо без меня — хотя этого не случится, поверь мне — но если каким-то чудом ты отправишься одна, ты не протянешь и дня.

— Я бы хотела заставить тебя проглотить эти слова.

— А я хочу заставить тебя проглотить мой член прямо здесь и сейчас.

Я ярко покраснела, уставившись на него с отвисшей челюстью.

— Итак, Селеста, второй раз я просить не буду...

Я дрожу, когда его рука снова опускается, чтобы сжать мою челюсть, и он наклоняется ближе, его губы так близко к моим, что я почти чувствую, как они гудят напротив меня.

— Перевернись, блять.

Я сглатываю, тепло пульсирует в моей сердцевине.

Мне хочется бросить его слова обратно ему в лицо, или дать пощечину, или даже плюнуть в него. Но, если отбросить гордость, он прав больше, чем думает. Даже мне не нравится, что мои шансы продержаться в одиночку не более одного дня. И поэтому вместо этого я усмехаюсь над ним, напрягаясь, когда он отстраняется.

— Ладно.

Я прикусила губу, чтобы подавить дрожь, и перекатываюсь на живот, уткнувшись лицом в подушку, прежде чем повернуть голову и посмотреть на него.

— Теперь счастлив?

— Не совсем.

— Ну, какого черта ты еще хочешь, чтобы я...

По моему шокированному, испуганному лицу разливается жар, когда его рука хватает сзади мои треники и стягивает их до середины бедра.

И вдруг я оказываюсь с голой задницей и лицом вниз на кровати Адриана под его яростным, голодным взглядом.

— Теперь, Селеста, — рычит он. — Я хочу, чтобы ты раздвинула для меня эти гребаные ноги.

Все это не притворство. Я такой же твердый и холодный, каким она, должно быть, меня считает. Это не для того, чтобы напугать ее. И это не наигранная резкость, чтобы сбить ее с толку.

Это просто то, какой я сейчас. Четыре года сделали это со мной. Четыре года после того, как Селеста вырвала мое гребаное сердце и подожгла мой мир, изменили мой образ, сделали меня таким, какой я есть сейчас.

Раньше все было по-другому. Четыре года назад, до всего, я ходил по натянутому канату между двумя пропастями: добром и злом. И по большей части я был хорошим. Я следовал закону. Я делал то, что говорил мне отец. Я никогда не делала ничего такого, чего не должнен был делать под руководством Жана Марко.

Ну, разве что влюбился в его дочь.

Но та тьма, которую я всегда чувствовал внутри, выходила наружу, только когда я был с ней. Только Селеста могла вытащить дьявола из его логова внутри меня.

В постели. На сиденье моей машины. У дерева в лесу на участке Жана. За гаражом. В теплице. У двери ее спальни, по другую сторону которой отец читал ей лекции о чем-то.

Вот как эта тьма проявилась во мне. А потом, по иронии судьбы, когда ее не стало, все это вырвалось наружу, поглотив меня. Потянуло меня прочь из Аскота в темный подземный мир Лондона, к дяде и изучению всех аспектов его империи. Пока я сам не сел на этот трон.

Тьма, в которой я жил четыре года, превратилась в другую тьму. В тьму насилия и порочности, холодного расчета и жестокого, непоколебимого принятия решений. Это то, чего требует от тебя управление такой империей.

Но сейчас? Смотреть на эту девушку, которую я одновременно и ненавижу, и чертовски желаю больше всего на свете? Смотреть на нее, лежащую передо мной на кровати лицом вниз, с голой задницей, раздвинутыми ногами, позволяющими мне видеть блестящую розовую киску?

Старая тьма одолевает меня.

Тьма, которая была похоронена в течение четырех лет. Тьма, которую, опять же, похоже, только она способна пробудить.

После Селесты не было никого другого. Я осознаю всю абсурдность этого. Мне двадцать четыре года, я богаче Бога, генетически благословен, у меня тело, которое появилось благодаря тому, что я семь дней в неделю тренируюсь как маньяк. Вдобавок ко всему, у меня есть член, который не знает, когда опуститься. Жаль, что не жаль.

О, были и предложения. Варианты виляли своей задницей перед моим лицом больше раз, чем я могу сосчитать. Но это не потому, что я отказывал себе в чем-то из-за девушки, которая разрушила меня все эти годы назад. Это не из-за какой-то мантры руководства, вроде сохраняй свою силу, или чего-то странного в этом роде. Как футболисты воздерживаются в течение месяца перед чемпионатом.

Ну и хрен с ним.

И это не потому, что что-то не работает. Поверьте, все работает просто охуенно. Если честно.

Нет, это потому, что какая-то больная, поганая, извращенная часть меня нуждается во тьме, которую может пробудить во мне только эта женщина. Ни одна другая женщина, соблазнительная, красивая или готовая сделать все, что я захочу, даже не может привлечь мое внимания.

Ни одна из них не разрушает меня изнутри так, как эта девушка.

Эти другие девушки не разбивают цепи, сдерживающие демона внутри меня, как Селеста. На самом деле, она, кажется, единственная женщина на Земле, способная соблазнить и разъярить это чудовище, чтобы оно вырвалось на свободу. И дать мне то темное возбуждение, которого я жажду.

И прямо сейчас этот демон и это темное возбуждение грызут мою душу, крича о том, чтобы я вырвался на свободу.

Когда мои глаза смотрят между ее бедер, я представляю, как срываю с себя одежду, забираюсь на кровать, раздвигаю ее ноги и вгоняю каждый дюйм своего толстого члена глубоко в эту влажную, розовую киску. Я представляю, как трахаю ее снова и снова, пока она не вцепится когтями в простыни и не начнет выкрикивать мое имя.

И это не значит, что этого не будет. Предупреждение о спойлере: очень даже будет.

Но я не уверен, что доверяю себе, чтобы выпустить монстра на волю, не полностью. Четыре года такой разлуки сразу не пойдут на пользу никому из нас. Кроме того, я предпочитаю медленно наслаждаться.

Я бы предпочел позволить себе делать маленький удар за маленьким ударом, двигаясь медленно, пока не поглощу ее всю.

— Раздвинь свои гребаные ноги.

Ее лицо искажается, щеки пылают красным, рот приоткрыт. Ее глаза смотрят на меня с таким выражением, что она изо всех сил пытается выглядеть взбешенной, возмущенной или полной ужаса.

Но у нее ничего не получается. Потому что, когда я смотрю в эти глаза, я не вижу ненависти. Я не вижу гнева. Я не вижу отвращения.

Я вижу потребность.

Я вижу ту же похотливую потребность, которая искушала меня и подталкивала четыре года назад. Ту же потребность, которую я жаждал, охотясь за ней в ее комнате, пока в доме Марко еще не спали. Подкарауливал ее в лесу на заднем конце поместья Жана, когда она выходила на пробежку.

Тогда я не мог продержаться и четырех гребаных секунд без прикосновений, поцелуев, укусов, ласк.

— Пошел ты, Адриан, — тихо шипит она. — Нет, это просто ужасно.

— Тогда уходи, — по-волчьи улыбаюсь я.

И прежде чем она успевает сказать еще хоть слово, моя рука опускается между ее бедер. Я сдерживаю стон, когда мой палец проводит по ее абсолютно мокрой, жадной маленькой киске.

Селеста стонет, вздрагивая от моих прикосновений.

— Или еще лучше, скажи мне еще раз, как это плохо, не издавая при этом стонов, как хорошая шлюшка.

Она хнычет, когда я провожу пальцем по ее клитору, ее глаза закатываются, прежде чем она возвращается в реальность. Внезапно она потянулась назад, отпихивая мою руку и сжимая свои бедра.

— Убирайся на хрен от...

Она не успевает закончить эти слова. Потому что на этот раз моя ладонь опускается на ее задницу. Сильно.

Селеста вскрикивает. Но даже с резким вдохом и даже с острым взглядом, который она бросает на меня, я вижу все насквозь. Я слышу стон под резким вдохом и вижу тихую мольбу о большем за взглядом.

Потому что она может быть очень хорошей лгуньей. Но она забывает, что я знаю ее слишком хорошо. Ярко. Глубоко, глубже, чем, я думаю, она знает саму себя. Она может лгать мне словами, и она лгала.

Но ее тело не может лгать.

— Раздвинь их, — прорычал я.

Ее лицо краснеет, и я вижу, как это неповиновение, словно сладкий наркотик, отражается на ее лице. Но она все равно не подчиняется, и я снова шлепаю ее по заднице. Я тверд, как гребаная сталь, в своих штанах, натягивая их спереди до неприличия, пока я позволяю своей ладони шлепать сначала по одной ягодице, потом по другой. Пока ее задница не покраснела, а моя ладонь не затрепетала.

— Ты хочешь, чтобы я продолжал спрашивать, игрушка? Или ты хочешь делать то, что тебе говорят?

Она дрожит.

Но ее ноги раздвигаются.

— Хорошая девочка, — рычу я, когда моя рука скользит обратно между ее ног, чтобы найти ее капающую киску.

Ее киска капает так сильно, что на простынях под ней остается мокрое пятно. Два моих пальца легко входят в нее, и Селеста поворачивает голову и стонет в подушку.

Я реагирую только тем, что другой рукой снова шлепаю ее по заднице. Я рычу, чувствуя, как ее киска захватывает мои пальцы и сжимает их, когда мои шлепки разносятся по комнате. Селеста задыхается, мотает головой и смотрит на меня.

— Какого хрена это было?!

— Чтобы привлечь твое внимание. Тебе не удастся скрыть от меня свою похоть, моя маленькая шлюшка.

Она вздрагивает, когда ее глаза вызывающе встречаются с моими.

— Я хочу, чтобы ты смотрела на меня, пока я играю с этой влажной киской.

Ее глаза расширяются, она сглатывает, а лицо пылает еще сильнее.

— Ты ненормальный.

— И ты жаждешь этого уже четыре долбаных года, не так ли?

— Продолжай говорить себе — о, черт...

Ее голос прерывается, когда я погружаю свои пальцы в нее, загибая их к ее точке G, а мой большой палец усиливает давление на ее клитор. Ее губы дрожат, прежде чем она сильно кусает их, как будто хочет остановить это.

— Не лги, Селеста. Ты такая охуенно мокрая для меня. Такая невероятно, черт возьми, грязная для меня.

Я погружаю в нее третий палец, и ее глаза зажмуриваются, когда она глубоко стонет. Она поворачивает голову, но моя рука тянется вверх, захватывая в кулак ее волосы и возвращая ее взгляд ко мне.

— Не-а, — мрачно шиплю я. — Смотри на меня.

Мои пальцы начинают входить в нее, и я наблюдаю, как удовольствие тает на ее лице.

— Даже не моргай. Не отворачивайся. Я хочу, чтобы ты смотрела прямо мне в глаза, когда ты, черт возьми, кончишь для меня так, как, я чертовски хорошо знаю, Амир никогда не заставлял тебя кончать. Так, как, я знаю, могу довести тебя только я.

— Ты высокомерный...

— Нет. Высокомерие — признак некомпетентности. Высокомерие — это хвастовство. Это демонстрация силы, чтобы добиться своего.

Я соблазнительно улыбаюсь.

— Мне не нужно быть высокомерным. Не тогда, когда речь идет о том, чтобы заставить тебя кончить.

Я снова шлепаю ее по заднице, прежде чем поднести пальцы другой руки к ее губам.

— Открой.

Моя вторая рука все еще погружается в нее, превращая ее в скользкую, хнычущую лужицу. Она дрожит, едва сдерживая стоны. Но она держит губы сомкнутыми.

— Сделай это.

Она вызывающе смотрит на меня, держа рот закрытым.

— Сделай это, или между твоих губ будет что-то еще, кроме моего пальца.

Ее лицо пылает, и ее глаза опускаются прямо на переднюю часть моих брюк.

Я ухмыляюсь.

— Грязная, грязная девочка, — рычу я. — Это то, что тебе нужно?

Она поднимает глаза на меня, и я вижу чистую, яростную потребность на ее лице. Я придвигаюсь ближе к краю кровати.

— Открой.

Я провожу пальцем по ее рту. Она держит губы сжатыми... пока я не провожу пальцами по ее клитору. Мгновенно она стонет, ее рот раскрывается, а глаза закатываются назад.

Мой палец погружается между ее губами.

Внимание Селесты переключается на меня. Медленно, ее рот закрывается.

— Хорошая девочка.

Ее губы обхватывают мой палец, и я сдерживаю рычание, когда она начинает нежно сосать.

— Расстегни мой ремень.

Она вздрагивает, а затем хнычет, когда я снова начинаю поглаживать пальцами ее точку G. Я вынимаю свой блестящий влажный палец из ее рта, и Селеста задыхается, когда я скольжу им вниз по расщелине ее задницы, чтобы медленными, томными кругами потереть ее тугую маленькую заднюю дырочку.

— Черт... черт... Адриан, это не...

Мой палец погружается в ее задницу, и она дико стонет.

— Такая грязная маленькая шлюшка, — рычу я.

Она мычит, извиваясь, когда мои пальцы проникают в нее. Медленно, неуверенно, ее руки двигаются по кровати, чтобы схватить мой ремень. Она поворачивается на бок, поднимая одну ногу.

Она хочет, чтобы мои руки были там, где они есть.

Я стону, когда она расстегивает мой ремень, и мне даже не нужно спрашивать, прежде чем она расстегивает пуговицу на моих брюках и тянет молнию вниз. Ее пальцы проскальзывают под пояс моих трусов, прежде чем она делает паузу, как будто только сейчас осознает, что она делает.

Как будто она осознает, что хочет попробовать меня.

— Не останавливайся сейчас, — ворчу я, загибая пальцы к ее точке G, пока я провожу другой рукой по ее заднице. — Ты была такой хорошей девочкой. Вытащи мой член.

Она стягивает с меня трусы, и я наблюдаю, как чистый голод расплывается по ее лицу, когда мой толстый, тяжелый член высвобождается прямо перед ее ртом.

Наши глаза встречаются, когда я начинаю попеременно вводить и выводить пальцы из ее дырочек. Она стонет, и ее маленькая рука обхватывает мой толстый член. Я толкаю бедра вперед и рычу, когда моя набухшая головка проникает между ее пухлых, влажных, непокорных губ, глубоко в ее рот.

— Блять, да, — шиплю я. — Вот так.

Я стону, не отпуская ее со своих пальцев, пока неглубоко ввожу свой член между ее губами и на ее влажный маленький язычок.

— Теперь соси.

И, Боже, помоги мне, она делает это так, что мой мир превращается в огонь. Так, что у меня сердце вылетает из груди, и я борюсь за сохранение рассудка, пока рай ее рта поглощает меня.

С нетерпением.

С жаждой.

Я толкаюсь бедрами, зарываясь глубже в ее горло. Я чувствую, как ее киска сжимается вокруг меня все плотнее и плотнее, когда я начинаю перекатывать ее клитор большим пальцем. Ее язык скользит вверх и вниз по нижней части моего члена, ее тело дрожит, когда я работаю с ней все быстрее и быстрее. И вдруг она с криком отстраняется.

— О, черт! Адриан!

Она извивается и бьется на кровати, хнычет и стонет, когда оргазм сокрушает ее. Ее тело извивается, ее дырочки жадно принимают в себя мои пальцы, а струйка слюны соединяет набухшую головку моего члена с ее пухлыми, набухшими губами.

Я могу кончить прямо здесь и сейчас. Я почти говорю ей, чтобы она широко раскрылась и сказала пожалуйста, чтобы я мог кончить на этот язык. Но мне не давали почувствовать ее вкус четыре года.

И я чертовски голоден.

С ворчанием и нечеловеческим усилием воли я отстраняюсь от рта Селесты. Я хватаю ее за бедра и дергаю, пока ее ноги не падают с края кровати, и она не оказывается на ней лицом вниз. Я опускаюсь на колени позади нее, и прежде чем она успевает понять, что я делаю, я хватаю ее за задницу обеими руками и провожу языком от клитора к заднице.

— О, черт! — кричит она в простыни, извиваясь, когда пальцы ее ног упираются в доски пола.

Я, черт возьми, пожираю ее маленькую киску. Я засасываю ее клитор между своими губами, проникая в нее, рыча, когда пирую на ее влажности. Моя ладонь шлепает ее по заднице снова и снова. И на этот раз, когда она кончает, в моих ушах звучит симфония, достигающая своего завершения.

Она все еще извивается, пока я стою. И в дымке похоти и желания я глажу свой член.

Раз, два, три раза, а потом я взрываюсь.

Я реву, теряя себя от вида моей белой спермы, выплескивающейся канатами на красные отпечатки моих рук на ее заднице и стекающей по ее гладким, пухлым и набухшим складкам её киски.

Когда я кончаю, приходя в себя после почти полной потери сознательности, я стону. Я медленно, лениво поглаживаю свой член, выдавливая еще несколько капель своей горячей спермы на ее кожу, прежде чем отступить назад, переводя дыхание. Она лежит там, вздрагивая и задыхаясь, развалившись на кровати, как хорошая маленькая игрушка.

Как моя хорошая маленькая игрушка.

Я заправляю член обратно в штаны. Селеста вздрагивает, как будто возвращаясь к реальности. Она поворачивает голову, ее лицо становится ярко-красным, прежде чем она тихо собирается с мыслями. Она закусывает губу зубами, краснея, и натягивает свои треники, чтобы прикрыть беспорядок, который я устроил у нее между ног.

Она встает, а затем садится на край кровати, как будто не уверена, что ей теперь делать.

— Это... — тихо шепчет она. — Это было...

— Это было то, что я заставил тебя кончить сильнее, чем, как я знаю, ты кончала за четыре долбаных года. Всегда пожалуйста.

Она смотрит на меня.

— Напыщенный ублюдок.

— Жадная шлюшка.

Ее губы сжались. Но, черт возьми, я вижу это прямо за ее глазами. Как я уже сказал, она может лгать словами сколько угодно.

Но ее тело не может провести меня.

— Все действительно должно быть именно так? — Она сглатывает.

— Именно так все и будет. Ты останешься здесь. Ты будешь в безопасности. И ты будешь моей. Есть вопросы?

Она сглатывает, пристально глядя на меня.

— Да, много.

— Очень жаль.

Она задыхается, когда я тянусь вниз, обхватываю ее челюсть и наклоняюсь ближе.

Я хочу поцеловать ее. Черт возьми, я хочу поцеловать ее так сильно, что мне больно. Но я не буду. Потому что это месть. Это плотское. Это я забираю свой фунт гребаной плоти.

Это не будет романтикой. Это не будет тем, что у нас было раньше. Она отказалась от этого, когда сбежала и сожгла меня дотла.

— Твои друзья живут дальше по коридору. Третья дверь слева.

Она сглотнула.

— А твои вещи из гостиничного номера там.

Я киваю подбородком на гардеробную в другом конце комнаты, затем оглядываюсь на нее.

На минуту я подумал о том, чтобы установить жесткое правило, что она не переодевается и не принимает ванну, пока я не разрешу... что она должна проводить здесь время, разгуливая по комнате, благоухая моей похотью и моей спермой, постоянно ощущая меня на своей коже и между ног.

Но потом, у нас здесь есть и другая компания.

— У тебя есть ванная комната в полном распоряжении...

— Могу я выйти из комнаты?

Мой рот скривился.

Ты бы не покидала эту гребаную кровать, если бы у меня все было так, как я хотел.

— Весь дом в твоем распоряжении, кроме моего кабинета.

— Это там ты хранишь трупы?

— Нет, они в подвале.

Она тяжело сглотнула.

— А как насчет выхода на улицу?

— Задний двор в твоем распоряжении.

— Я имею в виду за линией твоей собственности, Адриан.

— Нет.

Ее губы сжались.

— Значит, я здесь пленница.

— Если ты так это называешь.

— Это определение того, кто я здесь, Адриан. Пленница.

Я снова пожимаю плечами.

— Это твои слова, не мои.

Она складывает руки на груди, кипит.

— Тогда, если больше нет вопросов, мы закончили.

Я поворачиваюсь и иду к двери.

— До каких пор?

Я хитро ухмыляюсь, когда поворачиваюсь, марширую обратно по полу и заставляю ее вздохнуть, когда моя твердая рука накрывает ее челюсть.

— Ты быстро учишься, Селеста.

Она вздрагивает, когда я снова наклоняюсь, чтобы мои губы оказались в дюйме от ее губ, наслаждаясь тем, как втягивается ее дыхание. Наслаждаясь ароматом ее кожи, смешанным с запахом ее затянувшегося возбуждения.

— Пока я не буду готов сделать тебя своей маленькой грязной шлюшкой снова и снова.

Я официально оставила реальность позади. Я имею в виду по-настоящему. Я сожгла свой пропуск в страну реальной жизни.

Возможно, это началось на днях в лифте. Возможно, это был первый шаг к моей гибели. Но теперь все подписано, запечатано и доставлено, ножом по сердцу, здесь, в моей новой тюрьме — гостевой комнате Адриана.

Когда за ним закрылась дверь, я выпустила вздох, который, кажется, я сдерживала с тех пор, как проснулась. Или, по крайней мере, с тех пор, как он прикоснулся ко мне.

С тех пор, как он заставил меня кричать.

Это я заставил тебя кончить сильнее, чем, как я знаю, ты кончала за четыре долбаных года. Всегда пожалуйста.

Он не ошибается.

И даже если я неплохо умею делать все сама... Адриан лучше. Как будто он знает мое тело лучше, чем даже я. И именно это делает эту игру еще более опасной.

Потому что правила нарушены, и это не честная битва.

Он уже знает мою игру. Он знает все мои ходы. Он знает обо мне все, включая способы заставить меня кричать и извиваться.

Включая тьму, которая таится во мне и которую только он может вывести наружу. И все же за последние четыре года, похоже, его способность завести меня в это темное место только возросла.

И вдруг я чувствую это... зеленое жало ревности, пронзающее мое сердце, когда я думаю о том, что или кто — или несколько «кто» — были частью спуска Адриана в более глубокую тьму за последние четыре года.

В моей голове мелькают образы женщин, которых я не знаю и, надеюсь, никогда не встречу. Женщины, которые питают его тьму так, как я никогда не питала. Женщины, которые умоляют его об этом сильнее и опаснее, с его руками, сжимающими их горло...

Я задыхаюсь, мотая головой туда-сюда и вырываясь из того ужасного места, куда меня заносит мой разум.

И это больно. Черт возьми, больно. И я ненавижу это. Это так чертовски несправедливо, что я чувствую себя так. Потому что, ну, потому что я ненавижу Адриана Кросса. Или это, по крайней мере, то, что я говорю себе.

Но я отказалась от права на ревность, когда ушла, даже если это было ради его спасения. Даже если в то время я сделала это, потому что ненавидела его.

Ради тех других девушек. Как и всех других девушек, которые были в его жизни с тех пор.

Я резко встаю. Пытаясь стряхнуть эти вибрации со своего тела, я подбегаю к гардеробной и открываю ящик комода. Конечно, моя одежда из отеля здесь. Все мои вещи.

Я беру свежую одежду и направляюсь в ванную комнату, не забыв запереть дверь. Видение человека, который приставал ко мне в последний раз, когда я пыталась принять душ, нападает на меня, и на мгновение мне становится холодно.

Но это проходит.

Потому что даже если я заперта в башне самого дьявола, он единственный монстр в этом месте. Адриан может быть садистским ублюдком, который знает каждую мою грязную кнопку, и я все еще могу ненавидеть его за все, что было раньше.

Но я знаю, что здесь я в безопасности.

Мы в безопасности.

Под струями горячего душа я смываю с себя грехи того, что только что произошло, мое лицо горит, а тело покалывает.

Я все еще чувствую его между ног. И я ненавижу, что воспоминания заставляют мои руки задерживаться там — вспоминать, прикасаться, разжигать огонь, прежде чем я быстро отдергиваю их.

Чертовы предатели.

Я смываю воду, выпрыгиваю из душа и быстро вытираюсь полотенцем. В зеркале я вздрагиваю, когда мои глаза пробегают по синякам, оставшимся на моем теле после нападения в Dorchester. Я прикусываю губу, оттягивая полотенце с большей части тела.

Следы ужасны. Но есть и другие следы — более новые — которые противоположны. Следы от Адриана должны быть для меня тем же самым, что и синяки от человека, который напал на меня.

Но это не так, совсем не так.

Один человек ударил меня, чтобы причинить мне боль.

Другой сделал это, чтобы пометить меня. Чтобы напомнить мне, что он все еще находится под моей кожей.

Я с болью натягиваю пижаму поверх множества синяков и возвращаюсь в спальню.

Часть меня почти ожидает, что дверь в мою комнату будет заперта. Но она свободно открывается. Я высовываю голову наружу — снова ожидая ловушки или того, что он набросится на меня, прижмет к себе и снова будет наслаждаться моим телом...

Боже, что я делаю? Надеюсь, что это случится снова?

Но этого не происходит, и я выхожу и направляюсь по коридору в комнату Адель и Далии. У их двери я делаю вдох, пытаясь выкинуть из головы затянувшиеся мысли об Адриане и обо всем, что произошло между нами всего двадцать минут назад.

Затем, и только затем, я стучу.

Дверь распахивается, и я оказываюсь лицом к лицу с Адель.

— Боже мой, Адель, ты в порядке...

Я задыхаюсь, когда она бросается ко мне, обхватывает меня руками и заставляет вздрогнуть, когда она крепко обнимает меня. Но я все равно обнимаю ее в ответ.

— Селеста...

— Мне так жаль, — шепчу я, мой голос срывается.

— Тебе не за что извиняться.

Я качаю головой.

— Они были там из-за меня.

— Они пришли и за нами, — тихо говорит она.

— Но я была той, кого они действительно хотели.

Она качает головой, беря мои руки в свои.

— Это не твоя вина, Селеста.

Я смаргиваю слезы, когда снова обнимаю ее. Затем я смотрю мимо нее, и улыбка расплывается по моему лицу. Облегчение захлестывает мое сердце, когда я заглядываю через открытую дверь в спальню и вижу маленькую девочку, спящую на двуспальной кровати.

— Она в порядке, — задыхается Адель. — Она... напугана. То есть она была чертовски напугана, но я закрыла ей глаза...

Мое сердце разрывается, когда Адель начинает плакать, и я снова обнимаю ее.

— Черт, Адель, я...

— Не ты навлекла это на нас, Селеста, — тихо говорит она. — Это он.

Я знаю, о каком он она говорит: Нэссер. Только вот после разговора с Мишель я не уверена, что это был кто-то изнутри. Но опять же, этот ублюдок все равно виноват, если его враги теперь наши враги.

Мы заходим в комнату, и я отгоняю эти мысли.

— Ты в порядке?

Адель кивает.

— Я в порядке.

— Тебе что-нибудь нужно? Ты, наверное, умираешь с голоду.

Она мило улыбается.

— Вообще-то, мы поели.

Я нахмурила брови.

— Когда? — Я хмурюсь еще больше. — Вообще-то, сколько сейчас времени?

Теперь, когда я думаю об этом, я понятия не имею.

— Сейчас три часа ночи.

Я уставилась на нее.

— Господи Иисусе, я разбудила тебя, не так ли?

Она криво улыбается.

— Не думаю, что сегодня я буду долго спать. — Адель берет мои руки в свои. — Пойдем, поболтаем.

Она ведет меня в зону отдыха, а после идет закрыть дверь в смежную спальню. Затем она опускается рядом со мной и тянется к бутылке вина, стоящей на журнальном столике перед нами.

Я поднимаю бровь.

— Один из сотрудников принес ее вместе с едой. Хочешь бокал?

— Конечно, спасибо.

Я нахмуриваю брови, когда она наливает мне один.

— Как... — Я краснею. — Я не хочу спрашивать, как долго меня не было, но...

Она тихо смеется.

— Всего несколько часов, я думаю. По крайней мере, с тех пор, как ушли доктор и его медсестра.

— Ты видела их?

Она ухмыляется.

— Конечно. Я была в комнате с медсестрой, когда она осматривала тебя.

Мои брови поднимаются.

— Правда?

Она хмурится.

— Я не знаю этого человека. Я имею в виду, все, что я знаю, это твою историю, то, что ты мне рассказала. И он, кажется, очень заботится о тебе, но...

Я усмехаюсь.

— Он позволил тебе остаться в комнате?

— Что-то мне подсказывает, что я бы вылетела в окно, если бы у меня был член. Но да, он разрешил мне остаться.

— А Далия?

Она нахмурила брови, и у меня свело живот.

— О Боже, что?

Но Адель просто улыбается.

— Прилипла к Адриану, как клей.

Я уставилась на нее.

— Прости?

— Она не отпускала его. Так было с тех пор, как в отеле...

Адель вздрагивает и смотрит на свои руки.

— После того, как Адриан ворвался в ту комнату, мужчина, который напал на тебя, выбежал, истекая кровью. У него был пистолет, и он напал на нас, но я...

Она задыхается, и я беру ее руку в свою, сжимая.

— Мы не должны говорить об этом...

— Далия не видела, — задыхается она. — Я закрыла ей глаза, чтобы она не видела. Но после того, как Адриан... убил его... он подошел посмотреть, все ли у нас в порядке. И когда Далия повернулась, она просто вцепилась в него. Мне пришлось пообещать ей, что мы увидим его завтра, чтобы она уснула.

Ну, это не то, что я ожидала услышать. Мои мысли переключились на мужчину с темной аурой вокруг него и дикой энергией, изливающейся из самого его сердца. Человек, который только что отшлепал меня по заднице, играл с моим телом, пока я не кончила, трахал мой рот, а потом кончил на меня.

Я дрожу, глубоко отпивая вино.

— Так... что теперь?

Я ошеломленно качаю головой.

— Я думаю, теперь мы здесь.

Она смотрит на меня.

— Значит, он довольно быстро передумал, не так ли?

— Передумал.

Глаза Адель сузились.

— Селеста...

— Он просто передумал, Адель. Вот и все.

— Какой ценой? Или лучше сказать, ради чего? — говорит она, ее голос ледяной, а демоны ее собственного прошлого рычат, едва скрываясь под поверхностью.

Я качаю головой.

— Все не так.

Я слабо улыбаюсь, надеясь, что умею скрывать правду.

— Он просто передумал.

Но Адель явно еще не убеждена.

— Селеста, такие мужчины, как он...

— Он не Нэссер, — тихо говорю я.

— Я знаю это. Но такие люди, как они, с той властью, которую они имеют? — Она смотрит вниз на свои сомкнутые пальцы. — Ничто не бывает бесплатным, Селеста.

— Мы с ним что-нибудь придумаем, — лгу я. — Думаю, пока что это может быть что-то вроде враг моего врага.

Она кивает, кажется, удовлетворенная.

— Пока ты в порядке и это не... ну, знаешь, что-то еще.

Я качаю головой.

— Я большая девочка, Адель. Со мной все будет в порядке.

— Но ты в порядке?

Я поднимаю бровь.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду быть здесь с ним. Твое прошлое...

— Это в прошлом, — быстро говорю я. — Он теперь деловой человек, и это просто бизнес.

— А для тебя? Это просто бизнес?

Я медлю с ответом дольше, чем следовало бы.

— Это просто бизнес.

И так и будет, потому что, хотя я, возможно, только что заключила сделку с дьяволом — мое тело, мои стоны и моя покорность ради его защиты — на этом все и закончится.

Я буду его игрушкой.

Он будет защищать нас.

Мое сердце — вне зоны доступа.

Позже, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, я обнимаю Адель на ночь и возвращаюсь в свою комнату.

Я повторяю это про себя снова, снова и снова, как молитву, когда заползаю под простыни.

Он получит мое тело и подчинение. У меня будет его защита.

Но на самом деле он не получит всю меня.

Эта часть меня отгорожена от него стеной.

Так и должно быть, иначе я действительно пропала.

Должна признаться: часть меня представляла, что наша сделка вступит в силу немедленно. Часть меня также думала, что сделка будет включать в себя то, что я проведу все часы бодрствования и, возможно, ночи в этом доме, привязанная к кровати в качестве личной секс-рабыни или игрушки для траха Адриана.

Ужасная часть меня была, возможно, даже слишком взволнована этой идеей. Но рациональная часть меня похоронила это волнение глубоко в могилу.

И все же, это не то, что происходит в то первое утро, когда я просыпаюсь в доме Адриана. Для начала, я не привязана к кровати. И я одета. Еще более странно, что нет никаких признаков безумного короля-тирана в замке. Я наполовину ожидала, что он будет наблюдать за мной, когда я проснусь, но я одна.

Одевшись, я замечаю что, ожидания снова не совпадают с реальностью, когда я понимаю, что дверь в мою комнату не заперта. На самом деле я здесь вовсе не пленница.

Но опять же, возможно, это не так. Я проверяю эту теорию, спускаясь по лестнице, иду прямо к входной двери и пытаюсь ее открыть. В доме никого нет. Но снаружи трое мужчин в темных костюмах поворачиваются и бесстрастно улыбаются мне. Четвертый мужчина — более высокий, крепкого телосложения, с поразительно темными, красивыми чертами лица и шрамом на боку — поднимается по лестнице и вежливо, но твердо говорит мне, что, цитирую, будет лучше, если я останусь внутри.

В его тоне есть твердость, которая говорит мне, что это вовсе не совет.

Вернувшись внутрь, я встречаю взволнованного мужчину средних лет, который представляется Чарльзом, хозяином дома и обслуживающим персоналом Адриана, что звучит для меня как модный способ сказать дворецкий.

На мгновение я горько улыбаюсь, качая головой от неверия в то, каким человеком стал мальчик, которого я знала. Раньше его отец был шофером и механиком моего отца, а он был мальчиком с перепачканными жиром руками и опасной фамилией.

Теперь мальчика с жирными пятнами больше нет, его заменил мужчина, который одевается в костюмы от Savile Row. У которого есть дворецкий. Он живет в огромном и роскошном особняке, похожем на таунхаус.

Человек с властью.

Но имя осталось то же.

Чарльз настаивает на том, чтобы подать мне завтрак на кухонном острове. Но я не успеваю проделать и половины пути, как слышу знакомый смех на заднем дворе. Взяв с собой тост, я обнаруживаю, что Адель и Далия уже проснулись и играют в саду роз на заднем дворе Адриана с высокими стенами.

И снова присутствие охраны почти незаметно, но не совсем. Если я посмотрю вокруг, то время от времени мне удастся заметить человека, который явно является охранником на соседней крыше. Или через ворота, или у задней стены.

Если я позволяю себе просто наслаждаться моментом, то создается впечатление, что мы втроем одни и беззаботны. Но все ясно: наша сделка, моя и Адриана, началась.

Тепло заливает мое лицо.

О, это точно.

Позже, когда полдень переходит в вечер, я поднимаюсь в свою комнату, раздается стук в дверь. Я поднимаю голову, готовясь к битве, и тут меня осеняет мысль.

Адриан не стал бы стучать. Не с той сделкой, которую мы заключили. Адриан ворвется и возьмет то, что хочет. И одна мысль об этом посылает волны жара в те части меня, которые я бы не хотела.

Быстро сглотнув, я прочищаю горло.

— Да?

— Миссис Кросс? — Чарльз зовет через дверь.

Я вскидываю бровь.

Миссис Кросс. Чтобы я не забыла, где я и кто меня контролирует.

— Входи, Чарльз.

Дверь открывается, и в дверном проеме стоит мужчина.

— Ужин будет подан сейчас на террасе.

— Ужин?

— Да, мэм. С мистером Кроссом.

Я нахмурила брови, мой рот истончился.

— Можете передать мистеру Кроссу, что я не голодна, но спасибо.

Чарльз прочищает горло, его лицо совершенно нейтрально.

— Я не думаю, что это была просьба, миссис Кросс.

Умно, Чарльз. Весьма проницательно.

— Все равно, — улыбаюсь я. — Пожалуйста, передайте мои сожаления мистеру Кроссу, что я не смогу присоединиться к нему сегодня вечером. У меня есть кое-какие дела, которые я должна сделать здесь. И я действительно не голодна.

На этот раз я вижу, как на лице Чарльза мелькнула неуверенность.

— Если у него с этим проблемы, он знает, где меня найти.

— Миссис Кросс, могу я предложить...

— Спасибо, Чарльз. Мне просто нужно заняться некоторыми делами.

Он почтительно прочистил горло.

— Хорошо, мэм.

Дверь закрывается, и я опускаюсь обратно на кровать, слыша, как он удаляется. Я открываю ноутбук и начинаю просматривать свою электронную почту. Но не проходит и трех минут, как к дверному проему приближаются другие, более громкие и злые шаги.

Как и ожидалось, на этот раз стука нет. Дверь просто распахивается, и я дрожу от клубящегося гнева темной энергии, которая врывается в комнату вместе с Адрианом.

— Я полагаю, Чарльз достаточно ясно выразил свои ожидания относительно тебя.

— Тогда снизь эти ожидания, пожалуйста.

Его челюсть дрогнула.

— Ты должна была последовать за ним вниз.

— На ужин...

— Да, на ужин.

— Только мы вдвоем.

— И снова верно. Идем.

— И ты отправил Адель и Далию в их комнату, чтобы поесть, я полагаю?

— Их комнаты размером с королевский люкс в отеле Mandarin Oriental. Я искренне сомневаюсь, что это причиняет им какой-либо дискомфорт.

— Почему мы не едим все вместе?

Адриан вздохнул, стиснув зубы.

— Они — семья, Адриан.

— Они не моя семья.

Его взгляд говорит все.

— Ты серьезно вымещаешь на трехлетнем ребенке то, что тебе не нравится ее отец?

— Ты уклоняешься, а это наша договоренность.

— Я думала, что наша договоренность заключается в том, что я буду твоей шлюхой, — саркастически пробормотала я.

Он пожимает плечами.

— Твои слова. Но если ты предпочитаешь этот термин, я согласен.

Моя улыбка исчезает.

— Придурок.

— Я хочу накормить свою шлюшку едой, прежде чем накормить ее своим членом, это часть игры.

Я сглатываю жар со своего лица, что-то нечестивое пульсирует глубоко в моем сердце.

— Кто сказал?

— Очевидно, что тебе не приходилось иметь дело с эскортницами.

Черт побери.

Снова ревность поднимается внутри меня. Зеленый туман затуманивает мои глаза, а рот сжимается в линию. Я ненавижу, что мои мысли устремляются к этому, и ненавижу, что меня волнует, что мои мысли устремляются туда.

Желчь поднимается в моем желудке, когда я отворачиваюсь. За последние четыре года через этот дом прошел, наверное, целый гарем женщин. Может быть, даже в этой самой кровати, на которой я лежу.

Чувствуя себя плохо, я быстро сползаю с кровати и встаю, прочищая горло.

Адриан вскидывает бровь. Его глаза бесстыдно скользят вверх и вниз по моему телу.

— Ты даже не переоделась.

— И я не собираюсь... Эй!

Я вскакиваю, когда он внезапно бросается ко мне, и прежде чем я успеваю что-либо понять или сделать, он хватает меня, поднимает и перекидывает через плечо.

— Какого черта, Адриан?!

Мое лицо становится красным, и я бью его по спине, пока он спокойно поворачивается и ведет нас в ванную. Он опускает меня на пол, прижимая к стене одной рукой, а другой тянется к огромной ванне на ножках, стоящей у стены. Он набирает воду, проверяя ее, пока я корчусь.

Другой рукой он хватает меня за воротник футболки и крепко прижимает к стене.

Он еще раз проверяет воду, прежде чем повернуться и обратить на меня все свое внимание.

— Какого хрена ты делаешь? — огрызаюсь я.

— Тебе было велено переодеться и приготовиться к ужину. Ты решила этого не делать, а значит, я должен сделать это за тебя.

— Ты ничего такого не сделаешь...

— Ты принимала душ со вчерашнего вечера?

Я моргнула.

— Прости?

— Ты принимала душ с тех пор, как я заставил тебя кончить на мои пальцы и язык, как жадную маленькую шлюшку?

Мое лицо становится ярко-красным, когда я сглатываю жар.

— Нет, — тихо шиплю я.

— Значит, возможно, нам стоит смыть мою сперму у тебя между ног, прежде чем ты присоединишься ко мне за нашей вечерней трапезой.

Я замираю, разрываясь между яростью и абсолютным желанием этого мужчины.

Боже, какая же я больная.

Адриан наливает в воду какие-то пузырьки, и я смотрю, как они поднимаются, прежде чем понимаю, что он смотрит на меня.

— Что это?

— Раздевайся, — произносит он.

Я сглатываю.

— Могу я уединиться?

— Нет.

Опасная ухмылка дразнит его губы.

— Мы будем притворяться, что я ничего раньше не видел?

Он придвигается ближе, заставляя меня затаить дыхание.

— Или пробовал?

У меня перехватывает дыхание, когда он наклоняется еще ближе, его губы касаются моего уха.

— Или чувствовал, как ты кончаешь, растягиваясь вокруг моего члена, пока я нахожусь глубоко внутри?

Мои зубы впиваются в нижнюю губу, чтобы подавить любой звук, в то время как мое тело напрягается.

— Просто... дай мне немного уединения.

— Этого не случится. Ты снимешь свою одежду или я?

— Черт...

— Ну хорошо, тогда сложный путь.

Я задыхаюсь, когда он хватает спереди мои штаны для йоги, и дрожу, когда его пальцы проскальзывают под пояс и проникают в мои трусики. Одним движением он стягивает их до колен.

— Какого хрена ты думаешь, что ты...

— Хватит, блять, ерзать.

— Отстань от меня!

На этот раз моя способность бороться всколыхнулась в моих венах. Не успела я опомниться, как оттолкнула его. И в тот момент, когда он снова набрасывается на меня, моя рука отлетает назад и сильно бьет его по лицу.

— Убери руки, черт побери, Адриан! — кричу я, когда он хватает меня, совершенно не обращая внимания на мою пощечину.

Он поворачивается, садится на край ванны и пихает меня вниз поперек своих бедер. Я уставилась на него, когда он схватил мои штаны для йоги и трусики, стягивая их еще ниже. Я извиваюсь, но его другая рука тверда, удерживая меня прижатой к его коленям с голой задницей, поднятой в воздух.

— Какого черта ты думаешь, что ты...

Удар.

Его ладонь соприкасается с моей ягодицей, и звук, вырвавшийся из моего горла, — это самое ужасное, что я когда-либо слышала из своих уст.

Это не крик. Это не крик боли.

Это гребаный стон.

Но когда я снова пытаюсь вырваться, его руки сжимают меня, удерживая на месте, пока его ладонь шлепает по другой ягодице. И снова с моих губ срывается хныканье.

Он мрачно усмехается.

— Тебе это слишком нравится. Возможно, нам придется найти наказание, которое действительно тебя бы наказало.

— Убери от меня руки, ты, задница...

Мгновенно я стону еще сильнее, когда его рука проникает между моих бедер, его пальцы легко скользят по моим складкам. Я чувствую, как он рычит, его мышцы напрягаются, и что-то теплое и твердое пульсирует в моем животе.

Два его пальца погружаются в меня, глубоко проникая внутрь. Мои глаза закрываются, а рот открывается, я сжимаюсь, пытаясь бороться с ним, но в то же время приветствуя его, когда он начинает водить пальцами по моему клитору. Он делает это снова и снова, пока мои бедра не начинают дрожать. Пока мое тело не подчинится. Пока я не оказываюсь в нескольких секундах от того, чтобы кончить, перегнувшись через его колени с покрасневшей от его ладоней задницей.

И тогда он, конечно, останавливается.

— Залезай в ванну.

Я задыхаюсь, сглатываю комок давления в горле и моргаю, когда поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

Адриан ухмыляется.

— Ну, вот. Кажется, мы все-таки нашли наказание, которое действительно наказывает тебя.

Он наклоняется ближе.

— Отказывая тебе, — мурлычет он. — А теперь залезай в эту чертову ванну.

— Ты, сукин сын...

Я задыхаюсь, когда он встает, поднимает меня на руки и поворачивается, чтобы бесцеремонно бросить меня в пузырьки с ароматом лаванды.

— Хорошо! Хорошо! — бормочу я. — Отлично, я поняла. Теперь выходи.

Он игнорирует меня, и я с недоверием наблюдаю, как он закатывает рукава на своих мускулистых, покрытых венами и татуировками предплечьях.

— Что... что ты делаешь?

Он достает мочалку и гель для тела. Мои брови изгибаются дугой.

— Ты шутишь?

— Нет.

Он опускается на колени на пол рядом с ванной. Я краснею, слишком ошеломленная, чтобы что-то сделать, когда он поднимает мою руку и начинает мыть мочалкой подмышки. Потом плечи, потом спину. И только когда он переходит к моей передней части тела, мочалкой дразня мои соски, я сжимаю губы зубами, и чары рушатся.

— Прекрати, — тихо говорю я.

— Нет.

Я замираю, напрягаясь и в то же время тая от странного нежного ощущения того, что Адриан моет меня. Он медленно и методично проводит мыльной мочалкой по моей спине, под подбородком и по груди. Он поднимает руку, проталкивая мочалку от плеча до локтя, а затем выше.

На секунду я вздрагиваю и пытаюсь убрать руку.

Но слишком поздно.

Его хватка крепнет, и я чувствую, как он напрягается. И когда я бросаю на него взгляд, я вздрагиваю от того, как его глаза сфокусировались на моем запястье, и его лицо омрачается.

— Что это за хрень?

Это мой шрам. Это след. След того, как жизнь поставила меня перед выбором, и я выбрала продолжить жить, вместо того чтобы остановить ее. Выбор, который Адель помогла мне сделать так, что я никогда не смогу отплатить ей за это.

— Ничего страшного, — бормочу я.

— Селеста, что это за хрень? — огрызается он.

— Ничего страшного, Адриан. Я споткнулась и упала через раздвижную стеклянную дверь в отеле Palms Resort на Бали несколько лет назад.

Это ложь.

Я вспоминаю тот период своей жизни, когда я думала, что у меня есть только один выход из ада, в котором я оказалась, и ванну в доме в Париже, не сильно отличающуюся от этой, только вода стала сначала розовой, а потом красной. Свет исчезал из моего зрения, и тяжесть спадала с моих плеч, вместе с клеткой вокруг моего сердца и кинжалами, вонзающимися в меня, свет вокруг меня тускнел.

И вдруг я оказалась не одна. Внезапно появилась домработница отца Амира.

Кричащая. Беременная. И вытащила меня из воды, обмотала полотенцем мое запястье и вызвала скорую помощь.

Спасла мне жизнь.

Я не скажу ничего из этого Адриану. Он не должен об этом знать.

— Какого хрена...

— Отвали, ничего страшного, — огрызаюсь я. — Я только что сказала тебе: я споткнулась.

Я вздрагиваю, когда он злобно хватает меня за подбородок, поднимая мои глаза к своим.

— Ты не можешь этого делать.

— Что делать?

— Резать себя. Ты не можешь причинять себе такую боль.

Я сглатываю, мое лицо пунцовое.

— Ты не имеешь права говорить мне, что я могу, а что нет...

— Да, имею. И ты никогда, — рычит он, — никогда больше не причинишь себе такой гребаной боли. Не делай. Этого. Поняла?

Ярость взрывается в моем желудке, когда мое сердце снова оказывается в том же месте, где я была четыре года назад. Туда, где я была разбита вдребезги из-за него. Падая во все более глубокую тьму, я плыла по течению и находила только один выход.

Я шиплю, отдергивая руку от него.

— Ты не имеешь никакого гребаного права.

— У меня есть все права, — огрызается он. — Я ясно выражаюсь?

Пауза.

— Да.

— Громче.

— Да, — прошипела я. — Да, ваше величество. Я не буду делать ничего, что вы мне запретите. И я сделаю все, что вы мне прикажете.

Мои слова плоские, саркастичные. Челюсть Адриана сжимается, и его взгляд снова падает на шрам. Затем они возвращаются к моим глазам.

— Хорошо, — пробурчал он, наклоняясь ближе и высасывая воздух из моих легких. — Хорошая девочка.

От моего лица по груди спускается жар, электризуя мои соски, проходя через все мое тело к ногам.

Я отворачиваюсь, обнимая себя, когда Адриан вздыхает.

— Встань, — приказывает он.

Онемевшая, все еще дрожащая, я делаю то, что он говорит. Я стою в ванне, вода скользит по моей коже. Я раскраснелась и снова прикусила губу, когда он провел мочалкой по моей попке, вверх и вниз по ногам — даже раздвинул их, чтобы нежно провести по-моему самому сокровенному месту.

К своему стыду, мне требуется вся сила, чтобы не застонать.

— Сядь.

Я хочу снова наброситься на него. Я хочу швырнуть это командирское дерьмо прямо ему в лицо и сказать, чтобы он шел на хуй. И все же, я бессильна. Не потому что он забрал мою силу, а потому что что-то в его силе делает это со мной.

Что-то в том, как он переполняет комнату и высасывает из нее весь свет и энергию, заменяя их тьмой, ставит меня на колени перед этим человеком.

Не обязательно в том смысле, который мне не нравится.

Я сажусь обратно в ванну. Он наклоняет мою голову назад, и я дрожу, когда он начинает поливать мои волосы водой.

— Что ты...

— Мою твои волосы. Сиди спокойно.

Я вздрагиваю.

— Адриан. Я могу помыть свои...

— Я сказал, сиди спокойно.

И я так и делаю, обнимая себя и чувствуя пульсацию между ног, когда грубый, темный король моет мои волосы с нежностью, от которой я таю.

Это контраст сильных и твердых, но нежных рук надо мной. Горячая вода, но не слишком. Лавандовый аромат пузырьков кружит мне голову, когда глаза закрываются. Я начинаю плыть. Настолько, что когда его рука начинает скользить по моей груди, все, что я могу сделать, это тяжело дышать.

Мою кожу покалывает, когда кончики его пальцев скользят по соску, а затем щиплют его. Я вздрагиваю, и на этот раз не сдерживаю хныканья. Его рука опускается в воду, и мое тело содрогается, когда его большая рука скользит между моих раздвинутых бедер. Он проводит пальцем по моей киске и рычит, погружая его в меня.

Только для того, чтобы внезапно остановиться.

Я застываю, открыв глаза, мое лицо пылает от жара и разочарования.

— Что ты...?

— Как я уже сказал, мы нашли наказание, которое действительно подходит тебе.

Я смотрю на него и уже собираюсь отстраниться, когда он проводит пальцем по моему клитору. И точно так же я разрываюсь на части. Мои глаза закатываются, когда мои предательские бедра прижимаются к его руке.

Только для того, чтобы он снова остановился.

Боже. Черт бы побрал его.

Я стиснула зубы, глядя на Адриана.

— Ты делаешь...

— Все, что захочу, — густо рычит он.

— Я думала, ты сказал, что я буду твоей игрушкой.

— Так и есть, блять. Но я собираюсь играть со своей игрушкой в своем темпе и для своего удовольствия. А не для твоего.

Он снова перекатывает мой клитор, и я сдерживаю дрожащий вздох.

— Я собираюсь задать тебе вопрос, — рычит он. — Если ты ответишь, я продолжу. Если нет...

Он наклоняется ближе, ухмыляясь, когда мое лицо пылает.

— Тогда я не буду продолжать. На самом деле, я даже могу связать тебе руки за спиной, чтобы ты не смогла сделать это сама.

Я усмехаюсь.

— Возможно, это немного усложнит процесс поедания твоего обязательного ужина.

— Нет, не тогда, когда ты сидишь у меня на коленях и я кормлю тебя.

Я чувствую, как сжимается моя киска.

— Это инфантилизм.

— Это жизнь, — ворчит он. — А теперь давай начнем сначала.

Он снова перекатывает мой клитор, в то время как я закусываю губу. Но, конечно, он останавливается как раз в тот момент, когда я снова начинаю таять для него.

— Я хочу, чтобы ты сказала мне...

Ухмылка покидает его лицо.

— Какого хрена ты сбежала?

Я напряглась.

Это не тот непристойный вопрос, которого я ожидала. Я ожидала, что он попытается проникнуть в мои фантазии или спросит что-нибудь грубое о моей несуществующей сексуальной жизни с Амиром. Заставит меня сказать ему в лицо, как сильно я кончила для него вчера, что было, знаете ли, тяжело.

А не этот очень реальный вопрос о нашем очень реальном и разбитом прошлом.

Наши глаза встречаются.

— Что?

— Я хочу знать, какого хрена ты сбежала.

Я смотрю на него.

— Я сбежала, потому что ты...

Тень пересекает его лицо, и я отворачиваюсь.

— Адриан, я сбежала, чтобы защитить тебя.

— Меня не нужно было защищать. Ты знала, кто и что я, кто мой дядя. Ты знала, что я не боюсь твоего отца, — шипит он. — Я трахал тебя о дверь твоей спальни, пока он пытался поговорить с тобой через нее, черт возьми.

Я сильно краснею, хватаясь за бортики ванны, когда его палец щелкает по моему клитору.

— Это было грязно, и отвратительно, и... — Я задыхаюсь.

— И именно поэтому твоя киска, когда это произошло, хлынула на мой член, как из крана. Так как насчет...

Я застонала, когда он ввел в меня палец, загибая его к моей точке G, а его ладонь надавила на мой клитор.

— Как насчет того, чтобы ты перестала оправдываться и сказала мне гребаную правду?

Мои глаза сужаются, когда я начинаю дрожать.

— Ладно, Адриан. Ты хочешь правду?!

— Я что, блять, не так выражаюсь?

— Я сбежала, потому что встретила других девушек!

Он замирает.

— Что?

Внезапно его рука покидает мои бедра, и жар исчезает из моего тела.

— Я встретила других девушек, Адриан, — шиплю я сквозь стиснутые зубы, мое сердце разрывается, когда все возвращается.

Он холодно смотрит на меня.

— О чем ты, блять, говоришь?

— Правда? — Я сплюнула. — Ты собираешься вернуться туда?

— Вернуться? Я был там четыре гребаных года!

Я задыхаюсь, когда его рука выныривает из воды и скользит вверх по моему телу, а его пальцы холодно обхватывают мое горло. Мои глаза выпучиваются, когда его взгляд впивается в мои с жестокой смертоносностью.

— Да, — хрипит он, посылая страх и возбуждение в мою душу. — Да, мы собираемся туда.

Я делаю глубокий вдох, мое сердце разрывается, и черный яд просачивается в мое сердце, когда я воспроизвожу сцену из библиотеки моего отца, режущую, как нож по сердцу.

— Я познакомилась с другими твоими девушками, Адриан!

Он смотрит на меня, его брови насуплены, глаза сужены. Его рука падает с моего горла.

Я медленно выдыхаю, мои глаза закрываются.

— Послушай, я была в бешенстве. Я злилась так чертовски долго. То, что у нас было... или, то, что у меня было с тобой...

Слезы наворачиваются на уголки моих глаз, но я отказываюсь позволить им упасть.

— Для меня это не было глупым подростковым увлечением, Адриан, — холодно говорю я. — Когда я узнала об остальных...

Мое сердце сжимается, как будто лезвие, которое все еще застряло там, снова закручивается глубже.

— Было больно. Я имею в виду, это действительно чертовски больно. Но я справилась с этим. Я пережила тебя.

Ложь.

Мои глаза затуманиваются, сердце болит, когда я позволяю своему взгляду устремиться на него.

— Я должна была забыть...

— Других девушек никогда не было, Селеста.

— Адриан, я...

— И если бы ты когда-нибудь любила меня хотя бы немного, то не подумала, что это возможно.

Его лицо как железо, когда он стоит и тянется за полотенцем, чтобы вытереть руки, прежде чем бесцеремонно уронить его на пол. Он нависает надо мной, заставляя меня чувствовать себя крошечной, пока я обнимаю себя в быстро остывающей воде в ванной.

— Мы расстались не из-за меня, Селеста, — хрипит он, холодная ярость клубится вокруг него, как черный туман.

— Мы расстались из-за тебя. Из-за твоего гребаного страха. Мы расстались, потому что ты, блять, позволила нам.

А потом он уходит, оставляя меня дрожать в воде.

— Ты абсолютно, блять, уверен?

Обычно я не бываю так холоден или требователен к Кейду. Но прошло уже четыре дня с тех пор, как все развалилось на части в ванной у Селесты, и достаточно сказать, что мое настроение было чертовски черным.

Кейд знает меня достаточно хорошо, чтобы понять это, по крайней мере.

— Уверен на сто процентов, — раздается в трубке глубокий, гравийный голос моего второго номера. — Я заметил чернила на руках обоих.

Мои глаза сужаются, я скрежещу зубами, вглядываясь в темноту перед входом в паб.

— Спасибо. Скоро увидимся.

— Погоди, погоди, — ворчит Кейд, его голос приобретает резкость. — Где ты, черт возьми, находишься?

— Не беспокойся об этом.

— Черт возьми, Адриан. Ты же не в том самом месте, да?

— Кейд, что мне нужно от тебя сейчас, так это оставаться в доме. Мне нужны люди вокруг него. Я хочу, чтобы они были на крышах, и чтобы они были остры и бдительны. Ничто не должно попасть в эту чертову парадную дверь или в любую другую. Ты понял?

— Ты знаешь, что я уже занимаюсь этим. Но я посылаю людей, чтобы...

— Ни хрена ты сейчас не посылаешь. Мы не начинаем войну с Киллианом.

— Нет, не начинаем. Войну с Киллианом начинаешь ты, и без всякой гребаной поддержки. Ты не чертов Рэмбо, Адриан.

— Я оставлю свой пистолет в машине, — тихо шиплю я.

— Это должно внушать уверенность? Потому что нет.

— Расслабься. Это просто разговор. Держи их, блять, в безопасности, Кейд.

Он вздыхает по телефону.

— Разрешишь говорить открыто?

Я секунду взвешиваю это решение, постукивая пальцами по рулю своего Range Rover.

— Ладно, говори, — наконец ворчу я.

— Маленькая девочка. Она...

— Она вас не касается. Только их безопасность. Это понятно?

— Это всегда понятно, босс.

— Хорошо.

— Но Адриан, пожалуйста, не ходи в гребаный паб Киллиана Килдэра с кулаками наготове.

Я улыбаюсь, закрывая дверь своей машины, иду к багажнику, открываю его и лезу внутрь. Мои руки смыкаются вокруг рукоятки бейсбольной биты.

— Можешь ни о чем не беспокоиться, — бормочу я. — Я не буду использовать свои кулаки. Скоро увидимся, Кейд.

— Черт, Адриан...

Я вешаю трубку и поворачиваюсь к The Weeping Banshee, убийство и насилие текут по моим венам, как мой любимый наркотик. Как оргазм, которого я не могу дождаться.

Кейд и его люди убрали все улики, оставшиеся после того, что произошло в номере-люкс в отеле Dorchester. Селеста и остальные выселялись, а уборщикам были оставлены щедрые чаевые, несмотря на то, что мы оставили все безупречно чистым.

Два куска дерьма, которые пытались причинить им вред, были перемещены в подвал здания, которым я владею, в Шордиче.

То есть, те двое, которые еще живы. Человек, который пытался сделать немыслимое с Селестой, когда она лежала без сознания, мертв. Очевидно, учитывая, что моя пуля снесла половину его черепа, когда он сделал шаг к Адель и Далии.

Что весьма прискорбно, потому что я бы с удовольствием побаловался с ним с паяльной лампой и плоскогубцами в течение месяца.

Но, увы, о некоторых вещах мы можем только мечтать.

Его друг, тот самый, которого я избил до кровавого месива в лифте, имел несчастье не умереть. Это случилось за несколько дней до этого с ним и его другом от рук Кейда в подвале Шордича.

К сожалению, им нечего было сказать... а Кейд очень убедителен.

Однако, умирая, они сказали многое. Когда Кейд раздел их, он обнаружил одинаковые татуировки на обоих потенциальных убийцах: кроваво-красные отпечатки рук на ребрах.

Это знак, который Красная Правая Рука дает солдатам, получившим повышение в звании. Или, проще говоря, это след из хлебных крошек, который ведет прямо к входной двери Киллиана, мать его, Килдэра.

Возможно, Кейд прав: я не могу войти туда и начать третью мировую войну между мной и Киллианом.

Но я собираюсь зайти туда и устроить кое-какое дерьмо.

Вышибала у входа в The Weeping Banshee смотрит на меня, когда я перехожу улицу. Он хмурится.

— Мистер Кросс...

Прежде чем он успевает что-то сказать, и как только его взгляд падает на бейсбольную биту в моих руках, я двигаюсь — быстро. Я врезаюсь битой ему в живот, от чего он сгибается, а затем бью его по спине, отбрасывая в сторону.

Входная дверь в паб распахивается под силой моего удара, и в ту же секунду я оказываюсь внутри, и все, кто не находится там по официальному делу, оказываются за дверью.

А для тех кто остался — это честная, мать ее, игра.

Трое из людей Киллиана сразу же бросаются на меня. Но, опять же, у меня есть бейсбольная бита. Один падает с воплем, когда она врезается ему в живот. Следующий получает удар рукояткой между глаз, что быстро вырубает его.

У третьего хватает наглости выхватить пистолет. Который он тут же теряет, когда я битой ломаю ему, наверное, половину костей в руке. Он кричит, когда я бью его сбоку по голове, вырубая его и заставляя замолчать.

Я взвизгиваю, когда меня бьют сзади, от чего я отлетаю за барную стойку и врезаюсь в полку со стеклянной посудой. Я кручусь, замахиваясь на чертовы преграды перед собой, и в процессе разбиваю нападавшему нос. Другой мудак прыгает на барную стойку, и моя бита рассекает полку с ликером и еще несколько стеклянных изделий, прежде чем я попадаю ему в грудь, ломая ребра.

С рычанием я отпихиваю его назад, перепрыгиваю через барную стойку, чтобы повалить его на пол и наброситься на него со своими гребаными кулаками.

Пока не раздается выстрел.

— ХВАТИТ!

Как будто пластинка обрывается. Я прекращаю удары, моя грудь вздымается, когда я отступаю от человека, которого прижал к земле. Впервые я осознаю, что меня окружают около пятнадцати человек.

Но когда я поворачиваюсь, с битой в руке, я вижу только одного человека.

Киллиан, стоящий у подножия лестницы, ведущей в его кабинет, с пистолетом в руке.

— Киллиан, — рычу я, демонически улыбаясь, глядя на него сверху вниз. — Как раз тот человек, которого я надеялся увидеть.

Он смотрит на меня как на сумасшедшего.

— Ты что, совсем охренел?

Он широким жестом показывает на обломки своего паба, прежде чем перевести взгляд обратно на меня.

— У тебя есть чертово желание умереть, Кросс?

— Забавно, но я здесь, чтобы задать именно тебе этот гребаный вопрос, — рычу я.

Прежде чем он успевает ответить, я бегу к нему. Его люди начинают набрасываться на меня, но Киллиан отмахивается от них.

— Стоп.

Он хмурится, поднимает пистолет в руке, медленно поднимает его к потолку и медленно опускает курок.

— Мы можем поговорить как цивилизованные люди, Адриан?

— Я сомневаюсь в этом.

Он приподнял бровь.

— Потому что ты не человек, — прорычал я. — Цивилизованный или нет.

Он закатывает глаза и поворачивается к своим людям.

— Все, убирайтесь к чертовой матери.

Мы ждем, глядя друг на друга, пока последний из них не выйдет через парадную дверь. Когда мы остаемся одни, он вздыхает, подходя к обломкам бара.

— Я собираюсь выставить тебе счет за все это, ты знаешь.

Я поворачиваю голову и сплевываю кровь на пол, прежде чем вернуть свой взгляд к нему.

Киллиан вздыхает.

— Я не читаю мысли, Кросс. Не хочешь ли ты сказать мне, в чем, блять, дело?

— Правда?

— Что правда?

— Правда, ты собираешься играть со мной в дурака?

— Адриан, клянусь Христом, я понятия не имею, что за хрень ты несешь...

— Что происходит, так это то, что ты посылаешь головорезов, чтобы навредить ей.

Киллиан нахмурил брови.

— Что?

— Ты настолько ожесточился, что ее отмена вашей сделки заставила тебя рискнуть открытой войной с...

— Я отменил нашу сделку, вообще-то.

Я уставился на него, ошарашенный. Киллиан пожимает плечами.

— Деньги были бы неплохими, но это не стоило того, чтобы ввязываться с тобой в соревнование по измерению члена. И что-то мне подсказывает, что я бы играл в брачного консультанта для вас двоих больше раз, чем мне хотелось бы — что, кстати, уже равно нулю. Так что нет, Адриан. Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Я нахмурил брови.

Черт.

Киллиан ныряет за барную стойку и берет бутылку ирландского виски и два стакана, прежде чем пригласить меня. Он очищает барную стойку от стекла взмахом руки и опускает оба стакана.

— Сначала мы выпьем.

— Мне не нужно присоединяться к тебе в твоих алкогольных наклонностях. Мы можем поговорить просто так.

Он смотрит на меня.

— Мои, так называемые, алкогольные наклонности — это способ все уладить. Так что сядь блять, заткнись и выпей. И я бы следил за тем, как ты размахиваешь этой гребаной битой, потому что я, честно говоря, понятия не имею, о чем ты, блять, говоришь.

Он наливает виски и ставит бутылку на барную стойку.

— Пей.

Мы пьем, наши глаза все время смотрят в одну точку, прежде чем мы опускаем стаканы.

Киллиан мгновенно наполняет их, затем достает портсигар и просовывает дротик между губами. Он прикуривает от своей позолоченной Zippo, делая длинные затяжки, пока дым вьется вокруг его острых скул.

— Так о чем, черт возьми, ты говоришь, Кросс?

Я сжимаю зубы, глядя ему в глаза.

— Кто-то пришел за Селестой. Ты пришел за...

— Я ничего такого не делал.

Тень скользит по его лицу, когда он медленно затягивается сигаретой.

— Каким бы дьявольским ублюдком ты меня ни считал, Адриан, это, вероятно, довольно неплохое совпадение...

Его глаза убийственны.

—...но единственное, чего я не делаю, это не нападаю на женщин и маленьких девочек.

Я открываю рот, чтобы заговорить, и снова закрываю его. Киллиан закатывает глаза.

— Конечно, я знаю о девочке, Кросс. Я занимаюсь своими исследованиями, как и ты. Сделка Селесты со мной была для них троих. То же самое, что, я уверен, у тебя с ней сейчас.

Он смотрит на меня.

— Теперь она под твоей защитой, не так ли?

Моя челюсть сжимается.

— Да, — рычу я с гравием в тоне.

— Хорошо, прекрасно, неважно.

— Это тебя не злит? — спрашиваю я.

— Конечно, это меня чертовски злит! Ты хоть представляешь, сколько она собиралась мне заплатить?

Темный огонь разгорается в моей груди при мысли о других способах, которыми Селеста платит мне.

— Достаточно зол, чтобы...?

— Нет, Адриан. Простая деловая сделка, которая сорвалась, не разозлит меня настолько, чтобы сделать это.

— А если бы я сказал тебе, что у меня есть доказательства обратного?

— Я бы попросил их показать. — Он кивает на стакан передо мной. — Пей.

— Сначала ответь.

— Я даю тебе ответ. Пей.

Мы снова смотрим друг на друга, отпивая по стакану.

Киллиан хрустит шеей.

— Ладно. Что это за предполагаемые улики?

— Двое мужчин, которые пришли за ними. У тебя с ними что-то общее.

Он выгибает бровь.

— Просвети меня.

— Особый вкус к боди-арту.

Он нахмуривает брови, прислонившись к задней стойке, барабанит пальцами по ней, холодно глядя на меня. Огонек сигареты отбрасывает темные тени на его лицо.

— Сложно.

— У них на боку был вытатуирован знак Красной Правой Руки. Это были твои люди, Киллиан.

Я беру биту с того места, где я прислонил ее к своей стороне бара, и медленно кручу ее в руке.

— Ты видишь, почему у меня могут быть... подозрения.

Он медленно кивает.

— Я вижу, вижу. У этих людей есть имена?

— Ну, у них больше нет возможности дышать, так что, боюсь, уже слишком поздно их спрашивать.

Его губы скривились.

— Хм.

— И это все, что ты можешь сказать?

Киллиан вздохнул.

— Адриан, я веду бизнес. У меня есть сотрудники, которые приходят, и сотрудники, которые уходят. Но если ты позволишь мне увидеть тела, — пожимает он плечами, — я, возможно, смогу тебе помочь.

Я смотрю на него.

— Киллиан...

— Клянусь гребаным Богом, это был не я, Кросс. Клянусь Богом, это не я.

— Найди что-нибудь другое, чем можно поклясться, потому что мы с Богом не разговариваем.

Он пожимает плечами.

— Тогда что для тебя свято, Адриан?

— Ничего.

Его губы кривятся в мрачной улыбке.

— Ну, я знаю кое-что, что, по крайней мере, когда-то было.

Он усмехается.

— Твоя жена, Адриан. Как насчет того, чтобы я поклялся Селестой?

Насилие затуманивает мое зрение.

— Осторожно... — шиплю я.

Он не говорит ни слова, наливает еще две рюмки и кивает мне. На этот раз ему не нужно подсказывать мне, прежде чем я опрокину их обратно вместе с ним.

— Значит, она снова твоя?

— Она под моей защитой.

— Я не об этом спрашиваю. Она твоя?

— Нет, — шиплю я, лгу сквозь зубы.

— Тогда, Адриан, позволь мне спросить тебя кое о чем. — Он пожимает плечами. — Если она не твоя, почему ты вообще здесь? И какого хрена мы ведем этот разговор?

Это ни к чему не приведет. К тому же, думаю, можно с уверенностью сказать, что я получил то, зачем сюда пришел. Я могу читать людей, как книги, и я пришел сюда, чтобы взглянуть Киллиану в глаза в ожидании, что он мне солжет.

Но он не солгал. Если те двое головорезов были его людьми, я могу сказать, что он искренне не знал об их покушении на жизнь Селесты.

Так кто же был в курсе?

В любом случае, пора уходить.

Я стучу костяшками пальцев по барной стойке и поворачиваюсь, чтобы уйти, насилие, алкоголь и вопросы бурлят в моих венах.

— Раз она не твоя...

Я застываю, оборачиваясь, чтобы холодно посмотреть на Киллиана.

Он мрачно усмехается.

— Я имею в виду, мне бы не хотелось злить еще больше. Но если она не твоя, я не против сказать тебе это...

— Что сказать? — рычу я.

— Как я уже сказал, Адриан, я делаю свою домашнюю работу так же хорошо, как и ты. И с этой девушкой связано больше, чем ты думаешь.

— Я прекрасно знаю о ее прошлом...

— А вот с ее настоящим, боюсь, ты можешь быть не так хорошо знаком. Ты знаешь, что за ней кто-то охотится?

— Конечно, знаю.

— И я уверен, что ты знаешь об Амире и Нэссере Эль-Сайеде?

— Ничто из этого не удивляет меня, Киллиан.

Его улыбка становится шире.

— Хммм... А что если я скажу тебе, что на днях у Селесты была встреча с МИ-6?

Я напрягся. В ушах раздается звон.

Что?

Я не отвечаю, но мое отсутствие ответа говорит ему все, что ему нужно знать. Киллиан улыбается, медленно затягиваясь своим дымом и наливая себе еще один бокал.

— Ах, наконец-то я завел тебя в тупик.

Я скрежещу зубами.

— Говорят, что МИ-6 проявляет к тебе повышенный интерес, мой друг.

— Мы не друзья, Киллиан.

Он усмехается, сжимая сердце в своей рубашке, сшитой на заказ.

— Ты чертовски ранил меня, ты знаешь это?

— Нет, не знаю.

— Ты прав, не знаешь. Но это так. Это все, что я знаю. Делай с этим, что хочешь.

Он оглядел помещение.

— Хотя, если мы уже закончили, я бы хотел, чтобы ты убрался из моего бара, прежде чем сломаешь что-нибудь еще. И поверь мне, я пришлю тебе счет.

Сначала я понятия не имею, почему я проснулась.

Темно, в доме полная тишина, и я одна. Я щурюсь в темноту и с трудом нащупываю телефон на прикроватной тумбочке.

Сейчас два часа ночи.

Я протираю глаза, снова кладу телефон лицом вниз и снова погружаюсь в подушки. Возможно, это был пустяк — автомобильный гудок снаружи, а может быть, кошмар Адель или Далии в коридоре.

Мои глаза снова закрываются, и я уже собираюсь снова погрузиться в сон, когда снова слышу стук, доносящийся снизу. Я резко выпрямляюсь в постели.

Раздается звук захлопывающейся двери. Затем раздается грохот. Моя кровь превращается в лед, и на мгновение все, что я знаю, — это страх.

Они нашли меня.

Тот, кто убил Амира и его отца, нашел меня здесь, в доме Адриана. И охранники или нет...

Я хмурюсь. Нет, это невозможно. Хотя они всегда на виду, у меня нет иллюзий, что дом Адриана не охраняется как крепость. Никто такой громкий и неуклюжий не может случайно забрести ночью через заднюю дверь.

В связи с этим возникает вопрос: что, черт возьми, происходит внизу?

Я соскальзываю с кровати, натягиваю толстовку поверх майки и шорт для сна, прежде чем открыть дверь спальни. Я оглядываю коридор, на мгновение снова думая, что, возможно, это Адель — или, возможно, это как-то связано с Далией, и ей нужна моя помощь. Но их дверь закрыта.

Снизу снова доносится шаркающий звук, и я напрягаюсь. Дрожа, я на цыпочках пробираюсь по коридору к черной лестнице, ведущей на кухню. Как можно тише я спускаюсь вниз, делаю большой вдох и заглядываю за угол.

На кухне темно и пусто.

Может быть, я действительно схожу с ума?

Я поворачиваюсь, чтобы вернуться в постель, как вдруг мой взгляд останавливается на чем-то возле задней двери. Что-то похожее на пролитую краску, или чернила, или кофе. Я нахмурила брови, тихо ступая по полу, и вдруг замерла, кровь застыла.

Это кровь. Кровь растеклась по всему полу у задней двери.

И на дверной ручке. И на замке. И на клавиатуре с кодом сигнализации рядом с ней. Мое лицо бледнеет, когда я поворачиваюсь, чтобы проследить за следами мазков на раковине и столешнице, за каплями на полу, которые ведут из дверного проема, противоположного тому, через который я вошла, в коридор.

Что это, черт возьми, такое?

Я быстро двигаюсь, следуя за каплями и мазками крови, к главному входу в таунхаус. Мой взгляд скользит по лестнице, следуя за кровавыми следами наверх, с тошнотворным, грызущим чувством, растущим в яме моего желудка.

Наверху тошнота только усиливается по мере того, как я прослеживаю кровь по коридору. И когда капли останавливаются перед дверью спальни Адриана, я бледнею.

Он ранен.

Не думая, не зовя на помощь и не стучась, я просто кручу ручку двери и врываюсь в комнату.

— О Боже, Адриан...

В комнате темно, только в ванной горит свет. Он поворачивается на звук моего голоса, его затравленные глаза злобно блестят в тусклом свете.

— Что ты здесь делаешь? — прохрипел он.

— Ты ранен.

— Я в порядке, — бормочет он.

Но я игнорирую его, шагаю в комнату и закрываю за собой дверь. Адриан поворачивается, хмурясь.

— Я сказал, что я в полном порядке, Селеста.

Он снова отворачивается от меня. Я задыхаюсь, и моя рука летит ко рту, когда свет из ванной освещает его спину.

Кровь. Разорванная рубашка. Блеск чего-то, что может быть металлическим лезвием или стеклом, торчащим из нее.

— Господи, мать твою, Адриан...!

— Я сказал, убирайся, — огрызается он.

— Нет. Позволь мне помочь тебе.

Я двигаюсь к нему, но он холодно смотрит на меня.

— Держись от меня подальше.

— Адриан, черт возьми, позволь мне...

Я задыхаюсь, когда его пальцы обхватывают мое горло.

— В этом доме ты под моей властью, и ты будешь следовать моим командам...

— Ты истечешь кровью, — задыхаюсь я, — если я не помогу тебе.

Он молча смотрит на меня.

— Просто позволь мне, черт возьми, помочь тебе, хорошо?

Мышцы его челюсти скрежещут. Затем он отворачивается.

— Мне не нужна твоя помощь.

— Нет, нужна.

Он качается на ногах, и страх, которого я не знала четыре года, охватывает меня, когда я хватаю его.

— Иди сюда.

Я затаскиваю его в ванную и киваю на сиденье унитаза.

— Садись.

Он уже держит аптечку, наполовину открытую на унитазе, ее содержимое разбросано повсюду и липкое от крови. Но я не обращаю внимания на ужасающую сцену, когда беру ножницы и с их помощью разрезаю рубашку на его спине, осторожно отделяя ткань.

Похоже, что стекло вошло не очень глубоко. Но оно прочно застряло там, и кровь свободно течет по его татуированной спине.

— Господи, Адриан. Что случилось?

— Я упал, — бормочет он.

— Чушь.

— В раздвижную стеклянную дверь в отеле Palms Resort на Бали.

Я ухмыляюсь, закатывая глаза.

— Туше.

Я возвращаюсь к его ранам, хватаю горсть марли.

— Это будет...

— Просто, черт возьми, сделай это.

Я хватаю кусок стекла с марлей.

— Селеста, просто, блять, выдерни его уже.

И я выдергиваю, морщась, хотя он сам не морщится. Кровь льется из раны, пока я не прижимаю к ней бинт, плотно удерживая. Я отдергиваю бинт достаточно долго, чтобы протереть рану антисептиком. После я накладываю свежий бинт и закрепляю его пластырем на голой спине.

Затем мой взгляд блуждает по множеству других свежих порезов, зазубрин и синяков, усеивающих его спину и плечи.

— Серьезно, Адриан, что, черт возьми, с тобой случилось?

— Ничего, — рычит он, отстраняясь. — Мы закончили?

Я смотрю на его спину.

— Нет, не закончили.

Я смотрю, как напрягаются его плечи, как перекатываются его чернильные мышцы, как что-то грохочет в его груди.

— Просто оставь это, Селеста.

Но я не могу. Не в этот раз. Я оставляла это слишком много раз, когда дело касалось его и меня. Я оставляла это сидеть там и рассыпаться в прах. Или гнить. Или обжигать мою кожу, как раскаленный уголь, пока я не буду знать только боль и страдания.

Никогда не было правды. Никогда ответов. Никогда не будет разговора, который мы всегда должны были вести.

— Нет, — говорю я снова, твердо. — Не в этот раз. Адриан, расскажи мне, что случилось.

Он наполовину поворачивается ко мне.

— Это та сторона меня, которую ты не хочешь знать.

— Кто сказал?

— Это говорю я. Поверь мне, Селеста. Я не тот мальчик, которого ты когда-то...

— Я знаю, что это не так, — шепчу я. — Но я всегда знала, каким мужчиной ты станешь.

Его рот сужается.

— Правда?

— Ну, может быть, не все это...

Я оглядываю великолепную ванную комнату в экстравагантном доме.

— Но я знала, кем ты был.

— И ты сбежала.

— Да. Но я знала, кто ты, и все равно хотела тебя. И я лю...

Я останавливаю себя прежде, чем успеваю произнести это слово. Но он поворачивается ко мне, его глаза сверкают.

— Что случилось сегодня вечером, Адриан? Откуда у тебя это?

Он отводит взгляд.

— Я зашел в паб Киллиана выпить.

Мое лицо бледнеет.

— Это сделал Киллиан?

— Нет, я сделал это... — он прервался. — Неважно.

— Адриан...

— Я сделал это, ворвавшись в его бар с бейсбольной битой и уничтожив семерых его людей. Теперь довольна?

Мой рот открывается, когда он отворачивается.

— Нет. Зачем тебе туда идти?

— За ответами, — огрызается он. — Двое мужчин, которые пытались ранить тебя в том номере отеля, носили на теле татуировки его гребаной банды.

Я застываю, быстро моргая.

Не из-за откровения о том, что Киллиан мог иметь отношение к нападениям. Не из-за какого-то секрета, который раскрыл Адриан. Нет, мое сердце колотится в груди и грозит выпрыгнуть в горло, потому что этот человек — который смотрит на меня так, будто хочет поглотить меня целиком или, возможно, разделать живьем — сегодня ночью пришел в логово конкурента, один, с бейсбольной битой.

Ради меня.

Я пожевала губу и осторожно положила руку ему на плечо.

— Ты пошел туда ради меня?

— Да, — рычит он, набрасываясь на меня с яростью, от которой я задыхаюсь. — Да, я пошел туда ради тебя.

— Зачем? — Я задыхаюсь.

Он холодно смеется.

— Прошло четыре гребаных года, а ты все еще не знаешь. Ты даже не понимаешь.

— Что именно?

Я задыхаюсь, когда он резко встает, нависая надо мной с этими грозовыми глазами, прожигающими мою душу.

— Что даже после всего, Селеста, даже после того, как ты ударила меня в спину, разбила нас и сбежала от всего, — шипит он. — Я бы вошел в ад. Я бы убил...

Я вздрагиваю, когда он одной рукой хватает меня за челюсть, а другой обхватывает мою талию, словно это его самое ценное имущество, и впечатывает меня спиной в стену, прижав к ней.

— Несмотря на то, что я провел четыре года, ненавидя тебя и пытаясь вырезать тебя из своего сердца, — говорит он, — я готов сжечь ради тебя весь гребаный мир.

И когда его губы прижимаются к моим, это не поцелуй.

Это завоевание.

Это жестокая, непоколебимая, сокрушительная атака на мой рот. И все же, это превращает меня в чистый огонь. Я хнычу, когда его губы обжигают мои, его рука скользит в волосы на затылке и крепко сжимают их в кулак. Его рука скользит по моему бедру, проникая под толстовку и майку, и крепко сжимает мою голую кожу.

Его губы обжигают мои, и я стону, когда его язык ищет вход. Его рука скользит вверх по моим ребрам, оставляя след тепла под кончиками пальцев, когда он захватывает майку и свитер и задирает их выше. Я хнычу, когда одежда скользит по моей груди, и мои соски скользят по его упругой груди.

Адриан пожирает мой рот, крутя сосок между большим и указательным пальцами.

Кусает мои губы.

Нападает на мой язык.

Высасывая воздух из моих легких, и я тону в нем.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы сорвать с меня толстовку и отбросить их в сторону, прежде чем больно прижать меня к стене.

Я стону, мои руки обхватывают его шею, а тело дрожит, когда я сильно прижимаюсь к его голой коже. Его мужественный запах и темная, клубящаяся аура связывают меня, как черные цепи, впиваются в меня, как темные, колючие шипы, от которых я никогда не освобожусь.

И от которых я никогда не захочу освободиться.

Его пальцы крутят мои соски до боли. Но эта боль мгновенно сменяется наслаждением, проникая в мое сердце. Между моих ног разливается тепло, и я дрожу от голода, целуя его в ответ, пока его рука забирается в мои шорты. Его палец легко проникает между моих губ, изгибаясь во мне, и я стону от голода.

Шорты спадают до щиколоток, и я едва успеваю выйти из них, прежде чем он поднимает меня за бедра и прижимается ко мне. Трение грубой ткани его брюк о мои голые половые губы электризует меня. И я бесстыдно чувствую, как дрожат мои бедра, страстно желая большего.

Я слышу звяканье пряжки его ремня, звук разрыва молнии. И когда его брюки падают на пол, я стону от ощущения его толстого члена, вырвавшегося на свободу прямо напротив моей киски.

Я впиваюсь в него когтями, стону и тону в его темноте, пока он поглощает мой рот, мою челюсть, мою шею. Его руки царапают меня, как животное, его зубы терзают мою кожу. Я делаю то же самое — задыхаюсь, захлебываясь, пока мои пальцы тянутся по его спине.

Но я вздрагиваю, когда понимаю, что мои руки мокрые.

— Адриан, твоя повязка...

— Разве похоже, что меня сейчас это волнует?

Его рот прижимается к моему, заглушая мои слова и беспокойство. И они рассеиваются. Потому что такими мы были всегда, и такими мы остаемся.

Как животные. Как две грозовые тучи, столкнувшиеся вместе.

Я дрожу, когда его рука опускается к моей заднице, крепко обхватывает меня и заставляет хныкать, пока он прижимает меня к стене. Его бедра прижимают его набухший член к моему входу. И одним толчком он входит до конца.

Мой рот раскрывается, голова откидывается назад, а с губ срывается нечеловеческий, гортанный крик. От его огромных размеров у меня перехватывает дыхание, он растягивает меня до предела. И все же, успокаивающий бальзам удовольствия, который разливается по мне после этого, подобен раю.

Он рычит, снова вбиваясь в меня — жестоко, дико, прижимая меня к стене, а я обхватываю его ногами и умоляю о большем. Сильнее. Глубже. Я хочу, чтобы он полностью отпустил себя.

Я впиваюсь в него когтями, шипя, когда его зубы сильно впиваются в мою шею, оставляя следы и, возможно, даже кровь. Наши тела сцепляются, мои соски скользят по его груди, а его пальцы впиваются в плоть моей задницы.

Со стоном он поворачивается и вылезает из штанов. Я прижимаюсь к нему, когда он выбегает из ванной в темноту спальни, его член все еще глубоко во мне. Мое сердце колотится, когда я падаю назад на кровать, но он все еще находится сверху, раздвигая мои бедра и обхватывая рукой мое горло.

Я хнычу, когда он глубоко вводит свой член, его рот находится в дюймах от моего.

— Кричи для меня.

Он входит в меня, и мои глаза закатываются, когда я теряю себя от ощущения того, как он заполняет меня. Такое ощущение, что он в моем животе. В моем сердце. В моей гребаной душе. Наши тела плотно прижимаются друг к другу, и когда я чувствую во рту привкус меди, я понимаю, что это его порез.

Но мне все равно. Меня не волнуют ни синяки, ни следы, ни кровь, ни порезы. Мне плевать на эту животную дикость.

Потому что это, и все, чем мы являемся, естественно. Как два греческих бога, столкнувшиеся на вершине горы. И чем сильнее он трахает меня, чем сильнее вжимает меня в кровать, тем больше я понимаю, что это не занятия любовью. Это даже не секс.

Это битва. И если она будет до смерти, то так тому и быть.

Мои руки и ноги крепко обхватывают его. Мои крики становятся все громче и громче, пока он не закрывает мне рот рукой.

Я сильно кусаю его руку. Он делает то же самое с моей шеей.

— Я становлюсь таким твердым, когда ты борешься со мной, моя маленькая шлюшка.

Я стону, закатываю глаза, прежде чем вцепиться зубами в его ухо. Адриан злобно рычит, шипит, отстраняясь, прежде чем я успеваю укусить его.

— Очень жаль, — мрачно произносит он. — В следующий раз повезет больше.

Я содрогаюсь, экстаз накатывает на меня, когда я стискиваю зубы и пытаюсь укусить его снова. Но он уклоняется и от этой атаки, издавая шипящий звук, когда его рука обхватывает мое горло.

— Тебе придется сделать что-то получше, если ты хочешь причинить мне боль.

— Может, я подожду, пока ты уснешь, и зарежу тебя.

Я кричу, когда он вводит в меня свой член и ладонью сильно шлепает меня по заднице.

— А может, это ты проснешься со связанными за спиной руками, и мой член будет трахать твою задницу, а потом ты неделю не сможешь ходить.

— Прости, я думаю, ты путаешь размер своего эго с размером своего члена. Я бы вообще проснулась от этого?

Он хихикает темным, злорадным смехом.

— Продолжай в том же духе, и я напомню тебе о своих размерах и заткну тебе рот, засунув свой член тебе в глотку.

Спазм грязного возбуждения проходит через мою сердцевину.

— Ааа, только тебе бы этого хотелось, не так ли, моя маленькая игрушка?

Я хнычу, мое тело конвульсирует, даже когда я качаю головой из стороны в сторону.

— Ты отвратительный, высокомерный...

— Сделай нам обоим одолжение и перестань притворяться, что ты не собираешься устроить ебаный беспорядок на моем члене.

Его рука сжимается вокруг моего горла, и мои глаза закатываются назад, когда огонь начинает поглощать меня изнутри.

— А теперь будь хорошей девочкой...

Мир становится белым.

— И заставь эту маленькую киску кончить для меня. Кончи, как моя хорошая маленькая игрушка, Селеста.

Клянусь Богом, как будто весь дом Адриана только что был взорван с орбиты. Все, что я знаю, это белый свет и тепло, и ощущение, что моя душа покидает мое тело. Из моего рта вырывается неземной звук, который я слишком долго не могу понять, что это мой собственный крик наслаждения. Мое тело выгибается дугой, и я цепляюсь за него изо всех сил, когда кульминация проходит через меня.

Все, что я могу сделать, это держаться за него изо всех сил, пока я кончаю снова и снова, каждый мускул в моем теле дрожит и спазмирует, пока мои крики экстаза не вырвали весь воздух из моих легких.

Он стонет, грубо входит в меня, прежде чем его рот прижимается к моему. Я чувствую, как он пульсирует и бьется глубоко внутри. Его горячая сперма выплескивается в меня снова, снова и снова, пока он вдавливает меня в кровать и прижимается своими губами к моим.

Пожирая меня.

Наказывая меня.

Спасая меня.

И обрекая нас обоих на ад.

Последствия наших занятий любовью выглядят как место преступления.

Как будто два смертельно раненых зверя только что закончили смертельную схватку.

Мое зрение затуманено, когда я лежу, раскинувшись на залитой кровью кровати Адриана с одной ногой, перекинутой через край. Меня всю покалывает, и я даже не чувствую своих конечностей.

Адриан лежит на полу, наполовину опираясь на тумбочку, со стаканом виски в руке и свежим бинтом, наспех наложенным на рану. Его точеное, мускулистое, покрытое чернилами тело подкачано, как будто он только что закончил марафон.

Честно говоря, мне кажется, что я тоже. Марафон, который я пробежала голой через стекло или ветки деревьев. Я дрожу, когда опускаю подбородок, позволяя глазам пробежаться по своему виду.

Боже правый. Я выгляжу так, будто недавно сражалась с росомахой, причем бешеной. Царапины от ногтей и синяки такого же размера и формы, как кончики пальцев Адриана, покрывают мою кожу. Красные следы укусов, раны от сосания и жгучие розовые отпечатки рук от шлепков усеивают мою бледную кожу от шеи до самых пальцев на ногах.

Конечно, они сосредоточены на определенных местах. Например, моя грудь так болит, что я задыхаюсь даже сидя. А между ног... Боже правый. Я буду поражена, если смогу пописать или вообще сесть в течение следующей недели, не морщась.

И все же... святая блять. Я имею в виду святой. Блять.

Это была смерть от траха. Взаимное самоуничтожение. Грубая, необузданная, безумная похоть.

Это был мазохизм, дикость, жестокость и всепоглощение. И все же, покрытая синяками, вся в болячках, все еще не способная обрести реальность или дыхание, я все еще жажду продолжения. Как гребаный наркоман, жаждущий очередного удара, отчаянно готовый на все, если понадобится, пролезть сквозь стекло, чтобы получить еще больше этого сладкого облегчения.

Боже, как же я облажалась.

Я опускаю голову обратно на подушку, дрожа, когда втягиваю очередной глоток воздуха. Но потом я вздрагиваю, когда чувствую, как крепкая рука обхватывает мою икру. Я стону, мои глаза закрываются, и горячая дрожь пробирает меня до глубины души. Его рука скользит все выше и выше, раздвигая мои бедра, прежде чем он проникает между ними.

Я стону и пытаюсь сомкнуть ноги.

— Ты не можешь быть серьезным.

— Я еще не насытился тобой, игрушка, — прохрипел Адриан с пола рядом с кроватью.

Я пытаюсь сомкнуть бедра, но тут же вздрагиваю, когда его рука крепко сжимает мою уже покрытую синяками кожу, раздвигая мои ноги.

Не то чтобы я сопротивлялась. Совсем. Он тянет, и я раздвигаю их.

— Ты животное, — простонала я. — Ненормальный, бешеный... о, черт...

Мои глаза распахиваются, а затем зажмуриваются в блаженстве, когда его пальцы находят мою влажную киску. Два из них проникают в меня, выгибаясь к передней стенке и поглаживая мою точку G, пока его большой палец перекатывает мой клитор.

Я стону и задыхаюсь, когда чувствую, как он поднимается, его вторая рука хватает меня за бедро и подтягивает ближе к краю кровати. Я дрожу, когда он перемещается между моих ног. Его рот накрывает мое внутреннее бедро, его зубы проводят по коже, а я задыхаюсь от боли и удовольствия.

— Черт, Адриан... ой! Мне все еще очень больно...

— И я еще не закончил с тобой. Не шевелись.

Я хнычу, когда он снова покусывает мое бедро, прежде чем переместиться выше. Его рот прижимается к моей киске, и я таю, когда его язык проникает в меня. Мои соски затвердели, спина выгнулась дугой, а грудь устремилась к потолку.

Мои бедра крутятся, и с моих губ срываются жалкие, хнычущие, скулящие звуки, когда он прижимает меня к кровати и пожирает меня. Он толкает меня все выше и выше к — Боже, я даже не знаю — моей двенадцатой? Пятнадцатой разрядке за ночь?

Но вот что происходит, когда срывается защита. Вот что происходит, когда четыре года гнева, ярости, боли, похоти и желания больше не могут быть сдержаны.

Он сосет мой клитор, заставляя меня резко задыхаться, прежде чем он отступает назад, позволяя своему языку нежно обводить его. Затем он снова погружается в меня, атакуя мой клитор языком все сильнее и сильнее, пока мои пальцы на ногах не выгибаются, а тело не содрогается.

Тогда он резко останавливается и отстраняется.

— Еще, — кричу я, и вдруг мое лицо становится пунцовым от осознания того, что я только что произнесла это вслух.

Адриан мрачно усмехается.

— Такая жадная маленькая шлюшка, не так ли?

Я хочу ненавидеть, когда он называет меня так. И все же... не ненавижу. Совсем нет. Я ненавижу то, как я становлюсь мокрой, когда меня называют такими грязными, развратными словами.

Он отстраняется. Я открываю глаза и вижу, как он откидывается назад, намеренно оставляя меня дрожащей и болезненной, висящей на грани разрядки.

— Ублюдок, — бросаю я на него взгляд, и он ухмыляется.

— Скажи, пожалуйста.

— Пошел ты. Я не умоляю.

— Ты уверена?

Его рука тянется ко мне, и у меня перехватывает дыхание, а зубы смыкаются на губах. Мои глаза расширяются, я с нетерпением смотрю, как его пальцы проникают в мою ноющую киску.

Но, конечно, Адриан ловит этот взгляд, усмехается и снова отступает.

— Ты так чертовски жаждешь. Держу пари, что я могу прикоснуться к тебе одним пальцем прямо сейчас, и ты кончишь, как хорошая девочка.

Я кусаю губы, извиваясь. Это только доказывает его правоту.

— Ты отчаянно хочешь, чтобы я позволил тебе кончить, не так ли?

Я сглатываю, глядя на него.

— Для меня это не имеет никакого значения, — ухмыляется он, приподняв одну сторону рта. — Может, я просто оставлю тебя в таком состоянии на всю следующую неделю. На самом деле, я могу выполнить свою угрозу и связать тебе руки за спиной, чтобы ты не смогла сделать это сама.

Одна мысль об этом приводит меня в ужас. И он видит это по моему лицу.

Его ухмылка опасно искривляется.

— Возможно, мы сыграем в небольшую игру.

Я делаю дрожащий вдох, отводя взгляд.

— Единственная игра, заключается в том, что ты думаешь, что раз ты заставляешь меня играть в твои маленькие игры, то я наслаждаюсь ими. На самом деле, это... оххх...

Я хнычу, извиваясь на кровати, когда он погружает в меня палец, поглаживая им мою точку G и возвращая меня прямо к краю.

Только для того, чтобы снова отступить. Ублюдок.

— Да, и я вижу, что ненавижу каждую секунду этого, — рычит он. — Думаю, твоя киска заслуживает гребаного Оскара, если это так.

Я смотрю на него.

— Ладно. Что за игра? — пробормотала я.

— Я собираюсь задать тебе вопрос. А ты ответишь.

— Зачем?

— Затем, что если ты ответишь, я позволю тебе кончить.

Я поджала губы.

— Хорошо. В чем дело?

Он сидит, глядя на меня.

— Почему Далия?

Я внезапно моргаю, как будто заезженная пластинка. Мое настроение меняется неловко и дико, как при сильном толчке, от похоти, ненависти и страсти к... Далии.

Я морщу нос.

— Прости?

Он проводит пальцами по челюсти, его лицо темнеет.

— Я имею в виду, почему ребенок другой женщины маскируется под твоего собственного?

Огонь, который еще остался во мне, гаснет, когда я отворачиваюсь.

— Ответь мне.

Я задыхаюсь, когда его рука внезапно нащупывает мою киску, проводя пальцем по моим влажным складкам. Огонь и похоть внутри моей груди, возможно, только что погасли. Моя киска, похоже, не поняла сообщения.

— Прекрати, Адриан.

— Ответь мне.

— Нет-т-т.

Я хнычу от удовольствия, когда он обводит пальцем мой клитор.

— Ответь мне.

— Это больше не та игра, в которую я хочу играть, — пролепетала я.

— И мне на самом деле плевать. Скажи мне, в чем дело.

— В чем дело? — шиплю я сквозь стиснутые зубы, мои пальцы ног подгибаются, когда я борюсь с волнами, бьющими через меня.

— Скажи мне, что это за глубокий, темный маленький секрет.

— Нет.

Я пытаюсь оттолкнуть его, но тут же вскрикиваю, когда чувствую, как он укусил внутреннюю сторону моего бедра.

— Ты гребаное животное!

— Я могу делать это всю ночь напролет, Селеста, — дышит он. — На самом деле, я буду делать это всю ночь, все утро, весь день завтра, и всю ночь завтра тоже, если захочу.

Я стону.

— Дело в том, что пощады не будет, пока ты не расскажешь мне, что это за темный маленький секрет, который ты хочешь от меня скрыть. И до тех пор...

— Потому что у меня не может быть своих детей!

Слова сорвались с моих губ без предупреждения, и в комнате воцарилась тишина.

Мое сердце стучит в ушах, внутри меня грызет пустая боль.

— У меня не может быть детей, Адриан, — холодно усмехаюсь я, глядя на него. — Теперь ты счастлив?

Его рука перестает двигаться на мне, а затем и вовсе исчезает, оставляя меня в холоде и одиночестве. Я сглатываю, сворачиваясь в клубок.

— Моя матка повреждена, поэтому я не могу.

Я поднимаю взгляд и вижу, что его глаза сверлят меня. Ужасная мысль проносится в моей голове.

— Дай угадаю, — холодно говорю я. — Теперь, когда первобытное желание исчезло, возбуждение немного спало.

Его брови нахмурились.

— Прости?

— Ты знаешь, о чем я говорю. Природа, и все такое. Эволюционное стремление обрюхатить свою добычу. Для продолжения рода, — усмехаюсь я. — Я не дура. Я вижу, как ты смотришь на меня, Адриан. Я повреждена...

— Нет.

Я резко задыхаюсь от его мрачного тона, когда его рука снова скользит по моему бедру. Затем я дрожу, когда он притягивает меня к себе и снова раздвигает мои ноги.

— На самом деле, все совсем наоборот.

Пока он тянет меня, мой взгляд опускается ниже, и я задыхаюсь, когда вижу, какой чертовски огромный, набухший и твердый у него член.

Я позволяю своим глазам скользнуть по его мускулистому торсу к его великолепному лицу.

— Значит, это то, что привлекает тебя? — огрызаюсь я. — То, что ты не сможешь зачать со мной ребенка? Это то, что тебя напрягает...

— Что меня напрягает, — хрипит он, заставляя меня стонать, когда он хватает меня за лодыжки и тянет к краю кровати. — Что меня напрягает, так это твой гребаный рот.

Я хнычу, когда он встает, хватает меня и переворачивает на спину так, что моя задница оказывается на краю кровати.

— И твоя красивая маленькая киска, — простонал он, его рука скользнула между моих ног, и его пальцы поглаживали мою влажность, пока я со стонами впивалась в простыни.

— Эта киска, которая, кажется, не может насытиться моим членом.

— Свинья, — бормочу я, задыхаясь, когда чувствую, как он двигается между моих ног сзади.

Его горячий, твердый член шлепается о мою задницу, заставляя меня хныкать, когда он проводит набухшей головкой по моей нежной коже и вниз между бедер. Я чувствую, как по моей коже тянется скользкий след его спермы, и дрожу от потребности, когда он позволяет толстой головке проникать между моих губ.

— Он достаточно твердый? — рычит он.

— Что?

Я задыхаюсь, дрожа, когда он сосредотачивается.

— Ты не можешь врать мне, пока твоя киска капает на мой член.

— Ты высокомерный, черт возьми... Боже мой...

Мои глаза широко раскрываются, и дыхание покидает мое тело, когда Адриан одним толчком погружает каждый толстый, пульсирующий дюйм своего огромного члена глубоко внутрь меня. Мне больно, но его проникновение в меня все еще так чертовски приятно, что я стону в простыни.

— Что еще меня возбуждает, — рычит он, заставляя меня хныкать, когда он дергает мою голову за волосы, — так это борьба в тебе. Что меня действительно заводит, Селеста, так это то, как твой рот говорит мне, что ты не хочешь этого, в то время как твоя киска принимает мой член.

Я хнычу, когда он хватает мое бедро и прядь моих волос, вбиваясь в меня, пока я кричу о большем. Его мускулистый пресс шлепает по моей ушибленной заднице, заставляя меня вздрагивать. И все же удовольствие от того, что он заполняет меня, забирает любую боль и увлекает меня в сладкое, приятное забвение.

Ощущение того, что он овладевает мной и полностью доминирует надо мной, уносит все остальное: страх, который преследовал меня. Неуверенность в нем и во мне. Беспокойство за тех, кого я люблю, и беспокойство даже за себя, которое кипит под всем этим.

Она забирает бессонные ночи, четыре года сомнений и темноты. Пока все, что я знаю, это ощущение того, что он заберет меня обратно и сделает своей.

Адриан рычит, его зубы впиваются в мое плечо, заставляя меня хныкать, когда он впивается в меня.

— Что...

Когда первое слово ужасно проклятого вопроса срывается с моих губ, я снова закрываю их.

— Что?

Я качаю головой, закрывая глаза, пока я качаюсь назад против его толчка.

— Ничего.

Он останавливается, и я хнычу.

— Просто продолжай...

— Нет. Что ты собиралась сказать?

Он медленно вытаскивает свой член, пока только головка не оказывается внутри меня, широко растягивая меня, прежде чем он медленно, мучительно медленно, погружается обратно. Я стону, отводя бедра назад, чтобы принять еще больше его. Но он крепко сжимает их, останавливая меня.

— Скажи мне, — рычит он.

Он хватает мою задницу, широко раздвигая ее, и трахает меня медленно, глубоко и безумно, так, что это сводит меня с ума.

— Адриан, пожалуйста...

— Скажи. Мне.

И я ломаюсь.

— Что мы...? — Я проболталась.

— Трахаемся. Это называется трах, Селеста.

Я покраснела, прикусив губу.

— Ты знаешь, что я имею в виду. — Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него. — Я имею в виду тебя и меня. Что это, Адриан?

Он перестает двигаться, его глаза темнеют.

— Я имею в виду, мы женаты, но мы... ты знаешь...

— Ненавидим друг друга?

Когда он говорит это, становится больно. Но он не ошибается. А может, и ошибается. Или, черт возьми, может быть, я больше не имею ни малейшего понятия обо всем этом.

Может быть, это действительно просто похоть, уничтожающая злобу, которую мы испытываем друг к другу.

— Так почему мы это делаем? Почему... черт...

Я хнычу, стону, когда он снова медленно погружается в меня.

— Потому что мы хороши в этом, — отвечает он.

— Но если мы ненавидим друг друга...

— Трахаться с ненавистью звучит неплохо.

Трахаться с ненавистью.

Что бы это ни было, я не могу насытиться, что может означать, что я больна.

— Трахаться с ненавистью.

— Да, — ворчит он, толкаясь в меня бедрами и глубоко зарывая свой член, пока я стону. — Ненавижу..., — рычит он, снова сильно вколачивая в меня член, чтобы подчеркнуть свои слова. — Блять.

Его руки крепко сжимают мою задницу и волосы.

— Только ты никогда не узнаешь об этом по тому, как эта маленькая киска пытается заглотить мой член и не отпускает его.

Мое лицо пылает, а в глубине души разгорается грязная похоть.

— Ты грубый, высокомерный...

— И тебе нравится каждая гребаная секунда этого, — хрипит он, подкрепляя каждое слово мощным толчком в меня, доводя меня до предела, когда мои глаза закатываются назад.

— Потому что я знаю, что ты скучала по тому, как я трахал тебя четыре года назад. Как твой фальшивый муж никогда...

— Я должна тебе кое-что сказать, — пролепетала я.

Он даже не замедляет свои толчки, пока я пытаюсь подобрать слова.

— Я... Адриан...

— Говори, Селеста, — простонал он.

Хныканье срывается с моих губ.

— Амир...

Он напрягается, мгновенно останавливаясь.

— Я не хочу слышать его гребаное имя, пока мой член находится внутри...

— Моя испорченная матка — не единственная причина, по которой Далия — всего лишь моя фальшивая дочь.

В комнате становится тихо и спокойно.

— Амир...

Я вскрикиваю, когда ладонь Адриана резко опускается на мою задницу.

— Я же говорил тебе...

Мои глаза выпучиваются, стон рвется из горла, когда он начинает трахать меня еще более жестоко.

— Я говорил тебе не произносить его гребаное имя, — хрипит он.

— Мы никогда... я имею в виду, он и я никогда...

Адриан замирает позади меня.

— Мы даже не пытались.

Я поворачиваю голову и дрожу, когда мои глаза встречаются с его холодным выражением.

— Прости?

— Я никогда не спала с ним, — тихо пробормотала я. — Я никогда ни с кем не спала.

Комната словно пульсирует вокруг меня.

— Больше никого не было. Я никогда не прикасалась к другому мужчине. С тех пор, как появился ты.

Я наполовину ожидаю, что он улыбнется. Я жду, что стены рухнут от этого последнего признания, и мальчик, которого я знала раньше, снова появится, заключит меня в свои объятия, поцелует и скажет, что все будет хорошо.

Чего я не ожидаю, так это кромешной тьмы, покрывающей его лицо. Или того, как его член становится еще тверже, как его руки еще крепче сжимают меня.

Затем он отстраняется и начинает входить в меня жестоко, порочно.

Но, конечно, я, как больная дура, начала стонать от переполняющего меня удовольствия. Как будто чем сильнее он трахает меня и чем более жестоко он в меня входит, тем больше экстаза получает мое тело. Как мазохистское, чертово танго.

Он рычит, его лицо — маска ярости, его пальцы впиваются в мою задницу и тянут за волосы, трахая меня до тех пор, пока мое дыхание не покидает легкие, и все, что я могу сделать, это стонать и пускать слюни на простыни.

И жаждать большего.

— Ты хотела, чтобы я поверил, что у вас это было, не так ли? — рычит он.

Я напрягаюсь, дрожа.

— Ч-что?

— Ты хотела, чтобы я думал, что ты была с ним.

Мои глаза закрываются.

Я хочу отрицать это. Но он прав.

Я хотела, чтобы ему было больно. Так, как он причинил боль мне.

Я вздрагиваю, задыхаясь и задыхаясь в поисках воздуха и здравомыслия, когда он трахает меня до беспамятства, его член становится твердым, когда он вбивает меня в кровать, как сваи.

— Ты хотела сделать мне больно, Селеста.

— Да, — задыхаясь, хнычу я, уткнувшись в простыни.

— Ты хотела, чтобы я истекал кровью.

Я стону, мычу, тону в наслаждении, когда он вбивается в меня все сильнее и сильнее. Он снова и снова упирается в эту точку внутри, пока это невозможно остановить: как будто мое сердце и мое тело разделились, как будто место между моими ногами и место внутри моей груди — это две враждующие страны, которые не могут сесть за стол переговоров о мире.

И в то время как мое сердце может быть опустошено, может гореть, болеть и плакать... нервы удовольствия между моих ног находятся в победном буйстве, празднуя и бунтуя на улицах, пока Адриан трахает меня.

И невозможно остановить волну, которая обрушивается на меня.

Я кричу в простыни, тяжело кончая, содрогаясь, извиваясь и выкрикивая его имя, когда я взрываюсь в сильном оргазме. Адриан рычит, вбиваясь в меня в последний раз, прежде чем выйти. Я слышу, как он хрипит, и слышу, как его кулак сжимает член. Затем я задыхаюсь, чувствуя горячие брызги его горячей, липкой спермы на моей заднице, стекающей между ног и на мою киску.

Он отстраняется, его руки опускаются от моей задницы и отцепляются от моих волос.

— Молодец, — рычит он холодным, жестким тоном. — А теперь убирайся на хуй.

Я напрягаюсь, мое сердце разрывается, когда я медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

— Что?

Там нет ни единой опоры. Ни единой трещины в его броне. И даже голый, он как будто одет в свои обычные черные рыцарские доспехи на каждом дюйме своего тела.

— Дверь, Селеста, — опасно шипит он. — Она там. Используй ее.

И точно так же все остальное исчезает. Медленно я встаю, злая, грустная и униженная, отстраняюсь от него и иду в ванную, чтобы взять свою одежду. Я натягиваю ее, не обращая внимания на жжение синяков и блеск, все еще покрывающий мои бедра, прежде чем вернуться в спальню. Я иду к двери, затем останавливаюсь, поворачиваюсь и смотрю на него.

— Пошел ты, злобный засранец.

— О, это не я злобный, Селеста. Может, я и мудак, но это ты пыталась всадить нож. Уходи.

Это не было траханьем с ненавистью.

Мы просто трахались, ненавидя друг друга.

Я открываю дверь, вырываюсь наружу и изо всех сил захлопываю ее за собой.

Легко было бы сказать, что так же быстро, как вещи вспыхивают от жары, они еще быстрее остывают.

Но это не совсем правда. На самом деле, это откровенная ложь.

Отчасти, да, между мной и Адрианом все остыло. Огонь, который мог бы снова разгореться между нами, гаснет после той ночи. Как и страсть.

И все же похоть невозможно сдержать. Ее невозможно охладить.

Когда Адриан трахает меня, боже, как я этого хочу. Ужасно, порочно, страстно, неконтролируемо. Просто трах больше не дополняется интимными разговорами. Или он не берет меня на руки. Или вообще не целует меня, если уж на то пошло.

Вместо этого, отбросив все остальное, что начало разгораться между нами, мы остались только с физическим желанием.

Чисто физическая похоть. Чисто физическая потребность. Чисто физическое насилие, проявляющееся в плотской форме.

И если мое тело питало какие-то надежды на то, что ярко выраженная порочность Адриана в ту ночь, когда он отправил меня из своей комнаты, будет означать шанс для моего тела исцелиться, то оно чертовски ошибалось. Вместо этого, в течение следующей недели я обнаружила, что вздрагиваю почти при каждом шаге, что мне трудно найти хоть один способ заснуть, чтобы не было больно. И забудьте о том, что в душе нужно стоять лицом вперед. Вода против моей спины достаточно жжет. Но когда она ударяется о мои больные соски или чувствительную киску, это больше, чем я могу вынести.

С точки зрения стороннего наблюдателя, я знаю, как это выглядит.

Насилие.

Пытка.

Это было бы похоже на то, как Адриан выражает свой гнев на меня физическим насилием.

Но я знаю, что это не так. Он не бьет меня, и я не справляюсь с этим и не терплю это. Я не строю из себя недотрогу.

Я чертовски жажду этого.

Я жажду тьмы, которую он разрывает внутри меня. Я могу ненавидеть это, но я жажду его грубых прикосновений и его неапологетически грубого языка. За то, как его грубость превращает меня в лужу и убирает всю остальную тьму, занимающую место в моем теле, сердце и разуме.

Мне нравится, что то, как он хватает меня и трахает, как ему заблагорассудится, заставляет меня хныкать и пускать слюни на него. Это избавляет меня от четырех лет сомнений. Гнева. От ощущения, что я попала в ловушку. Убирает тьму, которая появилась в ту ночь, когда Адель спасла меня, пока не остался только он... даже если это включает его злость на меня.

Так что, возможно, в конце концов, все, что у нас действительно есть — это ненависть. Но как бы хреново это ни звучало, это очень полезно. Это терапия, которую я никогда не знала, наркотик, которым я никогда не смогу насытиться.

И поэтому, когда я осторожно иду по коридорам его дома, я чувствую, что жажду и предвкушаю момент, когда он выйдет из боковой комнаты и схватит меня в охапку. Когда он прижмет меня к книжной полке, поднимет мою юбку, отшлепает по заднице до слез, а потом будет трахать меня, пока я не захлебнусь в луже удовольствия.

Или когда он будит меня в три часа ночи, не стесняясь, подтягивает мои колени к груди, а затем зарывает свой язык между моих ног, успокаивая боль, которую он вызвал всего четыре часа назад.

Невозможно отрицать, что игра, в которую мы играем, испорчена. Невозможно отрицать, что такое поведение, как его, так и мое, является нездоровым психозом.

Но также нельзя смягчить или приглушить его. Его нельзя подавить, нельзя притвориться, что его нет.

Нельзя отрицать это. Или его.

Через неделю после той ночи, когда Адриан вернулся домой в крови — ночи, когда все взорвалось и перешло на новый уровень — я обнаружила, что иду на задний двор и вижу Адель и Далию, играющих с кучей Барби.

Новое дополнение к коллекции Далии невозможно не заметить: огромный, четырехэтажный, сверкающий особняк, в комплекте с неоново-розовым кабриолетом, неоново-розовым Range Rover и неоново-синим катером. Для Кена, конечно же.

Адель поднимает глаза, когда видит, что я захожу на задний двор. Когда я поднимаю бровь на экстравагантный пластиковый особняк, она улыбается и закатывает глаза. Она поворачивается и целует макушку Далии, прежде чем встать и встретить меня на полпути через задний двор.

— Так, это что-то новенькое.

Она неловко переставляет ноги.

— Подарок от лорда поместья, похоже.

Я смотрю на нее.

— Ты шутишь?

— Нет.

— Адриан?

Она кивает.

— Он что, просто оставил его здесь для вас?

— Нет...

Она прочищает горло.

— На самом деле он сам подарил ей его сегодня утром.

Мои глаза сужаются.

— Если он напугал ее...

— Он не напугал ее, — улыбается она. — Правда. Он постучал в дверь, встал на одно колено и подарил ей огромную коробку, завернутую в бумагу для принцесс, с короной на голове.

Я смотрю на нее, пораженная.

— Прости, твой английский...

Она смеется над моим сарказмом.

— Я совершенно серьезно, Селеста. У него на голове была корона.

— С завернутым подарком...

Она кивает.

Что ж, это... любопытно, если такова реальность. Но еще любопытнее то, что мы с Адрианом оба не спали почти до рассвета, пытаясь либо довести друг друга до сердечного приступа, либо сломать друг другу таз.

Возможно, он победил, потому что сегодня я, блять, едва могу двигаться, и вот только что, спустя несколько часов, я едва смогла принять душ, не поморщившись. А он встает на колено, чтобы сделать подарок Далии?

— Ха, — нахмурилась я. — Ну, это не в его духе.

Адель кивает, глядя на меня, пока я морщусь и хромаю к одному из металлических стульев вокруг стола во внутреннем дворике. Она опускается на стул рядом со мной, и мы обе улыбаемся, наблюдая, как Далия играет со своим новым домиком Барби.

Но в конце концов я чувствую, что ее взгляд больше не направлен на дочь. И, конечно, когда я поворачиваюсь, она сверлит дыру в моей голове.

— Что?

Я стараюсь говорить непринужденно. Но Адель — ищейка, выискивающая мои бредни.

— Что? — говорит она тонко. — Я беспокоюсь о тебе.

Я пожимаю плечами, прикидываясь дурочкой.

— Адель, у нас здесь все в порядке. Я знаю, что ты не можешь часто их видеть, но здесь повсюду охрана. Я имею в виду, есть люди на крышах...

— Я не говорю о нашей безопасности здесь, Селеста, — тихо говорит она. — Я говорю о тебе и о нем.

Я напряглась, пытаясь подавить жар, пока он не залил мои щеки.

— Я в порядке. Я же сказала тебе, что беспокоиться не о чем.

— Не о чем? — Она огрызается. — Как насчет этого?

Я вздрогнула, когда она схватила меня за запястье, выдернула руку и задрала рукав. Мое лицо сморщилось, когда я проследила за ее потрясенным взглядом до синяков на моей руке.

— Они... не такие, как ты думаешь, — слабо улыбаюсь я.

— Нет?

— Нет. Адель...

— Как насчет этого?

Я задыхаюсь, когда ее руки быстро двигаются, хватаясь за воротник моей рубашки и оттягивая его от моей шеи и декольте.

Ее лицо становится белым.

— Mon Dieu, Селеста... — хрипло шепчет она.

Я краснею, поспешно забираю у нее воротник и застегиваю его обратно.

— Все в порядке. Я...

— Это не нормально! Господи, Селеста! — шипит она. — Он...

Ее лицо становится бледнее, и она наклоняется вперед.

— Он бьет тебя?

— Нет, Адель, это не то, что ты...

— Он делает тебе больно?

Да, но мне это чертовски нравится.

Но я, наверное, уже совсем больная на всю голову, раз так думаю. И уж точно я не признаюсь в этом женщине, которая пережила настоящее, реальное насилие.

Я слабо улыбаюсь, беря ее за руку.

— Адель, я в порядке. Все на самом деле не так, как ты думаешь.

Ее рот сужается.

— Ты не хочешь знать, что я думаю.

— Что бы это ни было, это не так.

Я краснею, когда она смотрит на меня.

— Так ты... — Адель приподняла бровь. — Ты добровольно терпишь... это?

Я смотрю в сторону, пожевав губу, чувствуя, как мое тело гудит от жара и стыда.

— Я имею в виду...

Я снова смотрю на нее, и на этот раз любопытная улыбка загибает уголки ее губ, когда она видит предвкушающую улыбку на моем лице.

— Боже мой...

Мои щеки пылают.

— Теперь мы можем забыть об этом, Адель. Серьезно, новая тема.

Она низко свистит, обмахивая себя веером, откидываясь на стуле и тихо смеясь про себя.

— Ладно, больше никаких попыток.

Я стону, когда Адель улыбается. Затем ее лицо темнеет.

— Каков план на самом деле, Селеста?

Я пожимаю плечами.

— Вчера я получила письмо от Мишель, и она думает...

— Селеста, — хмурится Адель, беря мои руки в свои через стол. — Мы говорили и о другом. Помнишь?

Я помню.

Она имеет в виду план Б.

План Б — это, ну, запасной план. Это то, что мы обсуждали, если Адриан и все остальные люди в городе скажут нет. Если бы у нас не было вариантов, мы бы ликвидировали все, что у нас было, создали бы новые личности для нас троих и исчезли.

Мы бы начали новую жизнь в другом месте. Возможно, это не будет гламурная жизнь, но мы станем новыми людьми. У нас был бы шанс.

Раньше я думала, что это не такая уж ужасная идея. А теперь, идея бегства...

Я хмурюсь. Боже, я действительно испорчена. Неужели я вдруг стала противницей идеи бежать к новой жизни, потому что жажду жестокости человека, который меня ненавидит? Что, черт возьми, это говорит обо мне, если я готова поставить это выше Адель и Далии?

Тошнота накатывает на меня, и мне приходится втягивать воздух.

Нет. Дело в том, что я не хочу бежать, потому что бежать — не самая лучшая идея. Что бы здесь ни происходило, мы в безопасности. Этот дом защищен.

Я слабо улыбаюсь Адель.

— Давай я попробую договориться с Адрианом. Мы здесь в безопасности, ты же знаешь.

Она качает головой, отводя взгляд.

— Адель, это всего лишь еще пять месяцев. Через пять месяцев...

— Ты выдержишь еще пять месяцев с этим человеком?

Я сглатываю, не находя, что сказать в ответ.

— Тетя Селеста! Иди посмотри на новую машину Барби!

Я выдохнула с благодарностью за невинное спасение Далии.

— Я в порядке, Адель, — тихо пробормотала я, сжимая ее руку, прежде чем встать.

— Правда. Все в порядке.

— Мы собираемся выйти сегодня вечером.

Я начинаю задыхаться и поворачиваюсь, чтобы увидеть Адриана, стоящего в дверях кухни с пакетом одежды в руках.

Я вспыхиваю, мой пульс учащается, когда я смотрю на него. Он просто смотрит в ответ.

— Что? — бормочет он.

— Ты мог бы дать знать о своем присутствии, вот что.

— Это мой дом.

— Да, но у тебя получается подкрадываться ко мне.

Адриан поднимает недоверчиво бровь.

— Во мне шесть футов четыре дюйма и вес 215 фунтов. Мне трудно представить, что я могу подкрасться к кому-то.

— Да, но ты это делаешь. Например, когда ты не стучишься, входя в мою комнату.

— И что?

— Когда-нибудь слышал о том, что называется уединением?

Он пренебрежительно фыркает.

— Ты не сможешь от меня избавиться.

Я смотрю на него, закипая.

— Что случится, если я буду переодеваться или что-то в этом роде, когда ты решишь ворваться без спроса?

— Честно? — Он пожимает плечами. — Скорее всего, я нагну тебя над первым, что увижу, и зарою свой член в твою киску, пока ты не выкрикнешь мое имя.

От одной только мысли об этом по моей груди вверх по шее и щекам пробегает жар.

— Ты что-то хотел? — Я огрызаюсь.

Адриан ухмыляется.

— На твоем месте я бы сейчас следил за своими словами, учитывая нынешний ход нашего разговора.

Я сглатываю, сжимаю бедра, но морщусь.

— Ты убьешь меня, если попытаешься прикоснуться ко мне прямо сейчас, — бормочу я.

— Я почти уверен, что для тебя это будет стоить того.

— Много высокомерия?

— Я не высокомерный. Я просто знаю, что у меня огромный член, на котором ты любишь скакать, размазывать слюни и кончать, как хорошая девочка.

Вожделение взрывается в моей душе, но я смотрю на него.

— Как я уже сказала...

— Нет, как я уже сказал, — прерывает он. — Мы собираемся на свидание сегодня вечером.

Я напряглась.

— На свидание?

— Есть ли другой вариант выхода в свет?

Я нахмурилась, и его брови нахмурились.

— Если бы существовала хоть какая-то угроза, что ты или я могли пострадать, неужели ты думаешь, что я бы повел нас куда-то?

Я даже не хочу спорить с ним об этом. Это очевидное нет. Потому что даже с его садизмом, его темнотой и его злобным умением превращать меня в пушинку в своих руках и заставлять меня выкрикивать его имя, я знаю, что в глубине души он никогда не позволит чему-либо или кому-либо причинить мне боль.

— Куда мы едем?

— На гала-концерт.

— И я должна пойти с тобой, потому что...?

— Потому что несчастье любит гребаную компанию, почему еще?

Я закатываю глаза.

— Как прямое напоминание, Селеста, это в любом случае не твое решение. Я не знаю, почему мы должны обсуждать это. Ты идешь.

Я смотрю на него.

— Хорошо.

Я киваю на пакет с одеждой.

— Что это?

— То, что ты наденешь.

Он расстегивает молнию, и моя челюсть падает от взгляда на великолепное — я имею в виду шикарное — изумрудно-зеленое вечернее платье, мерцающее в черном пакете.

— Вау.

Адриан ухмыляется мне, подогревая мое сердце.

— Мне примерить его?

Он качает головой.

— Оно будет сидеть идеально.

— Ты как-то странно уверен в этом.

— Думаю, я достаточно раз проводил по тебе руками и ртом, чтобы знать твой размер с точностью до шестнадцатой доли дюйма.

Я пульсирую от жара, вздрагиваю, когда мои бедра сжимаются.

— Ну, спасибо.

Он кивает, все еще глядя на меня этими бурными голубыми глазами с ожиданием. Жара в кухне, кажется, нарастает, пока нас окутывает тишина.

— Есть... — Я сглатываю. — Есть ли что-то еще?

— Да, — говорит он. — Повернись.

Я застываю, глядя на него.

— Прости?

— Я знаю, что ты меня слышала. Повернись, черт возьми.

— Зачем?

Он мрачно улыбается.

— Чтобы я мог перегнуть тебя через стойку, поднять твое платье и засунуть в тебя свой член. Потому что я твердый, и я хочу чувствовать, как твоя киска сжимает мой член, пока ты не кончишь для меня.

У меня отвисла челюсть.

— Господи Иисусе, у тебя нет выключателя, да?

— Нет. Теперь ты собираешься повернуться и нагнуться, или я сделаю это за тебя?

— Адриан. Сейчас два часа дня.

Он нахмурился.

— И?

— И у тебя здесь персонал...?

— Сейчас нет. Чарльз вышел.

Я пристально смотрю на него.

— Ты забыл про Адель и Далию?

— Нет.

— А если они войдут?

— Тогда это будет разговор, который, я полагаю, нам придется провести. В данный момент, однако, они снаружи. Сейчас я досчитаю до трех, и если твоя юбка не будет поднята достаточно высоко, а трусики не будут спущены достаточно низко, чтобы я мог видеть эту задницу, я сорву их и трахну тебя у окна, чтобы все могли видеть, какая ты хорошая маленькая игрушка для меня.

Боже, как я хочу его ненавидеть. Я хочу дать ему пощечину. Я хочу быть полностью отвращенной его поведением и испытывать отвращение от его грязных слов.

Но, опять же, я сломлена и испорчена, потому что то, как он говорит со мной, как прикасается ко мне и как смотрит на меня, ничего подобного не вызывает.

Это просто заводит меня до чертиков.

— А если я скажу нет?

— Не скажешь.

Он кладет пакет с одеждой на кухонную стойку и смотрит на меня.

— Мы оба знаем, что не скажешь.

Черт побери.

Я могла бы притвориться, что меня это задевает. Но он все поймет. И, кроме того, я никак не смогу подняться наверх так, чтобы мое возбуждение не стекало по моим гребаным ногам.

Мое лицо пылает. Наши глаза встречаются, и что-то грязное, отчаянное и нуждающееся поднимается в моем сердце. Мои зубы проводят по губам, и прежде чем я успеваю остановить себя, я медленно поворачиваюсь, поднимаю юбку для него и перегибаюсь через стойку.

Я тянусь назад, жар пульсирует на каждом сантиметре моей кожи, когда я запускаю пальцы в трусики и спускаю их до бедер, когда я слышу, как он расстегивает молнию.

— Хорошая девочка.

Последние четыре года я потратил на то, чтобы понять, как укрепить позиции.

Как строить стены. Выкапывать рвы и траншеи, выстраивать оборону, иметь армию, готовую к вторжению и защите в любой момент.

Я провел последние четыре года, готовясь ко всему, делая себя пуленепробиваемым, укрепляя свою оборону от любых неожиданностей. Потому что именно так можно выжить в этой игре.

И все же, несмотря на все мои тренировки, несмотря на то, как я заковал свой разум в железо и покрыл свое сердце цепной бронёй... я не готов к тому, что Селеста спустится по лестнице в фойе, одетая в платье, которое я подарил ей ранее.

Потому что когда я вижу ее... черт.

Я имею в виду, действительно черт. Каждая оборонительная стена рушится. Каждый ров затоплен. Каждая траншея рушится. И каждый наемник падает мертвым к моим ногам.

Нет никакой защиты. Никогда не было, и никогда не будет.

Вот почему единственная броня, которая у меня осталась, когда дело дошло до нее, это мой гнев и злость. Но даже они начинают казаться притворством.

Она скользит по лестнице, как изумрудное видение, ее черные волосы убраны в элегантный пучок, и лишь один локон струится вдоль лица. Ее зеленые глаза сверкают, подчеркнутые изумрудным платьем.

То, которое обтягивает ее лодыжки, с разрезом высоко на бедре, демонстрируя черные туфли на шпильках.

Мой член дергается, бешено пульсируя о переднюю часть моих брюк от смокинга, и я сдерживаю стон.

Я никак не смогу пережить эту ночь.

На самом деле, я даже не уверен, что мы выйдем за дверь без того, чтобы я не кончил хотя бы в одну из ее влажных, желающих дырочек. Возможно, во все.

Она вздрагивает, когда оказывается внизу лестницы.

— Ну как?

— Ты выглядишь достаточно хорошо, чтобы тебя съесть.

Она краснеет, ее губы растягиваются в ухмылку на разгоряченных щеках.

— Это был комплимент?

Я закатываю глаза.

— Не становись милашкой, иначе он будет последним.

Она ухмыляется.

— Так ты считаешь меня милой, да?

Я стону.

— Мы уже уходим.

— Кстати, ты тоже хорошо выглядишь.

Я напрягаюсь и поворачиваюсь к ней.

— Спасибо.

— Никогда не представляла тебя в смокинге.

— Ну, привыкай. Это доспехи вечера.

Снаружи Кейд кивает нам обоим, открывая дверь Бентли. Он тоже приедет сегодня вечером, но не в той же машине. Я даже проинструктировал своего водителя, чтобы он не опускал перегородку.

Никто не должен на нее смотреть.

Как, черт возьми, я переживу этот вечер, не убив всех мужчин на этой гребаной вечеринке, это будет просто чудо, когда на ней это платье.

— Итак, что это за штука, на которую мы идем?

— Открытый рынок темных денег и грязных сделок, маскирующийся под гала-вечер по сбору средств.

Она смеется, садясь в машину. Я забираюсь следом за ней, и она поворачивается, чтобы усмехнуться мне. Когда я даже не улыбаюсь, она задыхается, и ее рот открывается.

— Подожди, ты серьезно?

— Я на сто процентов серьезен.

Сегодня вечером состоится ежегодный гала-концерт Rutger Capital, на котором политики, деятели финансового рынка и богатые семьи потирают плечи и отпускают неуместные шутки, замышляя захватить мир.

Честно говоря, это милость для всего мира, что я тоже буду там, хотя бы для того, чтобы заставить нескольких из этих старых упертых говнюков обмочиться.

— Подожди, это действительно так?

Я поворачиваюсь к ней.

— Как, черт возьми, ты провела четыре года в этом мире, в который ты попала, не побывав на одном из таких мероприятий и не увидев, как все это работает за бархатным занавесом?

Она качает головой и смотрит в сторону, пока машина отъезжает от моего дома.

— Я... неважно.

— Расскажи мне.

Ее губы кривятся, когда она снова смотрит на меня.

— Я не часто выходила на улицу. Я, правда, не ходила ни на какие мероприятия вроде этого.

— Я могу только надеяться, что это потому, что ты была так же безжалостна к этим ублюдкам, как и ко мне.

Она краснеет, пожевывая нижнюю губу, пока ее зеленые глаза впиваются в мои.

— Может быть, немного.

Я позволяю себе самодовольную улыбку.

— Это, и вообще все было продумано. — Она хмурится. — Ты действительно хочешь услышать об этом?

— Да.

Она кивает.

— Я была серьезна чуть ранее, ты знаешь. Насчет Амира.

Я краснею при одном только упоминании его проклятого имени.

— Адриан...

Она кладет руку на мою на сиденье между нами.

— Я серьезно. Между нами ничего не было... то есть вообще ничего не было.

Я хмурюсь.

Мы избегали этой темы с тех пор, как она всплыла прошлой ночью. Отчасти потому, что я не хочу верить, что она скрывала от меня эту информацию только для того, чтобы причинить мне боль. И отчасти потому, что я зол на нее.

Но также и потому, что мысль о том, что какой-то другой мужчина провел с ней четыре гребаных года, даже если он не прикоснулся ни к одному гребаному волосу на ее голове, заставляет меня хотеть совершить убийство и даже больше.

— Он никогда не прикасался ко мне, Адриан.

— Как это возможно?

Я имею в виду, да ладно. Фиктивный брак или нет, просто, блять, посмотрите на нее. Как, черт возьми, этот ублюдок мог держать свои руки подальше от нее?

Но вдруг, кажется, я понимаю.

— Подожди... он гей?

Она качает головой.

— Влюблен.

— Тебе придется объяснить мне это.

Она криво улыбается.

— Я была не единственной, кто явился на вечеринку с уже занятым сердцем.

Я уставился на нее.

— Что это за хрень, Чарльз Диккенс?

Она хихикает, закатывая глаза.

— Амир тоже был уже женат до того, как нас свели вместе, Адриан.

Я моргаю.

Что?

— Была другая женщина, Магдалена, и Амир был влюблен в нее по уши. Но она была недостаточно хороша для Нэссера, потому что она была просто уборщицей в одном из их домов. Но это не имело значения. Амир был влюблен в нее. Они поженились тайно, что привело его отца в ярость — так же, как Жан был в ярости из-за нас с тобой

Моя рука опасно сжимается вокруг ее руки. Одержимо.

— То есть... — она смотрит в окно. — Мы не были по-настоящему женаты.

— Прости?

— У нас было достаточно других контрактов, чтобы связать нас почти всеми узами брака. Но не было никакой церемонии бракосочетания. Ничего официального. Амир заплатил священнику, чтобы тот ничего не делал.

Мое сердце ударяется о внутреннюю поверхность груди.

— Эта другая женщина...

Селеста смотрит вниз.

— Магда. Она погибла вместе с Амиром в автокатастрофе, когда на них наехал мусоровоз.

— Вы были друзьями?

Она пожимает плечами.

— Вроде того. Она и Амир были полностью поглощены друг другом, и Адель была единственным хорошим другом, который у меня был последние четыре года. Но да, я имею в виду, что мы с Магдой были достаточно близки, я полагаю.

— Настолько близки, что было больно, когда ее убили?

Она кивает.

— Да.

— Мне жаль, — тихо прорычал я. — За то, что ты потеряла друга.

Я поворачиваюсь и смотрю в окно.

— И его, я думаю.

— Спасибо, — тихо говорит она.

— И это единственный раз, когда ты услышишь это от меня.

Селеста хихикает.

— Иначе я была бы шокирована. — Она вздыхает. — В любом случае, я не часто ходила куда-то, вообще не ходила. Я думаю, потому что высоко контролируемое присутствие в сети может продать историю, но публично, вместе?

Она качает головой.

— Мы с Амиром были полной катастрофой. Я имею в виду, мы были похожи в лучшем случае на соседей по комнате. Не было никакой химии или чего-то в этом роде.

— Я чертовски надеюсь, что нет, — огрызаюсь я.

Она тихо смеется. Звук заполняет заднее сиденье машины, мою голову и внутреннюю часть моей груди. Я поворачиваюсь, барабаня пальцами по подлокотнику двери.

Селеста с любопытством хмурится.

— Ты почему-то нервничаешь из-за сегодняшнего вечера?

— Нет.

— Ты выглядишь...

— Я не нервничаю, я...

Я скрежещу зубами.

— Ненавижу.

— Что?

— Последние четыре года. Гребаный Амир.

Она хмурится.

— Адриан, сколько раз...

— Мне насрать, что он к тебе не прикасался. Я имею в виду, что мне было бы чертовски неприятно, если бы он это сделал, — рычу я. — Но даже без этого...

Мои глаза сужаются, когда я смотрю в боковое окно.

— У него было четыре года с тобой. А у меня нет.

В машине воцаряется тишина. Когда я оборачиваюсь, она смотрит на меня с любопытным выражением лица; ее глаза расширены, а рот открывается и закрывается, как будто она пытается понять, как сказать что-то.

Возможно, я тоже. Но прежде чем кто-то из нас успевает решить загадку, что сказать, машина останавливается перед отелем Regency, и момент упущен.

Мы на месте.

Я моргаю, мое лицо бледнеет, когда мы выходим из машины под вспышки фотокамер. Паника захватывает меня в свои цепкую хватку.

Но внезапно рука Адриана оказывается на моей спине, затем скользит по бедру и притягивает меня к себе. Когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, его штормовые голубые глаза завораживают меня, успокаивая.

— Это просто глупый прием для глупых, напыщенных болванов, — тихо рычит он. — И им плевать на нас с тобой. Мы никто.

— И все же, камеры мелькают перед нашими лицами, — бормочу я, поворачиваясь к нему.

Адриан пожимает плечами.

— Ну, не совсем никто. Но и не главное шоу. Пойдем.

Он тянет меня за собой по красной ковровой дорожке и вверх по лестнице в Большой бальный зал Regency.

— На первый взгляд, это благотворительное мероприятие, организованное несносным хедж-фондом, — рычит он. — Дело в том, что я являюсь крупным инвестором этого несносного хедж-фонда...

—...а на самом деле?

Он ухмыляется.

— Ну, я здесь, если это отвечает на твой вопрос.

Внутри Адриан берет два фужера шампанского с подноса. Он протягивает мне один из них, прежде чем его ладонь возвращается обратно на мою спину, крепко и властно. Мы пробираемся сквозь толпу, и вдруг впереди нас мужчина средних лет в очках восхищенно вскидывает брови и широко улыбается, направляясь к нам.

Адриан ворчит про себя, когда мужчина останавливается перед нами, сияя.

— Адриан, рад видеть тебя здесь.

Мой спутник ворчливо кивает.

— Взаимно.

Мужчина улыбается еще шире.

— Я хотел сказать тебе: мы с советом директоров хотим выразить нашу благодарность за то, что ты прояснил для нас тот вопрос.

Адриан тонко улыбается.

— А другая заинтересованная сторона?

Мужчина слабо улыбается.

— Ах, да, мы все еще работаем над тем, чтобы склонить совет в твою пользу по этому вопросу.

Глаза Адриана сузились.

— Убеждай лучше.

Его рука прижимается к моей спине, как будто хочет оттащить меня. Но мужчина улыбается, неловко протягивая мне руку.

— А вы, должно быть...?

Адриан вздыхает.

— Селеста, это Мартин Хиггинс, вице-президент Rutger Capital, поставщик бесплатного шампанского сегодня вечером. Хиггинс, это Селеста, моя сексуальная рабыня.

Я поперхнулась, расплескав шампанское, в то время как мое лицо покраснело. На лице Хиггинса тоже появляется румянец. Но потом он смеется, полагая, что это шутка.

Он ошибается лишь наполовину.

Он поворачивается и неловко улыбается мне.

— Ну, он забавный человек, не так ли?

— Не совсем.

Я протягиваю свою руку, и пожимаю руку другого мужчины.

— Ну, приятно познакомиться с вами, Селеста.

— И с вами, Мартин.

Мне небезызвестен ядовитый взгляд Адриана, когда наши руки соприкасаются. Это чистая ревность, которая заставляет меня одновременно закатывать глаза и покрываться мурашками от желания.

Мне не противно, что он такой собственник, когда дело касается меня. Напротив, мне это нравится.

— Нам нужно идти развлекаться. Но... Хиггинс?

Взгляд Адриана устремляется на мужчину.

— Достань мне решение совета директоров. Завтра.

— Конечно, Адриан, мы делаем все возможное...

— Завтра.

Адриан оттаскивает меня, прежде чем Хиггинс успевает сказать что-то еще, и тащит меня сквозь толпу. Мы едва успели пройти пять футов, как перед нами возникла фигура.

— Я хотел узнать, не появишься ли ты.

Я поднимаю глаза, мои брови вежливо изгибаются в знак приветствия.

Мужчина красив в классическом стиле. Темно-русые волосы зачесаны назад, чисто выбрит, ярко-голубые глаза, идеальные зубы, и очень богатый, изысканный покрой его явно сшитого на заказ смокинга.

Адриан ворчит.

— Одна из самых утомительных частей этой работы — приходить к такому дерьму, как это.

— Добро пожаловать в мой мир, — ухмыляется другой мужчина, прежде чем повернуться ко мне с любопытным взглядом. — Ты Селеста, не так ли?

Я смущенно улыбаюсь, пока Адриан вздыхает.

— Селеста, это Оливер Принц. Принц это Селеста.

Оливер тепло улыбается.

— Я наслышан о тебе.

Мои губы кривятся.

— О, правда?

Оливер усмехается.

— Только хорошее, уверяю тебя.

— Вот что делает его таким хорошим торговцем.

— Мое обаяние?

— Твоя способность улыбаться несмотря на ложь, Принц.

Я сильно пихаю Адриана локтем, пока Оливер хихикает.

— Знаешь, Селеста, твоя сестра недавно была в городе.

Я действительно знала это. И, возможно, в параллельной вселенной я бы попыталась наладить с ней контакт. Но, опять же, не близки — это то что нам подходит. И помимо того, что мы с ней не сходимся во взглядах практически ни в чем, я бы не хотела, чтобы опасность, преследующая меня, перешла на нее или ее детей.

— Я слышала, — улыбаюсь я Оливеру.

— Ты часто общаешься с ней в последнее время?

— Боюсь, не очень.

Он хмурится.

— Понимаю. Жаль.

— Оливер все еще пытается решить, влюблен ли он в твою сестру или просто хочет украсть ее у нашего друга, — ворчит Адриан.

Оливер бросает на него взгляд.

— Это неправда.

— Кто кого сейчас крадет?

Мы поворачиваемся, когда к разговору присоединяется более темный и резкий голос. Лицо, на которое я смотрю, является полярной противоположностью лицу Оливера Принца. На этот раз я вижу темные и задумчивые лесные глаза, темные волосы и мрачное выражение, которое заставляет меня дрожать.

— Ноэль, — говорит Оливер отрывистым тоном. — Мы только что говорили о тебе.

— Надеюсь, только хорошее? — Он улыбается Оливеру с блеском в глазах.

— Никогда, — отвечает блондин со слишком широкой ухмылкой.

Рука Адриана обвивается вокруг моей талии, притягивая меня плотнее к себе.

— Ноэль Рэнсом, Селеста..., — прочищает он горло. — Кросс.

То, что он называет меня по имени, вызывает дрожь по спине, заставляя мои бедра сжиматься.

— Селеста, Ноэль Рэнсом.

— Ноэль, — Оливер прочистил горло. — У меня сложилось впечатление, что это мероприятие только по приглашениям?

Они улыбаются друг другу со всей дружелюбностью воюющих генералов.

— О, не волнуйся, Оливер. Закрытая вечеринка после уроков, где все хорошие мальчики из частных школ с папиными деньгами из трастового фонда могут подрочить друг другу, все еще ужасно эксклюзивна. И я уверен, что ты получишь удовольствие.

Глаза Оливера сужаются. Ноэль усмехается, поворачиваясь ко мне.

— Что ж, Селеста, было приятно наконец-то познакомиться с тобой.

Он улыбается, но я замечаю, что он не протягивает руку. И я уверена, что темная сила, нависшая у меня за спиной, имеет к этому самое непосредственное отношение.

— А теперь, если вы меня извините, я должен пойти и переманить по крайней мере пять клиентов Оливера.

Он поворачивается и в последний раз улыбается хмурому Оливеру Принцу, прежде чем снова скрыться в толпе.

— Придурок, — бормочет Оливер.

Адриан усмехается.

— В один прекрасный день вам двоим нужно просто трахнуться и помириться. Полагаю, теперь тебе придется заняться контролем убытков?

Оливер закатывает глаза.

— Я не беспокоюсь о Ноэле, когда дело касается моих клиентов.

— Ты уверен в этом?

Адриан кивает через бальный зал, где Ноэль уже очаровывает пожилую пару. Оливер шипит себе под нос.

— Черт бы побрал этого гребаного мужика. Это Хендерширы.

— Они выглядят очарованными.

— Ну да, они заключили со мной контракт. И все же, как он вообще сюда попал?

— О, я не удивлен.

Мы трое напряглись, все одновременно повернулись на знакомый ирландский голос. Киллиан Килдэр улыбается над ободком своего стакана виски в своей темной, злобной, слегка социопатической манере.

— Они сегодня пускают всех желающих, ты не слышал?

Адриан сужает на него глаза.

— Кросс.

— Килдэр.

Ирландец улыбается, подмигивая мне таким образом, который, я уверена, создан для того, чтобы отправить Адриана в страну убийц. Судя по тому, как его рука сжимает мое бедро достаточно сильно, чтобы оставить синяк, это работает.

Затем Киллиан отворачивается к Оливеру.

— Принц, на минутку.

Оливер смотрит на него.

— Мы поговорим позже.

— Думаю, чем раньше, тем лучше.

Киллиан поворачивается, чтобы улыбнуться Адриану и мне.

— Восхитительно, как всегда. А теперь, если вы меня извините, я пойду пообщаюсь с некоторыми специалистами по финансовому планированию. Это всегда так весело.

Когда он снова исчезает в толпе, Адриан застывает, повернувшись к своему другу.

— Что это было, черт возьми?

— Ничего.

— Оливер...

— Адриан, — ворчит он в ответ, — все в порядке. Кроме того, — ухмыляется он, — я — Золотой мальчик, помнишь?

Он похлопывает Адриана по плечу.

— Не беспокойся обо мне. Я собираюсь пойти пообщаться.

Оливер поворачивается ко мне, сверкая ухмылкой, достойной того Золотого мальчика, о котором он только что говорил.

— Рад наконец-то познакомиться с тобой, Селеста.

— Я тоже.

С этими словами он уходит. Адриан вздыхает, и я улыбаюсь, поворачиваясь к нему.

— Ну, это было крутое событие. Что теперь?

Его глаза вспыхивают голодным огнем, который мгновенно преодолевает расстояние между нами, зажигая и меня. Я дрожу, когда чувствую, как он крепко притягивает меня к своему бедру.

— Сейчас, — рычит он, наклоняясь к моему уху, — я найду ближайшую комнату с закрывающейся дверью, затащу тебя внутрь, разверну, подниму платье и буду трахать тебя у этой закрывающейся двери, пока моя сперма не будет стекать по твоим бедрам до конца вечера.

У меня резко перехватывает дыхание, губы смыкаются на зубах, пульс бешено бьется. Между моих ног разливается тепло, и я уже собираюсь сказать ему что-то вроде чем скорее, тем лучше, как вдруг нас окружают пятеро мужчин среднего возраста.

— Адриан, вот ты где!

Мартин Хиггинс, которого мы встретили ранее, показывает на него. Адриан открыто стонет, когда поворачивается.

— В чем дело, Хиггинс?

Другой мужчина смеется, как будто Адриан только что сделал самую смешную шутку в мире.

— Ну, я подумал, раз уж ты здесь, я представлю тебя некоторым членам нашего совета директоров, с которыми, я не уверен, тебя уже официально познакомили. Это Майкл Ковингтон. Джеймс Макгоуэн...

Я прочищаю горло и начинаю отворачиваться, но Адриан хватает меня за запястье, подняв палец вверх, чтобы остановить представление Хиггинса, прежде чем повернуться ко мне.

— Как ты думаешь, куда ты идешь? — тихо пробормотал он.

— За выпивкой, — улыбаюсь я. — Похоже, это может занять тебя на некоторое время.

— Ты останешься здесь, — ворчит он.

Я закатываю глаза.

— Я собираюсь выпить. Это немного скучно для меня.

Его рука крепко сжимает мое запястье.

— Не уходи далеко.

— Или?

— Или я выслежу и найду тебя, — рычит он прямо мне в ухо, от чего электрический импульс пробегает прямо между ног.

Он отпускает меня, поворачивается и устремляет свой смертоносный взгляд на толпу собравшихся бизнесменов, пока я ускользаю в зал.

У дальней стены есть бар, и я улыбаюсь бармену, заказывая бокал шампанского. Я благодарю его, потягивая его, когда поворачиваюсь.

— Вижу, вечер без ребенка.

Я замираю, когда холод, как ледяное лезвие, проходит по моему позвоночнику. Я поворачиваюсь, и мое сердце бешено колотится, когда я встречаюсь с ним взглядом.

Человек, который в последний раз, когда мы разговаривали, подвесил меня над гребаным балконом.

— Ты, — шиплю я на агента Колдуэлла. — Какого хрена, ты здесь делаешь?

— Ты стала плохой, Селеста, — рычит он, оглядывая меня с ног до головы. — Я думал, у нас было соглашение.

— Соглашение? — огрызнулась я. — Ты мог убить меня.

Он невесело улыбается.

— Правильно. Запугивание — мощный инструмент мотивации. И все же... похоже, оно не сработало.

— Оставь меня, черт возьми, в покое.

Он холодно смеется.

— Ты не можешь уйти от...

— Я не уходила, я искала защиты для себя и своих близких.

Агент Колдуэлл деликатно облизывает губы.

— Кажется, ты не слышишь меня, Селеста. Мы еще не закончили.

Я качаю головой.

— Нет. Я нашла защиту, которая мне нужна. Так что мы не договорились.

Его зубы сверкнули.

— Мне плевать на то, какую сделку ты заключила с Адрианом Кроссом. Ты не сможешь тянуть время с МИ-6, Селеста, — шипит он.

— У меня для тебя ничего нет.

Он мрачно усмехается.

— Я тебе не верю. Ты живешь с ним, в его доме. У тебя есть весь доступ к информации.

Прежде чем я успеваю что-либо сделать, его рука рывком поднимается вверх, хватает меня за голову и поворачивает ее в сторону. Я задыхаюсь, кашляю, когда он раздевает меня, облизывая большой палец другой руки и размазывая его по части моей шеи, от чего я вздрагиваю.

Он усмехается, глядя на синяк, с которого он только что стер консилер.

— Похоже, доступ ко всему.

Я вздрагиваю и отталкиваю его, отпрянув от него.

— Не смей, черт возьми, прикасаться ко мне.

Но тут же он набрасывается на меня, хватает за запястье и притягивает к себе.

— Похоже, ты не понимаешь, как это работает, Селеста. Так что позволь мне объяснить тебе это.

Его рука хватает меня за бедро слишком интимным образом, что посылает холодный озноб в мое сердце.

— У меня нет границ. Я могу делать с тобой все, что захочу. Я могу приказать тебе сделать что угодно. Что угодно, — рычит он с тяжелым намеком. — Я могу заставить тебя плясать под мою дудку. Я могу перегнуть тебя через стол и, если захочу, трахнуть тебя.

Он холодно смеется, когда я превращаюсь в лед.

— Я могу делать все, что захочу, когда дело касается тебя. И если это включает в себя прикосновения к тебе, как я захочу? Поверь мне, Селеста, именно это и произойдет.

— Ты сукин сын...

— А если это не сработает, — жестоко прерывает он, — что ж, всегда есть Далия, не так ли?

Я абсолютно неподвижна, каждая часть меня замирает. Мои глаза расширяются, когда я смотрю на него.

— Ты гребаный монстр.

— Я слуга правительства Ее Величества, Селеста, — рычит он.

— Ты не Джеймс Бонд.

— Нет, это не так, — усмехается он. — Но поверь мне, что я сделаю все, чтобы достичь своих целей.

Я холодею, впадая в оцепенение.

— Принеси мне что-нибудь об Адриане. Мы оба знаем, что там гора дерьма, которую нужно раскопать, так же как мы оба знаем, что он может защищать тебя лишь до поры до времени. Но мы можем продолжать в том же духе.

Он ослабляет свою хватку на мне.

— Найди мне что-нибудь. Поверь мне, это гораздо более легкий способ играть в эту игру.

С этими словами он поворачивается и скользит в толпу, исчезая в мгновение ока.

Я вся дрожу. В животе завязывается холодный узел, который я быстро пытаюсь утопить в шампанском, выпивая бокал до дна и ставя его на барную стойку. Я заказываю второй и осушаю его так же быстро, как и первый.

Я дрожу, поворачиваюсь, сканируя глазами толпу. Я беру еще один фужер шампанского, а затем медленно проталкиваюсь в толпу незнакомцев.

Мне нужно убираться отсюда.

Но чтобы выбраться отсюда, нужно найти Адриана, а его и след простыл. Я оглядываю бальный зал в поисках этого пронзительного, грозового голубого взгляда. Не найдя его, я расширяю поиск.

На секунду я уверена, что уловила его затылок, исчезающий в коридоре.

— Адриан!

Я бросаюсь за ним, слыша его шаги, отдающиеся эхом в темноте, когда я следую за тенью по коридору и за углом.

Только чтобы обнаружить, что коридор пуст.

Черт.

Я поворачиваюсь, чтобы вернуться к главному залу. Внезапно, из тени выныривает рука, подавляя крик в моем горле, когда сильные пальцы обхватывают мое горло. Адреналин ревет в моих ушах, когда мощная хватка затаскивает меня в боковую комнату. Фужер с шампанским падает, разбиваясь вдребезги у моих ног, дверь захлопывается за мной, и я впечатываюсь в нее.

— Возможно, я не совсем ясно выразился, — раздается холодный, рычащий голос у меня над ухом.

Адриан.

— Никто не прикасается к тебе, кроме меня.

Она стонет задыхающимся, хнычущим, голодным голосом, когда мой рот впивается в ее. Я вжимаюсь в нее, злобно прижимая ее спиной к двери ванной.

Мое колено скользит между ее бедер, раздвигая их, а мои руки жадно спускаются по ее платью. Я сжимаю его в кулаках, задирая высоко вверх и оттягивая разрез в сторону.

Я не могу утверждать, что купил ей платье с таким высоким разрезом именно для этой цели. Но и не скажу, что купил его не для этой цели.

Точно так же я не могу сказать, что планировал трахнуть Селесту в элегантном, освещенном свечами, женском туалете в конце коридора от главного торжества.

Но я, черт возьми, точно не планировал.

Она хнычет, когда мой рот опускается к ее шее, мои зубы проводят по ее коже и покусывают нежные места.

— Я думал, что уже говорил тебе, — рычу я ей в ключицу. — Ты моя, и только моя.

— Я не знаю, что... О, черт!

Она вскрикивает, когда моя рука поднимается, чтобы крепко обхватить одну из ее сисек, мой большой палец грубо щиплют сосок через изысканный материал.

— Я не знаю, о чем ты говоришь! — шепчет она.

— Я говорю о том, что ты не разговариваешь с любым другим мужчиной на этой вечеринке, — рычу я.

Она ударяет ладонью мне в грудь, пытаясь отпихнуть меня от себя. Но, конечно, ничего не получается. Я неподвижен.

— О чем ты, черт возьми, говоришь? Я имею полное право разговаривать с кем угодно...

Она вскрикивает, когда я внезапно переворачиваю ее лицом к двери и поднимаю заднюю часть ее платья. Я знаю, что на ней нет бюстгальтера, потому что в этом платье это невозможно. Это одна из причин, почему я выбрал его. Все, что прикрывает ее наготу, это маленькая полоска кружевных черных стрингов на ее киске.

Я мгновенно просовываю пальцы и срываю их одним сильным движением руки.

Селеста вскрикивает, морщась, когда я позволяю разорванной ткани опуститься на ее лодыжки.

— Ты что, совсем спятил?! Адриан, что за... черт...

Она стонет, когда я ввожу в нее два пальца, погружая их до костяшек в ее жадную киску, поглаживая ее точку G.

— Ты собственническое животное, — стонет она.

— Да, я такой, — рычу я. — И чем быстрее ты привыкнешь к этому, тем лучше будет для нас обоих.

— Что, я даже не могу разговаривать с другими мужчинами?

— Я что, неправильно выражаюсь?

Я начинаю водить пальцами сильнее и быстрее, наслаждаясь звуками ее жаждущей киски, пытающейся засосать мои пальцы глубже. Я стону, когда сдергиваю ремень, расстегиваю брюки и освобождаю свой набухший, пульсирующий член.

Селеста хнычет, когда слышит звяканье моего ремня, и стонет, когда я позволяю своей набухшей головке протиснуться между ее бедер.

— Я привел тебя сюда в такой одежде не для того, чтобы ты флиртовала с другими мужчинами.

— Я не флиртовала!

Она жалобно захныкала, когда мои пальцы покинули ее киску. Но когда я нащупываю блестящую головку члена в ее влаге и проталкиваю его между ее складками, она жадно задыхается.

— О, черт, черт, — хнычет она, дыша так тяжело, что я почти задаюсь вопросом, не задыхается ли она.

— Адриан, что ты...

— Открой рот.

Я поднимаю руку, обхватываю ее челюсть и просовываю пальцы между ее губами. Она хнычет, сосет и жадно пробует себя.

— Хорошая девочка.

Воздух покидает ее легкие, а ноги почти подкашиваются, когда я вгоняю каждый дюйм своего твердого члена глубоко в ее жадную маленькую киску.

— В следующий раз, когда я увижу тебя улыбающейся и стоящей так близко к другому мужчине или прикасающейся к нему... — шиплю я ей в ухо, покусывая мочку, когда начинаю жестко трахать ее у двери в ванную.

Мой пресс шлепается о ее задницу, и непристойный звук ее капающей мокрой киски, растягивающейся вокруг моего толстого члена, заполняет освещенную свечами ванную комнату.

— В следующий раз, когда я увижу это, кем бы он ни был, я привяжу его к стулу, отрежу ему веки и оттрахаю тебя у него на коленях, чтобы он мог увидеть, насколько ты моя и только моя.

Я хмурюсь, делая паузу, когда я вгоняю свой член глубоко в нее.

— После чего, конечно, мне придется перерезать ему горло.

Она стонет, когда я вытаскиваю член, а затем снова погружаю его в ее влажное тепло.

— Потому что никто не видит тебя такой, кроме меня. Никто не думает о тебе так, кроме меня. Скажи это.

Она стонет, царапая ногтями дверь, пока я вхожу в нее. Моя ладонь шлепает по ее заднице.

— Скажи это, Селеста.

— Я твоя! — Она задыхается, с ее губ срывается изнуряющий всхлип, когда ее ноги дрожат, а задница снова прижимается ко мне.

— Твоя и ничья больше! — кричит она. — Я твоя и ничья больше!

Я все ближе к тому, чтобы кончить, мои яйца напрягаются от слов, подобных афродизиаку, которые вылетают из ее гребаного рта. Но я сдерживаюсь, потому что я еще не закончил с ней. Я продолжаю трахать ее, пока не чувствую, как ее киска сжимается вокруг меня, крепко удерживая, когда она начинает заливать мои яйца своими соками.

— Адриан! — хнычет она во время оргазма, дрожа и пыхтя, прижимаясь к двери.

Но я еще не закончил с ней.

Я тянусь к ней и провожу большим пальцем по ее клитору, делая его гладким и блестящим, прежде чем поднести его к ее рту.

— Соси.

Она делает это с нетерпением, хныча, когда она жадно обхватывает губами мой большой палец.

— Хорошая девочка.

Она стонет, когда я ввожу и вывожу член из ее киски, ее язык крутится вокруг моего большого пальца.

— Убедись, что она красивая и влажная. Потому что мы еще не закончили.

Я вынимаю большой палец из ее рта, поворачиваю ее голову, чтобы прижаться своими губами к ее. Я пожираю ее язык и губы, пока опускаю руку вниз, к месту нашего соединения. Я держу свой член глубоко внутри нее, сжимая ее задницу, широко раздвигая ее ягодицы, пока я провожу большим пальцем по ее заднице.

Селеста тихо хнычет мне в губы.

— Адриан, что... о мой гребаный Бог... — Она задыхается, когда мой большой палец медленно проникает в ее тугое колечко. Я стону, глубоко целуя ее, пока погружаю его до первой костяшки, затем до второй. И затем медленно, я снова начинаю трахать ее.

— Ты вся моя, моя маленькая шлюшка, — рычу я. — Твой маленький грязный ротик. Твоя сладкая маленькая киска.

Я опускаюсь губами к ее уху, проводя по нему зубами.

— И это: твоя тугая, девственная попка. Она вся моя.

Она задыхается, ее глаза закатываются в экстазе, когда она кивает и стонет от нетерпения. И, черт возьми, ее киска каким-то невероятным образом становится еще более влажной вокруг моего члена.

Я вдавливаюсь в нее, вынимая большой палец, чтобы заменить его двумя пальцами. Она морщится, когда я толкаюсь в нее, но потом я чувствую, как она расслабляется и впускает меня. Я начинаю чередовать свои толчки между пальцами и членом, и все ее тело начинает содрогаться и трястись. Ее ноги дрожат, я вижу, как выгибаются пальцы на ее каблуках, когда она бьет когтями по двери.

— О мой гребаный Бог, Адриан...

— Скажи это, — шепчу я ей на ухо, пока трахаю ее. — Скажи, что вся ты моя.

— Вся... О Боже... Вся я, — стонет она, всхлипывая от удовольствия, прижимаясь к двери, когда ее киска сжимается вокруг меня. — Каждая частичка меня принадлежит тебе!

— Хорошая девочка.

Я поглаживаю ее клитор другой рукой, пальцами ласкаю ее задницу, пока трахаю ее маленькую тугую киску...

Пока стук в дверь не заставил меня зарычать, а ее подпрыгнуть.

— Извините! Вы надолго? Эй?

Я ничего не говорю. Все, что я делаю, это вытаскиваю член из ее киски и пальцы из ее попки. Селеста начинает выпрямляться, но потом задыхается, когда я прижимаю ее к двери. Я отвожу набухшую головку члена назад, проводя им по складкам ее киски, пока он не упирается в ее задницу.

Селеста напрягается, мотает головой, глаза выпучиваются.

— Адриан...

Стук в дверь, как назло, раздается снова.

— Эй?

Селеста задыхается.

— Занято! Зан... О, черт...

Она закрывает рот рукой, ее глаза смотрят широко, когда мой член начинает раздвигать ее тугую дырочку. Она качает головой, но я только киваю.

— Скажи это.

— Вся я, — шепчет она. — Вся... о Боже!

Я стону, когда мой член, блестящий от ее киски, начинает погружаться в ее невероятно тугую задницу. Селеста стонет, хлопает ладонью по двери, и прижимается, когда я начинаю заполнять ее.

И тут снова раздается этот гребаный стук, и пронзительный женский голос зовет.

— Эй!? Похоже, это единственный туалет. И я действительно...

— Я сказала, занято! — шипит Селеста через дверь.

Я проникаю все глубже и глубже, ее глаза закатываются, когда она заглатывает меня. Пока, наконец, каждый дюйм меня не упирается в ее горячую, тугую попку.

Я стону, злобно кусаю ее за плечо, наматывая ее волосы на кулак. Я тянусь к ней, погружая два пальца в ее киску и прижимая ладонь к ее клитору, когда начинаю вытаскивать свой член из ее задницы, только для того, чтобы толкнуться обратно.

— Где мой член, моя маленькая игрушка?

Она хнычет, сжимаясь вокруг меня.

— Где мой член? — прохрипел я.

— В моей заднице! — стонет она. — Он в моей заднице!

И тогда я начинаю трахать ее так, словно она действительно принадлежит мне.

Она и принадлежит.

Мы двигаемся вместе, наши тела сливаются, мои бедра врезаются в ее задницу, когда я претендую на самую последнюю ее часть, на которую никто, даже я, никогда не претендовал раньше. Я крепко сжимаю ее волосы, перебирая пальцами ее киску, посасывая и покусывая ее шею, прежде чем повернуть ее голову, чтобы впиться своим ртом в ее рот.

Как будто мы два животных, которые спариваются в жару, не заботясь ни о чем другом. Я трахаю ее задницу сзади, прижавшись к двери ванной, не обращая внимания на окружающий нас мир, на женщину, стучащую в дверь, на все остальное.

И когда она кончает, она выкрикивает мое имя.

Мое имя, которое она стонет мне в губы, когда я глотаю ее освобождение.

Я погружаюсь в ее тепло, мой мир расплывается, когда я стону ей в рот и кончаю глубоко в ее задницу. Мой член пульсирует и пульсирует, накачиваясь снова и снова, пока не возникает ощущение, что моя гребаная душа собирается выйти через головку члена.

Я прижимаю ее к двери, мы оба задыхаемся, когда я накрываю ее тело своим. Медленно, осторожно, я выхожу из нее, наслаждаясь ее хныканьем. Я подтягиваю ее рваные, испорченные трусики к ногам и надеваю их на место, прежде чем прижать ее лицо и повернуть к себе, чтобы глубоко поцеловать.

— Такая хорошая девочка, — пробормотал я ей в рот.

Женщина, которая колотила в дверь, выглядит так, как будто она готова кому-то высказать все, когда мы, наконец, открываем дверь. Селеста краснеет и быстро проходит мимо нее. Я просто ухмыляюсь, глядя на шокированное, искаженное ужасом лицо женщины.

— Ваша очередь.

Я беру Селесту за руку, и мы уходим.

Мне плевать на этот гала-концерт и на разговоры с этими людьми. Все, что меня волнует, это забота о ней.

Быть с ней, и ни с кем другим.

Я веду нас обратно через толпу и через двери к ожидающей машине.

А потом домой.

Селеста замешкалась, остановившись у открытой двери в мою комнату.

— Адриан...

Ее бровь слегка морщится, и я замечаю, как она вздрагивает, когда переставляет ноги.

— Я..., — ее взгляд скользит к моей кровати.

Моя бровь поднимается вверх.

— Я знаю, знаю, — она прикусывает губу, глядя на меня с раскрасневшимися щеками. — Я знаю, что мы договорились. Я знаю, что это должно быть, когда ты захочешь, но я... — она сглатывает. — Адриан, мне немного больно. Вообще-то, мне очень больно. И я...

— Пойдем.

Я начинаю идти в сторону ванной.

— Сними платье.

Она входит голая, ванна уже наполовину заполнена мыльными пузырями. Ее глаза мгновенно расширяются, когда я сбрасываю свою одежду.

Мы голые, вместе.

— Залезай.

Она краснеет, ее взгляд падает на мой полутвердый член.

— Адриан, я действительно...

— Я не собираюсь трахать тебя, Селеста, — тихо прорычал я.

По крайней мере, не сейчас.

Она забирается внутрь, и я устраиваюсь позади нее. Мы сидим так, она спиной к моей груди, мои пальцы гладят ее кожу, нежно намыливая ее мочалкой, пока вода не начинает остывать.

Когда мы заканчиваем, я заворачиваю ее в полотенце и переношу на кровать, и снова вижу беспокойство в ее глазах.

— Адриан...

— Селеста, на самом деле я не монстр. Я уже сказал тебе, я не собираюсь трахать тебя, и у меня нет намерения причинять тебе боль.

Ее губы искривились.

— Скажи это моей заднице.

Мы оба одновременно усмехаемся, прежде чем ее взгляд падает на сбитые простыни.

— Тогда для чего твоя кровать?

— Для сна.

Ее глаза встречаются с моими.

Я знаю, что это впервые. За последний месяц я трахал каждую дырочку Селесты на всех поверхностях моего дома, включая кровать.

Но мы никогда не спали всю ночь вместе. Ни в одной кровати, не говоря уже о моей.

И все же, прямо сейчас, мысль о том, что она может спать где-то еще, выводит меня из себя. Мысль о том, что она может спать в любой другой кровати, кроме моей, даже если она одна, вызывает у меня гнев в груди.

Селеста нахмурила брови.

— Что?

— Ты спишь здесь.

— С тобой?

— Умная девочка. Это моя кровать, так что да.

Она пожевала губу.

— Почему? Хочешь ласки?

Я закатываю глаза.

— Я действительно кажусь тебе человеком, который любит ласку?

Она ухмыляется.

— Ни в малейшей степени. Поэтому я и спрашиваю.

— Может, ты просто заберешься на кровать?

— Зачем, Адриан?

— Я не знаю. На случай, если я захочу снова трахнуть эту задницу посреди ночи, — пробормотал я.

Она усмехается, придвигаясь ко мне, обхватывая мое лицо и наклоняясь, чтобы нежно поцеловать меня в губы.

— Хорошо.

Я ворчу, когда мы скользим под одеялом. Я выключаю свет и натягиваю его на нас обоих.

Я не должен чувствовать себя таким счастливым — таким чертовски счастливым — когда ее теплое, голое тело прижимается ко мне. Или когда она тянется назад и берет одну из моих рук, притягивая ее к себе, как одеяло.

Или когда ее дыхание становится спокойным. Или когда она засыпает в моих объятиях.

Я не должен.

И все же, я тут.

И улыбаюсь, как ублюдок.

Селеста задыхается, когда моя рука вырывается, крепко хватая ее за лодыжку, и я дергаю ее обратно на кровать. Вздох переходит в хихиканье, и она падает в мои объятия, смеясь, прежде чем моя рука скользит вниз, чтобы крепко схватить ее за задницу. И довольно быстро это хихиканье превращается в хныканье.

— И куда, по-твоему, ты собралась?

Она закатывает глаза.

— Пописать, если ты не против.

— А если против?

— Тогда у тебя будет очень мокрая постель.

— Не думал, что ты настолько извращенка.

Селеста скорчила гримасу.

— Мерзость. Если тебе это нравится, пожалуйста, считай, что я не участвую.

— Да ладно тебе. Не лишай меня удовольствия, детка, — дразню я.

Селеста изображает рвотный позыв.

— Я не хочу знать о твоих пристрастиях к моче, Адриан. Это очень противно. Особенно...

Ее лицо темнеет, когда она отворачивается. Она извивается, пытаясь вырваться из моих рук, но я крепко держу ее.

Я знаю, что это такое.

Между нами было две стены. С ее стороны это была моя вера в то, что у нее были отношения с Амиром. Эта стена была разрушена. Но моя стена все еще стоит.

Та, где она думает или, по крайней мере, предполагает, как любой нормальный человек, что у меня были... отношения за последние четыре года после нее.

Конечно, я не прикасался к другой женщине после Селесты. И все же, она не знает об этом. Эта стена осталась. Я позволил ей остаться.

Полагаю, психолог мог бы поработать над этим. Может быть, это защитный механизм. Способ для меня отгородить часть себя от нее и сохранить один путь к отступлению на случай, если все снова пойдет к черту.

Кто, черт возьми, знает.

Тем временем, должен признать, что какая-то больная часть меня наслаждается, наблюдая за ревностью, поднимающейся в ее зеленых глазах.

— Отстань от меня. Мне нужно в туалет.

— Я уже сказал тебе, — рычу я. Мои руки притягивают ее бедра к себе. Ее пробирает дрожь, когда она чувствует, как мой твердый член скользит между ее бедер. — Ты никуда не уйдешь.

Прошло три дня после гала-концерта. И я не уверен, что мы покинули эту кровать или даже саму комнату.

— Адриан, в определенный момент я должна делать другие вещи, понимаешь?

— Например?

— Дела! У меня есть жизнь!

— Правда? У меня сложилось впечатление, что ты скрываешься от опасности, и что я — твой единственный источник защиты.

Она вырывается из моих рук, закатывая глаза.

— А если я хочу заниматься другими вещами?

— Что? Я пригласил тебя на гала-концерт.

— О боже, да, наш единственный захватывающий вечер.

Я вскидываю брови.

— Прости, Селеста, но то, что тебя трахают в задницу в ванной, когда по ту сторону двери толпа модных людей, недостаточно возбуждающе для тебя?

Она становится ярко-красной, и ее глаза лукаво блестят.

— В следующий раз, возможно, мне придется делать это с широко открытой дверью. Что скажешь?

— Тебе обязательно все время быть таким чертовски грубым?

— В основном, да.

Она пожевала губу, краска заиграла на ее щеках.

— А если я просто хочу... ну, не знаю... пробежаться, или пойти в парк, или на игровую площадку?

— Игровые площадки — это для детей.

Она застонала.

— Почему Адель и Далия могут выходить из дома?

Потому что Адель и Далия на самом деле не в опасности.

В глубине души, я думаю, Селеста тоже это понимает. В лучшем случае, они запасные варианты. Она — главная цель.

За последние несколько недель в этом деле копались несколько человек. Томас, например. Я отправил копии некоторых юридических документов с участием Амира и Селесты, которые ей удалось заполучить, когда она бежала.

Я поручил своим финансовым аналитикам, включая Оливера, глубоко изучить финансовые контракты, чтобы выяснить, есть ли там что-то, что может пролить свет на все это. Чтобы понять, кто конкретно хотел смерти Амира и Нэссера, а теперь преследует Селесту, желая, чтобы с ней случилось то же самое.

Где-то в цифрах, я знаю, мы найдем ответ. Потому что, естественно, все это сводится к деньгам. И это чертова уйма денег.

Конечно, то, что Адель и Далия не являются целями, имеет большее отношение к Селесте, чем она когда-либо признает. Это почти все, что связано с Селестой — по крайней мере, отсутствие мишени на спине маленькой Далии.

Для всего мира эта очаровательная трехлетняя малышка — ребенок Селесты. И все же, похоже, это не волнует тех, кто преследует Селесту. И я предполагаю, что это связано с отсутствием завещания.

У Селесты его нет.

Если бы она умерла, не было бы никакого юридического документа, гарантирующего, что любые деньги — например, деньги, поступающие к ней из поместья Эль-Сайеда — достанутся Далии.

Потому что Далия на самом деле не ее дочь.

Я бы никогда ей не сказал, но я проводил некоторые... эксперименты, конечно, под строгим надзором. Кейд и его люди всегда были наготове, чтобы быть уверенными, что с ними двумя ничего не случится. Но я должен был знать.

Например, Адель и Далия почти каждый день ходят в парк через дорогу. Или в магазины вниз по дороге. На фермерский рынок. На один из этих чертовых дурацких музыкальных классов для мамочек и дочек каждую среду.

Все эти экскурсии проходят без заминок. На самом деле, никто даже не следит за ними. Никто никогда не следит за ними.

Никто не пытается преследовать эту маленькую девочку.

Но когда мы с Селестой совершили одну поездку на машине через весь город на гала-вечер в честь основания Rucker Capital, это была совсем другая история. Кейд зафиксировал не менее трех машин, которые преследовали нас там и по дороге домой.

Это означает одно: Селеста — конечная цель, и на ней все и остановилось. До Далии дело не дошло. Но это только потому, что люди думают, что Далия — дочь Селесты, а Селеста не составила завещания.

Интуиция подсказывает мне, что если бы мир действительно знал, что Далия — ребенок Нэссера, это была бы совсем, совсем другая история.

Мне не стыдно признаться, что это не единственное, что я раскопал. Но другие раскопки — не в отношении семьи Эль-Сайед.

А в том, чтобы выяснить, кто, блять, был на гала-вечере, тот парень, что зажимал её у бара.

Ублюдок, который схватил ее за бедро. Кто прикасался к ней. Кто шептал ей что-то на ухо.

Я не знаю, кто он, но когда я узнаю, я планирую медленно отрезать его член и заставить его подавиться собственными яйцами за то, что он прикоснулся к ней.

А пока...

Я рычу, моя хватка на ней усиливается. Как будто вспышка гнева от мысли о том, что любой другой мужчина может прикоснуться к ней, только усиливает мое либидо.

— Эээ, прошу прощения, — пробормотала она, притворно отстраняясь от меня. — Я спросила, почему некоторым людям в этом доме можно уходить, а другим нет?

— Потому что некоторые люди в этом доме — гости, которые могут приходить и уходить, когда им заблагорассудится.

Она хнычет, когда я поднимаю ее ногу, толкая свои бедра вперед так, что моя набухшая головка члена проходит взад и вперед по ее киске.

— Адриан...

— А другие люди, — прорычал я, потянувшись, чтобы подразнить ее клитор, когда я прижимаю головку к ее отверстию.

— Другие люди, мне просто не интересны. Но я не могу смириться с мыслью, что тебя нет в моей гребаной постели, поэтому я позволяю им уйти, а тебе нет.

Одним движением я проникаю в нее.

— Черт возьми, какой ты большой, — стонет она, вцепившись в простыни.

Ее бедра покачиваются в нетерпении, пока я лениво вхожу и выхожу из нее. Мои руки хватают ее за задницу, когда я вхожу в нее, нижняя часть моего члена касается ее клитора с каждым толчком, пока она не начинает дрожать и хныкать на кровати.

— Сильнее.

Я стону, и мой член дергается внутри нее. Моя ладонь со шлепком опускается на ее задницу, когда я начинаю входить в нее сильнее и быстрее.

Мне нравится, что она любит грубость. Мне нравится, что моя темнота наслаждается ею. В какой-то степени так было, когда мы были моложе. Но тогда мы оба были молоды; мы оба все еще разбирались во всем этом.

И все же последние четыре года этот темный голод бурлил в нас обоих, очевидно, до тех пор, пока, мы не нашли друг друга снова, и все это не вырвалось наружу в пылком, яростном, садистском порыве.

И я не могу насытиться.

Мои зубы скрежещут, когда я вхожу в нее сзади, моя рука крепко обхватывает ее, прижимая к моей груди, пока я вхожу в нее. Мои пальцы перебирают ее клитор, пока внезапно, содрогаясь, она не вскрикивает, ее тело дрожит от желания, а ее киска сжимается вокруг моего члена.

Я жду, пока ее не охватит оргазм, прежде чем выскользнуть из нее с низким стоном, только чтобы отвести свою набухшую головку назад, позволяя моему скользкому члену растереть ее собственную влагу по ее тугой, сжатой попке.

— Адриан, — стонет она.

Я уже проталкиваюсь внутрь. Ее мышцы сжимаются, спазмируя и сопротивляясь на мгновение, как будто приглашая меня толкаться сильнее. И когда я делаю это, ее попка охотно поддается, открываясь для меня, когда она поворачивает голову, чтобы подавить удовлетворенный стон в подушках.

Глубокий, гортанный звук вырывается из ее груди, и я стону, когда ее пальцы проникают между ног и переплетаются с моими, чтобы погладить клитор.

Я шиплю, толкаясь в нее, стискивая зубы, когда жар ее тугой попки поглощает меня целиком.

Я трахаю ее медленно, затем быстрее и жестче, пока одна рука не оказывается на ее клиторе, а другая не обхватывает горло, пока мой толстый член не овладевает ее задницей.

Все превращается в сплошное пятно тепла и скользких тел. Я теряю счет тому, сколько раз она кончает на меня, пока, наконец, со стоном, я не погружаю свой член до упора и не кончаю глубоко в ее заднице.

Мы оба вздрагиваем, прижимаясь друг к другу, пока лежим. Мой член все еще полностью в ней, а ее тело содрогается вокруг меня.

— Как? — простонала она.

— Как что?

— Это не должно быть так хорошо, — мурлычет она, выгибая пальцы ног на простынях.

— Может, пора просто признать это, — рычу я с голодом поглощая ее рот.

— Признать что?

— Что ты действительно моя хорошая девочка, которая любит, когда ее трахают в задницу, как маленькую жаждущую игрушку.

Краски вспыхивают на ее лице, и она целует меня сильнее.

Мы уже прошли ту часть, где она бросает в меня оскорбления и притворяется, что ей не нравится, когда я говорю с ней так грязно, как только возможно. Потому что ее тело всегда, выдает ее, как сейчас.

Я чувствую, как ее задница натягивается на мой член, как ее киска заливает мои пальцы еще большей влагой, когда я произношу эти слова.

Ее тело никогда не может мне лгать. По крайней мере, сейчас она это понимает.

Медленно, не желая причинить ей боль, я выхожу из нее. Она стонет, растягиваясь на кровати, и я не могу удержаться, чтобы не откинуть одеяло, чтобы увидеть ее во всей красе. Я тянусь вниз и развратно раскрываю ее.

— Адриан, — смущенно произносит она, покраснев.

Но, черт возьми, как же мне нравится вид ее киски, особенно когда она все еще блестит, а моя белая сперма все еще капает из нее.

Она поворачивается, притягивает меня к себе и глубоко целует.

— Я пойду в душ, — тихо прошептала она мне в губы. — А потом я пойду на улицу.

Я нахмурил брови.

— Только на заднем дворе, хорошо, ваше высочество?

— Хорошо.

Я падаю обратно на кровать, шлепаю ее по заднице и заставляю ее хихикать, когда она встает.

Я наблюдал, как она направилась в ванную, а затем услышал, как включился душ. Я сажусь в кровати, беру ноутбук и отвечаю на несколько деловых писем, пока не слышу, как выключается душ. Через несколько минут она вбегает в комнату обнаженной, сушит волосы и подмигивает мне, прежде чем пройти в гардеробную.

Это еще одна вещь, которая изменилась.

Раньше большинство ее вещей было в ее комнате. А теперь?

Ну, теперь я даже не думаю, что кто-то из нас помнит, когда она в последний раз была в своей спальне. Большая часть ее одежды теперь в моей гардеробной.

Она все еще одевается там, когда у меня зазвонил телефон. Вздохнув, я поднимаю трубку и отвечаю, когда вижу имя на экране.

— Альфи. Чем обязан?

Молчание.

— Что происходит, Альфи?

— Боюсь, это не обычный звонок, Кросс.

Я нахмурил брови.

— Хорошо...

— Ты просил меня найти того человека с гала-концерта.

Мои глаза темнеют. Он имеет в виду того ублюдка, который приложил руку к Селесте. Которого я сфотографировал с камер наблюдения, любезно предоставленных главным менеджером отеля Regency, и отправил Альфи.

— И? В какой он банде?

Чтобы я мог войти в его кабинет и высунуть его из окна любого этажа, на котором он находится.

— Он не состоит ни в какой банде.

Я нахмурился.

— Хорошо, так какие инвестиции...

— Адриан.

Альфи делает паузу, тяжело вздыхая.

— Не стреляй в гонца. И, пожалуйста, знай, что я не в восторге от этого звонка.

Мой пульс стучит в ухе, когда я слышу, как Селеста напевает что-то красивое в холле.

— О чем ты, блять, говоришь, Альфи?

— Я говорю о том, что человек, с которым Селеста разговаривала на вечеринке, работает в МИ-6, Адриан.

Я застыл.

Через комнату, Селеста выходит из гардеробной в сарафане, который обычно заставляет мой член снова обратить на себя внимание. Она даже крутится вокруг себя и кокетливо улыбается через плечо, приподнимая заднюю часть платья, чтобы показать мне свою голую задницу с хихиканьем, прежде чем выйти из комнаты.

— Твоя жена разговаривает с МИ-блять-6, Адриан. И я думаю, что ты, возможно, захочешь что-то с этим сделать.

Я натягиваю толстовку поверх сарафана и уже наполовину вышла за дверь на задний двор, когда услышала позади себя гулкие шаги. Ухмыльнувшись, я поворачиваюсь и ухмыляюсь еще шире, когда вижу Адриана, мчащегося ко мне в одних джинсах, низко надвинутых на бедра.

У меня все еще болит после того, как мы несколько раз занимались сексом с прошлой ночи. И сегодня утром. И... мое лицо горит при одной мысли об этом.

И другого траха, который я только что получила в его постели, когда я кончила, ужасно сильно.

Но все же... меня можно убедить. Этот мужчина без рубашки, несущийся ко мне так, будто собирается поиметь меня прямо здесь, на полу — я мгновенно становлюсь мокрой.

То есть, пока он не доберется до меня.

Пока он не хватает меня за горло не от вожделения, а от ярости, как и выражение его лица.

Я побелела, задыхаясь, когда он впечатал меня в стену, чистая, яростная злоба вспыхнула на его лице.

— Адриан...!

— Какого хрена!? — рычит он мне в лицо. — Селеста, какого черта!?

Я задыхаюсь, с трудом сглатываю, глядя на него широкими, испуганными глазами.

— Я... я не...

— ОТВЕТЬ МНЕ!

— Я не знаю, о чем, черт возьми, ты говоришь!!! — задыхаясь, кричу я сквозь сжатое горло. — Убери свои гребаные руки!

— МИ-6?!

Я застыла на месте.

— Я хотел, чтобы это была ложь, — угрожающе шипит он, его глаза становятся ядовитыми. — Я так чертовски сильно хотел, чтобы это не было правдой, — тихо рычит он.

— Адриан, это не...

— Тогда какого хрена, Селеста?! — кричит он. — Объясни мне это! Какого хрена ты крутишься вокруг и разговариваешь с МИ-черт бы его побрал-6?!

— Они пришли ко мне, ясно!? — шиплю я в ответ. — И я ничего им не дала! Конечно, я не...

— Когда они к тебе пришли? На гала-концерте?!

От моего молчания его лицо становится пунцовым, он наклоняется ближе, его губы смертельно кривятся.

— Когда?

— Когда я жила в Dorchester! Он был там однажды вечером, когда я вернулась домой. Он напугал Адель и Далию до полусмерти...

— Мне плевать на это. Но мне совершенно не плевать на то, что ты разговариваешь с агентом правительства, которое очень заинтересовано в том, чтобы засадить меня в тюрьму!

— Я ничего ему не говорила! Я была здесь! — Я отпихиваю его назад, разводя руками в знак протеста. — За кого ты, черт возьми, меня принимаешь, если думаешь, что я шпионил за тобой, Адриан?

— Ты шпионила?

— Нет! Ты что, думаешь, у меня в заднице гребаный шпионский браслет?!

Моя голова врезается в стену, когда он прижимает меня к ней, нависая надо мной и впиваясь в меня глазами.

— Я совершенно уверен, что обнаружил бы это менее двадцати минут назад, — шипит он. — Но я готов снова заняться поисками. Не так ли?

Я вспыхиваю, но вырываюсь из его хватки и отступаю по коридору в дом.

— Адриан, пожалуйста.

— Меня не интересует твоя мольба, Селеста, — шепчет он, преследуя меня. — Меня не интересуют ни оправдания, ни ложь, ни чушь.

— Я не лгу тебе! — огрызаюсь я.

— Может, нам стоит позвонить нашему другу мистеру МИ-6, и вы двое сможете снова встретиться за выпивкой. Где он сможет наложить на тебя свои гребаные руки, а ты расскажешь ему о интимных подробностях моего бизнеса!

— Какие, блять, интимные подробности я знаю о твоем бизнесе, Адриан?! Все, что я знаю, знают все! Об этом пишут в газетах, ради Бога! Я не то чтобы обладаю конфиденциальной информацией, если не считать знания о твоей сексуальной зависимости и...

— И что, — шипит он.

— Проблем с гневом, — огрызаюсь я, отступая от него в гостиную.

Он медленно надвигается на меня, качая головой.

— Мне нужны гребаные ответы, Селеста.

— Я тебе все рассказала!

— Прошу прощения, сэр?

Мы оба поворачиваемся с рычанием на губах, чтобы увидеть Чарльза, неловко стоящего в дверном проеме. Он неловко прочищает горло.

— Прошу прощения, мистер Кросс. Я просто...

— В чем дело, Чарльз? — ледяным тоном говорит Адриан.

— Есть письмо.

Я дрожу от искры, которая загорается в глазах Адриана, когда его челюсть скрежещет.

— Тогда оставь это. У тебя выходной до конца дня.

Чарльз благосклонно кивает.

— Спасибо, мистер Кросс. Но, боюсь, я имел в виду, что здесь есть кое-что для миссис Кросс.

Он поднимает черный конверт.

— Тогда я просто... оставлю его здесь, да?

— Можешь сжечь его, мне, блять, все равно, — ворчит Адриан.

Чарльз обменивается со мной взглядом.

— Ну, тогда я пойду.

Он бросает конверт на круглый стол в фойе, а затем направляется к задней двери.

Адриан смотрит на меня. Но я игнорирую его — потому что я все еще одновременно напугана и взбешена его полным недоверием ко мне — и подхожу к столу.

— Мы еще не закончили.

— Может, ты и не закончил. Я закончила. Ты можешь продолжать нести чушь и обвинять меня в чем угодно. Но я не обязана оставаться здесь и слушать это.

— Чертовски хорошо.

Я игнорирую его, хватаю черный конверт со стола, когда он складывает руки на груди и смотрит на меня.

На конверте есть мое имя и адрес, но нет обратного адреса. Я хмурюсь, когда начинаю вскрывать его.

Странно, интересно, как он был доставлен без почтового отправления.

— Селеста!

Я задыхаюсь, когда Адриан врывается в дверь из гостиной, практически сбивая меня на пол, когда конверт выпадает из моих рук.

— Какого черта, Адриан!? — Я огрызаюсь, глядя на него, когда отпихиваю его от себя. — Слушай, я знаю, что облажалась. Я знаю, что должна была рассказать тебе об агенте Колдуэлле. Но это все, что произошло: этот мудак застал меня врасплох в моем гостиничном номере, угрожал убить меня, перекинув через гребаный балкон, а потом повел себя как гад на гала-вечере. Вот и все. Я ничего не сказала. Я не сделала ничего плохого.

Адриан смотрит на меня, его челюсть скрежещет. Я огрызаюсь в ответ. Он тянется к конверту, но прежде чем он успевает открыть его, я выхватываю его из его рук.

— Можно мне? Это адресовано мне.

— На мой адрес.

Я закатываю глаза.

— Что это, по-твоему, бомба? — Я встряхиваю конверт, качая головой, пока он на секунду замирает.

— Адриан, внутри бумага.

— Селеста...

Я переворачиваю конверт и стучу им по столу. Выпадает один лист бумаги, сложенный втрое.

— Видишь? Никакой бомбы. Ничего. Можно?

Прежде чем он успевает ответить, я беру бумагу со стола и открываю ее.

Мое сердце леденеет от простой строки, напечатанной поперек страницы.

Это не принадлежит тебе. Я собираюсь забрать это обратно.

Я все еще смотрю на него в оцепенении, когда Адриан подходит ближе и выхватывает бумагу из моих холодных пальцев. Я чувствую себя как будто вне собственного тела, наблюдая, как его глаза сканируют страницу снова и снова, его брови сходятся вместе.

— Черт.

— Адриан, что это вообще значит? — хрипло шепчу я.

— Я не знаю.

Он достает свой телефон из кармана.

— Адриан, серьезно, что это значит? — Я вспыхиваю, паника поднимается в моей груди. — Что я взяла? Что мне не принадлежит?

— Селеста, я сказал, что не знаю.

Беспокойство ревет в моих ушах, угрожая затянуть меня под себя, когда он подносит телефон к уху.

— Кейд, — рычит он. — Где ты, черт возьми, находишься?

Я в панике. Я падаю. Я тону в черной яме ужаса. В голове мелькают мысли о Далии. Адель. О себе. Я, спотыкаясь, выхожу из фойе, скребусь по стене, пока не нахожу то, что ищу: брелок от Range Rover Адриана, который припаркован перед таунхаусом.

Адель и Далия внизу на улице, на фермерском рынке.

Я собираюсь найти их, сейчас же.

Я сжимаю ключи в кулаке, снимая их с крючка. Адриан стоит спиной ко мне в дверном проеме гостиной и разговаривает с Кейдом на темных, низких тонах.

Он не замечает, когда я проскальзываю мимо него. Он не слышит, когда я открываю дверь и улыбаюсь двум мужчинам, стоящим на страже у входа. Когда один из них делает шаг передо мной, я просто улыбаюсь и кладу ключи, кивая туда, где они могут видеть Адриана, разговаривающего по телефону позади меня.

— Мне просто нужно взять кое-что из машины, — говорю я как можно спокойнее, пытаясь скрыть ужас на своем лице.

Мужчины кивают, отступая в сторону. Я быстро спускаюсь по ступенькам вниз, на дорожку.

Позади меня хлопает входная дверь.

— Селеста!!!

Я начинаю бежать, проскакиваю через ворота и нажимаю на кнопку, чтобы разблокировать Range Rover.

— Селеста!!! — ревет Адриан.

Я все еще пытаюсь понять, почему кнопка разблокировки издала странный булькающий электронный звук вместо своего обычного яркого стрекотания, и думаю, что это странно, пока тянусь к дверной ручке внедорожника.

И тут все происходит в замедленной съемке.

Кто-то врезается в меня сзади, разворачивая меня. И я только успеваю вдохнуть его запах и почувствовать силу его тела, прижатого к моему, когда он разворачивает меня лицом к дому, прежде чем нас обоих внезапно охватывает обжигающий жар.

Вокруг нас гремит гром. И все, что я слышу, это крики, когда нас обоих подбрасывает в воздух и ударяет о ворота, а над нашими головами проносится огненный шар.

В оцепенении, лежа на земле со звоном в ушах и черными пятнами в глазах, я поворачиваюсь. Мое сердце учащенно бьется, глаза быстро моргают, когда я бледнею от тошноты и паники и смотрю на ревущее инферно, где раньше был Range Rover.

— Селеста!!!

Я осознаю, что он навис надо мной, ужас в его глазах, когда он держит мою голову.

— СЕЛЕСТА!!!

А потом все погружается в темноту.

Я наблюдаю за ней, когда она спит.

Лежа в моей постели, она выглядит так, будто видит сладкие, чудесные, невинные сны.

Как будто она не омрачена. Не сломлена.

В полном порядке.

И конечно, она так и выглядит, потому что она зарылась в мое одеяло, натянув его до подбородка. Прикрывая ожоги. Порезы. Бинты.

Я на секунду вздрагиваю, прерывая свое внимание на ней, когда доктор Брюэр, мой личный врач, заканчивает накладывать последние повязки на мои ребра.

— Что вы думаете?

Доктор Брюэр из тех врачей, для которых подобное не является чем-то шокирующим или ужасающим. А если и шокирует, то он чертовски хорошо это скрывает. Господь знает, что ему за это хорошо платят.

Много лет назад доктор Брюэр был врачом моего дяди. Я точно знаю, что он также лечил Альфи, и я уверен, что он залатал не одну дыру в Киллиане. Деньги хорошие, когда ты врач мафии, просто нужно быть доступным в очень странные часы и быть готовым иметь дело с некоторыми очень интересными ситуациями.

— Я думаю, что тебе следует не вставать на ноги, и я думаю, что через несколько недель ты сможешь сходить к косметическому дерматологу по поводу некоторых ожогов на спине.

— Я говорю не о себе.

Я киваю подбородком в сторону, где медсестра доктора Брюэра, Вероника, только что закончила измерять показатели Селесты.

— С ней все будет в порядке. К счастью, твоя спина, вероятно, приняла на себя самое худшее. А из разговора с твоим экспертом по взрывчатым веществам, мистером Блэком, следует, что взрыв был направлен в основном вверх, а не наружу. Что очень удачно для вас обоих, Адриан.

Я киваю.

— Полагаю, это можно назвать маленьким чудом.

Я хмурюсь.

Это вовсе не чудо. Это просто то, что произошло. Я уже получил предварительный отчет от Кейда после того, как он осмотрел место происшествия и пообщался с полицией.

Бомба, заложенная под передним сиденьем, была оснащена таймером, который срабатывал, когда дверь отпиралась электронным способом и кто-то садился за руль. Но то, что я выскочил из дома как маньяк и зарычал на нее — особенно после того, как услышал странный сигнал брелка — на несколько секунд ее остановило. Это не позволило ей оказаться внутри, когда взрывное устройство взорвалось.

Взрыв, я уверен, должен был вызвать неисчислимые разрушения. Никто не направлял его просто вверх, как огненный гейзер, а не наружу, как положено бомбе. Но мой Range Rover имеет пуленепробиваемую защиту по бокам, а не на крыше, из соображений веса, и именно поэтому столб огня пошел вверх, а не наружу, испепелив нас обоих.

У меня сильно обожжена спина. У нас обоих осколочные раны и раны от кусков раскаленного металла, пролетающих мимо нас.

Но, кроме этого, мы в порядке.

Я снова обращаю свое внимание на доктора Брюэра.

— Ты уверен?

Он кивает.

— Она в порядке, Адриан. Хотя ей нужен отдых. — Он смотрит на меня суровым взглядом. — Много отдыха, и я надеюсь, ясно выражаюсь.

— Что, блять, это значит?

— Он бросает взгляд на медсестру, которая краснеет и выбегает из комнаты, прежде чем снова повернуться ко мне.

— Вероника упоминала о некоторых... — он прочистил горло. — О некоторых следах, когда она осматривала Селесту. Следы как отпечатки рук, как синяки. — Его бровь слегка приподнялась. — Интимные синяки.

— Если ты предполагаешь, что я бил свою жену...

— Я ничего не предлагаю, — говорит он, кладя руку мне на плечо. — Я также не осуждаю двух взрослых людей за то, что они по обоюдному согласию занимаются тем, чем хотят, за закрытыми дверями. Все, что я предлагаю, Адриан, это то, что ты должен уменьшить количество шлепков и да, сэр, пока ей не станет лучше. Это ясно?

— Да, сэр.

Он закатывает глаза, а я ухмыляюсь. Приятно, что он делает такую хорошую работу и так хорошо связан с моей семьей, потому что у доктора Брюэра, в отличие от большинства людей в моей жизни, нет гребаного фильтра.

— Что-нибудь еще, что мне следует знать?

Он качает головой.

— Просто отдыхайте, Адриан. Это то что нужно вам обоим.

— Спасибо за твою работу, доктор.

После того, как я выпроводил доктора и его медсестру — которая здесь потому, что даже если я доверю доктору Брюэру свою жизнь, он все равно не прикоснется к Селесте, — я сразу же возвращаюсь к ней.

Оставшись с ней наедине, я сажусь на край кровати и глажу волосы на ее лице. Мое сердце колотится, а челюсть сжимается.

Мне нужны чертовы ответы. Но сначала мне нужно отдохнуть от мира и хаоса, царящего в нем, и я должен провести это время с ней.

Я сижу там еще час, просто наблюдая за ней, лениво поглаживая ее волосы. Наконец, я достаю свой телефон, чтобы сделать необходимые звонки. Мои люди, конечно, уже оповещены.

Но у меня также есть друзья, которые могут помочь или хотя бы проконсультироваться, и очень удобно, что такие мужчины, как Альфи, по сравнению с такими, как Томас, могут предложить крайне полярно противоположные формы помощи.

После этого я убираю телефон. У меня болит голова, а в ушах все еще звенит от взрыва. И спина болит невыносимо.

Но она в порядке.

Она все еще жива.

Она все еще моя.

Я опускаюсь на кровать рядом с ней, прижимаю ее к себе.

Поглаживаю ее волосы. Чувствую биение ее пульса на запястье и биение ее сердца напротив моей груди.

Я пытаюсь понять, как так получилось, что от ненависти к этой женщине я перешел к желанию, чтобы она никогда не покидала меня.

Дверь моей спальни открывается в семь тридцать, как и каждое утро в эти дни, как по расписанию. Я уже проснулась и сижу, ожидая этого, не сводя глаз с двери, когда Адриан входит точно в срок, неся поднос с завтраком.

Процедура всегда проходит по одной и той же схеме.

Он приносит поднос к моей прикроватной тумбочке, хмурится на стакан с водой, который я оставила слишком близко к краю — по его мнению — и локтем отодвигает его, прежде чем поставить поднос на место. Он желает доброго утра ворчливым, чуть менее чем сердитым тоном, что всегда вызывает ухмылку на моих губах.

Затем он подходит, раздвигает шторы, впуская свет в комнату, садится на край моей кровати, спрашивает, как я себя чувствую, и придирчиво наблюдает, как я завтракаю.

Это не жутко, не властно или что-то в этом роде. В том, как он терпеливо сидит, спрашивает, как я себя чувствую, и смотрит, как я поглощаю идеально приготовленный омлет, тосты и бекон, лежащие на подносе у меня на коленях, есть какая-то странная мрачная нежность.

Если я спрашиваю о его собственных травмах, полученных в тот день чуть больше недели назад, он отмахивается. Когда я заканчиваю есть, он забирает поднос, ставит его обратно на прикроватную тумбочку, а затем откидывает одеяло. Он помогает мне встать с кровати, хотя я не нуждаюсь в помощи, берет меня на руки, хотя я прекрасно могу ходить, и несет в ванную.

Там он усаживает меня на край ванны, пока наполняет ее теплыми лавандовыми пузырьками. После этого он раздевает меня — фактически наказывая меня, если я начинаю делать это сама, пока он наполняет ванну.

Затем он снова берет меня на руки, и я наслаждаюсь сильным, теплым ощущением его рук на моей коже, прежде чем он опускает меня в ванну. Затем он моет меня мочалкой, как будто я беспомощный инвалид или ребенок. Он моет каждую мою часть, нежно и чуть ли не чувственно. Он даже моет мои волосы с таким терпением и заботой, что это меня просто поражает.

Когда мы закончили, он высушил меня, расчесал мои волосы и уложил меня обратно в постель... прежде чем раздвинуть мои ноги, пройти между ними и использовать свои пальцы и язык на моей киске, чтобы заставить меня взорваться.

Он дарит мне глубокий поцелуй со вкусом моих соков на губах, укладывает меня, а затем уходит по своим делам на весь день.

На данный момент мы довели эту процедуру до совершенства. Потому что это происходит каждый день вот уже на протяжении восьми дней, с момента взрыва, который чуть не убил меня и от которого он меня спас.

Если не считать легкого звона в ушах, головной боли, которая длится уже слишком долго, и нескольких затянувшихся порезов и синяков, я в порядке.

Оглядываю дом, и на первый взгляд кажется, что ничего не изменилось. Нет людей с оружием, охраняющих каждое окно и дверь. И настроение не стало мрачнее. Но я знаю, что все изменилось, разговаривая с Адель, что я в основном делаю днем, когда Адриан на работе.

Я могу не заметить ничего особенного. Но глаза Адель острее моих, и она действительно заметила усиленное присутствие охраны вокруг дома. Например, мужчины, которые выглядят как случайные прохожие на улице, на самом деле являются бойцами семьи Кросс. Или строители, ремонтирующие крышу на соседнем здании, которые, что удивительно, не заменили ни одной черепицы.

Уже одно это должно заставить меня чувствовать себя в большей безопасности, зная, что этот дом сейчас защищен крепче крепости. Но ничего этого может и не быть, и я все равно буду чувствовать себя в безопасности.

И это все благодаря Адриану.

Потому что, несмотря на всю его темноту, несмотря на то, что в нем все еще есть эта ворчливая злость, и даже если мы все еще иногда ссоримся, как старая супружеская пара, я знаю в своем сердце, что со мной ничего не случится, пока я нахожусь под его защитой.

Сегодня, на восьмой день, ничего в нашем распорядке дня не изменилось. Поднос стоит у меня на коленях, шторы открыты, а Адриан — одетый в темно-серый костюм, без галстука, с расстегнутым воротником рубашки — сидит на краю кровати и наблюдает за мной с суровым выражением лица, пока я ковыряюсь в еде.

Что-то щекочет меня внутри, и я сдерживаю ухмылку, вздыхая и ставя тарелку обратно на поднос.

Он нахмуривает брови.

— Что?

— О, ничего. Просто я сегодня не голодна.

Мне требуется все, чтобы не рассмеяться, когда он встает и подходит ближе, глядя на меня сверху вниз.

— Никаких игр с едой, — ворчит он. — Ты лечишься и съешь каждый кусочек на этом гребаном подносе.

Это так предсказуемо, что я действительно почти смеюсь. И если честно, я голодна. Я собираюсь съесть все. Но наблюдать за его собственническим, доминирующим поведением, когда он готов засунуть мне все в глотку, странно забавно. И успокаивает.

— Хорошо, — вздыхаю я, делая вид, что так и надо. — Хорошо, если ты настаиваешь.

— Я настаиваю.

Он смотрит на меня, но в уголке его глаза есть искорка, которая говорит о том, что он в курсе моих игр.

Час спустя — после того, как меня искупали так тщательно, как я никогда не мылась сама, и, конечно, после моего ежедневного утреннего умопомрачительного оргазма от его языка — Адриан ушел, отправившись на работу в один из своих офисов.

А я, конечно же, остаюсь в замке Кросс.

Я спускаюсь вниз и нахожу Адель и Далию на заднем дворе, где провожу следующие три славных часа, играя с ними в чаепитие принцесс.

Бывают моменты, когда наблюдение за Далией, такой доброй, чистой, счастливой и улыбающейся, лучше, чем все, что можно получить от профессионального психотерапевта.

И, честно говоря, именно благодаря ей я продолжаю работать последние пару лет. Даже если она мне не родная, я все равно считаю ее своей семьей.

Конечно, бывают моменты, когда наблюдение за ней вызывает у меня острую боль в сердце, когда я понимаю, что эта маленькая девочка действительно как никогда близка к тому, чтобы у меня был собственный ребенок.

Раньше это было больнее. Но сейчас я в основном смирилась с этим. Это не примирение с тем, что Далия — единственный ребенок, который у меня когда-либо будет. Ее достаточно.

И она полностью владеет моим сердцем.

Пока мы играем, я замечаю, что Адель смотрит на меня, тайком изучая мою кожу в поисках отметин или засосов, за которые она могла бы зацепиться. Она ничего не говорит... она перестала это делать. Она также перестала спрашивать меня, уверена ли я, что со мной все в порядке, потому что, я думаю, она начинает понимать, что со мной не все в порядке.

Что мое настроение, по крайней мере до взрыва, действительно улучшалось, чем больше у меня было видимых синяков и вздрагиваний при шагах.

Но сейчас, за последнюю неделю, не было никаких свежих следов. Никаких следов укусов. Ни царапин. Никаких синяков. Все благодаря тому, что Адриан решил полностью запереть в клетке того зверя внутри себя, которого я чертовски жажду.

Ублюдок.

Позже во второй половине дня звонит мой телефон. Когда я опускаю взгляд вниз, я с любопытством улыбаюсь, увидев имя Мишель.

— Привет, Мишель...

— Ты в порядке?!

Черт.

Она, наверное, только сейчас узнала о взрыве. А я полная задница, потому что так и не позвонила, чтобы сказать ей об этом или о том, что я в порядке.

— Селеста, мать твою! Я только что услышала о машине!!! Как ты?!

Я сморщилась, когда перешла на дальнюю сторону заднего сада и села на скамейку.

— Я в порядке, я в порядке. Мне так жаль, Мишель. Я должна была позвонить.

— Господи, Селеста. Мы должны найти тебе какое-нибудь место...

— Здесь я в полной безопасности.

— Селеста, твоя машина взорвалась у тебя на глазах.

Я пожала плечами.

— Это могло быть предназначено для Адриана.

— Это действительно не помогает мне чувствовать себя лучше.

— Я знаю. Но ты никогда не знаешь. Я имею в виду, может быть, это предназначалось его второму командиру или кому-то другому. Возможно, они ошиблись машиной...

— Селеста, пожалуйста.

За последние восемь дней я обсуждала этот вопрос с Адель девять раз. Но отодвинуть это в сторону вместо того, чтобы зацикливаться или задерживаться на этом, — это мой способ двигаться вперед.

Я должна. У меня нет другого выбора.

— Мишель, все действительно хорошо.

— На самом деле нет, Селеста. У тебя мало времени. И я думаю, мы обе это знаем.

— Я здесь в безопасности, Мишель, хорошо?

Она вздыхает.

— Или ты там просто потому, что это то место, где ты хочешь быть?

Вечером все начинается по новой.

Он хочет, чтобы я была в комнате к пяти, как будто мне три года и пора спать. В пять тридцать он входит в дверь моей спальни — на этот раз без пиджака, верхняя пуговица рубашки расстегнута, а рукава закатаны.

Что в высшей степени несправедливо, учитывая мое сексуально расстроенное состояние в последние пару дней.

Мы ведем светскую беседу, пока он раздевает меня, упорно отказываясь от интимных прикосновений, пока он проверяет мои раны и меняет повязки. В шесть тридцать Чарльз стучит в дверь и оставляет тележку с ужином для нас двоих в коридоре. Адриан берет ее, подтаскивает стул к кровати, и мы едим так — он с одной стороны тележки, пока я сижу на краю кровати, и это в странное манере похоже на пикник.

После ужина снова наступает время купания. Ночью он не моет мне волосы. Но он медленно моет каждый сантиметр моего тела, пока я не выгибаю пальцы ног и не горю от потребности в нем.

Как и утром, он вытирает меня полотенцем, несет в кровать, укладывает на нее и начинает пожирать мою киску, пока я не закричу от оргазма. Затем он одевает меня в пижаму, целует на ночь и уходит.

Через пять ночей я наконец сдалась и попросила его остаться. Но он отказался. Когда я заикнулась об этом, он застонал, прижался ко мне, и у меня перехватило дыхание, когда его руки переместились на мои бедра и шею, а губы прильнули к моим.

— Если я останусь с тобой в этой постели, — прорычал он, — я сломаю тебя. Потому что я ни за что не смогу держать свои гребаные руки подальше от тебя, и ни за что не смогу брать тебя так, как хочу.

И на этом разговор закончился.

И вот сегодня, на восьмой день, в четыре пятьдесят три я возвращаюсь в свою комнату и сажусь в постели в ожидании. Наступает пять тридцать, и я поднимаю глаза от электронной почты Мишель на телефоне к двери.

Ничего не происходит.

В пять тридцать два я снова поднимаю глаза и хмурюсь. В пять сорок беспокойство начинает проникать в меня. Но вдруг дверь открывается, и входит Адриан, одетый в пиджак и даже галстук. Когда я недоуменно смотрю на него, он игнорирует меня и идет прямо к моей гардеробной.

— Эм, привет?

Я слышу, как он роется там, прежде чем выходит обратно, держа в руках мерцающий черное платье, которое он расстилает на кровати у моих ног.

— Мне нужно, чтобы через сорок пять минут ты была искупана, одета, причесана и накрашена и спустилась на террасу.

Я уставилась на него.

— Что?

— Мы ужинаем там внизу.

— Не здесь?

— В определенный момент, Селеста, тебе будет полезно выбраться из этой комнаты.

Я закатила глаза.

— Да. Думаю, мы с тобой на одной волне.

Он ухмыляется, поднимая палец.

— Сорок пять минут. Не опаздывай.

И с этим он выходит за дверь.

Хорошо.

Странно мыться одной, и меня раздражает, что кто-то другой не проводит пальцами по моим волосам и не моет с любовью те части спины, до которых я не могу дотянуться. Но я справляюсь с этим.

После этого я одеваюсь в великолепное черное платье, о котором даже не подозревала, что оно есть в моем шкафу, и отправляюсь вниз. По пути я заглядываю в комнату Адель и Далии. Но когда я это делаю, их там нет. Странно.

Я выбираю длинный путь обратно вниз через таунхаус, проверяя одну из свободных гостиных, которая за последний месяц каким-то образом стала игровой комнатой Далии. Я даже выглядываю из окон гостиной на задний двор, гадая, нет ли их там.

Но опять ничего.

Когда я добираюсь до террасы, меня охватывает темное облако беспокойства, и я, спотыкаясь, вхожу внутрь.

— Где они?

Адриан поднимает глаза от стола, за которым сидит.

— Прости?

— Что ты с ними сделал?

— С кем?

Я смотрю на него.

— Далия и Адель. Где они?

Он вздыхает.

— Они на ужине. Самые лучшие макароны с сыром в городе.

У меня отпадает челюсть.

— Ты послал их куда-то? Ночью?!

— Они в порядке, Селеста.

— В порядке! Адриан, кто-то пытался взорвать...

— Далия не цель. И Адель тоже.

Я качаю головой.

— Ты не знаешь этого наверняка.

— Знаю.

Мои глаза сузились.

— Откуда?

— Ты не хочешь знать мои методы. Но поверь мне: ни она, ни Адель не являются целью. Это ты.

— Да, только весь мир думает, что Далия — моя дочь.

— И именно поэтому она в порядке.

Мои брови сошлись в недоумении.

— Я не понимаю.

— Если бы стало известно, что она дочь Нэссера Эль-Сайеда, я уверен, что она была бы уже мертва. Возможно, Адель вместе с ней.

Холодная дрожь пробегает по моему позвоночнику.

Адриан стоит, качая головой.

— Однако, этого не произойдет. Потому что, как ты сказала, весь мир думает, что она твоя.

— И чем это лучше?

Он пожимает плечами.

— Потому что у тебя нет завещания.

— Что?

— Ты не составила завещание. Нет ничего, что могло бы перейти к этой девочке в случае твоей смерти. И тот, кто преследует тебя, знает это. Так что, пока мир будет считать, что она твоя дочь, или, по крайней мере, чья-либо дочь, но не дочь Нэссера, она будет свободна от всей этой запутанной гребаной неразберихи.

Он нахмурил брови.

— Теперь, если ты закончила обвинять меня в похищении твоих друзей, садись. Выпей немного гребаного вина.

Я моргаю, и впервые с тех пор, как ворвалась сюда, я действительно оглядываюсь вокруг, чтобы оценить обстановку.

Ни хрена себе.

Терраса, которая представляет собой комнату из стекла и железа в викторианском стиле, выступающую из задней части дома над садами, всегда прекрасна, полна растений и света. А стол в стиле фермерского дома и элегантные стулья вокруг него всегда заставляют меня чувствовать себя уютно.

Сегодня, однако, все на другом уровне.

Повсюду свечи, и, клянусь, Адриан принес еще цветов и растений специально для сегодняшнего вечера. Ужин уже подан на стол, две тарелки стоят друг напротив друга, между ними стоит открытая бутылка, похоже, с хорошей выдержкой красного вина.

Я смотрю на него.

— Что это?

— Это наш ужин, и он остывает. Так что, если ты уже закончила обвинять меня в гнусных вещах, садись и начинай есть.

Я ухмыляюсь, глядя на него.

— Спасибо.

— За что?

Я улыбаюсь.

— За все, что ты сделал для меня. За то, что принял багаж, который был со мной.

Он пожимает плечами, ворчит, когда садится и тянется за вином и наливает.

— Для ребенка она вполне хорошая.

Я закатываю глаза.

— Для ребенка она просто ангел, особенно учитывая то, через что ей пришлось пройти.

Он кивает, когда я занимаю место напротив него и делаю большой глоток восхитительного красного вина, прежде чем взглянуть на него.

— Мы никогда не обсуждали это, не так ли?

— Что не обсуждали?

Я смотрю на него.

— Ты знаешь, о чем я говорю.

Адриан смотрит вниз на вино в своем бокале, покручивая его.

— Дети.

Он качает головой.

— Нет, мы этого не делали. Но тогда мы сами были детьми.

— Это было всего четыре года назад.

— За четыре года многое может измениться, Селеста.

Преуменьшение гребаного века.

— Тем не менее, — я снова пожимаю плечами. — Это просто похоже на разговор, который люди должны вести до свадьбы, не так ли?

— Есть много разговоров, которые нам, вероятно, следовало бы провести до свадьбы.

Я улыбаюсь, когда его глаза встречаются с моими через стол при свечах.

— Ты жалеешь об этом?

— Что, женился?

Я киваю.

— Все в порядке. Ты можешь сказать мне. Ты не сделаешь мне больно...

— Никогда, ни на секунду.

Мои щеки вспыхивают, а зубы впиваются в нижнюю губу, отказываясь улыбаться, как идиотка, хотя я этого хочу.

— Даже ни разу?

Он качает головой.

— Нет.

Я прочищаю горло, смотрю вниз и копаюсь в своем ужине, который так же восхитителен, как и вино.

— Кстати, могу я попросить тебя об одолжении?

Я знаю, что меняю тему. Он тоже это знает, но все равно кивает.

— О чем?

— Завтра в город приедет мой адвокат, и я бы хотела посидеть с ней. — Я пожимаю плечами. — Ну, знаешь, просто просмотреть некоторые моменты контракта, и... я не знаю.

— Попытаться понять, что ты собираешься делать с миллиардами долларов?

Я криво улыбаюсь.

— В общем-то, да.

Он смотрит на меня, медленно попивая свое вино.

— Она может приходить в любое время.

Я хмурюсь.

— Мне... вообще-то нужно к ней зайти.

— Не обсуждается. Она может прийти сюда. Это совершенно безопасно.

Я нахмурила брови.

— Нет, дело в том, что официально она не является моим адвокатом. Она просто обсуждает все это со мной, потому что мы близки.

— Прости?

— На самом деле она... — Я слабо улыбаюсь. — Раньше она была одним из адвокатов Нэссера.

Его глаза сужаются.

— Какого хрена ты разговариваешь с одним из адвокатов Нэссера?

— Потому что мы друзья?

— Селеста...

— Это не то, о чем ты думаешь. Она сыграла важную роль в составлении контрактов, по которым мы с Амиром были женаты, хотя на самом деле не были женаты. Она скрывала наш секрет.

— Зачем ей это делать? — Он скептически хмыкнул.

— Потому что она была человеком, который видел двух молодых людей в беде и хотел им помочь.

Он хмурится.

— Но почему, черт возьми, она не может прийти сюда?

— Потому что она все еще технически работает в юридической фирме, которая занимается делами Нэссера Эль-Сайеда, и люди следят за ней.

— Люди следят за тобой.

— Да, но я уже под прицелом. А она — нет. — Я качаю головой. — Я не буду так поступать с ней, Адриан. Я не буду рисовать мишень на ее спине. Она и так сделала для меня слишком много, учитывая...

Я смотрю в сторону.

— Учитывая что?

Я тяжело вздыхаю.

— Она была влюблена в него. В Амира, я имею в виду. У них были отношения до того, как он встретил Магду. Я думаю, они работали вместе над юридическими вопросами, допоздна и все такое. Она была влюблена в него, но он был моложе, богаче и, очевидно, сыном ее клиента. Но все же это случилось: она безумно влюбилась в него. Но это длилось недолго. Амир не чувствовал того же, что и она, и пошел дальше. Потом он нашел Магду.

— И тем не менее, она все равно помогала вам, что также помогало ему быть с другой женщиной?

Я медленно киваю.

— Да.

— Ты не находишь это подозрительным?

Я пристально смотрю на него.

— Ты смешон, ты знаешь это?

— Я просто говорю, что, похоже, она могла бы быть главной подозреваемой для убийства из-за мести.

Я закатываю глаза.

— Ты смотришь слишком много криминальных шоу.

— Вся моя жизнь — это криминальное шоу, Селеста.

Я усмехаюсь.

— Правда. Ну, она не из коварных. Возможно, некоторые люди попытались бы отомстить. Но Мишель слишком добрая. Она слишком хорошая. В этом плане она похожа на Адель.

Пока я сижу и думаю о Мишель и ее безответной любви, черная тень начинает закрадываться в мое сердце. В моем желудке появляется кислый осадок при мысли о том, как она любила его, и как она думала, что он любит ее.

А потом ей пришлось наблюдать в течение следующих нескольких лет, как он сначала встречался с другими женщинами и в конце концов влюбился в другую.

Мой взгляд метался по столу, впиваясь в Адриана, пока он медленно ел свою еду, устремив взгляд в окно.

И вот так мой зеленоглазый монстр с ревом выходит на сцену. Я резко отодвигаю стул, хватаю свое вино, резко встаю и иду к окну.

Я должна оставить между нами хоть какое-то пространство; я не могу сейчас смотреть на него, не вспоминая все те годы, что мы были в разлуке. Все годы, которые я провела в одиночестве, тоскуя по нему, и все годы, которые он, вероятно, провел, зарывшись в любую, кто раздвинет для него ноги.

Я имею в виду, просто посмотрите на него. Смертельно красивый. Греховно-темный, вызывающий зависимость. Богатый. Хорошо одетый. Властный.

Я сморщилась, сдерживая слезы, когда в моей голове пронеслись ужасные видения Адриана, развлекающегося с бесконечным морем незнакомых женщин.

Я вздрагиваю, когда его руки ложатся на мои бедра сзади.

— Прекрати. Я просто... мне нужно...

— Что тебе нужно?

Я задыхаюсь, когда его губы касаются моего уха.

— Скажи мне, что тебе нужно, Селеста.

Мои глаза закрываются.

— Мне нужно стереть последние четыре года. Мне нужно стереть кошмары, в которых я вижу последние четыре года твоей жизни. — Я задыхаюсь. — Мне нужно избавиться от мыслей о том, что произошло, когда меня не было рядом с тобой.

Я чувствую, как он напрягается позади меня.

— Почему? Что, по-твоему, происходило, когда тебя здесь не было, Селеста?

— Я... — Я сдерживаю слезы, наворачивающиеся на глаза. — Адриан, тогда я была девочкой. Но теперь я взрослая, и я знаю, как ведут себя взрослые. Я знаю, как ведут себя мужчины. Что нужно мужчинам. И я знаю, что я не была...

Я сжалась.

— Я знаю, что ты провел последние четыре года, ненавидя меня и ища любой способ вычеркнуть меня из своей жизни.

Я вздрагиваю, когда он резко поворачивает меня лицом к себе, его глаза сужаются, а рот истончается.

— Это то, что, по-твоему, я делал?

— Адриан, пожалуйста. Так поступил бы любой на твоем месте. Ты великолепен, богат, влиятелен...

Слеза начинает катиться по моей щеке.

— Ну же, ты не должен мне лгать. Мне просто нужно найти способ пережить это и...

— А что если бы не было ничего, что можно было бы пережить? — тихо рычит он.

Его рука скользит по моим бедрам, притягивая меня к себе. Я хочу сопротивляться, оставить между нами пространство, чтобы я могла справиться с ревностью, на которую у меня даже нет права.

Но с ним я беспомощна, и я не могу.

— Адриан, пожалуйста...

Одна из его рук скользит к моей челюсти, обхватывает мой подбородок и поднимает мои глаза к своим.

— Скажи мне, что, по-твоему, произошло за последние четыре года.

— Я думаю... — Я смаргиваю горячие слезы. — Я думаю, что последние четыре года я провела, задыхаясь. — И скучала по тебе так сильно, что было больно, даже если я ненавидела тебя...

Слезы начинают стекать по моим щекам.

— И я думаю, что последние четыре года ты провел, пытаясь забыть меня с огромным количеством женщин, которых ты даже не мог сосчитать.

Наши глаза встречаются: его — бурные и пронзительные, мои — полные печали.

— И я не виню тебя за это. Мне просто нужно время, чтобы попытаться пережить это...

— Ноль.

Я моргнула, нахмурившись.

— Что?

— Ноль. Это цифра, сосчитать которую довольно легко.

Я качаю головой.

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

— Этих предполагаемых гаремов незнакомых женщин, с которыми я трахался последние четыре года, не существует, — хрипит он, опуская свои губы к моим. — Число, которое ты ищешь, равно нулю, Селеста. Их было ноль.

Я уставилась на него.

— Это невозможно.

Он качает головой.

— Ну конечно, невозможно.

— Даже не..., — моя грудь напряглась, а пульс заколотился. — Секс на одну ночь? Эскорт?

— У меня нет никакого интереса ни к одной из этих вещей.

— Адриан...

— Всегда была только одна женщина, Селеста.

Я хнычу, когда он жестоко притягивает меня к себе, его рука запутывается в моих волосах, пропуская их сквозь пальцы.

— Была только ты.

Его рот прижимается к моему, и я теряю себя, обхватывая его шею руками и неистово целуя его. Я хнычу, когда он поднимает меня на руки, поворачивается и несет меня из террасы наверх, в свою кровать.

Восьмой день, и наш период воздержания заканчивается.

И, черт возьми, этому действительно пришел конец.

Я вздрогнула, спускаясь по лестнице в фойе.

Проклятье. Прошлой ночью прервалась не только наша серия не трахаться. Я почти уверена, что я тоже сломалась.

Каждая часть меня болит. Потому что прошлой ночью мы вдвоем в течение примерно семи часов компенсировали восемь чертовых дней без секса.

Семь часов я извивалась в его постели, царапала ногтями стену в душе, хныкала на полу, когда он трахал меня сзади. Я задыхалась от желания, когда он брал меня всеми возможными способами, во все места, в которые мужчина может взять женщину.

Нет нужды говорить, что, как бы мне ни было больно, даже ходить сейчас больно, но я на седьмом небе от счастья.

Но я также немного нервничаю. Потому что, как бы я ни заявляла, что хочу выйти из дома, на самом деле делаю это — особенно после взрыва — я более чем немного нервничаю.

Я твержу себе, что все будет хорошо. Мы берем три бронированных, взрывозащищенных автомобиля, к которым Адриан каким-то образом получил доступ. Такие машины берут президенты или монархи, когда едут по улицам Лондона из частных аэропортов.

Мишель приземлилась в Лондоне и сейчас живет в номере люкс в отеле Savoy. От дома Адриана три бронированных внедорожника поедут туда разными маршрутами в сопровождении хорошо вооруженной охраны. Я даже выйду из дома в светлом парике, замаскированная под уборщицу.

Три другие машины выедут вслед за нами и направятся в три совершенно разных места в городе, чтобы еще больше сбить людей со следа. Более того, у Кейда даже возникла идея, что Адриан не будет сопровождать меня в отель к Мишель.

Вместо этого он будет ждать, пока подъедут следующие три машины. В этот момент он выйдет через переднюю дверь с женщиной, которая работает в организации Cross, примерно моего роста, и на ней будет темный парик. Они вдвоем сядут в один из внедорожников второй колонны и поедут куда-то за пределы Лондона. Опять же, чтобы сбить со следа всех остальных.

Честно говоря, это довольно надежный план. Тем не менее, я нервничаю.

Адриан притягивает меня к себе, обхватывает за талию, откидывает волосы с лица. Он наклоняется и целует меня мягко и в то же время властно.

— Все будет хорошо, — произносит он. — Я в этом убедился.

— А как насчет тебя?

Он пожимает плечами.

— Со мной тоже все будет хорошо.

— Да, только мишень будет у тебя на спине.

— У меня всегда есть мишень на спине. Я привык к этому. А вот у тебя не будет этого.

Я качаю головой.

— Адриан...

— Это не обсуждается, и опять же, это то, к чему я привык.

Его рука скользит вверх, касаясь моей щеки.

— В отель и обратно: это все, — грозно произносит он. — О, и Кейд будет с тобой все время.

Он притягивает меня ближе.

— После встречи сразу возвращайся сюда, хорошо?

Я ухмыляюсь.

— Да, сэр.

Я дрожу, когда он крепче прижимает меня к себе. А когда он притягивает меня, я задыхаюсь от того, насколько он чертовски тверд.

— Вот что ты делаешь со мной, когда говоришь «да, сэр», — мрачно пробормотал он.

— Я сказала это секунду назад.

— И?

Я вспыхиваю.

— И ты неумолим.

— Виновен. А теперь уходи. Чем быстрее ты уедешь, тем быстрее ты сможешь вернуться сюда, а я смогу перестать беспокоиться о том, что, черт возьми, может пойти не так со всем этим.

Он крепко целует меня, а затем открывает входную дверь. Кейд уже ждет нас, и кивает своему боссу.

— Тебе не нужно ни о чем беспокоиться, Адриан.

А потом мы уезжаем.

Спустя три часа бумажной работы я застонала, откинувшись на спинку дивана в гостиничном номере Мишель.

— Это действительно все?

Она улыбается, откидывая свои длинные светлые волосы с лица.

— Думаю, да.

— Фух.

Она смеется, когда я разминаю шею. Мы просмотрели почти все контракты, документы и бумаги, связывающие меня с Амиром и Нэссером, и их набралась целая куча.

— Ты уверена, что я могу забрать все это с собой?

Мишель кивает.

— Да, я сделала копии.

Она хмурит брови.

— Послушай, Селеста, я буду рада продолжать работать с тобой над этим. На самом деле, я бы с удовольствием. Просто у меня есть определенный уровень...

Я улыбаюсь, кладя свою руку на ее руку.

— Я поняла. Расслабься. Я не позволю тебе быть легкой мишенью.

Вот почему я попросила копии всех этих документов. Потому что, каким бы способным юристом ни была Мишель, чем больше она работает со мной, тем в большей опасности она находится.

Потому что мы до сих пор не знаем, откуда исходит эта угроза. Черт, она может исходить из ее собственной юридической фирмы, насколько это возможно.

— У тебя есть кто-то, на кого ты можешь рассчитывать, чтобы справиться с этим делом?

Я киваю. Адриан уже упоминал, что у него есть люди, которым он безоговорочно доверяет, и которые могут помочь с юридической работой.

— Он хороший человек, твой Адриан, — улыбается Мишель, как будто читая мои мысли.

Я ухмыляюсь.

— О чем ты говоришь?

Мишель смеется.

— Ты знаешь, о чем я. То есть, нет, конечно, я не могу оправдывать бизнес, которым он занимается. Но если ты поспрашиваешь о нем... — она обводит рукой комнату. — А я спрашивала... он хороший человек, для преступника. У него также очень хорошая юридическая фирма.

Мишель опускается обратно на диван, проводя пальцами по волосам.

— Как ни смешно, я раньше работала с одним из его друзей.

— С кем?

— Томасом Эшфордом. Я думаю, они друзья с бизнес-школы.

— Правда?

Она кивает.

— Хедж-фонд, на который он работал пару лет назад, нанял нашу фирму для решения некоторых вопросов, связанных с открытием. — Она качает головой. — Этот человек — компьютер, когда дело доходит до анализа контрактов. Честно говоря, он был бы отличным адвокатом. Но он, вероятно, зарабатывал бы только половину того, что он получает в финансах.

Она усмехается.

— Поговори с Адрианом. Убедись, что Томас взглянет на это. — Она пожимает плечами. — На твоем месте я бы именно его попросила посмотреть на них.

Мы встаем, и я обнимаю ее.

— Спасибо тебе, Мишель, за все.

— В любое время, милая.

Она вздыхает, затем резко смотрит на меня.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке?

— Я знаю, что я в порядке.

— Ну, для меня этого достаточно.

Кейд и еще трое вооруженных мужчин ждут меня, когда я выхожу из номера Мишель. Они молча оглядываются во все стороны, пока мы входим в лифт.

— Получили то, за чем пришли? — ворчит Кейд, когда двери закрываются.

— Да, и спасибо тебе за помощь.

— Вам не нужно благодарить меня, миссис Кросс.

Я улыбаюсь его формальности.

— Ты ведь знаешь, что можешь называть меня Селеста, верно?

Он пожимает плечами.

— Для меня вы Миссис Кросс.

— Ну, спасибо еще раз.

Он кивает, его челюсть напрягается, когда мы приближаемся к первому этажу.

— Когда мы выйдем, мне нужно, чтобы вы следовали моим указаниям. Продолжайте двигаться, не высовывайтесь, и мы быстро вернемся в машину. Хорошо?

Страх подстегивает мое сердцебиение, когда я вижу его и его людей в такой высокой боевой готовности. Но потом я напоминаю себе, что именно поэтому они здесь: чтобы быть начеку. Ожидать опасности, чтобы быть готовыми, если она возникнет.

Двери лифта открываются, и мы впятером выходим. Мы быстро проходим по служебному коридору рядом со стойкой консьержа, затем в неиспользуемое помещение кухни, прежде чем Кейд поднимает палец и плечом открывает заднюю дверь.

Он выныривает первым, с пистолетом наизготовку, оглядывается по сторонам, прежде чем оглянуться.

— Чисто. Пойдемте.

Трое других охранников выводят меня на улицу, как раз когда подъезжает один из наших бронированных черных внедорожников. Один из мужчин открывает дверь, и меня торопят к ней, как вдруг из ниоткуда появляется фигура.

Все происходит так быстро, что я даже не успеваю закричать. Я просто кручусь, когда фигура налетает на меня. Кейд ревет, и четыре пистолета внезапно вылетают, и начинается хаос.

Но нападения не происходит. Вместо этого мои глаза расширяются, а лицо бледнеет.

И я оказываюсь лицом к лицу с гребаным призраком.

— Селеста!

Женщина вцепилась в мою куртку, ее глаза дикие и измученные.

— Назад, черт возьми!!! — кричит Кейд, сокрушая мое оцепеневшее неверие.

Двое из мужчин хватают женщину, заставляя ее кричать и вздрагивать, когда они оттаскивают ее от меня и прижимают к стене переулка. Кейд рычит и поднимает пистолет. Но внезапно я выхожу из задумчивости.

— ПОДОЖДИТЕ! — кричу я, проталкиваясь мимо охранников. — СТОЙТЕ! СТОП!

— Селеста! Отойди!

— Я знаю ее! — Я задыхаюсь, пульс стучит в ушах, когда я бросаюсь между вооруженными людьми и женщиной, рыдающей у стены. — Я знаю ее!

Потому что, несмотря на то, что она в лохмотьях, вся в грязи и засохшей крови, с неухоженными волосами и диким, затравленным взглядом, словно она не спала месяц...

Даже если она должна быть мертва...

Я точно знаю, кто такая Магдалена Эль-Сайед.

Мне это не нравится.

Я прохожу через дверной проем гостиной, наблюдая за женщиной, прижавшейся к дивану. Она дрожит, как и чашка с чаем в ее руках, когда она кутается в одеяло, накинутое на плечи.

Селеста и Адель сидят по обе стороны от жены Амира Эль-Сайеда, обнимая ее и потирая спину, пока она сдерживает слезы. Это продолжается уже двадцать минут, с тех пор как Магдалена закончила свой ужасающий, драматический рассказ о том, как она выжила в аварии, которая раздавила лимузин, в котором она ехала с Амиром. Как она выползла из-под обломков и мельком увидела водителя грузовика с пистолетом в руках, как будто он искал выживших.

Как она спряталась, когда приехала полиция, как она проползла через разбитое стекло, искореженный металл и кровь своей настоящей любви, чтобы сбежать по переулку. Как она вернулась домой и обнаружила, что ее квартира — та, в которой она оставалась, когда не могла быть с Амиром в их с Селестой квартире — разграблена и очищена от всего электронного.

Как она прочитала надпись на стене и скрылась, опасаясь за свою жизнь, с одной лишь одеждой и наличными, которые она припрятала в квартире.

И все же, даже после того, как я услышал о ее испытаниях — о том, как она спала за мусорными баками в Париже, как убегала от опасных мужчин, которые, как ей казалось, узнали ее в Кале, и о многом другом, — что-то во всем этом меня беспокоит.

Что-то, что не перестает звенеть тихой тревогой в моей голове.

Селеста поднимает глаза и, увидев выражение моего лица, наклоняется, чтобы что-то тихо сказать двум женщинам, затем встает и пересекает комнату прямо ко мне. Она берет меня за руку, вытаскивает в коридор и частично закрывает раздвижные двери в гостиную, чтобы мы могли уединиться.

— Что происходит в твоей голове?

Я нахмуриваю брови и крепко сжимаю челюсть.

— Мне это не нравится, — тихо прорычал я.

Селеста хмурится.

— Адриан, она беглянка. Я имею в виду, что она в бегах уже больше месяца, без всякой подстраховки.

Я медленно киваю. Селеста вздыхает.

— В любом случае, я уже знаю, о чем ты думаешь.

— О?

Она кивает.

— Тебе интересно, почему именно сейчас.

Ага. Это именно то, о чем я думаю.

— Адриан, — вздыхает она. — Я думаю, это потому, что она не знала, где я была до этого момента. Она поняла, что я приехала в Лондон, но не поняла, где я остановилась, или с кем...

— Я могу уйти.

Мы с Селестой быстро поворачиваемся при звуке тихого, ломающегося голоса Магдалены с итальянским акцентом. Она стоит в дверях гостиной, глаза красные, щеки грязные, одеяло все еще обернуто вокруг нее.

— Мне очень жаль, мистер Кросс, — испуганно бормочет она. — Я знаю, как это должно выглядеть. И я прошу прощения, я не хотела так удивлять Селесту...

— Магда, это совсем не проблема, — мягко говорит Селеста, бросая на меня быстрый взгляд.

— Я... я была в интернет-кафе сегодня утром и увидела, что Мишель Хаган выложила фотографию, на которой она пьет кофе. На ней не было местоположения или чего-то подобного, но на столике рядом с ней лежала салфетка с надписью The Royal Cafe — это...

— Кафе в холле отеля Savoy, — тихо произношу я.

Она кивает, сглатывая.

— Это было маловероятно, но я подумала... раз она здесь, и я знаю или, по крайней мере, думаю, что вы где-то здесь, то, возможно, вы встретились.

Селеста тяжело сглатывает, сдерживая слезы, когда обнимает Магдалену.

— Мне так жаль, что ты была там совсем одна. — Она отстраняется, ее лицо опускается. — И я сожалею о твоей потере. Амир был хорошим человеком.

Я делаю глубокий вдох и сопротивляюсь желанию что-нибудь ударить. Я даже с трудом признаю, что как бы мне ни хотелось ненавидеть этого ублюдка, который четыре года жил с Селестой, все могло быть гораздо хуже.

Он мог прикоснуться к ней. Он мог бы обладать ею так же, как я. В таком случае, я был бы вынужден найти его могилу, выкопать его гниющий труп и разделать его, прежде чем поджечь на хрен.

— Мне жаль, — Магдалена снова начинает плакать, громкими, сильными, уродливыми рыданиями. — Я просто... у меня ничего не осталось, и мне больше некуда идти...

— Ты можешь остаться здесь, конечно, — твердо говорит Селеста. Она поворачивается и бросает на меня пронзительный взгляд.

Я стискиваю зубы.

— Да, конечно, — ворчу я. — Это не проблема.

Магда снова всхлипывает, и прежде чем я понимаю, что, черт возьми, происходит, она бросается ко мне и крепко обнимает меня.

— Спасибо, — всхлипывает она. — Спасибо, мистер Кросс.

Позади меня раздается громкий шум. Я отстраняюсь и поворачиваюсь, чтобы увидеть Кейда, склонившего ко мне подбородок.

— Они здесь, Адриан.

Я отрывисто киваю, поворачиваясь обратно к Селесте и Магдалене.

— Мне нужно одолжить Селесту на минутку, Магдалена.

Она кивает, вытирая слезы. Я прохожу мимо нее, мой взгляд останавливается на Адель.

— Адель, будь добра, размести ее в гостевой комнате рядом с твоей и Далии. Чарльз будет рядом, если вам понадобится помощь.

— Да, конечно.

Я улыбаюсь, когда она встает и подходит, чтобы обнять Магду за талию.

— Все, что ей понадобится. Просто попроси Чарльза.

Магда сдерживает очередной всхлип и слабо улыбается мне, прежде чем Адель помогает ей пройти по коридору к лестнице.

Я беру Селесту за руку и веду ее в свой кабинет, где нас ждут Кейд, Томас и Ноэль. Томас сидит за моим столом и уже просматривает юридические документы, которые Селеста принесла со встречи с Мишель.

Он хмурится, когда мы входим, поправляет очки, методично листая страницы документов.

— Что-нибудь сразу бросилось тебе в глаза?

Он задумчиво кивает, его глаза еще раз пробегают страницу, прежде чем он поднимает взгляд на Селесту.

— У вас с Амиром были общие средства?

Она кивает.

— И да, и нет. То есть, у меня не было средств. Не совсем. Ну, кроме моего трастового фонда.

Томас приподнял бровь.

— Трастовый фонд?

— С тех пор, как я была ребенком. У нас с Матильдой у обеих они были, созданные нашими родителями.

— И ты полностью контролируешь его?

Ее лицо темнеет, когда она качает головой.

— Нет, пока нет. Не раньше, чем мне исполнится двадцать три года.

Томас хмурится, и я ловлю его быстрый взгляд в мою сторону.

— Твой отец?

— Нет. То есть да, он все устроил. Но доверенное лицо — это нейтральная третья сторона. Финансовый менеджер, который просто следит за ним, пока мне не исполнится двадцать три года, а потом средства переходят под мой контроль.

Он кивает. Он бросает на меня еще один быстрый взгляд.

— У тебя случайно не завалялась копия трастового соглашения?

— Я думаю, она в той куче, вообще-то.

Селеста протягивает мимо него одну из других папок с документами.

— Вот здесь.

— Хорошо. Я посмотрю. Хотя это может занять некоторое время, может, ты хочешь вернуться к своему другу?

Селеста улыбается.

— Спасибо, Томас.

— С удовольствием, конечно.

Я начинаю выходить вслед за Селестой из кабинета, когда Томас прочищает горло.

— О, Адриан, только быстро... Я хотел поговорить с тобой о документах Хиггинса.

Я хмурюсь, оглядываясь на Селесту.

— Я буду в порядке, — шепчет она, улыбаясь, когда подходит ко мне. Она опускается в мои объятия и медленно целует меня, прежде чем отстраниться.

— Я буду наверху с Магдой и Адель.

Я киваю, провожая ее взглядом, когда она исчезает за углом. Затем я поворачиваюсь обратно.

— Говори. Что случилось? Я знаю, что тебе нечего сказать о бумагах Хиггинса.

Его лицо темнеет, когда он кивает, опустив взгляд на бумаги, касающиеся денег Эль-Сайеда.

— Это чертова мишень, Адриан. И я имею в виду цель, которую можно увидеть даже с высокой орбиты. Есть... сколько, три десятка ближневосточных семей, достаточно влиятельных и достаточно голодных, чтобы попытаться завладеть этим. И столько же в Европе.

Он медленно выдыхает воздух через губы и садится обратно в мое кресло.

— В воде течет кровь. И каждая акула в море будет рыскать вокруг, ища ее на вкус.

Ноэль ворчит.

— Вопрос часа, однако, заключается в том, как миллиардное саудовское поместье каким-то образом так аккуратно и элегантно упало на колени Селесте. И почему это кажется преднамеренным.

Мои глаза сверкают на него.

— Осторожнее, Рэнсом.

Он закатывает глаза.

— Отвали. Я не предполагаю, что Селеста — какой-то криминальный магнат, убивший ее мужа и свекра ради денег. Но этих двоих убрали. С Амиром все ясно, но я задействовал кое-какие связи, которые у меня есть. Нэссер? Они называют это сердечной недостаточностью. Но никто и никакие СМИ не упоминают об огромном количестве кокаина, обнаруженном в его организме, что привело к сердечной недостаточности.

Томас нахмурил брови.

— Я имею в виду, богатый мужчина, вечеринка на яхте..., — пожимает он плечами. — Я не говорю, что здесь что-то не так. Но если играть в адвоката дьявола, такие вещи случаются.

Кейд качает головой.

— Только не с Нэссером Эль-Сайедом. Он был совершенно чист. О, я знаю, что многие из этих парней верующие сидят дома и все такое, пока не выходят в западные ночные клубы. Но Нэссер действительно не пил и не употреблял наркотики. Никогда. Это не он перебрал в одну ночь; это сделали с ним.

Я киваю.

— Значит, смерть Нэссера была спланирована. И Амира тоже, очевидно, и, в качестве бонуса, все это произошло, пока завещание Нэссера все еще рассматривали адвокаты. Это означает, что он не стал связываться с собственной юридической командой Амира и перешел прямо к следующему в очереди.

— Селеста, — ворчит Томас.

— Именно.

Телефон Кейда зажужжал. Он хмурится, поворачивается, чтобы поднести его к уху. Он что-то бормочет, кивает, а затем кладет трубку. Через секунду на его телефон приходит сообщение.

— Мне нужно показать тебе кое-что, Адриан.

Я поднимаю бровь.

— Я попросил одного из своих парней еще раз осмотреть тех двух ублюдков, которые напали на Селесту в Dorchester. Знаешь, просто чтобы посмотреть, не упустили ли мы чего-нибудь.

Томас нахмурился.

— Это было месяц назад.

Кейд кивает.

— Ты все еще... — Лицо Томаса поражено. — Тела все еще у вас?

Кейд пожимает плечами.

— Да. И?

Я бросаю на Томаса взгляд, который говорит: лучше не спрашивай.

Он только сглатывает, качая головой. Кейд подходит к моему столу и кладет свой телефон на него, открывая фотографию... ну, тела. И судя по отсутствию половины черепа, это тело человека, которого я застрелил, когда он наступал на Адель и Далию.

— К сожалению, Киллиан не лгал. Я немного покопался. У обоих парней из Dorchester были татуировки Красная Правая Рука, все верно, но они были лишь головорезами крайне низкого уровня в Kildares, только продвинутые парни в этой организации должны были получить эти чернила. — Кейд пожимает плечами. — Я думаю, эти два ублюдка сделали себе поддельные татуировки Красная Рука, чтобы похвастаться перед своими приятелями. Но смотри: вот то, что я хотел тебе показать.

Он увеличивает изображение на плече мертвеца.

— Вот. Это.

Я хмурюсь, когда подхожу ближе.

— Пошел я, — рычит Ноэль. — Это русский?

Кейд медленно кивает.

— Не знаю, что там написано, но мне кажется, что это кириллица. — Он смотрит на меня. — Возможно, это Братва.

Полчаса спустя я крепко пожал руку Кристоффу, когда он вошел в мой кабинет.

— Спасибо, что пришел.

— Нет проблем. Многие чернила Братвы уникальны для разных семей, так что я даже смогу сказать вам, на кого конкретно они работали.

Как я уже говорил, Кристофф, как и я, относится к категории злодеев. Он не часто говорит об этом, но я знаю, что он выходец из Братвы. В настоящее время он работает на Бориса Цавакова, пропитанного кровью русского миллиардера-олигарха, который, по сути, сам принадлежит к Братве, если уж на то пошло.

Кейд снова открывает телефон и передает его Кристоффу.

— Ну что?

Мгновенно Кристофф начинает хихикать.

Черт.

— Говори, — ворчу я.

Он качает головой.

— Прости, Адриан. Я бы хотел сказать, что это одна из больших семей — Волковы, Кащенко, Резниковы.

Он вздыхает и смотрит на меня.

— К сожалению, гангстерские чернила на этом долбаном мудаке по-русски означают: Я проиграл пари. Я ем член.

Моя челюсть скрежещет.

Блять.

Кристофф вздыхает и снова смотрит на экран телефона.

— Это..., — он поднимает глаза. — Они работали на Киллиана Килдэра?

— Когда-то, — бормочет Кейд. — Но они были никем. У них были поддельные татуировки для репутации на улице, или что-то в этом роде.

Кристофф с отвращением щелкает языком.

— Это мое предположение. Татуировки ирландской мафии, которые они не заработали... русские татуировки, которые они получили на спор... и, судя по дерьмовому качеству, в тюрьме. И не от русского, между прочим. Орфография искажена. Что означает, что они и не русские.

Внутри меня вспыхивают гнев и раздражение. Я очень, очень не хотел, чтобы это был гребаный тупик.

— Подождите. Подождите.

Кристофф нахмурился.

— Что за...

Его брови нахмурились еще больше, когда он увеличил изображение другой татуировки на груди мужчины — строчки странных надписей.

— Я тоже видел эту, — ворчит Ноэль. — Но на русскую она не похожа.

Что-то темное мелькает на лице Кристоффа.

— Это не русский. Это что-то французское, зачеркнутое. — Он хмурится. — Вообще-то, вырезанное. Смотри.

Он еще больше увеличивает чернила, и моя бровь выгибается дугой.

— Пошел я, — бормочу я.

Он прав. Присмотревшись, я могу прочитать обрывки французского: Honneur et Fidélité. — Честь и Отечество

— Это девиз французского альянса, — бормочет Томас.

Кристофф кивает.

— И когда он так вырезан, это означает, что их выгнали при плохих обстоятельствах.

Ноэль хмурится.

— Так что, наемник?

— Я бы на это поставил, — бормочет Кристофф.

Что-то мелькает в моей голове — что-то, что выскочило на поверхность после того, как Магдалена только что пересказала свою историю о мусоровозе, лимузине и водителе с пистолетом.

— Кстати, о наемниках... — Я поднимаю взгляд на Кристоффа. — Ты когда-нибудь слышал об организации под названием Синдикат призраков?

Он хорош. Очень хорош. Он оступился всего на одну восьмую секунды. Но это все, что требуется: один маленький взгляд на долю секунды в темноту, которая скрывается за глазами моего русского друга.

— Нет.

Вот так просто он отмахивается от него.

— Никогда об этом не слышал.

Любопытно. Но я отношу это в раздел: вещи, о которых никогда больше не стоит вспоминать.

Потому что у Кристоффа, как и у всех нас, я уверен, есть секреты, которыми он явно не собирается делиться. Никогда.

Поэтому я никогда не буду спрашивать.

Позже, когда я провожаю Ноэля, Томаса и Кристоффа и благодарю их за помощь, я снова обращаюсь к Кейду.

Я стиснул челюсть.

Что-то не давало мне покоя. Угроза, о которой я знал уже много лет, но всегда держался на расстоянии, потому что не был заинтересован в борьбе с ней.

Но совпадения начинают накапливаться, как и трупы. И кости домино начинают выглядеть слишком аккуратно и искусно расставленными.

— Мне нужно, чтобы ты нашел кое-кого, — тихо говорю я.

Кейд кивает, и я улавливаю голодный, жаждущий блеск в его глазах, который всегда появляется у него при обещании погони или охоты.

— Имя есть?

— Да, есть. — Мои глаза сужаются. — Джон Фланнери. Я бы начал с Аскота.

— Я займусь этим.

— Спасибо.

— Мертвым? Или...

Я покачал головой.

— О, нет. Очень даже живым. Мне нужно, чтобы он мог говорить, Кейд.

Потому что у меня есть несколько вопросов. И если он ответит на них так, как я думаю, то у меня будут все необходимые для войны боеприпасы.

— Как она?

Я поднимаю голову и отбрасываю книгу в сторону в библиотеке дома Адриана, когда входит Адель.

Она в данном случае — это Магда, которая последние три дня была фактически заперта в своей комнате. Не потому, что кто-то ее туда заточил. А потому что она напугана.

Она не хочет видеть меня, хотя мы знаем друг друга. Она определенно не хочет видеть Адриана или любого другого мужчину. Но она видится с Адель. А также видится с Далией, что заставляет меня улыбаться.

Я, как никто другой, знаю, что эта маленькая кроха способна разогнать любые мрачные тучи.

Адель вздыхает, опускаясь на диван рядом со мной. Она смотрит в сторону, на ее лице смесь гнева, ярости и печали.

— Подожди. Что с тобой? — Я с любопытством хмурюсь, положив руку на ее руку.

Она отводит взгляд, но я наблюдаю, как ее вторая рука поднимается, как будто для того, чтобы смахнуть слезу. Она сглатывает, напрягается, прежде чем сделать глубокий вдох. Когда она снова смотрит на меня, она выглядит невероятно грустной.

— Адель, поговори со мной.

Она делает еще один медленный вдох.

— Магда... похожа на меня, — тихо говорит она.

Мои брови сходятся.

— Я не уверена, что понимаю.

— Нэссер.

Мой желудок опускается, а сердце сжимается в кулак, когда желчь поднимается в горле.

— О Боже...

— Он... — Ее нижняя губа дрожит, когда она сердито качает головой. — Она была с ним. До Амира, то есть. Когда она была экономкой в его особняке на озере Комо, куда они ездили, когда Амир был подростком. Я ездила туда один или два раза. Собственно, там мы с Магдой и познакомились, когда она была совсем новенькой.

Адель смотрит в сторону.

— Этот кусок дерьма накладывал на нее свои руки. Снова и снова. Он... он заставлял ее делать что-то, и нападал на нее...

Комок печали застревает в моем горле, и прежде чем я успеваю остановить себя, я обхватываю ее руками и прижимаю к своей груди, пока она тихо всхлипывает.

— Я не знаю... Это как-то не помогает, знать, что я не одна такая. Это еще хуже, знать, что есть и другие девушки, такие же, как я.

Я крепко обнимаю свою подругу, глажу ее по волосам, пока ее дыхание снова не замедляется.

— Я в порядке, — тихо бормочет она.

— Ты знала об этом раньше?

Она качает головой.

— Она рассказала мне только двадцать минут назад. Это случилось до того, как она и Амир начали встречаться. Она была молода, когда это случилось — очень молода. А потом семья на какое-то время перестала ездить на озеро Комо, и пару лет ей фактически платили за уборку дома, в котором никто не жил. Но потом Амир поехал на лето перед университетом, и они вдвоем, они просто...

Она криво улыбается.

— Они сблизились, я думаю. Если это твоё, ты сразу поймёшь. Разве не так говорят?

Адель пожимает плечами.

— Она никогда не рассказывала ему о его отце. И я думаю... я думаю, что это могло быть одной из причин, по которой Нэссер и твой отец заключили свою сделку. Дело не только в том, что Магдалена была служанкой и не принадлежала к королевской крови, не имела денег или чего-то подобного.

Она напряглась, черная тень пробежала по ее лицу.

— Это потому, что в глубине души Нэссер ненавидел ее и не мог смотреть на нее, зная, что он с ней сделал.

Ее глаза сужаются.

— Через некоторое время он и на меня не смотрел. Только в темноте или с прикрытой головой.

Я хочу закричать. Я не могу сдержаться, всхлип вырывается из моего горла прежде, чем я успеваю его остановить. Я отстраняюсь, меня трясет, и мы прижимаемся друг к другу на несколько минут, прежде чем я сажусь обратно на диван.

— Я не могу представить, как она выжила.

— Я тоже, — вздрагивает Адель.

— Я думаю, быть в бегах, одной и напуганной...

Она кивает.

— Ей многое пришлось пережить. Она... — Адель качает головой. — Она через многое прошла за последний месяц. Так много всего.

Во мне вспыхивают ненависть и злость на Нэссера и на мужчин, которые сейчас преследуют меня, а может быть, и Магду. Адель, кажется, читает мои мысли.

— Я не знаю, знает ли кто-нибудь, что она жива. Но если знают, то та же мишень, что и на твоей спине, будет на ее, по тем же причинам.

— Да, но именно на меня свалились все активы.

— Пока да. Но у Магды и Амира есть настоящее свидетельство о браке. Тайное, но настоящее. И это будет означать что у неё есть законные права на всё эти активы.

Я качаю головой, опускаясь обратно на диван.

— Она может получить их. Серьезно. Я не хочу их.

Адель скривилась.

— Я не думаю, что она их хочет. Я думаю, она просто хочет освободиться от всего этого и уехать. Она просто хочет знать, что никто больше не ждет ее в темноте. — Она хмурится. — Ты думаешь...?

Когда она прерывается и смотрит в сторону, я хмурюсь.

— Что?

— Ничего.

— Нет, скажи мне.

— Ты думаешь, кто-то вроде Адриана может сделать так, чтобы это произошло?

— Что? Заставить кого-то исчезнуть?

Она усмехается.

— В идеале не в стиле крестного отца, с лошадиной головой в кровати. Я имею в виду буквально исчезнуть. С карты, где тебя никто никогда не найдет, и ты сможешь начать новую жизнь.

— Мы все еще говорим о Магде?

Адель криво улыбается.

— Я не знаю. Иногда я задаюсь вопросом, где мое место в этом мире. Или место Далии.

— О, это легко. Ваше место здесь, рядом со мной. — Я пожимаю плечами, ухмыляясь ей. — Извини, но ты никогда не сможешь съехать.

Она смеется.

— Адриан может многое сказать по этому поводу.

— Адриан может идти в жопу, — усмехаюсь я. — Ты — мой друг, Далия — моя крестница, и никто из вас никуда не уедет.

Я делаю паузу.

— Я имею в виду, если вы не захотите, конечно. Знаешь, похищение и все такое.

Она ухмыляется, сжимая мою руку.

— Пока что, я думаю, мы вполне счастливы здесь.

— Хорошо. А где же маленький карапуз?

— Играет в Барби с Магдой.

— Это мило с твоей стороны.

Она фыркнула.

— Извлекать выгоду из бесплатного ухода за детьми? Да, я настоящая мать Тереза.

Я смеюсь, когда она проводит пальцами по волосам.

— Она может быть настоящей занозой в заднице, скажу я тебе.

— Эй, не смей так говорить о моей крестнице.

Адель улыбается.

Далия действительно помогает. Благодаря ей я жива, это точно. И я думаю, что прямо сейчас она и Барби дают Магде повод быть живой тоже.

— Как там пациент?

Я вздрогнула, удивленная его голосом. Я кручусь, закрывая дверь спальни. И на мгновение, когда я это делаю, у меня пропадают слова.

Такое случается постоянно. Слова и способность связывать их в предложения покидают меня, когда я смотрю на Адриана.

Особенно если он без рубашки.

Особенно если он сидит в постели.

Особенно если он смотрит на меня так, как сейчас, словно решает, какие части моей одежды снять и в каком порядке, прежде чем заставить меня выкрикнуть его имя.

Я покраснела, и по его лицу скользнула ухмылка.

— Боже мой, где ты витаешь?

— Нигде, — быстро бормочу я, направляясь через всю комнату к шкафу, где я раздеваюсь и достаю пижаму.

— Под пациенткой, я полагаю, ты имеешь в виду Магду?

Он ничего не говорит. Когда я снова выхожу в шортах и майке, он кивает.

— Да, Магда. Она была заперта в той комнате в течение трех дней.

Я открываю рот и тут же закрываю его.

— В чем дело?

— Ничего.

Но не успеваю я отвернуться, как уже чувствую, что его глаза сверлят меня. Я делаю вдох и поворачиваюсь, проходя через всю комнату, чтобы опуститься на кровать рядом с ним.

— Она тоже одна из жертв Нэссера.

На его лице вспыхивает ярость.

— Что?!

— До Амира. Она работала на одном из объектов Нэссера, как и Адель. И так же, как она...

Я плотно сжимаю губы и смотрю в сторону.

— Вот ублюдок, — тихо рычит Адриан. — Мне жаль это слышать.

Когда я поворачиваюсь к нему с выражением удивления на лице, он хмурится.

— Что? Пожалуйста, скажи мне, что это тебя не удивляет.

— Нет, просто...

— Я способен сопереживать. Селеста. Я не социопат.

Я усмехаюсь.

— Нет, просто твои эмоции обычно очень хорошо скрыты, если так можно выразиться.

— У меня бывают моменты. Может быть, ты пробуждаешь их во мне. — Он поднимает бровь. — Я напугал тебя, когда ты вошла?

Я усмехаюсь.

— Ты не напугал меня, ты удивил меня. Я думала, ты спишь.

— Почему ты так подумала?

— Потому что уже поздно?

— Я ждал тебя.

— Что ж, вспомни о дьяволе, и он явится.

Он усмехается, когда я поворачиваюсь и чмокаю его в губы. Затем я вскакиваю с кровати и иду в ванную, чтобы взять зубную щетку. Пока я чищу зубы, я смотрю в зеркало и улыбаюсь, когда вижу, что он тоже входит в ванную без рубашки, спортивные штаны низко надвинуты на его рельефные бедра так, что я замираю.

В течение следующих пяти минут мне требуется все, что у меня есть, чтобы не рассмеяться над нами двумя. Со всем тем, что произошло между нами, с нашей динамикой, с тем, кто мы есть...

И все же, вот мы здесь, бок о бок у двух раковин в ванной, чистим зубы вместе, как старая супружеская пара.

Я сплевываю и полощу рот. Он делает то же самое. А потом, как по команде, мы поворачиваемся друг к другу.

Это вопрос, который вертится у меня в голове уже несколько дней, недель — почти целый месяц. И в этот момент мне кажется, что настал подходящий момент, чтобы наконец задать его.

— Кто мы?

Адриан ухмыляется, вскидывая бровь. Он складывает руки на мускулистой груди.

— Почти уверен, что мы уже говорили об этом.

— Мы начали этот разговор, но ты — и я в том числе — искусно уклонились от его обсуждения.

— Ты можешь сформулировать вопрос немного лучше?

Я закатываю глаза.

— Адриан, это не ракетостроение. Я просто спрашиваю, кто мы такие. Это просто похоть и ненависть?

Его челюсть подрагивает, но он ничего не говорит.

— Это какая-то запутанная терапия нашего прошлого? Потому что если это так...

Что-то вонзилось в меня.

— Если это так, то, значит, так тому и быть, — жестко заканчиваю я.

Мой рот сужается, и я хмурюсь.

— Мне нравится, когда все определено, вот и все.

— Наше соглашение больше не является тем, чего ты хочешь?

Я вздыхаю.

— Послушай, мне нравится быть здесь с тобой. Мне нравится то, что мы делаем, и то, что ты делаешь со мной.

Тепло разливается по моей системе при одной мысли об этом.

— Даже та часть, где ты моя игрушка...? — рычит он.

Мои бедра сжимаются, и я краснею.

— Да, даже это. То есть, я не говорю, что я не хочу этого. Я... — Мои щеки горят, когда я смотрю вниз на свои руки. — Я просто хочу быть чем-то большим, чем твоя игрушка.

— Это подразумевает, что ты все еще хочешь быть моей игрушкой.

Я яростно краснею и смотрю на него, сдерживая ухмылку.

— Придурок.

— Это точно.

— Я просто хочу большего, чем то, что мы делаем, вот и все.

Он поднимает бровь.

— Если ты предлагаешь ввести в игру второй член, поверь мне, это закончится убийством.

Я закатываю глаза.

— А если я говорю о киске?

Я резко смотрю на него. Но он качает головой.

— Тоже убийство.

Я ухмыляюсь.

— Так что, думаю, свингерство для нас исключено.

— Если ты не хочешь стать причиной массовых убийств, боюсь, что да.

Он вздыхает, его руки скользят по моим бедрам.

— Будь серьезной. Что ты на самом деле собиралась сказать?

— Я хочу пойти куда-нибудь. Я хочу сделать... — Я пожимаю плечами.

— Парное дерьмо.

Я прикусываю губу и киваю.

— Да.

— Значит ли это, что ты считаешь нас парой?

— Я считаю, что мы, черт возьми, женаты, придурок.

— Ну, мы точно говорим так, будто ненавидим друг друга, как хорошая семейная пара.

Я закатываю глаза.

— Ладно, забудь, что я сказала...

— Стой.

Его рука вырывается, хватая меня за запястье и притягивая обратно к себе.

— Ладно.

— Что ладно?

— Завтра вечером мы кое-что сделаем.

Я с любопытством улыбаюсь ему.

— Правда? Что мы будем делать?

— Это сюрприз.

— Это будет связано с уходом из этого дома?

Он кивает.

— Да, придется.

— Это включает в себя...

— Слушай, ты хочешь быть удивленной или нет?

Я вздыхаю.

— Хорошо. Да, я хочу быть удивленной.

— Тебе понравится.

— Мне не трудно в это поверить.

Он притягивает меня к себе, целует, и я дрожу от жара, чувствуя, как его руки блуждают по моей попке. Он поворачивает нас, прижимает меня к себе и поднимает одно бедро к своему. Я хнычу, чувствуя, как толстая выпуклость его члена прижимается к моей киске через его штаны и мои шорты.

Хочу ли я уступить и получить все, что он хочет сделать со мной? Конечно.

Но что-то останавливает меня.

Я хочу быть больше, чем его игрушкой, которую он может трахать, когда захочет.

Тяжело дыша, я прижимаю ладонь к его груди, отталкивая его. Адриан застонал, захватив зубами мою нижнюю губу, прежде чем наконец отпустить.

— Что? — Он ворчит.

— Завтра вечером.

— Да, завтра вечером мы кое-что сделаем.

— Значит, завтра вечером мы сможем продолжить это.

Я опускаю взгляд на массивную эрекцию, обтягивающую переднюю часть его треников, чувствуя влечение.

— Ты шутишь, — густо бормочет он.

— Нет. Я думаю, будет веселее, если у нас будет что-то вроде... не знаю, вишенки на вершине вечера. Что-то, чего мы оба будем ждать с нетерпением.

— Или, лучшая идея, мы трахнемся сейчас, а потом будем с нетерпением ждать завтрашнего вечера, чтобы снова трахнуться?

Я хихикаю, наклоняясь, чтобы поцеловать его в щеку.

— Сегодня не получится.

— Мне кажется, ты забываешь условия нашего соглашения.

— Я вношу в них изменения.

— Прости?

— Я изменяю их.

Адриан рычит и тянется ко мне. Но я отдергиваю его руку.

— А-а-а, — я ткнула в него пальцем. — Направь это. Позволь этой энергии подпитывать тебя.

— Это подстегнет меня к тому, чтобы бессознательно вытрахать из тебя все дерьмо.

Я заливаюсь глубоким румянцем.

— И хотя это очень заманчивое предложение, оставь его, — шепчу я, прикусив губу. — Ради меня.

Он стонет, прижимаясь лбом к моему.

— Хорошо, — густо бормочет он, его рот скользит по моей щеке. — Завтра, — мурлычет он мне на ухо. — А после этого ты не сможешь сидеть или ходить в течение гребаной недели.

Вероятно, эта мысль не должна была бы заставить меня так намокнуть.

И все же это произошло.

— Знаешь, в какой-то момент я уже решила, что ты меня похищаешь.

Я улыбаюсь, глядя на нее, сидящую рядом со мной на пассажирском сиденье.

Она выглядит потрясающе.

Кого я обманываю. Эта женщина была бы сногсшибательна в бочке с грязью. Или в лохмотьях. Или одетая как зомби из какого-нибудь дурацкого постапокалиптического фильма. Черт, я бы все равно хотел выебать из нее все дерьмо — будь она зомби или нет.

Но сегодня она выглядит как принцесса.

На ней полуночно-синее платье — плечи оголены, декольте, из-за которого очень трудно вести машину, и разрез на подоле до середины бедра, который делает все возможное, чтобы убедиться, что если декольте не убьет нас обоих, то это сделают ее ноги.

Тем не менее, мне удается удержать Porsche на дороге и не врезаться в дерево.

Даже если это означает, что время от времени мне приходится резко менять курс после того, как мои глаза слишком долго задерживаются на ней.

После одного из таких рывков Селеста задыхается — одной рукой хватается за подлокотник двери рядом с ней, другая бросается к моей руке.

— Куда мы едем? — нервно спрашивает она. — Клянусь, Адриан, мне действительно кажется, что ты меня похищаешь.

— Я похитил тебя в прошлом месяце. Какого хрена мне нужно везти нас куда-то, чтобы сделать это?

Она вздыхает, и я представляю, как она закатывает глаза за черной бархатной повязкой на лице.

Я солгал ей о сегодняшнем вечере, но думаю, что это вполне простительное преступление.

Ранее я сказал Селесте, что веду ее в новый популярный ресторан в Кенсингтоне, где она давно хотела побывать. Я даже сделал еще ход и сказал ей, что выкупил все помещение для нашей безопасности, чтобы она не думала о том, что кто-то может за ней прийти.

Но эта ложь становилась все более хрупкой, чем дольше мы ехали в машине. Выезд на шоссе должен был стать тревожным сигналом. И теперь, спустя почти сорок пять минут, я думаю, она смирилась с тем, что мы не едем за ближневосточной едой.

— Адриан...

— Может, ты просто посидишь и позволишь мне отвезти тебя в какое-то особенное место?

Она сглатывает.

— Ты не скажешь мне куда?

— Я не скажу тебе куда.

— Почему?

— Потому что сюрпризы...

Она вскрикивает, когда я протягиваю руку и щиплю один из ее сосков через платье.

— Ты гребаный ублюдок! — Она задыхается, ухмыляясь, когда ее лицо краснеет. Я ухмыляюсь в ответ, даже если она этого не видит.

— Видишь? Сюрпризы — это весело.

Я смотрю на то, как она жует губу, и с трудом вспоминаю, что мне нужно следить за дорогой. Оглянувшись назад, я понимаю, что мы все равно уже почти приехали.

Я съезжаю с главной дороги и сворачиваю на гравийную, которая ведет туда, куда мы едем. Это не Аскот. Потому что, ну, к черту это место. Я никогда туда не вернусь, если не буду нуждаться в помощи. Но это самое близкое место, которое я знаю, к тому месту, куда я хотел бы ее отвезти.

Мы проезжаем еще немного, пока я не съезжаю с гравийной дороги на грунтовую.

На первый взгляд, это не самая лучшая идея. Мы едем по открытой местности, и я запретил Кейду или кому-либо из моих людей следовать за нами.

Тем не менее, я не собираюсь действовать вслепую.

Двое из моих людей следят за нами, пока мы разговариваем. Один из них одет в один из моих плащей с откинутым воротником. Другой, более низкий и худой парень, одет, как Селеста, в ее плащ и солнцезащитные очки.

На бедняге даже длинный черный парик и губная помада.

В последний раз счастливую парочку видели во время долгой прогулки по моему району, после чего они сели в один из моих Range Rover и уехали в направлении, противоположном тому, в котором ехали настоящий я и настоящая Селеста.

Конечно, у меня также есть пистолет под сиденьем. Но я не ожидаю, что мне придется его использовать. На самом деле, после взрыва, похоже, что злые силы, преследовавшие Селесту, исчезли или, по крайней мере, взяли передышку.

В идеале этот ублюдок должен был запереться в багажнике моего внедорожника и взорвать себя в день взрыва машины. Хотя я в этом сомневаюсь.

Но, может, им стало скучно. Может, кто-то их убрал. Или им перестали платить.

Кто, блять, знает?

Я знаю только то, что сегодня вечером мы с Селестой будем только вдвоем, а внешний мир не нужен.

В конце грунтовой дороги я втягиваю машину под небольшой зеленый навес, пока мы не останавливаемся. На мгновение, прежде чем снять повязку с ее глаз, я позволил своим глазам окинуть взглядом открывшееся перед нами зрелище.

Мы находимся к юго-востоку от Лондона, в парке Хонор-Оак, на холме с причудливым названием Холм одного дерева. Вдали смутно видны огни Лондона, а перед нами раскинулись холмы английской сельской местности.

Я выключаю машину. Селеста напрягается.

— Мы приехали?

— Мы на месте.

— И где именно на месте?

— Это... здесь.

Я протягиваю руку, и она задыхается, когда я снимаю повязку с глаз. Ее глаза расширяются, когда она моргает.

— Адриан, где..., — она медленно качает головой, смотрит на меня, а затем поворачивается, чтобы посмотреть на открывающийся перед нами вид.

— Красиво, не правда ли? Я прихожу сюда, когда мне нужно очистить голову, или подумать, или просто убраться подальше от всего остального.

Ее глаза блестят, когда она любуется видом.

— Знаешь, о чем мне это напоминает?

Я киваю.

— Да. Именно поэтому я прихожу сюда.

Это напоминает мне об оверлоке в Аскоте, куда мы с ней ходили, чтобы убежать, скрыться от жизни. А позже, когда все стало более серьезным, мы стонали и трахали друг друга до потери сознания. Засиживались допоздна, доводя комендантский час до кровоточащего края, прежде чем Жан посылал одного из своих психопатов выследить ее.

Это было захватывающе. Это было грязно.

И это было лучшее время в моей жизни.

Если, конечно, не считать последний месяц.

Она усмехается, поворачиваясь ко мне.

— Итак, ты часто сюда приходишь?

Я киваю.

— А ты когда-нибудь... — Она сглатывает и снова смотрит в окно.

— Что?

— Ничего.

— Скажи мне.

Я тянусь к ней и беру ее за руку. Лицо Селесты становится мягким в темноте, ее глаза сверкают на меня.

— Ты когда-нибудь думал о нас, когда находился здесь наверху?

— Буквально каждый раз.

Я наблюдаю за тем, как раскраснелись ее щеки и как блестят ее глаза от моего признания.

— Я бы хотела, чтобы все было по-другому, — тихо говорит она.

— Мы не можем изменить прошлое.

— Мне бы очень хотелось, чтобы мы могли. Я бы хотела, чтобы тогда могла предвидеть всю эту чушь и не быть такой напуганной и слабой.

Моя челюсть сжалась.

— Ты не была слабой. Ты никогда не была слабой.

— Но я была, — мягко говорит она. — Я видела этих девушек, выстроившихся передо мной, которые, казалось, знали тебя так, как, как я думала, знала только я.

— Только ты действительно знала меня, — мрачно пробормотал я. — Ты единственная, кто когда-либо знал меня по-настоящему.

— Теперь я знаю, — задыхается она. — Я просто ненавижу себя за то, что не знала этого тогда.

Мы молча сидим в темноте в течение минуты, ее рука в моей.

— Ты не единственная, кто сожалеет об этом, ты знаешь. — Я качаю головой. — Я ненавидел себя четыре года за то, что не остался и не боролся за тебя. Я должен был, Селеста. Я должен был гнаться за тобой на край земли.

Ее губы недовольно кривятся.

— Жан убил бы тебя.

— Он мог бы попытаться. Но я не преследовал тебя не потому, что боялся его.

— Тогда что? Потому что ты злился на меня?

Я качаю головой.

— Нет, дело даже не в этом. Я боялся преследовать тебя и найти тебя, только чтобы обнаружить, что это не было ужасным трюком, в который я хотел верить, что Жан играет со мной. С нами. Я боялся, что найду тебя и увижу, что правда была именно такой, как говорил твой отец. Что ты и я были только в моей голове: сон.

Мои глаза сужаются, взгляд пронзает темноту за лобовым стеклом.

— И я решил провести следующие четыре года в полусуществовании, чем столкнуться с возможностью проснуться от сна, от которого я никогда не хотел просыпаться.

Я вздохнул.

— Селеста...

Я поворачиваюсь, но прежде чем я успеваю произнести еще одно слово, ее рот припадает к моему. Она подавляет рыдания, крепко обхватывает меня и безумно целует.

И вот так это случилось четыре года назад. Ей восемнадцать, мне двадцать, и мы снова на том месте в Аскоте, на переднем сиденье моего дерьмового пикапа Nissan.

Я стону, тянусь к ней — мои руки крепко сжимают бедра, когда я дергаю ее через ручку переключения передач к себе на колени. Ее бедра раздвигаются, и платье поднимается до бедер, когда она прижимается ко мне. Она стонет, и я целую ее в бреду, как будто мы действительно находимся во сне, который может закончиться в любой момент.

Только теперь я знаю, что это не так.

Это не сон. Просто реальность, которая была слишком хороша для меня, чтобы в нее поверить.

Пока я не нашел ее снова, ущипнул себя и понял, что мне вовсе не снится сон.

Наши руки двигаются лихорадочно, но решительно, разрывая одежду друг друга. Пуговица на моей рубашке отрывается, но мне плевать. Ее трусики рвутся в моих руках, и на это мне тоже наплевать.

У нас недостаточно места, и у нас нет гребаного терпения для прелюдии. Но опять же, вся наша совместная жизнь была прелюдией, даже четыре года разлуки.

И теперь это происходит само собой.

Ее руки судорожно рвут мою молнию, и мой возбужденный член свободно упирается в ее бедро. Селеста стонет и вздрагивает, когда я спускаю платье с ее плеч, обнажая грудь. Мои зубы кусают и сосут, мои руки царапают ее, хватают ее, оставляют синяки на ее коже.

Оставляя на ней свой след.

Ее собственные зубы находят мою шею, кусают, сосут и ставят на мне метку. И это именно то, чего я хочу.

Я хочу, чтобы эта женщина была помечена мной, чтобы каждый мужчина, который увидит ее, знал, что она принадлежит мне. И я хочу, чтобы она пометила меня по той же самой причине.

Она приподнимается, проникая между нами и заставляя меня застонать, когда ее маленькая рука обвивается вокруг моего твердого члена. Она хнычет, дразня свой клитор головкой, прежде чем я со стоном беру ее за бедра и насаживаю на себя.

Я толкаюсь вверх как раз в тот момент, когда она опускается вниз. Ее рот открывается, челюсть отвисает, глаза расширяются в экстазе, когда каждый гребаный твердый дюйм меня погружается до упора в ее влажную киску.

— Блять, — стонет она.

А потом мы кончаем.

Это дико, и все же в этом есть чувственность, которой мы оба тщательно избегали в последний месяц. Как будто позволить этому цвету смешаться с тем, что мы имели последний месяц, было бы слишком. Слишком подавляющим.

Это увело бы нас слишком далеко от этой игры, в которую мы играли, притворяясь, что мы все еще в этом вынужденном соглашении.

На этот раз речь не идет ни о договоренности, ни о правилах, ни о какой-либо мести.

Это просто она и я.

Она медленно садится на меня, ее влажные стенки ласкают каждый дюйм моего члена, пока я растягиваю ее до предела. Мой рот находит ее сосок, кусает и снова сосет, а мои руки хватают ее за бедра, насаживая ее на мой член.

— Адриан, — стонет она, разрывая мою рубашку и впиваясь ногтями в мою грудь.

Мы двигаемся быстрее, сильнее; машина раскачивается, окна запотевают, когда мы мчимся вперед к нашему освобождению. Ее лоб прижимается к моему. Я поворачиваю голову, прижимаясь губами к ее губам в тот самый момент, когда она кончает.

— Адриан...!

— Я люблю тебя.

Пошел я. Я не хотел говорить это вслух. И все же, как только это слетело с моих губ, я ни о чем не жалею.

Потому что в этом нет никакой неуверенности. Это не ложь, не оговорка, не чушь.

Это я наконец-то отпускаю себя.

Это рушатся последние стены.

Как только я говорю это, они рушатся.

— Я тоже тебя люблю, очень сильно, — шепчет она.

А потом, словно спускают курок, и она взрывается для меня. Я чувствую, как ее киска крепко обхватывает меня, спазмируя вокруг моего члена, а ее соки стекают по моим яйцам. Я вжимаюсь в нее, глубоко вставляя свой член, пока она взрывается вокруг меня, пока ничто не мешает мне присоединиться к ней.

С ворчанием я глубоко погружаюсь в нее. Мои яйца дергаются, и я стону ей в рот, пока мой член изливается глубоко внутри нее.

Мы прижимаемся друг к другу, и вокруг нас воцаряется тишина и тепло. И я просто держу ее так, оставаясь глубоко внутри. Все еще твердый.

Через несколько минут я снова начинаю толкаться в нее, а она начинает толкаться в ответ.

И так по кругу.

Потому что я всегда буду жаждать эту женщину, а она всегда будет жаждать меня. И ничто никогда не разорвет этот круг.

Ничто и никогда не остановит вращение этого колеса.

— Мистер Кросс?

Я бросаю взгляд туда, где я лениво проводил пальцами по волосам Селесты, пока она читала книгу, положив голову мне на колени.

Чарльз прочищает горло в дверях гостиной.

— К вам пришел мистер Хиггинс.

Мои губы опасно истончаются, подрагивая в уголках.

Хорошо.

Пригласить Хиггинса сюда было равносильно бросанию монетки. Его страх передо мной мог либо заставить его броситься к моей двери так быстро, как только он мог, либо заставить его скрыться, чтобы избежать того, что, как мы оба знаем, является причиной его присутствия здесь.

К счастью для Мартина Хиггинса, его страх передо мной примерно такой же, как и его интеллект.

Бежать и прятаться после того, как я позвал его сюда по причине, о которой мы оба знаем, было бы ошибкой. И, давайте будем честными, это лишь на мгновение отсрочило бы неизбежное. И он это знает.

— Мне позвать его?

— Да, спасибо, Чарльз.

Когда он поворачивается, чтобы направиться к двери, Селеста хмуро смотрит на меня.

— Твой профессор?

Я киваю.

— И вице-президент Rutger Capital.

— Поздновато для рабочего времени, не так ли?

Я усмехаюсь, убирая прядь волос с ее лица.

— Он здесь не для того, чтобы проверять мою домашнюю работу.

— Бизнес?

Я снова киваю, прежде чем нахмурить брови.

— Может... будет лучше, если тебя здесь не будет.

Она улыбается, садясь и целуя меня в щеку.

— Ладно, ладно, хорошо. Можешь выгнать меня. Я понимаю. Мужчины должны поговорить, — язвительно говорит она.

— Думай об этом скорее как о разоблачении.

Ее бровь сгибается.

— Мне стоит беспокоиться?

Нет, если я получу ответ, который, как мне кажется, я собираюсь получить.

— Нет, — заверяю я ее, когда мы оба встаем. Я наклоняюсь, прижимаюсь к ее щеке и целую. — Просто нужно пройтись по некоторым цифрам, вот и все.

Она кивает.

— Ну, я буду на кухне, приготовлю чай. Хочешь?

— Конечно.

На пороге она здоровается с Мартином Хиггинсом, он улыбается ей, а его глаза нервно скользят по мне. Когда мы остаемся вдвоем, после того как Чарльз закрывает двери, я киваю в сторону дивана.

— Присаживайся, Хиггинс.

Он тяжело сглатывает, неловко пробирается к дивану и садится, скрещивая и раскрещивая ноги, пока его руки судорожно двигаются.

— Ты выглядишь нервным, Мартин.

Его глаза переходят на мои, цвет исчезает с его лица.

— Адриан...

— Хиггинс, мы можем играть в эту дурацкую игру часами, пока ты не вспотеешь на моем чертовом диване. Но мне нравится этот диван, так что давай прекратим это гребаное дерьмо, ладно?

Он сгибается, когда я наваливаюсь на него, отступая назад в диванные подушки, когда я нависаю над ним.

— Больше никаких игр, Мартин. И больше не прячься за своей гребаной комиссией.

— Адриан...

— Ты назвал мне имя Киллиана Килдэра, чтобы я мог отпугнуть его от сделки, и это сработало. Но ты потратил несколько недель, пытаясь убедить свой совет директоров от другой заинтересованной стороны, когда ты мог бы легко назвать мне их имена и позволить мне снова очистить колоду.

Хиггинс выглядит пакостно, нервно сглатывая.

— Я уже знаю, Мартин. Я просто хочу, чтобы ты сказал, что я прав.

Это не блеф.

Я проверил всех возможных заинтересованных лиц, которые могли бы попытаться влезть в мою сделку с Rutger Capital. Я докопался до каждого кита, крупного транжиры, хедж-фонда, группы прямых инвестиций, банка темных денег и игрока преступного мира, который может быть достаточно богат и достаточно глуп, чтобы участвовать в моей сделке.

И в конце концов, есть только один.

Хотя, в его случае, попытка украсть мою сделку не обязательно вызвана глупостью. Это из высокомерия. Из презрения ко мне.

Но это высокомерие в данном случае глупо, поскольку это также его разоблачение.

И это будет его гибелью.

Я никогда не был настолько наивен, чтобы думать, что расстояние или время сотрут вражду между нами. Я сомневаюсь, что он тоже. И вот, пока он играл своими шахматными фигурами, я поднялся до короля и спокойно играл своими фигурами.

Некоторые ходы он видел, потому что они были предупредительными выстрелами в его сторону.

Но другие — большинство моих ходов против него — я знаю, что он об этом не знает. Если бы он знал, он бы никогда не посмотрел дважды на Rutger Capital, после того как они разговаривали со мной.

— Ну?

У него такой вид, будто он вот-вот обмочится.

— Адриан, пожалуйста..., — хнычет он.

— Мартин, я не жестокий человек. И не похоже, что ты лично навредил мне. Это просто бизнес. Мы оба знаем, что сделка между нами взаимовыгодная, и нет причин раскачивать лодку. Просто скажи мне то, что я хочу знать.

Его лицо бледнеет, когда он видит правду на моем лице.

— Скажи мне.

Его глаза опускаются на дрожащие руки.

— Мартин...

— Марко, — тихо задыхается он. Он вздрагивает, когда его испуганные глаза поднимаются к моим. — Жан Марко.

Я улыбаюсь широко, торжествующе, как акула, показывающая свои зубы.

В воде течет кровь.

И она вкусно пахнет.

Я все еще уверяю Мартина, что он не будет разрезан на миллион кусочков, когда усаживаю его, всхлипывающего, на заднее сиденье ожидающей его машины, когда чувствую чье-то присутствие позади себя. Я оглядываюсь, и когда я вижу выражение лица Кейда, мое лицо становится жестким.

Я захлопываю дверь, отправляя Хиггинса в путь, прежде чем повернуться к своему заместителю.

— Если ты еще не насытился после того, как заставил своего профессора обмочиться, — тихо говорит он с блеском в глазах, — следующий ждет тебя в подвале.

Я поднимаю бровь.

Кейд злобно ухмыляется.

— Я нашел Джона Фланнери, Адриан.

Дело не в том, что я хочу, чтобы она увидела или услышала это.

Дело в том, что Селеста должна это сделать.

Это ее прошлое, как и мое, и этот ублюдок выкинул ее жизнь на обочину, как и мою своей ложью.

К тому же, я хочу, чтобы она услышала это из уст самого Джона.

Я хочу, чтобы она знала, кто стоял за этой ложью.

Держа Селесту за руку, мы следуем за Кейдом в подвал моего дома. Пройдя мимо моего домашнего спортзала, мы подходим к запертой двери. Я поворачиваюсь к ней, мои глаза пристально смотрят в ее.

— Ты уверена, что хочешь войти сюда?

— Уверена.

— Там не просто человек, которого мне нужно допросить, знаешь ли. Это... — Я качаю головой. — Та сторона меня, которую ты раньше видела лишь мельком. Если ты войдешь туда...

— Я хочу тебя всего, Адриан. Я люблю всего тебя, даже темные части.

Я прижимаюсь к ее щеке, наклоняюсь, чтобы нежно поцеловать ее.

— Хорошо. Да будет так.

Мы поворачиваемся, я киваю, когда Кейд отпирает дверь, и мы заходим внутрь, где Джон Фланнери сидит на стуле в окружении четырех моих людей, выглядящих напуганными до смерти.

Я сразу вижу, что это будет несложно. Когда я вхожу, мужчина полностью сдается, превращаясь в бледное, рыдающее месиво.

Да, он знает, о чем идет речь.

— Блять, Адриан! — кричит он. — Блять, приятель, мне так чертовски жаль! Ты знаешь, я... я... тогда я использовал...

Он хнычет, когда я спокойно достаю пистолет из задней части штанов, взвожу его и направляю на его гребаную голову. Я слышу резкий вздох Селесты, но она не говорит ни слова.

— Пожалуйста...

— Я не хочу слушать твои чертовы оправдания, Джон, — рычу я. — Я хочу знать все. Сейчас.

Он задыхается от рыданий.

— Пожалуйста, Адриан! У меня есть сын! Я...

— Тогда я бы еще более настоятельно рекомендовал тебе немедленно начать говорить, — шиплю я. — Расскажи мне все. Все, Джон. Какого хрена ты сделал четыре года назад?

Он смотрит на меня жалобно, со слезами на глазах.

— Пожалуйста, Адриан. Киара и я... мы оба тогда употребляли. Так много. Ты помнишь это. У нас не было денег, и у нас был гребаный ребенок на подходе. И когда он предложил... шестьдесят тысяч фунтов, Адриан! Это был чертов спасательный круг. И все, что нам нужно было сделать, это сказать, что ребенок твой! И, знаешь, ему нужна была подробная информация, да? И я видел твое родимое пятно раньше в раздевалках в школе...

Я густо рычу, ярость захлестывает меня.

Джон всхлипывает.

— Черт возьми, это было неправильно, Адриан! Я знаю, что это было чертовски неправильно, чувак. Но эти деньги... эти деньги позволили нам сохранить Итана. И этот мальчик сделал меня нормальным!

Теперь он плачет.

— Я, черт возьми, жив благодаря ему, Адриан!

Мои глаза сужаются.

— Ты жив, потому что я решил не стрелять тебе в голову прямо здесь и сейчас.

Он пускает слезу, трясясь в кресле.

— Мне чертовски жаль, Ад...

— Скажи. Мне. Его. Имя, — рычу я.

Я уже знаю его. Я просто хочу услышать его вслух. Мне нужно услышать его вслух. Потому что даже если я ненавижу этого человека, и даже если Селеста тоже ненавидит... мне нужно услышать это, прежде чем я начну войну с отцом женщины, которую люблю.

И она тоже должна это услышать.

— Скажи мне, кто дал тебе шестьдесят тысяч.

Он кивает, слезы и сопли текут по его лицу.

— Богатый французский мужчина, на которого работал твой отец.

Мои глаза закрываются.

— Ты знаешь его, Жан Марко.

Рядом со мной раздается придушенный звук, и когда я поворачиваюсь, то вижу, что Селеста смотрит в сторону, ее руки сжаты в кулаки, а лицо потемнело, когда она зажмуривает глаза. Я знаю, что это причиняет ей боль. И я ненавижу, что она должна это слышать. Но ей приходится.

Я стиснул зубы и повернулся к своим людям.

— Снимите с него наручники.

Глаза Джона выпучиваются.

— Что...

— Убирайся.

— Адриан, пожалуйста...

— Джон, — шиплю я, открывая глаза, чтобы взглянуть в его. — Итан только что спас твою жизнь во второй раз. Потому что я не позволю ни одному мальчику расти без отца. Я хочу, чтобы ты никогда не забывал об этом. Каждый раз, когда ты смотришь на него, знай, что только благодаря ему ты еще дышишь. Я понятно объясняю?

Он кивает, плачет и трясется, повесив голову.

— Заберите его отсюда на хрен.

Когда они уходят, я кручусь, реву, пока мой кулак врезается в стену снова и снова, пока каменная плита не рассыпается, а рука не начинает пульсировать. Когда я останавливаюсь, дрожа всем телом, мягкие руки скользят по моей талии, а нежные губы прижимаются к моей спине. Я поворачиваюсь, и Селеста плачет, беря мои руки в свои, поднося их к губам и глядя мне в глаза, пока она целует кровь.

— Не стоит, — шепчет она.

— Ты знаешь, что это значит.

Она кивает.

— Я должен пойти к нему, Селеста. Ты знаешь это. Это закончится сейчас.

— Ты собираешься убить его?

Я качаю головой.

— Нет, если он не вынудит меня.

Я притягиваю ее к себе и яростно целую, пока мой телефон не звонит в кармане. Со стоном я вытаскиваю его. Я хмурюсь, когда вижу имя Томаса, но отвечаю.

— Томас, что...

Он говорит все в бешеной спешке, но не так быстро, чтобы я не расслышал каждое слово. Я не чувствую, как каждое слово все глубже и глубже вонзается в мое сердце, словно множество ножей.

Когда я смотрю на Селесту, я понимаю, что, возможно, только что солгал ей.

Вполне возможно, что сегодня я убью Жана Марко.

— Проходите.

Томас кивает, заходит в дом и следует за Адрианом в кабинет. Его брови нахмурились, когда его взгляд остановился на мне, прислонившейся к столу Адриана.

Он бросает быстрый взгляд на своего друга.

— Это... возможно, будет лучше, если мы будем вдвоем...

— Она может быть здесь. На самом деле, я думаю, она должна быть здесь.

Лицо Томаса выражает озабоченность, когда он снова поворачивается ко мне.

— Ты близка со своим отцом?

Я презрительно улыбаюсь.

— Нет. Совсем нет. Мы даже не разговаривали почти четыре года.

— Хорошо. Тогда, возможно, это будет не так больно.

Я дрожу. Адриан хмурится.

— О чем ты говоришь?

Томас медленно выдыхает, складывая руки на груди, прислонившись к книжной полке.

— Твои адвокаты объяснили тебе, что такое пункт о передаче наследства, я полагаю?

Я киваю.

— Да, именно так все имущество перешло ко мне непосредственно от Нэссера после убийства Амира.

Он кивает.

— Точно. И, похоже, этот пункт был добавлен несколько лет назад, после того, как Нэссер начал работать с новой юридической фирмой... Chevalier and Lacroix, из...

— Парижа, я знаю, — пробормотала я, нахмурившись, прежде чем бросить взгляд на Адриана. — Это фирма Мишель.

Томас вздыхает.

— Это также фирма, которой твой отец ежегодно перечисляет около семидесяти миллионов евро в качестве оплаты за часы работы.

Я нахмурила брови.

Этого я не знала.

— Ну, по закону, поскольку ты была связана с Амиром, когда он умер, а завещание его отца все еще обрабатывалось юристами, все наследство перешло к тебе. Но в твоем случае, более конкретно, оно перешло в твой доверительный траст, а не тебе лично.

Адриан нахмурился, кивнув.

— И что?

Лицо Томаса потемнело.

— Я... я изучил этот траст, Селеста. И о фирме по управлению финансами, которая выступает в качестве попечителя до твоего двадцатитрехлетия. Эта фирма по управлению финансами...

Он делает медленный вдох.

— Мне жаль, но... нет простого способа сказать это... Нет никакой фирмы по управлению финансами.

Мои глаза расширяются.

— Что, прости?

Томас смотрит на Адриана, затем снова на меня.

— Селеста...

Его рот сужается.

— Это фиктивная бухгалтерия, принадлежащая подставной компании, владельцем которой является...

О Боже.

— Мой отец, — прохрипела я, зная ответ еще до того, как он его произнес.

Лицо Адриана становится мрачным. Томас медленно кивает.

— Да. Теперь, в соответствии с условиями твоего трастового соглашения, если ты умрешь, все твое состояние — а в данном случае оно включает империю Эль-Сайедов — перейдет к доверительному управляющему твоего траста. Это будет эта фирма по управлению финансами. За исключением...

— За исключением того, что ее не существует, — пробормотала я.

Он качает головой.

— Послушайте, я не... — он смотрит на Адриана. — Проще говоря, Нэссер был убит, и пока его деньги были в неопределенности, его единственный ближайший родственник тоже был убит. Теперь эти деньги принадлежат Селесте, за исключением той маленькой детали, что на самом деле они находятся в ее трасте до тех пор, пока ей не исполнится двадцать три года. Или же если, не дай Бог, с ней до этого случится что-то неизбежное. И это — доверенное лицо — фактически только один человек.

— Жан, — злобно рычит Адриан.

— Кристофф позвонил мне сегодня утром, Адриан, — тихо говорит Томас. — Он проверил парня, который выдавал себя за мусорщика, врезавшегося в машину Амира. Этот человек также был опальным французским легионером, и Кристофф сказал, что у него были связи с группой убийц, известной как Синдикат Призраков.

Кухня погружается в тишину. Томас медленно дышит.

— Это вступление на территорию, с которой я знаком не так хорошо, как ты, Адриан. Но я думаю, что признаки указывают на очень очевидную...

— Спасибо, Томас, — говорит Адриан. Он повернулся, чтобы посмотреть на своего друга. — Ради твоего же блага, возможно, тебе пора прекратить этот разговор.

— Все предельно ясно, — ворчит другой мужчина. Он пожимает руку Адриана и хлопает его по плечу.

— Позвони мне или любому из нас, если тебе что-нибудь понадобится.

Адриан кивает, а Томас поворачивается ко мне и грустно улыбается.

— Мне жаль, что все так вышло, Селеста.

— Все в порядке, — бормочу я в оцепенении.

Он снова кивает Адриану, а затем направляется обратно по коридору. Когда мы оба слышим, как тихо закрывается входная дверь, наши глаза встречаются.

Мы оба знаем, что сейчас произойдет.

— Я должен пойти к нему, Селеста.

Я тихо киваю, чувствуя оцепенение, пока мой пульс тяжело и сильно бьется.

— Если ты тоже хочешь пойти...

— Я не хочу, — скривилась я.

Я вздрогнула, потому что внезапно, впервые за многие годы, я почувствовала слабость. Но я не могу этого сделать, я не могу смотреть в лицо отцу, который буквально посылает людей убить меня, просто чтобы получить больше денег.

— Адриан...

— Я думаю, тебе лучше остаться здесь, — тихо прошептал он, подойдя ко мне, заключив меня в крепкие объятия. — Я пойду один.

Я киваю ему в грудь.

— Ты собираешься убить его?

Он молчит минуту.

— Я не собираюсь.

— Почему, — ядовито ответила я. — Если это из-за меня, то у тебя есть мое благословение...

— Это потому, что смерть — легкий конец для него, — тихо рычит Адриан.

Он отступает назад, и наши глаза встречаются.

— И я хочу, чтобы он страдал, как заставил страдать нас.

Я сжимаю губы.

— Может быть, ты мог бы позвонить мне? Я имею в виду, когда встретишься с ним лицом к лицу?

— Я могу это сделать.

— А потом возвращайся сюда.

Он улыбается, наклоняясь, поворачивая мое лицо к своему и нежно целуя меня.

— Рассчитывай на это. Потому что после этого все закончится. Все. Будет. Кончено.

Я сижу в темноте, моя голова кружится, и ярость последних четырех лет горит в моей душе, как топливо.

Но колеса пришли в движение.

Факелы зажжены.

Клинки наточены.

Он застелил свою постель. И теперь, черт возьми, он будет истекать в ней кровью.

Все это произошло не сразу. В течение многих лет, пока я отвлекал Жана Марко легкомысленными, несерьезными публичными атаками на его компании, его доходы и его гордость, я также вел гораздо более широкую, гораздо более смертоносную войну из тени.

Все, что мне было нужно, это подходящий момент. Нужный запал. Нужная искра. И сегодня звезды, которые приведут к его падению, наконец-то сошлись.

Сегодня горит империя Жана.

Хиггинс признался в том, что Жан пытался украсть мою сделку с Rutger Capital — это одно. Признание Фланнери в том, что именно отец Селесты заплатил за ложь, которая разлучила нас, стало еще одним гвоздем в крышку гроба.

Но выстрел на поражение — спичка, которая сожжет его королевство дотла сегодня вечером — это все благодаря Томасу и его машинной способности разрывать контакты. Именно так он обнаружил серебряную пулю, которую я использую, чтобы разрушить то дерьмовое доверие, которым Жан все еще держит Селесту.

Из-за собственной напыщенной гордыни, или, возможно, из-за жадности, чтобы закрепить новую деловую сделку, выдав замуж свою дочь, Жан упустил из виду одну маленькую вещь: власть, которую его фальшивый финансовый сотрудник имел над трастом, стала недействительной, после того, как Селеста юридически связала себя с Амиром Эль-Сайедом. Эта деталь была скрыта глубоко внутри, и я почти не могу поверить, что она вообще была упущена. Но Томас обнаружил ее.

Что означает, что у него нет законных прав на этот траст. Нет другого владельца, кроме Селесты. Что означает, что это все ее. И Жан Марко не получит ни цента.

Но он получит то, что ему причитается.

Я не вооружен. Но это намеренно. Если бы я был вооружен, велика вероятность, что я выпустил бы всю обойму в лицо Жану, прежде чем у меня появится шанс рассказать ему, как теперь будет складываться его жизнь.

И я бы ни за что не хотел лишать себя этого удовольствия.

В темноте я останавливаюсь, услышав звук приближающихся шагов и звонкий стук его трости по полу. Я достаю телефон, набираю номер и жду секунду.

— Я здесь, — тихо говорит она.

— Пора.

Я убираю телефон в нагрудный карман, линия все еще подключена, и сажусь.

Двери из библиотеки, ведущие в кабинет Жана, открываются, и он входит внутрь. Он бесстрастно проходит в комнату и направляется к своему стулу у барной тележки. Он включает свет, поворачивается и чуть не получает чертов инфаркт, когда видит, что я сижу за его столом, положив ноги на стол.

— Putain de merde! — Вот дерьмо — задыхается он, отшатываясь назад, его глаза расширены от шока. Когда он сосредотачивается и понимает, кто я, его взгляд сужается.

— Ты маленький ублюдок...

— Ты знаешь, почему я здесь, Жан, — рычу я, небрежно сбрасывая ноги с его стола и вставая.

— Патрик! — кричит Жан. — ПАТРИК! Иди сюда!

Я улыбаюсь, небрежно складываю руки на груди и прислоняюсь к краю его стола. В доме раздается звук шагов, и вдруг в кабинет врывается крупный мужчина в темном костюме.

Тот самый крупный мужчина в темном костюме, который сидел в машине в день похорон моего отца. Человек, которому Жан кивнул, обещая мне, что заставит кого-нибудь снести мне голову.

Отец Селесты ухмыляется мне.

— Я долго ждал возможности усыпить вас, как собаку, которой вы являетесь, мистер Кросс.

Он поворачивается и кивает своему охраннику.

— Пристрели этого маленького ублюдка, будь добр, Патрик.

Он оборачивается, чтобы улыбнуться мне.

— До свидания, мистер Кросс.

Я просто улыбаюсь. Медленно, видя, что я все еще жив и не полон пулевых отверстий, ухмылка исчезает с лица Жана. Он поворачивается обратно к Патрику.

— Я сказал, пристрели этого...

Моя ухмылка становится шире, когда я вижу, как цвет исчезает с его лица. Его человек Патрик — который год назад, когда я расплатился с его игровыми долгами и позаботился о том, чтобы его брат не получил срок за мелкую кражу, с которой он столкнулся, фактически Патрик стал моим человеком — стоит здесь с тем же Glock 17, который я видел в его руках четыре года назад.

Только теперь он спокойно направляет на Жана.

Я провожу рукой по волосам, небрежно направляясь к ним двоим.

— Спасибо, Патрик. Почему бы тебе не прогуляться?

— Конечно, мистер Кросс. — Патрик вежливо улыбается Жану, затем поворачивает пистолет и передает его мне, прикладом вперед. Когда он выходит из комнаты, Жан медленно возвращает свой пораженный взгляд ко мне.

— Вы должны кое-что знать обо мне, месье Марко, — тихо пробормотал я, перебирая пальцами пистолет. — Я не люблю отнимать у людей родителей, потому что знаю на собственном опыте, что это делает с человеком.

Мой взгляд смертельно сужается.

— Я могу ненавидеть тебя за то, что ты сделал со мной, и за то, что ты сделал, чтобы уничтожить мое счастье. Но я не отниму у Селесты и Матильды их отца, даже если они обе ненавидят тебя.

Я поворачиваюсь и кладу пистолет на стол. Когда я снова поворачиваюсь к Жану, на его лицо возвращается немного цвета, и он заставляет себя неловко улыбнуться.

— Я знаю, что ты стоял за убийством Нэссера и Амира Эль-Сайеда.

Он переминается на ногах, выглядя так, будто пытается вывернуться из угла, пока не видит по моему лицу, что выхода нет. Он холодно улыбается.

— Глава преступной организации Кросс действительно собирается читать мне лекции по вопросам морали? Не может быть, чтобы ты настолько заблуждался.

— Вообще-то, я собирался дать тебе урок по трастовому законодательству, — спокойно говорю я, улыбаясь.

Жан хмурится.

— Прости?

— Твой фиктивный финансовый менеджер? Тот, кто якобы держит в руках кошелек траста Селесты? — Я смотрю на него. — Неважно, что компания — дерьмо, потому что весь траст стал недействительным, как только ты юридически связал ее с Амиром.

Его глаза мечутся из стороны в сторону, его челюсть сжимается, когда страх начинает просачиваться сквозь него.

— Это... нет, я...

— Вот.

Я протягиваю ему копию контракта, которую он неловко ловит. Я подхожу к его барной стойке и начинаю наливать себе бокал скотча.

— Страница семь. Я обвел соответствующий подпункт.

Я слышу, как за моей спиной быстро шаркают бумаги, пока я потягиваю скотч, и на моем лице появляется ухмылка. Когда я слышу его резкий вдох, улыбка только усиливается.

Я поворачиваюсь и вижу, что Жан выглядит так, будто его тошнит. Он прочищает горло, сглатывает, поворачивается и слабо улыбается мне.

— Ааа, хорошо. Ты стал мудрым человеком за последние несколько лет, Адриан. Надеюсь, достаточно мудрым, чтобы понять, что мы можем договориться, что мы...

— Заткнись, — шиплю я, глядя на него. — Я могу смириться с тем, что ты причиняешь мне вред. Я не ребенок, Жан. Но я не допущу, чтобы ты разрушал счастье Селесты и ее будущее.

Мои глаза пылают, когда я двигаюсь к нему, оскалив зубы.

— Или ее жизнь, ты, кусок дерьма.

Его глаза расширились, лицо стало пепельным.

— Я...

— Я знаю, что ты нанял того человека в отеле, Жан.

Он сглатывает, борясь со своим страхом, пытаясь взглянуть на меня.

— Ты не можешь утверждать.

— Может быть, и нет. Но я все равно знаю.

Я наклоняюсь к нему, рыча.

— И Селеста, если уж на то пошло, тоже.

Я даю ему осмыслить это, пока выпиваю остатки скотча в стакане.

— Очень хороший скотч, кстати, Жан. Не хочешь?

Я улыбаюсь, поворачиваюсь и непринужденно прогуливаюсь по комнате обратно к барной стойке. Когда я слышу шарканье его ног и металлический щелчок пистолета, которого я так ждал, я улыбаюсь, прежде чем повернуться к нему лицом.

Конечно, Жан стоит у стола, выглядит испуганным и исхудавшим, нацелив Glock 17 прямо на меня.

— Подумай, Адриан, — шипит он с улыбкой. — Возможно, ты не так умен, как я думал.

Он направляет пистолет мне в грудь.

— Селеста знает о...?

— Обо всем этом, да, — рычу я.

Он вздыхает.

— Жаль, конечно, что ты мне это сказал. Потому что это означает, что когда я покончу с тобой, боюсь, она будет следующей. Я уверен, что мои адвокаты смогут проделать достаточно дыр в этом пункте, чтобы аннулировать договор. Так что не волнуйся, — усмехается он. — Состояние Эль-Сайеда будет в надежных руках, а именно в моих. И кто знает? Возможно, я устрою мемориальный сад в честь моей бедной дочери, трагически погибшей от рук бандитов после того, как ее спутали с известным преступником Адрианом Кроссом.

Его глаза темнеют, когда он улыбается мне.

— А теперь, как я уже говорил тебе однажды, убирайся, малыш.

Он нажимает на спусковой крючок. Когда раздается лишь тупой щелчок, моя ухмылка дьявольски расширяется. Жан в ужасе смотрит на пистолет. Его лицо становится совершенно белым, и он быстро нажимает на курок снова и снова.

Я мрачно улыбаюсь, доставая из кармана телефон. В каком-то смысле у меня разрывается сердце от того, что ей пришлось услышать то, что случилось.

Но она должна была это услышать. То, что необходимо, не всегда приятно.

— Что это за хрень? — шипит Жан.

Я смотрю на него и нажимаю кнопку громкой связи.

— Это правда, которую я всегда знала, отец.

Жан вскакивает, его глаза смотрят на телефон в моей руке. И если он не был бледен до этого, то становится еще более смертельно белым, когда понимает, что только что произошло.

— Подожди, Селеста...

— Не разговаривай с ней, — тихо рычу я, придвигаясь к нему. — Ты потерял привилегию говорить с ней, видеть ее или каким-либо другим способом, в какой бы форме или виде ты ни был частью ее жизни, — злобно шиплю я. — О, и пока я не забыл.

Мои губы кривятся.

— Ты знаком с Джеффри Эшфордом?

Он ошеломленно качает головой.

— А, ну, это громкое имя и игрок в налоговой службе HMRC. И так получилось, что я очень хорошо дружу с его сыном, Томасом. Оказывается, налоговая служба очень хочет проверить некоторые из твоих счетов.

Все краски и жизнь на лице Жана испаряются, как туман.

Он сглатывает, выглядит исхудавшим и хрупким, опирается на свою трость, словно это единственное, что его сейчас держит.

Я холодно улыбаюсь.

— Теперь позвольте мне сказать все начистоту, месье Марко.

Я подхожу к нему вплотную, мои глаза наполняются яростью и злобой.

— Если я еще раз увижу вас, я попрошу кого-нибудь снести вам голову.

Я демонически ухмыляюсь, наклоняясь к его уху.

— Этот кто-то — я, мистер Марко. И я буду более чем счастлив сделать это.

Когда я отступаю, борьба и самолюбие в нем разрушены. Он превратился в оболочку, с тоской глядя на меня, мальчика, который его победил.

— А теперь исчезни.

Я поворачиваюсь, оставляя его там, в его кабинете, и ухожу. Я улыбаюсь, открывая входную дверь в особняк, где мой отец когда-то был помощником, и широко улыбаюсь, когда спускаюсь по большим каменным ступеням на гравийную дорожку.

Я вдыхаю, поднося телефон к уху.

— И на этом все, — говорю я. — Я буду дома через два часа, и ты, конечно же, должна быть в постели, голой и чертовски мокрой, когда я...

— Адриан!!!

Смертельный холод пробегает по моей спине от ужаса в ее голосе.

— СЕЛЕСТА!

Я слышу еще один крик, а затем звук ее рыданий.

— СЕЛЕСТА?! — кричу я, переходя на бег к боковым воротам участка Жана, где я припарковался. — СЕЛЕСТА...

— Он ей не принадлежал.

Я замираю от хриплого, надломленного голоса женщины.

— И теперь я собираюсь забрать его обратно.

Линия обрывается, и я, черт возьми, бегу.

Я застыл в онемении, стоя посреди хаоса, как каменный обрыв, о который бьются гневные волны.

Не потому, что я потерян или не знаю, что делать. Не потому, что я сломлен.

А все потому что?

Я и есть эти гневные волны.

Кейд и его люди делают то, что должны: укрепляют дом, запирают все вокруг и привозят еще больше людей и огнестрельного оружия. Ноэль с доктором Брюэстером, помогает ему убедиться, что Адель в порядке — если не считать легкого сотрясения мозга и раны на голове.

Я стою один, мое сердце полно яда и злобы, каждая моя мысль ядовита и гневна.

Я собираюсь уничтожить его.

Все это время Жан был у меня на прицеле. Именно на него я возложил все вину — смерть Амира и его отца. Нападения на Селесту. Но в своем рвении сокрушить его под своим каблуком я упустил одну маленькую деталь...

В мире существует не один монстр.

И из-за своего идиотизма я впустил одного в свой дом: Магдалену.

Я не знаю, что движет ею. Я не знаю, работала ли она с Жаном все это время, или сама по себе, или просто сошла с ума.

Но сейчас мне плевать на причины. Меня волнуют только последствия: три часа назад Магдалена наконец-то вышла из своей комнаты, вошла в комнату для гостей, ставшую игровой, где играли Селеста, Далия и Адель, и ударила кованой подставкой по голове Адель, вырубив ее.

Затем она исчезла, насильно забрав с собой Селесту и Далию.

Мои люди были готовы к любому нападению на дом. К чему они не были готовы, так это к тому, что кто-то нападет на них изнутри дома. Никто из трех охранников у моей входной двери не был застрелен, но двое сейчас находятся в критическом состоянии, после того как Магда стреляла в доме.

И теперь она, невинная трехлетняя девочка, и женщина, которую я люблю, исчезли.

— Адриан.

Я поднимаю взгляд, отгоняя нахлынувшие черные мысли, и вижу, что передо мной стоит Кейд.

— Что у нас есть?

— Камеры наблюдения зафиксировали, как она заставила миссис Кросс и девочку сесть в машину под дулом пистолета и уехать. Хорошая новость в том, что машина чипированная, и мы нашли ее.

Я выругался под нос.

— А плохие новости?

Глаза Кейда сузились, и он покачал головой.

— Брошена на частном аэродроме, где, похоже, они сели на самолет, зарегистрированный на Нэссера Эль-Сайеда.

Моя кровь превращается в чистый яд.

— Куда они отправились?

Челюсть Кейда сжимается.

— В декларации с транспортной вышки говорится о Нью-Йорке. Но... это чушь. После того, как они набрали необходимую высоту, они сделали крутой разворот, а затем отключили все средства связи и ретрансляторы. После этого вышка потеряла их из виду.

Идиотка.

Я говорю себе, что если бы Магда хотела навредить кому-то из них, она бы уже сделала это. Это заставляет меня думать, что это похищение, а не убийство. А значит, я могу ее вернуть.

Я должен верить в это.

Я должен вернуть ее.

Ярость бушует во мне, когда я запускаю пальцы в волосы.

— Хорошо, нам понадобится помощь.

— Я уже взял на себя смелость связаться с Кристоффом, — кивает Кейд.

— Спасибо.

Я оглядываю комнату, и что-то ломается во мне, когда мой взгляд падает на Адель.

Она — образ чистого страдания: обмякшая, в позе эмбриона на полу моей гостиной, ее руки обхватывают колени, она корчится и рыдает от боли и ярости.

— Адриан...

Я поднимаю палец, отворачиваюсь от Кейда и марширую через всю комнату, срывая с себя куртку. И я не останавливаюсь, пока не становлюсь на колени рядом с Адель и не обматываю куртку вокруг нее. Она смотрит на меня в ужасе и страданиях, слезы текут по ее щекам.

— Она... она просто... она забрала ее...

— И мы собираемся вернуть ее, — шиплю я, мой пульс бешено бьется, когда я прижимаю ее к своей груди. Адель всхлипывает, цепляясь за мою рубашку, когда я прижимаю ее к себе.

— Мистер Кросс?

Я хмурюсь, когда смотрю на одного из своих людей, стоящего там. Его брови нахмурены.

— В чем дело?

— Тут... кое-кто хочет вас видеть.

— Это, блять, может подождать.

— Это Киллиан Килдэр, сэр.

Я напрягся. И вдруг, клубящийся, ядовитый хаос в моей голове превращается в огонь.

Он, черт возьми, не мог...

Но если это так, я разорву его на части на крыльце моего дома.

Я опускаю Адель на диван, прежде чем повернуться, олицетворяя собой гнев, и устремляюсь в фойе. Киллиан видит, что я иду, и поднимает руки, ладонями наружу.

— Полегче, Кросс, — хмыкает он, глядя на меня, когда я останавливаюсь перед ним. — Я — в отличие от некоторых людей, когда они посещают чужие дома или рабочие места — прихожу с миром.

Я злобно смотрю на него.

— Какого хрена тебе надо, Киллиан?

— Я слышал, что случилось, и пришел, чтобы..., — пожимает он плечами. — Предложить свою помощь, так сказать.

Чушь.

Торнадо не обрушивается на лесной пожар, чтобы помочь его потушить. Он приземляется, чтобы еще больше разжечь его, раздуть пламя и распространить огонь.

Это все, чем Киллиан когда-либо был или будет: хаосом.

Или же он здесь, для того чтобы предложить свою помощь, и получить от меня что-то, что ему нужно. В любом случае, он может пойти и трахнуть себя раскаленной кочергой.

— Предлагай это в другом месте и убирайся из моего дома.

У меня сейчас нет времени на дерьмо Киллиана. Я разворачиваюсь, чтобы пройти обратно в гостиную.

— Я слышал, у тебя были проблемы с МИ-6, Адриан.

Я напрягаюсь, моя челюсть скрежещет, прежде чем я внезапно поворачиваюсь назад. Я настигаю его через секунду, хватаю его за воротник и с рычанием впиваюсь ему в лицо, впечатывая его в стену.

Он только ухмыляется.

— Говори, — прорычал я. — Прямо. Блять. Сейчас.

Его взгляд падает на мои руки, и он хмурится, отмахиваясь от них. Он лезет в пиджак, достает сигарету из футляра и сует ее между своих губ. Золотая Zippo щелкает, и я с ненавистью смотрю на него, пока он медленно затягивается дымом.

— Ну, для начала, я знаю, что наш друг агент Престон Колдуэлл на самом деле не работает в МИ-6.

Я моргаю, глядя на него, пока он ухмыляется и небрежно выпускает струйку дыма из уголка губ.

— Прости?

— Почисти уши, ладно? Я сказал, что он не...

— Что значит, он не работает на МИ-6?

— Я думаю, это достаточно понятно, Адриан. Он мошенник. Обманщик.

Мои глаза сузились.

— И откуда ты это знаешь?

Улыбка Киллиана опасно искривляется.

— Потому что я спросил его.

В фойе тишина, только пульс барабанит в ушах. Киллиан вздыхает, пожимая плечами.

— Ну? Давай, Кросс. Я знаю, что ты хочешь спросить...

— Где он?

Он злобно ухмыляется, кивая головой в сторону входной двери.

— Я отведу тебя к нему. — Он закатывает глаза, когда видит выражение сомнения на моем лице. — О, ради всего святого, Адриан. Возьми с собой любую армию, какую захочешь. Я не пытаюсь воткнуть тебе нож в спину.

— Ты прости меня, но я скептически отношусь к тому, что ты мне помогаешь.

— Ну, к счастью для тебя, я очень снисходительный человек.

Мои глаза сузились.

— Почему. Зачем помогать мне?

— О, я не знаю. Я думаю, если твою девочку убьют, ты, скорее всего, выстрелишь в себя сам. И тогда с кем, черт возьми, я буду развлекаться?

Я бросаю на него яростный взгляд, прежде чем он усмехается, ухмыляясь мне в ответ.

— Чего ты хочешь, Киллиан?

— Свободную Ирландию, секс втроем с Шарлиз Терон и Натали Портман и чистую печень. А ты?

Когда мой взгляд превращается в чистое убийство, он вздыхает.

— Я не хочу от тебя дерьма, Адриан. Но некоторые люди, с которыми я могу вести или не вести дела, предположили мне, что мои дела, могут оказаться под угрозой, если я не помогу тебе.

Он пожимает плечами, затягиваясь сигаретой, и тонко улыбается мне.

— Ты не единственный, у кого грязные руки, с которыми дорогой Принц соизволил поиграть, Кросс.

Интересно.

— Итак, я веду тебя к этому ублюдку или нет?

Пауза.

— Ты, блять, ведешь меня. Сейчас же.

Я оглядываю коридор, киваю Кейду и еще двум моим людям. Кейд кивает в ответ, и они втроем трусцой бегут по коридору, пока я с Киллианом выхожу через парадную дверь. Мы уже садимся в машину, когда рука хватает меня за плечо, разворачивая лицом к лицу с самой богиней смерти и мести.

Адель.

Ее глаза все еще красные и опухшие. Но теперь в них кипит чистая ярость, как в бурлящем вулкане, который вот-вот взорвется.

— Адель, мы...

— Я иду с тобой.

— Я не думаю, что это очень хорошая идея...

— Regardez-moi dans les yeux!!! — Посмотри мне в глаза. — Она рычит на меня с силой полубога. — Давай, посмотри мне в глаза, Адриан, — смертоносно рычит Адель. — И скажи мне, что ты думаешь, что есть хоть один шанс на земле, что я не разорву мир пополам, чтобы вернуть свою дочь.

Точно такая же ярость проникает в меня в отношении Селесты.

И поэтому я никак не могу сказать этой женщине нет.

— Пойдем.

Кейд опускает руку ей на плечо и кивает.

— Ты можешь поехать со мной.

Полчаса спустя мы входим в подвал разрушающегося кирпичного здания в Харлесдене. Киллиан ведет нас по коридору к двери, за которой, похоже, когда-то стоял холодильник, где два охранника с оружием стоят наготове, когда мы приближаемся.

— Ладно, давайте посмотрим на нашего почетного гостя, ребята.

Один из мужчин дергает за тяжелую дверную ручку, с ворчанием открывает ржавую металлическую дверь, а затем проникает внутрь и щелкает выключателем. Одна лампочка мерцает, и под ней я вижу человека, который, кажется, находится на расстоянии одного чиха от того, чтобы полностью разрушиться.

Мои губы злобно кривятся.

Это тот самый ублюдок, который лапал Селесту на гала-вечере.

Он моргает от внезапного света — его лицо багровое и окровавленное, нос разбит, а рубашка разорвана, чтобы показать множество синяков и порезов. Он снова моргает, пока вдруг не осознает, что мы все смотрим на него.

Он кричит в грязную тряпку, засунутую в его окровавленный рот, бьется и паникует, пытаясь освободиться от цепей, приковывающих его к ржавому стулу, на котором он сидит.

Киллиан ухмыляется, заходит в комнату и сильно пинает одну из ножек стула.

— Проснись и пой, дорогуша, — ухмыляется он, глядя на фальшивого агента МИ-6. Затем он невинно оглядывается на меня. — Что? Я сказал, что спросил его. Но не говорил, что попросил его вежливо.

Я киваю, и Киллиан тянется вниз, чтобы вырвать тряпку изо рта мужчины.

— Мои друзья не поверили мне, когда я сказал им, что у меня появился новый питомец, — рычит он в ухо мужчине. — Теперь будь хорошим мальчиком и расскажи им то, что рассказал мне, Престон.

Глаза мужчины расширяются в абсолютном ужасе, когда они фиксируются на мне.

Хорошо. Он знает, в какой жопе он находится.

— М-м-м-м... мистер Кросс...

— Скажи ему.

Связанный человек дрожит.

— Я... я не МИ-6. Я не работаю на правительство. Я...

Он задыхается, захлебываясь от ужаса, когда я прорываюсь через разделяющее нас расстояние и хватаю его за горло.

— Тогда кто?

— Магдалена! Ее зовут Магдалена! — рыдает он. — Она связалась со мной два месяца назад, сказала, что у нее есть для меня работа. Я... я работаю по контракту, мелкий заработок — выбивание долгов, избиение людей, вот и все!

— Я спрошу тебя об этом раз и только раз, — тихо шиплю я. — Почему она заставила тебя домогаться до моей гребаной жены, чтобы получить информацию обо мне, притворяясь МИ-6?

Его и без того белое лицо становится цвета скисшего молока.

— Твоя...

— Да. Моя жена, ублюдок, — рычу я.

Он вздрагивает, его глаза выпучиваются.

— Она хотела, чтобы я приблизился к ней, — всхлипывает он. — Цель была вбить клин между вами двумя.

— Почему?

— Я не знаю! Честно! Все, что я должен был делать, это изводить ее, пока вы с ней не разойдетесь, пока она не выйдет из-под твоей защиты.

Мои глаза закрываются.

Вот оно. Вот почему. Целью Магды было добраться до Селесты — причинить ей боль или забрать ее, Бог знает. Но она не могла сделать ничего из этого, пока она была под моей крышей.

Пока она не нашла способ проникнуть под ту же крышу и сделать это оттуда.

— Пожалуйста! Пожалуйста, мистер Кросс! Клянусь Богом, я никогда не собирался причинять ей вред! Просто напугать ее, вот и все! Пожалуйста, ради Бога, пожалуйста, не убивайте...

— Если ты скажешь мне, где я могу найти эту Магдалену, ты будешь жить.

Киллиан начинает открывать рот, но я бросаю на него взгляд, а затем смотрю на не совсем агента Колдуэлла.

— Я не знаю, где она. Но я могу позвонить ей. Ты можешь отследить ее!

Я бросаю взгляд на Киллиана, который поднимает плечо и кивает.

— Да, мы могли бы это сделать.

Он скрывается за дверью и негромко говорит своим людям. Через несколько минут он возвращается обратно с еще одним из своих парней, держащим ноутбук с подключенным к нему оборудованием.

— Мой телефон в кармане, — бормочет Колдуэлл, кивая подбородком.

Киллиан достает его, прокручивает контакты, а затем смотрит на своего человека. Парень с ноутбуком кивает в ответ.

— Хорошо, иди сюда.

— Если ты расскажешь про это... — Я угрожающе рычу.

Колдуэлл яростно качает головой.

— Не скажу. Я клянусь...

— Заткнись. Продержи ее на линии хотя бы минуту, — бормочет Киллиан, нажимая на кнопку вызова и поднося телефон к уху Колдуэлла.

Через динамик я слышу, как женский голос огрызается на него.

— Да, мэм, — отвечает Колдуэлл тоном, лишенным страха и боли, в которых, я уверен, он тонет. — Нет, я просто хотел связаться с вами и узнать, есть ли еще что-нибудь...

Он сглатывает, кивая на то, что она сказала.

— Да, конечно. Ну, может быть, я...

Он снова кивает.

— Еще двадцать секунд, ублюдок, — шепчет Киллиан.

— Здесь еще есть несколько... ах... неувязок. Если хотите, мой следующий контракт начнется только через месяц. Я с удовольствием их уберу, чтобы не было никаких следов... нет, конечно, я понимаю. Что ж, приятно иметь дело...

Его глаза недовольно метнулись ко мне.

— Она повесила трубку.

Я смотрю на Киллиана, который поворачивается к своему парню с ноутбуком.

— Ну?

Тот кивает.

— Мы нашли ее, босс. Она на севере Италии... озеро Комо.

В голове мелькает мысль о том, как Селеста рассказывала мне историю Магды. Как она была такой же жертвой, как Адель — экономка особняка Нэссера на озере Комо, с которой он жестоко расправился. Все это имеет смысл.

Я поворачиваюсь к Кейду.

— Позвони на аэродром.

Затем я оглядываюсь на Колдуэлла с презрением на лице.

— Ты прикоснулся к моей жене, ублюдок.

Он бледнеет.

— Пожалуйста...

— Ты будешь жить благодаря тому отслеженному звонку. Но если я когда-нибудь увижу тебя снова...

— Кросс.

Киллиан прочистил горло.

— Прежде чем ты превратишься в Махатму кровоточащего Ганди на этом куске дерьма, я подумал, что должен упомянуть последнюю вещь.

Глаза Колдуэлла выпучиваются от страха, когда он переводит взгляд на Киллиана.

— Пожалуйста! Мистер Килдэр...

— У него была комната в здании через дорогу от Dorchester, чтобы он мог шпионить за Селестой, когда она там останавливалась. У маленького проныры была камера с картой памяти, полной фотографий твоей девочки...

Киллиан приподнял бровь.

— Au natural. — В чем мать родила.

Мое зрение становится красным, когда мои глаза, как нож по бетону, скользят по спине Колдуэлла.

— Теперь, прежде чем ты спросишь, — добавляет Киллиан. — Я могу только предполагать об их характере. Я остановился, когда фотографии стали становиться... неприличными, из уважения к тебе.

Я глотаю холодную ярость, пронзая Колдуэлла взглядом; я в нескольких секундах от того, чтобы отменить свое милосердие.

Киллиан снова прочищает горло.

— Адриан.

— Что? — отвечаю я, все еще глядя на испуганного, дрожащего человека в кресле.

— Наш друг Колдуэлл разыскивается как в Штатах, так и в Швеции за различные обвинения в сексуальных побоях и нападениях...

Лицо Киллиана вспыхивает гневом.

— С участием несовершеннолетних.

Моя кровь превращается в холодный огонь в моих венах.

— Я говорю тебе это только для того, чтобы добавить контекст к тому факту, что мы также нашли камеры в его маленьком шпионском доме, направленные на спальню, в которой спал ребенок.

Все происходит невероятно быстро.

Я чувствую, как чья-то рука проскальзывает под мою куртки и выхватывает пистолет с пояса. Я поворачиваюсь, но меня внезапно отбрасывает в сторону, рука вытягивается и направляет мой пистолет прямо в кричащее лицо Престона Колдуэлла.

И нажимает на курок.

Колдуэлл летит назад, его голова разлетается красными осколками, а тело падает на пол, все еще прикованное к стулу.

Все взгляды в комнате прикованы к Адель, в руке которой дымится мой пистолет.

— Ну и дела, — пробормотал Киллиан, присвистнув от восхищения, когда он отошел от крови на полу.

Адель дрожит, глядя с холодным ожесточением в пустоту, пока Кейд медленно движется в ее сторону. Она вздрагивает, когда он осторожно обхватывает рукой пистолет. Но она кивает, заклинание разрушается, когда она позволяет ему забрать оружие у нее.

Я нахмуриваю брови.

— Адель...

Мой взгляд задерживается на ней. Ничего не сказано, но я наблюдаю, как на ее лице мелькают ясные, как день, эмоции. Ярость, страх, ненависть к себе, неверие в то, что она только что сделала.

И затем, наконец, принятие.

— Хороший выстрел, — тихо говорю я.

Ее губы кривятся в полуулыбке.

— Теперь мы можем идти?

— Думаю, что да.

— Мне страшно.

Мне, черт возьми, тоже.

Но я не покажу этого, как и все время, что мы здесь находимся. Вместо этого я крепче обнимаю Далию, прижимая ее лицо к себе.

— Я знаю, милая, — шепчу я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. В гостиной огромного роскошного особняка на берегу озера Комо Магдалена Эль-Сайед расхаживает взад-вперед с пистолетом в руке и что-то бессвязно бормочет про себя.

Она ведет себя так с тех пор, как выкрала нас из дома Адриана. С тех пор, как она вошла в комнату, где играли Адель и Далия, пока я разговаривала по телефону с Адрианом, и мое сердце разбивалось, когда я слушала, как мой отец говорил, что он пытался убить меня.

С тех пор как она внезапно разбила книжную полку о голову Адель и направила на меня пистолет, когда я с криками побежала к Далии.

Она в основном только бормотала и размахивала пистолетом, не говоря ничего, кроме того, что лаяла на нас, чтобы мы сели в машину или в самолет, который доставил нас сюда.

— Я хочу домой, тетя Селеста.

Я зажмуриваю глаза, прикусываю губу так сильно, что чувствую вкус меди, и киваю, заставляя свой голос звучать тепло и спокойно.

— Я знаю, детка, я знаю. Мы скоро вернемся в дом мистера Адриана. Мы просто играем в игру, помнишь?

Ее маленькие ручки крепче сжимают мою рубашку.

— Мне не нравится эта игра. Она обидела маму.

Я сдерживаю сдавленный всхлип.

— О, нет! Нет, милая, это все просто часть игры! С твоей мамой все в порядке!

По крайней мере, она была в порядке, когда Магда под дулом пистолета вытолкала нас из комнаты. Адель была в крови и без сознания, но она еще дышала.

В другом конце комнаты Магда внезапно останавливается и пристально смотрит на нас. У меня лед застывает в сердце, когда она начинает приближаться к нам, и мои руки инстинктивно крепче обнимают Далию. Но я подавляю страх и смотрю на Магду.

— Ты пугаешь ее, — тихо шиплю я.

Ее глаза опускаются на маленькую девочку в моих руках, прежде чем ее взгляд снова поднимается к моему.

— Зачем ты это делаешь, Магда?

Она отворачивается, бормоча про себя.

— Он не принадлежал ей. Это мое. Я собираюсь забрать его обратно.

Я дрожу. Это одна из единственных узнаваемых фраз, которые она произнесла с тех пор, как мы покинули дом Адриана.

— Он не принадлежал ей. Это мое. Я собираюсь забрать его обратно.

Затем ее голос переходит в еще большее бормотание.

— Магда?

Я вздрагиваю, когда она резко поворачивается ко мне, Далия хнычет, когда мои руки крепко сжимают ее. Пистолет в руке Магды дико размахивает, и я откидываюсь в сторону, чтобы прикрыть Далию своим телом. Пока боль, режущая живот, не напоминает мне, почему я еще не сделала этого.

Потому что я привязана к стулу. Свободны только руки, чтобы я могла держать Далию.

Дикие глаза Магдалены впиваются в мои, и я дрожу, видя, как они резко фокусируются, возможно, впервые.

— Это не обязательно должно было быть так, ты знаешь.

То, как ее безумие внезапно переходит в ясность, ужасает.

— Что не должно было быть так?

Мой взгляд падает на пистолет, который теперь крепко держит она.

— Все это. У меня был план, Селеста. Я знала, что должно было произойти. — Ее губы кривятся. — Пока ты не переступила через все это.

— Это из-за Амира?!

Ужас захлестнул меня.

— Магда, ты прекрасно знаешь, что это было! Я никогда не пыталась отнять его у тебя! Он мне вообще никогда не был нужен! Это был мой отец и его...

— Не произноси его гребаное имя! — кричит она, побелев и содрогаясь. — Не надо!

Я быстро киваю, крепко прижимая Далию к себе, пока она хнычет от страха.

Мой голос снова становится мягче.

— Я не буду. Не буду, Магда. Но если все это из-за того, что ты думаешь, что я пыталась забрать Амира...

— Мне плевать на Амира.

Я отшатнулась, глубоко нахмурив брови.

— Что?

— У меня был план, Селеста, — снова бормочет она, ее глаза на секунду растворяются в безумии, прежде чем снова сфокусироваться.

Миллион теорий проносятся в моей голове, как и в течение последних нескольких часов. Например, может быть, у Магды биполярное расстройство, и она перестала принимать лекарства? Может, у нее случился припадок? Нервный срыв?

— Магда, вы с Амиром были безумно влюблены...

Она смеется холодным, лишенным искренности смехом.

— Влюблены, — усмехается она. — Ты действительно думаешь, что я смогу полюбить сына человека, который сделал со мной все это?!

Я сглатываю.

— Амир не был для него отцом, Магда.

Она громко смеется, безумный взгляд пылает в ее безумных глазах.

— Он был буквально его кровью! Конечно, Амир был его отцом!

Я пристально смотрю на нее.

— Тогда почему? Зачем тебе быть с ним и выходить за него замуж, если ты даже никогда...

— Потому что я должна была.

И внезапно, ужасно, все проясняется.

Дело было не в Амире. Дело было даже не во мне.

Дело было в деньгах.

— Все должно было быть так просто. Амир был щенком, который ел с моей руки. Он женился на мне, как только я сказала ему, что люблю его, и я все спланировала. Должна была состояться вечеринка на яхте монстра, и я была готова сделать это тогда.

Ее глаза сузились.

— Но потом появилась ты. И вдруг Амиру пришлось жениться на тебе фиктивно, и вечеринка отменилась. И я провела следующие четыре долбаных года в поисках другой возможности.

Ее губы кривятся.

— И вот, возможность пришла ко мне. Сначала с передозировкой того куска дерьма. Я так и не узнала, кто дал ему это, чтобы поблагодарить их. Потом авария, с Амиром.

Ее рот становится маленьким.

— Я думала, что умерла после этого, знаешь. Когда я очнулась в той автокатастрофе, я думала, что умерла и попала в ад.

Она тонко улыбается.

— Но на самом деле это была возможность заявиться еще раз. Их обоих уже не было, и я имела законное право на наследство через брак. Но потом снова ты. И все пошло прахом. Мне причитаются эти деньги, Селеста. Я их заработала. Я платила за них, снова и снова, каждый раз, когда эта свинья использовал меня, или причинял мне боль, или бил меня.

Страх накатывает на меня, когда она бессистемно направляет ствол пистолета на Далию в моих руках.

— Не направляй на нее эту штуку! — кричу я осипшим голосом.

Магда жестоко улыбается, позволяя пистолету играть над нами.

— Послушай меня! — говорю я. — Магда, ты можешь забрать деньги! Ты можешь забрать их все! Я провела последние полтора месяца, пытаясь от них избавиться, потому что они мне не нужны! Ты права! Нэссер был чертовым монстром, и я рада, что он мертв.

Я крепко прижимаю Далию к своей груди, закрывая ей уши.

— И то, что он сделал с тобой, он сделал и с Адель.

Она вздыхает, и я вздрагиваю, когда ее глаза снова становятся безумными.

— Да, Селеста, я знаю. А это значит, что, несмотря на то, что я заберу поместье из твоих рук, поскольку ты утверждаешь, что оно тебе не нужно....

— Мне оно не нужно! — в ужасе пролепетала я, когда пистолет снова взмахнул над нами. — Магда, оно твое. Все. Я подпишу буквально все, что ты захочешь. Только, пожалуйста, перестань направлять на нее пистолет!!!

Ее дикие глаза полусфокусировались на мне.

— Да, к сожалению, но поскольку Нэссер — ее отец, это означает, что я также должна сделать это.

Ее рука приближается так быстро, что я даже не успеваю понять, что она это сделала, пока она не хватает заднюю часть рубашки Далии. Она дергает, и как раз в тот момент, когда мои руки сгибаются и напрягаются, я вскрикиваю, когда Магда врезается прикладом своего пистолета мне в голову.

Мир на секунду расплывается.

Мои мышцы ослабевают.

А потом я кричу, чувствуя, как Далию вырывают из моих рук.

— НЕТ!!!

— Тетя Селеста!!! — кричит Далия, плача, когда Магда поднимает девочку на руки и идет через комнату.

— НЕ ТРОГАЙ ЕЕ!!! — кричу я. — МАГДА!

— Она такая же, как Нэссер! — кричит Магдалена. — В ее жилах тоже течет кровь этого чудовища!

— Прекрати!!! — кричу я, слезы катятся по моему лицу.

Магда сажает Далию в кресло и привязывает ее к нему веревкой, не обращая внимания на то, что девочка плачет.

Чистый адреналин и страх взрываются в моей душе. Мои руки болезненно дергаются за спиной, хватаясь за веревку, привязывающую меня к стулу. Но она уже чертовски тугая, и кажется, будто узел намочили водой, он разбух и его невозможно развязать.

Но это не останавливает меня от попыток.

Я рыдаю, трясусь от страха и ярости, вцепившись когтями в этот гребаный узел, пока мои ногти не ломаются и не расслаиваются, а кровь не покрывает мои пальцы.

— Магда!!! Отпусти ее, Магда! Возьми деньги и просто уходи!

Но безумие снова взяло верх, и когда она поворачивается ко мне, это женщина, которую я даже не узнаю.

— Та же кровь, Селеста. Она будет таким же монстром.

Она направляет пистолет на Далию.

И что-то во мне ломается.

Я дергаюсь, закручиваю веревку вокруг себя и проталкиваю ее выше по телу. Я снова выкручиваюсь, пихаю и пихаю, пока не застреваю в таком положении, в котором моя рука не хочет двигаться.

Тогда я делаю это.

Крик вырывается из моего горла, когда я чувствую, что мое плечо вывихнуто. Но веревка освобождается, и я просовываю ее над головой, когда мир замедляется.

Пистолет направлен на Далию.

Магда отводит курок назад.

И я бросаюсь через всю комнату.

Между ними.

Раздается оглушительный звук. Что-то бьет мне в грудь. И вдруг моя рубашка становится мокрой от горячей влаги.

О Боже.

Моя голова сильно ударяется о землю. Мое зрение расплывается, но за фигурой Магды, падающей на пол, я вижу фигуры, вбегающие в комнату.

Адриан.

Адель.

С ней все будет в порядке.

С Далией все будет хорошо.

Но я не думаю, что со мной. И когда гаснет свет и я погружаюсь в небытие, я понимаю...

Это конец...

Адель и я одновременно оказываемся рядом — она рыдает, отрывая веревку от своей дочери, и берет девочку на руки, я падаю на колени и прижимаю к себе обмякшее тело Селесты.

В моем ухе раздается звон. Отчасти от выстрела из пистолета Магдалены, когда мы ввалились через дверной проем, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Селеста бросилась к ней. И частично от моего собственного пистолета, когда я всадил пулю в сердце Магдалены.

Но я сосредоточился не на этом.

Я сосредоточился на большом количестве крови, пропитавшей рубашку Селесты.

Иисус.

Мое сердце замирает, когда я провожу рукой по ней, ища пулевое ранение и источник крови. Так много крови. Мои брови нахмурены, пульс бьется, когда я провожу пальцами по телу снова и снова.

И вдруг, как утопающий, набравший воздуха, я наполняюсь надеждой.

Кровь не ее.

Я даже разорвал ее рубашку, чтобы проверить. Но кровь на самой рубашке, а не на ней. Дрожа, я протягиваю руку к ее шее.

Пульс постоянный.

Мое сердце снова бьется.

Она жива.

Она жива.

Это не конец для нас.

Даже близко нет.

Четыре месяца спустя

Я смотрю на дождь сквозь окна больницы. На секунду я возвращаюсь в прошлое, почти на пять лет назад, на похороны моего отца в темный дождливый день.

Бывают дни, когда я думаю, не разочаровался бы он во мне за то, что я пошел по стопам дяди на трон Кросс. Но потом я думаю о таких вещах, как та ночь, когда я столкнулся с Жаном. О той ночи, когда я не убил его, хотя, конечно, мог бы. Может быть, должен был.

Мой дядя Джонатан выстрелил бы ему в лицо и помочился на тело.

А вот Генри пощадил бы его жизнь.

Поэтому мне хочется думать, что мой отец смотрит на меня сверху и улыбается, видя, что я нашел свой собственный путь, находясь где-то посередине между ним и его братом.

Кроме того, убить Жана было бы слишком хорошо для него. Вместо этого я позаботился о том, чтобы он провел остаток своих жалких дней в борьбе за каждый пенни.

В ту ночь я не блефовал. Отец Томаса, Джеффри Эшфорд, действительно тесно связан с высшими чинами в налоговом управлении HMRC. Они были очень рады получить весомую причину, чтобы покопаться в паутине лжи Жана Марко, и мошенничество финансовых менеджеров было вершиной айсберга, когда они начали копаться в его делах.

Банковское мошенничество, заговор с целью обмана королевской семьи, уклонение от уплаты налогов, незаконные денежные переводы, нераскрытые деловые отношения с враждебными иностранными правительствами... список можно продолжать.

Жан не в настоящей тюрьме. Пока нет. Но он все равно находится в своеобразной тюрьме. Сейчас он находится под домашним арестом, в особняке, который медленно рушится вокруг него, теперь он не может позволить себе платить персоналу, поскольку его активы заморожены

У меня нет ни единого шанса, ни единой слезы, чтобы пролить за него. Все, что я знаю, это то, что он был неправ. Моя жизнь не ничтожна и не мелочна, как он предсказывал.

С Селестой рядом со мной она не может быть ничем иным, кроме как замечательной.

Словно прочитав мои мысли, ее рука сжимает мою, отрывая меня от размышлений. Я поворачиваюсь, и мой взгляд с нежностью падает на огромный бриллиант на ее руке. Я широко улыбаюсь, когда мой взгляд переходит на ее руку.

Два месяца назад на церемонии на заднем дворе мы снова произнесли наши клятвы — клятвы, которые мы когда-то произносили втайне, а теперь можем произнести вслух, в окружении друзей и семьи.

И одной очень милой цветочницы трех с половиной лет.

Есть часть того, что произошло той ужасной ночью в Италии, которую Далия, возможно, должна будет проработать позже в жизни с психотерапевтом. Но пока она в порядке. Иногда ей все еще снятся кошмары. Но у нее потрясающая мать.

К тому же богатая мать.

После того как состояние Эль-Сайедов перешло на имя Селесты, она приняла решение отказаться от всего этого и юридически передать его Адель и Далии.

Сейчас они в процессе переезда в дом в Кенсингтоне, который вдвое больший, чем мой.

— Да, жена?

Мое сердце замирает, когда я притягиваю Селесту в свои объятия. Бывают моменты, когда я все еще чертовски зол на нее за то, что она сделала той ночью в Италии. В ту ночь, когда я видел, как она бросилась под пули.

Но в то же время, она сделала это, чтобы спасти Далию. И тот факт, что эта женщина была готова пожертвовать собой ради ребенка?

Это заставило меня еще больше влюбиться в нее, хотя я и не думал, что такое возможно.

Она улыбается мне, наклоняется и нежно целует меня, прежде чем повернуться и кивнуть Ноэлю.

— С ним все будет в порядке?

Ноэль рассеянно вышагивает по полу больницы, его брови глубоко нахмурены.

Снаружи это может выглядеть очень похоже на тот день, когда я похоронил своего отца. Но сегодня мы собрались здесь не ради смерти.

Сегодня это жизнь. А именно, рождение дочки Томаса и его жены Кассандры, Эллы.

— Ноэль.

Он останавливается, спотыкается и смотрит на меня так, как будто я только что прервал что-то важное.

— Что? — огрызается он.

Я ухмыляюсь.

— Все будет хорошо.

Он ворчит, поворачиваясь, чтобы продолжить шагать. За ним Оливер и Кристофф сидят рядом с Брэддоком и его, к сожалению, невыносимой женой Ребеккой. С ним также его новорожденная дочь Джулианна.

Время продолжает двигаться. Колесо продолжает вращаться.

— Они уже должны были выйти, — бормочет Ноэль.

Я усмехаюсь.

— Рэнсом, расслабься. Они выйдут, когда...

Дверь позади него открывается. И вдруг, с таким видом, будто ему только что открыли все секреты мироздания, появляется Томас, держа в руках крошечный сверток в одеяле.

— Господа, — хрипло шепчет он, его глаза широкие, как блюдца, и полны такой любви, что смотреть на него почти больно.

— Я бы очень хотел, чтобы вы познакомились с Эллой.

Звучат поздравления. Рукопожатия. В зале ожидания нам предлагают сигары, пока служащая не смотрит на нас, решительно качая головой, и мы стыдливо засовываем их в карманы. Я обнимаю Селесту за талию, пока мы смотрим на спящее лицо дочери Томаса.

В конце концов, пришло время уходить. Томас улыбается всем нам, укачивая Эллу, и обещает скоро всем позвонить, после чего возвращается в реабилитационное отделение, чтобы побыть с Кассандрой.

Остальные начинают выходить из больницы.

— Знаешь, — пробормотала Селеста, прижимаясь ко мне, когда двери лифта закрылись перед нами двумя. — Не мешало бы попрактиковаться в попытках сделать...

Я поворачиваюсь, и наши глаза встречаются.

Внутри меня поднимается жар.

Мой палец нажимает на кнопку остановки лифта, когда я прижимаю ее к стене и прижимаюсь ртом к ее рту.

Три года спустя

— Вы готовы?

Я смотрю на Адриана, беру его руку в свою, прежде чем мы оба поворачиваемся обратно к доктору Келлеру.

Нет. Потому что я не уверена, смогу ли я сделать это снова.

— Готова, — вздыхаю я, сжимая руку Адриана.

Я задыхаюсь, когда доктор Келлер намазывает немного холодного геля на мой живот, прежде чем она останавливается и поднимает на меня глаза.

— Послушайте, прежде чем мы включим это и проверим на жизнеспособность, я просто хочу, чтобы мы все сохранили наши ожидания в пределах реальности. У нас есть тонна научных разработок, которые мы используем здесь, чтобы увеличить шансы в нашу пользу. Но, в конце концов, математика остается математикой.

Я с болью осознаю, что здесь есть математика и цифры. Три года и пять попыток ЭКО спустя, да, я знаю о них. Для меня это число — восемь, то есть восемь процентов шансов на то, что все это приведет к здоровой и полноценной беременности.

И пока что эти ничтожные шансы складываются не в нашу пользу.

Доктор Келлер подносит прибор к моему животу. Но Адриан прочищает горло и поднимает руку.

— Минутку, если можно, доктор Келлер. Наедине?

Она улыбается, кивает нам обоим, встает и выходит из комнаты. Когда дверь закрывается, Адриан выдыхает и берет меня за руку.

— Вот и все.

— Адриан, шансы...

— Нет, я имею в виду, что это последний раз, когда мы делаем это, Селеста.

Слезы застилают мне глаза, когда я беру его за руку. Но все, что он делает, это говорит вслух то, что я уже целый месяц твержу в глубине своей души.

Это действительно последний раз, когда я могу морально, эмоционально и физически пройти через это.

— Есть много детей, которым нужны любящие дома, — нежно прошептал он, обнимая мое лицо.

— Я знаю. Я знаю. Хорошо, — киваю я, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Хорошо, я согласна. После этого, если ничего не получится, мы начнем двигаться по этому пути.

Он ухмыляется. И когда он притягивает меня к себе, мое сердце замирает, когда он прижимается своими губами к моим.

Доктор Келлер стучит в дверь, прежде чем снова войти, улыбаясь нам обоим.

— Готовы узнать?

Я твердо киваю.

— Готова.

Она садится в кресло и снова подносит прибор к моему животу. Круглый конец пульта проводит по моей коже, пока доктор Келлер смотрит на экран.

— Итак, вот...

Она напрягается.

Я тоже.

— Мистер и миссис Кросс?

Рука Адриана крепко сжимает мою, пока доктор Келлер медленно поворачивается к нам.

— Поздравляю.

Я моргаю, уставившись на нее.

— Простите. Не могли бы вы повторить это?

Она усмехается, когда мое сердце замирает в груди.

— Я сказала поздравляю. Есть сердцебиение.

Я вскрикиваю. Я имею в виду, я чертовски сильно кричу, хватаю Адриана за руку так сильно, что он тоже вскрикивает. Я поворачиваюсь к нему, на моем лице любовь и неверие, когда он хватает меня за руки и притягивает к себе.

— Я люблю тебя, — стонет он мне в ухо. — Я, черт возьми, так сильно тебя люблю.

— Я люблю тебя...

— Подождите.

Нет.

Нет, нет, нет, нет, нет...

Краска спадает с моего лица, и мое сердце разбивается вдребезги, когда мои глаза переходят на доктора Келлера, хмуро смотрящего на экран.

— Пожалуйста, — задыхаюсь я. — Пожалуйста, нет...

Я не могу. Я не могу этого сделать. Я не могу подойти так близко, только чтобы она ошиблась...

— Да, вот оно.

Она свистит, не обращая внимания на пораженные выражения на лицах Адриана и меня, когда она смотрит на монитор.

— Что там, блять, такое? — смертельно хрипит Адриан.

Доктор Келлер моргает и поворачивается к нам, прежде чем выгнуть брови в изумлении.

— О, боже мой, простите, это вышло совершенно неправильно.

Она смеется, ухмыляется, похлопывая меня по руке.

— Я не хотела вас напугать. Все выглядит замечательно, Селеста.

Я моргаю, мой рот открывается и закрывается.

— Но-но...

— Просто мне показалось, что я услышала что-то еще, и я должна была проверить.

— Что, черт возьми, значит, что-то еще? — пробормотал Адриан.

Доктор Келлер усмехается.

— Примите мои поздравления.

Подождите, что?

— У вас будут близнецы.

Четыре года спустя

Мы все носим маски.

Разные шляпы, разные личности. Разные лица. Все в мире делают это в той или иной степени, в зависимости от обстоятельств, окружения или компании.

Поверьте человеку, который проводил вечера пятницы в одной из самых эксклюзивных и престижных бизнес-школ на земле, играя в Бойцовский клуб с шестью своими однокурсниками в подвале паба: люди меняют свое представление о мире, когда им это нужно или им приходится.

Возьмем, к примеру, Томаса. Днем он носит очки, он обаятельный, хотя и книжный ботаник со склонностью к электронным таблицам и финансовым контрактам. Ночью — зверь без рубашки на подземном ринге, плюющийся кровью и сражающийся лоб в лоб с бандитами и силачами Братвы. А также с некоторыми из его лучших друзей.

Все это не означает, что маски, которые мы носим, или разные шляпы, которые мы надеваем, меняют нашу сущность. На самом деле, я твердо убежден, что люди такие, какие они есть, и не меняются. Взгляды могут измениться. Их мнения могут измениться. Но не их сущность.

Вот почему маски так важны.

Я потягиваюсь, вылезая из Bentley возле нашего дома, и морщусь, глядя на свои костяшки.

— Хочешь, чтобы я взглянул на них?

Я поднимаю глаза на Кейда, когда он вылезает из Range Rover позади меня. Я качаю головой.

— Нет, я позабочусь об этом.

— А с остальным?

Я хрюкаю, ухмыляясь.

— Я выживу. А ты?

— Ты меня знаешь.

Я выдерживаю взгляд Кейда, прежде чем мы оба качаем головой.

— Это вроде как обострилось, не так ли?

Я хихикаю, морщась от жжения синяков на ребрах.

Преуменьшение, блять, месяца.

Это должна была быть встреча. В смысле, разумные люди садятся за стол, чтобы обсудить дела. Ну, по крайней мере, в основном разумные люди. Даже Кейд попадает в спектр разумных, когда за столом сидит такой парень, как Лео Аргирос.

Лео — мелкая шишка. Но я сохранил и власть, и относительный мир в своем куске этого города, не позволяя высокомерию руководить мной.

Самонадеянность погубит самого могущественного короля.

Так что если для большинства Лео может быть просто мелким бандитом, то для меня он пока что мелкий бандит. Я смотрю на его подпольные игры в покер, мелкие кражи, низкопробную торговлю кокаином и ростовщичество, и вижу потенциал.

Тот факт, что двоюродный брат его матери занимает довольно высокое положение в греческой мафии, тоже не мешает ему.

Итак, я вижу кого-то вроде этого — кого-то молодого и голодного — и вижу два выхода: ждать, пока он станет угрозой, и разобраться с ним потом, что, вероятно, повлечет за собой кровопролитие. Или разобраться с ним сейчас.

Решение проблемы в настоящем, конечно, тоже может привести к кровопролитию. Но поскольку в эти дни я работаю над своей дипломатией, а также учитывая его кровные связи с семьей Дракосов, я решил, что оливковая ветвь — это то, что стоит попробовать.

Зачем делать человека своим врагом, когда гораздо проще сделать его подчиненным, приносящим вам деньги.

Но, конечно, вы знаете, что говорят о лучших планах.

Наша встреча этим вечером шла хорошо целых десять минут. Пока я не упомянул об условиях, на которых ему будет позволено работать в пределах моей части города — то есть моей доли. И Лео, будучи детским вспыльчивым идиотом, каким он и является, пришел в ярость.

К счастью для него и его людей, на встрече мы договорились не применять огнестрельное оружие. Поэтому вместо казни мы устроили старую добрую драку в пабе. Я, Кейд и еще двое против Лео и четырех его людей.

Наша сторона ушла с синяками.

Лео и его люди, скорее всего, все еще стонут в лужах собственной мочи и крови. Но они будут жить.

В страхе передо мной и в благодарность за мое милосердие, так сказать. Кейд был за то, чтобы всадить пули во всех четверых после того, как мы выйдем победителями. Но, как я уже сказал... я пробую всю эту дипломатическую штуку.

Лично я виню эту гребаную йогу, которой Селеста заставляет нас заниматься три раза в неделю.

Я поднимаю бровь на Кейда, когда он разминает шею, а затем костяшки пальцев.

— Ты уверен, что все в порядке?

Он кивает.

— Я в порядке.

— Ты знаешь, что можешь приходить на...

— Семейные рождественские вечеринки — это не совсем моя сцена.

Вообще-то, я думаю, у нас есть претендент на лучшее преуменьшение месяца.

— Но я ценю предложение.

— В любое время. — Я нахмурил брови. — Все, что угодно, начиная с...

Он протягивает свой телефон.

— Говорил с Энеасом Дракосом в машине. Что было, то прошло.

— То есть он осознает, насколько охуенно глуп его кузен-идиот?

— До боли в сердце. Но он был благодарен за милосердие.

Я постукиваю по голове, подмигивая Кейду.

— Видишь? Дипломатия.

— Если ты пригласишь меня на йогу, я тут же уволюсь черт возьми, Адриан.

Я усмехаюсь, снова морщась от боли в ребрах после драки, когда смотрю на ярко освещенный таунхаус.

— Иди, босс. В течение следующих нескольких недель я буду следить за Лео и его бандой веселых придурков. Мы будем знать заранее, если у кого-то из них достаточно мозгов, чтобы думать о возмездии. Но я сомневаюсь, что даже Лео настолько глуп.

— Сделай мне одолжение. — Я смотрю на своего помощника. — Отправь ему букет вместе с открыткой “выздоравливай скорее”.

Кейд ухмыляется.

— Так что, мазать противника лицом в дерьмо — это часть дипломатии, о которой я постоянно слышу?

— Нет, но это весело.

Он хихикает.

— Привет Селесте и близнецам от меня.

— Ты уверен, что не...

— Уверен.

Я киваю, когда мы крепко пожимаем друг другу руки.

— Веселая ночь.

Он ухмыляется.

— Никогда не бывает скучно, не так ли?

Я смотрю, как он уезжает, прежде чем повернуться и направиться по дорожке к входной двери. На улице я задерживаюсь еще на мгновение, чтобы снять маску и шляпу криминального короля со все еще учащенным пульсом и окровавленными костяшками пальцев после драки в пабе, из которой только что вышел.

Но стоит мне войти в тепло своего дома, и я не то чтобы надел другую маску, другую шляпу или другую личность.

Просто я снова становлюсь самим собой.

Отцовство, похоже, вытеснило понятие масок и личностей на передний план моего мозга. Но в конце концов, я примирился с тем, кто я есть — кто я есть на самом деле, глубоко внутри.

Это не безжалостный король, хотя я чертовски хорош в этом.

Это даже не ловкий бизнесмен, что у меня тоже прекрасно получается.

Нет. Мне понадобилось несколько лет, чтобы ясно увидеть это. Но я вижу. И то, что я вижу, глядя в зеркало, — это я, которого я всегда хотел видеть.

Мужа и отца.

Все остальное — лишь череда масок и ролей.

Я закрываю за собой дверь. Но когда я поворачиваюсь, моя челюсть падает.

Чтоб мне провалиться. Дом выглядит невероятно.

Вечнозеленые гирлянды, переплетенные с мерцающими нитями белых огней, украшают дверные проемы и каминные мантии. Венки и мерцающие искусственные свечи украшают окна, а Бинг Кросби тихонько напевает о белом Рождестве через акустическую систему дома.

Улыбка расплывается по моему лицу, когда я отмахиваюсь от прежнего насилия и вхожу в свою настоящую роль.

Крики “папа!” раздаются, когда я вхожу в гостиную и тянусь через спинку дивана, чтобы пощекотать Симону и Ронана, которые были увлечены фильмом “Эта замечательная жизнь” на экране телевизора перед ними.

Улыбка на моем лице растягивается до почти болезненного уровня, когда они оба кружатся, подпрыгивают и бросаются ко мне в объятия.

— Мы испекли печенье! — радостно визжит Ронан, как будто следы из масла и глазури на его лице не были достаточно заметны.

— Что?! — Я изображаю шокированное лицо. — Правда?!

Симона с нетерпением кивает.

— Да!

— Ты оставила мне одну?

— Нет.

Я надулся.

— Правда?

Моя дочь коварно ухмыляется.

— Мы оставили для тебя целых пять штук.

Я хихикаю, притягивая их обоих к себе и целуя в щеки, прежде чем снова отвлечь их внимание от телевизора.

— Где мама?

— На кухне, — бормочет Ронан, когда его глаза снова прикованы к Джимми Стюарту и Донне Рид.

Я целую их обоих в макушки, прежде чем отправиться в коридор. Запахи индейки, пирога и тысячи других вещей, которые я хочу немедленно поглотить, доносятся до меня, едва я ступаю на кухню.

Но к черту все это.

Все мои чувства мгновенно настраиваются и сосредотачиваются исключительно на женщине, стоящей ко мне спиной. На ней платье такого оттенка зеленого, который просто... что-то делает со мной. Возможно, это потому, что оно сочетается с зеленым огнем ее глаз. Или потому, что оно как-то оттеняет темноту ее волос и кремовый оттенок ее кожи, что еще больше привлекает меня.

Моя жена могла бы сесть за стол ужинать в бесформенном ярко-оранжевом тюремном комбинезоне, и я бы все равно мгновенно захотел ее.

А в таком платье?

Это просто чудо, что я еще не внутри нее.

Селеста задыхается, когда мои руки скользят по ее бедрам сзади. Она вздрагивает, поворачиваясь ко мне с ухмылкой.

— Ты напугал до смерти...

Я прижимаюсь к ней губами, обхватывая ее руками, заставляя ее замолчать, приглушая все звуки кроме тихого стона, который раздается в ее горле. Мой язык ищет ее язык, танцуя с ним, пока ее тело прижимается к моему. Когда мы наконец отстраняемся, я вижу зеленый огонь, мерцающий в ее глазах.

— Наверх, — густо прорычал я. — Сейчас же.

Она краснеет, ее зубы нежно проводят по нижней губе.

— Только вот все придут через полчаса.

— И?

Она закатывает глаза, ухмыляясь.

— И у нас есть парочка трехлетних обломщиков?

— Которые в данный момент увлечены фильмом “Эта Чудесная жизнь”. — Мои брови сходятся. — Кстати говоря, разве вместо этого они не должны быть заняты чем-нибудь с участием мультяшных сестер, льда и говорящего снеговика?

— Прости, ты пытаешься одурить нас?

Я хихикаю, когда Селеста пожимает плечами.

— Они увидели его в списке праздничных фильмов по телевизору и поклялись, что именно его они хотят посмотреть. Не то чтобы он не подходил по возрасту, просто я не думаю, что они поймут большую его часть.

— Ну, что бы это ни было, они приклеились к нему.

Ее щеки краснеют, когда она погружается в мои объятия. Она встает на носочки, чтобы нежно поцеловать меня.

— Подержишь эту мысль? Они все будут здесь в любую минуту. Но...

Я густо рычу, когда ее язык дразняще проводит по моим губам.

— Лучше оставить это после десерта.

— Твоя киска будет моим десертом.

Она сглатывает, ее пальцы крепко сжимают мою рубашку, когда она снова целует меня. Затем, со стоном, она отстраняется.

— Ладно, тебе нужно переодеться, перед...

Ее брови внезапно сошлись. И прежде чем я успеваю остановить ее, она хватает мои руки в свои и подтягивает их к лицу.

— Что, черт возьми, произошло?! — Она задыхается.

— Ничего страшного.

— Адриан...

— Не о чем беспокоиться.

Она надувает губы, а я улыбаюсь, наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в щеку.

— Ты сказал, что больше нет необходимости влезать в неприятности, — вздыхает она.

— Да, но на этот раз непрятности сами влезли ко мне.

Она резко поднимает бровь, но я с улыбкой качаю головой.

— Я в порядке. Честно.

— Лучше бы так и было.

Я ухмыляюсь, целую ее снова, прежде чем отойти.

— Ладно, я пойду переоденусь.

— Люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

Как бы я ни ворчал по поводу прихода гостей, это будет хороший вечер. Не такой хороший, как мог бы быть, учитывая людей, которые не придут. Но это все равно будет прекрасное времяпрепровождение и столь необходимый выдох, когда мы погружаемся в праздники и новый год.

Альфи, который недавно променял свою холостяцкую жизнь, придет вместе со своей невестой. Адель и Далия, конечно же. Томас и Кассандра, вместе с шестилетней Эллой. Брэддок и Ребекка МакКрид с шестилетней Джулианной на руках. И Кристофф, который сегодня в одиночку.

Много лет назад на подобном ужине присутствовали бы Ноэль и Оливер. Но разрыв и соперничество между ними только углубились, а пропасть между ними стала еще шире.

Но кто знает? Может быть, однажды они наконец-то встретятся.

Наверху, в нашей главной спальне, я раздеваюсь догола и иду под горячий душ. После быстрого бритья, я прохожу в гардеробную и начинаю одеваться к ужину.

Именно в этот момент в гардеробную врывается взволнованная Селеста.

Я вскидываю бровь, глядя на ее суматошное выражение лица.

— Все в порядке?

— Да, хорошо, все... хорошо. — Она хмурится. — Адель здесь с Далией, а я только что пролила соус из индейки на свое гребаное платье.

Она тычет пальцем в себя, и я морщусь от жирных следов, стекающих по передней части ее платья.

— Я куплю тебе новое.

Она ухмыляется, краснея.

— Не обязательно.

— Весьма обязательно. Ты выглядишь потрясающе в этом платье.

Она закатывает глаза, но румянец на ее лице остается, ловя мой взгляд.

Как и то, что ее соски поблескивают под зеленым шелком платья, когда она отворачивается.

— Ну, я все равно пыталась выбрать между зеленым и красным для сегодняшнего вечера. Так что... проблема решена.

Я киваю, и уже потягиваюсь за чистой рубашкой, когда что-то остановило меня. Она стоит ко мне спиной, но я смотрю, и моя кровь становится все горячее, когда она тянется назад, чтобы расстегнуть молнию на платье. Оно соскальзывает с ее плеч, и что-то смертоносное и дикое сжимается во мне, когда платье падает в лужу у ее ног.

Я хотел ее весь день. Я говорил себе, что нужно подождать до окончания нашего званого ужина. Вот только сейчас она стоит в шести футах от меня в маленьких черных стрингах и черных туфлях на каблуках.

И больше ничего.

И очень быстро моя решимость рассыпается в прах.

Селеста вздрагивает, ее дыхание перехватывает горло, когда я придвигаюсь к ней сзади. Моя рука по-хозяйски обхватывает ее бедро, а другая слегка обхватывает ее горло, когда она тихонько хнычет.

— Адриан...

— Ты сказала, что Адель здесь?

Она кивает, вздрагивая.

— Она с детьми. Но я...

— Ты можешь спуститься обратно, — тихо прорычал я ей на ухо. — Но сначала я должен тебе кое-что сказать.

Она снова кивает, когда я медленно поворачиваю ее так, что она оказывается лицом ко мне, спиной к стене, так как я прижимаю ее к поверхности.

— Что?

— Во-первых, что ты потрясающий партнер.

Она краснеет.

— А еще ты потрясающая хозяйка.

Ее лицо краснеет, когда она ухмыляется.

— Спасибо...

— И идеальная жена.

Ее зубы прикусывают губу. Ее глаза встречаются с моими, когда я медленно опускаю губы к ее уху.

— Но прямо сейчас, до прихода гостей...

— О, черт...

Она тихо стонет, когда моя рука нащупывает ее киску через трусики, а другая снова обхватывает ее горло, когда мои губы касаются ее уха.

— Прямо сейчас я хочу, чтобы ты стояла на коленях, как хорошая маленькая шлюшка.

Я прижимаюсь ртом к ее рту, целуя ее дико, пока она хнычет в мои губы. Ее соски прижимаются к моей голой груди, а трусики наливаются жаром, когда она жадно сжимает мои пальцы.

А потом, отстранившись, с блестящими от вожделения глазами, она опускается передо мной на колени. Она поднимает на меня глаза, и наши взгляды встречаются, когда она тянется к моему ремню.

— Хорошая девочка.

Мой член освобождается, и я шиплю, когда она обхватывает мой ствол своей легкой рукой. Наши глаза остаются прикованными друг к другу — мои напряженные и голодные, ее — кипящие от вожделения и потребности. Ее рот открывается, и я стону, когда она проводит языком по моей набухшей головке.

— Вот так? — Она нежно мурлычет.

Дразня меня.

Провоцируя меня.

Она проводит мягкие поцелуи и маленькие облизывания по нижней стороне моего твердого члена, прежде чем моя рука скользнет в ее волосы. Когда я закручиваю эти длинные темные локоны в свой сжатый кулак, она хнычет. Когда я толкаю бедрами, направляя член между ее пухлыми губками, ее рука опускается между ног, и из ее горла вырывается стон.

— Покажи мне, какой жадной маленькой шлюшкой ты можешь быть.

Она заглатывает меня. Ее губы проходят почти три четверти пути по моему члену, прежде чем я чувствую, как ее горло принимает меня. Я стону, шипя от удовольствия, когда мои мышцы напрягаются, а член пульсирует. Селеста жадно стонет вокруг меня, отстраняясь и оставляя меня блестящим от ее слюны, прежде чем она снова возьмет меня в свое горло.

— Не притворяйся, что я не вижу, как ты играешь с этой красивой киской, — прорычал я. — Ты ничего не можешь с собой поделать, да? Ты не можешь не превратиться в нетерпеливую маленькую хорошую девочку, когда стоишь на коленях, пуская слюни на мой член.

Клянусь Христом, однажды я заставлю ее кончить просто от моих слов. Потому что даже когда я говорю их, я вижу, как ее глаза закатываются назад, и чувствую, как ее язык и горло ласкают мой член, когда она вздрагивает от удовольствия.

Я могу делать это всю ночь. К черту вечеринку. К черту гостей. Я мог бы просто остаться здесь, медленно трахая красивый рот моей жены, пока не опустошу свои яйца в ее горло.

Но это не то, чего я жажду сейчас. Это не то, чего я буквально жаждал весь гребаный день.

Она хнычет, когда я отстраняю ее от своего члена, зажатого между ее нижней губой и моей набухшей головкой. Но потом я поднимаю ее, прижимаю к стене и впиваюсь своим ртом в ее рот. Она обхватывает меня руками, глубоко целуя, пока я трусь членом о ее влажные трусики.

— Ты устроила гребаный беспорядок, не так ли, грязная девочка?

Она стонет, кивает в нетерпении, задыхаясь, когда я качаю бедрами.

— Сначала платье, а теперь твоя маленькая киска пошла дальше и испортила твои трусики, не так ли?

— Адриан!

Она задыхается, но прежде чем она успевает отреагировать, я опускаюсь перед ней на колени. Одним движением я стянул ее трусики вниз по бедрам, только чтобы полностью сорвать их с нее. Она вскрикивает, когда мое лицо оказывается между ее бедер. Мой язык проводит по ее киске, пока я перекидываю одну из ее ног через плечо и хватаю ее за задницу.

А потом я, блять, пожираю ее.

Мой язык погружается в нее, пробуя ее на вкус, прежде чем я скольжу вверх к ее клитору. Мои губы обхватывают ее набухший, пульсирующий маленький узелок, и мой язык танцует по нему, пока она визжит от удовольствия. Ее ноги дрожат, а руки вцепились в мои волосы и крепко держат их, пока она жадно скачет на моем языке.

— Детка...

— Ты собираешься кончить для меня, моя маленькая игрушка?

Она хнычет, когда я погружаю два пальца в ее киску, поглаживая ее переднюю стенку, пока я посасываю ее клитор. Я позволяю другому пальцу поглаживать круги вокруг ее задницы, когда все ее тело начинает дрожать.

— Боже мой... Боже мой...

— Я знаю, что ты пытаешься сдерживаться, — простонал я в нее. — Я знаю, что ты пытаешься сдержать это, надеясь, как нетерпеливая маленькая шлюшка, кончить с моим членом глубоко внутри этой жадной киски.

Она вскрикивает, все ее тело дрожит, когда она начинает кончать.

— И поверь мне, ты кончишь от моего члена, заполняющего эту сладкую киску. Но сначала, блять, ты перестанешь тянуть время, будешь хорошей девочкой и кончишь для меня.

Я шлепаю ее по заднице, засасывая ее клитор между губами и проводя по нему языком. И вдруг она взрывается для меня.

— Адриан!

Она бьется в конвульсиях, ее бедра дико бьются о мой язык, когда она кончает. И она все еще дрожит и содрогается, когда я поднимаюсь на ноги, кручу ее и прижимаю ее руки к стене своими. Она хнычет, когда я коленом раздвигаю ее ноги, а бедрами направляю член к ее жаждущему входу.

— Хорошая девочка.

Я вхожу в нее одним толчком, зарывая каждый гребаный дюйм своего толстого члена глубоко в ее влажную киску. Она громко стонет, цепляясь ногтями за стену и выгибая спину, когда я вхожу в нее. Я стону, отдаваясь животному чувству, когда мои руки сжимают ее собственные. Я кусаю ее за плечо, проводя зубами по нежной коже, а она мяукает, стонет и умоляет о большем.

Мои руки покидают ее, чтобы скрутить ее волосы в кулак, а другой рукой схватить ее за задницу, притягивая ее к себе, и я трахаю ее без устали, как будто нам обоим это нужно. Селеста прижимает ладони к стене, зажав между ними лоб, ее лицо сморщилось от удовольствия. Моя рука скользит по ее бедру, проникает между ног, чтобы ущипнуть и покрутить ее клитор, пока она умоляет о большем.

И еще.

И еще, блять, большем.

— Такая хорошая маленькая игрушка для траха, — прошептал я ей на ухо. Она извивается, стонет глубоким, гортанным звуком, когда я снова и снова вгоняю в нее свой член. — Такая развратная девочка, капающая на мой гребаный член.

— О мой гребаный Бог... — задыхается она. — Я... я... я...

— Еще нет, — рычу я на против ее шеи, кусая ее, когда она кричит, ее киска пульсирует вокруг моего члена. — Ты не сможешь кончить, пока я не разрешу тебе.

— Пожалуйста! — Она хнычет, ее ноги дрожат, а пальцы в босоножках, которые все еще на ней, изгибаются. — О, черт, Адриан! Адриан! О, черт возьми, я...!

— Сейчас, — говорю я ей на ухо, когда мои яйца сжимаются, а член внутри нее набухает еще сильнее.

— Теперь у тебя есть мое разрешение кончить для меня. Так что, черт возьми, кончи для меня, хорошая девочка.

Она взрывается, все ее тело конвульсирует, содрогается и трясется, а изо рта вырывается задушенный всхлип удовольствия. Я поворачиваю ее голову, прижимаю свой рот к ее рту, чтобы проглотить эти стоны.

Потому что они принадлежат мне.

Вся она принадлежит мне, как и я принадлежу ей.

Я хочу остаться так на всю ночь, утопая в райском ощущении ее сладкой киски, кончающей на мой член. Но ощущение того, как она пульсирует на моем члене, а ее руки тянутся назад, чтобы схватить меня за бедра и втянуть меня глубоко, — это больше, чем я могу выдержать.

Со стоном я погружаюсь в нее до упора. Мой член продолжает пульсировать, кончая глубоко в ее киску, когда мы вдвоем прижимаемся к стене.

А затем на пол, пока мой член все еще находится внутри нее.

Мы лежали так некоторое время: я спиной к стене, она на моих коленях. Но потом, медленно, с блеском в глазах, она снова смотрит на меня.

И начинает скакать на мне.

Черт, эта женщина.

Я никогда не смогу насытиться ею. Я никогда не насыщусь ею.

В итоге я ставлю ее на руки и колени на пол в гардеробной и набрасываюсь на нее сзади, пока мы оба снова не взорвемся. Затем, поскольку все остальные, конечно, уже здесь и ждут нас, мы быстро одеваемся. И, клянусь, мы почти успеваем на ужин.

Пока я не понимаю, что ее чертово запасное красное платье делает со мной то же самое, что и зеленое. Так что, конечно, я вынужден трахнуть ее в третий раз, прижав к двери нашей спальни, пока не опустошусь внутри нее.

Тогда, это будет рождественским чудом, если сперма не будет стекать по ее бедрам к тому времени, как мы спустимся вниз.

И я чертовски надеюсь, что так и будет.

Мы останавливаемся прямо перед входом в гостиную, где все смеются, произносят тосты и слушают музыку. Я притягиваю Селесту в свои объятия и целую ее, пока она тает во мне.

— Прежде чем у вас появятся какие-либо идеи, мистер, — хихикает она. — Три раза подряд — это, пожалуй, мой предел.

— В этом предложении есть очень заманчивое “пожалуй”.

Она краснеет, закатывая глаза.

— Ты — животное.

— Это говорит слишком соблазнительная добыча.

Она прикусывает губу, наши глаза встречаются, прежде чем она наклоняется и глубоко целует меня.

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

Затем мы выходим на вечеринку, окруженные друзьями и семьей.

И это только начало всего.

Конец.