— Ты меня не стыди, Горыня. Не на что мне её ни лечить, ни кормить, понимаешь? Мать наша померла, отец тоже в землю лёг, а мне что — на своём хребте хворую тащить? В горячке вон третий день… — продиравшийся, как сквозь толщу воды, злой хриплый голос явно принадлежал молодому мужчине.

— Родня ведь твоя, Ждан, — буркнул второй, постарше. Видимо, тот самый Горыня. — Грех-то.

— Грех? — изо рта молодого мужчины вырвался короткий смешок. — Грех — помирать с голоду. А у посадского сынка живот не впалый. Сестрица ему моя издавна приглянулась. Вишь, какая… гладкая да белая. Вот пущай и платит.

— Ладно уж, будь по сему. Там Деян подойти должен, пошли-ка встретим.

Вскоре раздался тяжёлый топот, скрежет открываемой двери. На мгновение пахнуло холодом. Те двое, что находились рядом, — ушли. Воцарилась тишина.

Мирослава уже какое-то время пришла в себя и прислушивалась к каждому слову этих двоих, но глаза открывать почему-то не решалась. Лишь оставшись одна, попыталась вдохнуть поглубже. Подавилась, закашлялась. Во рту было так сухо и скрипуче, словно она наглоталась песка. Горло жгло. Очень хотелось пить.

Распахнув глаза, первое, что она увидела, — был потолок: низкий, с чёрными балками. Бревенчатые, все в копоти стены. Крошечное заледеневшее окошко, затянутое бычьим пузырём. В углу стояла глиняная печь, от которой тянуло сырым теплом. На полу валялась солома. Кажется, в ней что-то шуршало…

Мирослава лежала на лавке, укрытая жёстким и вонючим звериным мехом. В воздухе пахло дымом и чем-то кислым. Девушка попыталась сесть — и мир поплыл. В глазах замелькали чёрные точки, сердце забилось чаще. Нахлынули последние воспоминания.

Она возвращалась с международного конкурса мастеров по макияжу, на котором впервые за три года заняла первое место. Сознание ещё помнило запах гримёрки — смесь пудры, спиртового фиксатора и чужих духов. Ей аплодировали, лицо болело от постоянной улыбки. Держалась на одном упрямстве. Лишь когда самолёт оторвался от земли, нахлынуло облегчение: всё, можно выдохнуть, скоро будет дома.

А потом — толчок.

Не киношный «бах» и мгновенная тьма. Сначала будто кто-то схватил самолёт за хвост и резко дёрнул вниз. По салону прокатился нервный смех — тот, которым люди пытаются обмануть страх. Следом раздался крик. Первый, второй, третий. Свет моргнул, погас и снова вспыхнул. Гул двигателя стал другим.

Увидев белые лица стюардесс, Мирослава почувствовала, как желудок ухнул куда-то вниз. Пальцы так сильно сжали подлокотники кресла, что вскоре онемели. В голове всплыла идиотская мысль: у неё же в чемодане новые палетки, ещё не распакованные. За ней другая — спокойная, почти равнодушная: неужели я сейчас… умру?

Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то рыдал, а кто-то ругался так грязно, будто словами можно было удержать самолёт в небе. Мирослава закрыла глаза и попыталась представить, что она не здесь, а в своей уютной квартирке, взятой в ипотеку под конские проценты. Но ничего не выходило.

Ей всего двадцать пять, она даже толком не пожила… Разве можно так рано умирать?

Затем случилась вспышка, разорвавшая мир пополам, и сознание Мирославы погрузилось в чёрную пустоту.

Тряхнув головой, девушка снова огляделась. Это место не было похоже на больницу. Как и те двое, что только что вышли, совсем не походили на врачей.

Она опустила взгляд и замерла, уставившись на собственные руки. Что с ними стало? Пальцы все такие же тонкие, но с обломанными ногтями, и кожа — грубая, с красными трещинами. На запястье синяк. На костяшках — ссадины, будто она не с кистью всю жизнь работала, а пахала в поле.

Мирослава машинально потянулась к голове и нащупала тяжёлую, спутанную массу. Волосы были намного длиннее, чем она помнила. Давно не мытые, сбившиеся в колтуны, они пахли дымом и старой шерстью.

Девушка попыталась сглотнуть, но ничего не вышло. Сухость сдавила так, что на глазах выступили слёзы. В этот момент снова раздался скрежет входной двери. Повернув голову, Мирослава увидела на пороге молодого рыжего парня в старом кафтане. Лицо с оспинами, жидкая бородёнка с усами, во взгляде — усталое равнодушие.

— Воды… — едва шевеля языком, прохрипела девушка.

— Полегчало, значит? — Взяв с подоконника деревянный ковш, он приблизился к Мирославе и протянул его ей. — По глоточку пей, водица студёная. Вдруг сызнова хворь нападёт?

Девушка маленькими жадными глотками быстро осушила весь ковш до дна. Сухость отступила, дышать стало легче. Наблюдавший за ней парень отвёл взгляд, словно ему было неловко на неё смотреть.

— Прости, сестрица, — после небольшой паузы сказал он. — В этом доме тебе больше оставаться нельзя. Нечем мне тебя кормить. Сгинешь со дня на день. А у посадского сынка… сыто жить будешь. В тепле да неге. Ну и что, что народ про него молвит, будто он людей своих побивает. Ты, главное, ласкова с ним будь.

Парень говорил странно. Мирослава понимала каждое слово в отдельности, но когда они складывались в предложения — смысл ускользал.

Кто он такой, чтобы называть ее сестрицей? Что за «посадский сынок»? С кем ей нужно быть ласковой и почему?

Спросить, однако, не вышло. Дверь снова отворилась, впуская в помещение холодный воздух. Вошли двое мужчин, на вид намного старше стоящего рядом с Мирославой парня. У одного был сизый, размером с крупную картофелину нос, у второго — маленькие, прищуренные глазки и густая черная борода до середины груди. Ничего более жуткого девушка в жизни не видела.

Оглядев Мирославу так, как обычно на рынке разглядывают товар, мужчины многозначительно переглянулись.

— И впрямь ладная у тебя сестрица, Ждан, — довольно крякнул носатый. — Глазища… эх. Отмыть, откормить — хоть самому в женки бери.

— Куда уж тебе, Горыня? Семеро по лавкам. А банька бы ей не помешала, — согласился бородач. — Девка видная. Не зря Кривда, посадский сынок, глаз на нее положил.

Бородач отстегнул от пояса небольшой мешочек и бросил его парню. Тот поймал на лету и мгновенно взвесил на ладони. Тяжеловато. Серебро приятно холодило кожу через тонкую ткань. Глаза заблестели от радости, которую он даже не пытался скрыть.

Двое мужчин прошли в помещение и обступили Мирославу с двух сторон. Подхватили под руки, подняли и повели к выходу. Девушка попыталась закричать, но горло сжало спазмом. Задергалась, но тело было слабым, быстро выдохлась. Да и сил у этих двоих явно больше — сопротивляться бесполезно. Вдруг еще оглушат?

Нет, ей нужно было оставаться в сознании, чтобы понять, что здесь, черт возьми, происходит. Кто эти люди? Почему они так странно выглядят? Куда она попала?

— Не бойся, девка, не обидим, — бросил на ходу тот, что звался Горыня.

Слова вроде успокаивающие, но в голосе не чувствовалось ни капли тепла.

Подбежавший парень накинул на плечи Мирославы тот самый вонючий мех, которым она укрывалась, лежа на лавке. В карман старой шерстяной серой юбки — внезапно сменившей ее строгий брючный костюм — что-то упало. Девушка нащупала холодный металлический обрубок. Вытаскивать не стала — ее как раз вывели за дверь.

Зимний мороз ударил в лицо, как пощёчина. Снег лежал на земле толстым слоем. И это в середине июля? Мирослава не могла поверить собственным глазам.

Двор был бедный: бревенчатая изба, перекошенный забор, сугробы вперемешку с золой, куча мусора у стены, копающийся в нем худой пес. У калитки стояли запряженные старой клячей, видавшие лучшие дни сани.

— Прощай, сестрица, — раздался в спину приглушенный шепот. — Не поминай лихом.

Оборачиваться Мирослава не стала. Ее больше интересовал вопрос — куда ее собираются везти?

В сани девушка села, уже не сопротивляясь. По одному виду этих двух типов было ясно, что церемониться они не станут. Если в избе их худо-бедно сдерживало присутствие того парня, сейчас защитников у нее не осталось. Надеяться можно было только на себя.

Ехали долго. Сани скрипели по насту. Лошадь фыркала, из ее ноздрей вырывался белый пар. Мирослава молча изучала окрестности. Деревенька, в которой они находились, была небольшой, сразу за ней начинался густой хвойный лес.

Мужчины поначалу пытались разговорить спутницу, но, поняв, что ничего не выйдет, махнули рукой и завели свои беседы. Время тянулось медленно. Волнение и головная боль до того измотали девушку, что она невольно задремала.

Когда открыла глаза, сани уже въехали в другую деревню. Побольше и побогаче. Бедные избы здесь сменялись двухэтажными теремами. На широких улицах кипела жизнь.

Впереди показался рынок. Мужики — кто в шубах, кто в тулупах — толпились у лавок, женщины в платках держали корзины.

— Рыба! Рыба жирная!— Мёд! Пчелиный, густой!— Соль заморская!— Меха тёплые. Бери, хозяюшка!

Дым от жаровен стлался низко. Пахло кислой капустой и горячими лепёшками. На прилавках чего только не было: бочки, связки сушёных трав, деревянные ложки, горшки, свечи, вязанки лука, ткань, мотки ниток. Одним словом — всего, чего Мирослава и представить не могла.

Сердце девушки заколотилось так бешено, что стало больно.

Это определенно не спектакль, не реконструкция. И даже не сон после аварии.

В голове всплыли незамысловатые сюжеты любовных романов, которые она часто читала перед сном: попаданки в новые миры, вторые шансы для злодеек, «умереть и проснуться в чужом теле».

Они ее, конечно, забавляли, помогали расслабиться. Но вот желания самой оказаться в шкуре этих героинь у девушки никогда не было.

Не любила она потрясения. Ее жизнь была до радостного скучной, расписанной на годы вперед. Сначала карьера, приумножение доходов, к годам тридцати можно будет выйти замуж и завести ребенка.

А теперь…

Она сошла с ума? Или действительно умерла в той авиакатастрофе и попала… куда? Судя по людям и антуражу — это какое-то славянское средневековье. Знала бы в свое время, что пригодится, не прогуливала бы уроки истории.

Мирославу резко накрыла паника, в глазах потемнело, к горлу подкатила тошнота. Несмотря на то что ее со всех сторон окружали люди, девушка ощущала себя запертым в клетке зверем.

Зажмурившись, она попыталась применить давно забытую технику из курсов по управлению стрессом.

«Вдохнуть через нос, мысленно считая до четырех. Задержать дыхание на счет семь. Выдохнуть через рот на счет восемь».

Холодный воздух обжег легкие. Шум рынка на мгновение отступил, превратившись в глухой фон. Стук сердца чуть замедлился. Живот уже не так болезненно сжимался.

Разглядывая представленные в лавках товары, спутники Мирославы не заметили ее состояния.

— …Пушнина здесь, молвят, добрая, — заговорил бородатый, кивая в сторону длинного ряда, где на жердях висели шкуры — рыжие, серые, черно-бурые. — Останови сани, поглядим.

Носатый одобрительно хмыкнул и дернул вожжи. Кляча, фыркнув, послушно остановилась перед лавкой с мехами. Мужчины, кряхтя, выбрались из саней и привязали лошадь к столбу. На лежащую с закрытыми глазами, бледную как смерть Мирославу лишь мельком взглянули и махнули рукой.

В девке едва душа держится. Куда ей деваться?

Мирослава, между тем, затаилась. Послушно следовать за этими торговцами людьми в ее планы изначально не входило. Сначала думала вывалиться из саней в сугроб и дать деру. Но тут подвернулся удобный случай. Если затеряться в толпе, ее точно не отыщут. А как все утихнет, найдет кого-нибудь и попросит о помощи.

Не в каменный век же попала. Свет не без добрых людей. Не оставят в беде.

Стоило Мирославе выскользнуть из саней, как адреналин ударил в голову — слабость в ногах исчезла, сил прибавилось. Не думая, не рассчитывая, действуя на голом инстинкте — она скинула с плеч тяжелый мех и рванула вперед по утоптанному снегу.

Юбка мешалась, спутанные волосы хлестали по лицу. За спиной раздался злой окрик:

— Эй! Куда?! Держи ее!

Шум рынка обрушился на Мирославу со всех сторон. Мелькали хмурые и любопытные лица. Кто-то отшатнулся, кто-то протянул руку, чтобы остановить, но она успела проскочить мимо. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сделалось прерывистым, закололо в боку.

Ослабленные болезнью и недоеданием ноги быстро сдались. Через несколько десятков шагов девушку нагнал тяжелый топот. Чья-то жилистая рука вцепилась в ворот ее рубахи и грубо дернула назад — так резко, что Мирослава чуть не задохнулась.

— Тише ты, бешеная! — зло прошипел Горыня. — Ишь, распрыгалась! Мы ее к жениху почетному везем, а она…

Говорил он достаточно громко, чтобы стоящие рядом уняли свое любопытство и не вмешивались. Однако Мирослава молчать не собиралась.

— Вы — торговцы людьми, — закричала она во всю мощь своих горевших легких. — Хотите продать меня какому-то Кривде…

Договорить ей не дали. По затылку пришелся оглушающий удар — не кулаком, но чем-то твердым, ребром ладони или костяшками. Искры брызнули из глаз, мир поплыл. Рука Горыни вцепилась ей в волосы и дернула так, что боль пронзила, как молния. Слезы хлынули ручьем.

Подгоняя, Мирославу толкнули в спину. Девушка споткнулась о брошенный на землю короб, потеряла равновесие и полетела вперед. Уже готовясь упасть на смесь снега и грязи, она вдруг врезалась в крепкую, как дубовый ствол, мужскую грудь.

Руки, обхватившие ее предплечья, были сильными, пальцы — шершавыми, в мозолях. От незнакомца пахло морозной мятой и чуть горьковатым костровым дымом. Этот запах на мгновение наполнил сердце девушки надеждой.

Все еще оглушенная, с пульсирующей в затылке болью, она инстинктивно вжалась в новую опору и медленно подняла голову.

Мужчина был до того высоким, что макушка Мирославы едва достигала середины его груди. Широкоплечий, в добротном, но не новом кафтане. Лет тридцати, не больше. Мужественное лицо покрывала недельная щетина. Выбившиеся из-под меховой шапки и спадавшие на лоб пряди волос были цвета спелой пшеницы. Взгляд — тяжелый, исподлобья. Глаза цвета холодного янтаря. Такие она видела лишь однажды, по телевизору, в документальном фильме о жизни волков.

Взгляд незнакомца скользнул по ее лицу и тут же устремился к замершему в паре шагов Горыне. В нем не было ни гнева, ни удивления, ни любопытства. Одна лишь настороженность.

Мирослава вдруг ясно поняла: если сейчас промолчит, ее вернут похитителям. Вцепившись пальцами в грубую одежду, она едва слышно взмолилась:

— Спасите… Пожалуйста… Не отдавайте меня им.

Казалось, на эти слова ушли все ее силы. Шум рынка — смех, крики, лай собак — отдалился, будто ее накрыли стеклянным колпаком. Лицо мужчины с волчьими глазами расплылось, стало нечетким, как образ в запотевшем зеркале. А потом его и вовсе поглотила тьма. Или ее?

Первое, что увидела Мирослава, распахнув глаза, — были потемневшие от копоти бревенчатые стены и потолок. Спина ныла от жесткой лавки под ней. Сверху, вместо одеяла, был наброшен пропахший сыростью свалявшийся мех.

Сердце сжалось от страха. Неужели она попала в какой-то адский день сурка? Такая же нищая изба, как та, в которой она очнулась в первый раз. Сейчас дверь откроется и появятся те двое похитителей.

Девушка долго лежала не шевелясь, пытаясь унять подкатывающую к горлу тошноту и головокружение. Наконец, устав ждать, медленно привстала на локтях и огляделась еще раз.

Всё так, да не так. Эта изба была еще беднее, чем та, откуда её увезли. Между брёвен зияли крупные щели, сквозь которые с улицы тянуло морозом. В комнате, кроме лавки, на которой она лежала, стоял лишь сундук с покосившейся крышкой, да грубо сколоченный стол, одна ножка которого была короче других. Окно, затянутое желтым мутным бычьим пузырем, пропускало мало света и отчаянно дребезжало при каждом порыве ветра.

Сидеть и гадать, принадлежит ли эта нищая лачуга тем двум похитителям, было бессмысленно. Стиснув зубы от ломоты во всём теле и тяжести в будто залитой свинцом голове, Мирослава, постанывая, словно столетняя старуха, попыталась встать.

В глазах потемнело, ноги подкосились. Девушка покачнулась, уже готовясь встретиться с полом. Но ее вдруг резко подхватили сзади под мышки.

Сильные руки удержали её от падения и тут же отпустили. Обернувшись, Мирослава встретилась взглядом с тем самым желтоглазым незнакомцем, в которого врезалась на рынке. Ноздрей коснулся уже знакомый запах зимней мяты.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Лицо мужчины походило на маску — ничего не выражало. А в глазах Мирославы, помимо замешательства, можно было различить слабую искру любопытства.

На незнакомце была простая рубаха из грубой шерсти и темные штаны, заправленные в поношенные юфтевые сапоги. Светлые, пшеничного оттенка волосы были не короткими, но и не длинными. Мужчина стягивал их на затылке простым кожаным ремешком, но несколько непослушных прядей спадало на лоб. Кожа смуглая, загорелая, будто он много времени проводил на солнце. Взгляд тяжёлый — как у человека, который повидал в жизни слишком много, но мало говорил. Не красавец в классическом смысле, но с такой сильной мужской энергетикой, что в груди невольно возникало трепетное волнение.

— Как я тут очутилась? — первой прервала напряженную тишину девушка, отводя взгляд.

Мужчина отошёл на пару шагов, увеличивая разделявшее их расстояние.

— Вчерась с торгу тебя принес, — ответил он низким и хриплым, как скрип несмазанных петель, голосом.

Вчера? Неужели она проспала целые сутки?

На лице Мирославы ясно читался шок.

— А те двое… просто так меня отпустили? — нахмурилась она.

— Куда им было деваться? — невесело усмехнулся незнакомец, и в уголках его жёлтых глаз появились мелкие морщинки. — На твои крики сбежалась дружина, народ окружил. Паршивые псы дали деру в лесную чащобу. А ты повисла на мне, как тряпичная кукла. Пришлось забрать. Не бросать же на морозе.

Девушка поморщилась. Заметив это, мужчина слегка нахмурил светло-русые брови.

— Болит что?

— Нет, просто голова немного кружится, — ответила Мирослава.

О том, что это, скорее всего, из-за голода, упоминать не стала. Изба бедная, кто знает, есть ли тут вообще что-то, чем можно набить желудок?

— Ежели так — путь свободен, — бесстрастно пожал он плечами и кивнул на входную дверь. — Можешь идти, удерживать не стану.

Его слова застали девушку врасплох. Мирослава задумалась.

Это был не привычный ей мир с правами человека, социальной поддержкой и государственными службами, куда можно обратиться в любой момент. Здесь одинокой молодой женщине — без рода, без племени, без «крыши» в виде семьи или мужа — уцелеть почти невозможно. Её просто раздавят, как букашку.

И ещё: тут наверняка существуют свои порядки, учёт, то же «холопство». Без документов, сообщавших, кто она и откуда, её в лучшем случае сочтут беглянкой.

Вывод напрашивался сам собой: сейчас, в этом состоянии, с пустыми карманами и полным незнанием местных законов, в одиночку ей не выжить.

Оставался только этот мужчина.

Пусть они не знакомы. Но он спас её и принес к себе домой. Не ради выгоды — просто потому, что не смог бросить в беде. А сейчас, не воспользовавшись её беспомощностью, предлагал уйти. Немного пугающий, но на откровенного злодея не похож. Жить в продуваемой ветрами бедной избе всё равно лучше, чем в первую же ночь замерзнуть в канаве, даже не успев понять, куда и зачем попала.

«Сначала закрепиться. Обжиться. Потом уже глазами смотреть да ушами слушать, разбираться, что к чему», — решила про себя Мирослава, чувствуя, как внутри что-то сжимается от страха, но тут же выпрямляется от фамильного упрямства.

Мирослава подняла на незнакомца заискивающий взгляд и мягко улыбнулась — так, как обычно улыбалась клиенткам, которым нужно было придать уверенности.

— Кажется, мы с вами не с того начали, — с притворным смущением захлопала она ресницами. — Меня зовут Мирослава. Для вас — просто Мира. А как мне можно к вам обращаться?

Впервые столкнувшись с таким агрессивным дружелюбием, мужчина от неожиданности закашлялся.

— Зима, — наконец произнес он.

— Как? — Мирославе показалось, что она ослышалась.

— Зима, — раздраженно повторил незнакомец.

— Необычно, — улыбнулась девушка.

— Чего тут необычного? — буркнул он про себя. — Родился посередь зимы, в самую стужу, мать еле отходили. Так и назвали — Зима.

Выслушав его объяснения, Мирослава пришла к выводу, что в этом времени с именами сильно не заморачивались. Что видели, о том и пели. Однако в данном конкретном случае попали в самую точку. Имя ему подходило. Такой же с виду холодный, нелюдимый, но при этом невольно притягивающий взгляд.

Мирослава всегда считала себя ценителем красоты. В обычной жизни ее привлекали худощавые ровесники с утонченными чертами. Но этот мужчина был старше, с внушительной фигурой, от которой волнами исходила грубая мужская сила… Рядом с таким — как пишут в любовных романах — неосознанно чувствуешь себя слабой и беззащитной.

— Зима, — словно смакуя на языке, произнесла она его имя. — Спасибо, что приютил и заступился за меня. Я… кажется, сильно ударилась головой и теперь ничего о себе не помню. Кто я, откуда — не знаю. Очнулась, когда меня уже продали тем торговцам людьми.

Девушка помедлила, подбирая слова.

— Мне сейчас… некуда идти. Если ты не против… могу я остаться? Буду помогать по хозяйству. Отработаю каждую крошку хлеба…

Внешне Зима остался невозмутим, но внутри изрядно удивился. Он-то уже решил, что эта странная девица, очнувшись, сразу рванет прочь из его убогой избёнки. А она просится остаться.

Он нахмурился. Взгляд сделался колким:

— Ты вообще понимаешь, что значит для незамужней девки жить в доме одинокого мужика? — недобро усмехнулся Зима. — Кем ты тут считаться хочешь? Работницей? Так их к вечеру со двора гонят. Или хозяйкой? Тогда речь иная.

Мирослава нахмурилась. Когда до нее наконец дошел смысл его слов, по спине пробежал холодок.

Это же не современный мир с вольными взглядами на сожительство. Здесь правили иные порядки. Патриархальный уклад. Если живешь в одном доме с мужчиной — в глазах других, ты его женщина.

От Зимы не укрылась работа ее мысли. Лица за слоем грязи и темной пакли на голове толком не разглядеть. Зато глазища — большие, ярко-синие, как летнее небо, с лисьим загибом у внешних уголков — были очень живыми. В них попеременно мелькали страх, негодование, расчет, пока наконец не пришло упрямое принятие.

Ему не нужна была жена. Одна беда уже в жизни случилась, и хватит. Но за Крохом надобно приглядывать, печь топить, готовить, дом хоть как-то вести. А он целыми днями на охоте — не поспеть. Брать кого из окрестных деревень… да кто с его «Навьей меткой» за него пойдёт?

Слухи разошлись далече. Девки сторонились, как прокаженного. А эта, видно, не местная. Не пугается его, улыбается доверчиво, говорит ласково.

Взгляд Зимы стал более пристальным, оценивающим. Худющая, грязная, вонючая, но в глазах горит огонь. Такую легко не сломить.

Мирослава решительно встретила его взгляд и твердо кивнула.

— Я все понимаю, но у меня нет выбора. Либо остаться с тобой, либо замерзнуть на улице. Пожалуйста, не прогоняй меня. Я очень работящая. Буду делать… все что нужно.

Зима долго молча смотрел на нее, будто мысленно взвешивал каждое слово.

— Оставайся. Токмо… ты и сама видишь, какое тут житьё-бытьё. Хлеб пополам с мякиной, тепло — от печи. Хороших дней не обещаю.

— Спасибо большое. Меня все устраивает, — поспешила заверить его Мирослава и улыбнулась чуть шире, чувствуя, как камень свалился с души.

— Будь по сему, — коротко кивнул он. — Завтра в храм пойдем.

— Зачем? — удивленно захлопала глазами девушка.

— Венчаться, — бросил с усмешкой Зима и, развернувшись, направился в хозяйственный угол, скрытый от спального места свисавшей с потолка тряпицей.

Ответ Зимы заставил Мирославу вздрогнуть. Она-то думала, что статус «жены» будет ей присвоен как будто понарошку, без лишних церемоний. Возможно, придется подписать какую-нибудь бумажку — что-то вроде современного штампа в паспорте. Но венчаться?..

Не слишком ли это серьезно? Попахивало исполнением супружеского долга, продолжением рода, в горе и в радости… Всё то, к чему она пока была не готова.

Но если у неё и возникли сомнения, длились они недолго. Как только из-за хозяйственного угла пахнуло горячей едой, желудок заурчал, как голодный зверь. Все посторонние мысли мгновенно вылетели из головы.

Мирослава направилась на запах. За грязной тряпицей, делившей помещение на две половины, оказалась небольшая горница с таким же утоптанным земляным полом. Глиняная печь во всю стену, напротив — две лавки и кривой обеденный стол. В углу были скинуты топор, силки и лук с полным стрел колчаном. Рядом лежала куча мелкой дичи — зайцы, куницы, тетерева.

Решив, что Зима — охотник, а значит, с голоду они точно не помрут, Мирослава окончательно смирилась. Венчаться, так венчаться.

— У стены ушат с водицей, — раздался из-за печи грубый голос её новоявленного мужа. — Руки вымой и садись за стол.

Мирослава мгновенно покраснела. И как сама не догадалась попросить воды для умывания? В своей прошлой жизни она была до крайности чистоплотной: ежедневный душ утром и вечером, мытьё рук по десять раз на день.

Впрочем, ничего удивительного. Последние сутки выдались такими сумасшедшими, что чистота тела отодвинулась на самое последнее место в длинной цепочке её забот. А зря…

Девушка принюхалась и тут же сморщила нос. От неё несло, как от помойной ямы. Одним мытьём рук точно не обойтись. Но с остальным лучше разобраться позже. Она была так голодна, что не оставалось никаких сил ждать.

Вместо мыла рядом с ушатом стояла деревянная чаша с щёлоком. Вода была ледяной. Мирослава всего пару раз окунула руки, и они мгновенно онемели и покраснели. Закончив, она, не найдя полотенца, вытерла их о юбку и направилась к столу.

На середине пути ей встретился Зима. Он только что вышел из-за печи и нёс две дымящиеся деревянные миски. Девушка инстинктивно потянулась, чтобы помочь, но мужчина ловко уклонился.

— Я сам. Не мешайся.

Поставив миски на стол, он подошёл к печи, подёргал свисавшую с неё меховую шкуру и негромко позвал:

— Крох, вставай и иди есть.

Мирослава опешила. Неужели, кроме них, в доме ещё кто-то есть?

Послышался лёгкий шелест, и из-под груды наваленного на печи старого тряпья сначала свесились короткие и тонкие, как прутики, ножки, а следом, цепляясь маленькими ручками за выступ, появился малыш.

На вид ему было года три-четыре. Из всей одежды — только волочащаяся по полу длинная мужская рубаха из грубого холста. На ногах плотные лапти, натянутые на шерстяные портянки. Низенький, худенький до прозрачности — кожа да косточки, даже щёчки впалые. И только глаза — большие, светло-карие — смотрели на Мирославу с детским любопытством, смешанным с изрядной долей настороженности.

Девушка уставилась на ребёнка с не меньшим интересом.

Неужели у этого мрачного, немногословного мужчины есть семья? Вряд ли — иначе зачем ему пускать её в дом в качестве жены? Разве что они тут практикуют многожёнство…

Последняя мысль острой булавкой кольнула в сердце, заставив девушку нахмуриться. Мальчик, заметив её серьёзный взгляд, вдруг сжался и беспомощно посмотрел на Зиму. Тот поманил его к себе и усадил на лавку. Затем придвинул миску с дымящейся кашей.

— Не бойся. Ешь.

Не сводя с Мирославы испуганных глаз, малыш взял деревянную ложку и зачерпнул водянистую основу, смешанную с небольшими кусочками мяса.

— Ты нас не познакомишь? — после небольшой паузы, тихо спросила девушка, садясь напротив.

— Это Крох. Мой сын, — коротко бросил Зима, занимая место рядом с ребёнком.

— А… его мать? — кусая губы, неловко произнесла Мирослава и огляделась. — Она тоже здесь?

— Роды трудные были. Преставилась.

Мирослава печально вздохнула. Ей вдруг стало жалко этого хрупкого малыша. Растёт без материнской ласки. Давно недоедает. Почему отец — такой здоровяк, будто каждый день на завтрак съедает медведя — позволил сыну дойти до такого состояния?

Своих детей у Мирославы не было, как и опыта общения с ними. В семье она росла одна. Отец ушёл ещё до её рождения, мать умерла, когда девочке исполнилось два года. Воспитывала её бабушка, тоже скончавшаяся три года назад.

Вся её жизнь — это упорная учёба и работа. Но они совершенно не подготовили девушку ко встрече с таким испуганным диким малышом. Она улыбнулась — спокойно и мягко, чтобы не спугнуть и без того настороженного зверька.

— Привет, Крох. Я…

И запнулась, не зная, как себя назвать. «Мачеха» — слишком рано. «Тётя» — звучало как-то холодно. «Мира» — наоборот, слишком просто и неопределенно. Девушка подняла на Зиму растерянный взгляд.

Тот протянул руку и грубовато, но без силы погладил сына по голове. Затем кивнул на Мирославу:

— Крох, это твоя новая мамка.

Девушка вздрогнула. Не слишком ли он торопится? Они ещё до храма не дошли, а у неё уже ребенок.

— Пусть пока зовёт меня Мира, — сказала она тихо, с улыбкой глядя на малыша. — А потом, если захочет… по-другому.

Ребёнок украдкой взглянул на Мирославу и тут же опустил глаза, уткнувшись в миску перед собой. Его пальцы нервно скручивали подол рубахи.

В глазах Зимы мелькнул холод.

— Он ещё не говорит, — произнёс мужчина глухо.

Девушка нахмурилась. Нормально ли это — не говорить в его возрасте? К сожалению, она не знала, а спрашивать у Зимы не решилась. Взяв в руки деревянную ложку, она приступила к ужину.

Впрочем, ужином это можно было назвать лишь условно — всего-то чугунок с жидкой кашей из грубой крупы, где воды было куда больше, чем всего остального. Благо, она была сдобрена кусочками мяса, иначе Мирослава вряд ли бы наелась.

Готовил мужчина хорошо. А может, ей так от голода показалось. Квашеная капуста в отдельной миске была без единой капли масла. Девушке приходилось есть медленно, крошечными порциями, чтобы застряло в горле.

Зима и Крох споро орудовали ложками. Малыш зачерпывал кашу, осторожно подносил ко рту, жевал и глотал. Ел он очень сосредоточенно, щурил глазки от удовольствия.

«Столько дичи в избе, а на столе пусто, — с грустью подумала Мирослава, глядя на дно своей миски. — Похоже, вся она уходит на продажу. Себе ничего не остаётся».

Зима, заметив, что она доела, слегка нахмурился.

— Накладывай ещё, в котелке не вышло.

А если малышу не хватит? Он такой худенький, ей совсем не хотелось его объедать. Мирослава закачала головой.

— Я уже сыта. Спасибо. Доедайте вы.

Зима внимательно посмотрел на неё, затем кивнул и продолжил есть. Крох, увидев, что отец снова принялся за еду, тоже опустил головку.

Вскоре ужин подошёл к концу. На улице уже стемнело. Единственный свет в избе исходил от горящей на подоконнике лучины. Мирослава, поднявшись, принялась прибирать со стола посуду. Но Зима, отодвинув от себя пустую миску, тут же её остановил.

— Ты ещё не оправилась, отдыхай. Сам приберу.

В своей прошлой жизни Мирослава всегда сама вела хозяйство, научилась у бабушки. И тут отлынивать не собиралась. Тем более что ей хотелось попросить Зиму набрать ей воды для купания. Сваливать на него ещё и уборку — решит, что капризная лентяйка. Вдруг выгонит? Лучше не рисковать.

Девушка продолжила убирать.

— Я уже здорова. Чувствую себя хорошо.

Под подоконником лежал почерневший деревянный таз с водой. Рядом — горка кухонной утвари: миски, ложки, глиняные горшки, пара чугунных котелков. Найдя среди этой кучи тряпку, Мирослава принялась мыть посуду.

Внимательно наблюдая за её действиями, Зима усмехнулся про себя. Несмотря на внешний вид, повадки у девки были величественные. Манеры, как у княжны, голос нежный, поступь мягкая, не ходит, а плывёт по озеру словно лебедь. Он уже приготовился к тому, что она окажется совсем не приспособленной к работе. Взвоет в первый же день. Но всё оказалось не так плохо: по крайней мере, усердия ей было не занимать.

Убедившись, что помощь ей не нужна, Зима взял коромысло с вёдрами, надел кафтан и вышел за дверь. Погрузившись с головой в мытьё посуды, Мирослава ничего не заметила.

Её внимание захватила старая утварь. Всё битое, в трещинах. Кажется, в этом доме нет ни одной целой вещи. Заменить бы всё, но на это потребуется много денег. При нынешнем достатке семьи — непозволительная роскошь.

Закончив с посудой, девушка вытерла руки о юбку и подошла к сундуку, что стоял возле лавки. Крышка подалась легко. Внутри лежало всего два мешка: в одном — меньше половины овса; в другом — совсем немного ржи.

Выбор, мягко говоря, небогатый. Надолго ли хватит этих запасов на троих?

Внезапно Мирослава почувствовала на себе чей-то взгляд. Оглянулась и увидела подсматривающего за ней Кроха. Светлое личико ребенка было до смешного любопытным. Девушка открыла рот, чтобы позвать его, но малыш, будто мышь в норку, мгновенно юркнул обратно в своё тёплое укрытие на печи.

Вскоре вернулся Зима с двумя полными вёдрами воды. Поставив одно греться на огонь, он вытащил со двора огромную деревянную лохань, установил в углу, вылил в неё воду и на скорую руку соорудил из старой тряпки что-то вроде ванной занавески. Затем снова отправился к колодцу.

Девушка даже не надеялась, что все эти хлопоты были ради неё. Бани, похоже, здесь ещё не знали. Мылись, наверное, в одной воде по очереди. Или всё же меняли?

О худшем Мирослава старалась не думать. В крайнем случае, сама сходит к колодцу — не развалится. Но к её удивлению, когда воды набралось достаточно, Зима подошёл к лавке, на которой она сидела.

— Иди мойся.

Услышав почти приказной тон Зимы, Мирослава едва не завизжала от счастья.

Настоящая ванна! С чистой водой! Неужели она наконец смоет с себя липкую грязь и этот едкий запах?

Казалось, даже кожа, предвкушая прохладную свежесть, заныла от нетерпения. Но вслед за радостью мгновенно пришло досадное осознание.

Помоется она, и что? Снова натянет на чистое тело свои грязные тряпки?

Одна только мысль об этом вызвала у Мирославы брезгливое отвращение. Милый, слегка вздёрнутый нос невольно сморщился, выражая безмолвное, но красноречивое «фу».

Наблюдая за сменой ее настроения — от сияющего восторга до комического уныния — Зима мысленно усмехнулся. Не сказав ни слова, он отошёл. А когда вернулся, в руках была сложенная одежда — простая мужская рубаха из грубого холста. Он протянул её Мирославе.

— Девичьей одежи у нас не имеется, — коротко пояснил мужчина. — Завтра на торгу справим.

От рубашки исходил знакомый лёгкий запах. Девушка внезапно смутилась. Глаза забегали, глядя куда угодно, только не на него.

Мысли Мирославы вернулись к Кроху. Она так загорелась возможностью помыться, что про ребёнка и думать забыла. Совесть кольнула в самое сердце.

— А где малыш? — тихо спросила девушка. — Может, пусть он помоется первым?

Зима покачал головой.

— Спит уже. Проснётся — сызнова наберу.

Мирослава не стала настаивать. Кивнув, она прижала к груди чистую рубаху и, пятясь, зашла за самодельную занавеску, отделявшую угол с лоханью.

Убедившись, что её никто не видит, она украдкой, будто совершая что-то запретное, поднесла ткань к лицу и вдохнула. Морозная мята. В последнее время этот запах стал казаться ей на удивление успокаивающим.

Девушка принялась раздеваться. Снимая юбку, почувствовала в кармане странную тяжесть. Тот холодный металлический брусок, что подсунул рыжий парень, звавший её «сестрицей», оказался серебром.

Не зная местных цен, Мирослава не спешила радоваться. Спрятав небольшой слиток среди одежды, она залезла в лохань. Вода мгновенно потемнела от грязи. Мыться пришлось с помощью всё того же щёлока. Вот только кожа на лице и голове была куда нежнее, чем на руках — всё зудело и пощипывало. Пришлось так сильно разбавить его водой, что он перестал намыливаться.

Твёрдо решив, что завтра на рынке вместе с одеждой обязательно раздобудет кусок мыла, девушка принялась старательно распутывать пальцами длинные пряди. Закончив, она дождалась, когда вода перестанет рябить, чуть подвинула лучину и всмотрелась в своё отражение.

Лицо чем-то напоминало её собственное, но в то же время было другим. Черты намного мягче: высокие скулы, слегка курносый нос, большие глаза с чуть приподнятыми внешними уголками. Волосы густые, длинные, богатого медного оттенка. Кожа белая, гладкая, никаких морщин. Девушка в отражении выглядела куда моложе ее двадцати пяти. Лет на восемнадцать — девятнадцать.

«Неудивительно, что её решил купить чей-то сынок-мажор», — мелькнуло в голове Мирославы.

Аккуратно отжав мокрые волосы, она заплела их в две толстые косы. Вылезла из лохани, вытерлась и надела чистую мужскую рубаху — та оказалась настолько велика, что свисала почти до колен — и накинула поверх теплый мех. Свою грязную одежду Мирослава постирала в ведре с оставшейся тёплой водой и повесила сушиться на верёвку у печи. Но не успела выйти из-за занавески, как столкнулась с Зимой.

Мужчина только что вернулся с улицы и нёс вязанку дров. Уставившись на девушку — он на миг замер, сглотнул и только после этого отвёл глаза.

За короткое мгновение он успел запечатлеть в голове всё: от свисающих до тонкой талии толстых кос до выглядывающих из-под рубахи стройных белых ног в поршнях. Лицо под слоем грязи оказалось до того красивым, что сердце пропустило удар.

И чего она выбрала их с Крохом голую избу? С такой внешностью ей и у посадника место нашлось бы. А то и выше — в княжьих палатах. Но раз уж согласилась стать его женой, кто ж ей теперь позволит отступить?

Собственные странные мысли заставили мужчину нахмуриться. Вслух Зима ничего не сказал, лишь кивнул на уже знакомую Мирославе лавку, сменившую свою подстилку на более мягкую.

— Это место твоё отныне. Ложись спать.

— А ты где спишь? — спросила девушка, оглядываясь.

На печи, свесив тонкие ножки, сидел проснувшийся Крох. На малыша преобразившаяся внешность новой мамки произвела не менее сильное впечатление. Глядя на нее, он смешно тёр ручками свои и без того большие глазки. Но стоило ребенку осознать, что его заметили, он снова спрятался за шкурами и притворился спящим.

Зима кивнул на заваленную шкурами лавку, прилегающую к ближайшей к выходу стене. Мирослава поёжилась. От печи далеко. Спать там — почти то же самое, что на улице. Но видно, здесь так заведено: мужчины сторожат избу. Возражать бессмысленно.

Уже позже, лёжа на лавке и прислушиваясь к ровному дыханию Зимы и тихому посапыванию Кроха, Мирослава задумалась.

Вряд ли небеса каждому второму дарят шанс прожить жизнь заново, пусть и в совершенно другом мире или времени. Тогда почему выбрали именно её? Девушка не понимала. В любом случае, раз уж выбрали — нужно это ценить и постараться — благодаря имеющимся знаниям и умениям — устроиться как можно лучше.

Правда, в текущих условиях — зима, средневековье — задача была не из лёгких. Пока всё, что ей по силам — обрести законный статус. А дальше — смотреть… как заработать денег, откормить Кроха, наладить быт.

Что касается Зимы… Судя по всему, человек он неплохой. Холодный, неразговорчивый, но заботливый. Воду ей натаскал, лучшее место в избе отдал, руки не распускает. Опять же, внешне не отталкивающий, даже наоборот...

Завтра их ждёт венчание и поход на рынок за вещами, где он, возможно, раскроется с новой стороны. Тогда и решить можно, подходит ли ей этот мужчина или так… временная остановка.

В прошлой жизни девушка всецело отдавалась работе, откладывая замужество на потом. С первым и единственным её парнем сразу не задалось. Дольше недели он не выдержал. Испугался её бешеного ритма жизни и ушёл. Мирослава тогда решила, что отношения без обязательств — не для неё. Вот заработает побольше, и сразу начнёт искать уже готового кандидата в мужья. Но не успела.

Сейчас она уже не понимала, ради чего так надрывалась? Упорство толкало вперёд, приходилось бежать без остановки, пока кто-то свыше не остановил её таким вот образом.

Возможно, это намёк, что пора что-то менять в жизни? Не взваливать всё на себя, а опереться на мужское плечо, заниматься домом, растить детей? При таком раскладе нынешние условия уже не казались такими уж плохими. Неизвестность перестала пугать, лишь слегка щекотала нервы любопытством.

Темнота сгущалась, тело ныло от болезненной усталости, но на душе было непривычно спокойно — впервые за много лет. Девушка закрыла глаза и провалилась в сон.

Среди ночи Мирославу разбудил лёгкий шорох. Разлепив глаза, девушка увидела наполовину спрятавшуюся за занавеску маленькую фигурку. Заметив, что его обнаружили, малыш быстро зажмурился, решив, что так он сделался невидимым.

Мирослава не смогла сдержать улыбки и прошептала:

— Крох, милый, не бойся. Я тебя не обижу. Иди сюда.

Голос её сделался мягким и ласковым — таким, каким она говорила с самыми робкими клиентками. Но ответа не последовало, лишь тихое шуршание у самой печи.

Мирослава терпеливо ждала. Спустя некоторое время из-за свисавшей с потолка тряпицы снова показалась маленькая фигурка. На худеньком личике даже в полумраке выделялись большие светло-карие глазёнки. Их осторожный взгляд, в котором одновременно читались робость и жадное любопытство, был устремлён на лежащую на лавке девушку.

Мирослава улыбнулась ещё теплее и поманила ребёнка рукой.

— Крох, малыш, подойди ко мне. Хочу на тебя посмотреть.

Обычно она относилась к чужим детям с вежливым равнодушием: улыбалась, дарила подарки знакомым, но, находясь в непосредственной близости, почему-то чувствовала неловкость. Однако от этого щуплого маленького гномика не могла оторвать глаз. Один его вид вызывал у неё в груди щемящую нежность. Хотелось потискать его, приласкать и хорошенько откормить до детского жирка на животике и милых розовых щёчек.

Девушка не задумывалась о причинах этих чувств. С того момента, как она согласилась быть женой Зимы, этот ребёнок стал её сыном. Для неё не имело значения, родной он или нет. Она верила, если вести себя с ним искренне, малыш обязательно почувствует доброту и ответит тем же.

Терпеливо уговаривая и ласково подмигивая, Мирослава дождалась, когда Крох мелкими шажочками начал приближаться к лавке. Наконец он оказался прямо перед ней. Вцепившись маленькими пальчиками в подол своей длинной рубахи, малыш смотрел на девушку, не мигая, смешно выпучив глаза.

Мирослава растаяла от его очаровательного взгляда и тихо, чтобы не разбудить Зиму, спросила:

— Крох, хочешь залезть на лавку? Места хватит. Поспим вместе, так теплее.

Малыш смотрел на неё в недоумении и молчал. Только пальцы сильнее сжимали ткань. Мирослава повторила вопрос ещё более мягким голосом. После долгого раздумья ребёнок едва заметно кивнул.

Приподнявшись, девушка протянула руки, подхватила Кроха под мышки и уложила рядом с собой. Худенькое тельце ощутимо напряглось, но ребёнок не сопротивлялся. Мирослава сняла с него лапти — до того крошечные, что подошли бы кукле. Затем обняла и укрыла их обоих пахучей шкурой.

Малыш не ворочался. Лежал тихо, затаив дыхание. Желая помочь ему расслабиться, девушка завела разговор.

— Крох, а сколько тебе лет?

Ребёнок недоумевающе захлопал глазками. Взяв в руку его ладошку, Мирослава принялась загибать пальчики: большой и мизинец. Затем, покачав головой, убрала мизинец и показала Кроху то, что получилось.

— Думаю, тебе четыре годика, — задумчиво произнесла она. — Пока не научишься говорить, показывай вот так, пальчиками. Понял?

Малыш, позабыв про робость, прищурил глазки и после небольшой паузы кивнул.

— Какой ты у меня молодец, Крошик, — потрепала его за щёчку девушка.

Смутившись от похвалы, ребёнок несмело улыбнулся. До того умилительно, что Мирославе показалось, будто в сердце кольнуло иголкой. Придвинувшись ещё ближе, она принялась нежно поглаживать ему спинку.

На этот раз малыш не напрягался. Даже наоборот — расслабился, позволяя своей новой мамке себя гладить. Руки у неё были нежные, сама красивая, ещё и пахнет приятно — чем-то сладким, похожим на лесной мёд.

Под ласковыми поглаживаниями Мирославы Крох постепенно задремал. Любуясь на тёплый комочек, девушка вскоре тоже погрузилась в сон.

Когда Зима проснулся, солнце ещё не встало. В избе царила умиротворяющая тишина. Надевая кафтан, мужчина огляделся. На дальней лавке, наполовину скрытой занавеской, под одной шкурой спали двое. Фигурки — одна крохотная, другая чуть побольше — обнимали друг друга. Маленькие пальчики сына сжимали медную косу Мирославы.

В груди Зимы что-то дрогнуло. Впервые он всем нутром ощутил смысл простых слов: кров над головой, семья, тепло очага. Выходит, взять эту странную девицу в дом было не такой уж плохой затеей.

Не став никого будить, Зима подхватил коромысло с вёдрами и вышел за дверь.

Во второй раз Мирослава проснулась из-за того, что в её объятиях кто-то осторожно пошевелился. Открыв глаза, девушка увидела притихшего рядом Кроха. Светлые волосики малыша растрепались, на щечке осталась небольшая складочка. Молча глядя на неё, он хлопал длинными ресничками.

Мирослава улыбнулась, наклонилась и нежно прикоснулась губами к его лбу.

— Доброе утро, милый.

Крох явно не привык к ласке. Он мгновенно смутился так, что щёчки вспыхнули густым румянцем, встрепенулся и обеими ладошками прикрыл лицо.

Не желая пугать ребенка еще больше, Мирослава сделала вид, что ничего не заметила. Приподнявшись на лавке, она размяла затекшие плечи. Спина без привычного анатомического матраца грозила отвалиться.

— Крох, пойдём, посмотрим, встал ли твой папа.

Медленно убрав руки от лица, малыш кивнул и ловко выскользнул из-под шкуры. Поднял с пола свои лапти и принялся обуваться — уверенно, как взрослый.

Мирослава мысленно вздохнула. Ребёнок для своих лет был довольно самостоятельным. Видимо, привык обходиться без посторонней помощи. Интересно, это время такое, или просто у детей, которым не везёт, взрослая жизнь начинается раньше?

Из-за перегородки доносилось потрескивание сухих щепок. Приведя себя в порядок, Мирослава с Крохом подошли ближе и увидели Зиму. Сидя на корточках у печи, мужчина раздувал огонь.

Когда он резко поднял голову, на лоб упала выбившаяся из незамысловатой причёски светлая прядь.

— Садитесь за стол, каша скоро поспеет.

Мирославе вдруг стало неловко. Человек рано встал, по дому хлопочет, ещё и готовит для всех — а она спит. В здешних суровых условиях её легко могли счесть лентяйкой и выгнать на мороз. Значит, необходимо срочно менять привычки.

Однако стоило девушке взглянуть на массивную глиняную печь с её хитроумной заслонкой, как она с тоской осознала: одной только топке придётся долго учиться. Судя по всему, дело это не из лёгких.

Когда Мирослава с Крохом, умывшись студёной водой, вернулись из нужника, подоспел завтрак. В деревянных мисках плескалась такая же, как вчера, мутная болтушка с крохами пареной репы и вяленого мяса. Только на этот раз она казалась ещё жиже.

Желудок у девушки со вчерашнего дня сводило так, что темнело в глазах. Хоть еда была пресной и шла с трудом, уплетала она её за обе щеки.

— Как поедим, в храм пойдём, — внезапно объявил Зима, доедая свою порцию.

Крох вытащил изо рта кусочек смоченного кашей чёрного хлеба и удивлённо уставился на отца. Мирослава беззаботно кивнула, однако внутри у неё всё съёжилось.

Замужество девушка всегда считала шагом серьёзным, требующим тщательной подготовки. Но в устах этого мужчины всё звучало так просто, будто речь о походе за водой.

Пока Мирослава раздумывала, как бы ненароком спросить у Зимы, существует ли здесь развод — на всякий случай — за дверью послышались шаги. Затем в избу, без стука, вошла пожилая женщина и застыла на пороге.

Мирослава дала бы этой бабке лет сто. Сухая, сутулая, кожа вся в морщинах и тёмная от ветра. Убранные под платок волосы были белыми, как снег. Одежда — поношенная, но чистая.

Крох испуганно прижался к боку отца, ухватившись пальчиками за полу его кафтана. Успокаивающе погладив сына по голове, мужчина поднялся и сделал шаг вперёд.

— Матушка, что привело тебя к нам?

— Да так, по пути… — махнула рукой незваная гостья и опустила глаза. Затем скользнула быстрым взглядом по Мирославе, будто оценивая.

— Садись, поешь с нами, — кивнул на скамью Зима.

— Оставь, сынок, я сыта, — воспротивилась она, но в избу всё же прошла и заняла указанное место.

Бабка Радомира, не обращая внимания на внука, открыто уставилась на Мирославу. Она уже догадалась: это та самая «новая женка», о которой шепчутся все соседи. Сначала не верила — кто ж за её Зимку с его «Навьей меткой» замуж-то пойдёт? Теперь видит — вот она, краса писаная.

Не привыкшая держать язык за зубами, бабка Радомира прочистила горло и спросила у сына напрямик:

— Зимка… это и есть твоя новая жёнка?

Мужчина взглянул на смущённо опустившую голову девушку.

— Так, матушка. Мирославой звать.

Бабка в мыслях фыркнула: личико гладкое, белое, очи ясные… диво-дивное в их краях. Но красота ведь сытым не делает. На вид — тонкая, хрупкая, будто ветер подует и переломит её надвое. Ни тяготу поднять, ни работы сделать… Ей что ж, как иконке — поставил и кланяйся? Тьфу, лишний рот!

Старухе жгло сердце, как хотелось выговорить Зиме за вольный поступок. Но человек уже здесь, смысла корить нет. Да и при чужачке принижать сына — не дело. Проглотив, будто горькую полынь, крутившиеся на языке слова, она наконец вспомнила, зачем пришла.

Опустив голову, бабка Радомира вдруг замялась, не находя в себе сил начать разговор. В избе повисла гнетущая тишина, прерываемая лишь завыванием метели за окном. Заметив странное поведение матери, Зима нахмурился.

— Матушка… дело у тебя какое?

Старуха выдохнула с облегчением: раз сам спрашивает, чего молчать?

— Есть, сынок… Осмелюсь потревожить. — Бросив быстрый взгляд на сидящую напротив Мирославу, бабка Радомира, стиснув натруженные пальцы, выдавила: — У Богди, брата твово меньшого, беда. Крыша у нас течь дала, пришлось в долги влезть. Туго им со Снежкой ныне. Кровельщик лютует, денег требует. Вот и заслали меня спросить, не найдётся ли у тебя ещё сребра ему заплатить? Больно докучает. Грозится посаднику нажаловаться…

Закончив речь, старуха потупилась, не решаясь смотреть сыну в лицо.

На самом деле всё было куда прозаичнее и непригляднее: младший сын со снохой, прослышав про новую жёнку Зимы, решили, что коль старший братец лишний рот взялся кормить, значит деньга у него водится немалая. Просто прячет. Пожалели, что в прошлый раз мало попросили, и теперь, через мать, хотели вытянуть ещё.

В голосе Зимы, до этого мягком и спокойном, появились стальные нотки.

— Матушка, я отдал брату и снохе всё, что у меня имелось.

Бабка Радомира слегка покраснела, потёрла ладони о колени:

— Зимка… ты так долго был у князя на службе. Кабы Богдя со Снежей не приглядывали за Крохом, выжил бы он? Столько лет они помогали, и ты помоги…

Её слова заставили Зиму вспомнить, каким он, вернувшись несколько дней назад со службы, увидел сына: тонким, как тростинка, бледным, запуганным, молчаливым, одетым по зиме так худо, что смотреть больно. Зато у младшего брата двое ребятишек того же почти возраста — пухлые, румяные, в новеньких кафтанах.

Лицо Зимы потемнело, губы сжались в тонкую белую полоску. Внутри снова взметнулась холодная ярость. Деревянная миска со стуком опустилась на стол. Крох вздрогнул и ещё крепче вцепился пальчиками в столешницу. Мирослава придвинулась к малышу и принялась успокаивающе гладить ему спинку.

Заметив, что ребёнок испугался, мужчина заставил себя выдохнуть и разжать кулаки. Взглянув на мать так, что та аж съёжилась, он с усилием, будто каждое слово давило на грудь, произнёс:

— Матушка, отходное моё за полученное увечье было ровенно двадцать сребреников. Одиннадцать я отдал Богде. На оставшиеся избу эту купил. Более ничего у меня не имеется. Кормимся токмо с охоты.

Бабке Радомире стало и горько, и стыдно. Не то чтобы не чувствовала она вины.В те годы, когда князь дружину собирал, с каждого двора мужика требовали — а не дашь, плати десять сребреников.

Семья пожалела денег и выставила вперёд старшего из сыновей — Зиму. Прошло время, и вот тот вернулся с «навьей меткой», да молвой чёрной обложенный. В доме держать его не могли — боязно было, да и злые языки не унимались. Пришлось ему с Крохом уходить неведомо куда, жизнь с азов начинать.

Знала она: как мать — виновата перед ним. Да что ж поделать? Нынче в доме всем заправлял младший сын. Ей ещё на его хлебе доживать, да молиться, кабы в тяжкие времена не выгнал. Против него она не могла пойти.

От этих мыслей в груди старухи стало так тесно, что усидеть не было мочи. Неловко поднявшись, она заковыляла к выходу.

— Ладно, поняла я. Тогда… пойду.

Она ушла быстро, не оглядываясь. Зима провожать не стал. Сел на лавку и, ни на кого не глядя, придвинул к себе миску с остатками каши.

Мирослава из их короткого разговора уловила главное: Зима много лет был вдали от дома, на службе у князя, пока Крох воспитывался — если это можно так назвать — в семье его младшего брата. Вернулся недавно — видимо, по причине некой травмы или болезни. Отец-одиночка, вынужденный начать жизнь с чистого листа. А теперь родня пытается вытянуть из него последнее.

Многие детали оставались неясными, но расспрашивать девушка не стала. Тема уж больно щекотливая. Поживут немного — может, тогда он ей доверится и сам расскажет.

Утренняя каша была съедена, а тишина после ухода бабки Радомиры так и повисла в избе, вызывая уныние. Приближалось время идти в храм. Мирослава, пытаясь избавиться от внутреннего напряжения, занялась Крохом.

Малыш, терпеливо дожидаясь выхода, сидел на лавке смирно и хлопал своими большими глазками. Еще до завтрака девушка заметила, что его лицо и шея в грязных разводах, будто мылся он в последний раз в прошлом месяце. Светлые волосы кое-где сильно спутались. Одежда — в непонятных пятнах. Таким грязнулей на людях показываться никак нельзя. Да и для детского здоровья не полезно. Чистота — первое дело, даже если живешь в нищете.

Она обратилась к возившемуся с дичью Зиме:

— Принеси, пожалуйста, немного воды. Хочу Кроха перед дорогой помыть.

Мужчина, не говоря ни слова, взял коромысло и вышел. Вернувшись, поставил ведра на огонь. Когда все было готово, Мирослава установила у печи деревянный таз, подготовила щёлок и чистый лоскут холстины. Затем подозвала Кроха, помогла ему раздеться, усадила в теплую воду и принялась смывать с его худенького тельца налипшую грязь.

За сутки, проведённые вместе, малыш перестал её сторониться. Даже наоборот, будто привязался. Стоял смирно, терпел стойко, глядя на девушку снизу вверх доверчивыми глазками, в которых читалась тихая радость.

Мирослава догадалась: ребёнок, наверняка, подсознательно «примерил» на неё роль матери. Ему так отчаянно хотелось родительской ласки, что стоило ей проявить хоть каплю тепла, как он сразу опустил защиту и доверился всей душой.

От этой мысли у девушки защемило сердце. Она слишком хорошо понимала этого кроху. Сама с младенчества росла без материнской нежности. Бабушка хоть и любила её по-своему, была женщиной строгой. Мирослава знала, как тоскует маленькое сердце по тёплому голосу и мягким рукам. И потому поклялась себе: пока она здесь, будет любить этого малыша, как родного.

Вытерев его до розоватого цвета, девушка не удержалась и чмокнула Кроха в маленькую щёчку.

— Ай да наш Крошик! Чистенький какой! Настоящий красавец!

Крох смущённо заёрзал, спрятав раскрасневшееся личико у неё на плече. Тоненькое тельце задрожало от беззвучного смеха. Мирослава тоже рассмеялась, обнимая его. Дразнить долго не стала — вода остывала. Она ловко подхватила малыша, вытерла досуха, высушила волосы, одела в две чистые отцовские рубахи из тонкой шерсти: аккуратно подвернула рукава, укоротила подол исполнявшей роль ремня верёвкой. Ноги обмотала онучами, прежде чем обуть ребёнка в его кукольные лапти. На голову надела колпак из войлока, завязала кушаком единственный детский дырявый зипун и, чтобы не замерз, закутала в тёплую шкуру.

Сама девушка осталась в старом платье. Благо после стирки оно перестало вонять. Сверху набросила выданный Зимой его старый кафтан. Заплетая волосы в косы, она почувствовала на себе пристальный взгляд. Подняла глаза и увидела косившегося на неё мужчину.

Уже одетый для выхода, Зима стоял у двери и смотрел на них с Крохом. В его жёлтых, волчьих глазах сейчас не было привычной холодности. Зато появилось что-то новое — тёмное, глубокое, непонятное.

Смутившись, Мирослава опустила взгляд.

Вскоре они все трое вышли из дома: Зима нёс на руках Кроха, Мирослава следовала за ними. Оказалось, жили они не в самом городе, а на дальней окраине. Соседские избы жались друг к другу, будто спасаясь от ветра.

До храма в городских стенах в такую погоду пешком не дойти. Но Зима успел заранее договориться, и в одном из дворов, у старого плетня, их ждала открытая повозка, запряжённая тощей кобылкой.

Хозяин, угрюмый бородатый мужик с обмороженными щеками, кивнул в ответ на молчаливое приветствие Зимы, дождался, когда они устроятся на жёстких досках, и взмахнул кнутом.

Ветер свистел в ушах, мороз пробирал до костей. Мирослава прижала к себе закутанного по самые глазки Кроха, стараясь дополнительно согреть его теплом своего тела. Зима сидел перед ними. Широкоплечий и неподвижный, как скала, он принимал на себя основной удар стихии. Чтобы отвлечься от холода и близости этого мрачного мужчины, девушка закрыла глаза и задумалась о будущем.

Она не была великим кулинаром. В её голове не хранились ценные знания по изготовлению мыла, пороха или стекла, которые можно было бы выгодно продать. Она не знала, как ухаживать за скотом или пахать поле. Все привычные способы разбогатеть из романов о попаданках в её случае разбивались о суровую реальность.

Единственное, что она умела делать виртуозно — это работать с лицом. Наносить макияж, создавать образы, изготавливать из подручных средств — трав, ягод, овощей — уходовую косметику.

Но это же не современный мир с его салонами и богатыми клиентками! Кто в этой глухомани, где каждая монета на счету, станет платить за то, чтобы просто красиво накрасить лицо? Сможет ли её умение вытянуть её новую семью из нищеты?

Вопросы крутились в голове, не находя ответа. От усталости, холода и лёгкого покачивания повозки мысли стали путаться, а глаза сами собой закрылись. Мирослава не заметила, как погрузилась в тревожный сон.

Мирослава проснулась от лёгкого толчка в плечо. Вздрогнув, она открыла глаза. Над ней, уже стоя на земле и держа на руках хлопающего побелевшими ресничками Кроха, склонился Зима.

— Прибыли. Поднимайся.

Повозка успела остановиться у уже привычной деревянной избы, к которой с восточной стороны примыкал низкий полукруглый выступ. Мирослава видела такие на картинках. Кажется, эта пристройка называется апсида. Значит, перед ней тот самый храм.

Крепкое на вид здание из почерневших со временем брёвен и с низкой двухскатной кровлей было занесено снегом. Ни золотого купола, ни креста. Лишь сливающаяся с зимним небом умиротворяющая аскетичная красота.

Зима расплатился с соседом заранее взятой с собой куньей шкурой и наказал ждать их у торга. Затем, всё также удерживая на руках сына, повёл Мирославу внутрь.

В храме — ни души. Тишина стояла такая, что был слышен стук собственного сердца. В воздухе висел густой и сладковатый запах медового ладана. Перед иконами горели восковые свечи.

Из-за невысокой алтарной преграды вышел седобородый чернец в поношенной чёрной рясе, сжимавший в руке чётки. Зима передал Кроха Мирославе, подошёл к старику, и они, беседуя, отошли в сторону.

Девушка вдруг почувствовала, как внутри медленно зарождается паника. Она стояла посреди храма, держа на руках сонного Кроха, и чувствовала себя последней обманщицей.

Всю жизнь, хоть и не была особо набожной, девушка верила, что венчание, в отличие от обычного штампа в паспорте, — это нечто сакральное, основанное на любви и согласии. А они с этим неразговорчивым незнакомым мужчиной сейчас будут лгать в лицо Богу, давать обеты, которые не собираются исполнять…

Вдруг небеса разгневаются и пронзят их, грешников, молнией?

Девушка нервно взглянула в мутное, затянутое бычьим пузырём оконце, за которым кружила метель.

«Разгар зимы, — с горькой иронией подумала Мирослава. — Откуда тут взяться молнии?»

Вскоре её позвали. Разбудив малыша, девушка посадила его на лавку. Обряд был простым и быстрым, лишённым всякой торжественности. Чернец скороговоркой произносил малопонятные слова. Мирослава с Зимой стояли рядом, не глядя друг на друга. В руках девушка держала тонкую свечу, пламя которой колыхалось от её прерывистого дыхания. На их головы по очереди возложили холодный металлический венец.

Зима негромко повторил за старцем слова обета. Мирослава, запинаясь, сделала то же самое, чувствуя, как горят щёки от внутреннего протеста. Улыбался только увлечённо следящий за всем происходящим Крох.

Когда чернец закончил произносить своё наставление, обряд был окончен. Мирослава вернулась к ребёнку. Зима, задержавшись, вынул из-за пазухи и протянул старцу сребреник. Тот, не проявляя особых эмоций, принял дар, ещё раз благословил их и удалился.

Когда они все трое вышли на улицу, Мирослава, не удержавшись, шёпотом спросила у Зимы:

— Ты же говорил матери, что денег нет…

Мужчина, не глядя на неё, поправил мех на плечах Кроха.

— Сказал бы, что есть, в слёзы бы ударилась, вымолила всё до последнего, — его голос звучал глухо и как-то обречённо. — Да и старик… он один как перст. Народ зимой хаживает не часто. Туго ему.

Зима умолчал о том, что, помимо тех четырёх сребреников, что взял с собой, в их избе им припрятано ещё десяток таких же, выданных князем «на будущую женитьбу». Жена его новая, пусть и внешне пригожая, с Крохом милая да ласковая, но пока всё же чужая. Вот поживут, притрутся друг к дружке — тогда всё и откроет.

Мирослава промолчала, но мысленно одобрила поступок мужчины. Правильно сделал, что не сказал о деньгах своим родственникам-вымогателям. Зато здесь, в храме, проявил щедрость и уважение. Значит, не так он прост и поверхностен, как ей раньше казалось. Есть в нём и глубина.

От храма они направились пешком к шумному торгу. Крох — на руках отца, Мирослава — рядом. Дул пронизывающий ветер, но укутанная с ног до головы девушка двигалась бодро, не сбавляя шаг.

Она гнала от себя остатки смущения. Что сделано — то сделано. Теперь она жена средневекового охотника. Нужно жить дальше. Первым делом — обзавестись на рынке самым необходимым, а потом уже приглядеться к местным. Вдруг её умения и впрямь здесь пригодятся?

Зимой торг из оживленного становился местом суровым. Воздух звенел от мороза, треска дров в жаровнях и скрипа саней по накатанному снегу. В той части, где сейчас находилась Мирослава, пахло кожей, дегтем и конским потом. Сквозь эту густую вонь лишь самый чуткий нюх мог уловить тонкий аромат жареной репы и сбитня. Со всех сторон доносились крики:

— Лукошко! Лукошко доброе!— Соленья вкусные!— Сошники, топоры, ножи!

Товар был раскидан на лавках: шкуры, глиняные горшки, восковые свечи. На жердях висели заиндевевшие тушки птицы и зайцев. Кузнец у своей наковальни споро точил ножи. Синие искры шипели, разлетаясь по снегу.

Укутанные в овчины мужики неспешно торговались, а после хлопали друг друга по рукам, чтобы скрепить сделку. Женщин тут было мало, да и те, как и Мирослава, ходили в сопровождении мужчин.

В первый свой приезд у девушки не было времени разглядывать непривычную картину. Зато сейчас — хоть отбавляй. Глаза машинально скользили по прилавкам, но, как на зло, ничего нужного. Похоже, косметику, даже в зачаточном виде, еще не изобрели, а значит, придется создавать самой из того, что есть под рукой…

Пока Мирослава мысленно отмечала, какие именно ингредиенты ей понадобятся, за ее спиной вдруг раздался скрипучий старушечий голос:

— Зимка, ты, что ль? Аль приметился?

Девушка обернулась и увидела крепко сбитую пожилую женщину с живыми карими глазами и обветренным лицом. Она была укутана в заплатанный тулуп, а в руках держала пустую корзину.

Зима, приблизившись, кивнул. Мирослава удивилась, заметив, как смягчились его обычно суровые черты:

— Мир вам, бабка Зарьяна.

— Вот так встреча! И вам мира, соседушка. Батюшки, а Крох-то наш вон какой большак вымахал! Настоящий мужичок, — с улыбкой откликнулась старушка и тут же перевела полный живого любопытства взгляд на Мирославу. — А это кто у нас? Неужто новая жинка твоя, Зимка? Ай да ладная, красавица писаная! Словно из терема княжеского!

Девушка, слегка смутившись, опустила взгляд:

— Здравствуйте, меня зовут Мирослава.

— Только из храма, венчались, — подтвердил Зима, подкидывая Кроха на руке. Малыш, узнав добрую соседскую бабку, смело улыбнулся.

— Так-так! С повенчаньицем вас! — обрадовалась любившая поболтать бабка Зарьяна. — Дай бог ладу да согласия. У нас тоже радость — сноха моя вчерась разродилась. Хочу её, голубку, мясцом подкормить, молоко прибавить. Да дичь нынче стоит непомерно. Зимка, ты в эти деньки на охоту не собираешься? Возьми моего Нежатку, непутевого, с собой?

— У него своих дел невпроворот, — заметил мужчина. — У меня заяц жирный остался. Вам надолго хватит. Как воротимся — занесу.

— Уважил старушку, — рассмеялась бабка Зарьяна. — Заходи непременно, я вам солений да трав лечебных, что по весне собирали, дам. Заготовили с лихвой, чего им лежать-вылеживаться?

Понимая, что отказа женщина не примет, Зима, обреченно усмехнувшись, кивнул. Затем, прищурившись, огляделся.

— Бабка Зарьяна, а ты пешком пришла?

— Агась, куму навещала, — она махнула рукой куда-то вдаль. — Тут неподалеку.

— Тогда, как дела завершишь, у ворот дождись. Скажу Ратше, чтоб с нами в повозку взял.

— Ой, спасибо тебе, милок. Ноги уж старые, плохо ходят, — горячо поблагодарила его старушка и, на время попрощавшись, направилась к прилавкам с мукой.

Проводив её взглядом, Мирослава с легкой улыбкой повернулась к Зиме.

— Впервые слышу, чтобы ты так много разговаривал, — удивленно захлопала она глазами. — Обычно такой молчун.

Не ожидая подобных откровений, мужчина смутился.

— Бабка Зарьяна — добрая душа, — откашлявшись, пояснил он. — Наша изба входила в их хозяйство, отдали мне, считай, задаром. Она присматривала за Крохом, когда я на охоту уходил. Коли что — ступай к ней смело, не откажет.

Мирослава кивнула, запоминая.

— Путь от нашего дома сюда не близкий, а она такая старенькая и пешком ходит. Как родня отпускает?

— А куда деваться? — пожал плечами Зима и коротко объяснил ей, что во всей их округе повозка с кобылой имелась только у Ратши — того самого бородатого мужика, что их привез.

Плата принималась куньими шкурами, по одной за человека. Цена эта, как поняла Мирослава, была высокой, для многих почти неподъемной. Но монополист на то и монополист, чтобы условия диктовать. Места в повозке всего три, а потому, если нужно в город — занимать лучше заранее, иначе топать пешком десять вёрст наперекор вьюге.

— А сколько куньих шкур за один сребреник дают? — прищурившись, спросила девушка.

— Три выйдет, коли на торгу сойтись, — немного подумав, ответил Зима.

Привыкший к подсчётам мозг Мирославы тут же заработал: три шкуры за рейс — считай, один серебряный брусок. А в день, если повезёт, можно сделать три рейса. Дело довольно прибыльное. Почему же повозка имелась только у одного этого Ратши?

— А лошадь с повозкой… дорого стоят? — осторожно поинтересовалась она.

Зима хмыкнул, удивляясь её вопросу, но ответил:

— Кобыла приличная — от пятидесяти сребреников будет. Повозка — ещё десять. Такие деньги токмо у купцов либо у посадника водятся. Простому люду не по карману. Да и зачем? Бык надёжнее будет — он землю пашет. А конь, так, роскошь. Ратша свою кобылу с повозкой в дар получил — жену посадника от конских копыт спас, едва сам не сгинул.

Мирослава бросила на Зиму задумчивый взгляд. Охота — дело рискованное. Да и мобилизован он был по ранению. Вдруг эта рана, пока неясная, даст о себе знать? Возить людей намного спокойнее и, как выходило, выгоднее.

Мечтать, конечно, было рано. Но мысли, как зёрнышки, уже упали в благодатную почву.

Оставив Кроха на Мирославу и строго наказав девушке от ближайших рядов не отходить, Зима отлучился к знакомому кожевеннику, с которым на днях договаривался о выделке накопленных шкур.

Еще только готовясь посетить рынок, Мирослава полагала, что разгуляться особенно не получится. Все-таки зима. Откуда взяться свежим травам да цветам?

Однако увиденное ее порядком удивило. Свежего действительно ничего не было, зато в сушеном виде — столько, что глаза разбегались. Травники сбывали зверобой, мяту, лен, крапиву, ромашку, дубовую кору. Огородники — сушеную свеклу, боярышник, бузину, калину, черемуху. Были тут и заморские купцы с сафлорой, куркумой, сушеной розой и хризантемой. Рядом сидели ремесленники, резчики по дереву. Чего ни захочешь — все сделают.

Сердце Мирославы забилось чаще. Пусть все эти ингредиенты были примитивными, зато настоящими. Экологически чистый продукт, из которого можно было создать то, чего здесь еще не знали: косметику и уходовые средства. Чтобы кожа сияла до блеска, не обветривалась и не грубела, а волосы всегда были чистыми и мягкими.

Зима перед уходом оставил девушке два сребреника «на бабьи прихоти». Мирослава положила их в карман — туда, где уже лежал большой серебряный брусок. Тот самый, что подсунул ей рыжеволосый парень — брат прошлой хозяйки ее тела.

Почувствовав, что проголодалась, девушка решила купить себе и Кроху по кусочку мясного пирога. Торговец тесаком отрубил от ее серебряного бруска небольшой кусочек, взвесил его и выдал ей две огромные порции. Малыш долго не решался попробовать. Один запах сводил его с ума, заставляя давиться слюной. Только увидев, что Мирослава почти доела, он сделал первый укус и блаженно закрыл глаза. Ничего вкуснее он в жизни не пробовал.

Тем временем перед девушкой стояла нелегкая задача: как потратить деньги с умом. А потом еще объяснить новоиспеченному мужу, что она не транжира, а все эти травки, порошки, сушеные ягоды и прочее — не блажь, а необходимый вклад в их процветающее будущее.

Первым делом она разжилась вместительной корзиной. Ремесленник, что продавал мыло, запросил за него такую цену, что у Мирославы глаза на лоб полезли. Оно что, сделано из золота? Легче один раз потратиться на рецепт и варить самой.

У восточного купца Мирослава помимо нужных трав и порошков, к своему удивлению, обнаружила целый мешок миндальной скорлупы — важнейшую основу для изготовления очищающего крема. Тот и не надеялся, что на подобный товар найдется покупатель, и потому в качестве «комплимента» раскрыл девушке тайну мыловарения. Но бесплатный сыр бывает только в мышеловке — за рецепт все равно пришлось отдать еще один кусочек от серебряного бруска. Денег, разумеется, было жалко, но знания, решила она, того стоят.

Далее у бабки, что торговала творогом, была приобретена молочная сыворотка; у гончара — глина; у иконописца — охра и березовый деготь; у бортника — мед и воск. Сухие ягоды, цветы, толченый мел, древесная зола, несколько мисок, горшков…

Девушка и опомниться не успела, как корзина наполнилась под завязку, а самый главный ингредиент все еще не был куплен. Покружив на месте, она направилась к прилавку, где торговали животным жиром. Хозяйка, дородная женщина с землистого цвета лицом, посмотрела на бедно одетую девушку и малыша с нескрываемым презрением.

— Чего надо? — буркнула она.

Мирослава вежливо улыбнулась и попросила показать товар. Женщина нехотя ткнула пальцем в горшки. Жир был мутный, с подозрительным запахом.

«К такому даже прикасаться страшно», — подумала девушка.

Поблагодарив, она развернулась и ушла, ощущая спиной недовольный взгляд.

Чуть поодаль, на более оживленном месте, нашелся чистый прилавок с аккуратно разложенным товаром. И хозяйка — неестественно бледная женщина лет тридцати, с гладко зачесанными под платок волосами — при виде Мирославы с ребенком не сморщилась, а кивнула с вежливо-вопросительной улыбкой.

— Доброго здоровьица. Чем могу помочь?

— Мне бы жиру чистого, — сказала Мирослава, — того, что подешевле.

Хозяйка деловито кивнула.

— Жир барсучий имеется, топленый, чистый.

Пока она собирала заказ, Мирослава заметила среди вещей хозяйки открытую деревянную коробочку с белым, похожим на муку порошком. Она внимательно пригляделась к лицу женщины: причиной неестественно белого цвета оказалось использование этой самой «пудры». Кожа, судя по текстуре, неплохая, но макияж с ней совсем не сливался, лишь забивал поры и подчеркивал сухость.

Любопытство пересилило. Не выдержав, девушка ткнула пальцем в коробочку и с улыбкой спросила:

— Можно взглянуть?

Хозяйка отказывать не стала и протянула Мирославе коробочку.

— Лицо у меня в стужу шибко краснеет, травница знакомая белила посоветовала, — пояснила она. — Да вот щеки от этих белил, будто под солнцем, сохнут. Да и смывать тяжко.

Мирослава пригляделась, зачерпнула ногтем крупицу порошка, растерла между пальцами и принюхалась. «Пудра» оказалась смесью муки и белой глины. Сама по себе она безвредная, но наносить зимой на сухую кожу — прямой путь к неприятностям: не только не скроет покраснение, но и вызовет дополнительные проблемы вроде сильного шелушения, чувства стянутости. Может даже привести к появлению микротрещин, из-за чего краснота станет еще заметнее.

Все это девушка подробно объяснила хозяйке прилавка. Услышанное так ее напугало, что женщина, приподняв подол юбки, принялась с усилием тереть лицо, убирая с него остатки «пудры», но лишь пачкала одежду. Мирослава быстро ее остановила.

— Лучше снегом, — предложила она. — Так только испачкаетесь.

Закончив, женщина тяжело вздохнула.

— А ты, девица, откуда про такое знаешь?

— Бабушка моя покойная знахаркой была, — легко солгала Мирослава. — Я много чего от неё переняла. К примеру, умею масла особые делать, чтоб кожу под белила готовить. Тогда они и ложатся ровнее, и вреда меньше.

Как любой женщине, торговке хотелось выглядеть красиво, а потому, стоило ей услышать о чудодейственном средстве, как глаза заблестели от любопытства.

— Правда? Что за масла такие?

— Готовятся на основе трав и животного жира, — объяснила Мирослава.

Женщина оценивающе вгляделась в отличавшееся поразительной белизной чистое лицо. Кожа белая, как снег, только щечки слегка тронуты морозным румянцем. Ресницы длинные, черные. Глаза яркие, синие. Даже губки пухлые блестят. Эта девица явно знает, о чем говорит.

— Коли выйдет прок, приходи с этими маслами на торг, Отраду спроси — это я, — представилась она. — А я… я тебе за то барсучьего жира за так дам. Уговор?

Сделка была честной. Мирослава получила всё необходимое, включая щедрую щепоть драгоценного ладана для аромата, пообещала скоро вернуться и ушла, крепко держа в одной руке тяжелую корзину, а в другой — легкую, как перышко, ладошку Кроха.

Все необходимое ей для работы было куплено. Осталось дождаться Зиму, вернуть ему не пригодившиеся деньги, что он выдал ей на личные нужды, купить одежду для Кроха и для себя, взять нужные продукты и отправиться домой.

Зима вернулся, неся в руках подбитый мехом детский тулупчик и утепленные тем же мехом кожаные поршни, которые заказывал кожевеннику несколько дней назад. На Кроха они сели как влитые. Малыш так обрадовался обновам, что даже не стал сидеть у отца на руках. Бегал вокруг них с Мирославой, будто игривый щенок.

Тяжелую корзину мужчина забрал у девушки сразу. Спрашивать, что внутри, не стал. Даже взглядом не мазнул, словно его совсем не интересовало содержимое.

На сребреники, которые он ей дал, Мирослава купила Кроху несколько добротных рубах и теплую шапку. Себе тоже взяла две новенькие сорочицы, шерстяную юбку и запону. Верхнюю одежду даже не смотрела. Зима сразу предупредил, что тому же кожевеннику, что шил вещи для Кроха, заказал и для нее. А мерки с ее старой одежды снял поутру, пока девушка спала.

Ряды с продуктами находились ближе всего к выходу с торга. Поглядев на прилавки, Мирослава приуныла. Ни привычных фруктов, ни свежих ягод — в виду времени года. Ни картофеля с помидорами, которые в эти края, похоже, еще не завезли.

Закупом полностью руководил Зима. Брали немного, чтобы можно было унести: муку, соленья, копченую рыбу, мед, репу, капусту, морковь, немного мяса, гороха. Единственное, что выбрала лично Мирослава — это корица, имбирь и черный перец, привезенные издалека иностранным купцом.

Когда они закончили, Крох, утомлённый насыщенным днем, уснул у девушки на руках, тихонько прижавшись к ее груди. Зима, неся на себе три тяжелые корзины, шел рядом, изредка поглядывая то на спящего сына, то на задумчивое лицо Мирославы.

Странная девка. Сребреники его тратить не стала. Зато на невесть откуда взявшиеся деньги купила какие-то травы, порошки, даже жир. К чему это всё ей? Неужели лекарственные отвары варить собралась? Уж не на продажу ли?

В её глазах, когда она смотрела на свою корзину, горел расчётливый огонёк. Как у удачливого охотника, выследившего крупную дичь.

Ходящие в быту деньги:

Серебряный брусок (гривна) — равна 50 сребреникам

Сребреник (монета) — равна 3-м кунам (куньим шкурам) или 3-м резанам (разрезанный пополам арабский дирхем)

Куна (кунья шкура) — равна 6-и векшам (шкура белки)

Вышло так, что к повозке Ратши Мирослава с Зимой и Крохом подошли в одно время с бабкой Зарьяной. В руках у старушки была небольшая корзина. Увидев те три, что нёс Зима, она удивлённо покачала головой:

— Охо-хо, молодые, разгулялись вы на торгу! Прямо как на пир отоварились!

Мирослава смущённо улыбнулась.

— Да тут всего понемногу, — поспешила ответить она. — Травки лечебные, мука, овощи...

— Умница, — одобрительно кивнула старушка и повернулась к мужчине. — Хозяйственная тебе девица досталась, Зимка. Всё в дом, всё в дом.

Мужчина быстро кивнул и сгрузил свою и бабкину ношу в повозку, отчего та заполнилась ровно наполовину. Наблюдавший за ним хозяин повозки нахмурился и покачал головой.

— Всем не вместиться. Придётся кому пешком топать.

Бабка Зарьяна покачала головой.

— Будет тебе, Ратша. Потеснимся. Чай, люди мы не тучные.

— Моя кляча и без того еле ноги волочёт. А случись с ней что, вы мне что ли возмещать будете? — раздражённо буркнул возница. — Сказал, возьму токмо двоих… Так и быть, с дитём.

Все понимали: реши Зима посадить на колени жену с ребёнком, места бы хватило. И лошадь бы выдержала — она и не такое тянула. Но Ратша упёрся всерьёз, ни в какую не отступал. Пользуясь тем, что на всю округу он один-единственный возничий, мужик давно стал заносчивым и высокомерным. Цены постоянно поднимал. А тех, с кем закусится, и вовсе возить отказывался. Летом ещё куда ни шло, но зимой, в лютую стужу, идти пешком до города далеко и тяжко, вот люди и вынуждены были терпеть.

Зима нахмурился. Старушка с Мирославой приуныли. Первая — потому что чувствовала себя обузой, а вторая — из-за нежелания отпускать своего новоиспечённого мужа одного пешком.

Не говоря ни слова, Зима подхватил спящего сына и уложил его в повозку. Затем, так же молча, помог забраться бабке Зарьяне. И лишь в последнюю очередь подошёл к Мирославе.

— Я не хочу без тебя, — капризным шёпотом воспротивилась она, почувствовав на талии крепкую хватку.

— Я у кожевенника знакомого одного встретил, — так же тихо ответил ей Зима. — Он сено на санях в нашу сторонку гонит. Попрошусь с ним. Ты к бабке Зарьяне ближе держись. И к вечеру меня не ждите. Каша в горшке с утрени осталась, разделите с Крохом.

Мирослава замялась. За эти пару дней она уже привыкла постоянно находиться рядом с этим молчаливым, но надёжным мужчиной. Полагаться на него. Он был её единственной опорой в этом новом и непонятном мире. Мысль о расставании, пусть и коротком, пугала её до дрожи в коленях.

— Но… — продолжала упрямиться девушка.

— Не спорь, — покачал головой Зима. — Поезжай.

Резко подхватив Мирославу за талию, он приподнял её, словно пушинку, и посадил рядом с сыном. Девушка тут же устроила спящего малыша у себя на коленях и прижала к груди.

— Бабка Зарьяна, будь добре, пригляди за моими, — бросил Зима вслед удаляющейся повозке.

Старушка уверенно кивнула.

— Присмотрю, Зимка, не печалься.

Лишь когда повозка скрылась из глаз за ближайшим поворотом, мужчина направился пешком в сторону дома.

Колёса скрипели, увозя путников из шумного торгового городка в сторону тихой лесной окраины. Мягко покачивало на ухабах. Опершись спиной о корзины, Мирослава прижималась лбом к тёплому затылку Кроха. Напротив сидела улыбчивая старушка.

— Везучая ты девка, Мирослава, — первой заговорила она. — Зима — мужик добрый, не обидит. При нём и спокойно, и тепло тебе будет.

Девушка, улыбнувшись, кивнула и опустила взгляд. Бабка Зарьяна, видя её смущение, продолжила:

— Ты не думай, я не от красного словца. Я Зимку с детства знаю. Надёжный он мужик. Токмо… судьба у него тяжёлая, горя хлебнул немало, — заметив, как сделался внимательным взгляд девушки, старушка продолжила. — Батька его рано в землю лёг, а мать… Радомира — баба никчёмная. Покуда с меньшим сынком нянчилась, Зимка сам по себе рос. Когда князь дружину кликал, в нашу округу люди пришли, эта змеюка сребреников на откуп пожадничала. Зимке на совесть капать стала, мол, сидит он без дела, хлеб задарма ест. А он уже тогда меж охотников первым был, всю семью кормил и соседям помогал. Время лихое было, мнили, не воротится Зимка. Так Радомира, для приличия, жёнку ему сыскала. Кого попало привела с городу, лишь бы поскорее повенчать. И двух дён не минуло, Зимка уехал. Потом узнали, что жёнка его понесла. Токмо счастья у бедовой не случилось: умерла в родах. Дитя жалко… без батьки, без мамки. С одной змеиной роднёй. Я ж его, мальца, подкармливала. Хотела даже забрать, да куда уж? У самой семеро по лавкам. Как выжил… неведомо.

Рассказ бабки Зарьяны многое прояснил для Мирославы. Теперь она понимала: Крох выжил лишь потому, что был нужен родне Зимы, чтобы тянуть из него деньги на содержание. Наверняка мужчина с каждой выручки отсылал им какую-то часть. А теперь вернулся — и серебряная жила иссякла. Вот они и зашевелились, отправив мать прощупать почву.

Это как же надо было издеваться над малышом, чтобы он исхудал до состояния тени, начал бояться любого шороха и в свои четыре года не мог произнести ни слова? Сердце девушки изнывало от боли за ребенка и ненависти к этим незнакомым людям. Попадись они ей сейчас, она бы с радостью пустила им кровь.

А история с рождением Кроха… Раньше мысль о том, что Зима уже был когда-то женат, не могла совсем ее не задевать. Но теперь, узнав детали этой самой женитьбы, девушка почувствовала странное облегчение. Выходит, у Зимы с той женщиной не было глубоких чувств. Это был, скорее, вынужденный брак.

Оставшийся путь бабка Зарьяна молчала, дав Мирославе хорошенько всё обдумать. Вскоре солнце начало клониться к краю леса. Впереди показались знакомые избы.

Высадив путников, Ратша погнал лошадку к себе. Бабка Зарьяна, вопреки протестам Мирославы, помогла девушке занести тяжелые корзины в дом. Заметив лежащую поверх своей ноши новенькую шерстяную юбку, она вдруг остановилась и хлопнула себя по лбу.

— Эх, дырявая моя головушка! Травы купила, а к ткачихе зайти запамятовала. Средняя моя внучка, Ладка, замуж вскоре выходит. Надобно приданое готовить, да побогаче… с ее-то изъяном.

Осторожно укладывая спящего Кроха на лавку, Мирослава нахмурилась.

— Что за изъян у нее такой?

Старушка тяжело вздохнула.

— С рассеченой меж чела она уродилась. Сызмальства волосами прикрывает, стыдится. А ныне свадьба — лицо явить надобно. Вот плачет дни напролет. Не ведаем, как быть.

Мирослава удивленно захлопала глазами.

— Разве жених об этом не знает?

— Знает, конечно, — кивнула старушка. — Первуша парень добрый. Росли они рядышком, с детства сговорены были. Он Ладку мою любит, не гнушается, жениться хочет.

— Так это же хорошо?

— Хорошо-то хорошо, — голос бабки Зарьяны внезапно дрогнул. — Да родители его, Кудеяр с Рябиной, — люди горделивые. Ежели б не упёрся Первуша, ни о какой свадьбе и слышать бы не хотели. А ныне все его тетки, бабки будут невесту оглядывать. Узрят рубец на челе… кто ведает, чего молвят? За Ладку я пекусь. Девица она мягкосердная.

Стоило Мирославе осознать всю глубину тревоги бабки Зарьяны, как ее тут же осенило. В голове вспыхнула идея, даже глаза загорелись. Вот же оно.

У них здесь не город. Нет ни вечеринок, ни светских раутов, куда женщина могла бы пойти накрасившись. Зато есть свадьбы. Для любой невесты — это запоминающееся событие, происходящее раз в жизни, ради которого она, наверняка, готова отдать последнее. Лишь бы всё было как надо, чтобы не осрамиться перед роднёй.

Сердце Мирославы забилось быстрее. Ей вдруг почудилось, будто тяжёлая дверь в её новую безбедную жизнь, наконец, дрогнула.

— Бабка Зарьяна, передайте вашей внучке, чтобы больше не плакала, — твердо заявила девушка. — Я помогу ей скрыть шрам. Накрашу так, что никто ничего не заметит.

Надежда, вспыхнувшая на мгновение в глазах старушки, тут же погасла, сменившись унынием.

— Не выйдет ничего, милая. Уж сколько мы белил перепробовали — выходит еще страшнее.

Вспомнив качество местной «пудры», Мирослава мысленно согласилась. Но не зря ее в прошлой жизни называли «мастером своего дела», еще и наградами одаривали. Девушка умела превращать пожилых женщин в цветущих двадцатилетних. Что ей какой-то шрам? Так, сущий пустяк.

Ее улыбка была полна уверенности.

— Моя бабка была знахаркой, — сорвалась с ее губ уже привычная ложь. — Ее средства не чета здешним. Она и меня хорошо обучила. Я сделаю вашу внучку первой красавицей. Если не верите, давайте испытаем перед свадьбой? Не выйдет — вы все равно ничего не потеряете.

Бабка Зарьяна задумалась.

А что, вправду, попытка не пытка. Да и девка эта, может, и впрямь знает хитрые городские штуки?

Старушку будто подбодрило изнутри. Она резво закивала, уже готовая бежать за внучкой.

— Будь так, сей же час попытаем!

Мирослава, смеясь, махнула ей рукой.

— Не так быстро, бабушка. Мне еще всё подготовить нужно, — она задумалась на мгновение. — Думаю, за пару дней управлюсь и приду к вам.

Проводив сверкающую от радости старушку, Мирослава занялась домашними делами. Быстро прибравшись, она приступила к самому сложному — растопке печи. Однако сухой трут всё никак не желал разгораться.

Мирослава уже почти отчаялась, как вдруг ей на помощь пришёл Крох. Проснувшийся малыш молча забрал у девушки кремень и кресало, ловко ударил одно о другое — и во все стороны полетели искры.

Дальше всё пошло намного легче. Тлеющий трут вместе с щепками поместили в печь. Затем, когда огонь чуть занялся, открыли окно и принялись подкладывать поленья.

Вскоре печь нагрелась. Мирослава с помощью ухвата аккуратно поместила горшок с утренней кашей вглубь отверстия — прямо на горячие угли. Закрыла заслонкой и стала ждать. Через четверть часа вынула горшок и накрыла на стол.

С ужином расправились быстро. За окном уже стемнело, а Зима всё не возвращался. Девушку охватило смутное беспокойство. Сердце сжималось, будто предчувствуя беду. Мысли о том, что муж где-то там совсем один, не давали покоя. Она даже объяснение себе придумала: мол, после рассказа бабки Зарьяны пожалела Зиму, вот и волнуется. Но в глубине души шевелилось сомнение — только ли в этом дело?

Не желая пугать ребёнка, внешне Мирослава оставалась абсолютно спокойна. Поев, убрала со стола и принялась готовить суп из купленных на рынке продуктов. Закончив, уложила Кроха на свою лавку и начала рассказывать ему сказки — все те, что помнила из собственного детства.

Малыш слушал, открыв рот, до того необычными казались ему эти истории: и про девочку в красной шапочке, которую съел волк, и про принцессу-красавицу, вынужденную ютиться в одной каморке с семью гномами…

В конце концов, ребёнок уснул с улыбкой на губах, доверчиво уткнувшись носиком в бок девушки.

Ждать было невыносимо. За окном зимние сумерки сменились густой чернотой. Время тянулось медленно. Тревога грызла изнутри. Мысли в голове — одна страшнее другой.

Долго не выдержав, Мирослава укутала Кроха в ещё одну шкуру, чтобы не замёрз, а сама накинула на плечи старый кафтан Зимы и вышла за дверь.

В лицо тут же ударил морозный ветер. Холод пробирал сквозь все слои одежды. Ноги утопали в образовавшихся за день сугробах. Остановившись за калиткой, девушка уставилась вдаль, выискивая в кромешной тьме знакомую фигуру и не находя её. Но уходить не собиралась — стояла и ждала.

Она не знала, сколько прошло времени. Пять минут… десять… тридцать? Ноги уже онемели, пальцы перестали гнуться. И вдруг — увидела. Сперва просто движущуюся тень на фоне белого снега, потом силуэт стал чётче. Сердце сжалось от острой боли, будто кто-то с силой сдавил грудь.

Зима шёл медленно. Не так, как всегда — ровной, уверенной походкой охотника. Он слегка прихрамывал. Казалось, каждый шаг давался ему с трудом.

Как же так? Почему он идёт пешком? Говорил же про знакомого на санях…

И тут до Мирославы дошло. От этой ясной догадки у неё даже перехватило дыхание.

Он соврал. Никаких саней не было. Он прошёл весь этот долгий и трудный путь пешком. И всё ради того, чтобы успокоить её и не дать увязаться следом.

В груди забурлила бессильная злость. И на мужа, привыкшего жертвовать собой ради всех вокруг. И на весь этот жестокий мир, в который её почему-то забросила судьба. И даже понимая, что другого выхода у него не было — не оставлять же бабку Зарьяну на рынке одну, старушке это расстояние далось бы в разы тяжелее — всё равно не могла успокоиться.

Сорвавшись с места, Мирослава побежала навстречу Зиме. По сугробам и рытвинам, спотыкаясь о невидимые кочки.

— Ты… ты меня обманул! — вырвалось у неё прежде, чем она успела приблизиться. Голос дрожал, срываясь на каждом слове. — Сказал на санях, а сам шёл пешком…

Увидев её, мужчина замер. Его лицо в свете едва пробивавшегося сквозь мрак лунного света сделалось каменным. И только в жёлтых, волчьих глазах мелькнуло на мгновение что-то вроде вины. Он молча принял слабый удар её мелких кулачков по своей груди.

— Да как же так? Сколько же ты прошёл? — выговаривала она, уже почти плача от бессилия. — Я так волновалась… Думала, ты… думала, с тобой…

Зима, увидев слёзы на ресницах Мирославы, заметно растерялся. Он сделал неуклюжее движение рукой, будто хотел её отстранить — или, наоборот, прижать ещё сильнее? — но не решился.

— Не реви, — наконец произнёс он глубоким, хриплым голосом. — Ничего страшного не сталось. Не впервой мне пешим с городу идти.

Мирослава глухо всхлипнула, отстранилась, резко вытерла глаза рукавом и решительно поднырнула под его руку. Взялась поддерживать его за талию, насколько хватало сил. Даже под толстым слоем мужской одежды ощущались напряжённые мышцы.

— Идём домой. Скорее.

Зима попытался было вывернуться, сказать, что может идти сам, но Мирослава так свирепо на него взглянула, что он сдался. Шли медленно, молча. Девушка была сосредоточена на том, чтобы не споткнуться и не упасть.

Заведя мужчину в тёплую избу, она усадила его на лавку у печи, с силой стянула с него запорошенный снегом кафтан и обледеневшие сапоги с портками. Принесла лохань с заранее подготовленной тёплой водой и заставила Зиму опустить в неё окоченевшие ноги.

Мужчина вздрогнул от неожиданности, но сопротивляться не стал. Сидел, опустив голову, и смотрел, как маленькие белые руки жены орудуют тряпицей. Вскоре тупая боль в ноге отступила. Крох мирно посапывал на лавке. Атмосфера в доме была тихой и уютной. Пахло жжёным деревом и варёными овощами.

Пока Зима отогревался, Мирослава достала ещё тёплый горшок с супом, наполнила миску и поставила её перед мужем. Сама села напротив и, подперев щёки кулаками, смотрела, как он ест — быстро, сосредоточенно, явно успел хорошо проголодаться. Глядя на него, она чувствовала, как из сердца уходит тревога.

Когда на дне ничего не осталось, мужчина отодвинул миску и медленным взглядом обвёл избу. Лучина освещала плохо, но видно было достаточно, чтобы понять: в доме появился порядок. Вещи больше не валялись, где попало, посуда была вымыта, одежда сложена аккуратными стопками — отдельно его, сына и самой Мирославы. В углу были разложены травы, порошки и прочая купленная девушкой на торгу всячина.

Он так долго молча на них смотрел, что Мирослава сочла нужным объясниться.

— Помнишь, я рассказывала, что ударилась головой и потеряла память? — Зима молча кивнул, давая ей договорить. — Так вот, я тогда испугалась, что ты выгонишь меня из дома. На самом деле, я кое-что всё же помню… Тем торговцам людьми меня продал родной брат. Деньги, что ты мне дал, я не тронула, потому что брат сунул мне с собой кусок серебра. Я истратила его, купив всё это.

— Ты… лекарское дело знаешь? — настороженно уточнил Зима.

Мирослава отрицательно качнула головой.

— Травы, жир, воск, глина — всё это мне нужно для косметики. Я много об этом читала, буду изготавливать ее вручную. Думаю, у меня получится.

— Косметика? — нахмурившись, переспросил мужчина.

— Да. Белила, румяна, чтобы красить женщинам лица. Мази, отвары для здоровья кожи. Я хочу зарабатывать этим, чтобы помогать вам с Крохом. У внучки бабки Зарьяны скоро свадьба, она из-за шрама на лбу переживает. Я предложила помощь. Если получится… может, пойдёт слух, и другие найдутся? — поделилась девушка своими мыслями и замолчала, ожидая его реакции.

Внутри её грызло волнение. Вдруг муж посчитает её идею глупой? Назовёт женскими бреднями или вовсе запретит даже думать о подобном?

Не подозревая о сумятице в её мыслях, Зима лишь небрежно пожал плечами.

— Дело твоё. Пробуй. Ежели нужно что — говори, подсоблю.

И всё. Ни вопросов, ни сомнений.

От этой неожиданной поддержки у девушки снова предательски защипало в носу. Чтобы скрыть внезапно охватившее её смятение, Мирослава вскочила с места, схватила грязную миску и унесла мыть.

Позже, когда Зима лёг спать на своей лавке, она устроилась рядом с Крохом и ещё долго ворочалась, прислушиваясь к ровному дыханию мужа. Сдержанный, немногословный, но с добрым нравом и широкой душой — он превосходил всех мужчин, которых Мирослава знала в прошлой жизни. Встреться они тогда… стала бы она ждать взлёта своей карьеры?

Додумать не успела, её сморил сон. Однако продлился он недолго. Разбудило резкое потрясывание и странные звуки. Кто-то настойчиво дёргал её за рукав.

Мирослава открыла глаза. Рядом с лавкой стоял Крох. Сердце девушки ухнуло вниз — лицо малыша в полумраке было бледным от ужаса. Он тянул её на себя, беззвучно шевелил губами и мотал головой.

— Что случилось, Крошик? — зашептала девушка.

Приняв сидячее положение, она прижала к себе ребёнка и перевела взгляд на лавку, где должен был спать Зима… но его там не было.

Мужчина лежал на полу, у самой двери. Его мощное тело била мелкая дрожь. Зубы были сцеплены в страшной гримасе. Из горла вырывались сдавленные, хриплые стоны.

— Зима? — громко позвала Мирослава, поспешно поднимаясь с лавки.

Она хотела броситься к мужу, но Крох, преградив ей дорогу, снова дёрнул за рукав и покачал головой. Большие глазки малыша словно умоляли девушку: не подходи близко, не трогай. Но Мирослава не могла просто стоять и смотреть на мучения мужчины. Может, ему снится кошмар и надо разбудить?

Подняв ребенка на руки, она усадила его на лавку, а сама подбежала к мужу, упала перед ним на колени и коснулась плеча.

— Зима, проснись. Не пугай нас, пожалуйста.

Но мужчина не проснулся. Вместо этого его тело выгнулось, как тетива лука. Всё последующее произошло так быстро, что Мирослава не успела даже вскрикнуть.

Его грубая ладонь молнией метнулась вперёд. Пальцы сомкнулись на нежном женском горле и сдавили до боли. В глазах девушки потемнело, в ушах раздался звон. Захрипев, она вцепилась в его руку, пытаясь оторвать её от своей шеи, но, учитывая разницу в их силе, это было бесполезно.

Внезапно Зима открыл глаза. Но принадлежали они словно другому человеку — дикому, страшному, полному такой бездонной ярости, что кровь стыла в жилах. Вместо привычной желтизны — мрачная чернота. Мужчина смотрел не прямо, а будто сквозь неё всматривался в невидимого врага. В его взгляде не было ни капли осознания, ни тени того Зимы, которого Мирослава, как ей казалось, начала узнавать.

Её лёгкие горели, в висках стучало, мир начал плыть перед глазами, пока его вконец не затянуло чёрной пеленой. И тут нечто маленькое и отчаянное со всей своей крошечной силы ударило Зиму по рукам. Забыв про свой страх, Крох колотил отца мелкими кулачками. Он не кричал, только беззвучно шевелил губами, а по побледневшему личику катились крупные слёзы.

Его действия на долю секунды пробились сквозь туман ярости. Взгляд Зимы дрогнул, метнулся на сына. Хватка ослабла, пальцы разжались. Мирослава, кашляя и хватая ртом воздух, откатилась в сторону, прижимая руку к шее, на которой уже проступали багровые следы.

Крох мгновенно кинулся к ней в объятия, дрожа всем телом. Не думая, повинуясь лишь животному инстинкту, вопиющему о том, что нужно спасаться, Мирослава поднялась на ноги вместе с ребёнком. Схватила упавший с лавки мех и, не глядя на Зиму, рванула к двери и выбежала в ночь.

Мороз бил по лицу, но девушка его почти не чувствовала. Сердце колотилось бешено. Ноги сами несли её по тёмной, заснеженной улице. Куда? К кому? В памяти всплыло имя соседки — бабка Зарьяна. Она женщина добрая, должна помочь.

Мирослава, постоянно спотыкаясь, свернула к нужной избе, прижимая к себе укутанный мехом безмолвно плачущий комочек. Свет лучины в окошке стал для девушки спасительным маяком. Убедившись, что за ними нет погони, она постучала в дверь, прислонилась спиной к холодным бревнам и наконец перевела дух.

Дверь открылась не сразу. Сначала послышался ворчливый голос, затем скрип. На пороге застыл заспанный мужик, а за его спиной — в накинутой на плечи шкуре и с лучиной в руке — сама бабка Зарьяна.

Увидев бледные, без единой кровинки лица женщины и ребёнка, старушка испуганно вздрогнула, но, быстро взяв себя в руки, засуетилась.

— Мирославушка? Крох? Чего вы мерзнете на холоду, давайте в избу быстрее!

Она втащила их внутрь — в тёплую, пахнущую травами и свежим хлебом горницу — и поспешила захлопнуть дверь. Позади неё показались ещё две женские фигуры, постарше и помоложе — сноха с внучкой, похоже — и уставились на странную парочку.

Мирослава не могла вымолвить ни слова. Опустившись на лавку у печи, она всё ещё крепко прижимала к себе Кроха. Её тело сотрясала мелкая дрожь — не от холода, а от остатков дикого страха и адреналина.

— Воды ей принеси, Ладка, — распорядилась бабка Зарьяна, а сама села рядом и осторожно коснулась руки Мирославы. — Тихо-тихо, милая. Выдыхай. Нечего тут у нас страшиться. Чего стряслось-то с вами? Где Зимка?

Услышав имя мужа, Мирослава прикусила губу. Крох притих, уткнувшись лицом в её шею.— Он… Он… — голос девушки из-за боли в горле сделался сиплым. — Я проснулась… а он на полу лежит. Трясёт всего. Я подошла… а он…

Она молча указала на синеющие следы на своей шее.

Лицо бабки Зарьяны сделалось каменным. Она обменялась тяжёлым взглядом со снохой — плотной женщиной с серьёзными глазами.

— Господи помилуй! — тихо выдохнула старушка. — Неужто этот остолбень тебе ничего не молвил?

— О чём не молвил? — хрипло переспросила Мирослава, резко подняв голову.

Бабка Зарьяна потупилась, потом с силой выдохнула, глядя куда-то в угол, будто собираясь с мыслями.

— Навья метка на нём. Со службы ещё… с той поры, как со степняками воевали. Там, молвят, такое творилось… у любого разум помутиться мог.

— Что ещё за навья метка? — прошептала девушка.

— Ярость на Зиму нападает беспричинная. Как зверь дикий становится — себя не помнит, над телом не властен, — тяжело вздохнула старушка. — Ни княжьи лекари, ни знахарки, ни чернецы — никто вылечить не смог.

Мирослава сидела, не двигаясь, пытаясь осмыслить услышанное. «Навья метка» — звучало как что-то языческое. Похоже на ярлык, который клеят ко всему непонятному, вроде выражения «одержим бесами».

— Слух был, когда впервой на него нашло, покалечил он кого-то из своей дружины, — прервав затянувшуюся тишину, добавила Малаша, сноха бабки Зарьяны. — Князь пожалел, по ранению списал, да люд здешний прознал. Стали чураться, стороной обходить.

— Прознал… как же, — фыркнула старушка. — Брат его меньшой, Богдя, растрепал по околице опосля, как Зимка в припадке на него кинулся. Еле оттащили. Так-то не без причины же, а за то, что руку на Кроха поднял. В тот же день их из дома и вытолкали. Мол, не ровен час, пришибёт кого и сам не вспомнит.

Мирослава закрыла глаза. В голове складывалась страшная картина. Отчуждённость и немногословность её мужа, взгляд, полный настороженности… Неужели все это время он боялся самого себя?

— Но он же… всегда такой тихий и спокойный, — выдохнула девушка, вспоминая последние дни.

— Тихий, покуда на него не накатит, — покачала головой Малаша. — А отчего оно случается… кто ведает? Сам Зима сказывал, чует наперёд да в лес уходит, чтоб никого рядом не было. Но видно… нынче не упредил.

В горнице снова повисла тяжёлая тишина. Мирослава машинально гладила задремавшего от усталости и тепла Кроха по спине, пока в её голове, поверх страха и смятения, не начала пробиваться мысль.

Эта странная болезнь отчего-то казалась ей знакомой. Не сказочная «навья метка», а что-то более земное, из её прошлой жизни…

Вспомнился сосед по лестничной площадке — мужчина средних лет, долго служивший по контракту и наконец вернувшийся домой, к семье. Жена его была в хороших отношениях с бабушкой Мирославы и частенько плакалась ей, рассказывая о ночных кошмарах и вспышках ярости мужа, о которых он после ничего не помнил. Панические атаки, отстранённость. Врачи поставили ему диагноз — посттравматическое стрессовое расстройство. Душевная рана от пережитого ужаса, которая не заживает и периодически разрывается болью и паникой. Лечили её терпением, поддержкой, психологами и правильно подобранными успокоительными.

Видимо, здесь, не зная причин недуга, а также способов его лечения, люди и придумали это мистическое название — «навья метка» и с его помощью изолировали человека от общества. Обрекли на одиночество и постоянную борьбу с самим собой.

При мысли о том, в каком отчаянии находится её муж, собственный страх Мирославы на мгновение отступил, сменившись жалостью и пониманием.

— Он сейчас там один, — произнесла себе под нос девушка.

Но её услышали — та самая Лада, внучка бабки Зарьяны, со скрытым длинной чёлкой рубцом на лбу.

— И слава Богу, — буркнула она, с опаской поглядывая на красные следы на шее Мирославы. — Кто знает, чего ещё наворотит?

— Молчи, — строго оборвала её старушка. — Не нам судить. Мужик Зима хороший. Сам мучается. — Она снова повернулась к Мирославе. — Оставайтесь у нас на ночь, милая. Сами потеснимся, но место для вас найдём. Утро вечера мудренее. Да и муж твой отойти успеет.

Девушка возражать не стала. Возвращаться в избу на ночь глядя ей было страшно. Она без возражений приняла из рук Малаши грубую глиняную чашку. Горьковатый настой обжёг губы, но постепенно разлился внутри тёплой, умиротворяющей волной. Дрожь понемногу утихла. Их с Крохом уложили на узкую лавку в комнате бабки Зарьяны. Малыш проснулся на мгновение и тут же снова провалился в сон.

Сама Мирослава долго ворочалась, слушая, как беспокойно посапывает старушка. Перед глазами всё стояли те полные ярости, невидящие глаза.

Её муж — мужчина, идущий пешком десятки вёрст, лишь бы облегчить жизнь соседке; готовый отдать последние деньги храму; заступиться за неё на рынке, но в то же время запертый в клетке собственного разума и в моменты слабости превращающийся в опасного зверя…

Что ей теперь делать? Бежать? Но куда?

Ни денег, ни работы. Да и одна мысль о том, что придётся оставить Кроха — малыша, который только-только начал к ней тянуться, — вызывала в душе жгучую тоску. Разве это не предательство?

С другой стороны, в отличие от всех этих людей, она знает, с чем столкнулась. Это не проклятие, а болезнь. Не безнадёжная, не смертельная. С ней можно бороться. Нужно лишь найти правильный способ лечения, подобрать ключ, влияющий на эти самые приступы, и если не избавиться от них полностью, то хотя бы попытаться смягчить.

Получится или нет — неизвестно, но можно хотя бы попробовать. Ради доверчивого взгляда Кроха. Ради той искры, что зажглась в её сердце, когда Зима назвал её своей женой.

Под утро Мирославу всё же сморил короткий и полный тревоги сон.

Мирославу разбудили детские голоса. Кроха рядом не было. Он уже сидел за столом с другими ребятишками, осторожно макая чёрствый хлеб в миску с кашей. Увидев девушку, малыш неуверенно улыбнулся и махнул ей ручкой, мол, присоединяйся. Заняв место рядом, она не удержалась и поцеловала его в макушку.

— Как спалось, милая? — раздался за спиной голос бабки Зарьяны. Приблизившись к столу, она поставила перед Мирославой миску с той же кашей, что ели дети. — На вот, поешь. Чем богаты…

— Спасибо, бабушка, спала хорошо, — голос девушки был всё ещё сиплым после вчерашнего. — А Зима… он не объявлялся?

Тихонько вздохнув, старушка отрицательно качнула головой. От страха у Мирославы засосало под ложечкой. А если с ним что-то случилось? Вдруг он пришел в себя и в отчаянии что-то с собой сделал?

Она резко вскочила с лавки.

— Простите, бабушка, не смогу я поесть, — решительно сказала она. — Можно я ненадолго оставлю Кроха у вас? Мне нужно срочно вернуться домой.

Бабка Зарьяна возражать не стала, но в её глазах мелькнула тревога.

— Ступай, милая. Токмо стерегись. Коли что — беги на улицу и кричи, соседи мигом на подмогу кинутся.

Не тратя времени, Мирослава попрощалась с ребенком, заверив, что скоро вернется с его отцом, и бросилась к выходу. Дорога к их избе под утренним зимним солнцем показалась ей бесконечно долгой. Снег скрипел под ногами, ветер трепал волосы. Не зная, что ждет её дома, Мирослава чувствовала давящую тяжесть на сердце.

Приблизившись к калитке, она замедлила шаг. Дверь в избу была плотно закрыта. Вошла без стука. Внутри прибрано, печь топилась, на столе стоял горшок с кашей, рядом три чистые миски и ложки. У дальней стены, на лавке, упершись затылком в стену, сидел Зима.

Услышав скрип двери, он медленно опустил голову. Лицо его будто за ночь осунулось, побледнело, под глазами лежали тёмные круги. Увидев синяки на шее Мирославы, он вздрогнул, будто от удара. Надежда, что ещё теплилась в его груди, потухла. Опустив глаза, Зима смиренно ожидал приговора.

Остановившись на пороге, девушка поспешно оглядела мужа и, лишь убедившись, что с ним все в порядке, с облегчением перевела дух.

— Уходи, — прохрипел мужчина. — Возьми Кроха и… уходите вместе. Сребреники в сундуке, на дне упрятаны. Бери всё. Токмо прошу… не оставляй сына, позаботься о нём.

Его голос был полон такой боли, что у Мирославы защипало в носу. Взгляд Зимы был направлен в пол. Казалось, каждое слово стоило ему нечеловеческих усилий.

Девушка шумно выдохнула и прошла вперёд. Опустилась рядом на лавку — так близко, что почувствовала исходящее от мужа напряжение. И медленно, чтобы не спугнуть, протянула руку и коснулась его лежащих на коленях сжатых кулаков.

Зима вздрогнул и резко поднял на неё взгляд. В жёлтых глазах читалась тревога и чувство вины. Он ожидал от неё ударов, криков, слов презрения — чего угодно, но не этого мягкого прикосновения.

В ноздри проник исходящий от Мирославы запах мороза. Её тёплое дыхание коснулось его щеки, отчего половина лица моментально вспыхнула. Лишь когда девушка отодвинулась, жар немного спал.

— Мы никуда не уйдем, — твёрдо произнесла она.

Зима мгновенно закашлялся, будто услышал от неё нечто невероятное.

— Сама же видела, что могу сотворить, — прочистив горло, грубо бросил он. — Я причинил тебе боль. Мог и убить.

— Мог, — не стала отрицать девушка. — Но мы все равно останемся. В случившемся нет твоей вины. Единственная твоя ошибка — что не рассказал мне раньше. Мы могли бы избежать вчерашнего происшествия и вместе начать искать выход.

Зима опустил голову, утопив пальцы в волосах.

— Хотел я всё поведать… — после небольшой паузы снова заговорил он. — Многажды зачинал, да всякий раз что-то мешало. А после… ведаешь, не помню я, что ночью сталось. Когда очнулся, вижу — изба пустая, всё вверх дном. Пошёл искать и встретил Криву, сына бабки Зарьяны. Он мне всё и выложил. Со мной уж… бывало такое.

Он замолчал. Мирослава не торопила, продолжая мягко гладить шершавую кожу его ладоней. Её нежные, повторяющиеся движения казалось, понемногу размыкали сжимавшие его душу ледяные тиски.

— На службе у князя сталось… — с трудом начал свой рассказ Зима. — Когда в засаду к степнякам угодили. Я тогда… не сумел никого спасти, да и сам еле жив остался…

Он говорил отрывисто, глотая воздух, будто каждое слово выдирали из него клещами.

— Поначалу сны мучили. Один и тот же. Снова я в том ущелье, крики, кровь, а ноги как свинцом налиты, не могу двинуться. Потом… звуки наяву заслышал. Скрип тележный, конское ржание — и всё, душа в пятки, будто опять там. Следом… отшибло наяву. Мы с дружиной у огня сидели, кто-то невзначай котелок уронил — грохот. И будто в голове звон. Очнулся на земле, а надо мной Людевит, побратим мой, стоит, лицо белое, а у меня на щеке… кровь. Я его… кулаком, видать. Сказывал, глядел я на него, как на ворога лютого, ни слова не слыша, не разумея. Лекарь при князе глянул — да рукой махнул. Видывал он такое, «Навьей меткой» меж собой они кличут. Нет от нее лечения. Когда я меж жизнью и кончиной был, мир Навий меня клеймом отметил, мол, по смерти в объятия свои примет. А кабы я своих впредь не калечил, учинил лекарь князю меня со службы списать.

Зима сглотнул. Его взгляд был прикован к земляному полу.

— Домой возвертался, людей стал сторониться, особливо в те дни, когда сны лютее были. Чувство внутри нарастало… дурное. В голове гул стоял, в висках стучало, всё окрест словно через воду виделось, а в груди — пустота и холод. Я тогда в лес уходил, спал у огня. Думал, справлюсь. Потом брат меньший на Кроха руку поднял. Ну я… не сдержался. Дело тогда и не в метке было. Вскипел я. Дитя же сущее, а они как со взрослым. Опосля ушли мы и тут поселились…

Мужчина тяжело вздохнул и попытался отодвинуться от Мирославы.

— Сама видишь, пропащий я. Близко лучше не подступать. Уходи. Дай время до сумерек, пересидите у бабки Зарьяны, покамест я вещи немногие соберу и уйду. Всё добро вам оставлю, только… не бросай Кроха. Тянется он к тебе, как к мамке своей. Подрастет — опорой станет…

— Никуда ты от нас не уйдешь, — твердо перебила его девушка, снова хватая за руку. — Лекарь этот — шарлатан, вот и выдумывает всякое. Это не проклятие, а болезнь. Просто не телесная, оттого они и не могут ее одолеть — привыкли лечить плоть, а тут в душу лезть надо. У тебя внутри рана. Глубокая, душевная… от того ужаса, что ты пережил. Она не заживает и ноет, особенно когда ты волнуешься, слишком устал, напуган или что-то напоминает тебе о прошлом.

Зима смотрел на нее широко раскрытыми глазами, в глубине которых смешались недоверие и слабая надежда.

— Откуда… откуда тебе такое ведомо?

Мирослава быстро нашлась с ответом.

— Я уже сталкивалась с подобным раньше, — её полуправда звучала для Зимы довольно убедительно. — Знаю, что нужно делать. Полное излечение не обещаю, но если будешь полностью следовать моим указаниям, с твоим недугом можно будет жить.

— А человек тот… ну, коего ты знавала, — осторожно спросил мужчина, — он исцелился?

Мирослава задумалась. Врать Зиме ей совсем не хотелось, чтобы не давать ложных надежд.

— Мы с этим человеком были соседями. Наши пути со временем разошлись, поэтому я не знаю, как у него всё сложилось, — пожала она плечами. — Но я видела, как ему становилось легче. Приступы стали реже и слабее. Он научился с ними жить, не причиняя боли себе и другим. Нужно лишь убрать то, что эти приступы провоцирует: волнение, сильную усталость, эмоциональные потрясения. Нужно вести спокойную, размеренную жизнь. И пить успокоительные отвары. Я видела, у бабки Зарьяны среди лечебных трав ромашку, мяту, пустырник. Попрошу для нас и буду тебе заваривать. Главное — знай, что ты не один. Мы с Крохом никуда не уйдем, даже увидев тебя… другим. Если почувствуешь, что «гроза» приближается — не молчи. Дай нам шанс помочь тебе до того, как станет поздно.

Зима долго смотрел на жену, прежде чем кивнуть. В его желтых глазах отражалась благодарность, такая глубокая, что Мирослава смутилась. Стоило ему заметить ее покрасневшие щеки, как в уголках губ дрогнула кривая усмешка.

— Приказывай, хозяйка. Все исполню.

Не успела девушка ответить, как со двора донесся испуганный детский крик.

— Крох! — в унисон выдохнули они и бросились к выходу.

Дверь с грохотом распахнулась, впустив в избу поток морозного воздуха. Мирослава с Зимой застыли на пороге. У самой калитки на земле, съёжившись в комочек, сидел Крох. Он закрывал лицо руками, а его худенькие плечики судорожно вздрагивали от беззвучных рыданий.

Над ним, подбоченясь, стояла дородная женщина — на первый взгляд ей было никак не дать меньше тридцати — в кожухе из овчины и в повязанным вокруг головы черном платке. По обе стороны от нее находилось двое мальчишек намного выше и крупнее Кроха. Одетые в добротные тулупчики, они с любопытством наблюдали за происходящим.

— Это тебе урок, заморыш! — резким голосом отчитывала малыша женщина. — Мои ребятишки из жалости с тобой поиграть решили, а ты… неблагодарный!

Пока мать была занята, ее дети, заметив выскочивших на улицу дядьку Зиму и рядом с ним неизвестную молодую девицу, переглянулись и юркнули мимо них прямо в открытую дверь избы.

Их действия привлекли внимание женщины. Увидев деверя, она хитро прищурилась и растянула губы в фальшивой улыбке.

— Ой, Зимушка, так это и есть твоя новая жинка? Приглядная, спору нет. Токмо чего ж она дитя ваше избаловала донельзя? Кулачишки распускает. Мово Мяуна оттолкнул.

Услышав ее слова, Крох поднял заплаканное лицо. Увидев отца с Мирославой, он шмыгнул носиком и протянул к ним ручки. Сердце девушки сжалось от боли. Бросившись вперёд, она подхватила малыша на руки и бережно прижала к себе. Её дрожащие пальцы коснулись его щеки — на бледной, почти прозрачной коже алел отчётливый след от пощёчины. Рука явно принадлежала взрослому человеку.

Взгляд Мирославы мгновенно потемнел. Она уставилась прямо на женщину. Если бы взглядом можно было убить, та уже лежала бы на снегу с отсечённой головой.

— Ты ударила моего ребёнка? — едва сдерживая ярость, медленно произнесла девушка.

Женщина пренебрежительно фыркнула и махнула рукой.

— Присмирить дитя — не грех. Он первой мово сына толкнул. Подумаешь, родная тётка поучила уму-разуму. Небось дома-то некому.

Мирослава заскрипела зубами. Как Крох без причины мог толкнуть мальчишку, который выше его и крупнее в несколько раз? Да он такой пугливый, что от одного их вида сжался бы в комочек! Какая наглая, бесстыжая ложь.

— А своих детей ты так же «уму-разуму» учишь? — резко бросила она.

Женщина опешила. Она явно не ожидала, что эта молодая «найдёнышка», которую ее деверь притащил с торгу и по доброте душевной взял в жены, осмелится перечить ей так открыто и дерзко. Ее лицо побагровело от злости.

— Ишь, распоясалась! — взвизгнула она, подбоченившись. — Годами за твоим выродком неприкаянным приглядывала, сама голодала, а ему последние крошки хлеба отдавала! А ты, явившись отколе ни возьмись, смеешь меня попрекать?

Под взглядами привлечённых криками соседей она прижала ладонь к груди, изображая сердечную боль. Мирослава не в первый раз сталкивалась с таким наглым поведением. Теперь ей окончательно стало ясно — перед ней не просто грубиянка, а законченная лицемерка. Спорить с такой — всё равно что воду в ступе толочь.

Не церемонясь, она указала на открытую дверь избы, откуда доносилось жадное чавканье. Мальчишки добрались до каши, что на завтрак приготовил Зима. Когда-то полный горшок опустел в мгновение ока.

— А ты этих двоих не учила, что брать чужое называется воровством? Мало того, что не смогла воспитать своих детей, ещё и бьёшь моего, а винишь во всём меня. Что ж, пускай люди рассудят, кто тут прав.

Женщина огляделась. Заметив немое осуждение во взглядах соседей, она внутренне напряглась, осознав, что ошиблась. Нельзя было допустить, чтобы этот скандал разошёлся по округе, иначе потом от позора не отмыться, а им с мужем тут ещё жить да жить.

— Невестка — мы же одна семья! — засуетилась она, внезапно меняя тон на заискивающий. — На что сор из избы выносить? Дабы чужие люди над нами глумилися? Пойдём-ка в дом, всё обсудим по-добру.

Подскочив к Мирославе, женщина схватила ее под локоть и потянула в избу. Прижимая к себе Кроха, девушка не смогла удержать равновесие. Уже казалось, что упадёт, но в следующий миг мужская рука оттолкнула обидчицу прочь.

Мирослава с Крохом оказались прижаты к твёрдой груди Зимы, вставшего, словно каменная стена, между ними и женой своего младшего брата.

— Ещё раз руки распустишь — головы лишишься, Снежа, — раздался в тишине его низкий рык.

В голосе Зимы чувствовалась такая леденящая кровь ярость, что женщина инстинктивно отпрянула еще на пару шагов. Но тут же опомнилась. Все же кругом люди, что худого он может ей делать? Подбоченившись, она высоко задрала подбородок.

— Не забывайся, я невестка твоя, Зимушка! Слово доброе молвлю, дабы сраму тебе не было. А ты, братец, на меня словно на ворога какого рычишь? Так, по-твоему, должно меж роднёй быть?

Мирослава, выглянув из-за плеча мужа, не сдержавшись, фыркнула.

— Сраму не было? — в ее голосе звенела холодная насмешка. — А я-то думала, срам — это в чужой дом без спроса ломиться, чужих детей бить, а своих поощрять чужое добро таскать. Однако, это все не про нас. Чего нам-то стыдиться?

Колкое замечание заставило Снежу покраснеть от злости. Все еще упираясь одной рукой в бок, пальцем другой она ткнула в девушку.

— А ты кто такая, а? На торгу купленная попрошайка, голь перекатная? Как смеешь так со мной говорить? — кипя от ярости, она повернулась к мужчине. — Тебя, Зима, годами не было. Кабы не я, не наша семья, да разве бы твой звереныш на ноги встал? А ты новую жинку в дом привел, во всем ей потворствуешь, а меня, благодетельницу твою, обижать позволяешь? Ни капли совести в тебе не осталось!

Зима невозмутимо скользнул по ней холодным взглядом.

— Как Крох у вас жил, сама ведаешь. Сребреников за пять лет службы не одну сотню вам отослал. Сполна заплатил за ваши «крошки хлеба». Так что нечего меня совестью попрекать.

Женщину его слова ничуть не осадили. Считая себя правой, сдаваться она не собиралась.

— Я его, сироту, на руках выносила, от хворей отхаживала, а ты думал, прислал немного и откупился? — топнув ногой, она скрестила руки на груди. — У нас в доме и без того было туго, сами пояса затягивали, а еще дитё чужое корми. Зато сейчас вы вон как поднялись, жирно живёте. Про нас с меньшим братом твоим, про деток наших, про матушку и не вспомните вовсе…

Пока она причитала, двое ее мальчишек, закончив с кашей, принялись судорожно засовывать себе за пазуху репу, морковь, вяленое мясо — всё-то, что вчера было привезено с рынка.

Заметив это, Мирослава не выдержала.

— Эй, что вы делаете? Положите на место!

Дети, похоже, совсем не знали страха. Один даже скривил губы в наглой ухмылке.

— Наша семья Кроха кормила, значит, всё ваше добро — наше по праву.

У девушки от его слов перехватило дыхание. Удерживая малыша на руках, она шагнула на порог:

— Я сказала, положите сейчас же!

Видя, что Мирослава хочет помешать «законному» дележу, Снежа схватилась за сердце и завопила на всю округу:

— Ой, батюшки-светы! Невестка-то племянничков голодных кормить не хочет, еще и бить норовит! Вот же жадность-то!

Мирослава задрожала от бессильного гнева. Взрослые — бесстыжие нахлебники, дети — их полное отражение. Что за семейка такая? Зима с Крохом им будто вообще не родные.

Прежде чем она успела отреагировать, Зима внезапно очутился рядом со Снежей. Не обращая внимания на её визг, он схватил её за шиворот и, как набитый соломой куль, поволок к калитке. Женщина отчаянно вырывалась, визжала, осыпая его бранью, но мрачного мужчину было не остановить. Только оказавшись за калиткой, он наконец выпустил ее из хватки, швырнув лицом прямо в рыхлый сугроб.

— Худо ли, жирно ли мы живем — вам то дела нет, — бросил Зима, поворачиваясь к ней спиной. — Яко более я вас тут не видел. Повторять не буду.

Выбравшись из сугроба, женщина хотела было закатить истерику, но вдруг остановилась. Мелькнувшее в желтых глазах деверя предупреждение было ясным — он не шутил. Спорить дальше — себе дороже. Кто знает, что этот окаянный еще выкинет?

Увидев, как споро дядька разобрался с их мамкой, мальчишки испуганно выскочили из избы и бросились к ней, роняя на ходу награбленное. Схватив их за руки, Снежа, непрестанно охая и причитая, поплелась прочь.

Сначала немного опешив от стремительных действий мужа, Мирослава быстро пришла в себя и сильнее прижала к себе Кроха.

Соседи до сих пор не разошлись. Большинство устремлённых на Зиму взглядов были полны осуждения и страха.

— Вот, сызнова навье бешенство его берет… На бабу с ребятишками руку поднял… — слышался сдержанный шёпот.

Девушка нахмурилась. Нужно было срочно спасать и без того шаткую репутацию мужа.

Собравшись с духом, Мирослава больно ущипнула себя за бок и, не выпуская Кроха из рук, разразилась громкими театральными рыданиями.

— Да разве ж мы жадничаем? — заголосила она вдогонку быстро удаляющемуся семейству. — Если племянники хотят есть, пусть бы попросили. Неужто мы можем оставить их голодными? Последним бы поделились. Но они же даже слова не сказали — сразу принялись хватать. А Кроха за что бить? Он же малыш ещё, как на такого рука может подняться? Посмотрите только на него!

Услышав её крик, соседи невольно перевели взгляд на прижимавшегося к девушке ребёнка. Малыш и правда выглядел плачевно: из всей верхней одежды на нем был один мех, волосёнки всклокочены, глазки от слёз опухли, а на бледной щёчке алел отчётливый след от пощёчины.

Даже у камня это зрелище вызвало бы острую жалость, что уж говорить о собравшихся вокруг соседях? Многие из них, несмотря на отторжение, что испытывали к отмеченному «Навьей меткой» Зиме, внимательно разглядев Кроха и вспомнив, как заносчиво ведёт себя всегда Снежа, почувствовали стыд.

На шум подоспела Ладка, внучка бабки Зарьяны. Матерью ей было велено присматривать за ребятишками, но девушка отвлеклась на свои дела и не углядела, как взволнованный уходом мамки Крох бросился вслед за ней. Увидев малыша на руках Мирославы, девушка наконец вздохнула с облегчением. И тут же поспешила вступиться за обиженных.

— Снежка-то, змея подколодная, и раньше Кроха тиранила, когда жил с ними. А ноньче в избу чужую пришла и снова за своё! Да кто б из вас такое потерпел?

— Так-так! — подхватила кто-то из толпы. — Мало того что грабить пришла, ещё и дитя малое бьёт. Совести ни капельки!

Пока Снежа с двумя отпрысками не скрылась из виду, ей вслед неслись людские упрёки. Лишь излив своё негодование, соседи успокоились, кивнули супружеской паре — мол, держитесь — и потихоньку разошлись по домам.

Мирослава, Крох и Зима тоже вернулись в избу. После уличного шума тишина внутри казалась оглушительной. Бросив взгляд на влажные ресницы жены, Зима усмехнулся. Девушка, вспомнив свой недавний «концерт», смущённо отвернулась и поспешила собирать разбросанные по столу и земле запасы.

Дети успели утащить немного — несколько овощей, кусок мяса. Однако большая часть осталась нетронутой.

Видя, как жена расстроенно сжимает губы, Зима осторожно коснулся шершавой ладонью её плеча.

— Не кручинься. На торгу ещё наберём, — попытался утешить он её хрипловатым голосом.

Мирослава выдавила улыбку и кивнула. Крох, подражая отцу, тоже потянулся и осторожно погладил её по руке.

Девушку так растрогал его поступок, что в груди стало и тепло, и невыносимо горько. Такой маленький, а сколько, должно быть, вытерпел от этих «благодетелей»? По сравнению с теми двумя наглыми сорванцами Крох был ангелом во плоти. Даже пострадав больше всех, он пытался утешить её.

Поцеловав малыша в лоб, девушка посадила его на лавку и принялась убирать оставшиеся продукты. Когда Зима принёс воды, она смочила чистый лоскут, отжала и бережно приложила к распухшей щёчке Кроха. Потом достала из запасов творог, яйца, муку и мёд. Мягкие жареные сырники казались ей сейчас лучшей терапией.

Завтрак, хоть и запоздалый, был встречен замечательно. Ароматные, румяные сырники исчезали с тарелок мгновенно. Крох, наевшись так, что животик округлился, сиял от счастья. Даже Зима, обычно скупой на эмоции, медленно и с явным удовольствием съел всю свою порцию, а после одобрительно хмыкнул. Глядя на них, Мирослава впервые за обе свои жизни ощутила глубокое удовлетворение.

Воодушевлённая после завтрака, она быстро разобралась с грязной с посудой и разложила на столе купленные на рынке драгоценные травы и иные ингредиенты для создания косметики. Затем с серьёзным видом принялась раскладывать их по назначению.

Первым делом девушка принялась за крем. Тот самый, обещанный Отраде, что должен был служить основой для любого макияжа. Материалов для него требовалось немного: скорлупа миндаля, молочная сыворотка, которую она поспешила выставить на мороз, берёзовый дёготь, мёд и воск…

В работе Мирославы был задействован даже Зима. Он в каменной ступке растирал до состояния пудры миндальную скорлупу. Когда все компоненты были готовы, девушка поочередно смешивала миндальную пудру с легкими смолами, полученными от смачивания березового дегтя в теплой воде, очищенной сывороткой, растопленным воском и медом. Полученную густую массу она переложила деревянной ложкой в глиняный горшок и поставила его неподалеку от печи — доходить до готовности. Для получения конечного результата требовалось ровно семь дней.

Рецепт она знала назубок. Он хоть и казался простым, но требовал строгой точности: и в отмеривании порций, и в порядке смешивания. Его Мирослава получила от бабушки, которая в своё время переняла его от своей матери, а та — от ещё более далёких предков. Можно сказать, фамильная реликвия.

Благодаря миндальной пудре крем слегка белил кожу, деготь — обеззараживал и лечил сыпь, а очищенная сыворотка способствовала увлажнению. Если всё пойдёт, как задумано, в будущем можно будет наладить более масштабное производство, не боясь, что кто-то сможет её повторить.

Оставив крем настаиваться, Мирослава собралась уже заняться декоративной косметикой, как вдруг поняла, что ей негде её хранить. На помощь снова пришёл муж, предложивший обратиться к Криве, сыну бабки Зарьяны. Тот, мол, искусный плотник, из дерева может сделать всё что угодно, да и берёт недорого.

Обрадовавшись, Мирослава вместе с Крохом сделала несколько набросков небольших коробочек, разделённых по назначению. Договариваться к бабке Зарьяне они отправились все вместе. Внимательно взглянув на рисунки, Крива согласно кивнул. Цену он и вправду назвал доступную — один сребреник за пятьдесят штук.

Согласовав сроки, девушка по возвращении домой сразу приступила к работе. Из толчёного мела, ржаной муки и белой глины она приготовила пудру. Из растёртой сушёной свеклы, куркумы, сафлоры, боярышника, калины и черёмухи — румяна и помады разных оттенков. Из истолчённого в пыль березового угля — подводку для бровей и глаз. Из растопленной с воском живицы вышел бальзам для губ, также защищавший кожу от мороза.

Про себя и Зиму Мирослава тоже не забыла. Мужа она каждый день поила успокаивающими отварами на ромашке и календуле, а также следила за его общим состоянием. Параллельно взялась за изготовление мыла. Так как дело это было для нее незнакомым, пошло не сразу.

Даже полученный от купца подробный рецепт не помогал: то щёлок выходил слабый, в реакцию с жиром никак не вступал, то мыльный клей получался слишком жидким, как водица.

Лишь на третий день у неё вышли те самые творожистые комочки, которые описывал купец. Сложив всю массу в специально подготовленный Зимой застеленный тканью деревянный ящичек, она дождалась, пока стечёт вся лишняя жидкость, нарезала мыло кусками и поставила сушиться на полатях. Через три дня уже готовые, высушенные куски она натерла холщовым мешочком, внутри которого лежали листья мяты, чабреца и лаванды. Аромат вышел слабым, но он всё же немного перебивал неприятный запах.

Первым готовое мыло испытал на себе Крох. Разница с обычным щёлоком для малыша была невелика — разве что запах оказался резче, хотя Мирослава и добавила в лохань с водой сушёные травы, чтобы его смягчить.

Ребёнку было важнее внимание, которое уделяла ему новая мама. Как она смеялась, когда он резвился в воде и играл с деревянной лошадкой, которую подарил ему принесший готовый заказ Крива. Как ласково мыла его, гладила по мокрым волосам, целовала в курносый носик…

За неделю на регулярном трёхразовом питании, с добавлением овощей и мяса, малыш заметно отъелся: щёчки стали пухленькими, животик округлился. Он уже не сжимался в комочек от каждого шороха. И всё своё время, когда Зима уходил в лес на охоту, проводил с Мирославой, помогая ей по мере своих детских сил.

Когда всё было готово, девушка договорилась с бабкой Зарьяной, и на следующий день, взяв с собой сына и корзину с косметикой, отправилась наводить красоту будущей невесте.

Помимо самой хозяйки, её внучки Лады и снохи Малаши, в избе собралось немало других женщин, приходящихся этой троице близкими и дальними родственницами. Некоторые, ведомые любопытством, приехали даже из города. Им хотелось посмотреть, какие особые приёмы знает эта молодая девица, чтобы скрыть со лба Ладки столь приметный шрам.

— Сестрица, бабушка как молвила, что ты спрятать мой рубец можешь, я так обрадовалась, что все ночи спать не могла, — весело улыбаясь, воскликнула Лада, встречая в сенях гостью. — Токмо тебя и дожидалась. Проходи поскорее, да начнем.

Мирослава предполагала, что из-за изъяна на лице её первая здесь клиентка будет девушкой замкнутой, нелюдимой, но Лада оказалась весьма энергичной и жизнерадостной. Говорила прямо и открыто, без тени робости, даже, скорее, с некоторой удалью.

Её нетерпение рассмешило Мирославу. Пройдя в горницу и поздоровавшись со всеми, она, не теряя времени, провела Ладу за огороженный занавеской угол и усадила её на деревянный табурет. Девушка послушно откинула со лба густую светлую чёлку.

Рубец был действительно заметным — длинная светлая полоса, чуть поблёкшая, но всё же резко выделявшаяся на фоне чуть смугловатой кожи. Он начинался у самой линии волос и спускался до брови. В остальном черты её лица были приятными: правильный овал, выразительные брови, большие светло-карие глаза, аккуратный нос и пухлые губы. Не будь этого шрама, её и можно было бы назвать довольно миловидной.

Прикидывая объём работ, Мирослава легко провела подушечкой пальца по рубцу, оценивая рельеф. Затем, кивнув собственным мыслям, направилась к тазу с водой и принялась мыть руки. Ладе тоже велела умыться тёплой водой с кусочком нового, ещё слегка пахнущего травами мыла.

Закончив, она разложила на небольшой скамейке свои сокровища: горшочек с кремом-основой, маленькие коробочки с пудрой, румянами, подводкой для глаз и помадой, чистые тряпочки и набор кисточек из выпрошенных у Зимы кусочков меха белки, зайца и горностая. Для очистки и размягчения они были вымочены в растворе из золы и отрубей.

Когда лицо Лады было умыто и высушено, Мирослава приступила к работе. Сначала она взяла немного крема, согрела его между пальцами и лёгкими движениями нанесла на лицо, уделив больше внимания области рубца. Крем, впитавшись, слегка матировал кожу и скрыл мелкие неровности.

Затем в ход пошла пудра. С помощью мягкого лоскутка Мирослава кропотливо, тончайшим слоем, нанесла её на лицо. На лбу слой был чуть плотнее, сглаживая переход. Лицо стало ровным, однотонным. Рубец можно было различить с большим трудом — он походил на участок кожи слегка другой текстуры.

Толпившиеся за занавеской женщины затаили дыхание. Они, выпучив глаза, наблюдали за действиями Мирославы. Движения её были сосредоточенными, уверенными, словно девица творила колдовство. Никто из них ни разу не видел, чтобы люди, крася лица, так тщательно отдавались работе.

Не обращая внимания на шёпот за спиной, девушка взяла тонкую кисть и чёрный порошок из толчёного древесного угля. Прошлась по бровям Лады, сделав их более чёткими, с изящным изгибом. Затем, той же кистью, едва касаясь, подвела верхние веки, удлинив разрез глаз. Взгляд мгновенно стал глубже, выразительнее.

Следом настал черед румян. Мирослава выбрала два цвета: те, что из сушёной свеклы и белой глины давали нежно-розовый оттенок, а из куркумы и сафлоры — тёплый персиковый. Смешав их на тыльной стороне ладони, девушка легчайшими касаниями кисти нанесла румяна на скулы Лады. Добавила немного на переносицу и подбородок. Лицо сразу ожило, заиграло.

Мирослава снова взяла крем и особым способом — лёгкими похлопываниями подушечек пальцев — начала наносить его поверх макияжа. Это был её секретный приём, позволявший косметике не лежать маской, а слиться с кожей, стать её частью.

Она работала сосредоточенно: то разглаживала, то водила едва заметными кругами, то прижимала, то невесомо постукивала. Тонкие пальцы порхали по коже, и никто из зрителей не мог понять до конца, что именно она делает, но видели, как под её руками лицо Лады преображается, становясь удивительно свежим и естественным.

Прошло около получаса. Выпрямившись, Мирослава отступила на шаг, оценивая работу. Затем достала коробочку с помадой — густую мазь из растёртых ягод калины и воска — и аккуратно подкрасила губы, благодаря чему они сделались удивительно сочными и блестящими.

Окинув внимательным взглядом полученный образ, девушка задумалась. Распустила густую косу Лады и, пользуясь деревянным гребнем и собственными пальцами, уложила волосы в мягкую, объёмную причёску, оставив несколько длинных прядей чёлки обрамлять лицо.

Теперь всё было готово. Мирослава отодвинула занавеску и молча посторонилась, давая всем присутствующим увидеть результат. На мгновение в горнице повисла тишина, быстро сменившаяся общим сдавленным вздохом.

На глазах всех этих женщин обычная деревенская девица с уродливым рубцом превратилась в прекрасную невесту с ясными, сияющими глазами, румяными щёчками и алыми губами. Лицо было удивительно свежим, взгляд — живым. Настоящая красавица — глаз не оторвать.

А рубец… Его будто и не существовало. Только если подойти вплотную и очень внимательно присмотреться, можно было угадать место, где он когда-то был. Но отступишь на шаг — и даже этого не заметно.

Бабка Зарьяна приблизилась первой. Бережно коснувшись лба внучки, она пристально вгляделась в её лицо. Пальцы ощутили под макияжем знакомую бугристость. Значит, рубец никуда не делся. Но глазами его было не увидеть.

— Матерь родная… — прошептала старушка дрожащим голосом. — Истинно… будто в воду канул!

Мать Лады, Малаша, тоже подошла ближе и ахнула:

— Доченька моя… да ты ж писаная краса! Аж глаза слепит!

По горнице прокатился возбуждённый гул. Женщины столпились вокруг невесты, восхищённо обсуждая её изменившуюся внешность. Некоторые даже прослезились — все они знали, как переживала бедняжка из-за своего изъяна.

Слыша их восторженные возгласы, видя их взгляды и заплаканные от счастья лица, Лада почувствовала, как с души спадает тяжёлый камень. Радость затопила её горячей волной.

Получилось? Правда, получилось?

Она порывисто бросилась к тазу с водой, впилась взглядом в отражение и застыла.Неужели эта прекрасная, уверенная, сияющая незнакомка… она? Когда успела стать такой красивой?

Лада дрожащей рукой коснулась того места, где годами был ненавистный рубец. Его совсем не видно! Глаза девушки мгновенно наполнились слезами. Она повернулась к бабке Зарьяне. Слова путались от нетерпения:

— Бабушка… это я… Я… Не видно… Бабушка, я такая красивая…

Старушка, сама с красными от слёз глазами, кивнула, крепко прижала внучку к себе и похлопала по спине:

— Так-так, милая… право, не видно. Красавица — не налюбоваться. Вот и хорошо… вот и славно…

Стоявшие рядом женщины, растроганные до глубины души, украдкой утирали платочками влажные глаза. Мирослава смотрела на них со слегка усталой, но глубоко удовлетворённой улыбкой. Её знания и умения из прошлой жизни пригодились даже в таком суровом мире. Они помогли делать этих людей счастливыми.

Одна из женщин — дальняя родственница, приехавшая из города поглазеть — не могла дольше терпеть. Выйдя вперёд, она похлопала бабку Зарьяну по плечу:

— Тётушка, полно слезами умываться. Пора поблагодарить мастерицу.

От этого напоминания старушка будто очнулась и хлопнула себя по лбу, досадуя:

— Ох, старая я, дурная! Токмо радоваться умею. Об другом запамятовала! — Она схватила Мирославу за руку и дрожащим от искренней признательности голосом добавила. — Милая, родная, спасибо тебе великое! Чудо явила…

Лада тут же подхватила слова бабушки:

— Сестрица… и ведать не ведаю, как тебе отблагодарить. Такой ты меня сотворила… я и не чаяла, что это возможно.

Мирослава мягко улыбнулась, покачав головой:

— Не надо благодарностей. Вы очень помогли нам с мужем и сыном в трудную минуту. Я рада отплатить.

Бабка Зарьяна усиленно закивала:

— Ладно-ладно, не будем настаивать. Но в день, когда Ладка замуж пойдёт, приди уж, будь добра, её наряжать.

— Обязательно, — поспешила согласиться Мирослава, в душе радуясь подобному исходу.

Когда они с Крохом собрались прощаться, старушка схватила девушку за руку:

— Да куда ж вы? Останетесь, пообедайте с нами. Дай хоть чем-то отплатить.

Видя, что отказ она не примет и, возможно, даже обидится, девушка спорить не стала. К тому же её малыш успел подружиться с местными ребятишками, и, судя по умоляющему взгляду, явно хотел остаться поиграть.

Получив положительный ответ, бабка Зарьяна сразу же отдала распоряжение внучке:

— Живо в погреб за капустой, и вяленого мяса прихвати, что с осени осталось.

— Сей же час! — звонко откликнулась Лада и унеслась, словно вихрь.

Мирослава тоже хотела помочь с обедом, но желающих было слишком много, её быстро выпроводили с импровизированной кухни. Оставшиеся рядом молодые девушки семьи принялись болтать о предстоящей свадьбе Лады. Одна из них, по имени Матрёна, долго мялась, но в конце концов смущённо попросила Мирославу и её как-нибудь «принарядить». Обрадовавшись, что её усилия начинают давать плоды, девушка тут же согласилась.

Когда посреди горницы накрыли стол, дверь в избу отворилась, и вошли мужчины — сын бабки Зарьяны и её старший внук Умень. Увидев преображённую дочь, даже суровый на вид Крива широко улыбнулся и одобрительно хмыкнул:

— Ну вот, наша невеста — первая красавица на всю околицу. Спасибо тебе, Мирослава. Повезло ж с тобой Зиме.

Все вокруг рассмеялись. Жена Кривы, Малаша, укоризненно шлёпнула мужа по плечу:

— Грубиян, всё б тебе ляпнуть.

Мужчина, ничуть не смутившись, почесал затылок:

— А чего? Правда же! Глянь, как она Ладку нашу приукрасила. Прямо боярышня.

Бабка Зарьяна энергично закивала:

— Верно Крива молвит. Мирослава — истинная мастерица.

Девушка смущённо улыбнулась в ответ на похвалу, но в голове у неё окончательно созрела мысль.

— Бабушка… я хочу попросить вас о помощи, — обратилась она к старушке.

— Молви, родная, чего надобно — подмогу, коли в силах моих, — сразу откликнулась та.

Мирослава оглядела всех женщин за столом и уверенно произнесла:

— Вы видели, как я крашу, видели результат и знаете, что я могу помочь любой девушке преобразиться. Я хотела бы сделать это своим ремеслом. Ходить на свадьбы и наряжать невест за плату. Как думаете, возможно ли это?

Услышав вопрос Мирославы, семья за столом притихла.

Конечно, на свадьбы всегда звали покрутниц и снарядих, помогавших невесте подготовиться к церемонии. Дело это было нехитрое: заплести косы, вплести ленты, уложить всё красиво. Однако никто из них не слышал, чтобы кто-то специально ходил и красил лица, да ещё так искусно. Но если предположить подобное… разве доверятся в такой важный день неизвестной молодой девице? Скорее уж женщине в возрасте.

Впрочем, если вдуматься… почему нет? У Мирославы красить получалось куда лучше, чем у тех, кто просто выбеливал лицо до «меловой маски». Да и любой невесте, что имеет изъян и стесняется его, разве не хотелось бы в день свадьбы стать самой красивой? Чтобы родня и жених смотрели с восхищением — как сейчас смотрят на Ладу.

Осознав это, бабка Зарьяна закивала.

— Дело доброе. С таким умельством без хлеба не останешься. Особливо по весне, как свадебная пора настанет.

Мирослава обрадовалась, чувствуя, как уверенности прибавляется.

— Бабушка, вы же многих здесь знаете. Посматривайте, пожалуйста. Если где-то кому-то нужен макияж, замолвите за меня словечко?

— Легко, — не раздумывая, согласилась старушка и тут же повернулась к родне. — И вы тоже глядите в оба. Негоже такому таланту зазря пропадать.

Женщины дружно закивали.

— С таким умельством я бы сама повсюду бегала славила! — заметила Матрёна. — Мне ещё и челом бы били за совет!

Бабка Зарьяна, вдруг что-то вспомнив, перевела на Мирославу прищуренный взгляд.

— А ежели цену спросят… сколько брать-то будешь?

Не зная местных расценок за подобный труд, девушка шумно выдохнула.

— Бабушка, а как, по-вашему, сколько разумно?

Старушка задумчиво переглянулась с сыном.

— Снарядихе по обычаю дают кто что может, но чаще едой. Твой труд затратнее. Я мыслю, лучше брать по куне за невесту. Наши люди в околице боле не дадут. Разве что в город ехать…

Уже неплохо разбираясь в местных деньгах, Мирослава быстро прикинула в уме. Одна куна… на первый взгляд не так много. Но три — уже сребреник. Если выйти на несколько заказов в месяц — уже подспорье для семьи. А там, глядишь, и о большем можно будет задуматься.

— Тогда буду брать по одной куне, — решительно произнесла она.

Бабка Зарьяна одобрительно хмыкнула:

— Дело доброе. Да и мастерица ты знатная. Всё ладно будет.

После сытного обеда Мирослава с Крохом, нагруженные гостинцами — горшочком топлёного масла, лукошком яиц и связкой сушёных грибов, — наконец отправились домой. Пока малыш бодро шагал рядом, сжимая в руке деревянную птичку, подаренную младшим из сыновей Малаши, Мирослава молча прикидывала, сколько денег и на что их небольшой семье необходимо.

Одежды каждому ещё хотя бы по паре смен. В доме не хватало самой обычной утвари, а ту, что имелась, давно пора было заменить. Парочку настоящих кроватей бы, с чем-то напоминающим матрас. Зеркалом ещё не помешало бы разжиться — одна из самых нужных вещиц для её профессии здесь стоила бешеных денег. На рынок даже не завозили — знали, не продадут. Это если к мастеру идти.

Изба ветхая, щели бы законопатить, а лучше подумать о строительстве новой… с деревянными полами, раздельными комнатами, печью с дымовой трубой. Заиметь свою повозку с лошадкой, чтобы в город быстрее было добираться. И Зиме с охоты на извоз перейти. Всё же это менее опасная и более спокойная работа — именно то, что нужно при его серьёзном недуге.

Список рос, пункты прибавлялись, но всё это требовало огромной кучи серебра.

Если брать одну куну за макияж… сколько же нужно времени, чтобы им хоть немного выбраться из нищеты? Ответ был на поверхности — слишком много. А значит, нужно придумать ещё какой-нибудь способ заработка.

На продаже одних кремов сильно не разжиться. Косметику продавать тоже смысла немного. Зачем она тем, кто толком пользоваться ею не умеет? А если учить, то и её услуги, получается, будут не нужны.

Девушка долго ломала голову над тем, что ещё могла бы производить и продавать. Внезапно её взгляд скользнул по опушке леса, в котором росли ели, сосны, пихты, кусты можжевельника… В голове у Мирославы щёлкнуло, глаза загорелись.

Бабушка Мирославы, которая большую часть своей жизни прожила в деревне, любила повторять: «Летом цветы балуют, зимой лес кормит». Любое растение в её руках обретало новую жизнь — становилось снадобьем от хвори, приправой к еде или душистой мазью.

Мирослава, как губка, с детства впитывала в себя все её знания. Сначала — чтобы просто сблизиться, так как не имела других точек соприкосновения с единственным оставшимся в живых членом семьи. А затем втянулась. Впоследствии это даже повлияло на выбор будущей профессии.

Сейчас, глядя на опушку заснеженного леса, девушка вспомнила бабушкины рецепты лечебных бальзамов, ингредиенты для которых можно было найти в любое время года. В голове одно за другим всплывали названия, пропорции. Хвойный — зимний антисептик, первое средство от простуды. Берёзовый — из почек и капли дёгтя, заживляющий раны. Травяной — из сушёной мяты и чабреца, хорошо помогающий от головной боли.

Готовятся они легко, обладают приятным запахом, безвредны и действенны. Если красиво оформить и установить доступную цену, уходить должны за милую душу.

От этой мысли у Мирославы перехватило дыхание. Подбежав к росшему неподалёку кусту можжевельника, она отломила пушистую лапку, растёрла хвою между пальцами и глубоко вдохнула аромат, в котором смолистая горечь смешивалась с лёгкой нотой лимона.

— Вот же оно, — прошептала она про себя. — Лекарство и духи в одном флаконе.

Видя, как его новая мамка нюхает сорванную веточку и с загадочным выражением лица что-то шепчет себе под нос, Крох поспешил за ней, смешно перебирая короткими ножками в новых поршнях.

Заметив его неуклюжие перебежки, Мирослава рассмеялась, наклонилась, подхватила малыша на руки и поднесла к его носику свежесорванную лапку. Малыш так старательно втянул носиком исходящий от неё запах, что даже зажмурился от усердия.

— Нравится, Крошик? — спросила девушка.

Ребёнок согласно закивал.

— Вот и я думаю, должно получиться, — поцеловала она его в холодную щёчку.

Крох не понимал, о чём идёт речь. Но главное — мамка улыбается, значит, всё хорошо. И тоже расплылся в широкой улыбке.

Когда они добрались до избы, из окна уже вился чёрный дымок — Зима вернулся с охоты раньше обычного. Он вышел навстречу. При виде довольных лиц жены и сына хмурый взгляд его мгновенно смягчился.

Молча забрав у девушки тяжёлую корзину с гостинцами, он скользнул глазами по её светящемуся лицу.

— Как дело сталося? — спросил Зима, последним входя в избу.

— Прекрасно, — звонко рассмеялась Мирослава, помогая Кроху раздеться и одновременно рассказывая мужу обо всём, что произошло в доме бабки Зарьяны. — Говорят, на свадьбу позовут всю округу. Это хорошо: чем больше людей увидят плоды моих трудов, тем лучше. Однако заработок всё равно не очень стабильный, поэтому мне в голову пришла ещё одна идея…

Мирослава выложила Зиме всё, что надумала по дороге. Говорила горячо, сбивчиво, то и дело вскакивая, чтобы помахать в воздухе принесённой с собой можжевеловой веточкой или ткнуть пальцем на висевшие у печи пучки сушёной мяты.

— В городе у заезжих купцов я видела всякие настои, вроде как целебные, — по куску серебра за крошечную склянку. Люди мимо проходят — дорого. А если я сделаю сама, из того, что под рукой…

Она говорила и говорила. Зима слушал молча, изредка кивая. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, сейчас выражало спокойное внимание. Однако в мыслях он немало дивился судьбе, что послала ему в жёны пригожую и хваткую девицу со столь глубокими познаниями. Как сталось, что родня её решила такое сокровище продать?

Когда Мирослава наконец выдохлась, мужчина поднялся, подбросил дров в печь и только потом ответил:

— Дело говоришь. Травница в городе одна есть, бабка Короста, такие мази варит — народ из далёких весей едет. А ты чем хуже? Мыло у тебя знатное вышло. Кожу не сушит, не щиплет. — Он помолчал, потом добавил: — Из хвои настой мужики оценят. От мороза руки спасает, да и от хвори холодной, говорят, помогает.

Мирослава удивилась его осведомлённости:

— Откуда ты знаешь?

— В дружине бывало, старые охотники сказывали, — коротко ответил Зима, и в его голосе послышалась старая, привычная боль. Но он быстро справился с собой. — Мол, хвоя — пуще всего кашель гонит.

— Значит, начнём с хвойного бальзама, — решительно кивнула Мирослава. — И берёзового, на почках. Тебе особенно пригодится. У тебя кожа на руках грубая, трескается. А берёзовый бальзам хорошо заживляет.

Зима, нахмурившись, перевёл взгляд на свои ладони — большие, мозолистые, с глубокими трещинами на костяшках. Сам он никогда не обращал на это внимания, а она заметила.

Украдкой покосившись на жену, он ощутил, как что-то странное и незнакомое шевельнулось в груди.

Работа закипела на следующее же утро. Едва забрезжил рассвет, Зима, наскоро проглотив миску каши, подпоясался, прихватил топор с пустым мешком и направился к выходу. Лук с полным стрел колчаном остался лежать в углу. Сегодня мужчина ушёл не за зверем, а за лапником и берёзовыми ветками.

Задержавшись на пороге, Зима глянул на жену — раскрасневшуюся, с горящими глазами, уже перебирающую сушёные травы на полке, — и в который раз подивился про себя, откуда у этой хрупкой на вид юной девицы столько знаний? Впрочем, мало ли что было в её жизни раньше? Главное — сейчас она здесь, с ними.

Когда мужчина ушёл в лес, Мирослава с Крохом тоже сложа руки сидеть не стали. Первым делом наведались в гости к бабке Зарьяне.

В избе было жарко натоплено, пахло свежей стружкой и хлебом. Старушка, увидев гостей, всплеснула руками и тут же принялась усаживать их за стол, но Мирослава вежливо отказалась — дел невпроворот, пришли только забрать последний заказ.

Услышав её, Крива вытер руки о холщовые порты, поднялся с лавки и вышел за дверь. Вернулся, держа в руках миниатюрную деревянную ванночку.

— С ножками, как просила, чтоб дитю сподручней было, — сказал он, ставя вещицу на пол.

Мирослава, держа Кроха за руку, приблизилась, погладила гладкое, отполированное дерево. Ванночка была ладная, чуть выше колена, с удобными ручками по бокам. Малыш тут же заинтересованно потянулся к ней, заглядывая внутрь.

Для Кроха лохань, в которой они мылись, была чересчур большой, все время приходилось подмышками придерживать. Теперь уже так изгаляться не придется.

— Спасибо, Крива, — искренне поблагодарила его девушка и протянула оставленную Зимой беличью шкурку. — У меня к тебе ещё дело будет. Нужны маленькие глиняные горшочки с крышечками. Чтобы вот такусенькие, — она показала пальцами размер. — Штук двадцать — тридцать.

Мужик почесал затылок:

— Это тебе в гончарню надоть, а она токмо в городе. Я заутре туды собираюсь, могу передать твой заказ.

— Передай, пожалуйста, — обрадовалась Мирослава и достала из кармана кусочек бересты с рисунком. — Вот я тут набросала. Главное, чтоб крышки плотно закрывались.

Договорились быстро. Мирослава тут же отсчитала задаток и передала Криве. Домой она возвращалась с лёгким сердцем, одной рукой держась за ладошку Кроха, а второй прижимая к груди детскую деревянную ванночку.

День пролетел как один миг.

Зима притащил домой огромную охапку лапника — елового, соснового, можжевелового — и целый ворох берёзовых веток, которые Мирослава тут же поставила в вёдра с водой у печи, чтоб почки набухали.

В избе пахло лесом. Крох с упоением играл с маленькими веточками, выкладывая из них на лавке затейливые узоры. Мирослава взялась за дело. Мелко нарубила иголки, прямо с молодыми веточками. В глиняном горшке растопила на углях сало, засыпала хвою, накрыла крышкой, укутала тряпицей и поставила у печи — в самое тёплое место.

— Три дня стоять будет, — пояснила она Зиме, который с любопытством наблюдал за её действиями. — Потом снова прогрею, отожму и свежую хвою залью. И так три раза.

— Мудрёно, — только и сказал мужчина. В его хрипловатом голосе слышались нотки уважения.

Через три дня, когда бальзам настоялся, Мирослава проделала всю процедуру снова. И ещё добавила в уже почти готовую смесь горсть сухих можжевеловых ягод. Запах сделался ещё гуще и насыщеннее.

К тому времени почки на ветках набухли, стали клейкими, душистыми. Девушка оборвала их в отдельную плошку, залила тёплым маслом и снова поставила у печи — теперь на пять дней. Когда все горшки были расставлены, а в избе повис густой хвойный дух, Мирославу озарила новая идея.

— Зима! — подскочила она на месте. — А что, если хвойный бальзам в мыло добавить? Тогда и травами натираться не нужно будет. Он принесет стойкий приятный запах и наделит его лечебными свойствами.

Мужчина только рукой махнул — твори, мол, хозяйка, не мешаю. А сам дивился про себя, что за беспокойная девица. Вот бы в голову к ней заглянуть — как у неё там все устроено?

Мирослава между тем мгновенно принялась за дело. И вправду, стоило добавить бальзам, как неприятный запах щёлока исчез бесследно. Теперь мыло пахло восхитительно — свежей хвоей, смолой, морозом. Даже на ощупь стало ещё нежнее и маслянистее.

— Вот это да, — прошептала она, любуясь на результат. — Настоящее сокровище. Ещё один товар на продажу…

Вечером того же дня они все трое сидели за столом и уплетали за обе щеки приготовленный Мирославой мясной суп.

— Зима, — задумчиво протянула девушка. — Я тут подумала: а как нам это всё продавать? Просто прийти и встать посреди рынка не выйдет ведь? В прошлый раз, я заметила, все людные места были заняты. А если с самого краю ютиться, кто заметит?

Зима, нахмурившись, отложил ложку.

— Истинно молвишь. Торг — дело серьёзное. Чтобы свою лавку поставить, надобно к посаднику на поклон идти, в общину ремесленную вписаться, оброк платить исправно… А там и люди свои, и цены, и порядки. Без этого никак.

Мирослава помрачнела.

Идти к посаднику... Велик риск повстречать его сынка. Того самого, что купил её у брата за мешок серебра. Соваться туда, где можно на него нарваться, — смерти подобно. А если узнают, кто она, да вернуть попытаются?

Девушка тяжело вздохнула, задумавшись.

И тут её осенило.

— Отрада! — воскликнула Мирослава так внезапно, что сидевшие рядом мужчины — старший и младший — оторвались от своих мисок и удивленно приподняли одинаковой формы брови.

Девушка вкратце рассказала мужу о торгующей жиром женщине, с которой познакомилась на рынке, и о том, что обещала ей принести на пробу крем для лица.

— У нее свой прилавок. Вдруг получится договориться? Я бы поставляла ей крем, бальзамы, мыло для продажи, а она оставляла бы себе долю с заработка. Так нам с тобой даже мерзнуть не придется. Привез товар — получил деньги. И ей выгода. Лавок с жиром там много, сложно с ними тягаться. А у моего продукта, учитывая также низкую цену, соперников почти нет.

Хорошо обдумав услышанное, Зима медленно кивнул. В его желтых, волчьих глазах мелькнуло одобрение.

— Коли согласится — добрый выход.

Мирослава радостно запрыгала на месте.

— Тогда завтра же отправимся на рынок. У нас и хвойный бальзам поспел, и березовый на подходе, и мыло душистое, и крем тот самый, обещанный. Образцы ей для испытания оставим. Словами-то никого не удивишь, а увидит результат и поверит в дело.

Глядя на ее сияющее лицо, Зима усмехнулся.

— Добро, — кивнул он. — Ратшу попрошу, чтобы с утра свез.

Услышав про поездку в город, Крох тоже запрыгал на месте и застучал ложкой по столу. В этом радостном шуме семья не сразу услышала стук. Второй раз стучать не стали. Дверь распахнулась, и в избу влетел поток морозного воздуха. На пороге застыли три фигуры — бабка Радомира и вцепившиеся в подол ее юбки двое мальчишек, исподлобья поглядывающие на сидящих за столом людей.

В избе повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием лучины да завыванием ветра на улице.

— Матушка... — голос Зимы звучал ровно, но Мирослава, уже научившаяся различать оттенки его настроения, уловила в нем легкое напряжение. — Зачем пожаловала?

Бабка Радомира, словно не замечая холодности сына, шагнула через порог и расплылась в натянутой улыбке.

— В гости пришла, Зимушка, али не рад? — ответила она, окидывая стол быстрым, цепким взглядом. — Соскучилась по тебе, по внучку... Дай, думаю, навещу.

— Рад, — процедил Зима.

Услышав его ответ, старуха довольно кивнула.

— Ну, стало быть, и ладно, — она наклонила голову, обращаясь к мальчишкам. — А вы, сорванцы, ступайте, с братцем малым рядом садитесь. Вечерять будем.

Мирослава поджала губы, мысленно отметив, что, очевидно, эти трое пришли с единственной целью — поесть за чужой счет.

Против самой свекрови девушка ничего не имела, все же она родная мать Зимы. Но та привела с собой мальчишек, что недавно вместе со своей матерью устроили скандал, обидели Кроха, едва не вынесли из избы все продукты, — а это уже было чересчур.

Неужели мать Зимы знать не знает, что тут приключилось? А если знает, но все равно пришла, значит, ей все равно?

Мальчишки будто нехотя прошли в избу, плюхнулись на лавку и грязными руками потянулись к хлебу. Отодвинувшись от них, Крох вжал голову в плечи, прислонился к боку Мирославы и ухватился за ее рукав.

Старуха между тем уже хозяйничала: скинула тулуп, шагнула к печи, взяла горшок с остатками мясного супа, разлила все до последней капли по деревянным мискам и поочередно отнесла к столу. Несмотря на возраст, двигалась она проворно.

Мирослава покосилась на мужа. Тот сидел с каменным лицом, только желваки ходили под скулами.

Устроившись за столом, бабка Радомира глубоко вдохнула исходящий от супа густой пар. Ее глаза масляно заблестели. Выходит, правду Снежа сказывала: мясом себя балуют, жирно живут. А она, старая, не верила.

— Матушка, — все причитала невестка. — Я видала, как Зимка из городу прорву снеди привез. Живет теперь припеваючи, не чета нам. Должен же он и тебя, матушка, отблагодарить за все, что ты для него сделала. Ты лучше прямо к ним ступай. Там и поешь, заодно детей возьми. Жалко ребятишек, живем мы бедно, ничего хорошего и не видят. Пусть хоть у дядьки своего побалуются. Он же не откажет, чай не чужой.

Бабка Радомира хотела было возразить — совестно было после того скандала, что Снежа недавно учинила, старшему сыну на глаза показываться. Но невестка не дала и рта раскрыть:

— Матушка, раз уж вы в гости идете, я на вас и детей не готовила. Зимка вам точно не откажет. Мыслимое ли дело — родную мать и племянников голодом морить?

Проглотив вертевшиеся на языке слова, бабка Радомира взяла внуков и отправилась к старшему сыну. А про то, что эти самые внуки натворили в прошлый свой приход, решила не вспоминать.

Мирослава, глядя, как нагло ведут себя за столом племянники Зимы, и что его мать, не обращая на это никакого внимания, молча доедает остатки их супа, не выдержала. Поднявшись с Крохом на руках, девушка усадила малыша на лавку у стены, а сама демонстративно занялась грязной посудой. Стукнула лишний раз горшком, погремела мисками…

Зима в ответ на это мысленно вздохнул. Выгнать мать он мог. Несмотря на то, что меньшой брат всегда занимал большую часть ее сердца, со старшим сыном бабка Радомира всегда держалась предельно вежливо.

Она была ведомой, слабой женщиной, в первую очередь думающей только о себе. С детства понимая это, Зима ничего от нее не требовал. Ждать, что к старости она изменится, было глупо.

Закончив с едой, мальчишки, даже не поблагодарив хозяев, повскакивали из-за стола и направились к лавке, на которой сидел Крох. Тот, что постарше, выхватил из рук малыша деревянную птичку. Повертел ее так и сяк. Усмехнулся:

— Гляди, Мяун, забава какая.

— Дай мне, дай мне! — запрыгал вокруг него брат.

Глядя на них, Крох весь сжался, нижняя губа задрожала. Его устремленный на игрушку взгляд был полон обиды. Переборов страх, ребенок протянул руку, в попытке отобрать свое, но был жестоко осмеян.

— Чего лапы тянешь, немой? Было твое — стало наше. Со старшими делиться надобно.

При виде этой картины Мирославу охватил гнев.

— А ну верните обратно! — потребовала она.

Мальчишки, привыкшие, что им всё дозволено, даже ухом не повели. Громко смеясь, они принялись перебрасываться игрушкой, показывая Кроху язык. Обида в малыше разгоралась всё сильнее, даже глазки покраснели.

— Вы слышали, что я сказала? — повторила Мирослава.

Ответа снова не последовало. Рванув вперед, девушка выхватила у мальчишек игрушку и вернула ее сыну. Тот тут же спрятал птичку за пазуху.

Младший из детей, Мяун, не стерпел и злобно выкрикнул, глядя на девушку исподлобья:

— А ты кто такая, чтобы нам указывать? Наша мамка Кроха растила, кормила, поила, одевала! Раз мы пришли сюда, вы должны нам угождать и во всём потакать!

У Мирославы аж в глазах потемнело от такой наглости. Голос невольно стал резким, хоть она и пыталась сдержаться:

— Кто вам такое сказал? Кто вам должен угождать, а?

Дети, хоть и были наглыми из-за родительского попустительства, но всё же еще маленькие. От резкого окрика они невольно сжались, однако упрямо продолжали смотреть на девушку с вызовом в глазах.

Бабка Радомира, видя, что дело плохо, тут же поспешила вмешаться.

— Девка, ты чего? Это ж ребятишки мелкие, несмышлёные! — замахала она руками. — Какой с них спрос?

Мирослава аж поперхнулась от возмущения.

Раз «мелкие» — значит, им всё позволено? Грубить взрослым, обижать тех, кто младше и слабее… Да и разве такие слова, как «потакать» и «угождать», сами собой в детских головах рождаются? Если бы взрослые дома такого не говорили, они бы не повторяли.

Кажется, будто старуха не слышит, какие гадости они несут. Вместо того чтоб наказать хамов, ещё и заступается за них.

Распалившись не на шутку, девушка, позабыв о всяком почтении к свекрови, резко возразила:

— Вы разве не слышите, что они говорят? Где дети таких слов наберутся, если не у родителей? Кто сказал, что наш Крох жизнью им обязан? Кто сказал, что мы должны перед ними выслуживаться? Не сами же они это придумали?

Бабка Радомира застыла с неловким видом. На обветренных морщинистых щеках проступила краснота. Отведя в сторону взгляд, она пробормотала:

— Да зачем их тятьке с мамкой такое говорить? Это они, малые, где-то на улице чепухи нахватались, вот и повторяют, сами не понимая. Ты уж не бери в голову, девка, не думай лишнего. Мало ли что ребятишки мелят?

Услышав ее слова, Мирослава окончательно поняла: старуха всей душой радеет за младшего сына и его семью, а о старшем и думать забыла. Все её добрые слова — одна видимость, ширма, за которой прячется равнодушие и желание угодить тем, кто каждый день под боком.

Пока девушка раздумывала, как бы проучить этих двух наглецов, но при этом не доводить до скандала, мимо неё мелькнула тень.

Поднявшись с лавки и шагнув вперёд, Зима молча ухватил мальчишек за шивороты, приподнял над полом и понёс к выходу.

Дети подняли такой визг, что, казалось, даже на улице было слышно. Они отчаянно сучили ногами, молотили кулаками по воздуху, заходились криком:

— Дядька, пусти! Пусти, кому говорят! Мы папке с мамкой скажем, они тебе покажут! Пусти!

Зима, не обращая на вопли никакого внимания, молча волок их к двери. Осознав, что внуков вот-вот выставят на мороз, бабка Радомира кинулась следом. Вцепившись в руку старшего сына, она повисла на нем всем телом.

— Зимушка, опомнись! Ты чего творишь? Не тронь ребятишек, они ж малые! Покалечишь еще! Послушай, молю!

Зима не мог тащить её волоком — вдруг поранится? Все же мать родная. Так они и застыли в неловком противостоянии посреди избы: он — удерживая за шкирки визжащих мальчишек, старуха — вцепившись в него мёртвой хваткой.

Наблюдавший за этой сценой Крох испуганно задрожал. Бросившись к нему, Мирослава прижала малыша к груди и принялась успокаивающе поглаживать по голове. Зима, глянув на них, разжал пальцы. Мальчишки шлепнулись на пол.

Однако спускать им их хамское поведение он не собирался. Наклонившись, он оглядел обоих тем самым волчьим взглядом, от которого даже у взрослых кровь стыла в жилах, и негромко прорычал:

— Кто еще хоть раз обидит мою жену или сына — так просто не отделается. Языки поотрываю. Мамке своей тоже передайте.

Едва он отступил, как мальчишки спрятались за спину бабки. Глаза у обоих были круглые, как плошки, и полные такого ужаса, что Мирослава их даже пожалела.

Старуха на мгновение растерянно застыла между старшим сыном и внуками. Затем, осознав, что спорить бесполезно, решительно усадила детей обратно за стол. Сама села рядом. Зима, помедлив, тоже опустился на своё место. Успокоив Кроха, Мирослава вернулась к лохани с посудой.

Пока бабка Радомира в тишине доедала свою порцию супа, мальчишки молчали. Однако стоило ей отложить ложку, как они снова разговорились. Правда, уже не так громко, как прежде.

— Мы голодные, не наелись!— Хотим еще!

Старуха перевела на Мирославу выжидающий взгляд. Девушка помрачнела.

— Еды больше нет, — отчеканила она, уставившись свекрови прямо в глаза. — Ужин был только на нас троих. В другой раз предупреждайте о приходе заранее. Мы не ждали гостей.

Дети её слушать не желали. Ум короток, страх перед дядькой быстро забылся. Они заколотили по столу деревянными ложками и, заливаясь фальшивыми слезами, заверещали.

Не выдержав, Зима ударил кулаком по столешнице. По избе разнёсся грохот. Под его тяжёлым взглядом плач постепенно стих, сначала перейдя во всхлипывание и наконец прекратившись вовсе. Повисла звенящая тишина.

Ерзая на лавке, бабка Радомира попыталась сгладить неловкость:

— Зимушка, не серчай ты на них. Я как возвернусь, велю их отцу с ними поговорить, образумить как надо... — её голос звучал виновато, но глаза бегали по сторонам. — Однако ж, Зимушка, еды и правда маловато, никто не наелся. Может, пусть жинка твоя новая сварит ещё немного? Я бы подсобила...

Мирослава едва сдержалась, чтобы не разразиться злым смехом. Пришлось сжать зубы. Вмешиваться она не собиралась. Муж давно уже не маленький, ему её помощь не нужна. Пусть сам разбирается со своей матерью.

Зима холодно усмехнулся.

— Матушка, уж месяц минул, как я со службы воротился. Думаешь, на меня серебро, как снег, с неба сыплется? Взгляни на нашу захудалую избёнку, на ложки и миски битые. Аль ты по горстке мяса в супе судишь, что я охотой добыл? Так вы его и доели. Всё вам мало? Что ж ты мне делать прикажешь? По миру с протянутой рукой заради вас пойти?

Чем больше он говорил, тем ниже опускала голову старуха.

Под ежедневные причитания невестки бабка Радомира и сама понемногу уверилась, что у старшего сына водится серебро и живёт он не в пример лучше. Теперь же, услышав его горькие слова, увидев побитую утварь и убогую избу, она ощутила укол вины — той самой, что терзал её всякий раз, когда она слишком явно становилась на сторону младшего сына.

Тяжело вздохнув, она поднялась из-за стола, оделась и потянула детей к выходу.

— Зимушка... это я виновата. Прости, коли можешь, и не серчай. Пойдём мы. Стемнело давно, пора нам уже до дому.

Свекровь с детьми ушла, а Мирослава, отложив посуду, всё сидела на лавке, уставившись на три выскобленные дочиста миски. На сердце у девушки лежала тяжесть из клубка легкой обиды и разочарования. Она никогда не считала себя жадной, но и бедной никогда не была. А тут, едва деньги нашлись, купили продуктов, приготовили вкусную еду — а в итоге почти всё уплыло в чужие рты. И слова против не скажи: сразу в неуважении к новой родне обвинят. А ведь это они… неблагодарные.

Крох, чувствуя настроение мамки, прижался к её боку и уткнулся носиком в рукав. Обняв малыша, Мирослава погладила его по взлохмаченным волосам.

— Ничего, Крошик, — прошептала она после небольшой паузы. — Бабка Зарьяна мне вчера клюквы сушёной целый мешок дала. Я завтра тебе пирог испеку — сладкий, румяный, пальчики оближешь.

Малыш поднял на неё доверчивый взгляд и улыбнулся. В ясных глазах уже понемногу таяла прежняя настороженность.

Глядя на расстроенную жену и сына, Зима хотел было что-то сказать, но из-за переполнявшего его чувства вины слова утешения застряли в горле. Тяжело вздохнув, он поднялся из-за стола.

— Кроха бы умыть перед сном. Схожу за водицей.

Мирослава не отозвалась. Не было сил — ни физических, ни душевных. Взяв вёдра, Зима вышел за дверь.

Стоило им с ребёнком остаться одним, Мирослава прикрыла глаза, задумавшись.

Как же сложно привыкнуть к этому новому миру с его порядками. Всё здесь было не таким, как она привыкла: родная мать легко предаёт старшего сына ради младшего, брат продаёт сестру за горсть серебра, соседи готовы осудить за то, что не раскрываешь объятия наглым нахлебникам.

Впрочем, были тут и добрые люди. Такие, как бабка Зарьяна, Лада, Малаша, Крива. Даже Отрада — незнакомая пока, но уже вселяющая надежду. Зима — суровый, немногословный, но готовый защищать и заботиться. И Крох — маленький, беззащитный, доверившийся ей всем сердцем.

В конце концов Мирослава немного оттаяла. Вода, принесённая Зимой, уже согрелась у печи. Заполнив до краёв новую деревянную ванночку, девушка посадила в неё Кроха и принялась мыть. Тщательно, используя новое хвойное мыло, чей запах — в отличие от прошлых её экспериментов — сразу же пришёлся ребёнку по душе.

Вдоволь наплескавшись, Крох, пока Мирослава сушила ему волосы холщовой тряпицей, начал клевать носом. Едва она закончила, Зима подхватил сына на руки и уложил на лавку. Стоило голове малыша коснуться меха, как он сладко засопел.

Слив остатки воды из вёдер в большую лохань, Мирослава решила помыться сама. Вода была горячей, из-за мыла пахла ароматными смолами. Вместе с грязью из тела девушки уходило и сковывавшее его напряжение.

Когда она, чистая, в мужниной рубахе, вышла из-за занавески, лучина уже догорела. В избе царил густой мрак. Крох тихонько посапывал. Зима сидел у печи, задумчиво глядя в пол.

Девушка, стараясь не шуметь, направилась к своему спальному месту. Однако едва поравнялась с мужем, как ловкие пальцы ухватили её за запястье.

— Мира… — раздался в тишине глухой голос Зимы.

Он хотел продолжить, но сосредоточиться мешал исходивший от жены свежий хвойный аромат. Хотелось затянуть её в свои объятия, зарыться лицом в видневшуюся в вороте рубахи выемку между плечом и шеей и шумно вдохнуть.

Судорожно сглотнув, мужчина резко тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения.

— Ты не серчай на меня. Мать… она не со зла. Просто слабая. Всегда такой была. — Он замолчал, подбирая слова. — Меня она тоже любит. Только по-своему. Криво как-то.

В темноте Мирослава не видела его лица, только чувствовала тепло рук на своём запястье. Кожу в этом месте слегка покалывало, в животе будто разрастался тёплый ком. Хрипота в мужском голосе, словно лёгкое пёрышко, щекотала всё внутри.

— Я не сержусь, — шёпотом ответила она. — Вернее, сержусь, но не на тебя. И даже не на твою мать. А на то, как всё здесь устроено. Что чужой добротой можно пользоваться себе в угоду и никто тебя не осудит.

Зима нахмурился.

— Больше такого не будет, — твёрдо сказал он. — Слово даю. Никто не посмеет войти в наш дом и здесь порядки свои устраивать. Ни мать, ни брат, ни его жинка с детьми.

Мирослава кивнула, хоть и понимала: не всё так просто. Разве сможет он вовсе отказаться от родной матери, если та вдруг станет давить? Однако сейчас, в окружавшей их бархатной темноте, ей совсем не хотелось спорить. Стоя рядом с этим мужчиной, она ощущала редкий покой.

Подняв голову, девушка встретилась с горящими во мраке, как у дикого зверя, жёлтыми глазами. Внезапное осознание, что она стоит перед мужем в одной его старой рубахе, заставило её вздрогнуть. Щёки обдало жаром. Неловко вырвавшись из его хватки, она быстрым шагом направилась к своей лавке и схватила лежавшую сверху шкуру.

— Я тебе верю, — прошептала еле слышно, поспешно легла и, под звуки бешено бьющегося сердца, укрылась с головой.

Заказывая у местных мастеров емкости для хранения товара, Мирослава не ждала ничего выдающегося, но полученный результат её приятно удивил.

Сделанные Кривой берестяные коробочки для мыла вышли на загляденье: изящные, отшлифованные до гладкости. Крышки закрывались без зазора, открывались легко, без заеданий. На каждой имелась маленькая защелка. Чуть нажмешь — и готово.

Глиняные горшочки для хвойного и дегтярного бальзамов, которые Зима привез из городской гончарни, оказались и того лучше — маленькие, расписные, с плотными деревянными крышками, обтянутыми для верности бычьим пузырем. В таких и товар хранить не стыдно, и на продажу выставлять.

Для крема в той же гончарне по Мирославиному рисунку слепили глиняные кремницы. Небольшие, пузатенькие, с широким горлышком, чтоб пальцем удобно было доставать. А на боку каждой — защелка в виде листа папоротника. Увидев это великолепие, девушка всплеснула руками: с такой посудой и цену смело можно поднять. После использования не выбросят — как ларчики хранить станут.

На всю эту красоту ушла львиная доля отложенных на черный день сребреников Зимы. Прикидывая, сколько у них осталось на жизнь — а ее дело еще даже не набрало обороты, находясь в самом зачатке, — Мирослава чувствовала, как живот скручивает от страха. Но руки опускать не собиралась. Раз уж взялась, нужно доводить до конца.

Разлив бальзамы по горшочкам, заправив кремницы кремом, а поделенное на квадратные брусочки мыло расфасовав по берестяным коробочкам, девушка аккуратно сложила несколько образцов в корзину и вместе с Крохом отправилась в гости к бабке Зарьяне.

Помимо рынка, она планировала наладить сбыт своей продукции и среди ближних и дальних соседей. А для этого требовались люди, которые бы ее опробовали и разнесли молву.

Лучше всего для этого подходила семья бабки Зарьяны, с которой у Мирославы сложились добрые отношения. Знакомых и родни у них — пруд пруди. К тому же Крива — лучший плотник в округе. Каждый день у их порога толпятся десятки заказчиков.

Время Мирослава подгадала самое удобное — после обеда. Семья бабки Зарьяны только что поела и теперь все дружно — взрослые и дети — отдыхали в горнице.

Дверь открыла Лада. Увидев, кто пришел, девушка засияла от радости.

— Сестрица, проходи!

Улыбнувшись в ответ, Мирослава передала ей в руки корзину и, потянув за собой Кроха, шагнула в сени.

— В этот раз мы не с пустыми руками. Гостинцев вам принесли.

На ее голос быстро потянулись остальные домочадцы и наперебой принялись здороваться. Лада, поставив корзину на стол, принялась выкладывать содержимое. Женщины с любопытством обступили ее, разглядывая изысканные емкости.

— Мирослава, а что это? — первой не утерпела Малаша.

Девушка, усадив Кроха на одну лавку с другими ребятишками, повернулась к ней с улыбкой.

— Это всё мои для вас подарки, — она вкратце рассказала о каждом продукте, помогла открыть горшочки с коробочками, дала заглянуть в них и понюхать.

Услышав о лечебном свойстве крема, мыла и бальзамов, женщины удивленно заохали:

— Вот это вещь! А пахнет-то как — словно в лесу… Мирослава, неужели ты сама это сделала?

— Сама, — кивнула девушка. — Скрывать не стану — я собираюсь всё это продавать. Так что, если вам понравится, будьте добры, замолвите за меня словечко перед знакомыми.

Малаша, вдруг покраснев от смущения, быстро закрыла кремницу и сунула ее обратно в корзину.

— Мира, это ж, поди, дорого, а ты нам столько даришь. Себе-то убыток, негоже так.

Мирослава покачала головой.

— Я же не покупаю это за большие деньги, а сама делаю. Да и выгода у меня имеется. Вы попользуетесь, расскажете другим, а я уже на них заработаю.

Бабка Зарьяна нахмурилась озабоченно.

— Товар твой и впрямь хорош, да токмо небось дорого выйдет? На торгу вона заморские мази по пять сребреников за склянку идут. Наши-то деревенские вряд ли раскошелятся.

Остальные согласно закивали — кто ж захочет на пустяки такие деньги тратить? Однако сомнения девушку только раззадорили:

— Мой товар будет стоить намного дешевле заморского. Даже если каждый день пользоваться, одной коробочки или горшочка месяца на три хватит. Я буду брать всего… — она прикинула в уме. — Три векши за бальзам и мыло и пять векшей за крем. Разве ж это много? Неужели не купят?

— Что? — глаза у Лады сделались круглые, как блюдца. — Сестрица, такой ценный товар — всего за три векши? Да ты ж разоришься?

Мирослава не сдержала улыбки — до того забавной показалась её горячность.

— Если дело пойдет, не разорюсь, — ответила она спокойно. — Три векши — это как раз то, во что мне обходится каждая коробочка или горшочек. По такой цене я только первое время и только соседям продавать собираюсь, чтоб молву пустить. А для всех остальных цена уже выше будет.

— Такую добрую вещь за три-то векши — с руками оторвут, — подала голос бабка Зарьяна.

Мирослава просияла:

— Бабушка, пользуйтесь на здоровье. А если кто спросит — присылайте ко мне.

Окружавшие её женщины тут же принялись благодарить, согласно кивая.

Из-за того, что Ратша с утра был занят, поездку на рынок пришлось отложить до завтра. Но сидеть сложа руки Мирославе не довелось. Прошло совсем немного времени после того, как они с Крохом вернулись от бабки Зарьяны, и вдруг в дверь постучали.

На пороге стояла Лада — раскрасневшаяся, запыхавшаяся, будто бежала всю дорогу. А за её спиной пряталась незнакомая молодая девушка.

— Сестрица, прости, ежели обеспокоили. Это Таёжа, подруженька моя, — представила Лада свою спутницу. — Я про крем твой ей поведала, теперь желает купить.

Мирослава приветливо улыбнулась и отступила, шире открывая дверь.

— Проходите в избу. Сейчас всё подготовлю.

Таёжа, диковатая с виду, впервые видела такую красивую девушку, как Мирослава. От природы застенчивая, она ещё сильнее покраснела и прижалась к подруге, лишь украдкой поглядывая на хозяйку. Та как раз направилась к печи, чтобы предложить гостьям по кружке тёплого медового взвара.

— Сестрица, не хлопочи. Мы за кремом да и обратно. Я к ней в гости шла, на лицо нанесла малость. Таёжа учуяла, говорит, от меня духовито пахнет, — довольно рассмеялась Лада.

Подруга тихонько кивнула, подтверждая её слова, и еле слышно добавила:

— Запах и впрямь пригожий… такого отродясь не чуяла.

Мирослава попросила их чуть подождать, зашла за занавеску, отделявшую её лавку от остальной избы, вынесла пузатую кремницу и протянула Таёже.

— Открой, понюхай. Хочешь, покажу, как правильно наносить?

Девушка робко кивнула. Бережно открыв кремницу, она увидела внутри светло-бежевую массу, от которой исходил аромат миндального пирожного. Мирослава сполоснула руки в тазу, зачерпнула немного пальцем, приблизилась к Таёже и принялась аккуратно наносить крем ей на лицо.

— Видишь, надо совсем немного, больше не нужно. И растирать вот так, круговыми движениями, чтобы скорее впитывалось.

Таёжа замерла, чувствуя, как под пальцами Мирославы кожа будто оживает, становится мягче, нежнее. Когда та отстранилась, девушка глянула на кремницу и вытащила из-за пазухи стопку беличьих шкурок, бережно перевязанных суровой ниткой.

— Можно ещё три таких? — попросила она. — Я матушке и сестрам подарю. У вас и пахнет приятнее, и дешевле в разы, чем в городских лавках.

Мирослава приняла оплату и принесла ещё три кремницы.

— Если понравится, посоветуйте знакомым, ладно? У меня и мыло имеется — намного полезнее и нежнее, чем щёлок. И бальзамы целебные, от разных хворей.

Таёжа часто закивала:

— Вестимо, сестрица! Завсегда добром помяну да другим накажу.

Девушкам пора было уходить, но они всё продолжали топтаться у порога, переглядываясь. Не выдержав, Таёжа потянула Ладу за рукав кафтана. Та кивнула ей и вышла вперёд.

— Сестрица, тут такое дело... Таёже больно по нраву пришлось, как ты меня давеча приукрасила. Говорит, красота неописуемая вышла, но не верит, что ты и с ней чудо такое сотворить можешь. Она ведь тоже замуж вскорости собирается. Может, накрасишь её? Пущай поглядит. Тогда и свадебную снарядиху звать не надобно будет.

— Лада молвила, вы куну за покрас берёте, — кусая от смущения губы, присоединилась к мольбам подруги Таёжа. — У меня с собой есть…

Девушки устремили на хозяйку полные надежды взгляды. Мирослава улыбнулась.

Вот и первые птички полетели.

Отчего ж не накрасить? Она только рада. Усадив Таёжу на лавку, она сходила за корзиной с косметикой. Крох с Ладой устроились неподалёку, готовые наблюдать за волшебством.

Мирослава внимательно вгляделась в лицо Таёжи. Кожа была грубой, с веснушками, глаза — маленькими, глубоко посаженными, нос курносый, губы на этом фоне казались чересчур мясистыми. В макияже нужно было сделать упор на исправление этих особенностей.

Продумав наперед все шаги, девушка сначала хорошенько увлажнила кожу Таёжи кремом. Затем взяла в одну руку коробочку с белилами, в другую — кисть и принялась за дело.

Когда Мирослава красила ее в прошлый раз, Лада не имела возможности следить за ее действиями и была невероятно поражена, увидев в отражении воды конечный результат.

Теперь же она воочию наблюдала за процессом. Но все равно не смогла запомнить последовательности и не понимала, как все на самом деле происходит. Мирослава порхала кисточкой по лицу, что-то втирала, снова наносила, обводила, подрисовывала — из-за чего Таёжа на глазах превращалась в другого человека. Встреть ее Лада на улице, ни за что бы не признала — настолько та похорошела.

Ни следа грубости. Лицо стало нежным. Глаза увеличились и заблестели. А губы сделались розоватыми. Так и хотелось коснуться пальцем, чтобы узнать, какие же они на ощупь.

Закончив с макияжем, Мирослава собрала ее волосы в небрежный пучок на макушке. Преобразившаяся в писаную красу подруга заставила Ладу открыть от удивления рот. Даже сидевший рядом с ней Крох смешно выпучил круглые глазки.

— Таёжа, какая же ты красавица, — выдохнула Лада. — Чудо расчудесное.

Смутившись ее бурной реакции, девушка опустила голову. Мирослава поставила на стол наполненный водой рукомойник. Поднявшись с лавки, Таёжа с любопытством вгляделась в свое отражение. В мутноватой, но всё же довольно ясной поверхности на нее уставилась прекрасная незнакомка.

Вечно обветренная и красная от морозов кожа сейчас выглядела светлой и гладкой, как у младенца. Ни единой шероховатости или пятнышка. Глаза — огромные, сияющие — обрамляли длинные черные ресницы, которых раньше будто и не было вовсе. Губы, вечно сухие, блестели от влажности.

Неужели это она? Не может быть…

Таёжа потерянно застыла на месте. Разум отказывался верить в подобное чудо. Заметив ее растерянное выражение лица, Лада откинула голову и звонко рассмеялась.

— Подруженька, ты чего словно воды в рот набрала? Правда же красиво? Глаз не оторвать!

Девушка медленно кивнула, бормоча словно в забытьи:

— Это я?.. Неужто я… такая?

Лада шутливо ущипнула её за гладкую щёчку.

— Очнись, растяпа! Это ты и есть. Самая настоящая.

Сначала взвизгнув от неожиданности, а затем весело рассмеявшись, Таёжа хлопнула подругу по руке.

— Ай, не щипайся, дурында! Смажешь всё — что тогда делать будем? Сестрица столько старалась…

— Только красоту навели — и сразу командовать, — скорчив забавную рожицу, поддразнила ее Лада.

— Сама-то не лучше, — раскраснелась от счастья Таёжа. — Цельный день в воду глядела, всё поверить не могла.

С влажными от подступивших слёз глазами девушка вдруг подскочила к Мирославе и схватила её за руку.

— Сестрица, ты меня такой красавицей сделала — век не забуду! На свадьбу тоже меня накрасишь, ладно? Я в долгу не останусь. Заплачу, сколько скажешь. Токмо приди, молю!

С этими словами, не в силах больше ждать ни мгновения, она подхватила кафтан и вылетела за дверь.

Глядя ей вслед, Лада, расплывшись в доброй улыбке, покачала головой.

— Ну и прыткая же ты… Сестрица, не серчай. Она, видать, от радости совсем голову потеряла.

Когда в избе остались только Мирослава и Крох, девушка в прекрасном настроении принялась перебирать заработанное за день. Наконец-то ее «дело» сдвинулось с мертвой точки. Если всё пойдет в таком темпе, их небольшая семья сможет быстро встать на ноги.

Мирослава поднялась и подошла к окну, всматриваясь сквозь мутный бычий пузырь, но разглядела лишь мечущиеся тени да бешеную пляску снежных вихрей. Снегопад зарядил такой, что света белого не видно.

Она прижала ладони к груди. Сердце билось часто, словно пойманная в силки птица. Хотя повода для паники не было — это был не первый раз, когда Зима задерживался, — но уж слишком зло выла сегодня метель, заставляя внутренности девушки сжиматься в тугой узел.

За бревенчатой стеной надрывно скрипело дерево — то ли сорванный ставень, то ли старая осина…

С того страшного вечера, когда Зима едва не задушил её в припадке, прошло уже много дней. Мирослава исправно поила его успокоительными отварами — ромашкой, мятой, пустырником, что дала бабка Зарьяна. Следила, чтобы не переутомлялся. Сам он говорил, что чувствует приближение «грозы» загодя. Значит, если бы он почуял неладное, обязательно бы предупредил. Выходит, дело не в этом.

Может, слишком глубоко забрёл и теперь медленно выбирается обратно? Или повстречал кого на пути, вот и задерживается?

К сожалению, сколько бы оправданий ни придумала девушка, её сердце не слушало доводов рассудка. Оно ныло, сжимаясь в холодный комок, и никак не желало успокаиваться.

По внутренним ощущениям прошёл ещё час. Мирослава так и не смогла заставить себя лечь обратно на лавку.

Мысли метались в голове одна страшнее другой. Вдруг Зима поранился? Вдруг заблудился в этой круговерти, потерял дорогу? Или приступ настиг его внезапно, и теперь он, беспомощный, замерзает где-то в сугробе?

Стоило только представить мужа там, одного, в ледяной чаще, как дыхание перехватило. Резко выдохнув, Мирослава приняла решение.

В темноте она начала искать одежду — всё тёплое, что было: шерстяное платье, сверху — старый кафтан Зимы. Он был ей велик, висел мешком, но грел лучше собственной одёжки. К тому же до сих пор хранил его запах. Подпоясавшись кушаком, девушка затянула его потуже. На ноги — тёплые портянки, сверху сапоги. Те самые, что Зима заказал у кожевенника. Шапку натянула по брови, платком обмоталась до самых глаз.

Кремень и кресало сунула за пазуху, под самое сердце — пригодятся, если что. Подумала — и прихватила небольшой нож.

Крох заворочался во сне, зачмокал губами. Мирослава затаила дыхание. Но малыш не проснулся, только поджал ножки, уткнулся носом в подушку и снова засопел. Девушка осторожно приблизилась, закутала его в большую овчинную шкуру так, что только нос торчал, взяла его на руки, прижала к груди и выскользнула за дверь.

Снег бил в лицо, слепя глаза, забивая нос, рот. Ветер хлестал по открытой коже лица ледяными иглами. Мирослава пошатнулась от неожиданности, прижимая к себе Кроха. Затем вновь обрела равновесие и, утопая в сугробах по колено, побрела в сторону дома бабки Зарьяны.

Свет в окошке соседней избы горел как маяк в этой белой круговерти. Добравшись до крыльца, Мирослава постучала. Дверь открылась не сразу. Сначала послышался шорох, потом чей-то голос, и наконец на пороге возникла Лада — заспанная, в длинной рубахе, поверх которой был накинут тулуп. Лучина в её руке освещала её хмурое лицо.

— Сестрица? — удивилась она, разглядев Мирославу с ребёнком на руках. — Чего стряслось?

— Лада, прости, пожалуйста, что так поздно, — поспешно заговорила Мирослава. — Зима не вернулся из леса, я очень волнуюсь, решила поискать. Не могли бы вы взять Кроха? Ненадолго, я скоро заберу…

Заметив её встревоженный взгляд и лихорадочно блестящие глаза, Лада всё поняла.

— Вестимо, давай его сюда, — закивала она, забирая у девушки малыша. — Я его рядом с собой уложу.

Всё ещё посапывая, Крох в поисках тепла доверчиво прижался к Ладе.

— Я пригляжу, не бойся, сестрица. Токмо сама берегись, слышишь? В лесу-то сейчас — смерть.

— Я недалеко, — заверила её Мирослава, разворачиваясь и удаляясь быстрым шагом. — По краю пройду, заходить не буду. Просто… сердце не на месте.

Девушка почти бежала, проваливаясь в сугробы, и вскоре вышла на тропинку, по которой каждое утро в лес уходил её муж. Спотыкаясь о невидимые коряги, цепляясь за ветки, хватаясь за стволы деревьев, чтобы не упасть, она кричала:

— Зима! Зи-и-ма-а!

Ветер уносил её крик. Снег лез за шиворот, застывал на ресницах. Но Мирослава не останавливалась. Её вела вперёд острая необходимость найти мужа.

— Зима! Отзовись! Зи-и-ма!

Она прошла уже довольно далеко, когда осознала, что дальше идти опасно, пора возвращаться. Крох там, у чужих людей. Проснётся — испугается, заплачет. Да и самой бы не заблудиться и не замёрзнуть насмерть.

Мирослава сделала ещё несколько шагов, споткнулась о корягу, упала в сугроб. Поднялась, отряхиваясь, и вдруг замерла. В просвете между снежной пеленой на одно короткое мгновение ей показалось, что она увидела тёмный силуэт под старой раскидистой елью.

— Зима!

Мирослава, забыв про усталость и пронизывающий холод, бросилась вперёд. Поравнявшись с елью, упала на колени. Зима сидел, привалившись спиной к шершавому стволу. Голова безвольно свесилась на грудь, глаза закрыты, лицо — белее снега. Девушке на мгновение показалось, что он не дышит. Сердце от страха едва не остановилось.

Трясущимися руками она вцепилась в его плечи и затрясла:

— Зима, очнись! Зима!

Веки мужчины дрогнули, приоткрылись. В мутном свете метели его жёлтые, волчьи глаза казались почти чёрными.

— Мира… — раздался хриплый голос. — Ты… зачем здесь?

— Зачем? — всхлипнула девушка. — А ты как думаешь? Что с тобой случилось? Почему ты тут? Вставай, надо идти домой!

— Не могу… — мужчина поморщился, попытался пошевелиться и зашипел сквозь зубы. — В яму провалился, корягой защемило. Пока выбирался, сапог и портянку в клочья разорвало. Кое-как сюда дошёл… Нога заледенела, не слушается. Идти… не могу.

Мирослава огляделась. Метель разыгралась не на шутку, видимость была почти нулевая. Возвращаться, таща на себе тяжёлого, крупного мужчину почти без одного сапога и с повреждённой ногой, в такую погоду — верная смерть для них обоих. Но и срочно бежать за подмогой, бросив его здесь одного, — тоже не выход. Шла она сюда долго. Пока доберётся до деревни, пока соберёт людей, пока приведёт — Зима околеет. Он и так, судя по виду, еле держится.

Девушка огляделась…

— Тогда останемся пока здесь, — решительно заявила она, утирая слёзы. — Разведём костёр, согреем тебя, а потом я схожу за помощью.

Зима смотрел на неё, не веря своим глазам. Эта хрупкая и тонкая, как тростинка, девчонка, которую он должен был защищать, пришла за ним в метель. И теперь командует, как бывалый воевода.

Расчистив от снега то место, где они сидели, Мирослава тяжело выдохнула:

— Только вот дров нет, всё мокрое. Не разжечь.

— Вот это можно использовать, — Зима кивнул в сторону нижних веток старой ели, под которой они сидели. Густая крона задерживала снег, и до нижних лап он не доставал, поэтому они оставались сухими. — Я бы и сам… да подняться не могу.

Последняя фраза далась ему с трудом. Крепкий мужчина, прошедший не одну сечу, ещё никогда не чувствовал себя таким слабым и беспомощным. И признаваться в этом жене было особенно стыдно. Но Мирослава лишь стрельнула в него строгим взглядом.

— Сиди и не двигайся. Что я, ветки сорвать не могу?

Девушка принялась за дело. Сухие сучья больно кололи пальцы, но она не останавливалась. Зима тоже в меру сил помогал, если дотягивался.

Собрав охапку, Мирослава свалила лапник в одну кучу. У самого ствола, под защитой ветвей, нашёлся сухой мох — она скомкала его в трут. Затем достала из-за пазухи согретые теплом её тела кремень и кресало и принялась следовать руководству мужа.

Сработало с третьего раза. Трут задымился, затлел. Бережно дуя на него, Мирослава поднесла его к сухим веткам. Вскоре под прикрытием еловых лап весело заплясал робкий огонёк.

Прислонившись спиной к стволу, Зима смотрел, как его жена ловко управляется с костром. Как подкладывает ветки, раздувает пламя, — и не мог поверить, что это не сон.

— Разувайся, — скомандовала она, когда огонь разгорелся чуть жарче.

— Чего? — опешил мужчина.

— Сапог разорванный сними. Ногу греть надо, — пояснила Мирослава, не обращая внимания на его удивление. Лицо девушки раскраснелось от труда, глаза горели ярче пламени. — Поторопись.

Зима попытался согнуть ногу в колене и тут же застонал. Нога онемела от холода и не слушалась. Придвинувшись к нему, Мирослава сама стянула то, что осталось от сапога. Затем расстегнула свой кафтан, ледяную мужскую стопу прижала к своему животу и, сцепив зубы, принялась растирать окоченевшую, синюю голень маленькими ладонями.

Несмотря на покрасневшие от холода пальцы, девушка тёрла так старательно, словно от этого зависела его жизнь. Впрочем, так оно и было.

— Как ты здесь? — спросил Зима, глядя, как огонь освещает её красивое сосредоточенное лицо. — Где Крох?

— Оставила его у бабки Зарьяны и пошла тебя искать.

— А если б сгинула?.. Зачем?

— Неспокойно мне было, — продолжая растирать его ногу, призналась Мирослава. — Чувствовала, что ты в беде. Как видишь, не ошиблась.

Девушка подняла голову и встретилась с пристальным взглядом мужа. Несмотря на слабую усмешку в уголках его губ, по спине пробежал озноб. В мужчине чувствовалось что-то глубокое и тёмное, как небо над их головой, из-за чего ее сердце вдруг забилось чаще.

Чувствуя, как щёки заливает румянцем — и не только от жара костра, — Мирослава, стараясь скрыть смущение, опустила голову. Закончив растирать ногу мужа, она укутала её остатками портянки.

— Думаю, лучше подождать до рассвета, когда ты окончательно отогреешься. Но надо найти что-то посущественнее для ноги, чтобы снова не замёрзла, — сказала девушка, скептически глядя на творение своих рук. — Во что вы, охотники, обычно кутаетесь в такую погоду, если остаётесь на ночёвку?

Зима вздрогнул и тут же перевел взгляд на свой пояс.

— Вот же дурак, всю голову застудил. — Он кивнул на привязанный к поясу холщовый мешок. — Охотники кутаются в шкуры, чего ж ещё. Но нам на службе полсти выдавали. Они медвединой подбиты, оттого и теплее. С собой всегда ношу, уже и запамятовал. Токмо… размер невелик. Придётся нам с тобой потесниться.

Потянувшись, Мирослава вытащила из его мешка подбитое медвежьим мехом полотнище из бязи. Вещь для этого времени дорогая, среди простого люда, бывало, передавалась по наследству. Но в княжеской дружине воинов не обижали — предоставляли всё самое лучшее. И не в пользование, а навечно.

Расстелив полотно у костра, поближе к теплу, девушка помогла мужу устроиться. Сама села рядом. К его замёрзшей ноге после долгих растираний наконец вернулась чувствительность, и её болезненно покалывало. Морщась от боли, мужчина взялся за концы полотнища и обмотал его вокруг себя и жены.

Сидя в тёплом коконе, они оба вдруг замерли, внезапно осознав, что прижаты друг к другу вплотную. Мирослава выпрямилась как по струнке, не решаясь сильно опираться на мужа, и теребила край своего кафтана. В отсветах костра было видно, как краска заливает её щёки и как дрожат ресницы.

Глядя на неё сверху вниз, Зима вдруг почувствовал, как внутри разгорается пламя — впервые за столько лет, что и не упомнить. Кашлянув в кулак, он отвёл взгляд в сторону и уставился в темноту за костром.

— Ты это... — пробормотал он хриплым голосом. — Приляг. Всё сидеть — потом спину не разогнёшь.

Мирослава несмело прижалась к мужу всем телом и опустила голову на его плечо. Даже сквозь плотный слой одежды она чувствовала исходящий от него жар, то, как сильно напряглись его мышцы и как быстро забилось сердце. Стоило осознать, что ему тоже неловко и... волнительно, ей тут же стало чуточку легче.

Некоторое время они молчали, слушая, как воет метель за стеной из еловых лап и потрескивает костёр. Снег изредка срывался с верхних веток и с шипением падал в огонь.

— Ты не бойся, — вдруг прошептал ей в макушку Зима. — Я в себе сейчас, тебя не трону. Не думай плохого.

— Я, по-твоему, трусиха? — с капризными нотками в голосе возмутилась Мирослава, прижимаясь к мужу ещё теснее.

Сказала и сама удивилась: ведь правда не боится. Даже сейчас, в лесу, в метель, ночью, рядом с этим сильным и опасным в своей ярости мужчиной, ей было совсем не страшно.

Зима обнял её обеими руками, укрыл полой своего тулупа поверх её кафтана. Девушка уткнулась носом в его грудь. Знакомый запах морозной мяты, дыма и хвои заполнил ноздри. Несмотря на бушующий вокруг холод, внутри разливалось жаркое томление.

— Зима, — подняв голову, Мирослава на мгновение утонула в его жёлтых глазах.

Лежавшая на её спине мужская рука заметно дрогнула. Вместо того чтобы продолжить, Мирослава потянулась и коснулась губами его небритой, колючей щеки. Прикосновение было лёгким, как пёрышко, но от него между ними словно искры пробежали.

Зима от неожиданности затаил дыхание. Затем, помедлив мгновение, наклонился и коснулся губ девушки. Поцелуй вышел бережным, словно он боялся спугнуть присевшую на руку диковинную лесную птицу.

Мирослава зажмурилась от смущения и выдохнула. В груди разлилось такое тепло, что никакой мороз не был страшен.

— Поспи, — раздался тихий шёпот у самого уха. — Я костёр посторожу.

Устроившись поудобнее в крепких мужских объятиях, она послушно закрыла глаза, собираясь немного подремать. Но, не заметив, крепко уснула.

— Мира…

Мирославу кто-то тряс за плечо. Тяжелые, словно свинцом налитые, веки не желали открываться. Из-за сна в неудобной позе ломило тело. В лицо дышало ледяным холодом — костёр из-за нехватки дров уменьшился почти вдвое.

— Мира, проснись, — голос удерживающего её в объятиях мужа звучал хрипло и встревоженно. — Кто-то идёт.

Его последняя фраза помогла согнать остатки сна. Девушка встрепенулась, кутаясь в полотнище, села и огляделась.

Ещё не рассвело, зато метель утихла. Правда, снег продолжал падать крупными хлопьями. И в этой белой пелене, среди деревьев, действительно двигалось несколько теней.Мирослава протёрла глаза, решив, что всё это ей снится. Но тени не исчезали. Они приближались, и вскоре уже можно было различить очертания людей.

Их было пятеро — все крепкие мужчины. Они брели медленно, некоторые поддерживали друг друга. Впереди всех шёл Крива — старший сын бабки Зарьяны. Мирослава не сразу его узнала: лицо осунулось, посерело от холода и усталости, брови и ресницы намертво заиндевели.

Девушка вскочила, на ходу запахнула кафтан и шагнула навстречу, размахивая руками:

— Сюда! Мы здесь!

Крива поднял голову. Увидев её, он гаркнул сиплым голосом:

— Мирослава! Жива! А мы уж думали…

Он приблизился первым, окинул взглядом сначала девушку, затем Зиму с его замотанной в портянку ногой и наконец остановился на остатках костра.

— Лада сказывала, ты за Зимой в лес ушла и пропала. Я сперва-то и не поверил. Мамка велела народ кликать и на поиски идтить. Как метель утихла, сразу в лес двинулись. Шли по твоему следу, пока позёмкой не замело. Уж живыми найти не чаяли. А вы вон где! — Он кивнул на ногу. — Повредил?

Зима кивнул:

— Сапог порушил, выбраться не мог, коченеть уж начал. Мира спасла.

Крива перевёл на девушку удивлённый взгляд.

— Добро, что костёр развела, — он махнул своим. — Эй, мужики, нет ли у кого сапог лишних?

Из-за его спины выступили остальные. Мирослава узнавала их — все соседи. С топорами за поясами, с рожнами, у некоторых луки. Настоящий поисковый отряд.

— Спасибо вам, — Мирослава хотела поклониться, но мужчины только отмахнулись.

— Благодарить потом будешь, — прикрикнул Крива. — Давай собирайтесь. Мамка велела, как найдём вас, к нам в избу вести, отогревать.

Зима попытался подняться сам, но пошатнулся. Стоять на одной ноге было непривычно. Благо мужики подхватили его под руки. Лишних сапог у них при себе не имелось, а тащиться в одной портянке — как пить дать, останется без ноги.

— Придётся носилки делать, — вынес решение старший из них.

Двое молодых мигом бросились рубить тонкие ёлки. Натянули между ними полотнище — получилось грубое, но надёжное ложе. Зиму уложили, укутав ногу припасённой шкурой.

Дорога назад заняла куда меньше времени, чем ночной путь Мирославы. Мужики шли быстро, натоптанной тропой, меняясь на носилках. Зима молчал, только изредка морщился, когда сильно встряхивало на корягах. Мирослава всё время держалась с ним рядом, не отставала.

У ворот их уже ждали. Закутанная по самые глаза в платок, Лада притопывала ногами снег. Увидев живых и почти невредимых Мирославу с Зимой, она всплеснула руками:

— Сестрица! Живы! Слава богу! — Подбежав, она крепко обняла девушку. — Я столько ждала, а вас нет и нет. Пришлось матушку с батюшкой будить. Боялась, что пропали.

— А где Крох? — выдохнула Мирослава, оглядываясь.

— В избе, спит. Он как проснулся и увидел, что вас нет, плакал не переставая. Прямо зашёлся весь. Потом бабушка его на руки взяла. Укачала, он и затих.

Мирослава сжала её руку. Слова застревали в горле, слёзы подступали к глазам. Бедный малыш. Как же сильно он, должно быть, испугался…

В избе у бабки Зарьяны было натоплено от души. Старушка, заслышав шаги, уже суетилась: помешивала что-то в горшке, разворачивала холсты.

— Кладите его сюдыть, на лавку, ближе к печи! — командовала она, указывая сухой жилистой рукой. — Сейчас, сейчас, отогреем…

Мужики осторожно опустили носилки. Зима без посторонней помощи перебрался на лавку. Бабка Зарьяна тотчас подошла, размотала портянку и прищёлкнула языком:

— Сильно приморозил. Но ничего, не чёрная, живая ещё, — она обернулась к Мирославе. — Ты, милая, тоже раздевайся, грейся. Вон в угол одежду кидай, садись ближе.

Девушка кивнула, скинула промёрзший кафтан, размотала платок и только тогда заметила, что в углу избы, на овчине, заворочался маленький комочек. Крох разлепил сонные глазки и приподнял голову. Увидев девушку, он радостно вскинулся и протянул к ней ручки.

— Ма… — произнёс он тонким голоском. — Мама!

Мирославе показалось, что её ударили. Прямо в сердце. С размаху. Воздух застрял в лёгких, перед глазами поплыло, руки охватила мелкая дрожь, которую никак нельзя было унять.

В избе сделалось так тихо, что стало слышно, как потрескивают дрова в печи. Стоявшая с горшком в руках бабка Зарьяна застыла изваянием. Разматывавший на пороге мокрые онучи Крива так и замер с разинутым ртом. Лада, с круглыми, как плошки, глазами, прижала ладони к губам. Малаша оторвалась от лохани, в которой мыла посуду.

Словно не замечая всеобщего изумления, Крох поднялся с овчины и, смешно перебирая ножками, подбежал к Мирославе. Вцепился в её юбку и задрал голову. Всё ещё красные от недавнего плача глаза смотрели на девушку с такой отчаянной надеждой, что сердце разрывалось на части.

— Мама... — повторил он, и на этот раз слова прозвучали уже чище, отчётливей. — Мама, не уходи...

Мирослава рухнула на колени, больно ударившись о земляной пол, но даже не вскрикнула. Она прижала ребёнка к груди, вдыхая исходящий от него детский запах.

— Мама никуда больше не уйдет, Крошик, — шептала она, сжимая малыша так крепко, словно боясь, что он исчезнет. — Мы с папой здесь, рядом. Слышишь?

Уткнувшись носом ей в шею, ребенок кивнул.

— Мама... мама... мамочка...

Мирослава не замечала текущих по щекам слёз. Грудь сдавило странное, доселе неведомое ей щемящее чувство. Девушка пришла к выводу, что это та самая материнская привязанность, о которой так часто пишут в книгах. Удивительно… Оказывается, она существует независимо от родства.

В избе стояла тишина. Все смотрели на обнимающуюся парочку. Женщины украдкой вытирали слёзы. Никто не решался заговорить. Даже Крива, мужик бывалый, видавший всякое, борясь с зудом в носу, не мог вымолвить ни слова. Глядя на жену и сына, Зима позабыл про болезненные покалывания в пострадавшей ноге. Его глаза подозрительно покраснели.

Сколько времени прошло — никто не считал. Но Крох, умаявшись за ночь, вскоре засопел, спрятав лицо у Мирославы на груди.

Бабка Зарьяна первой нарушила молчание. Поставив горшок на припечек, она вытерла руки о тряпицу и подошла к Мирославе. Сухой, тёплой ладонью погладила Кроха по голове. Малыш во сне пошевелился, но не проснулся, только прижался к ней крепче.

— Не было бы счастья, да горе подсобило, — пробормотала старушка полным благоговения голосом. — Детское сердце — чистое. Оно чует, кто к нему по-доброму, а кто с лихом. Прикипел он к тебе, видать, шибко, милая. Вот и открылся. Заговорил.

Глядя на спящего Кроха, Мирослава задумалась. Ей вдруг вспомнилось, как в прошлой жизни она читала в одном из журналов про психическое расстройство — «мутизм» называется. Когда человек замыкается в себе и молчит.

Чаще всего оно бывает у детей, переживших испуг, сильный стресс, жестокое воспитание или просто росших в агрессивной среде. Похоже, у Кроха за его недолгую жизнь всего этого было вдоволь. Вот он и молчал.

Но сейчас, с возвращением отца и появлением доброжелательно настроенной к нему мачехи, малыш почувствовал себя в безопасности. Как итог — первые слова.

— Лада... — обратилась Мирослава к стоящей рядом девушке. — Спасибо, что приглядела за ним. Я даже не знаю, как вас всех благодарить.

Девушка фыркнула в ответ и махнула рукой.

— Да брось, — сказала она с привычной грубоватой лаской. — Ты когда нам крем, мыло и бальзамы от хворей приносила, мы тебя тоже на коленях благодарили. Главное, все живы и здоровы.

Мирослава хотела ещё что-то сказать, но бабка Зарьяна властно прервала:

— Будет вам языком чесать. Давай-ка малого на лавку клади, пущай ещё поспит. Вон как вымотался, сердешный. А сама подь сюда. Покажу тебе, как мазь лечебную для Зимки готовить.

Мирослава осторожно, стараясь не разбудить, уложила Кроха обратно на овчину и подоткнула края. В груди снова кольнуло — сладко и больно одновременно. Бабка Зарьяна уже выкладывала на стол холстины, горшочки, какие-то корешки.

— Вот, гляди, — заговорила она, развязывая узелки. — Это сало нутряное — верное средство при обморожении. Им ногу натрёшь, чтобы тепло в теле разогнать. А это дёготь берёзовый — он любую гниль из раны вытянет и не даст коже замертветь. Вот травы — зверобой да тысячелистник. Для крови, чтобы играла и заживляла. А это — кора ивовая толчёная. Жар снимает и боль утишает. Сейчас я всё смешаю. А ты потом, как домой возвертаетесь, каждый вечер мужу ногу мажь да тряпицей чистой обматывай. И чтоб в тепле держал, поняла? Не давай на холод выходить, покуда не заживёт.

— Поняла, бабушка. Спасибо вам огромное, — поспешила поблагодарить её Мирослава.

Старушка только рукой махнула, но по её лицу скользнула довольная улыбка.

Поблагодарив бабку Зарьяну за мазь да наставления, Мирослава мигом сбегала домой. В углу, за кадкой, отыскались старые сапоги Зимы. Кожа чуть потрескалась, голенища затёрлись до белизны, зато мех внутри ещё держался, и подошва не прохудилась. В таких ходить можно. А там, как деньги заведутся, новые справить.

Оставаться в чужой избе Зима наотрез отказался, сколько его ни уговаривали. Мирослава только вздохнула — спорить с упрямым мужем было себе дороже — помогла натянуть сапог на замотанную портянкой ногу. Вышло тесновато, но ступить можно.

Кроха она ему не доверила. Сама взяла спящего малыша на руки, закутала поплотнее, прижала к груди. Ребенок во сне чмокнул губами и уткнулся носом ей в плечо — доверчиво, беззащитно. Сердце снова кольнуло сладкой болью.

Зима не стал обременять жену ещё и собой. Понимал, что она и так изрядно вымоталась за эту ночь. Кивнул Криве. Тот, по-свойски, подставил плечо. Вдвоём они медленно, с передышками, добрались до соседней избы.

Доведя Зиму до самых дверей, Крива помог ему переступить порог и только тогда попрощался:

— Ежели что — кликай.

Мирослава уложила всё ещё спящего Кроха на застеленную мехом лавку. Малыш вздохнул, перевернулся на другой бок и засопел дальше. Только после этого девушка выпрямилась, разминая затекшую спину.

Зима устроился за столом, вытянув больную ногу. Он смотрел на жену не отрываясь. В жёлтых глазах было столько тепла и благодарности, что у девушки от смущения заалели щеки.

— Может, приляжешь? — спросила она, отводя взгляд. — В твоём состоянии тебе нужно больше отдыхать.

— Належался уже, — мотнул он головой. — Посижу пока.

Мирослава кивнула и собралась было спросить, чего бы он хотел на обед, но не успела. Со двора донёсся пронзительный женский плач. Такой отчаянный, что даже Крох во сне заворочался.

— Кого это там нелёгкая принесла? — нахмурилась Мирослава, глядя в сторону двери.

Плач становился всё громче. Скоро можно было различить два голоса — один надрывный, старушечий, второй помоложе, с визгливыми нотками. Мирослава шагнула было к выходу, но на полпути её остановил Зима — поднялся с лавки, перехватил за руку.

— Погоди, сам гляну.

Девушка не утерпела и всё же выскользнула вслед за мужем.

У калитки уже собрались соседи. Обступили плотным кольцом двух женщин — мать и невестку Зимы. Те рыдали навзрыд, размазывая слёзы по красным, опухшим лицам. Бабка Радомира, едва завидев сына, заголосила пуще прежнего, размахивая руками:

— Зимушка! Беда у нас, беда приключилась! — ревела она. — Богдя-то наш... поспорил с Веданом, соседским сынком, толкнул его невзначай, а тот упал, голову о камень расшиб — и лежит теперича в беспамятстве. Доселе в себя не приходит. Отец его схватил Богдю и с нас десять сребреников требует. Сыночек, выручай младшого, не дай сгинуть. У него же дети малые, кормить надо. Отколе у нас столько? А сосед тот — злыдень, в управу пойти грозится. Ежели не уплатим, Богдю в поруб посадят али в холопы за долги отдадут!

Слушая её надрывный вой, Мирослава чувствовала, как внутри закипает злость. Не сдержавшись, она шагнула вперёд, вставая рядом с мужем.

— Погодите-ка, — голос её звучал спокойно, но твёрдо. — Прежде чем просить за своего младшего сына, не хотите спросить, как мы тут сами поживаем? Как ваш старший сын ночь в лесу провёл, чуть не замёрз насмерть? Как его нога — не отнялась ли? Не останется ли калекой?

Старуха на мгновение замерла, глядя на девушку круглыми глазами.

— Нога? Я… я не ведала. Мне об таком и слова никто не молвил.

— Вся округа знала, — холодно отрезала Мирослава. — С ночи на ушах стояли. Крива людей кликал на поиски. По всем дворам ходил, мужиков собирал. Неужели до вас не дошли?

Снежа, перестав всхлипывать, отвела взгляд. Старуха заёрзала на месте, теребя полы кафтана. По их лицам было ясно — всё они знали. Не могли не знать. Просто не захотели помогать. Сгинет — и сгинет.

Бабке Радомире стало стыдно — по крайней мере, хватило совести опустить голову. Но от своего она не отступилась, ведь на кону стояла жизнь любимого младшего сына. Всхлипнув, она снова уставилась на Зиму молящими глазами.

— Сыночек, ты уж прости, что не пришли. Мы со Снежей детей стерегли, а Богдя спину сорвал — ну куда ему в ночь в такую метель? Ты же у нас сильный, толковый. Знали, что всё хорошо будет. А тут младшой... такое горе... Выручай, а?

Зима молча смотрел на мать и невестку тяжёлым, холодным взглядом.

— Нет у меня столько, — сказал он наконец. — Всё, что было, давно вам отдал.

Снежа всплеснула руками и снова ударилась в слёзы:

— Так изба же есть! Продай её, Зимка! Выручи брата!

Мирослава едва сдержалась, чтобы не расхохотаться. Ну надо же — какая наглость! Требует продать их единственное жильё, чтобы выручить того, кто даже пальцем не пошевелит ради старшего брата?

— Нам избу продать? — переспросила она, вкладывая в голос всё презрение, на которое была способна. — А жить где? На улице? С маленьким ребёнком? Или вы нас у себя приютите?

— У нас нет столько места, но ведь Зимка — бывший дружинник. Самим князем жалованный. Как-нибудь пробьётесь-то... — принялась юлить Снежа, но, встретив холодный взгляд деверя, осеклась.

На шум во дворе собралось ещё больше людей, с любопытством следивших за происходящим. Мирославу это более чем устраивало. Пусть своими глазами видят, что здесь происходит, чтобы потом эта семейка не вывернула всё в свою пользу.

Слова Снежи настолько её возмутили, что девушка громко, чтобы все слышали, обратилась к собравшимся:

— Люди добрые, рассудите нас по совести! Младший брат моего мужа подрался с соседом, толкнул его, и тот теперь лежит без сознания. С них требуют десять сребреников. Они хотят, чтобы мы продали свою избу и заплатили их долг. Скажите, разве это справедливо?

Толпа загудела. Люди переглядывались, качали головами.

— От же бессовестные! — выкрикнула стоявшая посреди толпы женщина. — Младший людей калечит, а они на старшего долг вешают, да ещё и из дому гонят!

— А чего сами не платят? — поддержал её мужик в драном тулупе. — Не Зима ж его толкнул!

— Видать, привыкли, что старший всю жизнь за них отдувается! — хмыкнул другой.

Бабка Радомира, растерянно моргая, заметалась глазами по толпе. Она явно не ожидала такого поворота. Пугаясь «Навьей метки» люди раньше вставали на их сторону, а сегодня все изменилось. Уж не жинки ли Зимкой в том вина?

Снежа же, ничуть не смущаясь, выступила вперёд и заверещала, будто её режут:

— Кабы с Зимкой что приключилось, мы бы неужто не помогли? Мы его сына сколь лет кормили-поили! Что за неблагодарность такая?

Мирослава зло усмехнулась.

— Так с моим мужем вчера как раз кое-что приключилось. По всей околице людей кликали на его поиски. Что-то я твоего мужа среди отозвавшихся не видела. Спину, говоришь, сорвал? А драться с соседями это ему не помешало? А про Кроха — все вокруг знают, как он у вас жил. И Зима за то уже сполна с вами расплатился.

Девушка обвела взглядом толпу. Люди согласно закивали.

— Верно, Крох в обносках ходил, недоедал!

— И вчера их не было!

— А как просить — так сразу прибежали!

Снежа побелела от злости, но ответить ей было нечего. Они с Богдей слышали клич, но только посмеялись над незавидной судьбой Зимы. Уже и избу его мысленно поделили, а он, поди ж ты, жив остался.

Она взвизгнула, ткнув пальцем в Мирославу:

— Ты речь далеко не уводи! Мы одна семья — вы должны помогать! — затем повернулась к деверю. — Зима, вот так ты со своим братом меньшим и матерью поступаешь? Позволяешь жинке своей семейные узы рушить?

Мирослава перевела взгляд на притихшую бабку Радомиру. Та стояла, поджав губы и устремив взгляд в землю.

— А вы когда моего мужа с сыном из дому гнали, про эти узы думали? — спросила она. — С чего это он теперь должен за вас отдуваться?

Видя, что ситуация разворачивается не в их пользу, бабка Радомира театрально вздохнула и прижала ладони к груди:

— Зимушка, у младшого семья, детки малые. Они вырастут — и вас с Крохом не оставят, помогать будут. Пойми ты брата, помоги ему.

Чем дольше Зима смотрел на мать, тем холоднее у него становилось на сердце. Он горько усмехнулся про себя. Последний огонёк родственных чувств, ещё теплившийся где-то в глубине души, окончательно погас. Осталась лишь ледяная пустота.

Мирослава, заметив, как потухли его глаза, вдруг почувствовала себя нехорошо.

Время тут такое: без родни — как без рук. Даже если узы дальние, они ценились на вес золота. С ними всегда строили хорошие отношения. В случае беды — обращались за помощью. Но от таких, как у Зимы, и правда лучше отказаться. Они никогда не изменятся, всю жизнь будут тянуть их на дно.

— Разве мой муж обязан брать на себя чужую вину? — снова заговорила она, обращаясь уже ко всем во дворе. — Человека толкнул младший брат — ему и отвечать. Вы всё про семейные узы твердите. Разве можно, ссылаясь на них, требовать от старшего брата продать избу и с семьёй оставаться на улице?

Снежа рассвирепела окончательно.

— Мы меж семьёй говорим, а ты кто такая, чтобы встревать? — рявкнула она на Мирославу так, что слюна полетела. — Зима, девку свою на торгу купленную приструни!

Зима скользнул по Снеже равнодушным взглядом, явно демонстрируя, что она — пустое место. Его голос был холоден и бесстрастен:

— Моя жена дело молвит. Её слова — это и мои слова. А будешь и дальше на неё клеветать, не погляжу, что баба. За косы до дому поволоку.

Глаза женщины испуганно забегали по толпе в надежде, что найдутся те, кто сможет заступиться. Но, видя, что поддерживать её не собираются, она упала на колени и принялась громко причитать:

— От матери с братом ради новой жинки отрёкся! Деток малых без отца оставить хочет! Порвать с нами думает! Люди, образумьте его!

Бабка Радомира, смекнув, что дело — худо и старший сын помогать не намерен, тут же последовала её примеру. Она рухнула прямо в снег, вцепилась в ногу Зимы и завыла в голос:

— Зимушка, это ж твой родной брат! Не дай сгинуть! Помоги! Сыночек, мать молит на коленях — али мало тебе?

Глядя сейчас на женщину, что его родила, Зима чувствовал только одно — облегчение. Словно груз упал с плеч. Лопнула последняя ниточка, связывавшая его с прошлым.

— Встань, матушка, — прервав затянувшуюся паузу, произнёс он глухим, ничего не выражающим голосом. — Я выплачу ваш долг.

Бабка Радомира тут же замолчала, не веря своим ушам. Лицо её вскоре расплылось в радостной улыбке. Она мигом вытерла слёзы, вскочила с колен и кинулась обнимать сына.

— Зимушка, я знала, что ты у меня хороший! Всегда послушным был!

Мужчина не отстранился, но и не ответил на её объятия. Он смотрел поверх её головы безжизненным взглядом.

— Я не договорил, матушка, — голос его, по-прежнему негромкий, разнёсся по всему двору. — Ты выбрала сторону. Я беру ваш долг на себя — но после того меж нами не будет никакой связи. С семьёй вашей я более родства не имею. Явитесь сызнова на порог — выгоню взашей.

Бабка Радомира на мгновение замерла. Однако радость от того, что младший сын получит свободу, быстро заглушила все остальные чувства. Она запричитала для вида:

— Да что ты, сыночек, мы же семья... Ну как же...

— Я сказал своё слово, — отрезал Зима.

Безжалостно сбросив мать с руки, он повернулся к Мирославе. В его глазах отражалась смесь глубокой вины и просьбы. Девушка всё поняла без слов. Коротко кивнув, она ушла в избу. Там, в тайнике, за печкой, лежали их последние деньги. Немного, но на уплату долга должно хватить.

Разумеется, ей было очень жаль с ними расставаться. Но мать на коленях — мог ли сын отказать ей? Да и желание, откупившись, навсегда избавиться от этих мерзких людишек, что как пиявки присосались к её мужу, было ещё сильнее. Заплатив один раз, на виду у соседей, они смогут разорвать все связи. Конечно, эти люди не успокоятся. Но теперь Зима вправе полностью отказать им от дома. И никто в их округе его не осудит.

Она вынесла узелок и развязала его при всех. Серебряные монеты звякнули, блеснув на солнце. Затем завязала обратно и протянула бабке Радомире.

— Матушка, — громко, чтобы все слышали, произнесла Мирослава. — Вы и сами знаете, чья тут вина. Раз уж заставили своего старшего сына за всё отвечать — пусть будет так. Считайте это откупом. Больше мы вас всех знать не знаем.

Её заявление было встречено одобрительным гулом толпы. Бабка Радомира вместе со Снежей от изумления даже глаза вытаращили.

— Девка, ты чего мелешь? — закряхтела старуха. — Зимка — мой сын.

— Сказано вам: берите и уходите, — крикнул кто-то из толпы.

— Не позорьтесь боле, — поддержал другой голос.

Осознав, что сейчас лучше не спорить, Снежа жадно зыркнула на узелок в руках свекрови. Затем утёрла лицо рукавом и сказала с деланной безнадёжностью:

— Матушка, коль Зимке не хочется нас видеть — и не надо. Пошли домой, ребятня ждёт.

Она подхватила бабку Радомиру под руку и потащила прочь. Та ещё раз с мольбой взглянула на старшего сына, но он даже не повернулся. Толпа ещё пошумела, обсуждая увиденное, но вскоре люди начали расходиться — кто по хозяйству, кто ещё по каким делам.

Мирослава, видя, что муж держится на одной силе воли, нырнула ему под руку, ухватила за поясницу и помогла вернуться в избу. Проверив, что Крох всё ещё сладко посапывает, усадила Зиму на лавку и стащила с больной ноги сапог. Затем достала кувшин с ромашковым отваром и заставила выпить до дна. С его недугом сегодняшнее происшествие вполне может иметь последствия. Отпускать его снова в лес нельзя, а значит, требовалось успокоить.

— Прости, — хриплым шёпотом произнёс Зима, прерывая затянувшуюся тишину.Мирослава подняла голову. В жёлтых глазах мужа плескалась такая боль, что сердце защемило.

— Ты всё сделал правильно, — твердо сказала она. — Считай, мы отделались малой кровью. Это дорогого стоит.

— А жить на что будем? — горько усмехнулся он. — С моей ногой я ещё не скоро на охоту выйти смогу.

— Придумаем что-нибудь, — улыбнулась девушка. — Завтра на рынок съезжу, поговорю с Отрадой. Думаю, она не откажет. К тому же скоро у Лады свадьба, а следом у Таежи. Гостей обещают много, а значит, и слава о моём макияже пойдёт гулять.

Зима прошёлся по девушке пристальным взглядом. Щёки румяные, глаза блестят, в словах ни капли сомнения. Он выбросил вперёд руку, ловко ухватил её за запястье и притянул к себе на колени. Мирослава немного посопротивлялась, но быстро притихла и спрятала раскрасневшееся лицо у мужа на груди.

Они сидели в обнимку — Зима на лавке, Мирослава у него на коленях, уткнувшись носом в тёплую шерсть рубахи и слушая, как ровно бьётся его сердце. В избе было тихо, слышалось лишь мурлыкающее посапывание Кроха. Время словно остановилось.

Внезапно в дверь постучали. Словно очнувшись от оцепенения, девушка вздрогнула. Зима мягко придержал её за плечо, не давая вскочить.

— Кого там ещё принесло? — буркнул он устало.

— Ты сиди, я сама, — оправившись от испуга, строго велела мужу Мирослава и пошла открывать.

На пороге стояла раскрасневшаяся с мороза Лада. В руках она держала большой тряпичный узел, от которого по воздуху плыл такой аппетитный запах, что у Мирославы от голода заурчало в желудке.

— Сестрица, бабушка прослышала, что у вас тут приключилось, собрала обед и велела отнесть, — быстро произнесла она, шагнув в избу. — Вам-то нынче, поди, не до готовки.

Развязав узел, она принялась выкладывать на стол нехитрые дары: румяные пирожки с капустой, горшок с полбяной кашей, шматок сала да краюху свежего хлеба.

— Не побрезгуйте, — снова улыбнулась она, стряхивая крошки с ткани. — Уж чем богаты.

Глядя на еду, Мирослава почувствовала, как у неё защипало в носу. До чего же хорошие у них соседи. Чужие по крови, а ближе иных родственников. Глубоко вдохнув, она всплеснула руками:

— Вы столько для нас сделали и продолжаете помогать… Я даже не знаю, как отблагодарить…

— Живём изба к избе, чего чиниться? — тихонько, чтобы не разбудить ребёнка, рассмеялась Лада. — Сегодня мы вам, завтра — вы нам чем споможете.

Мирослава кивнула.

— Передай своим бабушке и матушке низкий поклон. У нас ещё осталось вяленое мясо, садись за стол, составь компанию.

Лада сначала покосилась на лавку, на которой, устало прикрыв глаза, лежал хозяин, затем на спящего Кроха и, наконец, кивнула:

— Посижу чуток, коли не прогоните.

Сославшись на то, что устал и хочет немного подремать, Зима остался лежать. А вот Крох, будто почуяв запах еды, заворочался, приоткрыл глаза и, увидев Мирославу, тут же протянул к ней ручки:

— Мама!

Девушка подхватила его, усадила за стол, налила в миску каши и отломила кусочек хлеба. Малыш довольно захрустел корочкой, сидя у неё на коленях.

Лада смотрела на них с умилением.

— Ишь ты, как прикипел, — покачала она головой. — Теперь от тебя ни на шаг.

— Мне только в радость, — тихо ответила Мирослава, поправляя на Крохе рубашонку. В её голосе было столько тепла, что Лада на миг отвела взгляд, чувствуя, что подглядывает за чем-то очень личным.

Она кашлянула в кулак, прогоняя неловкость:

— Сестрица, у меня к тебе ещё дело будет… Подружки мои, что в гости намедни захаживали, про мази да бальзамы твои пытали. Очень они им приглянулись. Вот и просят: не продашь ли?

Мирослава ненадолго задумалась. Затем придвинулась ближе к Ладе и, не желая будить мужа, еле слышно произнесла:

— У меня есть для тебя одно предложение. Ты послушай и скажи, согласна или нет.

Лада заинтересованно кивнула и наклонила голову.

— Ты же знаешь, я умею делать кремы, бальзамы, мыло душистое. Сами видели, пробовали. Цена невысокая. Думаю, в нашей округе продаваться должно хорошо. Но одной мне сложно. В доме полно работы. Крох, опять же… Времени нет с людьми встречаться, к каждому в гости ходить. Может, ты возьмёшься?.. Я буду продавать тебе товар по одной цене, а ты станешь продавать дальше — уже по той, какую сама назначишь. Разница — твоя. Что скажешь?

Лада задумчиво нахмурилась.

Три векши за бальзам и мыло, пять векшей за крем. Продавать можно на две, а то и на три векши дороже, если нахваливать умеючи. Никакого труда, только языком молоть. Дело выгоднее некуда. Одна беда — вдруг не продастся товар и осядет мёртвым грузом?

Мирослава, будто прочитав её мысли, тут же добавила:

— Ты не бойся, что купишь и не продашь. Бери поштучно. Продала коробочку — берёшь у меня следующую. А как дело пойдёт, увеличишь запасы.

Тут уж даже дурак бы понял, что овчинка выделки стоит. А Лада хоть и молода, но была отнюдь не дурочкой, скорее наоборот — себе на уме.

Глаза у девушки мгновенно загорелись, она решительно кивнула:

— Согласная я, сестрица! Сей же час до дому сбегаю…

— Погоди, — остановила её Мирослава. — Прежде чем взяться за это, мы должны кое-что прояснить.

Лада замерла.

Осознав, что завладела полным вниманием девушки, Мирослава продолжила:

— Во-первых, я пока планирую поставлять товар только тебе. Потому что доверяю вашей семье. Если к тебе обратятся другие — не давай им опрометчивых обещаний. Ненадежные люди принесут лишь лишние хлопоты. Во-вторых, когда будешь продавать, лучше установи единую цену. Не назначай как попало, иначе накличешь беду. Что скажешь?

Всё, что говорила Мирослава, было тщательно обдумано. Продажу товар нужно доверять только благонадежным людям. Если раздавать кому попало, могут возникнуть споры из-за борьбы за покупателя. К тому же люди с нечистыми помыслами могут, чего доброго, позариться на её рецепт. Что до цены — единая стоимость продажи избавит от противоречий, и ни у кого не будет обид из-за разницы.

Доводы Мирославы показались Ладе довольно убедительными. Она согласно кивнула:

— По уму говоришь, сестрица. Я всё поняла. Нонеча же сбегаю до дома. С матушкой да бабушкой потолкую и вернусь. А ты товар готовь.

— Хорошо, — улыбнулась Мирослава.

Ей даже вставать не пришлось. Лада сбежала так быстро, словно за ней гнались.

Накормив Кроха, девушка выдала ему восковую дощечку и писало. Показала, как пишутся буквы «аз», «веди», «глаголь» и попросила повторить. Сама же принялась перебирать свои запасы.

Горшочков с бальзамом было пока достаточно, а вот мыла и крема убавилось. Если так пойдет дальше, вскоре и вовсе закончится. А она еще даже до рынка не доехала. Нужно готовить новую партию. И емкости дозаказать…

Лада не вернулась. Зато вместо нее пришла ее мать. Церемониться не стала: вошла в избу и сразу к делу:— Мира, Ладка нам всё рассказала. Мы со свекровью ее поддерживаем. Но об одном молю — не дай ей расточительствовать, пригляди.

Усадив Малашу за стол, Мирослава объяснила ей всё то же самое, что она еще недавно втолковывала ее дочери. Выслушав и осознав, как именно всё будет происходить, женщина наконец успокоилась и вздохнула с облегчением.

— Добро-добро… — закивала она. Затем вдруг встрепенулась, будто вспомнив что-то. — Еще две просьбы у меня до тебя, Мира. Я вчерась в родительский дом наведывалась. Два горшочка бальзаму, мыльца и кремцу с собой взяла, сестрам своим показать хотела. Им так полюбилось… Потом еще невестка с матушкой узрели, тоже восхотели. Вот я и решилась прийти… Будь добра, продай малость.

Она выложила на стол два сребреника. При виде денег у Мирославы аж душа запела, глаза загорелись, сердце забилось быстрее. Долго не думая, она отсчитала товар и протянула.

— А вторая просьба? — напомнила она.

— А вторая поважнее, — продолжила Малаша, понизив голос. — Я им молвила, как ты моей Ладе рубец на челе замазала — совсем не видать. Да и вообще красавицей из красавиц содеяла. Старшая племянница, как услыхала, так сразу и загорелась. У неё тоже вскорости свадьба. Собирались ужо мастерицу кликать, а она теперь уперлась. Хочет, чтоб только ты её рядила. Просила меня непременно тебя умолить.

Мирославе показалось, что в словах женщины скрыт какой-то подвох.

— Почему именно меня? — в конце концов решила уточнить она.

Малаша вздохнула, решив говорить начистоту:

— Племянница моя как услыхала, будто ты можешь невесту раскрасавицей содеять, вот и размечталась. Скажу прямо, не шибко она пригожа. Телом еще ничего, а вот лицом больно… квадратна. Как ни причеши — краше не становится. Сама она вельми любит прихорашиваться и часто плачет из-за этого лица своего квадратного. Да что поделаешь, такой уж уродилась.

Мирослава слушала и кивала.

Квадратное лицо, выступающие скулы, тяжелая челюсть — это не приговор. Ей уже приходилось сталкиваться с подобными клиентками. Нужно будет хорошенько поработать над формой. Визуально вытянуть лицо. Прическу подобрать подходящую. И всё будет хорошо.

— Я согласна, — наконец ответила она. — А когда именно у неё свадьба? Когда мне нужно прийти?

Малаша радостно улыбнулась.

— Позавтрее. Тут недалече, соседняя деревня. Поутру вместе и отправимся.

Поблагодарив хозяйку, женщина собрала в узелок купленный товар и, не задерживаясь, удалилась.

Проводив Малашу, Мирослава окинула взглядом свои скромные запасы, вздохнула и принялась за работу. До самого вечера она не разгибала спины: рубила еловые иголки, топила на углях сало, смешивала, отстаивала, разливала по плошкам.

Крох крутился рядом. Говорил он ещё мало и несмело, но чаще всего спрашивал: «Мама, а это почто?» Мирослава терпеливо объясняла и даже иногда позволяла помогать.

Зима тоже без дела не сидел. Но так как ходить ещё не мог — растирал в ступке остатки миндальной шелухи. Наблюдая, как хлопочет жена и как терпеливо объясняет сыну каждое своё действие, он чувствовал, как в груди разливалось непривычное тепло.

Ужинать сели поздно. Мирослава сварила простой суп из остатков вяленого мяса и крупы, накрошила туда лука, что принесла Лада. Когда поели, она смазала ногу Зимы целебной мазью и замотала свежей портянкой. Отёк уже начал спадать — к утру полегчает, главное — держать ногу в покое и тепле.

— Я завтра на рынок поеду. Сына с собой возьму, пусть развеется, — сказала она, укладывая Кроха на лавку. — Ты тут один останешься. Справишься?

Зима усмехнулся:

— Не дитя малое.

Мирослава кивнула, хотя на душе всё равно скребли кошки. Она видела: он не хочет отпускать её одну. Да и у неё оставлять мужа не было никакого желания. Вдруг снова заявятся эти его наглые родичи? Кто знает, чего от них ещё ждать.

Заняв место рядом с Крохом, девушка прикрыла глаза и сама не заметила, как мгновенно провалилась в сон.

Утро выдалось морозным, но ясным. Мирослава встала затемно, растопила печь, сварила кашу. Разбудила Зиму с Крохом, накормила обоих. Малыш, увидев, что мамка собирается куда-то с корзиной, мигом оживился и засеменил следом.

Зима приподнялся на лавке.

— Ты это... — в его голосе, помимо обычной суровой сдержанности, прорезалась такая неподдельная тревога, что у Мирославы сердце сжалось. — Поберегайся там.

— Конечно, — отозвалась она, запахивая тулуп. — Мы ненадолго. Поговорю с Отрадой, загляну в гончарную и вернусь.

Мужчина кивнул, провожая их взглядом.

До двора Ратши путь был неблизкий. Девушка почти бежала, прижимая к груди Кроха. Внутри всё сжималось от волнения: вдруг опоздает? Вдруг людей соберётся много, и Ратша уедет раньше? Но повезло — у калитки уже стояла знакомая повозка. Угрюмый бородатый мужик грузил на неё последние узлы, покрикивая на лошадь.

— Дяденька Ратша, место найдётся? — окликнула Мирослава, чуть запыхавшись.

Тот обернулся, окинул взглядом её, Кроха, корзину…

— Лезьте, нынче никого, — крякнул он, протягивая руку, чтобы помочь забраться. — Бают, мужик-то твой в лесу ногу повредил? Как он?

— Выздоравливает потихоньку, — коротко ответила Мирослава, усаживаясь на жёсткие доски и пристраивая Кроха на колени.

— Ну и славно, — устроившись на облучке, Ратша хлестнул кнутом тощую кобылу. — Н-н-но!

Повозка тронулась, заскрипела. Крох сразу притих, прикрыв глазки. Мирослава обняла его, закутала поплотнее и сама сжалась в комочек, пытаясь хоть немного согреться.

Несмотря на то, что всю дорогу клевала носом, уснуть у Мирославы не вышло. В отсутствие мужа она не чувствовала себя в полной безопасности. А тут ещё и двойная ответственность — ребёнок на руках.

Повозка остановилась у деревянного частокола, что огораживал торг от городской постройки. Вокруг слышался шум, смех, гомон — обычная рыночная суета.

Поблагодарив Ратшу и согласовав с ним время встречи, Мирослава расплатилась за поездку, взяла Кроха за руку и направилась к нужным рядам.

Отраду она нашла быстро. В овчинном тулупе и с зачёсанными под платок волосами, та стояла у своего прилавка, перебирая товар. Завидев Мирославу, она мгновенно её узнала и всплеснула руками:

— Девица пришла! А я уж чаяла-гадала: свидимся ли снова? Не позабыла ли ты про меня?

— Как забыть? — улыбнулась Мирослава, усаживая Кроха на лавку. — Как и обещала, принесла вам крем особый, что кожу под белила готовит и красноту снимает, делая цвет лица светлее.

Отрада, затаив дыхание, смотрела, как девушка вытаскивает из корзины кремницу и протягивает ей. Глаза у торговки сделались жадными, любопытными — точь-в-точь как у сороки, нашедшей блестящую безделушку. Открыв крышечку, женщина принюхалась и зажмурилась от удовольствия.

— Духовито, — одобрительно закивала она. — А как это пользовать?

— Давайте покажу, — предложила Мирослава.

Взяв в руки кремницу, Мирослава огляделась. За прилавком стоял прикрытый холстиной глиняный кувшин с чистой водой. Видно, торговка держала его для себя.

— Умойтесь сперва, — обратилась она к Отраде. — Крем нужно наносить на чистую кожу, иначе толку не будет.

Женщина не стала спорить. Мигом сполоснула лицо, вытерлась передником и с нетерпением уставилась на Мирославу.

— Ну давай, девица, твори своё колдунство.

Мирослава улыбнулась, тоже вымыла руки и зачерпнула немного крема. Лёгкая, как пёрышко, бежевая масса студила кожу. Так как холодный крем ложится плохо, пришлось согреть щепотку между пальцами и лишь после этого взяться за дело.

Действовала девушка неторопливо. Начала со лба, разглаживая широкими кругами от середины к вискам. Крем ложился ровно, не скатываясь и не оставляя жирных разводов. Кожа под ним делалась гладкой, словно шёлк.

Отрада замерла, чувствуя, как под её пальцами лицо будто оживает, становится мягче.

— Вот так, круговыми движениями втирать надо, чтобы в поры проникало, — негромко поясняла Мирослава. — Сперва вверх, потом вниз, вдоль скул. Так кожа подтягивается, морщины разглаживаются.

Отрада слушала, раскрыв рот. Пальцы у девицы были лёгкие, нежные, будто без костей. Мирослава коснулась век — легонько, едва ощутимо, чтобы не растягивать тонкую кожу. Отрада даже вздохнула от удовольствия. Затем прошлась по крыльям носа, по подбородку, особо тщательно — по щекам, где от мороза у женщины появились красные пятна.

— Теперь нужно подождать малость, дать впитаться, — сказала Мирослава, отступая на шаг. — А после я нанесу немного белил и румяна. Вы не переживайте, моя косметика без всяких опасных примесей. Сплошные натуральные ингредиенты.

Отрада, мало понимала, что означали её слова, тем не менее спорить не собиралась. Девица перед ней была редкой красавицей — с кожей нежной, как лепесток яблоневый. Стало быть, и вправду знает толк в том, чем лицо покрывать.

Вскоре Мирослава достала из корзины две маленькие коробочки с пудрой и румянами. Пуховкой из заячьего меха, которую для неё смастерил Зима, набрала немного, стряхнула лишнее и принялась наносить лёгкий макияж.

Женщина инстинктивно зажмурилась, но белила не разлетелась облаком, как те, что она брала у знахарок, — легли тончайшим слоем. Следом кисточкой из беличьего меха Мирослава распределила по скулам Отрады румяна. Растушевала к вискам, добавила немного на кончик носа и подбородок. Лицо мгновенно ожило, заиграло.

— Готово, — ещё раз взглянув на свою работу, сказала она.

Отрада тут же полезла под прилавок, схватила дрожащими пальцами спрятанное там медное блюдце и внимательно вгляделась в отражение.

Поры на коже сделались незаметными. Красные пятна на щеках, что годами мучили её зимой, исчезли без следа. Цвет лица стал здоровым, свежим, как у молодой девушки. Даже мелкие морщинки вокруг глаз будто разгладились. Кожа засияла мягким светом.

Отрада вертела в руках блюдце и так и этак, не в силах наглядеться.

— Ну-ка, ну-ка. Ишь ты, краса какая! Да это ж… это ж я моложе на десяток лет стала! — Женщина засмеялась от восторга. — Глазам своим поверить не могу!

Глядя на Отраду, Крох тоже расплылся в широкой детской улыбке и даже захлопал в ладоши. Выражение лица Мирославы оставалось спокойным, но внутри у неё всё кипело от волнения. На кону стояло очень многое…

— И сколько ж ты за всё это просишь? — наконец оторвавшись от блюдца, Отрада перевела на Мирославу цепкий взгляд опытной торговки.

— Пять векшей за кремницу, — назвала цену девушка.

Женщина удивлённо охнула.

— Пять векшей? За такое-то? Да ты, девица, себе в убыток торгуешь! Я за худые белила по два сребреника отдавала…

— Вы здесь — мой первый покупатель, — пожала плечами Мирослава. — Да и я давно обещала вам этот крем. Разве могу теперь требовать многого?

Отрада закивала, прикидывая в уме. Пять векшей — считай подарок. Если продавать, можно в пять раз больше просить. Навар неплохой выйдет.

— А много его у тебя? — спросила она и огляделась по сторонам, будто боясь, что их подслушают.

— С собой пять кремниц, — не сдержав довольной улыбки, так быстро ответила девушка, словно ждала, когда ей зададут этот вопрос.

— Все возьму, — закивала Отрада.

Мирослава кивнула и принялась выкладывать на прилавок кремницы. Среди них, словно ненароком, оказались две берестяные коробочки с мылом да горшочек с хвойным бальзамом. Девушка, будто бы спохватившись, собралась спрятать их обратно в корзину, но рука Отрады уже потянулась к товару — любопытство взяло верх.

— А это что за диво? — с интересом в голосе спросила она.

— В коробочке мыло, — приоткрыв крышечку, Мирослава показала женщине сероватый брусок. — Не чета щёлоку. Кожу не сушит, лечебными свойствами обладает и пахнет приятно. Я сама делаю.

Отрада бережно взяла коробочку, поднесла к лицу и зажмурилась, вдыхая. Пахло свежей хвоей и смолой. На ощупь — гладкое, маслянистое. Что-то похожее она когда-то видывала у заморских купцов, но те просили за свои диковины столько, что и думать не стоило.

— А это бальзам хвойный, — Мирослава открыла горшочек. — От простуды первое средство, кашель гонит, руки от мороза спасает. Есть ещё дегтярный, — она взяла из корзины другой горшочек. — Он раны заживляет, кожу смягчает. Для тех, у кого руки трескаются, мозоли постоянные, — незаменимая вещь.

Отрада смотрела, не отрываясь. Даже коснуться не решалась. Глаза её разгорались всё ярче, в груди теснилось что-то похожее на восторг.

— И всё это твоими руками сделано? — наконец спросила она с недоверием.

— Моими, — улыбнувшись, кивнула девушка. — Рецепты от бабушки-знахарки достались. Раньше для себя готовила. А сейчас времена такие… Думаю, продавать…

— Бабка-то твоя, видать, из великих мастериц была, — покачала головой Отрада. Она взяла в руки горшочек с хвойным бальзамом, понюхала, потом дегтярный. Мыло долго вертела, разглядывая, прикидывая что-то в уме. — За сколько отдаёшь?

— По три векши за штуку.

Услышав цену, Отрада замерла на месте. В торгу она была не первый год, лицо умела держать при любом раскладе — хоть радость, хоть горе. Но тут даже её выдержка дала трещину. Глаза расширились, брови взлетели вверх, и на лице так и застыл немой вопрос: «Что за неразумная девица? Разве можно такое добро задаром отдавать?»

Глядя на неё, Мирослава не сдержала тихого смешка.

— Не смотрите на меня так, сестрица. Я тут сегодня не только из-за крема. Хотела предложить вам сделку… — она наклонилась ближе, понизила голос до шёпота и вкратце обрисовала Отраде весь свой нехитрый замысел с оптовыми поставками. В конце добавила: — Озвученная мной цена — только для вас. И только если будете брать большими партиями. Иначе мне не выгодно. Если откажетесь и захотите брать поштучно — будет уже дороже.

У Отрады, в отличие от семьи бабки Зарьяны, серебро водилось. И, судя по всему, немалое. Потому и условия были разными: там Мирослава могла пойти на уступки, здесь — решила быть твёрже.

Женщина задумалась. Взгляд её стал тяжёлым, оценивающим. Она медленно перебирала в уме все «за» и «против», и Мирослава видела, как в ней борются жадность и осторожность, азарт и сомнение.

— Товар у тебя завидный, милая, спору нет. И цена хорошая. Да токмо… — она замялась, провела пальцем по гладкой крышке кремницы. — Понимаешь, народу здешнему… оно ж незнамое всё. Никто про такое не слыхивал. Вдруг не пойдёт? Серебро не лишнее. Я, вестимо, верю, что крем твой хорош, сама испытала. Но люди-то не видели. А слухам не шибко верят. Им глаза нужны.

Мирослава мысленно вздохнула. Она понимала, что женщина права. Чтобы дело пошло, покупателям нужно увидеть эффект своими глазами: как крем преображает кожу, как мыло пенится, как бальзам унимает боль. А не просто услышать расхваливания торговки. На это уйдёт не одна неделя. Слишком гладко всё шло, вот она и расслабилась. Захотела всего и сразу.

В её прошлой жизни всё было по-другому: заказы сыпались один за другим, клиенты выстраивались в очередь, и время летело как стрела. Здесь же всё двигалось медленно, тягуче, и это сводило с ума.

Но выхода не было. Торопиться нельзя — одна ошибка, и всё пропало.

— Давайте так: вы возьмёте пока сколько сможете, — сказала она мирно, пряча досаду за спокойной улыбкой. — На пробу. Посмотрите, как пойдёт. Я к вам через седмицу снова приду, и мы ещё раз всё обсудим?

Отрада облегчённо закивала. Она быстро прикинула в уме, сколько можно взять, чтобы и не переборщить, и товар не залежался.

— Тогда мне, окромя крема… — она принялась рыться в корзине. — Три коробьи мыла. И по два горшочка бальзамов… На первый раз станет.

Мирослава молча кивнула, отсчитывая. Сердце её колотилось чуть быстрее обычного. Сегодня вышло не густо, но и не пусто. Главное — дверь приоткрылась. Отрада взяла пробную партию, а значит, через неделю будет новый разговор. А там, глядишь, и дело пойдёт.

— Доброго вам торга, сестрица, — попрощалась девушка, подхватывая Кроха на руки. — Через седмицу ждите.

Закончив с насущными делами, Мирослава с Крохом первым делом заглянули к торговцам травами и хорошо там закупились. Затем разыскали иноземца, что в прошлый раз продал целый мешок миндальной шелухи. Сбыв им остатки, он пообещал через месяц привезти еще больше. На том и порешили. Следом заглянули в гончарню, хозяин которой встретил их приветливо. Узнав, что перед ним прежняя покупательница, взял заказ на новую партию и даже немного снизил цену.

Отсчитав задаток, Мирослава взяла сына за руку и двинулась дальше. В конце ряда торговали пирогами и сладостями. Помимо нескольких кусков рыбника, девушка купила малышу медовую коврижку. Ребенок так обрадовался, что чуть не запрыгал на месте.

— Мама… сладко! — тоненьким голоском пропищал Крох.

— Сладко, сладко, — улыбнулась девушка, целуя его в макушку.

Время пролетело быстро, пора было возвращаться. Мать и сын направлялись по заснеженной тропинке к частоколу, где их должна была ожидать повозка. Но, не дойдя десятка шагов, они услышали впереди шум.

Люди расступались, что-то кричали. Некоторые мужчины, стоя на обочине, даже шапки поснимали, низко кланяясь. Показалась группа всадников в добротных кафтанах, с мечами у поясов. Впереди на гнедом коне скакал молодой парень в соболиной шубе. Лицо круглое, красное. Надменный взгляд скользил по толпе, ни на ком не задерживаясь.

— Посадский сын, — шепнул кто-то рядом. — Кривда…

Стоило услышать знакомое имя, как внутри у Мирославы всё похолодело. Сердце ухнуло вниз, живот скрутило от дурного предчувствия.

Не тот ли это человек, что отдал за нее брату целый мешочек серебра? Если так, на глаза ему лучше не попадаться, вдруг недоброе что случится.

Подхватив в одну руку корзину с покупками, а в другую — Кроха, девушка быстро метнулась к росшим у обочины деревьям и спряталась за толстым дубом. Чувствуя её волнение, малыш испуганно притих. Затем спросил едва слышным шёпотом:

— Мама, там тати лихие?

— Нет, — так же тихо ответила ему Мирослава, пряча лицо за воротником. — Но лучше нам с ними не встречаться. Сиди тихо, маленький.

Крох послушно замер, прижавшись к ней всем телом. Группа всадников проехала мимо. Мирослава даже не дышала, боялась пошевелиться. Ей казалось, что сердце колотится так громко, что его слышно на всю улицу. Но Кривда даже не глянул в её сторону. Проехал, увлечённый разговором со своим спутником, и вскоре скрылся за поворотом.

Девушка облегченно выдохнула, с трудом разжав побелевшие пальцы, которыми вцепилась в одежду сына.

— Уехали. Всё хорошо, можно идти.

Она выпрямилась, огляделась. Никто не обращал на них внимания. Люди вскоре разошлись, занятые своими делами.

Ратша, сидя на облучке, дремал, свесив голову. Приблизившись к повозке, Мирослава помогла сыну подняться, затем подергала мужчину за рукав. Он крякнул, стряхивая с себя остатки сна. Молча дождался, когда девушка займет место на досках, хлестнул лошадку, и повозка, заскрипев, покатила по накатанной дороге.

Путь назад показался Мирославе длиннее. Крох, заботливо укутанный полами её кафтана, пригревшись, уснул прямо на руках. Глядя на пролетавшие мимо сугробы и деревья, девушка задумалась.

Денег у них с Зимой осталось очень мало. Но уже завтра она идёт красить племянницу Малаши. Затем у Таёжи торжество. У Лады. Свадьба — дело видное. Там и другие невесты присмотрятся. Молва пойдёт.

Когда повозка остановилась у знакомой околицы, солнце уже клонилось к закату. Мирослава расплатилась, поблагодарила дядьку Ратшу, взяла Кроха на руки, корзину — и побрела к дому.

Зима сидел на пороге, поджав под себя здоровую ногу, и всматривался вдаль. Лицо его раскраснелось на морозе, изо рта валил пар. Завидев жену и сына, он поднялся так резко, что пошатнулся и схватился за косяк.

Мирослава аж притопнула от возмущения:

— Мало тебе было ногу обморозить? Снова на холод вышел? — голос её звучал сердито, но внутри всё сжималось от нежности. Сидит, дожидается, замёрз уже, наверное, а уходить не хочет. — Проходи скорее в дом! Снова застудишь ногу — я тебя лечить не буду!

Её забота мгновенно согрела мужчине сердце.

— Всё добро, я лишь вышел, — ответил он, улыбнувшись. — Встретить вас хотел.

Крох, увидев отца, мгновенно встрепенулся и радостно замахал ручонками:

— Татя! Татя!

Зима забрал его у Мирославы, прижал к груди, прикрывая полой кафтана от ветра. Другой рукой перехватил у неё корзину. И они вместе вошли в избу.

На следующее утро, едва рассвет заглянул в затянутое бычьим пузырем оконце, Мирослава уже была на ногах. Она перебирала корзину с косметикой, оставляя только то, что могло понадобиться. Крем, пудра, румяна, подводка, помада, кисти — всё было на месте, уложено бережно, как оружие перед битвой.

Зима тоже был занят: топил печь, готовил кашу на завтрак, умудряясь в то же время наблюдать за женой. Мазь бабки Зарьяны творила чудеса — отёк почти спал, и мужчина уже мог передвигаться без труда, хоть и немного прихрамывал.

Крох, проснувшись и услышав, что мама уходит, сразу нахмурил лобик. Нижняя губа предательски задрожала.

— И меня возьми, — пискнул он, слезая с лавки.

Мирослава подхватила малыша на руки и прижала к груди.

Из-за того, что Рашта на единственной в округе повозке с раннего утра уехал на рынок, до родительского дома Малаши, что находился в соседней деревне, идти придется пешком. И пусть путь был недалекий, по снегу все равно уйдет около часа. Ребенка решено было оставить дома.

— Крошик, милый, у твоего отца нога еще побаливает. За ним нужно приглядывать, — покачала головой девушка. — Ты же у меня самый лучший помощник. Останься с ним.

Малыш прикусил пальчик, задумавшись. Он явно колебался между желанием пойти с мамой и важной задачей — помочь отцу.

— А принесешь сладкого? — спросил он наконец, хитро прищурившись.

— Обязательно, — рассмеялась Мирослава и чмокнула его в лоб.

Тут же успокоившись, Крох, словно маленький старичок, важно кивнул. Затем выскользнул из ее объятий и залез на печь — присматривать за хозяйством.

В этот момент в дверь постучали. На пороге стояли Малаша с Ладой. У каждой в руках по корзине, обе разрумяненные морозцем, в теплых кафтанах и платках.

— Готова, сестрица? — спросила Лада. — Пора бы в путь.

Мирослава быстро оделась, подхватила свою ношу и шагнула за порог.

— Смотрите тут у меня, — шутливо пригрозила она. — Чтобы без проказ.

— Будь спокойна, — хмыкнул в ответ Зима. Затем подхватил сына на руки и проводил жену до калитки.

Дорога до соседней деревни тянулась через лес, по утоптанной снежной тропе. С утра мороз был легким, солнце только-только поднялось над верхушками сосен, и снег искрился, словно кто-то рассыпал сверху драгоценные камни.

Лада весь путь щебетала о своей предстоящей свадьбе, о том, какой пирог испечет к торжеству ее тетка, какой видный у нее жених. Мирослава слушала вполуха, улыбаясь, и думала о своем. О том, сколько еще нужно им накопить, чтобы зажить спокойно, без оглядки на каждую потраченную монету.

Вскоре впереди показалась деревня. Вдоль улицы стояли избы. Такие же бревенчатые, с заиндевевшими крышами, как и на той околице, где жили они сами.

Малаша уверенно свернула к обитой берестой калитке и толкнула ее. Во дворе сновали люди: женщины в нарядных платках тащили в избу корзины с едой, мужики укладывали дрова, ребятишки бегали вокруг, мешаясь под ногами. Все готовились к скорой свадьбе.

Первой их троицу заметила пожилая женщина в поношенном тулупе и в повязанном наособицу белом платке.

— Матушка! — крикнула Малаша, бросаясь к женщине. — Вот, привела мастерицу, о коей сказывала!

Мать Малаши, бабка Ульяна, обняв дочь и внучку, окинула Мирославу зорким, испытующим взглядом. Но уже в следующее мгновение лицо ее расплылось в приветливой улыбке. Она запричитала, засуетилась:

— Ой, голубушки! Устали, поди, с дороги-то, озябли! Проходите в избу скорее! — Она схватила Мирославу под руку и потянула за собой, не давая и слова вставить. — Невеста наша все в окошко глядит. Извелась вся тебя ожидаючи. Проходи, проходи, родимая!

Мирослава едва успела кивнуть Малаше и Ладе, как ее уже ввели в горницу. Внутри было жарко натоплено, пахло свежим хлебом. У стола, накрытого белой скатертью, сидели несколько женщин — видно, близкие родственницы, прибывшие на свадьбу загодя. Все они с любопытством уставились на вошедшую.

В углу, у окошка, на лавке, выпрямившись, сидела невеста — молодая девушка лет восемнадцати, с заплетенными в толстую косу густыми русыми волосами. Лицо ее, как и предупреждала Малаша, было широким, квадратным: скулы выдавались вперед, челюсть тяжелая, грубоватая. Но глаза — большие, карие, с длинными ресницами — смотрели на Мирославу с такой надеждой и трепетом, что у той сердце сжалось в груди.

— Это и есть та самая искусница? — спросила одна из тёток у другой с явным сомнением в голосе. — Уж больно молода.

— Молода, да дело свое знает, — не дав Мирославе и рта раскрыть, ответила за нее Малаша. — Она мою Ладку так нарумянила, что рубец с чела исчез. Пригожа стала — глаз не отвесть.

Тётки переглянулись, но спорить не стали. Мирослава подошла к невесте и улыбнулась.

— Здравствуй, сестрица. Как тебя зовут?

— Дарина, — ответила та робко.

— А меня Мирослава, — представилась девушка. — Ну что, Дарина, пора тебя в писаную красавицу превращать. Готова?

Дарина, чьи глаза загорелись от нетерпения, часто закивала.

Мирослава поставила корзину на стол, разложила свои инструменты. Тётки, позабыв про свадебные хлопоты, столпились вокруг, вытягивая шеи. Не обращая на них внимания, девушка усадила невесту у окна, где падал свет, и принялась за дело.

Сперва — умыть. Вода в кувшине была студёной, но Дарина даже не пикнула, покорно подставляя лицо. Мирослава вытерла его мягкой холстиной, провела пальцами по коже, оценивая: смугловатая, чуть сухая от зимнего ветра, но поры чистые, прыщей нет — работать можно.

Зачерпнув на палец немного крема, она принялась втирать его круговыми движениями. Тот ложился ровно, разогревая кожу и делая ее светлее.

— Вот так, — негромко объясняла девушка каждую деталь. — Крем — это основа. Он и увлажнит, и выровняет. С ним белила лучше ложиться будут.

Тётки молча переглядывались. Руки молодой мастерицы двигались ловко, со знанием дела. Каждое действие было точно выверенным. Казалось, будто она рисует на лице узоры.

Следом настал черед пудры. Мирослава набрала пуховкой малость, стряхнула лишнее и легкими движениями начала наносить на кожу тонким слоем. Лицо Дарины сделалось матовым, как чистый холст.

— А теперь поправим немного, — прошептала Мирослава, обращаясь скорее к себе.

Она взяла тёмную пудру из ржаной муки и охры и тонкой кистью начала проходить по скулам. Широкие, выдающиеся линии она визуально притемняла. А вот тяжелой нижней челюсти, наоборот, дала больше света, чтобы не так бросалась в глаза.

Тётки затаили дыхание, глядя, как под пальцами мастерицы меняется лицо невесты. Грубые черты сглаживались, становились мягче, женственнее. Скулы уже не выдавались так резко, челюсть потеряла свою тяжесть. Лицо вытягивалось, обретая овальную форму. Румяна на щеках, кончике носа и подбородке сделали его еще более живым.

Глаза Мирослава подвела тонкой линией, чуть приподняв уголки. И без того длинные ресницы Дарины стали казаться еще чернее и гуще. Помада из растёртых ягод калины и воска сделала губы яркими и сочными.

В завершение Мирослава расчесала её волосы, собрала их высоко на макушке, оставив спускавшиеся вдоль висков длинные пряди. Их она завила на палец, и те упали нежными кольцами, прикрывая выступающие скулы, из-за чего лицо сделалось визуально уже.

— Готово, — сказала она наконец, отступая на шаг.

Дарина вздрогнула, словно очнулась от сна. И вдруг осознала, что всё это время сидела с закрытыми глазами.

В горнице повисла тишина. Невеста вгляделась в медную кружку, которую протянула ей мать, и замерла. Там отражалась настоящая красавица. Кожа — белая, нежная, словно лепесток. Глаза — огромные, сияющие. Губы — сочные, розовые. Лицо, которое всю жизнь было для неё источником переживаний, — исчезло. На неё смотрела девушка с правильными чертами, тонкими скулами, изящным подбородком.

— Это… это я? — прошептала она, не веря своим глазам. — Матушка… это я?

Бабка Ульяна стояла рядом и беззвучно плакала, вытирая слёзы рукавом. Тётки молчали. На их лицах читалось изумление и восторг.

— Ну, доченька, — дрожащим голосом произнесла мать Дарины. — Словно с лубка сошла!

Дарина не могла оторваться от своего отражения. Она вертела кружку и так и этак, не веря, что та, кого она видит, — это она сама. Глаза наполнились слезами. Девушка часто заморгала, чтобы те не покатились.

— Не плачь, — остановила её Мирослава. — От слёз вся работа пропадёт.

Дарина кивнула, сглотнула и улыбнулась — такой светлой, счастливой улыбкой, что у Мирославы самой защипало в носу.

— Сестрица, — прошептала невеста, хватая её за руку, — как же мне тебя благодарить? Я и не чаяла… думала, так и пойду под венец с этим лицом… а ты…

— Полно тебе, — мягко сжала её ладонь Мирослава. — Ты и так была красива. Я просто помогла тебе это увидеть.

Близилось время прибытия жениха. Все вокруг уже засуетились — невесте пора было облачаться в свадебный наряд. Мирослава собрала свои инструменты, уложила их обратно в корзину и отошла в сторону, чтобы не мешаться под ногами.

Вскоре к ней подошла бабка Ульяна и сунула в ладонь целый сребреник.

— Держи, милая, — тепло улыбнулась она. — Тут поболе, чем уговаривались. Считай это от нас за добро. Давно я Даринку такой радостной не видывала. Спасибо тебе. Век помнить будем.

Мирослава хотела вернуть лишнее, но старушка глядела так решительно, что затевать спор значило ненароком её обидеть. Девушка спрятала монету в карман, чувствуя, как на сердце становится тепло.

Ей заплатили втрое больше, чем договаривались. Значит, её труды не просто пришлись по нраву — они привели людей в настоящий восторг. Слух о таком мастерстве скоро пойдёт гулять по всей округе. А значит, новые заказы не заставят себя ждать.

— Столы уж стелят, жених на пороге... — протянула бабка Ульяна. — Оставайся на свадьбу.

— Не могу, бабушка, — покачала головой Мирослава. — Дома муж с сыном ждут. Скучают без меня. Надо идти.

Старушка не стала настаивать. Отлучившись на мгновение, она вернулась и сунула девушке корзину с гостинцами — пирог, пару коврижек, связку сушёных грибов и бутыль медовухи.

— Хоть это возьми, — притворно нахмурившись, велела она. — Дитё с мужем порадуй.

Поблагодарив её, Мирослава со всеми попрощалась и вышла за калитку. Солнце уже перевалило за полдень, тени вытянулись, и мороз слегка отпустил. Дорога была дальняя, преодолевать её предстояло в одиночестве, но настроение у девушки всё равно было приподнятым. Радушный приём, искренняя благодарность семьи невесты, да и щедрая плата согревали ничуть не хуже тёплого кафтана.

Она шла по протоптанной снежной тропе, что-то мурлыча себе под нос. Перед глазами стояло счастливое лицо Дарины. В корзине лежали гостинцы. Девушка уже предвкушала, как обрадуется им Крох. Карман грела её первая заработанная за макияж серебряная монета.

Мирослава не заметила, как прошла половину пути. Мысли унесли её в далёкое будущее, где она успела накопить кучу денег. Они с Зимой купили лошадь с повозкой, обновили избу, открыли несколько лавок и салон красоты. Крох подрос, пошёл учиться к мастеру грамоты, выбился в люди, стал большим человеком... Слишком уж смелыми выходили мечты, но девушку это нисколько не смущало.

Подняв голову, Мирослава вдруг увидела впереди внушительную фигуру. Немного прихрамывая, но держась прямо, ей навстречу шёл мужчина. Широкие плечи, выбившиеся из-под шапки светлые волосы, знакомый кафтан.

— Зима? — удивлённо воскликнула она, ускоряя шаг.

Остановившись напротив, Мирослава оглядела мужа с ног до головы. Лицо раскраснелось с мороза, на бровях намёрз иней, но взгляд жёлтых глаз был наполнен таким теплом, что в сердце девушки будто цветы распустились.

— Ты чего здесь? — хлопая ресницами, спросила она. — Где Крох?

Зима забрал из рук жены обе корзины: с инструментами и гостинцами.

— Пешком идти долго, а ты одна — опасно. Вот я и вышел тебя встретить, — ответил он. — А Кроха с бабкой Зарьяной оставил. Мимо проходить будем — заберём.

— Но как ты понял, когда я вернусь? — удивилась Мирослава. — Я сама не знала, сколько времени уйдёт.

Мужчина усмехнулся. В уголках его глаз собрались мелкие морщинки.

— Так самый разгар свадьбы. Я прикинул, что столоваться ты там не останешься, запросишься домой. Вот и вышел пораньше, чтобы тебя встретить.

От его слов у Мирославы защипало в носу. Он шёл по морозу с ещё не зажившей ногой, переживая за её безопасность.

Девушка хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Помедлив мгновение, она шагнула к мужу и прижалась щекой к его груди, чувствуя, как под одеждой ровно бьётся его сердце.

Зима обнял жену свободной рукой. Такая хрупкая, нежная — она словно искала у него защиты. А он стоял недвижимо, боясь шелохнуться: точно держал в ладони птаху, которую мог ненароком спугнуть.

Мороз начал понемногу отступать. Небо из серого сделалось голубым. Солнце, прежде лишь проглядывавшее на час-другой, теперь задерживалось подольше, растапливая снег на крышах. Улицы заполнились шумной детворой.

Кроха, ещё недавно робкого и молчаливого, дома было не застать. От бабки Зарьяны и других соседей прибегали ребятишки — кто постарше, кто помладше — звали его играть. Малыш, заговорив, так осмелел, что превратился в настоящего заводилу. Мирослава, провожая его взглядом, улыбалась, думая о том, как мало надо детям. Люби их — и они будут чувствовать, что весь мир у них в руках.

После свадьбы Дарины прошло три дня. Мирослава посвятила каждую свободную минутку пополнению запасов косметики. С утра и до вечера она бегала от печи к столу и обратно. Крох, если бывал дома, крутится рядом, помогая чем мог: подавал чистые тряпицы, протирал пустые кремницы, важно кивал, когда мама спрашивала, всё ли готово.

Зима, быстро окрепнув, взял на себя все мужские дела. Он колол дрова, носил воду, чинил покосившуюся калитку. А сегодня, впервые после того страшного дня в лесу, собрался на охоту. Крох убежал на улицу. Мирослава провожала мужа с тяжёлым сердцем, то и дело наставляя:

— Далеко не заходи. Даже если почувствуешь приближение приступа, возвращайся домой. Помни, главное — твоё здоровье, а не то, сколько дичи ты принесешь. Обещаешь?

Зима, уже у калитки, обернулся. В его жёлтых глазах отражалась улыбка.

— Обещаю, — кивнул он ей и скрылся за деревьями.

Только Мирослава закрыла за ним дверь, как в неё постучали. На пороге стояла Лада. Щёки красные, глаза блестят, в руках пустая корзина.

— Сестрица! — выпалила она, едва переступив порог. — Запасы-то все вышли! Враз распродалось! Я к тебе за новыми.

Мирослава удивлённо приподняла брови.

— Как это — все? Всего же ничего прошло…

— А вот так! — рассмеялась Лада, усаживаясь на скамью. — Я твой крем и бальзамы на Даринкиной свадьбе её родне и соседкам расхвалила. Они мигом расхватали. Особливо крем. Говорят, такого в жизни не видывали. А Таёжина мать мыло нахваливала — у неё руки всё время трескались, а как твоим мылом мыться начала, так и зажило.

Лада радовалась так, что аж подпрыгивала на месте. Боясь, что товар не привлечёт покупателей, цену она не завышала. Заработала пустяк, конечно, но это же считай даром. Ничего не делаешь, только языком мелешь — сребреники сами в руки плывут. Что может быть лучше?

— Я теперича поболе возьму, — продолжила она, высыпав на стол несколько сребреников. — Вон даже сестрица матушкина, что в городище живёт, намедни в гости заглянула, крем твой попробовала и велела ей десяток оставить. Молвит, не видывала ни у кого такого.

Мирослава, улыбаясь, принялась доставать свои запасы.

— Расскажи, как свадьба у Дарины прошла?

Лада прыснула в кулак.

— Ой, не спрашивай! До того потешно, я едва не ревела от смеха. Молчун, жених Даринкин, как её узрел, чуть не окосел. Застыл на месте, слова вымолвить не мог. А потом всю свадьбу от неё ни на шаг не отходил, всё наглядеться не получалось. Ночка, поди, хорошо прошла — утром ходил, как сытый кот.

Обе девушки разразились громким смехом.

Закончив отсчитывать товар, Мирослава принялась помогать Ладе укладывать его в корзину.

— Совсем из головы вылетело, — смущённо протянула соседка. — Сестрица, будет ли у тебя время накрасить меня на праздник?

— На какой праздник? — не поняла Мирослава.

Лада удивлённо захлопала глазами.

— Как — на какой? Через два дня Карачун! В городе его любят, весь люд собирается. Гуляния, ярмарка, песни, пляски — три дня веселья. Торговцы со всей округи съезжаются. Я со своим рубцом там как пугало огородное буду. Спрятать хочу.

Мирослава задумалась.

Праздник, народные гуляния и ярмарка… Целых три дня, когда в одном месте соберётся столько народу, сколько в обычные дни не увидишь. Для торговцев это лучшее время. Она не могла упустить такую возможность.

— Конечно накрашу, — закивала она. — Приходи пораньше.

Проводив Ладу, Мирослава долго сидела за столом, глядя на свои только сегодня обновлённые запасы, от которых осталось ровно половина. Этого явно недостаточно для праздника. Нужно как можно скорее сделать больше.

Мирослава принялась за работу с таким рвением, что уже к вечеру выбилась из сил. Крох дремал на печи, уставший после дневных игр. Зима вернулся с охоты с двумя зайцами и парой тетеревов. Всех накормив, Мирослава уложила сына спать. Затем села на лавку рядом с мужем.

Лучина догорала. В избе царила тишина. От печи веяло уютным теплом, и Мирослава, сама не заметив, привалилась к плечу Зимы.

Так они проводили уже третий вечер. Муж обнимал её, дожидался, когда она заснёт, и осторожно, чтобы не разбудить, укладывал спать. Он ничего не требовал, не настаивал. Мирослава была ему за это благодарна.

К Зиме её тянуло, но то, как быстро у них всё закрутилось, не могло не пугать молодую неопытную девушку. Она была ещё не готова переступить последнюю оставшуюся черту. Муж, кажется, это понимал и не торопил.

— Зима, — тихо позвала она. — Ты знаешь, что через два дня Карачун?

— Знаю, — ответил он хриплым шёпотом, чтобы не разбудить Кроха.

— Лада говорит, на ярмарке соберётся много народа. Три дня праздновать будут. С окраин тоже понаедут, чтобы торговать понемножку. Я тут подумала… может, и нам поучаствовать?

Девушка с надеждой взглянула на мужа.

— Добрая мысль, — кивнул Зима. — Токмо… до ярмарки той ещё добраться надобно. Повозка Ратши уже давно занята. Пешком идти — далеко. Товар-то я на себе понесу, а вот вам с Крохом будет тяжело.

Зима молчал, давая жене обдумать его слова. Его грубая рука слегка сжала её худенькое плечо.

Мирослава вздохнула. Она и сама всё это понимала. Но мысль о том, что может упустить хорошую возможность продвинуть своё дело, не давала покоя. Если добираться пешком, то выступать придётся с вечера и идти всю ночь. После такого разве останутся силы на торговлю? А если утром идти — придёшь к вечеру, все уже лавки сворачивают…

Думая о том, как заработать больше денег, она не учла расстояние.

В ту ночь девушка долго ворочалась, не могла уснуть. Сначала считала овец, затем перебирала в уме косметические рецепты, потом снова возвращалась мыслями к вопросу о проклятой повозке. Уснула уже под утро.

Весь следующий день Мирослава занималась приготовлением косметики, пополняла запасы. Крох сидел за столом и рисовал на кусочке бересты деревья. Зима ушёл ещё утром, сказав, что в лес. Вернулся к вечеру — уставший, с пустыми руками, зато улыбка во весь рот и глаза блестят.

— Чего ты такой радостный? — спросила Мирослава, отрываясь от работы и вытирая руки о передник.

— Я сразу не стал говорить, дабы зря не обнадёживать, — ответил Зима, стряхивая снег с кафтана и проходя в избу. — Ходил в соседнюю деревню, поспрашивал, как люди до города у них добираются. Все молвят — пешком ходят…

Мирослава грустно вздохнула. Однако Зима, оказывается, не договорил.

— Но нашёлся один старик. У него телега небольшая и вол. Собирался везти соседей на ярмарку, да у них дочка приболела — отказались. Ну я её и занял. Условились — на весь праздник. Буду платить ему за день по две куны.

Узнав, что вопрос с транспортом решён, Мирослава сначала затихла, осмысливая сказанное, а затем схватила Кроха на руки и запрыгала с ним по избе. Малыш звонко засмеялся и захлопал в ладоши.

— Тятя! Тятя! На ярмарку едем! — закричал он тонким детским голосочком.

Зима перехватил сына из рук жены, подбросил и поймал. В избе стало тесно от смеха, счастья и веселья.

В первый день праздника семья поднялась затемно и собралась. Мирослава взяла на руки ещё не проснувшегося Кроха, а Зима — заранее подготовленные три корзины с товаром. До соседней деревни, где их ждал старик-извозчик, добрались быстро. При свете редких звёзд уселись в телегу, укрылись припасёнными шкурами. Вскоре воз покатил по снежному пути.

Когда через несколько часов прибыли на место, только-только начало светать. Ярмарка ещё не открылась. Торговцы один за другим подъезжали и занимали места. Со всех сторон слышались голоса, скрип телег, ржание лошадей. Пахло дымом и печёным хлебом.

Пока остальные старались примкнуть ближе к центру ярмарки, Мирослава выбрала место у самого края дороги, недалеко от стоянки. Людей здесь должно было ходить больше всего.

Зима где-то раздобыл несколько широких досок. Уложил их на снег — получился ровный сухой настил. Поверх Мирослава разостлала холстину, аккуратно выставила рядами кремницы, мыло, горшочки с бальзамами. Впереди поставила по одному тестовому экземпляру, чтобы прохожие могли понюхать и опробовать.

— За какую цену отдавать хочешь? — спросил Зима у Мирославы, усаживая Кроха на широкий пень.

Девушка задумалась. Обычно она продавала крем по пять векшей за штуку, а всё остальное — за три. Но сегодня праздник, все непременно начнут задирать стоимость. Должна ли она последовать их примеру?

— Оставлю, как было, — твёрдо решила она.

Зима нахмурился:

— Не дёшево ли? Я поглядел вокруг: даже за банку жира полгривны просят. Как с ума сошли…

— Я не хочу равняться на них, — покачала головой Мирослава и бросила взгляд на соседние прилавки. — У меня другой подход. Я нацелена на женщин, которые в обычной жизни не стали бы тратиться на косметику. На тех, кто хочет выглядеть красиво, но жалеет денег. Если во время праздника я буду продавать по низкой цене, это подстегнёт их к спонтанным покупкам. А попробовав раз, они обязательно вернутся…

Зима задумался. Пожалуй, жена права. Попробуй кто её косметику, да ещё и за такую смешную цену — решил бы, что ему подвернулась удача, и поспешил бы купить про запас.

Глядя, как Мирослава сосредоточенно раскладывает товар, в его груди разлилось тепло. Какая необычная ему попалась женщина. Не просто красавица — а с головой на плечах. И для Кроха такая мать — настоящий клад. Рядом с ней, казалось, никакая беда не страшна.

Мирослава ещё по дороге продумала, кто чем будет заниматься. Она сама планировала встречать покупателей и рассказывать им о товаре, Зима — передавать кремницы и горшочки и принимать деньги, Крох — присматривать за порядком.

Узнав, что и для него нашлось дело — пусть и заключалось оно в скучном сидении на пеньке, — малыш был несказанно рад.

Все согласно кивнули — возражений не было.

Вскоре на ярмарку стали прибывать люди. Одни хотели просто поглазеть и проходили мимо лотков, не задерживаясь. Другие не желали уходить с праздника с пустыми руками. Они шли не торопясь, разглядывали товары и останавливались, когда что-то привлекало их внимание.

Торговцы наперебой зазывали покупателей, из-за чего воздух наполнился шумом и гамом. Слыша крики соседей, Крох не на шутку разволновался.

— Мама, другие кличат к себе, а мы молчим — к нам никто не пойдёт! Давай тоже кликать?

Мирослава подумала и согласилась. Стоять молча среди всех этих зазывал и правда было странно.

— Крем! Ароматный крем для лица! Помогает защитить кожу от мороза! Убирает красноту! Всего пять векшей за штуку! — закричала она, подражая другим. — Душистое мыло! Брусок за три векши! Лечащие простуду и исцеляющие раны бальзамы — по три векши за горшочек! Торопитесь, пока не раскупили!

И действительно, крик привлёк внимание прохожих. Услышав слова «крем», «мыло», «бальзам», они решили, что цена будет слишком высока. Но узнав, что это не так, сильно удивились. Конечно, для простого люда и векша — не пустяк, но по сравнению со стоимостью товара у других купцов — это казалось сущей мелочью.

У лотка Мирославы быстро собралось несколько человек. Среди них были мать с дочерью. Матери было около сорока, дочери — лет восемнадцать-девятнадцать, почти невеста. Женщина взглянула на разложенный товар, мысленно подивилась необычным коробочкам и горшочкам и недоверчиво переспросила:

— Сей крем верно всего пять векшей?

Улыбнувшись, Мирослава подтвердила:

— Да, сестрица, пять векшей — одна кремница. Можно использовать для защиты кожи зимой или как основу под белила.

В душе женщины шевельнулось сомнение: уж не испорчен ли товар? Почему так дёшево?

Заметив её нерешительность, Мирослава взяла тестовый экземпляр и сказала:

— Сестрица, мой крем сделан по семейному рецепту. Он высшего качества. Я специально держу цену низкой, потому что хочу продать побольше. Если сомневаетесь, можете попробовать. Давайте нанесу на руку.

Женщина обрадовалась возможности попробовать и протянула запястье. Мирослава макнула палец в кремницу и лёгкими массажными движениями принялась втирать.

— Понюхайте, — закончив, предложила она. — Правда же приятный аромат? А ваша дочь пусть потрогает и увидит, какой мягкой и нежной стала кожа в этом месте.

Женщина поднесла руку к носу — ноздрей коснулся нежный запах миндального пирожного. Дочь тоже принюхалась, затем коснулась пальцами запястья и воскликнула, радостно сверкнув глазами:

— Матушка, от тебя так приятно пахнет, и кожа — как пух лебяжий.

Мирослава, не упуская момента, добавила:

— Этот крем держится целый день. Наносить его нужно самую чуточку. Одной кремницы хватает на месяц, а то и более. И стоит недорого — всего пять векшей. Лучше цены не сыскать. Имейте в виду: я здесь торгую только три дня, пока длится праздник.

Женщина, и без того уже склонявшаяся к покупке, окончательно растаяла и принялась отсчитывать пять шкурок. Мирослава попросила мужа подать товар и принять плату.

Пока она разговаривала с первой покупательницей, вокруг собралась небольшая толпа. Люди слышали каждое её слово и ощущали аромат, исходивший от запястья женщины. Несколько человек тут же захотели попробовать. Мирослава никому не отказывала — каждой нанесла по капельке крема на тыльную сторону ладони, растёрла, дала вдохнуть. Женщины остались довольны и потянулись кто за узелком, кто за кошельком.

Видно, праздничная суета да приподнятое настроение делали людей щедрее — покупали они охотно, не торгуясь. У лотка Мирославы всё время стояла очередь.

За кремом пошли продажи мыла и бальзамов. Зима только и успевал принимать оплату да передавать кремницы, коробочки да горшочки. Как только товар подходил к концу, он тут же доставал из корзины новый. А Мирослава без устали рассказывала, объясняла, давала пробовать. Трудились все как заведённые.

К полудню поток людей иссяк. Гости ярмарки проголодались: кто-то устроился перекусить тем, что принёс с собой, кто-то отправился к лоткам с едой. За всё время с утра Мирослава с Зимой наконец смогли перевести дух. У обоих пересохло в горле, да и животы уже давно напоминали о себе. Достав из корзины кувшин с водой, они с наслаждением напились.

Крох тоже успел проголодаться. Мирослава дала им с Зимой сребреник и отправила к лоткам с едой. Малыш был в таком восторге, что аж глаза загорелись.

Они вернулись быстро, неся в корзине несколько кусков горячего пирога с мясом, миски с кашей, связку баранок да горшочек с мёдом. Устроились прямо у лотка, на досках, съели всё, запивая водой.

Несмотря на усталость, настроение у всех было приподнятое. Ни Мирослава, ни Зима не ожидали, что дела пойдут так хорошо — покупатели тянулись нескончаемым потоком. Товар на холстине пополнялся уже несколько раз.

— Интересно, сколько же всего мы заработали с утра? — не утерпела Мирослава. Девушку жгло любопытство. — Давай сосчитаем?

Зима кивнул и принялся доставать из корзины оставшееся, пока его жена пересчитывала. Кремниц из сорока осталось двенадцать, брусков мыла из пятидесяти двух — пятнадцать, бальзамов из тридцати горшочков — восемь. Стало быть, за утро они заработали почти восемнадцать сребреников.

Стоило произнести вслух эту цифру, Мирослава расплылась в довольной улыбке. Крох засмеялся и захлопал в ладоши. Даже суровый Зима не смог сдержать усмешки.

Ни один из них не ожидал такого ажиотажа. Впереди ещё два с половиной дня, а дома оставалось по двадцать горшочков, брусков и кремниц. При такой скорости этого явно не хватит.

— Зима, — позвала мужа Мира. — Запасов почти нет. Надо думать, что делать.

Мужчина почесал затылок.

— Крива коробок для мыла наделал изрядно. Возьмём у него. А перед домом в гончарню заглянем. У них, поди, твои горшочки и кремницы тоже ещё остались.

Мирослава взглянула на оставшийся товар и решительно произнесла:

— Хорошо. Постараемся сегодня побыстрее распродать оставшееся и вернёмся засветло. До самой ночи работать будем, готовить запас.

Зима, понимая, что иного выхода нет, кивнул.

— Так и сделаем.

Вторую половину дня они трудились с удвоенным усердием, громко зазывая покупателей. Мирослава улыбалась, шутила, нахваливала товар. Крох, сидя на лавке, тоже старался, кричал: «Мыло! Мыло душистое!» — чем смешил прохожих. Зато чуть больше чем через час всё было распродано.

Другие торговцы ещё бойко вели дела, а эти уже сворачивали лоток. Погрузили пустые корзины на запряжённую волом телегу и отправились сначала в гончарню, а затем домой.

Добравшись до избы и перекусив чем бог послал — остатками мясного пирога да баранками с мёдом, — Мирослава, собрав ингредиенты, принялась готовить новые порции крема, мыла и бальзамов. Крох чем мог ей помогал.

Зима сходил к бабке Зарьяне и принёс целую кучу новых коробочек для мыла. К середине ночи и муж и жена выбились из сил. Однако глубоко внутри оба ощущали тепло. Такова жизнь: когда есть ради чего стараться, любая усталость в радость.

Кое-как, урывками поспав, на следующее утро они снова собрались в соседнюю деревню, а оттуда — в город. Шёл второй день ярмарки.

На второй день народу пришло не меньше, чем в первый. Однако люди были уже другие — мало кто посещал ярмарку два или три дня подряд.

К товару Мирославы, как и в первый день, был повышенный интерес. Особенно у женщин из небогатых семей. Они толпились у прилавка, просили дать попробовать. Испытав действие крема, мыла или бальзамов на себе, мало кто просто разворачивался и уходил. Большинство отсчитывали три-пять векшей, брали кремницу, горшочек или брусок мыла и бережно прятали за пазуху.

Оно и понятно. Когда ещё простому люду представится возможность попробовать то, что в обычные дни могут себе позволить лишь имущие.

Ближе к обеду к лотку Мирославы подошла семья: отец, мать да дочь. Девушке на вид было около двадцати. Румяная, глазастая, одетая хоть и небогато, но опрятно.

Сначала их привлекло собрание женщин. Но стоило девушке услышать о свойствах крема, как у неё заблестели глаза.

Звали ее Берёзка. Жила она в соседней деревне, отец служил писарем при старосте. В семье она была единственной дочерью, поэтому баловали её как могли. Скоро Берёзке предстояло выйти замуж. Она воспользовалась праздником, чтобы напоследок погулять с семьёй — кто знает, выпадет ли ещё такой шанс?

Косметика её не интересовала, покупать ничего не собиралась, но, увидев товар Мирославы и послушав про его особенности, мгновенно передумала.

Жених её был простым деревенским охотником из небогатой семьи. Родители противились их союзу, но сердце девушки уже приняло решение — ради любимого она была готова даже терпеть нужду. После долгих уговоров и слёз отец с матерью наконец уступили.

Свадьба уже на пороге, а после неё нужно будет потратиться на подарки родне мужа. Младшим братьям и сёстрам в знак внимания она собственноручно сшила штаны да юбки. Но оставались ещё старшие — бабушки, тётки, — каждой нужно что-то подарить.У Берёзки голова шла кругом: что бы такое подобрать? Мать советовала купить в лавке каждой по кисету, но девушке это казалось не совсем подходящим. Она уже несколько дней ломала голову. И теперь, увидев такие интересные бальзамы, мыло и крема, сразу подумала: вот это подарок, разве можно такому не обрадоваться?

К тому же стоило это всё сущие пустяки — всего три-пять векшей. А коробочки какие красивые.

Заметив её интерес, Мирослава тут же заговорила:

— Сестрица, этот товар приготовлен по особому рецепту, который достался мне от бабушки-знахарки. Кожа после крема и мыла — будто заново родится. А бальзамы помогают при ветряных болезнях и ранах. Позволишь показать?

Берёзка уже видела, как другие женщины пробовали крем — протягивали запястья, нюхали, улыбались. Она быстро закивала:

— Добро-добро.

Мирослава бережно взяла её руку, мазнула на запястье капельку крема и легонько растёрла. От руки потянуло изящным ароматом — миндаль, молоко, мёд. Берёзка поднесла руку к лицу, вдохнула. Потом отошла на шаг, другой — запах не выветривался, словно прирос к коже.

— Ишь ты, — удивилась она, возвращаясь. — И впрямь духовито. И не уходит, как те мази, что у бабки Коросты беру: там сперва пахнет, а через мгновение — уже нет.

Она задумалась, глядя на кремницу. Мать с отцом стояли рядом, не вмешивались.

— Хозяюшка, — сказала наконец Берёзка, поднимая глаза, — посчитай мне десять коробочек с сим кремом, десять брусков мыла и пять горшочков бальзама.

Мирослава не ожидала такой большой покупки. Сердце ёкнуло в груди, но виду девушка не подала. Кивнула спокойно, будто каждый день такие заказы принимает.

— Хороший выбор, сестрица. Сейчас всё посчитаю.

Она быстро подала знак мужу. Зима отсчитал товар, сложил в чистую холстину, перевязал. Затем принял плату — серебряные монеты звякнули, упав в кошель.

Забрав узелок, Берёзка улыбнулась Мирославе:

— Спасибо тебе, хозяюшка.

Семья отошла на пару шагов. Проводив их взглядом, Мира собралась уже было продолжить торговать, как вдруг до неё донеслись слова матери девушки:

— Зачем тебе столько всего? Понравилось — взяла бы одну-две коробочки на пробу. А ты — по десять! И мыло, и бальзамы... Для чего?

Берёзка поспешила оправдаться:

— Матушка, скоро свадьба, а я ещё подарки родне Черняя не приготовила. Что им дарить? Кисеты? Так они у всякого есть. А это — вещь редкая. В деревне у нас такой красоты никто не видывал. Обрадуются, ей-ей.

Мать вздохнула, но спорить не стала.

— И то правда, — сказала она, подумав. — С такими подарками родня твоего Черняя к тебе с уважением относиться будет.

Мирослава не сдержалась: быстро вышла из-за лотка и нагнала удаляющуюся семью.

— Сестрица, погоди!

Мать, отец и дочь обернулись. Заметив, что к ним спешит хозяйка лотка с кремами, замерли в недоумении.

— Что случилось, девица? — спросила мать, оглядывая Мирославу с ног до головы. — Мы что-то позабыли у тебя? Аль недоплатили?

Мирослава замахала руками.

— Нет-нет, что вы! — выпалила она, чуть запыхавшись от быстрой ходьбы. Затем повернулась лицом к Березке. — Поймите меня правильно, я не подслушивала, но невзначай услышала ваш разговор. Сестрица, кажется, ты скоро выходишь замуж?

Березка покраснела, опустила глаза, но тут же подняла — в них светилось счастье. Мать, заметив это, погладила дочь по плечу и ответила за неё, чуть вздохнув:

— Верно. Через седмицу уж свадьба. Жених — человек добрый, хоть и небогатый. Дай бог им счастья.

— Дай бог, — закивала Мирослава. — Вы уж простите за любопытство, снарядиху на свадьбу уже пригласили?

Мать Березки нахмурилась, не понимая, к чему клонит девушка. Переглянулась с мужем — тот пожал плечами, мол, откуда ж я знаю.

— Нет ещё. Але присматриваемся к одной, городской. Молвят, лучшая из лучших. — Она гордо вскинула подбородок, но тут же вопросительно уставилась на Мирославу. — А ты чего пытаешь-то, девица?

Девушка поспешила объясниться:

— Дело в том, что я не только торгую кремами, мылом да бальзамами. Я ещё и свадебная мастерица — из любой, даже самой обычной невесты сделаю первую красавицу. Если позволите, я так преображу вашу дочь, что жених ахнет — не узнает.

На самом деле у Мирославы была своя причина так расхваливать себя. Эта семья, судя по сумме покупок, — люди не бедные. И знакомства у них в городе имеются, раз могут себе позволить присматриваться к одной из лучших снарядих. К таким очереди на годы вперёд. Без связей, даже с большими деньгами, не попасть.

Мирослава до сих пор работала только у себя на окраине, изредка выбираясь в близлежащие деревни. Круг её клиентов был узок. Но если бы ей удалось прославить своё имя в городе, заказы потекли бы рекой. Девушке хотелось, чтобы дело само искало её, а не наоборот.

Объяснение Мирославы удивило семью. Они слышали о нескольких самых известных в городе мастерицах, которые готовят невест к свадьбе. Но все они были женщинами в летах. Такой молоденькой среди них не было.

— Ну... — мать Березки колебалась. В душе она не доверяла этой юной особе и прикидывала, как бы помягче отказаться. — Мы ещё не выбрали, кого звать...

Не дав ей сказать однозначное «нет», после которого любые уговоры выглядели бы как наглое навязывание, Мирослава продолжила:

— Вы не отказывайте сразу. Я понимаю, вы меня не знаете. А как можно незнакомке доверить такое важное дело? Но я могу вас заверить: я и вправду очень искусна. Если хотите, могу накрасить вашу дочь прямо сейчас. Или приехать к вам домой в любое время. Как вам удобнее. Это бесплатно. Если понравится — наймёте меня на свадьбу. Нет — и не надо. Вы ничего не теряете.

Березку, в отличие от матери, не мучило столько сомнений. Ещё когда Мирослава только начала говорить, она уже заинтересовалась. Ей ещё не доводилось видеть такой юной снарядихи. А раз та так уверена в себе — может, у неё и впрямь большой талант?

— Матушка, — сказала она, тронув мать за рукав, — коли сестрица говорит, что может для пробы накрасить меня бесплатно, давай попытаем? Всё равно мы ещё никого не наняли. А если не понравится — что ж, поищем другую.

Мать Березки вздохнула, покачала головой, но возражать не стала. Дочь у неё была упрямая — если что вобьёт в голову, не переспоришь.

— Ну, коли так... Добро.

Она повернулась к Мирославе, назвала деревню и улицу и велела приезжать к ним утром, через три дня. На том и попрощались.

— О чём это ты с ними говорила? — спросил Зима, когда девушка вернулась к лотку.

Мирослава не стала скрывать и рассказала мужу о своих планах. А также о том, что через три дня поедет в деревню, на пробу красить невесту. Зима спокойно кивнул. Он ни на миг не сомневался в её искусстве.

— Ты — великая мастерица. Любую, даже самую непригожую девицу можешь превратить в писанную красавицу.

Он впервые так ее хвалил. Мирославе даже показалось, будто он превозносит самого себя. Ей стало немного неловко. Девушка притворно нахмурилась и стукнула Зиму по плечу.

Увидев, как его губы приподнялись в ухмылке, она мысленно удивилась: неужели её всегда серьёзный муж умеет шутить?

Весь этот и следующий день семья работала от зари до зари. Солнце ещё не показывалось из-за леса, а Мирослава уже стояла у печи — мешала, топила, разливала. Зима колол дрова, носил из леса можжевельник, толок в ступке миндальную скорлупу. Крох тоже помогал — подавал и разносил всё, что просили. С первыми лучами все дружно шли в соседнюю деревню, а уже оттуда, на телеге, ехали на ярмарку. Так три дня и пролетели незаметно.

К концу праздника было распродано всё подчистую. Не осталось ни одной кремницы, ни одного бруска мыла, ни одного горшочка с бальзамом.

Некоторые женщины, закупившиеся у Мирославы в первый или второй день, успели попробовать товар дома и рассказать о диковинке знакомым. На третий день многие специально разыскивали её лоток.

— Хозяюшка, а где твой крем духовитый? — интересовались они, заглядывая в пустые корзины.

— Разобрали уже, — отвечала Мирослава. — Всё до последнего.

— А когда ещё привезёшь?

Мирослава разводила руками: мол, праздник подошёл к концу. И тут же объясняла, как найти их избу на околице. Добавляя, что, если нужен товар, могут приезжать в любое время. А заодно, между делом, сообщала, что если у кого в семье есть невеста, которая хочет накраситься к свадьбе — тоже милости просим. Такой красавицей её сделает, что подружки позавидуют. Женщины кивали и уходили, оглядываясь.

Обратно ехали с пустыми корзинами. Старик, погоняя вола, кряхтел, приговаривая:

— Ишь, расторопные. Другие товар горой вывозят, а вы зараз всё спустили.

Мирослава держала на коленях холщовый мешочек с серебряными монетами. Его приятная тяжесть прогоняла прочь усталость, оставляя лишь лёгкое волнение. Столько денег за каких-то три дня! Девушке не терпелось вернуться домой и всё тщательно пересчитать. Зима, удерживая сына на коленях, с усмешкой поглядывал на жену.

Когда телега остановилась у знакомой околицы, солнце уже клонилось к закату. Расплатившись со стариком и поблагодарив его от всего сердца, они втроём направились к избе.

У калитки, кутаясь в поношенный тулуп и нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, стояла женщина. Увидев Мирославу, она бросилась навстречу.

— Сестрица! Ну наконец-то, дождалась!

— Отрада? — удивилась девушка. — Ты чего здесь?

— Всё распродала! — выпалила Отрада, едва переводя дух. — Все кремницы, все бальзамы, всё мыло — за два дня разлетелось! Люди спрашивают, ещё просят. Дай, молю, сколько есть.

Мирослава грустно вздохнула:

— К сожалению, сейчас ничего нет. Мы всё на ярмарке распродали.

Женщина огорчённо всплеснула руками:

— Как же так? А я-то надеялась... Может, найдётся немного? Заплачу вдвое больше.

— Если только через три-четыре дня приедешь, — задумчиво протянула Мирослава. — Как раз новая партия поспеет.

Недолго думая, Отрада достала из рукава увесистый кисет и протянула Мирославе.

— Вот, держи задаток. Только ты уж не обмани, сестрица.

Мирослава взяла кисет, развязала, пересчитала все монеты.

— Тут слишком много, — нахмурилась она.

— А это чтоб наверняка про меня н забыла, — подмигнула ей Отрада. — Всё, я поехала. Третьего дня жди.

Развернувшись, она быстро зашагала прочь.

В избе было тепло. Печь ещё хранила утренний жар. Сильно пахло хвоей. Скинув верхнюю одежду, Мирослава, не утерпев, достала из-за пазухи холщовый мешочек с монетами, развязала тесёмки и высыпала содержимое на столешницу. Глядя на эту груду, даже Зима удивился. Обычно столько серебра разом не увидишь.

— Зима, — едва сдерживая восторг, воскликнула Мирослава, когда закончила подсчёт, — за три дня мы заработали семьдесят два сребреника! А если вместе с Отрадиными считать — больше ста! Правда, не всё это чистая прибыль. Надо ещё вычесть, что мы заплатили за кремницы, горшочки, коробочки, травы, жир да телегу. Но всё равно очень много!

От радости девушка подпрыгнула, ухватила Зиму за шею и поцеловала в щёку. Мужчина застыл, не двигаясь. Лицо каменное, и только уши слегка порозовели. Неизвестно, сколько бы они так простояли, если бы к ним не подбежал Крох.

Протиснувшись между родителями, он схватил Мирославу за понёву.

— Мама-мама, и меня… и меня целовать! — закричал ребёнок. — Тоже хочу!

В его голосе слышались ревнивые нотки, будто он боялся, что Мирославу могут у него отнять. Обхватив её ноги, малыш прижался щёчкой к её коленям и смотрел снизу вверх большими влажными глазами.

Взрослые переглянулись. На душе у обоих было одновременно и тепло, и горько.

Раньше Крох никогда таким живым не был — сидел себе на печи, один-одинёшенек, молчал, боялся лишний раз вздохнуть. А теперь и смеётся, и шалит, и ревнует — как и положено ребёнку.

Мирослава подхватила сына на руки, расцеловала в обе щёки, в лоб, в нос. Малыш засмеялся, завозился, обхватил её за шею и затих, счастливый.

К вечеру Мирослава достала продукты, купленные на ярмарке: кусок свинины, муку, яйца, ячмень, связку лука. Засучив рукава, принялась хлопотать у печи. Зима разжигал огонь, подкидывал дров, носил воду.

Не прошло и часа, как ужин был готов. На столе появилось три миски с политой топлёным маслом рассыпчатой ячменной кашей, горшок тушёной свинины с луком и лепёшки — жареные, с хрустящей корочкой.

Стоило Кроху учуять вкусный запах, у него загорелись глаза. Бросив свою деревянную лошадку, он чинно уселся на лавку, сложил руки на коленях и замер, ожидая угощения.

— Ну что, можно приступать, — улыбнулась Мирослава, занимая место между мужем и сыном. — Сегодня мы празднуем удачное окончание ярмарки, так что приятного нам...

Договорить она не успела. Снаружи раздался жалобный голос:

— Зимушка, воротился, родимый?

На душе у Мирославы мгновенно похолодело. Она опустила ложку.

«Что за привычка у этих людей являться, когда они садятся за стол?» — подумала она с горечью. — «Нюх у них отменный, что ли?»

Дверь со скрипом отворилась, и вошла бабка Радомира — мать Зимы. Глаза красные, лицо осунувшееся, будто не спала несколько ночей. За ней в избу ввалились Снежа с двумя детьми. Последним шёл худой, как палка, мужчина, чертами лица отдалённо походивший на Зиму. Мирослава мысленно отметила, что это, видимо, и есть его младший брат — Богдя. На этот раз решили пожаловать всем семейством.

Увидев их всех, Зима заметно помрачнел, сжав губы в тонкую линию. Вставать и здороваться не стал. Незваных гостей встретил холодным взглядом исподлобья.

Бабка Радомира, видя, что старший сын их игнорирует, первой сделала нерешительный шаг вперёд.

— Зимушка... а мы к тебе... — начала она.

Но Зима её перебил:

— Вы забыли наш прошлый уговор? — сказал он глухо, не повышая голоса. — Уходите из моего дома. Прошу пока по-хорошему.

Бабка Радомира уставилась на него в изумлении. Что сталось с её старшим сыном? С чего он вдруг сделался таким холодным? С детства был самым чутким, всегда старался её утешить, угодить, найти способ унять её печаль…

— Зимушка... что с тобой? — пролепетала она. — Мы ж только навестить...

— Матушка, ежели у вас нет других забот, ступайте домой, — не меняя тона, ответил ей мужчина. — Не до вас. Вечеряем мы…

Неужели он даже не пригласит её остаться? Старуха открыла рот, но была не в силах вымолвить ни слова. Стояла, хлопала ресницами, будто ждала, что сын одумается.

Богдя, видя, что брат вдруг сделался холоден и даже матери отказывает, понял: дело плохо. Он тут же влез с приторной улыбкой, потирая руки:

— Зима, мы прослышали, будто вы на ярмарку ездили. Дай думаем спросить, как там? Давно в город не выбирались... Поди, весело было?

— Нечего нам с вами языком трепать, — ответил Зима, даже не взглянув на него. — Мы более не родня. Уходите.

Богде стало стыдно. Тут и мать, и жена, и красавица-невестка. А его брат родной при них позорит. Сделав обиженное лицо, он заговорил вкрадчиво, будто урезонивал несмышлёного парнишку:

— Зима, так нельзя. Мы ж единая кровь — навечно семья. Как можно отказываться от матери, брата и племянников? Не говори таких тяжких слов. Люди узнают — осудят.

Стоящая за его спиной Снежа окинула стол быстрым взглядом. При виде аппетитных блюд у неё мгновенно загорелись глаза.

— Празднуете что-то, вестимо, — сладко пропела она, растягивая губы в улыбке. — Стол какой богатый собрали. Надо бы и нам присоединиться, чтобы всей семьёй порадоваться.

Она поманила своих мальчишек:

— Идите скорее! Устраивайтесь с Крохом, деткам вместе веселее. — Не дожидаясь ответа, она шагнула к лавке и попыталась отодвинуть Мирославу и Зиму. — Подвиньтесь, дайте деткам малым присесть.

Мирослава не шелохнулась. Сделав вид, будто с корнями вросла в лавку, она спокойным взглядом смерила наглую женщину.

— Мы не собираемся вас кормить, — после небольшой паузы сказала девушка. — Ступайте домой, там и поешьте.

Не ожидая такого прямого отказа, Снежа замерла на месте, растерянно моргая. Но быстро взяв себя в руки, снова расплылась в сладкой улыбке:

— Невестка, боишься, что всем не хватит? — пропела она. — Не переживай, мы просто желаем посидеть рядышком. Еда не главное. Подвиньтесь же.

Снежа снова потянулась, пытаясь отодвинуть Мирославу. Но девушка обожгла её таким холодным взглядом, что та в страхе одёрнула руку.

— Ещё раз тронешь меня — пеняй на себя.

Снежа вздрогнула от такого зловещего тона. Но тут же мысленно пристыдила себя. Чего это ей бояться какой-то девки?

— Мы — родня, а ты так со мной? У тебя совесть есть?

Зима не стал обращать внимания на причитания невестки. Пересадив притихшего от страха Кроха к себе на колени, он под столом слегка сжал в руке небольшую ладонь жены.

— Уходите, — повторил он твердым голосом. — Нечего в нашем доме шум устраивать. Больше вам сюда дороги нет.

— Зимушка, что с тобой? — всплеснула руками бабка Радомира. — Я же мать твоя родная. Ты что, не рад меня видеть?

Зима поднял на старуху усталый взгляд. Она смотрела на него как всегда — жалобно, беспомощно. Но он знал: стоит уступить, как она без зазрения совести снова разобьет ему сердце. Теперь у него есть жена и сын, которых надо защищать. У него больше нет сил жалеть эту бессердечную мать.

— Матушка, если тебе нечего есть, я соберу тебе еды. Но я не обязан кормить твоего младшего сына, невестку и внуков.

Бабка Радомира не нашлась что ответить. Такой обильный стол собрали — почему ее старший сын не может поделиться со всеми? Разве семья не должна помогать друг другу?

Словно прочитав застывший в ее глазах вопрос, Зима невесело усмехнулся.

— Помнится, когда я вернулся со службы, младший брат не спешил мне помочь. Испугавшись «Навьей метки», сразу указал на дверь. Еще и на содержание Кроха последнее испросил. Ежели бы не бабка Зарьяна, отдавшая мне эту избу почти даром, замерзли бы мы с сыном в лесу. Однако вас это тогда не шибко тревожило.

Лицо старухи стало белым, как снег снаружи. Губы задрожали, глаза наполнились слезами.

— Зимушка, так ты, выходит, обиду затаил? Сердишься на нас? А ты подумай хорошенько — нашей семье и без того трудно было. В доме я — старуха, дети меньшие, а у тебя недуг жуткий... Богдя просто испугался. Как ты этого не понимаешь?

— Недуг, говорите? Вот и держитесь от меня подальше. Пусть каждый живет своей жизнью.

Бабка Радомира растерялась. Старший сын и правда переменился — больше ее не слушается и к ней самой стал жесток. А она-то всё надеялась, что он хороший... Теперь видно — на него совсем нельзя положиться.

— Ну что ж, — сказала она с болью, вытирая рукавом сухие глаза. — Вижу, женился и про мать забыл. Ухожу, не буду боле глаза мозолить.

Ссутулившись, будто постарела еще лет на десять, она развернулась, взяла за руки обоих внуков и вышла за дверь. Богдю тоже подмывало встать и гордо удалиться. Он, с детства балованный, от старшего брата подобного обращения терпеть не хотел. Однако, вспомнив, что пришел не просто так, подавил вспышку ярости, тяжело вздохнул и с натужной улыбкой проговорил:

— Ну, добро! Раз вы заняты, не стану ходить вокруг да около. Зима, мы с матушкой пришли звать вас с невесткой и Крохом обратно в старый дом. Семья должна жить вместе. Оставлять тебя одного на отшибе нам неспокойно. Возвращайтесь. Всем вместе-то куда веселее и ладнее.

Вся околица уже который день шепталась, что новая жинка Зимы зарабатывает своим ремеслом, украшая невест и продавая мази, мыло да лечебные отвары. Богдя не сильно в это верил. Но теперь, увидев, как преобразилась утварь в доме, сменилась одежда на Крохе, как щедро накрыт стол, понял, что слухи те были не на пустом месте.Выходит, Зима отхватил себе не жинку, а серебряное дерево. И зачем только они тогда так поспешно выгнали его из дома? Не сделай этого — сие дерево осталось бы при них, и все заработки шли бы в общий дом. Не пришлось бы тогда ни свет ни заря гнуть спину, чтобы заработать на хлеб.

Сейчас Богдя горько жалел о том своем решении.

Глядя на самодовольную улыбку младшего брата, Зима лишь презрительно усмехнулся и холодно ответил:

— За добрые помыслы спасибо, но мы в этом не нуждаемся. Нам и тут хорошо. Сказали всё — уходите. И дорогу сюда забудьте.

Богдя никак не ожидал столь прямого и немедленного отказа. Сдерживать гнев больше не было сил. Он со всего маху грохнул кулаком по столу:

— Зима, да ты совсем голову потерял?

Пытаясь утихомирить мужа, Снежа погладила его по спине. Затем тоже повернулась к деверю и с нарочитым вздохом завела проникновенную речь:

— Зима, ты только глянь на свою избу! Ветхая, того и гляди развалится — разве ж тут можно жить по-людски? Сам-то ты, может, и привык, а жинка с дитем как же? Глядя на вашу маяту, у нас сердце кровью обливается. Возвертайтесь с нами в старый дом. Там хоть кусок хлеба всегда будет, о голоде думать не придется.

Зиме претило их лицемерное сочувствие. Не тратя слов впустую, он что-то шепнул Кроху на ухо, отчего тот зажмурился и закрыл ладонями уши. Затем пересадил его с колен на лавку, молча поднялся, подошел к своей постели, вытащил из-под нее ножны, достал обоюдоострый железный меч с деревянной рукоятью и, повернувшись лицом к младшему брату, со всей мощью всадил меч в земляной пол.

Все присутствующие вздрогнули от испуга. Даже у Мирославы сердце ёкнуло. Богдя втянул голову в плечи, боясь шелохнуться. Снежа в страхе дар речи потеряла и отшатнулась на несколько шагов.

— Что же это получается? Я, твой младший брат, по доброте душевной зову тебя домой, а ты нас мечом запугиваешь? Где ж такое видано?

Зима бросил на него ледяной взгляд.

— Не прикидывайся благодетелем. Какие у тебя на уме замыслы, ты сам знаешь. И я знаю. Еще раз повторяю: убирайтесь немедля, не то пожалеете, что пришли!

Осознав, что с этим новым Зимой он не знаком и его действия предугадать не в силах, Богдя с трудом поборол внутреннюю дрожь, напустил на себя несчастный вид и с горечью произнес:

— Ну раз ты умом помутился, я боле бессилен. Живите как знаете. Главное, потом не пожалей.

Уже выйдя со двора, Богдя обратился к жене:

— Молвили, Зимка жинку свою на торгу встретил?

Не понимая, к чему он ведет, Снежа тем не менее кивнула.

— Так.

— Уж больно пригожа и ремеслу редкому обучена, — задумчиво протянул мужчина. В его прищуренных глазах сверкнул недобрый огонек. — Такие на дороге не валяются. Обычно при хозяине щедром живут…

Товар был распродан подчистую. Надо было срочно изготавливать новый. Благо ингредиенты имелись — настоянные, выжданные, оставалось только смешать.

Два дня в заботах для Мирославы, Зимы и Кроха пролетели незаметно. Зима съездил в городскую гончарню за горшочками и кремницами. Возвращался с пятью полными коробами из лыка. Пересчитав готовый продукт, Мирослава одобрительно кивнула. Вышло по шесть десятков кремниц и горшочков с бальзамом да полсотни брусков мыла.

Отрада первой приехала за товаром и забрала большую часть. Уезжая, оставила двадцать сребреников для новой партии. Вскоре после неё явилась Лада — как раз снова всё распродала. Мирослава отдала ей остатки, но предупредила, что, так как покупки стали массовыми, а изготовление идёт медленнее, цену со следующей партии она будет вынуждена поднять.

— Сестрица, давно уж пора было, — внезапно обрадовалась Лада. — Молва о твоём товаре по всей округе гремит. Единая покупательница аж из самого города наведывалась, почитай всё дочиста у меня повыкупила. Чую, задумала она у себя втридорога продавать.

Подходил день ехать в соседнюю деревню на пробный макияж для Берёзки. Зима помог жене собрать корзину с косметикой.

— Может, мне это... — сказал он, помедлив. — С тобой поехать? Неспокойно одну отпускать.

— Ты же сам слышал, что Ратша сказал? В повозке осталось всего одно место, — вздохнула Мирослава. — Больше не возьмёт. Да и Кроха с кем оставишь?

Зима нахмурился, но спорить не стал.

— Ежели что не так — не жди. Возвращайся засветло.

Кивнув, Мирослава оделась потеплее, взяла в руки корзину, прошла немного и вышла к калитке, где её уже ждала почти полная повозка. Дорога была долгой. Солнце только-только поднялось из-за леса, когда они въехали в деревню, где жила Берёзка. Мирослава соскочила первой, расплатилась с Ратшей, условилась о времени, когда поедет обратно, поблагодарила и двинулась пешком вдоль улицы.

Дома здесь стояли крепкие, добротные — не чета их околице. Резные наличники, высокие крыльца, заборы крашеные. Сразу видно — люди с достатком.

Разыскав нужные ворота, девушка постучала. Дверь отворила старуха в простоватых шапке и свите, из-под которой виднелась понёва из грубой ткани — видно, прислуга.

— Вам кого? — спросила она, оглядывая Мирославу с ног до головы.

— Здравствуйте, бабушка, — поклонилась Мирослава. — Я — свадебная снарядиха. Пришла к вашей хозяйке. Мы сговаривались в городе на ярмарке.

Старуха тотчас смекнула: эта и есть та самая девица, о которой толковали в доме. И правда, совсем молоденькая — с виду и не скажешь, что мастерица. Однако ей наказывали: ежели кто явится и назовётся — тотчас приглашать в дом.

— Прошу, — засуетилась старуха, пропуская Мирославу вперёд. — Уж заждались.

Мирослава последовала за служанкой и вскоре очутилась в просторной горнице. Там уже находились Берёзка, её мать, а также несколько женщин средних лет и молодых девиц.

Завидев девушку, мать Берёзки с улыбкой поднялась навстречу:

— Пришла, девица! Я в прошлый раз запамятовала спросить: как тебя величать?

Вежливо улыбнувшись в ответ, Мирослава представилась. Жива — так звали мать Берёзки — отметила про себя, с каким достоинством и непринуждённой учтивостью держится гостья. Мысленно одобрительно кивнув, она подозвала остальных.

— Мирослава, это мои добрые приятельницы, — указала она на женщин средних лет. — А эти девицы — сердечные подруги моей дочери. Все они, прослышав о твоём приходе, загорелись любопытством и тоже захотели поглядеть. Надеюсь, ты не станешь возражать.

Мирослава тут же покачала головой:

— Какие могут быть возражения? Напротив, я только рада, если кто-то проявляет интерес к моему ремеслу.

Это была сущая правда. Девушка изначально рассчитывала, что слава о её искусстве разнесётся как можно дальше. А теперь, когда нашлись желающие поглядеть на работу своими глазами — ей это только на руку.

Стоило Живе убедиться в искренности Мирославы, как последние толики сомнения в её душе растаяли. Раз гостья не боится чужих глаз, значит, уверена в себе. Может, и впрямь обладает редким талантом?

Выпив предложенного узвара, Мирослава предложила приступить к делу.

Жива проводила Мирославу в отдельную комнату, где жила Березка. Невеста чинно уселась на лавку из светлого дерева с резными ножками. Мирослава поставила на стол свою корзину с косметикой и попросила принести ушат тёплой воды.

Березка умылась, вытерлась мягкой холстиной. Мирослава взяла её лицо в ладони, повернула к свету и принялась внимательно изучать каждую чёрточку.

Девушка была хороша собой. Кожа не смуглая, как у деревенских, а белая и нежная — сразу видно, холили и лелеяли. Нос, губы, разрез глаз — ни одной грубой или уродливой черты. Словом, миловидная и изящная.

«Хорошая основа», — подумала Мирослава. — «Не нужно скрывать изъяны — лишь подчеркнуть достоинства».

Девушка принялась за дело. Тонким слоем нанесла крем, дала впитаться. Затем — пудру, самую малость, чтобы выровнять тон. Брови сделала чуть темнее, чем они были, отчего взгляд стал глубже, выразительнее. Румяна легли на скулы лёгкими, едва заметными мазками — так, будто Березка только что пришла с мороза. Губы тронула смесью мягко-розового цвета, из растёртых ягод калины с воском. И в завершение — немного теней на веки, чтобы придать взгляду томность.

Работа шла неторопливо. Каждое движение — точно выверенное. Толпа у дверей затаила дыхание.

Когда всё было готово, Мирослава распустила Березке волосы. Они были густыми, русыми, с лёгким золотистым отливом. Девушка собрала их в две на первый взгляд небрежные косы.

— Ну вот, — сказала она, отступая на шаг. — Можно глядеть.

Уже сгоравшие от нетерпения гости разом шагнули вперёд. Пока Мирослава заслоняла собой Березку, они не видели её лица полностью — лишь краешек, то с одной стороны, то с другой. Но даже этого мимолётного взгляда хватало, чтобы сердца забились чаще.

Буквально на их глазах Березка превратилась в другого человека. Но при этом всё выглядело так натурально и живо, словно её и не красили вовсе.

Все эти старшие женщины и молодые девицы, конечно, уже догадывались, что мастерица искусна и результат выйдет отменным. Но никакая готовность не могла смягчить того изумления, которое охватило их при виде преображённой Березки.

Дивная красавица!

Даже Жива, всегда горячо любившая Березку и считавшая её миловидной, была вынуждена признать: её девочка прежде была просто приятной на вид, но уж никак не ослепительной. А теперь она сама усомнилась — её ли это дочь? До того хороша, что любая боярыня позавидовала бы!

Женщины постарше ещё сдерживались — обступили Березку и одобрительно разглядывали. А вот молодые девицы вовсе утратили спокойствие: все они были падкими на красоту ровесницами. Прежде все выглядели примерно одинаково, а теперь, стоило лишь появиться этой мастерице, Березка вдруг стала невыразимо пригожа. Выйди они теперь вместе — всё восхищение молодцев досталось бы ей одной.

Обступив подругу, они разразились причитаниями, в которых мешались восторг и зависть.

Березка и сама уже устала от их щебетания. Её окружили со всех сторон, а она до сих пор не видела собственного отражения. Наконец, отмахнувшись от подруг, девушка схватила со стола небольшое медное зеркальце и поднесла к лицу.

Взглянула — и обмерла. Боялась даже моргнуть, чтобы не спугнуть наваждение.

Отражение в зеркале походило на неё и всё же отличалось разительно. Губы — её собственные, нос — тоже её, но каждая чёрточка вдруг обрела невиданную прелесть. Притом лицо не выглядело ярко накрашенным; напротив, казалось естественным и чистым.

Сущее волшебство!

— Сестрица, — выдохнула Березка, не отрывая глаз от отражения. — Это... это я?

— Ты, — улыбнулась Мирослава. — Самая настоящая.

— Матушка! — обернулась к Живе девушка. В глазах её стояли слёзы. — Ты токмо глянь!

Женщина подошла, взяла дочь за руку, повертела её и так и этак. На лице её читались гордость и умиление.

— Ну, доченька, теперича ты и впрямь первой раскрасавицей на свадьбе будешь, — сказала она дрожащим голосом. — Жених твой язык проглотит, когда увидит.

Березка зарделась, опустила глаза в пол, но тут же снова подняла. В их глубине светилось счастье.

— Сестрица, — она схватила Мирославу за руку, — ты уж не откажи, приди ко мне на свадьбу. Я заплачу, сколько скажешь. Токмо сделайте меня такой же красивой, как нонеча.

— Непременно приду, — кивнула Мирослава, чувствуя, как на душе становится легко. — А плата — как договоримся.

— Добро, — сказала Жива и вытащила кошелёк с серебром. — Вот задаток возьми, девица. А остальное — уже после свадьбы.

Мирослава приняла плату, поклонилась и уже собралась было прощаться, как вдруг девицы, до того лишь перешёптывавшиеся в сторонке, разом шагнули вперёд.

— Сестрица! — воскликнула одна, румяная, с живыми карими глазами. — А меня бы ты не приукрасила? Я гляжу на Берёзку — сердце щемит! Такая красавица стала, что и не узнать!

— И меня! — подхватила другая, тоненькая, с длинной русой косой. — Я тоже хочу! Хоть одним глазком поглядеть, какой я могу быть!

— И меня, и меня! — защебетали остальные, обступая Мирославу плотным кольцом. В горнице вдруг сделалось очень шумно.

Мирослава невольно улыбнулась, но покачала головой:

— Извините, но не могу. Время позднее, а мне ещё до своей околицы добираться. Муж с сыном ждут.

— Ой, жалко-то как! — вздохнула румяная девица. — А когда ж свидеться сможем?

— А вы ко мне приезжайте, накрашу вас, — ответила Мирослава, оглядывая разгорячённые лица, и подробно рассказала, как найти их с Зимой избу. — …А если свадьба у кого на носу — зовите в гости. Я невесту такой красавицей сделаю, что жених ахнет и гости только о ней говорить будут.

Девицы заулыбались, переглядываясь. Попрощавшись с ними, Мирослава вышла за ворота.

Ждать Мирославе пришлось недолго. Повозка подъехала туда же, где ее высадили. Внутри, на досках, сидели две женщины — те самые, что ехали с ней утром. Одна — дородная, в овчинном тулупе, другая — потоньше и одета беднее.

Устроившись поудобнее, Мирослава прижала к себе корзину с косметикой. Ратша, крякнув, хлестнул вожжами, и повозка покатила по накатанному снегу.

Дородная женщина повернулась к соседке и заговорила вполголоса. Но из-за разыгравшегося ветра до Мирославы долетало каждое ее слово:

— Слыхала, что в нашей стороне деется? На торгу молвят, люди посадника по деревням ездят. Уж третью седмицу всё ищут неведомо что.

— Как не слыхать? — ответила худая, оглядываясь по сторонам. — Сказывают, девица от них сбёгла. Из холопов поди. Хватают совсем уж молодых да ликом пригожих. Свозят до городу, проверяют — та ли.

— Ох-ох-ох, — вздохнула дородная, качая головой. — Видать, учудила чего девка, коли сам посадник своих людей послал. Али постельница любимая, вот и гоняется.

Мирослава похолодела. Сердце, еще миг назад бившееся ровно, вдруг ухнуло вниз и заколотилось где-то в желудке. Руки, лежавшие на корзине, незаметно задрожали.

Не ее ли ищут?

Нет-нет-нет, не может быть. Речь ведь о посаднике, а не о его сыне. Но, с другой стороны, что ему мешает одолжить у отца людей?

Девушка вспомнила тот страшный день, когда очнулась после аварии. Парень, назвавшийся ее братом, продал ее двум торговцам людьми — как какой-то кусок мяса, за мешочек серебра.

Женщины продолжали перешептываться, но Мирослава уже их не слушала. В ушах стоял шум, перед глазами поплыло. Она зажмурилась, прижала ладони к груди, пытаясь унять бешеный стук.

Как ни уговаривала она себя не паниковать раньше времени — может, эта история вовсе не про нее, — сердце не слушалось. Никакие доводы рассудка не могли его успокоить.

Повозка тем временем подъехала к знакомой околице. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая снег в багряные тона. Мирослава подняла голову и разглядела вдалеке две мужские фигуры. Одна — высокая, широкоплечая, в темном кафтане — ее Зима. Вторая — на коне, в добротных одеждах, с шапкой набекрень. Мужчины о чем-то разговаривали, стоя в самом начале улицы.

Сердце Мирославы забилось еще быстрее. Она вгляделась в незнакомца: вороной конь, сбруя с медными бляхами, у пояса меч. Видно, человек не простой. Уж не из людей ли посадника, что отправлены ее искать?

Повозка остановилась. Женщины принялись слезать. Мирослава замешкалась, не зная, что делать. Бежать? Но куда? Прятаться? Поздно — ее уже заметили.

Зима, увидев жену, быстро простился с собеседником и направился к ней. Обычно суровое лицо заметно смягчилось.

Не говоря ни слова, он приблизился, подхватил ее на руки и осторожно поставил на землю. Не ожидавшая от него подобного проявления внимания на публике, Мирослава заметно покраснела. Пытаясь избежать неловкости, она кивнула в сторону отъехавшего всадника:

— А это кто?

— Знакомец старый, — негромко ответил Зима. — Из княжеской дружины.

Девушка вздохнула с облегчением, чувствуя, как мышцы медленно покидает напряжение. На смену ему пришла радость — муж снова явился ее встречать. Забывшись, она прыгнула в его объятия и поцеловала в колючую щеку.

Раньше она и правда держалась с Зимой настороже. Он человек добрый, но ей был нужен не тот, кто добр ко всем подряд. Она женщина корыстная: ее муж должен быть всецело предан только им с сыном, а не жертвовать собой ради каждого, включая его гадкую семейку.

Но стоило ему прогнать их, показав, на чьей он стороне, Мирослава вдруг осознала, что этот мужчина прочно поселился в ее сердце.

Зима усмехнулся и забрал у жены корзину.

— Не балуйся. Ты нонче и так набегалась, устала небось? — Взяв ее за руку, он потянул девушку в сторону дома. — Кормить семью надлежит мужу, а у нас, выходит, всё наоборот...

Мирослава нахмурилась. Уж не задела ли она его мужскую гордость?

В прошлой ее жизни некоторые мужья воспринимали в штыки, когда жена зарабатывала больше. Неужели и Зима из таких?

Но, внимательно вглядываясь в его лицо, она не находила и тени недовольства. Глаза блестят, на губах ухмылка, щеки слегка задеты румянцем — то ли мороз виноват, то ли реакция на ее поцелуй.

— Тебя огорчает, что я зарабатываю больше? — не привыкнув таить всё в себе, прямо спросила она.

Зима удивленно приподнял бровь, затем серьезно покачал головой.

— Не огорчает. Просто я вижу, как ты устаешь, и мне горько от собственной негодности.

У девушки тут же отлегло от сердца.

— Ты не прав, — нежно улыбнувшись мужу, покачала она головой. — Без тебя я бы ни за что не справилась. Ты спас меня тогда на рынке — отогрел, накормил, выделил свой угол, вложил в мое дело всё, что имел, и ничего за это не просил. Помогаешь мне готовить товар. Сопровождаешь всюду или встречаешь, если нет возможности поехать. Благодаря тебе я ничего не боюсь и чувствую себя защищенной.

Внезапно потемневший взгляд Зимы, казалось, вот-вот утянет ее в свою глубину. Мирослава смутилась и отвела глаза. Немного помолчав, она добавила:

— И вообще… накопим денег — купим тебе повозку. Станешь развозить людей и на этом много зарабатывать. А еще, когда мне нужно будет куда-то поехать, отвезешь меня и привезешь обратно. Это же так удобно. Так что не думай, что будет легко, — подмигнула она мужу.

Весело хмыкнув, Зима притянул ее в свои объятия.

— Добро. Чего бы ты ни удумала, я завсегда поддержу.

Лучина в светце догорела, в избе стоял полумрак, пахло приготовленным на ужин тушёным мясом с травами. Пока Мирослава укладывала Кроха спать, Зима сидел у печи, глядя на тлеющие угли. Убедившись, что сын мерно посапывает, девушка направилась к своей лавке, как вдруг её резко подхватили на руки. Она только и смогла, что приглушённо охнуть.

Удерживая жену, словно пушинку, Зима понёс её к своей лежанке. Та находилась ближе к выходу, зато рядом стояла печь, от которой шло тепло. Тесновато, конечно, но вдвоём уместиться можно.

Почувствовав под спиной несколько слоёв меха, Мирослава замерла от волнения. Сердце заколотилось где-то в горле. Щёки опалило огнём.

— Что ты... — прошептала она, но договорить не успела.

Зима устроился рядом, обнял её, прижал к себе — крепко, но бережно, будто боялся сломать. Он лежал молча. Только его тёплое дыхание касалось её макушки.

Придя в себя и немного привыкнув к приятной близости, Мирослава почувствовала, как уголки её губ сами собой поползли вверх. Закрыв глаза, девушка задумалась.

А ведь эта её новая жизнь вовсе неплоха. Пусть денег нет и условия суровы, зато она нашла мужа, который поддерживает все её начинания. Он статен и красив, на других девушек не заглядывается, трудолюбив, не жаден, а ночью бережно прижимает к груди, как хрупкое сокровище. Это ли не редкое женское счастье?

Мирослава даже не думала вырываться, ощущая под пальцами его силу — твёрдые плечи, широкую грудь, надёжные руки. Напротив, сама придвинулась ближе и уткнулась носом в шею, вдыхая знакомый запах морозной мяты и дыма.

Так и заснули впервые на одной лавке, в объятиях друг друга.

На следующее утро Мирослава проснулась оттого, что кто-то легонько тормошил её за плечо. С трудом открыв глаза, она увидела склонившегося над ней Зиму. Судя по тому, что от стола шёл лёгкий аромат ячменной каши, встал он уже давно.

— Поднимайся, — позвал он негромко. — В гончарню ехать надо. Сызнова твои горшочки да кремницы заказывать.

Мирослава села, поправила спутанные волосы. Крох тоже успел проснуться и сейчас натягивал кожаные сапожки. С его милого личика не сходила радостная улыбка.

— Тятя, — тонким голосом позвал он отца. — А мама теперича завсегда с тобой спать будет?

Мирослава покраснела и поспешно отвела глаза. Зима же даже бровью не повёл.

— Будет, — спокойно ответил он, погладив подбежавшего сына по голове. — Мать с отцом должны вместе спать. Так испокон веку заведено.

Крох на мгновение задумался, наморщив светлый лобик.

— Я тож тогда с вами хочу.

— Ишь чего удумал, — усмехнулся мужчина. — Мама — моя. Вот вырастешь, заведёшь свою жинку и спи.

Не выдержав его самодовольного тона, Мирослава возмущённо стукнула мужа по плечу.

В город отправились все вместе. В гончарне оставили крупный заказ на кремницы пузатые да горшочки расписные. Затем путь лежал на рынок. Закупились припасами для изготовления новой партии крема, бальзамов и мыла. Съестного взяли. В последнюю очередь подошли к лавке кожевенника.

Зиме справили новые сапоги и добротный кафтан. Мирославе — кожух из хорошего меха. Кроху — тёплую детскую шубейку и рукавицы.

Малыш по возвращении сразу же обрядился в обновы. Ходил вприпрыжку и радовался без меры. Но при этом удивительно берёг одежду: раньше запросто мог плюхнуться в снег во время игр, а теперь жалел. Следил, чтобы полы шубейки даже краем не касались земли. А если кто из приятелей нечаянно пачкал его наряд, и вовсе сердился.

Мирославу такое его преображение не могло не радовать. Ребёнок, что когда-то боялся проявлять эмоции, отогрелся душой и расцвёл.

Через несколько дней подошло время Ладе праздновать свадьбу.

Мирослава поднялась ещё затемно. Затопила печь, приготовила завтрак, накормила мужа и сына, сама наскоро перекусила. Затем прихватила корзину с косметикой и отправилась с семьёй в дом бабки Зарьяны: она сама — как свадебная снарядиха, Зима с Крохом — как приглашённые гости.

Малаша, мать Лады, встречала Мирославу у калитки.

— Сестрица! Пришла! А мы уж заждались. Ладка-то наша места себе не находит, всё в окошко глядит.

— Здесь я, здесь, — улыбнулась Мирослава. — Ведите к невесте.

В горнице уже собрались женщины — родственницы, соседки, подруги. Все они были наслышаны о таланте Мирославы, но своими глазами мало кто видел. В их взглядах горело любопытство.

Бледная от волнения Лада сидела у окна. Лицо её было умыто, волосы распущены, и шрам на лбу — тот самый, из-за которого она больше всего переживала, — выделялся особенно резко. Увидев Мирославу, девушка поспешно поднялась.

— Сестрица! — выдохнула она. — Я так боялась, что ты не придёшь...

— Меня же пригласили, как бы я не пришла? — рассмеялась Мирослава, ставя корзину на стол. — Садись давай. Будем делать тебя красавицей.

Сегодня был самый важный день в жизни Лады. Желая превратить невесту в несравненную красавицу, Мирослава трудилась ещё тщательнее, чем в прошлый раз, вложив в работу не только талант и усердие, но и душу.

Времени ушло больше обычного. Закончив с макияжем, девушка приступила к причёске. Заплела две свободные косы, вплела в них ленты. Наконец дело было сделано.

Окружившие их женщины уже давно стояли, затаив дыхание. Движения Мирославы были им в диковинку: она то похлопывала, то растирала, то наносила что-то точками, то размазывала — что и зачем, не разобрать.

Однако чутьё подсказывало: всё это неспроста и куда сложнее, чем привычное «белилами пройтись да ягодой щёки и губы натереть», как делали обычные деревенские снарядихи.

Когда же Лада предстала перед ними во всей красе, они и вовсе рты раскрыли от потрясения.

Все хорошо знали эту молодую невесту. Помнили рубец у неё на лбу и прежний облик. Но сейчас перед ними сидела будто бы совсем другая девушка. От шрама не осталось и следа, черты лица сделались необычайно милыми и пригожими. Словно боярыня родовитая — хоть сей же час за князя отдавай!

Одна из тёток Лады произнесла с благоговейным трепетом:

— Девица, да ты просто кудесница! Как же у тебя так ловко выходит? Я на своём веку такого чуда-расчудесного ещё не видывала!

Мирослава в ответ улыбнулась:

— У меня нет другого таланта, кроме как делать женщин красивыми. Если каждый день трудиться, поневоле руку набьёшь.

Все, столпившиеся вокруг Лады, наперебой хвалили её красоту. Малаша, глядя на преобразившуюся дочь, тайком утирала слёзы, чувствуя, как сердце распирает от гордости. Вынув заранее приготовленный кошель с монетами, она протянула его Мирославе:

— Благодарим за труд.

Мирослава без лишних слов спрятала кошель за пазуху. Увидев это, присутствующие зашевелились, начали узнавать стоимость работы. Осознав, что та не завышена до небес, мысленно делали заметку: при случае и к себе такую талантливую мастерицу позвать.

Вскоре прибыли оставшиеся гости.

Свадебный обряд был прост, но торжествен. Остановившись у калитки, жених послал в избу дружку. Тот трижды постучал, прося отворить. Девушки, подруги невесты, вышли на крыльцо и стали требовать выкуп — сначала шутками и песнями, затем и куны со сребрениками в дело пошли.

Когда дверь наконец отворили, жених вошёл в избу и низко поклонился родителям Лады. После их благословения вывели невесту. Не сразу узнав девушку, парень застыл на месте, хлопая глазами, пока кто-то из гостей не стукнул его по плечу.

Взяв за руку, он повёл ее во двор, к украшенной лентами повозке дядьки Ратши. Далее путь их лежал в городской храм.

Стоя в первых рядах, Мирослава с интересом наблюдала за церемонией, искренне радуясь за Ладу. Было видно, что жених очень любит девушку. В его глазах отражалась только она одна…

Внезапно руку Мирославы будто обдало жаром. Чья-то большая ладонь накрыла её пальцы и уже через мгновение отпустила. Кажется, никто из соседей этого не заметил. Обернувшись, девушка встретилась взглядом со стоящим за ее спиной мужем. В жёлтых глазах Зимы она увидела своё отражение. Сердце пропустило удар.

— Что случилось? — шёпотом спросила она.

— У нас не было свадебного пира, — так же тихо заметил Зима. — Ты не печалься. Мы можем всё наверстать…

Мирослава на миг замерла, пытаясь осознать его слова.

У них действительно не было полноценной свадьбы, только венчание в храме. Но, учитывая события, о праздновании тогда и речи быть не могло. К тому же для неё самой свадебная церемония не имела большого значения. Главное — жить с мужем в мире и согласии. Но Зима, очевидно, не догадывался о её мыслях и переживал, что она огорчена.

Улыбнувшись, Мирослава прислонилась спиной к его груди и легонько потянула за рукав:

— С чего ты взял, что я печалюсь? У меня прекрасные муж и сын. А это куда важнее любого, самого шумного торжества.

Зима долго смотрел на жену. И, лишь убедившись, что она и впрямь не грустит, немного успокоился.

— Я изо всех сил постараюсь побороть свою хворь. Буду тебя беречь, в обиду не дам. Всё ради вас с Крохом.

Щёки Мирославы залились румянцем. Она отвела взгляд в сторону, но губы сами собой растянулись в улыбке. Заметив её реакцию, Зима усмехнулся. В его душе наконец-то поселился покой.

Когда свадебный пир начал подходить к концу, Зима с Мирославой разыскали Кроха среди резвящейся детворы, и все втроём вернулись в избу. Солнце давно скрылось за горизонтом. Уложив сына спать, Мирослава привычно направилась к лавке, которую уже несколько дней делила с мужем. Зима подвинулся, освобождая ей место. Когда жена легла, он сразу же повернулся к ней лицом, обнял за талию и прижал к своей груди.

— Что… что ты делаешь? — негромко воскликнула девушка, чувствуя, как щёки заливает румянцем.

Зима молчал, только жёлтые глаза блестели в полумраке. От его тела исходил сильный жар.

— Давай спать! — не выдержав, испуганно прошептала Мирослава, прикрыв рукой его глаза.

Зима моргнул пару раз, щекоча ресницами её ладонь. Затем послушно опустил векиа и быстро провалился в сон. Девушка же ещё долго лежала, слушая его дыхание. На душе было волнительно и радостно одновременно.

Как же хорошо, что в новой жизни ей встретился этот мужчина.

На следующее утро, едва рассвело, семья дружно позавтракала и направилась к живущему неподалёку мастеру грамоты — старику Белою. Тот был писарем при деревенском старосте, но с недавних пор вышел на покой.

Жил он один, в добротной избе. Вдовец, без детей. Всю жизнь переписывал и составлял грамоты, а уйдя на покой, взялся учить детвору. Но абы кого к себе не брал — даже за ворох сребреников. Первым делом проверял, есть ли с дитя толк. Был у него свой способ: посадит ребёнка на лавку, даст бересту и писало и велит что-нибудь начертать. Или счёт малый спросит. И лишь когда убеждался, что есть в ребёнке искра, соглашался учить.

Увидев Кроха, он сразу отказался. Маленький, мол, года не вышли. Вот подрастёт — приходите. Но Мирослава не отступила. Заставила старика проверить знания сына. В них она была уверена, всё же сама учила ребёнка числам, в то время как Зима по вечерам при свете лучины занимался с ним буквицами. Малыш в свои годы был на редкость сообразительным — всё схватывал на лету.

Убедившись в знаниях Кроха, старик Белой тут же подобрел лицом и погладил свою длинную седую бороду.

— Что ж, — медленно протянул он, — дарование в мальце есть. Толк выйдет, коли стараться будет. Водите его ко мне через день, начиная с завтрева.

Мирослава, не скрывая радости, широко улыбнулась. Стоявший за её спиной Зима удовлетворённо кивнул. На том и порешили.

В тот же вечер, желая отпраздновать их небольшую победу, Мирослава затеяла пельмени. Мелко нарубила мясо, добавила лук, замесила тесто, раскатала, поставила вариться. Блюдо вышло на славу — сочное, ароматное. Ее большой, и маленький мужчины уплетали за обе щеки, запивая горячим взваром из сушёных ягод. А закончив, попросили добавки.

Жизнь потекла своим чередом. Муж и жена всё своё время отдавали изготовлению крема, мыла и бальзамов на продажу. Через три дня пришло время ехать в соседнюю деревню, где должна была проходить свадьба Березки.

Так как Крох с утра убежал к старику Белою на занятия, Зима поехал вместе с женой. Дорогу к дому, где жила невеста, Мирослава уже знала. Во дворе суетились люди. В этот раз сама мать невесты, Жива, встретила молодую снарядиху у порога. Несказанно обрадовалась. Велела служанке усадить Зиму за стол, накормить и напоить. А Мирославу сразу повела в горницу.

— Сестрица, пришла! — воскликнула при виде неё Березка и подскочила с лавки. — А я уж боялась…

— Я же обещала, — улыбнулась Мирослава, ставя корзину на стол.

— Сестрица, ты меня такой же сделай, как в прошлый раз, хорошо? — с тревогой в голосе попросила её невеста.

— Постараюсь даже лучше, — пообещала она и принялась за дело.

Времени ушло меньше, чем на Ладу. Всё же на лице Березки не было изъянов, которые требовалось скрыть. Мирослава работала быстро, но старательно: крем, пудра, лёгкие румяна, тушь из пережжённой березовой ветки, помада из ягод калины. Заплела корону из косы с яркими лентами.

Когда всё было готово, Березку вывели к собравшимся в горнице гостям. Все без исключения ахнули. Невеста пригожа — глаз не оторвать. Как и на свадьбе Лады, Мирославу мгновенно окружили вниманием. Отступили, лишь узнав стоимость её услуг и место, где её можно было найти.

Сославшись на домашние дела, Мирослава не стала оставаться на пир. Не хотелось ей сидеть среди чужих. Попрощалась с невестой, пожелала счастья, получила от Живы кошелёк с платой, даже не стала проверять, засунула за пазуху и ушла искать мужа.

Только вернувшись домой и закрыв за собой входную дверь, Мирослава развязала кошелёк, заглянула внутрь… и открыла рот от удивления. Там лежала ровно половина гривны. Весомый серебряный брусок. Даже Зима, обычно мало эмоциональный, приподнял от удивления бровь.

За один макияж для богатой невесты она выручила больше, чем если бы целый год трудилась за ту цену, что сама изначально установила. Учитывая заработанное на ярмарке и продавая товар Отраде, выходило достаточно для давно задуманного.

Мирослава подняла на мужа взволнованный взгляд.

— Зима, — улыбнулась она так широко, что аж скулы заболели, — завтра же едем в город покупать лошадь!

Зима перевёл удивлённый взгляд на серебро в руках жены.

— Ты хочешь потратить все заработанное на лошадь? — осторожно переспросил он, всё ещё не веря в услышанное.

— Да, — твёрдо кивнула Мирослава. — Я всё это время копила именно с этой целью. А теперь, когда набралось достаточно, почему бы не сделать все сразу? Ты сможешь возить меня по деревням, а в свободное время — подряжаться катать людей. Это куда прибыльнее охоты и в разы безопаснее.

Была и ещё одна причина, о которой Мирослава умолчала. Следующей её целью было накопить на собственную мастерскую в городе. В одиночку собирать — долго. А если ещё и Зима начнёт зарабатывать извозом, дело пойдёт вдвое быстрее. Потому она и решилась потратить только что заработанное на покупку лошади и повозки, не откладывая на потом.

— Завтра же и поедем! — радостно воскликнула она. — Выберем для тебя самую добрую лошадку...

— Погоди, Мира, — не выдержав, рассмеялся Зима. — Купить — не хитрость. А где мы её держать станем? Изба наша мала, сами ютимся. Ни сарая у нас нет, ни сеней — одна горница да клеть холодная, где припасы лежат. А лошадь в студёную пору под открытым небом не жилец. Замёрзнет в первую же ночь.

Его слова обрушились на Мирославу, как ушат ледяной воды. Девушка замерла. Она и впрямь об этом не подумала. В её голове всё уже сложилось — лошадь, повозка, поездки, заработки... А о том, где животину держать, — ни единой мысли. Вот что значит — человек без опыта.

— А если построить сарай, сколько на это уйдёт времени?

— Три, а то и четыре седмицы, — пожал плечами Зима. — Пока лес заготовим, пока стены поставим. Там весна уж придёт.

— Слишком долго, — заметно сникла Мирослава. — Что же делать? Неужели ждать до весны?

Девушка замолчала, глядя прямо перед собой. Затем вдруг резко подняла голову. Зима увидел, что в её глазах снова горит огонь.

— У кого-нибудь из соседей есть пустой сарай? — с надеждой спросила она. — Можно заплатить за временное пользование, пока свой не сладим. Сколько запросят — столько и дадим.

Зима крепко задумался.

— Есть у меня знакомец один — Гостята. Кузнец местный. Живёт через две избы от бабки Зарьяны. Отец его, ещё пока жив был, держал вола, да пал тот. Вот сарай и освободился. Можно попробовать договориться. Мужик он добрый.

Мирослава встрепенулась:

— Так чего же мы ждём? Пошли к нему...

— Вечер уж, за Крохом идти надобно. Завтра спросим. Ежели согласится, до торгу поедем, лошадь присмотрим, сена и так... по мелочи.

Девушка заметно скисла. Зима снова не сдержал смешка. Взял её за руку, притянул к себе, усадил на колени.

— Чего тебе так неймётся? — спросил он, заглядывая в глаза. — С утра до ночи одно на уме — серебро, товар, заказы. Передохнуть не хочешь?

Мирослава покраснела, но сдаваться не собиралась.

— Хочу, чтобы у нас всё было. Чтобы Крох ни в чём не нуждался. Чтобы ты в лесу не рисковал собой.

— Да чего в том лесу? — раздался у самого уха насмешливый хриплый шёпот.

— Того, — капризно выпятила губы Мирослава. — Сам сказал — скоро весна. Ладка говорила, самая пора, когда медведи из берлог полезут — голодные, злые. Стоит тебе на охоту уйти — у меня сердце не на месте. Не хочу и дальше в страхе жить.

Зима долго не сводил с жены взгляда. В его жёлтых глазах плескалось что-то до того тёмное и глубокое, что у Мирославы от смущения запылало всё лицо.

— Ладно, — сказал он наконец. — Завтра к Гостяте сходим. Ежели не откажет — поедем лошадь брать.

Радостно выдохнув, Мирослава прижалась к его плечу.

На следующее утро, чуть свет, семья позавтракала сырниками, которые приготовила Мирослава, и втроём отправились к Гостяте. Завидев на пороге нежданных гостей, кузнец удивился, но в избу пригласил, усадил на лавку, Кроху сунул в руки пряник.

— С чем пожаловали? — спросил он, поглаживая редкую бороду.

Зима объяснил. Гостята выслушал, помолчал, потом кивнул.

— Сарай мой давно пустует. По куне за седмицу, ежели платить согласны, пользуйте на здоровье. Но все заботы на вас, с меня лишь место.

— Разумно, — кивнул Зима.

Договорившись с Гостятой, семья направилась к избе бабки Зарьяны, чтобы встретиться с первым плотником в их стороне — Кривой. Он как раз занимался берестяными коробочками для Мирославиного мыла: нож-резак так и мелькал в его больших ладонях. Завидев гостей, мужчина отложил работу и поднялся навстречу.

— С чем пожаловали, соседи? — спросил он, вытирая руки о холщовые порты.

Зима объяснил про сарай: мол, нужна помощь с лесом и постройкой. Крива выслушал, почесал затылок.

— Добро, — кивнул коротко. — Подмогу.

Цену назвал по-свойски, без запроса. Даже пообещал знакомых мужиков для заготовки леса с собой позвать. Мирослава обрадовалась и уже открыла рот, чтобы рассыпаться в благодарностях, как вдруг вспомнила о ещё одном деле.

— Крива, а ты сможешь сделать повозку? — спросила она. — Но не простую, а со стенками и крышей, чтоб от ветра и снега укрывала. Человек на восемь.

Мужчина удивлённо поднял брови.

— С крышей и стенами? Человек на восемь? — он глубоко задумался. — Не делал никогда. Но могу попробовать.

Мирослава достала из-за пазухи берестяную дощечку, где заранее нацарапала эскиз. Крива взял, долго рассматривал, вертел в руках, хмыкал.

— Хитро, — сказал он наконец. — Срок какой даёте?

— Сколько надобно? — спросил Зима.

— Три седмицы, ежели один. — Крива отложил дощечку.

— А ежели я подмогать буду? — предложил Зима.

— Тогда… за одну седмицу управимся, — кивнул Крива.

Мужчины остались решать дополнительные мелкие вопросы. Крох убежал играть с ребятнёй. Мирославу увела Малаша. Домой семья вернулась только ближе к вечеру.

Сидя у печи, муж с женой обсудили всё заново. С покупкой лошади решили повременить до готовности повозки. Тогда же оплатят Гостяте за первый месяц постоя и потихоньку, не торопясь, начнут строить свой сарай.

На следующий день Зима с Кривой позвали соседских мужиков и ушли заготавливать лес. Мирослава загодя напекла пирогов с мясом и все отдала им в дорогу.

Управились за день — нарубили сосен, выволокли с помощью саней и лошадки дядьки Ратши. Расплатился с ними Зима мылом, кремом и бальзамами. Мужики сами его об этом попросили, посетовав на сварливых жён.

Брёвна выгрузили: те, что для повозки, — во дворе у бабки Зарьяны, остальное, что для сарая, Зима забрал себе. Ещё через день они с Кривой приступили к изготовлению повозки. Работали с раннего утра до позднего вечера. Зима рубил, долбил, подгонял; Крива строгал и собирал. Друг от друга не отставали.

Мирослава каждый день носила им обед, а затем возвращалась домой, где продолжала готовить товар на продажу. Подолгу он у неё не скапливался: каждые два дня прибегали то Лада, то Отрада. Крох, когда не был на занятиях у старика Белоя, крутился рядом, помогал.

Через четыре дня Таёжа выходила замуж. Мирославу позвали красить невесту. Зиму с Крохом тоже пригласили. Семья Таёжи жила по соседству, через две избы, так что ехать никуда не пришлось.

Молва о Мирославином мастерстве уже разошлась по всей околице. В горнице, пока она красила невесту, собралась куча народу — приехали из города и из соседних деревень. Теснились, заглядывали через плечо, шептались.

«Пора бы уже брать деньги за просмотр», — мысленно усмехнулась девушка, нанося последние штрихи.

Работала она спокойно, старательно. Из Таёжи вышла такая красавица, что все ахнули. Мирослава, улыбаясь, ещё долгое время до окончания застолья принимала похвалу.

Так минула неделя. Крива слово сдержал — к сроку заказ был готов. Когда Мирослава пришла проверить работу, во дворе бабки Зарьяны стояло нечто, от чего у неё захватило дух.

Повозка была высокой, крепкой. В стенах — оконца с натянутой промасленной холстиной, покатая крыша из досок и бересты. Внутри — две длинные скамьи по бокам, обитые дерюгой для мягкости. Ни ветер, ни снег такой не страшны. Колёса на новеньких осях вращались легко, без скрипа.

— Ну как? — спросил Крива, сам любуясь делом своих рук. — Первая такая на всю округу.

— Красота, — заворожённо выдохнула Мирослава и, взяв мужа под руку, обошла с ним по кругу. — Всё как я и хотела.

Крива позвал соседей, чтобы те помогли перевезти повозку во двор к Зиме. За работу он получил целое, для их округи, состояние — восемь сребреников. Ещё столько же ждало его за постройку сарая, но к этому решили приступить через несколько дней.

На следующее утро, чуть свет, проводив Кроха к старику Белою, Мирослава с Зимой отправились на конное торжище.

Конное торжище гудело с раннего утра. Лошадей было много — рыжих, гнедых, серых, вороных. Торговцы выводили их на длинных верёвках, заставляли бегать — зазывали покупателей.

Мирослава в лошадях разбиралась, прямо сказать, не весьма — её познания ограничивались тем, что животина должна быть на четырёх ногах и без видимого желания укусить.

Зато Зима знал толк. Он ходил вдоль рядов, останавливался, вглядывался, щупал ноги, спины, холки. Иным заглядывал в пасть, смотрел зубы — определял возраст. Продавцы косились, но спорить не смели: человек, видно, бывалый.

Помимо всего прочего, Зима не забывал поучать жену.

— Смотри, — пояснял он. — Лошадь должна быть ровной на ногу, спина прямой, копыта сухими. Ежели хромает али часто перебирает передними — брать нельзя. Ежели кусается — тоже плохо. Нрав должен быть спокойным, но не ленивым.

Мирослава кивала, не сильно, впрочем, утруждая себя запоминанием. Лошадь она считала покупкой разовой. Муж рядом, сам справится.

В конце концов, после долгих раздумий, Зима остановил свой выбор на рыжей кобыле с широкой грудью и крепкими ногами. Спокойная: копытами не била, не всхрапывала. Глаза добрые, без испуга.

— Сразу в упряжку можно ставить, — кивнул он. — В самом расцвете, а значит, и работать будет долго.

— А сколько она стоит? — спросила Мирослава.

Торговец, коренастый мужик в потёртом кожухе, назвал цену в пятьдесят сребреников. У других кобылы были дешевле — по тридцать-сорок. Но, глядя на них, Зима качал головой: то хромые, то старые, то больные. А тут краса молодая, стоит спокойно и молчит. Значит, стоит своих денег.

Мирослава помедлила, глядя на лошадь. Затем кивнула.

— Берём.

Отсчитанные монеты быстро перекочевали в мошну торговца. Тот довольно ухмыльнулся и передал повод. Зима похлопал лошадь по шее, что-то шепнул ей на ухо. Та фыркнула, но продолжила стоять смирно.

Тут же, на торжище, прикупили всё, что надобно для упряжи: хомут добротный, шлею, вожжи да узду с удилами. Заодно взяли уходовый набор, попону от морозов и торбу для корма в дороге.

— Как назовём? — с улыбкой поинтересовалась Мирослава, стоило им, закончив с покупками, отойти немного дальше.

— Янтарка, — немного поразмыслив, глядя в золотистые глаза животного, ответил Зима. — Глянь, как на солнце горит.

Спорить девушка не стала — выбор мужа пришёлся ей по душе.

На торжище супруги приехали с Ратшей и обратно возвращались с ним же, привязав Янтарку к повозке. Возница вопросов не задавал, но на лошадь косился с явным интересом. Неудивительно — его немощная лошадка этой красавице была не чета.

Доехав до околицы, Зима попросил Ратшу остановиться. Расплатившись, отвязал Янтарку, усадил на неё Мирославу и пешком, держа в руке узду, медленно повёл через всю улицу, прямо до двора Гостяты.

Ездить верхом Мирослава не умела и поначалу сильно переживала. Но лошадь шла смирно, не шалила — страх быстро прошёл.

Зимний ветер дул в лицо, снег искрился под солнцем. На душе было легко. Казалось, все тревоги остались позади. Проходя мимо соседской избы, услышали детский крик:

— Тятя, тятя, гляди — лошадка!

Первыми их заметили ребятишки. Загалдели, побежали стайкой. Следом потянулись взрослые — кто посмотреть, кто спросить.

— Зима, ты что, лошадь купил? — крикнул кто-то из соседей.

— Купил, — коротко ответил мужчина, продолжая путь.

— Лепота какая! Не дешёвая небось? — раздавались в толпе новые голоса.

Мирослава, не без помощи мужа, слезла с лошади и повернулась лицом к людям. Щёки на морозе сделались розовыми, глаза блестели, на губах играла лёгкая улыбка.

— Люди добрые, — громко, чтобы все слышали, воскликнула она. — Отныне, если кому-то нужно в город или в соседнюю деревню, обращайтесь к моему мужу. И повозка, и лошадь у нас есть. По-соседски, недорого возьмём.

В одно мгновение толпа одобрительно загудела. Слова Мирославы вызвали настоящий переполох.

Сколько лет стояла околица — только у одного Ратши и была в их стороне повозка с лошадкой для извоза. Иного и не видывали. Люди попривыкли: случится надобность в город али ещё куда — первым делом беги к Ратше кланяться да договариваться. Многие ворчали на высокую плату, да только и она не сулила верного места. Повезёт — уедешь. Не повезёт — топай на своих двоих либо сиди у печи. А тут вдруг объявляют: Зима станет возить, да ещё и недорого. Выходит, теперь у них появится выбор!

Тут же из толпы последовал самый важный вопрос. Высокий мужик, по виду из тех, кто вечно всем недоволен, шагнул вперёд и спросил в лоб:

— А сколь за поездку на вашей повозке брать будете?

Зима, заранее обсудивший стоимость с женой, ответил без запинки:

— По куне с человека. Ежели дитё у взрослого на коленях сидит — дитю бесплатно.

— Да где ж тут недорого? — подивился мужик. — Ратша столько же за место берёт.

— У дядьки Ратши повозка тесная, открытая. Чем дальше едешь, тем больше мёрзнешь, — выступила вперёд Мирослава. — А у нас просторная, с крышей и стенами. Зимой ветер не страшен, летом от палящего солнца укрыт.

Народ ещё пуще загудел, обсуждая услышанное.

Пусть стоимость как у Ратши, к этому они привыкли, но условия различались как небо и земля.

— А когда возить-то начнёте? — спросил всё тот же мужик, но уже заметно подобревший. — Нам бы с жинкой к завтрему в город поспеть.

— Как солнце покажется, подходите к избе Гостяты, — ответил Зима. — Повозка готова, осталось только Янтарку в неё запрячь. Всего восемь мест. Кто первый поспел, тот и едет. А кому не хватит — уж не обессудьте.

Договорив, он перевёл взгляд на жену. Мирослава ответила мужу нежной улыбкой.

Толпа закивала. Те, кто уже сговорился с Ратшей, но мёрзнуть в открытой повозке не шибко желали, уже прикидывали в уме: попервой наведаются к Зиме.

Распрощавшись со всеми, Мирослава с Зимой отвели Янтарку во двор Гостяты. Там завели в сарай и задали загодя собранное по всей околице сено, что осталось у жителей после утепления изб. Кобыла всхрапнула довольно и принялась за еду.

— Привыкай, красавица, — усмехнулся Зима, погладив её по холке.

Дальше их путь лежал мимо избы старика Белоя. Забрав Кроха, они все трое вернулись домой.

Наутро, когда звёзды ещё не погасли, Зима был уже на ногах. Мирослава поднялась вместе с ним. Затопили печь, поставили греться воду, нарезали хлеба, достали вчерашний пирог с мясом — перекусить в дороге. Следом пришёл черёд будить малыша.Крох, ещё сонный, уже собрался капризничать, но вдруг вспомнил, что сегодня сопровождает отца в город на их новой повозке. Мигом открыв глаза, он соскочил с лавки — живой, весёлый, готовый в дорогу.

Кое-как позавтракав и наскоро одевшись, семья вышла из дому. Дойдя до двора Гостяты, Зима вывел Янтарку из сарая и первым делом познакомил с сыном. Малыш сиял от счастья, особенно когда его посадили ей на спину. Затем лошадку запрягли в повозку, проверили — всё ли крепко. К этому времени у калитки собрался народ.

Увидев повозку, люди зашумели, полезли внутрь, расселись по лавкам. Места много, просторно.

«Пассажиры средневековой маршрутки» — как их мысленно окрестила Мирослава — долго разглядывали деревянные стены, оконца, крышу и довольно похлопывали по мягкому сиденью.

— Вот это повозка! — протянул седой старик. — Не то что у Ратши — трясёт, ветром продувает, ещё и вывалиться боязно.

— Сиди уж, не хвали раньше времени, — одёрнул его сосед, но сам тоже улыбался.

Кроха одна из женщин, не желая терять место, посадила к себе на колени. Лавки заняли подчистую. Попрощавшись с женой, Зима подстегнул лошадь и направился в путь. Мирослава долго стояла на месте, махая им вслед.

Изначально девушка хотела ехать с мужем и сыном, но, во-первых, партия товара подходила к концу, необходимо было пополнять запасы, а во-вторых, занятое ею место — это потерянные деньги. Мысленно покрутив так и эдак, она решила остаться дома.

День у Мирославы прошёл в хлопотах: работа, готовка, уборка. Зима с Крохом вернулись, когда солнце уже клонилось к закату. Дверь в избу отворилась, впуская морозный ветер, вошёл мужчина, на котором висел болтавший без умолку малыш.

Встретив их радостной улыбкой, девушка помогла раздеться и усадила за накрытый стол. Перед каждым стояло по несколько мисок: одна с наваристым мясным супом, от которого шёл пар; другая — с рассыпчатой полбяной кашей, щедро политой топлёным маслом; третья — с солёными груздями, приправленными рубленым чесноком и укропом. В самом центре стоял кувшин с травяным отваром — для профилактики простуды.

— Много людей было? — спросила Мирослава.

— Две ходки с полной повозкой туда и обратно, — ответил Зима.

Потянувшись к поясу, он отстегнул мошну и передал жене. Развязав тесёмки, девушка высыпала монеты на столешницу. Крох тут же пристроился рядом — помогать считать.

— Десять сребреников? — недоверчиво произнесла Мирослава и тут же пересчитала заново. — За один-то день?

Мужчина кивнул.

На охоте столько за день не заработаешь. Да и опасно — никогда не знаешь, вернёшься ли целым. А тут — тихо, спокойно, и народ благодарный. К тому же две ходки — туда и обратно — прошли без единой заминки. Никто не опоздал, не вывалился, не замёрз.

Мирослава от радости не могла сдержать улыбки, да и у Зимы невольно приподнялись уголки губ в ответ. Оба верили: отныне их жизнь непременно пойдёт на лад.

С того дня, как Зима занялся извозом, минула неделя. Янтарка каждый день везла набитую людьми повозку то в город, то в соседние деревни. Возвращался мужчина с полной мошной, а часто и с гостинцами: мог пряник медовый сыну привезти или жене — редких сушёных трав.

Жизнь текла размеренно и сытно. Во дворе не умолкал стук топора — Крива ладил новый сарай. Перекрыть его мог только гомон бегающей ребятни.

У Мирославы тоже дело спорилось. Заказы текли рекой: вчера она украшала невесту в соседней деревне, днём ранее — племянницу Малаши. Кремы, бальзамы да мыло расходились — благодаря Ладе с Отрадой — бойко. Девушка едва успевала пополнять запасы.

Бабка Зарьяна давно жаловалась на ломоту в коленях. Мирослава вспомнила, как в прошлой жизни её бабушка лечила точно такой же недуг самодельной разогревающей мазью из живичного скипидара, яичного желтка и мёда. Смешав ингредиенты и дав мази настояться пару дней, она отнесла старушке горшочек. Крох остался играть с Ладиными младшими братьями.

Близилась весна. Солнце светило ярко. В воздухе стоял запах талой воды и прелой хвои. Домой девушка возвращалась неспешно. На душе было покойно и легко.

Проходя мимо избы, где жила семья хорошего знакомого Зимы — охотника Соломки, Мирослава заметила двух незнакомцев, сидящих верхом на гнедых конях. Одеты они были в подбитые мехом кафтаны. На поясах — мечи в потёртых ножнах. Один — рыжебородый, плечистый, второй — с глубоким шрамом через всю левую щёку.

Лиц Мирослава не узнала, но эта ярко-красная верхняя одежда... Точно такую же носили люди, которые сопровождали на рынке посадского сынка Кривду.

Сердце пропустило удар. Девушка медленно попятилась. Отступив за ствол росшей у самой обочины старой раскидистой ели, она затаила дыхание. Мужчины как раз говорили с матерью Соломки. Старуха подслеповато щурилась, силясь разглядеть незваных гостей.

— Здрав будь, бабка, — густым, раскатистым голосом произнёс рыжебородый. — Мы — люди посадника. Ищем беглую девку. Молодая, лет осьмнадцати, волосом рыжая, ликом пригожа. Не видала ль такую? Может, прибилась у вас к кому?

Старуха нахмурилась, пожевала беззубым ртом.

— Не, мил-человек, не припомню. У нас на околице народ всё больше свой, коренной. Избы почитай все ещё отцами-дедами ставлены. Чужаков ноне не держим. Бабы всё при мужьях, девки — при отцах. А чтоб рыжая да беглая… не, не слыхала.

Тот, что со шрамом, не слезая с коня, подался вперёд.

— Отсель до торга али храма городского путь не близкий. В одной повозке сидеть с девкой какой не местной не приходилось? — спросил он резким, скрипучим голосом. — Ты, бабка, окрест всех ведаешь. Припомни.

Старуха снова задумчиво пожевала губами. Затем пожала плечами.

— На торг многие ездят, да токмо свои всё. У кого дело какое, те к Ратше в повозку садятся. А ноне, слыхать, ещё Зима-охотник возить людишек зачал. Но то — свои, говорю вам. Пришлых девок там не припомню.

Рыжебородый нахмурился, но по лицу его читалась скорее усталость, чем подозрение. Видно, не первую деревню объезжали.

— Ладно, бабка. Коли чего услышишь — езжай в город к посаднику. Награда добрая будет. Бывай.

Они направили коней в сторону соседней деревни. Но даже когда скрылись из глаз, Мирослава всё ещё пряталась за елью, боясь пошевелиться. Ладони взмокли, в висках стучало. Только когда холод стал пробирать до костей, заставила себя сдвинуться с места.

Пока ноги несли её домой, девушка размышляла.

Почему посадский сын, купивший её, словно кусок мяса на рынке, до сих пор не прекратил поиски? Неужели так сильно запала в душу? Или денег жалко? А может это просто азарт охотника? Его люди уже расспрашивают её соседей. Пусть сейчас повезло — старуха попалась не шибко знающая, — но они точно не остановятся. Рано или поздно доберутся до правды.

Войдя в избу, Мирослава закрыла дверь и привалилась к ней спиной.

Поначалу ей казалось, что всё обойдётся. Ну кто станет искать какую-то девку в такой глуши? Но, похоже, Кривда не из тех, кто терпит убытки, раз аж землю зубами грызёт.

А что, если своими действиями она подставила Зиму и Кроха? Что будет, если люди посадника до них доберутся? Вдруг обвинят в укрывательстве и заставят отвечать?

Она рассказала Зиме только то, что её продал торговцам людьми брат. Но имени покупателя не называла. Она вообще старалась умалчивать о том страшном дне, надеясь, что прошлое никогда её не настигнет. Но сейчас это прошлое стояло у самого их порога.

Мирослава сползла на пол и уронила голову на руки. Ей, всегда такой расчётливой и предусмотрительной, вдруг стало до ужаса страшно.

Зима столько раз спасал её, поддерживал. Никогда ни в чем не упрекал, не усомнился. А она привела беду в его дом.

Девушка медленно подняла голову. В глазах стояли слёзы, но взгляд был твёрд.

Он должен знать правду.

Вечерело. В избе, где жила семья Богди, чадила лучина, бросая на бревенчатые стены пляшущие тени. За столом сидели двое: сам хозяин да жена его Снежа. Мальчишки — Мяун с Милошем — возились на печи, то и дело пихая друг друга локтями.

— Да угомонитесь вы, пострелята! — не оборачиваясь, прикрикнула на них Снежа.

Её взгляд был прикован к мужу. Тот сидел мрачнее тучи, держа в руках глиняную чару с остывшим взваром.

— Чего маешься-то? — спросила она, подсаживаясь ближе. — Опять про Зимку думаешь?

Богдя скривился, будто горького отпил, и хлопнул чарой о стол.

— Как тут не думать? Кажный день мимо его двора хожу. Сарай новый ладят, кобылу отборную прикупили — грива лоснится, круп в два обхвата. И с извозом, и с бабьими мазями ихними — серебро рекой течёт. С нами даже не делятся.

— А чего делиться-то? — фыркнула Снежа. — У их теперь своя жизнь, сытая да богатая. Про нас и думать забыли.

— То-то и оно, — мужчина ударил ладонью по столешнице так, что чара подпрыгнула. — Раньше-то Зимка другой был. Делился исправно, матушку почитал. А ноне что? Мечом на родного брата кинулся. И всё из-за кого? Из-за девки этой пришлой… Чтоб ей пусто было.

Снежа покосилась на дверь, боясь, как бы их не подслушали. Убедившись, что снаружи никого нет — мать ещё с обеда ушла к подруге-соседке, — подалась вперёд и заговорила вполголоса:

— Богдюшка, я нынче краем уха такое слыхала… В нашу сторону люди посадские наведывались. Расспрашивали всякое.

— Чего им надобно? — нахмурился мужчина.

— Девку беглую ищут. Молодая, молвят, рыжая, ликом пригожая. Прямо по дворам ходят, вынюхивают. Почитай, всю околицу прочесали. У каждого встречного-поперечного спрашивают: не видал ли кто, не слыхал ли.

Богдя нахмурился.

— Ну и что с того? Мало ли девок беглых по земле бродит.

— Как это что? — всплеснула руками Снежа. — А ну как вспомни, когда Зимка жёнку свою в дом привёл? И откуда она взялась? Он её прямо с торгу приволок, в одной рубахе, безродную, говорят, беспамятную. Красавица писаная, рыжая, молодая… Смекаешь, к чему я?

Богдя медленно, будто боясь спугнуть мысль, почесал макушку.

— Думаешь, она? — глухо произнёс он.

— А чего тут думать? — перегнувшись через стол, зашептала Снежа ещё тише. — Где это видано, чтобы девка такая видная за нашего Зимку пошла? За мужика с «Навьей меткой», которого вся округа как прокажённого сторонится? Кто ж по доброй воле за такого отдастся? Явилась неведомо откуда и враз под венец. Как по писаному! Ни родни, ни приданого, ни прошлого — ничего. Будто из-под земли выскочила. А теперь люди посадские по всей околице рыщут, ищут беглянку. Рыжую, молодую, пригожую. Точь-в-точь как наша невестушка новоявленная. Ты сам посуди: не могло так совпасть! Коли она и впрямь та самая — награда за беглую немалая сулится. Серебро нам самим в руки плывёт. И девку уберут, что промеж братьев вражду раздула, и нам мошна достанется. Двух птиц одной стрелой. Чует моё сердце — она это. Ох, чует…

Богдя молчал. В его голове, словно жернова на мельнице, ворочались мысли. С одной стороны — брат. Пусть и прогнал их с матушкой и отрёкся прилюдно, но всё же кровь родная, одна утроба носила. С другой — случай упускать нельзя. Такое раз в жизни быть может, когда серебро само в руки плывёт. А Зимка сам виноват: ежели б по-человечески богатством с роднёй поделился…

— Чего делать-то? — мысленно приняв решение, спросил он у жены.

— Прямо с утра с Ратшей поезжай в город, Богдюшка. К самому посаднику. Скажи всё как есть: мол, на околице у нас девка подозрительная, у брата твоего живёт, в жёнках ходит. Пущай приедут да проверят. Коли она — нам награда и Зимка от ведьмы рыжей избавится. Коли нет — так мы и не при делах, никто не осудит. Мы ж токмо донесли по чести, как добрые люди.

Богдя поднялся с лавки. Лицо его, до того мрачное и осунувшееся, вдруг просветлело, будто солнце из-за туч выглянуло. В глазах загорелся жадный огонёк.

— Добро, — сказал он твёрдо. — Поутру затемно выдвинусь. Довольно брату нос перед нами задирать да сладкой жизнью жить, покуда мы в нужде сидим. Пора и нам свой кус урвать.

Снежа расплылась в угодливой улыбке и быстро закивала.

— Вот и ладно, вот и славно. Токмо матушке ничего не сказывай — старая она, ещё проболтается ненароком, всё дело испортит.

— Сама не сболтни, — буркнул Богдя. — Язык у тебя — что помело.

Снежа обиженно поджала губы, но спорить не стала. Оба понимали: дело предстояло тонкое. Одно неверное слово — и Зима раньше времени прознает. А он и без «Навьей метки» мужик опасный. Лучше лишний раз не злить.

Зима вернулся затемно. Услышав снаружи знакомые тяжёлые шаги Мирослава сама бросилась отворять дверь. Мужчина стоял на пороге. Взгляд уставший, кафтан запорошен снегом. При виде встревоженной жены он нахмурился и быстро вошел в избу.

— На тебе лица нет, Мира. Случилось чего? — спросил Зима, скидывая верхнюю одежду. Затем огляделся по сторонам. — Где Крох?

— Он у бабки Зарьяны, — поспешила успокоить его девушка. — Я попросила, чтобы до утра оставили. Нам с тобой нужно поговорить.

По её тону Зима понял: разговор предстоит непростой. Молча кивнув, он прошёл к столу и опустился на лавку. Свет лучины падал на его мужественное лицо, высвечивая резкие скулы и глубокие тени под глазами.

Мирослава села напротив, сжав пальцами колени так сильно, что костяшки побелели. От волнения к горлу подступала тошнота. Она столько раз представляла этот разговор — и всё равно не знала, с чего начать.

— Говори всё как есть, — негромко велел Зима.

С виду он был расслаблен, но внутри ощущал себя туго натянутой тетивой, что вот-вот лопнет.

Мирослава заговорила. Сначала сбивчиво, путаясь в словах, потом всё ровнее и твёрже. Рассказала, как очнулась в чужой избе — больная, разбитая, ничего о себе не помня. Как брат, единственная её родня, продал её двум торговцам людьми за мешочек серебра. Те люди должны были отвезти её истинному покупателю — Кривде, сыну посадника.

— Я сбежала от них на рынке, — не поднимая глаз, продолжала девушка. — Увидела тебя. Не знала, добрый ты человек или злой. Просто вцепилась от страха. А ты меня спас. Первое время я думала, что всё осталось в прошлом. Ну кому я нужна? А сейчас... Люди посадника по соседям нашим ходят, говорят, что ищут беглую девушку. По описанию — вылитая я.

Подняв наконец голову, Мирослава встретилась с потемневшим взглядом Зимы.

— Прости, что не призналась сразу и накликала беду на твой дом. Я... я боялась, что ты меня выгонишь.

В избе повисла тишина. Слышно было лишь вой ветра за окном. Поднявшись с места, Зима обошёл стол, приблизился к жене, поднял её на руки, сам сел и усадил её к себе на колени. Затем зарылся лицом в ложбинку между её плечом и шеей, вдыхая исходящий от девушки запах хвойного мыла.

— Значит, Кривда, — наконец произнёс он хриплым голосом. — Сын посадника.

— Да, — выдохнула Мирослава, обнимая его руками. — Ты его знаешь?

— Слыхал, — всё так же глухо ответил мужчина. — Про него много чего бают. И всё худое. Девок портит, людей калечит, серебро у отца тянет. Пёс на привязи, даром что в холе да неге взращен.

— Что же мне теперь делать? — тяжело выдохнула Мирослава. — Может, уехать на время? Затаиться?

— Не нужно, — покачал головой Зима. — Ты — моя жена, значит, моя забота. Я тебя в беде не брошу. Ни нынче, ни после.

Девушка подняла на мужа повлажневшие глаза.

— Но они ведь не отступятся, Зима. Я их видела. Сейчас, может, уехали, но обязательно вернутся. И тогда...

— Тогда я с ними и потолкую, — перебил он её. — По-своему.

Девушка вдруг увидела перед собой не заботливого мужа и отца, а совсем другого человека. Того самого Зиму, что когда-то ходил в княжеской дружине. Воина, привыкшего встречать опасность лицом к лицу. В его обычно спокойных глазах горел опасный огонь.

— Ты токмо не тревожься, — заметив её испуганный взгляд, сказал он чуть мягче. — Я никому тебя не отдам. Верно сделала, что всё рассказала. Теперича, знаю врага в лицо, а значит и бить легче.

Он обхватил её маленькую ладонь своей — большой, горячей и шершавой от мозолей. Мирослава, не сдержавшись, всхлипнула и снова уткнулась лицом в его плечо. От мужа пахло морозом и дымом. Запах, давно ставший родным, приносил душе покой.

— Я не слабая, могу помочь, — прошептала она.

— Можешь, — усмехнулся Зима. — Ты у меня сильная. Вместе справимся.

Они ещё немного посидели в обнимку, наслаждаясь тишиной, прежде чем мужчина вздохнул.

— Так переживала, устала поди. Ложись спать. Утро вечера мудренее.

Мирослава не двинулась с места. В груди у девушки что-то сжалось, а потом раскрылось, как раскрывается поцелованный солнцем бутон. Она вдруг поняла: всё, что было между ними — все эти дни общей жизни, забот, тихих улыбок и ночей в объятиях друг друга — это лишь дорога. А сейчас они оба приблизились к конечной цели.

Она подняла руку и коснулась подбородка Зимы. Пальцы дрогнули, почувствовав золотистую щетину. Мужчина замер. Даже дышать начал через раз.

— Мира?.. — хрипло выдохнул он.

Вместо ответа девушка обхватила ладонями его лицо и, потянувшись вперёд, прижалась губами к его губам. Будто не веря в происходящее, Зима ответил не сразу. Только когда Мирослава заворочалась в его объятиях, он сжал её ещё крепче. Затем поднялся с лавки и, держа на руках, словно драгоценную ношу, не прерывая поцелуя, понёс к постели. Обвив руками его шею, девушка зарылась пальцами в светлые волосы.

Осторожно опустив жену на меховую подстилку, Зима склонился над ней, но, боясь придавить своим весом, опирался на локоть. В жёлтых глазах плескалась буря. Привыкшая держать меч, грубая ладонь касалась её тела с невероятной, почти благоговейной нежностью.

— Ты... — выдохнул он еле слышно. — Верно ли?..

Вместо ответа Мирослава притянула к себе голову мужа и снова поцеловала. Вскоре их одежда полетела на пол.

Две души, что слишком долго брели поодиночке сквозь холод и тьму, наконец нашли друг друга. Разливавшееся от груди к кончикам пальцев ног тепло заставляло забыть обо всём.Давно возникшее доверие оказалось сильнее страха. Даже чувствуя едва сдерживаемую мощь мужа. Даже когда по её телу пробежала короткая, острая боль. Мирослава лишь закусила губу и прижалась к Зиме ещё сильнее, растворяясь в новых, незнакомых ощущениях.

Мужчина хрипло шептал ей на ухо что-то бессвязное. Её имя, ласковые прозвища, каких она от него никогда не слышала. Каждое его движение было мольбой и клятвой одновременно. Защищать, быть рядом, никогда не отпускать.

Мирослава отвечала, как могла, — руками, губами, короткими всхлипами. Как корни дерева врастают в землю — глубоко, прочно, навсегда… так в них врастала любовь.

Метель за окном стихла. Лучина догорела и погасла. В темноте слышалось только их общее на двоих дыхание.

Рассвет еще не успел разогнать тьму, когда Зима осторожно, стараясь не разбудить жену, выбрался из-под тёплой шкуры. Мирослава спала, свернувшись калачиком. Во сне она казалась совсем юной — не похожей на мать, хозяйку и талантливую мастерицу, что единым словом может и утешить, и на бой вдохновить.

Не отрывая от девушки взгляда, Зима замер на месте. Пальцы сами потянулись убрать упавшую на ее щёку медную прядь. Но, боясь потревожить, он поспешно одёрнул руку. Вместо этого поправил на жене шкуру и бесшумно двинулся в хозяйственный угол.

Там, в старом сундуке, хранилось то, о чём мало кто знал. Под грудой тряпья лежала княжеская гривна — витой серебряный обруч с чеканным соколом, знаком княжьей милости. Такую давали не за выслугу лет, а за доблесть в сече. С ней отворяли врата даже в терем посадника. Зима провёл большим пальцем по потускневшему серебру, помедлил мгновение и сунул гривну за пазуху. Вдруг пригодится. Затем, поразмыслив, спрятал за голенище сапога охотничий нож.

Он уже надевал кафтан, когда за спиной раздался тихий голос:

— Не слишком ли рано для извоза?

За спиной стояла девичья фигура — закутанная в шкуру, с растрёпанными косами и тревогой в глазах.

— Мне нужно в город, — коротко ответил Зима, затягивая кушак. — Надобно кое с кем свидеться.

— С кем? — нахмурилась Мирослава.

Усмехнувшись, Зима приблизился к ней, поцеловал в лоб, сжал в руке её тёплую ладонь и положил себе на грудь — туда, где под плотной тканью ровно билось сердце.

— Не переживай, я скоро ворочусь, — пытаясь успокоить жену, медленно протянул он. — С побратимом хочу встретиться, вместе у князя служили. Он ныне в городской страже. Вдруг с твоим делом поможет.

Мирослава теснее прижалась к мужу.

— Только будь осторожен.

— Буду, — приподняв пальцами её подбородок, Зима коротко поцеловал девушку в губы. — К вечеру ворочусь, ждите.

Когда за мужем закрылась входная дверь, Мирослава ещё долго стояла посреди избы, прижав пальцы к губам. Сердце ныло от неясного предчувствия. Но она заставила себя встряхнуться: Крох у бабки Зарьяны, дома дел невпроворот. Некогда раскисать.

Одевшись, она умылась студёной водой и заплела косы. Затем растопила печь, замесила тесто для хлеба, сложила разбросанные малышом игрушки, прибралась по мелочи, приготовила кашу на завтрак. И, накинув кожух, отправилась за сыном.

Крох проснулся рано. Увидев Мирославу, он с радостным визгом бросился ей навстречу.

— Мама, мама! Почему ты так долго? Мы с ребятами в снежки играли! — затараторил он, размахивая ручонками.

Улыбнувшись, Мирослава поцеловала ребенка в розовую щёчку и подхватила на руки.

— Поблагодари бабушку Зарьяну, и пойдём домой. Завтрак стынет.

Попрощавшись с вышедшей на крыльцо старушкой, они неторопливо зашагали по протоптанной в снегу тропинке. Солнце уже поднялось, ночной мороз отпустил, со всех сторон раздавалось весёлое щебетание сидевших на деревьях птиц.

День прошёл в хлопотах. Чтобы не дать тревоге за мужа завладеть собой, Мирослава с головой ушла в работу. Ещё утром она замочила в молочной сыворотке новую порцию миндальной скорлупы — готовила основу для крема. К обеду процедила, смешала с растопленным воском и мёдом, разлила по чистым горшочкам. Руки споро делали привычное дело, пока мысли крутились вокруг Зимы.

Голоден ли он? Не случилось ли чего по дороге? Скоро ли вернётся?

Ближе к вечеру, когда последний горшочек был запечатан и убран на полку, а Крох, сидя на лавке, увлечённо выводил писалом буквицы на вощёной дощечке, со двора донёсся шум. Сперва неясный гул голосов, затем отчётливый стук в дверь. Не вежливый, соседский, а требовательный, властный. Так обычно стучат те, кто не привык спрашивать разрешения.

Мирослава вздрогнула. Сердце, только что бившееся ровно, сделало кульбит и помчалось с бешеной скоростью. Пальцы, сжимавшие ухват, побелели.

— Крошек, сиди тихо, — велела она сыну и на негнущихся ногах пошла открывать.

Собственные шаги отдавались гулким стуком в висках.

Только бы по делу пришли: соседка за солью, Крива за советом, Лада за товаром. Кто угодно.

Но стоило распахнуть дверь, как земля ушла из-под ног. На крыльце стояли люди. Впереди — те двое от посадника, которых она видела накануне: рыжебородый и его товарищ со шрамом на лице. Чуть позади, втянув голову в плечи и пряча глаза, переминался Богдя. А рядом с ним...

Грудную клетку будто сдавило ледяным обручем. Мирослава вцепилась побелевшими пальцами в дверной косяк. Рядом с Богдей стоял её брат. Тот самый рыжий парень с оспинами на лице, продавший её, словно кусок мяса, сыну посадника.

Они не виделись с того самого страшного дня, когда она очнулась после авиакатастрофы. Встретив его бегающий, трусливый взгляд, девушка почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Он точно здесь не просто так…

И словно отвечая на её настороженно-вопросительный взгляд, парень поднял руку и ткнул в неё пальцем. Затем выкрикнул громко, чтобы слышали все соседи, уже начавшие собираться у калитки:

— Это она, люди добрые! Сестрица моя! Я её везде признаю! Сбежала от господаря своего! Беглая холопка!

Толпа загудела. Кто-то охнул, кто-то приподнялся на цыпочки, чтобы лучше видеть. Мирослава, будто оглушённая, стояла на пороге и не могла вымолвить ни слова. В ушах звенело. Перед глазами плыло. Ей казалось, что всё это происходит не с ней, а с какой-то другой женщиной.

— Мама? — пробился сквозь шум тоненький, испуганный голосок Кроха. Малыш, соскочив с лавки, подбежал к ней и вцепился в подол. — Мама, кто эти дядьки? Почто они кричат?

Девушка тут же задвинула сына за спину, заслонив собой. Сердце колотилось где-то в горле. Мысли в голове заметались.

Зимы нет. Когда вернётся — неизвестно. Что делать? Кричать? Звать на помощь? Но кто вступится? Кто рискнёт пойти против людей посадника?

Ответ напрашивался однозначный: никто.

— Вот, значит, как, — шагнул вперёд рыжебородый. — Стало быть, нашли.

Будто имея на то все права, он грубо схватил Мирославу за локоть и потянул на себя, пытаясь выволочь на улицу.

— Идём с нами, беглая. Господарь твой заждался.

Жёсткие, словно клещи, пальцы впились в нежную кожу, оставляя красные следы. Мирослава попыталась вырваться, но бесполезно.

— А ну убрал руки! — голос девушки прозвучал ровно и холодно, но внутри у неё всё дрожало от страха. — У нас что здесь, никакого закона нет? Посадник выше князя и может в любого ткнуть пальцем и назвать своим холопом, а потом делать с ним всё, что захочет? Я свободная замужняя женщина и никуда с вами не пойду.

Толпа, только что гудевшая, как растревоженный улей, разом притихла. Люди принялись хмуро переглядываться.

А ну как и правда… Сегодня люди посадника пришли за этой девкой, а завтра за кем явятся? За чьей дочерью, матерью, женой? Кто им слово поперёк молвит, коли за спиной сила?

Каждый на мгновение примерил эту беду на себя — и поёжился. Даже мужик, что только что громче всех возмущался, вдруг осёкся и уставился в землю.

Рыжебородый, заметив перемену в толпе, нахмурился. Пришлось выступить второму, со шрамом.

— Вольная, говоришь? — хохотнул он и сплюнул под ноги. — А чем докажешь? У нас и рядная запись имеется, и свидетели. Вот даже братец твой подтвердит.

Рыжий парень закивал часто-часто, будто болванчик.

— Именно так. Добровольно всё подписывала, я свидетель. Господарь за неё серебром платил!

Мирослава до того разозлилась на мерзавца, что не удерживай её рыжебородый, вцепилась бы в его лицо ногтями. Но пришлось довольствоваться метким плевком.

— Жадный трус, имей смелость признаться перед всеми, что ты продал торговцам людьми собственную сестру…

Не давая девушке договорить, рыжебородый дёрнул сильнее. Мирослава покачнулась, но устояла, вцепившись свободной рукой в дверной косяк. Крох, испуганно вскрикнув, обхватил мать обеими ручками. Затем, уткнувшись лицом в её подол, громко заплакал.

— Не забирайте мою маму!

Его плач резанул по сердцу острее ножа. Чувствуя, как слёзы жгут глаза, девушка оглядела всех собравшихся.

— Соседи! Родимые! — выкрикнула она звенящим от отчаяния голосом. — Что же вы стоите? Среди бела дня человека воруют! Есть ли у нас, простых вольных людей, хоть какие-то права, или всё в наших жизнях решают те, у кого серебром мошна набита?

Толпа зашевелилась. Кто-то отвёл глаза, кто-то попятился, но были и те, кто, наоборот, подался вперёд. Вынырнувшая из-за спин мужиков бабка Зарьяна решительно распахнула калитку. А за ней следом вошел и Крива — плечистый, насупленный, с плотницким топором в руке.

— А ну постойте, — раздался скрипучий голос старушки. — Мирославу я знаю. Живёт она с мужем, сына его растит, с соседями дружбу ведёт. Какая же она беглая холопка? Беглые холопки почитай всю жизнь прячутся от постороннего глаза, а эта лечебными мазями торгует да невест к венцу рядит.

Женщины закивали, мужики зачесали затылки. Рыжебородый, ещё крепче сжав локоть Мирославы, зло огляделся, но на этот раз поддержки не находил.

— К посаднику свезём её. Там уж разберутся, — бросил тот, что со шрамом, и кивнул приятелю.

Рыжебородый собрался было дёрнуть Мирославу за порог, но вдруг замер. Ветер донёс до ушей всех присутствующих дробный перестук копыт.

Толпа невольно обернулась. По разъезженной колее, вздымая снежную крошку, летела Янтарка. Да так быстро, что из ноздрей вырывался пар. Верхом на ней сидел Зима. Минуя расступающихся людей, он влетел в свой двор и ловко спрыгнул наземь. Лицо бледное, челюсть сжата, волчьи глаза горят огнём, от которого даже у бывалого воина пересохло бы во рту.

Бросив поводья на снег, Зима молча двинулся вперёд. Тяжёлый взгляд, полоснув по лицам толпящихся у дверей, на мгновение задержался на Богде. Тот стоял у бревенчатой стены, вжав голову в плечи. Встретившись глазами со старшим братом, побледнел так, что даже веснушки на носу проступили. Ноги сделались будто чужие, в горле пересохло. В голове билась единственная мысль: зря он послушал жену…

Несколько соседей, что успели зайти во двор, расступились перед хозяином. Те, кто толпился за калиткой, вытягивали шеи, силясь разглядеть происходящее.

Добравшись до крыльца, Зима резко сгрёб рыжебородого за шиворот и одним движением отшвырнул от жены. Отлетев на пару-тройку шагов, тот едва устоял на ногах.

Обрадованная появлением мужа, Мирослава, освободившись от хватки, прижала к себе Кроха и отступила в избу. Зима встал перед ними лицом к незваным гостям — широкоплечий, надёжный, неподвижный, как каменная стена.

Рыжебородый, на своей шкуре почувствовав мощь светловолосого незнакомца, в драку влезать не спешил. Но приятель его — тот, что со шрамом, — оказался не робкого десятка и выхватил короткий меч с зазубренным лезвием. Стёртая до блеска рукоять говорила сама за себя: этот клинок побывал во многих передрягах и уносил жизни не единожды.

— Посторонись, мужик, — процедил он. — Девка эта — беглая холопка. У нас приказ доставить её к господарю. Не лезь, не то хуже будет.

— Слушайте сюда, — голос Зимы прозвучал глухо, но твёрдо, разносясь по всему двору. Сунув руку за пазуху, он достал сложенный вдвое берестяной лист. Тот самый, что выправил утром в гродской избе у тиунова писаря, оставив в заклад княжескую гривну. — Вот запись подтверждает, что жена моя, Мирослава, — вольного роду, не холопка и никогда ею не была. Скреплено тиуновой печатью при свидетелях. А то, что брат её, — он метнул короткий взгляд на съёжившегося рыжебородого парня, — тайком продал вольную девку торговцам людьми, не её вина. То татьба. И отвечать за неё — ему.

Он поднял грамоту выше, чтобы видели все. Ждан, испугано захлопав глазами, попятился.

— Кто грамотный — подойди, прочти. Кто нет — на слово поверь. А теперича… — Зима медленно перевёл взгляд на людей посадника. — Убирайтесь с моего двора.

— Не нужна нам твоя грамота, невесть откуда взявшаяся, — оправившись от недолгого замешательства, рыжебородый тоже потянулся к мечу. — У нас приказ — привезти холопку. Али ты против посадника вздумал идти, смерд? За укрывательство беглой знаешь что бывает? Посторонись, а то убьём и тебя, и девку со щенком.

Он не договорил. Зима сделал шаг вперёд. Что-то в его лице заставило обоих служилых резко отшатнуться. Это был не гнев, а что-то более мрачное. Дремавшее где-то в глубине его души и пробуждавшееся лишь в мгновения смертельной опасности.

Зрачки расширились, залив радужку чернотой. Дыхание сделалось ровным и глубоким, как у зверя перед прыжком…

По толпе прокатился испуганный шёпот. Некоторые заохали и попятились. Богдя со Жданом переглянулись и бросились к калитке. Молодая баба, стоявшая ближе всех, вскрикнула:

— Глядите! Глаза-то, глаза! Навья метка пробудилась!

Крик её подхватили. Люди загудели, заволновались. Только что глазевшие на чужую беду, они вдруг вспомнили, что имеют дело с тем, кого когда-то сторонилась вся околица. О ком шептались, что сама Навь отметила его в бою.

— Тятя… — прошептал Крох, испуганно вжимаясь в подол Мирославы.

Девушка почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она уже видела мужа таким — в ту страшную ночь, когда его накрыл приступ. Но, кажется, сейчас всё немного иначе. Та ярость была слепой, безумной. А эта… будто пропитана ледяным спокойствием человека, готового переступить невидимую черту.

— Зима, не надо, — тихо позвала она, протягивая руку. — Прошу тебя.

Он не услышал. Или услышал, но уже не мог остановиться.

Тот, что со шрамом, видя, что противник не реагирует на угрозы, первым кинулся в атаку. Его меч со свистом рассёк воздух. Но Зима с почти нечеловеческой скоростью ушёл в сторону. Клинок лишь чиркнул по рукаву, распоров плотную шерсть.

В следующее мгновение страшный удар кулаком обрушился на запястье нападавшего. Что-то хрустнуло. Меч выпал из разжавшихся пальцев и воткнулся в снег. Служилый взвыл, прижимая к груди сломанную руку.

Рыжебородый кинулся на Зиму со спины. Лезвие полоснуло по рёбрам, вспоров кафтан и рубаху. По светлой ткани расползлось алое пятно. Но Зима, казалось, этого даже не заметил. Развернувшись, он поймал руку противника, какой тот удерживал меч, — и рванул на себя.

Потеряв равновесие, рыжебородый полетел вперёд и встретился лицом с коленом Зимы. Раздался хруст. Мужчина рухнул навзничь, заливая снег кровью из разбитого носа.

Тот, что со шрамом, попытался подняться и дотянуться до меча здоровой рукой. Но Зима уже навис над ним. В руке его блеснул охотничий нож — тот самый, что он с утра сунул в сапог. Короткий, острый, безжалостный…

— Зима, прошу тебя, не делай этого! — разорвал повисшую во дворе тишину отчаянный женский крик.

Мирослава, сама не своя от ужаса, бросилась к мужу, схватила его за сжимавшую нож руку и повисла на ней всем телом. Оставшийся на крыльце малыш зарыдал в голос.

Зима замер. Взгляд его, только что пустой и безжизненный, дрогнул. Медленно, будто пробуждаясь ото сна, мужчина перевёл глаза на бледное, залитое слезами лицо жены, затем — на её тонкие пальцы, вцепившиеся в его рукав.

— Мира... — хрипло выдохнул он.

Девушке почудилось, что голос мужа вновь наполнился красками, которые ещё мгновение назад казались утраченными навсегда.

Воспользовавшись заминкой, рыжебородый подхватил стонущего приятеля под мышки и попятился к калитке, где были привязаны их кони. Богдя, всё это время стоявший ни жив ни мёртв, юркнул в толпу и исчез. Ждан, даже не оглядываясь, метнулся следом. Люди расступались перед ними — кто-то с равнодушием, кто-то с брезгливостью. Не помогали, но и не задерживали.

Когда люди посадника скрылись за поворотом, Зима вдруг покачнулся. Нож выпал из его разжавшихся пальцев и воткнулся в снег. Мужчина всем телом навалился на жену. Мирослава едва устояла на ногах.

— Зима, что с тобой? — воскликнула она.

Затем опустила голову и ахнула. Весь левый бок его кафтана пропитался кровью. Нанесённая рыжебородым рана оказалась куда глубже, чем можно было представить.

— Пустое... — хрипло бросил мужчина, однако его лицо с каждым мгновением теряло краски. — Зацепило малость...

— Кто-нибудь, помогите! — закричала Мирослава, подхватывая оседающего мужа. — Зима серьёзно ранен!

Крива бросился к ним первым. Вдвоём с Мирославой они кое-как удержали раненого мужчину. Вскоре на помощь подоспели и другие соседи. Зиму подхватили на руки и понесли в избу.

— Осторожно! Кладите на лавку, — командовала бабка Зарьяна, уже успевшая отправить одного из внучков домой за снадобьями. — Мирослава, неси чистую холстину. Крива, держи его, пока я осмотрю.

Избу наполнили запахи крови, сушёных трав и воска. Бабка Зарьяна, ловко орудуя ножом, разрезала пропитанную кровью рубаху и принялась осматривать рану. Выражение её лица было сосредоточенным и мрачным.

— Глубоко вошло, — пробормотала она еле слышно. — Крови много потерял, но ежели хворь не пристанет какая... Бог даст, выживет.

Бледная как призрак, Мирослава держала мужа за руку, пока бабка Зарьяна обрабатывала его рану. Пальцы Зимы были холодными, как лед. Крох забрался на лавку с другой стороны и, уткнувшись носом в отцовскую макушку, тихо плакал.

— Тятя, живи, пожалуйста, — шептал он. — Не оставляй нас с мамкой.

Зима не ответил — не было сил. Но пальцы его в ладони Мирославы чуть дрогнули и этого было достаточно.

Небо будто затянуло тёмным рядном — ни единой звёздочки не проглядывало. Ветер, словно боясь нарушить воцарившийся покой, давно стих. Горевшая на столе лучина бросала дрожащие тени на бревенчатые стены. Мирослава, сидя на чурбачке у лавки, на которой беспокойно спал её муж, устало клевала носом.

Кроха забрала к себе бабка Зарьяна, сказав, что нечего малому дитю на больного глядеть — напужается ещё. Рана, которую обработали и перевязали, больше не кровоточила, но жар не спадал. Мужчина то проваливался в забытье, то метался, сбивая повязку, и тогда Мирослава вскакивала, поправляла холстину и смачивала его пересохшие губы настоянной на ромашке водой.

Ближе к полуночи Зима заговорил. Сначала неразборчиво, одними губами. Потом — громче, отрывисто.

— Не подходи... — хрипел он, мотая головой. — Не подходи ко мне... Я чудовище... Я ж тебя... чуть не убил...

Мирослава вздрогнула, подалась вперёд и сжала его горячую ладонь обеими руками.

— Зима, я здесь. Я рядом. Всё хорошо.

Мужчина её не слышал. Глаза его были закрыты, лицо искажено мукой — не телесной, а той, что терзала изнутри.

— Я же видел... видел глаза... когда пальцы разжал... — бормотал он. — Мира... прости... Я тебя погублю... Я всех гублю... Всех, кто рядом...

Девушка сама не заметила, как по её щекам потекли слёзы. Прижавшись лбом к его плечу, она зашептала — горячо, сбивчиво, не заботясь, слышит он её или нет:

— Ты не чудовище, Зима. Ты — наш с Крохом защитник. Самый лучший человек, какого я встречала за обе свои жизни. Я… я люблю тебя. Слышишь? Люблю. И никому не отдам.

Мирослава повторяла это снова и снова, пока голос не охрип. И только остановившись, глубоко внутри, под толщей страха и усталости, вдруг осознала то, о чём раньше лишь догадывалась. Это не просто привязанность, не благодарность за спасение. А та самая любовь, о которой пишут в книгах и слагают песни. Любовь, ради которой не страшно и жизнь отдать. Которая сильнее всего на свете…

Вымотавшись за день, девушка положила голову на край лавки и не заметила, как задремала. Разбудил её почти под утро грубый стук в дверь.

Мирослава резко вскочила на ноги. Сердце заколотилось как бешеное, дыхание сделалось рваным. Неужели люди посадника вернулись? Сейчас как вломятся и...

За что хвататься? Куда бежать? Девушка испуганно заметалась взглядом по избе. Зима без сознания. Она одна-одинёшенька. Кричать? Но пока соседи проснутся, пока добегут — будет уже поздно.

Стук повторился. На этот раз громче, настойчивее. Девушка бросилась к печи, схватила с приступка охотничий нож мужа и медленно приблизилась к двери. Руки дрожали, но взгляд был твёрд. Если сегодня ей суждено умереть — она встретит смерть достойно.

После небольшой паузы она громко, чтобы услышали снаружи, закричала:

— Кто там? Если от посадника — уходите! Живой я вам не дамся! Так и передайте своему хозяину!

За дверью послышался шум. Затем раздался приглушённый мужской голос. Мирославе он почему-то показался немного растерянным.

— Погоди, девица! Не твори дурного! Я не от посадника. Побратимы мы с Зимой. Людевитом меня кличут. Отвори, прошу.

Мирослава замерла от удивления.

Побратим? Тот самый, из городской стражи, с которым муж собирался встретиться?

Поколебавшись ещё мгновение, девушка опустила нож и отодвинула засов. На пороге стоял молодой мужчина в добротном кафтане и с шапкой, сдвинутой набекрень. Его лицо показалось Мирославе знакомым, будто они уже где-то виделись...

И тут она вспомнила: это же тот самый всадник на вороном коне, с которым Зима разговаривал у околицы, когда она возвращалась от Берёзки. Старый друг из княжеской дружины.

Взгляд скользнул ему за спину. Мужчина был один. Кивнув, девушка посторонилась, пропуская гостя.

Людевит скользнул по ней быстрым взглядом. Молодая, красивая, но шибко уж бледная, с красными от слёз глазами и ножом в опущенной руке. Тяжело вздохнув, он шагнул в избу и стащил шапку.

— Прости, что напугал, — негромко сказал он, оглядывая убогую, но чистую горницу. — Ты, стало быть, Мирослава? Зима сказывал. Не хотел среди ночи тревожить, да дело не ждёт. Где он сам?

— Тут, — раздалось в ответ едва слышно.

Глаза Людевита быстро привыкли к полумраку. Взгляд метнулся к лавке у печи — и упёрся в неподвижное тело. Широкие плечи, перетянутая холстиной грудь, тёмное пятно, проступившее сквозь повязку. Лицо мужчины мгновенно потемнело.

— Так и знал, что без крови не обойдётся, — пробормотал он, сжимая шапку в кулаке. — Эх, Зимка, Зимка...

— Он ранен, — тихо сказала Мирослава. Она положила нож на стол и, подойдя к печи, взяла кувшин с холодным взваром. — Люди посадника приходили. Зима меня защищал.

— Знаю, — кивнул Людевит, опускаясь на лавку. — Потому и здесь. Слушай, девица. Времени мало, так что скажу прямо: бояться вам больше некого. Кривду мы схватили.

Наливая гостю взвар, Мирослава застыла. Кувшин дрогнул в её руке, и несколько капель упали на столешницу, растекшись тёмными дорожками по светлому дереву.

— Как... схвачен? — выдохнула она, не веря собственным ушам.

— А вот так, — усмехнулся Людевит. — Князь давно велел за посадником приглядывать. Слухи о нём недобрые ходили. Да мы, дурни, всё отца стерегли, а сынка его, Кривду, упустили. Зима на рассвете пожаловал, рассказал о вашей беде. Как уехал, я сразу к своим. Подняли стражу, нагрянули на Кривдин двор и такое увидали...

Он замолчал, переводя дыхание. Ладони сжались в кулаки.

— За хоромами — убиенные. Пять душ, в землю зарыты, аки псы. Всё девки молодые, что прежде в руки ему попадали. А в погребе ещё шесть душ, живых. Говорят, вольные, роднёй проданные... — Людевит осёкся, глядя на побелевшее лицо Мирославы. — Ну, словом, сидит теперича Кривда в порубе. Всё поличное князю передано. И мёртвые сысканы, и живые спасены — кому, как не им, свидетельствовать. Вскорости суд будет. А тебя, девица, боле не тронут. Ни посадник, ни люди его. Слово даю.

Мирослава медленно опустилась напротив мужчины. В голове не укладывалось. Всё это время она боялась, что её силой увезут к сыну посадника. А теперь этот сын — сам в цепях. И ответит за всё.

— Почему же вы... опоздали? — тихо спросила она, глядя на раненого мужа.

Людевит отвёл глаза.

— Виноват, — глухо покаялся он. — Пока стражу собирали, пока до терема добрались... А он, видать, уже людей своих послал. Не доглядели. Прости.

Поднявшись, мужчина подошёл к лавке, на которой лежал Зима, и долго смотрел на бледное лицо приятеля.

— Зима сильный. Выкарабкается, — медленно протянул он. — Ворогов несчитано на меч нанизывал. Что ему эти ощепы?

Повернувшись к Мирославе, он протянул ей небольшой кожаный кошель.

— Здесь немного. Не от меня — от тиуна. Вперёд за бесчестие, что семье вашей причинили. И ещё... — он достал из-за пазухи серебряный обруч с чеканным соколом. — Вот. Зима утром в заклад оставил. Тиун велел вернуть.

Мирослава взяла и кошель, и гривну дрожащими пальцами.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что, — Людевит шагнул к двери. — Ты вот что, девица... Береги его. Зима человек добрый. Правда… сам в это не верит.

Он вышел в ночь, тихо притворив за собой дверь. Мирослава не стала провожать. Вернувшись к мужу, она взяла его руку в свои и, склонившись к самому уху, прошептала:

— Слышал? Всё кончилось, Зима. Мы свободны.

На мгновение ей показалось, что его губы дрогнули в едва заметной ухмылке.

Десять дней минуло с той ночи, когда Людевит принёс весть о падении Кривды. Бабка Зарьяна наведывалась каждое утро: меняла Зиме повязки, поила отварами. И ворчала, что он самый никудышный хворый из всех, что у неё были.

— Чего ж ты с лавки-то встаёшь? Лежи, покуда не оправился полностью! — ругалась старушка, но в глазах светилось облегчение. Рана затягивалась чисто, жар спал, мужчина уже начинал тяготиться вынужденным бездельем.

На одиннадцатый день, с утра пораньше, у калитки застучали копыта. Зима как раз находился во дворе и первым поднял голову. Мирослава вышла следом. Увидев всадника на вороном коне, она почувствовала, как сердце зашлось от волнения — но тут же отпустило, стоило узнать в прибывшем Людевита. На сей раз в глазах бывшего дружинника светилось мрачное удовлетворение.

— Принимайте гостя, — усмехнулся он, спешившись. — Я к вам с добрыми вестями.

Зима молча кивнул, проводил приятеля в избу и усадил за стол. Мирослава поспешила подать чару со взваром. Промочив горло, мужчина, не дожидаясь расспросов, заговорил.

Княжеский суд наконец свершился. Кривда, сын посадника, был признан виновным в татьбе, душегубстве и торговле вольными людьми. Лишён звания, состояния и казнён прилюдно, на торгу, дабы другим неповадно было. А вместе с ним — и все, кто ему прислуживал. Почитай, всю шайку одним махом накрыли. Посадник, дабы не запятнать чести рода, от собственного сына отрёкся прилюдно.

— И ещё кое-кого сыскали, — Людевит бросил короткий взгляд на Мирославу. — Брата твоего, Ждана. Нонче в тиуновой порубе сидит. За ним и раньше делишки грязные водились, да всё наружу выплыло. Теперича ответит сполна.

Девушка молча кивнула. Она не чувствовала ни злорадства, ни жалости. Этот человек хоть и молод, изначально имел чёрное нутро. Уморил собственную сестру, а потом, когда в её тело вселилась душа Мирославы, — продал торговцам людьми. Что бы с ним ни случилось — туда ему и дорога.

Людевит тем временем выложил на стол увесистый кожаный кошель, расшитый серебряной нитью.

— А это — от посадника. Ровенно сто гривен. За бесчестие, что сын его причинил. Ныне сам не свой ходит — стыд глаза выедает. Вот и откупается. Берите смело, не чинитесь. С паршивого пса хоть шерсти клок.

Зима хмуро глянул на кошель, но спорить не стал.

— Спрячь, — кивнул он жене. — Пригодится.

Людевит допил взвар, поднялся, хлопнул друга по здоровому плечу и шагнул к двери.

— Ну, бывайте с миром. В гости заглядывайте. С жинкой и детьми познакомлю.

На том и простились.

Добрая весть не ходит одна — за собой другую ведёт. В тот же день околицу ждало новое событие.

Вести о княжеском суде уже к полудню обошли всю околицу. Бабка Зарьяна не утерпела — сама к старосте отправилась, упросила созвать мирской сход. И уже к вечеру на поляне у старого дуба собрался народ. Пришли все — и стар и млад. В самом центре, под суровыми взглядами соседей, стояла семья Богди.

Голова мужчины была опущена, плечи ссутулены. К одному его боку жалась Снежа, к другому — двое сыновей. Бабка Радомира стояла чуть поодаль, пряча заплаканные глаза.

Седой староста, дед Чтислав, ещё крепкий старик, вышел вперёд и зачитал приговор мира. Богдя признан виновным в предательстве. Он привёл на двор к старшему брату чужаков с тёмными помыслами. За такой позор ни ему, ни его родне не место среди честных людей.

— Уходить тебе, Богдя, — сурово подытожил староста. — Ты, и жена твоя, и дети. Тут вам боле жития нет.

Толпа одобрительно загудела. Никто не вступился. Снежа побледнела и, дёрнув мужа за рукав, зашипела что-то злое, но под взглядами соседей осеклась. Дети ревели навзрыд. Бабка Радомира всхлипнула было и шагнула к старшему сыну, но Зима даже не шелохнулся. Стоял молча, во взгляде — ни гнева, ни жалости. Только усталость.

На следующее утро к Богдиной избе подъехал Ратша. Злая и красная от унижения, Снежа швыряла в повозку узлы с пожитками. Мальчишки, цепляясь за подол матери, хныкали, что не хотят ехать к её родне в соседнюю деревню. Мол, бедные они, ругают постоянно. Сгорбленная, постаревшая лет на десять бабка Радомира не захотела бросать любимого младшего сына. Заняв место у самого края, она смотрела в пустоту, ожидая отправления.

Крох как проснулся — убежал к бабке Зарьяне. Зима с Мирославой находились у себя во дворе. Проезжая мимо, бабка Радомира подняла глаза на старшего сына. Губы её задрожали, будто она хотела что-то сказать. Но в конце концов лишь покачала головой. Повозка, скрипя колёсами, покатила дальше и вскоре скрылась за поворотом.

Мирослава крепко сжала руку мужа и повела его в дом. Там усадила на лавку и сама осторожно, чтобы не потревожить заживающие раны, устроилась на коленях. Нежно обнимая жену за талию, Зима смотрел в пол. Выражение его лица можно было бы назвать спокойным, если бы не глубокая складка меж бровей.

— Тяжело тебе? — тихо спросила Мирослава.

Зима помолчал, потом отрицательно качнул головой.

— Не тяжело. Просто… пусто как-то. Столько лет они мне родной кровью были — мать, брат… — Вздохнув, он поднял на неё прищуренный взгляд. — Не кручинься, пройдёт это. У меня же есть вы — ты и Крох. Ради вас живу.

Удовлетворённая его ответом, Мирослава подалась вперёд и прижалась губами к его губам — бережно, но настойчиво, будто хотела выпить из него всю оставшуюся боль. Зима ответил не сразу — сначала замер, точно боялся спугнуть мгновение, а потом обхватил её лицо своими большими ладонями. В его жёлтых глазах больше не отражалось ни тьмы, ни боли. Только она.

Весна в тот год выдалась ранняя и щедрая. Снег сошёл стремительно, будто его и не было вовсе, обнажив влажную, пахнущую прелью землю. На околице застучали топоры — Крива с мужиками управлялись с новой стройкой. Да не с одной.

Зима выкупил два соседних двора, что пустовали после того, как их хозяева ушли в город искать лучшей доли. Старые избы разобрали до последнего бревна, и на освободившемся месте заложили новую — просторную, какой никто ещё не видывал.

Выросшая в двадцать первом веке, Мирослава не была строителем, но кое-что всё же понимала. Она настояла на том, чтобы полы в новой избе были не земляными, а дощатыми, поднятыми на лагах, — чтоб снизу не тянуло холодом и сыростью.

Крива сперва кряхтел: работа непривычная, досок много уйдёт, — но, почесав затылок, взялся. И ведь вышло! Пол получился ровный, гладкий. Мирослава застелила его купленными на торгу половиками из крапивной верви. Теперь ноги ступали по теплу, а не по ледяной земле.

Вторым её требованием был особый угол для мытья — с отводом воды. Вспомнив, как в прошлой жизни бабушка рассказывала про деревенские бани с приподнятым полом и сливом, она велела Криве выдолбить в углу бани-пристройки деревянный желоб, что уходил под стену прямиком в вырытую снаружи яму с золой и песком. Получился примитивный слив — не кафельный душ, конечно, но мыться с вёдрами в тепле, не выходя на мороз, было уже счастьем.

Но главной её затеей стала печь. Старая изба топилась по-черному — дым уходил прямо в горницу, выедая глаза и оседая копотью на стенах. Мирославе это совсем не нравилось. Она растолковала Криве устройство дымохода: глиняная труба над очагом, что собирает дым и выводит его через крышу наружу. Плотник сперва недоверчиво крутил головой, но, когда печь сложили, а дым послушно потянулся в трубу, не заполняя избу, — долго дивился и в конце концов решил и в своём доме подобное сделать.

Внутри избы были горница, три комнаты и кухня. Все разделены дверьми, в каждой вместо лавки стояла кровать. Пахло свежим деревом и травами. Во дворе из остатков дров справили конюшню и сарай. Добротные, крытые. Янтарка, впервые оглядывая своё новое жилище, почуяв простор, одобрительно зафыркала. Зима, уже полностью оправившись от ран, снова взялся за извоз.

Дело это приносило столько серебра, что Мирослава только диву давалась: муж зарабатывал больше неё. Семья быстро сделалась зажиточной. Раньше, считая Зиму проклятым, люди его боялись и обходили стороной. Теперь же при встрече уважительно кланялись.

На то серебро, которым откупился посадник, Зима выправил у тиуна право занять пустующую торговую избу близ гончарных рядов. Та была небольшой по размерам, зато находилась в оживлённом месте. Впервые разглядывая её изнутри, Мирослава едва не расплакалась от счастья. Её собственное место. Здесь она будет принимать клиенток и продавать свои кремы, мыло и горшочки с бальзамами.

Над входом Зима прибил вырезанную Кривой деревянную вывеску — «Лавка красоты». В день открытия погода выдалась на редкость ясной. Под одной крышей собрались все, кто был дорог хозяйке. Семья бабки Зарьяны — сама старушка, Крива с Малашей, Лада со своим Первушей, малые дети. Таежа с мужем. Также приехал Людевит с женой Дарёной и двумя сыновьями-погодками.

Дети всей гурьбой носились по двору. Крох верховодил этой ватагой. Малыш заметно округлился, а благодаря урокам старика Белоя уже бойко читал и считал, чем очень радовал родителей.

Приступов у Зимы в последнее время не случалось, но он всё равно продолжал исправно пить успокаивающие отвары, которые ему каждое утро заваривала Мирослава. Да и сама жизнь, лишённая постоянной угрозы, словно сняла с него невидимые оковы. Мужчина больше не хмурился без причины, чаще улыбался, а иногда, оставшись с женой наедине, даже шутил.

Уже округлившаяся в талии Лада — сияющая, разрумянившаяся, счастливая. Схватив Мирославу под руку, увела её в сторонку.

— Сестрица, у меня к тебе дело деликатное... Живот растёт, а кожа на нём будто трескается. Бабка говорит — рубцы останутся. Нет ли у тебя какой мази от этого?

Девушка закивала и тут же полезла в свои запасы.

— Найдётся, — улыбнулась она, доставая горшочек с густой мазью из миндального масла и воска. — Вот, держи. Скажи Первуше, чтоб каждый вечер наносил.

Самой последней на торжество подоспела Отрада, да не одна. С ней пришли две женщины: постарше, с властным, но добродушным лицом, и молоденькая девица с густо набелённым лицом, подведёнными углем до небывалой широты бровями и такими красными, капризно изогнутыми губами, что казалось, будто она только что обильно натёрла их свеклой.

К этому времени в избе осталась только Мирослава. Зима с Крохом отлучились проведать Янтарку. Остальные гости, поздравив хозяйку и оставив подарки, уже ушли. Отрада представила девушке своих спутниц.

— Вот приятельница моя добрая, Голуба, — кивнула она на ту, что постарше. — А это золовка её, Бажена. Прослышала про твоё мастерство — пришла красоту наводить.

Бажена лишь повела плечом и, не поздоровавшись, прошествовала внутрь, оглядывая торговую избу с таким видом, будто делала хозяйке великое одолжение. Отрада закатила глаза и шепнула Мирославе:

— Ты уж прости, сестрица. Я её не шибко жалую — девка она с норовом. Но Голуба за неё просила. Не смогла я отказать.

Мирослава понимающе кивнула, затем повернулась к Бажене и улыбнулась так приветливо, словно перед ней была самая желанная гостья.

— Прошу, проходите, — провела она всю троицу в рабочий угол. — Сегодня у нас день открытия. Будете моей первой заказчицей. Воды или взвару выпить не желаете?

Бажена села на стул — массивный, с мягкой обивкой из тиснёной кожи, ещё одно творение Кривы по Мирославиным эскизам, — откинулась на спинку и заявила:

— Чего время тратить? Сразу и приступим. Токмо смотри, сделай меня красой несравненной. А то выйдет, что всё твоё мастерство — одна пустая похвальба.

Голуба, залившись краской стыда, одёрнула золовку:

— Бажена, что ты несёшь? Нельзя быть такой грубой!

Девица, ничуть не смутившись, возразила:

— А что я такого сказала? Ежели меня красят — должны стараться. А выйдет неказисто — значит, руки у мастерицы не из того места растут.

Мирослава мысленно поморщилась такому самомнению, но как профессионал сохранила спокойствие и принялась молча извлекать из ящичка стола свои инструменты: кисти, коробочки с пудрой, кремницы, тени, краски для губ всевозможных цветов.

В один миг растеряв весь свой грозный вид, Бажена с любопытством принялась разглядывать невиданные до сей поры предметы. Мирослава, воспользовавшись моментом, принесла таз с чистой водой.

— Сперва надо умыться, чтобы убрать предыдущую краску, — сказала она ровным голосом. — Будет немного больно. Потерпите.

Не дожидаясь ответа, она взяла в руки холстину и принялась за работу, но едва коснулась кожи, как Бажена взвизгнула и отшатнулась.

— Ты что творишь? Больно же! Убить меня хочешь?

— Если не можете терпеть, я нанесу краску поверх вашей, — спокойно ответила Мирослава. — Но если выйдет плохо — это будет уже не моя вина.

Бажена вспыхнула, хотела что-то возразить, но осознала: выхода нет. Ей и впрямь хотелось стать красивой. Поджав губы, она зажмурилась, молча позволяя Мирославе продолжить.

Та работала быстро и уверенно: умыла лицо хвойным мылом, нанесла крем — кожа сразу стала чище и нежнее. Затем взялась за брови: выщипала их ниткой, превратив из толстых чёрных гусениц в изящные дуги. Подвела глаза, визуально увеличив их в несколько раз. Смягчила резкие линии скул, зрительно сузила крупный нос, уменьшила толстые губы. Каждое движение было выверенным, каждое прикосновение — точным. Стоявшие в стороне Голуба и Отрада, затаив дыхание, наблюдали за процессом.

Когда Мирослава закончила и подала Бажене зеркало, девица долго всматривалась в отражение — сначала недоверчиво, затем вдруг взвизгнула, да так, что стоявшие рядом женщины испуганно вздрогнули.

— Это я такая краса небывалая?! — закричала Бажена, хватая Мирославу за руку и тряся её с такой силой, что та едва устояла на ногах. — Сестрица, ты истинная чудотворица! Я век тебя не забуду! Лучшей другиней моей будешь!

Голуба, глядя на преобразившуюся золовку, удивлённо покачала головой и тихо сказала Отраде:

— Что ж ты раньше-то молчала о такой мастерице?

Отрада усмехнулась и, довольная, что не ударила в грязь лицом перед приятельницей, пожала плечами:

— Так она на самой околице живет, а сейчас свою мастерскую в городе открыла. Можно хоть кажный день наведываться.

Услышав их перешёптывания, Бажена отложила зеркало и обратилась к Мирославе:

— Слушай, сестрица. Ты ведь не здешняя?

— С околицы, — ответила девушка, прибирая инструменты.

Бажена хмыкнула и оглядела избу другим взглядом — не как клиентка, а как человек, который умеет считать деньги.

— Место ты выбрала доброе, спору нет. Токмо много ли в такой глуши заработаешь? Сама же знаешь — сыта будешь, а запас не соберёшь. У моего отца обозы до Белоозера ходят, а оттуда до Стального града рукой подать. Лавки у него там, и не одна. Я девка с норовом, это верно, но глаза у меня на месте. Ежели руки у тебя золотые — чего им тут пропадать? Открыла бы дело в Стальном граде — серебро рекой потечёт…

Услышав это, Отрада поперхнулась воздухом, а Голуба едва не выронила горшочек с бальзамом.

— Бажена, да в своём ли ты уме? — всплеснула руками Голуба. — Едва узнала человека, а уже в Стальной град её сманиваешь!

— А чего тянуть? — ничуть не смутившись, фыркнула девица. — Я ж дело предлагаю.

Она снова повернулась к Мирославе.

— Через две седмицы мой отец едет с обозом в Стальной град. Скажу ему, пусть возьмёт тебя с собой. Присмотришься на месте, ещё возвертаться не захочешь. Мне, конечно, выгода своя. Хочу краситься у лучшей мастерицы. А такие разве сидят в глуши? Ну? По рукам?

Голуба уставилась на Бажену так, будто видела её впервые. Отрада, мысленно охнув, покачала головой. И только Мирослава не выказала ни тени удивления. Закончив складывать инструменты, она мягко улыбнулась.

— Спасибо за щедрое предложение, но я откажусь.

В лавке повисла напряжённая тишина.

— Ты… отказываешься? — непонимающе уставилась на неё Бажена. — Да ты понимаешь, что я тебе предлагаю? Серебро! Славу! Нескончаемый поток заказчиц!

— Понимаю, — спокойно ответила Мирослава. — И благодарна тебе. Правда. Но я не хочу переезжать. Для меня это место совсем не глушь. Мне по душе здешняя жизнь. И того, что получаю, вполне хватает.

Девушка говорила чистую правду. Когда-то, в прошлой жизни, она жила в огромном городе. В том, где шум на улицах не затихает даже ночью, где каждый день — гонка. Надо успеть. Надо заработать. Надо быть первой, иначе сметут. Она крутилась как белка в колесе: клиенты, сроки, счета, бесконечная суета, в которой некогда поднять голову и посмотреть на небо. Ей казалось — это и есть жизнь. Настоящая. Взрослая. Та, к которой все стремятся. А потом судьба забросила её сюда...

Поначалу тишина давила. Медлительность раздражала. Каждое утро она просыпалась с мыслью: «Ну когда же начнётся настоящая жизнь?» А жизнь уже шла — просто была другой: тихой, спокойной.

Мирослава не сразу это поняла. Сначала просто перестала просыпаться с камнем в груди. Потом заметила, что ей больше не хочется никуда бежать. А однажды вечером, лежа с мужем в обнимку, вдруг осознала: вот оно. То, что она всегда искала.

По лицу Бажены было видно: девица её отказа не понимала. Но Мирослава не стала вдаваться в подробности, объясняя молодой девушке своё решение, лишь добавила:

— Когда захочешь — приходи. Я с радостью буду тебя красить.

Бажена долго смотрела на неё. Потом вдруг усмехнулась — и в этой усмешке было больше уважения, чем во всех её прежних словах.

— Теперь уж не избавишься, кажный день порог обивать буду. Но ты, ежели передумаешь, — дай знать. Моё предложение останется в силе. Такие мастерицы на дороге не валяются.

— Спасибо, — кивнула девушка. — Я запомню.

Вечером, когда семья вернулась домой, Мирослава первым делом выкупала и уложила Кроха в кровать. Малыш так устал после насыщенного дня, что начал клевать носом ещё в повозке. Сил даже ужина дождаться не было. Мирослава поправила мягкое одеяльце, набитое овечьей шерстью, постояла над сыном, глядя, как ровно вздымается его грудь, и на цыпочках ушла в их с Зимой комнату.

Муж уже сидел на кровати, прислонившись спиной к стене. Девушка забралась рядом и прижалась к его боку. Её тут же заключили в объятия.

Бычий пузырь в новой избе заменили на слюдяные пластины. Пара некоторое время сидела в тишине, глядя, как за окном догорает закат.

Несмотря на то что материал, купленный через Отраду по цене намного ниже обычной, был не идеальным — местами слоился, по краям шла зеленоватая рябь, — всё равно вышло дорого. Но, впервые увидев, как последний луч солнца, скользнув по слюдяной пластине, рассыпался тёплыми искрами, Мирослава задумалась. В прежней жизни у неё были вещи намного дороже: ткани, украшения, квартира в хорошем районе, но ни одна из них не дарила ей такого странного, тихого счастья, как это окно.

Слово за слово, девушка рассказала мужу о сегодняшней заказчице с её необычным предложением. И про то, как вытянулось её лицо, стоило услышать твёрдое «нет». Мирослава думала, история повеселит Зиму, но мужчина даже не улыбнулся. Ненадолго задумавшись, он наконец спросил:

— Почему ты отказалась?

Девушка положила голову ему на грудь, слушая, как под одеждой сильно бьётся сердце.

— Зачем мне этот Стальной град? Слава, горы серебра — только на словах звучит заманчиво, а на деле — каждодневный труд до изнеможения. У меня и здесь жизнь прекрасная. Есть вы с Крохом, есть свой дом, есть дело, которое я люблю. Я не голодаю и не бедствую. Хочу — работаю, хочу — отдыхаю. Это и есть моё богатство. Другого не надо.

Зима долго смотрел на неё, затем легонько сжал в руке её ладонь и поднёс к губам.

— Ежели тебе станет этого мало, я последую за тобой куда угодно. Хоть на край мира.

— Я знаю, — довольно улыбнулась девушка.

Рассмеявшись, мужчина притянул её к себе и обнял ещё крепче.

Солнце скрылось за горизонтом. На небе одна за другой загорались звёзды.

Год спустя

Летний вечер опустился на околицу; слышался стрекот кузнечиков, в воздухе стоял запах скошенной травы. Зима только-только вернулся с извоза. Повозка, запряжённая парой отборных кобыл — Янтаркой и молодой гнедой Вьюгой, — въехала во двор.

День выдался долгим: сперва отвозил соседей до торга, потом подрядился доставить тиуна в соседнюю деревню. Мошна приятно оттягивала пояс, мысли были только об одном: сейчас он скинет пропылённый кафтан, умоется студёной водой, поцелует жену в округлившийся за последние месяцы живот и возьмёт на руки Кроха.

Но едва мужчина спрыгнул с облучка, как из избы, задыхаясь, выбежала соседская девочка — самая младшая из внучек бабки Зарьяны.

— Дядька Зима! Дядька Зима! — закричала она, размахивая руками. — Скорее домой! Там такое! Бабушка велела бечь! У вас... у вас дитё!

Она ещё что-то кричала, но Зима уже не слышал. Сердце рухнуло в пятки, в глазах потемнело. Он бросился к избе, не чуя под собой ног. Мысли метались в голове: «Неужто беда? Неужто не доглядели? Бабка Зарьяна же обещала, что всё хорошо, что срок только через седмицу... А вдруг...»

Рванув на себя дверь, мужчина влетел в горницу. Там, у загодя вытесанной им колыбели, сбившись в кучку, стояли бабка Зарьяна, Лада с младенцем на руках, Малаша и Крох. На шум никто из них даже не оглянулся.

— Где Мира?! — не узнавая собственного голоса, выдохнул Зима.

Бабка Зарьяна молча махнула рукой в сторону спальных покоев. Мужчина, даже не приблизившись к колыбели, бросился туда, едва не сорвав дверную занавесь с петель.

Внутри было тихо. На их общей широкой кровати, застеленной свежим льняным покрывалом, лежала Мирослава. Лицо её было бледным, с прилипшими ко лбу длинными влажными прядями. Она лежала с закрытыми глазами и даже не шевелилась.

— Мира! — упав перед кроватью на колени, Зима схватил хрупкую ладонь жены и прижал её к губам. — Мира, очнись! Что с тобой?

В тот же миг веки девушки слегка дрогнули. Она медленно, будто выплывая из глубокого сна, открыла глаза. Увидев перекошенное от ужаса лицо Зимы, Мирослава слабо улыбнулась.

— Муж... ты чего такой испуганный? Всё же хорошо, — превозмогая усталость, она гордо приподняла подбородок. — У нас теперь полный дом: сын и дочь.

Мужчина замер. Дыхание перехватило.

— Дочь?..

— Ага, — кивнула Мирослава. — Ты её не видел?

Зима медленно, всё ещё не веря в происходящее, выдохнул, опустил голову и упёрся лбом в их сплетённые пальцы.

— Почему не сказала утром? Я бы никуда не поехал...

— Потому что утром ничего не предвещало, — тихо рассмеялась она. — Всё случилось позже. Бабушка Зарьяна говорит, мне очень повезло. Некоторые по нескольку дней мучаются, а я до обедни управилась. Где наша малышка? Я хочу её увидеть.

Стоило Мирославе попросить, как Зима тут же вскочил на ноги и вышел из спальни. В горнице всё ещё толпились женщины. Ни на кого не глядя, мужчина приблизился к колыбели, осторожно отодвинул край льняного полога и заглянул внутрь.

Там, завёрнутая в мягкую пелёнку, спала крошечная девочка. Личико — сморщенное, как печёное яблочко, волосики редкие, светлые — как у отца. Маленький кулачок прижат к щеке. Она дышала часто-часто, и от каждого вдоха её ноздри чуть подрагивали. Зима смотрел на неё и не мог отвести глаз. В горле стоял ком. Грудь распирало что-то огромное, тёплое, не помещающееся внутри.

— Тятя, — дёрнул его за рукав Крох. — Мама проснулась?

Зима моргнул, словно очнулся от наваждения, и кивнул. Осторожно подняв колыбель, он понёс её в спальню. Женщины расступились. Бабка Зарьяна дала ему последние наставления: мазать пуповину настоем зверобоя, пеленать не туго, а мать пусть больше лежит и пьёт отвар из крапивы для молока. После чего всё семейство, включая Ладу с младенцем и Малашу, тихо вышло, оставив семью в покое.

В спальне всё ещё было тихо. Зима поставил колыбель рядом с кроватью. Мирослава, приподнявшись на подушках, заглянула внутрь. Крох забрался на постель, прижался к её боку и тоже уставился на сестрёнку.

— Какая крохотная... — прошептал он. — И красненькая.

— Ты тоже таким был, — улыбнулась Мирослава, потрепав его по макушке. — Ничего, вырастет — будет красавица. Только надо придумать, как мы её назовём.

Зима задумчиво почесал затылок. Всю беременность они с женой перебирали имена — и для девочки, и для мальчика, — но ни одно не ложилось на сердце.

Внезапно в тишине раздался звонкий голос Кроха:

— А давайте назовём её Весняной.

Взрослые переглянулись.

— Весняна... — пробуя имя на вкус, произнёс Зима. — Где ты его услыхал?

— Дед Белой на занятиях сказ сказывал, — пояснил Крох. — Про цветок вешний, что обернулся красной девицей. Люди её Весняной нарекли. Мама бает, сестрица у нас красавицей вырастет. Стало быть, и имя ей такое впору.

Мирослава с предвкушением взглянула на мужа. Имя ей понравилось, теперь главное, чтобы и ему тоже. Тепло улыбнувшись девушке, Зима кивнул.

— Значит, будет Весняной, — согласился он. Крох тут же засиял от счастья.

Семья ещё немного помолчала, любуясь младенцем. Затем, о чём-то задумавшись, Мирослава перевела взгляд на сына.

— Крошик, а может, и тебе новое имя подберём?

— Зачем? — удивлённо захлопал глазками ребёнок.

— Ну вот представь, совсем скоро ты станешь взрослым. Высоким, статным, как твой отец. Будешь вести своё дело. Разбогатеешь. Встретишь девушку, что тебе по сердцу придётся. И спросит она: «Как тебя зовут?» А ты ей что ответишь? «Крох»? Она же смеяться будет.

Зима, не сдержавшись, весело хмыкнул. Малыш обиженно надул губы.

— А чего тут такого? — насупился он.

— «Крох» — это детское имя, — улыбнулась Мирослава. — Для такого малыша, как ты, в самый раз. Но нужно ещё одно, взрослое. Такое, чтобы все вокруг уважали.

Мальчик поднял взгляд к потолку — уважение — это хорошо, — и серьёзно кивнул.

— Тогда ты меня назови, мама. Токмо красиво!

Мирослава, глядя на сына, задумалась. Светлые волосы, как у отца. Глаза — живые, умные, с золотистыми искорками. Вылитый Зима, только маленький. И характер — уже видно — сильный, упрямый, но сердце доброе.

— Как тебе «Ярослав»? — спросила она.

— Я-ро-слав, — медленно произнёс Крох по слогам и расплылся в радостной улыбке. — По душе...

Девушка поцеловала сына в макушку, затем перевела взгляд на мужа. Зима сидел рядом; одной рукой он держал её за руку, а другой осторожно касался маленького кулачка дочери. Лицо его было спокойным — ни следа той мрачности, что когда-то пугала всю округу.

— Нас теперь четверо, — тихо сказала Мирослава.

— Четверо, — эхом отозвался Зима и, наклонившись, поцеловал жену в висок. — Спасибо тебе.

— За что?

— За всё.

На околицу опустилась ночь. Где-то далеко за окном лаяли собаки. А в пропахшей травами избе было тихо и тепло.