Глава 1

Год девятый после Падения

Дедушка был подготовленным еще до Падения. Один из тех закоренелых психопатов, которые вечно ворчат о конце света.

В детстве я втайне верила, что он был веселым и обаятельным — и умнее, чем когда-либо признавали мои родители. Несколько раз в год он появлялся в нашем большом доме в Бентонвилле, штат Арканзас, с его ухоженной лужайкой и блестящей бытовой техникой, и рассказывал мне о своих приключениях с приобретением предметов первой необходимости и о последних инновациях в области самообеспечения, которые он установил в своем домике.

— Хлоя, куколка, — говорил он мне, — мир висит на волоске. Он на последнем издыхании. Разве ты не чувствуешь, что конец уже витает в воздухе?

Я закрывала глаза. Вдыхала воздух. Пыталась распознать предчувствие конца света, которое он так отчетливо ощущал.

Я никогда не могла этого сделать.

Он жил в малонаселенной горной местности на юге штата Миссури. Родился и вырос в Озарке. Моя мама всегда смеялась и говорила, что однажды ее отец исчезнет в лесу и больше никогда не появится.

Мои родители были богатыми, умными и успешными людьми. Они любили моего дедушку, но никогда не воспринимали его всерьез. Мой отец был руководителем международной корпорации розничной торговли, а мама преподавала в колледже. Они наконец-то родили меня, когда им было под сорок, после многих лет безуспешных попыток и лечения бесплодия, и относились ко мне как к дару свыше.

С колыбели было понятно, что я буду такой же культурной, образованной и привилегированной, как мои родители. Что я буду заботиться о своем дедушке, потому что он член семьи, но никогда не позволю его эксцентричному мировоззрению, склонному к конспирологии, заразить меня. Я рано поняла, что, если буду хорошей девочкой, мне будут давать все, что могут дать их любовь и деньги.

Да, иногда я мечтала о том, чтобы бросить нашу скучную, ванильную жизнь и сбежать жить к дедушке, но я всегда держала эти мечты в секрете. Я никогда по-настоящему не верила, что они могут осуществиться, и даже если бы это было возможно, я бы не хотела отказываться от своих родителей, друзей, своей красивой комнаты или всех своих вещей.

Но жизнь любит вертеть нами просто так, ради забавы. Когда мне было четырнадцать, мои глупые мечты сбылись.

Однажды в пятницу президент объявил, что к Земле приближается астероид. Мой мир и мир всех остальных — вся планета — погрузились в хаос.

Все, что могло рухнуть, в конце концов рухнуло.

Мой дедушка появился на следующий день, когда магазины были разграблены, а на улицах вспыхивали беспорядки. Он умолял нас бежать. Бежать в его приспособленную для выживания хижину у черта на куличках, где он хранил запасы еды и провизии на долгие годы.

Мои родители в конце концов согласились, но настояли на том, чтобы собрать все свои любимые вещи, пока мы с дедушкой нетерпеливо ждали в его старом грузовичке.

Задержка была ошибкой. Большие группы жестоких мародеров уже нападали на богатые кварталы города, грабили дома и убивали всех, кто оказывал сопротивление.

Мои мама и папа не сопротивлялись. Ни один из них никогда в жизни не ударил человека и не заряжал пистолет. Но их все равно убили, и мы с дедушкой едва выбрались оттуда живыми.

К тому времени межштатные дороги и шоссе были забиты машинами и перекрыты агрессивными группами ополченцев, чей день наконец настал. Дедушка вез нас по проселочным дорогам поменьше, стреляя в каждого, кто пытался нас остановить, или сбивая их с ног, пока мы не добрались до его отдаленной хижины и не оставили позади остатки цивилизации.

Мы оставались там более восьми лет, жили за счет всего, что он накопил, и пользовались автономными энергетическими и водопроводными системами, которые он установил.

Пару лет назад, когда наши запасы оказались на исходе, мы поняли, что нам, наконец, придется покинуть безопасную изоляцию нашего дома на достаточное время, чтобы раздобыть еду и припасы. Этот регион Озарка был давным-давно заброшен, так как охраняемые леса и невозделанная дикая местность вытеснили прежних жителей, но здесь все еще сохранилось множество заброшенных зданий.

С тех пор мы жили, полагаясь на то, что могли найти на обломках прежнего мира, а также на добрую волю случайных прохожих.

Однажды в девятый год после Падения, холодным серым днем поздней осени, мы с дедушкой снова отправляемся на поиски еды.

Он запасся не только едой, но и бензином, и у нас еще осталось кое-что в запасе, но мы теперь повсюду ездим на его квадроцикле. Его грузовик расходует слишком много бензина, и на нем уже невозможно проехать по заросшим грунтовым дорогам и тропинкам в дикой местности, окружающей его хижину.

Большинство из этих дорог не были заасфальтированы даже до падения астероида.

За последние два года мы нашли и обыскали все заброшенные охотничьи домики, захолустные лавки и магазины снаряжения для активного отдыха в радиусе пятидесяти миль от хижины, поэтому теперь нам приходится отправляться еще дальше, чтобы найти нужные ресурсы.

Сегодня мы поехали на восток, и нам очень не повезло. Все разрушенные остатки старого мира, с которыми мы сталкиваемся, уже разграблены.

Дедушка везет нас между густыми деревьями и разросшейся листвой, покрывающей старую туристическую тропу, и я ахаю, когда знакомый густой лес внезапно переходит в поляну.

Это не поляна.

Старая автостоянка.

— Должно быть, здесь начиналась туристическая тропа, — говорит дедушка, удивленный не меньше моего.

Тротуар крошится и покрыт выбоинами, но иногда еще можно разглядеть выцветшие намеки на нарисованные линии, обозначающие парковочные места.

— Смотри… вон знак.

Когда он сворачивает на парковку, я выскакиваю и спешу поднять упавший знак. Большая часть надписи нечитаемая, но сохранилось достаточно, чтобы доказать, что когда-то это была карта маршрута и инструкции для туристов.

Я опускаю табличку, потому что по ней ползают несколько жуков, подбирающиеся слишком близко к моим рукам.

— Думаю, это, должно быть, часть национального парка или что-то в этом роде, — говорит дедушка. Он маленький, долговязый мужчина с нечесаными седыми волосами и длинной жесткой бородой. Я всегда призывала его улучшить гигиену и уход за собой, но он настаивает, что в этом больше нет смысла. — Смотри, вон там здание. Садись обратно, и мы все проверим.

Я забираюсь на свое место, вытирая руки о джинсы, которые за эти годы так сильно растянулись и поредели, что теперь кажется, будто их держат вместе всего лишь нитки.

Это те самые джинсы, в которых я уехала из Бентонвилля в четырнадцать лет. Тогда я была немного полновата, у меня рано развились бедра и грудь, и я не любила физические нагрузки. После Падения потребление калорий резко сократилось, а уровень моей активности повысился. Так что, несмотря на то, что с годами мое тело изменилось и повзрослело, я все еще могу носить одежду того же размера. У меня есть и другая одежда, которую мне удалось раздобыть, но ни одна из них не сидит так хорошо, как эти старые джинсы. Я боюсь расставаться с ними.

Дедушка подвозит нас к небольшому зданию — половина его обрушилась из-за непогоды, и я сажусь за руль, пока он выходит, чтобы разобраться, что к чему.

Он рано научил меня водить, и мы никогда не оставляем наш транспорт без присмотра, если есть выбор.

Я оглядываю парковку, пока он скрывается за ней в поисках удобного входа. Там есть пара брошенных машин. А на дальней стороне стоянки есть съезд на старую дорогу.

Асфальтированная дорога.

Для меня все это в новинку. Сцена кажется чужой. Инопланетной. Мы девять лет не выходили из этих безопасных лесов.

Дедушка возвращается через несколько минут, ворча, что это безнадежно и что здание, похоже, все равно уже разграблено.

— Может, нам стоит попытать удачи на дороге? — спрашиваю я его, указывая на съезд.

— Наверное. Похоже, этот район был более благоустроен, так что, возможно, здесь есть больше припасов.

— Может, там есть люди.

Это не обнадеживающее заявление. Оно вызывает тревогу. Иногда мы сталкивались с путешественниками или другими обитателями лесов, скрывающимися от мира, но они всегда были скорее угрозой, чем обещанием чего-то хорошего. Дедушке пришлось убить пару мужчин, которым я слишком понравилась, а одна пара сбежала с целой коробкой припасов, которые мы нашли. Некоторые из встреченных нами людьми были милыми. Дедушка всегда говорил мне хлопать ресницами и изображать беспомощность, чтобы они нас пожалели. Иногда это срабатывает, но всегда сопряжено с риском.

Я бы предпочла по возможности держаться подальше от людей, поскольку им так редко можно доверять.

Дедушке сейчас за семьдесят. Я стараюсь не думать о том, что будет со мной, когда он умрет.

Я никогда не была предоставлена самой себе. Обо мне всегда кто-то заботился.

Я вывожу нас с парковки на неровный асфальт разбитой дороги. Окружающая местность по-прежнему частично покрыта лесом, но он другой. Не такой густой и непроходимый, как мы привыкли. Когда мы поднимаемся на вершину большого холма, я действительно могу заглянуть вдаль. Деревья, поля, холмы, старые дороги и даже пара настоящих городов, которые, вероятно, сейчас заброшены.

Дальше все выглядит как фермы. Еще больше поселений.

С такого расстояния трудно сказать, но, возможно, они не заброшены.

Возможно, люди живут именно так. Не просто как отшельники и бродяги, а как настоящие сообщества.

Честно говоря, я не уверена, что они еще существуют.

— Не знаю насчет этого, Хлоя, куколка, — дедушка хмурится, вглядываясь в открывающийся перед ним широкий вид.

— Да. Я понимаю. Может, нам стоит развернуться?

— Думаю, да. Похоже, в той стороне живут люди. Нельзя им доверять.

Я уже разворачиваюсь. Здесь, без укрытия леса, я чувствую себя пугающе уязвимой. Мне это не нравится. Я хочу вернуться.

Через минуту я слышу позади нас звук. Я не сразу понимаю, что это за звук, потому что он совершенно неуместен.

Двигатель. Громкий звук.

Я оглядываюсь и вижу мотоцикл на дороге позади нас. У меня холодеют руки, а сердце уходит в пятки.

— Быстрее, — бормочет дедушка, тоже оглянувшись. Он всегда говорит тихо, а не громко, когда торопит. — Хлоя, куколка, быстрее.

Я ускоряюсь, пока не набираю максимальную скорость, учитывая наш транспорт и состояние дороги. Я едва дышу и даже не могу объяснить, почему мне так страшно.

Мы не знаем этот район. Возможно, у них есть доступ к большому количеству топлива. Возможно, мотоциклы — обычное дело. Возможно, парень позади нас отправился на увеселительную прогулку или спешит выполнить поручение.

Может быть, он просто едет в том же направлении, что и мы.

Но я в это не верю.

Такое ощущение, что он преследует нас. Догоняет. И если он нас поймает, ничего хорошего из этого не выйдет.

Он приближается, а я не могу ехать быстрее. Здесь слишком много деревьев, и я не могу съехать с дороги, где квадроцикл дал бы нам преимущество.

— Ты молодец, Хлоя, куколка, — говорит мой дедушка. — Просто не останавливайся.

Это его последние слова. Самые последние.

Раздавшийся позади нас треск заставляет меня всхлипнуть. Я собираюсь спросить, был ли это выстрел, но тут дедушка резко валится вперед на своем сиденье. Он остается в таком положении, не двигаясь. Через минуту я понимаю, что из его шеи хлещет кровь.

Мой желудок сжимается в тошнотворный узел. Перед глазами все расплывается. Я все еще веду квадроцикл, но понятия не имею как. Я автоматически пригибаю голову. Раздается еще один выстрел, и пуля свистит мимо моего уха. Я почти ничего не вижу перед собой, потому что мне кажется таким важным не поднимать головы.

Но впереди меня тоже кто-то есть. Он стоит на обочине дороги. Я воспринимаю его присутствие как часть размытого изображения, а когда подьезжаю ближе, вижу, что он целится из пистолета.

Они работают вместе. Заманивают в ловушку ничего не подозревающих путешественников. Один преследует, а другой устраивает засаду. Я ничего не могу сделать, чтобы защитить себя, кроме как прицелиться в человека и попытаться сбить его своим квадроциклом, прежде чем он успеет выстрелить.

Я смотрю прямо на него, не в состоянии замечать ничего другого, поэтому вижу, как меняется его прицел. Он двигает руками и меняет стойку, направляя винтовку так, чтобы она была направлена на мотоцикл позади меня.

Я бы никогда не подумала, что способна думать и реагировать так быстро, но осознание приходит ко мне буквально через две секунды.

Он не с тем парнем на мотоцикле. Он думал, что я представляю угрозу, но теперь, должно быть, понял, что это не так.

Он может выстрелить в парня позади меня, прежде чем тот убьет меня.

Поэтому я резко поворачиваю в сторону, объезжаю его, вместо того чтобы переехать, как намеревалась.

Резкое движение происходит автоматически. Инстинктивно. Этот парень хочет мне помочь — я это знаю — поэтому я ни в коем случае не могу сбить его. Но это неразумный маневр из-за неровной дороги и скорости, на которой я еду.

Я попадаю в большую выбоину и не могу удержать квадроцикл на дороге. Резкое нажатие на тормоза помогает лишь немного. Я оказываюсь в кювете после серии тошнотворных толчков, от которых сотрясалось все мое тело.

Но инстинкты меня не подвели. Когда я отскакиваю от дороги, раздаются три выстрела. И когда я в состоянии сосредоточиться и повернуть голову, я вижу, что мужчина на дороге выстрелом сбил другого парня с мотоцикла.

Двигатель все еще работает, но мотоцикл лежит на боку, и мужчина оказался бы в ловушке под ним, если бы уже не был мертв.

Кровь напоминает мне о случившемся.

Со вздохом и сдавленным рыданием я протягиваю руку к дедушке и осторожно откидываю его обратно на сиденье.

Его тело обмякло. Кровь повсюду. Все пропитывается ею. Она все еще вытекает из раны на шее.

Он мертв.

Он был мертв уже в тот момент, когда в него выстрелили.

Мир темнеет, пока я перевариваю эту реальность. Вид всей этой крови. Ее запах.

Теперь она у меня на руках. Я сижу в оцепенении и смотрю на них.

Пара капель крови падает с моих ладоней на джинсы.

— Вы в порядке? Вы там в порядке? — это мужской голос. Он приближается. Он почти наверняка принадлежит мужчине, который выиграл перестрелку.

Но я не могу повернуть голову. Не могу пошевелить руками. Ничего не могу сделать, только отчаянно пытаюсь вздохнуть.

— Привет, — говорит он, теперь уже совсем рядом со мной. — Привет, девчушка. Ты ранена? В тебя стреляли?

Я пытаюсь ответить. Пытаюсь повернуть голову. Не могу ничего сделать, кроме как приоткрыть губы.

Очевидно, он не из тех, кто ждет ответа. Он протягивает руку и берет меня за плечо, чтобы развернуть лицом к себе. Он не нежен, но его и не назвать грубым или жестоким. Он в первую очередь практичный.

Он осматривает меня со всех сторон, и я позволяю ему. В голове у меня пульсирует, а тело дрожит, но я не думаю, что ранена.

Но дедушка мертв.

Он мертв.

А это значит, что я теперь совершенно одна в этом мире.

— Ты можешь встать? — спрашивает мужчина.

— Наверное, — слово вырывается из ниоткуда. Мой мозг определенно работает недостаточно хорошо, чтобы придумать подходящий ответ на его вопрос.

Он поднимает меня на ноги. Мои колени дрожат, но не подгибаются.

— Нам нужно убираться отсюда, — говорит он. Он моложе, чем я подумала сначала. У него длинные каштановые волосы и борода, а на лице нет морщин. Он намного крупнее меня. — Откуда, черт возьми, ты вообще взялась? Почему ты была на границе?

Я понятия не имею, о чем он вообще спрашивает.

— На границе?

— На границе, — теперь его голос звучит более нетерпеливо. — Здесь опасно. Какого черта ты сюда ехала?

— Мы… — у меня перехватывает дыхание, поэтому приходится попробовать еще раз. — Мы с дедушкой были… мы искали еду и прочее. Мы никогда не были здесь раньше. Мы не знали, что здесь опасно.

Его темные глаза сужаются, когда он пристально вглядывается в мое лицо.

— Откуда вы приехали?

Я указываю на густой, необъятный, заросший лес, который был моим домом с четырнадцати лет.

Мужчина поворачивается в указанном направлении. Выражение его лица меняется.

Мир снова погружается в темноту, как будто солнце внезапно скрылось за облаками. Я не могу вздохнуть полной грудью.

Дедушка умер.

Я почти уверена, что мужчина бормочет в недоумении: «Вы приехали из Глуши?» как раз перед тем, как я теряю сознание.

***

Я не уверена, как долго я была без сознания. Наверное, не очень долго. Но когда я прихожу в себя, все уже по-другому.

Я сижу на пассажирском сиденье квадроцикла, а за рулем сидит большой незнакомый мужчина.

Моргнув несколько раз, я пытаюсь сориентироваться. Затем я задыхаюсь и лихорадочно оглядываюсь в поисках тела моего деда.

— Он сзади, — говорит мужчина, правильно угадав причину моей паники. — Нам нужно было уехать от границы, поэтому мне пришлось переложить его.

Мы больше не на дороге. Мы едем по полю, заросшему высокой травой.

— Какая граница? — он сказал это уже дважды, и я понятия не имею, что он имеет в виду.

— Граница Глуши, — говорит он, нахмурившись. По тому, как он это произносит, становится ясно, что последнее слово пишется с заглавной буквы. — Граница — территория банд. Так было уже много лет. Порядочные люди туда не ходят. Вам не следовало там находиться.

— Разве ты не порядочный человек? — я смотрю на него широко раскрытыми глазами.

— О. Да. Конечно, — он прочищает горло. — Мы по очереди патрулируем этот район каждые несколько недель, чтобы убедиться, что банды не вторгаются дальше. Сегодня моя очередь патрулировать.

— Понятно, — говорю я, хотя на самом деле это не так. Не совсем. Я понятия не имею, о ком или о чем он говорит.

— Ты действительно из Глуши? — он продолжает бросать на меня взгляды, как будто не может поверить, что я существую на самом деле.

— Если этот лес — Глушь, то да.

— Как вы вообще туда попали? После Падения он был захвачен бандами.

Я хмурюсь, обдумывая это.

— Мы с дедушкой были там до Падения.

— И вы были там все это время?

— Да.

Он смотрит на колышущуюся траву перед нами и тихо говорит:

— Мы даже не знали, что там кто-то есть.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому молчу.

Через несколько минут езды он спрашивает:

— У тебя есть еще кто-нибудь, кроме твоего дедушки? Семья, друзья или кто-то еще?

Я качаю головой.

— Мои родители умерли давным-давно. Все, что у меня было — это мой дедушка. Теперь…

Я почти задыхаюсь. От горя, шока и абсолютного ужаса.

Как, черт возьми, я вообще собираюсь выжить в этом мире? Я не могу вернуться домой, и у меня никого нет. Никого.

Кроме этого большого, недружелюбного мужчины, который, очевидно, решил, что имеет право принимать решения за меня.

— Куда ты меня везешь?

Он удивленно моргает.

— Возвращаюсь домой, — он замолкает и, очевидно, понимает, что ему нужно дать более подробное объяснение. — Не ко мне домой. У моих мамы и папы ферма. Там есть свободная комната. Они могут помочь тебе, пока ты не вернешься домой или… что-нибудь не придумаешь.

Я выдыхаю. «Родители» звучит надежнее, чем этот незнакомый мужчина.

У него дырявые джинсы и порванный шов на рубашке. Его волосы и борода действительно нуждаются в стрижке и выглядят немного грязными. В дополнение к винтовке у него на бедре кобура с пистолетом, и я вижу часть пистолета поменьше у него на лодыжке, не полностью прикрытого джинсами. От него пахнет не так сильно, как от дедушки, и это уже кое-что. Но он, похоже, не склонен улыбаться.

— Как тебя зовут? — наконец спрашиваю я.

— О. Я Джимми. Джимми Карлсон. А как насчет тебя?

— Я Хлоя.

Он смотрит на меня, как мне кажется, очень долго. Затем он качает головой, как будто не одобряет.

— Что? — требую я.

Он бормочет:

— Не знаю, о чем, черт возьми, думал твой дедушка, забирая тебя сюда. Ты слишком маленькая и хорошенькая, чтобы быть здесь одной.

Я напрягаюсь. Во мне поднимается волна негодования. Как он смеет осуждать дедушку? Он понятия не имеет о наших обстоятельствах и о том, как хорошо мой дедушка заботился обо мне. Он ничего не знает.

Но я сдерживаю свою инстинктивную реакцию.

Сейчас я совершенно уязвима. И в настоящий момент этот мужчина — единственное, что стоит между мной и какими-нибудь опасными членами банды, которые могут напасть на меня.

Я не собираюсь превращать его во врага.

Если ты не можешь быть сильной, ты должна быть умной.

Так всегда говорил дедушка.

***

Остаток пути мы с Джимми преодолеваем в молчании. Это занимает всего около получаса, так что у меня едва хватает времени привыкнуть к моей новой ситуации.

Той, где нет дедушки. Той, где я одна.

Через некоторое время обширные участки пустоты превращаются в сообщество небольших ферм и домов. Они не похожи на наш район в Арканзасе, где большие новые дома аккуратно расположены на соседних участках. Эти дома более старые и, очевидно, неоднократно ремонтировались. В большинстве из них есть разношерстная коллекция хозяйственных построек.

Но есть и животные. Их много. Куры, свиньи, козы и, по крайней мере, по одной большой собаке почти на каждом участке, и все они выбегают полаять на нас.

На одном пастбище, мимо которого мы проезжаем, пасется несколько лошадей. А на другом — большое стадо коров.

— Тут живет семья Хёрли, — говорит Джимми, кивая в сторону коров, пока я смотрю на них. — Они единственные, у кого здесь есть коровы в округе. У моих родителей было несколько, но они не дожили и до следующего года после Падения.

— А они не могут купить несколько у семьи Хёрли?

— Возможно. Хёрли хотят торговать. Пару лет назад несколько человек приехали с востока, чтобы купить скот, так как они потеряли весь свой скот после Падения. Они планируют вернуться в эти края для торговли в следующем году. Так что это не потому, что Хёрли не хотят продавать. Но ухаживать за коровами — большое дело. Они не так просты в уходе, как свиньи и куры. И мои родители решили направить свою энергию на другие дела. Они выращивают здесь пшеницу, овес и кукурузу. Достаточно иметь поблизости одну ферму, где есть коровы. Мы все получаем от них молоко.

— О. Конечно, — я продолжаю пялиться, чувствуя, что попала в книгу об американских первопроходцах.

Я уже девять лет не ела ничего молочного, кроме сгущенного консервированного молока.

Когда я поднимаю взгляд, то вижу, что Джимми смотрит на меня так, словно ожидает какой-то реакции. Мне понадобится помощь. И очень большая. Поскольку он явно принадлежит к этому сообществу, было бы здорово, если бы он был на моей стороне.

Поэтому я улыбаюсь ему так мило, как только могу.

— Здесь действительно хорошо. Вы все проделали отличную работу. Я никогда не видела ничего подобного.

Он опускает глаза и издает гортанный фыркающий звук. Думаю, у меня не очень-то получилось умаслить его.

— Мои родители живут вон за тем холмом.

— Окей, — я понятия не имею, что еще сказать. Дедушка всегда говорил, что полезно делать комплименты людям, чтобы расположить их к себе, но я не уверена, что смогу сказать что-то приятное о месте, которое я даже не видела. Поэтому вместо этого я говорю: — Спасибо, что помог мне.

Эта попытка тоже не увенчалась успехом. Он хмурится и губами, и бровями.

— Как будто я оставлю девушку одну на границе. Это будет смертный приговор или что похуже.

Я не хочу строить догадки или представлять, что могло бы быть хуже. Наконец-то я осознала, в какой реальной опасности я была после того, как застрелили дедушку. Это настоящее чудо, что Джимми оказался там и знал, что делать.

Что-то внутри меня начинает дрожать. Я стараюсь, чтобы дрожь не распространилась на пальцы и колени.

— Спасибо, — шепчу я, опуская взгляд на свои окровавленные джинсы и позволяя прядям длинных светлых волос, которые выбились из моего конского хвоста, упасть вперед, скрывая лицо.

Он наклоняет голову, чтобы разглядеть выражение моего лица за ними.

— Не бойся, девчушка. В этих краях живут хорошие люди. С тобой все будет хорошо.

***

Вечер проходит как в тумане. Я не уверена, как мне вообще удается его пережить.

Маму Джимми зовут Грета Карлсон. Она высокая, привлекательная женщина, на вид ей можно дать около шестидесяти. Она тепло приветствует меня и упрекает Джимми за то, что он, должно быть, напугал меня, когда увез, потому что он выглядит как большой потрепанный медведь. Она явно прагматичный человек, который любит быть занятым и ожидает, что все остальные будут делать то же самое. Я никогда по-настоящему не понимала, что значит «хлопотать», когда читала об этом в книгах, пока не увидела, как она воплощает это слово всем своим поведением.

Ее муж, Бен, крупный, как Джимми, но гладко выбритый и с седыми волосами. Он мало говорит, но, должно быть, таков его характер. Он говорит мне, что соболезнует по поводу моего дедушки, и что они похоронят его завтра на поле, которое они использовали в качестве кладбища, если я не возражаю.

Дедушка предпочел бы быть похороненным в лесу, который он любил, но это больше не вариант. Я с благодарностью принимаю предложение и предлагаю помочь копать.

Джимми издает горловой звук, похожий на смешок, и я не одобряю этого. Я не большая и не сильная, но я способна копать. И в конце концов, это же мой дедушка.

Я знакомлюсь и с другими людьми. Кажется, их ужасно много слоняется вокруг в ожидании ужина. Грета показывает мне большую комнату, в которой могут разместиться восемь человек. Она подводит меня к односпальной кровати в дальнем углу, и она кажется мне совершенно идеальной. Она показывает мне уборную, а в спальне — таз и кувшин для умывания. Далее мы идем на кухню, и она спрашивает, не помогу ли я с фасолью.

Я соглашаюсь. Конечно же, я соглашаюсь. Но на самом деле я не знаю, как это делается. Ничего из этого. В домике дедушки был солнечный генератор, который питал свет и все необходимые нам бытовые приборы. Он также наладил водопровод, чтобы я могла накачивать воду из колодца в раковину, унитаз или душ.

Здесь все работает по-другому. Когда солнце садится, зажигаются свечи и фонари. Они могут подавать воду в кухонную раковину, но не в другие комнаты. И я никогда в жизни не чистила фасоль, но молодая женщина по имени Никки показала мне, как это делается.

Я вымотана. Меня все еще трясет от избытка адреналина. И я даже близко не подошла к осознанию того факта, что дедушка мертв.

Когда я порезала палец, работая с бобами, капля крови напоминает мне о крови, хлеставшей из шеи моего дедушки.

На меня накатывают волна за волной головокружение и тошнота. Волна горя, которую я с трудом сдерживаю. Мои пальцы так сильно дрожат, что мне приходится перестать пользоваться ножом, чтобы не причинить еще больше вреда.

Я дышу медленно и глубоко. Мне нужно собраться с мыслями. Грета попросила меня почистить эти бобы, так что я должна выполнить задачу. Если я не заработаю на пропитание, меня могут выгнать в темноту, и мне некуда будет идти и некому будет помочь.

— Какого черта ты это делаешь? — вопрос звучит грубо и прямо у меня за спиной. Он такой неожиданный, что я подпрыгиваю.

Я ошеломленно оборачиваюсь и вижу, как Джимми сердито смотрит на меня. Я с трудом сглатываю, чтобы ответить.

— Твоя… Твоя мама попросила меня…

Он протягивает руку, чтобы забрать нож из моей безвольной руки, затем бросает фасоль, которую я держала, обратно в большую миску.

— Ты сейчас не можешь заниматься домашними делами. Ты едва держишься на ногах.

— Я могу! — я решила для себя ни с кем не спорить. Просто соглашаться со всем, что кто-то говорит или просит от меня, чтобы я понравилась им и, надеюсь, обеспечила свою безопасность. Но это возмутительно.

Я на грани срыва, а он мной командует.

— Ты пережила травму, — он все еще сильно хмурится, но я не могу сказать, действительно ли это выражение лица адресовано мне или нет. — Ты бледна, как привидение. Ты можешь снова упасть в обморок в любую минуту.

— Неправда! — мой тон звучит гораздо увереннее, чем того требует ситуация. Кажется, что я действительно могу упасть в обморок.

Он игнорирует меня. Он подходит к двери кухни и, высунув голову, кричит:

— Мама, Хлое плохо. Я выведу ее на улицу!

Я издаю булькающий звук. Пара слезинок выкатывается из моих глаз и стекает по щекам. Я пытаюсь сопротивляться, когда он разворачивает меня и кладет руку мне на спину, чтобы подтолкнуть к задней двери, ведущей из кухни на улицу, но у меня нет ни сил, ни желания сопротивляться.

Он заставляет меня сесть на заднее крыльцо и прижимает мою голову к коленям.

Все мое тело начинает трястись, и я никак не могу это остановить.

Мне удается сдержать рыдания, но Джимми, должно быть, знает, что я плачу. Он сидит рядом со мной и кладет руку мне на лопатки.

Он ничего не говорит и не ждет, что я заговорю с ним. Я не уверена, сколько времени я так плачу, но, должно быть, не меньше нескольких минут.

Когда я наконец успокаиваюсь, он бормочет:

— Мама всегда считала, что занять себя помогает. Вот почему она поручила тебе почистить эти бобы.

— Я прекрасно справлялась, — выдыхаю я. Это смешно — чепуха — что я так зациклилась на этом факте, но я не могу не оправдываться.

— Не имеет значения. Ты не должна была этого делать. Не сегодня.

Я не знаю, что на это сказать. Я вытираю лицо рукавом толстовки на молнии, которая на мне, и, наконец, мне удается выпрямиться.

— Я не беспомощная, — говорю я ему, снова сосредотачиваясь на этой неуместности.

— Никогда не говорил, что ты беспомощная.

— Ты так думал.

— Ты действительно считаешь, что можешь читать мои мысли?

Нет. Я не могу. Он для меня все еще незнакомец, и даже по его лицу трудно что-либо понять из-за густых волос. Я пару раз шмыгаю носом.

— Если твои родители собираются приютить меня, я хочу работать, чтобы заработать себе на жилье.

— Работы по дому много. Но тебе не обязательно делать это сегодня. Постарайся лучше обрести почву под ногами и… и все обдумать.

Наверное, он прав. Я действительно чувствую себя лучше, сидя здесь, на крыльце, вдали от веселых голосов и домашней суеты. Как будто я действительно могу дышать.

Я ничего не говорю, и он тоже. Мы сидим так, пока не раздается звон колокола.

— Это ужин, — говорит Джимми, разминая спину и вставая. — Как думаешь, сможешь что-нибудь съесть? Я могу принести тарелку, если…

— Нет, я могу войти, — я уже уклонилась от своих обязанностей по чистке бобов. Я не собираюсь вести себя как сноб или антисоциальный человек. В конце концов, эти люди — единственные, кто может помочь мне выжить. — Я могу поесть.

Глава 2

Четыре недели пролетают незаметно, и большую часть из них я провожу в полном изнеможении.

Я никогда в жизни так усердно не работала.

В свободной комнате сейчас находятся только три женщины помимо меня — две такие же молодые, как я, и одна, Паула, которой за шестьдесят — и у всех нас есть обязанности по дому. Управление фермой требует много работы, поэтому вполне логично, что от нас ожидают помощи.

У Паулы больные колени, поэтому она в основном занимается штопкой и кухонной работой, которую может выполнять сидя. Но остальные из нас помогают сгребать листья, кормить кур и свиней, готовить и стирать.

Я действительно умею готовить. Дедушка был приверженцем традиций, поэтому я готовила и убирала, а он выполнял более тяжелые и сложные задачи. Но мой предыдущий опыт работы по дому здесь мне не очень помогает. Мы с дедушкой ели только полуфабрикаты — консервированные или сушеные для длительного хранения, и у нас был солнечный генератор, который помогал нам мыть посуду и стирать белье. На ферме Карлсонов все делается вручную, поэтому мне приходится учиться всему с нуля.

Другие девушки здесь дольше, так что они знают, что делать. Одна девушка, Лаура, на самом деле родилась и выросла в нескольких милях отсюда, но ее родители умерли от какой-то вирусной инфекции два года назад. Она, Никки и Паула справляются со своими повседневными делами легко и быстро, и у них остается достаточно времени для отдыха.

Мне приходится работать весь день напролет, чтобы справиться со своими обязанностями.

Грета всегда добра и услужлива, но у нее есть определенные ожидания в отношении скорости и производительности, а я почти никогда их не оправдываю. Не раз я была вынуждена переделывать работу, потому что с первого раза у меня не получалось.

Даже когда я еле держусь на ногах, я никогда не издаю ни слова жалобы или протеста. Если это единственный способ выжить, я возьмусь за любую работу, которую мне предложат.

Все хорошо ко мне относятся. Еда здесь лучше, чем я когда-либо могла припомнить, а кровать у меня удобная. Мне не нравится пользоваться уличным туалетом. На самом деле, он невероятно мерзкий. Но в целом я в безопасности, и обо мне заботятся, что немаловажно в мире после Падения.

И эти люди не виноваты в том, что я не привыкла выполнять тяжелую работу.

Дедушка никогда не заставлял меня пачкаться или потеть. Он дразнил меня и говорил, что я слишком хорошенькая для тяжелой работы. Я до сих пор переживаю из-за него, но иногда мне хочется, чтобы он ожидал от меня чуть большего.

Но это не его вина. Я сама виновата. Я могла бы научиться пользоваться граблями или молотком, если бы хоть немного выступила против его гендерных взглядов.

Я не сделала этого. Я смирилась со своим тепленьким положением точно так же, как в детстве привыкла получать все, о чем просила. Так что теперь жизнь стала для меня намного тяжелее, чем должна была быть.

Так проходит почти месяц, прежде чем я начинаю привыкать к своей новой должности, и я стараюсь не слишком задумываться о том, будет ли мое будущее состоять только из изнурительной работы изо дня в день.

Раньше я мечтала стать кинозвездой или выйти замуж за красивого миллиардера. О путешествиях по всему миру и роскошной жизни. О том, что меня будут любить, обожать и завидовать все, с кем я сталкиваюсь.

Я не фантазировала ни о чем подобном со времен Падения. Это даже перестало быть предметом мечтаний. Сейчас я мечтаю только о безопасности и о том, чтобы, может быть, когда-нибудь у меня снова появится время для чтения.

Не то чтобы у меня до сих пор были книги. Дедушкина коллекция потеряна для меня вместе с ним и всем остальным, что у нас было.

Таково мое положение сейчас, и вряд ли что-то изменится в ближайшее время.

Это то, во что я верю и продолжаю убеждать себя, и у меня не было причин думать иначе до субботы, ровно через четыре недели после того, как Джимми привел меня к Карлсонам.

По воскресеньям они по-настоящему отдыхают, но даже в субботу, как правило, работают меньше, чем в будние дни. Большинство жителей этого района собираются по выходным за большим столом, разговаривают, поют, делятся новостями и вообще хорошо проводят время.

Я с нетерпением ждала сегодняшнего дня, надеясь, что он даст мне небольшую передышку, и я очень рада, когда после завтрака Грета распределяет обязанности на день и спрашивает, не могу ли я помочь ей испечь хлеб.

Она готовит хлеб с нуля, и, естественно, я никогда не готовила его до этого месяца. Но я быстро освоилась, и это то, что мне действительно нравится. Смешивать ингредиенты, месить и раскатывать тесто. Дать ему подняться. Формировать из него буханки. Отправлять их в печь. Ждать, когда они как по волшебству превратятся в теплую, аппетитную выпечку.

Я редко делаю что-нибудь, что приносит такое удовлетворение.

К тому же выпечка хлеба всегда происходит по четкому графику. Все проходит утром, а вторая половина дня остается на отдых.

Так что я счастлива, когда иду мыть посуду после завтрака вместе с Паулой. Искренне радуюсь предстоящему дню.

Но тут Лаура говорит Грете, что у нее с утра сильно болит голова, и спрашивает, не возражает ли Грета, если она, Лаура, сменит свою работу на выпечку хлеба.

Ее работа — стирка, а это самая тяжелая задача.

Грета говорит Лауре, что выбор за мной, и Лаура подходит ко мне с широко раскрытыми голубыми глазами и дрожащими губами и спрашивает, не могла бы я поменять выпечку хлеба на стирку белья, потому что она так плохо себя чувствует.

Я не совсем верю в ее историю о головной боли. Даже спустя всего четыре недели нетрудно понять, что Лаура из тех, кто привык поворачивать ситуацию в свою пользу. К тому же, с тех пор как я пришла сюда, я чувствовала исходящие от нее дурное отношение. Как будто ее любезность — всего лишь игра, а я ей втайне не нравлюсь.

На самом деле, я отчетливо помню ее холодный взгляд в тот самый первый вечер, когда мы с Джимми пришли на ужин с улицы.

Я никогда не давала ей повода не любить меня. Может быть, она просто из тех девушек, которые любят драму и всегда ищут соперниц. Я хорошо помню их еще со школьных времен.

Так что я не уверена, что у нее болит голова, и подозреваю, что она просто хочет избавиться от самой тяжелой работы по дому.

Но я здесь новичок. Я живу на чужой доброте. А она устроилась стабильно — почти как член семьи.

Я слышу, как в моей голове звучит совет дедушки. «Всегда сохраняй расположение людей, если они тебе нужны». Симпатичная девушка вроде меня не может драться за то, что мне нужно, поэтому вместо этого мне нужно убедить людей добровольно дать мне это.

У меня здесь нет власти. Совсем нет. И последнее, что мне нужно — это враг.

Поэтому я заставляю себя улыбнуться.

— Конечно. Я с удовольствием поменяюсь. Мне жаль, что у тебя болит голова.

Лаура горячо благодарит меня, изображая напускную любезность, которая действует мне на нервы так болезненно, что я заставляю себя не съеживаться.

Затем она наклоняется ко мне и шепчет доверительным тоном, который совершенно не соответствует характеру наших отношений.

— Я действительно ценю это. Мы с Джимми, вероятно, прогуляемся сегодня днем, так что я хочу чувствовать себя лучше.

Она ждет от меня реакции, но я понятия не имею, как, по ее мнению, я должна реагировать.

Мне все равно, собирается ли она прогуляться с Джимми. Я не понимала, что они пара — и не могу отделаться от мысли, что он, вероятно, мог бы найти кого-то получше — но он едва ли маячил на периферии моей жизни с той первой ночи, когда я приехала сюда, так что меня это не волнует.

Лаура очень красивая — высокая и стройная, с рыжевато-каштановыми волосами и поразительными голубыми глазами. Рядом с ней я всегда чувствую себя невысокой, коренастой и неприметной. Так что Джимми, наверное, нравится, как она выглядит.

Я моргаю и говорю:

— Хорошо. Надеюсь, к тому времени твоей голове станет лучше.

— Я уверена, что так и будет. Мне бы не хотелось его разочаровывать.

Она мне действительно не нравится, но я стараюсь не обращать на это внимания. Мелкие обиды больше не имеют для меня значения. У меня есть гораздо более важные дела, на которых нужно сосредоточиться.

Например, понять, как жить в этом новом мире без дедушки.

И теперь мне придется сегодня заниматься стиркой, и это самое ужасное.

***

Уже далеко за полдень, и все остальные закончили свои домашние дела, но я все еще сижу, склонившись над большой ванной, и стираю рубашки и нижнее белье на стиральной доске.

Я первая признаю, что я была избалована. Когда я была ребенком со светло-русыми волосами и круглыми румяными щеками, я выглядела как кукла, и со мной часто обращались как с куклой. Дедушка всегда называл меня «Хлоя, куколка», и именно так ко мне относились. Даже после Падения его изобретательность и традиционные гендерные взгляды избавили меня от физического труда. Я не сильная. Я не закаленная. Я не умею ничего, кроме как улыбаться и вести себя мило. Но все же…

Я пытаюсь выполнять порученную мне работу, не жалуясь, даже если это означает, что они приступают к ужину, а я еще и близко не закончила.

Это лучше, чем голодать, и я наконец-то придумала, как тереть ткань о стиральную доску, не царапая костяшки пальцев и не пачкая их в крови.

Я так сосредоточена на своей работе, что у меня перехватывает дыхание, когда кто-то внезапно садится на скамейку рядом со мной. Я несколько раз моргаю, прежде чем понимаю, что это Джимми.

Я не разговаривала с ним с тех пор, как он спас мне жизнь в тот первый день. Последние недели он то появлялся, то исчезал, но никогда не разговаривал со мной.

— Привет, — говорю я, поскольку он сидит на краю скамейки и молча смотрит на меня.

— Привет, — его волосы и борода нуждаются в стрижке еще сильнее, чем раньше. У него очень темно-карие глаза. Заметный шрам, пересекающий лоб и левую бровь. Он слегка ерзает на стуле.

Я снова опускаю взгляд на белье, неловкая и смущенная. Я работаю над белой мужской футболкой, которая была покрыта грязью и потом.

— Тебе что-то нужно? — спрашиваю я его, молясь, чтобы он пришел не для того, чтобы подкинуть мне еще работы.

Естественно, я благодарна этим людям за то, что они приютили и накормили меня, но с такими темпами я буду не спать до полуночи, пытаясь закончить свои дела по дому.

Он наклоняется вперед, забирает у меня из рук стиральную доску и мокрую футболку, а затем начинает сам стирать.

— Я делала это неправильно? — мой голос слегка дрожит, так как я на самом деле думала, что в кои-то веки у меня все получилось. Мне потребовалось много времени, чтобы привыкнуть к этому новому способу стирки одежды, но сегодня я, наконец, освоила его.

— Нет, — в его голосе звучит удивление, и он поднимает взгляд, чтобы заглянуть мне в лицо. — Подумал, что тебе не помешал бы перерыв.

— О. Спасибо.

Я делаю несколько глубоких вдохов и приглаживаю назад несколько выбившихся из хвостика прядей волос. Я уверена, что мои щеки покраснели. Я определенно вспотела.

Он быстро и умело стирает футболку, а я сижу и наблюдаю за ним. Я чувствую, что один из нас должен что-то сказать, но я понятия не имею, о чем говорить с этим мужчиной.

Он большой, сильный, способный и спокойный. Ему, должно быть, немного за тридцать. У него большая семья и много друзей. Я думала, он сегодня днем ушел на прогулку с Лаурой. Какого черта он здесь делает, сидя со мной?

Может быть, он жалеет меня, потому что у меня ничего и никого нет. От этой мысли у меня напрягается спина.

Когда он заканчивает с футболкой, я беру ее, чтобы прополоскать, и останавливаю его, прежде чем он достает боксеры.

— Я не возражаю, — говорю я ему. — Это моя работа.

На мгновение кажется, что Джимми собирается возразить, но затем передумывает. Он откидывается на спинку стула. Меняет позу. Прочищает горло.

Я бросаю на него любопытный взгляд и начинаю развешивать боксеры на стиральной доске.

Как-то противно вот так стирать мужское нижнее белье. Я даже не знаю, кому оно принадлежит.

Джимми снова откашливается.

— Ты не простудился? — спрашиваю я его, надеясь, что это не слишком заразно. Если я заболею, мне будет трудно выполнять свою работу.

— Нет.

— О. Ладно, — у меня болит спина из-за того, что я так долго наклоняюсь. Наверняка есть более удобная поза для выполнения этой работы. Я придвигаюсь поближе к краю скамьи и стараюсь не сутулиться.

— У меня есть свое жилье, — выпаливает Джимми.

Я удивлена таким заявлением, вырванным из контекста, но, по крайней мере, он поддерживает разговор. Это лучше, чем неловкое молчание.

— Правда? Я так и подумала, потому что я нечасто вижу тебя здесь, на ферме.

— Да. До Падения это был мой рыбацкий домик. Так что на участке есть хороший пруд.

— А рыба еще водится?

— Да, — он переводит взгляд с моего лица на корыто. — Не так много, как раньше, но все же есть. Домик в лесу, и дикая природа наконец-то начинает возвращаться. Так что я могу немного охотиться. Это действительно помогает зимой.

— Не сомневаюсь, — должно быть, приятно, когда в пищу можно употреблять и рыбу, и дичь. Мы с дедушкой годами питались только консервированными и сушеными продуктами из старого света, и то изредка, когда ему везло, рыбой или кроликом. — Похоже, ты неплохо устроился.

— Довольно неплохо. Также есть куры и свиньи. И я расчистил место для большого огорода.

— Это умно. Так что, я думаю, у тебя все в порядке с продуктами, — я стараюсь говорить вежливо и заинтересованно, хотя, честно говоря, меня немного раздражает его хвастовство.

Само собой, он знает, что у меня ничего нет. Какого черта он все время говорит о том, как у него все хорошо, когда я полагаюсь исключительно на благотворительность?

Может быть, он из тех парней, чье самолюбие тешится, когда другие люди слышат о том, какой он замечательный. Раньше он таким не казался, но я совсем не знаю этого человека.

— Да. А еще покупаю молоко у Хёрли. Мои родители снабжают всех в округе овсянкой и мукой. Когда мне нужно, я покупаю дополнительные продукты у Сантьяго и Клири. Так что у меня их много. Больше, чем мне нужно, — он пристально смотрит на меня, делая долгие, медленные вдохи и выдохи.

Я хмурюсь, гадая, что он ожидает от меня услышать.

— Это здорово.

Через минуту он снова прочищает горло и отводит взгляд.

— Домик в хорошем состоянии. Там есть приличная спальня и дополнительная комната поменьше. После Падения пришлось построить уличный туалет, но я соорудил крытую дорожку, так что в плохую погоду выходить на улицу не так уж и плохо.

Господи, с какой стати он все время об этом говорит?

— О, это, должно быть, прекрасно.

— Прекрасно.

Джимми, кажется, ждет, что я что-нибудь скажу, но я, как всегда, ничего не понимаю. Вместо ответа я одариваю его своей лучшей улыбкой, и он выглядит почти удивленным, затем улыбается в ответ, прежде чем опустить взгляд на стопку белья.

Мы оба молчим с минуту, прежде чем он бормочет:

— Я выполняю всю работу по дому. Я ухаживаю за садом, за животными, рыбачу и охочусь, работаю во дворе и по дому.

— Это, должно быть, очень много работы, когда делаешь все в одиночку.

— Я справляюсь. Но у меня остается не так много времени на домашние дела. Готовка, уборка, стирка и прочее.

— Ну, это понятно. Тебе было бы почти невозможно все успеть, — только стирка занимает у меня целый день. Как он мог в одиночку выполнять всю работу по дому? — Я уверена, что никто тебя за это не винит.

— Нет. Нет, никто не винит, — он снова прочищает горло.

Я хочу еще раз спросить его о простуде. Похоже, у него что-то не в порядке с горлом. Однако я воздерживаюсь от расспросов, поскольку раньше он просто отмахивался от них.

Джимми снова смотрит на меня и ждет. Я так смущена его поведением, что снова сосредотачиваюсь на стиральной доске. Я закончила с боксерами, теперь я их прополаскиваю и отжимаю.

Я уже на последней корзине. Вся остальная одежда уже развешана на веревках, натянутых вдоль большой веранды, на которой я работаю. В это время года они никогда не развешивают белье на улице.

— Хорошо, когда есть кому помочь, — наконец бормочет Джимми.

— Ну да. Тебе определенно не помешала бы помощь. Проще разделить обязанности по дому, — я все еще ласково улыбаюсь ему, но уже готова к тому, что этот неловкий разговор закончится.

Он делает странный, хриплый вдох.

— Иногда мне также бывает одиноко.

— Да. Должно быть, так оно и есть. Но хорошо, что вокруг тебя так много семьи и друзей, — я оглядываюсь на большую гостиную, где собрались все остальные.

Кто бы стал жаловаться на одиночество, когда в окружении так много людей?

У меня был только дедушка, а теперь его нет.

Джимми беспокойно ерзает.

— Я искал кого-нибудь.

Я оглядываюсь, потому что его голос звучит по-другому. Как никогда неразборчиво. Он даже не смотрит на меня.

— Женщину, — добавляет он, бросив на меня быстрый взгляд.

— О. Да. В этом есть смысл, — я вымещаю свое нетерпение на очередной грязной рубашке и стиральной доске. Почему этот мужчина просто не заткнется? Если он хочет попросить Лауру объединиться с ним в пару, он может это сделать. Ему не обязательно сначала обсуждать все это со мной.

Он тоже кажется немного нетерпеливым. Как будто он чего-то ждет от меня, а я этого не даю.

— Вот и думал… подумал спросить… у тебя.

Я перестаю стирать и смотрю на него. Это становится нелепым. Наконец я говорю прямо:

— Спросить меня о чем?

Он хмурится, почти сердито.

— Спросить, хочешь ли ты быть моей женщиной.

Шок. Такова моя первоначальная реакция. Мои глаза широко распахиваются, а рот приоткрывается.

Джимми хмурится еще сильнее.

— Ты удивлена?

— Да, я удивлена, — выдыхаю я. — Ты спрашиваешь, хочу ли я быть твоей женщиной?

— Конечно. А с чего бы мне еще, черт возьми, болтать обо всем этом?

— Я не знала. Ты… ты спрашиваешь меня?

— Конечно. Вокруг не так уж много одиноких женщин. Я наблюдал за тобой.

Мое удивление наконец-то проходит, и вместо этого моя грудь наполняется волнением.

Джимми спрашивает меня. Предлагает мне дом и место в этом мире, еду, кров и безопасность, которых у меня нет абсолютно никакого другого способа добиться.

— Значит, вы с Лаурой не… не… — я не уверена, что здесь уместно подобрать слово. Раньше это называлось «встречаться», но, похоже, больше никто не встречается. Люди разбиваются на пары. Трахаются. Живут вместе. Но они не встречаются.

— Нет, — он на мгновение морщится, а потом снова хмурится. — Нет, с чего ты взяла, что мы были вместе?

— Я… Я не знаю. Потому что… — я начинаю говорить, что это потому, что Лаура намекнула на это, но я не утруждаюсь. Это уже не имеет значения.

— Мы не вместе… И никогда не были.

— Ладно. Но я не знаю, как делать большую часть этой работы по дому.

Джимми пожимает плечами.

— Ты можешь научиться. У тебя уже все хорошо получается, — он кивает в сторону стирки. — Ты трудолюбивая работница. У тебя все будет хорошо.

Я облизываю пересохшие губы и поворачиваюсь к нему ближе.

— Ты серьезно?

— Да. Да, конечно, — теперь он по-настоящему смотрит мне в глаза. Кажется, искренне. — Мне нужна помощь. Мне слишком много приходится делать одному. И было бы неплохо, если бы у меня была компания.

Я хочу обнять себя. Мне с трудом удается говорить спокойным и ласковым голосом.

— Я бы… Я бы хотела попробовать. Но, честно говоря, у меня нет большого опыта в такого рода работе. Мне бы не хотелось, чтобы ты был разочарован.

Он пожимает плечами, выражение его лица расслабляется.

— Не питаю нереалистичных ожиданий. Мы разберемся со всем.

У меня в голове так все перемешалось, что мне требуется минута, чтобы обдумать следующий логичный вопрос.

— Итак… просто для ясности. Ты ищешь… партнера?

Он кивает и отводит взгляд.

— Да. Верно. Партнера.

— Значит, мы с тобой будем… — слова застревают у меня в горле.

Джимми выглядит таким же смущенным. Его щеки слегка порозовели.

— Нам не нужно сразу делать что-либо… что-либо в спальне. Я имею в виду, мы можем получше узнать друг друга и посмотреть, что из этого выйдет. Но я хочу партнершу. А не горничную.

Мои щеки горят, и я сжимаю руки, чтобы они не дрожали. Это похоже на сон. Похоже на чудо.

Я бы согласилась стать горничной, если бы это было ему нужно, если бы это означало, что я буду защищена и обеспечена, но я бы предпочла быть чьей-то партнершей. Быть почти равной.

Джимми, может, и грубоват и сварлив, но он не злой. Я знаю это наверняка. Он даже недурной внешности. Ему просто нужно получше ухаживать за собой.

И быть его партнершей — это лучший вариант, который, как я думаю, для меня возможен.

Возможно, это действительно лучшее, что случалось со мной за двадцать три года моей жизни.

— Ладно, — с трудом выдавливаю я из себя, сглатывая от растущего волнения. — Ладно. Меня бы это вполне устроило. Я согласна. Спасибо, что предложил.

Итак, это, по-видимому, решено. В одном странном разговоре за корытом для стирки белья.

Я собираюсь стать женщиной Джимми.

Полагаю, это означает, что он будет моим мужчиной.

***

Лаура в бешенстве.

Я имею в виду, она в бешенстве.

Не то чтобы она так говорила. В тот вечер она ведет себя так мило и взволнованной из-за перемены в моих обстоятельствах, но я знаю, что она делает это не искренне.

Она хотела быть на моем месте.

Я не могу винить ее за то, что она разочарована. Если я правильно понимаю это маленькое сообщество, Джимми — единственный одинокий мужчина, у которого есть стабильность и собственный дом. Есть еще несколько таких же бездомных, как я — мужчин разного возраста, которые живут и работают на фермах. Один из них даже попытался подкатить ко мне на третий день моего приезда, но я сказала ему: «Нет, спасибо», и после этого стала избегать его.

Лаура вряд ли захочет встречаться с кем-то, у кого нет собственного дома и средств к существованию, поэтому она положила глаз на Джимми.

Я могу ей почти — почти — посочувствовать. Не нужно сильно напрягать мозги, чтобы представить, что она, должно быть, чувствует. Она живет здесь уже много лет и знает этих людей с детства. Она явно возлагала надежды на Джимми и, вероятно, вложила в эти мечты много сил. Затем появляюсь я и меньше чем через месяц получаю то, чего она хотела.

Или, по крайней мере, что-то из того, чего она хотела.

Вероятно, она мечтала о романтических отношениях и браке с ним. Очевидно, что он предлагает мне не это. Наше соглашение будет практичным и выгодным для нас обоих.

У меня нет абсолютно никаких фантазий о романтических отношениях. Это не входило ни в один из моих планов на будущее в течение многих лет.

Лет.

Так что мне немного жаль Лауру, хотя меня и раздражают ее двусмысленные комментарии, но я не позволяю себе злиться.

Я не могу злиться — по крайней мере, не могу этого показать. Моя позиция здесь слишком шаткая.

С этого момента моими основными целями являются следующие задачи. Сделать Джимми счастливым, насколько это в моих силах. Обеспечить себе безопасное и, по большей части, комфортное пространство в этом мире. И не заводить врагов, которые могли бы повлиять на мои первые две цели.

Это включает и Лауру. В тот вечер я была с ней любезна и делала вид, что верю в искренность ее поздравлений.

Джимми настаивает, чтобы я пришла и поужинала вместе со всеми, но после этого я должна закончить стирку. Он пытается помочь, но я ему не позволяю. Это моя работа. Не его. И если я приму его помощь по хозяйству, это будет не лучшее начало для наших отношений. Итак, пока остальная компания проводит вместе время после ужина — Карлсоны, те, кто живет и работает на ферме, и их соседи — я ухожу, чтобы закончить стирку на веранде.

Одежда, которую я развесила сегодня днем, почти высохла от жара большого камина в центре дома, но футболки и нижнее белье, снятые до ужина, все еще влажные, а половина корзины еще даже не выстирана.

Когда я наконец заканчиваю, я так устала, что едва могу держать глаза открытыми. Мне следовало бы присоединиться к остальным, улыбаться, смеяться и вести светскую беседу, но вся моя ментальная энергия иссякла вместе с усталостью тела. И по какой-то причине эта уютная, веселая сцена заставляет меня чувствовать себя одинокой.

Как будто я не являюсь ее частью и никогда ею не стану.

Несмотря на мои сегодняшние хорошие новости — лучше, чем я могла себе представить — от одиночества мне хочется плакать.

Я потеряла своих родителей. Моих школьных друзей. Дедушку. И моя единственная надежда на будущее — жить с незнакомым, сварливым мужчиной и стараться ему угодить.

Поскольку я на грани слез, я не могу рисковать, общаясь с другими. Я захожу в гостиную, чтобы сообщить Грете, что закончила стирку, поблагодарить ее за ужин и пожелать спокойной ночи остальным собравшимся там людям.

Джимми вскакивает, как только я появляюсь, и идет со мной по коридору, когда я направляюсь в свою спальню.

Я понятия не имею, почему он здесь. Ему было там уютно. Он играл на старой гитаре, и они начали петь старые песни в стиле кантри. Наверное, ему это нравилось.

Но он молча провожает меня до двери спальни.

— Ладно, — говорю я, украдкой глядя на него и пытаясь понять, что может означать это хмурое выражение на его лице. Надеюсь, он не передумал только потому, что я сегодня недостаточно общительна. — Извини, что я сегодня не провожу время с остальными. Обычно я тоже там.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — он пристально смотрит на меня своими темно-карими глазами, словно ищет подсказки на моем лице.

— Да. На самом деле я просто устала. Я рада твоему предложению. Спасибо, что… что подумал обо мне.

— Конечно, — он хмурится еще сильнее. — Тебе это кажется странным? Потому что мы не обязаны ничего делать сразу же…

— Нет, нет! Мне это совсем не странно. Я уже предвкушаю. Я постараюсь хорошо поработать.

— Тогда ладно, — он все еще хмурится, и я, наконец, оставляю попытки понять, о чем он думает.

— Ладно, — я сглатываю и опускаю голову, жалея, что мои волосы не распущены и не закрывают лицо. Но они собраны на затылке в высокий хвост, который я всегда ношу. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Хлоя.

Я стою там еще минуту, потому что чувствую, что должно произойти что-то еще. Ничего не происходит, поэтому я тихо открываю дверь, вхожу внутрь и улыбаюсь ему еще раз, прежде чем захлопнуть дверь у него перед носом.

Я выдыхаю и пытаюсь стряхнуть с себя это сбивающее с толку, напряженное общение. Затем я понимаю, что в комнате я не одна.

Паула ушла спать даже раньше меня. Она лежит на кровати, откинувшись на подушки, и читает книгу. Судя по потертому кожаному переплету, это Библия.

— Извини, — автоматически произношу я, хотя мне не за что извиняться. — Я не знала, что ты здесь. Я не буду тебе мешать.

— Не беспокойся об этом, — говорит она с улыбкой. У нее коротко подстриженные седые волосы и простое приятное лицо. — Ты мне не мешаешь, и эта комната в такой же мере твоя, как и моя.

— Да. Я так думаю. Я все равно не хочу беспокоить тебя, если ты читаешь.

— Я могу читать, даже когда меня что-то отвлекает. Такой милый и тихий человек, как ты, меня совсем не побеспокоит.

Мне кажется забавным, что она называет меня милой и тихой. Я ни в коем случае не думаю о себе в таком ключе. Мой разум всегда работает, и лишь иногда мои мысли можно счесть приятными.

Но я научилась от своих родителей, что жить легче, когда ты хорошо себя ведешь, а от дедушки я научилась всегда быть умной, когда зависишь от других. Умасливать их и вести себя хорошо.

Этим людям необязательно знать, кто я на самом деле. Я должна только нравиться им и не восприниматься как обуза.

Когда я наливаю воду в таз, чтобы умыться и почистить зубы перед сном, Паула говорит:

— Итак, я узнала твою важную новость.

— О, да, — я краснею, но скрываю это, вытирая лицо влажной салфеткой.

— Ты рада?

— Да. Рада. Это хорошо. Просто это… неожиданно.

— Пф, я несколько раз ловила его взгляды на тебя. Думаю, он заинтересовался тобой с самого начала.

Если уж на то пошло, мои щеки горят еще сильнее.

— Правда?

— Да. Во всяком случае, я так думаю. К тому же сейчас все происходит быстрее, чем раньше. У людей нет времени на то, чтобы дурачиться, ходить вокруг да около, романтизировать и тратить месяцы и годы, прежде чем решиться на что-то. А Джимми уже несколько лет живет сам по себе. С тех пор, как умерла его жена.

— У него была жена? — я опускаю полотенце и поворачиваюсь к ней лицом.

— Да, была. Она умерла три или четыре года назад. Они поженились сразу после окончания школы, и, по-моему, у них все хорошо складывалось. Они думали, что она не сможет забеременеть, но в конце концов это случилось. Но ребенок появился на свет слишком рано, а потом и она, и малыш умерли.

— О, — у меня сжимается грудь. Должно быть, ему было очень тяжело. — Это ужасно.

— Я уверена, что так оно и было. Меня тогда здесь не было, но я слышала это о нем. Он кажется порядочным парнем. Тебе мог попасться кто-то намного хуже.

— Знаю. Я рада этому. Немного нервничаю, так как никогда раньше не делала ничего подобного, но все равно рада.

— Это понятно. Любой бы чувствовал то же самое, — она замолкает, словно раздумывая, а затем решает продолжить. — У тебя раньше был парень?

Я качаю головой.

— Мне было четырнадцать в момент Падения, а потом мы с дедушкой жили совсем одни посреди леса. Ну то есть, наверное, в моем классе был парень, который мне нравился, когда мне было четырнадцать. Мы один раз сходили в кино и потом переписывались. Но мы даже ни разу не поцеловались.

На лице Паулы написано сочувствие.

— У тебя все получится. Джимми неплохой человек. Он не причинит тебе вреда.

— Я никогда не думала, что он сделает это. Я просто хочу убедиться… убедиться, что он счастлив со мной.

Рассмеявшись, Паула говорит:

— На твоем месте я бы не слишком переживала по этому поводу. Большинство мужчин на самом деле не такие уж сложные существа.

Я хмурюсь.

— Что ты имеешь в виду? — с моей точки зрения, мужчины в целом — неведомые, загадочные существа. У меня почти нет собственного опыта, на который я могла бы опереться.

— Я не думаю, что сделать его счастливым будет слишком сложно. Не трать свое время на тривиальные, поверхностные вещи, которые не будут иметь для него значения. Тебе не нужно каждый день полировать серебро или драить пол. Тебе не нужно особенно изысканно накрывать на стол или устраивать грандиозное шоу. Просто убедись, что он хорошо ест, а в доме царит уют и умиротворение. Выслушай его, когда ему будет что сказать. Ты исключительно хорошенькая, так что для тебя не составит труда послужить ему приятным зрелищем… И минеты. Много минетов.

Я внимательно слушаю, потому что ее совет показался мне полезным и практичным. Но при упоминании последнего пункта мои глаза широко распахнулись.

Она усмехается, увидев выражение моего лица.

— Я не думаю, что Джимми из тех мужчин, которые становятся настойчивыми в постели или вне ее. Конечно, я могу ошибаться, поэтому помни, что ты не должна позволять, чтобы тобой помыкали или заставляли делать то, чего ты не хочешь. Но я говорю тебе, что минет — это действительно простой способ сделать твоего мужчину счастливым.

Я хихикаю. Ничего не могу с собой поделать. Я смущена, но в то же время благодарна ей за поддержку.

Я никогда раньше не делала минет. Я даже никогда не целовалась с мужчиной. Но если Паула права и это простой способ сделать Джимми счастливым, то нет причин, по которым я не должна попробовать.

Глава 3

На следующий день, в воскресенье, Джимми приходит пораньше, чтобы отвезти меня к себе.

Грета не проявляет ни восторга, ни неодобрения по поводу нового развития событий. Она воспринимает это так же спокойно, как и все остальное в жизни. Она собирает запасную одежду и постельное белье и упаковывает их, чтобы мы могли отнести их домой к Джимми. Затем она ведет меня на кухню и складывает в корзину свежий хлеб, стейки из ветчины, кусок сыра и несколько банок овощей и фруктов, консервированных здесь же, на ферме.

— Я понятия не имею, что у этого парня есть в кладовой, — говорит она, — но у тебя нет причин рыскать по округе в поисках еды на сегодня, когда ты только устраиваешься. Я знаю, что у него будет много яиц, так что ты можешь сделать их на обед, а на ужин — ветчину с овощами.

— Спасибо, — отвечаю я, искренне благодарная за помощь. Для меня огромное облечение, что не пришлось придумывать, как накормить Джимми в первый же день. — Это так мило с вашей стороны.

— Я не пытаюсь вмешиваться, — говорит она с кривой усмешкой. — Честно. Поэтому, пожалуйста, не думай, что я собираюсь пытаться управлять тем, что происходит там. У меня и так достаточно забот здесь.

— Я ни на секунду не думала об этом! Я действительно ценю это. Все это для меня в новинку. Думаю, за последний месяц я многому научилась, но уверена, что впереди еще много вещей, с которыми я понятия не имею, как справляться, — я заламываю руки. — Надеюсь, вы не возражаете, если я иногда буду задавать вам вопросы.

Ее улыбка становится шире. Она явно ценит, что я могу обратиться к ней за советом.

— Я совсем не против. В любое время, когда тебе понадобится помощь, просто приходи сюда и дай мне знать, — она делает паузу, явно колеблясь, прежде чем добавить: — Джимми хороший человек. Ему пришлось быстро повзрослеть, но он всегда был добрым и великодушным. После Падения и потери Мэри он замкнулся в себе. Он по-прежнему рядом, когда кто-то нуждается в нем, но он не… Он не открывается так, как раньше.

Я слушаю, мне не терпится узнать побольше о мужчине, к которому я переезжаю, и сохранить это для будущих размышлений.

— Падение изменило все, — продолжает Грета, глядя мимо меня в пустоту кухни. — Оно отняло так много. Возможно, я никогда не верну своего милого мальчика, — выражение ее лица меняется на обычную, практичную улыбку. — По крайней мере, теперь, когда у него снова есть женщина, он, возможно, не всегда будет выглядеть как потрепанный медведь.

Я смеюсь над этим, как и полагается. И я выношу полную корзину еды из кухни и иду по коридору туда, где Джимми разговаривает со своим отцом у входной двери.

Он забирает у меня корзину и убирает ее вместе с другими вещами в багажник дедушкиного квадроцикла. В конце концов, это мой квадроцикл, и в нем еще больше половины бака бензина. С таким же успехом мы могли бы использовать его, чтобы перевезти все это добро к нему домой.

— Ты готова? — спрашивает меня Джимми, закрывая багажное отделение в задней части автомобиля.

У меня сводит желудок. Нервы и волнение одновременно.

— Да. Думаю, да.

— Я тоже.

***

По словам Джимми, его дом находится примерно в шести с половиной километрах от фермы Карлсонов.

На квадроцикле это не займет много времени. Мы едем по дороге вдоль ряда небольших ферм и домиков. Когда мы минуем их, то поднимаемся на большой холм. На другой стороне есть лес — не такой обширный и густой, как дедушкин лес, но определенно отличающийся от расчищенных сельскохозяйственных угодий.

Заасфальтированная дорога довольно быстро переходит в гравийную при въезде в лес, и вскоре мы сворачиваем с дороги и направляемся по короткой извилистой подъездной дорожке вверх по склону, к небольшому домику.

Он обшит деревянным сайдингом и покрыт металлической крышей. Спереди есть небольшое крыльцо, и, как он упоминал, с одной стороны есть крытая дорожка, ведущая к тому, что явно является уличным туалетом.

На той же стороне были вырублены деревья, чтобы было где разбить большой сад. Животные, должно быть, находятся за домом, потому что я их не вижу. На противоположной стороне от сада находится широкая веранда, уходящая к пруду.

Я рассматриваю все это, пока Джимми паркует квадроцикл.

Когда я замечаю, что он пристально смотрит на меня, ожидая моей реакции, я говорю:

— Тут действительно славно. Мне нравится.

Я говорю правду. Мне кажется, что это место ближе к хижине моего дедушки, чем любой другой фермерский дом. Мне нравится укрытие под сенью деревьев, журчание воды в пруду и фоновые звуки дикой природы в лесу.

Выражение его лица смягчается, когда он выходит из квадроцикла и открывает багажник, чтобы начать заносить вещи.

Я помогаю ему, внося охапку вещей через переднюю дверь.

Домик меньше, чем дедушкина хижина. В нем есть одна открытая комната с кухонными шкафчиками и раковиной у одной стены. Очевидно, что дровяная печь рядом служит как источником тепла, так и основным способом приготовления пищи. В другом конце комнаты есть диван и старое кожаное кресло, а также небольшой стол с двумя деревянными стульями для еды. Джимми поднимает панель, чтобы показать мне небольшой погреб для корнеплодов, который он выкопал, чтобы держать продукты в холоде и чтобы они дольше хранились.

Дом очень простой — ни ковриков, ничего на стенах, ни дополнительных подушек, ни покрывал, ни безделушек, которые могли бы сделать его уютнее. Но в нем чисто. Возможно, Джимми приложил усилия, чтобы навести здесь порядок.

Я ставлю корзину с едой на маленькую кухонную столешницу.

— Выглядит великолепно.

— Да.

— Да. Мне это нравится.

Он смотрит по сторонам, избегая встречаться со мной взглядом.

— Я знаю, ты привыкла к чему-то более комфортному.

У нас был солнечный генератор. Горячий душ. Мультиварка и тостер. Телевизор с DVD-дисками.

И у меня был дедушка, который меня любил.

Я улыбаюсь Джимми, стараясь, чтобы на моем лице никоим образом не отразилось горе от того, что я потеряла.

— Нет. Это будет здорово. Мне действительно нравится.

— Окей. Хорошо, — он прочищает горло. — Ты можешь вносить любые изменения, какие захочешь. Если ты хочешь, чтобы я нашел что-нибудь, что могло бы сделать дом лучше, я буду рад сделать это для тебя. Хочу, чтобы ты чувствовала себя как дома.

Я киваю и снова улыбаюсь. В последнее время у меня немного болят щеки от такого количества милых улыбок.

— Я ценю это.

Он потирает бороду и, наконец, раскладывает стопку постельного белья, которую принес с собой, на столе.

— Спальня здесь.

Я следую за ним в отдельную комнату. Она маленькая и аккуратная, но в то же время простая. Там стоит двуспальная кровать с простым серым покрывалом. Одна сторона придвинута к стене, и легко понять почему. Если бы ее выдвинули, чтобы обеспечить доступ к противоположной стороне, там не осталось бы места для туалетного столика или таза с кувшином для мытья посуды, как в комнате для гостей у Карлсонов.

— Это была старая уборная, — говорит он, указывая на смежную дверь. — Только раковина и унитаз. Поскольку мы больше не можем ими пользоваться, я использую это помещение как кладовку.

— Окей. В этом есть смысл.

Мы выходим из комнаты, и Джимми ведет меня в другую комнату размером примерно в половину спальни. В ней есть несколько предметов старой мебели и куча старых коробок для переезда, заполненных разными предметами.

— Я могу убрать здесь, — говорит он, — если ты хочешь отдельную комнату. Мама сказала, что разрешит мне забрать ту кровать, на которой ты спала. Думаю, она здесь подойдет. Если ты… Если ты предпочитаешь иметь собственное пространство.

На этот счет я уже приняла решение.

— На самом деле мне не нужно личное пространство, если только ты не хочешь сохранить свою личную жизнь. Я не против спать с тобой.

Он слегка дергается.

— Ты уверена?

— Да. Я уверена. Когда я соглашалась, я имела в виду, что соглашаюсь на все. Если только ты не хочешь чего-то другого, — мне приятно, что мой голос звучит так спокойно и расслабленно, хотя я ничего подобного не чувствую. Мои щеки горят, но, надеюсь, это единственный признак моего смущения.

— Я не хочу ничего другого, — бормочет он.

— Окей, — я делаю пару медленных вдохов. — Так что ты можешь оставить эту комнату как есть, если только мы не придумаем, что с ней еще можно сделать.

— По-моему, звучит неплохо.

Теперь, когда мы разобрались с этой неловкостью, осмотреть остальную часть дома стало проще простого. Джимми ведет меня на улицу, в свой курятник и небольшое строение с загоном, где он держит свиней.

Мне нравятся свиньи. Они забавные, интересные и неожиданно отзывчивые, хрюкают на меня, словно хотят поздороваться. Куры не такие выразительные, но за ними тоже интересно наблюдать. Джимми показывает мне, где он хранит корм для них, и разрешает мне насыпать им горсть корма. Они возбужденно кудахчут и снуют вокруг, чтобы склевать его.

Затем мы выходим на террасу, чтобы посмотреть на пруд.

— Мы с дедушкой иногда рыбачили, — говорю я ему. — У нас не было такого пруда, как этот, но неподалеку было озеро, куда мы часто ходили. Мне всегда там нравилось.

— Правда? Я могу сделать тебе удочку, если хочешь. Ты можешь пользоваться моей в любое время, пока я не закончу. Хотя, возможно, она будет великовата для такой крошки, как ты.

— Я не такая уж маленькая, — во мне 163 см. Хотя, конечно, я невысокого роста, но я никогда не считала себя особенно низкорослой. А еще у меня пышные формы. Я совсем не тростиночка. У меня заметные бедра и грудь. Я всегда считала себя женщиной среднего роста.

Не крошкой.

— Окей, — его губы странно подергиваются. — Ты не маленькая.

Я подозрительно смотрю на него, но он больше ничего не говорит.

***

День проходит без происшествий. Джимми занимается своими домашними делами, а я знакомлюсь с домом и меняю постельное белье на новое, которое Грета дала нам с собой. В комплект входит более симпатичное стеганое одеяло спокойных коричневых и зеленых оттенков.

Я перебираю одежду, которую она нам дала, и с облегчением обнаруживаю, что это исключительно женская одежда. У меня нет ничего, кроме одежды и обуви, которые были на мне, когда я приехала, и большой футболки, которую Грета дала мне на ферме, чтобы я могла в ней спать.

Но из сумки я достаю несколько маек, пару юбок, красивое хлопковое платье, еще джинсы, брюки, пушистый фиолетовый халат и несколько пар нижнего белья. Мне приходится закатывать штанины на джинсах и брюках, но в остальном мне все подходит. Лифчиков нет, но я не надевала их уже много лет. Судя по тому, что я наблюдала у Карлсонов, большинство других женщин их тоже не носят. Последнее, что я достаю из сумки — это ночная сорочка. Она розовая, на широких бретелях из мягкого эластичного материала.

Мне она очень нравится. Мне нравится все. Я открываю ящики комода и обнаруживаю, что Джимми уже освободил половину из них для меня. Я убираю все свои новые вещи, и у меня еще остается свободное место.

На обед я готовлю яичницу, как предложила Грета, а на гарнир — тосты с сыром. Джимми быстро все съедает, так что он явно не находит недостатка в моих блюдах.

После обеда у него еще много работы — он объясняет, что обычно по воскресеньям отдыхает, но вчера отвлекся от своей обычной работы, готовя дом к моему приезду — так что я нахожу кучу грязной одежды в старой ванной и решаю, что, пожалуй, стоит ее постирать.

На это уходит большая часть дня, но я рада, что в первый день удалось сделать что-то полезное. Джимми наслаждается стейком из ветчины, консервированной зеленой фасолью и картофелем так же, как и обедом.

К тому времени, как я заканчиваю мыть посуду, Джимми возвращается после того, как устроил животных на ночлег. На улице уже стемнело. Я не уверена, который час, но мне кажется, что уже почти пора ложиться спать.

Когда он возвращается в дом, от него пахнет грязью и зимним воздухом. Я медленно вытираю последнюю тарелку, потому что не уверена, что мне теперь делать.

Он уже собирается ложиться спать?

Нам пора заняться сексом?

Джимми стоит у меня за спиной и смотрит, как я вытираю тарелку и ставлю ее обратно на полку. Когда я оборачиваюсь, он смотрит на меня.

Я очень хочу, чтобы этот мужчина просто сказал что-нибудь. Какого черта он ждет?

— Чем ты любишь заниматься по вечерам? — спрашивает он после нескольких секунд, в течение которых мы смотрим друг на друга.

Я нервно облизываю губы, пока не осознаю, что делаю, и тогда останавливаюсь.

— Я… Обычно я читаю книги. У нас их было много.

— О. Да. У меня есть несколько. Не так уж много, но, думаю, это лучше, чем ничего, — он делает жест рукой, и я следую за ним в маленькую комнату, заставленную коробками. Он просматривает пару из них, пока не вытаскивает одну, наполовину заполненную книгами. — Некоторые из них принадлежали Мэри. Она… она была моей женой.

Я киваю, радуясь, что Паула рассказала мне всю подноготную, так что эта информация не застает меня врасплох.

— Возможно, здесь есть что-то, что тебе понравится, — продолжает Джимми, беря в руки потрепанную книгу в мягкой обложке и разглядывая ее. Это похоже на какой-то детектив. — И в старых зданиях довольно легко найти книги. Я принесу тебе еще. Если ты скажешь мне, что тебе нравится, я могу поискать что-то конкретное.

— Ладно. Спасибо. Это мило с твоей стороны.

Он кладет книгу обратно в коробку, и мы еще некоторое время смотрим друг на друга.

Решив, что мне нужно взять на себя ответственность за поддержание разговора, я спрашиваю:

— Чем ты обычно занимаешься по вечерам?

Он морщится.

— Честно говоря, мало чем. Обычно я так выматываюсь, пытаясь что-то сделать, что к концу дня просто валюсь с ног. По вечерам я все равно пытаюсь постирать кое-что из одежды или приготовить что-нибудь поесть на следующий день.

— Ого. Я об этом не подумала. У тебя и так слишком много дел для одного человека.

— Да, — он потирает бороду — это у него такая привычка. — Было непросто. Так что, думаю, я… Хорошо, что ты здесь.

— Да. Думаю, да, — я переминаюсь с ноги на ногу.

Может, мне отойти и поискать книгу для чтения? Я бы с удовольствием свернулась калачиком на диване или в кресле и почитала часок-другой. Но что тогда будет делать Джимми? Может, он предпочел бы, чтобы я делала что-то вместе с ним.

Может, он хочет заняться сексом и думает, что было бы бесцеремонным поднимать эту тему.

— Хочешь принять ванну? — выпаливает он, прежде чем я успеваю придумать, что еще сказать.

Мои глаза становятся очень большими.

— Я не имею в виду, что ты грязная или что-то в этом роде. Просто подумал, не захочешь ли ты. У меня есть ванна, которую я использую для мытья. Приходится накачивать воду, чтобы наполнить ее, поэтому я делаю это примерно раз в неделю, а в остальное время просто пользуюсь раковиной. Летом это проще, так как мы можем делать это на улице.

В полумраке трудно разглядеть, но я готова поклясться, что его щеки покраснели. Я начинаю отвечать, но его понесло, и он не дает мне этого сделать.

— Так что мы могли бы принять ванну сегодня вечером, если хочешь. Мне она точно нужна, особенно если мы будем спать в одной постели. Это не составит особого труда.

Мне удается прервать его болтовню.

— Ладно. Это звучит как хорошая идея.

Я не говорю этого, но я не принимала настоящей ванны с тех пор, как мы с дедушкой ушли из нашего дома в лес. Даже без современных удобств любая ванна звучит как мечта.

Джимми, похоже, рад, что мы наконец-то придумали план на вечер. Он затаскивает в дом большую ванну, в которой может поместиться один человек. Он устанавливает ее на кухне прямо над сливным отверстием в полу. Он объясняет процесс: наполняем большую кастрюлю водой, ставим ее на плиту для разогрева, а затем накачиваем достаточно холодной воды, чтобы наполнить ванну примерно на две трети.

Это непросто, и на это уходит некоторое время, но в конце концов мы набираем в ванну достаточно воды. Затем Джимми наливает горячую воду в холодную и размешивает ее рукой.

— Видишь? — говорит он, с довольным видом убирая руку. — Это не совсем горячая ванна, но сейчас в ней достаточно тепло.

Я ощущаю воду, которая действительно довольно теплая.

— Это будет просто замечательно.

— О, подожди, это может помочь, — он разворачивается, снова заходит в маленькую комнату и выходит оттуда с парой полотенец и небольшим ведерком, в котором несколько бутылочек с шампунем, кондиционером и мылом для ванны, явно сохранившихся от старого мира. — Что-то из этого простое, а что-то цветочное. Ты можешь использовать все, что тебе захочется.

По какой-то причине его грубый комментарий вызывает у меня желание хихикнуть.

— Значит, ты иногда пользуешься цветочными средствами?

Он издает фыркающий звук, выражающий явное веселье.

— Только когда я действительно пытаюсь произвести впечатление.

Требуется пара секунд, чтобы понять, что он пошутил. Это настоящая шутка. Я хихикаю.

— Итак, ты полезай первой, но не вынимай пробку снизу, чтобы слить воду. Я буду использовать ту же воду, потому что наполнять ее так проблематично.

— О, тогда ты должен пойти первым.

— Нет. Ни за что, — он хмурится с легким неодобрением, которое я уже видела на его лице раньше. — Ты же не захочешь лезть в ванну с грязной после меня водой.

— Но тебе придется…

— Прекрати эти споры. Говорю тебе, девчушка, от тебя воняет гораздо меньше, чем от меня.

Я снова хихикаю, наполовину от нервов, наполовину от веселья. Он не называл меня девчушкой с того самого первого дня, как спас меня, и по какой-то причине мне от этого хорошо. Безопасно.

— Ладно. Я постараюсь управиться как можно быстрее.

— Не торопись. Я буду снаружи. Просто позови, когда закончишь.

— Ладно. Позову. Спасибо.

Он исчезает за дверью черного хода — той, что ведет к уличному туалету. Я чувствую себя странно и уязвимо, когда начинаю раздеваться, но было бы глупо медлить. Вода станет холодной.

Не успеваю я залезть, как мне приходит в голову идея. Я накачиваю достаточно воды, чтобы наполнить большую кастрюлю, и ставлю ее обратно на печь. Таким образом, у Джимми тоже будет теплая вода.

К счастью, у меня сейчас нет месячных. Это определенно создало бы неловкость при совместном пользовании водой. Я полностью раздеваюсь и делаю большой высокий шаг, чтобы опустить одну ногу в ванну. Я закидываю через бортик другую ногу и сажусь.

Ванна недостаточно большая, чтобы погрузиться в нее или вытянуть ноги, но это не имеет значения. Я быстро выдавливаю жидкое мыло с ароматом груши, взбиваю пену и моюсь мочалкой. Мытье волос — это сложный процесс, и я люблю делать это в солнечные дни, чтобы волосы быстрее высыхали, поэтому я не утруждаю себя погружением головы в воду, а вместо этого протираю лицо, шею и плечи мочалкой.

Мне удается привести себя в порядок гораздо быстрее, чем раньше, когда я быстро мылась из таза по вечерам. Я чувствую себя намного лучше, когда встаю, позволяя лишней воде стечь с меня, прежде чем осторожно выйти и вытереться.

Я натягиваю розовую ночную рубашку через голову. Она хорошо облегает грудь и плечи, но изначально, наверное, должна доходить до середины бедер. Вместо этого она спадает мне до колен.

Это не имеет значения. Это лучшее из всего, что у меня есть, и, глядя на себя в зеркало, висящее над комодом в спальне, я понимаю, что выгляжу в ней действительно хорошо. Ночнушка подчеркивает мою грудь, придавая мне почти чувственный вид. А цвет очень идет к моим волосам и коже.

Стесняясь того, как сильно оголяется кожа, я натягиваю поверх нее халат. Мне все равно нужно сходить в туалет перед сном, а на улице слишком холодно, чтобы идти в одной ночной рубашке.

Я проверяю воду. Я уверена, что она грязная, но на самом деле все выглядит не так уж плохо. Я наливаю в ванну большую кастрюлю воды, которую я разогрела, и взбалтываю ее. Вот так. Джимми должно быть вполне комфортно.

Я открываю заднюю дверь и кричу в темноту: «Я закончила!» Затем иду по дорожке к туалету.

Когда возвращаюсь в дом, Джимми склонился над ванной.

— Вода теплая, — говорит он.

— Я подогрела для тебя еще воды.

— О. Спасибо, — он выглядит удивленным, но я не знаю почему. Не мог же он предположить, будто я захочу, чтобы он сидел голый в прохладной воде.

Его взгляд скользит вверх и вниз по моему телу, от собранного в хвост халата до носков, которые я натянула, чтобы не ходить босиком.

В данный момент я не самая привлекательная, но, надеюсь, он поймет, что я буду выглядеть лучше, когда лягу спать.

— Я буду в спальне, — говорю я ему.

Джимми кивает. Он открывает рот, словно собирается что-то сказать, но не издает ни звука.

Покраснев и нервничая, я спешу в спальню и закрываю дверь.

Я не хочу, чтобы он подумал, будто я задерживаюсь, чтобы понаблюдать за ним в ванной.

Я снимаю халат. Затем вытаскиваю резинку из хвостика и расчесываю волосы расческой, лежащей на туалетном столике.

Когда мне было четырнадцать, мои волосы были длиной до плеч, но с тех пор я лишь изредка их подстригала, так что теперь они длинные. До середины спины.

Я смотрю на себя в зеркало. Мои волосы выглядят хорошо. Они всегда были прямыми и гладкими, поэтому не пушатся и не путаются. Мои плечи и шея выглядят почти изящно, когда их подчеркивают бретельки сорочки. Моя грудь весьма заметна, но, надеюсь, Джимми это понравится. У меня светло-голубые глаза, и сейчас они выглядят странно чужими. Дикими. Как будто на меня смотрит незнакомка.

Я понятия не имею, кто эта девушка, которая живет здесь с мужчиной, которого я на самом деле не знаю. И, возможно, скоро займется с ним сексом.

Это слишком сложно для моего сознания, поэтому я стараюсь не думать об этом, пока чищу зубы, а затем забираюсь на кровать.

Я предполагаю, что он не захочет ложиться боком к стене, поэтому я переползаю на другую сторону. Я опускаю верхнюю простыню и одеяло, но не ложусь. Это заставляет меня чувствовать себя странно и уязвимо. Беспомощно.

Так что я сижу на кровати, поджав под себя ноги, и жду, когда дверь спальни наконец откроется.

Глава 4

Джимми входит в комнату в темно-синих боксерских трусах. Они выглядят старыми. Немного выцветшими. На нем больше ничего нет.

Я смотрю на его длинные ноги, обнаженную грудь, большие руки. Он от природы крупный, но не такой крепкий, как бодибилдер или манекенщик нижнего белья. Его живот не совсем плоский, а на груди и ногах растут волосы.

Он замирает, когда видит, что я сижу на кровати. Через несколько секунд он продолжает идти ко мне, на этот раз медленнее.

— Привет.

— Привет. Тебе нужно, чтобы я что-нибудь сделала?

— Не-а. Я вылил воду из ванны. Я дам ей высохнуть, а завтра вынесу на улицу. И я запер дверь. Делать больше нечего. Тебе что-нибудь нужно?

Я качаю головой.

— Я в порядке.

Он садится на край кровати. Поворачивает голову, чтобы бросить на меня быстрый взгляд.

— Ты выглядишь очень красиво.

Я снова краснею. Чувствую неожиданный трепет удовольствия в своем сердце.

— Спасибо, — я думаю, стоит ли мне тоже сделать ему комплимент, но я понятия не имею, что сказать. Мне действительно нравится, как он выглядит. Он большой, сильный и крепкий. Реальный. Человек.

При виде него я чувствую себя маленькой и беззащитной, к чему я не привыкла.

Он делает пару громких вдохов.

— Мы не обязаны… что-то делать сегодня вечером, если ты не хочешь. Я имею в виду, если ты не готова.

Я рада, что кто-то из нас наконец затронул эту тему.

— Я готова.

Он поворачивается ко мне лицом, кладя одну ногу на кровать.

— Да?

Я киваю.

— Я хочу. Сделать это. До конца.

— Окей, — выражение его лица почти неуловимо меняется, но я еще недостаточно хорошо его знаю, чтобы понять это.

— Если ты тоже этого хочешь.

— Конечно, хочу, — он неодобрительно хмурится. — Я же говорил, что ты очень красивая.

— О. Ладно, — я бы предположила, что решение заняться сексом зависит не только от того, находит ли он меня привлекательной, но, возможно, это не так. В конце концов, мужчины разные. Возможно, для него все действительно так просто.

Возможно, это все упростит. Если мое тело для него важнее всего, то, возможно, мне не нужно пытаться произвести на него впечатление большим количеством глубокой связи или отработанных техник.

— Окей, — Джимми протягивает руку, чтобы выключить лампу на прикроватном столике, погружая комнату в темноту.

Это тоже облегчит задачу. Что в комнате темно.

Он растягивается на своей половине кровати. Я чувствую на себе его взгляд, хотя и не могу его отчетливо видеть.

— Как ты хочешь это сделать?

Мое сердце колотится, как отбойный молоток. Пульс отдается в моих глазах и ушах. В голове у меня полная пустота, и единственное, о чем я могу думать — это совет Паулы, который она дала мне.

«Мужчинам нравится минет».

«Так что делай его почаще».

— О, — говорю я, наклоняясь, чтобы коснуться его груди. Она теплая. Шершавая. Приятная на ощупь. — Я могу…

Я слишком смущена, чтобы сказать это, но я опускаюсь прикосновениями вниз по его телу, пока не добираюсь до нижнего белья. Я провожу рукой по нему спереди и понимаю, что его пенис уже начинает становиться твердым.

Я чувствую, как он увеличивается, когда нежно провожу по нему через ткань.

Джимми резко втягивает воздух. Все его тело напрягается.

— Мы можем… Ты не должна… Мы можем… — он не может закончить фразу, потому что я стягиваю его боксеры до бедер и обхватываю пальцами его член.

Я сжимаю его — все еще нежно, поскольку на самом деле не знаю, насколько сильно это нужно для данного конкретного занятия — и он становится еще тверже, еще больше.

Это странно завораживает. Приносит удовлетворение.

Когда он становится настолько большим, насколько это возможно, я наклоняюсь и провожу губами по головке его члена. От него пахнет мылом — не тем, с ароматом груши, которым я пользовалась, а чем-то более простым — и в нем чувствуется легкий намек на его обычный, естественный аромат.

Джимми издает сдавленный звук, и его бедра приподнимаются с кровати.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, желая убедиться, что его реакция положительная. Мои глаза привыкли к темноте, и я могу лучше его разглядеть. Не детали, а очертания его лица и тела и общее расположение черт.

Он пристально смотрит на меня.

— Хлоя, мы можем сначала заняться чем-нибудь другим, если хочешь.

— Тебе это не нравится? — может, я уже все испортила. В самый первый вечер. Черт возьми.

— Что? Ты думаешь, мне это не нравится? Ты не в своем уме? Конечно, мне это нравится. Но мы можем начать медленнее. Возможно, тебе будет легче. Я могу… Я могу кое-что для тебя сделать.

Я отмахиваюсь от его предложения, поскольку для меня важнее всего то, что он сказал, что ему это нравится.

Я снова наклоняюсь и на этот раз беру в рот поглубже.

Мои познания о мужской анатомии основаны только на том, что я видела в фильмах и интернете до Падения, а также на любовных романах, которые я читала.

На самом деле я не знаю, большой он, маленький или средний. Все, что я знаю — это то, что он ощущается большим в моей руке и во рту. Он слишком большой, чтобы поместиться у меня во рту, и я нервничаю, когда кончик находится так близко к моему горлу, поэтому не пытаюсь загнать его глубже. Я посасываю ту его часть, с которой могу справиться, и он еще раз слегка двигает бедрами.

Это пугает меня, но в то же время мне это нравится. Это похоже на жест беспомощности. Как будто ему это так нравится, что он не может себя контролировать.

Я посасываю еще немного. Ощупываю рукой основание его члена и яйца, надеясь, что он не разочарован моей любительской техникой.

Мышцы его бедер и живота ощутимо напрягаются. Он прерывисто дышит, и одной рукой хватает меня за волосы.

— Бл*ть, — хрипит он, двигая тазом. — Бл*ть, Хлоя. Если ты продолжишь так, я не смогу… Я не смогу… О, бл*ть!

Что-то внезапно меняется в его теле. Драматично. Его ноги дергаются, и он издает громкий, бессловесный звук, а его член пульсирует у меня во рту.

Затем у меня во рту резко появляются брызги эякулята.

Я кашляю и выпрямляюсь. Я ничего не могу с собой поделать. На мгновение мне кажется, что я сейчас задохнусь. Он еще не закончил кончать, и часть его спермы попадает мне на плечо.

— Бл*ть, — снова хрипит он. — Мне очень жаль. Не ожидал, что потеряю контроль так скоро. Ты в порядке?

— Да, — требуется всего минута, чтобы мое сердце успокоилось, а горло пришло в норму. — Я в порядке.

— Ты уверена? — он снова смотрит на меня, пристально, сосредоточенно даже в темноте.

— Да. Ты… Это было нормально?

— Нормально? Ты шутишь? Это было потрясающе. Как ты думаешь, почему я потерял самообладание за тридцать секунд, как озабоченный подросток?

Я хихикаю, испытывая облегчение и радость от того, что мои попытки не закончились полным провалом.

— Давненько я не делал ничего подобного, — говорит Джимми. Затем он будто ждет, что я что-то скажу.

Я понятия не имею, что сказать. Для меня нет никакого «давненько». У меня вообще никогда не было такого.

Но по какой-то причине я не хочу ему говорить. Не факт, что он знает о моей девственности, так что, возможно, он подумает, что я уже знаю, как доставить ему удовольствие. Что я действительно знаю, что делаю.

Проблема в том, что теперь, когда мы сделали минет, я понятия не имею, что дальше.

— Почему бы тебе не прилечь, — говорит Джимми. — Я могу кое-что для тебя сделать.

Что ж, это полезно. По крайней мере, мне не нужно самой придумывать, что делать дальше. Я ложусь на спину, укрывая ноги одеялом, потому что, несмотря на носки, они немного холодные. Я смотрю на его темную фигуру, которая перекатывается и нависает надо мной. У меня перехватывает дыхание.

Он замирает на полпути, опуская голову.

— Ты нервничаешь?

Я автоматически начинаю говорить «нет», но он прекрасно понимает, что это было бы ложью.

— Немного.

— Тебе не обязательно нервничать. Я знаю, я не из тех парней, к которым ты, вероятно, привыкла, но я не эгоистичный засранец. Я буду относиться к тебе по-настоящему хорошо. Так хорошо, как только смогу.

Я облизываю губы. Я никогда не считала его засранцем, и у меня нет других парней, к которым я привыкла.

— Спасибо.

Джимми продолжает придвигаться ко мне, и на мгновение мне кажется, что он может поцеловать меня, но он этого не делает. Он гладит мое лицо костяшками пальцев, а затем осторожно задирает мою ночную рубашку, обнажая мое тело.

Вокруг темно. Да, он, вероятно, может видеть часть меня. Так же хорошо, как я вижу его. Но детали будут скрыты.

— Ты очень красивая, — хрипло бормочет он, слегка касаясь одной из моих грудей.

Я понятия не имею, что на это сказать. От комплимента я чувствую себя хорошо, и мне нравится звучание его голоса. Хриплое. С большим количеством вибраций, которых обычно нет.

— Спасибо.

— Не стоит благодарить меня за каждую мелочь, знаешь.

— О, — у меня снова перехватывает дыхание, когда он проводит кончиками пальцев по моему правому соску. Это вызывает легкую дрожь в животе и даже ниже.

Джимми продолжает играть с моей грудью, и все становится еще приятнее. Затем он опускает рот к моему левому соску. Проводит по нему языком, а затем сильно посасывает.

Моя спина выгибается дугой, и я издаю странный тихий звук. Это смущает меня, потому что звучит почти по-детски. Я даже не знаю, откуда это взялось.

Он поднимает голову. Мне кажется, он улыбается.

— Видишь? Я же говорил, что смогу хорошо о тебе позаботиться.

— Я тебе поверила.

— Конечно, ты поверила, — мне кажется, что он все еще улыбается, когда снова опускает свой рот к моей груди. Он посасывает и дразнит ее, одновременно поглаживая другую рукой. Эти двойственные ощущения интенсивны и дезориентируют. Я задыхаюсь, извиваюсь и издаю еще несколько хныкающих звуков.

Через несколько минут он останавливается, и я могу расслабиться и глубоко дышать. Моя кожа кажется чрезмерно чувствительной. У меня ноет между ног. Ощущение пульсации. Я действительно хочу, чтобы что-то произошло, но мой разум слишком затуманен, чтобы сообразить, что делать.

Его большие руки скользят по моему животу, пока не оказываются на бедрах. Я слышу его тяжелое дыхание в тишине комнаты, когда он раздвигает мои ноги.

Я резко втягиваю воздух, когда прохладный воздух достигает моей киски.

— Ты не против? — спрашивает Джимми, и теперь в его голосе еще больше хрипотцы.

— Нет.

Он касается внутренней стороны моего бедра. Затем его пальцы скользят выше. Он раскрывает меня и проводит пальцем вверх и вниз по моей интимной плоти.

Я дергаюсь и хватаюсь за простыню под собой, мне нужно за что-то ухватиться.

Его палец двигается дальше, полностью проникая внутрь меня, а затем выходя, чтобы найти и потереть мой клитор.

Это так приятно… так необходимо. Я двигаю бедрами и начинаю тяжело дышать.

— Это весьма приятно?

— Д-да, — мне приходится сдержать еще несколько хныкающих звуков. — Приятно.

Он ласкает меня более целенаправленно, и я вся напрягаюсь и распаляюсь. Я сгибаю ноги и упираюсь ступнями в матрас. У меня перехватывает дыхание, и все ощущения в теле отдаются в киске.

— Ты так хорошо справляешься, — говорит он.

И это становится последней каплей. Я словно падаю с обрыва. Волна удовольствия пронизывает все мое тело от того места, где он давит на мой клитор. Я дрожу всем телом и выгибаю спину, приподнимаясь над кроватью, издавая долгий, протяжный, пронзительный звук, который я никак не могу сдержать.

Мои глаза закрыты, а тело, наконец, замирает и расслабляется. Моя кожа горячая. Мои щеки пылают. Я, кажется, не могу отдышаться.

— Похоже, это было приятно, — Джимми убрал палец и прижал всю ладонь к моему паху в успокаивающем жесте.

— Это… это было здорово. Спасибо.

Он издает урчащий звук и садится на колени. Я автоматически начинаю сжимать ноги, но он удерживает их раздвинутыми за счет положения своего тела.

— Хочешь еще?

— Еще?

— Да. Я готов кончить снова, и, похоже, ты тоже. Но мы можем подождать, если хочешь.

Я опускаю глаза и замечаю очертания еще одной эрекции. Должно быть, он снова завелся. Это не заняло у него много времени.

Я чувствую себя совершенно удовлетворенной, но если он хочет большего, я не возражаю. В конце концов, у нас еще даже не было полового акта.

— Нам не нужно ждать.

Он расслабился после минета, но сейчас чувствуется, что его тело снова напряглось.

— Тогда хорошо.

Джимми раздвигает мои бедра еще шире, снова сгибает мои ноги и ставит мои ступни на матрас, затем придвигается ближе, все еще сидя на коленях, и приподнимает мою попку, пока моя киска не оказывается на одной линии с его членом.

Я позволяю ему двигать мной так, как он хочет. Не то чтобы у меня были какие-то предпочтения, и я рада, что мне не нужно принимать решения.

— Тебе так нравится?

— Да, — я никак не могу определить, что мне нравится, но мне кажется, что это просто замечательно. Уязвимо. Открыто. Но в комнате по-прежнему темно, и в целом мне комфортно, если не считать некоторого напряжения мышц живота. — Так хорошо.

Он переносит вес моего тела только на одну руку, а другой снова нащупывает мой вход, затем придерживает член на месте, пока его головка не проталкивается внутрь.

Почти сразу становится туго, но по мере того, как он проникает глубже, становится еще сильнее.

Я тысячу раз представляла себе секс, вдохновляясь в основном прочитанными романами, и, поскольку у меня не было реального опыта, я всегда представляла, как что-то огромное и ошеломляющее проникает в мое тело со жгучей болью.

Джимми ощущается большим. В этом нет сомнений. И для него во мне не так уж много места. Но на самом деле это не больно. Ноюще. Ощущается как растяжение. Я издаю еще несколько глупых, позорных звуков, пока он медленно проникает в меня, выходя и входя обратно пару раз под немного разными углами.

Когда он входит полностью, то остается неподвижным, держась за мою задницу обеими руками.

— Господи Иисусе, — протяжно шипит он.

Похоже, это здорово. Я надеюсь, что это так.

Мне приходится бороться с инстинктивным желанием извиваться. Я вцепляюсь в простыни под собой и пытаюсь выровнять дыхание.

— Тебе больно или что-то еще? — хрипло спрашивает Джимми через минуту.

— Нет. Это не больно.

— Тебе нравится? — кажется, он пытается вглядеться в темноту, чтобы разглядеть мое лицо.

— Да. Мне нравится. Можешь продолжать.

Я не уверена, нравится ли мне это, но я определенно не ненавижу происходящее. Я ни в чем не уверена. Просто так много всего происходит. Так интенсивно. Как будто все, что я всегда хранила в себе, внезапно оказалось на виду.

Джимми начинает двигать бедрами, работая членом внутри меня. Сначала это происходит в медленном, устойчивом темпе. Он не слишком сильно выходит. Это движение растягивает и смягчает мою киску, так что мне становится комфортнее, по мере того как он продолжает.

Я наблюдаю за тем, как он двигает бедрами. Жаль, что я не могу разглядеть выражение его лица более отчетливо, но, судя по тому, как он смотрит, его взгляд скользит вверх и вниз по моему телу — от лица к грудям (которые покачиваются от движения) и вниз, туда, где он входит в меня и выходит из меня.

Может, ему нравится, как это выглядит. Я надеюсь, что ему нравится. Надеюсь, что я неплоха и даю ему то, что он хочет.

Через несколько минут его ритм ускоряется. Он крепче сжимает мягкую плоть моей задницы.

— Бл*ть. Бл*ть, я долго не протяну.

Все эти трения и толчки сказываются на мне. Я снова испытываю тот глубокий порыв наслаждения. Тот, который все нарастает и нарастает, а затем взрывается. Я начинаю издавать стонущие звуки через регулярные интервалы, в ритме с его толчками внутри меня.

Его тело неожиданно вздрагивает, и Джимми ускоряется еще больше, входя в меня еще сильнее.

Это не совсем комфортно. Как будто что-то ноет внутри. Но что-то внутри меня хочет этого. Сильно хочет. Я издаю громкий звук, когда наслаждение становится еще сильнее.

Затем, прежде чем я успеваю понять, что происходит, он внезапно вытаскивает свой член и отпускает меня одной рукой, чтобы сжать себя.

Он издает громкие, грубые звуки, когда кончает, извергая струи мне на живот и достигая кульминации.

Я поражена, меня трясет, и у меня все еще пульсирует между ног, когда он опускает меня обратно на кровать, громко вздыхая и падая рядом со мной.

— Черт, — бормочет он. — Прости за это.

— За что?

— Что кончил раньше тебя, — в его голосе звучит удивление, когда он переворачивается на бок, чтобы оказаться лицом ко мне. — Похоже, ты снова была близка.

— О. Мне было хорошо, — он прав. Я действительно чувствую себя возбужденной и неудовлетворенной, но жаловаться не собираюсь.

У меня уже был один оргазм, и для меня не было ничего плохого в том, что произошло.

Джимми протягивает руку, чтобы погладить мою грудь и живот, затем опускает ее ниже, раздвигая мои складки, чтобы снова найти мой клитор. Он потирает его, как делал это раньше.

Проходит меньше минуты, прежде чем прерванный оргазм возобновляется, быстро нарастает, а затем сменяется горячей дрожью удовольствия.

На этот раз ощущения еще лучше. Так хорошо, что я закидываю одну руку за голову, чтобы спрятать лицо на внутренней стороне локтя, задыхаясь и постанывая.

Я снова полностью расслабляюсь, когда спазмы наконец проходят. Джимми несколько раз успокаивающе поглаживает меня рукой, прежде чем убрать ее.

— Спасибо, — говорю я ему. — Мне это очень понравилось, — произнося эти слова, я краснею, почему-то больше смущенная словами благодарности, чем кульминацией.

— Пожалуйста. Спасибо тебе, — он переворачивается на спину. — Думаю, для первого раза у нас все неплохо получилось.

— Да, это так.

Я говорю серьезно. Если это нужно, чтобы Джимми был счастлив, то выполнение своих обязанностей в этих отношениях не должно быть слишком обременительным.

Возможно, мне это даже понравится.

Глава 5

Пять дней спустя, в пятницу утром, я просыпаюсь раньше обычного.

Я обычно сплю до тех пор, пока не встанет Джимми, а это всегда происходит с восходом солнца. Но сегодня я проснулась раньше него. Он все еще спит на кровати рядом со мной, так что я зажата между ним и стеной.

Я не против. Мне почти никогда не нужно вставать посреди ночи, и есть что-то надежное в том, чтобы быть спрятанной здесь. Вот так, когда большое тело Джимми отгораживает меня от остального мира.

Он не храпит, но дышит глубоко. Я слышу его медленные, ровные вдохи и выдохи. Мы не мылись с воскресенья, поэтому от него сильно пахнет. Он хорошо моется каждый вечер перед сном, но он также выполняет много физической работы каждый день. Я уже привыкла к его запаху. Он отчетливый. Знакомый. Даже не такой уж и неприятный.

Он пахнет Джимми.

Не знаю, почему я проснулась так рано. Я все еще чувствую усталость. Тяжесть. Ненавижу саму мысль о том, что нужно вставать и начинать работать. На этой неделе я каждый день вкалывала как проклятая, пытаясь освоить элементарные домашние дела, такие как починка одежды и разделка кроликов. Я неплохо справляюсь с приготовлением пищи и уборкой, но даже на это уходит много сил. Проблема в том, что работа, которую нужно сделать, никогда не заканчивается.

Единственным положительным моментом в моей работе на этой неделе является то, что она приносит больше удовлетворения, чем работа у Карлсонов. По крайней мере, мои задачи здесь только для меня и Джимми. Они кажутся более личными и целеустремленными. И их количество не будет увеличиваться в геометрической прогрессии. Есть даже надежда, что со временем я научусь выполнять их быстрее, и тогда у меня будет немного свободного времени.

Я работаю большую часть дня то над одним, то над другим делом, с рассвета до ужина. Затем у меня обычно есть час или около того, чтобы почитать или отдохнуть, прежде чем придет время заниматься сексом и ложиться спать.

Мы занимаемся сексом каждую ночь, за исключением прошлой. Это единственная обязанность, которая не кажется мне слишком обременительной. Хотя я, конечно, еще далеко не эксперт, но чувствую, что у меня получается все лучше. Мне нравится доставлять Джимми удовольствие. Это вызывает у меня собственнический трепет от успеха. Я до сих пор не могу кончить от самого соития, но он всегда добивается того, чтобы я испытала оргазм от его руки.

Вечера, несомненно, были лучшей частью моей жизни на этой неделе, и после них я всегда сплю как убитая.

Единственная причина, по которой у нас не было секса прошлой ночью — это то, что я так устала, что случайно заснула до того, как он вернулся из туалета.

Я действительно не хочу двигаться, вылезать из-под уютного одеяла и моего безопасного места у стены. Но мне нужно в туалет, и теперь, когда я это осознаю, я не могу думать ни о чем другом.

Вздохнув, я сажусь, гадая, смогу ли я переползти через большое тело Джимми, не разбудив его.

Я еще не выработала стратегию, когда он издает фыркающий звук и, моргая, смотрит в потолок.

Еще почти темно, но, должно быть, скоро рассвет, потому что в окно проникает немного сероватого света.

Джимми резко поворачивает ко мне голову.

— Что ты делаешь?

— Я думала о том, чтобы встать и сходить в туалет.

Его взгляд опускается ниже, к моему лицу, и я немного краснею.

Обычно я начинаю вечер обнаженной, потому что Джимми всегда снимает с меня только ночную рубашку. После того, как мы занимаемся сексом, я надеваю халат и носки. Но из-за того, что я так быстро заснула прошлой ночью, сегодня утром я все еще голая. Он пялится на мою обнаженную грудь.

Мне действительно нужно в туалет, но мне нравится этот особый взгляд в его глазах. Он не просто восхищенный. Он голодный. И еще какой-то властный. Как будто то, на что он смотрит, принадлежит ему.

Повинуясь инстинкту, я меняю позу и подползаю к нему. Когда я откидываю одеяло с его груди, он опускает брови.

— Что ты делаешь, девчушка? — на этот раз тон его вопроса другой. Хриплый. Возбужденный.

Я не отвечаю ему словами. Я двигаюсь вниз по его телу, пока не могу обхватить его наполовину возбужденный член.

Не тратя времени на прелюдии, я опускаю голову и беру его в рот. Он увеличивается и твердеет практически мгновенно.

Джимми собирает мои волосы в большой пучок, чтобы они не падали мне на лицо, затем откидывает одеяло, чтобы оно не мешало. Он поднимает голову с подушки.

Ему нравится наблюдать, как я это делаю с ним. Это я уже поняла за прошедшую неделю.

Я все еще не являюсь экспертом в этом деле, но кое-что поняла с тех пор, как делаю ему минет каждый раз, когда мы занимаемся сексом. Я беру в рот столько его члена, сколько могу, не вызывая рвотного рефлекса, и ритмично посасываю, одновременно массируя его яйца.

Вскоре он уже охает и покачивает бедрами в такт моему посасыванию. И спустя немного времени все мышцы его тела напрягаются, а затем дергаются в спазмах, когда он сильно кончает.

Я уже знаю, когда это произойдет, поэтому позволяю ему выскользнуть у меня изо рта и кончить мне на грудь. Мне не нравится пытаться проглотить его сперму, а ему, похоже, все равно, даже если я этого не делаю.

Джимми тяжело дышит, когда ложится на спину, его тело горячее и нежнее, чем раньше.

— Спасибо тебе за это. Не уверен, что я заслужил это.

— Ты пропустил вчерашнюю ночь, — я выпрямляюсь и глажу его по груди — упругой плоти и жестким волоскам — и по не совсем плоскому животу. На самом деле я не знаю, нравится ли ему, когда я его так глажу, но мне кажется, что я должна это сделать.

Он слегка хмурится.

— Это не было проблемой. Ты просто устала. Я тоже.

Что ж, это облегчение. Невозможно ему не поверить. Должно быть, он не держит на меня зла за то, что я не могла бодрствовать.

— Ладно. Хорошо. Я все равно хотела это сделать.

— Ну, это определенно подняло мне настроение. Не уверен, что после этого я смогу поднять свою задницу с постели.

Я хихикаю, продолжая ласкать его. Моя рука опускается к его толстому бедру. Его пенис снова смягчился до своей обычной формы. Я чувствую проблеск интереса поиграть с ним, но сопротивляюсь.

Я жду, пока он полностью придет в себя и начнет ровно дышать, прежде чем перелезть через него и встать с кровати.

— Куда ты направляешься? — спрашивает он, поднимая голову и плечи.

— Я же сказала тебе, что мне нужно в туалет.

— Но я собирался кое-что сделать для тебя.

Я надеваю халат и улыбаюсь ему через плечо. Часть меня хочет узнать, что у него на уме, но остальная часть меня знает, что впереди у меня долгий и напряженный рабочий день. Чем дольше я буду лежать в постели, тем длиннее будет мой день.

— Все, что мне сейчас нужно — это пописать.

***

Мы проделываем нашу утреннюю рутину — быстро моемся и одеваемся, затем Джимми выходит на улицу, чтобы позаботиться о животных, а я начинаю готовить завтрак.

Завтрак — это самый простой в плане придумывания прием пищи, так как у нас всегда много яиц. Каждое утро я стараюсь готовить что-нибудь новенькое, чтобы Джимми не надоедало.

Сегодня я готовлю бутерброды с яйцом и сыром, предварительно пожарив хлеб с маслом на гриле. У нас еще осталось немного хорошего молока, поэтому я наливаю ему стакан и ставлю на стол рядом с его сэндвичем как раз в тот момент, когда Джимми возвращается с улицы.

— Выглядит аппетитно, — говорит он, оживляясь при виде еды. Он ждет, пока я налью себе стакан молока, возьму его и свой бутерброд и сяду за стол напротив него.

Несколько минут мы едим в тишине, пока он не говорит:

— Помнишь, мне сегодня утром нужно заехать к родителям, помочь отцу починить сарай.

— О, да. Точно, — на самом деле я совсем забыла об этом. Он сказал мне об этом пару дней назад, но кажется, что с тех пор прошла целая вечность. — Ты вернешься сюда на обед?

Джимми жует большой кусок своего завтрака.

— Это очень вкусно, — бормочет он, проглатывая. — Я не знаю, сколько времени займет работа, но я планирую пообедать с ними, чтобы тебе не пришлось возиться с обедом.

— Ладно. Звучит хорошо. Тебе нужно, чтобы я что-нибудь сделала, пока тебя не будет?

— Может, проведаешь того поросенка с темной задницей? Он сегодня утром был какой-то вялый.

— О нет. Надеюсь, с ним все в порядке. Я обязательно проверю, как он, — я хмурюсь, надеясь, что все в порядке. Я знаю, что свиньи — не домашние питомцы. Я знаю, что рано или поздно их забьют на съедение. Но все же… Мне очень нравятся эти большие, шумные животные, и я не хочу, чтобы кто-нибудь из них заболел.

Сделав пару глотков молока, Джимми говорит:

— Я собирался порыбачить сегодня днем, когда вернусь. Может быть, нам удастся полакомиться рыбой в эти выходные.

— Ладно. Звучит заманчиво, — мой желудок скручивается от волнения. Еще одна вещь, которую я не знаю, как делать. — Возможно, мне понадобится небольшая помощь, чтобы приготовить рыбу к употреблению в пищу. Я никогда раньше этого не делала.

— О, конечно. Я покажу тебе, как это делается. Это вроде как мерзкий процесс, но не слишком сложно.

За последние пять недель я сделала много других мерзких вещей. Уверена, что справлюсь и с рыбой.

— Что ты собираешься делать сегодня? — спрашивает Джимми спустя еще минуту. Он уже покончил со своим сэндвичем.

У меня осталась примерно треть моего, и я уже сыта, поэтому передаю ему.

Первые несколько раз, когда я предлагала ему остатки еды, он допытывался, не голодна ли я, но, должно быть, понял, что я даю ему еду только тогда, когда в самом деле наелась. Он принимает это, бормоча слова благодарности, и откусывает большой кусок.

— Мне нужно испечь хлеб сегодня утром. Я использовала на завтрак все, что у нас было. Я проверила, и у нас есть все ингредиенты. У тебя большой пакет муки, который ты почти не использовал.

— Мама все время советовала мне печь из нее хлеб, но даже если бы я знал, как это делается, у меня никогда не хватало времени.

— Я так и подумала. Я уверена, что смогу сделать это сама, ведь твоя мама научила меня.

— Хорошо, это будет здорово.

— Какая сегодня погода?

— Довольно хорошая. Прошлой ночью даже не было заморозков, и небо ясное. Думаю, будет солнечно и тепло.

— Отлично. Потом я займусь стиркой, так как скоро выглянет солнце. Терпеть не могу развешивать белье внутри. Одежда всегда пахнет дымом и какой-то плесенью. Ты не против сменить эти джинсы перед уходом? Их действительно нужно постирать.

Джимми удивленно оглядывает себя, как будто даже не осознавал, во что одет. Скорее всего, так и есть. У него есть привычка, вставая утром, хватать ту одежду, которая ближе всего, поэтому всю неделю он ходил в одних и тех же джинсах.

— О. Конечно, — он отправляет в рот последний кусочек сэндвича и, прежде чем встать, допивает молоко. — Я сделаю это прямо сейчас.

***

День выдался длинным. Очень длинным. И все ощущается еще дольше, потому что Джимми почти все время отсутствовал.

Моя первая попытка испечь хлеб закончилась полным провалом, но я попробовала еще раз, и во второй раз у меня получилось две великолепные буханки.

Пока они запекаются, я начинаю стирать, работая на задней террасе, потому что светит солнце и не слишком холодно для начала декабря. И так я не буду проливать воду на пол в кухне.

Я начинаю скрести каждый предмет одежды из нашей корзины о стиральную доску, а затем прополаскиваю и отжимаю его.

Я едва вспоминаю вовремя доставать хлеб из печи и испытываю облегчение, когда ставлю его остывать.

Он выглядит и пахнет как надо. Слава Богу, я умею делать что-то вкусное.

Затем мне нужно вернуться к стирке. К тому времени, как я заканчиваю стирать, уже середина дня. Я совсем забыла об обеде.

Я шныряю по комнате в поисках прищепок, чтобы развесить мокрую одежду и полотенца на веревке, когда меня удивляет чей-то голос.

— Хлоя? Хлоя, я вернулся!

Я выбегаю из комнаты для гостей с ведерком прищепок и вижу в дверях Джимми, который выглядит довольным и расслабленным.

— О, привет. Как все прошло?

— Хорошо. У моего отца было много помощников, так что это было не слишком сложно. Потом мы хорошо пообедали и немного поболтали.

По какой-то причине — без всякого на то повода — я чувствую острый укол обиды в груди. У него явно был хороший день. Какая-то несложная работа, для которой, по-видимому, он даже не особо требовался, а затем, должно быть, долгий неторопливый обед. Он даже не запыхался, так что, очевидно, не торопился возвращаться домой.

А я до сих пор работала не покладая рук, напряженная и измученная, каждую минуту дня.

Я не выражаю свою внутреннюю реакцию. Это несправедливо. Джимми постоянно работает не покладая рук, и его труд и помощь его семьи — единственные причины, по которым я вообще имею кров и еду. Он имеет право иногда провести день более спокойно.

— Ты в порядке? — спрашивает он, хмурясь и слегка наклоняя голову, чтобы увидеть выражение моего лица, поскольку я отворачиваюсь от него, пытаясь скрыть свою реакцию.

— Да. Я в порядке. Как раз в процессе стирки.

— О, ладно. Тогда я не буду тебе мешать. Я собираюсь немного порыбачить.

— Звучит заманчиво.

— Не возражаешь, если я открою окна? Сегодня такой чудесный день, думаю, мы сможем проветрить дом. Зимой здесь всегда становится очень душно.

— О да. Это хорошая идея.

Мне следовало подумать об этом самой. Возможно, он удивляется, почему я этого не сделала.

На кухне беспорядок, потому что у меня не было времени все прибрать после выпечки хлеба. И у меня на веранде стоит огромная корзина с мокрой одеждой, ждущей, когда я развешу ее.

Я заставляю себя улыбнуться Джимми, прежде чем выйти на улицу, чтобы закончить стирку.

Я явно допустила тактическую ошибку. В корзине слишком много одежды, и она становится все тяжелее из-за того, что намокла. Я едва могу поднять ее, поэтому мне приходится волоком стаскивать эту проклятую вещь с террасы к леске.

Контейнер с прищепками я кладу сверху, но они выпадают из-за неровности поверхности. Я сдерживаю стон раздражения и просто оставляю их там, продолжая тащить корзину.

Когда я, наконец, дотаскиваю ее к веревке, мне жарко, я вспотела и запыхалась. Я выпрямляюсь, разминаю спину и глубоко дышу, чтобы прийти в себя, потому что чувствую, что вот-вот расплачусь.

Это всего лишь моя первая неделя здесь. И прошло всего пять недель с тех пор, как я вообще стала заниматься этими делами. Вряд ли я могу быть экспертом во всем этом.

Надеюсь, Джимми не будет слишком разочарован.

Ему было бы лучше с Лаурой. Она делала все это с тех пор, как в результате Падения у них отключились электричество, вода и инфраструктура. Она справилась бы с этой работой намного лучше, чем я.

Взяв себя в руки, я поворачиваюсь к дому, так как мне нужно собрать прищепки, которые я уронила.

Джимми уже там, он наклоняется, собирает прищепки и бросает их обратно в ведро.

Я поспешно подхожу и забираю их у него.

— Спасибо. Извини за это.

— За что ты извиняешься? — он хмурится и снова смотрит на меня.

— Я их уронила. Я принесу остальные.

Я действительно хочу, чтобы он ушел, потому что мне стыдно за свою неуклюжесть и за то, что я на грани срыва.

По какой-то причине его присутствие усугубляет ситуацию.

Он не отворачивается и не берет удочку, которую положил на террасу. Его глаза сужаются, пока он пытается разглядеть мое лицо. Несколько часов назад половина моих волос выбилась из хвоста, так что я могу прикрываться выбившимися прядями.

— Тебе помочь со стиркой?

— О, нет. Я в порядке, — блин. Он, должно быть, знает, что я плохо справляюсь с работой. Может быть, он жалеет меня. — Мне не так уж много осталось делать. А ты иди и лови рыбу, чтобы нам было что поесть на выходных.

— Окей, — в его голосе звучит сомнение, и он не сводит с меня пристального взгляда.

Это действительно действует мне на нервы.

Подавив раздраженный стон, я отворачиваюсь и иду обратно к бельевой веревке. Развешивание всей мокрой одежды и полотенец занимает больше времени, чем я ожидала, и когда я наконец заканчиваю, у меня болят плечи.

Я паршиво распланировала этот день. Солнце все еще светит, но, вероятно, до рассвета осталось всего несколько часов. К тому времени вещи так и не высохнут. Не похоже, что в ближайшее время пойдет дождь, но, если мне не повезет, то сегодня ночью будет мороз, и мокрая ткань промерзнет насквозь.

Мне следовало сначала постирать белье и развесить его до полудня, чтобы оно просыхало большую часть дня, а после обеда испечь хлеб.

Почему, черт возьми, я не подумала об этом раньше?

Мне снова хочется плакать, когда я плетусь обратно к дому. С этим уже ничего не поделаешь. Остается только надеяться, что сегодня ночью будет не слишком холодно.

Джимми устроился на краю веранды с удочкой в руках.

Мне всегда нравилось рыбачить с дедушкой. Я бы с удовольствием посидела сегодня днем и порыбачила.

Но мне еще нужно прибраться на чертовой кухне.

Возможно, это не займет много времени.

Мои надежды рушатся, когда я вхожу в дом и смотрю в сторону кухни.

По всему полу рассыпана мука.

Я знаю, что раньше не устраивала такой большой неразберихи, и когда я подхожу ближе, то вижу, что произошло.

Я недостаточно плотно закрыла мешок с мукой, и ветерок из открытых окон сдул верхний слой муки и рассыпал ее по всей поверхности.

Повсюду.

Она не только на полу. Она и на столешнице, и на шкафчиках, и даже на столе и стульях.

На мгновение я замираю, глядя на этот беспорядок. Та же волна измученного раздражения поднимается и расширяется в моей груди. К горлу подступает комок. Он застилает мне глаза. Я обхватываю себя руками за туловище и сжимаюсь, пытаясь побороть беззвучные рыдания.

Я ненавижу это.

Я ненавижу все это.

И я ничего не могу сделать правильно.

Два месяца назад у меня была прекрасная жизнь с моим дедушкой. Теперь его нет. Он никогда не вернется. Все, что от него осталось — это свежевырытая могила в поле неподалеку. У меня даже не было камня или деревянного креста, чтобы отметить это место.

Он был последним в моей семье, и теперь я живу с незнакомцами. Они не злые. Никто из них. Но они не мои.

Даже Джимми.

Он где-то там прекрасно проводит время, ловя рыбу, пока я здесь разваливаюсь на части.

Ублюдок.

Самое меньшее, что он мог сделать — это заметить.

Я проглатываю эту мысль, потому что это совершенно несправедливо. Он спросил, не случилось ли чего, и я сказала ему «нет». Как, черт возьми, он может читать мои мысли?

Вместо того, чтобы цепляться за эту новую вспышку негодования, я выбрасываю ее из головы и заставляю себя начать прибираться.

Это занимает много времени. Мне кажется, что прошла вечность.

У меня сводит спину, болят колени, легкие горят, когда я на четвереньках счищаю остатки муки с кухонного пола, когда входит Джимми с ведром в руках.

— Есть кое-что вкусненькое, — радостно говорит он, прежде чем замечает меня на кухне. Когда он это делает, то резко останавливается. — Что ты делаешь?

— Убираюсь.

— Зачем ты моешь пол? Ты и так сегодня много всего сделала.

Мило с его стороны, что он наконец заметил.

— Мука была повсюду.

— Мука? Что ты имеешь в виду?

— Ее выдуло из пакета ветром, — я вздрагиваю, когда встаю, потому что у меня болит спина. Я делаю глубокий вдох и подхожу к большому мешку с мукой. Я закрыла его раньше, но проверяю, надежно ли он завязан. — Я позаботилась об этом.

— Ладно, хорошо. Что ж, я поймал вот это. Мы можем заняться этим завтра, так как уже довольно поздно, — он оглядывается по сторонам. — Что ты хотела приготовить на ужин?

Нет ничего — абсолютно ничего — что он мог бы сказать, и что могло бы разозлить меня еще больше. Мне почти невозможно сдержаться.

— Я… не… знаю, — с трудом выдавливаю я, поднимая пакет с мукой и убирая его обратно в шкафчик под прилавком, где ему самое место.

— У тебя ничего не запланировано? — его голос звучит непринужденно. Он искренне интересуется. Без раздражения или осуждения.

Но это не улучшает моего настроения.

— Нет, — я беру тряпку, которой пользовалась, и протираю ею столешницу, споласкиваю и отжимаю. Отжимаю очень сильно. — Я весь день работала, и у меня еще не было возможности приготовить ужин.

— О. Хорошо. Ты хочешь, чтобы я…

— Нет. Я не хочу.

Я пытаюсь — правда пытаюсь — смягчить свой тон, но слова все равно выходят резкими.

— Ты из-за чего-то злишься? — Джимми подходит и кладет руку мне на плечо, разворачивая меня так, чтобы видеть лицо.

Я вырываюсь из его рук.

— Нет. Я не злюсь.

Он хмурится еще сильнее. Его плечи напрягаются.

— Похоже, ты действительно злишься.

— Я же сказала тебе, что это не так. Я устала. У меня был тяжелый день.

— Я спросил, могу ли я тебе помочь. Ты сказала «нет».

— Мне не нужна твоя помощь, чтобы справиться с домашними делами. Я могу сделать это сама!

Выражение его лица меняется. Взгляд уже не просто вопросительный. Он определенно выглядит раздраженным.

— Я никогда не говорил, что ты на это не способна. Какого черта ты так себя ведешь?

— Я никак себя не веду! — это откровенная ложь. Меня трясет от расстройства и негодования, и я никак не могу сдержаться. — Я просто сказала, что еще не придумала, что приготовить на ужин.

Он тяжело дышит, пристально глядя на меня. Потирает бороду.

— Если что-то не так, ты должна сказать мне, в чем дело, Хлоя.

— Я не обязана тебе ничего говорить! — слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить. Затем я слышу их. Слышу свой сердитый тон. И меня захлестывает волна страха.

Что, черт возьми, я делаю? Подвергаю риску все, чего я достигла, из-за какой-то иррациональной вспышки гнева.

— Прости, — выпаливаю я, внезапно почувствовав отчаянное желание все исправить. — Я не знаю, что со мной не так. Думаю, я слишком устала. Я в порядке. Все в порядке.

От моего изменившегося тона выражение его лица смягчается, но Джимми все еще хмурится. Он выглядит совершенно сбитым с толку.

— Что я сделал не так?

— Ты не сделал ничего плохого. Я обещаю. Это все я, — я закрываю лицо обеими руками и сдерживаю почти неконтролируемые рыдания. — Мне правда жаль, что так получилось. Я исправлюсь.

— Но ты расстроена.

— Я сказала, что все в порядке. Я просто устала, — если он в ближайшее время не заткнется, я разрыдаюсь прямо у него на глазах.

— Окей, — он делает еще несколько громких, продолжительных вдохов. — Ну, если ты устала, тебе стоит сделать перерыв. Почему бы тебе не присесть ненадолго?

— Мне нужно приготовить…

— Я почищу рыбу и приготовлю ее на гриле. Мы можем съесть ее на ужин с твоим хлебом. Похоже, получится вкусно.

Он старается. Я вижу и слышу, что он пытается все исправить. Исправить за меня. И от этого я чувствую себя еще хуже. Из одного глаза выкатывается слеза, но я смахиваю ее, надеясь, что он этого не заметит. — Но готовить ужин — это моя работа.

— Почему это твоя работа?

— Потому что я занимаюсь домашними делами. Мы же так договорились.

— Тебе не обязательно все делать самой. Почему ты так решила? Как ты думаешь, кто до твоего появления готовил мне ужин? Я могу приготовить что-нибудь съедобное.

— Но я…

— Черт возьми, Хлоя, — говорит он с рычанием в голосе. — Сядь прямо сейчас и сделай перерыв.

Я резко втягиваю воздух из-за его властного тона. Я никак не могу на это ответить. Я подхожу к дивану и делаю, как он сказал. Когда он приносит мне стакан воды, я выпиваю его.

Он объясняет, что собирается почистить рыбу на террасе, чтобы она не воняла на весь дом, после чего я остаюсь в блаженном одиночестве.

Я сворачиваюсь калачиком на боку в позе эмбриона и плачу всего минуту.

Надеюсь, он не слишком расстроен из-за меня. Надеюсь, он не сомневается в своем выборе партнерши. Думаю, со временем у меня будет получаться лучше. Я не хочу, чтобы он бросил меня до того, как у меня появится шанс.

Мне удается довольно быстро взять себя в руки, и я спокойна, когда Джимми возвращается, чтобы поджарить рыбу. Я даже нахожу в себе силы встать, нарезать хлеб и накрыть на стол.

Он ничего не говорит, пока работает, и я тоже.

Я очень надеюсь, что он на меня не злится.

Глава 6

За ужином мы не разговариваем. Джимми по-прежнему наблюдает за мной, словно пытаясь предугадать мой следующий шаг.

Когда я впервые откусываю кусочек рыбы, я удивляюсь настолько, что говорю, не задумываясь:

— Это вкусно.

Он поднимает взгляд от своей тарелки.

— Да?

— Да. Рыбу, которую мы ловили, обычно готовил дедушка, но она никогда не была такой вкусной. А с чем ты ее готовил?

— Просто на сковороде с солью и маслом.

— Ааа. Масло. Наверное, в этом вся разница. У нас никогда не было масла. К тому же, эта рыба крупнее всей, которую мы когда-либо ловили.

— Раньше люди пару раз в год разводили форель в ручье, который питает наш пруд. Вот так они и оказались здесь. Мы ловили рыбу в этом пруду до Падения, но не часто, так что некоторые из этих рыб были здесь уже некоторое время. В первые пару лет, когда еды было мало и выращивалось не так уж много, это хорошо помогало.

Мы с дедушкой были настолько изолированы друг от друга, что на самом деле я не знаю подробностей об условиях жизни в первые годы после Падения. Но я выяснила, что было, по крайней мере, несколько очень трудных лет, когда погибло много животных, а слой пыли и мусора в атмосфере настолько понизил температуру, что выращивание продовольственных культур было ограничено. Дедушка запасся таким количеством еды, что в первые несколько лет нам почти не приходилось выходить из дома.

— Да. Должно быть, это очень помогло. Как ты думаешь, рыба когда-нибудь закончится?

Джимми пожимает плечами.

— Что-то не похоже. Они здесь очень хорошо устроились.

— Это хорошо.

Такого короткого разговора достаточно, чтобы снять напряжение. За едой мы еще немного общаемся, а потом занимаемся своими обычными делами: я убираю, а Джимми уходит, чтобы позаботиться о цыплятах и поросятах перед сном.

Я выхожу на улицу, чтобы снять нижнее белье, носки и футболки с бельевой веревки, так как они сухие. Но джинсы, толстовки и полотенца придется оставить на ночь. Надеюсь, завтра с ними все будет в порядке. Я заканчиваю складывать чистую одежду и раскладывать ее по ящикам, когда Джимми возвращается, принеся с собой порыв холодного вечернего ветра. Он поднимает старые спортивные штаны, в которые переоделся, чтобы я могла постирать его джинсы, и долго смотрит на меня.

Я совершенно не представляю, о чем он думает. Недели явно недостаточно, чтобы выучить все его разнообразные молчаливые выражения.

— Нам стоит лечь пораньше, — бормочет он наконец.

— По-моему, это звучит заманчиво, — так оно и есть. Несмотря на короткий перерыв, который Джимми заставил меня сделать, я все еще измотана.

Джимми всегда разрешает мне первой сходить в туалет, а потом я быстро раздеваюсь и, пока он на улице, умываюсь водой с мылом в раковине в спальне.

Я надеваю пару чистых носков, так как мне холодно, и оставляю ночную рубашку и халат под рукой. Я забираюсь в постель голая, в одних носках, когда Джимми входит в комнату.

Он резко останавливается, когда видит меня.

— Я думал, ты все еще злишься на меня.

— Почему ты так думаешь?

Он не отвечает ни слова, но его брови приподнимаются.

— Я знаю, что расклеилась, но это была моя проблема, а не твоя. Я сожалею об этом.

Его губы опущены, а на лбу появились морщинки.

— Ты была очень уставшей. Все в порядке, — он замолкает на минуту, его глаза скользят вверх и вниз по моей груди и бедрам, словно он не может удержаться, чтобы не взглянуть украдкой.

— Ладно. Хорошо, — он не проявляет раздражения или злости на меня, так что, возможно, я не все испортила.

Но он по-прежнему не двигается с места.

— Так ты хочешь заняться сексом?

— Почему нет?

— Потому что ты устала и была расстроена.

— Сейчас я не расстроена, — острая боль пронзает мою грудь. — Ты расстроен? Ты не хочешь быть со мной сегодня вечером? — эта мысль так неожиданна и так огорчает меня, что я начинаю ползти к краю кровати, чтобы надеть халат.

— Конечно, я хочу быть с тобой, — ворчит Джимми, и в его голосе слышится явное раздражение. — Я уже тверд как камень, когда смотрю на тебя обнаженную. Но я думал, что ты…

Я разрываюсь между смущением и облегчением. Я все еще стою на четвереньках на кровати, так как остановилась на полпути к краю.

— Значит, ты действительно этого хочешь?

— Да, — его голос становится более хриплым. Низким. — Я хочу. Ты правда не злишься на меня?

— Нет. Я не злюсь, — я выпрямляюсь, пока не встаю на колени. Мои волосы распущены и падают мне на плечи и грудь.

Джимми, очевидно, нравится, как я выгляжу. Он не может оторвать взгляда от меня.

Его реакция вызывает у меня необъяснимое ощущение власти и собственничества одновременно.

Он делает пару шагов к кровати, прежде чем резко остановиться.

— Мне лучше сначала помыться. Ты же не хочешь, чтобы я перепачкал тебя своим запахом.

Это заставляет меня хихикать. Я устраиваюсь на своем месте в постели, откидываю одеяло, но все еще не ложусь, пока он торопливо и неряшливо моет руки, лицо и тело после того, как снял одежду. Он поворачивается ко мне, но потом вспоминает, что также должен почистить зубы.

И вот, наконец, он ложится в постель совершенно голый. На нем даже нет носков, как на мне.

Он не врал ранее. Он уже полностью возбужден. Его член слегка подпрыгивает при каждом движении. Мне нравится, как к нему спускается дорожка его темных волос на теле.

Когда он ложится в постель, я пододвигаюсь, как обычно, чтобы начать с минета, но он мычит: «Не-а-а». Он переворачивает меня на спину и удерживает там всем весом своего тела.

Я моргаю, глядя на него.

— Я собиралась…

— Я знаю, что ты собиралась сделать, и ценю это. Но ты не всегда должна делать это первой. Я уже говорил тебе, что в постели я не эгоистичный мудак.

— Я не думала, что ты эгоистичный мудак. Я думала, тебе понравилось, — мои глаза широко раскрыты, а губы дрожат. Очень тревожно думать, что ему, возможно, не понравилось, как я о нем забочусь.

Джимми пару раз удивленно фыркает.

— Мне это более чем нравится. Но мне нравятся и другие вещи. И не всегда я должен быть первым.

— О, — я хмурюсь, пока мысленно перевариваю то, что он мне говорит. Звучит не так плохо, как я думала. У него теплые глаза. Как будто оберегающие. И я не могла ошибиться в том, как он отреагировал на то, что я отсосала у него на этой неделе.

Ему действительно понравилось, так что, должно быть, он говорит мне правду.

Я улыбаюсь ему снизу вверх.

— Ладно. С чего ты тогда хотел начать?

— Я хочу начать с тебя.

Эти слова и их хрипловатый тембр заставляют меня сглотнуть. Я почти дрожу от возбуждения, когда он целует пульсирующую жилку на моей шее. Затем мое плечо. Затем он несколько секунд смотрит на мою грудь, прежде чем взять в рот один из моих сосков.

Он уделяет им пристальное внимание в течение долгого времени. Так долго, что в конце концов я начинаю извиваться и издавать глупые, умоляющие звуки, а возбуждение все нарастает и нарастает, не давая облегчения.

— Джимми, — наконец выдыхаю я, выгибая спину на кровати и сжимая в кулаках простыню.

Он поднимает голову, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Что тебе нужно?

— Мне нужно… Мне нужно… — тихонько всхлипнув, я начинаю извиваться под ним.

— Что такое, девчушка? — выражение его лица изменилось. Стало распаленным и одновременно забавляющимся.

Я фыркаю на него.

— Ты знаешь, что мне нужно.

— Но, может быть, я все равно хочу, чтобы ты мне сказала.

— Мне нужно кончить, — вырывается у меня. — А ты просто вредничаешь.

— Не вредничаю, — он наклоняет голову и облизывает мой правый сосок. — Я просто забочусь о тебе. Иногда бывает полезно подождать.

— А иногда это превращается в пытку! — я хватаю его за густые волосы обеими руками. Я не осознаю этого, но, должно быть, я притянула его голову ниже, потому что его рот оказывается на моем животе.

Он целует мой пупок, затем линию ниже, пока не утыкается носом мне в пах.

Я шумно втягиваю воздух и двигаю бедрами, раздвигая их, когда его ласки становятся более настойчивыми.

— Вот так, малышка, — бормочет он. — Откройся мне. Впусти меня.

У меня кружится голова, и моя киска интенсивно пульсирует от такого возбуждения — я никогда не верила, что способна такое испытывать. Джимми хватает меня за колени и разводит мои ноги еще шире, затем закидывает их себе на плечи и использует это положение, чтобы приподнять меня над кроватью.

Я взвизгиваю от резкого движения и хватаюсь за его голову.

Он смеется, уткнувшись в мою киску. Жестко и влажно облизывает меня.

— Черт, мне нравится, как ты пахнешь, — бормочет он, обнюхивая меня и дразня языком.

Это так приятно, и я настолько теряю контроль в своем уязвимом положении, что издаю громкие, прерывистые звуки, пока он делает это.

Какое-то время он играет и, кажется, наслаждается тем, что я полностью теряю контроль. Время от времени он что-то горячо подбадривает, не отрываясь от моей киски. «Вот так». «Не сопротивляйся». «Ты почти у цели». «У тебя так хорошо получается».

Затем он, наконец, сосредотачивается на моем клиторе и начинает усердно сосать его.

Я полностью раскрываюсь, бьюсь в конвульсиях и бесстыдно кричу, когда волны удовольствия обрушиваются на меня.

Джимми опускает меня обратно на кровать, пока я дергаюсь и хнычу в последних судорогах. Он просовывает одну руку мне между ног, чтобы погладить мою все еще пульсирующую плоть, а другой рукой притягивает меня в объятия.

Я прижимаюсь к нему, задыхаясь у него на груди. Мне требуется много времени, чтобы прийти в себя и ясно мыслить.

— Ты действительно молодец, — наконец бормочет он. — Никогда не видел, чтобы ты так сильно отдавалась этому.

— Я не… Я и не знала, что могу испытывать такие ощущения.

Он трется бородой о мои волосы.

— Ну, ты можешь.

— Думаю, да.

Он все еще поглаживает мою киску. Это интенсивно и приносит облегчение. Я покачиваю бедрами под его рукой.

Он усмехается.

— Кажется, ты готова к большему.

— Нет, большего мне не нужно. У меня только что был лучший оргазм в моей жизни, и я все еще не позаботилась о тебе.

— Тогда мы могли бы кое-что сделать вместе. Почему бы тебе не встать на четвереньки, и мы попробуем таким образом?

Я напрягаюсь, потому что мы никогда раньше не принимали такую позу. Кажется, это может вызвать неловкость, когда моя задница так выставлена напоказ.

Джимми вытаскивает руку из-под моих бедер и слегка похлопывает меня по ноге.

— В чем дело? Тебе это так не нравится?

— Я… Я не знаю, — я не хочу его разочаровывать, поскольку он, очевидно, хочет, чтобы все было именно так, поэтому я отстраняюсь от него, переворачиваюсь и поднимаюсь на четвереньки. Я смотрю на него. — Вот так?

Он пристально смотрит на меня.

— Да. Именно так. Мы можем попробовать, и если тебе это не понравится, мы не будем больше так делать.

— Хорошо, — я немного взволнована. В основном из-за этого особенного выражения на его лице. Как будто он собирается поглотить меня целиком. Воздух холодит мою обнаженную кожу, а моя киска все еще пульсирует, как и раньше.

Он выпрямляется и заходит мне за спину, удерживаясь на коленях и поправляя мои ноги, пока я не оказываюсь в нужном ему положении.

Я дрожу от предвкушения и нервного напряжения, когда Джимми раздвигает мои ягодицы, трогает киску, а затем прижимает свой член к моему входу.

Он толкается в меня, и я издаю долгий, низкий мяукающий звук, когда он это делает.

Так он ощущается по-другому. Больше. Полнее. Мое тело покачивается взад-вперед, пока я приспосабливаюсь к проникновению.

Джимми издает множество хриплых восклицаний.

— Да. Так хорошо. Черт, ты такая горячая, тугая и сладкая.

Когда он погружается в меня, мы замираем на минуту, мы оба привыкаем к этим ощущениям.

— Как ты себя чувствуешь, Хлоя? — наконец спрашивает он.

— Х-хорошо. Странно, но хорошо.

Это вызывает у него очередной фыркающий смешок.

— Думаю, я соглашусь. Дай мне знать, если тебе будет неприятно. Ты должна мне сказать.

— Скажу.

Джимми начинает двигать бедрами, входя в меня короткими, уверенными толчками. Через минуту мои внутренние мышцы расслабляются еще больше, смягчаясь и обхватывая его крепкую плоть внутри меня.

— Вот так, девчушка, — бормочет он, одной рукой придерживая меня за задницу, а другой приподнимая мои волосы. — Вот теперь ты получаешь удовольствие.

Я закрываю глаза, охваченная волной горячего удовольствия от его слов. Я тяжело дышу и начинаю толкаться ему навстречу.

— Вот так. Тебе нравится в этой позе, не так ли?

— Угу, — отвечаю я почти ворчливо. — Угу. Угу, — я прикусываю губу, когда продолжаю повторять одно и то же, словно напев.

Его скорость увеличивается. Его движения становятся жестче.

Более резкие движения стимулируют столько нервных окончаний, что я вскрикиваю. Кажется, я ничего не могу с собой поделать. Такое чувство, что будто я вот-вот взорвусь.

Кровать раскачивается, и наши тела издают позорные шлепающие звуки каждый раз, когда Джимми входит в меня. И мне это так нравится. Мне это нужно. Я прижимаюсь к нему еще сильнее, желая ощутить еще больше.

Теперь он рычит, как животное, а я издаю ритмичные всхлипывающие звуки. По мере того, как наслаждение усиливается, я стискиваю его все сильнее и сильнее. Я такая мокрая, что чувствую, как влага вытекает из того места, где мы соединяемся, и стекает по внутренней стороне моего бедра.

— Джимми! — я беспомощно выкрикиваю его имя, когда мое желание внезапно становится неистовым.

— Все в порядке, малышка, — хрипит он, отпуская мои волосы, чтобы погладить меня по спине, и продолжая трахать меня сзади. — У тебя так хорошо получается. Просто позволь этому случиться. Ты кончишь по-настоящему сильно. Ты почти у цели. Так что просто позволь этому случиться.

Мои рыдания усиливаются от ощущений. Я так сильно хочу этого, но никак не могу этого добиться.

Затем Джимми внезапно шлепает меня по ягодице, и острая боль доводит меня до предела.

Я не могу молчать. Я не могу держаться смирно. Я кончаю сильно, громко и бессвязно, потому что меня переполняет волна сильных чувств.

Он сдавленно и громко восклицает, когда в последний раз входит в меня. Затем выходит и прижимает свой член к моим ягодицам, тоже кончая.

Мы стоим так с минуту, содрогаясь в затяжных спазмах разрядки. До тех пор, пока Джимми не теряет равновесие и не падает обратно на матрас, увлекая меня за собой.

Проходит еще несколько минут, прежде чем мы переводим дыхание и разнимаем наши тела. Джимми кажется теплым и более мягким, чем обычно, когда, наконец, устраивается на своей подушке и заключает меня в объятия, так что я оказываюсь на нем сверху.

— Боже мой, — удается произнести мне.

Он сотрясается от хриплого смеха.

— Да. У нас получилось неплохо.

— Я не думала, что мне это так понравится.

— Мы часто не знаем, понравится ли нам, пока не попробуем.

— Думаю, да, — я прижимаюсь к нему. Мне нравится, что его живот не такой твердый, как все остальное тело. Я опускаюсь ниже по его телу. — Нам нужно попробовать еще раз.

— Обязательно, — он гладит мои растрепанные волосы. — Как ты себя чувствуешь сейчас?

— Я чувствую себя довольно измотанной. Но в целом неплохо.

— Хорошо. Я тоже.

Мне стоит встать. Кажется, мне снова хочется в туалет, и я предпочитаю спать в ночной рубашке. Еще мне нужно помыть спину от его спермы и между ног. Но я пока не могу пошевелиться. Я не хочу.

Так что я этого не делаю.

Пока что нет.

***

Прошло, наверное, минут пять, прежде чем Джимми прочищает горло.

За последнюю неделю я поняла одну вещь: он обычно так делает, когда у него что-то на уме, но он не знает точно, как это выразить.

Я поднимаю голову, чтобы видеть его лицо. Когда я ловлю его взгляд, то слегка улыбаюсь, давая ему понять, что я рада услышать все, о чем он хочет поговорить.

Выражение его лица смягчается, но он все еще немного мямлит, когда спрашивает:

— Итак, кроме твоего дедушки, кто еще был рядом с тобой? Я имею в виду, когда вы жили в Глуши.

Я удивлена вопросом, но снова кладу голову ему на грудь.

— Мы были только вдвоем. Кажется, я говорила тебе, что мои родители погибли до Падения. У нас была большая семья, но мы не были особенно близки, и я понятия не имею, что с ними случилось.

— Я имею в виду, вокруг вас. Я знаю, что ты жила со своим дедушкой, но кто еще был рядом?

Я все еще не совсем понимаю, о чем он спрашивает и почему.

— Там никого не было. Эта часть леса всегда была очень изолированной. До Падения у него никогда не было соседей, и это никогда не менялось. Ну то есть, некоторые люди все еще живут там в старых зданиях и пещерах, но нет ни городов, ни даже сообществ, подобных этому. Мы были только вдвоем.

— С тех пор, как тебе исполнилось четырнадцать?

— Да, — я прижимаюсь щекой к его коже, мне немного неловко, хотя я и не уверена почему.

В его голосе слышится хмурость.

— А как насчет твоих друзей? Парней? Кого-нибудь?

Проходит несколько долгих секунд, прежде чем я шепотом признаюсь:

— У меня никогда их не было.

Джимми приподнимает мою голову одной из своих больших рук, чтобы видеть меня.

— Никогда?

— У меня были друзья в школе. Раньше. Я не была королевой школы или кем-то в этом роде, но я была достаточно популярна. Но после Падения у меня не было никого, кроме моего дедушки.

— Так ты когда-нибудь…? — он замолкает, не закончив вопрос.

Я смущена без всякой на то причины.

— Когда-нибудь что?

Он прочищает горло.

— У тебя был секс раньше? Я имею в виду, до меня.

— О, — я осторожно убираю подбородок с его ладони, чтобы лечь обратно, где это кажется более безопасным. — Нет. Не было.

Джимми молчит, слышно только его тяжелое дыхание.

Мне не нравится реакция, которую я ощущаю в его теле.

— Ничего страшного. Просто у меня никогда не было возможности.

— Почему ты мне не сказала?

— Я… Я не знаю. Я просто не сказала. А разве это что-то изменило бы?

— Я не знаю, — он ерзает подо мной. — Может быть. Возможно, я хотел бы знать. Черт, я причинил тебе боль или что-то в этом роде? Я даже не был нежен. Черт, тебе, должно быть, было очень неприятно.

— Ты не причинил мне боли! Ты был осторожен со мной и позаботился, чтобы мне тоже понравилось. В этом не было ничего плохого или даже неприятного. Я не думала, что это будет иметь значение.

— Почему это не имеет значения? Я предположил, что ты уже делала это раньше, судя по тому, как ты говорила и вела себя. Я бы не стал… Черт! Так ты просто перетерпела это, потому что подумала, что я бы этого хотел?

— Нет! — я так встревожена его тоном, что сажусь на кровати. — Нет! Все было совсем не так. Я хотела заняться с тобой сексом, и ты доставил мне удовольствие. Тот факт, что я была девственницей, не имел значения.

— Разве? — Джимми смотрит на меня снизу вверх, напряженный и сбитый с толку.

— Да. Почему это должно иметь значение?

— Не знаю, — бормочет он. — Просто кажется, что имеет. Так тебе действительно понравилось?

— Да! Мне понравилось это и тогда, а сейчас нравится еще больше.

Он, наконец, снова расслабляется.

— Ты же не лжешь мне, чтобы я почувствовал себя лучше?

Я удивлена, услышав свой тихий смешок.

— Нет. Я не лгу.

— Окей, — он гладит меня по волосам и осторожно укладывает обратно, так что моя щека снова оказывается у него на груди. — В следующий раз просто скажи мне, а не держи это в секрете.

— Ладно. В следующий раз, когда я буду девственницей, я тебе скажу.

Его тело слегка подергивается. Затем из его горла вырывается тихий смешок. Затем он хохочет по-настоящему.

Его веселье заразительно. Я тоже немного хихикаю.

— Серьезно, — наконец говорит Джимми. — Мне становится не по себе, когда кажется, будто ты делаешь то, чего не хочешь, только ради меня. Я не хочу этого, Хлоя.

Он говорит серьезно. Я это понимаю. И это говорит мне кое-что, что мне нужно знать о нем.

Возможно, моей первой и главной задачей было бы сделать его счастливым, но он не будет счастлив, пока не узнает, что я в порядке и тоже этого хочу.

Джимми с самого начала говорил мне правду. Он не какой-то эгоистичный засранец. Он искренне хочет заботиться обо мне так, как я хочу заботиться о нем.

Так становится безопаснее. Лучше.

Это заставляет мое сердце слегка трепетать, а внизу живота все сжимается.

От этого мне хочется быть ближе к нему.

— А что насчет тебя? — я нахожу в себе смелость задать этот вопрос только потому, что он доказал, что заботится обо мне.

— А что насчет меня?

— Когда у тебя это было в первый раз?

— О, — Джимми прочищает горло в своей привычной манере. — Мне было шестнадцать. С Мэри. Она была моей девушкой еще в школе.

Интересно, означает ли это, что он занимался сексом только со мной и с ней? Возможно, в какой-то момент они расставались. Возможно, он изменял ей, хотя и не похож на такого человека. И прошло много лет с тех пор, как она умерла. С тех пор у него мог быть секс с кем-то еще.

Мне кажется, это слишком личный вопрос для наших отношений, поэтому вместо этого я спрашиваю:

— Какой она была?

Я бы не стала задавать этот вопрос раньше. Джимми неразговорчивый человек, и я старалась не совать нос в его личные мысли и историю. Но он спрашивал обо мне, так что, возможно, мне позволено спросить о нем.

Я хочу знать больше. Гораздо больше.

— О, — бормочет он. — Она была… Я любил ее.

Я жду, но он больше ничего не говорит. Ему это и не нужно.

Я понимаю.

Джимми хороший человек, поэтому он не хочет использовать меня или извлекать из меня выгоду, но в наших отношениях есть четкие границы, и эти границы останутся на месте.

Он хочет, чтобы мы делили эту жизнь и помогали друг другу. Он хочет, чтобы я выполняла домашнюю работу, с которой он не справится в одиночку. Он хочет трахать меня — в этом нет сомнений. И он хочет, чтобы я была в безопасности и довольна нашим практичным соглашением. И он хочет, чтобы я была честна и не хранила от него секретов.

Но он не хочет, чтобы я была близка с ним.

Он не собирается открываться мне.

До того, как я переехала сюда, мать Джимми рассказала мне, что после Падения он замкнулся в себе, и теперь мне ясно, что, скорее всего, так оно и останется.

Все в порядке.

Это немного разочаровывает, потому что что-то внутри меня хочет сблизиться с ним, но я не должна потакать этому слабовольному инстинкту.

Я тоже могу быть практичной.

И я могу быть счастлива и довольна всем, что Джимми дал мне, и чего я никогда бы не получила без него.

Когда все это окончательно прояснилось в моей голове, мне наконец-то удается заснуть.

Глава 7

На следующее утро я чувствую себя намного лучше. Я хорошо выспалась и не чувствую такого стресса и измотанности, как вчера.

На самом деле, когда я ополаскиваю лицо водой и натягиваю джинсы и толстовку, мой разум и тело определенно расслаблены.

Может быть, именно такой эффект на меня оказывает секс, который у нас был прошлой ночью.

От этой мысли становится не по себе. Как и от воспоминаний о том, какой страстной и раскованной я была в постели. Это не соответствует тому, как я всегда себя понимала. Не говоря уже о моей глупой надежде заставить Джимми открыться мне эмоционально.

Но я прогоняю прочь эту неловкость. Размышлениями об этом ничего не добьешься, и Джимми ведет себя совершенно нормально, занимаясь своими утренними делами.

Я готовлю омлет с остатками нашего сыра и тостами, намазанными маслом. Джимми издает множество довольных звуков, когда ест, так что, должно быть, все получилось очень вкусно.

— У нас есть какой-нибудь способ раздобыть еще сыра? — спрашиваю я его. Кусок, который мы использовали, был из корзины, которую его мама собрала для нас в воскресенье.

— Да, Майк Хёрли привезет сегодня вечером к моим родителям наш недельный запас, так что мы сможем забрать его, когда будем там.

— О, мы идем к твоим родителям? — я впервые слышу об этом. Это не плохие новости. Просто сюрприз. И в моем голосе это отражается.

— Да, извини, — Джимми проглатывает откушенное разом. — По субботам вечером все собираются на ферме. Я думал, ты уже знаешь. Это нормально?

Я должна была догадаться. По субботам на ужин всегда собиралась толпа. Но по какой-то причине я не подумала, что тоже пойду туда теперь, когда я там больше не живу.

— Да, это здорово. Я должна была догадаться, что мы пойдем.

— Мне нужно будет прийти на этой неделе, иначе мои родители будут волноваться, когда я не появлюсь. Но ты не обязана, если хочешь остаться здесь. И если мы предупредим их заранее, нам не всегда придется приходить.

— Нет, я хочу, — на самом деле, это звучит весело. Что-то необычное, что нарушит однообразие дней. — Мне нужно что-нибудь приготовить с собой?

— Нет. Если хочешь, мы можем прийти пораньше, чтобы помочь им с приготовлениями, — он не говорит со своей обычной непринужденной уверенностью. Похоже, он тщательно подбирает слова. — Но ты не обязана, если не…

— Все в порядке, Джимми, — я вдруг понимаю, что его беспокоит.

Он боится, что у меня случится еще один срыв, как вчера.

Мои щеки вспыхивают, я стараюсь говорить спокойно и непринужденно.

— Я действительно сожалею о вчерашнем, но тебе не обязательно ходить вокруг меня на цыпочках. Я с удовольствием выполняю все свои обязанности по дому и делаю все, что от меня ожидают. Думаю, мне станет легче, когда я привыкну к более четкому графику. Мне не следовало вчера пытаться одновременно готовить и стирать. Было бы разумнее разделить эти дела на два дня. Я могла бы сделать одно из них сегодня, так как день выдался ненапряжным.

— Ладно. Конечно, тебе нужно время, чтобы во всем разобраться. Просто не хочу перегружать тебя до тех пор.

— Я не перегружена. Честное слов.

Джимми кивает, вглядываясь в мое лицо, словно ища подтверждения тому, что я говорю ему правду.

— Хорошо. Потому что я не хочу, чтобы ты…

Когда он не заканчивает, я делаю это за него.

— Закатила еще одну истерику?

— Нет! — он хмурится, глядя на меня. — Не хочу, чтобы ты переживала. Я знаю, каково это, когда я пытался все делать сам. Так что ты должна говорить мне, если у тебя слишком много забот.

— Ладно. Я так и сделаю, — я улыбаюсь ему, поскольку он явно старается быть милым. Я просто надеюсь, что он не слишком разочарован тем, что я не могу выполнять обычные повседневные обязанности без периода привыкания.

— Так у тебя сегодня не слишком много дел? — спрашивает Джимми более спокойным тоном.

— Нет, не думаю. Как только на улице потеплеет, мне нужно будет проверить белье, которое я оставила на веревке. Надеюсь, мне не придется стирать его снова. Если все в порядке, мне сегодня ничего не нужно делать, кроме обеда.

Его лицо расслабляется. Он явно рад это слышать. Вероятно, потому, что это означает, что с моей стороны больше не будет истерик.

— Я могла бы помыть голову, — добавляю я, размышляя, как использовать неожиданно легкий день. — У тебя много дел?

— Нет. В это время года не слишком жарко. Я решил еще порыбачить, чтобы вечером принести немного рыбы и посмотреть, не захочет ли кто-нибудь ее съесть.

— Это хорошая идея. Может, нам стоит принять ванну сегодня днем, прежде чем мы отправимся к твоим родителям.

— Да, это кстати. Ты ни за что не захочешь пойти со мной, если от меня будет пахнуть рыбой.

Я собираюсь настаивать, что ни на что подобное не намекала, но потом узнаю выражение его лица и понимаю, что Джимми дразнил меня.

— Значит, сегодняшний день не должен быть таким уж плохим, верно? — он продолжает пристально вглядываться в мое лицо.

Я опускаю голову.

— Да. Звучит заманчиво.

— У тебя завтра какие-нибудь важные дела?

— Нет. Только еда и самое необходимое. Я так поняла, что воскресенье — выходной день.

— Так и есть. Я просто хотел убедиться, что завтра ты сможешь отдохнуть. Мы можем посидеть здесь и ничего не делать, — он наклоняет голову так, как обычно делает, чтобы попытаться разглядеть мое лицо, когда я его прячу.

— Да. Я бы с удовольствием.

— Ладно, хорошо. Я не забыл сделать тебе удочку для рыбалки. Постараюсь закончить ее в эти выходные.

— Спешить некуда. Я хочу, чтобы ты тоже мог отдохнуть.

— Это не в тягость. Думаю, у меня есть все, что нужно. Результат не будет пафосным, но подойдет и будет тебе по размеру.

— Я буду рада чему угодно.

Я в восторге от предстоящего дня. Если мне не понадобится стирать белье заново, в моем сегодняшнем расписании нет ничего напряженного или раздражающего. Даже если я пойду к родителям Джимми, у меня сегодня днем будет немного времени посидеть и почитать.

Как только солнце на час показывается из-за холмов, я выхожу проверить бельевую веревку. Белье все еще влажное, но за ночь не замерзло, и ткань все еще пахнет чистотой.

Улыбаясь, я возвращаюсь домой и показываю Джимми поднятый вверх большой палец, когда он окликает меня, спрашивая, все ли в порядке с одеждой.

Я мою волосы в кухонной раковине, так как они не успеют высохнуть, если я подожду до полудня, когда приму ванну. Затем я провожу много времени, расчесывая их, и замечаю, что у меня довольно сильно секутся кончики. Я обыскиваю дом и нахожу пару тонких ножниц, которые все еще остры, поэтому я использую их, чтобы подстричь волосы примерно на дюйм.

В ходе поисков я нахожу маникюрные ножницы, чтобы привести в порядок ногти на пальцах рук и ног.

В погребе я нахожу тушеные помидоры, которые, очевидно, когда-то консервировали его родители. Это наводит меня на мысль, и я беру банки с фасолью, луком и кукурузой, а также вяленое мясо, чтобы приготовить суп на обед. У него есть несколько наполовину заполненных баночек со специями, явно оставшимися со времен старого мира. Я знакома не со всеми из них, поэтому нюхаю каждую и выбираю несколько, чтобы добавить в свой суп.

Я пробую результат на вкус, когда разогреваю в большой кастрюле, и суп получается даже лучше, чем я надеялась.

Я довожу его до кипения, а затем оставляю на медленном огне на долгое время. Когда Джимми заходит в дом около полудня, он принюхивается.

— Что-то вкусно пахнет.

— Я поэкспериментировала и приготовила суп. Посмотрим, что получилось, — я заглядываю ему за спину. — Не повезло с рыбой?

— О, у меня их целая куча. Они на улице. Держу их в воде в портативном холодильнике.

Он направляется к раковине, чтобы вымыть руки и лицо, пока я разливаю суп и подаю его с хлебом и маслом.

Суп удался на славу, и у нас остается достаточно на завтрашний обед.

Когда Джимми после этого уходит на улицу, чтобы поработать над удочкой, я убираюсь на кухне, а затем сворачиваюсь калачиком на диване и читаю.

Я читаю около тридцати минут. Потом засыпаю.

Я понятия не имею, сколько времени прошло, когда Джимми будит меня, мягко тряся за плечо. Когда я поднимаю на него глаза, то вижу только его лицо. Его слишком длинные волосы. Его нестриженую бороду.

— Мне нужно подстричь твои волосы, — бормочу я.

Его темные глаза слегка расширяются.

— Ты можешь, если хочешь.

Когда осознание, наконец, прогоняет сон из моей головы, я сажусь.

— О, я не хотела засыпать. Который час?

— Думаю, около трех. Не хотел тебя будить, но не был уверен, хочешь ли ты по-прежнему принять ванну.

— О, да. Хочу. Спасибо, что разбудил меня. Мне не следовало так долго спать.

— Нет ничего плохого в том, чтобы вздремнуть. Я уже приготовил для тебя ванну.

Я вытягиваюсь, чтобы заглянуть на кухню.

— Ладно. Отлично. Спасибо. Ты хочешь, чтобы я пошла первой?

— Да. Думаю, так будет лучше.

Джимми выходит на улицу, а я залезаю в ванну и тщательно отмываюсь. Затем я добавляю еще горячей воды, прежде чем сказать ему, что закончила.

Я остаюсь в спальне, пока он моется, и начинаю надевать свои, теперь уже чистые, джинсы, но потом передумываю. Другие женщины прикладывают усилия перед субботним ужином. Некоторые приходили в юбках, другие — в более красивых брюках. Некоторые даже выглядели так, словно на них был макияж, который они, должно быть, где-то раздобыли.

Поскольку я не хочу выглядеть неряхой, я надеваю одну из юбок, которые мне подарила Грета. Он коричневая, сшита из какой-то смеси хлопка, длинная и состоит из нескольких горизонтальных полос ткани. Она красивая, но не слишком вычурная, особенно в сочетании с моими туристическими ботинками — единственной обувью, которая у меня есть.

Я изучаю свою небольшую коллекцию топов, прежде чем остановить свой выбор на розовой водолазке.

Когда я смотрю на себя в зеркало, то вижу только свою грудь. Эта кофточка более облегающая, чем другие, которые я ношу, и плавные изгибы груди отчетливо видны под натянутой тканью. Как и очертания моих сосков.

Я натягиваю поверх толстовку с капюшоном и испытываю облегчение. Я еще не застегнула молнию, но то, как она свободно спадает, смягчает широту груди.

Раздается стук в дверь спальни.

— Ничего, если я войду? — спрашивает Джимми из-за двери.

— Да. Конечно, ты можешь войти.

Он заходит, одетый только в полотенце, обернутое вокруг талии. Увидев меня, он резко останавливается.

Стесняясь его пристального взгляда, я опускаю взгляд на себя.

— Твоя мама и остальные надевают что-нибудь поприличнее, вот я и подумала, что стоит попробовать. Моя грудь нормально смотрится в этом?

Его взгляд останавливается на том, о чем идет речь.

— Она намного, намного лучше, чем просто «нормально».

Я подавляю смешок.

— Я имею в виду, в этой кофточке. У меня нет лифчика, и я не хочу выглядеть неприлично. Было бы лучше, если бы мои груди были поменьше.

— По-моему, лучше и быть не могло. Они как раз правильного размера. Идеально.

На этот раз я не могу сдержать смех и краску удовольствия.

— Значит, я могу пойти в таком виде?

— Ты можешь надеть все, что захочешь, но я думаю, что ты выглядишь очень красивой, — его взгляд все еще скользит по мне, задерживаясь на моем лице и груди.

«Очень красивая», кажется, его высший комплимент, так что я не могла просить о большем.

Пытаясь выдернуть себя из довольного транса, я спрашиваю:

— Ты хотел, чтобы я подстригла твои волосы и бороду? Я могу сделать это сейчас, если ты думаешь, что у нас есть время.

— Да. Конечно, — очевидно, Джимми помыл и волосы, и бороду, пока принимал ванну, и они все еще мокрые. — Где нам лучше это сделать?

— Пойдем на кухню. Так будет легче убрать обрезки волос.

Я нахожу ножницы, которыми стригла свои волосы, и подхожу к столу, где на стуле сидит Джимми. Он выглядит немного напряженным, пока я осторожно расчесываю его волосы.

По какой-то причине я вдруг начинаю смущаться. Это кажется таким домашним. Интимным. Было бы проще, если бы Джимми что-нибудь сказал, но он этого не делает. Он сидит очень тихо, пока я подравниваю ему волосы.

Я не специалист по стрижкам, поэтому в основном просто убираю лишнюю длину и подравниваю кончики. Я высушиваю волосы полотенцем, а затем срезаю несколько выбивающихся прядей. Даже при моей любительской работе волосы смотрятся намного приличнее, а когда высохнут, будут выглядеть еще лучше.

— Окей, — говорю я, удивляясь, почему у меня такой хриплый голос. — Думаю, этого хватит. Я могу и твою бороду подстричь, если хочешь?

— Да, — Джимми произносит это слово так же хрипло, как и я. Затем он поворачивает свой стул, чтобы я могла дотянуться до его бороды.

Это еще более интимно. Уязвимо. Я стараюсь, чтобы у меня не дрожали руки во время работы. Я подстригаю его бороду намного короче, а затем продолжаю подравнивать, пока она не становится аккуратной.

У меня такое чувство, что Джимми все время не сводит с меня глаз.

— Ладно, — говорю я наконец, проводя руками по его бороде, чтобы поймать любые ускользнувшие от моего внимания пряди. — По-моему, выглядит нормально. Если тебе не нравится, я могу еще немного поработать над ней.

Он выглядит почти незнакомым с короткими волосами и аккуратной бородкой. Он не похож на помятого медведя, каким был всегда.

Это нервирует.

Джимми встает и подходит к зеркалу над туалетным столиком.

— Все в порядке? — спрашиваю я, следуя за ним в спальню.

— Да. Выглядит неплохо, — он проводит пальцами по волосам. — Здорово получилось. Ты отлично справилась. Спасибо.

— Нет проблем, — я облегченно улыбаюсь. — Я могу повторить это в любое время, — я отряхиваю свою водолазку и толстовку, чтобы убедиться, что на них не попали волосы.

— Думаю, мне лучше надеть что-нибудь приличное, раз ты такая хорошенькая.

— О, только если ты хочешь. Меня не волнует, если ты наденешь то, что обычно носишь.

Это заставляет его усмехнуться.

— Я думаю, это твой способ сказать мне, что моя обычная одежда не такая уж и приличная.

— Нет, я не…

— Я дразню тебя, Хлоя. Тебе не всегда нужно беспокоиться о том, чтобы не задеть мои чувства. Я не такой уж колючий, ты же знаешь.

Я смотрю на его лицо и расслабляюсь, когда вижу, что Джимми улыбается мне. Улыбается по-настоящему, что с ним бывает так редко.

— Я знаю, что ты не колючий, — говорю я ему, улыбаясь в ответ. — Но я хочу…

Я сдерживаюсь, чтобы не сказать то, что собиралась сказать. «Я хочу быть хорошей женщиной для тебя».

Или что-то в этом роде.

— Чего ты хочешь? — мягко спрашивает Джимми.

Он действительно хочет услышать ответ. Я вижу это по его лицу. Но, кажется, я не могу подобрать нужные слова. Наконец-то у меня получается.

— Я хочу быть доброй к тебе.

Его губы слегка приоткрываются. В его глазах что-то вспыхивает.

— Ты и так добра ко мне. Ты даже не представляешь, насколько мне стало лучше, когда ты здесь появилась.

Ему приходилось все делать самому, пока я не появилась здесь. И у него не было возможности заниматься сексом каждый вечер. Понятно, что сейчас для него все стало лучше, но мне действительно приятно слышать, как он это говорит.

Моя улыбка становится шире.

— Ладно. Хорошо. Для меня тоже все стало лучше.

— Да?

— Да.

— Хорошо, — затем он встряхивается. — Нам лучше поторопиться. Дорога пешком займет некоторое время, а уже поздно.

— Я готова в любое время.

— Просто дай мне пять минут.

***

На самом деле Джимми собирается меньше чем за пять минут. Он надевает брюки цвета хаки и синюю клетчатую рубашку на пуговицах. Он даже заправляет ее и становится почти неузнаваемым.

Он выглядит хорошо. Действительно хорошо. Но я почти скучаю по большому взъерошенному медведю.

Я, конечно, не говорю ему об этом. Он тащит на двух колесах большой портативный холодильник, полный рыбы, которую он поймал сегодня, и отказывается позволить мне помочь. Когда мы добираемся до места, все остальные уже там.

Это странное чувство. Входить туда рядом с Джимми. Большинство лиц мне знакомы, но они смотрят на меня по-другому. Я не знаю, что сказать, поэтому улыбаюсь и киваю, надеясь, что никто не собирается ставить меня в неловкое положение.

Поначалу я веду себя тихо, но в итоге хорошо провожу время. Я сижу рядом с очаровательной чернокожей женщиной, которая представляется дочерью четы Хёрли, Амелией. Она дружелюбная и искренняя, и к ней легко расположиться. В итоге я начинаю много говорить — гораздо больше, чем обычно — и забываю чувствовать себя неловко и задаваться вопросом, что все думают обо мне.

Поскольку мы не успели помочь с приготовлением ужина, я помогаю мыть посуду и делать уборку.

На кухне Грета крепко обнимает меня и говорит:

— Спасибо тебе огромное, Хлоя.

Когда я отстраняюсь, то в замешательстве смотрю на нее.

— За что?

— За то, что так хорошо заботишься о нем. Он как будто стал другим человеком.

Я удивлена и обрадована одновременно. А также преисполнена собственнической гордости.

— Правда?

— Да, конечно, правда. И дело не только в том, что ты наконец-то заставила его снова привести себя в порядок и надеть приличную одежду. Он также выглядит… довольным жизнью, и прошло очень много времени с тех пор, как я видела его таким в последний раз.

Я с трудом сглатываю, понятия не имея, что на это ответить. Я даже не знаю, правда ли это, но я надеюсь, что все так.

— Я… Я делала все, что могла.

Она еще раз быстро обнимает меня.

— Я так рада, что он нашел тебя.

На этом разговор заканчивается — довольно бурная беседа по меркам Греты — и я снова сосредотачиваюсь на мытье посуды.

Но я думаю о том, что она сказала. Много думаю. И я решаю, что, несмотря на мои спотыкания и неуверенность, я, должно быть, хорошо справилась на этой неделе.

И, надеюсь, я смогу продолжать в том же духе.

***

Уже поздно, когда мы с Джимми наконец возвращаемся домой. Он снова тащит за собой портативный холодильник, уже помытый и теперь вмещающий молоко, сыр и масло от семьи Хёрли.

Ночь темная, потому что сегодня новолуние. Пока мы идем по дороге мимо ферм и домов, я чувствую себя совершенно спокойно, но как только мы начинаем подниматься по склону к лесу, я начинаю немного нервничать.

Джимми всегда носит с собой оружие, но все же… Темнота опасна, а я не привыкла находиться в ней.

— Ты в порядке? — спрашивает он через некоторое время.

— Да, — я улыбаюсь ему, чтобы он не догадался, о чем я думаю.

Он протягивает свободную руку и привлекает меня ближе к себе.

— Тебе страшно?

— Нет. Не особенно.

— Здесь довольно безопасно. Плохие люди, как правило, держатся ближе к границе с Глушью. Но если ты волнуешься, в следующий раз мы можем уйти пораньше.

— Нет, нет. Я в порядке. И я знаю, что ты можешь решить любые проблемы. Я просто не умею постоять за себя.

— Да. Не уверен, что мне это нравится, — теперь он хмурится.

— Я просто никогда… у меня никогда не было возможности научиться этому. Мой дедушка никогда не хотел, чтобы я брала в руки оружие.

— Я понимаю. Это не твоя вина. Но как бы ты отнеслась к тому, чтобы я научил тебя? Мне не нравится, что ты беззащитна, когда меня нет рядом.

— Я была бы рада, если бы ты научил меня. Спасибо, — я снова улыбаюсь, на этот раз по-настоящему. — Я бы тоже чувствовала себя лучше.

— Ладно, хорошо. Мы займемся этим. У меня есть пистолет поменьше, которым обычно пользовалась Мэри. Можешь взять его себе.

Я уже собираюсь ответить, когда на вершине холма появляются две фигуры. Я так поражена, что автоматически прижимаюсь к Джимми.

Он достает пистолет из кобуры на поясе и направляет его на приближающихся двух мужчин. У него также есть винтовка, пристегнутая ремнем к спине, и второй пистолет на лодыжке. Он никогда не выходит из дома безоружным.

Я не узнаю этих людей. Он тоже, потому что не опускает оружие, когда они приближаются.

Мне не нравится, как они выглядят. Трудно объяснить почему, но они выглядят опасными. Не такими, как наши соседи в округе.

Они ничего не говорят, проходя мимо, и держатся на другой стороне дороги.

Джимми поворачивается к ним спиной, а они продолжают уходить.

Я слышу, как один из них говорит, когда они уже почти не слышат друг друга:

— Везучий ублюдок.

Мне требуется минута, чтобы понять, что он, должно быть, имеет в виду меня. Джимми везучий ублюдок, потому что он со мной.

Что еще он мог иметь в виду?

— Не нравится мне, как они выглядят, — бормочет Джимми, когда они, наконец, скрываются из виду.

— Да, мне тоже.

— Возможно, они принадлежат к бандам. Они не должны заходить так далеко на нашу территорию.

— Что произойдет, если они подберутся слишком близко?

— Нам снова придется с ними драться, — он вздыхает, скорчив гримасу. — Мне этого очень не хочется.

— О. Мне тоже.

Остаток обратного пути мы проделываем в молчании, и к тому времени, когда возвращаемся домой, нам обоим, кажется, удается избавиться от тяжелого чувства.

Мы, как обычно, готовимся ко сну, и я, лежа под одеялом в одних носках, жду, когда Джимми придет раздеться и умыться.

Я делаю ему хороший минет, когда он забирается в постель, а потом он доводит меня до оргазма, поглаживая большим пальцем мой клитор и посасывая мою грудь. Затем он полностью ложится на меня и располагается у меня между ног.

Он уже пару раз принимал эту позу — обычно, когда уставал. Сегодня вечером он тихий, когда входит в меня и начинает совершать толчки.

Я держусь за его плечи и покачиваю бедрами в такт его ритму. Это ощущается приятно. Безопасно. Он всего в нескольких дюймах от меня и продолжает смотреть мне в лицо.

Я чувствую близость к нему, и мне нравится это чувство.

Я не кончаю, но мне так приятно, и я почти жалею, что все закончилось, когда он, наконец, сбивается с ритма, выходит из меня и сжимает себя, кончая мне на живот.

После этого он опускается на меня сверху, утыкается носом в мою шею и бормочет что-то бессловесное, в чем я слышу полное удовлетворение. Его тело тоже ощущается удовлетворенным. Более мягким. Более теплым. Глубоко расслабленным.

Я люблю, когда он такой, и меня переполняет удовольствие от мысли, что он такой из-за меня.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать или сделать, Джимми просовывает руку между нашими телами и исследует мою промежность.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, скорее из любопытства, чем из-за чего-либо еще.

Он протягивает руку, чтобы скользнуть в меня двумя пальцами.

— Хочу, чтобы ты кончила еще раз.

— Правда? Я уже кончила… — я замолкаю на полуслове, слегка задыхаясь, когда он начинает двигать пальцами, и мое тело немедленно реагирует. — О Боже.

— Тебе это нравится? — он поднимает голову, чтобы посмотреть на меня.

Я закрываю глаза и мотаю головой из стороны в сторону. Секс, который у нас только что был, завел меня, и теперь его рука быстро доводит меня до предела.

— Да. Да, так приятно. Нужно быстрее. Сильнее.

Джимми ускоряет ритм, жестко трахая меня рукой. И вскоре я трясусь и стону от глубокого оргазма.

Я снова обнимаю его, когда мое тело расслабляется.

— Ну вот, — он касается губами моей шеи, покрывая ее легкими поцелуями. — Теперь тебе будет хорошо спаться.

Я хихикаю над этим, но это абсолютная правда. Второго оргазма было достаточно, чтобы я полностью расслабилась, и я засыпаю всего через несколько минут.

Глава 8

Три месяца спустя, в пятницу, я заканчиваю печь хлеб перед обедом, и мне почти нечем заняться до конца дня.

Здесь даже нет Джимми, чтобы готовить ему еду.

Сейчас начало марта, и, хотя затевать весенний сев еще рано, работы на фермах становится все больше. В последнее время он проводит у родителей пару дней в неделю. Он ушел сегодня утром на рассвете и сказал, что постарается вернуться вечером, но если он будет работать допоздна, то просто останется на ночь.

Конечно, это нормально. Причина, по которой мы можем жить так хорошо, заключается в том, что мы делим ресурсы с нашим небольшим сообществом. Поскольку мы сами производим не так уж много, наш основной вклад — это упорный труд.

Пока Джимми нет, я ухаживаю за свиньями и курами, в дополнение к своим обычным обязанностям по дому. Без него моя ежедневная работа по дому значительно сократилась, так что у меня все равно нет работы на целый день.

Так будет продолжаться недолго. Сейчас конец зимнего сезона, когда на улице меньше всего работы. Последние несколько месяцев Джимми сосредоточился на охоте и рыбалке. Кроме того, у него было достаточно времени, чтобы поискать припасы, и он возвращался с ковриками, занавесками, подушками и другими предметами, которые делают дом уютнее. Он также нашел для меня зимнее пальто и две запасные пары обуви. Все, что я просила или даже упоминала, что могло бы мне пригодиться, он каким-то образом находил.

Несмотря на все, что он сделал с тех пор, как я переехала к нему, у него все равно бывали перерывы и более легкие дни, как и у меня.

Однако так продолжаться не будет. Скоро наступит время сева, и работы у всех прибавится.

У Джимми это уже произошло, так что я не собираюсь жаловаться на то, что меня оставляют одну на весь день, а может, и на ночь.

Хотя мне это и не нравится.

Джимми много ест и приходит в дом грязный и потный. Когда у него что-то не ладится с пищеварением, он одним пуком может провонять весь дом. Он извиняется и старается не смеяться, когда я бегаю вокруг и открываю окна, хотя на улице очень холодно. Он часто приносит мне что-нибудь вроде кроликов или рыбы, которых мне потом приходится свежевать, обваливать, чистить и готовить. Он делает больше работы и так или иначе наполняет дом. Но он еще и компания. Он так и не стал разговорчивым. Он не делится со мной своими глубокими чувствами и не рассказывает историй о своем прошлом. Но я привыкла к тому, что он рядом.

И мне одиноко и немного жутковато в этой хижине без него.

Если бы астероид не врезался в Землю, я бы поступила в колледж, начала карьеру и, возможно, какое-то время жила одна, прежде чем найти парня и выйти замуж. Но этого со мной так никогда и не случилось, и за свои двадцать три года я ни разу не была предоставлена самой себе.

Джимми научил меня стрелять из моего маленького пистолета, и он заставляет меня тренироваться несколько раз в неделю. Я теперь лучше подготовлена к самозащите, чем раньше, но все равно чувствую себя маленькой и беспомощной по сравнению со всеми этими сильными, компетентными женщинами в округе.

Мне больше нравится, когда он рядом.

На обед я жарю себе бутерброд с сыром и запиваю стаканом молока, а затем пару часов ловлю рыбу, поймав одну форель приличных размеров, которой с лихвой хватит на ужин мне и Джимми, если он вернется. Я кладу ее в ведро с холодной водой и оставляю в тени на улице, чтобы не протухла, а затем возвращаюсь в дом и убираюсь.

Я читаю несколько минут, прежде чем засыпаю на диване. Когда я просыпаюсь, я в замешательстве и дезориентирована, поэтому выхожу на улицу, чтобы посмотреть на солнце и узнать, который час. Наверное, еще нет и трех.

Мне нечего делать, и еще слишком рано надеяться, что Джимми появится.

Побродив по улице и подкормив свиней и кур дополнительным кормом, который они просят, но в котором на самом деле нет необходимости, я, наконец, решаю вымыть голову.

Обычно я делаю это по субботам, но сегодня солнечно и не слишком холодно. По крайней мере, мне будет чем заняться.

Я мою волосы в кухонной раковине, расчесываю их, высушиваю полотенцем, а затем выхожу на улицу, чтобы посидеть на солнышке. С мокрой головой немного прохладно, но мои волосы всегда выглядят лучше, когда высыхают на улице.

Когда солнце садится за деревья, я возвращаюсь в дом, затем разжигаю огонь в дровяной печи, чтобы согреться и приготовить ужин.

Я в любом случае буду есть рыбу. Может быть, Джимми скоро вернется.

Какой-то звук снаружи заставляет меня вскочить и подбежать к двери, но это молодая тощая олениха пересекает гравийную дорожку. Она выглядит одинокой. Она должна быть со стадом.

Джимми это не понравится, но мне так жаль бедняжку, что я бросаю ей кусочек хлеба. Она хватает его и жует, глядя на меня большими глазами. Закончив, она удаляется в лес.

Я возвращаюсь на диван.

Время ужина уже прошло. Мне пора идти готовить рыбу. Джимми, наверное, работал допоздна, поэтому поест с родителями и останется на ночь. А почему бы и нет? Возвращаться сюда придется пешком, и он наверняка устал после долгого дня физического труда.

На ферме будет тепло, уютно и весело. У Греты всегда припасено гораздо больше продуктов, чем у нас, и она лучше готовит.

Я бы на его месте поступила так же. Он знает, что я дома в полном порядке.

Я поднимаюсь с дивана, когда входная дверь распахивается, и знакомый запах Джимми, его размеры и присутствие внезапно наполняют комнату.

— Ты дома! — я выпрямляюсь и расплываюсь в улыбке.

— Да. У тебя все в порядке? — он в ужасном состоянии. Его кожа и одежда покрыты смесью грязи и пота. Его волосы и борода слиплись, а ботинки покрыты коркой грязи.

— Я в порядке. Я подумала, что ты можешь остаться у своих родителей на ночь, раз уж так поздно.

— Думал об этом, но решил вернуться домой, — он внимательно разглядывает меня, но теперь выражение его лица начинает смягчаться. — Это был дерьмовый день.

— О нет. Просто тяжелая работа или случилось что-то плохое? — поскольку он, похоже, застрял на пороге, я снимаю с него куртку, а затем присаживаюсь на корточки, чтобы развязать ему шнурки на ботинках и подержать их, пока он один за другим будет их снимать. Я снимаю с его лодыжки кобуру и маленький пистолет, который он в ней хранит.

— Ничего страшного. Просто все шло не так гладко. Чертов окучник все время ломался, — он смотрит на грязь на моем чистом деревянном полу. — Черт, я все пачкаю.

— Не волнуйся об этом. Почему бы тебе не снять эту одежду и не умыться? Я начну готовить ужин.

— Ты еще не ела?

— Нет. Я ждала, не придешь ли ты, — я слегка подталкиваю его в сторону спальни, поскольку он все еще кажется застрявшим на месте. — Но я голодна, и ты, должно быть, умираешь с голоду, так что иди помойся, и мы сможем поесть.

Джимми делает, как я говорю, без лишних разговоров. Я с удовольствием разогреваю сковороду, растапливаю на ней немного сливочного масла и обжариваю рыбное филе, которое приготовила ранее, и нарезаю немного хлеба, чтобы подать к нему.

Еда почти готова, когда Джимми появляется снова, одетый в свои старые серые спортивные штаны и тонкую белую футболку. Его волосы и борода мокрые, так что он, должно быть, практически окунулся в воду с головой.

Он плюхается на стул за столом.

— Пахнет потрясающе.

— Сегодня днем поймала рыбу. Она была довольно приличных размеров.

Раскладывая еду по тарелкам, я не могу не гордиться собой. Я поймала эту рыбу. Почистила ее и вытащила кости. Нарезала на филе. И приготовила.

Все сама.

Четыре месяца назад я и подумать не могла, что сумею приготовить что-то подобное.

Джимми откусывает первый кусочек и бормочет:

— Вкуснятина, — затем он продолжает издавать голодные, одобрительные звуки, пока ест. Я положила ему рыбы в два раза больше, чем себе, но он быстро ее съедает, и в итоге я отдаю ему последний кусочек со своей тарелки.

Закончив, он откидывается на спинку стула, закрывает глаза и потирает голову кончиками пальцев.

Он действительно устал. Я вижу это по его лицу, по опущенным плечам, по тяжести всех его движений.

Он на ногах с рассвета, даже присесть толком не было возможности.

— Спасибо, что подождала меня, — говорит Джимми через минуту, выпивая второй стакан воды, который я ему налила.

— Не за что. Я рада, что ты добрался домой. Тебе обязательно возвращаться и продолжать работать завтра?

Он качает головой.

— Не раньше ужина.

— Окей, хорошо. Что ж, завтра ты можешь расслабиться. Тебе нужно отдохнуть после того, как ты так усердно работал на этой неделе.

— Все нормально, — он все еще потирает голову. — Работы было не так уж и много.

Я совершенно не согласна с этим утверждением, но не высказываю его вслух. Похоже, у него нет сил даже на непринужденную беседу, не говоря уже о бесполезном споре о том, усердно ли он работал на этой неделе или нет.

Когда я поднимаю взгляд от своей пустой тарелки, Джимми наблюдает за мной. Его взгляд прикован к моему лицу, но я не могу прочесть его выражение, поэтому не знаю, о чем он думает.

— Что ты делала сегодня? — спрашивает он наконец.

— Испекла хлеб. Порыбачила. Вымыла голову.

— Должно быть, именно поэтому сегодня все такое красивое, сверкающее и славное, — выражение его лица смягчается.

Удивленная, я провожу рукой по волосам, понимая, что они все еще распущены, а не собраны в мой обычный хвост. Чувствуя необъяснимую застенчивость, я улыбаюсь ему, прежде чем встать и убрать тарелки.

— Хорошо, — говорит он с громким выдохом. — Я должен позаботиться о животных.

— Я могу сделать это сегодня вечером, — говорю я, стоя у раковины. — Ты устал. Иди приляг, а я позабочусь о них.

— Нет. Я в порядке. Тебе и так пришлось убирать тот бардак, который я здесь устроил.

Прежде чем я успеваю возразить, он выходит через заднюю дверь.

Я качаю головой, пока мою посуду, а затем сметаю грязь с прихожей и более светлый след от нее, ведущий в спальню. Я беру его ботинки и выношу их на улицу, чтобы стереть с них как можно больше засохшей грязи, чтобы он не оставлял повсюду следы.

Когда Джимми возвращается, я убираю их в спальню.

— Я закончил снаружи и запер все, кроме задней двери, — говорит он, снимая футболку и спортивные штаны и падая на кровать в одних боксерах.

После того, как я выхожу из туалета, я запираю дверь и задвигаю дополнительный засов, чтобы еще больше защититься от проникновения посторонних.

Затем я возвращаюсь в спальню, чтобы умыться и раздеться.

Джимми наблюдает за мной, пока я делаю свои вечерние дела, и его взгляд, полный измученного голода, скользит по мне, когда я, обнаженная, подхожу к кровати. Я пока не выключаю фонарь, потому что ему нравится, когда он все видит.

Мне приходится перелезть через него, чтобы добраться до своей половины кровати. Затем я сбрасываю с него одеяло и стягиваю нижнее белье с его наполовину затвердевшего члена.

Он проводит пальцами обеих рук по моим волосам, удерживая мою голову, когда я опускаю ее ему на пах.

Он почти полностью возбужден, когда я провожу губами по всей его длине, и он растет и твердеет, когда я делаю первые несколько посасываний.

Он издает громкий, хриплый выдох и удерживает мою голову там, где ему хочется. Твердо, но не напористо. Нежное прикосновение, от которого моя киска всегда сжимается.

Я стала лучше делать минет, потому что у меня было много практики. Я делаю ему минет почти каждый день. Теперь я могу взять в рот побольше его, и мои зубы уже не мешают, как раньше.

От него пахнет мылом с примесью грязи и пота. Это знакомый, естественный запах, от которого у меня всегда все внутри замирает.

Его голова приподнята с подушки, и Джимми смотрит на меня сверху вниз, пока я доставляю ему удовольствие. Он направляет движение моей головы и приподнимает бедра навстречу моим ласкам легкими, неглубокими толчками.

— О, черт, Хлоя. С тобой мне всегда так чертовски хорошо.

Я просовываю руку под подбородком, чтобы найти и помассировать его яйца. Ему это нравится. И ему нравится, когда я поглаживаю чувствительное местечко за ними.

Сегодня вечером, когда я это делаю, он издает громкий возглас. Его бедра дергаются, а член содрогается у меня во рту. Я убираю губы, чтобы он мог кончить мне на грудь.

Мое тело горячее, раскрасневшееся и восхитительно пульсирующее, когда я выпрямляюсь и тянусь за полотенцем для рук, которое мы начали держать рядом с кроватью, чтобы вытирать его сперму с моей груди.

Когда он снова падает после оргазма, его тело обмякает, будто лишаясь костей. Он смотрит на меня тяжелым, удовлетворенным взглядом.

— Спасибо, — хрипит он.

— Всегда пожалуйста, — я улыбаюсь и поднимаюсь вверх по его телу. Джимми притягивает меня к себе, заключая в нежные объятия. — Похоже, сегодня тебе это действительно было нужно.

Моя голова покоится у него на груди, и я чувствую, как его сердцебиение замедляется, а дыхание становится глубже.

— Это правда, — бормочет он полусонным голосом. — Мне всегда это нужно.

Мне нравится прижиматься к нему, поэтому я не спешу шевелиться. Но в конце концов я поднимаю голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

Он крепко спит. Уже.

Я протягиваю руку, чтобы выключить фонарь, и накидываю одеяло ему на плечи. Затем поудобнее устраиваюсь на своей половине кровати.

Я лучше сплю, если перед этим испытываю оргазм, и Джимми обычно дарит мне хотя бы один. На самом деле, у меня уже лучше получается кончать от полового акта, так что иногда я получаю два или три оргазма.

Но он измотан. Он так усердно работал сегодня, и было бы нелепо ожидать, что он будет работать еще больше, чтобы подарить мне разрядку, прежде чем ему разрешат поспать.

Мне нравится заботиться о нем. Мне нравится доставлять ему удовольствие. Я не ожидала, что получу столько удовольствия от заботы о мужчине таким образом, но это действительно так.

И он тоже заботится обо мне.

Поскольку моя киска все еще пульсирует, и это отвлекает меня, я переворачиваюсь на бок, отворачиваясь от Джимми, и просовываю руку себе между ног. Я тру свой клитор круговыми движениями, мое дыхание учащается, а тело напрягается, пока я не достигаю быстрого оргазма.

После этого мне удается расслабиться. Я прислушиваюсь к глубокому дыханию Джимми рядом со мной. Затем наконец-то получается заснуть.

***

На следующее утро я настаиваю, чтобы Джимми не напрягался. Он занимается своими обычными утренними делами с животными, но в остальном по утрам он рыбачит, а днем дремлет. У меня тоже не так уж много дел, так что хватает времени почитать и отдохнуть, прежде чем мы отправимся к его родителям на обычную субботнюю встречу вечером.

Я действительно хорошо провожу время, общаясь с друзьями и наслаждаясь разнообразием блюд. Потом Джимми играет на гитаре, чтобы люди пели, и это всегда вызывает у меня легкое волнение.

Что он так хорош в этом. У него теплый, приятный голос, и он знает, что делает на гитаре.

И он мой мужчина.

На обратном пути я в хорошем настроении, настолько хорошем, что с трудом сдерживаю смех.

Джимми в своем обычном теплом, расслабленном настроении. Мне всегда нравится, когда он такой. Он не часто бывает холодным или отстраненным, но обычно сосредоточен на том, что нужно сделать в течение дня. Он всегда обсуждает наши расписания, или дает мне инструкции, как что-то делать, или следит за тем, чтобы мне не нужно было ни в чем помогать, но обычно он не говорит просто ради разговора. Иногда его что-то забавляет, но он не часто бывает в хорошем настроении или смеется. Ему нравится заниматься сексом, и он никогда не бывает эгоистичным в этом. Он серьезно относится к моим потребностям, но, похоже, это объясняется его сильным чувством ответственности, а не глубокой, неподдельной привязанностью.

Иногда, когда он ведет себя мягче, чем обычно, я осторожно расспрашиваю его о Мэри, или о первых годах после Падения, или об его чувствах… о чем угодно. Его отпор никогда не грубый, но это всегда отпор. Он прекращает разговоры еще до того, как они начнутся. Он просто не хочет открываться мне.

Все в порядке. Я никогда не ожидала, что он полюбит меня или что у нас будут нормальные интимные отношения. То, что у нас есть, начиналось и продолжается как сделка. Практическое соглашение. До сих пор это работало хорошо и, надеюсь, будет работать до тех пор, пока я не попытаюсь превратить это в нечто, чем это не является.

Джимми — хороший мужчина, который усердно работает, какую бы работу перед ним ни поставили. Одна из его обязанностей сейчас — заботиться обо мне, следить за тем, чтобы я была в безопасности, обеспечена и довольна. Он хорошо выполняет свою работу, и я ценю это. Я ценю его.

Я тоже хочу хорошо выполнять свою работу.

Мне повезло с Джимми. Крупно повезло. Найти такого мужчину, как он — это мечта, ставшая реальностью в нашем мире. Поэтому я не собираюсь принимать это как должное или тратить время на то, чтобы желать большего.

Кажется, сегодня вечером он не возражает против моего хихиканья и почти всю прогулку обнимает меня за талию. Ничто не портит мне настроения, пока на темном подъеме по склону холма, перед тем как мы войдем в лес, мы не встречаем двух парней, идущих нам навстречу.

Они выглядят опасными. Сомнительными. Неопрятными и с большим количеством оружия в руках.

Я придвигаюсь еще ближе к Джимми. Я не взяла с собой пистолет, так как не собиралась оставаться одна, но чувствую, что сейчас он мог бы мне пригодиться.

Джимми достает оружие и целится в приближающихся мужчин.

Они смотрят на нас, но не делают никаких угрожающих движений.

Когда они проходят мимо и скрываются из виду, я шепчу:

— Это те же самые парни, которых мы видели здесь несколько месяцев назад?

— Да, — голос Джимми звучит серьезно. Обеспокоенно. — Мне не очень нравится, что они все еще шныряют поблизости.

— Что мы можем сделать?

— Не знаю. Я поспрашиваю, не видел ли их кто-нибудь еще, — он бросает на меня взгляд сверху вниз. — Не броди здесь одна.

— Я никогда этого не делаю. Я никогда никуда не хожу, если тебя нет со мной.

— Хорошо.

— Может быть, они не так плохи, как кажутся. Они никогда не делали ничего сомнительного.

— Я знаю. Но все равно… мне как-то не по себе.

— Да. Согласна, — я стряхиваю с себя беспокойство и беру Джимми за руку, держась рядом, пока мы входим в лес и возвращаемся домой.

***

На следующее утро Джимми решает пойти на охоту, и я остаюсь одна.

Предполагалось, что это будет день отдыха, но Джимми сказал, что ему хочется чем-нибудь заняться, и он вернется до обеда. Он любит охоту, так что для него это скорее отдых, чем работа.

Нет никаких причин, по которым ему не стоило бы идти, так что я не обижаюсь на его уход.

Несколько часов я копошусь по дому, приводя в порядок вещи и занимаясь кое-какой починкой, а потом иду полежать на солнышке, чтобы расслабиться, поскольку утро выдалось необычно теплым для марта.

Когда я слышу движение в лесу, я предполагаю, что это возвращается Джимми. Я рада, что он отсутствовал недолго, и встаю, чтобы поприветствовать его.

Но из леса выходит не Джимми.

Это незнакомец. Мужчина. Большой и грубоватый на вид. Пугающий. Я не могу сказать наверняка, так как вчера вечером не присматривалась, но мне кажется, это один из тех парней, с которыми мы столкнулись, возвращаясь домой в темноте.

Я застываю, приподнявшись на одеяле, которое расстелила на крыльце. На мне длинная коричневая юбка и свободный белый топ. У меня нет пистолета или другого оружия поблизости. Или где-нибудь в пределах досягаемости.

Мужчина улыбается, когда видит меня.

— А вот и ты, — растягивает он слова. Как будто мы знакомы. — Я все гадал, где прячется такая горячая штучка.

Я сглатываю. Мой желудок скручивает. Я пытаюсь заставить свой мозг работать, так как я должна реагировать на очевидную опасность, но в голове пусто от страха и шока.

Мужчина подходит ближе, все еще выглядя расслабленным и опасным одновременно.

— Я увидел твоего мужика в лесу и решил, что это мой шанс.

Я чуть не задыхаюсь. У меня холодеют руки и ноги.

Мне требуется вся моя сила воли, чтобы подняться на ноги. Я оглядываюсь по сторонам, но поблизости нет ничего, абсолютно ничего, чем я могла бы защитить себя.

Джимми здесь нет. Он вообще не поблизости. Я могла бы закричать, но он меня не услышит.

Никто меня не услышит. Я совсем одна.

Единственный человек, который может хотя бы попытаться защитить меня — это я сама.

Эта мысль укрепляется у меня в голове в тот самый момент, когда я разворачиваюсь и бегу к дому. Я двигаюсь так быстро, как только могу, но мужчина выше меня. Больше. Его ноги гораздо более длиннее. Он бежит за мной и быстро настигает.

Я еще не добралась до двери, когда он хватает меня. Я вырываю свою руку из его хватки, но вместо этого его пальцы сжимают мой топ, рывком заставляя меня остановиться.

Я кричу скорее от возмущения, чем от страха, что его чертова ладонь вцепилась в мою одежду, и я вырываюсь из его рук.

Ткань рвется. Половина моего топа оказывается у него в руке, но, по крайней мере, он больше не прикасается ко мне.

Я не могу добраться до своего пистолета. Это невозможно. Он внутри, а мужчина снова преследует меня, прямо по пятам. Но я вижу молоток, которым Джимми вчера чинил несколько расшатавшихся досок в курятнике.

Он должен был убрать его, но не сделал этого. Я хватаюсь за молоток и размахиваюсь, вслепую целясь в голову мужчины и снова крича от силы своего удара.

Он намного, намного выше меня, поэтому вместо головы я бью его молотком по плечу.

Это не так эффективно, как могло бы быть, но все же оказывает эффект. Мужчина кряхтит от боли и, размахнувшись, бьет меня по голове.

Удар такой мощный и причиняет такую сильную боль, что я падаю обратно на крыльцо. Теперь он зол, когда забирается на меня сверху, удерживая меня всем весом своего тела.

От него сильно пахнет. Ужасно воняет. Намного хуже, чем когда-либо пахнет Джимми, даже когда он сильно потеет. Я сопротивляюсь изо всех сил, ухитряясь вцепиться в его сальные волосы.

Но я не могу вырваться. Он слишком большой.

Я снова кричу — еще раз, прежде чем у меня от ужаса перехватывает горло — и в моем крике звучит имя Джимми. Но я не жду, что помощь придет.

Джимми помог бы, если бы был достаточно близко. Я знаю, он бы помог. Он защитил бы меня, даже если бы это означало, что он сам пострадает.

Но его здесь нет. Здесь никого нет.

Никого, кроме меня и этого ужасного, гораздо более крупного мужчины.

— Эй! — голос не мой. И он не принадлежит тому, кто напал на меня. Голос доносится издалека, но я все равно могу сказать, что в нем слышится неприкрытая ярость. — Отвали от нее нахер!

Мужчина, должно быть, осознает голос раньше меня, потому что замирает, но не слезает с меня. Он выглядит в первую очередь удивленным.

А потом уже слишком поздно удивляться. Или делать что-то еще. Я слышу выстрел. Оглушительный треск.

Мужчина обмякает и падает на меня сверху.

Я вскрикиваю, когда чувствую, как он наваливается на меня всем своим весом, его запах ошеломляет и вызывает тошноту. Я отчаянно извиваюсь, пытаясь столкнуть его с себя.

Но у меня кружится голова от сильного удара по голове, и я ошеломлена быстрым развитием событий. Я не могу сдвинуть его с себя.

— Хлоя! — это Джимми. Теперь я узнаю его голос. — Хлоя, детка. О, мой гребаный Бог, — затем он оказывается рядом. Он стаскивает с меня обмякшее тело мужчины и отбрасывает его в сторону.

Он присаживается на корточки рядом со мной, проводя руками вверх и вниз по моему телу, словно ища повреждения.

— Я в порядке, — удается прохныкать мне. — Я в порядке.

Я сажусь и моргаю, глядя на него, пытаясь осознать, что только что произошло.

Мое лицо слишком холодное. Мои руки и колени дрожат. Мой желудок начинает сводить рвотными позывами.

Меня чуть не изнасиловали, но теперь все закончилось.

Похоже, что мой мозг и тело не могут это осознать.

Глава 9

Джимми опустился на колени на крыльце и обеими руками осматривает рану на моей голове. Не думаю, что там есть кровотечение, но я могу и не знать, было ли оно.

Он издает много тревожных, бессловесных звуков, и по какой-то причине от них становится только хуже.

Из-за них становится ясно, насколько ужасно то, что произошло на самом деле, если даже спокойный, стойкий Джимми не может контролировать свой голос.

Я бросаю взгляд на согнутое тело напавшего на меня мужчины. Это ошибка. Джимми выстрелил ему в голову.

В приступе паники я отталкиваю руки Джимми и свешиваюсь за край деревянного крыльца, чтобы меня вырвало со сдавленными, болезненными стонами.

Это унизительно — финальное унижение — и я начинаю рыдать, когда наконец опорожнила желудок.

Издавая все те же хриплые протестующие звуки, Джимми поворачивается так, чтобы можно было взять меня на руки и отнести в дом.

Я рада оказаться внутри. Там я чувствую себя в большей безопасности. Я все еще плачу, когда он опускает меня на диван. Я сворачиваюсь калачиком на боку в позе эмбриона.

Несколько секунд он смотрит на меня так, словно застыл на месте. Затем смачивает кухонное полотенце и протирает им мое лицо и шею, сосредоточившись на том месте, куда меня ударили. Он поворачивает мою руку и прикладывает прохладное влажное полотенце к тому месту, где наверняка появится синяк.

У нас нет льда, так как в последние пару недель температура не опускалась ниже нуля даже ночью. У нас нет компресса или замороженных овощей, которые помогли бы уменьшить отек. В данный момент даже эта реальность кажется мне трагичной.

Джимми снова смотрит на меня, в очередной раз пребывая в состоянии, которое можно было бы назвать нерешительностью. Затем он отходит от дивана.

На этот раз я не знаю, что он делает, пока он не возвращается с одной из своих старых футболок, которую я недавно изъяла из регулярного повседневного ношения, потому что она была такой тонкой и проношенной. Я берегла ее, чтобы разорвать на тряпки.

Должно быть, это был первый предмет одежды, который увидел Джимми. Он приподнимает меня, чтобы снять остатки топа, и вместо этого натягивает мне через голову футболку.

Его руки опускаются к моей юбке. Я не уверена, что он делает. Он теребит ткань.

Наконец он выдавливает из себя:

— Он…? Он…? — его лицо драматично искажается. Он не может закончить вопрос.

Ему это и не нужно.

— Нет, — я слегка удивлена, что у меня еще работает голос. Горло ужасно болит от крика. — Он не изнасиловал меня. Он… Он… пытался.

— Я знаю, что он пытался. Боже мой, Хлоя, — он обхватывает мое лицо обеими большими руками, его прикосновения невероятно нежны. — Ты в порядке?

— Я… Думаю, да, — я слегка отстраняюсь от него, но не потому, что мне не нравится его присутствие, а потому, что от этого я чувствую себя еще слабее. — Я оставила свой пистолет в доме. Мне следовало бы…

— Нет, — он опускается на колени рядом с диваном. Протягивает руку, словно хочет снова прикоснуться ко мне, но останавливает себя. — Нет, нет, нет.

— Я этого не ожидала, — я снова начинаю плакать, но заставляю себя говорить. — Я была дома, и я… и я подумала… Мне следовало взять с собой пистолет. Мне так жаль.

— Нет! — говорит он уже более яростно. — Ты не сделала ничего плохого, малышка. Ты была дома. Ты должна была быть в безопасности.

До сегодняшнего дня он никогда не называл меня малышкой. Хотя это звучит нежно и совершенно неосознанно с его стороны, я бы предпочла, чтобы он называл меня девчушкой, как он иногда делает, когда у него хорошее настроение.

Обращение «малышка» заставляет меня чувствовать себя маленькой и юной, а я и без того чувствую себя такой большую часть времени. Я очень старалась не быть такой.

Я хочу быть сильной, но у меня это не получается. Думаю, я всегда буду беспомощной. Мне нужна защита.

Я прижимаю руки к груди и зажмуриваю глаза, дрожа и сдерживая рыдания.

Джимми издает еще один горловой звук протеста и подвигается к дивану, притягивая меня к себе и обхватывая руками.

— Послушай меня, Хлоя. Это не твоя вина. Не твоя. Ты не сделала ничего плохого.

— Я должна была…

— Ты должна чувствовать себя в безопасности в своем доме. А если нет, то это моя вина, а не твоя.

Я всхлипываю и отстраняюсь.

— Это не…

— Да, моя, — его лицо и темные глаза абсолютно серьезны. — Это моя работа — обеспечивать твою безопасность. Я должен был это сделать, но не сделал.

— Ты сделал это! Ты добрался сюда. Ты убил его прежде, чем он успел… до того, как он… Ты действительно защитил меня, Джимми. Я правда в порядке, — я заставляю себя перестать плакать, так как вижу вину и ответственность на его лице, в его напряженной позе. — Прости, что я расклеилась, но я действительно в порядке.

— Перестань извиняться, — бормочет он, протягивая руку и снова привлекая меня к себе. — Ты не сделала ничего плохого.

— Ты тоже, — я должна быть сильнее, хотя бы для того, чтобы доказать Джимми, что я действительно в порядке, но сейчас у меня на это нет сил. Мне нужны его руки, обнимающие меня. Его большое, крепкое тело. Его знакомый запах. Это чувство, вибрирующее прямо под поверхностью его присутствия.

Мне становится легче, и я нуждаюсь в этом.

Я говорю, уткнувшись во фланелевую рубашку, которая на нем надета:

— Спасибо, что пришел вовремя.

***

Некоторое время мы лежим на диване. Джимми крепко обнимает меня, слегка покачивая, пока я, наконец, не перестаю плакать.

На его лице появляется облегчение, когда я спрашиваю, можно ли мне принять ванну — вероятно, потому, что это дает ему возможность заняться чем-то конкретным — и он начинает набирать воду и разогревать чайник, чтобы наполнить ванну.

Я залезаю в ванну и долго отмокаю, в конце концов с помощью мыла и мочалки оттираю каждый дюйм своего тела.

Я все еще впадаю в панику, когда вспоминаю того мужчину, лежащего на мне. Меня все еще подташнивает, когда я представляю, что могло произойти. Но я дышу медленно, целенаправленно и успокаиваю свой разум, убеждая себя держать себя в руках.

Джимми, очевидно, чувствует вину, корит себя и хочет все исправить, но у меня все равно есть обязанности как у его женщины. Я не могу настолько развалиться на части, чтобы больше не выполнять свою работу.

Когда я, наконец, выхожу, вода в ванне прохладная, и ко мне возвращается самообладание. Я надеваю старую футболку Джимми и трикотажные шорты, которые нашла на дне коробки в кладовке, потому что мне не хочется надевать настоящую одежду.

— Я закончила, — говорю я, подходя к задней двери и высовывая голову наружу. — Хочешь тоже принять ванну, раз уж мы ее наполнили?

Он явно колеблется, и я понимаю почему.

— Я действительно в порядке. Пойду прилягу в спальне. Нет смысла тратить столько воды. Я разогрела для тебя еще один чайник.

Это, очевидно, помогает ему принять решение.

— Ладно. Ты оставайся внутри.

— Хорошо, — я с трудом сглатываю, задаваясь вопросом, как это вообще сработает. Хотя у меня прямо сейчас нет желания оставаться на улице в одиночестве, очевидно же, что это не может продолжаться вечно. Я уверена, что смогу справиться со своей нервозностью, но Джимми ведет себя очень оберегающе. Надеюсь, он тоже расслабится, когда оправится от этого, потому что не сможет защищать меня каждую секунду каждого дня.

У нас обоих есть работа, которая часто отрывает нас друг от друга.

Я не облекаю ни одну из этих мыслей в слова. Его чрезмерная реакция, вероятно, похожа на мою затянувшуюся дрожь. Я сворачиваюсь калачиком на нашей кровати, пока он принимает ванну, и я все еще там, когда он заканчивает и присоединяется ко мне в комнате.

Я лежу, свернувшись калачиком, лицом к стене, поэтому не вижу его, но чувствую. Слышу его. Чувствую его запах, когда он подходит к кровати.

— Ты в порядке? — хрипло спрашивает он, когда я не поворачиваюсь.

— Да.

Джимми забирается на кровать и придвигается так, что его большое тело прижимается к моей спине, обхватывая меня сзади. Он обнимает меня.

Я вздыхаю, и мне снова хочется заплакать, но я сдерживаю порыв.

Долгое время никто из нас не произносит ни слова. Джимми обнимает меня, а я прижимаю его руку к своей груди.

— Он был…? — я так давно не разговаривала, что мой голос не слушается. К тому же он все еще болит от всех этих криков. — Он был одним из тех парней, с которыми мы столкнулись прошлой ночью?

— Да.

— Похоже, он… он искал меня.

— Он видел, как ты возвращалась со мной двумя разными субботними вечерами. Думаю, он прикинул, в каком районе мы живем.

— Но зачем ему…? Зачем ему…? — у меня даже в голове не укладывается, зачем ему понадобилось так утруждаться.

— Потому что он гребаный мудак, который думает, что может взять все, что захочет. Такие люди были всегда, но после Падения они получили свободу действий. Как ты думаешь, почему банды до сих пор контролируют такую большую территорию? В мире все еще есть слишком много придурков.

— Наверное, — я замолкаю, но голова все равно идет кругом. — Я думала, они нечасто заходят сюда.

— Они не должны тут бывать. Этого уже давно не случалось, — Джимми глубоко выдыхает, и его дыхание обдувает мои волосы. — Кажется, в последнее время они все чаще переходят границу. Пока что всего несколько отдельных личностей, но этого достаточно, чтобы сделать наш район небезопасным. Придется что-то с этим делать.

— Что мы можем предпринять?

— Пока не уверен. Но надо что-то придумать.

После этого наш разговор затихает. Джимми долго держит меня в объятиях, пока у него в животе не начинает громко урчать.

Это так удивляет меня, что я хихикаю.

— Извини за это.

— Уже давно пора обедать. Я приготовлю тебе что-нибудь, — я начинаю отодвигаться к краю кровати, но он мне не позволяет.

— Не-а. Я сам приготовлю обед. Что тебе хочется?

— Я не голодна. Но я действительно не против приготовить тебе что-нибудь.

— Ни за что. Оставайся здесь и отдохни. Я быстренько что-нибудь приготовлю.

— Мне не следует валяться в постели все…

— Да, следует. Перестань спорить, девчушка, и делай, что тебе говорят.

Я слегка фыркаю, но почти улыбаюсь, когда отворачиваюсь лицом к стене.

***

Я провела большую часть дня в постели, но мне все же удается подняться перед ужином. Несмотря на то, что Джимми настаивал на том, что мне можно отдыхать весь день, я в состоянии приготовить нам омлет и тосты, вымыть посуду и прибраться после.

Вся моя щека пульсирует от боли, и я не смотрю в зеркало дольше нескольких секунд. Она вся в синяках и опухла. Он действительно сильно меня ударил.

Но если это весь масштаб моей травмы, то я считаю, что мне повезло. Все могло быть намного хуже.

Джимми оттащил тело мужчины в лес и прикрыл его опавшими листьями и ветками. Больше мы ничего не можем с этим поделать. Мы понятия не имеем, кто были люди этого человека, и все равно не могли им доверять.

Мы определенно не хотим, чтобы кто-нибудь еще из них знал, где находится наша уединенная хижина здесь, в лесу.

Я никогда особо не задумывалась о сообществе опасных личностей, живущих на границе с Глушью, за исключением тех редких дней, когда наступает очередь Джимми патрулировать. Я знала, что они там есть. Они убили дедушку. Но они всегда казались очень далекими — удаленными от этой защищенной долины с сельскохозяйственными угодьями и трудолюбивыми добрососедскими жителями.

Но они в пределах досягаемости от нас. Если они годами не обращали на нас внимания, это не значит, что они никогда не обратят.

Джимми как-то рассказывал мне, что вначале у них было несколько ожесточенных стычек, но они всегда заканчивались тупиковой ничьей. С тех пор каждый держался на своей территории. Несмотря на наши ресурсы, они не пытаются силой отнять то, что у нас есть, потому что не хотят выполнять всю тяжелую работу, необходимую для поддержания этого. Фермы бесполезны для людей, если они на них не работают, и эти банды предпочитают жить за счет отбросов старого мира, а не строить новый мир для себя.

Эта тупиковая ничья кажется мне безопасной, но, возможно, это не так.

После ужина Джимми занимается домашними делами, пока я убираю на кухне. Я отдыхала весь день, но сейчас, когда пришло время ложиться спать, все еще чувствую себя измотанной.

Может быть, завтра все будет по-другому. Может быть, это позволит мне создать необходимую дистанцию между собой и неожиданной травмой сегодняшнего дня.

Джимми стоит у задней двери с дробовиком, пока я пользуюсь уличным туалетом. Он никогда раньше этого не делал, но я не задаю вопросов. Я слегка улыбаюсь ему, когда он отступает в сторону, пропуская меня обратно в дом.

На мне все еще его большая поношенная футболка, но я снимаю ее вместе с шортами и трусиками, прежде чем умыться и почистить зубы.

Джимми заканчивает запирать дверь и идет в спальню, пока я иду через комнату к кровати.

Он явно понимает значение того, что я обнажена. Он резко останавливается и говорит:

— Нам не обязательно заниматься сексом сегодня.

Я оборачиваюсь.

— Ты не хочешь?

Его глаза быстро, машинально скользят вверх и вниз по моему телу, но затем быстро останавливаются на моем лице.

— Я думал, ты не захочешь этого после того, что случилось.

— О, — я думаю об этом. Мы всегда занимаемся сексом. Я могу по пальцам пересчитать, сколько вечеров у нас не было секса, и это были те моменты, когда я случайно засыпала до прихода Джимми или когда мне было совсем плохо из-за месячных. — Я… Я не знаю.

— Окей, — он еще немного смотрит на меня. Переминается с ноги на ногу. — Ну, мы не будем этого делать, если ты не захочешь по-настоящему.

Я киваю, принимая его ворчливое заявление всерьез.

По правде говоря, я понятия не имею, чего хочу.

Мне нравится заниматься сексом с Джимми больше, чем что-либо другое в моей жизни. У меня нет такого отдыха, к которому я привыкла в детстве — время, потраченное исключительно на развлечения. Я работаю, ем и отдыхаю, когда могу, и выполняю основные повседневные обязанности. Иногда это тяжело. Иногда это утомительно. В большинстве случаев я получаю удовлетворение от того, что в меру своих возможностей выполняю роль, которую мне отвели — которую я выбрала. Но поскольку мы не пытаемся завести детей, секс — это единственная часть нашей жизни, предназначенная просто для того, чтобы почувствовать себя хорошо.

Но я понимаю, почему он удивлен. Я подверглась физическому насилию. Не до конца. Не так сильно, как могла бы. Но все же… Возможно, ожидаемая реакция женщины в моем положении — защитить свое тело, не открываться кому бы то ни было, даже своему мужчине, которому она доверяет.

Я действительно не знаю, что я чувствую, когда ложусь в постель, кладу голову на подушку и натягиваю на себя одеяло.

Джимми быстро умывается, так как он уже принял ванну, и ложится спать в одних боксерах.

Он садится на край матраса, поворачивает голову и с минуту смотрит на меня через плечо. Затем он тянется за фонарем, погружая спальню в темноту.

Он ложится. Поворачивается на бок, лицом ко мне.

— Ты в порядке? — спрашивает он очень тихо.

— Да. Я думаю, что да.

— Тебе не нужно подавлять это в себе. Я не жду, что ты сразу же вернешься к норме.

— Я знаю, что ты этого не ждешь, — я смотрю в его сторону, но пока еще слишком темно, чтобы разглядеть его лицо. — Ты чувствуешь себя виноватым из-за того, что тебе пришлось убить этого человека?

В его молчании есть что-то вроде удивления.

— С чего бы мне чувствовать себя виноватым? Он причинил тебе боль. Он собирался причинить тебе еще больше вреда.

— Знаю. Я рада, что ты убил его. Спасибо, что сделал это. Я просто хотела спросить… Тяжело ли это — убивать кого бы то ни было?

— О, — на этот раз Джимми молчит, потому что думает. — Сначала было тяжело. До Падения, когда мир покатился ко всем чертям, я никогда никого не убивал. Я был… Я был простым деревенским парнем. Я устроился на работу в компанию по ремонту систем кондиционирования воздуха и установке тепловых насосов и печей.

— Я этого не знала, — на самом деле, я очень мало знаю о его жизни до сих пор. Он никогда не рассказывал мне, а я всегда боялась спросить, опасаясь показаться слишком пытливой или навязчивой.

— Да. Я мог бы работать на своего отца, но хотел немного… независимости. Поэтому я занялся своим делом. Я неплохо зарабатывал. У нас с Мэри был дом примерно в тридцати милях отсюда. Я переехал сюда, только когда все стало плохо, перед Падением. В любом случае, я охотился всю свою жизнь, но никогда не убивал человека. До тех пор, пока нам не пришлось отражать нападения. И к тому времени все это казалось таким… таким необходимым, что я не слишком расстраивался. Если они собираются ранить или убить моих людей, я убью их.

— В этом есть смысл, — я протягиваю руку и легонько глажу его по бороде. — Думаю, я бы чувствовала то же самое. Но дедушка держал меня подальше от всего этого. Он никогда не хотел, чтобы я сталкивалась с насилием. Он даже не позволял мне держать оружие.

— Я это вижу, — он накрывает мою руку, которая все еще теребит его бороду. — Тебе не стоит иметь дело со всем этим.

— Сейчас все с этим сталкиваются. Почему я не должна иметь с этим дело? Не то чтобы я была какой-то особенной.

Джимми тяжело дышит, держа меня за руку. Он ничего не говорит.

— Я не… — я прочищаю горло и начинаю снова, очень тихо. — Я не хочу, чтобы со мной нянчились.

— Я понимаю. Я не собираюсь обращаться с тобой как с ребенком. Но ты больше не сама по себе. Теперь ты моя женщина. Это значит, что моя работа — защищать тебя. Ты должна позволить мне это делать.

В его словах нет ни эмоций, ни романтики, ни даже особой интимности. Они прямолинейны и констатируют факты.

Но у меня все равно внутри все сжимается. Они вызывают у меня желание извиваться и ежиться.

— Я… Я знаю.

Мой ответ, кажется, удовлетворил Джимми. Он вздыхает и тянется, чтобы привлечь меня к себе. Когда я прижимаюсь к нему, он, должно быть, чувствует мою нужду, потому что сжимает объятия и притягивает меня к себе, так что я ложусь на него сверху.

Мы долго остаемся в торопливых объятиях, пока тревожное трепетание внутри меня, наконец, не успокаивается. К тому времени член Джимми уже затвердел у меня между ног. Он не предпринимает никаких движений. Он явно решил, что сегодня у нас не будет секса. Но ощущение его эрекции пробуждает во мне потребность другого рода.

Я начинаю покрывать поцелуями его грудь, но он останавливает меня, приподнимая и переворачивая нас обоих, так что он оказывается сверху.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, смущенная и взволнованная этим внезапным движением. — Я собиралась…

— Я знаю, что ты собиралась, но мы не будем делать этого сегодня.

— Почему нет? — я, честно говоря, не уверена, означает ли это, что мы не делаем минет, с которого обычно начинаем, или что мы вообще не занимаемся сексом.

— Если ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, мы можем сделать это вот так, — он подвигается и оказывается между моих ног, которые автоматически раздвинулись, освобождая для него место.

— Окей, — мне не нужно ничего понимать, чтобы принять его решение. Если Джимми чего-то не хочет делать в спальне, я никогда не буду пытаться подтолкнуть его к этому.

Я знаю, ему нравится, когда я сосу его член, поэтому что бы ни происходило сейчас, это не помешает мне доставить ему удовольствие. Сегодня вечером он хочет чего-то другого.

А я просто хочу почувствовать его внутри себя.

Он дразнит мою грудь, пока моя киска не становится влажной и податливой, а затем вводит свой член в меня, опираясь на предплечья, чтобы не давить на меня всем весом.

Он смотрит на меня сверху вниз и начинает двигаться. Это ощущается приятно. Безопасно. Знакомо.

Он Джимми, и его место на мне, внутри меня, рядом со мной. Здесь его место. А не кого-то другого.

— Так нормально? — спрашивает он, уже слегка запыхавшись. Его таз покачивается ровно и мягко, а не двигается быстро и жестко, как он иногда делает.

— Да, — я обхватываю его бедра коленями. Одной рукой я вцепилась в его волосы, а другой обхватила его за шею сзади. — Так хорошо. Это то, что мне нужно.

Он издает горловой звук и дергает головой в сторону. Его движения ускоряются на несколько секунд, прежде чем он снова замедляет их.

Он большой и крепкий надо мной. Сильный, теплый и человечный. Теперь он дышит учащенно. Он напрягается, уже близок к тому, чтобы кончить.

Я прижимаюсь к нему своей киской, заставляя его застонать.

— Ты можешь кончить, Джимми. Я не достигну оргазма.

Это правда. Меня переполняют приятные чувства, но ни одно из них не является оргазмом. Это скорее ощущение безопасности, защищенности и заботы.

— Я могу подождать, — он снова замедляет темп, его черты искажаются от напряжения.

— Тебе не нужно ждать. Я не хочу кончать сегодня вечером. Я не могу… Я не могу сосредоточиться. Я просто хотела этого, и ты мне это дал. Так что теперь ты можешь кончить.

Он держится еще пару минут, но затем с хриплым стоном сбивается с ритма. В самый последний момент он вытаскивает свой член из моей киски, а затем сжимает его между нашими телами, пока кончает.

Он всегда выходит. Каждый раз, даже в те ночи, когда у меня месячные, и вероятность забеременеть невелика. Сегодня кажется, что он впервые едва справляется с этим вовремя.

Мне нравится, как беспомощно он дрожит. То, как он задыхается и стонет, преодолевая спазмы оргазма. То, как после этого он теряет силы и падает на меня сверху, прежде чем ему удается перевернуть нас на бок.

Я долго держусь за него и чувствую себя лучше, чем за весь день.

В конце концов Джимми спрашивает:

— Ты правда в порядке?

— Да. Теперь я в норме.

— Такое чувство, что я только что был немного эгоистичен.

— Это не так. Ты дал мне то, в чем я нуждалась. То, о чем я просила.

— Ты уверена? — он обнимает меня обеими руками, но уже не стискивает, а просто прижимает к себе.

— Я уверена. Спасибо, — я легонько целую его в плечо.

Это успокаивает его. Заставляет замолчать. Он глубоко вздыхает.

— Я рад, что ты в безопасности, — бормочет он после долгого молчания.

— Я тоже. Я рада, что ты здесь.

***

На следующее утро я чувствую себя лучше и больше похожа на саму себя.

На моей щеке все еще большой синяк, и она ноет. На самом деле сегодня я выгляжу хуже, чем вчера. Но во всем остальном я чувствую себя более стабильно и уверена, что смогу вернуться к нормальной жизни.

Проблема в том, что Джимми не такой.

Он не спускает с меня глаз.

Я понимаю, что это, вероятно, последствия вчерашних событий. Он очень испугался, что оставил меня одну, без защиты, на растерзание этому незнакомцу. Он каким-то образом чувствует себя ответственным, как бы иррационально это ни было.

Я все это понимаю и готова набраться терпения. Но он ведет себя совершенно нелепо.

Сегодня понедельник. Предполагается, что он вернется к своим родителям, чтобы помочь им с работой, а я останусь здесь и займусь стиркой, которая стала моей основной работой по понедельникам.

Но он категорически отказывается оставить меня одну.

Сначала мы как обычно обсуждаем планы на день. Мы занимаемся этим каждое утро за завтраком. Я говорю ему, что собираюсь весь день заниматься стиркой, а он говорит «нет».

Нет.

Он говорит мне «нет».

Я не могу оставаться здесь одна. Я не могу входить и выходить из дома в течение всего дня, когда его нет рядом. Неважно, что я обещаю постоянно носить с собой пистолет, мне все равно не разрешается заниматься своими делами.

Мне не разрешается.

Вот что он мне говорит.

Поначалу я реагирую на его иррациональные реакции так же мягко и терпеливо, как обычно общаюсь с ним, когда он сердится или упрямится. Я понимаю, почему он беспокоится, но с этого момента я собираюсь быть намного осторожнее. Он живет здесь уже много лет, и незнакомцы не прячутся за каждым деревом. Один случайный инцидент не определяет всего будущего.

Но Джимми не слушает. Он не соглашается. Он продолжает говорить «нет», и его абсолютно невозможно переубедить.

Поэтому я сдаюсь, чтобы не начать огрызаться на него и говорить, чтобы он перестал валять дурака.

Вероятно, ему просто нужен еще один день или около того, чтобы прийти в себя. Он больше не будет так нелепо оберегать меня.

Я иду с ним в дом его родителей и помогаю Грете на кухне, пока он работает со своим отцом на улице.

Я раздражена весь день, и это усугубляется тем, что каждый, кто видит меня, шокирован видом моего лица. Мне приходится рассказывать одну и ту же историю снова и снова, и тогда почти все верят, что это я слишком напугана, чтобы оставаться одна. Что прийти сюда было моей идеей, а не Джимми.

Мне бы и в голову не пришло говорить о Джимми плохо с кем бы то ни было, хотя с каждым днем я все больше и больше раздражаюсь из-за него. Я осторожно поправляю предположения людей, объясняя, что Джимми беспокоился и хотел, чтобы я пришла с ним.

Я не уверена, верит ли мне кто-нибудь, и от этого чувствую себя еще более слабой и беспомощной, чем обычно.

Так что к тому времени, когда Джимми, грязный и измученный, наконец-то возвращается с работы, я не испытываю к нему особой нежности или сочувствия.

Я ни слова не говорю о своих чувствах, помогая ему собраться, а затем мы прощаемся с его родителями. Я улыбаюсь и веду себя как обычно и не отстраняюсь от Джимми, когда он кладет руку мне на спину, когда мы выходим из дома.

Несколько минут мы идем молча.

Он устал — я знаю, что устал. Он весь день занимался тяжелым физическим трудом. Я не собираюсь набрасываться на него прямо сейчас только потому, что весь день сдерживала раздражение.

— Ты злишься? — наконец спрашивает Джимми, бросая на меня долгий косой взгляд.

— Я не злюсь.

— Ты ведешь себя так, будто злишься.

Я делаю глубокий вдох и выдыхаю.

— Я ни в коем случае не веду себя так, будто злюсь.

— Ну, ты притворяешься, что не злишься. Ты всегда такая милая, щедрая и вежливая. Но обычно ты говоришь и делаешь это искренне, а сейчас это не так. Думаешь, я не замечаю разницы?

Я надеялась, что он не заметит. Я с трудом сглатываю и заставляю себя улыбнуться ему, из последних сил сдерживаясь, чтобы не сорваться на нем.

— Черт, женщина, ты могла бы просто высказать мне все как есть. Это самая жуткая улыбка, которую я когда-либо видел в своей жизни.

Возможно, он говорит искренне, но в его словах есть и дразнящая нотка. Он пытается поднять мне настроение. Он пытается рассмешить меня.

И это только еще больше злит меня.

— Для меня это не шутка, — выдавливаю я из себя, глядя перед собой, пока мы идем, потому что его вид раздражает меня еще больше.

— Ладно. Я понимаю.

— Нет, я действительно не думаю, что ты понимаешь.

Джимми резко останавливается и берет меня за плечи, чтобы развернуть лицом к себе. Когда я смотрю на его грязную, пропотевшую футболку, он приподнимает мой подбородок, чтобы я посмотрела ему в глаза.

— Так скажи мне. Если я чего-то не понимаю, тогда скажи мне!

Мои щеки пылают. Я дрожу от сдерживаемых чувств. Я поражена, что мне удается сохранять свой голос таким же холодным и отрывистым, когда я отвечаю:

— Мне не нравится, как ты со мной обращаешься.

— Я просто пытаюсь заставить тебя поговорить со мной!

— Я не имею в виду прямо сейчас. Я имею в виду сегодня. Мне это не нравится. Это расстраивает меня.

Его лицо искажается. Удивление и нежелание одновременно.

— Ты серьезно? Ты все еще злишься, что я не оставил тебя одну на весь день без защиты?

Я вырываюсь из его руки, которой он все еще держит меня за плечо.

— Да. Я все еще злюсь. Ты думал, это такая мелочь?

— А чего, черт возьми, ты ожидала после того, что произошло вчера?

— Я ожидаю, что ты будешь благоразумным! Позволишь мне жить своей жизнью. Выполнять свою работу. Ты научил меня обращаться с оружием, поэтому я ожидаю, что ты не будешь обращаться со мной как с ребенком, который не способен сам о себе позаботиться.

Джимми смотрит на меня, разинув рот, явно ошеломленный и возмущенный моим страстным заявлением.

— Ты же не серьезно.

— Да, я серьезно! Не могу поверить, что ты на самом деле удивлен. Я понимаю, что этот мир опасен, но все остальные как-то справляются. Так почему же меня нужно таскать за собой, как беспомощного младенца? Почему со мной нельзя обращаться, как со всеми остальными?

— Потому что ты не такая, как все, — выдавливает из себя Джимми. — Как, черт возьми, ты можешь думать, что я когда-нибудь буду относиться к тебе как ко всем остальным?

Я прижимаю руки к груди, крепко сжимая, отчаянно пытаясь сдержать рыдания. Если я хочу, чтобы ко мне относились как к способному взрослому, то последнее, что мне нужно — это разрыдаться.

— Я знаю, что раньше была по большей части бесполезна, но с тех пор я многому научилась. Я действительно много работала. Я уже не думаю, что я такая бесполезная…

— Конечно, ты не бесполезная! — теперь его голос звучит злее. Возмущенно. Не настолько ошеломленно. — Не говори так о себе.

— Но ты обращаешься со мной…

— Я забочусь о тебе. Я защищаю тебя. Я говорил тебе снова и снова, что это моя работа, и ты должна позволить мне ее выполнять.

— Я понимаю это и ценю. Но ты перегибаешь палку. Ты не сможешь присматривать за мной каждую секунду каждого дня! Это никогда не сработает. У нас обоих есть работа, которую мы должны делать, так что если мы хотим, чтобы у нас была совместная жизнь, тебе придется иногда доверять мне.

— Я действительно доверяю тебе, — Джимми, кажется, снова замыкается в себе. Подавляет яростные чувства, которые выражал раньше. Бормоча, он продолжает: — Но я не позволю тебе снова пострадать.

— Я тоже не хочу пострадать, но ты не можешь контролировать все. Нам нужно что-то придумать. Я не считаю себя глупым человеком. Я никогда не бросалась очертя голову навстречу опасности. Но иногда меня нужно оставлять одну, если только ты не готов нанять телохранителя или что-то в этом роде.

Мои последние слова звучат сухо и язвительно, но я вижу, как меняется выражение его лица, словно он действительно обдумывает варианты.

— Уф! — вырывается у меня, и я совершенно не в себе. Это все равно что пытаться урезонить каменную скалу. — Ты ведешь себя нелепо! Нельзя так остро реагировать.

Он прищуривает глаза, тяжело дыша. Он определенно зол, каким я его почти никогда не видела.

— Прости, — добавляю я, смягчая тон. — Я знаю, вчерашний день был тяжелым для нас обоих. Но мы живем в этом мире, и нет способа гарантировать, что кто-то будет в полной безопасности. Так что, может быть, завтра ты снова пойдешь помогать своим родителям, как и планировал, а я останусь и займусь стиркой. Я всегда буду держать оружие при себе.

Это то, что я очень мягко предложила сегодня утром и что было немедленно отвергнуто.

Сейчас это повторилось.

— Нет, — выдавливает из себя Джимми.

— Ты не можешь вот так просто сказать «нет»!

— Да, могу. Я говорю «нет». Дискуссия окончена.

Такое чувство, будто весь мир вокруг меня сотрясается. Вот насколько я возмущена и потрясена.

— Дискуссия не может быть закончена, пока…

— Она закончена! — выкрикивает Джимми. — Решение принято.

Он говорит негромко, но резко. Авторитетно. Я никогда раньше не слышала, чтобы он так говорил.

Его тон сразу заставляет меня замолчать, оставляя меня все еще дрожащей, но обиженной, а не возмущенной.

Я не могу поверить, что он так со мной разговаривает.

Я не могу поверить, что он так со мной обращается.

Совсем не как партнер.

Мне хочется заплакать, но я не позволяю себе. Я шагаю в ногу с ним, когда он снова начинает идти, и за всю дорогу домой не могу разжать кулаки настолько, чтобы произнести хоть слово.

Глава 10

Молчание длится весь вечер.

Я прикладываю усилия, чтобы вести себя естественно. Я спрашиваю Джимми, не хочет ли он немного яиц к ветчине, которую дала нам Грета, а затем лезу в погреб за банкой консервированного нарезанного картофеля, чтобы обсушить его и поджарить к нашему блюду.

Ужин получается восхитительным. Я не ела жареной картошки со времен Падения, и ее вкус и консистенция вызывают щемящую ностальгию, которая воюет с затаенным негодованием в моей груди. Джимми съедает все без разговоров и даже без обычных для него одобрительных возгласов. Он все же бормочет слова благодарности, когда его тарелка опустела, но это не то же самое.

Хотя я все еще киплю от злости и обиды, я готова запихнуть эти чувства в дальний уголок своего сознания и притвориться, что все нормально. Джимми, однако, отказывается вести себя как обычно. Он часто смотрит на меня, но не так, как обычно. Я привыкла к тому, что он смотрит пристально, или с горячим голодом, или с каким-то удивленным недоумением.

Это другой взгляд. Он унылый и измученный, и что бы я ни говорила или ни делала, ничего не меняется.

На самом деле, это заставляет меня чувствовать себя виноватой. Что бесит меня еще больше.

Это он слишком остро реагирует. Это он ведет себя совершенно неразумно. Это он отказывается сдвинуться с места или пойти на какой-либо компромисс. Это он грубо оборвал наш спор, как будто я его подчиненная, а не партнерша.

Может быть, он такой меня и считает.

Может быть, это я ошибаюсь.

Ни одна из этих закрученных мыслей не дает мне результата или покоя. Я весь вечер отчаянно пытаюсь найти хоть какие-то признаки смягчения с его стороны и не нахожу ровно ничего.

В общем, вечер выдался не из приятных. После ужина я читаю на диване, пока Джимми чистит оружие и точит ножи. Когда он встает и проводит рукой по волосам, я понимаю, что он готов лечь спать.

Я закрываю книгу и направляюсь в уборную, а Джимми стоит в дверях со своим дробовиком.

Пока он справляет нужду и запирает дверь, я готовлюсь ко сну и забираюсь в постель, чтобы подождать его.

Обычно после секса он становится мягче. Может быть, тогда мы сможем еще поговорить. Может быть, он действительно прислушается ко мне.

Я с надеждой смотрю, как он заходит в комнату, чтобы раздеться и умыться. Когда он, наконец, ложится, я забираюсь на него, как обычно, низко наклоняясь к его телу, чтобы сделать ему минет.

Он хватает меня за плечи и удерживает неподвижно.

— Какого черта, Хлоя?

Я замираю, снова сбитая с толку и обиженная.

— Я собиралась…

— Ты, должно быть, шутишь! — он смотрит так, словно у меня выросла вторая голова. — Ни за что на свете.

Я немедленно отступаю, дрожа, когда отказ пронзает мою грудь, а боль разливается по всему телу.

— О. Я подумала…

Я не заканчиваю предложение. Я не могу.

Не имеет значения, что я думала.

Он не хочет, чтобы я прикасалась к нему сегодня вечером. Он в ужасе от этой идеи.

Он, должно быть, очень зол на меня.

Я с трудом сдерживаю рыдание и сворачиваюсь калачиком на боку, лицом к стене.

Джимми выключает фонарь, и в комнате становится темно. Мне кажется, что он повернул голову в мою сторону, продолжая наблюдать за мной.

Мне это не нравится. Ему нужно перестать.

Если он не хочет заниматься сексом, пусть закроет глаза и заснет, чтобы я могла побыть одна.

Чтобы я могла поплакать.

Мысленно анализируя то, что произошло сегодня, я перебираю каждое слово, сказанное Джимми.

Я все еще не думаю, что сделала что-то настолько плохое. Я действительно немного повышала голос, но никогда не кричала. Я не расплакалась, не закатила истерику и не вела себя как ребенок. Я пыталась понять его точку зрения и выразить свою собственную. Да, я раздражалась, но я не уверена, что кто-то на моем месте смог бы избежать этого.

Джимми, однако, воспринял мое поведение как своего рода бунтарство. Как будто я подрывала его авторитет.

Он не хочет, чтобы я как-то самоутверждалась. Он не хочет, чтобы у меня был твердый характер. Чтобы я не соглашалась с ним. Была хоть немного сильнее.

Он хочет меня такой, какой я была в самом начале — испуганной, встревоженной и стремящейся угодить, отчаянно пытающейся предугадать, чего он хочет, и дать ему это в совершенстве.

В конце концов, наши отношения основаны на сделке. Я знала это с самого начала, и мне раз за разом напоминали об этом.

Он заботится обо мне, а я делаю его счастливым.

Сейчас он несчастлив.

Должно быть, я слишком расслабилась. Должно быть, я чувствовала себя слишком уверенной и безопасной. Не только в отношении внешних угроз, но и в отношении моего места здесь, в его доме.

Сейчас я могу чувствовать себя здесь как дома, но это не мой дом. Не совсем. Не в такой же мере, как для Джимми. Он может выгнать меня, когда захочет, и оставить на произвол судьбы во враждебном мире.

Он единственный, кто обеспечивает меня крышей над головой, едой на тарелке и хоть какой-то степенью безопасности.

Я должна всячески его удовлетворять. У меня нет другого выбора.

Дедушка хорошо научил меня никогда не кусать руку, которая тебя кормит, никогда не подвергать себя риску из-за того, что ты просто бьешься о непроницаемую стену.

«Ты должна делать все необходимое, чтобы выжить». Это всегда было правдой, и сейчас это как никогда правдиво.

Я могу это сделать.

Я совершила ошибку, но я могу ее исправить.

Я могу снова сделать Джимми счастливым.

Мне придется. Иначе я потеряю все, чего добивалась с таким трудом.

***

На следующее утро я полна решимости справляться получше. Быть лучше.

На рассвете я встаю, как только ноги Джимми касаются пола, приглаживаю свои растрепанные волосы и улыбаюсь ему.

— Доброе утро.

— Доброе утро, — он сидит на краю кровати. Его боксеры сползли так низко, что я вижу его ягодицы. Его волосы были слегка влажными от воды, которой он плеснул себе в лицо, когда ложился спать прошлой ночью, поэтому сегодня они торчат в беспорядке.

Он все еще немного напряжен и настороженно смотрит на меня, когда я подползаю и встаю. Я все еще голая, так как вчера вечером так и не надела халат. Его взгляд инстинктивно скользит вниз, прежде чем снова сфокусироваться на моем лице.

Я подношу руку к щеке, когда понимаю, что он смотрит на синяк. Этим утром он не пульсирует, так что я почти забыла о нем. Кожа становится нежной, когда я надавливаю на нее.

Ненавижу это. Это напоминает Джимми о том, насколько я беспомощна.

Он все еще сидит на кровати, когда я подхожу к комоду, чтобы взять свои трусики. Я снова улыбаюсь ему, когда надеваю их и натягиваю на ноги.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивает он.

— Да. Я в порядке. Как насчет тебя?

— Я нормально, — он не перестает пялиться на меня, и это действует мне на нервы. Но сегодня я решила быть лучше, поэтому не собираюсь выражать никакого нетерпения или раздражения.

Я нахожу футболку и натягиваю ее, прежде чем умыться и почистить зубы.

Джимми действует мне на нервы, продолжая сидеть и пялиться на меня, но я не обращаю на это внимания и вытираю лицо полотенцем.

— Ты все еще злишься на меня? — наконец спрашивает он.

Я замираю на полпути, натягивая джинсы. Я теперь ем намного больше, потому что немного набрала вес. Мои джинсы стали теснее, чем раньше.

— Конечно, я не злюсь.

— Реально?

— Да, реально. А ты все еще злишься?

— Я не… — он обрывает протест, которому я явно не поверю. — Я не злюсь.

— Ладно, хорошо, — расстройство и растерянность все еще сжимаются в тугой комок внутри меня, но я отказываюсь поддаваться этим чувствам. Я выдавливаю из себя еще одну милую улыбку. — Прости, что вчера я была капризной и упрямой.

Его брови сходятся на переносице.

— Прости, что это прозвучало грубо и задело твои чувства. Ты хочешь еще поговорить об этом?

Я действительно хочу поговорить об этом. Все внутри меня хочет взорваться от этого. Выплеснуть все это наружу. Но я точно знаю, что если снова начну этот разговор, то стану спорить, чтобы донести свою точку зрения. Я расстроюсь, когда он меня не послушает. Все превратится в ту же неразбериху, что и вчера.

А этого мне нужно избегать.

— Нет, и так нормально, — я натягиваю толстовку, потому что в комнате прохладно. Поскольку ночи в последнее время стали теплее, Джимми не стал поддерживать огонь в дровяной печи всю ночь. — Я в порядке. Если только ты больше ничего не хочешь сказать?

Он смотрит мне в глаза, но, очевидно, не находит там того, что ищет. Он отводит голову в сторону, хмуро уставившись в стену.

— Хорошо, — говорю я, выдавливая из себя еще одну улыбку. — Здесь холодно, так что я разожгу огонь. Я подожду, пока ты встанешь и соберешься, и тогда пойду в туалет.

Бегство на кухню приносит облегчение. Я подбрасываю полено и разжигаю огонь в печи. Через несколько минут появляется Джимми, уже одетый, и ждет в дверях, пока я иду в уборную.

Он занимается своими делами. На завтрак я готовлю яичницу-глазунью с остатками ветчины. За едой мы обсуждаем планы на день. Сегодня я пойду с Джимми к его родителям, а завтра он останется дома, чтобы я могла наконец заняться накопившейся стиркой.

Мне все еще кажется, что это неправильно. Я по-прежнему уверена, что Джимми слишком остро отреагировал на случайный, непредсказуемый инцидент. В этом нет абсолютно никакого смысла, если я хоть как-то собираюсь выполнить все свои обязанности здесь.

Но он ясно дал понять. Это его решение.

И мне приходится с этим мириться.

Может быть, я к этому привыкну. Может быть, это не всегда будет злить меня так, как сейчас.

Я мою посуду, протираю раковину и стол. Затем я беру с собой одну из буханок хлеба. У меня остался запас с прошлой недели, потому что мы так много времени проводили у Карлсонов, и она зачерствеет, прежде чем мы успеем ее съесть.

Я готова одновременно с Джимми, и мы отправляемся на ферму его родителей.

С трудом я нахожу легкие темы для разговора во время ходьбы. Он немного скованный, но отвечает, когда того требует беседа, так что, по крайней мере, сегодня лучше, чем вчера.

Сегодня у Греты день выпечки, поэтому я помогаю ей и Пауле на кухне.

Лаура работает на улице с мужчинами. Я не уверена, чем именно она занимается, но она явно сильнее и компетентнее меня. Она способна помочь так, как не могу я.

Джимми, возможно, был бы счастливее, если бы выбрал ее.

Впервые с тех пор, как я переехала к нему, я почувствовала неуверенность в себе из-за Лауры. Это раздражает меня. Это мучает меня часами, даже когда я стараюсь не поддаваться этому чувству.

С тех пор как мы с Джимми вместе, у него все было хорошо. До воскресенья он был вполне доволен мной. Нет причин предполагать, что он предпочел бы другую женщину. Ему просто не понравилось мое вчерашнее отношение, и я могу это исправить.

Обычно я люблю процесс выпечки, но утро все равно тянется бесконечно долго. В какой-то момент Грета заводит со мной ободряющую беседу о том, что, несмотря на моральную травму, полученную в результате нападения, я со временем снова научусь оставаться одна.

Как будто кто-то сдирает с меня кожу. Она считает, что проблема во мне, что я слишком напугана, чтобы оставаться дома один. Вчера я попыталась ее переубедить, но, очевидно, ничего не вышло.

Сегодня я даже не пытаюсь. Джимми это может разозлить, и я твердо намерена больше так не поступать.

Поэтому я все это проглатываю.

Жизнь не всегда справедлива. На самом деле, она почти никогда не бывает такой. Справедливая расплата случается редко, и в любом случае это не самое важное.

Мне нужно выжить. Мне нужно безопасное место в этом мире. Джимми — мой единственный достойный вариант, поэтому его счастье должно быть моим приоритетом.

У меня было с ним четыре действительно хороших месяца. Нет причин, по которым я не могу вернуться к такому. Все, что мне нужно сделать — это преодолеть данное препятствие.

Сегодня они заканчивают работу в полях к середине дня. Грета хочет, чтобы мы остались на ужин, но Джимми говорит, что нам нужно поработать дома.

Во всяком случае, мне.

Сегодня день недели, когда я всегда мою уличный туалет, так что у меня будет время сделать это, когда мы вернемся. Так у меня не накопится еще больше домашних дел.

Когда мы возвращаемся домой, Джимми такой невероятно грязный, что я спрашиваю, не хочет ли он принять ванну.

Он выглядит удивленным моим предложением, но не может отрицать тот факт, что он грязный. Он соглашается и втаскивает ванну, чтобы я могла начать наполнять ее, пока он выходит на улицу проверить кур и свиней. Они отнюдь не довольны нашим постоянным отсутствием в последние пару дней.

Я беру ведро, моющее средство и щетку и иду убирать в туалете, пока Джимми принимает ванну.

Когда я возвращаюсь после того, как относительно быстро навожу порядок в туалете, он уже закончил и лежит, растянувшись на диване, в одном полотенце вокруг талии.

Глаза Джимми закрыты. Он измучен.

Работа, которую он выполняет со своим отцом, намного тяжелее, чем большая часть работы, которую он делает здесь.

Мое сердце слегка сжимается, когда я смотрю на него сверху вниз. Последнее, что ему нужно — это терпеть мое упрямство. Мне нужно лучше его поддерживать.

Неудивительно, что последние несколько дней он был недоволен.

— Ты в порядке? — бормочет Джимми, даже не открывая глаз. Должно быть, он каким-то образом почувствовал, что я стою здесь и смотрю на него сверху вниз.

— Да. Хочешь, я принесу тебе какую-нибудь одежду?

— О. Да. Конечно. Спасибо.

Когда я возвращаюсь, он все еще развалился на диване, но его глаза открыты, так что он может видеть, что я делаю. Большая часть его одежды грязная, поскольку стирка затянулась, но я нашла его старые серые спортивные штаны, которые он носит только дома, и старую футболку с футбольным логотипом и дырой в шве на рукаве.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? — спрашивает он мягче и настойчивее, чем раньше. Он снова пытается заглянуть мне в душу. Он просто не хочет останавливаться.

— У меня все хорошо, — я улыбаюсь ему, внезапно вдохновляясь. Я тянусь к его полотенцу и осторожно разматываю его, отводя ткань от его таза.

Он не возбужден, когда я разворачиваю полотенце, но к тому времени, когда я опускаюсь на колени рядом с диваном и тянусь к его члену, он начинает твердеть.

— Что ты делаешь? — он слегка ерзает на диване.

— А как ты думаешь? — я поглаживаю и сжимаю его, пока он не становится твердым в моих руках. Затем я опускаю голову, чтобы провести губами по его головке.

Он протяжно и низко стонет, двигая бедрами.

— Хлоя, детка. Ты уверена? Ты действительно хочешь? — он обрывает вопрос, когда я начинаю усердно сосать.

Его член заполняет мой рот. Все его мышцы напрягаются, когда я втягиваю щеки и ритмично покачиваю головой. Он берет мою голову обеими руками и удерживает ее на месте, слегка приподнимая и опуская, пока я тружусь.

Я довольна, взволнована и испытываю глубокое облегчение, когда его тело реагирует так, как всегда. Теперь он начинает толкаться, непроизвольно слегка дергаясь и теряя контроль.

Он так увлекается этим. Он безудержно стонет и кряхтит, становясь все громче и громче по мере приближения к кульминации. Я доставляю ему невероятное удовольствие, и это дарит мне глубинное удовлетворение.

Когда Джимми, наконец, достигает пика, он хрипло вскрикивает и вцепляется пальцами в мои волосы. Его член подергивается, пока он переживает разрядку. Вместо того, чтобы вынуть его изо рта, я позволяю ему кончить мне в рот, сосредоточившись, чтобы я могла проглотить его сперму, не подавившись ею.

У меня неплохо получается. Он тяжело дышит, безвольно откидываясь на спинку дивана. Он все еще не отпускает мою голову. Кончики его пальцев гладят меня по голове.

— Так хорошо, — бормочет он. — Ты такая хорошая. Ты делаешь мне так приятно.

Это поощрение окатывает меня горячей волной удовольствия.

Джимми небрежно придерживает мой конский хвост, когда я выпрямляюсь, раскрасневшаяся и немного взволнованная.

— Спасибо, — хрипло произносит он, протягивая руку вперед и обхватывая мой подбородок. — Спасибо, что делаешь это для меня.

— Не за что. Мне нравится это делать, — взволнованная тем, что между нами все возвращается на круги своя, я встаю, чтобы унять дрожь в коленях. Придя в себя, я встаю с дивана и направляюсь на кухню. Мне нужно начать готовить ужин.

— Эй, — говорит Джимми с недовольством в голосе. — Куда ты идешь?

— Время близится к ужину. Что-то не так?

— Да, что-то не так. Ты не позволишь мне позаботиться о тебе в ответ?

Мои глаза драматически распахиваются, а лицо вспыхивает еще сильнее.

— О. Я и не осознавала…

— Ты думала, я не захочу позаботиться о тебе?

— Нет, нет! Не в этом смысле. Ты просто не обязан делать что-то для меня прямо сейчас. Я имею в виду, я в порядке. Я просто хотела сделать это для тебя.

Джимми садится, натягивая спортивные штаны и футболку, которые я принесла для него ранее. Он дышит быстро и хрипло и сердито смотрит на меня.

— Значит, ты даже не дашь мне шанса?

Я снова все испортила. Я понятия не имею, почему и как я продолжаю это делать. Всего минуту назад Джимми был таким мягким и расслабленным, но сейчас он снова по-настоящему расстроен.

— Прости. Дело не в том, что я не хотела давать тебе шанс. Я просто не осознавала… Я имею в виду, я хотела… Ты устал. У тебя был тяжелый день. Тебе действительно не обязательно утруждаться.

— Ты все еще думаешь, что я эгоистичный засранец, который хочет только брать и брать у тебя, — говорит он почти шепотом. — Ведь так?

— Нет! Конечно, я так не думаю! Я никогда так не думала.

— Тогда почему ты ведешь себя так, будто мне придется утруждаться, делая что-то для тебя? Почему ты не думаешь, что я хочу это сделать?

У меня нет ответа для него. У меня кружится голова, колени и руки откровенно дрожат, и я так растеряна и ошеломлена, что не могу вымолвить ни слова.

Он пододвигается к краю дивана и наклоняется ко мне.

— Скажи мне правду, Хлоя. Обещай, что скажешь мне правду.

Я поспешно киваю, потому что у меня все еще перехватывает горло.

— Ты притворялась со мной? Разве я плохо старался доставить тебе удовольствие в постели?

— Нет! — я так потрясена этим вопросом, что ответ вырывается сам собой. — Нет!

Напряжение на его лице немного спадает, но не уходит полностью.

— Так ты кончала по-настоящему?

— Да! Я всегда кончала по-настоящему. Ты всегда хорошо заботился обо мне в постели.

— Есть ли еще какая-то причина, по которой тебе не нравится, когда я доставляю тебе удовольствие? — он больше не выглядит таким обиженным. Это больше похоже на пристальный, изучающий взгляд.

— Мне это нравится! Мне всегда нравилось.

— Тогда в чем, черт возьми, проблема? — спрашивает Джимми более уверенным тоном. — Почему ты всегда пытаешься отсосать у меня и сбежать?

— Я не пытаюсь сбежать, — я тру лицо, потому что мой мозг все еще работает не на полную мощность, и мне нужно это прямо сейчас. — Я просто хочу убедиться, что ты знаешь, как сильно я… Я ценю тебя. Мне нравится доставлять тебе удовольствие.

В комнате повисает напряженная тишина. Затем:

— И тебе никогда не приходило в голову, что я могу чувствовать то же самое?

Я замираю. Совершенно неподвижная. Потому что правда очевидна для меня и, вероятно, для него.

Мне никогда не приходило в голову, что он может чувствовать то же самое по отношению ко мне. Что он может ценить все, что я для него делаю — жизнь, которую мы ведем вместе — и стараться изо всех сил выразить это. Хотеть доставить мне удовольствие, не ожидая ничего взамен.

Я точно знаю, каково это, когда я хочу доставить ему удовольствие, а он мне не позволяет. Когда он отвергает меня.

Я сама того не замечая, поступаю так с ним.

— Прости, — наконец шепчу я. — Мне так жаль, Джимми. Я не… Я и не подозревала, что ты… ты чувствуешь такое.

— Ну, именно это я и чувствую.

— Окей. Мне действительно жаль. Ты так усердно работаешь, заботясь о нас и помогая своей семье и всему обществу. Я вижу, как усердно ты всегда трудишься. Я просто не хотела нагружать тебя лишней работой.

К моему удивлению, выражение его лица меняется, и Джимми издает тихий фыркающий смешок.

Я тоже хихикаю — скорее в ответ на смену его настроения, чем на что-либо еще.

— Ты понял, что я имею в виду.

— Да. Я понял, — он приглаживает бороду и откидывается на спинку дивана. — Я прекрасно понимаю, о чем ты говоришь. Все это время ты считала себя обузой.

— Нет, дело не в этом! Скорее… — на этот раз он меня не перебивает. Я сама останавливаю себя.

— Скорее, ты думала, что была обузой для меня, и тебе нужно было компенсировать это, вместо того, чтобы понять, что ты делаешь мою жизнь намного, намного лучше.

Я не ожидала такого заявления в разгар этого странного, неловкого, напряженного разговора. Я ахаю.

— Правда?

— Да, правда. Ты привнесла кардинальные перемены к лучшему, Хлоя. Честно говоря, я никогда не думал, что моя жизнь снова может быть такой хорошей.

Я слегка покачиваюсь на волнах чувств. Вот почему мой словарный запас сузился всего до одного слова.

— Правда?

Джимми сотрясается от гортанного смеха.

— Да, правда.

Я обнимаю себя.

— Ладно. Я тоже.

Он прищуривает глаза.

— Ты говоришь это не только потому, что знаешь, что я хочу это услышать?

— Нет. Это правда. Моя жизнь стала намного лучше благодаря тебе.

Он улыбается. Не слишком широко, но по-настоящему. Затем он слегка откидывается назад на диване.

— Хорошо. Теперь ты позволишь мне позаботиться о тебе?

Я отвечаю не сразу, пока соображаю, что к чему.

— Ты серьезно собираешься снова отвергнуть меня?

— Нет! Нет, не собираюсь, — я подхожу ближе, не совсем уверенная, каких действий он от меня хочет.

— Хорошо. Тогда раздевайся и забирайся ко мне на колени.

Я машинально начинаю подчиняться и тянусь к подолу футболки, чтобы стянуть ее через голову. Но останавливаюсь на полпути.

— Ты хочешь, чтобы я сначала помылась?

— Нет, не хочу. Перестань тянуть время, девчушка, и раздевайся.

Я заливаюсь смехом, снимая с себя футболку, а затем и джинсы. Трусики снимаются вместе с ними, так что я довольно быстро раздеваюсь. Я подхожу к Джимми, думая, что он хочет, чтобы я села на него верхом. Но он сажает меня к себе на колени, и я прислоняюсь к нему, сидя боком и вытянув ноги на средней подушке дивана.

Я чувствую себя неуверенно, удерживаемая в таком положении в основном его руками и его телом, а не своим.

Он утыкается носом в мое лицо, его борода слегка царапает мою кожу. Затем он с минуту смотрит на меня сверху вниз. Опускает свой рот, чтобы прижаться своими губами к моим в очень легком поцелуе.

Он невесомый, как перышко, и длится всего две секунды, но вызывает сильнейшую дрожь удовольствия, пробегающую по моему позвоночнику, вплоть до моей киски.

Джимми отстраняется, еще с минуту наблюдая за выражением моего лица. Когда я никак не реагирую, он снова утыкается лицом, устраивая свою руку так, чтобы я откинулась чуть дальше. Затем он наклоняет голову, чтобы ощутить биение пульса на моей шее.

Когда он касается меня губами, его свободная рука начинает ласкать мою грудь. Для него это, наверное, неудобная поза, но он справляется. Его прикосновения очень хорошо действуют на меня прямо сейчас. Возбуждение нарастает, пока он продолжает, а я неровно дышу и извиваюсь у него на коленях.

Я в таком отчаянии, что выдыхаю:

— Пожалуйста.

Он просовывает руку мне между ног и дразнит, пока, наконец, не вводит в меня сначала один палец, а затем и два.

Моя киска жадно откликается на проникновение. Я издаю тихий стон, когда он начинает двигать рукой.

Он трахает меня рукой, пока я не достигаю быстрой, жесткой кульминации, вцепившись в его футболку, раскачиваясь и извиваясь у него на коленях, и моя беспомощность каким-то образом усиливает ощущения.

Меня охватывает теплое удовлетворение, и его рука замедляется, когда я прихожу в себя. Я сворачиваюсь калачиком в более безопасную позу, все еще удерживаемая его руками на коленях, и бормочу:

— Это было так хорошо. Спасибо.

— Не за что. Но с чего ты взяла, что все кончено?

— Что? Потому что я… я кончила.

Джимми разворачивает меня, пока я не оказываюсь бесстыдно распростерта у него на коленях. Он снова начинает гладить мое тело.

Несмотря на то, что я только что испытала разрядку, я не могу удержаться от стона, когда вижу, как он ласкает мою грудь, живот и бедра. Мое лицо и шею. Снова опускается к моей груди. Он перекатывает один из моих сосков между большим и указательным пальцами, и мой таз непроизвольно покачивается.

— Видишь? — хрипло бормочет он. — Ты еще не закончила. Твое тело знает, что ему нужно.

— Джимми, — его имя звучит как тихий стон.

— Тебе это нравится, не так ли?

— Да, — я выгибаю спину навстречу его руке, которой он все еще теребит мой сосок. — Это так приятно, но в то же время сводит меня с ума.

Он усмехается и скользит пальцами вниз, раздвигая мои складочки и потирая клитор.

— Вот так я всегда чувствую себя с тобой.

Мне нравится, как звучат эти слова, хотя я слишком возбудилась, чтобы понять, что именно они означают. Я потираюсь об его палец, но Джимми слишком быстро убирает его, поглаживая кончиками пальцев мою грудь. Он ласкает сначала одну, потом другую, и вот я уже не могу перестать хныкать. Я поднимаю руку, чтобы обхватить его за шею, отчаянно нуждаясь в опоре.

— У тебя все отлично получается, малышка. Просто позволь мне сделать это для тебя.

Я поворачиваю голову, пока не утыкаюсь лицом в его футболку. Ткань заглушает несколько громких всхлипов, когда восхитительная пытка усиливается.

— Вот так. Ты можешь справиться с этим. Ты можешь позволить мне сделать это для тебя. Тебе это очень понравится.

Я бормочу «угу» в его рубашку, изо всех сил стараясь не извиваться.

Наконец, он опускает руку обратно мне между ног. Он снова проникает в меня двумя пальцами. Я такая влажная, какой никогда не была, и мои внутренние мышцы тут же собственнически сжимаются вокруг его пальцев.

— Я чувствую, как сильно тебе это нужно. Твоя маленькая киска так сильно стискивает меня.

Я выгибаю шею назад и издаю протяжный, громкий стон.

Должно быть, ему нравится, как я реагирую. Его тело напрягается.

— Вот так. Выпусти это. Ты можешь кричать так громко, как тебе нужно. Ничего не сдерживай.

Я снова издаю стон и двигаю бедрами, так как он держит свои пальцы совершенно неподвижно.

— Джимми. Мне нужно… Мне нужно…

— Я знаю, что тебе нужно. Я собираюсь дать тебе это. Ты все еще пытаешься бороться с этим. Позволь мне дать это тебе.

Для этого требуется больше самообладания, чем я думала, но мне удается смягчить свое тело, полностью расслабиться и лечь неподвижно. По-прежнему кажется, что внутри все дрожит, но вынужденное расслабление каким-то образом усиливает это чувство.

— Хорошо. Прекрасно. Теперь ты готова к большему.

— Джимми, пожалуйста.

Он, наконец, начинает двигать рукой, медленно и размеренно. Я заставляю себя не покачивать бедрами, чтобы не ускорять темп ощущений. Он все еще бормочет что-то о том, как хорошо у меня получается, как хорошо я принимаю это, позволяя ему давать мне это. И его поддержка — как вода в засуху.

В конце концов, он набирает скорость, трахая меня рукой все сильнее и быстрее. Это создает влажные, хлюпающие звуки и сотрясает все мое тело. Ощущения такие, каких еще никогда не было.

Я все чаще издаю эти позорные звуки, но сдерживать их уже невозможно. Я выворачиваю шею, чтобы снова спрятать лицо в его футболке, но на этот раз Джимми мне не позволяет. Он велит мне снова лечь на спину. Не прятаться от него.

Поэтому я позволяю ему довести меня до самой грани оргазма, а затем громко кричу, когда, наконец, падаю через край.

Это самый мощный оргазм на моей памяти. Мое тело подергивается и сотрясается, пока моя киска с силой сжимается вокруг его пальцев, спазм за спазмом.

Джимми продолжает говорит со мной, продлевая оргазм и рукой, и голосом, пока, наконец, ничего не остается.

Я безвольно падаю на спину, все внутри меня опустошено от интенсивности оргазма. Мое тело продолжает подергиваться. Джимми продолжает нежно поглаживать мою киску.

— Видишь? — бормочет он наконец, поднимая меня и сжимая в крепких объятиях. — Вот что я хотел сделать для тебя. Ты должна доверять мне настолько, чтобы позволить мне дать тебе то, что тебе нужно.

Затем происходит что-то странное. Физическое облегчение в дополнение к новому открытию о том, как Джимми воспринимает меня, смешивается со всем моим стрессом и расстройством последних двух дней, которые до сих пор не разрешились и не забыты. Все это перерастает в сильную волну чувств, которая внезапно превращается в громкие, беспомощные рыдания.

Настоящие рыдания. Я разражаюсь слезами.

Джимми издает хриплый звук и притягивает меня ближе, позволяя мне отчаянно рыдать в его рубашку.

Я понятия не имею, откуда все это взялось, но, кажется, я не могу остановиться.

Через несколько минут он начинает бормотать:

— Все в порядке. Я держу тебя. Ты можешь отпустить себя. Выплесни все это. Я рядом. Я с тобой.

Это именно то, что мне нужно услышать, и это заставляет меня плакать еще сильнее. Это совсем на меня не похоже. Я совсем расклеилась.

На это уходит много времени, но в конце концов я справляюсь с самыми сильными слезами. Я все еще цепляюсь за него, совершенно голая, все еще хнычу и шмыгаю носом. Он все еще крепко держит меня. Мне невыносима мысль о том, что он может меня отпустить.

Когда я, наконец, замираю и замолкаю, если не считать нескольких последних всхлипываний, он гладит меня по спине. Поднимает руку, чтобы обхватить мой затылок.

— Похоже, тебе это было очень нужно.

— Я… Я не знаю почему.

— Потому что ты была расстроена и продолжала притворяться, будто это не так.

— Я…

— Не пытайся спорить со мной по этому поводу. Я не совсем невежественный, ты же знаешь.

Я лежу рядом с ним, обессиленная. Бескостная.

— Я не хотела, чтобы ты снова на меня злился.

— Я не злился на тебя, Хлоя. Меня разозлила ситуация.

— Мне показалось, что ты разозлился на меня. Как будто ты не хотел слышать, что я пыталась сказать. Как будто ты просто хотел, чтобы я заткнулась и позволила тебе принимать все решения.

Я не уверена, откуда у меня берется смелость признаться в этом так прямо. Это такой огромный риск.

Джимми несколько раз прерывисто вздыхает.

— Я услышал тебя.

— Но ты…

— Я знаю, что сделал. Я действительно сожалею об этом. Я был… Я до смерти напуган, детка. Я все пытаюсь забыть об этом, но это продолжает возвращаться ко мне. Что я почувствовал, когда услышал твой крик и прибежал только для того, чтобы увидеть этого… этого монстра на тебе. Я думал… Я был уверен, что… потерял тебя.

Он по-настоящему раскрывается. Чего он почти никогда не делает. Я выпрямляюсь и отстраняюсь, чтобы видеть его лицо.

— Я понимаю. Я понимаю, почему это так трудно пережить.

— Но, видишь ли, я знаю, что свожу все к себе, когда это ты была… — его лицо болезненно искривляется. — Я знаю, что это моя проблема. Но я все еще не уверен, что у меня хватит сил оставить тебя одну, уязвимую.

Я киваю, чувствуя себя лучше, чем когда-либо с утра воскресенья.

— Я действительно понимаю.

— Но я собираюсь поработать над этим. Думаю, я могу это сделать. Я услышал тебя, когда ты говорила, что я обращаюсь с тобой как с ребенком. Я не собираюсь этого делать. Я знаю, если ожидаю от тебя доверия ко мне, то я тоже должен научиться доверять тебе.

Делая глубокий выдох, я смахиваю набежавшие слезы.

— Я продолжу тренироваться с пистолетом. Я буду тренироваться очень усердно. Я могу стать лучше. Я уверена, что смогу.

— Я знаю, что ты сможешь, — Джимми легонько приглаживает мой конский хвост. — Я могу помочь тебе. И я продолжу работать над своими проблемами. Это может занять некоторое время, но я уверен, что справлюсь. Я знаю, нелепо думать, что у нас все сложится, если я никогда не смогу оставить тебя одну. Ты была права насчет всего этого. Я был неправ. Я был упрямым, по-дурацки собственническим, иррациональным и просто неправым. Не уверен, что смогу сделать это сразу, но я собираюсь поработать над собой и прийти к той точке, когда я смогу это сделать.

Я обвиваю руками его шею и прижимаюсь к нему, потираясь щекой об его плечо.

— Спасибо.

— Возможно, это случится не на этой неделе, — бормочет он с ноткой сухого юмора в голосе.

Я хихикаю.

— Все в порядке. Я могу с этим смириться.

Джимми обнимает меня, и мы остаемся в этом нуждающемся объятии еще несколько минут.

После этого я, наконец, могу встать, одеться и заняться своей жизнью, начиная с приготовления ужина.

Но я чувствую себя лучше. Совершенно лучше.

Как будто передо мной открылся новый мир. Мир, который, возможно, будет становиться все лучше.

То, что у нас есть, может навсегда быть скорее практичным, нежели каким-либо другим. Взаимовыгодное соглашение. Но, возможно, мы сможем научиться доверять друг другу.

И, возможно, он действительно ценит меня — гораздо больше, чем я думала раньше.

Глава 11

Два месяца спустя я достаю из печи последние две буханки хлеба на сегодняшний день.

Сегодня я испекла в общей сложности десять буханок, и на это ушло время с утра до середины второй половины дня. Работы было много, но пятница выдалась неплохой.

Выпечка по-прежнему остается моим любимым занятием.

А сегодняшний день еще лучше, потому что Джимми наконец-то вернется домой.

Его нет с понедельника. На ферме Сантьяго начался сбор зелени и корнеплодов. Хотя этот период и не такой интенсивный, как август и сентябрь, которые, по всеобщему мнению, являются самыми изнурительными месяцами в году, работы по-прежнему много из-за размеров полей. После сбора урожая необходимо посадить новые культуры, поэтому семье Сантьяго нужны дополнительные рабочие руки на всю неделю.

Джимми, как одного из самых работоспособных мужчин в округе, всегда вызывают на работу первым.

Я ни в коей мере не возмущаюсь этим фактом. В конце концов, мы получаем выгоду от продукции наших соседей, так что будет справедливо, если мы поможем им в работе. Я послала его с десятью дополнительными буханками хлеба, чтобы помочь Марии накормить всех работников в течение недели, а теперь я собираюсь принести еще десять, чтобы у каждого было по крайней мере по одной буханке, которые можно было бы забрать домой на следующую неделю. Это меньшее, что я могу сделать.

Насколько я понимаю, моя главная жертва — это провести неделю без Джимми.

Он стал лучше относиться к тому, что я остаюсь одна. Теперь он может уходить на день без особого беспокойства, а пару недель назад он остался на ночь у своих родителей, чтобы помочь им построить новую пристройку. Мне помогает то, что я попрактиковалась со своим пистолетом, и теперь я гораздо лучше способна защитить себя, чем раньше.

Но пять дней — это долгий срок, и Джимми продолжал говорить о том, что с этим можно сделать, и остановился на нелепом предложении приходить домой каждый вечер, пока я, наконец, не предложила, что, возможно, Амелия Хёрли могла бы остаться у меня на неделю.

Она по-прежнему живет дома с родителями, и, хотя она, само собой, помогает, их хозяйство не зависит от ее труда. Она сильнее и компетентнее меня, и она стала моим лучшим другом.

Джимми испытал огромное облегчение, когда этот план сработал, и, честно говоря, я тоже.

Я могла бы справиться сама. Я уверена, что могу. Но я вовсе не предвкушала провести неделю в полном одиночестве.

Неделя выдалась довольно вялой, но не такой уж плохой. Мы с Амелией смогли справиться и с моей работой по дому, и с работой Джимми, и при этом у нас было достаточно времени, чтобы побыть вместе и поболтать. Я никогда не чувствовала себя в безопасности вдали от Джимми, но в присутствии Амелии я не особенно нервничала, даже ночью.

Но я скучаю по Джимми. Я хочу, чтобы он вернулся домой. Без него дом стал другим.

— Боже, как вкусно пахнет, — говорит Амелия, возвращаясь в дом со двора, где она проверяла животных. — Ты уверена, что мы не можем съесть что-нибудь из этого и перекусить? Я, наверное, прямо сейчас могла бы съесть целую буханку.

Я смеюсь, довольная неожиданным комплиментом. Мой хлеб получается все лучше и лучше, пока не становится предметом настоящей гордости.

— Если мы что-то съедим, нам придется снова печь, а я думаю, что испекла достаточно хлеба на эту неделю.

— Это точно. Я устаю с приготовления одной партии. Не понимаю, как тебе удалось сделать так много, — Амелия улыбается, откидываясь на спинку дивана. Она высокая, длинноногая, с темной кожей, волосами и глазами. — Думаю, я готова вернуться домой.

Я смотрю на нее из кухни.

— Ты не уверена?

— Не знаю. Это было довольно приятно — побыть вдали от родителей. В смысле, мне двадцать четыре. В прежнем мире я бы уже закончила колледж и начала самостоятельную карьеру. Но нет, не сейчас. Вместо этого я вынуждена жить дома и доить сто тысяч коров в день.

У меня вырывается смешок, и я с облегчением вижу, что она тоже смеется.

— Полагаю, в наши дни у нас довольно ограниченный выбор. Как у мужчин, так и у женщин.

— Да. Мы должны делать то, что необходимо для выживания, и это означает выполнение работу, нужной для выживания.

— Жизнь здесь намного лучше той, чем была у меня раньше. Я любила дедушку, но у меня не было ничего другого. По крайней мере, здесь у меня есть дела, которые кажутся мне стоящими, даже если они трудные. И у меня появилась возможность завести друзей и стать частью общества. Раньше у меня такого не было. Жизнь здесь довольно хорошая, по крайней мере, по сравнению с тем, как живут многие другие люди после Падения.

— Я знаю. Я обещаю, что на самом деле не жалуюсь, — она вздыхает и прикрывает глаза. — Может быть, все было бы по-другому, если бы у меня был собственный дом.

— А ты не можешь построить себе маленький домик?

— Может быть? — она корчит гримасу. — Но я не уверена, что жить одной было бы так уж безопасно, и содержать дом — это большая работа для одного человека.

— Джимми всегда так говорит. Он с трудом справлялся сам. Его родители хотели, чтобы он вернулся домой после смерти Мэри, но он не хотел бросать это место.

— Я понимаю. Это его дом.

Я бросаю на другую женщину быстрый вопросительный взгляд.

— А у тебя никогда не было мужчины, который бы тебя заинтересовал?

— Конечно был. До Падения я была увлечена парнями из моего класса, а через несколько лет после Падения у меня появился парень. Но мы были еще так молоды, что не могли по-настоящему жить вместе. И в конце концов он все равно умер.

— О, мне жаль. Ты никогда раньше о нем не упоминала. Что случилось?

— Он заболел каким-то вирусом, который распространялся повсюду, и ему так и не стало лучше, — в ее голосе слышится смирение. Она едва сдерживает слезы. — Это был тот же вирус, который убил родителей Лауры. Если бы он был жив, я, вероятно, в конце концов переехала бы к нему и создала дом. Но после него у меня действительно никого не было. Просто в округе не так уж много свободных мужчин.

— Есть же одинокие парни, которые помогают на фермах, ведь так?

— Да. Некоторые из них проявляли интерес, но… — она пожимает плечами. — Я должна с кем-то переспать с кем-то, просто чтобы заполучить мужчину?

Я долго думала об этом. Это заставляет меня чувствовать себя странно и неловко. Потому что, по правде говоря, именно так я и поступила. Джимми был для меня чужим, и я переспала с ним только потому, что он предложил.

— У тебя все было по-другому, — говорит Амелия, пристально глядя на меня и, очевидно, видя на моем лице отражение некоторых моих мыслей. — Если бы у меня не было приличного дома, я бы поступила так же, как ты. К тому же Джимми — это не какой-то утешительный приз. С тех пор как умерла Мэри, он был здесь нарасхват.

— Он тебя не интересовал?

— Нет. Ни за что, — она решительно качает головой. — Он, конечно, отличный парень, но я знаю его с детства, и мне было лет двенадцать, когда он женился. Просто его никогда не было в списке моих женихов.

— И с тех пор, как умер твой парень, тебя действительно никто не интересовал?

Губы Амелии как-то особенно поджимаются.

Я подхожу и сажусь в кожаное кресло, наклоняясь к ней.

— Интересовал! Почему ты мне не сказала? Кто это?

— Просто мимолетное увлечение. Никогда не было надежды, что все сложится.

— Кого это волнует? Кто это?

Она садится на диване.

— Пару лет назад по этим местам проходила группа людей. Они жили где-то в Кентукки, и решили посмотреть, что находится к западу от них.

— О, ничего себе. Как далеко они продвинулись?

— Они не смогли выбраться за пределы Глуши. Застряли на границе, как и все остальные. Мы сказали им, что единственный способ продвинуться дальше на запад — это идти на север, пока они не дойдут до конца Глуши, но, конечно, никто здесь не мог сказать им, как далеко надо двигаться на север. Их было всего четверо. У них был автомобиль, но они решили, что ехать дальше слишком рискованно. Они просто исследовали местность, поэтому у них не было острой необходимости рисковать своими жизнями, у них закончился бензин и они застряли. Как бы то ни было, они пробыли здесь пару недель. В их общинах нет коров, поэтому они хотели договориться о сделке с моими родителями. Но им понадобится много коров, чтобы обосноваться там, а у них не было достаточного количества ресурсов, чтобы предложить нам в обмен.

— О, интересно. Значит, тебе нравился какой-то парень?

— Да. Его звали Мак, — она улыбается в пустоту. — Такой красивый мужчина с добрым сердцем. В первый раз с ним была женщина, так что я решила, что он уже не свободен. Но в прошлом году он вернулся, чтобы подробнее поговорить насчет коров, и на этот раз с ним был всего один парень. Когда я спросила об его женщине, он сказал, что они не были вместе.

— Ты дала ему понять, что заинтересовалась им?

— Да. Он отреагировал по-доброму, но отказал мне, — Амелия вздыхает и откидывается на спинку дивана. — Наверное, это неизбежно. Мы не можем получить любого, кто привлекает наше внимание.

— Да. Наверное, не можем, — я немного расстроена за нее. Она красивая, умная, компетентная, веселая и щедрая. Какой мужчина не захотел бы ее? — Ну, рано или поздно кто-нибудь появится.

— Может быть. А может и нет. В прежнем мире это было не так просто, и, вероятно, сейчас у каждого меньше шансов найти кого-то, кто идеально ему подходит. Большинство людей просто обходятся без этого.

Я сижу очень тихо.

— Я говорила не о тебе, — быстро добавляет она.

Я смеюсь.

— Я знаю, что ты не обо мне. Хотя, думаю, я как-то справилась. Но мне действительно повезло, что я встретила такого хорошего человека, как Джимми.

— Тебе правда повезло. Но и ему тоже повезло. Я поняла это в тот самый первый день, когда он привел тебя домой. Ты такая красивая, у тебя такой нежный, ангельский взгляд, и он смотрел на тебя так, словно его мечты воплотились в жизнь.

— Нет, не смотрел он так!

— Да, именно так он на тебя и смотрел. Ты просто не знала его раньше, поэтому не осознавала этого. Ему очень повезло с тобой, и он был так счастлив с тех пор, как ты переехала к нему. Счастливее, чем когда-либо, я его не помню.

Я ерзаю на стуле, стараясь не выглядеть слишком смущенной.

— Что ж, я рада, что у нас все получилось. Эти практические договоренности, вероятно, имеют столько же шансов на провал, сколько и на успех.

— Да. Многие из тех, что я видела, не продержались и года. Жизнь слишком сложна, чтобы полагаться только на влечение. Должно быть что-то большее, чтобы все сработало.

— Думаю, да.

Мы с Джимми не прожили вместе еще и семи месяцев. Нам еще далеко до года. Неизвестно, получится у нас или нет. Но пока все идет хорошо, так что я полна надежд.

— В любом случае, — говорит Амелия, поднимаясь на ноги. — Думаю, мне лучше собрать вещи, если мы хотим дойти до Сантьяго до ужина.

— Да. Я соберу хлеб.

Теперь я в восторге. Мы с Амелией прогуляемся до фермы Сантьяго. Там будет Джимми. Мы поужинаем, а потом мы с Джимми отправимся домой, а Амелия вернется к своим родителям.

Неделя почти закончилась. Джимми скоро будет дома.

Я не могу дождаться.

***

Мы с Амелией бодро шагаем до фермы Сантьяго. Мы держим оружие наготове, потому что у границы все чаще замечают присутствие банд, но мы не встречаем никого, кроме нескольких проходящих мимо оленей.

Когда мы уже близко к фермерскому дому Сантьяго, я с разочарованием обнаруживаю, что Джимми все еще работает в поле вместе с остальными.

Это абсурдно. Я не видела его с утра понедельника, но была готова встретиться с ним сейчас — прямо сейчас — а вместо этого мне приходится ждать.

Я сразу же замечаю его, даже издалека. Я узнаю очертания его крупного тела, длину волос и бороды, его уверенные, умелые движения.

Мария Сантьяго говорит мне, что они подходят к концу финального поля, так что им осталось не больше тридцати минут.

На мой взгляд, это слишком долго.

Я хорошо справлялась на этой неделе. Просто отлично. Так что глупо, что я стала такой нетерпеливой в самом конце. Честно говоря, я даже не уверена, чего я так хочу. Конечно, было бы здорово снова заняться сексом. Поскольку мы с Джимми по-прежнему занимаемся сексом почти каждую ночь, мое тело привыкло к разрядке, поэтому без этого я была беспокойной и нервозной. Но дело не только в этом.

Я скучаю по близости с ним — в постели и вне ее. Думаю, я пробыла с ним достаточно долго, чтобы чувствовать себя в его обществе естественно. Я люблю Амелию, но это совсем не то.

Очевидно, что было бы непростительно невежливо дуться из-за того, что я не могу сразу же заговорить с Джимми, поэтому я улыбаюсь и веду вежливую светскую беседу с Марией и Амелией. Она с благодарностью принимает мой хлеб, объясняя, что на этой неделе была так занята кормлением дополнительных работников, что не успела ни напечь, ни постирать. Мы с Амелией помогаем ей готовить ужин, и вскоре в большой кастрюле тушится рагу.

Когда мы заканчиваем, рабочие начинают возвращаться с поля. Мы приветствуем их после того, как они наскоро ополоснулись в дождевой бочке — все они грязные и измученные, но они явно слишком устали для долгого разговора.

Джимми все еще работает. Я вижу его там. Конечно, он бросит работу последним. Он явно знает, что я жду его здесь.

Наконец, когда все остальные пришли с поля, и приготовления к ужину идут полным ходом, я выхожу на улицу, чтобы посмотреть, что он там держит.

Он все еще сидит, скорчившись, в грязи. Что-то делает. Вместо того, чтобы закончить и наконец-то прийти ко мне.

Пока я жду, я испытываю все больше обиды и раздражения. Для этого нет никакой веской причины, но у меня внутри все сжимается в узел. Я думаю, что его медлительность — это подтверждение того, что он не так рад меня видеть, как я его.

Возможно, он совсем по мне не скучал.

А если и скучал, то только по сексу.

Придурок. Он мог бы, по крайней мере, притвориться, что интересуется мной. Я прекрасно понимаю, что он далеко не так зависим от меня, как я от него. Это результат огромной разницы между нами в плане ресурсов и физической силы. Он ясно дал понять, что ему нравится, когда я рядом. Я делаю его жизнь лучше. На самом деле, после того эмоционального срыва, который случился у меня после нападения два месяца назад, он, кажется, прилагал дополнительные усилия, чтобы дать мне понять — он ценит все, что я для него делаю.

Он не сделал ничего плохого, и я не должна ожидать, что он будет нуждаться во мне так же, как я нуждаюсь в нем. Но все же…

Он мог бы хотя бы притвориться, что скучает по мне.

Я жду десять минут в одиночестве на заднем дворике дома. Все остальные разговаривают и смеются внутри.

А Джимми, черт бы его побрал, все еще работает.

Я переживаю из-за этого достаточно долго, чтобы откровенно разозлиться, хотя и пытаюсь подавить это чувство, потому что знаю, что оно по большей части иррационально.

Я не хочу быть глупой, склонной к мелодраматизму женщиной, которая придает чересчур большое значение мелочам.

Но для меня это не такая уж мелочь.

Наконец Джимми выпрямляется. Он слишком далеко, чтобы я могла разглядеть детали, но, судя по движениям его головы, я предполагаю, что он анализирует только что законченные посадки.

Если он снова начнет работать, я буквально закричу.

К моему облегчению, он встряхивает руками и, наконец, поворачивается к дому.

Я не уверена, видит он меня или нет, но по мере приближения его шаг ускоряется.

Я стою и наблюдаю за ним, стараясь не слишком бросаться в глаза.

Когда он оказывается достаточно близко, чтобы я могла разглядеть его лицо, я могу сказать, что его взгляд прикован ко мне. Он движется в моем направлении большими быстрыми шагами. Однако, прежде чем поравняться со мной, он резко сворачивает в сторону.

Я возмущенно фыркаю, хотя почти сразу понимаю, что он направляется к дождевой бочке, чтобы побрызгать водой на руки.

Я наблюдаю, как он быстро и неаккуратно вытирается. В итоге вся его футболка оказывается в воде. В сочетании с потом вода пропитывает ткань насквозь. На улице нет полотенец, поэтому он не может вытереться. Он просто отряхивается, как мокрая собака, а затем разворачивается, чтобы направиться обратно ко мне.

Джимми не улыбается, и я тоже.

— Как вовремя ты пришел, — говорю я. В моем тоне больше язвительности, чем я когда-либо использовала. Обычно я не резкий и нахальный человек, но сейчас я определенно разозлилась. — Я подумала, что ты, возможно, будешь работать на протяжении всего ужина.

Он не отвечает. Никак не реагирует на мои слова. Когда он подходит ко мне, то хватает меня за руку и начинает тянуть за собой, направляясь направо.

— Что ты делаешь? — требую я, машинально следуя за ним. Он крепко держит меня за руку, но я не сомневаюсь, что могла бы вырваться. Я просто не хочу. — Ужин будет меньше чем через десять минут.

— Это займет не больше пяти, — хрипло произносит он.

— Что? Что происходит, Джимми? — он идет так быстро, что мне приходится бежать трусцой, чтобы не отстать от него. — Если ты чего-то хочешь, мог бы говорить как цивилизованный человек, а не тащить меня за собой, как какой-то пещерный неандерталец. Я ждала тебя снаружи, вместо того чтобы хорошо проводить время внутри со всеми остальными, так что самое меньшее, что ты можешь сделать, это…

Мою долгую возмущенную речь прерывает Джимми, который разворачивает меня так, что я прижимаюсь спиной к стене пристройки, где хранится все оборудование. Он берет мою голову обеими руками и несколько секунд пристально смотрит на меня, потом наклоняется и крепко целует.

Он целует меня не так уж часто. С того самого первого поцелуя, когда я сидела у него на коленях после моего нервного срыва, он иногда это делает. Обычно, когда он он мягкий и расслабленный после секса, но иногда и не в постели. Поцелуи с самого начала никогда не были частью наших отношений, и мы до сих пор почти не делаем этого.

Мне очень нравится, когда он целует меня, но я бы и не подумала жаловаться на отсутствие этого. Поцелуи связаны с романтикой, а это не то, что происходит между нами. Я всегда была полна решимости не лгать себе и не строить надежд на основе надуманных иллюзий.

То, что есть у нас с Джимми — это хорошо, но это не любовь. И это нормально. Так и не должно быть.

Поэтому, само собой, мы не часто целуемся.

Сейчас его поцелуй по-настоящему удивляет меня. Он глубокий, крепкий и требовательный, и его язык проникает мне в рот. Мои губы автоматически приоткрываются, а руки обвиваются вокруг его шеи. Мое сердце колотится так громко, что это нервирует. Я уверена, что Джимми должен это слышать.

Ему приходится сильно наклоняться, чтобы дотянуться до моего рта, так как он немного выше меня. Для меня это нормально, но, должно быть, Джимми неудобно, потому что вскоре он хватает меня за ягодицы и приподнимает, прижимая к стене на более удобной для него высоте.

Это движение еще больше выводит меня из равновесия. Я обхватываю его ногами скорее из чувства самосохранения, чем в качестве какого-либо намеренно сексуального движения. Сегодня я надела одну из своих длинных хлопковых юбок, потому что хотела выглядеть привлекательно для Джимми, поэтому мне приходится неловко подбирать ее, чтобы скрестить ноги.

Он издает голодные звуки во время поцелуя. От него пахнет грязью и потом, но почему-то это не так неприятно, как должно было бы быть.

Он грубый. Естественный. Почти примитивный. И что-то внутри меня хочет этого.

Джимми тяжело дышит, когда наконец прерывает поцелуй. Я безмолвно смотрю на него, мои щеки пылают, а губы настолько чувствительны, что, возможно, даже распухли.

— Что… что ты делаешь?

— А ты как думаешь? — его голос ниже и хриплее, чем обычно.

— Но… но ужин…

— Мы управимся всего за несколько минут.

По какой-то причине это заставляет меня хихикнуть.

Выражение его лица немного смягчается, когда он смотрит на меня. Он все еще прижимает меня к стене и, должно быть, совершенно вымотан после целого дня тяжелой работы, но мой вес, похоже, не является для него проблемой.

— Ты действительно хочешь заняться сексом прямо здесь, за сараем? Что, если нас кто-нибудь увидит?

— Ты сказала, что все ужинают внутри.

— Так и есть. Я думаю, мы можем, если это будет быстро. Как нам следует…?

И снова мои слова обрываются из-за резких действий Джимми. Он ставит меня на ноги, стаскивает с меня трусики и расстегивает свои джинсы, доставая член из боксеров.

— О! — мои глаза широко распахиваются, и я так взволнована, что едва могу перевести дыхание. Я никогда раньше не видела Джимми таким — на грани самообладания.

— Тебе нужны предварительные ласки?

Я качаю головой. Волна ощущений отразилась на моем теле. Может, я и не такая влажная, какой становлюсь, когда у него есть время для длительной прелюдии, но я определенно достаточно влажная для комфортного секса.

— Придержи юбку.

Я делаю, как он говорит, и подтягиваю ее к бедрам.

— Теперь раздвинь ноги еще немного.

Когда я меняю позу, он сгибает колени так, чтобы оказаться у моего входа, а затем прижимает меня к стене, постепенно входя в меня.

Это так сильно, так неожиданно, хотя я и знала, что это произойдет. Он такой большой и крепкий, он внутри меня, и я тяжело дышу, обхватывая его ногами и держась за его шею.

Джимми прижимает меня к стене здания, и это не совсем удобно. Его прикосновение к моей коже кажется грубым даже через ткань одежды, и я чувствую этот напор, когда он делает свой первый толчок.

Но мне все равно. Я пребываю в странной, первобытной эйфории, и я хочу, чтобы она унесла меня прочь.

— Бл*дь, — бормочет Джимми, утыкаясь лицом в изгиб моей шеи и двигая бедрами в быстром, первобытном ритме. — Бл*дь, детка. Мне это нужно. Мне нужно… — его слова прерываются долгим хриплым стоном, когда я начинаю сжимать его в порыве энтузиазма.

Я не стону, но издаю странные тихие всхлипы при каждом толчке. У меня перед глазами все расплывается, а голова переполнена. Я выведена из равновесия, ошеломлена и нахожусь во власти стольких эмоций и ощущений, что мир кружится вокруг меня.

— Так хорошо, — бормочет Джимми, когда к нему возвращается способность говорить. Его движения становятся все быстрее и жестче. — Ты уже такая тугая для меня. Тебе это тоже было нужно. Ведь так? Ведь так?

В конце концов, у меня наверняка останется синяк на спине, но сейчас мне все равно. Никогда еще я не чувствовала себя так хорошо, как сейчас.

— Да. Да! Джимми, да! — вот и весь мой словарный запас на данный момент.

— Ты собираешься кончить для меня, детка?

— Д-да! — я чувствую, что кульминация уже близка. Моя киска трепещет в предвкушении, и я напрягаюсь и зажмуриваю глаза в попытке достичь ее. — Джимми, мне это нужно.

Он хрипло стонет, и звук каким-то образом вторит его движениям. Он толкается в меня, пока напряжение в моем центре наконец не достигает пика.

Я открываю рот в бездыханном крике, когда оргазм захлестывает меня. Джимми кончает сразу после этого, в последний момент вытаскивая свой член и зажимая его между нашими телами, когда достигает кульминации. Он подавляет свой возглас разрядки, уткнувшись в мое плечо.

Все закончилось так же быстро, как и началось. Мое тело гудит от удовольствия, а еще оно ноет и дрожит, и Джимми осторожно ставит меня на ноги. Мне приходится прижаться к нему, чтобы колени не подогнулись.

Мы стоим так с минуту, пока не переводим дыхание и не восстанавливаем равновесие. Затем я поправляю юбку, а он засовывает свой член обратно в боксеры и застегивает молнию на джинсах.

Я хихикаю, внезапно смутившись. Я понятия не имею, почему это произошло и что это может означать.

Джимми улыбается и гладит мою горячую щеку костяшками пальцев.

— Я думала, ты будешь измотан после всей этой работы, — наконец говорю я.

— Я правда устал. Но есть вещи поважнее, — он бросает на меня косой взгляд. — Я действительно скучал по тебе, Хлоя.

Я так счастлива, что ослепительно улыбаюсь ему.

— Я тоже скучала по тебе.

— Я думал, ты была раздражена тем, что я слишком долго не появлялся.

— О, — на мгновение растерявшись, я решаю, как подойти к этому вопросу. — Я была раздражена. Ты совсем не спешил, и я устала тебя ждать.

— Я пытался закончить ряд. Ненавижу оставлять что-то незаконченным.

— Я знаю, что ты это не любишь. Но все же… — я слегка фыркаю, в основном делая вид, что все еще цепляюсь за свои оскорбленные чувства.

— Мне нужно трахнуть тебя еще раз, чтобы доказать, как сильно я по тебе скучал? — он задает вопрос с дразнящим рычанием.

Это работает. Я снова смеюсь. Джимми кладет руку мне на спину, и мы обходим пристройку и направляемся к задней двери главного дома. Нам нужно вести себя как обычно, когда мы пойдем ужинать, иначе кто-нибудь заподозрит, что мы только что сделали.

Мы оба умываемся, прежде чем присоединиться к остальным. Джимми запачкал меня грязью и потом, и это больше не подпитывается той примитивной спешкой, поэтому я хочу смыть с себя все.

Ужин проходит хорошо. Мы болтаем с остальными, и никто не произносит ни слова, намекающего на то, что они подозревают, что мы улизнули, чтобы заняться сексом.

Я в хорошем настроении, когда ужин заканчивается и мы с Джимми идем домой.

У меня нет причин для недовольства.

Джимми возвращается домой, и он признался, что скучал по мне. Он ясно дал понять, как сильно. И, возможно, маленький неуверенный голосок внутри меня вынужден признать, что главное, чего ему, похоже, не хватало — это секса (это то, на чем он сразу сосредоточился, это то, что ему нужно было сделать), но это все равно не означает ничего проблематичного.

Конечно, главное, чего ему не хватает из наших отношений — это секса. Это одна из главных вещей, которые я ему предлагаю. Ну, и ведение домашнего хозяйства. Он заботится обо мне. Он хочет защитить меня. Я действительно ценна для него. И он скучает по мне, когда мы в разлуке.

На самом деле я скучала по нему не из-за этих вещей — причины были глубже, интимнее — но в конечном счете это не имеет значения. Мы оба получили от этого соглашения то, что хотели. У нас все сложилось — даже лучше, чем мы могли себе представить — и я не собираюсь все портить, ожидая чего-то, чего никогда не произойдет.

Мне не светит романтика, и это нормально. Это никогда не было самым важным. Мы и без этого можем построить отношения, которые будут приносить удовлетворение и продлятся всю жизнь.

Так что я буду счастлива с тем, что у меня есть.

Глава 12

Две недели спустя я просыпаюсь и чувствую себя больной.

Ни жара, ни боли, ничего изнуряющего — просто легкое головокружение и тошнота, достаточные для того, чтобы чувствовать себя отвратительно.

Вероятно, я съела что-то нехорошее. Хотя я стараюсь быть как можно более осторожной, у нас нет таких мер по защите пищевых продуктов и санитарии, которые были распространены в старом мире, поэтому нет ничего необычного в том, что люди заболевают от того, что они съели.

В прошлом месяце шестидесятилетняя женщина умерла после того, как ей стало очень плохо из-за употребления в пищу мяса, которое начало портиться.

Я не считаю, что ела что-то опасное. На самом деле, на этой неделе я ела точно то же, что и Джимми. Но иногда микробы поражают разных людей по-разному. Я не настолько больна, чтобы оставаться в постели, поэтому стараюсь не обращать внимания на тошноту.

На этой неделе Джимми работал как проклятый в нашем собственном саду, пытаясь справиться с самыми тяжелыми задачами, прежде чем его позовут помогать в другом месте. У нас есть зелень, картофель, морковь, спаржа, зеленый лук, сельдерей, пряные травы и даже несколько томатов на самом солнечном месте. Он пробовал садить и другие овощи, но в лесу, где мы живем, слишком много тени, чтобы выращивать те культуры, что любят солнце.

Грета немного обучила меня и снабдила необходимыми припасами, чтобы я могла консервировать некоторые наши продукты, так что зимой нам не придется полагаться только на наших соседей в плане овощей. Но это сложно и вызывает стресс, потому что я все еще не очень уверена в этом процессе. Вчера Джимми привез большие партии спаржи и помидоров. Мы не успеем их съесть, пока они не испортились.

Сегодня я постараюсь законсервировать как можно больше спаржи, чтобы она не пропала даром.

При виде большой корзины с овощами на кухонном полу мне становится еще хуже, чем раньше. Мой желудок скручивает, и я делаю несколько глубоких вдохов, прежде чем взбить пару яиц на завтрак Джимми. Я сама на всякий случай сегодня утром ограничусь одними тостами.

Когда Джимми возвращается с улицы, от него пахнет лесом и утренним воздухом. Сейчас уже достаточно тепло, и он снял фланелевые рубашки и надел только старую черную футболку и джинсы.

Он хмурится, когда моет руки.

— Ты в порядке?

Я не уверена, что такого он во мне увидел, что заставляет его спрашивать. Он едва смотрит на меня.

— Да. Я в порядке. Как дела у Босса сегодня утром?

Одна из наших кур шумная и властная и всегда пытается руководить другими. Мы прозвали ее Босс, а вчера она была тихой и вялой, что меня очень беспокоило.

— Она оживилась. Прочитала остальным длинную лекцию о том, что нельзя подходить слишком близко.

— О, это хорошо. Я загляну к ней сегодня несколько раз, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, — говоря это, я ставлю перед Джимми яичницу и тост на стол, а затем сажусь за стол со своим тостом и водой.

Он снова хмурится, глядя на меня.

— Это все, что ты ешь?

— Да. Я что-то не голодна.

Он прищуривает глаза, как будто не одобряет этого, но не продолжает тему.

Через несколько минут Джимми почти опустошает свою тарелку. Затем спрашивает:

— Ты сегодня работаешь над всем этим? — он кивает в сторону корзины с овощами.

— Да. Постараюсь заготовить как можно больше консервов.

— Ладно. Хорошо. Будет жалко, если все это пропадет зря. В этом году помидоры выросли очень вкусными, — он скребет вилкой по тарелке, доедая остатки яичницы.

Этот звук раздражает меня. Я прилагаю усилия, чтобы не съежиться.

— Я сделаю все, что в моих силах.

Джимми снова пристально смотрит на меня, и это начинает действовать мне на нервы. Я встаю, чтобы забрать его пустую тарелку и отнести в раковину.

— У тебя сегодня плохое настроение? — спрашивает он, глядя мне в спину.

— Нет, — отвечаю я резким, хорошо контролируемым голосом. — Я не в плохом настроении.

— Похоже, что все же плохое.

— Не плохое, — я оборачиваюсь с натянутой улыбкой.

— Ух, — он встает, качая головой. — Ты же знаешь, я ненавижу эту улыбку. Что я такого сделал, что ты разозлилась?

Я с трудом сдерживаю стон раздражения. Обычно по утрам он молчалив, сосредоточен на подготовке к работе и обсуждает только детали прошедшего дня. Я не знаю, почему он решил, что сейчас самое время для долгого, раздражающего разговора о моем настроении.

— Ты ничего не сделал. Прости, если я такая раздражительная. Наверное, я немного устала сегодня.

— Окей, — он снова хмурится, но скорее вдумчиво и наблюдательно, чем раздраженно. Он подходит ко мне поближе. — Тебе не обязательно консервировать все это сегодня. Они не испортятся за ночь.

— Знаю. Я справлюсь, — я снова пытаюсь улыбнуться, и на этот раз улыбка, должно быть, получается не такой фальшивой и пугающей.

Губы Джимми смягчаются.

— Тебе плохо?

— Нет. Я действительно в порядке.

— Окей, — он смотрит на меня сверху вниз, и на мгновение мне кажется, что он собирается поцеловать меня или что-то в этом роде.

Он не делает этого. Лишь слегка качает головой.

— Я лучше поработаю, пока еще прохладно.

— Звучит неплохо. Я тоже пойду работать.

Джимми бросает на меня еще один быстрый взгляд через плечо, прежде чем выйти через заднюю дверь.

***

День лучше не становится. Со временем меня действительно начинает меньше подташнивать, но консервирование получается не лучшим образом. Вообще не получается.

Не помогает и то, что я ужасно боюсь все испортить и отравить нас обоих ботулизмом. В итоге я испортила три порции помидоров, прежде чем мне удалось эффективно законсервировать три банки. Со спаржей у меня получилось лучше, но я вспотела, перепачкалась и еле держусь на ногах, когда, наконец, вынуждена признать, что на сегодня с меня хватит.

Меня тошнит от того количества помидоров, которое я потратила впустую, пока я не понимаю, что могу приготовить большую кастрюлю овощного рагу на ужин, чтобы израсходовать их все. На данный момент это не кажется мне особенно аппетитным, но это лучше, чем выбрасывать их все.

Джимми ненадолго заходит за сэндвичем на обед, но не задерживается, и это к лучшему, потому что на кухне царит абсолютный беспорядок. После того как я прибралась и убрала все принадлежности для консервирования, я падаю на диван, чтобы перевести дух и восстановить силы.

Сегодня не день стирки, не день выпечки и даже не день уборки уличного туалета, так что у меня нет других важных дел, которые нужно было бы сделать. Я мысленно прикидываю, сколько времени у меня уйдет на то, чтобы почистить и нарезать остальные овощи для рагу, и решаю, что у меня есть как минимум пара часов на отдых. Не знаю, почему я так устала. Да, консервирование было сложной задачей, но это не должно было так сильно выбить меня из колеи.

Приняв такое решение, я собираюсь с силами, поднимаюсь с дивана и выхожу на задний двор, чтобы подкинуть корма цыплятам и проведать Босса. Сегодня она определенно вернулась к своим обычным командирским повадкам, и это меня радует.

Я подхожу поздороваться и со свиньями. Они, восторженно хрюкая, подходят ко мне, чтобы поприветствовать и получить небольшой перекус.

Мои обязанности по уходу за животными выполнены, и я с нетерпением жду возможности немного вздремнуть на диване, но сначала я заглядываю за угол, чтобы посмотреть, как дела у Джимми в саду.

Он стоит на дальней стороне. На самом деле, не совсем стоит. Странно наклонился. Как-то деревянно. Он не работает в земле. Держится за спину обеими руками.

Что-то не так. Я сразу это понимаю.

— Джимми? — я перебегаю на другую сторону, старательно обходя новые посадки. — Ты в порядке?

Он пытается выпрямиться, когда я подхожу к нему. Черты его лица искажены явной болью.

— Я в порядке.

— Нет, ничего подобного! Что, черт возьми, случилось?

— Ничего. Просто перетрудился со спиной. Со мной все будет нормально, — он все еще морщится, пытаясь выпрямить спину. — Черт возьми.

Захлестнутая волной полной беспомощности, я покачиваюсь на ногах, разрываясь между желанием протянуть руку, чтобы поддержать его, и желанием держаться на расстоянии, чтобы не сделать еще хуже.

— Что тебе необходимо?

— Мне нужна всего лишь минута. Скоро все пройдет, и я буду в порядке.

— Если ты продолжишь работать, будет только хуже.

— Не важно, — он окидывает взглядом незасеянные грядки в саду. — Я должен закончить все это на этой неделе.

— Хорошо, но у тебя есть еще целый день. Тебе не обязательно делать это сегодня.

— Я должен…

— Джимми! — мой голос звучит резко. Гораздо резче, чем обычно.

Он моргает от удивления, разинув рот.

— Тебе нужно дать отдых спине, иначе ты не сумеешь даже встать. Тогда что с нами будет? Ты ничего не сможешь здесь сделать и никому больше не сможешь помочь. Не будь глупым и упрямым в отношении этого.

Он делает несколько хриплых вдохов, и я вижу на его лице противоречие, пока он внутренне обдумывает свой выбор.

Проблема в том, что у него почти нет выбора. Мы оба это знаем.

— Черт возьми, — снова бормочет он, уставившись в землю, все еще согнувшись под странным углом.

— Я знаю. Это ужасно. Но что еще ты можешь сделать? Так что давай зайдем в дом, и ты, возможно, сможешь немного прилечь. Как ты думаешь, это поможет?

— Возможно, — его бормотание явно неохотное, но Джимми не сопротивляется, когда я осторожно поворачиваю его к дому и помогаю ему, прихрамывая, с трудом зайти внутрь.

Мне приходится брать полотенце и счищать грязь с его ладоней и лица, потому что он не может сделать это сам. Я опускаюсь на колени, чтобы снять с него ботинки и носки, и мне требуется огромное усилие, чтобы стянуть с него пропотевшую одежду, не причинив ему адской боли.

Я задыхаюсь почти так же сильно, как и он, когда, наконец, раздеваю его до трусов. Его все еще нельзя назвать чистым, и пахнет он довольно сильно. Но в данный момент он ни за что не сможет нормально искупаться.

— На кровати будет лучше, чем на диване, верно? — тихо спрашиваю я.

— Да. Но кровать слишком… слишком мягкая. Мне нужно лечь на пол.

— На пол? Ты уверен? — я нервно сжимаю руки, когда Джимми кивает.

Мне это не нравится. Вообще. Но сейчас совершенно неподходящее время для споров. Поэтому я быстро расстилаю старое одеяло на полу спальни и помогаю ему лечь.

Я хватаю его подушку, пока он опускается медленными, скованными движениями, затем подкладываю ее ему под голову, когда он вытягивается с протяжным стоном.

Он держит ноги согнутыми, прерывисто дышит, уставившись в потолок.

— Все в порядке?

— Да. Да, все в порядке. Я в порядке.

Он не в порядке. Это вообще никак нельзя назвать «в порядке».

Он разваливается на части, а теперь и я вместе с ним.

— Что-то подобное случалось с твоей спиной раньше? — спрашиваю я, когда ему удается выровнять дыхание.

Джимми облизывает губы.

— Да.

— И полежать на полу помогало?

— Это лучше, чем мягкая постель.

— Окей, — я беру вязаный плед и накрываю его, опасаясь, что ему будет слишком холодно в одном нижнем белье. — Тебе нужно что-нибудь еще?

— Я в порядке. Мне просто нужно полежать здесь немного.

— Сколько времени потребовалось, чтобы почувствовать себя лучше в прошлый раз? — спрашиваю я, почти дрожа от страха услышать ответ.

Он долго колеблется, прежде чем признаться:

— Потребовалось пару дней.

Дерьмо.

Вот чего я боялась.

Что, черт возьми, мы будем делать?

Единственный способ справиться со всей работой в это время года — это если мы оба будем в отличной форме. Если Джимми выходит из строя, все будет зависеть от меня.

А я никогда не отличалась ни силой, ни компетентностью, ни опытом в подобных делах. Джимми, должно быть, с ума сходит от беспокойства о том, как я со всем этим справлюсь.

Он даже не верит, что я смогу сама позаботиться о своей безопасности. Он никогда не сможет доверить мне выполнение всех его обязанностей по дому.

Я сама себе не доверяю.

Все это обрушивается на меня, когда я смотрю на него сверху вниз. Мне удается подавить панику настолько, чтобы пробормотать:

— Хорошо. Мы сделаем все, что в наших силах.

Когда я снова смотрю на него, его глаза открыты и смотрят мне в лицо. Я понятия не имею, о чем он думает.

— Возможно, завтра со мной все будет в порядке, — наконец бормочет Джимми.

— Может быть, и так. Давай просто примем это как данность. Я принесу тебе воды. Ты сегодня почти ничего не пил, так что тебе нужно попить. Потом просто отдохни, а я позабочусь обо всем до конца дня.

Он снова облизывает губы, не отрывая взгляда от моего лица.

— Ты уверена?

— Да. Я уверена. Я знаю, как ухаживать за животными. Я уберу твои садовые принадлежности, и мы сможем решить, что с этим делать завтра.

— Мне нужно было почистить курятник сегодня вечером.

— Я могу это сделать. Я знаю, как.

— Ты сегодня неважно себя чувствуешь.

— Сейчас я чувствую себя прекрасно, — говорю я сквозь зубы. Он, должно быть, считает, что я абсолютно бесполезна, если не могу справиться даже с элементарными вещами в критической ситуации. — Я справлюсь.

— Хорошо, — он делает хриплый вдох и слегка двигает бедрами, очевидно, пытаясь ослабить давление на спину. — Спасибо. Прости за это.

— Тебе не за что извиняться.

После этого я выхожу из спальни. Я выхожу на улицу, чтобы забрать его садовые инструменты и убрать их в сарай. Затем я решаю, что мне лучше прибраться в курятнике сейчас, пока у меня еще есть немного адреналина от критической ситуации.

Джимми обычно справляется с работой за тридцать-сорок минут, но у меня на это уходит полтора часа. Когда я заканчиваю, у меня нет времени на перерыв, потому что мне нужно нарезать овощи на ужин.

Я готовлю рагу и оставляю его вариться на медленном огне, чтобы помидоры лопнули, а остальные овощи стали мягкими. Джимми все еще лежит на полу, подтянув колени к груди. Его глаза закрыты, но он не спит. Я спрашиваю, не нужно ли ему чего-нибудь, и он отвечает, что все в порядке.

Он не в порядке, но я ничего не могу сделать, чтобы это изменить.

Наконец я сажусь на диван и немного отдыхаю, время от времени вставая, чтобы помешать рагу.

Когда все готово, я спрашиваю Джимми, хочет ли он есть прямо на полу или в состоянии встать.

Ему нужно в туалет, и с моей помощью ему удается подняться.

Я говорю ему, что могу принести что-нибудь, во что он сможет пописать, но он настаивает, что прогулка поможет ему размять мышцы. Я выхожу с ним из дома и провожаю его по дорожке к туалету. После ходьбы ему приходится отдохнуть несколько минут, и только потом он может идти обратно.

На этот раз Джимми сидит на своем месте за столом. Он несколько раз меняет положение, пока, очевидно, не находит более-менее приемлемую позу. Он молчалив и задумчив, пока ест рагу и тост с сыром.

Я все еще не очень голодна, поэтому беру себе только маленькую тарелочку и кусочек тоста.

Джимми замечает, как мало я ем. Я знаю, что он замечает, хотя он ничего об этом не говорит. Когда мы заканчиваем, я спрашиваю, не хочет ли он попробовать лечь в кровать, но он настаивает, что на полу будет лучше.

Я не собираюсь спорить. Я придерживаю его подушку, пока он опускается на нее. Его тело заметно расслабляется, когда давление наконец-то спадает с поясницы.

— Хорошо, — говорю я, нервничая и испытывая неуверенность по поводу всей этой ситуации. — Я собираюсь прибраться, позаботиться о животных и приготовить все к ночи. Мне нужно сделать что-нибудь особенное сегодня вечером?

— Нет. Все как обычно. Спасибо.

Я мою посуду и убираюсь на кухне. Затем я выхожу на улицу, чтобы заняться обычными вечерними делами Джимми. У меня на это уходит в два раза больше времени, чем у него, так что, когда я возвращаюсь в дом и запираю дверь, уже совсем темно.

Я умываюсь и переодеваюсь в ночную рубашку.

— Ты хочешь провести так всю ночь на полу?

— Да. Думаю, так будет лучше.

Мне это не кажется хорошей идеей, но у меня никогда так не болела спина, так что откуда мне знать? Я не спорю. Просто даю ему дополнительное одеяло, чтобы он не замерз, и приношу зубную щетку с чашечкой, чтобы он мог хотя бы почистить зубы перед сном.

Когда все готово, я выключаю лампу рядом с нашей кроватью и забираюсь под одеяло. Я перекатываюсь на свою сторону, хотя Джимми нет рядом со мной в постели.

Мы лежим в тишине, в темноте. Иногда я слышу, как он дышит. Ворочается на месте.

Вся эта ситуация — отстой.

Я могу только молиться, чтобы завтра все наладилось.

***

На следующее утро я просыпаюсь, когда еще темно, и чувствую легкую тошноту в животе.

Наверное, это нервозность. Я почти сразу начинаю беспокоиться о том, как Джимми провел ночь и как он себя чувствует сегодня утром. Я так устала, что проспала всю ночь, ни разу не проснувшись.

Я только успела спустить ноги с кровати, как поняла, что Джимми тоже медленно садится.

— Как самочувствие сегодня? — спрашиваю я слегка с придыханием.

Он ждет, пока не сядет прямо, и только потом отвечает.

— Думаю, уже лучше.

— О, хорошо, — слова вырываются с облегчением. Я подбираюсь и присаживаюсь на корточки рядом с ним. — Тебе помочь встать?

— Думаю, я справлюсь.

Джимми делает это, хотя процесс получается мучительно медленным. Он явно не пришел в норму, но ему удается встать и выпрямить спину, не съеживаясь и не постанывая, что является несомненным улучшением.

— Мне просто нужно немного размяться, — бормочет он, пока я хлопочу рядом с ним, пытаясь решить, как ему помочь.

— Ладно. Это хорошо.

Пока он делает легкую растяжку, я быстро совершаю утренние процедуры и надеваю чистое белье, джинсы и футболку.

Я полна надежд, когда возвращаюсь из туалета и уже почти иду в спальню, но тут слышу резкий, полный боли возглас Джимми.

Должно быть, у него снова прихватило спину, когда он пытался натянуть джинсы.

— Черт возьми! — он выдыхает это слово, роняя джинсы обратно на пол. Несколько секунд он стоит неподвижно, а его кожа и губы кажутся мертвенно-бледными.

В ужасе от того, что он вот-вот упадет, я помогаю ему сесть на край кровати.

Он прерывисто дышит и упирает руки в бока, как будто пытается не переносить вес на спину.

— Черт возьми, — снова бормочет он. — Я собирался сегодня снова пойти в сад.

— Теперь это явно исключается, — я говорю скорее будничным тоном, чем командирским, так как не хочу провоцировать его упрямство. — Можешь подождать и посмотреть, как будешь себя чувствовать позже.

Я этого не говорю, но я не вижу никаких шансов на то, чтобы он вообще смог работать в саду сегодня. Или даже завтра. Ему нужно отдохнуть, чтобы поправиться.

— Будь это все проклято, — слова звучат тихо и с болью, как будто их выталкивают из него силой.

— Мне жаль. Но я не знаю, что еще мы можем сделать.

— Нужно закончить все на этой неделе, — бормочет он, беспокойно переминаясь с ноги на ногу.

Джимми почему-то зациклился на этом саду. Если оставить последние грядки еще на неделю или около того, это вряд ли нанесет серьезный ущерб нашему урожаю. Даже если они не будут посажены вообще, это не будет означать ничего, кроме уменьшения количества зелени в конце лета.

Это не катастрофа.

Однако сейчас Джимми не в том состоянии, чтобы вести разумную дискуссию, так что я даже не пытаюсь.

— Как думаешь, ты сможешь добраться до туалета? — тихо спрашиваю я его. — Я могу принести тебе что-нибудь сюда, чтобы…

— Я справлюсь.

Мне не нравятся резкие нотки в его голосе, но я заставляю себя не реагировать. Вместо этого я помогаю ему подняться, позволяя немного опереться на меня, пока он, прихрамывая, выходит из комнаты, идет в туалет и затем медленно возвращается.

Я уговариваю его попробовать лечь на кровать, настаивая на том, что так ему будет легче ложиться и вставать, чем на полу. Затем я оставляю его лежать на простыне в футболке и боксерах, тяжело дыша и уставившись в потолок.

Сначала я выхожу на улицу, чтобы покормить животных и поухаживать за ними. Затем быстро готовлю Джимми сэндвич на завтрак — он может съесть его прямо в постели. Я ем свой тост, пока убираюсь.

Сегодня пятница. День выпечки. И мне нужно испечь еще четыре буханки хлеба, так как я обещала Грете, что принесу ей их завтра, когда мы пойдем ужинать.

Надеюсь, к тому времени Джимми сможет ходить. Он ни за что не отпустит меня одну. А если мы не появимся, его родители пришлют кого-нибудь проверить, как мы тут.

Итак, в мои планы на сегодня входило заняться хлебом. Но я продолжаю думать о тех последних грядках в саду, которые нужно засадить.

На самом деле их осталось не так уж много. Джимми сказал, что на это у него уйдет всего час или около того. Это кажется выполнимым.

Я уверена, что смогу это сделать.

Я никогда особо не занималась садоводством, но в тот первый месяц у Карлсонов научилась основам и помогала Джимми пропалывать и собирать спелые помидоры и зелень.

Нет причин, по которым я не могу закончить посадку за него. Сейчас еще раннее утро. Я не чувствую особой энергии, но со спиной у меня все в порядке. На улице прохладно. Я могу потратить пару часов на уборку огорода, прежде чем приступить к выпечке.

Почему бы и нет?

Тогда Джимми не придется постоянно думать об этом и, возможно, он не навредит своей спине, слишком рано пытаясь вернуться к работе.

Приняв решение, я еще раз проверяю, как там Джимми, чтобы убедиться, что ему ничего не нужно.

Он все еще лежит на кровати, непокрытый и недовольно ворчит.

Я оставляю его наедине с самим собой и выхожу на улицу.

Глава 13

Я сильно недооценила количество времени, которое мне требуется, чтобы закончить работу Джимми в саду. У меня не уходит в два раза меньше времени, чем у него.

У меня уходит в три раза больше времени.

Три часа.

Три изнурительных часа, требующих напряжения мышц.

Неудивительно, что у него отказала спина. Это совершенно невыносимо, и я не могу придумать, как расположиться, чтобы облегчить нагрузку на бедра и спину.

Я работаю до конца, боясь, что если остановлюсь на перерыв, то больше никогда не начну.

Несмотря на то, что я заставляю себя не спешить и не двигаться слишком быстро, я все равно запыхалась, и мне становится слишком жарко буквально через час после начала работы.

Когда я, наконец, добираюсь до конца, я опускаю лопатку и медленно выпрямляюсь. Мои бедра болят даже больше, чем спина. Мне кажется, что я могу полностью растаять, несмотря на прохладный воздух. И по какой-то причине, когда я снова сосредотачиваюсь на пейзаже пруда, дома и леса вместо того, чтобы сфокусироваться на своей задаче, у меня кружится голова.

Просто абсурдно кружится голова.

Я делаю медленные, контролируемые вдохи, пытаясь не дать миру закружиться вокруг меня.

Это не работает.

В конце концов мне приходится выйти из сада, и меня тошнит в заросли высокой травы.

К счастью, я чувствую себя лучше, когда извергаю все это из себя. Я все еще испытываю усталость и боль, но голова больше не кружится. Мне удается собрать инструменты и отнести их обратно в сарай, после чего я захожу внутрь.

Я привожу себя в порядок перед тем, как проведать Джимми, чтобы он не догадался, чем я занималась, и не разозлился понапрасну.

Он все еще ворчливый и нетерпеливый, поэтому я приношу ему стакан свежей воды и оставляю его в покое.

Сейчас позднее утро, а я еще даже не приступала к выпечке. Я уже столько времени занималась ручным трудом, что рискую упасть, но я справляюсь и готовлю все на кухне к выпечке.

Затем я заставляю себя приступить к знакомому процессу. Смешиваю ингредиенты, замешиваю тесто, оставляю его подниматься, сбиваю, растягиваю и снова даю ему подняться, а затем, наконец, выпекаю в печи.

Джимми выходит из спальни около обеда, все в той же футболке и боксерах. Он молча направляется в уличный туалет, и я не иду с ним, потому что теперь он, кажется, ходит более уверенно.

К тому же он меня раздражает.

— Какого черта? — спрашивает он, врываясь обратно через несколько минут.

Дерьмо. Я и забыла, что он увидит сад.

— Что? — спрашиваю я, невинно моргая.

Он морщится.

— Что, черт возьми, ты делала в саду?

— Я закончила работу.

— Когда?

— Сегодня утром.

— Какого черта ты это сделала?

— Потому что ты беспокоился об этом, а я была способна это сделать. В чем именно твоя проблема?

Мой раздражительный вопрос, похоже, ставит Джимми в тупик. Он на мгновение замолкает, все еще хмуро глядя на меня.

— Ты не обязана была этого делать, — наконец говорит он более мягким тоном.

— Я знаю, что не обязана. Но я все равно это сделала. Ты серьезно злишься на меня из-за этого?

— Нет. Не злюсь, — теперь он расслабился и бурчит, как это бывает, когда он смущается. — Но я мог бы это сделать. Ты могла пораниться там.

Я ахаю, наполовину удивленная, наполовину возмущенная.

— С чего бы я поранилась? Я не настолько неумеха, знаешь ли.

— Я знаю. Но у тебя и так дел по горло, — он кивает в сторону моей выпечки. — Ты слишком устанешь. Ты неважно себя чувствуешь.

— Я чувствую себя прекрасно, — он никак не может знать, что я неважно себя чувствовала сегодня или что меня вырвало ранее, и я точно не собираюсь сообщать ему об этом факте. Поэтому я не уверена, на чем он основывает свое предположение. — Все в порядке, Джимми. Я справилась.

— Похоже, у тебя все получилось, — бормочет он, не глядя мне в глаза.

Этот сдержанный комплимент заставляет меня покраснеть от удовольствия.

Поскольку я занята выпечкой, я снова готовлю нам бутерброды на обед. Мы съедаем их за столом, запивая стаканом молока. После этого я ожидаю, что Джимми вернется в постель, но он этого не делает. Он еще немного гуляет туда-сюда, настаивая на том, что это поможет ему размять мышцы. Затем он остается на кухне, пока я работаю.

Он хочет помочь мне с выпечкой хлеба, но смешивание ингредиентов, вымешивание теста и наклоны к печи — все это создает нагрузку на его спину, поэтому я ему не позволяю. Вместо этого я даю ему кучу работы по штопке, говоря, что если он настаивает на помощи, то может заняться этим.

Он посмеивается, но тут же принимается за работу. Он знает, как это делается. Долгое время ему приходилось обходиться самостоятельно. Его пальцы намного крупнее моих и не такие ловкие, поэтому стежки у него получаются не такими мелкими и ровными, но это не имеет значения. Нам просто нужно купить одежду из хорошей ткани, но с порванными швами, чтобы ее можно было снова носить.

К вечеру его настроение улучшается, как и мое, хотя я устаю все больше и больше. Когда последние две буханки отправляются в печь, я со стоном опускаюсь на стул.

— Ты сегодня слишком много всего сделала, — неодобрительно произносит Джимми.

— Нет, неправда.

— Да, правда. И ты выглядишь немного бледной. У тебя проблемы с желудком или что-то в этом роде?

— Нет! Почему ты спрашиваешь об этом? — он, само собой, не знает, что меня вырвало.

— Ты почти ничего не ела. Что-то не так.

— Все в порядке, но я устала. Работы больше, чем обычно. Я действительно не представляю, как ты успеваешь столько всего.

Как я и надеялась, умасливание таким образом отвлекает его внимание. Он опускает глаза и бормочет что-то невнятное в ответ.

После того, как я прибираюсь, Джимми настаивает, чтобы я немного отдохнула. Он двигается лучше — все еще скованно, но уже не морщится от боли при каждом шаге — поэтому выходит на улицу проведать животных, а я тем временем растягиваюсь на диване.

Я засыпаю до его возвращения и просыпаюсь, только когда чувствую запах жарящейся ветчины.

Джимми готовит ужин.

***

Ужин получается вкусным. Джимми уже почти оправился, и у нас обоих приятное и компанейское настроение. Я немного смущена своим долгим сном, но сейчас я чувствую себя немного лучше.

Вечер пролетает незаметно, и я испытываю облегчение, когда Джимми, умывшись и сменив трусы, забирается в постель. Ему определенно не нужно снова спать на полу.

Я готовлю животных ко сну и запираю дом после того, как схожу в туалет. Поскольку я более грязная и потная, чем обычно, я дольше привожу себя в порядок. Я надеваю халат, потому что Джимми вряд ли будет готов к сексу сегодня вечером.

Он наблюдает за мной, когда я ложусь спать.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивает он, когда я перелезаю через него.

— Да. Конечно. А что?

— Не знаю, — его брови сведены вместе. — Похоже, ты действительно устала.

— Теперь, когда я вздремнула, все не так плохо. Как твоя спина?

— Уже лучше. Не очень хорошо, но все же лучше.

— Хочешь, я сделаю тебе массаж?

— Что? — он изумленно смотрит на меня.

— Массаж спины? — я хмурюсь, сидя на скрещенных ногах рядом с его распростертым телом. — Я подумала, что это может помочь, потому что у тебя все мышцы напряжены.

— О.

— Если ты этого не хочешь, то это совершенно но…

— Я хочу! — он, кажется, удивлен своим бурным ответом. Слегка усмехается. — Я имею в виду, ты не обязана делать это только потому, что я совсем немощный. Мне не нравится, что ты меня жалеешь.

Я хихикаю над этим.

— Я не испытываю к тебе жалости. Просто подумала, что тебе может стать легче.

— Возможно, так и будет.

— Тогда ладно. Ты можешь перевернуться на живот?

Ему требуется минута, чтобы придать правильное положение своему большому телу, потому что слишком быстрое движение или поворот под неправильным углом могут привести к тому, что у него снова заболит спина. Но в конце концов он укладывается на живот, повернув голову в мою сторону.

— Ты уверена? Ты сегодня проделала большую работу, так что тебе действительно не нужно нянчиться… — Джимми умолкает на полуслове, задыхаясь, когда я нежно провожу рукой от его плеч к поясу боксеров.

— Это было больно? — спрашиваю я, немного нервничая из-за того, что могу сделать только хуже.

— Нет. Ни в коем случае. Было совсем не больно.

Успокоенная этим, я начинаю массировать его с умеренным нажимом, начиная с плеч и двигаясь вниз. Я и раньше делала ему массаж спины, когда он переутомлялся, но его спина никогда раньше так не травмирована, поэтому я не знаю, какое давление будет оптимальным.

Каждый мускул у него на спине напряжен. У него множество узлов и триггерных точек, которые я пытаюсь расслабить, надавливая на них. Джимми ахает и стонет со все возрастающим бесстыдством, пока я прокладываю себе путь вниз по его спине.

Его поясница в наихудшем состоянии. Это источник большей части боли. Я делаю все возможное, чтобы размять напряженные мышцы, но не переусердствовать.

Когда я добираюсь до его боксеров, он становится гораздо более расслабленным. Он все еще издает те низкие, протяжные стоны, которые показывают, как сильно ему это нравится.

Его отзывчивость доставляет мне удовольствие, заставляет что-то глубинное и тяжелое сжиматься внизу моего живота, как будто все мои женские органы пытаются схватить его.

Это странное и интимное чувство, и я не уверена, что с ним делать.

Я массирую его ягодицы через ткань боксеров. Эти мышцы тоже сильно напряжены, поэтому я осторожно стягиваю с него нижнее белье.

Он возбужден. Я понимаю это, когда он приподнимается, чтобы я могла стянуть пояс трусов с его паха.

Я не заостряю внимание на его эрекции. Вместо этого я массирую напряженные мышцы его задницы, а затем скольжу руками вниз, к задней поверхности его бедер.

Джимми стонет, время от времени издавая гортанные звуки.

— Да. Хлоя. Так хорошо. Прямо здесь. Мне сейчас это так нужно. Хлоя, детка, мне так хорошо с тобой.

Все мое тело гудит от возбуждения и еще более глубинного чувства собственничества, когда я, наконец, убираю руки.

Джимми лежит неподвижно, прерывисто дыша.

— Ты можешь перевернуться? — спрашиваю я, и мой голос странно срывается.

Он немедленно выполняет мою просьбу, двигаясь медленнее, чем обычно, чтобы не напрягать спину.

Теперь он полностью обнажен. Его эрекция, большая и твердая, упирается в нижнюю часть живота. Его щеки сильно покраснели, а его глаза устремлены на мое лицо.

Я знаю, что ему нужно, поэтому даю ему это. Я меняю положение, чтобы наклониться и обхватить ртом головку его члена.

Он тут же снова начинает стонать, обхватывая мою голову обеими руками и проводя пальцами по моим распущенным волосам.

— Да, детка. Мне это нужно. Возьми меня полностью в свой горячий маленький ротик.

Мне нравится, когда Джимми разговаривает со мной, пока я делаю это для него. Так бывает не всегда. Он много говорит, только когда он особенно расслаблен или в определенном собственническом настроении. Но всякий раз, когда он это делает, я чувствую себя в безопасности. Несомненно, я горжусь, когда слышу, как сильно ему нравится то, что я для него делаю.

Я стараюсь расслабить мышцы горла, чтобы не вызвать рвотный рефлекс. В некоторые вечера я беру его глубже, чем в другие, и сегодня мне это удается.

— Вот так, — бормочет Джимми, регулируя скорость и ритм покачивания моей головы своими сильными руками. — Ты всегда такая милая, горячая и восхитительная. Ты всегда знаешь, как довести меня до пика.

Я издаю звуки удовольствия, ощущая его толстый член у себя во рту. Я уже до смешного возбуждена. Я часто завожусь, просто отсасывая ему, но обычно не так сильно и быстро. Мои бедра непроизвольно покачиваются в такт ритму моего усердного сосания.

— Посмотри, как хорошо у тебя сегодня получается, — продолжает Джимми, пока его пальцы сжимаются в кулаки в моих волосах. Мышцы его живота и бедер напрягаются. — Ты действительно увлечена этим. Тебе правда нравится делать это для меня, не так ли?

— Угу, — бормочу я, борясь с инстинктивным желанием приподнять зад. — Угу.

Мое тело сгорает от нетерпения, но остальная часть меня хочет, чтобы это продолжалось как можно дольше, ведь мне от этого так хорошо. Поэтому я не протягиваю руку, чтобы помассировать его яйца, как обычно. Я продолжаю ритмично сосать, отвечая на движения его рук, скользя ртом вверх и вниз по его члену.

— О, черт, — выдыхает Джимми, слегка выгибая спину, когда его тело напрягается еще сильнее. — Это так приятно. Я уже так близко. Ты собираешься довести меня до конца, не так ли? И это доставит тебе огромное удовольствие. Тебе нравится так хорошо заботиться обо мне, не так ли?

— Угу, — я не уверена, как ему удается так ясно читать мои мысли, но он каким-то образом понял, что именно я чувствую. Я продолжаю втягивать щеки и сосать изо всех сил.

Он издает громкий возглас, и все его тело содрогается. Его руки ускоряют движение моей головы.

— Да, детка. Именно так. Мне нужно именно это.

Его бедра слегка покачиваются. Я знаю, что он изо всех сил старается не толкаться мне в горло, потому что не хочет, чтобы я подавилась, но его тело, похоже, непроизвольно совершает это первобытное движение в мой рот.

Я люблю это. Мне все это нравится. Меня переполняют удовольствие, гордость, глубокая потребность и раскаленная добела уверенность.

Я издаю влажные, мычащие звуки вокруг его члена, когда он, наконец, начинает пульсировать у меня во рту. Его тело вздрагивает, бедра приподнимаются над кроватью, и он издает громкий, продолжительный крик чистого удовлетворения.

Джимми все еще держит мою голову, пока кончает мне в рот. Сегодня я готова к этому, хочу проглотить его целиком.

Я разгорячена, вспотела и дрожу, пока сосу его во время оргазма, а затем, наконец, позволяю своим губам скользнуть к головке и отпускаю его.

Он откинулся на подушку, его руки и ноги безвольно обмякли, а глаза закрыты. С минуту я поглаживаю его член, пока он не смягчается. Затем я глажу его грудь и живот, пока его дыхание не замедляется.

Джимми притягивает меня к себе, и я устраиваюсь рядом с ним, свернувшись калачиком на сгибе его руки.

— Это было сногсшибательно, детка.

Я легонько целую его в грудь.

— Хорошо.

— Ты действительно увлеклась этим, не так ли? Было похоже, что ты возбуждаешься.

— Я возбудилась. Не знаю почему, — я смущена этим признанием. — Но я не думаю, что нам стоит рисковать и заниматься настоящим сексом. Я не хочу снова травмировать твою спину.

— Да, — задумчиво произносит Джимми. — Не уверен, что я смог бы это сделать. И ты сегодня так сильно завела меня, что, возможно, мне потребуется некоторое время, чтобы снова возбудиться. Но я все равно могу кое-что для тебя сделать.

Он проводит рукой по моей руке, по ноге, пока не оказывается между моих бедер.

— Черт, ты сегодня совсем мокрая, да?

— Я же говорила тебе, что завелась.

Он улыбается.

— Не знал, насколько сильно. Давай посмотрим. Мне лучше не менять позы, чтобы не повредить спину. Тот минет, который ты мне сделала — это все, с чем я могу справиться сегодня вечером. Но я все равно сделаю тебе приятно. Почему бы тебе не встать на четвереньки и не повернуть ко мне свою маленькую попку?

Я задыхаюсь, пораженная и возбужденная одновременно.

— Что?

— Ты меня слышала. Я сейчас очень хорошо о тебе позабочусь. Так что на четвереньки. Сейчас же.

Я с трудом сглатываю, выполняя его указания и опускаясь на четвереньки так, чтобы моя попка была рядом с его рукой.

— Вот так?

— Да, очень славно. Только опусти плечи, чтобы расположиться под удобным углом.

Я делаю, как говорит Джимми, складываю руки и прижимаюсь щекой к матрасу, приподнимая зад. Это постыдно и в то же время чертовски сексуально. Новый ракурс более полно открывает ему мою киску, и я чувствую прохладный воздух комнаты на своей возбужденной плоти.

— Хорошо. Посмотри, какая круглая и мягкая у тебя маленькая попка. Тебе нравится показывать мне ее вот так?

— Д-да, — признаю я. — Я даже не знаю почему.

— А я знаю почему, — он поглаживает мою попку медленными, уверенными движениями, в конце концов опускаясь к ложбинке между моих бедер. Он находит мой клитор и давит на него.

Я всхлипываю от шокирующих ощущений.

— Мне нравится видеть тебя такой, — бормочет Джимми, проникая двумя пальцами в мою влажную киску и раздвигая ими мои внутренние стенки. — Когда ты так сладко мне отдаешься. Полностью открываешься для меня.

Мне уже так хорошо, что не передать словами. Мне приходится подавлять стоны удовольствия, прижимаясь к кровати.

Джимми убирает руку и снова проникает в меня, на этот раз тремя пальцами. Он сгибает их, потирая мою точку G, а затем начинает быстро двигать ими.

Я издаю всевозможные небрежные, беспомощные звуки и двигаю задом навстречу его руке.

— Не прячь от меня свое лицо. Я хочу видеть и слышать, что ты чувствуешь.

Я отворачиваю голову набок, чтобы освободить рот. Я уже так завелась, что чувствую, как в уголках губ скапливается слюна, а глаза затуманиваются.

— Правильно. Дай мне увидеть, как ты кончаешь, — он ускоряет ритм своих движений рукой. Теперь он энергично вводит в меня пальцы, вызывая шлепки и влажные чавкающие звуки. Я бесстыдно всхлипываю, пока мой оргазм все нарастает и нарастает, но пока не достигает пика.

— Ты уже почти у цели. Я дам тебе все, что тебе нужно.

Я понятия не имею, чего ожидать, но тут внезапно чувствую резкий шлепок по ягодицам. Это острое ощущение пронзает мое растущее напряжение и снимает его. Я громко вскрикиваю, и мое тело сотрясается от сильного оргазма.

— Ну вот. Твоя киска так крепко сжимает мои пальцы. Я чувствую, как сильно ты кончаешь. Но тебе еще мало.

Прежде чем я успеваю хоть немного расслабиться, Джимми снова шлепает меня, доводя до нового оргазма так внезапно, что я кричу еще громче.

Он продолжает это делать, как мне кажется, очень долго. Каждый раз, когда он слегка шлепает меня, мое тело реагирует так, словно его завели на полную мощность. Это либо серия оргазмов, либо одна разрядка, которая длится до абсурда долго. Я не знаю, что именно, и это даже не имеет значения.

В конце концов, я так устала, что умоляю его остановиться. Джимми замедляет движение пальцев и ласкает мою горячую попку, вместо того чтобы снова шлепнуть по ней.

— Ты так славно справилась, — хрипло бормочет он. — Никогда раньше не видел, чтобы ты так отпускала себя.

— Я з-знаю, — я все еще задыхаюсь. Я полностью опустошена. Мое тело гудит, пульсирует, трепещет от затяжного удовольствия и удовлетворения до глубины души. — Я не могу поверить, что кончила так сильно.

— Ты действительно молодец, — он гладит меня еще немного, пока, наконец, не похлопывает по моей попке еще раз, а затем помогает мне вернуться в исходное положение рядом с ним. — Я действительно горжусь тобой.

Я наполовину хихикаю, наполовину всхлипываю, до смешного тронутая его словами, хотя они и смущают меня. Когда я прижимаюсь к нему, я вдруг кое-что вспоминаю.

— О нет. Твоя спина! Ты не повредил ее?

— Конечно, нет. Я почти не двигался, если не считать рук. Я также очень горжусь собой за то, что сделал все это для тебя, даже не вставая со спины.

Я снова начинаю хихикать, но у меня нет сил продолжать разговор. Джимми нежно гладит меня по волосам, и вскоре я крепко сплю на сгибе его руки.

***

И только когда на следующее утро я снова просыпаюсь с ощущением тошноты, мне приходит в голову, что, возможно, меня тошнит из-за кое-чего другого.

Глава 14

Всю следующую неделю я чувствую тошноту каждое утро. Как только эта мысль пришла мне в голову, я подсчитала дни и поняла, что месячные задерживаются почти на две недели.

Это просто ужасает.

Мы с Джимми ни разу не говорили о том, чтобы завести ребенка. Каждый раз, когда мы занимаемся сексом, он вытаскивает член перед эякуляцией, в том числе и во время месячных, так что мне совершенно ясно — он не хочет, чтобы я забеременела. Я тоже этого не хочу. Я не прожила и года в этих отношениях, и хотя они складывались удачно для нас обоих, я все еще не совсем уверена ни в своей способности оправдать его ожидания, ни в его чувствах и преданности мне.

Джимми был добр ко мне. В этом нет сомнений. И он внес изменения, основываясь на тех нескольких случаях, когда я выражала недовольство. Поэтому я уверена, он так же сильно, как и я, хочет, чтобы у нас все сложилось.

Но это не значит, что так и будет.

Появление на свет ребенка, которого никто из нас не хотел, кажется гарантированным способом разрушить тот хрупкий фундамент, который мы строили.

Я продолжаю молиться, чтобы это была какая-нибудь длительная проблема с желудком, а не утренняя тошнота, но каждый день я просыпаюсь с тошнотой, а месячные все еще не наступают.

При других обстоятельствах я бы не беспокоилась по этому поводу. В течение многих лет мои месячные были нерегулярными либо из-за стресса, либо из-за ограниченного питания. С тех пор, как я переехала к Джимми, они стали более регулярными, но это не значит, что так будет всегда. Но все же… Я продолжаю ждать предменструальных спазмов, которые так и не наступают.

Нарастающее беспокойство превращается в моего постоянного спутника, и от этого мне становится еще хуже.

Из-за того, что я плохо себя чувствую и все время нервничаю, мне хочется быть колкой с Джимми. Огрызаться на него, когда он задает невинные вопросы о том, как я себя чувствую и почему не ем так, как раньше, и шарахаться от него по утрам, когда меня тошнит, потому что иногда от его запаха или тепла мне становится еще хуже.

Я знаю, что Джимми это видит. Я знаю, что это его беспокоит. Через несколько дней состояние его спины значительно улучшилось, и теперь он вернулся к своей нормальной физической форме. Но он становится более тихим и задумчивым, как в первые месяц или два после того, как мы начали жить вместе. Мы достаточно спокойно выполняем свои обычные обязанности и обсуждаем все, что возникает, но это начинает ощущаться по-другому. Мы занимаемся сексом каждую ночь, как и всегда, и в этом нет ничего плохого. Но это то, что я всегда считала нашим «базовым» сексом. По умолчанию. Он по-прежнему позволяет мне начать с того, что я отсасываю ему, но обычно останавливает меня перед тем, как кончить. Затем он трахает меня в «позе собачки», пока я не кончу, так как в этой позе мне легче всего достичь оргазма. Затем он тоже кончает. В те две ночи, когда он не мог сдержать оргазм во время минета, у нас вообще не было полового акта. Вместо этого он заставил меня кончить, накрыв ртом мою грудь и трахая пальцами мою киску.

Физически это приносит полное удовлетворение. Я получаю разрядку, которая мне нужна, чтобы расслабиться и хорошо выспаться, и Джимми тоже. Но он тихий в постели, стонет перед оргазмом, но не говорит со мной в процессе, как иногда это бывает, и вообще никогда не целует меня.

Это не его вина. Он реагирует на перемены во мне. Он смущен и, вероятно, раздражен. Я веду себя не так, как следовало бы, и ему это не нравится. Поэтому каждый день я стараюсь быть лучше, вести себя милее, нормальнее.

Чтобы снова сделать его счастливым.

Я ни на секунду не задумываюсь о том, чтобы сказать ему, что, возможно, я беременна. На данный момент это не совсем точно, и даже если я беременна, есть большая вероятность, что я потеряю ребенка в первом триместре. Сейчас это случается с женщинами даже чаще, чем раньше, а ведь это всегда было обычным явлением.

Ситуация может разрешиться сама собой, и Джимми даже не узнает об этом, так что нет причин зря подвергать наши отношения такому потрясению.

Пока что нет.

Я понятия не имею, что буду делать, если эта беременность будет настоящей и она продлится долго.

Субботним утром, через неделю после того, как мне впервые пришло в голову, что я, возможно, беременна, я снова просыпаюсь с ощущением тошноты, но в то же время решаю вести себя лучше, естественнее. Если я смогу задвинуть свои тревоги в дальний угол сознания, возможно, я смогу снова сосредоточиться на Джимми.

Это то, чего он хочет от меня. Я всегда была для него милой, мягкой, щедрой, поддерживающей, уступчивой партнершей. Той, кто изо всех сил старается предугадать его потребности. Той, у кого очень мало колючек или воинственных настроений. Той, кто никогда его не отталкивает.

Я должна снова стать ею, иначе может случиться самое худшее. Он больше не захочет меня. Я могу оказаться беременной, бездомной и совершенно одинокой.

Воодушевленная новой решимостью, я открываю глаза и обнаруживаю, что в комнате по-прежнему темно. Джимми растянулся под одеялом рядом со мной. Я сажусь и глубоко дышу, чтобы прогнать тошноту. Сегодня я не могу позволить этому встать у меня на пути. Есть дела поважнее.

Джимми слегка приподнимает голову на подушке. У него перехватывает дыхание. Он просыпается. Он почти всегда просыпается, когда я сажусь или начинаю подниматься с кровати.

— Ты в порядке? — бормочет он.

— Да. Все хорошо. Извини, что разбудила тебя.

— В любом случае, пора, не так ли? — он открыл глаза и достает руки из-под одеяла. Он моргает, глядя на меня в темной комнате.

— Еще не совсем пора, — еще даже не рассвело. У нас есть немного времени до того, как нам нужно будет вставать.

Это наводит меня на мысль. Это способ доказать, что я та же, какой всегда была с ним.

— Тогда ложись обратно, детка, и поспи еще. Ты была уставшей в последнее время, — он все еще неразборчиво бормочет спросонья, и почему-то это заставляет мое сердце сжиматься.

— Я не устала этим утром.

— Нет? — он звучит по-другому. Более бодрым.

— Нет. Я думала кое о чем получше сна, если, конечно, ты не хочешь задремать обратно, — говоря это, я стягиваю сорочку через голову. Мои груди слегка покачиваются от этого движения.

В комнате не так много света, но мои глаза уже привыкли, и, полагаю, его глаза тоже. Он смотрит на мою обнаженную грудь. Я слышу, как учащается его дыхание.

— Ты уверена?

Голос у него хриплый и возбужденный, но в то же время слегка удивленный. И именно это удивление заставляет меня осознать, как сильно я облажалась за последнюю неделю.

Его не должно удивлять, что я хочу заняться с ним чем-то сексуальным. Обычно мы не занимаемся полноценным сексом по утрам, так как нам надо рано вставать, но я довольно регулярно делаю ему быстрый утренний минет.

Но сегодня он удивлен, что я этого хочу.

Мне определенно нужно исправиться.

— Да, я уверена, — я наклоняюсь и целую его в бороду. Затем опускаюсь ниже, к шее. Затем к плечу. Затем к его правому соску. Я откидываю одеяло, обнажая его большое тело. На нем только тонкие хлопковые боксеры, и его член уже выступает из-под ткани.

Я не трачу много времени на предварительные ласки, потому что меня подташнивает, несмотря на мои решительные намерения. Я стягиваю с него нижнее белье. Глажу его руками, пока его член не становится твердым и стоячим, затем наклоняюсь, чтобы полностью взять его в рот.

Все еще хуже, чем я думала — тошнота усиливается из-за его толстой эрекции у меня во рту.

Джимми громко стонет и выгибает спину при моем первом долгом посасывании, что является хорошим знаком. Он не продержится долго.

Он, как всегда, придерживает мою голову обеими руками, но нежное прикосновение его пальцев, удерживающих меня на месте у его паха, этим утром вызывает у меня глубокое беспокойство. Я чувствую себя в ловушке. Меня может стошнить, и я не смогу вырваться.

Борясь с паникой, поскольку это так важно, я провожу рукой под подбородком, пока не могу дотянуться до его мошонки. Я массирую ее, продолжая сильно и ритмично сосать.

Он издает грубые, беспомощные стоны — все они бессвязны — и продолжает удерживать мою голову на месте, двигая бедрами навстречу моему рту.

У меня кружится голова. Сердце бешено колотится. Меня бросает то в жар, то в холод, и я покрываюсь липким потом.

На самом пределе я сдвигаю руку, чтобы сильно надавить на чувствительное местечко за его яйцами.

Он кончает с громким звуком, похожим на рев. Его тело неистово сотрясается. Прямо сейчас я ни за что не смогу проглотить его сперму. Я поднимаю голову и делаю несколько судорожных вдохов, сжимая его во время оргазма. Он кончает мне на грудь, и от запаха мне становится еще хуже.

— О, черт, детка, — хрипит Джимми, когда, наконец, откидывается на подушку. Он выглядит удовлетворенным и сонным. — Ты доставляешь мне столько удовольствия.

Я заставляю себя улыбнуться. Само собой, в своем посторгазмическом оцепенении он не сможет понять, что это притворство.

— Мне нравится делать это для тебя. И ты заслуживаешь доброго утра. Прости, что в последнее время я была такой колючей. Я думаю, это гормоны или что-то в этом роде, но сейчас я чувствую себя лучше.

Он протягивает руку и касается моей щеки, его веки тяжелеют, а на лице появляется легкая улыбка.

— Хорошо. Беспокоился о тебе.

Это мило. И невероятно расстраивает. Я наклоняюсь, чтобы коснуться губами его рта, и выпрямляюсь, прежде чем он успевает удержать мою голову, чтобы продлить поцелуй.

Кажется, что весь мир бешено вращается. На меня все еще накатывают волны жара и холода. Я перелезаю через его тело и в спешке вскакиваю с кровати.

— Эй! Куда ты идешь? Я собирался позаботиться о тебе.

— Я ничего не хочу сегодня утром, — говорю я ему, улыбаясь, чтобы он услышал это по моему голосу. — Я просто хотела сделать это для тебя. А сейчас мне действительно нужно в туалет!

— Хорошо, — кричит он мне вслед. — Но я собираюсь наверстать упущенное позже!

Я почти не слышу его. Я определенно не могу ответить.

Я бегу к задней двери. Издаю булькающий звук, когда мне приходится тратить время на то, чтобы отпереть ее. Затем я, наконец, добегаю до уличного туалета в своем неуклюжем спринте.

Меня рвет болезненными, в основном сухими позывами, а затем я разражаюсь слезами.

***

Должно быть, этим утром мне удалось скрыть свое беспокойство и тошноту лучше, чем я опасалась. Джимми расслаблен и улыбается, когда несколько минут спустя появляется полностью одетый, а я уже мою руки и лицо в кухонной раковине.

Он подходит, когда я вытираюсь полотенцем, и обнимает меня, прижимаясь всем телом к моей спине. Он наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку.

— Спасибо, Хлоя.

— Не за что, — говорю я в полотенце. — Это был хороший способ начать субботу.

— Бесспорно, — он все еще прижимает меня к себе спереди. Он наклоняет голову, чтобы потереться бородой о мою шею и подбородок.

Обычно я бы оценила такой нежный жест, но сегодня он меня по-настоящему беспокоит. Я не могу позволить ему увидеть, что мне только что было очень плохо, и я все еще немного дрожу.

Но я не могу отстраниться. Я не могу.

— Сегодня у нас не так уж много дел. Подумал, может, мы могли бы порыбачить.

— Звучит неплохо, — так и есть. Сидеть с удочкой — это гораздо более успокаивающее занятие, чем все остальное, что я могла бы делать.

— А потом когда-нибудь сегодня днем я позабочусь о тебе так же, как ты заботилась обо мне. Не думай, что я забуду об этом.

— Я знаю, что ты не забудешь, — я оборачиваюсь и улыбаюсь ему через плечо.

Джимми использует это положение в своих интересах, чтобы запечатлеть поцелуй на моих губах.

Я молодец. Я заставила его почувствовать себя лучше. Он снова стал таким, как прежде, и даже теплее, чем обычно, вероятно, потому, что он рад, что я снова стала прежней.

Я ни за что не смогу все испортить, вырвавшись из его объятий, но мне очень хочется.

Вместо этого я хихикаю и опускаю голову, как будто стесняюсь.

— Разве у вас нет дел по дому перед завтраком, мистер?

Он притворно стонет. Снова целует меня в щеку. Наконец-то отпускает меня.

— Ладно. Я пойду займусь своими чертовыми делами по дому. Но обниматься с тобой гораздо веселее.

Я снова смеюсь, мои щеки пылают, а затем опускаю голову, когда он выходит из дома.

Дерьмо. Притворяться перед Джимми требует едва ли не больше усилий, чем весь тот труд, который я вложила в ведение домашнего хозяйства.

***

Утром мы ловим рыбу, а потом мне приходится притворяться, будто я засыпаю на диване, чтобы днем у него не возникло никаких мыслей о сексе. Обычно я чувствую себя лучше по ходу дня и как правило не возражаю против секса, когда у нас есть свободное время. Несколько месяцев назад, во время последнего снегопада в этом сезоне, нас завалило снегом на полтора дня, и в итоге мы занялись сексом четыре раза в первый день и дважды на следующее утро, так как после того, как мы расчистили дорогу к животным, у нас больше не осталось дел.

Но сегодня я слишком эмоционально взвинчена, чтобы рискнуть и заняться с Джимми долгим послеобеденным сексом. Поэтому я притворяюсь, что задремываю. Он накрывает меня одеялом и оставляет в покое. Через некоторое время я засыпаю по-настоящему.

Он будит меня через несколько часов, чтобы спросить, не хочу ли я принять ванну перед тем, как мы пойдем ужинать к его родителям.

Я хочу. После отдыха физически я чувствую себя намного лучше, а эмоционально для меня ничего не изменится, пока я не узнаю наверняка, беременна ли я.

Джимми позволяет мне помыться первой, а потом мы наливаем еще горячей воды, и он залезает в ванну после меня. Он всегда моет голову, когда принимает ванну. Обычно он делает это сам, но несколько раз, когда я в особенно мягком настроении, я делала это за него.

Сегодня я снова делаю это, уделяя много времени массажу его кожи головы, пока наношу шампунь. Он глубоко вздыхает, пока его тело расслабляется в теплой воде. Я знаю, что ему это нравится.

Я осознаю свою ошибку после того, как он ополаскивается, моется и вытирается. У него особенный горячий взгляд, который невозможно не узнать.

— У нас нет времени на то, о чем ты думаешь, — говорю я ему намеренно игривым тоном.

— Конечно, есть. Мне нужно наверстать упущенное за это утро.

— Ты можешь наверстать упущенное перед сном.

— Может быть, я хочу наверстать упущенное сейчас.

Я разрываюсь на части. Рационально я понимаю, что должна позволить ему, но эмоционально я в ужасе от того, что еще один удар по моему слабому самоконтролю заставит меня полностью развалиться на части. Я сломаюсь и все ему выложу.

Все изменится. Ничто не будет таким, как раньше.

И я просто не могу пойти на такой риск. По крайней мере, до тех пор, пока у меня не останется выбора.

Так что я подавляю дрожь страха и дразняще улыбаюсь ему.

— Ну, если ты думаешь, что сможешь управиться быстро.

— Быстро? Ты хочешь, чтобы я управился быстро? — в его тоне слышится теплая усмешка.

— Мы же не хотим опоздать на ужин.

Все еще обнаженный, он делает несколько шагов ко мне и подхватывает на руки.

— Мы не опоздаем.

Джимми относит меня в постель и начинает целовать и ласкать все мое тело, уделяя много внимания моей груди, потому что знает, что это заводит меня лучше всего.

Я надеялась, что он заставит меня кончить рукой, как это часто делает, но в конце концов Джимми зарывается носом у меня между ног, закидывает мои ноги себе на плечи, чтобы по-настоящему заняться моей киской.

Я не останавливаю его. Я не сопротивляюсь, хотя мое сердце бешено колотится не только от волнения, но и от страха. Он использует свои губы, язык и даже бороду, чтобы снова и снова подводить меня к краю, но никогда не доводит до конца.

Я извиваюсь, хнычу и фыркаю от удовольствия и досады. Я продолжаю сопротивляться его хватке на моих бедрах, но он не отпускает меня. Наконец, спустя как будто целую вечность, Джимми сосредотачивается на моем клиторе, сильно и быстро ударяя по нему языком, а затем, в конце концов, смыкает губы, чтобы пососать.

Я кончаю сильно, беспомощно и бесконтрольно. Я всхлипываю от приливных волн удовольствия и извиваюсь, когда спазмы захлестывают меня. Он продолжает сосать, поддерживая разрядку, пока мой голос не становится хриплым от криков.

Тогда Джимми, наконец, поднимает голову и осторожно опускает меня обратно на кровать. Я лежу, позорно распростертая, обнаженная, раскрасневшаяся до груди и совершенно измученная. Не в силах вздохнуть полной грудью.

Он гладит мой вздрагивающий живот.

— Ну вот. Ты должна почувствовать себе лучше. Тебе действительно это было нужно, не так ли? Ты всегда пытаешься удержать слишком многое, не отпуская контроля, — он проводит рукой по моей щеке. — Ты действительно молодец, девчушка.

Я разражаюсь рыданиями.

Громкими, беспомощными слезами. Прямо здесь. Обнаженная на кровати после одного из самых мощных сексуальных моментов в моей жизни.

Я ничего не могу с собой поделать. Я действительно не могу. Все, с чем я боролась — и что сдерживала — всю прошлую неделю, выплескивается наружу вместе с моими рыданиями.

Джимми в шоке. Я знаю, что он в шоке, даже несмотря на мою эмоциональную бурю. Он подвигается на кровати и притягивает меня к себе, чтобы я могла выплакаться у него на груди. Он крепко обнимает меня, гладит по спине и бормочет, что он рядом. Что все будет хорошо.

Я не уверена, что все будет хорошо. У меня нет абсолютно никакой уверенности в этом, несмотря на его столь необходимые слова.

Потому что сегодня ничего не изменилось, за исключением того, что я обманула Джимми, заставив его думать, будто я вернулась к норме.

И, возможно, уже никогда ничего не будет нормально.

К тому же, очень скоро мне придется объяснять ему причину этих слез. Я понятия не имею, что можно сказать.

***

Примерно через десять минут я наконец перестаю плакать.

Джимми пока не требовал объяснений. Он обнимал меня, утешал и ждал, пока я успокоюсь. Но теперь он начинает слегка ерзать, двигая бедрами и руками.

Он собирается спросить. Он собирается притянуть меня к себе, чтобы заглянуть мне в лицо. Он не примет отказа.

А у меня все еще нет подходящего ответа, который не разрушил бы все, что у нас есть.

Решив, что лучший вариант — это упреждающий уход, я высвобождаюсь из его объятий и подхожу к краю кровати.

— Прости за нервный срыв, — я стараюсь говорить как можно более непринужденным тоном. — Я не знаю, что случилось.

— Эй! — Джимми хватает меня, не давая встать с кровати. — Куда ты идешь?

— Я просто хотела умыться, привести себя в порядок и сходить в туалет.

— Ты после этого не собираешься рассказать мне, что, черт возьми, происходит? — в его голосе слышится настороженность и легкая обида. Он хмурится, сведя брови.

— Ничего не происходит. Это был случайный срыв. Своего рода эмоциональная разрядка после всех этих оргазмов. Возможно, это просто гормоны или что-то в этом роде. Это ничего не значило, — я широко раскрываю глаза и смотрю прямо на него. Он должен поверить мне прямо сейчас.

Он не верит.

Он хмурится еще сильнее.

— Ты прямо сейчас сидишь здесь и лжешь мне?

— Я не…

— Да, ты лжешь, — его тело напряглось, а выражение лица едва заметно ожесточилось. — Даже после того, что мы только что… Ты все еще лжешь.

— Джимми…

— Я думал, что все наладилось. Ты вела себя так, будто у нас снова все хорошо, — он настойчиво проводит пальцами по голове. — Но ты просто притворялась. Весь день ты только притворялась.

Его дыхание становится более шумным. Более прерывистым. Он сосредоточен на точке в воздухе за моим плечом.

— Джимми, пожалуйста, все не так. Не преподноси все в таком плохом свете. Я просто пыталась сделать так… чтобы…

— Чтобы что? — он резко встречает мой взгляд. Свирепо. — Чтобы одурачить меня? Заставить меня думать, что все в порядке, когда это не так?

— Нет! Все хорошо, — я так расстроена его гневом и болью, которую чувствую за ним, что снова готова расплакаться. — Все правда хорошо. Я просто слишком эмоциональна или что-то в этом роде. Пожалуйста, не злись.

— А как, черт возьми, я должен реагировать? Я продолжал верить тебе, пока ты водила меня за нос, как марионетку.

— Нет! — слово вырывается само собой. — Нет, Джимми, ничего подобного. Я не пытаюсь тебя использовать. Я бы никогда этого не сделала. Я просто пытаюсь сделать тебя… сделать тебя… — по какой-то причине последнее слово не произносится. Возможно, я могу предсказать его реакцию на это.

Он все равно знает.

— Сделать меня счастливым? Вот что ты пытаешься? Притворяться, чтобы я был счастлив, хотя ясно как день, что ты сама несчастна?

— Я…

— Перестань мне врать! — он не кричит, но голос у него громкий и грубый. Авторитетный.

Этот звук, как всегда, заставляет меня замолчать. Я все еще совершенно голая, и мне это не нравится, поэтому я сползаю с кровати, хватаю одну из больших футболок Джимми и натягиваю ее.

Беспомощно дрожа, я стою рядом с кроватью, прижимая руки к груди.

— Пожалуйста, не злись.

Он изучает мое лицо и тело взглядом, отчаянно пытаясь понять, о чем я думаю. Должно быть, он что-то увидел, потому что выражение его лица — да и вся его манера держаться — застывает. Он спрашивает хриплым шепотом:

— Ты боишься меня, Хлоя?

Ужас в его тоне невыносим для меня. Из моих ноющих глаз текут слезы.

— Нет. Нет, конечно, нет. Я знаю, ты никогда не причинишь мне вреда.

— Но ты чего-то боишься, — он все еще смотрит на меня. Все еще неподвижный, с тем невыразимым холодом, который сковал его. — Чего ты боишься?

Я открываю рот, чтобы возразить, но не нахожу слов. Я так больше не могу. Я не могу лгать ему — не после того, как моя ложь причинила ему такую боль. Но я также не могу сказать ему правду.

Я потеряю все.

— О, Господи, бл*дь, — хрипит Джимит после долгой, напряженной паузы, и на его лице проступает мрачное озарение. — Ты думаешь, я тебя выгоню.

Я обнимаю себя крепче и издаю хныкающий звук. Я никак не могу сдержаться.

Он неуклюже спешит встать с кровати. Он пытается подняться, но ноги его не держат. Он резко садится на край кровати.

— Ты правда так думаешь, да? Что если ты не будешь все делать правильно и не будешь постоянно радовать меня, я просто выгоню тебя, — он смертельно побледнел под своей бородой.

— Не совсем… — я обрываю себя на полуслове, потому что правда очевидна.

Это именно то, во что я всегда верила.

И я всегда верила в это, потому что это правда. Как это может не быть правдой?

Эта самоочевидная истина обрушивается на меня в очередной раз, и вместе с ней приходит приступ защитной реакции и вспышка гнева.

— А что еще я должна думать? Этим я не оскорбляю тебя и не говорю о тебе какие-то гадости. Такими мы были с самого начала. Вот что это такое. Мы не какая-то романтическая пара, и не притворяйся, что мы ей являемся. Мы… Это… Это… взаимовыгодное соглашение. Ты даешь мне пищу, кров и защиту, а я забочусь о доме и делаю тебя счастливым. Разве мы не такие? Почему ты вдруг так шокирован и оскорблен этим?

Он моргает, явно сбитый с толку моим вызывающим тоном. Он все еще бледен и ошеломлен. Его взгляд внезапно опускается в пол.

— Я думал… Я думал…

— Что ты думал? — мой голос срывается на последнем слове, потому что в нем почти — почти — чувствуется надежда.

— Я думал, что нравлюсь тебе, — бормочет Джимми. Он все еще не смотрит мне в глаза.

— Ты мне действительно нравишься! Ты был так добр ко мне, и я старалась показать тебе, как сильно я тебя ценю. Но это не меняет того, насколько шатким является мое положение здесь. Это хорошая… хорошая договоренность. Но у тебя здесь гораздо больше власти, чем у меня. Это твой дом. Твое сообщество. Твои люди. Если у нас не сложится, как ты думаешь, кого вышвырнут на улицу?

В его глазах снова тревога, но все еще боль.

— Ты думаешь, я такой монстр?

— Дело не в том, чтобы быть монстром. Это всегда было частью соглашения. И я изо всех сил старалась быть той, кем ты хочешь меня видеть, чтобы соглашение продолжало работать. Но ты не должен быть настолько шокирован, что иногда это означает не.… не показывать тебе каждую частичку меня.

Я не могу поверить, что сказала все это. Что я выболтала так много того, что всегда оставалось невысказанным между нами.

Но я не ошибаюсь. Я знаю, что я не ошибаюсь.

Джимми — тот, кто ведет себя неразумно. Он не может просить кого-то стать его женщиной в практическом смысле слова, а потом вести себя грустно и озадаченно, когда она, наконец, облекает эту сделку в слова.

Он смотрит еще какое-то время. Слишком долго. Затем на него находит какое-то понимание. Я вижу, как это происходит. Но это не умиротворение и не принятие. Это холодное, безрадостное осознание.

— Понятно, — бормочет он, снова опуская взгляд в пол. — Я понял.

Я облажалась. Я действительно облажалась.

Он выглядит напряженным. Замкнутым.

Сломанным.

И это моя вина. Только моя. Он никогда не был таким, пока я, наконец, не сказала ему правду.

Мне следовало промолчать. Так всегда, всегда безопаснее.

— Джимми, мне так жаль, — в моем голосе слышится рыдание, которое не прерывается. — Я не хотела…

— Я знаю. Я понял. Я понимаю.

— В этом нет ничего личного. Ты ведь понимаешь это, не так ли? Я знаю, что ты хороший человек, и ты был так добр ко мне. Но это не то же самое, что и… что и…

— Настоящие отношения. Да. Я понимаю, — он даже не смотрит на меня.

Черт возьми, я снова начинаю плакать.

— Но ты расстроен! Меньше всего я хотела расстраивать тебя. Но ты продолжал требовать, чтобы я сказала тебе правду, так что я… Я сказала. Мне так жаль.

— Не извиняйся, — он странно качает головой и прочищает горло. — Я хотел знать правду, и я ее получил. Тебе не за что извиняться.

— Но…

— Тебе не нужно бояться. Я не собираюсь тебя выгонять. Ты вносишь свой вклад в это… в это соглашение и даже больше. Я не собираюсь тебя выгонять.

— Но…

Все, что я надеялась сказать, чтобы чудесным образом исправить последние пятнадцать минут, так и не было произнесено.

Потому что Джимми выходит за дверь.

А я заливаюсь беззвучными болезненными рыданиями, пока мне не приходится выбежать на улицу, чтобы меня вырвало.

Глава 15

Ни у кого из нас нет времени оправиться и вернуться к нормальному поведению, потому что минут через тридцать нам нужно идти ужинать на ферму к его родителям.

Я достаю оставшийся хлеб, который испекла, а Джимми тащит холодильник, полный рыбы, которую мы поймали утром. Мы отправляемся в путь, не произнося ни слова, и мрачная тишина длится бесконечно.

Мы уже добрались до дороги с фермами и домами, когда нас пугает звук мотора. Мы слышим его так редко, что мне требуется минута, чтобы осознать отдаленный механический гул.

Я одновременно с Джимми понимаю, что это такое. Он кладет руку мне на спину, чтобы оттолкнуть в траву на обочине, и я охотно подчиняюсь, мое сердце бешено колотится от страха.

Ни у кого здесь нет машин, кроме банд. И даже у них их всего несколько штук.

Это не мотоцикл. Это старый пикап с большим прицепом для скота, который дребезжит сзади. Мы с Джимми достаем пистолеты, когда он приближается к нам. Поравнявшись с нами, он останавливается.

Мужчина высовывается из открытого пассажирского окна. Он большой, черный, почти лысый и широко улыбается.

— Джимми, верно? — спрашивает он, переводя взгляд с Джимми на меня. Его руки пусты и вытянуты в сторону окна в жесте мира.

Джимми выпрямляется, явно узнавая этого человека.

— Мак, — говорит он, направляясь к грузовику и вглядываясь в других людей. — Привет. Вы все вернулись в эти края?

— Да. Надеялись произвести обмен на коров. Рад тебя видеть. Куда вы направляетесь?

Очевидно, что Мак — тот самый мужчина, о котором Амелия упоминала ранее, и я сразу вижу, что она ценит в нем. Он сильный и красивый, но в то же время по-настоящему дружелюбный — от него исходит такое тепло, которое невозможно сдержать.

За ним, за рулем, сидит темноволосый белый мужчина грубоватого вида, которого Джимми, похоже, тоже узнал. А между двумя мужчинами — невысокая симпатичная зеленоглазая женщина.

— Мы направляемся к моим родителям, — отвечает Джимми. — Это большой фермерский дом с дубами вдоль дороги, если вы не помните. Большинство местных жителей должны быть там сегодня вечером, так что вам всем стоит присоединиться к нам. Хёрли тоже будут там. Я уверен, мои родители разрешат вам пожить у них, как и раньше.

— Звучит заманчиво. — Мак наклоняется еще дальше, сосредотачиваясь на мне. — Меня зовут Мак, — многозначительно произносит он.

Джимми должен был представить меня, но он этого не сделал.

— Хлоя, — говорю я, улыбаясь ему.

— Ты здесь новенькая?

— Да. Только с прошлой осени.

— Приятно познакомиться, Хлоя. Рядом со мной Рэйчел, а парень за рулем — Кэл. Он не такой злой, каким кажется.

Я рада это слышать, потому что другой мужчина очень пугающий. Но я улыбаюсь обоим остальным. Рэйчел приветствует меня, но Кэл только кивает.

— Тогда ладно, — сказал Мак. — Увидимся там. Полагаю, остаток пути вас не нужно подвозить?

— Нет, все в порядке, — говорит ему Джимми. — Спасибо, — он держит руку у меня на спине, когда пикап снова трогается с места и вскоре скрывается из виду за холмом.

— Что ж, — говорю я, пока мы все еще стоим на обочине.

— Да, — бормочет Джимми, слегка надавливая рукой мне на спину, чтобы заставить нас снова идти.

Остаток пути мы не произносим больше ни слова.

***

С тех пор как весной потеплело, субботние ужины Карлсонов устраиваются на свежем воздухе.

Несмотря на то, что у них большая гостиная, в теплую погоду в ней собирается слишком много людей, чтобы всем было комфортно. Поэтому вместо того, чтобы торчать в жарком и многолюдном помещении, мы расположились на заднем дворе, расставив столы для пикника или небольшие группы стульев, или расстелив одеяла на траве, в зависимости от погоды и физического состояния каждого человека.

Сегодняшнее основное блюдо — копченые свиные ребрышки и печеный картофель, но всегда есть много гарниров, в зависимости от того, что принесут другие.

Я совсем не голодна, но съедаю пару ребрышек, а в остальном ограничиваюсь хлебом.

Кажется, никто этого не замечает или мне все равно. Джимми даже не сидит рядом со мной. Он сидит на перевернутом ящике возле большого стола.

Амелии сегодня вообще нет. Ее мама сказала мне, что у нее сильные менструальные спазмы. Я разочарована от ее лица, потому что знаю, что ей нравится Мак, и я также разочарована за себя — если бы она была здесь, мне было бы с кем легко и безопасно проводить время.

Как бы то ни было, в конечном итоге я привязываюсь к Пауле, которая всегда рада поболтать со мной. К сожалению, Лаура тоже приходит есть с нами, так что мне приходится мириться с множеством завуалированных, притворно-милых комментариев.

Я не обращаю на них внимания. Стараюсь не смотреть на Джимми тоскливым взглядом. Пытаюсь делать вид, что ем, чтобы никто не подумал, что я больна.

В какой-то момент Паула спрашивает, хорошо ли я себя чувствую, но в остальном мое настроение остается незамеченным.

После того, как все продукты съедены, я помогаю с уборкой и мытьем посуды. Грета просит Лауру выбросить компост, но Лаура, как и следовало ожидать, уже приготовила оправдание, что на днях подвернула лодыжку.

Не говоря ни слова, я беру на кухне ведро для компоста и выношу его сама.

Я уже делала это раньше. Много раз. Ведро большое и тяжелое, потому что сейчас оно наполнено до краев. К тому же оно круглое, без ручек, так что я могу нести его, только обхватив обеими руками.

Это отвратительно. От натуги и запаха меня снова тошнит.

Я уже на полпути к месту назначения, когда чьи-то сильные руки выхватывают ведро из моей хватки. Я не видела, чтобы за мной выходил мужчина, и в обычной ситуации предположила бы, что это Джимми. Но я знаю, что это не он.

Пахнет не как он. И ощущается не так, как он.

Мужчина, которого я вижу, когда оборачиваюсь — это Мак. Он улыбается мне сверху вниз.

— Эта штука размером почти с тебя. Почему они заставляют тебя тащить это?

— Я вызвалась добровольцем. Я хорошо справлялась, — я улыбаюсь ему в ответ, потому что он кажется таким искренним. Ни капли снисходительности, ни флирта, ни хищничества.

Просто тепло. Настоящее тепло.

— Ты отлично справлялась. Можешь забрать его обратно, если хочешь.

Я фыркаю.

— Нет, спасибо. Я ценю твою помощь.

Поскольку он помогает мне в моей задаче, я провожаю его до компостной кучи, которая находится на некотором расстоянии в боковом дворике, чтобы запах не доносился в дом.

— Ты говорил с Хёрли о коровах? — спрашиваю я его.

— Да. Они знали, что я вернусь в этом году, поэтому уже выбрали для нас несколько особей. Им нужно было время, чтобы вырастить еще, а нам — чтобы собрать достаточное количество ресурса для обмена. Вы все здесь настолько самодостаточны, что наши обычные сделки не представляли бы для вас особого интереса.

— Итак, что же вы в итоге предложили? — эта тема отвлекает меня от мрачного настроения и возвращающейся тошноты.

— В нашем сообществе есть подземный бункер, в котором хранятся технологии, утраченные остальными после Падения. Поэтому мы смогли использовать солнечные батареи для создания нескольких механизированных маслобоек и мукомольных мельниц. Больших, которые могут справиться с большим количеством работы.

У меня перехватывает дыхание.

— Ух ты! Это может стать колоссальной переменой. Для поддержания работы этого сообщества требуется так много ручного труда, и это могло бы немного снять нагрузку.

— Мы так и рассудили. Мы подумали, что это было бы выгодной сделкой в обмен на коров. Мы неплохо справлялись и сами, но все фермы вокруг нас потеряли своих коров, и мы так и не смогли найти новых. Все это время у нас не было ни молока, ни масла, ни сыра, ни говядины. Ничего, кроме козьего молока и козьего сыра. Но это совсем не одно и то же.

— Нет. Это не то же самое. Я рада, что вы сможете раздобыть немного, и надеюсь, что со временем вы сможете вырастить запасы, достаточные для всего вашего сообщества.

— Мы тоже на это надеемся. Надо же с чего-то начинать.

— Что ж, удачи. Как долго вы здесь пробудете?

— По крайней мере, несколько дней. Так что, возможно, мы еще увидимся.

Я улыбаюсь ему, когда мы расстаемся. Как только разговор заканчивается, отвлечение рассеивается, и я снова становлюсь тяжелой и бессмысленной. Я вижу, что Джимми смотрит на меня, когда я возвращаюсь к группе. Я встречаюсь с ним взглядом, но не понимаю, о чем он думает.

Он не улыбается и не делает никаких приветственных жестов, так что я предполагаю, что он все еще не хочет быть рядом со мной.

Все начинают собираться вокруг костра на улице, как мы делаем почти каждую субботу с тех пор, как стало теплее.

Солнце стоит низко в небе. Еще не совсем стемнело, но вечер полон теней. Джимми отвернулся от меня, и я сажусь на краешек одеяла рядом с семьей Хёрли. Мама Амелии невероятно любезна и заботлива, и сегодня вечером она задает мне несколько вопросов о моем самочувствии и настроении.

Я заверяю ее, что просто немного устала, и она наклоняется, чтобы обнять меня одной рукой.

— Хорошо, милая. Но если тебе что-нибудь понадобится — совет, помощь или что-нибудь еще — обязательно обращайся ко мне. Хороший мужчина может быть отличным партнером, но это не все, что нам нужно. Иногда требуется женщина, которая помогла бы тебе справиться с трудностями.

Ее доброта почти доводит меня до слез. Я киваю, улыбаюсь и бормочу слова благодарности, после чего она, к счастью, оставляет меня в покое.

Отец Джимми достает гитару и протягивает ее Джимми, который сидит на пне напротив меня. Несколько человек предлагают песни. Джимми наигрывает несложный аккомпанемент для тех, кто хочет спеть.

Я не пою. Я знаю мало песен, и у меня все равно нет на это сил. Но мне всегда нравилось слушать музыку. Мои соседи веселые люди, а гости вносят оживление в наше обычное сборище, и некоторые даже начинают танцевать.

Мне бы следовало радоваться этому, но я не радуюсь.

Я просто хочу вернуться домой, но тогда я останусь совсем одна с Джимми, который зол и разочарован во мне.

И я до сих пор не совсем понимаю, почему.

Лаура сидит на земле рядом с ним, лучезарно улыбаясь ему.

Он сказал, что не собирается меня выгонять, но ничто не мешает ему это сделать. Если я не та, кем он хочет меня видеть, он может найти другую женщину.

Возможно, ему следовало выбрать Лауру. Возможно, она могла бы лучше справиться с работой, быть такой, какой он хотел ее видеть.

Эта мысль причиняет адскую боль, как будто что-то буквально вырывает мое сердце из груди, поэтому я пытаюсь отогнать ее вместе с другими мыслями и размышлениями, с которыми я не готова иметь дело. Но эта мысль никуда не девается. Она сидит у меня в голове и цепляется за меня.

Уилсон Терлингтон — тихий сорокалетний мужчина, живущий в маленьком домике неподалеку — «развелся» со своей женой пару лет назад. Поскольку брак никак не регистрировался легально, об этом просто объявили. Я не уверена, как именно это произошло — было ли это его выбором или ожиданиями соседей — но он не выгнал свою бывшую жену из дома. Он по-прежнему кормит ее и предоставляет кров, хотя и живет с другой женщиной. Они все живут в одном доме.

Может быть, именно это и случится со мной. Мне придется жить в крошечной кладовке, пока Джимми уйдет к другой женщине и будет трахать ее в нашей постели.

От одной мысли об этом меня снова начинает подташнивать. Как я это переживу?

Я тут же решаю, что не буду. Я никогда не буду так жить. Я вернусь к Карлсонам, или, может быть, меня примет семья Хёрли, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы помогать и содержать хозяйство. Я никогда больше не буду вступать в партнерство с мужчиной.

Или же я возьму квадроцикл, который все еще стоит у нас в сарае, с половиной бака бензина и прокрадусь обратно в Глушь. Я вернусь в домик дедушки.

Мне все равно, насколько я отчаявшаяся или беспомощная. Я никогда не останусь здесь, чтобы наблюдать за тем, как Джимми живет с кем-то, кроме меня.

Я не слушала, что происходит с музыкой, но они, должно быть, заметили, что у Мака действительно хороший голос, и попросили его спеть. Он поет песню о любви, которую я помню по радио с детства. Она невероятно трогательная и пронзительная, и случайная болтовня на заднем плане полностью затихает.

Я не могу не задаться вопросом, любит ли Мак кого-нибудь, и если да, то почему кажется, что у него разбито сердце.

Может, дело в песне. В конце песни он одаривает нас своей обычной улыбкой.

Грета предлагает ему спеть еще, а Мак спрашивает, какие пожелания у них есть.

Я не обращала особого внимания на его спутников — их зовут Кэл и Рэйчел — но, несмотря на разницу в возрасте, они явно пара. Они вместе сидят на земле, прислонившись к стене ближайшего флигеля. Кэл обнимает ее одной рукой. Она наклоняется к нему.

Рэйчел спрашивает:

— Ты можешь спеть что-нибудь для Дерека? Он был…

— Сыном Кэла, — Мак встречается взглядом с другим мужчиной через костер и кивает. — Я знаю.

Я не в курсе никакой предыстории, но это кажется довольно очевидным. У Кэла был сын, и он его потерял.

Каждый из нас кого-то потерял. Некоторые из нас потеряли всех.

Такова реальность мира после Падения.

Мак прочищает горло. Наклоняется и что-то шепчет Джимми. Затем Джимми играет первые такты песни, которую я узнаю, но не могу сразу назвать, потому что я так давно ее не слышала.

Это «Amazing Grace». (популярный религиозный гимн, — прим. пер)

Слова возвращаются ко мне, как только Мак начинает петь.

Некоторые другие поют вместе с ним тише, но его чистый, мощный баритон перекрывает все остальные голоса.

И это завораживающе. Красиво. Сокрушительно. В вечерних тенях и мерцающем свете камина знакомые слова о любви и надежде, о спасении и исцелении приобретают почти горько-сладкую остроту.

Такое чувство, что это разбивает мне сердце.

Я не могу сдержать слез, и я не единственная. Миссис Хёрли шмыгает носом и вытирает глаза. По щекам Рэйчел текут слезы, пока она сжимает руки Кэла.

Я даже не уверена, как описать, насколько это сильный момент. Как будто теплый, насыщенный, проникновенный голос Мака, когда он поет песню, наполненную верой и историей, каким-то образом воплощает мир таким, какой он есть сейчас. После Падения. Разбитость. Утрата. Нестабильность. И слабая ниточка надежды, которая все еще удерживает нас вместе.

Для меня это слишком. Когда в последнем куплете он доходит до образа светлого, сияющего будущего, я начинаю задыхаться.

Мгновение или два я пытаюсь проглотить это, но не могу. Я не могу. Я вскакиваю на ноги и спешу прочь из круга света от костра. Когда я оказываюсь достаточно далеко, я, наконец, разражаюсь слезами, но они душат меня. Абсолютно душат.

Я снова задыхаюсь. Падаю на колени. Рыдаю в болезненных спазмах, пока меня снова не начинает рвать.

Где-то в ходе этого я смутно осознаю, что кто-то еще подходит ко мне сзади. Опускается на колени рядом со мной. Убирает выбившиеся пряди волос назад, чтобы они не запачкались рвотой.

Это Джимми. Я не вижу ничего, кроме земли перед собой, но знаю, что это он. Когда меня наконец перестает тошнить, я разражаюсь беспомощными слезами.

Он оттаскивает меня от того места, где меня вырвало, и притягивает к себе на колени. Он держит меня, пока я кашляю, отплевываюсь и плачу прямо ему на рубашку.

Долгое время он ничего не говорит. До тех пор, пока я, наконец, не успокаиваюсь и не обмякаю в его объятиях.

Мне нужно сесть, но я не уверена, что смогу.

Я так невероятно слаба.

И опустошена.

— Ты все еще больна? — спрашивает Джимми хрипло, как будто его голосовые связки отвыкли работать. — Я думал, тебе становится лучше.

— Я не больна, — я снова начинаю дрожать. Прячу лицо.

Как долго я еще смогу скрывать, что на самом деле со мной не так?

— Тебя вырвало, — бормочет он обеспокоенно и почти растерянно. — Это было просто от того, что ты расстроилась?

Я не могу унять дрожь. Я не могу оторвать лица от его футболки. Мягкая ткань и крепкая грудь под ней кажутся такими знакомыми на ощупь и пахнут так хорошо.

Через минуту Джимми мягко отстраняет меня. Обхватывает мою голову обеими руками и смотрит на меня сверху вниз. Еще не совсем стемнело, но уже сумерки. Но я знаю, что он все еще видит меня.

— Хлоя, скажи мне, что происходит? Я знаю, что мы поссорились, но должно быть что-то еще. Ты болеешь уже больше недели. И ты выглядишь такой уставшей, и продолжаешь плакать и расстраиваться, чего раньше никогда не случалось… и… — он резко втягивает воздух и замолкает.

Я моргаю, глядя на него снизу вверх, и вижу, как на его лице сменяют друг друга эмоции. Тревога. Разочарование. Осознание. Надежда. Волнение. Путаница. Ошеломляющая боль.

— Ты…? Хлоя, ты…?

Я опускаю глаза и киваю. Я уже никак не смогу хранить это в секрете.

— Что… Почему ты мне не сказала? — теперь Джимми охрип еще сильнее. В его голосе звучит боль.

— Я не знала… Я не была уверена, как именно… Я была напугана, — я прикусываю губу, жалея, что у меня нет ответа получше.

— Почему ты…? — он обрывает свой собственный вопрос. Я чувствую его отстранение еще до того, как вижу это по его позе и выражению лица. — О. Я понял. Рождение ребенка не входило в нашу сделку, так что ты подумала… Что? Что я выгоню тебя и ребенка?

Это абсолютная правда, но в его устах это звучит так ужасно. Джимми отпускает меня, и я крепко прижимаю руки к груди, пытаясь унять дрожь.

— А что я должна была подумать? Ты всегда вытаскиваешь перед тем как кончить. Ты ни словом не обмолвился о наших совместных детях. Ты никогда не говорил ничего такого, что заставило бы меня подумать, что ты этого хочешь. Ты никогда по-настоящему не открываешься мне, даже когда я тебя о чем-то спрашиваю. Что я должна была подумать? Почему ты ведешь себя так, будто я предала тебя? Все это время я просто пыталась следовать условиям нашей сделки.

Он долго смотрит на меня, прерывисто дыша. Наконец он склоняет голову набок, закрывает глаза и бормочет:

— Ты права. Ты следовала нашей договоренности. Ты не предавала меня. Ты не сделала ничего плохого.

— Но тебе больно! Я причинила тебе боль!

— Мне не больно. Я… — он издает почти горький смешок. — Во всем, что я сейчас чувствую, виноват только я сам. Это не твоя вина. Ты не сделала ничего плохого, — он поднимается на ноги, а затем наклоняется, чтобы помочь встать и мне.

Я все еще дрожу, но мне удается держать себя в руках.

— Я не хочу, чтобы тебе было больно, Джимми. Я хочу, чтобы ты был счастлив.

— Я знаю, что ты этого хочешь. Со мной все будет в порядке. Я обещаю.

— Ты уверен?

— Да, — он протягивает руку, чтобы погладить меня по щеке, всего на несколько секунд, затем опускает ее.

— А как насчет…? — я поглаживаю свой живот.

— Тебе не стоит беспокоиться об этом. Если ребенок выживет, значит, у нас будет ребенок. Мы будем хорошими родителями. Ты так не думаешь?

Я киваю, и напряжение, наконец, спадает.

— Думаю, да.

— Ладно. Хорошо. У нас все будет хорошо. Я просто должен… Я должен взять себя в руки… — он прочищает горло и сильно качает головой. — У нас все будет хорошо.

Мне не кажется, что все хорошо. Что-то до сих пор не так. Но сейчас лучше, чем было раньше. По крайней мере, я не боюсь потерять все, что для меня что-то значит.

— Хорошо.

Джимми вздыхает и смотрит на меня сверху вниз.

— Пойдем домой. Ты выглядишь так, будто вот-вот упадешь.

— Мне не так уж плохо.

— Ну, ты явно неважно себя чувствуешь, так что давай все равно пойдем домой.

— Хорошо, — меня все еще переполняет беспокойство, и мне нужно что-то сделать, чтобы немного унять его, иначе я никогда не доберусь до дома. И вот, набравшись смелости, я тянусь к руке Джимми и крепко сжимаю ее.

Он не отнимает свою ладонь, так что я могу продолжать держать его за руку, пока мы прощаемся с остальными, а затем покидаем ферму и направляемся домой.

Глава 16

Мы все еще держимся за руки, когда ряд маленьких ферм и домов остается позади, но мы еще не добрались до леса.

Никто из нас почти ничего не говорит, но тишина уже не кажется такой мрачной и безысходной, как раньше.

Возможно, дела обстоят не очень хорошо, но и не ужасно. Ничего не развалится, и, возможно, постепенно мы сможем это исправить. Вернуться к тому, что было раньше.

Или, может быть, к чему-то еще лучшему.

Я все еще в ужасе от мысли о беременности, но, по крайней мере, я больше не боюсь, что меня бросят и я буду пытаться сохранить жизнь ребенка в одиночку. Я почти уверена, что заметила, как на лице Джимми промелькнуло волнение, когда он понял, что я беременна. Это чувство быстро растворилось в других эмоциях, но, по крайней мере, суть его осталась.

Может быть, отчасти ему нравится идея стать отцом. Может быть, мы действительно сможем это сделать.

Может быть.

Все эти мысли вихрем проносятся у меня в голове, когда Джимми внезапно резко останавливается.

Я тоже останавливаюсь, глядя на него широко раскрытыми глазами.

— Мне правда жаль, Хлоя, — выпаливает он.

— За что ты извиняешься?

— Прости, что я так себя веду. За то, что так сильно тебя расстроил. Во всей этой неразберихе виноват я.

— Нет, это не так, — если я в чем-то и уверена, так это в том, что я тоже отчасти виновата во всем этом. Я всегда была такой напуганной и неуверенной в себе. Я всегда чувствовала себя такой беспомощной. Наверное, я слишком приставучая. Я слишком старалась быть именно такой, какой он хочет, вместо того, чтобы быть настоящей с ним.

Джимми всегда ясно давал понять, что хочет, чтобы я была самой собой, но я была слишком напугана, чтобы это сделать.

— Нет, я виноват, — бормочет он. — По крайней мере, в большей части этого. Ты права насчет нашего соглашения. Ты не ошибалась. Это то, что я тебе предложил. Это все, что я предложил. Не то чтобы я не надеялся на большее. Но все это казалось таким… таким странным. Так что было проще сосредоточиться на практическом. Я никогда не был силен в отношениях. Мэри всегда говорила мне, что я должен говорить то, что думаю, а не держать все в себе. Но я… у меня это плохо получается. Поэтому я предположил, что ты в курсе. Я все надеялся, что ты чувствуешь то же, что и я, так что, может быть, мне не нужно будет… по-настоящему открываться.

Я смотрю на него, затаив дыхание, взволнованная и снова дрожащая. Я не совсем понимаю, что он пытается сказать, но это что-то.

Что-то важное.

Он никогда раньше так со мной не разговаривал.

Джимми прочищает горло и опускает глаза, как всегда делает, когда сомневается.

— Сначала это была просто договоренность. Я имею в виду, мне действительно нужна была женщина, а ты была самым красивым созданием, которое я когда-либо видел в своей жизни. И я подумал… что ж, возможно, это сработает.

— Я это понимала. Не в том, что касается красоты, а в остальном. Я и не ожидала ничего другого.

— Я знаю. Теперь я это понимаю. Ты продолжала думать так, в то время как я думал, что, возможно, мы… мы чувствовали нечто большее.

Я задыхаюсь.

— Ты чувствовал что-то большее?

Джимми переминается с ноги на ногу. Несколько секунд он избегает моих глаз, прежде чем, наконец, выдерживает мой взгляд.

— Ну да. Разве ты этого не знала?

— Я думала, мы просто… просто привыкаем друг к другу. Чтобы наша договоренность сработала.

Он кивает.

— Да. Я понимаю это. И теперь я вижу то, чего не мог распознать раньше — что ты из кожи вон лезла, чтобы доставить мне удовольствие, потому что боялась, что я передумаю. Вот почему ты почти никогда не споришь со мной, и ты занимаешься сексом независимо от того, что чувствуешь, и ты так усердно работаешь, чтобы в нашем доме было так хорошо. И я чувствую себя полным дерьмом прямо сейчас, потому что понимаю, что использовал тебя. Использовал твой страх.

— Нет! Нет, это совсем не так!

— Разве? — его губы печально кривятся. — Так ты говоришь, что делала все это для меня только потому, что хотела этого от всего сердца?

— Потому что я пыталась быть тебе хорошим партнером! Я не думала, что это неправильно.

— В этом не было ничего неправильного. Но я должен был… Я должен был раньше увидеть это ясно. Я все время говорил себе, что, может быть, тебе действительно нравится делать минет, но дело не в этом, не так ли?

— Я действительно люблю делать…

— Значит, каждый раз, когда ты делала это для меня, ты хотела этого для себя? — его голос звучит сухо, устало и понимающе.

Обреченно.

Я начинаю отвечать, но не могу выдавить из себя ни слова. Потому что это неправда.

Конечно, не каждый раз я хотела этого для себя. Буквально сегодня утром я заставила себя сделать это, когда мне было плохо, а потом убедилась, что он этого не заметит.

Я знала, что это неправильно. Ни для кого из нас. Но я все равно сделала это, потому что была очень напугана.

— Прости, — шепчу я. — Я думаю… Наверное, мне следовало доверять тебе больше. Но я…

— Но у тебя не было причин думать, что это было нечто большее, чем наше соглашение, потому что я никогда не открывал рта, чтобы сказать тебе об этом.

Я киваю, поскольку то, что он сказал — чистая правда.

— Но секс был не только таким. Я… Мне это действительно нравилось.

— Точно?

— Да. Точно нравилось.

— Ты же не симулировала все, чтобы сделать меня счастливым? — его голос слегка дрожит, и это выворачивает наизнанку.

— Нет! Я вообще почти никогда не притворялась. За исключением… за исключением сегодняшнего дня, потому что мне было так плохо и страшно.

Джимми серьезно кивает.

— Я должен был это предвидеть.

Мы стоим в тишине несколько мгновений, глядя друг на друга.

— Я… — мне приходится откашляться, прежде чем получается продолжить. — Мне действительно понравилось быть с тобой этот год. Работа была тяжелой, но я… Я смогла справиться с ней, и я никогда раньше не думала, что у меня хватит на это сил. И быть с тобой так хорошо… действительно хорошо. Мне нравилось вести домашнее хозяйство. Мне нравилось заботиться о тебе. Мне нравилось стараться доставить тебе удовольствие, и то, что ты так серьезно относился к тому, чтобы доставить удовольствие и мне. Это… этот год был одним из лучших во всей моей жизни, и он еще далеко не закончился. Я… Я правда верила, что это не должно быть чем-то большим, чем мы договаривались, но для меня это не было обузой.

Джимми снова тяжело дышит. Он наклоняется немного ближе.

— Правда?

— Да.

— Хорошо, — хрипло бормочет он, снова обхватывая мою голову обеими руками. — Потому что этот год был одним из лучших и в моей жизни тоже.

Он собирается поцеловать меня. Я знаю это наверняка и отчаянно этого хочу. Но его губы оказываются примерно в дюйме от моих, когда раздается внезапный треск.

Выстрел.

Тело Джимми дергается, и он оседает, хватаясь за заднюю часть бедра обеими руками.

Я задыхаюсь и смотрю на кровь, которая начинает просачиваться сквозь джинсы вокруг его пальцев.

В него стреляли. Это моя единственная ясная мысль, прежде чем все происходит одновременно.

Нас окружают. Вот на что это похоже. На нас одновременно надвигается множество людей. Они окружают нас прежде, чем я успеваю среагировать или хотя бы потянуться к пистолету.

Джимми хватается за кобуру, но кто-то сбивает его с ног, прежде чем он успевает вытащить оружие. Они пинают его. И не один раз.

Его оханье ужасает, и я бы закричала, если бы у меня работало горло. Но оно не работает. Поэтому я задыхаюсь, когда большой, вонючий парень хватает меня, прижимая к своему телу обеими руками.

Я сопротивляюсь. Это инстинкт, и я ничего не могу с собой поделать. Но я никак не могу вырваться из его грубой хватки.

Испуганная, с головокружением, ошеломленная и снова испытывающая тошноту, я позволяю ему оттащить меня к старому джипу-внедорожнику камуфляжной окраски, припаркованному на траве в стороне от дороги.

Мы бы услышали приближающийся шум двигателя, так что я понятия не имею, откуда тут машина.

Они тащат и Джимми. Он совершенно обмяк и без сознания.

С таким же успехом он может быть мертв.

Страх и головокружение усиливаются, когда мы приближаемся к задней части машины. Собрав последние силы, я давлю на одно из предплечий, удерживающих меня, пока не получается наклониться и вонзить зубы в плоть.

Мужчина взвывает от боли и ярости и отпускает руку. Я отталкиваю его и поворачиваюсь, чтобы убежать.

Я не могу.

Он хватает меня за конский хвост и дергает с такой силой, что я на мгновение начинаю бояться, что он вырвет мне волосы. Он разворачивает меня и бьет кулаком.

Мир темнеет, и я падаю.

***

Не думаю, что я надолго отключилась, но следующее, что я осознаю — это голос Джимми. Руки Джимми на моем лице, на моем теле.

— Хлоя. Хлоя, детка. Проснись. Ты можешь очнуться?

Я моргаю, в голове у меня сильно пульсирует, перед глазами все еще расплывается и темнеет. Или, может быть, там, где мы находимся, не так много света. Но надо мной точно его лицо. Это я могу сказать наверняка.

— Джимми?

— Да. Да, я здесь. Ты можешь сесть прямо?

Я делаю то, о чем он просит, потому что он так просит, хотя от этого движения у меня внутри все переворачивается.

— Где… где мы находимся?

— Они закинули нас в заднюю часть джипа.

(В джипах в задней части салона есть довольно много места, особенно если сложить задние сиденья. Это не совсем багажник в классическом понимании слова, но и не совсем кузов; места там довольно много, — прим)

Должно быть, именно поэтому кажется, что весь мир качается. Мы находимся в задней части движущейся машины.

— Мы можем выбраться?

— Это не так-то просто. У них вся эта конструкция укреплена так, будто они используют ее для перевозки людей. Нам бы пришлось выбить замок с обратной стороны, но машина все равно движется слишком быстро, чтобы можно было безопасно спрыгнуть.

— Окей, — я делаю несколько глубоких вдохов и пытаюсь собраться с мыслями. — Тогда мы должны быть готовы к ним, когда остановимся.

В его взгляде появляется признательность. Что-то похожее на благоговение.

— Ты думаешь, что сможешь помочь?

— Конечно, смогу. Меня ударили, но я уже переживала это раньше. По крайней мере, он не ударил меня в живот, — я обхватываю живот руками, защищаясь, хотя еще слишком рано для того, чтобы у меня появилась даже малейшая выпуклость.

— Да. Когда ты так долго была без сознания, я испугался… — Джимми издает гортанный звук вместо того, чтобы закончить предложение. — В любом случае, у меня пуля в бедре, и она сильно кровоточит. Я думаю, ты в лучшей форме, чем я.

— О нет! — теперь я припоминаю, что слышала выстрел. Увидела кровь на его джинсах. Я стягиваю с себя тонкий свитер, который на мне надет, и туго обматываю рану на его ноге. Жгут не из лучших, но это лучше, чем ничего.

Джимми позволяет мне позаботиться о нем, но потом говорит:

— Я не могу бегать, Хлоя. Не уверен, что сейчас смогу даже ходить.

Я смотрю на него, онемевшая и сбитая с толку.

— Когда они откроют дверь, их будет много. Если мы будем ждать, пока они доставят нас туда, куда они нас везут, ни у кого из нас не будет шансов выбраться. Но если мы заставим их остановиться раньше, у нас, возможно, появится шанс. На нас напала целая банда, но только трое сели в джип спереди.

— Как мы можем заставить их остановиться?

— Они отобрали у нас оружие, которое увидели, но были небрежны и пропустили то, что было у меня на лодыжке. Так что у меня есть пистолет. Я могу отстрелить замок сзади, а затем попытаться прострелить одну из шин. Тогда им придется остановиться.

— Как ты думаешь, ты сможешь справиться со всеми тремя после того, как мы остановимся?

Он слегка пожимает плечами. Он выглядит бледным, потным, измученным и слабым. Если наше выживание зависит от того, сможет ли Джимми остановить движущийся автомобиль, а затем отбиться от трех нападавших, то наши шансы невелики.

— Я не знаю, смогу ли уложить всех троих, но я определенно смогу расчистить тебе путь к бегству.

— Что?

— Тебе придется бежать. Как только мы достаточно снизим скорость, ты должна выпрыгнуть и бежать так быстро, как только сможешь.

— Но они меня поймают. Они больше и быстрее…

— Я задержу их, сколько смогу. У тебя будет преимущество. У них не будет внедорожника, чтобы преследовать тебя, так что им тоже придется бежать. Ты должна бежать изо всех сил и ни перед чем не останавливаться.

— Но… но… — я едва могу перевести дыхание. Не говоря уже о том, чтобы произнести полное предложение.

— Это единственный способ.

— Но они убьют тебя!

— Возможно. Но я не знаю. Если бы они хотели меня убить, то сделали бы первый выстрел на поражение, вместо того чтобы целиться мне в ногу. По какой-то причине мы оба нужны им живыми. Так что, возможно, они не убьют меня. Но я ни за что на свете не позволю им прикоснуться к тебе. Ты должна уйти.

— Значит, я должна… бросить тебя?

— Да. Брось меня.

От тряски на ухабистой дороге меня тошнит — я даже не чувствую, что мы на дороге — но что-то гораздо хуже скручивает мой желудок и застилает глаза.

— Джимми, — хрипло шепчу я. — Я не могу.

Он вздрагивает, меняя позу. Протягивает руки и берет мое лицо в ладони.

— Нет, можешь.

— Я не могу оставить тебя, — слезы начинают литься из моих глаз. — Они убьют тебя. Я не могу.

— Нет, можешь, — повторяет он, теперь его голос звучит почти яростно. — Ты можешь это сделать. Ты можешь сделать это ради меня.

— Но я недостаточно сильная…

— Нет, ты сильная, — Джимми выпрямляется еще сильнее, наклоняясь ко мне. Он дышит часто, сипло. — Ты сильнее, чем ты когда-либо думала. Сильнее, чем я когда-либо думал о тебе. Ты сможешь это сделать, Хлоя. Ты должна.

Мои плечи трясутся, а лицо искажается в попытке сдержать рыдания.

— Но…

— Послушай меня! Я видел, как ты преодолевала одно препятствие за другим с тех пор, как мы сошлись. Ты потеряла все и сразу же встала на ноги. Ты научилась выполнять все эти сложные задачи и делать их по-настоящему хорошо. Ты заботилась обо мне, поддерживала меня и снова сделала мою жизнь стоящей того, чтобы жить. Ты была храброй, милой, щедрой, решительной и неунывающей, и все это время думала, что это просто практичное решение. Даже не подозревая, как сильно я тебя люблю. Ты самый сильный человек, которого я когда-либо знал, Хлоя. И ты будешь достаточно сильной, чтобы справиться с этим.

Я разражаюсь слезами, но всего на несколько секунд. Я борюсь с эмоциями, чтобы сохранить контроль.

— Ты любишь меня?

Его лицо искажается. На лбу у него выступают капельки пота, которые стекают по подбородку.

— Конечно, я люблю тебя, девочка. Я любил тебя уже целую вечность. Просто был слишком напуган, чтобы сказать тебе об этом. Подумал, что ты все равно должна знать.

Внутри меня происходит слишком много всего, чтобы я могла хотя бы начать все это осмысливать или раскладывать по понятным категориям. Я давлюсь слезами и улыбаюсь ему.

— Я никогда не знала.

— Да. Я понял это сегодня днем. Это моя вина. А не твоя. У нас прямо сейчас нет времени разбираться со всем этим. Не знаю, как скоро они доберутся до того места, куда мы направляемся. Так что ты готова это сделать?

Я не готова ни к чему, кроме как разрыдаться у него на груди. Однако об этом не может быть и речи, поэтому вместо этого я шмыгаю носом и киваю.

— Ладно. Как только мы достаточно притормозим, ты выпрыгиваешь и бежишь изо всех сил, — Джимми указывает на заднюю часть внедорожника. — Ты бежишь в том направлении. Ни за что не останавливайся. Ни за что. Неважно, что они со мной сделают. Ты поняла?

Ничего я не поняла. Вообще ничего.

— Ладно, — выдыхаю я.

— Когда ты вернешься к нашим людям, они будут знать, что делать.

— Мы вернемся за тобой.

Джимми не отвечает на это, и это кажется важным.

Как будто он знает, что спасать будет уже некого.

Я даже не могу представить себе эту ужасающую возможность, поэтому не позволяю этой мысли проникнуть в мой затуманенный страхом мозг.

— Хорошо, девчушка. Ты готова?

Я снова киваю. Стараюсь не заплакать.

Джимми наклоняется и крепко целует меня. Это длится совсем недолго. Затем он отстраняется. Подвигается поближе к заднему люку джипа. Вытаскивает маленький пистолет из кобуры на лодыжке.

— Тупицы даже не проверяли, нет ли еще оружия, — бормочет он.

Я приседаю, балансируя на краю. Когда он целится в замок, я говорю:

— Я тоже люблю тебя, Джимми.

Стреляя, он издает странный горловой звук.

Звук болезненно отдается в замкнутом пространстве, и люк распахивается.

Я держусь, защищаясь от порыва ветра, а Джимми наклоняется еще дальше, чтобы вытянуть руку и прострелить одну из шин.

Как только он это делает, внедорожник резко дергается, а затем замедляет ход.

— Сейчас! — Джимми слегка подталкивает меня к открытому люку, и я прыгаю, пока машина еще движется.

Я падаю. Падаю на траву. Сильно ударяюсь коленом, но, не обращая внимания на боль, вскакиваю на ноги и бросаюсь бежать.

Я оглядываюсь назад. Я ничего не могу с собой поделать.

Джимми свешивается с заднего сиденья машины, его правая рука вытянута, чтобы держать пистолет наготове.

Но он слегка отдает мне честь левой рукой.

Этот легкий жест ударяет мне прямо в грудь.

Я игнорирую его. Ускоряюсь, переходя на бег. Позади меня раздаются крики. Раздается стрельба. Я отчаянно хочу обернуться и посмотреть, что происходит, но это замедлит меня.

Джимми рассчитывает на меня. Я — единственная возможность для него выбраться из этой ситуации живым.

Так что мой единственный приоритет — бежать и не останавливаться.

Именно так я и делаю.

***

Я не знаю точно, как долго бегу, но я никогда в жизни не бежала так долго.

Я никогда не была сильна в беге. У меня не длинные ноги и слишком большие груди. Они болезненно трясутся, так как у меня даже нет лифчика для поддержки.

Может быть, эти трое плохих парней пошли за мной, но я не слышу их после первой минуты приглушенных криков и выстрелов.

Может быть, Джимми смог перестрелять их всех. Маловероятно, но не исключено.

Я цепляюсь за эту надежду.

Я могу вернуться на ферму Карлсонов. Мы можем собрать группу и отправиться за Джимми. Он все еще будет там — раненый, в кузове джипа. Живой и ждущий, когда мы его заберем.

Это может случиться.

Почему этого не должно случиться?

Он не обязательно должен быть мертв.

Я бегу до тех пор, пока мои легкие не начинают гореть, в голове не начинает шуметь, а ноги больше не слушаются. Наконец, мне нужно отдохнуть несколько минут, чтобы перевести дыхание. Затем я снова начинаю бежать, но уже в более умеренном темпе.

За мной никто не следит. Уверена, я бы уже знала, если бы это было так. У этих людей ноги намного длиннее моих, так что они могли бы легко догнать меня, если бы действительно гнались за мной.

Это не так. Но мне все равно нужно как можно скорее попасть к Карлсонам, чтобы спасти Джимми, а это значит, что я не могу сбавлять темп.

Я продолжаю бежать в том же направлении, которое указал Джимми, хотя кажется, что это длится целую вечность. Надеюсь, в конце концов я доберусь до знакомого ориентира. Вполне возможно, что я свернула не туда и окажусь далеко от намеченного пункта назначения, но, конечно, рано или поздно я что-нибудь узнаю.

В какой-то момент мне приходится остановиться, чтобы меня вырвало, а затем потратить несколько минут на то, чтобы прийти в себя. После этого я замедляюсь еще сильнее. Мое тело просто не может двигаться быстрее.

Луна полная и высоко стоит в небе, когда я, наконец, вижу дорогу, которая ведет от нашей маленькой хижины к поселку из ферм и домов, где живут Карлсоны. Это почти то же самое место, где нас подстерегли.

Я очень надеюсь, что поблизости не прячется еще больше тех парней, которые напали на нас и готовы нанести новый удар. Если это так, я ничего не смогу сделать, чтобы остановить их.

Я едва держусь на ногах.

Когда я добираюсь до дороги, в поле зрения больше никого нет. Ни звука, кроме стрекотания сверчков и отдаленного уханья совы.

Я ковыляю обратно по дороге, пока, наконец, не добираюсь до знакомого фермерского дома Карлсонов. Я хриплю и сгибаюсь пополам, когда стучу во входную дверь.

Грета открывает ее с пистолетом в руке.

Я больше не могу держаться на ногах и падаю в ее объятия.

Глава 17

Меньше чем через полчаса я втиснулась в кабину пикапа Кэла, изо всех сил стараясь вспомнить, где я оставила Джимми, чтобы направить остальных в нужное место.

Кэл ведет машину, а Рэйчел сидит рядом с ним. Затем мы с Маком. Нас четверо — это слишком много для комфортной поездки на данном сиденье. Если бы я не была единственной, кто знает, где найти Джимми, меня бы вообще не пригласили участвовать в спасательной операции.

Это вполне объяснимо. Хотя Джимми и научил меня обращаться с оружием, я ни в коем случае не эксперт, и у меня абсолютно нулевой опыт в перестрелках. От меня было бы мало толку, как бы я ни настаивала.

Бен и Грета даже пытались уговорить меня описать им его местоположение, чтобы я могла остаться в доме — они были встревожены, потому что прекрасно понимали, что Джимми хотел бы, чтобы я оставалась там, где безопасно — но я была так измучена, взволнована и задыхалась, что не смогла выдавить из себя никаких внятных объяснений.

Так что я еду с ними, чтобы указывать дорогу, и обещаю, что буду держаться подальше, если дела не пойдут плохо и я не понадоблюсь для прикрытия. Бен, Грета, Амелия, ее отец и Сай Сантьяго находятся в кузове пикапа.

Мы вернем Джимми.

Просто чудо, что Мак и остальные оказались здесь в нужное время, и мы смогли воспользоваться их машиной для спасения. Иначе это заняло бы у нас гораздо больше времени, и мы могли бы опоздать.

Луна все еще ярко сияет на небе, и, слава богу, пока мы едем, я вспоминаю ландшафт, так что могу дать соответствующие указания, как найти Джимми.

Я так нервничаю из-за того, что нас ждет, что не могу унять дрожь, но никто из сидящих в машине не проявляет ни малейшего беспокойства. Кэл напряжен и молчалив, но, очевидно, это его обычное поведение. Рэйчел спокойна и деловита, а Мак расслаблен и подбадривает меня, говоря, что цифры звучат многообещающе и что у плохих парней не было времени вызвать подкрепление, и что Джимми знает, что делает, так что, вероятно, он сможет продержаться.

Это помогает, но недостаточно. Плохих парней было больше, чем те трое во внедорожнике, и я понятия не имею, что с ними случилось. Возможно, они уже нашли Джимми.

В любом случае, ничто не поможет мне, пока я сама не увижу, что Джимми жив.

— Ты никогда раньше этого не делала? — спрашивает Мак после того, как я велю Кэлу обогнуть большую группу деревьев и подняться на поросший травой холм. Я почти уверена, что оставила Джимми в долине за ним.

— Что не делала? — после длительных физических нагрузок мне все еще трудно сосредоточиться, и в горле першит. — Не бывала в перестрелке?

— Да.

Я качаю головой.

— Я никогда не делала ничего подобного. Я даже не знала, как стрелять из пистолета, пока Джимми не научил меня в начале этого года. Я довольно бесполезна.

— Неправда, — глаза Мака темные и добрые. — Ты проделала весь обратный путь в рекордно короткие сроки и все еще держишься молодцом. Чертовски впечатляюще.

Я неуверенно улыбаюсь ему.

— Спасибо, что сказал это. Но я гарантирую, что, когда мы доберемся туда, от меня не будет никакой помощи.

— Все в порядке. Ты просто пригнись к полу и не высовывайся. Не выходи и не делай глупостей. Если дела пойдут плохо, нам понадобится твоя помощь. Но я не думаю, что до этого дойдет.

Надеюсь, что нет. Я молча молюсь всем, кто может услышать, чтобы этого не случилось.

— Я думаю, это место как раз за этим холмом, — говорю я Кэлу.

Я очень надеюсь, что не повела всех в совершенно неверном направлении.

Но нет. Как только мы поднимаемся на холм, в поле зрения появляется джип со спущенной шиной, именно там, где я его оставила.

Но больше ничто не выглядит по-прежнему.

Там гораздо больше людей, расположенных с разных сторон, и все они стреляют по внедорожнику.

Джимми все еще находится в задней части салона, но, должно быть, ему в какой-то момент удалось выбраться, чтобы забрать оружие у трех человек, чьи тела сейчас валяются на траве. У него штурмовая винтовка, и он то и дело высовывается из-за задней дверцы, чтобы выстрелить в нападающих на него людей.

Он все еще жив. Это мое первое четкое осознание.

Но его превосходят численностью примерно в десять раз.

Остальная часть группы, которая первоначально напала на нас на дороге, должно быть, следовала за нами пешком. Они достигли этого места прежде, чем мы смогли добраться до них, и рассредоточились вокруг, заняв защищенные позиции за разными деревьями и одним большим валуном. Должно быть, они прибыли совсем недавно, потому что Джимми не смог бы долго противостоять такому количеству людей.

Я бежала недостаточно быстро.

За те пять секунд, что у меня уходят на то, чтобы осознать все это, мое тело начинает трястись еще сильнее.

— Ложись, — бормочет Мак, сдвигая ноги вбок, чтобы мне было удобнее. — Ты останешься здесь, пока кто-нибудь не позовет тебя на помощь.

— Окей, — мой ответ похож на бульканье, и я присаживаюсь на корточки рядом с большими рабочими ботинками Мака.

Из-за того, что я свернулась калачиком на полу, я не вижу, что происходит. Я ничего не вижу, и это настоящая пытка.

Кэл жмет на газ. Затем машина останавливается со странной серией рывков и толчков. Я гадаю, может, он намеренно врезался во что-то.

Или в кого-то.

Я понятия не имею. Все, что я знаю — это то, что все остальные выпрыгивают из грузовика, и ночь наполняется оглушительными выстрелами. Один за другим.

Джимми в реальной опасности. Все эти люди — многие из них мне очень дороги — в реальной опасности.

А я беспомощно скорчилась на полу пикапа.

Мне отчаянно хочется выглянуть и посмотреть, что происходит, но я сопротивляюсь глупому порыву. Это подвергло бы меня опасности. Это сделало бы меня возможной мишенью и отвлекло бы внимание остальных.

Последнее, что им нужно — это беспокоиться о том, что я могу пострадать.

Поэтому я обхватываю колени руками, дрожу, молюсь и жду, когда закончится стрельба.

Кажется, что она длится очень долго. Вечно. Я не в том состоянии, чтобы точно измерять время. Раздается много криков, но я не могу сказать, откуда они доносятся, или разобрать слова.

Затем я отчетливо слышу голос Рэйчел, доносящийся не слишком далеко. Она говорит громко. Торопливо.

— Кэла придавили к земле. Мак! Мак!

— Я позабочусь! — это Мак. Его голос ни с чем нельзя спутать. На ухабе грузовик слегка раскачивается, как будто он запрыгнул в кузов.

В кузове Кэла есть огромный бак для дополнительного горючего, а также большой встроенный ящик для инструментов, полный оружия. Это похоже на арсенал. Я увидела это, когда мы собирались выезжать.

Может быть, он что-то забирает оттуда.

— Мак! — Рэйчел снова кричит. — Нам нужно убрать парней за тем валуном. Черт, он ранен! Мак!

— Я понял! Пригнитесь!

Я понятия не имею, что происходит. Что собирается сделать Мак.

Проходит несколько секунд, и затем раздается взрыв, который, кажется, сотрясает весь мир.

После этого большинство выстрелов прекращается. Раздается еще несколько, с паузами между ними.

Затем легкий стук в окно пикапа пугает меня так сильно, что я ахаю.

— Теперь все в порядке, — Мак открывает пассажирскую дверцу и помогает мне выйти. — Мы со всеми справились.

Я настолько дезориентирована и у меня кружится голова, что я даже не могу встать. Я прислоняюсь к сиденью после того, как опускаю ноги на землю.

— Что случилось? Что это был за взрыв?

Мак бросает взгляд в ту сторону, где, как я предполагаю, это произошло.

— Бросил гранату. Они заняли лучшую позицию, и мы не могли вытащить их оттуда другим способом.

— Значит, они все мертвы?

— Они все мертвы. Теперь он должен быть в безопасности, — Мак кивает в сторону джипа со спущенной шиной. — Твой мужчина выжил. Он все еще там.

Эта информация поглощает меня настолько, что все остальное не имеет значения. Я бегу так быстро, как только позволяет моя хромота, пока не добегаю до джипа. Дверца беспорядочно раскачивается, едва держась на месте после того, как в нее так много стреляли.

Джимми неуклюже повалился на спину, винтовка покоится у него на животе, а пальцы все еще сжимают спусковой крючок.

Одна штанина его джинсов полностью пропитана кровью, и еще больше крови виднеется на голове.

Я забираюсь в машину, снова чуть не плача.

— Джимми! Джимми!

С усилием ему удается приоткрыть глаза.

— Я в порядке.

— Нет, не в порядке! Что ты вообще говоришь? В тебя снова попали? — теперь я склоняюсь над ним, пытаясь осмотреть рану у него на голове.

— Кусок металла срикошетил. Там не о чем беспокоиться. Только о моей чертовой ноге, — он моргает, глядя на меня, и выражение его лица смягчается, когда он смотрит мне в лицо. — Это была гребаная граната? Такое впечатление, что ты привела с собой целую армию, чтобы спасти меня.

— Привела! Конечно, привела!

— Должно быть, ты бежала со всех ног, чтобы вернуться ко мне так быстро. Ты беременна. Не стоило этого делать, — его голос звучит так слабо, но он все еще улыбается. Он такой нежный.

— Ну, я вообще не должна была тебя оставлять, но я это сделала. С тобой действительно все в порядке? Ты, должно быть, потерял так много крови.

— Кажется, я действительно много потерял, но не думаю, что рана на ноге настолько серьезна, как могло бы быть. Если эта чертова рана перестанет кровоточить, со мной все будет в порядке.

Не знаю, верит ли он в это или просто пытается подбодрить меня, но это работает. Я прижимаю руки к груди и плачу от облегчения.

Джимми стонет, принимая сидячее положение и прислоняясь к стене. Затем он говорит:

— Иди сюда, девчушка.

— Я не хочу причинять тебе еще больше боли.

— Ты не сделаешь мне больно. Мне нужно обнять тебя прямо сейчас.

Я подвигаюсь ближе, и он обнимает меня. Я утыкаюсь в его рубашку и наконец-то, наконец-то чувствую себя в безопасности.

Безопасно.

И дома.

***

Проходит несколько минут, прежде чем я могу сосредоточиться на чем-либо, кроме Джимми, но в конце концов я выглядываю наружу, чтобы посмотреть, что происходит.

Как только им представляется возможность, родители Джимми сразу же подходят, чтобы узнать, как он себя чувствует. Его отец начинает обматывать его ногу бинтами, которые мы привезли с собой.

Остальные проверяют плохих парней и собирают их оружие. Один из них, должно быть, еще жив, потому что хмурый Кэл стреляет ему в голову. У Кэла все плечо в крови, но, должно быть, рана не слишком серьезна, потому что он на ногах и передвигается.

В конце концов я сосредотачиваюсь на Маке, который сейчас направляется за валун, туда, куда бросил гранату. Через минуту я выпрямляюсь и высовываюсь, чтобы лучше видеть.

— Что такое? — спрашивает Джимми, отворачиваясь от работы, которую отец делает с его ногой.

— Не знаю. С Маком что-то не так.

Он просто стоит там, уставившись в землю. Не двигается.

Но что-то изменилось в его поведении. Я вижу это, хотя и не могу объяснить.

— Его подстрелили? — спрашивает Джимми.

— Я так не думаю, — говорит Грета, тоже поворачиваясь, чтобы посмотреть на Мака. — Просто чудо, что мы все выбрались из этого живыми.

— Кэлу досталось, — говорит Бен. — А Сай вскользь ранен в бок. Но больше ничего.

Я все еще смотрю на Мака. Что-то определенно не так. Я бросаю взгляд на Джимми.

— Ты пока в порядке?

— Да. Папа позаботится о ноге. Иди проверь его, если хочешь, — он переводит взгляд со спины Мака на мое лицо.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его, после чего вылезаю из джипа. Я не очень хорошо разбираюсь в крови и ранах, так что вряд ли от меня был бы какой-то толк, если бы я помогла Джимми с ногой.

Я ковыляю к Маку.

— Что-то не так? — спрашиваю я, прежде чем подойти к нему.

Мак все еще смотрит в землю.

Когда я встаю рядом с ним, я понимаю почему.

На земле лежат мертвые тела. От пары из них остались обугленные куски, в которых почти невозможно узнать людей. Но в одного, должно быть, не попала полная мощность взрыва гранаты, потому что он более целый.

Он мертв. Определенно мертв.

Но выглядит как ребенок.

Мальчик. Трудно сказать точный возраст из-за распространенного недоедания, но я готова поклясться, что мальчику было не больше одиннадцати-двенадцати лет.

Должно быть, он работал с плохими парнями, стрелял из-за валуна, и теперь он мертв.

Мак убил его.

Он был ребенком.

У меня скручивает желудок, и я холодею.

— О нет, — выдыхаю я. — О нет!

Мак по-прежнему не двигается. Не разговаривает. Просто смотрит.

— Ты не знал, — хрипло бормочу я. — У тебя не было выбора. Они пытались убить нас.

Наконец Мак отрывает взгляд от тела. Он встречается со мной взглядом, но выражение его лица пустое.

Пустое.

Все тепло покинуло его.

Он по-прежнему молчит.

— Ты не можешь винить себя, — говорю я, хватая его за большую руку. — Мак, невинные люди были в опасности, и ты защищал их. Ты защищал всех нас.

Ответа по-прежнему нет.

Никакой реакции.

Я понятия не имею, что делать. Такое чувство, что Мак сломлен, и я единственная, кто это понимает.

Где, черт возьми, его друзья? Они должны помочь ему справиться с этим.

Я лихорадочно оглядываюсь по сторонам, пока не нахожу Кэла и Рэйчел. Он хмурится, пока она пытается перевязать рану на его плече.

Кэл замечает, что я смотрю на него. С вопросом на лице он толкает локтем Рэйчел, которая тоже смотрит на меня.

Я указываю на них, а затем на Мака.

К моему облегчению, они оба подходят немедленно. Мне не нужно ничего объяснять. Они видят это так же ясно, как и я — и по мертвому телу мальчика, и по застывшей позе Мака.

Мне нравится Мак. Очень нравится. Он кажется по-настоящему отличным парнем, и, возможно, он спас всех нас, бросив ту гранату. Но его люди — это Кэл и Рэйчел. Не я.

У меня и так достаточно забот, чтобы заботиться о своих людях.

***

К тому времени, как мы возвращаемся на ферму, уже наступает утро.

Я не спала всю ночь — большую ее часть я провела в полном ужасе — а еще я совершила долгую, безумную пробежку, которая, вероятно, была самой напряженной физической нагрузкой за всю мою жизнь. По дороге домой я сижу в кузове грузовика рядом с Джимми, и ухабистая дорога в сочетании с моим физическим и психическим состоянием не лучшим образом сказываются на моем желудке.

За время короткой поездки меня дважды вырвало.

Джимми, которому следовало бы больше беспокоиться о пулевом ранении в бедро, все время пытается ухаживать за мной. Я снова и снова говорю ему, что меня просто укачало в машине, но я не уверена в этом.

Мне кажется, что это идеальные обстоятельства для того, чтобы потерять ребенка.

Я ничего не могу с этим поделать. Сегодня вечером я сделала все, что должна была. Но я испытываю облегчение, когда мы наконец добираемся до дома Карлсонов.

Джимми отводят односпальную кровать в крошечной кладовке, которая часто используется как комната для больных. Я хочу остаться с ним, но он не позволяет мне втиснуться в крошечное пространство между его телом и стеной, поэтому вместо этого я падаю на кровать в большой комнате, которая раньше была моей.

Несмотря на все мои тревоги, я засыпаю почти сразу и просыпаюсь только после полудня.

Джимми беспокоится, когда я захожу в его комнату, он явно испытывает боль, хоть и пытается подремать. Он немного успокаивается, когда я придвигаю к нему стул и беру его за руку.

Рана у него несерьезная. Пуля даже не задела кость. Но если туда попадет инфекция, он все равно может умереть. У нас нет антибиотиков.

Остаток дня проходит как в тумане. У меня все болит, и я все еще слаба. У меня синяки, и болят те мышцы, о существовании которых я даже не подозревала до прошлой ночи. А Джимми действительно не в себе. Температуры у него нет, но это не значит, что ее не будет. Я продолжаю прокручивать сценарии ночных кошмаров, ожидая, когда он по-настоящему проснется.

В конце концов я засыпаю прямо в кресле. Не знаю, как долго я сплю — вряд ли очень долго — но когда я открываю глаза, Джимми не спит и пристально смотрит на меня.

Я никогда раньше не видела в его глазах такого особенного выражения. Неприкрытой нежности.

— Привет, — говорю я сонно.

— Привет.

Мы улыбаемся друг другу с минуту, пока я не вспоминаю, что он все еще ранен.

— Как ты себя чувствуешь?

— Неплохо, учитывая обстоятельства. Проклятая нога чертовски болит, но этого следовало ожидать. Но в то же время я на седьмом небе от счастья.

— Ты на седьмом небе? — я слегка хихикаю, потому что его слова такие неожиданные.

— Конечно, — он протягивает руку, и я автоматически наклоняюсь к ней. Он кладет ладонь мне на щеку. — Ты ведь сказала, что любишь меня, не так ли?

Мои щеки вспыхивают. Смешно, но это правда.

— Да. Я это сказала.

— Я так и думал. Ты любишь меня, и мы оба выжили, когда все было против нас. Трудно не сойти с ума от восторга по этому поводу.

У меня вырывается смех. Голос у него усталый, но не больной. Ему, конечно, все еще больно, но он не потеет и у него нет температуры. Может быть, с ним все будет в порядке.

— И ты тоже меня любишь, правда?

Джимми неодобрительно хмурится, но это длится всего несколько секунд.

— Да, черт возьми, люблю. Я люблю тебя очень давно.

— Тебе следовало сказать мне раньше.

— Я знаю. Я должен был открыть свой чертов рот. Но я этого не сделал. Я был напуган, — он замолкает на минуту, прежде чем продолжить другим тоном. — Я пытался показать тебе. Мне было легче говорить об этом в постели, поэтому тогда я старался больше всего. Но я подумал об этом и понял, что, возможно, ты решила, будто я хотел только секса. Когда я в действительности хотел тебя. Я должен был стараться лучше. Больше выкладываться на полную катушку. Наверное, в последнее время я действовал в режиме самозащиты.

— Я думаю, что все мы действовали так. Я знаю, что я тоже защищала себя. Я бы даже не рассматривала возможность того, что между нами может быть что-то большее, потому что я так боялась, что мне причинят боль и отвергнут.

— Все равно… Это скорее моя вина, чем твоя, что ты не смогла прочитать мои мысли, как я надеялся

Я хочу обнять его, но боюсь причинить ему боль, поэтому вместо этого беру его за руку. Джимми использует хватку на моей ладони, чтобы перетащить меня на кровать, пододвигаясь так, чтобы я могла свернуться калачиком рядом с ним.

Здесь не так много места, но мне все равно.

Ему тоже.

Он обнимает меня за плечи. От него довольно сильно пахнет — ему очень нужно принять ванну. Но сейчас мне совершенно все равно. Я, наверное, тоже пахну не так уж свежо.

— Я правда… — я останавливаюсь, чтобы поцеловать его обнаженную грудь. Сейчас на нем нет ничего, кроме боксеров. — Я правда надеялась, что иногда ты испытываешь ко мне нечто большее. Ты ясно дал понять, что тоже хочешь, чтобы я была счастлива, что это не должно быть односторонним. Но каждый раз, когда я пыталась… побудить тебя открыться, ты этого не делал. Поэтому я продолжала считать, что это предел. Я должна разделить с тобой твою жизнь, твое тело и твою… твою ответственность, но я не смогла разделить твое сердце.

Джимми явно задумывается, поскольку несколько секунд молчит.

— Когда ты пыталась побудить меня открыться?

— Много раз.

— Например, когда?

— Я спрашивала тебя о Мэри или о чем-то еще, а ты не отвечал, только говорил, что любишь ее.

— О, — он хмурится и смотрит в потолок. — Мне всегда было странно говорить о ней.

— Почему?

— Потому что мы с ней были женаты. Это были нормальные отношения. Я любил ее. Конечно, любил. Но то, что у нас с тобой — у тебя и у меня — это… другое. Это всегда казалось странным. Мы не женаты. Мы даже не должны были влюбиться друг в друга. И я всегда чувствовал себя неловко и виновато из-за подобных сравнений.

— Виновато по отношению ко мне или к Мэри?

— И то, и другое, я думаю. Я действительно не знаю, как это описать. Просто мне кажется, что тогда я был другим человеком. Что я был другим парнем — тем, кто любил Мэри, женился на ней и надеялся создать с ней семью. Тот, кем я являюсь сейчас — это… другое. И это мужчина, который каким-то образом влюбился в тебя. Мужчина, который любит тебя больше всего на свете.

Я снова целую его в грудь. Вытягиваюсь, чтобы уткнуться носом в его бороду.

Джимми наклоняет голову, чтобы встретиться с моими губами, и мы целуемся медленно, нежно и сладко, очень долго.

Когда мы, наконец, отстраняемся, он бормочет:

— Как ты думаешь, с ребенком все в порядке после всего, что произошло прошлой ночью?

— Не знаю. Я надеюсь, что да. У меня пока не начиналось кровотечение. Хотя, по правде говоря, мы до сих пор не знаем наверняка, была ли я беременна с самого начала.

— Конечно, беременна. Иначе почему тебя постоянно тошнит? И разве не прошло два месяца с тех пор, как у тебя были месячные?

— Да. Почти, — я делаю долгий, глубокий вдох. — Ты… как ты думаешь, у нас все будет в порядке? Если у меня действительно будет этот ребенок?

— Да. С нами все будет хорошо.

Мэри умерла из-за того, что ее ребенок появился на свет слишком рано и возникли осложнения. Джимми, должно быть, об этом думает. Как же иначе? Роды всегда были опасны, а сейчас стало еще опаснее, чем раньше. Но он не выглядит обеспокоенным. Он выглядит счастливым.

Предвкушающим.

Так что, может быть, я тоже могу быть в восторге.

— Ты боишься этого? — спрашивает Джимми через минуту, запуская руку в мой растрепанный хвост.

— Немного. Но теперь, когда это случилось, я действительно хочу этого ребенка. Я буду… — я неожиданно начинаю задыхаться. — Мне будет грустно, если я потеряю его.

— А может, и не потеряешь. В любом случае, мы можем продолжать пытаться. Я хочу, чтобы у нас с тобой было много детей.

— Много? — я снова хихикаю. — Само собой, двух или трех будет достаточно.

Его губы кривятся в скрытой улыбке.

— Посмотрим.

***

Примерно через час я возвращаюсь в маленькую комнату, чтобы сказать Джимми, что ухожу. С нашими животными не все будет в порядке, если кто-то из нас не вернется сегодня, чтобы покормить их и поухаживать за ними, поэтому я поговорила с остальными, чтобы составить план ухода за ними, пока Джимми не поправится настолько, что сможет вернуться домой.

— Ты уверена в этом? — спрашивает Джимми, хмурясь и слегка ощетиниваясь в своей обычной защитной манере. — Мы не так уж хорошо его знаем.

— Джимми, пожалуйста. Мак спас тебе жизнь. Он спас жизни всех нас. Он действительно хороший человек, и случайное убийство того мальчика причинило ему сильную боль. С тех пор он сам не свой. Он сказал, что несколько дней в одиночестве пойдет ему на пользу. Так что он может пожить у нас некоторое время, присмотреть за нашими свиньями и курами. Он сказал, что также немного поработает в саду. Все будет хорошо.

— Разве им не нужно скоро возвращаться домой?

— Рэйчел сказала, что они могут остаться еще на неделю. Надеюсь, к тому времени мы сможем отвезти тебя домой, при условии, что твоя нога хорошо заживет.

— Хорошо, — бормочет Джимми. Он не выглядит взволнованным, но, очевидно, не собирается спорить с тем, что все остальные считают отличным планом. — Думаю, это должно сработать. Просто мне не нравится, что другой мужчина делает мою работу в моем доме, — он прищуривается, глядя на меня. — И даже не думай, что у него это получится лучше. Я все равно твой мужчина, даже если мне придется какое-то время провести в постели.

Я смеюсь над последним комментарием, и это, очевидно, успокаивает Джимми. Его лицо смягчается.

— Я знаю, что ты мой мужчина, — я наклоняюсь, чтобы поцеловать его. — Ты единственный мужчина, которого я когда-либо хотела.

— Хорошо. Так и должно быть. Значит, ты идешь с ним?

— Да. Мы пойдем туда пешком, но Амелия тоже прогуляется с нами, так что на обратном пути мне не придется быть одной.

— Ладно, хорошо.

— И я подумала, что могла бы вернуться на квадроцикле. Так ты быстрее доберешься домой, потому что тебе не придется долго идти пешком.

— О да. Это отличная идея. Может быть, я смогу вернуться прямо завтра, если мне не придется идти пешком.

— Не завтра. Не забегай вперед. Но как только станет ясно, что твоя нога заживает без инфекции, мы сможем вернуться домой.

Джимми бурчит что-то себе под нос, но это в основном для виду. Он улыбается, когда я подхожу к двери и оглядываюсь через плечо.

— Я люблю тебя, Джимми, — говорю я ему.

— Я тоже тебя люблю. Навеки.

Глава 18

Четыре дня спустя утром я возвращаюсь на квадроцикле к нашему домику, чтобы подготовить все к приезду Джимми домой и забрать Мака.

Последние дни были долгими. Утомительными. Джимми пребывал в паршивом настроении из-за того, что застрял в постели, и мне не терпелось вернуться в наш собственный дом, на нашу кухню, к нашим животным, в нашу постель.

Я люблю его родителей, но не хочу с ними жить.

Нога Джимми хорошо заживает. Мы очень внимательно следили, чтобы рана оставалась чистой и сухой, и никаких признаков инфекции нет. Он в основном оправился от потери крови и слабости. Вчера он весь день был как медведь в клетке. Мне пришлось очень тихо отсосать ему, просто чтобы помочь расслабиться.

После этого ему стало немного лучше.

Но я не думаю, что смогу долго удерживать его в постели, поэтому мы с Гретой решили, что сегодня тот самый день. Я выйду сегодня утром, чтобы приготовить дом и постель, и заберу Мака. Затем мы с Джимми вернемся домой после обеда.

Я взволнована, и знакомая дорога через лес и подъем к хижине напоминают объятия старого друга.

Мак слышит, как я подъезжаю, и выходит навстречу, чтобы поприветствовать меня. Очевидно, он работал в саду. У него грязные ладони, предплечья, обувь и колени.

Я надеялась, что он придет в себя после того, как немного отдохнет в одиночестве, но это не так. Он вежлив. Как всегда, готов помочь. Но он тихий и подавленный, как будто теплый огонь внутри него все еще потушен.

Это меня беспокоит, но я не уверена, что смогу чем-то помочь.

Приведя себя в порядок, Мак помогает мне сменить постельное белье на кровати и проверить продукты, чтобы я знала, что мне нужно взять с собой на обед из кладовой Греты.

Когда мы заканчиваем, Мак собирает свои вещи и садится на ступеньку крыльца, ожидая, пока я сбегаю в уборную.

Когда я возвращаюсь к нему, он выглядит сгорбленным и усталым, поэтому я сажусь на ступеньку рядом с ним. Он смотрит в пустоту перед собой.

Хотела бы я знать, что я могу сказать, чтобы подбодрить его, облегчить его бремя. Но я на самом деле не очень хорошо его знаю, а некоторые вещи просто невозможно исправить ничем, кроме времени.

— Это не помогло? — спрашиваю я наконец. — Побыть наедине?

— Помогло. Спасибо, что позволила мне остаться здесь.

— Но этого было недостаточно?

Мак устало пожимает плечами и смотрит в землю.

— Это была не твоя вина, — бормочу я, но даже произнося эти слова, понимаю, они ничего не изменят. — Ты не знал. Ты сделал то, что должен был сделать, чтобы спасти нас.

— Я знаю, — он хриплый. Не совсем болезненный. Просто невероятно усталый. — Этим я и занимаюсь.

Это небольшое замечание приносит озарение. Я осознаю кое-что, о чем раньше не догадывалась. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Мака, но он избегает встречаться со мной взглядом. После долгого молчания я спрашиваю:

— Как долго?

Наконец он поднимает на меня взгляд с немым вопросом.

— Как долго ты несешь на своей спине целое сообщество?

Мой тихий вопрос доходит до него. Мак издает тихий горловой звук и отворачивается.

— Почти десять лет.

Десять лет. С тех пор, как произошло Падение. Вероятно, с того самого ужасного дня, когда миру объявили о приближении астероида.

С тех пор он заботится о людях. Защищает их. Помогает им держаться вместе. Судя по тому, что Кэл и Рэйчел упоминали вскользь, Мак играет центральную роль в создании безопасных, устоявшихся сообществ, которые были сформированы и продолжают расти в их части света.

Он занимается этим уже десять лет. Берет на себя их ношу, чтобы им не приходилось таскать ее в одиночку.

Неудивительно, что он на грани срыва.

— У тебя за все это время ни разу не было передышки?

Мак снова тяжело пожимает плечами.

— Только в последние несколько дней.

— А ты не можешь уехать еще ненадолго? Поехать куда-нибудь один, где тебе не придется поддерживать всех? Похоже, дела в вашем сообществе сейчас идут неплохо. Уверена, что они не развалятся без тебя на какое-то время.

— Куда бы я пошел?

Я выпрямляюсь. Широко раскрываю глаза.

— Я… — я слышу, как мой голос срывается, когда я вдруг начинаю сомневаться в предложении, которое только что пришло мне в голову.

Мак, должно быть, замечает, что у меня появилась мысль, потому что он, наконец, тоже выпрямляется.

— У тебя есть что-нибудь на примете?

— Да. Я не знаю. Это может показаться безумием. Но мы с дедушкой жили в хижине. Посреди Глуши. Он оборудовал ее автономными ресурсами, водопроводом и всем прочим. Там до сих пор есть кое-какие продукты длительного хранения. Если ты считаешь, что сможешь безопасно пересечь границу, я могла бы подсказать тебе, как туда добраться. Я уверена, что там все еще безопасно. В Глуши почти никого нет, и никто не знает, где находится хижина.

Он приоткрывает рот. Впервые после перестрелки выражение его лица смягчается.

— Ты не будешь возражать, если я воспользуюсь ей?

— Конечно, нет. Она пустовала с конца прошлого года. Нет смысла ей стоять без дела и дальше. Тебе придется придумать способ безопасно пересечь границу, но после этого все должно быть легко. Ты можешь оставаться там столько, сколько захочешь. Там осталось еды по крайней мере на месяц или два, и ты мог бы поохотиться и порыбачить, чтобы пополнить запасы. Ты мог бы… какое-то время ты мог бы заботиться только о себе.

Мак прерывисто вздыхает.

— А когда ты будешь готов вернуться, там есть грузовик и еще один квадроцикл с достаточным запасом бензина. Ты можешь взять любой, какой захочешь, и доехать на нем до самого Кентукки. Когда захочешь вернуться домой.

— Ты правда не будешь возражать?

— Вовсе нет. Я буду рада, если хоть что-то сможет быть полезным, — я протягиваю руку, чтобы коснуться его руки. — Мак, ты рисковал своей жизнью ради меня и Джимми. У тебя не было причин делать это, кроме доброты твоего сердца. Доброта не всегда вознаграждается, но она должна быть вознаграждена. Должна. Так что удели время себе, если тебе это нужно.

Он минуту молчит. Я знаю, что ему нравится эта идея. Он хочет ухватиться за нее. Но что-то его все еще сдерживает.

— Они все подумают, что я их бросил. Те люди дома.

Я качаю головой.

— Может быть. Или, может быть, они поймут, что после всего, что ты всегда делал для других людей, тебе наконец-то понадобилось сделать что-то для себя.

И это становится последней каплей.

Мак принимает решение. Выпрямляет спину, а затем поднимается на ноги, протягивая руку, чтобы помочь подняться и мне.

— Спасибо, Хлоя. Я не знаю, почему то, что произошло прошлой ночью, так сильно задело меня. В прошлом мне приходилось сталкиваться с очень тяжелыми ситуациями, и это меня не беспокоило. Но это обеспокоило. Похоже, я не могу избавиться от этого. И данное предложение кажется мне спасательным кругом.

Я сжимаю его руку, прежде чем отпустить.

— Тогда прими это, Мак. Прими этот спасательный круг.

***

Мы с Маком возвращаемся на ферму Карлсонов перед обедом, и вскоре после этого я втискиваюсь в кабину пикапа вместе с Кэлом, Рэйчел и Маком, чтобы показать им, где можно высадить Мака, чтобы сразу же отправиться через границу в Глушь.

В пикапе мы в достаточной безопасности, чтобы добраться до границы и избавить Мака от необходимости идти пешком по опасной территории.

Кэл и Рэйчел недовольны. На самом деле, они оба явно расстроены решением Мака и боятся, что это не пойдет ему на пользу.

Но он принял решение. Он делает это. И поэтому они везут его так далеко, как только могут, чтобы он был в безопасности.

Уже решено, что двое местных фермеров — мужчины без семей, домов и корней — отправятся обратно в Кентукки с Кэлом, Рэйчел и коровами, чтобы обеспечить дополнительную защиту в дороге. Эти парни могут вернуться в свое свободное время, если захотят, но, скорее всего, они просто останутся в местных сообществах. Очевидно, что там больше людей, поэтому у них больше шансов найти женщин и создать свой дом.

Так что Мак не нужен, чтобы охранять коров по дороге домой. Кэл и Рэйчел могут взять их с собой, а Мак вернется, когда будет готов.

С логистикой все в порядке, но Кэлу и Рэйчел это все равно не нравится.

Я их не виню, но, полагаю, Мак сам решает, что для него лучше.

Поездка к границе проходит спокойно и не занимает много времени. Когда мы подходим ближе, я поднимаю взгляд на Мака.

— Ладно. Если ты выйдешь на эту тропу от старой стоянки, то получится четкий маршрут, по которому можно добраться туда. Просто поверни направо на развилке, где была та старая заправка, а потом иди по грунтовой дороге мимо переправы через ручей.

— Ладно. Я понял.

— А ключ лежит под обломком скалы у подножия каменной стены, примерно в трех метрах от того места, где заканчивается подъездная дорожка.

Мак кивает.

— Понял.

Я уже говорила ему все это раньше, но внезапно начинаю переживать за него.

— Там должно быть много еды. А если ты направишься на восток по тропинке от дома, то наткнешься на озеро, где можно порыбачить. И когда будешь готов вернуться домой, возьми грузовик или квадроцикл. Ключи под сиденьями.

— Спасибо тебе, Хлоя. Я понял. Со мной все будет в порядке.

Я киваю и подавляю желание продолжить тараторить.

— Что ты хочешь, чтобы мы сказали Анне? — тихо спрашивает Рэйчел.

Мак на мгновение вздрагивает.

— Скажи ей… Скажи ей, что со мной все в порядке.

Кэл ставит грузовик на стоянку, куда я указываю. Маку нужно будет только перейти дорогу и пройти через старую парковку, чтобы выйти на заросшую тропу в Глуши.

Мы все оглядываемся в поисках охранников, транспортных средств или любых других людей.

Перед нами нет ничего, кроме разбитой дороги, высокой травы и сорняков, а также густой темноты леса.

Мак вылезает, нагруженный своим большим рюкзаком и держа винтовку наготове. Кэл и Рэйчел тоже вылезают.

Рэйчел что-то говорит, а затем обнимает Мака. Кажется, она вот-вот расплачется, но сдерживается. После неловкой паузы, во время которой Кэл, должно быть, что-то пробормотал, Мак обнимает и его тоже. Затем он машет мне рукой и слегка улыбается своей прежней улыбкой.

Он отворачивается и переходит дорогу, а Кэл стоит с пистолетом наготове, все еще высматривая какие-либо признаки банд, которые регулярно патрулируют этот район.

Мак продолжает идти, добираясь до парковки, на которую мы с дедушкой наткнулись несколько месяцев назад.

Как будто сто лет назад.

Еще через минуту крупная, прямая фигура Мака исчезает из виду, растворяясь в Глуши.

***

В тот вечер солнце уже полностью село, когда я заканчиваю ухаживать за курами и поросятами перед сном, иду в туалет и запираю дом.

Джимми был так же рад вернуться домой, как и я, но по мере того, как проходил вечер, он становился все более раздражительным из-за того, что мне приходилось выполнять всю его работу по дому.

Его нога заживает, но до полного выздоровления еще далеко. И я не позволю ему рисковать, переусердствовав в своей деятельности, как бы упрямо он ни хотел вернуться к нормальной жизни.

Когда я, наконец, возвращаюсь в спальню, он лежит в постели в одних трусах, с простыней, натянутой до бедер.

— Я мог бы что-нибудь сделать.

— Мог ли ты что-то сделать и должен ли ты что-то сделать — это две совершенно разные вещи.

Джимми хмуро смотрит на меня, когда я наливаю воду в таз и начинаю приводить себя в порядок.

— Ты не должна делать все сама.

— Мне не придется делать все это долго. Тебе нужно набраться немного терпения. Неужели ты не можешь просто радоваться тому факту, что мы дома?

— Я очень рад этому. Но у тебя была тяжелая неделя, и у тебя не было возможности прийти в себя, потому что я все это время прикован к постели. И вдобавок ко всему ты беременна. Ты, должно быть, еле держишься на ногах.

Я снимаю джинсы и трусики и быстро моюсь, прежде чем надеть ночную рубашку и присоединиться к нему в постели. Выключив фонарь, я осторожно, чтобы случайно не толкнуть Джимми и не задеть коленом его больную ногу, перелезаю через его тело.

— Я весьма сильно устала, — признаюсь я, устраиваясь рядом с ним.

Обхватив меня рукой, он глубоко вздыхает, устраивая меня поудобнее, чтобы нам обоим было комфортно.

— Тебе нужно немного поспать. Давай я завтра займусь утренними делами, а ты сможешь поспать подольше.

— Ни за что.

— Тебя тошнит по утрам.

— А у тебя пулевое ранение в ногу.

— Сейчас я чувствую себя прекрасно.

— Нет, не чувствуешь. Это я чувствую себя прекрасно.

— Нет, черт возьми, не чувствуешь.

Я не могу удержаться от смеха из-за этого глупого спора и его раздраженного тона.

— Думаю, мы оба не в лучшей форме, но мы справимся.

Джимми расслабляется. Наклоняет голову, чтобы запечатлеть несколько поцелуев на моих волосах.

— Да. Мы переживем это.

Через минуту я спрашиваю уже другим тоном:

— Как ты думаешь, что они замышляют на границе?

Последние несколько дней это была одна из главных тем разговоров в сообществе. Почему они пытались похватить меня и Джимми? Очевидно, что это был организованный заговор, а не спонтанный порыв. Они ждали нас. Были готовы к встрече с нами. И нам удалось предотвратить их попытку и убить всех парней, которые пытались это провернуть, но мы до сих пор не понимаем, каковы были их мотивы с самого начала.

— Я правда не знаю, — он беспокойно ерзает. — Если бы они убили меня и просто забрали тебя, возможно, я смог бы понять, что им было нужно.

При этой мысли у меня по спине пробегает холодок.

Джимми продолжает:

— Но они хотели заполучить нас обоих. Живыми. Понятия не имею.

— Я тоже. Ты думаешь, это… все закончилось?

Он отвечает не сразу.

— Не знаю. Но что-то заставляет меня думать, что они еще не угомонились. Мы усиливаем патрулирование и выставляем охрану. Не уверен, что еще можно сделать, но подождем и посмотрим.

— Да уж.

Мне это не нравится. Из-за этого мир кажется немного менее безопасным, чем был раньше. Но, по правде говоря, раньше мое чувство безопасности основывалось скорее на невежестве, чем на настоящей безопасности. Этот мир — каким он стал — никогда не будет полностью безопасным.

Но однажды мы защитили себя. Мы можем сделать это снова.

Нам придется.

Я так устала, что, несмотря на все тревоги, мои глаза уже слипаются. Это был такой долгий вечер, такой долгий день, такая долгая неделя, такой долгий год. Но потом я вдруг кое-что вспоминаю. Я распахиваю глаза.

— Оу. Ты хотел, чтобы я сделала тебе…

— Нет! — Джимми снова сердится. — Ты устала.

— Я все равно могла бы…

— Нет! Мы больше так не будем делать.

Я так поражена его словами, что смотрю на него в темноте.

— Ты больше не хочешь минетов? — мой голос немного дрожит.

— О. Э-э, да. Конечно, я хочу минетов, — бормочет Джимми. — Когда ты захочешь и будешь в настроении. Но не тогда, когда ты так устала, что едва можешь держать глаза открытыми. Я не позволю тебе делать это только потому, что ты считаешь, будто должна, будто это работа или что-то в этом роде. Я хочу этого только тогда, когда ты сама действительно этого хочешь.

Мои щеки горят от осознанного эмоционального удовольствия. Я снова сворачиваюсь калачиком рядом с ним, обнимая его одной рукой за талию. Его живот — единственная часть его тела, которая не такая упругая. Мне нравится прижиматься к нему.

— Ладно. Обычно мне хочется это сделать, но сегодня вечером я очень устала.

— Я знаю, что ты устала. Так что сегодня мы просто ляжем спать. Хочешь верь, хочешь нет, но я тоже немного устал.

Я улыбаюсь, закрывая глаза.

— Но это моя работа, ты же знаешь.

— Что?

— Заботиться о тебе. Делать тебя счастливым. Это моя работа. Моя ответственность и ничья больше. Так будет всегда.

Джимми молчит с минуту, но я чувствую, как его эмоциональный отклик дрожит в воздухе комнаты. Затем он прочищает горло.

— Лишь бы ты не забывала, что это взаимно. Заботиться о тебе и делать тебя счастливой — это тоже моя работа.

***

Четыре месяца спустя наступает ноябрь, а это значит, что прошел уже целый год с тех пор, как я познакомилась с Джимми. В среду утром я просыпаюсь в предвкушении предстоящего дня.

Напряженная работа по сбору урожая закончилась. В течение нескольких месяцев мы с Джимми работали так усердно и подолгу, что под конец дня едва могли двигаться. Иногда ему приходилось оставаться у родителей на несколько дней, чтобы помочь со жатвой, молотьбой и просеиванием пшеницы. Амелия приходила и оставалась со мной всякий раз, когда он уходил больше чем на пару дней.

Все то время, пока он работал где-то в другом месте, я отвечала за всю работу по дому — не только за повседневные хлопоты, но и за то, чтобы собрать последний урожай с нашего огорода и затем законсервировать как можно больше продуктов.

Но самая тяжелая работа выполнена. Зимой делать особо нечего, за исключением того, что необходимо для поддержания жизни нам и животным. Данное время года может быть холодным, темным, сырым, а иногда и морозным, но это также позволяет нам проводить много времени дома в одиночестве.

Однако сегодня у нас есть актуальная задача. Нам нужны детские принадлежности. Несколько женщин шьют нам кое-какую детскую одежду — я умею штопать, но пока не настолько хорошо, чтобы шить одежду с нуля — а Джимми может смастерить любую мебель, которая нам понадобится. Но некоторые вещи будет трудно смастерить или сшить, а примерно в двадцати милях отсюда есть старый магазин, в котором до сих пор много чего завалено обломками.

Джимми всегда ходил туда за вещами, которые нам нужны. Все продукты, медикаменты и предметы первой необходимости были разграблены много лет назад, но, если хорошенько покопаться, можно найти и другие вещи. Он отыскал для меня кое-какую запасную одежду и обувь. Он нашел для меня стопки детективов и любовных романов. Однажды он взял меня с собой туда и позволил выбрать красивые коврики, занавески и подушки для дома.

Но сегодня мы собираемся поискать детские вещи.

По нашим предположениям, мой срок меньше шести месяцев, но последний триместр пройдет быстро, и мы хотим быть готовыми до наступления плохой зимней погоды.

Поэтому мы собираемся немного подзаправить квадроцикл и отправиться туда. (Кэл и Рэйчел, прежде чем уехать домой, щедро пополнили его запасом, так что бензина у нас еще осталось предостаточно). Потом мы вернемся, захватив с собой столько детских принадлежностей, сколько сможем вытащить из-под завалов.

Я в восторге. От поездки. От всего, что касается ребенка. И от самой идеи ребенка.

У меня уже заметный животик. И очень скоро у нас будет сын или дочь.

Я до сих пор иногда нервничаю из-за этого. Роды без больницы, лекарств и оборудования для экстренных случаев. И я все еще беспокоюсь из-за банд на границе. Они больше не предпринимают прямых нападений, но они чаще, чем раньше, переходят грани дозволенного, и мне все еще кажется, что они что-то замышляют.

Но, по правде говоря, я не так напугана, как можно было бы ожидать. Большую часть времени я невероятно счастлива в своей жизни с Джимми. В мире.

И нет причин не надеяться на то, что все будет становиться лучше.

После того, как мы оделись, сделали свои утренние дела и позавтракали, я иду в нашу маленькую вторую комнату, пока Джимми пользуется туалетом.

Мы работаем над этой комнатой уже несколько месяцев. Джимми соорудил целую стену из полок, чтобы разместить там все необходимые принадлежности, которые мы всегда держали тут, и все мои книги, оставив достаточно места для детской мебели. Он уже смастерил пеленальный столик с отделениями под ним для разных вещей. Я повесила на окна красивые желтые занавески, а на пол постелила зелено-коричневый с желтым коврик.

Я поглаживаю свой округлившийся живот и улыбаюсь при виде небольшого пространства.

— Ты готова? — спрашивает Джимми, подходя сзади и обнимая меня, поглаживая мой живот так же, как я делала это чуть ранее.

— Да. Я готова. Здесь будет хорошо, когда мы все приготовим, не так ли?

— Да. Будет очень мило. В конце концов, мне все же придется подумать о том, что делать с пространством.

Я хмурюсь и оглядываюсь на него через плечо.

Он целует меня.

— Когда у нас будет больше одного ребенка.

— Не забегай вперед, — я поворачиваюсь и обнимаю его за шею. Он пахнет как Джимми и выглядит как Джимми. Мой большой, грубоватый, заботливый, сердечный мужчина-медведь. — Начнем с одного и посмотрим, что получится.

— Да. Звучит заманчиво, — он наклоняется, чтобы поцеловать меня. — Но я должен сказать, что будет сложно выходить перед оргазмом каждый раз, когда мы занимаемся сексом. В последнее время я стал совсем избалованным.

Я хихикаю над этим и прячу лицо в его фланелевой рубашке.

— Ты справишься. Я верю в тебя.

Он крепче сжимает меня в объятиях и бормочет:

— Хорошо. Потому что я никогда тебя не подведу.

Эпилог

Сегодня день выпечки, поэтому вся хижина наполнена теплым ароматом свежего хлеба. Когда я возвращаюсь из уличного туалета, этот аромат поражает меня до глубины души, и знакомый запах радует меня.

Это ощущается как дом.

На столе остывают буханки свежеиспеченного хлеба, а на кухне царит чистота. Окна открыты, чтобы впустить свежий ветерок, потому что в июле, когда я пользуюсь печью, в доме всегда душно. Я собираюсь ненадолго завалиться на диван с книгой, но тут слышу тихое хныканье в детской.

Сэмми, должно быть, проснулся после дневного сна.

Прошел всего час, а он обычно спит по меньшей мере два часа после полудня. Я надеялась, что отдохну еще часок. Я жду минуту в надежде, что он снова уснет, но когда его хныканье переходит в плач, я захожу в его маленькую комнату и беру его на руки.

Он похож на своего отца. Он крупный парень с пухлыми щечками и серьезными глазами, которые сначала были серыми, но к пяти месяцам стали приобретать карий оттенок.

Он весело лепечет, когда я переношу его на диван. Также, как и его отец, он всегда голоден, и его легко осчастливить.

На мне одна из хлопковых рубашек Джимми на пуговицах, потому что ее легко расстегнуть для кормления грудью. Когда я освобождаю правую грудь и сажаю Сэмми к себе на колени, он хватается за нее и начинает сосать скорее с энтузиазмом, нежели с изяществом.

После родов я ужасно боялась, что у меня возникнут проблемы с кормлением грудью. В этом мире не так легко найти молочные смеси, поэтому если у меня не будет вырабатываться достаточно молока, я не смогу кормить своего собственного ребенка. Одним из самых больших утешений в моей жизни было то, что у меня было много молока для Сэмми и очень мало дискомфорта и разочарований от этого процесса.

Как только первоначальный стресс прошел, мне стало по-настоящему приятно кормить его. Близость. Возможность обеспечить моего ребенка всем необходимым в такой интимной форме.

Большую часть своей жизни я чувствовала себя слабой и нуждающейся, и это доставляет мне истинное удовлетворение. Сэмми полностью полагается на меня, и я способна дать ему то, что ему нужно.

Я вытираю капли с его подбородка, когда шум у задней двери заставляет меня обернуться. Джимми вошел с улицы, пахнущий летним воздухом — смесью грязи, трав и сосен.

Я улыбаюсь, когда он моет руки и лицо на кухне, а затем подходит к нам и присаживается с другой стороны дивана.

Он ласково улыбается нам.

— Рановато для перекуса, не так ли? — мы приложили все усилия, чтобы обеспечить Сэмми как можно более регулярный режим, и Джимми знает это не хуже меня.

— Он проснулся. Иногда еда важнее сна.

— Я могу понять его позицию.

— Я знаю, что ты можешь. Очень скоро он начнет соревноваться с тобой в опустошении своей тарелки. Он уже проявляет интерес к нашей еде.

— Итак, когда мы должны перевести его на обычную пищу?

— Ну, я точно не знаю. Твоя мама предположила, что около шести месяцев, так что, возможно, у него еще есть месяц. Но она сказала, что, когда он пытается дотянуться до нашей еды, то разумно начинать.

— Ну, сегодня утром он точно пытался схватить мой омлет.

Я хихикаю, вспоминая притворное возмущение Джимми из-за того, что малыш пытается стащить его завтрак.

— Принес что-нибудь из сада сегодня?

— Да. Немного помидоров и пучок зелени. Не так уж и плохо.

Поскольку Сэмми закончил есть, я вытираю ему лицо и грудь, а затем застегиваю рубашку и беру его на руки, чтобы похлопать по спине.

Джимми с интересом наблюдает за происходящим и поздравляет Сэмми с громким срыгиванием.

После этого я прижимаю к себе малыша, а Джимми наклоняется, чтобы поцеловать меня, а затем и нашего сына.

— Думаю, мне нужно найти еще какую-нибудь работу.

— У тебя есть что-нибудь важное?

Июль — не самое загруженное время в году, оно начнется в следующем месяце, но летом у Джимми все равно не так много свободного времени. По крайней мере, на этой неделе он смог побыть дома, и я хочу, чтобы у него было как можно больше свободного времени, пока это возможно.

— Не совсем. В сарае царит бардак, так что я подумал о том, чтобы навести там порядок.

Я пожимаю плечами.

— Может, это подождет. Сэмми собирается снова заснуть.

Джимми не понимает, на что я намекаю. Его брови сходятся на переносице, когда он пристально смотрит на меня.

— Если он решил вздремнуть, — беспечно добавляю я, — тогда, может быть, мы тоже сможем вздремнуть. Или что-нибудь еще, связанное со сном.

При моих словах Джимми заметно оживляется.

— О. В таком случае сарай определенно может подождать.

Я снова смеюсь, чувствуя себя расслабленной, нежной и взволнованной оттого, что мы оба наконец-то стали больше походить на прежних самих себя.

Джимми нервничал весь третий триместр моей беременности, потому что именно в этот период умерли Мэри и их ребенок. В конце концов, он почти не отходил от меня и вздрагивал при каждом моем непроизвольном подергивании или стоне. У нас было довольно много споров — гораздо больше, чем обычно — потому что он постоянно крутился рядом.

Роды прошли так хорошо, как мы могли надеяться. Это было ужасно больно — без больницы и лекарств — но осложнений не возникло, и у меня даже не возникло разрывов, потому что положение Сэмми было идеальным, а Грета и мама Амелии были очень опытными акушерками.

Но после этого у меня все невероятно болело, и прошло несколько месяцев, прежде чем я снова почувствовала себя комфортно при сексе с проникновением. Я много раз делала Джимми минет, но только в последние месяц или два наша сексуальная жизнь вернулась в нормальное русло.

Какое-то время я боялась, что никогда уже не буду так предвкушать секс, как раньше, но это определенно не так.

Через несколько минут, когда Сэмми снова засыпает, Джимми относит его в детскую, меняет подгузник и укладывает спать.

Затем он возвращается к дивану и забирается на меня, улыбаясь и утыкаясь носом в мою шею. Его борода щекочет мне кожу.

Я хихикаю и обнимаю его. Он по-прежнему большой, теплый, сильный, грубоватый и такой нежный в душе. И он мой.

Весь мой.

— Я люблю тебя, Джимми, — говорю я ему, пока он посасывает чувствительное местечко у основания моего горла. — Ты — лучшее, что когда-либо случалось со мной. Ты ведь знаешь это, правда?

Он поднимает голову, очевидно, понимая, что я говорю серьезно. Он встречается со мной взглядом, и я вижу в его глазах все, что мне когда-либо нужно было знать о его любви, доверии, преданности и абсолютной преданности.

— Я знаю, — бормочет он с горечью в голосе. — Я чувствую к тебе то же самое.

Это правда. Я знаю это наверняка. Я нужна ему так же сильно, как он нужен мне. Любит так же сильно, как люблю я.

На мгновение эмоции становятся такими чистыми и сильными, что я боюсь расплакаться, но мне удается держать себя в руках. Вместо этого я одариваю его дразнящей улыбкой.

— И я рада заняться с тобой сексом прямо сейчас, но, пожалуйста, не забудь выйти перед концом. Как бы сильно я ни любила Сэмми, я пока не готова к еще одному.

Джимми смеется и целует меня.

— Понял. Я вытащу. Но только сейчас, хорошо? Потому что мы только начинаем, и нам предстоит сделать еще много малышей.