© Убогий А., 2025

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025

Издательство АЗБУКА®

«Отчего же так холодно? – Отец Яков, дрожа, посмотрел в темноту за окном кельи. – Может быть, что-то случилось в котельной?» Поток неотвязных забот одолевал его с тех самых пор, как его, молодого еще человека, назначили замещать монастырского игумена – отец Нил долго и тяжко болел, – и даже утром, в час ранних келейных молитв, не отогнать было мысли о кухне, о прачечной или о том, где достать денег рабочим, ведущим ремонт лазарета.

Озябшие руки монаха ощупали ребра остывшей сырой батареи. Тоска и тревога вдруг так усилились, что даже заныло в груди.

– О Господи… – вздохнул о. Яков и перекрестился.

В такие минуты, он знал, помогала молитва. Но когда о. Яков подлил масла в лампаду, – огонек ее вытянулся, озарив скорбный лик Богородицы, – вновь осенился крестом и начал привычною шепчущей скороговоркой: «Царю Небесный, Утешителю, Душе истины…» – как в дверь постучали.

– Кто там? – раздраженно спросил о. Яков, и сам не узнал свой пустой сиплый голос.

– Молитв ради… отцов наших… и всех святых… – забормотал кто-то за дверью. – Отец Яков, откройте!

Это был суетливый Василий, послушник, который всегда самым первым узнавал монастырские новости. Его бабье лицо выражало испуг: глаза бегали, губы дрожали от нетерпения доложить о случившемся.

– …Холодно, спать не могу, – торопливо рассказывал он. – Дай-ка, думаю, добегу до котельной: вдруг там что случилось? И с фонариком, стал-быть, – туда…

– Ну, и что там?

– А там, отец Яков, страх Божий – там мертвое тело лежит!

– Что за тело? – О. Яков вздрогнул, и оба – монах и послушник – перекрестились.

– А это Григорий, наш истопник – ну тот, что с весны при котельной живет. И он-то, сердешный, холодный уже – и котлы уже все поостыли…

Поспешно надев телогрейку, скуфью, монах вышел вслед за Василием. На дворе ему показалось даже теплее, чем было в каменной келье. Поначалу в глазах зарябило от звезд – но потом, опустив взгляд долу, о. Яков различил свет фонаря на глыбистой мерзлой земле под ногами.

– Осторожнее, отец Яков, – бормотал задыхавшийся, тучный Василий. – Ступайте за мною, вот прямо по пятнышку света…

Он причитал на ходу, продолжая заботливо двигать перед о. Яковом пятно фонарного света. В это пятно попадали сухие травины, комки индевелой земли, отпечатки рубчатых подошв и суконный подол его, о. Якова, рясы. Все это было настолько явственным, резким, что сама беспощадно-нагая отчетливость, как бы враждебность, предметов, встречавшихся им на пути, обостряла в душе о. Якова чувство тревоги.

Пока они медленно, словно бы крадучись, шли через ночь, монах вспоминал человека, что жил при котельной. Да, он попросился в истопники как раз на Страстной. Монастырь задыхался тогда от нехватки рабочих, на кухне и в прачечной мучились без горячей воды, и о. Яков был рад любому помощнику. Григорий – так он назвался – не просил ни жилья, ни тем более платы, сказав, что поселится прямо в котельной. Документов с ним, правда, не было никаких – но какой же бродяга имеет с собой документы?! Еще он сказал, что раньше был доктором, что болен тяжелой болезнью – так что и помирать ему, скорее всего, придется в монастыре. «Что ж, на все воля Божья», – ответил тогда о. Яков. Почему-то он верил всему, что ему говорил изможденный, с седой бородой незнакомец. То ли скорбный светящийся взгляд его глаз, то ли нервные длиннопалые руки, чуть не по локти торчавшие из рукавов телогрейки, – но что-то в Григории было такое, что его отличало от прочих бродяг, попрошаек, юродивых, отиравшихся около монастыря. Потом о. Яков несколько раз собирался наведаться к истопнику, поговорить с ним пообстоятельней, не торопясь – но, как водится, не было времени. К тому же котельная заработала без перебоев, и о. Яков все реже вспоминал и о ней, и о новом истопнике.

«Теперь-то не поговоришь, – вздыхал о. Яков. – Теперь никогда не узнаешь, что это был за человек и как Бог привел его в монастырь». К чувствам тоски и тревоги, что переполняли его, прибавилось чувство досады, стыда и еще страх собственной смерти – которая, не дай Бог, будет столь же внезапной, как смерть того человека, на последнюю встречу с которым они теперь шли.

Луч фонаря скользнул по угольной куче, затем вспрыгнул на невысокую дверцу, нашарил скобу замка, ручку – и о. Яков с Василием, пригибаясь, вошли в кочегарку.

Тело лежало у топки, раскинувшись навзничь по крошеву угля. Едва ощутимым теплом еще веяло от распахнутой топочной дверцы – поэтому, может быть, и о. Яков подумал: «А вдруг он еще жив?»

Но ледяная щека, до которой монах осторожно дотронулся, не оставляла сомнений: покойник.

– Не суетись, наведи свет на лицо, – задержал о. Яков дрожащую руку послушника с прыгавшим в ней фонарем. – Или дай-ка я лучше сам посвечу.

Поражала значительность мертвого лика. Черты его были искажены: одной половиною губ мертвый как бы улыбался – а другой угол рта был скорбно опущен. «Инсульт, – догадался монах. – Моя мать умирала с таким же вот перекошенным ртом».

Все в лице мертвого было крупным, породистым: уши, нос, складки грубых морщин и седая, по грудь, борода. Залысины делали очень высоким, внушительным лоб. Глаза были полуприкрыты – казалось, что мертвый доселе сурово следит за живыми.

– Непростой, видать, был человек, – зашептал Василий. – Вон какие глазищи! А лоб? Я таких лбов и не видывал…

И он снова поспешно перекрестился – как зачарованный, не сводя глаз с мертвого. О. Яков поводил пятном света вокруг, освещая котельную. Колена изогнутых сдвоенных труб и их черные тени так сложно смещались, накладываясь друг на друга – словно переплетенные змеи шевелились во мраке. На одной из остывших труб уже мерцал иней.

В углу помещалась постель: на трех деревянных составленных ящиках лежала куча тряпья, а изголовьем служил серый дерюжный мешок, чем-то туго набитый. Рядом был стол: тоже ящик, стоявший на четырех кирпичах и покрытый истертой клеенкой. Из стакана, залитого стеарином, торчал огарок свечи. На столе о. Яков увидел четыре истрепанные толстые тетради, одна из которых была раскрыта. Нагнувшись над нею и подсветив фонарем, монах полистал исписанные страницы. Почерк был крупным, размашистым: даже по беглому взгляду и то было видно, какой быстрой рукою все это писалось.

«Что это? – удивился о. Яков. – Похоже на исповедь или дневник… Если так – надо взять почитать».

– Вот что, – сказал он Василию, напряженно дышавшему рядом. – Ступай к привратнику и сообщи с его телефона в милицию. И поскорее: вот-вот зазвонят к заутрене.

– Ох, батюшки, я и забыл: нынче ж праздник! Отец Яков, вы уж простите меня: я вам все утро испортил.

– Да ты-то, Василий, при чем? Ладно-ладно, ступай. И фонарь забери: я и так добреду.

Когда о. Яков, забрав тетради, вышел снова во двор, там уже посветлело. Звезды сделались мельче, а на краю небосвода обозначились кроны деревьев и башни их древнего монастыря – те, что помнили еще Смутное время.

Не успел о. Яков пройти двух десятков шагов, как с колокольни Введенского храма донесся гудящий чугунный удар. Сердце монаха забилось поспешно и радостно – в такт переливчатых, бодрых трезвонов, сопровождавших гул главного колокола. Благовест ширился, рос. О. Яков чувствовал, как его словно приподнимает, волна за волной, колокольный размеренный звон: с каждым гулким могучим ударом из души уносило тоску, раздражение, страх – и он, о. Яков, становился как будто крупнее и чище.

Менялся и мир, что лежал в зябкой утренней мгле. Недавно пустой и потерянный, весь какой-то чужой сам себе, он наполнялся, удар за ударом, энергией жизни. Упорно и радостно бившие колокола словно выковывали новый уверенный день – из тревожных сомнительных сумерек утра.

О. Яков даже не представлял, как ему будет трудно в монастыре. Он был человеком любви и гнева; а монастырский быт, весь этот сложный людской, непрерывно бурлящий котел, для любви оставлял места мало – зато ежедневно поддерживал гнев, раздражение и недоверие к людям.

Расположенный на том самом «сто первом километре», куда столица выбрасывала отсидевших по тюрьмам людей, монастырь до сих пор подвергался нашествию освободившихся уголовников. Донимала и «чистая» публика. Паломники и экскурсанты, больные и новобрачные, окрестные жители и бизнесмены, у которых не ладилась личная или торговая жизнь, – все стремились в старинную эту обитель. Казалось, что люди везут свои беды, грехи со всех концов света и что стены монастыря, несмотря на могучую их толщину, вот-вот не выдержат напор бесконечных грехов и несчастий. Почти ежедневно случались скандалы и кражи, из гостиницы для паломников то и дело выносили пустые бутылки и даже шприцы (наркоманы тоже нередко наведывались сюда), и о. Яков большую часть своих сил и времени тратил на то, чтоб поддерживать хоть какой-то порядок. «Словно это и не монастырь, – вздыхал он, крестясь, в час вечерних молитв, – а, прости Господи, вшивый рынок какой-то…»

Побыть с самим собою наедине, разобраться в своих мыслях и чувствах не оставалось ни сил, ни времени. Порою казалось: он вовсе и не живет здесь, в монастыре, а видит мелькающий путаный сон. И, как часто бывает во сне, всего тягостней было ощущение бессилия, невозможность что-либо исправить в том хаосе, в котором он вдруг оказался.

Время, когда он служил в храме, было для о. Якова лучшим временем дня. Покой самозабвения опускался тогда на него: то блаженное состояние, когда тебя самого со всеми тревогами и бытовыми заботами уже как бы и нет – а есть гулкий храм, весь наполненный блеском подсвечников, ламп и окладов, полный клубящимся ладанным дымом, есть густой бас диакона, от которого даже колышется пламя ближайших свечей, и есть множество ликов, внимательно-скорбно следящих с икон за неспешным течением службы. Литургия была как река – и о. Яков плыл в ней, забывая себя. Что делать и что говорить, когда выходить на амвон, а когда возвращаться в алтарь, он не думал: все совершалось само по себе, словно и не о. Яков вел службу, а, напротив, сама литургия, сам ее древний порядок и чин направляли и руки, и речи иеромонаха. Он был только малою частью чего-то огромного, древнего – и вот именно эта причастность старинному таинству службы наполняла его самозабвенным, блаженным покоем.

О. Яков хотел бы, чтобы служба совсем не кончалась – чтоб густые басы монастырского хора всегда продолжали гудеть под высокими сводами храма, чтобы вечно был слышен треск тонких свечей и мерцал бы их свет, так волшебно умноженный позолотой иконных окладов, чтобы лился и лился тот сложный, таинственный, древний поток литургии, в котором так радостно плыть…

И четыре, и пять часов долгой службы порой пролетали, как один миг, – а потом, когда служба кончалась и о. Яков, сняв облачение, выходил на крыльцо опустевшего храма, он не сразу осознавал, где же он оказался. Озираясь, он думал: зачем этот двор, эти люди, снующие мимо с озабоченным выражением лиц, к чему эти груды красного кирпича и штабеля сырых досок, и чего, например, хочет вот эта растрепанная старуха, вдруг повалившаяся перед ним на колени?

– Встань, матушка, встань, – растерянно бормотал о. Яков, поднимая рыдающую старуху. – Не меня проси, Бога проси…

Он что-то делал, ходил, говорил – но в душе его долго еще сохранялось недоумение перед этим назойливым суетным миром, который был так непохож на высокий торжественный мир литургии и храма, но в котором ему, о. Якову, опять надо было трудиться и жить.

Иногда было чувство, что он погружается в чан с нечистотами: настолько был резок контраст между чистым восторженным настроением храмовой службы – и той мелко-суетной жизнью, что мутно кипела вокруг.

Вот и сегодня: едва он, отслужив, пришел к себе в келью – за ним прибежали из кухни.

– Отец Яков, идемте скорей – там опять безобразят!

– Что такое?

– Двое урок напились за трапезой, а теперь требуют, чтобы их поселили в гостиницу.

Когда о. Яков, катающий желваки по напрягшимся скулам, быстро вошел в трапезную, пьяных там уже не было.

– Где они?

– Только что вышли, отец Яков, – ответил послушник, гремевший посудой. – Покурить им, видите ли, захотелось…

Те двое, одетые, как попугаи, в цветастые куртки, стояли, пошатываясь и сыто икая, на ступенях Введенского храма и курили. Татуированные перстни синели на их пальцах вперемешку с литыми печатками, рты сверкали золотом фикс, а на оголившейся потной груди одного синело не меньше десятка церковных куполов: по одному на каждый год отсидки. Вот этот-то, с куполами на жирной груди, был особенно мерзок: лысый, огромного роста, с лицом, перечеркнутым шрамом. Он хмельно и насмешливо посмотрел на подошедшего о. Якова.

– Ты, батя, не бзди. – Гигант положил на плечо о. Якову руку. – Мы еще по бутылочке скушаем да пойдем себе баиньки. Есть у вас тут номера поприличнее?

Монах, резко дернув плечом, сбросил тяжелую руку. Пьяный гигант помрачнел.

– Отчего это здесь какие-то нервные все? – спросил он худого, курившего рядом напарника. – Что шестерки на кухне, что этот монашек… Я так не люблю. Люблю, чтоб со мной по-хорошему!

И он, пожевав сигарету, с досадою сплюнул: комок желтой слюны шлепнулся на ступень храма.

Никто не успел понять, что случилось: через мгновение жирный гигант лежал на спине, его ноги дергались, а изо рта текла кровь. О. Яков и сам с недоумением, как на что-то чужое, посмотрел на свой собственный, в кровь разбитый кулак.

Второй уголовник куда-то исчез, а вокруг о. Якова и поверженного гиганта засуетились люди.

– Оттащите его за ворота, – пряча разбитый кулак в подол рясы, приказал о. Яков послушникам. – Пусть там полежит, пока не очухается. И помойте ступени…

Его все сильнее знобило: как будто ярость и напряжение краткого боя достигли своей высшей силы вот только сейчас, когда все было кончено. От высокого чистого настроения службы не осталось следа. С окаменевшим и серым лицом о. Яков пошел к себе в келью, стараясь ни на кого не смотреть. «Что ж за люди-то, Господи? – думал он. – Да и сам-то хорош: распустил кулаки, как мальчишка в уличной драке… Завтра к настоятелю надо пойти исповедаться, чтобы он епитимию наложил – а то служить нельзя будет…»

До самого вечера мучился он отвращением к людям и к себе самому: он был словно отравлен всем тем, что случилось сегодня. «Похоже, я болен…» – вздыхал о. Яков. На глаза вдруг попались тетради, которые он еще утром принес из котельной. «Что это? Ах, да: записки покойного истопника…»

И он раскрыл верхнюю из лежавших на подоконнике четырех тетрадей. Первое, что поразило его и чего не заметил он раньше, – это то, как разгонистый почерк Григория был похож на его собственный. «Надо же, – удивился монах. – Словно я сам все это и написал…» Почерк был неразборчив, но о. Яков легко разбирал строчку за строчкой, как будто читал свое собственное письмо.

Чтение все сильнее его увлекало. Он пододвинул поближе настольную лампу и сел поудобнее. Было чувство, что кто-то находится с ним, о. Яковом, в келье, вместе с ним перелистывает тетрадь – и это незримое чье-то присутствие утешало монаха, уставшего от одиночества.

«…Счастье мать, счастье мачеха, счастье бешеный волк…» Так говорила покойная бабка, Матрена Ивановна, и мне почему-то все чаще теперь вспоминаются эти слова. В них вроде нет очевидного значения, но все же сквозит смысл, – тот, который не так просто выразить мыслью и словом.

Так вот и эти записки, которые я для себя неожиданно взялся писать. Очевидного смысла в них вроде и нет – кому нужно знать, как жил бомж, пусть даже бывший хирург? – но мне самому перед смертью, уже недалекой, хочется снова увидеть свою миновавшую жизнь. Увидеть не в том хаотически-путаном виде, в каком ее воскрешают капризные и непослушные воспоминания, – а увидеть изложенной более-менее связно. Ведь нам, людям, нужно не просто прожить свою жизнь от рожденья до смерти, нам еще необходимо и осмыслить ее – осознать, что пройденный нами путь был не случаен и не напрасен.

И, чувствую, надо спешить. Провалы беспамятства, те, что случались и раньше, все учащаются, и мне все трудней отнимать у забвения то, что оно поглощает так жадно и вместе с тем так равнодушно. Пока лето, пока ночи теплы и работа в котельной не слишком обременяет меня, постараюсь усердно, как и подобает монастырскому труднику, писать свою летопись.

Если бы кто-нибудь из моих прежних знакомых повстречался со мною сейчас – ни за что бы меня не узнал. Теперь я похож на скелет, обтянутый желтою кожей, с седой бородой и трясущимися руками: не человек, а выходец с того света. А всего год назад я был доктором, персоной довольно известной в том городе, где я жил, и, уж конечно, мой облик тогда был другим. Я был осанистый, крупный мужик с животом и двумя подбородками, лицо мое было всегда чисто выбрито и благоухало хорошим одеколоном, белый халат всегда был отглажен – сама внешность моя излучала уверенность, бодрость, желание жить. «На вас, Григорий Александрович, только посмотришь – так сразу и сил прибавляется», – бывало, говорили мне пациенты.

Двадцать пять лет – полный рекрутский срок – я отработал хирургом. К сорока стал заведующим отделением, оперировал много и с удовольствием – в общем, вел жизнь успешного доктора, на которого молодые медсестры смотрели влюбленно, а молодые коллеги – ребята, как правило, самолюбиво-ревнивые – всегда признавали за лидера и за неплохого врача.

И вот что интересно: те двадцать пять лет, что я отработал в больнице, сейчас вспоминаются как один всего-навсего день. Как будто я утром совсем молодым человеком вошел в хирургический корпус больницы, провел долгий день в палатах, перевязочных и операционных, а вечером, уже в сумерках, с больничного крыльца утомленно спустился пожилой доктор Днепров. Конечно, так промелькнуть может только счастливая жизнь: только самозабвенье живой, интересной работы позволяет не замечать даже время.

Больница притягивала, словно магнит. Случалось, гуляя с семьей в воскресенье по городу, я испытывал неодолимую тягу зайти в отделение и проведать больных – хоть в этом и не было никакой неотложной нужды. И я говорил жене Вале и сыну Сереже:

– Возвращайтесь домой без меня, а я забегу на работу.

– Сто, дуса неспокойна? – спрашивал, шепелявя, мой маленький сын, повторявший мои же собственные слова.

– Неспокойна, Сереженька, – смеясь, отвечал я ему. – Вот вырастешь, станешь врачом, тоже будешь в свои выходные наведываться в больницу.

– Нет, врачом тогда быть не хочу, – отвечал мой сынок, рассудительный не по годам. – Я хочу лучсе на самолете летать!

И по утрам, когда шел на работу, я всегда чувствовал притяженье больницы. Уж казалось бы: что хорошего ждет меня там, где скопилось такое количество боли и горя, где придется выслушивать бесконечные жалобы, мять животы, отдирать в перевязочных набрякшие кровью повязки и часами потеть за операционным столом? А вот, поди ж ты, я всегда прибавлял шагу, когда видел семиэтажную эту громаду, напоминавшую грузный корабль, что плывет над гудящей машинами улицей, над людьми и домами, над всей городской суетой.

Я входил в больницу с чувством, будто ныряю в стремительный сильный поток, и он подхватывал, нес, не давал ни опомниться, ни оглядеться, ни даже подумать о чем-нибудь, кроме работы. Передо мной бесконечно мелькали знакомые и незнакомые лица, каталки и лестницы, гулкие коридоры, шипящие струи воды и мыльная пена, вспухавшая между ладоней, в глубине раны хлюпала кровь, ритмично гудел аппарат для наркоза, и непонятно, что больше слепило и утомляло глаза: многоглазая лампа, чей диск висел над столом, или блеск инструментов в распахнутой ране? Как ни странно, но доктору, погруженному в операцию, думать, в сущности, не о чем: работа сама все диктует ему. Надо шить – значит, шей; надо что-то отсечь – бери ножницы или скальпель; если вдруг струя крови выпрыгнула из раны – значит, надо искать, перевязывать поврежденный сосуд. Так хороший пловец на поверхности сильной, его подхватившей реки – он, конечно, не думает, какой именно сделать гребок, как толкнуться ногой или выбросить руку; ему надо лишь чувствовать реку, надо не спорить с потоком, но надо грести, помогая реке, совпадая с движением струй. И тогда, может быть, тот пловец и сумеет достигнуть намеченной цели.

Так вот и я плыл в потоке работы, порой забывая о времени и о себе – пока в мой кабинет не входила Даниловна, старая санитарка.

– Чтой-то, Лександрыч, ты нонича припозднился? – говорила она дежурную фразу. – Не пора ли, голубчик, домой?

Она опиралась о швабру потешно и важно, как солдат о ружье, и я порой думал, что это не просто хмельная старуха, которая моет полы, а ведунья, которая знает о жизни и времени больше всех нас.

– Виноват, засиделся! – отвечал я Даниловне, как рядовой генералу, и мы с нею дружно смеялись.

Уже в сумерках, оглушенный всем тем, что случилось в течение дня, – уставшие ноги гудели, и ныла спина – я медленно пересекал двор больницы, потом шел по улице вдоль чугунной ограды с чувством, что я, утомленный заплывом, сейчас выбираюсь на берег, а больничный поток продолжает куда-то нестись, но уже без меня…

В больнице я любил все. Мне нравилось, как, например, валит пар из распахнутой форточки пищеблока и как несколько прикормившихся возле больницы собак, скулящих и перебирающих от нетерпения лапами, ждут повариху Наталью – веселую, толстую бабу, – которая скоро вынесет миску с объедками.

С интересом я наблюдал, как, наподобие белого флага, треплется сетчатый легкий мешок, что надет на трубу вентиляции прачечной – чтоб в него набивалась летящая вата и нитки. Этот бьющийся белый мешок напоминал корабельный вымпел; и сходство больницы с ковчегом, спасающим множество самых различных людей, – это сходство опять приходило на ум.

Мне даже нравилось, как гудят лифты, как хлопают двери и как мелкой дробью стучат в коридорах колеса каталок: все эти звуки говорили о том, что больница живет и работает, дышит – и я вместе с ней тоже двигаюсь, тоже дышу.

В дежурные ночи, когда я лежал на диване в своем кабинете и слышал сквозь дрему все звуки бессонного ковчега, тогда я испытывал странное чувство: как будто громада больницы находится где-то внутри меня самого. С урчаньем гудели водопроводные трубы – казалось, гудящее это урчанье я слышу внутри своего живота. Скрипят где-то двери или половицы – а мне мерещится, что хрустят мои собственные суставы. По коридору стучат, приближаясь, колеса каталки – как будто во мне все сильнее и громче стучит мое сердце…

Можно было подумать, больница была мной самим – а я, в полудреме лежащий внутри ее чрева, был чем-то таким, что вмещало в себя и больных, и палаты, и пожарные лестницы, и коридоры, и гулкие залы реанимации и оперблока – этот родной и любимый мной мир.

Но больше всего я любил оперировать. Уже в раздевалке, где мы облачались в просторные, теплые – только-только из автоклава – штаны и рубахи, я начинал себя чувствовать лет на десять моложе. Вот странно: при всей любви к чистой добротной одежде – я и в других терпеть не мог затрапеза и неаккуратности – затрепанное белье оперблока мне всегда нравилось. И пусть мы, хирурги, потешно выглядели в этих штопаных, драных, линялых портах и рубахах – ни дать ни взять оборванцы в исподнем, – но мне было приятно напяливать эти лохмотья. Неужели тогда, в мои самые благополучные годы, я уже как бы предчувствовал, что меня ожидает судьба оборванца-бродяги?

Переодевшись, шел мыть руки. Шипела тугая струя, обмылок мелькал в потиравших друг друга ладонях, и серая пена вспухала меж пальцев. Казалось, я мою сейчас не одни только руки – но очищаю и душу. Все суетно-мелкое, лишнее будто смывалось струею воды. Пожалуй, нигде, кроме как в оперблоке, я не бывал так спокоен и собран, никогда так отчетливо не сознавал, что я в мире есть и я миру нужен. И круглое зеркало, что висело над раковиной, подтверждало мое ощущение: в нем отражался спокойный уверенный взгляд человека, которому ясно, зачем он живет.

Подняв руки – с локтей капало, и на подоле рубахи расплывались мокрые пятна, – я быстро входил в операционную залу.

– Добрый день! – бросал я в ее гулко-кафельное пространство.

Мне вразнобой отвечали врачи, санитарки и сестры – и только больной, что лежал на столе обнаженный, с дыхательной трубкой во рту, не мог ничего сказать. Несмотря на обилие здесь и людей, и приборов, и самых разнообразных предметов, от пластмассовых ведер до ярко сияющих ламп, пространство, в котором мы все находились, казалось огромным и гулким – как в храме. Здесь каждый звук, каждый жест становился как будто весомей себя самого.

Меня и облачали, как будто священника в храме. Подавали халат – я вставлял руки в его теплые рукава, – завязывали на затылке тесемки марлевой маски и надевали на руки перчатки. Нужный размер попадался нечасто – пальцы мои были слишком длинны – и я, как на что-то чужое, секунду-другую смотрел на тугие, резиной облитые кисти.

В эти секунды всегда становилось немного не по себе. Казалось: вдруг я не смогу сделать то, чего от меня все ждут, вдруг пошатнется моя репутация блестящего, как выражались больные, хирурга?

Но тревога всегда исчезала, стоило взять в руку скальпель и сделать разрез. Трудно поверить, но именно в эти минуты в душу приходит покой, ради которого, может быть, хирурги так любят операционную. Странное вроде бы дело: откуда нисходит этот покой к тем, кто делает самую беспокойную в мире работу? Но по мере того, как все глубже погружаешься в рану – электрокоагулятор пищит, струйки сизого дыма взвиваются от обугленных тканей, – ты так облегченно поводишь плечами, так шумно вздыхаешь, как будто с тебя сняли ношу, убрали тот груз, что лежал на плечах, и теперь ты спокоен и счастлив. Ты уж не ты, не тот прежний и часто тяжелый себе самому человек, одинокий, стареющий, грузный, – ты вдруг становишься частью чего-то живого, огромного, частью того, что сейчас подхватило тебя и несет в бесконечном и сложном потоке работы. Тебе сейчас нужно одно: не противиться этой таинственной силе, а с ней совпадать – тогда вся операция будет идти так, как нужно, как будто сама по себе. Ты увидишь, что руки твои надсекают, пальпируют, вяжут и шьют уже словно сами собой, а ты лишь удивляешься, глядя на них, до чего же сноровисто, ловко все получается. Вот это и есть настоящее счастье хирурга: когда, кажется, можно совсем отойти от стола – а набравшая ход операция все равно будет длиться. Словно ты уж давно растворился, исчез в этом кафельном гулком пространстве, в сиянии ламп – но продолжают скрипеть лигатуры и звякать за-жимы, ножницы туго хрустят, надсекая рубцы, и вот уже видно, как в ране, такой измочаленно-страшной сначала, ткани словно срастаются, все мало-помалу приходит в порядок, и уже недалек тот момент, когда операция – словно сама по себе – завершится…

Не всегда, разумеется, все получалось так гладко. Бывало, сойдет семь потов, пока выделишь какой-нибудь запаянный насмерть желудок – и успеешь не раз проклясть день и час, когда ты пошел в хирургию. То ли сам будешь не в лучшей форме, то ли больной попадется такой неудобный, что все в нем не так, не с руки – порой операция превращается в каторжную, изводящую нервы работу. Пыхтишь, обливаешься потом, орешь на своих ассистентов – а когда сам оперируешь плохо, то и помощники, кажется, больше мешают, чем помогают, – и устаешь в конце концов так, будто все это время ты проработал в кузнице молотобойцем.

Переодевшись, приходишь к себе в кабинет измочаленный, еле живой – а в дверь уже стучат пациенты: «Мы к вам, доктор, на консультацию…»

Но зато в конце дня, когда, наконец, посмотрел всех больных, написал все бумаги, сходил еще раз в реанимацию к тем, кого оперировал – вот тогда можно тихо-спокойно и посидеть в ординаторской. Раньше, еще молодым, я все время куда-то спешил: то в поликлинику на подработку, то за сыном в детсад, то просто домой, чтоб побыть там с Валюшей, да поспать-отдохнуть после бессонных полутора суток дежурства.

А потом спешить стало некуда. Жену схоронил шесть лет назад – диагноз «лейкоз» прозвучал, словно гром среди ясного неба. А сын давно вырос, женился, и Машеньке, внучке, уже было три года. Сын, прямо скажем, пошел не в меня. Он сутками не отходил от компьютера; Сергею было нужно одно: чтоб ему не мешали существовать в виртуальной реальности – то есть в мире, которого нет. Смешно и стыдно сказать, но мне с ним как-то и не о чем стало поговорить: моя хирургия и его компьютеры находились словно на разных планетах.

В свою жену сын был влюблен так же, как и в компьютеры: он был от нее без ума. Стоило при нем произнести слово «процессор», «программа» или «Наташа», как на его полном лице расплывалась улыбка совершенно счастливого человека. Ну да Бог с ним – его, в конце концов, жизнь, его выбор, и не мне решать, как и с кем ему жить. Мои-то собственные отношения с невесткой складывались, мягко говоря, холодновато, так что домой меня не тянуло еще и по этой причине. Я бы, конечно, давно разменял нашу трехкомнатную квартиру и жил бы отдельно, но дом наш был старым, подписанным к сносу, и никаких операций обмена или купли-продажи мы совершить не могли. Терпели и жили, надеялись на расселение – и в этих надеждах прошло уже несколько лет. Я был словно прикован к этой квартире, опостылевшей мне после Валиной смерти, и к чужой для меня семье сына. Если б не Машенька, внучка, мне бы и вовсе не с кем было ни посмеяться, ни поговорить в своем собственном доме.

То ли дело в больнице, с друзьями-коллегами, рядом с которыми прожита целая жизнь. Эти люди мне были ближе родных. Вот, скажем, Кирилл Митрофанович, наш патриарх. Старику было крепко за восемьдесят, но он исправно ходил на работу и даже еще оперировал, причем очень неплохо, в добротно-старинной манере – большие разрезы и редкие швы – в том стиле советской военно-хирургической школы, который сложился у Митрофаныча еще на войне, в медсанбате, да так и остался на целую жизнь.

За те четверть века, что я проработал в больнице, Митрофаныч нисколько не изменился: старик словно был заспиртован. Такой же бугристый и голый череп, такие же кисти тяжелых, с набрякшими венами, рук, и утробный, как будто из-под земли доносящийся голос. Митрофаныч говорил мало, но всегда очень смачно, и многие из его выражений разошлись по больнице в виде присказок и поговорок.

– Ну что, Гриша, – гудел его бас, – не пора ли по стопочке? А то чувствую – силы в упадке, пора влить горючего.

– Отчего же не влить, Кирилл Митрофанович? – отвечал я ему, доставая коньяк. – День отработали, можно и выпить.

Рюмка совсем пропадала в громадной руке старика.

– Ну, побудем живы! – гудел он, опрокидывал коньяк, и кадык крупно дергался на его жилистой шее.

– А вы, молодежь? – обращался я к вечно куда-то спешащим коллегам. – Не составите старикам компанию?

– Да нет, шеф, спасибо, мы за рулем, – отвечали обычно они, второпях одеваясь. – Как-нибудь после, когда будет время.

– То есть когда постареете, – усмехался я, чувствуя, как теплеет в груди после выпитой рюмки. – Что ж, я и сам был такой же: все, помню, куда-то бежал, все пытался себя самого обогнать…

Теперь мы с Митрофанычем, два одиноких вдовца, никуда не спешили. Сидели, то молча задумавшись – со стариком было очень легко и спокойно молчать, – то вели неторопливые разговоры. Уж Митрофанычу было, о чем рассказать: чего стоил один его год на войне, в медсанбате!

– …А в сорок четвертом, под Лидой, тоже был интересный случай. Я тебе, Гриш, не рассказывал? Ну, тогда слушай…

Он садился удобней в продавленном кресле, почесывал свой лоснящийся череп и начинал:

– Прорывается к нам, к медсанбату, немецкая рота… Вокруг бой, пальба, крики – конец, в общем, света. А мы что? Мы оперируем – что нам еще остается? Ребят же не бросишь, которые ранены. Делаем ампутацию – тут врывается в нашу палатку какой-то эсесовский псих с автоматом. Орет дурным матом и дергает, сука, затвором! Укокошил бы всех нас, как пить дать, только «Шмайссер» его, нам на счастье, заело. А у меня как раз, Гриша, в руке ампутационный нож – ну, ты знаешь, длинный такой. Им еще поросят резать удобно…

Старик засмеялся, мотнул головой и так сжал, приподняв, свой громадный кулак, словно в нем и сейчас блестел нож.

– И я немца того в живот – пырь! Он, понятное дело, захрюкал да и завалился… Гриш, налей мне еще – горло сохнет!

Я наливал, старик выпивал, прокашливался и продолжал рассказ:

– Да… Ну и дальше себе оперируем. Закончили ту ампутацию, потом еще что-то было, не помню. Короче, всех наших вроде прооперировали. А тот немец в углу все хрипит да ногами сучит: никак, гад, кончаться не хочет! Что будешь делать? Говорю сестрам: ладно, давайте его тоже на стол – погляжу на его требуху. И ты знаешь, Гриш: часа два с ним возился – так я лихо его раскромсал тем ножом. Кишечника метра два удалил, левую почку убрал и селезенку выбросил. И ведь немец-то – что ты думаешь – выжил! Потом, уже после войны, разыскал меня даже, письмо написал: спасибо, мол, доктор…

Старик не то кашлял, не то отрывисто-глухо смеялся. А потом, утомленный воспоминаниями и рассказом, он вдруг засыпал: прямо в кресле, уронив на грудь голову, напоминавшую кожистый череп какого-то древнего ящера. «Вот динозавр! – думал я. – Человек вымирающей, редкой породы: теперь-то народ измельчал…»

Уходить все равно не хотелось, и я бывал рад, когда дежуривший доктор обращался ко мне за советом.

– Шеф, не посмотрите одного мужика? Живот у него вроде мягкий, но что-то он мне не нравится.

Шли смотреть мужика – мне он тоже не нравился – и вскоре брали его на ревизию. Нередко я мылся вместе с дежурным хирургом: отчего, думал я, не помочь молодым? Учитель мой, знаменитый Савельев, тоже, случалось, мне ассистировал. «Не жалей, Гришка, сил, чтоб учить молодых, – говаривал он. – Иначе кто после нас оперировать будет?»

Так что нередко рабочий мой день завершался уже поздним вечером, когда оставалось лишь время добраться до дома, помыться, поесть что-нибудь да заснуть – до назойливо-резкого звона будильника.

Так я и жил, проводя дни на работе, а ночи – в своей комнатенке, в окружении книг, медицинских журналов и фотографий покойной жены, улыбавшейся со стены так застенчиво и виновато, словно она уже в юности знала о будущей ранней кончине.

И я думать не думал, что в жизни моей, незаметно катящейся к старости, случатся серьезные перемены. Самое большее, на что я рассчитывал, – это покупка отдельной квартиры, в которой я жил бы уже совершенно спокойно, не дергая нервы себе и домашним.

Но человек предполагает, а судьба располагает, как любила говаривать моя мудрая бабка. Рухнуло все неожиданно – среди полного, как говорится, благополучия.

Началось все со взгляда. Я шел коридором своего отделения и увидел, что на сестринском посту сидит молодая незнакомая женщина в белом халате. Она, склонив голову набок – так, что крыло ярко-рыжих волос закрывало лицо, – что-то быстро писала. На мои шаги она вскинула голову и посмотрела мне прямо в глаза. Взгляд ее был глубоким и теплым: он будто светился. Я даже замедлил шаги, не сводя глаз с лица незнакомки, и тут же почувствовал боль в левой руке.

Я так хорошо это помню, потому что вот точно такую же боль, прохватившую руку от кисти к плечу, я испытал спустя несколько месяцев, на операции, в тот момент, когда проколол себе палец. Сейчас даже кажется, что все это было единым событием: словно взгляд незнакомки, укол и болезнь – все случилось одновременно.

Пробормотав что-то вроде приветствия – красавица мне улыбнулась в ответ, – я прошел в ординаторскую и сразу же, от порога, спросил:

– Кто это там, в коридоре?

– Какой вы, шеф, наблюдательный! – засмеялся Володя Агапов. – Это Оленька Фокина, наш новый терапевт.

– А что она делает здесь, в хирургии?

– Как что? Больных консультирует. Что-то вы, шеф, стали очень уж строгим: кто, зачем, почему? У нас же все-таки не монастырь, и красивые женщины нам не помеха.

– Она, кстати, замужем, – зевнув, перебил его болтовню Стас Семирудный, измученный трудным дежурством. – Так что не слишком-то разгоняйтесь, коллеги.

– Замужем? Это же замечательно! – оживился Володя, известный ходок. – Проще всего соблазнить молодую замужнюю женщину. Изо всех мужчин она разочарована пока только в собственном муже, а все остальные ей кажутся лучше, чем он. Это дает нам, соблазнителям, шанс почти стопроцентный. Шеф, вы согласны со мной?

– Хватит трепаться, – прервал я его. – Ты лучше скажи: Хидятуллину перевязал?

– Обижаете, шеф! Работа – это святое. Сначала работа, а девочки, как говорится, потом. Да, перевязал: стало получше. А Оленька, хоть вы почему-то и сердитесь, – все-таки прелесть…

Прошло несколько дней. Всякий раз, проходя мимо сестринского поста, я испытывал непонятное мне самому беспокойство. Так бывает в начале болезни, в продроме: когда ты, например, простудился, но единственным признаком недомогания пока что является необъяснимая тревога да еще непривычная чуткость, ранимость и взгляда, и слуха. Цвета, звуки, запахи тогда кажутся слишком назойливыми – так, что хочется скрыться от них в тишину и в потемки.

Так вот и я в эти несколько дней испытывал болезненное чувство, томившее душу. «Да что же случилось? – пытался я вспомнить причину того беспокойства. – Больные как будто в порядке, годовой отчет я вчера сдал, внучка здорова… Что еще может меня волновать?» И чем непонятнее оставалась причина тревоги – тем сильнее она меня беспокоила. Я даже и спать стал не так крепко, как раньше: кошмары терзали мой сон, и я поднимался с постели разбитый, как будто всю ночь оперировал.

А потом, в полумраке больничного коридора, я опять натолкнулся на сероглазый светящийся взгляд, на улыбку, и все стало ясно: да, меня беспокоит вот именно это лицо, этот взгляд…

– Добрый день! – прозвенело меж стен коридора.

– Добрый день, – пробурчал я угрюмо. – Вы к нам снова на консультацию?

– Нет, – она вскинула брови. – Я просто шла мимо. Но вы, кажется, сердитесь, когда видите здесь посторонних?

– Какая же вы посторонняя? – Я заставил себя улыбнуться. – Напротив, я очень вам рад.

– Правда? – лицо ее вновь осветилось улыбкой. – Ну слава богу! А я-то уж думала: вот сейчас тебя, Олька, погонят отсюда метлой…

Мы засмеялись: она звонко и молодо, а я – словно кашляя, словно чем-то давясь.

– Может, чаю хотите? – сам для себя неожиданно предложил я ей вдруг.

– Конечно, хочу, – легко согласилась она. – А лимон у вас есть? Я лимоны ужасно люблю…

В то наше первое с ней чаепитие я разглядел Ольгу внимательней. Ни тонкие брови, ни нос с небольшою горбинкой не отвлекали от главного: от огромных светящихся глаз и от губ, то упрямо поджатых, то расплывавшихся в ясной улыбке.

Как радушный хозяин я угощал ее и развлекал разговором.

– Так вы где, говорите, учились? – спрашивал я, наливая чай в чашки. – В N-ске? Выходит, мы с вами закончили одну alma mater.

– Да, только вы чуть пораньше, – улыбалась моя собеседница.

– Всего лет на двадцать: пустяк…

– А вы и вправду, Григорий Александрович, выглядите очень молодо. Взгляд у вас совершенно мальчишеский.

– Что ж, спасибо. Но это все, Оленька, потому, что в моих глазах отражаетесь вы. А сидела бы здесь какая-нибудь старушка – и я бы с ней рядом казался почти стариком.

– Так просто? Выходит, все дело в возрасте собеседника? – поднимала она свои тонкие брови.

– Конечно. И вообще мы, хирурги, любим все упрощать. Так же, кстати, как вы – усложнять.

– То есть: мы, терапевты?

– Ну да: терапевты и женщины.

Секунду задумавшись, Ольга кивала:

– Пожалуй, вы правы. – И вдруг ни с того ни с сего начинала смеяться.

Смеялась она так легко, заразительно, что было нельзя не смеяться с ней вместе. Аж прослезившись от смеха, она посмотрела таким повлажневшим, признательным взглядом, словно я сделал ей что-то очень хорошее.

– Вы меня уморили, – вздохнула она изможденно, счастливо. – Давно я так не смеялась…

Общий смех сразу сделал нас ближе: уже начинало казаться, что я знаю Ольгу давно.

– Расскажите мне, как вы учились, – просила она, отпивая дымящийся чай. – Вы где тогда жили? В общаге?

– Конечно. Нас жило в комнате семеро, и поэтому уединиться там с девушкой было великой проблемой. Так, бывало, и просишь приятелей: да сходили б вы, черти, в кино!

– А они?

– А они говорят: «у нас денег нет» или «нам надо учиться – у нас завтра зачет…».

– И что же тогда?

– Ну, делать нечего: поведешь сам подружку в кино или пойдешь с ней шататься по городу. Я за шесть лет так N-ск изучил, что экскурсии мог бы водить.

– Ну а как же насчет… – Глаза Ольги становились лукавыми.

– Насчет этих глупостей, вы хотите сказать? Да как-то выкручивались. Вы ж понимаете: если двое собрались заняться любовью, то помешать им почти невозможно. Конечно, зимой было трудно: все по подъездам, по лестницам терлись. Придешь утром в общагу – а все пальто, и штаны, и ботинки в побелке.

– Представляю, какой у вас был тогда вид!

Ольга опять начинала смеяться.

– Нет, я с вами точно умру, – махала она на меня тонкой рукой. – Сделайте что-нибудь, доктор: мне плохо!

И я, помню, подумал: «Раз ты смеешься легко, то, наверное, плачешь тоже легко. У таких, как ты, легких женщин смех и слезы всегда рядом – ты даже, наверное, можешь смеяться и плакать одновременно…»

Она вдруг спохватилась:

– Да что ж я сижу? Мне же надо за дочкою, в садик.

– У вас уже дочь? – удивился я.

– Да, ей три года. А чему вы так удивились?

– Да нет, ничему. Просто вы очень молодо выглядите.

– Что ж, спасибо: и за комплимент, и за чай. У вас здесь очень славно.

– Вот и заходите почаще.

– Спасибо, зайду непременно…

Я встал, чтоб ее проводить. Уже возле двери она обернулась и, прощаясь, легко прикоснулась к моей левой руке.

– Еще раз спасибо. До встречи, – сказала она.

Мы посмотрели друг другу в глаза. Ее зрачки сузились, взгляд потемнел, и лицо напряглось. «Что с вами, Оля?» – хотел я спросить, но она повернулась и зашагала по коридору. Я смотрел, как ее рыжие волосы колыхались над белым халатом.

Сильная боль вдруг пронзила мне левую руку – как раз там, где Ольга коснулась ее. «Что за черт?» – с досадой я потряс кистью, словно желая стряхнуть эту боль, но она прицепилась ко мне не на шутку.

Вернувшись к себе в кабинет, я долго стоял у окна. Боль понемногу стихала, зато нарастала тревога. «Что это было?» – думал я то ли о приступе боли, то ли об Ольге и нашей с ней встрече, то ли обо всем этом одновременно.

Три следующих дня – как раз с пятницы до понедельника – мне казалось, что я простудился. Мало того, что меня непрерывно знобило, так еще и терзала неутолимая жажда. Я пил воду и чай чашку за чашкой, но не мог погасить тот пожар, что сильней и сильней разгорался во мне.

Что-то случилось и с моей головой: я неожиданно стал забывать назначенье простейших предметов. Возьмешь, скажем, чайник – и долго, с недоумением смотришь на его выпуклый никелированный бок, на отраженье щекастого, вширь расплывшегося лица, и не можешь понять: кто же там распластался по выгнутой стали? И зачем я так долго держу этот чайник в руках? Или зачем я достал одежную щетку и теперь вожу пальцами по ее рыжей щетине? Я как будто забыл, для чего нужна эта самая щетка и что я собрался с ней делать.

Навык самых простых и привычных движений тоже стал от меня ускользать. То, что я делал бессчетное множество раз, никогда не задумываясь о том, как я это делаю, – завязывал, например, шнурки туфель или застегивал пуговицы – стало вдруг представляться чем-то запутанно-сложным. У меня все валилось из рук: я, занимавшийся двадцать пять лет кропотливой ручною работой, вдруг разучился работать руками! За выходные дни я разбил несколько чашек, сломал кофемолку и чуть не устроил пожар, оставив включенным утюг на столе.

Даже сын, уж на что был всегда ко мне невнимателен – жизнь вне компьютера вообще мало интересовала его, – и тот спросил:

– Что с тобой, батя? Ты, часом, не заболел?

– Пустяки, оклемаюсь, – бодрился я. – Мне сейчас главное вас с Машуткой не заразить.

«Что же это за вирус ко мне привязался? – думал я, запивая водой очередную таблетку аспирина. – Никогда со мной не бывало такого: нет ни кашля, ни насморка, а ломает всего, точно черти всю ночь на мне воду возили…» Я старался не выходить из своей комнаты, почти ничего не ел – зато в огромных количествах пил сладкий чай, добавляя в него коньяку из давнишних запасов, да рассеянно перелистывал старые книги.

Тяжелее всего были ночи. Я или вовсе не спал, или видел кошмары. И неизвестно, что было хуже: лежать и бессонно таращиться в ночь, в темноту, ощущая при этом, как тело то покрывается потом, то мелко дрожит от озноба, – или куда-то все время бежать, пробираться, ползти, то убегая от неотвратимой беды, то безуспешно пытаясь кого-то настичь? Кошмарные эти погони за ночь изнуряли меня совершенно – и утром, во время бритья, я видел в зеркале почти незнакомого мне человека: бледного, с бисером пота на лбу и с каким-то затравленным блеском в глазах. «Кто это? – думал я тупо, водя пальцами по обвислым щекам. – И почему у него дрожат руки?»

Да, я перестал узнавать себя самого – свои руки, движения, голос, лицо. Случалось, я долго рассматривал кисти собственных рук, поворачивал их так и эдак – словно вдруг позабыв, что же это такое и какое они имеют ко мне отношение. Пальцы рук были длинными, еще очень сильными – я, наверное, мог согнуть ими подкову, – но уже подчинялись мне как-то замедленно, будто уже не вполне доверяли. Я был вот именно что сам не свой – словно вышел у самого себя из-под контроля.

Об Ольге, как это ни странно, в те дни я почти не вспоминал. Возможно, это была форма самозащиты: психика вытесняла из сознания то, что ее больше всего беспокоило, – но легче от этого не становилось.

И вот таким совершенно разбитым в понедельник с утра я побрел на работу.

Был, помню, тягостный день, полный даже не столько работы, сколько разной мороки и суеты: сначала общий обход в отделении, потом вызов к главному врачу и разбор там каких-то больными написанных жалоб, потом еще что-то – и лишь в конце дня я наконец встретил Ольгу.

Она шла навстречу по коридору, шагая как-то неуверенно и напряженно – и я поразился тому, как она побледнела, осунулась за эти три дня.

– Что с вами, Оля? – спросил я ее и сам не узнал свой потерянный голос.

– А с вами? – Ее лихорадочный взгляд заблестел мне навстречу, и стало ясно: у нас с ней одна и та же болезнь…

Не помню, как мы оказались в моем кабинете. Словно ветер гудел в голове и туман застилал мне глаза. Похоже, что Ольгу несло тем же ветром, и в том же тумане блуждал ее взгляд: она пошатывалась и натыкалась на стулья. Помню только, как мы топтались на сброшенных на пол халатах, как хлопала форточка – в тот день дул сильный ветер – и как желтая штора взлетала и опадала к окну…

…Медленно, как после обморока, мы приходили в себя. Вокруг царил хаос. Все было сдвинуто, сорвано, сбито: стул лежал кверху ножками, книги из шкафа просыпались на пол, со стены упал и разбился портрет Дуайена. Неужели, подумал я, это сделали мы? Или все это сделала та же самая сила, которая посрывала с нас клочья одежды, – я остался в носке и рубахе, она в болтавшемся на одной бретельке розовом лифчике, – а потом грубо швырнула нас с Ольгой на старый диван? Какое-то время мы с ней лежали безжизненно, как две тряпичные куклы…

– Что это было? – прошептала она едва слышно.

– Не знаю, – таким же пустым и безжизненным голосом просипел я в ответ.

– Послушай… – Она приподнялась на локте, и я близко-близко увидел ее глаза, в которых отражалось мое перевернутое лицо. – Мы что теперь, стали любовниками?!

– Похоже на то. – Я ухмыльнулся, и два перевернутых мужика в ее радужках ухмыльнулись одновременно со мной.

– Какой ужас! – прошептала она.

Но уже через миг, откинувшись навзничь, она стала смеяться.

– Ох, не могу… – задыхалась она. – Только-только устроилась на работу – и вот, нате вам! Ну ты, Олька, даешь – мало, видать, тебя в детстве пороли… Да что ж у тебя за натура?!

Насилу она успокоилась. Похоже, что приступ смеха ее измотал еще больше, чем близость: она снова лежала безжизненно, и было жутко касаться ее ледяных и бесчувственных рук…

Молча мы одевались, поднимая разбросанную одежду. Потом, собираясь уже уходить, она вдруг прижалась ко мне. Я чувствовал, как стучит ее сердце, как она дышит, и не мог понять: плохо ей в эту минуту или, наоборот, хорошо? Я и сам ощущал себя как-то и очень счастливым, и очень несчастным одновременно. Потом она подняла лицо, и я увидел, что губы ее улыбаются, а в серых глазах стоят слезы…

Где-то, помню, читал: «Не бывает несчастной любви». По-моему, можно сказать и обратное: не бывает счастливой любви.

Влюбленность, особенно в самом начале, – род тяжелой болезни, когда все в голове, и в душе, и во всем окружающем мире заполняется чадом, и в этом угаре нам приходится жить, и общаться с людьми, и ходить на работу. Лечить бы таких, выдавать им больничные: где уж влюбленным доверять что-либо серьезное, когда и самих-то себя они толком не помнят?

Но больничный лист давать нам никто, разумеется, не собирался; хотя несомненно, что я тогда производил впечатление человека не вполне нормального. То вдруг ни с того ни с сего по моему лицу начинала блуждать рассеянная улыбка, и я невпопад отвечал и больным, и коллегам, то вдруг, и опять-таки ни с того ни с сего, я погружался в такую тяжелую мрачность, что санитарки и сестры боялись ко мне подходить. «Александрыч-то нынче – зверь зверем! – услышал я, как за моею спиной шептались буфетчица и санитарка. – Как посмотрю на него – так поджилки трясутся…»

Весь день был наполнен одним: ожиданием Ольги. А все остальное, что происходило в течение суток, – обходы и консультации, операции и перевязки – совершал словно вовсе не я, а другой человек, на меня только внешне похожий и носивший одно со мной имя. То, что раньше меня занимало всецело, теперь совершалось почти машинально, бездумно, как будто во сне. Текущая жизнь потеряла вдруг всякую ценность, потому что теперь было важно одно: сколько часов и минут остается до нашей условленной встречи?

Но, может быть, я был счастлив тогда, когда слышал за дверью ее торопящиеся шаги, когда дверь кабинета распахивалась – и я вставал Ольге навстречу?

– Приве-ет! – говорила она нараспев, клоня голову набок. – Вот и я! Ты соскучился? Я – ужасно…

Мое сердце болело – как будто в предчувствии скорых, уже приближавшихся бед. Так что вовсе не счастье, а что-то иное тогда наполняло меня…

Вряд ли то, что случалось потом, было именно тем, что мы ждали от встречи. Второпях раздеваясь, мы словно спешили найти что-то важное, необходимое нам позарез – а одежда как будто скрывала от нас это важное, и поэтому мы торопились избавиться от мешающих тряпок.

– Дверь закрыл? – громко шептала она и ложилась на старый скрипучий диван, словно на эшафот: лихорадочно-часто дыша и дрожа всем напрягшимся телом.

Весь мир рассыпался на части – и наши тела, как мерещилось в смутные эти минуты, состояли уже из каких-то разрозненных, чуждых частей. Казалось, нас с Ольгой все глубже втискивает в воронку огромной крутящейся мясорубки: все тесней становилось кругом, и все громче, ритмичней хрустели ножи той безжалостной, нас расчленявшей любви…

То, как она приходила в себя после близости, напоминало возвращение к жизни после клинической смерти. Глаза, даже если бывали открыты, блуждали бессмысленно, кисти рук были влажными и ледяными, а запекшийся рот был не в силах сказать ни единого слова.

– Оля, очнись, – тормошил я ее. – Ты жива или нет?

– А? Что? – наконец слабым голосом отзывалась она. – Где мы? И что это было?..

Когда мы потом пили чай, Ольга так зябко ежилась, грела руки о чашку – как будто она потеряла последние силы, и ей теперь нечем было согреться.

– Расскажи мне, какой ты была в детстве, – просил я ее. – В мальчиков часто влюблялась?

– О, я была очень влюбчивой! – улыбалась она. – Еще в первом классе влюбилась: его звали Коля Белов. Красивый был мальчик: в кудряшечках, как ангелочек…

– А потом еще были романы?

– Конечно. И я часто влюблялась, и в меня тоже. Я ведь была очень-очень хорошенькая!

– Да ты и сейчас ничего, – улыбаясь, я гладил Ольгу по голове.

– Как? Всего-навсего ничего?! – возмущалась она. – Сейчас вот как тресну!

– Ладно-ладно, шучу! Ты, конечно, красавица.

Все, что было связано с Ольгой, – ее детство, друзья и подруги, ее институтская юность – было мне важно и дорого; казалось, чем больше я буду знать про нее, тем Ольга будет мне ближе, и те двадцать лет, что нас разделяют, не будут казаться таким уж большим промежутком.

– Так ты что, только с мальчиками и дружила?

– Нет, почему же? Была у меня и подружка: Земфира, цыганка. Мы с ней чего только не вытворяли: и костры жгли, и шалаши строили, и по чердакам лазили!

– Коней-то хоть не воровали?

– Просто случая не было. – Ольга смеялась. – А Земфира могла бы: она ничего не боялась.

– А ты?

– И я тоже. И вообще, мы с подругой были очень похожи.

– То-то я чувствую: есть в тебе что-то цыганское.

– Что же именно? – удивлялась она.

– А в тебе очень много свободы. Когда ты говоришь, ходишь, смеешься – тебя словно ветром каким-то несет…

– Пожалуй, ты прав, – улыбалась она. – Я действительно девушка ветреная…

И мы с ней смеялись – но странным, едва ли не горестным был наш с ней раздававшийся в сумерках смех…

Меня совершенно измучила трудная эта любовь. Без Ольги, без ее глаз, улыбки и голоса я едва выдерживал сутки; но при встречах такое тяжелое напряжение порой возникало меж нами, что я начинал украдкой поглядывать на часы, ожидая, когда же закончится наше свидание?

Я не мог без нее – и не мог долго быть с ней в той тягостной грозовой атмосфере, что часто теперь возникала меж нами. Алкоголики, как известно, пьют не затем, чтобы им стало хорошо, а затем, чтобы не было так мучительно плохо. Вот и мы с Ольгой были похожи на алкоголиков: встречаясь почти ежедневно, мы словно искали себе облегчения, пытались унять тот недуг, что томил нас обоих.

Но облегченье от встреч было призрачным. Те грозовые тяжелые тучи, что клубились внутри наших душ, – они не светлели и после того, как меж нами проскакивал электрический разряд близости. В глазах Ольги я часто видел такую тоску, что начинал бормотать слова утешения. Но это как раз могло вызвать в ней вспышку ярости.

– Зачем ты жалеешь меня?! – возмущалась она, и глаза ее становились слепыми от гнева. – Нашелся добряк: ты бы лучше себя пожалел!

– Да что с тобой, Оля? – растерянно спрашивал я.

– Ничего! – зло бросала она. – Сначала черт знает что со мной сделал, а теперь жалеет…

– Что сделал? Да что ты городишь?

Она вдруг смотрела мне прямо в глаза таким ненавидящим взором, что мне становилось не по себе.

– Что сделал?! Да жизнь мне испортил, вот что! – почти что кричала она. – Я жила себе тихо-спокойно и горя не знала – и вот, нате вам: втрескалась, как последняя дура!

– Тише, больные сбегутся, – пытался я ее успокоить. – Послушай, мне тоже непросто…

– Тебе? Да тебе-то что! – говорила она саркастически-горько. – Завел себе молодую подружку, вызываешь ее в кабинет, когда тебе это удобно, – а надо мной уже вся больница смеется!

– Кто смеется? Да ты, видно, бредишь…

Но Ольгу, когда на нее находила такая вот дурь, сдержать было трудно. Взгляд ее пылал гневом, руки дрожали, а с кривившихся губ срывались обидные, злые слова.

Похоже, она не терпела любой несвободы: зависимость страсти и та вызывала в ней бурный протест. Ольга уходила порой, не прощаясь, распахнув двери настежь, и так торопливо, почти что бегом удалялась по коридору, как будто она уходила не со свидания, а совершала побег из тюрьмы.

Да, наши встречи бывали мучительны и порою кончались раздорами – но не встречаться мы не могли. Мы с Ольгой словно попали в бурный водоворот: и той силе, которая нас закрутила в нем, то приближая друг к другу, то разбрасывая в стороны, не было дела ни до того, хотим ли мы жить в этом рваном болезненном ритме, ни до того, что о нас будут думать другие. Прошел всего месяц с тех пор, как мы стали любовниками, а меня уже трудно было узнать. Я так похудел, что знакомые спрашивали:

– Что с тобой, Гриша? На тебе лица нет. Ты бы, что ли, анализы сдал или сделал рентген, а то скоро будешь от ветра качаться…

Я бодрился, отшучивался; но наедине с самим собою – когда, например, по утрам брился у зеркала – я тоже с недоумением всматривался в собственное переменившееся лицо. «Неужели вон тот – это я? Где же прежний: с тугими щеками, с двумя подбородками?» На меня смотрел кто-то грустный, как будто побитый; а пальцы рук, что рассеянно трогали впалые щеки, – пальцы заметно дрожали.

– Ты, Гриша, наверное, слишком много работаешь, – сказал как-то мне Митрофанович, наш патриарх. – Возьми отпуск да отдохни – а то на тебя уже больно смотреть…

Я подумал: «А не уехать ли, в самом деле, на пару недель? Разлука, во всяком случае, должна быть на пользу: мы или поймем окончательно, что друг без друга не можем, или перебесимся, переболеем и будем жить дальше, как все нормальные люди…»

Как раз подвернулся и повод уехать в Москву. Там начинался хирургический съезд, и меня включили в состав делегации. «Вот и отлично, – решил я тогда. – Потолкаюсь недельку на съезде, а потом еще пару недель возьму за свой счет. В Москве знакомые есть, пожить будет где – хоть проветрюсь немного…»

Москва встретила суматохой Казанского вокзала, нескончаемыми людскими потоками, назойливыми носильщиками в синей униформе и огромными гулкими залами ожидания – то есть тем, чем обычно столица встречает провинциала.

У выхода, там, где высится статуя женщины, похожая на минарет, меня должны были встретить друзья: Сашка Жуков и Иван Подобед. Двое моих однокурсников лет уж двадцать назад перебрались в Москву и сделали неплохие карьеры. Жуков стал даже заместителем министра. А Иван Подобед заведовал кафедрой иммунологии: его темой был ВИЧ – Иван считался одним из крупнейших специалистов по этой проблеме.

– Здравствуй, Гриша! – услышал я звонкий голос Ивана.

Товарищ мой выделялся в толпе: моложавый, высокий, в отличном костюме, он был скорее похож на артиста, чем на большого ученого.

– Да-а, Ваня, ты до сих пор так же мало похож на профессора, как я – на студента. Отлично выглядишь!

Тот засмеялся:

– Стараемся, Гриша, быть в форме! Да и ты молодец: только вот, кажется, похудел. Но это даже неплохо. Потом расскажешь мне, что у тебя за диета.

«Видел бы ты эту диету…» – ухмыльнулся я про себя.

Тут как раз подошел Сашка Жуков. Он шагал грузно, вразвалку – как ледокол, раздвигая толпу.

– Здорово-здорово! – загудел его бас.

Обнимаясь с ним, я едва смог свести за его спиной руки.

– Ну ты, Сашка, кабан: и откуда в тебе что взялось? Раньше, бывало, соплею перешибешь…

Посмеялись. Было грустно и радостно встретить старых друзей. Удивительно, но уже через пару минут я видел их словно бы прежними, двадцатилетними – проступавшими сквозь их теперешний облик. И Сашка Жуков казался мне вовсе не тучным гигантом с багровым лицом, а худым пареньком, с которым мы вместе лазили по водосточной трубе в общежитие педучилища, с которым как-то переночевали в медвытрезвителе и с которым я и сейчас бы пошел, как говорится, в любую разведку. Только странным казалось, что этот парнишка вставлен зачем-то в тяжелое, с одышкой шагавшее тело и надел маску оплывшего, на ходу трясущегося лица.

– Ну что, орлы? – гудел, как из бочки, Жуков. – Где будем выпивать и закусывать?

Иван предложил:

– Как вам японская кухня? Знаю отличное место.

– Мне все равно, – махнул рукой Жуков. – Лишь бы не слишком шумно: а то ведь толком и не поговоришь.

На министерской машине – у Жукова был персональный водитель – поехали в дом на набережной, в ресторан «Рис и рыба». Иван с Сашкой на заднем сиденье оживленно спорили о государственных дотациях на науку, а я, сидя рядом с водителем и слушая их перепалку вполуха, с любопытством приезжего рассматривал город. «Сколько ж я здесь не бывал? Лет десять… Да, принарядилась Москва-матушка, ничего не скажешь. Ее теперь и матушкой-то не назовешь: больно уж молода да нарядна…»

Смеркалось по-зимнему рано, и я чувствовал, как погружаюсь в почти незнакомую мне жизнь вечерней столицы. Казалось, что одна Москва, озабоченно-серая, будничная и дневная, быстро тонет в густеющих сумерках – уже были включены фары, – а место ее занимает другая, таинственная и манящая. Эта другая Москва проступала из тьмы, громоздила свеченье реклам, переливы витрин, бесконечные реки огней магистрали – навстречу нам текли огни белые, а впереди нас рубиново-красные, – и я с облегчением чувствовал, как моя тоска растворяется в море безбрежной, сиявшей огнями столицы. Рекламы вспыхивали, мерцали – а надо всей этой огненной роскошью нависали багровые низкие тучи, отражавшие свет московских огней.

Возле дома на набережной едва нашли место, где можно припарковаться. Иван повел нас уверенно: мимо охраны, через шумный зал казино, в гардероб, где с нас ловко сняли пальто, а потом к лифту, который поднял нас в зал японского ресторана.

– Ну как вам здесь? – потирая ладони, спрашивал Подобед.

– Красиво, – ответил я искренне.

Через стеклянную стену были видны освещенные башни Кремля и вознесенная в небо свеча-колокольня Ивана Великого. Те, кто сидели за столиками, будто парили на фоне ночной темноты, среди разноцветных столичных гирлянд.

– Не люблю я эти иллюминации, – пробурчал Жуков, садясь спиною к Кремлю. – Значит, так: мне попроще чего. Ну, там, водки, огурчиков… И чтоб никаких червяков и лягушек!

– Лапоть ты, Сашка! – смеялся Иван. – И как тебя только в твое министерство пускают?

– А попробуй его не пусти, – похлопал я Жукова по богатырской спине.

Нам хорошо было видно, как за невысокой, до пояса, перегородкой работала дюжина поваров-азиатов.

– Японцы? – спросил я Ивана.

– Нет, буряты. Здесь много студентов: среди них есть и наши. Вон тот, например, Ян Бадмаев – толковый парнишка. Английский знает лучше меня. А здесь подрабатывает, чтобы учиться.

Повара торопливо лепили комочки из риса, накрывали их ломтиками рыбы, кальмара или осьминога и выставляли тарелки на транспортер, черная лента которого медленно двигалась через весь зал.

– Это кайтен, – пояснил нам Иван. – Ручей по-японски. Если вошел в ресторан – можешь брать с него все, что понравится.

– Сколько угодно? – спросил недоверчиво Жуков.

– Сколько угодно, – смеялся Иван.

Бутылку «Столичной» распили стремительно – как, бывало, в студенчестве, где-нибудь в подворотне. Японские суши оказались отличной закуской. Даже Жуков, который экзотики не любил, и тот увлеченно жевал эти рисовые комочки.

– Конечно, сальца да картошечки навернуть было б лучше, – бурчал он с набитым ртом, – но, на худой конец, сойдет и эта японская тарабарщина. Ну, что: заказываем вторую?

– Конечно! Когда еще так посидим?

Захмелев, говорили в тот вечер сумбурно и много, мешая воспоминания с тем, что каждого волновало сегодня. Иван сначала рассказывал о Японии, где он проработал полгода и где как раз пристрастился к тамошней кухне, а потом перешел на свою любимую тему.

– Вот вы говорите: вынь да положь вам лекарство от СПИДа! – звенел его голос. – А того не хотите понять, что этого вируса просто так не возьмешь. Это вам, братцы, не какая-нибудь гонорея, от которой сделал укол – и гуляй себе дальше как новенький!

– Почему не возьмешь? – басил Жуков. – Возбудителя определили? Вот и ищите, чем его, гада, давить.

– Э-э, братцы, не все так просто! – горячился Иван. – Вот вы мне скажите: что такое, по-вашему, СПИД?

– Как что? Приобретенный иммунодефицит.

– Правильно! – потирал Подобед ладони. – А что такое иммунитет?

– Иммунитет? Ну, это… Система защиты. Против всяких там чужеродных вторжений.

– И опять, Гриша, в точку! Нет, ну до чего ж у меня друзья умные! – Захмелевший Иван восхищенно вскидывал руки. – Иммунитет, стало быть, есть стремленье остаться собой – вы согласны?

– Угу, – бурчал Жуков, в очередной раз дотягиваясь до бутылки «Столичной».

– А если человек оставаться собой не желает? Что тогда с ним прикажете делать: антибиотиками лечить?

– Да, – вздыхал я. – Антибиотики здесь не помогут…

– Вот-вот, я к тому и веду! – Глаза у Ивана болезненно и возбужденно блестели. – СПИД – это выбор, который больной совершает на клеточном уровне: быть собой не хочу, и пошли вы все в задницу!

Подобед возбужденно размахивал деревянными палочками – так, что даже невозмутимые повара-буряты с любопытством поглядывали на нас.

– Погоди-погоди, – придержал я Ивана. – А вот если, к примеру, человек сильно влюблен – если он сам, как говорится, не свой – это ведь тоже в каком-то смысле иммунодефицит?

– Конечно! – горячо соглашался Иван.

– Эк куда вас шарахнуло, – хмыкнул Жуков, который почти не хмелел. – Так вы скоро и от любови начнете лекарство искать…

– И начнем, что ты думаешь?! – почти кричал Подобед. – На кой хрен сдалась эта любовь, когда от нее люди сходят с ума?

«Да-а, – думал я, глядя на расходившегося Ивана. – Видно, тебе от баб тоже досталось, раз ты так на любовь нападаешь…»

Оказалось, что я угадал. Когда Иван отлучился, Жуков, нагнувшись ко мне, прогудел:

– А Ваньку-то нашего, знаешь, жена бросила…

– Да ну?!

– Вот те и ну… Взяла да уехала с дочкой в Америку – нашла там какого-то сраного миллионера.

– Вон оно что, – вздохнул я. – То-то смотрю: Иван вроде как не в себе…

Засиделись мы за полночь. Выходили из ресторана уже на нетвердых ногах, и, когда шофер Жукова вез нас к Ивану – я должен был у него ночевать, – мне все казалось, что красотки на придорожных рекламных щитах вот-вот оживут: так улыбались, подмигивали их лукавые лица. Одна из них показалась похожей на Ольгу – такая же точно капризная линия губ и крыло ярко-рыжих волос – и я все, помню, ждал, все таращился в ночь: не мелькнет ли еще среди ярких реклам ее удивительная улыбка?

Я поселился в большой холостяцкой квартире Ивана на Рублевском шоссе – сам хозяин через пару дней улетел в Лондон – и жил себе, что называется, кум королю. Холодильник был полон еды, бар – выпивки, деньги тогда у меня водились: чего еще было желать одинокому джентльмену?!

Плохо было одно: со мной не было Ольги. Первое время она мне и снилась, и даже являлась порой наяву. То мерещилось, что ее рыжие волосы колышутся впереди в толпе, то казалось, что ее взгляд плывет мне навстречу в метро, и я, вздрогнув, хватался за поручень эскалатора…

Желание видеть и слышать Ольгу порой становилось мучительно-острым. Несколько раз я попробовал до нее дозвониться, но ее телефон почему-то был недоступен. «Что ж, не судьба, – думал я. – Ничего, ждать не так уж и долго: вернусь, тогда и наговоримся…»

Но через несколько дней – сам себе удивляюсь – мне стало легче. То ли новая обстановка отвлекала меня, то ли мне помогали забыться разнообразные впечатления съезда – я ходил на его заседания регулярно, как на работу. Мало-помалу, как ослабевший больной после тяжкой болезни, я начинал приходить в себя.

А Москва помогала мне в этом. Само ощущенье огромного города, в водовороте которого вертелось великое множество человеческих судеб, ощущенье гигантских масштабов столицы – оно, как ни странно, меня утешало. Казалось, ну что значу я сам и все мои чувства и переживания на фоне вот этой безбрежной, куда-то несущейся жизни? Для Москвы я – ничто, и любовь моя – тоже ничто; так, может, и в самом-то деле не стоит особенно все усложнять?

Заседания съезда я посещал с удовольствием. Интересными, главное, были там люди: со всей страны съехались сотни хирургов, и совсем молодых, и уже патриархов с почти легендарными именами. Я гордился, не скрою, своею причастностью к этому миру. Здесь были собраны, в сущности, лучшие люди страны: работяги и умницы, те, с кем можно было и побалагурить, и выпить, и поговорить о серьезных вещах.

Пообщавшись с коллегами, я даже вспомнил о своей диссертации, которую начал было писать после смерти жены – надо было хоть чем-то заполнить постылую, вдруг опустевшую жизнь, – но потом научную эту работу забросил. А теперь вдруг подумал: «Почему бы мне к ней не вернуться? Материала собрано предостаточно, тема самая что ни на есть актуальная. Очень кстати я и в Москве оказался: похожу-ка в научную библиотеку, посмотрю, что нового появилось по язвам желудка, а потом доведу, наконец, до ума то, что начал. Как-никак, уже четверть века оперирую эти самые язвы – пора подводить кой-какие итоги».

Когда закончился съезд, я отлежался-отмяк после заключительного банкета и стал ходить в центральную научную библиотеку. Это дело меня так увлекло, что я часто засиживался там до закрытия, и деликатные женщины из отдела периодики спрашивали меня: «Простите, а вы не могли бы прерваться до завтра?»

С шумящей после долгого чтения головой шел гулять по вечерней Москве. Я когда-то неплохо знал старый центр и теперь, вспоминая, распутывал хитросплетения улиц и переулков внутри Бульварного кольца. Конечно, многое здесь изменилось – теперь не узнать было фасадов старинных домов и витрин магазинов, знакомых по прошлым наездам в столицу, – но многое осталось таким, каким было. Остался задумчивый Пушкин над шумною площадью – такая же прозелень проступала по складкам его бронзового плаща, остались скамейки и липы Тверского бульвара, остался храм Вознесения у Никитских ворот, где венчались Пушкин и Гончарова, и остался сидящий за храмом «третий Толстой»: даже в чугунном обличье он производил впечатление редкостного обжоры, пьяницы и жизнелюба.

Я неспешно бродил по сиявшей огнями Москве, наслаждаясь еще непривычной мне волей и праздностью. Из запасов того коньяка, что привез с собой, каждое утро я отливал полбутылки в карманную плоскую фляжку и потом делал глоток-другой «Наполеона» или «Ани» в любой момент, когда мне захочется. Иногда заходил выпить чашечку кофе в какое-нибудь по пути подвернувшееся кафе. Красивые как на подбор официантки неизменно радушно встречали немолодого, но хорошо сохранившегося мужчину в отличном пальто и костюме, безупречно побритого и благоухавшего дорогим одеколоном – то есть встречали меня. Случалось, на меня с любопытством посматривали и красотки из-за соседних столиков – видимо, по одежде и по манерам принимая меня за какого-нибудь дипломата или банкира. Эти женские взгляды мне были, конечно, приятны – стало быть, я как мужчина был до сих пор интересен. Но мне не хотелось затевать никаких новых романов: хватало и старого, там, откуда я только недавно уехал.

Я гулял по Москве, удивляясь тому, как же быстро она из растерзанно-дикого города, заполоненного мусором и бомжами – а именно такой я помнил Москву начала девяностых годов, – превратилась в благопристойную и процветающую столицу.

Нищих на улицах теперь не встречалось. Разве что возле вокзалов, в подземных, кишащих людьми переходах еще попадались и инвалиды в колясках, тянувшие грязные руки к прохожим, и чумазые дети неизвестной мне национальности, клянчившие подачки так весело, с таким живым блеском в глазах, что хотелось не пожалеть их – а, напротив, завидовать их напористой жизненной силе.

Подземные нищие странным образом привлекали меня. Нередко, делая вид, что листаю журналы или рассматриваю безделушки на пестром лотке коробейника, я наблюдал жизнь нищей братии.

Оборванцы сидели на грязном асфальте у стен перехода, словно на берегу реки. Брызги монет вылетали время от времени из гомонящего, шаркавшего людского потока и, блеснув, падали в грязные шапки или жестяные коробки. Услышав, как звякнула очередная монета, нищие начинали кивать головами – но поразительно равнодушными, даже высокомерными оставались их лица. Возможно, что кто-то из нищих и впрямь сознавал свое превосходство над суетливо спешащими мимо людьми. Как ни крути, обитателям подземелья было больше известно о жизни, чем благополучным и сытым – но всегда озабоченным чем-то – жителям верхнего мира. Видно было, что даже и милостыню горожане бросают с таким виновато-испуганным видом, словно вот этою жалкой подачкой хотят откупиться от рока, задобрить судьбу – ту судьбу, что как будто глядит на прохожих глазами вокзальных бомжей.

А этим бояться уже было нечего, они уж и так опустились на самое дно: поэтому их отупелые, бледно-опухшие лица порой выражали бесстрашие обреченности. И во мне оживало народное древнее чувство благоговейного страха перед юродами, нищими, перед бродягами или слепцами – перед Божьими, как говорится, людьми…

Как-то в переходе под площадью трех вокзалов мне попытались гадать. На ступенях, ведущих в Казанский вокзал, – я как раз шел туда за обратным билетом – мою левую руку схватила цыганка.

– Подожди, дорогой, погадаю! – хрипло выкрикнула она.

С любопытством я посмотрел на нее. Худая, подвижная, смуглая, она вся состояла, казалось, из шелеста юбок и звона монист да еще беспокойного яркого взгляда.

– Ладонь-то, ладонь-то раскрой! – нетерпеливо приказывала цыганка.

Ухмыляясь и пожимая плечами, я разжал пальцы левой руки. Взгляд цыганки напрягся.

– Подожди-подожди, – удивилась она.

Склонясь, она жарко дохнула мне на ладонь, потом быстро протерла ее рукавом желтой кофты. Казалось, цыганка сама не верила в то, что увидела. Отпустив мою руку, она неуверенно пробормотала:

– Рука – не годится! Я лучше тебе по-другому сейчас погадаю…

Запустив руку в юбки, она достала круглое зеркальце и, наведя его мне на лоб, стала что-то высматривать.

– Напрямую смотреть нельзя – так чужую судьбу на себя принять можно, – поясняла она не то мне, не то себе же самой.

Но и зеркало, видимо, мало ей помогало. Подышав на него, протерев водянисто мерцающий круглый глазок, она вновь попыталась всмотреться в мое отражение. Неподдельный испуг проступил в ее смуглом лице.

– Да ну тебя к черту! – И она неожиданно бросила зеркальце оземь.

Цыганка со всем ее шелестом, звоном, горячечным взглядом мгновенно исчезла, как будто растаяла в зыбких тенях перехода.

«Вот так штука…» – я озирался, потирая занывшую левую кисть. Что было делать: смеяться иль плакать, идти, куда шел, или, может, вернуться? Осколки разбитого зеркала, помню, хрустели в ногах торопящихся мимо людей, и от этого хруста мороз пробирал по коже…

Возвращаясь, я с нетерпением ждал встречи с Ольгой. Пока ехал в поезде, все представлял, как увижусь с ней, что ей скажу – и как мне навстречу засветится ее взгляд.

Однако наша с ней встреча меня оглушила. Я только-только поднялся к себе на этаж, вставил ключ в дверь кабинета, как услышал шаги за спиной. Конечно, я их узнал – и, расплываясь в улыбке, обернулся к шагающей Ольге.

Но ее взгляд был каким-то слепым. Рассеянно, словно не узнавая, Ольга скользнула глазами по мне, потом, спохватившись, кивнула и, склонив голову набок, торопливо прошла дальше по коридору.

Я так и замер с ключами в руке, с застывшею глупой улыбкой – и тупо смотрел, как она удалялась. «Что это значит? Я брежу или это сон?» Машинально я открыл дверь, снял пальто и швырнул его на диван, а потом, встав к окну, прислонил к ледяному стеклу свой пылающий лоб. Слепой, равнодушно скользнувший по мне ее взгляд вновь и вновь возникал у меня перед глазами. Весь ужас был в том, что, при всей слепоте – Ольга словно не видела ни меня, ни сестер-санитарок, сновавших вокруг, ни обшарпанных стен коридора – взгляд ее был несомненно счастливым! Ясно, что только влюбленная женщина может смотреть вот таким ослепленно-сияющим взглядом. Где уж ей видеть кого-то еще, если только один человек занимает и мысли, и душу?! Но теперь это вовсе не я…

Несколько дней прошли как в дыму. Я, конечно, ходил на работу, что-то там делал, консультировал и оперировал – но все это совершалось автоматически, словно само по себе, по инерции многолетней привычки.

Я только теперь осознал, как мне плохо без Ольги. «Ну не может же быть, – думал я, – чтобы все оборвалось так быстро, так вдруг? Просто нам надо встретиться, поговорить, надо вспомнить друг друга…» Но я не мог с ней увидеться, как ни старался: похоже, Ольга нарочно меня избегала.

Зато я встретил счастливого, как это пишут в романах, соперника. Это было во время утреннего обхода в реанимации. Мы, полтора десятка врачей, переходили от больного к больному; я, как обычно в те дни, плелся позади всех с видом потерянным и отрешенным.

– Смотри, Гриша, – толкнув меня в бок, прошептал толстяк Юровский, заведующий гинекологией. – Вон с тем красавчиком у Ольги Фокиной роман. Его только месяц как приняли анестезиологом, а по нему все наши девки уже сохнут…

Я ничего не ответил на смрадный одышливый шепот Юровского – эта старая жаба никогда не упускала случай посплетничать – зато мрачно, не отрываясь, смотрел на высокого смуглого парня, которого мне указали. Тот даже поежился и передернул плечами – как видно, почувствовав мой ненавидящий взгляд.

Молодой доктор был, в самом деле, красив – и, похоже, не сомневался в том, что его все вокруг любят. «А как же иначе? – словно бы говорило его улыбавшееся, приветливое лицо. – Разве я что-нибудь сделал плохое?»

Голова моя зашумела, и багровые пятна поплыли в глазах… Не помню, чем завершился тот злополучный обход; помню только, как я, уже у себя в кабинете, тупо смотрел в окно, ничего в нем не видя, и катал языком во рту таблетку нитроглицерина. Грудь и голову все сильнее сжимали тиски – и казалось, что сердце вот-вот остановится…

Не стану подробно описывать, как мне было плохо. Я жил тогда словно в аду. Меня самого словно и не было вовсе; а тот мой двойник, что еще, по инерции, утром шел на работу, проводил там планерки, потом оперировал, потом пил коньяк в закрытом на ключ кабинете – этот чужой, механически выполняющий все человек почти не имел ко мне отношения. Мне даже казалось, что, если избавиться вдруг от него – если б он, скажем, попал под машину или выпил смертельную дозу снотворного, – то в моем мучительном существовании его, двойника, исчезновение мало бы что изменило. Страдание словно превосходило меня самого – было ощушение, что даже и смерть ничего не могла б с ним поделать…

А иногда во хмелю мне мерещилось: «Может, все это мне только снится?» Словно какая-то ошибка вдруг вклинилась в жизнь – и эту ошибку не поздно исправить. В таком состоянии я доходил до поступков постыдных и жалких: я начинал звонить Ольге.

– Да! Я слушаю! – отзывался ее бархатистый, взволнованный голос. Но уже по самой затянувшейся паузе Ольга догадывалась, что звонит вовсе не тот, кого ей хотелось бы слышать, и повторяла почти раздраженно:

– Ну говорите же, слушаю вас!

– Здравствуй, Оля… – насилу выдавливал я. Мой голос был сиплым, безжизненным.

Теперь уж она не спешила ответить. Мне мерещилось: в паузу, что повисла меж нами, – как воздух в пробоину – вытекает вся жизнь. Уже было нечем дышать, сердце сжимало – и я торопливо нашаривал нитроглицерин…

– Зачем ты звонишь? – наконец отзывалась она.

– Не знаю, – сипел я растерянно. – Просто хочу тебя слышать…

– Ну, слышишь – и что, тебе легче? – с жестокой усмешкой спрашивала она.

– Нет, не легче…

– Тогда и названивать нечего, все и так ясно, – голос ее становился холодным и твердым, как лед. – Прости, но между нами все кончено.

И Ольга вешала трубку.

В отделении многие недоумевали: что это сделалось с шефом? Я стал раздражителен, груб и рассеян; я стал придираться к таким пустякам, на которые раньше не обратил бы внимания, – и моя раздражительность создавала вокруг нервозно-болезненную обстановку.

Я мог, например, за сущий пустяк накричать на сестру, да еще при больных, но при этом я мог позабыть ее имя.

– Галина! – орал я на весь коридор. – Сколько раз я тебе говорил: не зови больных к телефону!

– Я не Галина, а Таня, – обижалась сестра, и глаза ее наполнялись слезами. – А к телефону зову потому, что у Петракова из третьей палаты только что мать умерла…

– Все равно: непорядок! – рычал я, не в силах сдержаться.

Что делать? Несчастье распространяется, словно вирус, стараясь и всех вокруг сделать несчастными.

И оперировать я стал хуже, нервознее и торопливее. Пропала та точность и ясность движений, которая отличает хирургов высокого класса. Откуда ей, ясности, было взяться, когда в голове и в душе моей все было вверх дном?!

Даже и ассистенты, мои молодые ученики, которыми прежде я был так доволен, стали вдруг бестолковы, неловки – а это уж верный признак того, что сам оператор работает плохо. Нет, конечно, огромный мой опыт длиной в двадцать пять лет что-то значил – даже тогда оперировал я довольно прилично, – но пропала та легкость рук, при которой стороннему зрителю кажется, что операция движется словно сама по себе. Когда работает мастер и все у него получается, кажется, что любой человек, позови хоть прохожего с улицы, может сделать все то же самое. Я же стал оперировать так сложно и вычурно, что операция превращалась в какой-то запутанный фокус с переставленьем крючков, многократной наводкою лампы – мне все казалось, что в ране тесно, темно – и с неестественно-сложными выкрутасами собственных рук. Все меня раздражало, и операционные сестры уже и не знали, чем мне угодить. Я швырял, прямо на пол, зажимы и ножницы – инструменты гремели по кафелю – и орал дурным матом:

– У нас что, зажимов нет поприличнее? Что вы суете мне это дерьмо?!

Сами руки мои мне мешали: они были неловкими, словно чужими. Порою казалось, что оперирую вовсе не я – другой человек…

Привезли, помню, тяжелое ножевое ранение. Молодой наркоман, с головы до пят покрытый татуировками – по всему телу переплетались драконы и змеи, – был взят прямо из наркопритона: парню воткнули в живот большой кухонный нож, и его деревянная рукоять качалась в такт пульсу, пока раненого везли на каталке в операционную.

Открыв живот, отчерпав кровь и сгустки, я долго не мог отыскать, откуда так сильно кровит.

– Да растяните же рану! – рычал я на ассистентов. – Я ни черта здесь не вижу!

– Мы стараемся, шеф, – бормотал Семирудный, уже весь потный от напряжения.

– Плохо стараетесь, – фыркал я, разгребая ладонями петли кишок. – Ага, вроде вижу: Петровна, давай скорей шить!

Нож пересек селезеночную брыжейку, и было никак не добраться до короткой, плевавшейся кровью, артериальной культи. К тому же и руки меня плохо слушались: пальцы заметно дрожали. Я старался работать как можно быстрее – но в суете, как назло, все получалось не так, как надо. Одна лигатура порвалась, затем я обронил и потерял в глубине раны иглу – попробуй найди ее там, в луже крови, – а когда наконец, уже с третьей попытки, вкололся под брызгавший кровью сосуд, то игла с хрустом вонзилась в мой собственный палец! И попала, видно, в нерв – потому что боль прохватила всю левую руку до самого сердца.

– Твою мать! – заорал я на весь оперблок. – Только этого мне не хватало!

– Что случилось? – перепугалась Петровна, операционная медсестра.

– Что, что… Палец себе проколол, – второпях затянув лигатуру, я показал сестре поврежденную руку.

– Царица небесная! – запричитала Петровна. – Да что ж за напасть: никогда не бывало такого! Сейчас-сейчас, милый, мы тебя чем-нибудь обработаем…

Я сдернул разорванную перчатку и обмыл руку спиртом.

– Батюшки-святы! – Петровна никак не могла успокоиться. – Вдруг этот дурень чем-либо болен? Не заразиться б тебе, Александрыч…

– Да что уж теперь, – отвечал я сестре. – От судьбы не уйдешь. Ее, как говорится, на хромой козе не объедешь…

Но Петровна – добрейшая тетка, с которой мы отстояли бок о бок все двадцать пять лет, – все качала седой головой.

– Тебе, Александрыч, поменьше работать бы надо, – с укором сказала она. – На тебе ж лица нет: худой, бледный. И руки, сам видишь, стали плясать: разве дело?

– Ладно, Петровна, – пообещал я сестре. – Вот летом в отпуск пойду: отосплюсь, откормлюсь – ты меня не узнаешь!

– Тебя-то я, милый, и в маскарадном костюме узнаю, – вздыхала Петровна. – Лишь бы ты сам себя не позабыл…

Про случай с пораненным пальцем я скоро забыл: до того ли мне было?

Забыл и про то, как мы всем отделением сдавали анализ на ВИЧ, – это была ежегодная обязательная проверка, забыл и о многом другом, что случилось в тот месяц.

Работал и оперировал я по-прежнему много: надо было хоть чем-то занять бесконечное вязкое время. Внутри меня словно горели костры – муки ревности не давали покоя, – и душа моя корчилась в этом незримом огне. Бывало, я подходил в ординаторской к зеркалу и поражался тому, что в нем отражается не лицо человека, которого в эту минуту пытают, но отражается благопристойная физиономия доктора в модных очках, с ироничной улыбкой на бледном лице, и опять мне казалось: тот, кто смотрит из зеркала, – это вовсе не я…

Тяжелее всего было то, что наши с Ольгой пути неизбежно пересекались, – я встречал ее то на больничных планерках, то во время моих консультаций в терапевтическом отделении, то когда ее звали к нам в хирургию. Я и ждал, и надеялся встретить ее – даже, стыдно сказать, нарочно ходил в терапию по разным пустяшным делам, чтоб увидеть там Ольгу, – и в то же самое время опасался тех встреч и страдал от них. Потому что, как только я видел вдали, в коридоре, стремительно-легкий ее силуэт, – костры ревности, чуть притухшие было за несколько дней, разгорались в моей душе с новой силой.

А иногда, хоть такое бывало и редко, я встречал в глазах Ольги прежний блеск и улыбку – видно, поссорившись с новым любовником, она с теплотой вспоминала меня – и я тогда, как идиот, улыбался в ответ. После этих улыбок, сбивающих с толку, меня ожидали бессонные ночи: с перебоями в сердце, с тяжелым, все тело мое сотрясавшим ознобом.

Я начал быстро терять в весе. То есть худеть-то я стал еще раньше, в самом начале нашего с Ольгой романа; но тогда во мне был явный телесный избыток, и потеря десятка ненужных мне килограммов была только на пользу. Пока жил в Москве, чуть-чуть поправился – и вот опять начал таять. За месяц, лишившись и аппетита, и сна, я похудел на четырнадцать килограммов. И теперь уж не только знакомые обращали на это внимание, но и почти посторонние люди говорили мне:

– Доктор, а вам самому не пора ли обследоваться? Вид у вас что-то, простите, совсем не цветущий…

Да, цветущим его было трудно назвать. Под глазами темнели круги, щеки обвисли бульдожьими складками, и одежда болталась на мне, как на вешалке.

Обследоваться, конечно, я и думать не думал. К чему? Сам я свою болезнь знал – вот только сегодня повстречал ее дважды, в приемном покое и в лаборатории, – а официальная медицина за болезнь это тяжкое состояние не признавала. Зато народ, тот давно выставил мне диагноз. «Он по ней сохнет», – так он называл это, и точней этих слов трудно было найти.

В угаре прошел почти месяц. Неожиданно мне позвонили из лаборатории по диагностике СПИДа и попросили сдать кровь повторно.

– А что такое? – спросил я.

– Знаете, доктор, – прозвучал в трубке сквозь фонящие гулы и треск женский голос, – у нас партия реактивов оказалась просрочена, и мы многих просим прийти на повторный анализ.

– Ладно, зайду, – буркнул я и в сердцах бросил трубку.

Странно, но я тогда не заподозрил ничего особенного. Заехал в лабораторию, сдал кровь повторно и выбросил это из головы.

Через несколько дней мне позвонили опять, и та же самая девушка тихим голосом, едва слышным из-за помех, попросила меня, не откладывая, приехать к ним в лабораторию.

– Мне что, больше нечего делать? – заорал я в трещавшую трубку. – У меня сегодня две операции!

– Доктор, это очень серьезно, – ответили мне, и потом побежали короткие, как бы тоже растерянные, гудки.

Конечно, когда я, на такси, снова ехал в лабораторию, примерно себе представлял, о чем может быть разговор. Видимо, у меня нашли антитела к ВИЧ, и теперь меня ожидало, как говорил городничий у Гоголя, пренеприятнейшее известие. Но, странное дело, пока такси везло меня по нарядному майскому городу – готовились праздновать День Победы, – я не испытывал никаких особенных чувств. Может, вымотался в операционной, или сказалась бессонная ночь, а скорее всего, я так устал от переживаний последнего месяца, что не мог ни на что реагировать живо. Я тупо разглядывал улицы, по которым мы ехали, и тупо слушал какую-то итальянскую песню, что доносилась из автомобильного радио.

На светофоре притормозили, и мое внимание привлекла пара бомжей, рывшихся в мусорном баке. Они доставали старую обувь, бутылки, какую-то рвань. Эти два оборванца копошились так весело, так увлеченно, как будто сроду не знали занятия лучше, чем это. Один из бомжей – бородатый, лохматый – даже помахал мне рукой: давай, мол, сюда, здесь добра на всех хватит! Меня всего передернуло, я отвернулся. Но, когда мы поехали дальше, эта пара веселых бомжей не выходила у меня из головы.

На двери кабинета заведующей лабораторией висела табличка: «Ивлева О. П.» Миловидная женщина лет сорока, сидевшая за большим столом с телефонами, видимо, знала меня – потому что она тотчас встала, когда я вошел.

– Здравствуйте, Григорий Александрович, – протянула она мне горячую тонкую руку. – Вы меня не помните?

– Лицо ваше помню, а где мы встречались – увы…

– Вы маму мою оперировали, лет уж пятнадцать назад: у нее был рак желудка. И, знаете, мама жива до сих пор!

– Что ж, очень рад.

– Да вы садитесь, пожалуйста…

Я сел к столу. На доктора Ивлеву было жалко смотреть. Она растерянно перебирала лежащие на столе бумажки, она то краснела, то вдруг бледнела и никак не решалась заговорить. Что ж, надо было ей помогать.

– Да вы не волнуйтесь, – улыбнулся я ей, и улыбка, как это ни странно, далась мне легко. – Я ведь примерно себе представляю, о чем вы хотите сказать. Видимо, у меня нашли антитела к ВИЧ?

Доктор Ивлева судорожно кивнула.

– Да не волнуйтесь вы так, ради бога! – утешал я ее. – Ну, с кем не бывает – дело, как говорится, житейское…

Удивительно, до чего я спокойно, легко это все говорил – даже вдруг рассмеялся. Ивлева с недоумением уставилась на меня. Может быть, она думала: я не в себе, раз способен смеяться в такую минуту?

Но я в самом деле испытывал странное облегчение. То угарное, дымное, злое, что томило меня все последние дни и недели, – оно, наконец, было названо, и в душе у меня как-то вдруг посветлело. «Так это болезнь! – думал я почти с радостью. – Стало быть, все дело в вирусе? Поэтому я и худею, поэтому у меня дрожат руки, а по ночам бьет озноб…»

Доктор Ивлева все не могла прийти в себя от изумления.

– Григорий Александрович, вы… Да вы сами не понимаете, какой вы человек! – заговорила она, когда наконец обрела дар речи. – Я поднимала в архиве истории, я все знаю. Ведь вы, можно сказать, совершили подвиг: спасали раненого, а сами…

– Ради Бога, оставьте: какой там подвиг! – махнул я рукой. – Сам, дурак, проткнул себе палец иглой – вот и весь героизм. Да и было б, кого там спасать: наркоман, уголовник, пародия на человека…

Но Ивлева продолжала смотреть на меня, как на икону.

– Знаете, доктор, – сказала она сдавленным голосом. – Я и не знала, что такие люди бывают. Я про таких только в книжках читала…

Из ее карих глаз неожиданно потекли слезы. Пожав плечами, я встал, попрощался и вышел, оставив за дверью плачущего врача.

Вышел-то я из лаборатории бодро, даже молодцевато, и зашагал домой резво, но чем ближе был дом, тем растерянней я становился.

«Что же делать?» – крутилась одна неотвязная мысль. Как мне теперь было жить вместе с внучкой, невесткой и сыном? Я, конечно, читал, что ВИЧ бытовыми путями вроде бы не передается, но это вот самое «вроде бы» и пугало меня. Одно дело – о чем-то знать и читать, и совершенно другое – когда вероятная эта опасность касается близких людей.

Больше всего я боялся за Машеньку, внучку. Как я смогу играть с ней, ее обнимать, когда знаю, что моя кровь полна вирусов неизлечимой болезни? Вдруг эти вирусы как-то окажутся в воздухе, что я выдыхаю, окажутся на моей коже, одежде – как я могу быть уверен, что не опасен для внучки?

Я понимал: теперь вся моя жизнь рассыпается. Как, например, быть с работой? Ведь из больницы, понятное дело, придется уйти: оперировать я уже не могу, потому что я сам представляю угрозу больным. Так что же, садиться на прием в поликлинику? Но и это не выход. Во-первых, не выдержу я в поликлинике, в этой смертной тоске, среди нудных старушек. И потом, все равно все узнают о том, что я болен, – и пациенты ко мне не пойдут.

Остается пенсия по инвалидности. Но это значит проводить все дни дома и сходить с ума от тревоги за близких: нет, как раз дома бывать надо как можно меньше. Получается заколдованный круг: ни в больнице, где я проработал всю жизнь, ни дома мне места нет – мне теперь нельзя быть нигде.

«Вот это ты, Гришка, попал! – говорил я себе самому. – То был всем вокруг нужен, а теперь стал не просто не нужен – опасен…»

Подойдя к дому, сел на лавочку возле подъезда. Сразу подняться к себе я не мог: надо было остыть, отдышаться и взять себя в руки. Не помню, как долго я там просидел. В голове и в душе клубилась какая-то каша из спутанных мыслей и чувств.

– Дед, дед! – вдруг послышался радостный Машенькин голос.

Ну, конечно, как раз в это время ее забирали из детского садика! Белокурая Машенька звонко смеялась, бежала ко мне, разводя руки в стороны, чтобы с разбега, как это у нас с ней было принято, прыгнуть деду на шею. Забыв обо всем, я нагнулся и подхватил ее на руки, крепко обнял и вдохнул нежный запах ее головы.

Но, вдруг опомнившись, я грубо снял, почти сбросил внучку на землю.

– Дед, что ты делаешь? Мне же больно! – с обидой воскликнула Машенька.

– Прости, милая. – Я протянул было руку, чтобы погладить внучку по голове, но вдруг отдернулся, словно боялся обжечься.

Подошедшая следом невестка, конечно, заметила мои странные телодвижения.

– Что с вами, Григорий Александрович? – с недоумением спросила она.

– Со мной? Ничего. Так, на работе… Разные там неприятности… – забормотал я, сам не понимая, что делаю и что говорю.

Невестка взяла внучку за руку, опасливо на меня покосилась – пьян, что ли, свекор? – и они зашагали к подъезду. Машенька, помню, еще оглянулась: она уже улыбалась. Внучка словно хотела сказать: «Ничего, дед, я на тебя не сержусь! Мы ведь друзья с тобой, правда?»

Я не мог идти домой следом за ними. «Пойду еще поброжу», – решил я.

Вечерело. Май был по-летнему теплым. В розовеющем небе носились стрижи. На улицах пахло сиренью и теплым бензином. Нарядно одетые девушки, проходя мимо, обдавали запахами духов. Странно, что я, находясь в совершенно подавленном состоянии, замечал это все: и стрижей, и сирень, и смеющихся девушек.

Ближе к центральному парку молодежь попадалась все чаще. Особенно людно было у входа в парк, возле пивного ларька: парни и девушки там стояли в обнимку, слышалась музыка, смех и веселые крики. Я с тоской, с раздраженьем смотрел на молодежь.

Мне вдруг так ясно представилось: все, что приключилось со мной, было, в сущности, делом любви. Не случись у нас с Ольгой романа, не влюбись я в нее, как мальчишка, я б не сходил так с ума, когда она меня бросила, не работал бы так торопливо-небрежно, и руки, глядишь, не дрожали бы так – я бы, может, и палец бы свой не поранил на той операции!

Я долго сидел на скамье, подпирая руками тяжелую голову. Таким посторонним я был всей этой праздничной жизни, которая шумно текла мимо меня, что казалось: я вижу все это во сне. И громкая музыка, долетавшая от танцплощадки, и все эти парочки, что напоказ обнимались-ласкались кругом – все было сном, миражом и обманом…

Ко мне вдруг подсела хмельная девица в коротенькой юбке.

– Мужчина! Не хотите ли провести вечерок? – икнув, спросила она.

Я молчал.

– Или я тебе, может, не нравлюсь? – Она засмеялась, погладила по рукаву моего пиджака и с уваженьем спросила: – А костюмчик что, в самом деле Армани?

Ее смуглые бедра так терлись одно о другое, как будто ей прямо сейчас, на скамье, не терпелось заняться любовью.

Я мрачно и пристально посмотрел ей в глаза. Что-то было, видать, в моем взгляде такое, что девица вскочила вдруг, словно ужаленная.

– Ну, не хочешь – не надо, – испуганно забормотала она и одернула юбку. – Не хочешь, так и скажи… А пугать-то зачем?

И она, завиляв оттопыренным задом, исчезла в толпе.

Петля, в которую я угодил, затягивалась все туже.

Домашние избегали со мною общаться. Прямых объяснений я им пока не давал, но невестка, кажется, о чем-то догадывалась. Она вообще была баба ушлая, сообразительная – не то, что тетеха Сергей. Так вот Наталья старалась не оставлять со мной внучку и сама сторонилась меня. Она и сыну что-то, видно, нашептывала – дескать, у батюшки твоего совсем крыша съехала – потому что Сергей несколько раз посмотрел на меня так удивленно, как будто увидел впервые.

– Что с тобой, батя? – спросил он через несколько дней. – Может быть, нелады на работе?

«Нелады» было наше с ним слово, то немногое, что еще оставалось от прежней близости с сыном.

– Да нет, на работе нормально, – отвечал я, вздохнув. – Так, устал что-то…

– Так ты отдохни, – посоветовал сын.

– Спасибо, Сережа, подумаю, – поблагодарил я его за совет.

Вот Машенька – та в самом деле жалела меня. Как-то, когда матери не было рядом, она подбежала ко мне и спросила:

– Дед, ты что, заболел?

– Заболел, Машенька.

– И тебе очень плохо?

– Если честно сказать, плоховато.

– Но тебя вылечат, правда?

– Конечно, милая, вылечат…

Из своей комнаты я почти не выходил. Но, хочешь не хочешь, приходилось дышать одним воздухом с близкими, и тревога за них все усиливалась.

Была мысль разменяться, разъехаться. Но вряд ли бы нам разрешили размен. К тому же для этого нужны были деньги и время – а ни того, ни другого я не имел.

Надо было что-то решать и с больницей. Но мне так не хотелось неизбежных в моем случае объяснений, чужого сочувствия, охов да ахов, что я просто-напросто написал заявление на месячный отпуск, отнес его в отдел кадров, а все остальное отложил на потом. Уволиться, думал я, дело нехитрое – с этим как раз можно и не спешить.

Уходил из больницы среди бела дня, в непривычное время. Отойдя на полсотни шагов, оглянулся. Да, вот на этих семи этажах прошла вся моя жизнь – без двух месяцев двадцать пять лет, – и, похоже, сюда я уже не вернусь… А вон там, на втором этаже, третье слева, окно моего кабинета: там начинался когда-то наш с Ольгой роман. «Что ж, уже то хорошо, – думал я, – что не придется теперь встречать Ольгу: все-таки будет полегче…»

Я решил выбить себе инвалидность. Кто знает, сколько я еще протяну? И не сидеть же все это время на шее родных, у которых и так-то в кармане, как говорится, вошь на аркане? Неужели же мне, да еще пострадавшему на работе, не выплатят жалких грошей?

И началось обиванье порогов. Эти недели хождений по кабинетам чиновников я до сих пор не могу вспомнить без зубовного скрежета. Собрав кой-какие бумаги – главной из них была справка о том, что я ВИЧ-инфицирован, – я пошел по инстанциям (вот же мерзкое слово!).

Чувствовал я себя плохо. Приступы головной боли доводили меня до того, что я смутно, в каких-то багровых и фиолетовых пятнах, воспринимал окружающее. И вот, казалось бы, если ты видишь, что человеку так худо, и знаешь к тому же, что он пострадал на работе, выполняя, простите за пафос, свой долг, то надо стараться как можно быстрее исполнить формальности, дать ему, бедолаге, его горький предсмертный кусок – да и пусть он себе помирает тихонько в укромном углу.

Но думал я так оттого, что был слишком наивен и прожил жизнь в окружении порядочных большей частью людей. А вот мир чиновников, в который я по нужде окунулся, был мне еще незнаком. Я не помню уже ни фамилий, ни лиц, ни названий комиссий, отделов и служб, по которым меня гоняли, – зато помню чувство собственного бессилия и недоумения, сопровождавшее эти недели мытарств.

Отвращение вызывал один вид этих длинных, коврами застеленных коридоров, вид секретарш по приемным, которые, поджав губки, сосредоточенно тыкали пальчиками в клавиатуру компьютеров, а на тебя самого, на живого еще человека, избегали смотреть; раздражал блеск золоченых табличек на черных дверях, раздражал ровный гул кондиционеров – к нам-то, в операционные, небось не догадались поставить такие! – раздражал вид сытых охранников – интересно, что за драгоценности они здесь охраняли? – раздражало меня почти все, что я видел в чиновничьем мире.

Мое дело вязло, как лошадь в болоте. Бесило то, что никто ничего не решал окончательно – твердо сказать «да» или «нет» чиновники были, по-видимому, неспособны, – и все погружалось в трясину бесчисленных ссылок, согласований и уточняющих справок. Мне бы хоть знать, от кого все зависит, и поговорить с ним по-человечески – но я был окружен, как казалось, не людьми, а какими-то нетями, призрачными тенями; а то, что призраки эти носили хорошие костюмы и благоухали дорогими одеколонами (уж в этом-то я разбирался), нисколько не делало их людьми. Я даже перестал их различать: казалось, что в каждом очередном кабинете меня встречает то же самое вежливо улыбающееся лицо. Глядя невинными глазками, это лицо произносит:

– Видите ли, э… Григорий Алексеевич. Простите, Александрович… Вы не представили некоторых бумаг.

– Это каких же?

– Ну вот, например, я не вижу акта расследования случая производственного травматизма. Ведь вы в заявлении пишете, что руку поранили на операции?

– Да.

– А есть ли об этом запись в соответствующем журнале? По инструкции вы обязаны сделать отметку в журнале производственного травматизма, снять показания свидетелей и направить три рапорта: нам, главврачу и в центр санэпиднадзора.

– Вы шутите: до того ли нам было? И потом, кто же знал, что этот раненый ВИЧ-инфицирован? Привезли полумертвого, с ножом в животе – надо было спасать…

– Я все понимаю. – Улыбка чиновника делалась слаще и шире. – Но у нас есть инструкции, и мы их должны выполнять. Где у меня основания считать вас заразившимся именно на работе? Я их не вижу…

И эта тля показывала мне свои розовые ладошки: видите, мол, они совершенно пусты! Это уж я потом догадался, что он, скорее всего, намекал на взятку, но тогда, с помутившимся взглядом и с болью в висках, я мог только схватить со стола ненавистную мне самому кипу справок да в сердцах хлопнуть дверью.

Иногда мне казалось, что в этом чиновничьем мире все нереально. Словно все мне мерещится – и холеные морды чиновников, и капризные мордочки их секретарш, и все эти папки, компьютеры, кресла и телефоны – и стоит лишь сделать какой-то решительный жест, чтобы вся эта нечисть исчезла…

Возникло еще одно затруднение. Лицензия нашей больницы на тот момент оказалась просрочена, и мы не имели формального права ни оперировать, ни принимать больных, ни вообще что-либо делать. Я поначалу никак не мог взять в толк, какое отношение имеет просроченная лицензия больницы к моему личному делу – а чиновники снисходительно, словно ребенку, пытались мне это растолковать.

– Видите ли, Григорий, э… Александрович, – вежливо говорили мне в очередном кабинете. – Если у больницы нет лицензии, то все, что в ней происходит, является незаконным, как бы неофициальным. Вы согласны со мной?

– Ну, положим. И что?

– А то, что, пока больница не получит лицензии, вашему делу не будет дан ход. И то затрудняюсь сказать, сможет ли эта лицензия иметь обратную силу. То есть подтвердит ли она, так сказать, задним числом то, что с вами случилось?

Я смотрел на чиновника тупо, как баран на новые ворота. К тому же и голова начинала болеть все сильнее – я с трудом понимал даже то, где сейчас нахожусь.

– Ну как вам, уважаемый, объяснить? – лился сахарный голос чиновника. – Понимаете, если подходить к делу формально – а ведь мы, чиновники, люди формальные, – то той операции, на которой, как вы утверждаете, вы заразились – ее как бы не было.

– То есть как это не было?!

– А вот так! – Чиновник уже начинал раздражаться. – Операции не было, и никакого – вы только поймите меня – заражения как бы не было тоже.

– Может быть, и меня самого тоже нет?

И чиновник вдруг расплывался в широкой улыбке, как бы радуясь моей проницательности:

– Вы совершенно верно уловили суть дела! Вас тоже как будто бы нет – ну, в известном, конечно же, смысле…

Более я не мог себя сдерживать. Я вскочил и, весь дрожа, захрипел:

– Меня – нет?! Это вас, пидоров, нет – это вы, бесово племя, не существуете!

Я потянулся, чтоб ухватить эту сволочь за галстук, но промахнулся. Как сквозь мираж, мой кулак пролетел сквозь нечетко маячивший контур испуганного лица – и сшиб со стола телефон. Чиновник, отскочивший к окну, побледнел – его лицо почти слилось по цвету со светло-серым костюмом – и мне показалось, что он вот-вот растворится, исчезнет…

Торопясь, пока он не растаял совсем, я шагнул к нему и наотмашь, от всего сердца съездил-таки этой гниде по физиономии! Куда он пропал, я не помню: может быть, закатился под стол?

Зато помню, что секретарша, вбежавшая на шум в кабинет, так присела и так растопырила руки, как будто ловила здесь курицу. Я показал ей кулак – заверещав, эта дура отпрыгнула – и быстро пошел коридором, с трудом вспоминая, где выход. Охранник у двери остался сидеть, словно впаянный в кресло – он лишь проводил меня округлившимися глазами, – и я наконец смог глотнуть свежего воздуха.

Лишь прошагав три-четыре квартала, я чуть остыл. «Что б вы все передохли!» – бормотал я в сердцах, и прохожие удивленно оглядывались на меня.

Часа полтора я бесцельно шатался по городу и никак не мог решить, что мне делать. «Вот еще будет весело, если эта скотина заявит в милицию, – вспоминал я недавний дебош. – Помирать-то, понятное дело, придется – но чтоб перед смертью кормить вшей в предвариловке? Вот уж чего не хочу… Или в психушку законопатят – тоже радости мало». Я попал в беспощадные тиски: что ни сделай я, как ни повернись – мне становилось лишь только теснее и хуже. Выхода не было, кроме, может быть, смерти. Получалось, я всем мешаю, я везде лишний – и, если б я вдруг исчез, все вокруг облегченно б вздохнули.

Зашел в кафе, что попалось мне на пути, выпил водки – дышать стало полегче. И вот тут – может, хмель подсказал эту мысль? – я подумал: «А что, если съездить к Ивану, в Москву? Он же все-таки спец в этом деле: вдруг поможет? А если лекарства еще не нашли, так, может, хоть испытания препаратов на мне проведут? Чем зря пропадать – послужу напоследок родной медицине…»

Я решил ехать, не откладывая и никого о поездке не предупреждая. И правильно, как оказалось, решил: когда я с наспех собранной сумкой отходил от подъезда – к дому подкатил милицейский уазик. «Это за мной, – догадался я. – Только теперь вы, ребята, хрен меня остановите…»

Трое омоновцев, застучав коваными башмаками и придерживая на плечах «калаши», забежали в подъезд – а я зашагал на вокзал проходными дворами. «Надо же, – думал я. – Ты теперь, Гришка, как бешеный волк: на тебя уже и облаву устроили!»

Но тогда я и думать не думал, какой долгой окажется эта облава.

Билетов на фирменный поезд не оказалось, и я решил добираться до Москвы электричками. Этот путь был подольше, с двумя пересадками, но, с другой стороны, куда мне было спешить?

Усевшись к окну в последнем полупустом вагоне, я поглядывал на перрон с опасением: вдруг милиция сможет настичь меня здесь? И только когда вагон тронулся и поплыл мимо будок, пакгаузов, стрелок, я вздохнул облегченно. Теперь-то уж точно никто меня не догонит, потому что ни одна душа в мире не знает, куда я отправился.

Электричка все дальше уносила меня от знакомых мест, ото всей прошлой жизни – даже, кажется, от меня самого, каким я был раньше, – и с каждой минутой мне делалось легче. Колеса вагона стучали ритмично: возможно, что именно этот ритмический стук исцелял от мучительной боли в висках. Через двадцать минут, безо всяких таблеток, головная боль стихла, и я мог спокойно, расслабясь, смотреть в заоконные сумерки.

«Надо же, как хорошо… – удивлялся я. – Быть может, все дело в том, что я нахожусь в пути? Из одних мест, где мне было плохо, уехал, до других, где, наверное, будет не легче, – еще не добрался. Меня пока нет нигде – вот в чем, наверное, штука…»

Я опустил стекло, и живой теплый воздух ворвался в вагон. Я жадно глотал его и не мог надышаться. А глаза отдыхали на быстро сгустившейся тьме, что плыла за окном. В ней проплывали огни деревень и поселков: они то пропадали за лесопосадками, то вновь появлялись, мерцали. «Наверное, там, где огни, – хорошо… – думал я, прижимая горячий свой лоб к напряженно дрожащей прохладе стекла. – Везде хорошо, где нас нет. Или наоборот: если нас нет – то везде хорошо?»

А потом я заснул. Тяжкий день так меня измотал, что мне не мешала ни неудобная поза, ни дрожь стекла под виском, ни сильная качка хвостового вагона. Кажется, смог бы заснуть и на пыточной дыбе – до того я устал за последнее время.

Но сон был тревожен: мне снилась погоня. Я убегал от кого-то по бесконечному коридору – все ближе и ближе был настигающий топот, – и все очевиднее было, что мне не спастись. Впереди был тупик с водянисто мерцавшим окном. И я догадался: надо прыгать в окно! Прыжок – и погоня отстала, а я, наслаждаясь покоем, поплыл в невесомости тьмы…

Когда я очнулся, вагон был пустым. Только в дальнем углу сидела компания: трое парней в черных кожаных куртках. Бляхи, пуговицы, заклепки их курток блестели, как чешуя; блестели и черепа этих бритых парней.

Вот они, все втроем, закурили. По вагону поплыл синеватый и едкий клубящийся дым. Мне эти трое, курившие в дальнем углу, почему-то казались единым, о трех головах, существом: так одинаковы были их куртки и черепа в жирных кожаных складках; они даже затягивались и выпускали дым из ноздрей как-то враз, шестью синеватыми струями одновременно.

И слаженность жестов, и дым, что окутывал их, и чешуйчатый блеск черных курток и, главное, полная их бессловесность – все это пугало даже меня, человека неробкого.

А когда эта троица встала и, чадя синим дымом, неспешно пошла по вагону – две головы впереди, одна сзади, – я оцепенел и не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. До сих пор не пойму, что это было за наваждение и почему приближение трехголового этого зверя так гипнотически действовало на меня?

Подковы шести его ног мерно били вагонный трясущийся пол, чешуя металлических блях и заклепок блестела. Вот они – или он? – поравнялись со мной, дым окутал меня – и последним, что я еще помню, был вагонный заплеванный пол, вдруг взлетевший ко мне и ударивший прямо в лицо…

Я очнулся в канаве под насыпью, без сумки, без документов, без денег. Казалось, что я уже умер – раз больше не чувствую рук или ног и не вижу вокруг ничего.

Лежалось мне очень спокойно, и больше ничто не томило меня. Чего мне было жалеть? Той пытки, которая называется жизнью? Нет уж, спасибо: нажился, намучился – хватит…

Может быть, я бы так и заснул навсегда в той канаве, если бы не накатил оглушительный поезд. Он разорвал тишину и покой – его грохот, и вой, и огни пронеслись надо мной в темноте – и я осознал, что еще, к сожалению, жив.

Попробовал пошевелиться. Я словно вытаскивал из темноты одну руку, потом другую, потом ноги и голову. Телу, уставшему жить, не хотелось опять приниматься за это тяжелое дело. Копошась в придорожной канаве, я будто бы снова рождался в тот мир, из которого чуть не исчез.

Роды были нелегкими. Мало того, что болело избитое тело, но еще и кружилась, плыла голова. Наверное, я получил-таки сотрясение мозга. Едва попробовал встать, как меня повело, опрокинуло навзничь. Кажется, я опять потерял сознание – потому что, когда очнулся, уже рассветало. Было зябко и сыро. Наверх, в непроглядный туман, уходил склон щебеночной насыпи; с другой стороны от меня туман плыл по кочкам, по ржавой болотной воде. Что со мною случилось, я тогда вспомнить не мог – это уж сколько-то времени после я вспомнил вагон электрички и бритых парней в черных кожаных куртках.

Левый рукав пиджака был оторван, а в брюках, над правым коленом, зияла дыра: меня будто драли собаки. Хорошо еще, туфли остались на мне: а то как бы я шел босиком по щебенке?

На четвереньках я вылез наверх и побрел – спотыкаясь, шатаясь – вдоль рельс. Куда шел, зачем – совершенно не думал. В звенящей пустой голове не осталось ни мыслей, ни воспоминаний: я начинал жить как бы заново. Словно младенец, только что появившийся в мир, я мог лишь удивляться тому, что встречает мой взгляд. Вот я вижу перед собой ленту рельса, покрытого крупной росой: одна его сторона зеркально блестит, а по другой лежит ржавчина… Вот серые шпалы, все в радужных пятнах мазута… Щебенка хрустит под ногами, и острые грани ее ощущаются через подошвы…

Я споткнулся, упал, полежал между рельс, удивленно разглядывая бледно-зеленые листья перед самым лицом, а потом побрел дальше. Я забыл почти все из того, что я знал. Вот пролетела, треща, черно-белая птица с длинным хвостом – а я напрочь забыл, как она называется. Вот, сопя, пробежал странный серый комок. Я присел и потрогал его: комок дважды фыркнул, подпрыгнул, кольнув меня иглами, – и покатился по насыпи вниз…

О себе самом я помнил и знал так же мало, как и об этом комке серых игл. Кто я, откуда? Куда я бреду и зачем? Было лишь смутное чувство, что там, где я был очень-очень давно, мне было плохо, – а впереди, куда я, спотыкаясь, иду, мне будет легче.

Туман густел с каждой минутой. В его молоке утонуло и мелколесье по сторонам насыпи, и кочки внизу, и рыжие лужи болотной воды. Видны были только мокрые рельсы да шпалы, по которым я брел неизвестно куда.

Пара рельс, по которым я шел, разделилась надвое – я взял влево, – потом рельсы стали делиться еще и еще, впереди замаячили семафоры и стрелки: начинались предместья крупной железнодорожной станции. Клочья тумана плавали над флюгарками стрелок. Из переговорных трубок порой раздавался гнусавый голос диспетчера.

Я и так-то плохо соображал, а разветвления рельс, все эти стрелки, платформы, вагоны, на которые я натыкался, еще больше запутывали меня. Помню, там было много товарняков. Надписи на вагонных бортах казались абракадаброй: я совершенно не понимал смысла слов.

Как сомнамбула, я бродил вдоль составов, пролезал под вагонами на четвереньках – пару раз сильно ударился головою о сцепки – и все время пытался прочесть и понять то, что было написано на обшарпанных, пыльных вагонах. Но во всех этих «сорт.» и «цемент», «груз № 6», «с горки не пускать», «порожняк» и «огнеопасно» я не понимал решительно ничего. Словно я вдруг оказался в иной, незнакомой стране и не знал языка, на котором здесь говорят, не ведал вообще ничего о том мире, в котором теперь приходилось мне жить. Не отдавая отчета, чего я ищу, я переходил от состава к составу, проползал под вагонами – и чувство недоумения все нарастало.

Когда пробирался под очередным товарняком, стук буферов пробежал по составу, вагон неожиданно дернулся, и чугунный промасленный диск колеса придавил мне бедро. Правда, в ту же секунду колесо откатилось назад – так, что я даже не успел испугаться. Помню, я долго рассматривал жирную полосу смазки, оставшуюся на брюках, и трогал бедро: под кожей вздувался приличный кровоподтек. Странно, но мне совсем не было страшно, хотя я понимал, что был сейчас на волосок от мучительной гибели.

Я тогда осознал, что уже ничего не боюсь: потому что уже как бы умер и живу после собственной смерти. Сидя на жирной мазутной щебенке, я трогал ногу, которую только что выдернул из-под колеса, а лицо мое расплывалось в блаженной улыбке. Ко мне вдруг сошло небывалое чувство покоя – и, если б кто-нибудь видел сейчас мое изможденное, в ссадинах и кровоподтеках, лицо, видел улыбку на серых, в запекшейся крови, губах, он бы, верно, подумал: «Мужик или пьян – или спятил…»

Но я, в самом деле, был тогда счастлив. Несмотря на боль во всем теле, несмотря на то что я не понимал, где сейчас нахожусь, мне было очень легко, хорошо. Я как бы выпал в зазор между прошлым и будущим, и то тяжкое бремя, которое прежде лежало на мне, перестало меня угнетать. Я, можно сказать, завис в промежутке между жизнью и смертью.

Инстинкт подсказал, что не стоит идти к многолюдному, полному милиционеров вокзалу. Не то чтобы я их боялся, но я догадывался, что люди в форме, все эти охранники и ревизоры, таможенники и милиционеры – враги тому чувству покоя и счастья, которое жило во мне. Так дикие звери, наверное, чуют, где им угрожает опасность, и стремятся ее избежать.

Взобравшись на переходной мост, я увидел вокзальную площадь. Там тасовались машины и двигались люди – маленькие, как муравьи. Чуть поодаль был сквер: чахлый, мусорный, пыльный. За деревцами и лавками сквера тянулся пустырь.

«Где же прилечь отдохнуть? – думал я, озирая все это сверху. – Может, на лавочке в сквере?»

Вблизи привокзальная площадь оказалась еще ничтожнее, чем виделась сверху. Кусты желтой акации тени почти не давали, а вытоптанная земля была вся забросана мусором, битым стеклом и окурками. Но мне было не до капризов: завалившись под рыжий штакетник, в его полосатую тень, я заснул почти в ту же секунду, как лег.

Спал, наверное, долго: потому что, когда я очнулся, солнце светило уже с другой стороны, и я оказался на самом припеке. На четвереньках я переполз в тень чахлой акации, полежал там ничком, шевеля головой, разминая затекшую шею, и осмотрелся.

Пока спал, по скамьям и по пыльным газонам расселись цыганки. Их было не менее дюжины – да еще дюжина неугомонных, босых, голозадых детей копошилась вокруг матерей.

Вот молодая цыганка, вывалив смуглую грудь из глубокого выреза кофты, сунула мятый сосок лежащему на ее коленях младенцу – тот жадно зачмокал, – а сама тут же, казалось, забыла о нем. Оживленно о чем-то болтая с подругами, хохоча, она закурила, окутав себя и ребенка сиреневым дымом.

Вот другая цыганка, постарше, отойдя чуть в сторонку, поддернула юбки, присела – и тотчас раздалось тугое журчанье струи. Цыганки вели себя так раскованно, вольно, как будто единственной целью их было ничем не нарушить естественный ход своей жизни. «Вот так бы и мне, – думал я. – Пожить хоть последние дни на свободе – как эти цыганки…»

Одна из них порывисто встала и стремительно-легкой походкой направилась в мою сторону. Ее пестрые юбки взметали пыль.

– А я тебя помню! – засмеялась она, наклонившись и посмотрев мне в глаза. – Я ж тебе говорила, что наша судьба – это бешеный волк!

Я тоже помнил, что где-то видел ее – но только не помнил, где именно.

– Потрепало, однако, тебя… – задумчиво проговорила цыганка. – Но ничего, ты мужик сильный, терпи. А пока подкрепись!

Запустив руку в сумку, висевшую у нее на плече, цыганка достала большой ломоть черного хлеба и протянула мне.

– Ешь! – приказала она. – Помирать тебе еще рано.

Я хотел что-то спросить, но цыганка уже удалялась.

И я жадно, давясь, стал кусать хлеб, вкуснее которого, кажется, не ел ничего в жизни.

Так я превратился в железнодорожного нищего.

В это трудно поверить, но месяц скитаний по станциям и полустанкам был едва ли не лучшим месяцем моей жизни. В то лето по всей России стояла невиданная теплынь, и ночами можно было спокойно дремать хоть на скамейке, хоть на платформе пустого товарняка, застрявшего на запасных путях, хоть прямо на теплой земле, где-нибудь на станционных задворках. И то, что теперь мне везде можно было приткнуться, вздремнуть или просто так полежать, глядя в звездное небо, было так непривычно и ново после прежней затравленной жизни, которой я некогда жил. Мир, казалось, стал много добрее после того, как долго мучил меня.

И вообще, мне мерещилось, что я живу заново. Прошлое скрылось в тумане, и мне уж не верилось: а в самом ли деле была в моей жизни семья и больница, моя хирургия и поздняя, трудная, злая любовь?

Память мало-помалу ко мне возвращалась. Я вспомнил город, в котором я жил, вспомнил то, как меня ограбили в ночной электричке, – но это все было как будто с другим человеком, а вовсе не с тем, кто теперь, свесив ноги с платформы забытого товарняка, тихо смотрел на закат, догорающий над флюгарками стрелок…

Казалось, всю жизнь я был только железнодорожным бродягой, я знал только то, что меня окружало теперь: платформы, пути, стук колес под трясущимся полом вагона, станционные баки с кипяченой водой и прикованной кружкой – гремя цепью, я с наслаждением пил теплую воду – знал, как гнусаво звучат голоса диспетчеров, как лязгают сцепки трогающихся товарняков, знал еще множество запахов, звуков, предметов железнодорожного мира.

Лежишь где-нибудь в бурьяне, на задворках забытой всем миром станции, смотришь в звездное небо и думаешь: «Боже мой! Да когда бы еще я вот так полежал, поразглядывал звезды? Неужели возможно жить просто так, ничего не решая, не требуя ни от себя, ни от жизни? Ведь она, эта жизнь, и так скоро кончится – так зачем же ее усложнять?» Теплый воздух чуть слышно горчил креозотом и угольной пылью, с полей долетал запах сена, и дышалось так вольно, легко, как давно не дышалось. Словно вдруг сняли камень, лежавший на сердце, и я помолодел лет на двадцать. Порой забывал и про то, что я болен, что жить мне осталось недолго – наоборот, в эти теплые звездные ночи казалось, что жизнь моя только еще начинается.

Чем я кормился? Первые дни, конечно, поголодал; но нечаянный случай помог мне решить вопрос с пропитанием. Коротая часы на степном полустанке – ревизоры вытурили меня из электрички недалеко от Воронежа, – я подобрал зеленую мятую шляпу, валявшуюся на придорожном откосе. Ветер ли сдул ее с чьей-нибудь головы, или хозяин сам ее выбросил – кто знает? Но мне эта шляпа как раз пригодилась: начал накрапывать дождь, и я нахлобучил находку на голову.

Когда же я тронулся дальше – а в электричке, набитой битком, негде было присесть – я пристроился в тамбуре на полу и положил эту шляпу рядом с собой. Потом я заснул. Об меня спотыкались, ругались, но я крепко спал, убаюканный качкой вагона.

Очнувшись, увидел, что шляпа моя лежит рядом, а в ней – вот так штука! – поблескивают монеты и даже валяется смятая десятирублевка. «Ого! – едва не воскликнул я вслух. – Да этого хватит на хлеб и на банку какой-нибудь кильки в томате!»

Потом, когда перекусил и сбил самый острый голод, я повнимательнее рассмотрел свое отражение в витрине станционного магазина. Действительно, этому пугалу грех было не бросить монету. Седые волосы дыбом, в глазах лихорадочный блеск, впалые щеки покрыты щетиной, шея жилиста, словно куриная лапа, поперек щеки свежий шрам – одним словом, красавец! Да и костюм так засален, оборван, как будто меня нарядили нарочно, для роли какого-нибудь попрошайки на паперти. Я аж рассмеялся – настолько комична была моя внешность. «Неужели вон тот – это я? Да теперь, хоть бы я и вернулся в свой город, меня там никто не узнает».

Никакого смущения оттого, что я, доктор, теперь побираюсь, как нищий, я не испытывал. Эка невидаль: жить на милостыню! Да вся медицинская наша зарплата за всю мою прежнюю жизнь была не больше чем милостыней, жалкой подачкой, на которую только и можно было, что не помереть с голоду. А то, что нам сверх зарплаты приносили в конвертах благодарные пациенты, – разве это была не милостыня? Я, по сути, жил подаянием все время – и ничего, кусок не застревал в моем горле. Так чего ж мне теперь-то было стыдиться? Тем более эти-то жалкие гроши я отработал давно и с лихвой, честно отстояв в операционной двадцать пять лет.

Кроме того, я почувствовал: людям, которые так суетливо торопятся мимо, – им самим, может, важнее бросить мне в шляпу монету, нежели мне получить подаяние. Я это видел по их лицам, подчас как бы заискивающим передо мной.

Я, собирающий милостыню, проводил словно некий сеанс терапии: я утешал тех измученных жизнью людей, которые, нагибаясь, кидали мне жалкие гроши. Я словно им говорил: пока я сижу перед вами на пыльном асфальте – в вашей жизни все не так еще плохо, и вы, дорогие мои, далеко не последние люди на свете.

Поразительно: я, оборванец, расположившийся в ногах у шагающих мимо прохожих, ощущал в душе тайную силу и власть над людьми! Мне в моем положении смертника и изгоя терять было нечего, я и так опустился на самое дно – и уж этой-то, самой последней опоры из-под моих ног выбить было нельзя. Я наконец был свободен и ничего не боялся – а кто из людей, подававших мне милостыню, мог бы сказать такое про себя самого? Поэтому, даже сидя на грязном асфальте, я смотрел на людей как бы сверху, со странною смесью презрения и одновременно сочувствия к ним. Я вполне сознавал свою важную, древнюю роль: я был словно посредником между судьбой и людьми, что боялись взглянуть напрямую в ее беспощадно-бессмысленный лик.

Конечно, мысли о том, чтобы вернуться, порой посещали меня: но они были вялыми и какими-то словно чужими – как будто касались другого совсем человека. Видно, то состояние мрачного и беспросветного тупика, в котором я жил последнее время, было настолько мне тягостно, что даже жизнь нищего и то была легче. По крайней-то мере, я теперь никому не мешал, никому не был опасен – и на душе моей было гораздо спокойней. Что теперь могло меня волновать? Вопрос о куске насущного хлеба да о крыше на случай дождя? Но это все были сущие пустяки: на пропитание я собирал без труда, а дождей в то жаркое лето и вовсе не было.

Зато я теперь был свободен от всех прежних пут, обязательств, проблем. Ведь все мы, живущие обыкновенную жизнь, плохо себе представляем, насколько нас душит мучительный груз несвободы, заботы, тревоги и страха. Мне, можно сказать, повезло: я как бы выпал из жизни и теперь, пока смерть еще не настигла меня, мог дышать и смотреть, говорить или думать с недоступной мне прежде свободой, с пронзительно-острым, живым ощущеньем прощального счастья.

И на что бы я мог променять это счастье, вернувшись домой? На тот ад, в котором я жил? Нет уж, думал я, дудки – я в ваши игры уже наигрался! Дайте мне хоть спокойно уйти – хоть последние месяцы провести на свободе…

Но прежняя жизнь, словно свора собак, продолжала меня преследовать. Так на одной из станций я увидел свою фотографию, на которой было написано: «Помогите найти человека!» Я долго стоял у доски объявлений и смотрел на того, каким был я когда-то. Тугая самодовольная морда с двумя подбородками смотрела самоуверенно, нагло. В ней не было ничего, даже отдаленно напоминавшего мой теперешний облик. «Вот и хорошо, – думал я, – меня теперь даже с собаками не разыскать…»

В те же дни, когда я встретился с собственным фотопортретом, меня ожидало испытание посерьезнее: встреча с Ольгой. Ну как тут не думать, что все в нашей жизни происходит не по случайности, а по какому-то высшему, нам недоступному плану судьбы?! Ведь вероятность того, чтобы наши пути снова пересеклись, была совершенно ничтожна – а вот, поди ж ты, я увидел-таки ее на перроне в шумной толпе возле южного поезда.

Я сидел, как обычно, в тенечке, положив рядом шляпу-кормушку, и неспешно рассматривал загорелую публику, что возвращалась из знойных краев. Вдруг почувствовал: мне стало нехорошо. Затошнило, потом зашумело в висках, взгляд куда-то поплыл – и я с трудом удержался, чтоб не упасть на затоптанный пыльный асфальт. И уже вслед за наплывом неожиданной дурноты передо мной прошла Ольга…

Она была в легком сиреневом платье, золотистый загар ее рук и ног был того же оттенка, что и рыжие волосы, так знакомые мне, и все в ней – походка, рассеянный взгляд, поворот головы – было каким-то прохладным, скользящим сквозь тесную суматоху перрона. Она прошла совсем рядом – подол ее платья едва не коснулся лица, а памятный запах духов накрыл меня, словно облако.

Несмотря на жару, меня зазнобило. Зубы стучали так громко, что мне было страшно: вдруг она обернется на этот предательский стук и тогда непременно узнает меня? Слава Богу, не обернулась и не узнала…

За ней, шагах в трех, шел ее спутник: тот смуглый красавец, которого я до сих пор ненавидел. Но лицо его было настолько потерянным и откровенно несчастным, что я, помню, злорадно подумал: «Что, милый, херово тебе? Похоже, херово… Ну что ж, не все коту масленица!»

В эти секунды я все видел с такою пронзительной силой, что мог бы, казалось, прожигать взглядом предметы. И Ольгу, которая медленно шла по перрону, я тоже внезапно увидел насквозь. То есть, буквально, я сквозь ее зыбко-сиреневый контур увидел вагоны, тележки, людей, что шагали за нею: неужели она была лишь миражом?

Потом, помню, тронулся поезд напротив и, волей-неволей мой взгляд стал нервически дергаться, провожая вагоны. Вслед за глазами задергалась голова, потом и все тело – последним, что я еще помню, был серый асфальт, по которому мелко стучал мой висок…

Когда я очнулся, перрон был пустым. Горячий асфальт жег мне щеку. Я медленно перевернулся, сел и потом долго ждал, пока раскачавшийся мир наконец остановится. Рядом со мной кто-то часто дышал. Поведя взглядом вбок, я увидел собаку. Она была черной, лохматой; ее взгляд – несчастным и бесконечно доверчивым. Непослушной, как будто чугунной, рукой я погладил ее. Она заскулила, лизнула меня – и я, помню, едва не заплакал от жалости к ней и к себе самому…

Может быть, для того чтобы окончательно отвязаться от прошлого – чтобы запутать следы, как их путает зверь, уходящий от вязкой погони, – я перебирался из города в город, менял вокзал на вокзал.

Переезжал электричками или товарняками. Когда меня высаживали ревизоры, я на случайном разъезде или полустанке дожидался следующей электрички и в конце концов добирался до какой-нибудь крупной станции, где уже можно было кормиться милостыней.

На товарняках ездить было сложнее. Во-первых, поди заберись на платформу, когда там или все голо и негде укрыться, или, напротив, зачехлено плотным брезентом, да найди себе место возле какой-нибудь сенокосилки – а потом посиди там, рядом со стылым железом, весь томительно-медленный перегон. Во-вторых, товарняки охранялись серьезнее, чем электрички. Помню, я получил хороший удар меж лопаток прикладом вохровского карабина – так, что грянулся оземь, лицом прямо в лужу мазута – а в этом мало приятного для человека, к побоям совсем не привыкшего. И ничего ведь не скажешь охранникам: они были правы, сгоняя с платформы бродягу. Спасибо еще, что не пристрелили меня, как собаку. Хотя, с другой стороны, это был бы не самый плохой из финалов.

Но сам торопить свой конец я пока не хотел: жилось мне не так уж и плохо. Когда бы еще я изъездил Россию во всех направлениях, от Череповца до Камышина, от Смоленска до Сызрани, и когда бы еще я увидел все то, что увидел за эти поездки? Порою казалось, что это не я путешествую, переезжаю из города в город, а мне, как в кино, показывают города и веси огромной страны. Конечно, вокзалы и станции всюду были похожи, но менялся пейзаж за окном электричек. То сплошною стеною тянулись леса, и в глазах с напряженною дрожью мелькали стволы берез, сосен, осин; то распахивался холмистый простор, и свеча колокольни на дальнем холме белела так грустно, призывно; то над ровной, как стол, бесконечной и ветреной степью вздымались столбы, завихрения пыли, и казалось тогда: это призраки бродят, тоскуя, в степи… Мне делалось легче, когда я представлял, как огромна, безбрежна страна, по которой скитаюсь, – и как, по сравнению с ней, мал я сам.

В скитаньях своих встречал много печального, но и много забавного. Помню, как чуть не умер от смеха на узловой станции северней Брянска.

Я дремал на вагонной скамье под размеренно-сдвоенный перестук. Электричка притормозила, и я, еще толком-то и не проснувшись, увидел, как за пыльным стеклом проплывает тигриная морда. «Ну, все, – решил я. – Начались галлюцинации…»

Я даже не очень-то и удивился. Что ж, болезнь есть болезнь, и на мозг она действует в первую очередь. «Значит, теперь буду жить среди галлюцинаций, – вздохнул я. – Жалко только, что тигр – ну почему именно тигр? – а не какая-нибудь, к примеру, красотка…»

Следом за тигром проплыл бегемот с алой шелковой пастью, потом мрачная морда гориллы – глаза ее были мутны и свирепы, а потом, в завершенье парада зверей, на меня посмотрела печальная, глупая морда медведя.

«Да это ж игрушки! – сообразил я наконец. – Они же все плюшевые, не настоящие…» И меня разобрал такой смех, что я прослезился: давно уже так не смеялся.

Когда же я вышел, то смог поподробнее рассмотреть удивительный этот зверинец. Оказалось, что станция эта – то ли Сухинино, то ли Сухининки – известный на всю страну центр по изготовлению мягкой игрушки. Всюду, куда ни взгляни – на скамьях и газонах, капотах машин, – было великое множество разнообразных зверей. Тут были львы и пантеры – иные почти в натуральную величину, – собаки и кошки, слоны, крокодилы, жирафы…

Как раз подходил южный фирменный поезд – и продавцы, суетясь, стали спешно готовить зверей на продажу, как будто невест на смотрины.

– Где моя расческа?! Уроды, кто не вернул мне расческу? – истошно вопила горластая тетка, семенившая по перрону в обнимку с гривастым, на голову выше ее, фиолетовым львом.

Весь перрон был в движении. Мелькали расчески и щетки, взбивавшие попышнее хвосты и звериные гривы. Ветер подхватывал, гнал вдоль путей клочья синей, оранжевой, розовой шерсти; такою же разноцветною шерстью увешаны были кусты станционного сквера.

Вот пыльно-зеленый поезд Одесса – Москва притормозил возле первой платформы. Перрон оказался мгновенно запружен пассажирами и продавцами зверей. Примостившись на лавочке, я любовался картиною пестрого торга.

Над головами курортников плыли, качаясь, зеленые крокодилы, пятнистые леопарды и пышногривые львы. Морды почти всех животных были грустны: звери словно и сами хотели, чтоб их поскорее купили – хотели уехать из этого Богом забытого места. Те немногие из счастливцев, кому выпало поменять свою участь, вплывали в вагонные окна и двери, а их сотоварищи грустно глядели им вслед. Я подумал: наверное, когда звери грузились в Ноев ковчег, оставшимся тоже было и грустно, и страшно – и они, расставаясь, печально смотрели на тех, кто от них уплывал…

А торг продолжался: живой, беспорядочный, шумный.

– Красавица, ты погляди, какой тигр! – кричал смуглой хохлушке пузатый мужик-продавец. – Мягкий, ласковый… Будешь спать с ним в обнимку и горя не знать!

– А мне есть с кем заснуть, – хохотала смуглянка. – И такой же усатый – ну прямо двойник.

– Так возьми! Скажешь мужу – вот твой портрет!

– Мужу? Нет, муж-то как раз у меня без усов, – удивлялась хохлушка, как будто впервые за отпуск подумав о муже.

– Тогда мужу барашка купи! – не унимался толстяк. – Посмотри, какой славный барашек – с рожками!

Но звучал по динамикам голос диспетчера, семафор менял красный свет на зеленый, и поезд медленно трогался. Продавцы еще как бы тянулись вослед – кто-то спешно отсчитывал сдачу, кто-то совал в окно рыжего медвежонка – но уже совершенно особой печалью разлуки подернулись лица и взгляды. Грустили и те, кто смотрели из окон поезда, набиравшего ход, и те, кто остался на пыльном перроне.

Грустно стало и мне: печаль часто приходит к нам следом за приступом смеха. «Вот и тронулись…» – думал я и о поезде, и обо всей вообще нашей жизни. Ощущение снявшейся с места, куда-то поехавшей, тронувшейся страны не оставляло меня в это жаркое лето. Уж сколько раз я наблюдал, как отправляются, разгоняясь по-над перроном, составы, и всегда мне казалось: поплыли и те, кто остались стоять, но только в противоположную сторону.

Все куда-то текло, уплывало, все таяло перед глазами – то ли я перегрелся, то ли так проявлялась болезнь? – уплывали горячие рельсы и шпалы, мосты над путями, пакгаузы и семафоры, уплывали куда-то и звери, и люди, и весь окружающий мир…

Да, рассказать бы кому-нибудь из моих прежних знакомых, что доктор Днепров теперь побирается по железным дорогам – никто б не поверил.

И расскажи нищим, среди которых я теперь жил, что я еще месяц назад ходил в белоснежном халате и пил коньяк «Хеннеси» в собственном кабинете, – мне бы тоже вряд ли поверили. Хотя нищих удивить было труднее: они-то уж знали, на какие порой выкрутасы способна судьба.

Поезда и вокзалы, по которым я странствовал, были той самой средой, где нищенство процветало. Оно и понятно: тот, кто в дороге, – он легче оседлого жителя расстается с рублями. Деньги в пути как-то сами собою уходят из пальцев, оседая в карманах проводников, в привокзальных буфетах, в руках станционных торговок и в нищенских шляпах.

При всей хаотичности нищего мира – уж каких только рож я тогда не встречал, каких диких историй не слышал! – нищенский бизнес был строго регламентирован. Деньги в том мире крутились немалые, и поэтому главным правилом было: «Плати!» Плати за выгодный поезд или электричку – южное направление было, конечно, богаче, заманчивей всех. Плати за место на станции (лучше всего было сесть где-нибудь возле буфета или магазина, где у людей в руках часто бывала мелкая сдача, и им не составляло большой разницы: ссыпать мелочь в карман или бросить ее тебе в шляпу), плати за то, чтоб тебя не прогнали и не избили.

Правда, я со своими коллегами-нищими ладить умел. Удивительно, но мне даже драться не приходилось, хотя для той публики, среди которой я оказался, подраться было как почесаться, обыденным делом. Но имелось, видать, в моем взгляде и облике нечто такое, что осаживало даже самых задиристых.

Сидишь, бывало, где-нибудь на ступеньках железнодорожного перехода, смотришь вдаль, где в полуденном мареве плавятся рельсы, и вдруг слышишь, как кто-то подходит, гремя по железу настила. Ну, думаешь, снова идет кто-то из «бригадиров», из тех, кто пасет местных нищих и собирает с них деньги. И точно: рядом с тобой останавливается гориллообразный мужик, едва опирающийся о костыли (хотя ноги, похоже, у него здоровее моих) и таращит хмельные глаза. Предстоящий весь разговор мне примерно известен.

– Кто твоя крыша? – сипит «инвалид».

Медленно я поднимаюсь и молча смотрю мужику в глаза. Что скажу я – неважно; главное, что передаст мой тяжелый, прямой, немигающий взгляд. Наконец, говорю:

– Моя крыша – менты. Еще вопросы будут?

Врал, конечно: с мусорами я дел никогда не имел. Но так проще: менты есть везде, и сослаться на них мне удобней всего.

«Инвалид» как-то сразу ломается.

– Так бы сразу и говорил, – бормочет он, шаря в карманах, и достает пачку «Примы». – Закуривай, что ли?

Меня выручало, конечно, и то, что я часто переезжал, не засиживался в одном месте долго, – и на меня просто-напросто не успевали «наехать» как следует.

Чего я только не насмотрелся в то жаркое лето, скитаясь по станциям и полустанкам! С одной стороны, я продолжал жить в стране, хорошо мне знакомой, но, с другой, открывал для себя совершенно иную Россию. Оборванцы, бродяги, юроды и нищие были сословием, почти никогда не переводившимся на Руси. Чего стоили, скажем, одни лишь больные, те, кто выставляли напоказ свои раны и язвы, культи рук или ног, бельма глаз или вовсе пустые глазницы, кто носил на груди нарочито неграмотные таблички, где корявыми буквами было написано: «Памагите сабрать денег на опирацию» – те, кто использовал чувства брезгливости и сострадания, возникавшие в людях при виде чужого недуга. Я-то как доктор хорошо знал цену всем этим язвам – не растравляй их нарочно, помой да перевяжи, и все заживет за несколько дней, – но люди кормились при собственных хворях, и эти зловонные раны были, можно сказать, главным их достоянием.

Поначалу я даже наивно давал кой-какие советы, предлагал полечить эти болячки, но на меня смотрели как на умалишенного.

– Да ты чё, милый, рехнулси? – с изумлением спрашивал какой-нибудь высохший, но еще бодрый старик. – Ногу, мол, полечи! Ты лучше скажи, как бы так ухитриться, чтоб язва подолее не закрывалась? А то заживает, как на собаке, – расковыривать не успеваю…

Некоторые кормились не со своих, а с чужих недугов – и, что тяжелее всего было видеть, с недугов детей. На руках собирающих милостыню мамаш жалко пищали больные младенцы: то с какой-нибудь опухолью на лице, то с водяночной, страшно раздутою головой, то с атрофией конечностей – так, что даже и я не выдерживал этих гнетущих картин. Вряд ли, кстати сказать, эти грязные тетки, что тупо бубнили какие-то фразы, навроде: «Подайте ребеночку, он за всех нас невинно страдает…» – вряд ли они действительно были мамашами тех несчастных младенцев. Больных детей воровали или выкупали, чтобы затем, вместе с чувствами ужаса и сострадания, выжимать из людей деньги.

Интерес к медицине во мне, как ни странно, еще не остыл; и поэтому, когда я, например, встретил проказу – болезнь ныне редкую, зато очень распространенную некогда, в Средневековье – то с любопытством нагнулся к тележке, которую вез за собою губастый улыбчивый парень с придурковатым лицом.

– Кого везешь? – спросил я, увидев под ворохом тряпок живое кряхтевшее тело.

– А прокаженного! – весело отозвался детина. – Гля, какое страшилище…

И он с гордостью, словно хвастаясь, сдернул дырявое одеяло. В тележке лежал человек, чье лицо походило на страшную маску. Щеки, скулы и нос были обезображены фиолетовыми рубцами, взгляд был недвижен – лицо прокаженного напоминало морду старого льва, который давно уже ждет и не может дождаться смерти. Многим, наверное, делалось дурно при виде него.

– Ничего не скажешь, хорош… – говорил я спокойно. – И где ж ты его раздобыл?

– А в этом, как его… в лепрозории выменял, за два ящика водки, – охотно рассказывал простодушный детина, одновременно разочарованный и восхищенный моею невозмутимостью. – И как ты его не боишься? Другие – те прямо бегут…

– А я ничего не боюсь. Слушай, друг, а ты, часом, не хочешь обратно его отвезти? В смысле, сдать в лепрозорий?

– Что ты, что ты! – Парень испуганно вскидывал руки. – Это же, можно сказать, не человек, а кусок золота! Только им и кормлюсь – только Бога молю, чтоб пожил он, голубчик, подольше…

– А ну как отнимут его у тебя?

– Бывало и так: отымали, пытались. – Дурак расплывался в широкой улыбке. – Да я не отдал. Кулачищи-то у меня вишь какие!

И он показывал громадные заскорузлые руки. «Да, – думал я, – попасть под такие кувалды немного найдется охотников…»

В то лето я наблюдал как бы некий паноптикум нищих. Видел калек и уродов, слепых и хромых, припадочных и сумасшедших. Видел псевдоафганцев и псевдочеченцев: молодые еще мужики, одетые в камуфляжные куртки, подтягивали ремнями стопу к ягодице и превращались в одноногих инвалидов. Подавали им очень неплохо – эти жулики почти всегда были пьяны, вели себя нагло; и опасность их поджидала одна: нарваться на настоящих, не ряженых ветеранов. Попрошаек тогда избивали до полусмерти – потому что солдаты, реально прошедшие через горячие точки, не могли вынести, чтобы кто-то и до сих пор получал прибыль с войн, искалечивших их молодую судьбу.

Иногда мне казалось: я вижу уже не конкретных людей, а наблюдаю какие-то символы, вечные беды, грозящие каждому смертному. Вот болезнь, вся в запекшихся корках и язвах; вот старость с клюкой, в неопрятных сединах; вот сама нищета, чьи лохмотья так треплет горячий, мазутом и гарью напитанный ветер… Вот безумие с лихорадочно шарящим взглядом, с какою-то кашей во рту вместо слов; вот сиротство – ему лет семь-восемь, и невозможно без боли смотреть в эти ясные, синие, но уже неспособные плакать глаза… А вон, посмотри, сама смерть притулилась у мусорных баков: она скрючилась во внутриутробную позу, и человек покидает мир таким же бессильным и жалким, каким появился когда-то на свет…

Но что поражало, так это то, что среди нищей братии я почти не встречал удрученных, подавленных жизнью людей. Наоборот, все казались довольными собственной участью, и ни в ком я не видел ни воли, ни даже простого желания переменить свою нищенскую судьбу. Можно было подумать, что доля бродяги и нищего есть осознанный выбор людей, а никак не слепая, жестокая прихоть судьбы. Может быть, думал я, эти люди наконец-то нашли свое счастье вот именно в том, чтобы жить одним днем, не заботясь о будущем? «Бог даст день – Бог даст и пищу», – говорила покойница-бабка, и вот именно эта народная мудрость была девизом всех нищих.

И уж точно скажу, что веселых людей было среди нищих больше, чем среди моих прежних благополучных знакомых. Нищие были людьми, благодарными жизни за всякую малость. За то, например, что окончился дождь и теперь можно вылезти из-под навеса под свежее, как бы тоже умытое, солнце; или за то, что компания шумных подростков оставила после себя целую россыпь окурков и можно теперь закурить, да еще и позвать меня, проходящего мимо:

– Слышь, дед! Закуривай – я угощаю…

А разве, скажем, к еде, к куску хлеба насущного благополучные люди относятся с тем же трепетом и благодарностью, что и мы, нищие? Я, помню, видел старуху, которая целовала каждый кусок плесневелого хлеба, прежде чем положить его в рот; те же куски, что уже очерствели и были ей, что называется, не по зубам, она мокала в ближайшую лужу, и только потом заталкивала в беззубый и чавкающий рот…

Нищие были счастливы уже одним тем, что пока еще живы, что могут смотреть-любоваться на белый свет – а ведь это главная радость из тех, что дарованы нам. Дышишь, жив – вот и слава те, Господи; а уж если еще и кусок хлеба лежит в обтрепавшейся нищей суме и булькает в ней полбутылки вина – так какого ж рожна еще надо тебе, человеку?

Удивительно, до чего же меняется взгляд на людей и на вещи, когда круто ломается жизнь. Еще месяц назад я был всем недоволен, меня все раздражало и злило, я был сам не свой и даже подумывал: «А не оборвать ли эту постылую жизнь?» А теперь, когда я потерял все, что имел, и оказался в положении совершенно ужасном на обывательский взгляд – теперь мысли о самоубийстве казались мне просто смешны. «К чему торопиться, когда я и так очень скоро помру? – думал я, лежа где-нибудь за штабелями промасленных шпал, среди ржавых вагонных осей. – Нет уж, дудки: пускай смерть сама, если хочет, находит меня…» Но у старухи с косой были, видно, дела поважней, чем гоняться за мною. Я словно получил отпуск, отсрочку – причем отпуск не только от смерти, но и от жизни, которая подчистую избавила меня ото всех обязательств, долгов, от своей бесконечной докуки.

Возможно, я бы и дальше вел жизнь вокзального нищего – эта роль мне вполне подходила, и кочевая жизнь нравилась, – но судьба распорядилась иначе.

Если с нищенской братией я жил вполне мирно и серьезных конфликтов с коллегами у меня не случалось – то милиционеры на дух меня не переносили. Ну, казалось бы, чем я им досаждаю? Не кричу, не сорю, не валяюсь в бесстыдном каком-нибудь виде – напротив, веду себя благопристойней иных пассажиров с билетами и паспортами. Деньги, которые я собираю, ничтожны; и собираю-то я эти гроши неназойливо: просто тихо сижу, положив рядом шляпу-кормушку.

Но слуги порядка меня ненавидели: словно я всем своим образом жизни подрывал, ни много ни мало, устои общества. Стоило людям в форме увидеть меня – как они сатанели. Мусора не гнушались порой даже выгрести мелочь из моей нищенской шляпы – да при этом еще норовили меня обругать или пнуть: видимо, таким героическим образом они защищали интересы народа и государства.

Уверен, что в той неприязни, которую многие милиционеры испытывали ко мне, было нечто глубинное, генное. Они относились ко мне, как собаки-охранники к одинокому волку, который принес с собой нечто, псам совершенно чужое: дыхание воли и смерти. Охранники подозревали: в моем равнодушии к жизни, к ее призрачным благам кроется нечто такое, что их оскорбляет. Во мне они чуяли как бы иную породу и кровь – и сам факт моего существования был для них невыносим. Поэтому мусора и старались сжить меня со света. Это было похоже на травлю – сколько раз меня оскорбляли, пинали ногами, сгоняли с насиженных мест! – и моя жизнь становилась трудней и трудней.

Однажды я не стерпел, огрызнулся. Уж очень гнусна была эта жирная рожа в сержантских погонах, что, дыша чесноком, перегаром и потом, склонилась ко мне. Черный стриженый бобрик волос начинался почти что от самых бровей – а щекастое, туго набитое жиром лицо напоминало морду сонного хряка. Достать мою шляпу с земли ему помешал живот, и сержант задержался в полунаклоне с протянутой короткопалой ладонью в довольно комической позе.

– Ну?! – прохрипел он, буравя меня свиноподобными глазками.

Он, видимо, ждал, что я сам подам ему шляпу с монетами. И вот тут я не выдержал.

– Бог подаст! – твердо сказал я, глядя этому хряку в глаза.

– Что-о? – прохрипел он, не веря услышанному.

– Я говорю: Бог подаст! – повторил я громче.

Сержант медленно выпрямился, опираясь руками о жирную, в заскрипевших ремнях, поясницу. Я сидел, ждал, что будет: не бросаться же было бежать?

Мент шагнул мне за спину – и тяжелый удар повалил меня набок. «Дубинка! – успел я сообразить. – А сейчас будут ноги…»

Действительно, меня долго били ногами. На помощь сержанту подоспели его кореша. Корчась на грязном асфальте, я не мог сосчитать, сколько ног меня били. Кажется, ментов было трое. Я мог одно: согнуться во внутриутробную позу, прикрывая ладонями голову, а локтями мошонку – и ждать, пока эти трое устанут. Странно, но я почти не испытывал боли: видно, болезнь понижала чувствительность тела.

Потом на какое-то время я отключился. Очнувшись, услышал озабоченные голоса над собой.

– Он, часом, не сдох? – говорил, отдуваясь, один.

– А хрен его знает, – отвечал, тоже с хриплой одышкой, другой. – Мог и подохнуть.

– Ну и что же нам делать? Не вызывать же скорую?

– Да ты что, охренел?!

Трое, тяжко дыша, помолчали. Потом кто-то сказал:

– Может, на свалку его отвезем? Бросим в мусор, и пусть там валяется…

– Хорошая мысль! Пока нет никого – подгоняй-ка уазик.

Я нарочно не стал обнаруживать признаки жизни: не хотелось, чтобы меня добивали. Словно куль, меня затолкали в машину, а потом долго куда-то везли. Я лежал лицом вниз, на провонявшем бензином железе. Наконец машина остановилась – я затаил дыхание, – открылась задняя дверь, и меня за ноги потащили наружу.

– Раз-два, взяли! – скомандовал кто-то, и меня, раскачав, бросили.

Упал я на что-то мягкое. Полежав минут пять, осторожно открыл глаза: ни ментов, ни «воронка» видно не было.

«Ну что, опять надо жить? – словно кто-то подумал вместо меня в гудящей моей голове. – Если жить – значит, надо ползти…» Словно жук, перевернутый на спину, я задвигал руками, ногами и после нескольких неудачных попыток перекатился-таки на живот. Лежал я, как оказалось, на мусорном склоне.

Подтягиваясь на локтях, я долго карабкался вверх по коробкам и банкам, по глянцевым скользким журналам, по слизистым тряпкам. Мусорный склон показался мне бесконечным.

Шатаясь, отплевываясь кровавой слюной, я стоял на гребне мусорной кучи и оглядывал поле, тянувшееся до горизонта. Все мое тело болело, но руки, ноги и ребра были, кажется, целы.

Смеркалось. Над свалкой в алеющем небе кружились несметные полчища галок, грачей и ворон. Там-сям курились дымы, и в этих дымах – или в ранних вечерних туманах? – бродили собаки и люди. Словно поле огромной, уже затихающей битвы лежало передо мной.

На дальнем конце, разгребая ножом и трамбуя железными траками мусор, деловито урчал красно-желтый бульдозер. Люди, бродившие по бесконечному полю, напоминали солдат похоронной команды, которые ищут убитых. Похоже, за тем же – за павшими в битве – сюда налетели крикливые полчища птиц, набежали собаки и даже облезлые тощие лисы: почти не пугаясь людей, они шныряли меж мусорных куч.

Я долго стоял и смотрел, пораженный всем тем, что увидел. По полю зажигались костры, а на меркнущем небе прорезались первые звезды. Обитатели свалки сходились к огням, в отдалении от которых бродили собаки. Вороний назойливый грай поутих, и стали слышны голоса, чей-то смех, звон посуды: можно было подумать, что это последние, уцелевшие в битве солдаты принимаются за вечернюю трапезу.

Даже песня послышалась вдруг от ближайшего ярко пылающего костра. Пел женский голос, высокий и сильный:

Я стоял, слушал песню и думал: «Иди-ка ты, Гриша, к костру. Где поют – там тебя не прогонят…»

При моем приближении песня затихла. Вокруг огня сидели четверо: двое мужчин, две женщины. Лица троих, озаренные бликами пламени, были видны хорошо. Носы и глазницы казались огромны, губы словно бы непрерывно кривились – но это все были игры огня. Четвертый, сидевший спиною ко мне, держался за голову и покачивался из стороны в сторону.

– Вечер добрый! – сказал я, шагнув в зыбкий круг света.

Какое-то время глаза всех внимательно изучали меня. Я молча стоял и смотрел на огонь.

– Ну, садись, коль не шутишь, – произнес наконец мужичонка с морщинистым добрым лицом и чуть подвинулся, освобождая мне место.

Я сел к огню. Напротив меня оказались две женщины: одна молодая, губастая, рыжая, а другая постарше, с костистым лицом. «Интересно, какая из них пела? – подумал я. – Скорей всего, рыжая».

Над костром висело молчание. Я не спешил его нарушать, по опыту зная: пустые, поспешно сказанные слова есть признак робости.

Потом перевел взгляд на четвертого, чье лицо прежде не видел. Рот молодого парня был широко раскрыт – он словно зевнул и не смог вернуть челюсть на место, а глаза были жалко-испуганы, как у побитой собаки.

– Что с тобой? – спросил я, но тут же сообразил, что сам он не может ответить. – Что с ним? – переспросил я женщин.

– А это он дюже большой кусок захотел откусить, – ухмыльнулась та, что постарше. – Пасть раскрыл – а салазки-то, вишь, и заклинило…

Несчастный поскуливал, тряс головой и показывал грязными пальцами в рот. Я ощупал его потное, мелко трясущееся лицо. Ну конечно: типичный вывих нижней челюсти, вещь не смертельная, но неприятная.

– Дайте каких-нибудь тряпок, – сказал я сидящим. – И палку подайте, вон ту.

Обмотав палку тряпьем и вложив парню в рот – чтобы он не прикусил мне пальцы – я приказал ему:

– Голову крепче держи!

Надавив что было силы большими пальцами на его коренные зубы, я отжал их книзу – и челюсть парня захлопнулась.

– Как медвежий капкан! – восхитился морщинистый коротышка. – Тебе, Феденька, палец в рот не клади…

Все засмеялись: парень, прикусивший палку и ошалело мотающий головой, выглядел в самом деле смешно.

– Ты, что ли, мил человек, будешь знахарь какой? – с уваженьем спросил мужичок.

– Вроде того… Тебе, друг, теперь только жидкую пищу, на пару недель, – обратился я к Федору.

– Это мы проследим, не волнуйся, – забормотал мужичок. – А ты б, дорогой человек, потрапезничал, может быть, с нами? А то Федькина доля – она ж все равно пропадает…

Ужинали картошкой, запеченной в дырявом ведре. Торопливее всех ела рыжая: еще не прожевав толком одну картофелину, она уж тянулась за следующей, разламывала ее на две дымящиеся половины, крупно солила и заталкивала, прямо с кожурой, себе в рот. «За двоих уплетает», – подумал я, а потом, присмотревшись, увидел, что она беременна. Под вязаной кофтой круглился живот, на щеках были бурые пятна, и, главное, взгляд был особенным: обращенным в саму себя.

Другая, с костистым и серым лицом, ела медленно, словно принуждая себя жевать и глотать.

– Тамар, а насыпь-ка мне соли, – просил ее мужичок и протягивал куцую кисть: на пальцах недоставало по одной-две фаланги.

Тамара молча сыпала соль из пакета в его ладонь. Мужичок ел, причмокивая от удовольствия. Потом вдруг схватил три горячих картофелины и стал ими жонглировать – с ловкостью, поразительной для его куцых пальцев. Все, глядя на это, смеялись.

«Вот так дела, – удивлялся я. – Тут и песни поют, и жонглируют: как не на свалку попал, а на концерт в дом культуры…»

Наелся я до отвала.

– Спасибо вам, добрые люди, – поблагодарил я честную компанию за сытный ужин.

– Что ты, что ты! – воскликнул жонглер. – Это мы тебе, мил-человек, должны быть благодарны. Правда, Феденька?

Федор молча кивнул, благоговейно взглянув на меня, и осторожно потрогал челюсть.

Осоловев от еды, я завалился спать прямо возле костра – а куда мне было идти? – и, уже засыпая, почувствовал, как кто-то заботливо накрыл меня одеялом.

Спать было очень тепло, несмотря на туманную звездную ночь. То ли груда углей на кострище согревала нас, спящих, то ли грело ватное одеяло, то ли, может быть, сами отбросы, покрывшие землю, создавали особую, как бы оранжерейную атмосферу. В самом деле: ведь мусор, который лежал слоем в несколько метров, продолжал разлагаться и тем согревал обитателей свалки.

Утром, открыв глаза и потянувшись до сладкого хруста в спине, – удивительно, но ушибы почти не болели – я приподнялся и осмотрелся. Шагах в тридцати от кострища, в слоистом тумане рассмотрел мужичка в длиннополом пальто и трех рыжих лис, вьющихся возле него.

– Алле-оп! – говорил мужичок, поднимал руку, и одна из лис, звонко тявкнув, вставала на задние лапы.

Дрессировщик ей что-то бросал, а лиса, смешно прыгнув и клацнув зубами, ловила подачку. Затем наступал черед следующей лисы, которая точно так же вставала на задние лапы, потешно перебирая передними в воздухе, и прыгала за летящим куском.

«Что за диво? – подумал я. – Или это собаки, а вовсе не лисы?» Но уж как-нибудь лис от собак я умел отличить: и хвосты, и острые рыжие мордочки были, конечно же, лисьи. Спросонья казалось, что я попал в сказку, в тот мир, где животные не боятся людей.

Дрессировщика я узнал: именно он угощал меня давеча ужином. «А где же Федор, мой пациент? И где женщины?»

Оказалось, что Федор спал неподалеку, в ямке, которую выкопал возле кострища. От росы и тумана его прикрывал большой лист картона. Он как раз выбрался из укрытия и поздоровался:

– Доброе утро!

– Привет! – отвечал я ему, раздувая огонь. – Ну как, челюсть болит?

– Так, за ушами чуть-чуть. А вообще все отлично: вас мне прямо-таки Бог послал…

Долговязый сутулый Федор был одет в клетчатый длинный пиджак, придававший ему что-то клоунское, а выраженье лица его было добрым, восторженным и виноватым. Я подумал, что Федор, скорее всего, сочиняет стихи – и, как потом оказалось, был прав.

К костру подошел мужичок-дрессировщик. Присев на корточки, он протянул к огню короткопалые руки и спросил:

– Каково ночевали?

– Спал как у Христа за пазухой.

– Вот и славненько, – улыбнулся мужик, шевеля культяпыми пальцами. – Одеялко-то я вчерась вон какое нарыл: хоть на снег, понимаешь, ложись. У нас тут, мил-человек, что хошь найти можно, хоть черта с рогами!

– А с руками-то что у тебя приключилось?

– Ишь ты, заметил. – И мужичок сам, как будто увидел впервые, посмотрел на свои короткопалые кисти. – Это история долгая…

– Так спешить-то нам некуда.

– И то верно. Ну, тогда слушай. – Он сел поудобнее, подвернув под себя полу пальто. – Работал я в цирке жонглером, и звали меня Эдуард Орлов…

Тут он засмеялся и замотал головой, словно сам же не верил собственному рассказу.

– Вообще-то, я Колька Заплаткин, такое мое деревенское имя-фамилия. Но директор цирка мне как-то сказал: «Слушай, Коль, а давай тебе сделаем этот, как его… псевдоним. А то смешно на афишах смотрится: Николай, мол, Заплаткин». Вот я и превратился в Орлова. Прямо так и писали: «Эдуард Орлов, артист оригинального жанра».

– Жонглер то есть?

– Ну да. Проработал я в цирке семь лет, а потом и случись со мной это несчастье. Приехал я в нашу деревню на свадьбу сестры. Я вообще-то не пил – где уж пить при такой-то работе? – но тут такой случай, нельзя отказаться. Гуляли дня три иль четыре, я точно не помню. Выпили, как говорится, все, что горит. И пошел я к приятелю, Вальке Попову, в соседний поселок. А морозище был – я те дам! Сморкнешься – сопля на лету замерзает. С Валькою мы еще что-то пили – а под утро, еще в темноте, я собрался домой. Ну, иду да иду, по морозцу-то: славное дело! А на выходе из поселка – у них там как раз детский садик – решил я в песочнице сесть, отдохнуть. Только сел на песочницу – ну, на бортик-то самый – да внутрь и свалился…

Николай показал, как он сел, как упал: показать ему было легче, чем рассказать.

– Очнулся: и кажется мне, что лежу я на цирковой, понимаешь, арене. Она же, песочница, – круглая… А встать не могу, меня ноги не держат. Ладно, думаю, как-нибудь уж до выхода я доползу: должен же, думаю, выход с арены-то быть? Ну, ползу и ползу, да руками по снегу – рукавицы-то я у Вальки забыл. Не поверишь: часа два по кругу проползал! Пока, наконец, в детский садик народ не пришел…

И Николай снова начал разглядывать свои куцые руки.

– Еще хорошо обошлось: только пальцев лишился. Но из цирка, понятное дело, пришлось уходить: какой же без пальцев жонглер?! Так что побыл я Орловым всего-то семь лет – а теперь я по-прежнему Колька Заплаткин!

– Скучаешь по цирку?

– А как же! Я вон и с лисами – видел, небось? – занимаюсь, по старой-то памяти. У меня был друг дрессировщик – мы даже общий работали номер – так я от него всяких хитростей и нахватался…

Пока мы разговаривали, Федор хлопотал у костра. В котелке уже крупно кипела, вздувалась буграми вода. Из картонной коробки Федор достал три железные миски, три ложки и три пакета китайской вермишели быстрого приготовления.

– Вот и завтрак, – сказал Федор и снял с огня котелок. – Возьмите половничек, им удобнее воду черпать.

Он старался всячески мне услужить.

– И где ты их только берешь, бичпакеты-то эти? – Николай зубами порвал упаковку и высыпал вермишель себе в миску. – Третий день ими завтракаем – аж надоели…

– А я две большие коробки на прошлой неделе нашел, – объяснил Федор. – Там срок хранения вышел, вот их и выбросили. Смешные, ей-богу: ну какой же у вермишели может быть срок хранения?

– Я ж тебе говорю, – обернулся ко мне Николай. – Здесь что угодно можно найти. На свалке, мил человек, не пропадешь. Ты к нам надолго иль как?

– Думаю, что пока поживу.

– Ясно. – Мешая ложкой в дымящейся миске, Николай ненадолго задумался. – Тогда вот чего: сейчас поедим, а потом надо будет к Демьяну сходить. Как бы, значит, представиться: так, мол, и так – человек хочет с нами пожить…

– А Демьян – это кто?

– Это, как бы сказать, самый главный у нас – ну, навроде смотрящего.

Какое-то время мы молча хлебали разбухшую вермишель. Потом я спросил:

– Ну а где ж ваши дамы?

– Бабы-то? Шарятся там где-нибудь. – Николай неопределенно махнул рукой. – Рыжей скоро рожать – так она, видно, место подыскивает. Как собака иль кошка, ей-богу…

Он засмеялся.

– А как она здесь оказалась?

– Рыжая? А ее мужик бросил.

– Как это?

– Ну как… Познакомился с бабой, повез отдыхать – не то в Сочи, не то в эту самую, как ее… Гагру. Ну, попользовался бабенкой в свое удовольствие – да и слинял. А ей, дуре, что делать? Ни денег, ни документов он ей не оставил. Ну, поплакала баба, да и решила добраться до дома как-нибудь на перекладных. Ну, попутками там, электричками – а где и пешком. А живет она – бог ты мой! – ажно где-то в Сибири…

Николай помолчал, вороша палкой угли костра.

– Да… Ну, а платить-то, понятное дело, ей нечем. Где украдет что-нибудь, где подол задерет: никуда не денешься, пить-есть надо. Так до наших краев и добралась, да и прижилась на свалке. Все думала: вот отдохнет да отправится дальше – а тут живот начал расти. Ну и задержалась пока – до этого, стало быть, до разрешения…

– А другая? – спросил я Николая. – Как она здесь оказалась?

– Тамарка-то? А она мужа убила. Он загулял от нее, а она его ножиком и саданула. Десять лет дали. А как отсидела да вышла – куда ей податься? Дети уж взрослые, знать ее не хотят – ты убийца, папашу нашего жизни лишила – таким, дескать, только на свалке и место! Так что, можно сказать, ее тоже любовь сюда привела…

К Демьяну идти пришлось далеко, на другой конец свалки. Туман, розовея, курился над мусорным полем. Ноги скользили по глянцевым ярким журналам и пластиковым бутылкам. Несколько раз я едва не упал. Мусор к тому же пружинил, пакеты и тряпки цеплялись за ноги – идти было трудно.

– Осторожнее! – предупреждал Николай. – По свалке ходить навык нужен.

Разномастные свалочные собаки спросонья ворчали на наши шаги, поднимались и ленивой рысцой отбегали в сторонку. Николай дружелюбно подсвистывал им – и они, все до единой, виляли хвостами.

Псы в свой черед поднимали ворон и галок, ночевавших на гребнях мусорных куч. Птицы даже не то чтоб взлетали – они как-то боком отпрыгивали, пять-шесть раз хлопнув крыльями, и опять опускались на мусор.

По утренней свалке бродили и люди. В руках у них были палки, которыми те копались в отбросах, а за плечами пустые пока рюкзаки. Обитатели свалки работали, словно крестьяне на поле: неторопливо, старательно и методично собирали урожай. «Собиратели, – думал я. – Как с собирания разных кореньев-плодов начиналась когда-то жизнь человечества, так, похоже, она собирательством и завершается…»

Со стороны шоссе загудела машина.

– Вот дурак: хоть бы выключил фары – уж день на дворе, – ворчал Николай. – Всюду, куда ни посмотришь, одна бесхозяйственность…

Машина долго выруливала к месту разгрузки. Когда мусоровоз опростался и откатил, оставив кучу отбросов, к ней тут же кинулись люди. Чуть не вспыхнула драка: двое, рывшие кучу с противоположных сторон, одновременно потянули за красневшие в мусоре рукава, принадлежавшие, как оказалось, одной куртке.

– Пусти, одноглазый! – хрипел коренастый, в тельняшке, мужик. – Я ее первый увидел!

– Как не так! – закричал тонким голосом парень с пустою глазницей. – Люди добрые, вы поглядите: я эту куртку уже пять минут как держу – а он отымает!

Но тут оба заметили на спине куртки большую оплавленную дыру, тут же бросили спорную эту находку и как ни в чем не бывало продолжили рыться в отбросах.

– Вот этого я не люблю, – бормотал Николай. – Здесь же столько добра – зачем еще ссориться, драться? Вот дикие люди…

На взгорке у перелеска высилось бетонное кольцо, до половины вросшее в мусор. Торцы его были закрыты досками и жестяными листами – так, что получалось подобие чума с округлой бетонною крышей.

– Демьян, а Демьян! Мы к тебе! – закричал Николай, остановившийся на почтительном расстоянии.

Минут пять из укрытия не доносилось ни звука. Потом мы услышали кашель, кряхтенье. Заколыхалась цветная дерюжка, прикрывавшая вход, из-под нее показалась седая взлохмаченная голова.

– А, это ты, Николай… Чего надо? – прохрипел краснолицый с седой бородою старик.

– Да я, Демьян, это… Привел показать тебе нового человека. Хороший мужик: вчерась Федьке челюсть на место поставил.

Старик на четвереньках вылез из-под дерюжки и встал на кривые короткие ноги. Что-то звериное, львиное было в лохматой его голове и коренастом ссутуленном теле. Но взгляд поражал своей молодою и яркою силой. Казалось, он прожигал все насквозь – проникая в сокрытую суть, в сердцевину вещей и явлений. «Прямо ветхозаветный пророк!» – подумал я, с уважением глядя на старца.

– Так ты, стало быть, доктор? – прохрипел он, грозно хмуря седые кустистые брови.

– Да, доктор.

– Так-так… – Демьян смотрел мне прямо в глаза. – И теперь хочешь жить здесь?

– Нет, не жить. – Я сделал паузу, во время которой старик продолжал сверлить меня взглядом. – Доживать…

Он задумался, что-то решая – а потом важно кивнул:

– Хорошо, доживай…

Вытер лоб рукавом – похоже, короткая наша беседа далась ему трудно – и добавил уже совсем другим тоном, по-свойски:

– Мы тут все – доживаем…

Церемония представления кончилась тем, что Демьян, хлопнув меня по плечу, спросил:

– Звать-то тебя, доктор, как?

– Григорием.

– А по батюшке?

– Александрович.

Старик закивал головой: он словно заранее знал мое имя и теперь был доволен, что я сказал правду. Вдруг что-то лукавое промелькнуло в его глазах, и он предложил:

– А хочешь, Лександрыч, я тебе своего льва покажу?

– Льва? – переспросил я, решив ничему уже не удивляться. – Конечно, хочу.

И мы с ним пошли смотреть льва. Я поначалу подумал: а вдруг здесь и впрямь живет лев? Убежал, например, из зоопарка да и прижился здесь, у хороших людей.

Но все оказалось не так. Войдя за Демьяном в чахлый осинник, примыкающий к свалке, я увидел несколько куч окаменевшего строительного раствора, местами уже покрытого прозеленью мха. Одна из куч была больше других: к ней-то и направлялся старик. Я заметил, как он волновался: лицо раскраснелось, и он нервно потирал руки.

– Вот отсюдова надо глядеть, – развернул он меня к зеленеющей глыбе раствора.

Я глянул – и замер: передо мной лежал лев! Он с тоской глядел вдаль – где сквозь мелкую зелень осинника пробивалось слепящее солнце. Его морда и грива были вырублены грубым, но смелым резцом. Но всего поразительней получились глаза и надбровья – получился тоскующий взгляд постаревшего зверя.

– Кто это сделал? – вырвалось у меня. – Ведь это шедевр: ему место в музее!

– Кто сделал, кто сделал… – забормотал польщенный Демьян. – Я и сделал: кому же еще?

– Как? То есть чем? – мое изумление становилось все больше.

– Чем, чем… Ну не хреном же, ясное дело, – ухмыльнулся старик. – Инструмент у меня кой-какой все же есть. Во, гляди…

Откуда-то из-под древесных корней он вытащил молоток и зубило.

– Ты пощупай, Лександрыч, какая заточка! А сталь какова? – совал он мне в руки зубило, гордясь им едва ли не больше, чем львом.

Но я не мог отвести глаз от скульптуры. У льва хорошо обозначены были лишь морда, передние лапы и холка; ближе к крупу спина постепенно переходила в бесформенно-серую глыбу раствора – так что и хвост, и поджатые задние лапы можно было лишь угадать.

– Ты скульптор? – спросил я Демьяна.

– Я такой же скульптор, как ты губернатор, – он рассмеялся. – Правда, работал когда-то на скульптурной фабрике разнорабочим: но мы там больше надгробьями занимались.

– А откуда ж тогда это все? – показал я на льва.

– А я знаю, откуда? – развел старик руки. – Иду как-то, вижу: свалили тут кучу раствора. И вроде она не такая, как все: те словно просто насрали – а внутри этой будто кто-то сидит. Не поверишь: две ночи не спал! Потом стал мне сниться вот этот зверюга. Нет, думаю, надо с ним что-то делать – иначе не будет покоя…

Демьян рассказывал это с таким озадаченным видом, словно сам не верил тому, что с ним приключилось.

– И вот, значит, взял я зубило и начал с этого зверя все лишнее стесывать…

– А как же ты знал: где стесать, где оставить?

– Ну как, как… Бывало, приставишь зубило, постукаешь: вроде бы здесь ничего, отколупывать можно. А бывает, в ином месте стукнешь – так прямо сердце болеть начинает, как будто удар по живому приходится… Ну, в этом месте и трогать не будешь. Так вот и колупался – два года тесал!

С изумлением я смотрел на Демьяна. Как, откуда в оборванном свалочном нищем пробился могучий талант? Ведь если бы жизнь и судьба старика повернулись иначе – возможно, мы знали бы нового Микеланджело или Родена…

А старик, увидев во мне благодарного зрителя, решил поделиться со мною и планами.

– Ты знаешь, Лександрыч, чего я хочу? – сказал он, понизив голос до хриплого шепота. – Я хочу сделать танковый бой!

– Как это?

– А вот так! – Демьян был доволен моим изумлением. – Я ж в сорок третьем году был на Курской дуге. Так мне с той поры и мерещатся танки. Только, знаешь, засну – они и ползут на меня. Как, скажи, звери какие…

– А ты?

– А я, стал-быть, с ними сражаюсь. Только в руках у меня не моя бронебойка, а почему-то копье. Ну я и тычу в них, гадов, пока не проснусь.

– Как же ты хочешь все это изобразить?

– Ну как… – почесал Демьян свой лохматый затылок. – Как-нибудь, с Божьей помощью.

И он, подседая на кривоватых ногах, начал переходить от одной кучи раствора к другой.

– Ну вот примерно отсюда, – пробормотал он, прищурясь, – вижу три танка… Конечно, еще подработать их надо, сбить лишнее – а так, очень даже похоже.

– А стволы? – спросил я.

– Ну, стволы – это просто! – махнул рукой старец. – Я уже отложил три трубы, толщиной как раз с танковый ствол. В башню вбил – и готово.

– А как же ты будешь воина делать? Ну, Георгия Победоносца?

– Кого-кого? А, Георгия… – тут же понял старик. – С ним, конечно, сложнее…

Он задумался и замолчал.

– Я знаешь, что думаю? – сказал он наконец. – Я, Лександрыч, знакомым шоферам задание дам: пускай они блок бетонный сюда притаранят. Поставлю его здесь стоймя – да и буду себе потихоньку солдата вытесывать.

– Бетон твердый – это тебе не раствор. Долго работать придется.

– Думаешь, жизни не хватит? – Демьян посмотрел неожиданно хитро. – Ничего, Бог добавит годочек-другой. А? Как ты думаешь?

Я засмеялся:

– Конечно, добавит!

Раз я решил оставаться на свалке – надо было строить укрытие от непогоды.

Место я выбрал в осиннике, где лежал лев Демьяна. Здесь деревья давали хоть какую-то тень, и отсюда почти не было слышно назойливых шумов шоссе. «Да и старик живет неподалеку, – подумал я о Демьяне. – В хорошей, можно сказать, поселяюсь компании».

Одна из осин на краю перелеска упала: ее ствол косо лег над землей, опираясь о нижние сучья. «Вот и балка для шалаша», – сообразил я и пошел ломать ветки.

Шалашей я не строил лет сорок; но удивительно, как все детское воскресало во мне. Как будто и не было целой прожитой жизни меж мною теперешним и десятилетним. Все было прежним, из детства: сырой запах ободранной свежей коры, что тянется скользкой полоской за каждой обломанной веткой, и мошки-козявки, которые сыплются сверху за шиворот и щекочут вспотевшую спину… Прежним было и то вдруг ожившее чувство детского счастья, с каким подносил к шалашу ворох веток, бросал их на землю – и в этот момент по лицу неизменно блуждала улыбка.

Чему я улыбался? Тогда-то, ребенком, понятно: передо мною лежала почти бесконечная жизнь, были живы родители, мир был ласков ко мне, и шалаш, на глазах выраставший из веток, как бы мне обещал: впереди будет только хорошее. Но теперь, когда все было кончено, когда жизнь так жестоко со мной обошлась, чему же теперь я был так бессмысленно рад?

Шалаш на глазах становился пышнее и выше. Две охапки березовых веток я постелил внутрь, притоптал их коленями и локтями, а когда снова вылез наружу, то с гордостью обошел свой новый дом. «Отличный шалаш! – думал я. – В таком и от ливня можно укрыться».

Помню, как я, отдыхая, сел на трухлявый поваленный ствол, отодрал бурый лоскут коры и долго смотрел на узор из ходов короедов. Он был затейливым, напоминавшим арабскую вязь. «Что здесь записано? – думал я. – Может, в этих-то вот письменах и содержится самое важное – а я не могу прочитать ни единого слова…»

Даже в эту минуту, когда я сижу над страницей тетради, а печь монастырской котельной гудит у меня за спиной, мне кажется: раз я не смог прочитать то послание на трухлявом стволе, то и эти записки, что я целый месяц строчу, наклонясь у огарка свечи, их тоже никто не сумеет прочесть. С одной стороны – что мне за дело? Но с другой – все же жаль, что история доктора, ставшего нищим бродягой, так и останется неизвестной…

Когда я улегся на слой увядающих веток – мне показалось, что я никогда не умру. Я так затаился-притих под покровом листвы, и такие густые, дремотные сумерки окружали меня, что думалось: смерть просто-напросто не сумеет меня отыскать в этом детском, укромном моем шалаше.

Наверху басовито и глухо, раскатисто загрохотало. Ветер рванул по древесным верхам, и сильнее запахло увядшей листвой. Сумерки похолодали. «Сейчас будет дождь, – догадался я, – вот и проверим, каков получился шалаш». Но рокот грозы раздавался пока что всухую. Небо корчилось от нервических промельков молний. Я словно со стороны видел себя самого, лежащего в скрюченной позе внутри шалаша, – и мне самого себя делалось жалко.

Когда хлынул дождь, кровля осела: будто тяжелая чья-то рука придавила шалаш. Толстый слой листьев защищал хорошо: вода с шумом стекала по скатам, а я лежал, думая: «Нет, великое все-таки дело – иметь крышу над головой…»

Потом, убаюканный шумом дождя, я заснул и спал долго и крепко. Проснулся, когда вечерело. Дождь перестал, но набрякшая влагою кровля роняла тяжелые редкие капли. На четвереньках я вылез наружу.

Низкое солнце краснело сквозь редкий осинник. Я вышел из перелеска на поле. Мусорный слой после ливня парил – и пахучий слоистый туман расстилался по свалке.

– Ну как ты, Лександрыч, живой? – крикнул Демьян, разводивший костер на пригорке.

– Вроде живой.

– Вот и я вроде жив, – засмеялся старик. – Подходи, чаевничать будем.

В чистом небе, напротив красневшего низкого солнца, все отчетливей проступала радуга. Все, что я видел, – Демьян и огонь его костерка, бульдозер, с урчаньем толкающий ворох мусора, две рыжих собаки и люди на гребне дымящейся мусорной кучи – все было вставлено, словно в раму, в полукруг цветной радуги. И я вдруг подумал, что все существует не просто само по себе и само для себя; но все, что мы видим, есть образ и символ чего-то иного: того, что не просто стоит за всем видимым миром, но что составляет его нерушимую, вечную суть…

На свалке жилось хорошо и спокойно.

Просыпался я рано, когда еще лаз шалаша был неразличим в предрассветных потемках и его приходилось нашаривать сонной рукой. Дрова для костра заготавливал с вечера: оставалось вытащить их из-под пленки, перенести на кострище, подсунуть кусок бересты да поднести огонек зажигалки.

Зажигалок, еще вполне годных, среди мусора попадалось немало. Николай, говоривший, что на свалке найти можно все, даже черта с рогами, был прав. Но сам я в мусоре рылся нечасто. И зажигалки, и чай, и какие-нибудь сухари, и крупу мне приносили то Федор, то Николай, то Рыжая или Тамара. Эти четверо как бы взяли надо мной шефство – в благодарность за то, что я им оказывал кое-какую медицинскую помощь. То перевяжешь кому-нибудь рану, то вскроешь нарыв, то полечишь расстройство желудка. Можно сказать, что мои отношения с аборигенами свалки строились так же, как и с теми, среди кого я жил прежде: я помогал заболевшим – а меня за это кормили.

Утренний костерок горел ярко и весело, и вода закипала быстро. Я отливал половину в глубокую оловянную миску, чтобы запарить там хлебные корки или китайскую «быструю» вермишель, а в оставшийся кипяток бросал листья мяты, смородины и малины. Чай получался душистым и вкусным. В хлебную «тюрю» я крошил зелень – сныть, крапиву, листья подорожника или лопуха – так что завтрак был сытным. Да и много ли мне было нужно? Двигался я тогда мало, спал много – так что завтрака да немудреного ужина мне хватало вполне.

Возможно, что укреплению сил помогали и ежедневные ванны. Неподалеку от свалки был пруд, такой илистый, мелкий и грязный, что купаться в нем брезговали даже мальчишки из ближней деревни. Но мне как раз нравилось полежать в теплом иле и понежиться в буровато-зеленой воде.

Жара стояла такая, что пруд с каждым днем отступал, оставляя сырую полоску чернеющей грязи, к которой слетались в огромных количествах бабочки-голубянки. Зато кисель остающейся мутной воды с каждым днем становился теплее и гуще. Я медленно, утопая почти до колен в вязком иле, брел к середине пруда. Донный газ, поднимаясь из ила, щекотал мне пах и живот. Какая-то, чувствовал, живность – пиявки или, может быть, караси? – дружелюбно кишела вокруг моих ног. Позади, по зеленой воде, расплывался клубящийся след взбаламученной мути: казалось, я вывернул пруд наизнанку.

Когда же, зайдя выше пояса, я ложился в зеленый кисель, то даже волна не могла приподняться из вязкой тяжелой воды. Я не то чтобы плыл, а, скорей, полз сквозь густое и теплое месиво, словно муха, попавшая в мед.

Часами я нежился в этой ласковой смеси из ила, воды, карасей, инфузорий и водяных красных блох. Солнце плавилось в сером полуденном небе, знойный воздух гудел от жужжания мух и мычанья коров, забредающих в воду по самые ноздри – а я, как утопленник, неподвижно лежал на поверхности пруда. Пьяный пастух, помню, даже швырнул в меня камушком, чтобы проверить, не мертвый ли я? Я поднял голову, погрозил кулаком и увидел, как крестится изумленный пастух.

Когда же я выбирался на берег, то ложился поближе к воде, прямо в ил. Под голову, вместо подушки, подсовывал автомобильную покрышку – их валялось здесь множество – и загорал. Голый, грязный, размякший на жарком полуденном солнце, я казался себе каким-нибудь ящером или тритоном. Словно я скользил вспять по природной, Ламарком описанной лестнице: той, где наверху стоят люди и ангелы, а внизу копошатся членистоногие и кольчецы…

Удивительно, но с тех пор, как я поселился на свалке, даже Ольга почти перестала мне сниться и являться в воспоминаниях. Видимо, и от этой беды и обузы мне удалось наконец-то освободиться. Сама ли громадная свалка, ее грандиозные виды, напоминавшие иллюстрации к Апокалипсису, странным образом исцеляли меня – или, может быть, мне помогали грязевые ванны? Не знаю. Но я перестал терять в весе, стал лучше спать, ел с аппетитом – и бывали минуты, когда я себя ощущал совершенно здоровым.

Как же все-таки странно устроена жизнь! Опустившись на самое дно, превратившись не просто в обитателя свалки, но лежа нагим в жирной илистой жиже, я себя чувствовал много спокойней, уверенней и беззаботней, чем, скажем, тогда, когда в день театральной премьеры, одетый в отличный костюм, беседовал в фойе театра с мэром нашего города (я оперировал его дочь), а потом пил коньяк с главным режиссером. Я даже порой начинал хохотать – во весь голос, пугая коров и ходивших по берегу черных грачей, – когда представлял себе лица прежних знакомых, которые вдруг увидали б, во что превратился доктор Днепров!

Я теперь был свободен не только от прошлого и от будущего – его у меня просто-напросто не было – но был свободен и от себя самого. Солнце, зависшее в знойном зените, выпекало какого-то нового, миру еще незнакомого человека. Обмазанный глиной, словно некий Адам лежал на берегу, я вспоминал, что само слово «Аг-дам» как раз и означало, на языке древних шумеров, человека из глины…

Коровы порою переступали через меня и с сопением нюхали мое распростертое тело. В их взглядах я встречал ту же самую сонную невозмутимость, что наполняла мою разомлевшую душу. Теперь мы с коровами видели мир одинаковым взглядом: отрешенно-пустым и согласным со всем, что вершится вокруг, – взглядом, который был полон уже не земным, но каким-то нездешним покоем…

По вечерам у костра собиралась вся наша компания. Николай, Федор, Тамара и Рыжая, чей живот рос на глазах, – все садились в кружок, ожидая, пока испечется картошка. Если просили спеть песню, то Рыжая, никогда не ломаясь, – она, похоже, во всем была безотказная баба – тут же затягивала «Лучинушку» или «Рябину». В ее положении петь было непросто, но она все-таки, хоть и с одышкой, пела.

– Я, Лександрыч, без песен как неживая, – объясняла она, когда я уговаривал Рыжую не увлекаться вокалом. – А ребеночку, думаю, даже полезно: пусть послушает мать, пока есть возможность.

И она, улыбаясь, гладила свой выпиравший живот.

– Давно поешь?

– С детства: у бабки училась. Потом, когда на заводе работала, в заводском хоре солисткой была. Тогда нас, артистов, любили: и премии нам, и путевки, и всякие грамоты – что ты! А уж когда наш хор областной конкурс выиграл – так директор завода меня обнимал-целовал прям на сцене. Для Любаши, кричал, ничего мне не жалко: проси, чего хошь!

И Рыжая грустно смеялась.

– Ну, вот… А как завод остановился, так никому наши песни оказались и не нужны. С покойницей-матушкой только, бывало, и пели: вечерами, на кухне, под рюмку наливки…

– Что завод?! – вдруг вскакивал Николай. – Тут, понимаешь, страна – псу под хвост, весь наш любимый Советский Союз!

– Что, жалко? – с ехидцей спрашивала Тамара.

– А то! Вы, бабы, народ бестолковый, вам все едино, а мне – ох, как мне за державу обидно! Я ж ее, понимаешь, от края до края объездил, и в Самарканде был, и в Кишиневе, и в Алма-Ате – и везде нас как родных принимали. Да что говорить!

Походив в возбуждении возле костра, Николай вновь садился.

– Я лично считаю, – говорил он, подняв палец-култышку, – что без нового Сталина нам не обойтись. Вот дрессировщик, к примеру, – он ведь без плетки не может. Потому что зверье-то – оно само хочет, чтоб с ним были построже.

– Но мы-то не звери, – возражал я ему.

– Э-э, Лександрыч! – саркастически горько смеясь, восклицал Николай. – Ты еще, стало быть, жизни не видел! Я так понимаю: как ты есть сам по себе мужик добрый, хороший – так тебе и все остальные хорошими кажутся. А на самом-то деле, не приведи, Господи, с такими хорошими встретиться где-нибудь темною ночью. Ты вон у баб наших лучше спроси – они тебе порасскажут про добрых людей. Нет-нет, только сильная власть: нас нельзя без кнута оставлять!

– Ишь, какой кнутобоец нашелся, – ворчала Тамара, палкой выкатывая из костра обугленную картофелину. – А посмотри на тебя: в чем душа держится?!

– Да сам-то я, Томка, при чем? Я ж тебе говорю: за державу обидно!

Какое-то время все молча глядели в метавшийся жаркий огонь.

– Ладно, хватит вам за политику толковать – уши вянут, – вступала, поежившись, Рыжая. – Лучше давайте-ка нашу, казачью…

И она запевала любимый здесь всеми романс «Не для меня придет весна…». Ей не хватало дыхания – было слышно, как часто, измученно дышит певица, – но Рыжая продолжала вытягивать песню: как будто она, задыхаясь, несла драгоценную ношу, бросить которую было нельзя.

Вдруг она морщилась, охала и обнимала руками живот.

– Что, уже схватки? – осведомлялась Тамара.

– Нет, не схватки, – поднимая лучащийся взгляд, улыбалась певица. – Это он ножками торкает.

– Он, небось, аплодирует так, – предполагал Николай. – Ну а как еще ему знак мамаше подать? Хорошо, мол, поешь – одобряю!

Я смотрел на своих новых товарищей, думая: «Вот счастливые люди! И это при том, что несчастий на их долю выпало столько, что с лихвою хватило бы и на несколько жизней. А они вот, поди ж ты, и не озлобились, и помогают друг другу – даже песни поют…»

Николай рассказывал мне о порядках, царивших на свалке, обо всех новостях и событиях свалочной жизни.

– Да, Лександрыч, – объяснял он, ловко катая в куцепалых ладонях обугленную картофелину, – вот ты небось думаешь, что здесь, на свалке, анархия, каждый делай что хочешь? Не-ет, дорогой человек, здесь у нас тоже порядок.

– И что за порядок?

– А у каждого, можно сказать, свой участок работы. Ты двух пацанов, лет двенадцати, видел?

– Это тех, что живут возле леса?

– Вот-вот… Так они у нас – крышечники, самый, можно сказать, низший свалочный чин.

– Как это – крышечники?

– А вот, знаешь, на пластиковых бутылках крышки такие, с резьбой? Их сдают, и за них деньги платят. Пацаны наберут сотни три и относят Демьяну.

– А он куда эти крышки девает?

– Сбыт – это дело особое, я туда не влезаю. С шоферами как-то Демьян договаривается – те их и отвозят на пункты приемки.

– А еще какие у вас специальности есть?

– Есть картонники – эти, понятно, картон собирают. Потом тряпичники, те, кто ищет тряпье. Эти еще посерьезнее будут, у них и доходы поболе.

– И кто же у вас здесь в тряпичниках ходит?

– А Гога с Магогой. Видал, может быть: один хромой, а другой горбатый?

– Да, видел: забавная пара.

– Ага… Ну, одежду, которая годная, можно продать – а ту, что совсем обветшала, сдают на переработку.

– Помнишь, раньше ходили старьевщики, тоже тряпье по домам собирали?

– Ага, помню. А вот баночников, к примеру, быть не могло: тех, кто пивные жестянки сдает, по двугривенному за штуку.

– Что ж, тоже деньги.

– А то! У нас тут, Лександрыч, у каждого есть своя специальность – как, скажи, на хорошем заводе.

Я слушал его, и странные мысли приходили мне в голову. Казалось, история человечества, замыкая на свалке громадный свой круг длиной в несколько тысячелетий, здесь же, среди этих мусорных куч, начинается заново. И у истоков ее стоят те последние, лишние люди-отбросы, которых цивилизация выбросила из себя. Библейская фраза «последние станут первыми» вспоминалась мне снова и снова. Мерещилось: жизнь начинается заново с этих изгоев – с тех, которые все потеряли, но при этом остались людьми…

Многое стерлось из памяти, но тот душный вечер помнится до сих пор. То ли гроза подбиралась откуда-то с запада, со стороны, где гудело шоссе, то ли галки-грачи раскричались в тот вечер особо тревожно, как бы предвещая беду? Их черные стаи носились над свалкой, на фоне багрового неба – как сажа пылавшего где-то за горизонтом пожара.

– Где Рыжая? Вы не видели Рыжую? – приставал ко всем Федор, и его тревога передавалась всем окружающим.

– А и в самом деле: где Рыжая? – чесал голову Николай. – С утра ее не видать.

– Где, где… – бурчала Тамара. – Да пришло, небось, время рожать: забилась в кусты – и сучит себе ножками…

Так оно и оказалось. Забравшись в лесную чащобу, чтобы набрать сушняка для костра, я услышал, как кто-то стонет в сырой неприметной ложбине.

– Кто там? – крикнул я, продираясь сквозь заросли.

При моем приближении стоны затихли. В сумерках было трудно увидеть что-либо отчетливо, и поэтому я не сразу сообразил, что белеет в кустах. Лишь подойдя ближе, увидел лежащую женщину, чей заголившийся белый живот возвышался горой, а ноги, поочередно сгибаясь и разгибаясь, пытались как бы отодвинуть кого-то. Пятками уже была вырыта целая яма.

– Рыжая, ты? – спросил я.

– Ну, а кто же еще? – слабым голосом отозвалась она.

Схватки, видимо, стихли, и Рыжая перестала стонать. Лицо ее было белым, как мел, губы ссохлись, колени дрожали.

– И давно ты рожаешь?

– С утра.

– Воды уже отошли?

– Только что. Ох, Лександрыч, родной – до чего же мне худо…

«Что же делать? – думал я, озираясь. – Ее бы в роддом отвезти, но уже почти ночь, и вокруг ни единой машины. Может, сама разродится? Баба вроде не старая, таз широченный – такие обычно рожают…»

– Ты пока потерпи. – Я погладил ее по холодной и мокрой щеке. – А я пойду помощь организую.

– Лександрыч, постой! Ты скажи: я умру? – схватила она меня за руку.

– Не болтай ерунды, – улыбнулся я ей. – Мы с тобой еще не все песни спели.

Минут через тридцать я возвращался с подмогой. Тамара несла одеяло и бутыль самогона: я сказал, что спиртное мне нужно, чтобы обрабатывать руки.

– Посветить-то у нас будет чем? – спрашивал я на ходу.

– Коля с Федором факелы делают. А у меня фонарь есть.

Если на свалочном поле еще были сумерки, то в лесу была уже ночь. Пятно фонарного света прыгало по переплетениям веток, тьма вокруг становилась все гуще. Хорошо, что Федор и Николай нас нагнали: каждый нес факел – и ночь отступала от ярких, метавшихся бликов огня.

– Сейчас, сейчас, родненькая! – заторопилась Тамара, увидев лежащую Рыжую.

Роженица, все так же лежавшая навзничь, с раскинутыми ногами, попыталась одернуть подол.

– Да ладно тебе, – бормотала Тамара. – Здесь все свои…

Она поднесла к губам Рыжей бутылку с водой – но вода потекла мимо рта. Роженица, как видно, была до предела измучена.

– Ничего-ничего, – суетилась Тамара. – Как-нибудь, с Божьей помощью, разродимся… Командуй, Лександрыч: что делать?

Приподняв Рыжую, мы подсунули под нее одеяло и, поливая водой из бутыли, обмыли живот и дрожавшие бедра.

– Николай, самогону мне – на руки!

Резкий запах сивухи распространился в воздухе.

– Федор, свети! – приказал я и локтями, чтоб не запачкать кистей рук, развел Рыжей бедра.

Роды я не принимал с тех самых пор, как работал в районе, но азы акушерства помнил. Обследуя пальцами шейку матки, я определил, что она раскрыта, головка уже вошла в малый таз – стало быть, надо быстрее рожать.

– Тамара, послушай: как она начнет тужиться – будешь надавливать ей на живот. Поняла?

– Поняла. Кто же там: девка иль парень?

– Не знаю: головкой идет.

Вот Рыжая снова заерзала по одеялу, ноги ее задрожали, и я приказал:

– Тамара, дави!

Тамара легла на подругу всем телом – Рыжая закряхтела под ней, а я ощутил, как головка ребенка немного продвинулась.

– Батюшки-святы, Царица Небесная, помоги ей родить! – причитал Николай, высоко держа факел.

Кричать роженица уже не могла, она только хрипела, мотала растрепанной головой да елозила пятками по одеялу. Головка ребенка уже напирала на кожу.

– Нож! – крикнул я.

Дрожащей рукой Николай протянул мне мерцавшее лезвие.

– Федя, огонь!

Федор поднес факел ближе, я несколько раз, для стерильности, провел лезвие через пламя – и надсек выбухавшую кожу.

– Господи, страх-то какой, – бормотал Николай.

– Тамара, дави! – возбужденно приказывал я. – Милая, тужься – осталось чуть-чуть!

Скоро сморщенный синий младенец лежал у меня в ладонях. Он не дышал. Я взял ребенка за ножки, потряс его вниз головой, потом шлепнул ладонью по мокрой спине. Изо рта его выпал слизистый сгусток – но дышать новорожденный все равно не хотел. Видимо, рот и нос были забиты слизью. В роддомах в таких случаях применяют отсос – но я мог только ртом отсосать слизь из ноздрей мальчика. Отплевавшись, я несколько раз вдул ему в легкие воздух – и он наконец задышал! Первый крик – что-то вроде мяуканья – был едва слышен; но вот он вдохнул еще раз и закричал уже громче.

– Покажите мне… – прошептала Рыжая запекшимися губами.

– Погоди, – сказал я. – С пуповиной еще не управились.

Передав ребенка Тамаре, я ниткой дважды перевязал, а затем пересек толстый шнур пуповины.

– Ты погляди, какой хлопец! – счастливо смеялась Тамара, показывая ребенка матери. – А мошня-то, гляди: настоящий мужик!

Рыжая не отвечала. Лицо ее заострилось и было мертвенно-бледным. Одни глаза еще были живыми и жадно, не отрываясь, смотрели на мальчика. Пламя факелов билось, трещало, пытаясь прогнать темноту.

Я помял Рыжей опавший живот, потянул за пуповину – но послед не хотел отходить. Одеяло уже пропиталось и хлюпало кровью. «Плохо дело, – подумал я. – Придется лезть в матку рукой».

– Николай, плесни-ка еще самогону мне на руки.

– Эх, жаль: выпить нечего будет! – сокрушалась Тамара, увидев, как быстро пустеет бутыль.

Я сложил пальцы лодочкой и ввел руку в матку. Пришлось подрубать плаценту ребром ладони – иначе ее было не отделить.

Но кровотечение не прекращалось, даже когда послед был удален. Было слышно, как кровь с хлюпаньем выплескивается на одеяло, стоило мне помассировать Рыжей живот. Оставалось последнее средство: массаж матки на кулаке. Я опять вошел рукой в матку. Ее стенка на ощупь была податливо-дряблой, как тряпка. Но, сколько я ни массировал, матка не сокращалась, и кровь продолжала стекать мне на локоть.

– Лександрыч, оставь: ничего не поможет… – прошептала Рыжая едва слышно. – Лучше Ивана к груди поднесите: я хоть покормлю его напоследок…

В огромных и белых, покрытых синевшими венами грудях Рыжей молозива оказалось на удивление много. Ребенок сосал так азартно и жадно, как будто он чувствовал: надо насытиться впрок.

– Как-как, скажи, его звать? – переспрашивала Тамара, еще не вполне понимавшая, что происходит. – Иваном? Хорошее имя: моего деда так звали. Мировой был мужик – ты слышишь, подруга?

Рыжая, может, и слышала, но уже не могла отвечать. Глаза ее так распахнулись, как будто она с изумленьем, впервые увидела то, что ее окружает: огни факелов, тени деревьев, наши склоненные лица, ребенка, сосущего грудь… Потом она пошевелилась, как будто хотела улечься удобнее, и больше не двигалась. Зрачки стали огромными – и я, дотянувшись, дрожащей рукой закрыл ей глаза.

Лежащее тело было таким же холодным и серым, как и занимавшийся стылый рассвет. Черные вороны, видимо, чуяли смерть: едва стало светать, как они закружились, закаркали над перелеском.

– Где ж мы ее похороним? – глухим голосом спросил Николай.

– Все равно. Можно здесь, где она родила.

– Конечно, здесь, – поддержала меня Тамара. – Она ж вон, глядите, сама себе яму начала рыть.

Захныкал ребенок, завернутый в тряпки. Тамара взяла его на руки и покачала. Младенец затих.

– Ну а с ним-то как быть?

– Его надо в город, в роддом, – сказал я.

От шоссе, по которому к свалке ходили машины, послышался шум: подъезжал первый мусоровоз. Больше ждать было нечего. Рыжую похоронят здесь и без меня – а вот о ребенке надо было еще позаботиться.

– Я сам его отвезу, – сказал я товарищам. – Все-таки доктор: смогу объяснить, как и что.

Никто и не спорил. Тамара передала мне ребенка. Он хотел было снова заплакать, но, поскулив, успокоился.

Я посмотрел на понурых Тамару и Николая, поискал взглядом Федора – он куда-то пропал – и взглянул напоследок на мертвую. Она показалась моложе и даже красивее, чем была живая. Мертвых я видел немало и знаю: чем тяжелей человек умирал – тем спокойней, торжественней его смертный лик. «Не всякий мертвый – покойник», – говорила, помнится, моя бабка; но вот Рыжая точно лежала покойно. Почти с завистью я смотрел на ее просветленное смертью лицо.

– Ладно, прощайте!

Тамара в ответ что-то буркнула и отвернулась, Николай лишь махнул мне рукой.

Прикрывая ребенка от хлещущих веток, я пошел сквозь чащобу на шум мотора. Через глубокий бетонный лоток, отделяющий свалку от леса, была перекинута доска-сороковка, и я осторожно шагнул на нее. «Не навернуться бы нам с тобой, Ваня», – думал я, боком переступая по ненадежной доске. Однако Бог миловал: кое-как переправились.

Я испытывал странную бодрость, когда торопился к машине по утренней свалке, и слой мусора пружинил у меня под ногами. Я, умирающий, – сколько осталось мне жить: месяц? два? – нес в руках новорожденного, и от меня зависело, продлится ли эта новая жизнь или угаснет, едва зародившись.

Шофер мусоровоза, куривший возле машины, был мне знаком.

– Здорово, дед! – пробасил он, когда я приблизился. – Чего это там у тебя?

– Не видишь: ребенок!

– Да ну?! И откуда ж он взялся?

– Откуда и все: народился. Мамаша его померла, а он вот покуда живой.

– Это Рыжая, что ли?

– Да, Рыжая.

– Жалко бабу: совсем молодая. И куда ж ты теперь?

– В роддом – надо парня пристроить. Подбросишь?

– Об чем разговор!

В кабине мусоровоза сильно пахло бензином. Пока мы не вывернули на шоссе, машину кидало из стороны в сторону, и я боялся, как бы мальчишка не стукнулся обо что-нибудь твердое. По шоссе покатили ровнее. Справа мелькнул тот осинник, где был мой шалаш и где я прожил почти два месяца. Но я посмотрел на этот лесок равнодушно: совсем другим была занята голова.

Город, куда мы въезжали, был мне незнаком. Правда, все эти заборы, домишки, окраинные сады были настолько типичны для всякого русского города, что показалось: все это я уже много раз видел.

– А река у вас есть?

– В смысле? – не понял шофер.

– Через ваш город какая-нибудь река протекает?

– Да ты что, дед, с Луны свалился? – Шофер захохотал так, что дремавший ребенок проснулся. – Во дает! Про Оку нашу не знает!

– Значит, Ока? Что ж, река знаменитая…

Роддом помещался в старинном, с колоннами особняке на окраине города.

– Я вот здесь, на углу тебя высажу, – остановил машину водитель. – Дальше «кирпич» висит, мне нельзя.

– Да, конечно. Спасибо тебе.

– Не за что. Ну, бывайте здоровы!

Я долго жал кнопку у двери приемного, и трель звонка раздавалась в глубине здания. «Крепко спят, – думал я, начиная уже раздражаться. – Видать, дисциплина в роддоме хромает». Наконец дверь открыла сонная санитарка.

– Чего надо? – грубо спросила она.

Мой оборванный вид не внушал ей почтения, и она уж хотела захлопнуть дверь, но я вовремя подставил ногу.

– Пусти! – заверещала баба. – Я милицию вызову!

– Сначала ты вызовешь дежурного доктора, – сказал я ледяным голосом. – А в милицию я отведу тебя сам: за отказ в оказании помощи. До восьми лет тюрьмы, поняла?

Санитарка, опешив, впустила меня. Она только сейчас разглядела, что я держу на руках ребенка, и побежала куда-то звонить.

Минут через пять появилась усталая женщина лет сорока, с очень милым и добрым лицом.

– Что случилось? – спросила она, посмотрев на меня с удивлением.

– Вот, ребенка привез, – показал я Ивана.

– Откуда?

– Со свалки.

– А где его мать?

– Умерла.

Примерно минуту мы с ней молчали. Доктор, видно, не знала, что делать. Потом зашевелился, заплакал Иван – и его писк все и решил.

– Что ж вы стоите? Кладите ребенка на столик, – скомандовала мне доктор. – Марина, ты где? Иди сюда, будем подкидыша принимать.

Появилась сестра, необъятных размеров толстуха.

– Ух, ты, какой славненький! – умилилась она, развернув тихо хныкавшего Ивана. – Только что ж ты чумазый такой? Он, случайно, не цыганенок?

– Кажется, нет. – Доктор, скосив глаза в мою сторону, чуть улыбнулась.

– Вот что, – вмешался я в их разговор. – Родился он в гипоксии, довольно приличной: баллов семь по Апгару. Но мне удалось его раздышать.

Доктор посмотрела на меня с изумлением.

– Как-как вы сказали? Семь баллов Апгара?

– Ну да. А что, эта классификация уже устарела?

– Нет, но… Послушайте, кто вы?

– Это не важно. – Теперь уже я, в свой черед, улыбнулся. – Пишите: ребенка доставил случайный свидетель, отказавшийся назвать свое имя.

– Адрес свой тоже не скажете?

– Не скажу: его просто-напросто нет.

В глазах докторицы я увидел живое сочувствие и интерес. Толстуха-сестра тем временем что-то быстро писала.

– Та-ак… Пол: ну, с этим ясно – пол на виду, да какой здоровенный! Теперь национальность. Ну что, Надежда Васильевна, запишем мальчика в русские?

– Конечно, а как же иначе?

– Так, готово. А имя какое?

– Имя есть, – сказал я. – Мать назвала Иваном.

– Иван так Иван. Может, и отчество вспомните?

– Отчество? Ну, пусть будет, к примеру, Григорьевич.

– Григорьевич, так и запишем, – бормотала, склоняясь над бумагой, сестра. – А фамилия?

– Тогда и фамилию напишите: Днепров.

– А что, красиво выходит: Иван Григорьевич Днепров! – сестра была явно довольна.

– Ну а что же все-таки было с матерью? – спросила Надежда Васильевна. – Отчего и когда она умерла?

– Сегодня ночью, от кровотечения.

– И ничего нельзя было сделать?

– Ничего.

– Молодая?

– Лет тридцати.

Иван, которому холодно было лежать без пеленки, заплакал сильнее.

– Петровна, закутай его чем-нибудь. Простите, коллега, не знаю, как вас величать, – обратилась ко мне докторица. – Но в милицию сообщить мы обязаны.

– Конечно, обязаны! Разве я против?

Дожидаться милиции мне не хотелось. Тошнило от одной только мысли о снятии показаний, о протоколах – да еще, что весьма вероятно, о паре недель в КПЗ. Рыжей уже не поможешь, ребенка я сдал, так что роль моя в этой печальной истории была исчерпана. «Как и во всех остальных историях тоже», – подумал я, даже не подозревая, как я ошибался. Судьба готовила мне еще много сюрпризов. Но тогда, ранним утром в роддоме, я об этом не мог еще знать.

– Что ж, прощайте, – обратился я к женщинам в белых халатах. – Прощай и ты, Иван Григорьевич. Будь здоров!

Что было потом, помню плохо. Помутнение сознания уже не впервые накатывало на меня – видимо, так развивалась болезнь, продолжавшая тлеть в моем теле и мозге, – и в такие моменты я воспринимал окружающее не в виде единой картины, где каждый фрагмент как-то связан с другими, а в виде обрывков, бессвязных клочков, вызывавших недоумение. Вопросы «что это?», «зачем?» и «как я здесь оказался?» преследовали меня. Мне все время хотелось порвать паутину невнятной реальности: так, наверное, муха отчаянно бьется, пытаясь порвать те паучьи тенета, в которых она оказалась. Но, как я ни бился, предметы и звуки назойливо липли ко мне.

Я брел по окраинным улицам, сворачивал в проходные дворы, переулки, как будто сбивая со следа погоню и убеждая себя в том, что для этого – чтоб запутать следы – надо прежде запутать себя самого.

Машин и людей на окраине было немного; но и те, что встречались, так медленно плыли в расплавленном воздухе, проходя друг сквозь друга, словно они были тени. Зато настоящие тени заборов, домов и фонарных столбов – те, напротив, казались так осязаемо-выпуклы, что я перешагивал их осторожно, опасаясь споткнуться о них. Казалось, все в мире вывернулось наизнанку, и было мучительно-трудно существовать в этом ложном, изнаночном мире.

Булыжная улица круто снижалась, а внизу, за сараями и садами, плавилась лента реки. И я, словно был заколдован рекой, побрел к ее блеску.

Зной давил нестерпимо. Задыхаясь и путаясь, я продирался в кустах ивняка, сквозь их непролазную, всю в нечистотах и мусоре, чащу. Берег был илистым, топким. И вот странно: вода, по которой я брел, поднимая клубы серой мути, казалось, совсем не имеет к реке отношения. Потому что сама-то река, вся сиявшая солнечной рябью, продолжала течь где-то там, вдалеке, в недоступном мне мире. Раза два я споткнулся, упал – но, даже мокрый насквозь, я не стал реке ближе, и река мне не стала понятней.

Помню понтонный причал, на котором толпился народ. Люди смолкли, увидев меня, и смотрели испуганно, пока я брел мимо них. Вода стала глубже, поднялась до пояса, и мне пришлось выйти на берег.

Помню густо заросший овраг и тропу, уходившую вверх. Цепкий хмель оплетал кусты, и в этой зеленой, причудливо спутанной чаще слышались шорохи, что-то ползало и свиристело. В косых лучах света перелетали какие-то птицы. «Где я?» – снова вставал неотвязный вопрос, и я растерянно озирался.

На одной из ветвей я увидел красно-зеленого попугая – окончательно в этот момент убедившись, что я не в себе. Попугай, переступая по ветке и наклоняя головку, смотрел на меня круглым лаковым глазом. Эта птица-галлюцинация проговорила вдруг сиплым голосом:

– Привет! Как дела?

Я уж собрался ответить ему – но попугай нырнул в чащу кустов.

– Дур-рак! – услышал я напоследок.

Возможно, это была и не галлюцинация: мало ли городских попугаев улетает из клеток?! Я вот тоже, можно сказать, вылетел из своей прежней клетки – чтоб умереть на свободе.

Тропа вела вверх. Узловатые корни, лежавшие поперек нее, были словно ступени – и я карабкался выше и выше. Открылась лужайка: посередине ее росла яблоня. Я сорвал ядовито-зеленое твердое яблоко, машинально его надкусил, и оно показалось мне вкусным. Я сорвал и съел еще несколько штук. Что-то длинное, черное проскользило в ногах и пропало в траве. «Наверное, уж – или, может, гадюка…» – подумал я тупо.

Шатаясь, я побродил по лужайке. Под ногами валялись пустые пластмассовые шприцы – но я не был уверен, что они не мерещатся мне. Отойдя чуть в сторонку, я упал лицом в траву и тут же заснул.

Когда очнулся, уже были ранние сумерки. Чувствовал я себя лучше, но долго не мог понять: где же я нахожусь? Какие-то смятые листья вокруг, издающие пряный лекарственный запах, какое-то дерево там, на лужайке, а под деревом что-то делают пять или шесть человек.

Они то садились, ложились, то поднимались и начинали бродить вокруг дерева, то снова ложились ничком на траву. Движения их были сонно-замедлены: словно всех опоили дурманом. Потом я увидел, как один из них стал пережимать себе руку красным жгутом, подтягивая его зубами, и догадался: «Да это же наркоманы…»

На эту публику я насмотрелся в больнице, во время дежурств. Бывало, за сутки поступало сразу несколько человек в наркотической коме, и персонал реанимации к утру падал с ног, пытаясь вернуть их с того света на этот. Обидней всего было то, что усилия эти бывали, как правило, совершенно напрасны. Через некое время тот или та, кого удавалось спасти, поступал в реанимацию снова: синий, бесчувственный, с точечными зрачками.

Пока я приходил в себя после сна, на поляне под яблоней что-то происходило. Над кем-то лежащим склонились двое и тормошили его. Вдруг эти двое вскочили с неожиданным для наркоманов проворством, и один из них громко сказал:

– Пацаны, Милка врезала от передозы! Надо отсюда валить…

Все куда-то исчезли. На лужайке осталось недвижно лежащее тело. Кое-как я поднялся – ноги были как ватные – и пошел посмотреть на него.

Тщедушная девушка в джинсах и сереньком свитере раскинулась навзничь. Признаков жизни она и вправду не подавала. Ее скуластое лицо было лилового цвета. Я приподнял ее веки: зрачки были точечными. «Жалко девчонку, – подумал я, – совсем молодая…»

Запрокинув бесчувственной девушке голову, я припал ртом к еще теплым губам. Что было силы, вдул воздух ей в легкие: грудь девушки приподнялась, опала – и что-то, я слышал, заклокотало в ее грудной клетке. Затем я несколько раз сильно нажал ей на грудину – так, что под ладонями даже хрустнуло – и снова вдул в ее легкие воздух.

Я давно не проводил реанимации и забыл, как это трудно. Через пару минут пот заливал мне глаза, я хватал воздух ртом, словно рыба, – меня самого впору было реанимировать. Сердце стучало уже где-то в горле, в глазах все расплывалось, но я видел, как синева уходила со скуластого лица девушки. «Значит, есть шанс, – думал я, задыхаясь. – Жаль, рядом нет никого: хоть бы кто-нибудь скорую вызвал…»

Неожиданно девушка выгнулась, захрипела – и я не успел увернуться от бурной, фонтаном ударившей рвоты!

– Ах ты, засранка! – в сердцах крикнул я, рукавом вытирая лицо.

Завалив ее на бок – иначе она бы могла захлебнуться – я подождал, пока стихнут рвотные судороги. Наконец она задышала ровнее, но сознание полностью к ней не вернулось. Глаза ее плавали, взгляд был пустым.

– Ну и что же с тобою делать? – спросил я, еще задыхаясь от трудной работы. – Оставь тебя здесь – ты же опять перестанешь дышать. Зря, что ли, я тебя оживлял?

Неожиданно я услышал шаги и увидел цыганку. Откуда она здесь взялась со своими монистами, пестрыми юбками и золотыми зубами? Словно сами густевшие сумерки вдруг превратились в звон побрякушек, тугой шелест юбок и в хриплый, насмешливый голос:

– Это Милка Башарова, она во-он в том доме живет, в третьей квартире.

И цыганка, бряцая браслетами, показала на желтый дом, видневшийся над оврагом.

– А ты-то сама что здесь делаешь? – спросил я ее.

– Я-то? – переспросила цыганка. – Судьбу сторожу…

– Ты мне зубы не заговаривай, – буркнул я мрачно. – Небось наркоту этим детям сбываешь…

– Неправда твоя, драгоценный, – покачала головою цыганка. – Такого греха на мне нет. Есть, правда, другие…

И она засмеялась, блестя золотыми зубами. Потом, наклонившись ко мне, прошептала:

– Имей в виду, сокол мой, у нее СПИД…

– Иди-ка ты знаешь, куда! – обозлился я вдруг на цыганку. – Все про всех она, видишь ли, знает!

Она усмехнулась:

– Да ты больно грозен, как я погляжу… Ну, ладно, прощай, сокол мой!

И цыганка исчезла – как растворилась. Можно было подумать, она мне привиделась, а не побывала здесь наяву.

Но что было делать с девушкой? «Идти она, ясное дело, не сможет – значит, придется нести…» Кое-как я взвалил ее на спину – хорошо хоть, она оказалась совсем не тяжелой – и стал подниматься по склону оврага, по усыпанной битым стеклом тропе.

Двухэтажный обшарпанный дом, видно, давно ждал сноса: подъезд был без двери, а многие окна – без стекол. Дверь нужной квартиры я узнал по надписи мелом: «Милка – спидоноска». Там было написано еще несколько матерных слов и нарисован фаллос. Я толкнул дверь ногой: она распахнулась с почти человеческим стоном.

Пригибаясь, внес Милу в прихожую, затем в темную комнату и положил ее на пол. Пошарив рукой по стене, нажал выключатель. Под потолком зажглась лампочка.

– Ишь ты, – зажмурился я, говоря сам с собой. – Электричество даже имеется… А грязи-то, мать моя родная!

Весь пол был забросан пивными жестянками, тряпками, битым стеклом.

– Вот так притон! – озирался я. – На свалке и то было чище…

Мила лежала скрючившись. Космы волос перемешаны были с землей и запачканы рвотными массами. Про одежду и не говорю: любой свалочный житель казался бы щеголем рядом с этой девчонкой.

– Хороша, нечего сказать, – вздохнул я, оглядев свою пациентку. – Что ж, придется устраивать санобработку…

Осмотрев жилье Милы, я остался в целом доволен. Была здесь и ванна, и туалет, а на гвозде висел даже пластмассовый тазик. Не всегда, видно, здесь был такой беспорядок. Унитаз, правда, оказался без сливного бачка – но сливать можно было и тазиком. А грязью да мусором меня после свалки удивить было трудно.

– Ну а как у нас с водоснабжением? – спрашивал я самого же себя, вертя краны. – Из холодного вроде течет… А как из горячего?

Удивительно, но текло и из этого крана. Захотелось сейчас же помыться: аж зачесалось все тело. Но сначала надо было вымыть девчонку.

На полу валялся брусок хозяйственного мыла. Все его грани были остры, и оттиск слов «мыло хозяйственное» выделялся отчетливо: сразу видно, что этим предметом здесь пользовались нечасто.

Пока набиралась вода, надо было раздеть и перенести в ванную Милу. Она лежала по-прежнему скрючившись и на попытки ее разогнуть отвечала невнятным мычанием. Пришлось повозиться, пока я стащил с нее драные джинсы и свитер – одетые, как оказалось, на голое тело.

На худую и грязную Милу было больно смотреть. Позвонки, лопатки и ребра так проступали сквозь смуглую кожу, что по этой девчонке можно было изучать анатомию. Бедра и таз были, впрочем, довольно широкими, грудь – не такой уж и маленькой при такой худобе. А в лице Милы явно было что-то восточное: широкие скулы, немного приплюснутый нос, косой разрез глаз. Но в целом азиатские эти черты создавали весьма миловидную внешность.

– Да ты у нас симпатяга, – бормотал я, поднимая ее. – К такой бы мордашке еще хоть немного мозгов…

Я опустил Милу в горячую ванну. Хорошо, что успел придержать ее голову – иначе она б нахлебалась воды. Ее взгляд оставался бессмысленным, мутным.

Когда я намыливал голову, Мила морщилась, по-щенячьи скулила и отталкивала мою руку: видно, мыльная пена щипала глаза.

– Терпи, чукча! – прикрикивал я на нее.

Пена вспухала на голове, на плечах Милы ноздреватыми шапками, опадала шипящими клочьями в воду, и мне казалось, из пены, из горячей воды появляется новая девушка, чистая и молодая, а вовсе не та замухрышка, которую подобрал я в овраге. Ну сколько ей было? Лет двадцать, не больше. «Такой жить да жить, – думал я, натирая девчонке живот и колени. – А она уже заработала СПИД – если верить, конечно, цыганке…»

– Ну что, может, хватит? – сказал я наконец. – А то я, подруга, и сам с тобой вымок до нитки.

Смыв последнюю пену, стал искать, чем бы вытереть Милу. Наконец отыскал в куче тряпок пикейное драное одеяло и набросил его на девчонку. Затем осторожно, стараясь не стукнуть о дверной косяк, вынес ее из ванной в прохладную комнату. Девушка сильно закашлялась. Кашель бил ее и тогда, когда я положил ее на тахту, укрыл ветхим стеганым одеялом – пожелтевшая вата торчала из дыр – и тогда, когда погасил свет. Низкая спелая дыня луны висела напротив окна. Восковой лунный свет, падавший на скуластое лицо девушки, словно бы успокаивал кашель. Дождавшись, пока Мила задышит ровно, я опять пошел в ванную: теперь, наконец, можно было помыться и мне.

Проснулся я оттого, что Мила дрожала. Мы лежали с ней под одним одеялом, и я спросонья не сразу сообразил, кто это скулит и шевелится рядом, стараясь прижаться ко мне всем озябшим трясущимся телом.

Потом вспомнил все: и то, как оживлял эту девчонку в овраге, как мыл-оттирал ее, как потом мылся сам, напустив полную ванну горячей воды – давно не испытывал я такого блаженства – и как, уже падавший с ног от усталости, заснул на тахте рядом с Милой.

А вот сейчас она так прижималась ко мне, так дрожала, как будто лишь я мог ее отогреть.

– Ну-ну, успокойся. – Я обнял ее за худые дрожащие плечи. – Еще не хватало, чтоб ты простудилась.

Но зубы ее продолжали стучать, и крупный озноб сотрясал ее тело. Хотя кожа Милы была холодна – но из глубины тела шел жар: я чувствовал его и ладонями, и всею, что называется, кожей. Время от времени Милу бил кашель, и было слышно, как хрипят ее легкие. «Дела нехорошие, – думал я, все сильней прижимая к себе ее гибкое и беспокойное тело. – Мало того, что у нее лихорадка – судя по хрипам, вполне может быть и чахотка…»

Но Мила хотела не просто согреться. Ее ноги сплетались с моими, а руки жадно обшаривали меня. И она уже не скулила, а томно постанывала, хотя глаза ее до сих пор были закрыты. Казалось, она не могла удержать нарастающий жар, что распалял изнутри ее тело, и, даже сонная, жадно искала того, с кем могла поделиться огнем.

Что я мог сделать? Я был и сам уж неволен в себе. Все вершилось без нашего согласия – словно мы с Милой были игрушками в чьих-то руках. Меня самого вроде больше и не было: был горячий туман в глазах, запаленное наше дыхание, путаница из рук и ног – и еще был ритмический поскрип тахты, которая стукалась в стену. Мила визжала, царапалась, била меня кулаками. Потом вдруг она закричала пронзительно – словно кошка, которую режут живьем! – а ногти ее, обрывая остатки обоев, отчаянно, словно в агонии, заскребли по стене…

– Что это было? – спросила она, еще часто дыша. – И кто ты такой?

– Хороший вопрос. – Я тоже дышал запаленно и хрипло. – Действительно: кто я такой?

Какое-то время мы с Милой смотрели друг другу в глаза. Ее взгляд был испуганным и восхищенным. Потом она снова спросила:

– Ну а зовут тебя как?

– Зовут-то Григорием – только хрена ли толку?

Мила захохотала.

– Григорием?! То-то, смотрю, ты похож на Распутина! – повалившись на спину и высоко задрав смуглые ноги, она продолжала смеяться. Потом замолчала и тихо серьезно сказала:

– А знаешь, Распутин, такого кайфа, как сейчас с тобой, у меня давно не было. Ты – просто супер!

Вдруг симпатичная мордочка Милы сморщилась, словно от боли.

– Блин, нескладуха! Я ж тебе не говорила?

– О чем?

– Ну о чем… О болезни своей.

– Ты про СПИД?

Мила закрыла лицо руками и жалобно крикнула:

– Только по морде не бей, хорошо?

– Да не волнуйся ты, дурочка, – поспешил я ее успокоить. – У меня та же самая хворь.

– Нет, правда?! У тебя тоже спидюшник? Вот клево! – обрадовалась девчонка. – Выходит, мы с тобой друг для друга – находка?

– Выходит, что так.

– Ну, блин, дела – до чего ж нам с тобой повезло!

Теперь вместе с ней засмеялся и я. Вот уж не думал, что известие о смертельной болезни способно кого-нибудь развеселить. А Мила, похоже, была просто счастлива. Она смеялась и прыгала по скрипящей тахте, словно малый ребенок.

– Ну ладно, – наконец успокоившись и отерев вспотевшее лицо одеялом, проговорила она. – Расскажи, как спидюшник-то подхватил? Тоже колешься? Или ты, может, пидор?

Тут она спохватилась, прикрыла ладошкою рот и хихикнула:

– Нет, на пидора ты не похож…

– И на этом спасибо, – ухмыльнувшись, ответил я ей. – Как я заболел? Это история долгая. Как-нибудь, может, и расскажу, а сейчас неохота.

– Как знаешь, – вздохнула она. – Слушай, а лет тебе сколько?

– Полтинник.

– Ни фига же себе! – удивленно присвистнула Мила. – Я думала, столько и не живут…

– А тебе самой сколько? Двадцать?

– Почти угадал: девятнадцать.

– Живешь одна?

– Одна. Папка с мамкой разбились в аварии, когда я еще в детский садик ходила. Раньше я жила с теткой, такая, блин, выдра…

– Тетка-то?

– Ну… Ждет, небось, не дождется, когда я подохну. Уродина!

Мила плюнула в угол и смачно выругалась.

– Ого! – восхитился я. – Так, пожалуй, и я не сумею.

– Учись, пока я жива…

– Ты сама-то хоть школу окончить успела?

– А то! Не поверишь: до золотой медали чуть-чуть не хватило. Влюбилась не вовремя в одного мудака.

– Ну а потом как жила?

– Когда этот гад меня бросил? В «кулек» поступила, на хореографа.

– Это в училище, что ли, культуры?

– Ага.

Неожиданно Мила закашлялась. Кашель бил ее сильно: она ничком рухнула на тахту, продолжая кашлять в ладони.

Когда, наконец успокоившись, Мила открыла лицо – оно было мокрым, измученным и постаревшим.

– Извини, со мной это бывает, – слабым голосом проговорила она. – Наверное, это от пыли…

– Да, конечно. Ты полежи, отдохни. – Я погладил девчонку по мокрой горячей спине.

Какое-то время мы с ней молчали: был слышен лишь свист ее легких. Потом я спросил:

– А откуда в тебе азиатская кровь?

– Ты про кожу и рожу? А отец у меня был бурятом – я на него похожа, как две капли воды. Говорят, это – к счастью…

Жить в квартире, похожей на свалку, мне не хотелось, и я настоял на генеральной уборке.

Мы повыбрасывали из захламленного логова Милы целые горы разнообразного мусора, банок, коробок и пыльной слежавшейся ветоши – в которой я, кстати, нашел два крысиных гнезда. Целый день мы таскали и сбрасывали в овраг допотопные кресла с торчащими из сидений пружинами, дырявые эмалированные тазы – в таких моя бабка варила варенье, – безногие тумбочки, ведра без дна и кастрюли без ручек, откуда-то взявшийся остов гоночного велосипеда, множество разных бутылочек, банок и склянок – из которых порой изливалась зловонная черно-зеленая жижа, – стопки желтых газет, перевязанных толстым ворсистым шпагатом, перекидные календари середины прошлого века и рулоны обоев, которые ждали, да не дождались, пока их развернут и наклеят на стены. Одно только перечисленье предметов, которые нам пришлось выбросить, и то могло вызвать недоумение: откуда все это взялось?

Можно было подумать: из этого дома не выносили различные вещи, чтоб их продать и купить себе зелья, еды или выпивки, – а, напротив, сносили сюда бесполезную рухлядь и хлам со всех близлежащих дворов и помоек. Суть городской нищеты как раз в том, что она не бедна. Наоборот, обильна предметами – в большинстве своем, правда, давно уже вышедшими из обихода. Это только богатые люди могут позволить себе иметь одну-две пары туфель, один плащ и один, скажем, костюм – потому что все, сколько-нибудь обветшавшее или надоевшее, они выбрасывают или отдают безо всякого сожаления. А нищета задыхается от избытка предметов, не в силах расстаться с поношенным и прохудившимся хламом. И поэтому в доме у бедных людей собирается-копится все: от продавленного дивана до сломанного зонта, от дырявой кастрюли до перегоревшего утюга. Порой даже кажется: именно груз тех предметов, с которыми люди боятся расстаться, и погружает их на унылое пыльное дно нищеты.

Разгребая завалы в трех комнатах Милы, – а ведь были еще и кладовки, и кухня и ванная, – я находил там немало старинных вещей: хоть сейчас относи их в музей. Например, мне попался изогнутый рубель, весь темный от времени и покрытый затейливо-сложной резьбой: ну кто сейчас знает, что это за штука и для чего она предназначена? Еще нашел два допотопных утюга. Один представлял из себя тяжеленную чушку, отлитую из чугуна, с клеймом «Мальцев» на выпуклом черном боку. Этот утюг разогревали, ставя на плиту. А в другой утюг засыпали горячие угли: его крышка, вместе с деревянною ручкой, откидывалась на шарнире, а по бортам, словно иллюминаторы у корабля, располагались отверстия для поддува.

Отыскал и старинный безмен, и – откуда он взялся? – светец для лучины, огромный амбарный замок, весь изъеденный ржавчиной, чапельник для сковородки, чугунные пестик и ступу и еще несколько кованых старых железок, ни названия, ни назначенья которых я вспомнить не мог. Это все я решил не выбрасывать – руки не поднимались отнести эту древность в овраг – а свалил это все в самой дальней кладовке. «Вдруг – подумал, – какому-нибудь краеведу это все пригодится? А может, и я, пока жив, отнесу эти штуки в музей».

Интересно, что вещи, старея, сначала теряют свою изначальную ценность и становятся всего-навсего хламом; но потом, если им удается преодолеть некий срок и значительно пережить свое время, то их ценность начинает расти. Преодолевшие время предметы тогда переходят в новое качество: если раньше признавалось лишь только их, так сказать, тело – утюг был всего-навсего утюгом, топор топором, а лопата лопатой, – то спустя некое время мы начинаем чтить как бы души предметов. Или, точнее сказать, души тех, кто их мастерил, их использовал, кто беседовал с ними во время работы, кто их ломал и чинил, продавал, покупал и закладывал в трудные годы, тех, кто сетовал, что неразумные дети и внуки не ценят таких замечательных, старых, надежных вещей, а все норовят завести себе что-нибудь помоднее. Предметы старинного быта тогда превращаются в то, что служит уже не потребностям тела – но радует душу…

Радостью для меня было и то, что среди мусора обнаружилось несколько книг – причем именно тех, что мне были дороги, что я часто читал-перечитывал в прежние годы. Здесь были «Война и мир», «Преступление и наказание», «Путешествие в Арзрум», «Герой нашего времени», «Мертвые души» и «Записки охотника». Каждый из старых, затрепанных и пожелтевших томов я доставал и осматривал, сдувал пыль и выкладывал книгу на подоконник с чувством, как будто я встретил старинного друга. Даже Мила заметила, с какой нежностью я обращаюсь со старыми книгами, и насмешливо крикнула:

– Ты их еще расцелуй!

– Дура ты, Милка, набитая, – вздыхал я. – Мало тебя, видно, в детстве пороли. Что ж ты книги – и в мусор забросила?

– А они и есть мусор. – Потянувшись-прогнувшись, Мила сладко зевала. – Кому от них прок? Может, нам с тобой? Что-то я сомневаюсь…

Спорить с ней я не стал. Вместо этого разложил книги по подоконнику именно в том порядке, в каком собрался их перечитать. «Начну, пожалуй, с Лермонтова, – решил я. – Как там начинается “Герой нашего времени”? Кажется, так: “Я ехал на перекладных из Тифлиса…”».

В конце концов комнаты Милы приобрели вид довольно приличный. Все в квартире работало: электричество было, вода – как холодная, так и горячая – тоже, и канализация, после того как я прочистил ее куском жесткой проволоки, заработала тоже исправно. Во всяком случае, в туалет стало можно зайти, не зажимая нос от зловония.

И вообще, весь этот каменный дом у оврага был построен на редкость добротно и мог бы служить еще долгие годы. Кто сейчас кладет стены толщиной в два с половиною кирпича, словно это стена не жилища, а крепости? И кто набирает полы из толстенных, отлично подогнанных досок шириною в полметра? Дом этот строился словно бы для иной по размаху и наполнению жизни – могучей, обильной людьми, основательной и долговечной. Но, по злому капризу судьбы, жизнь в этом доме иссякла еще до того, как потрескались стены и прохудилась надежная кровля. Из восьми квартир были заняты только две: та, где жили мы с Милой, и еще одна, на втором этаже, где обитала угрюмая, напоминавшая павиана старуха.

Дом, как рассказала мне Мила, был предназначен на снос лет уж двадцать назад, и многие из жильцов поразъехались или поумирали, так и не дождавшись обещанного расселения.

– Осталась вот только я да Клеопатра Витольдовна.

– Как-как? Клеопатра Витольдовна? – переспросил я. – Ну и имечко: прямо-таки дама из рыцарского романа!

– А что ты думаешь? Мне рассказывали, что эта самая Клеопатра была редкой красоткой, и по ней сохло полгорода. Один полковник застрелился прямо под ее окнами, когда она ему отказала. Так и покатился в овраг, – захихикала Мила. – Только ножки задрыгались…

– Выходит, вы со старухой – две роковые красавицы?

– Что, и я тоже красавица? – улыбалась польщенная Мила.

– Конечно, красавица. Ну погляди на себя: неужели не хороша?

Я подталкивал Милу к настенному зеркалу. Потускневший старинный овал амальгамы отражал не просто такую же Милу, какой ее видели все, – худую, скуластую и вульгарную молодую особу – но создавал романтический образ восточной красавицы.

А когда, вскинув вверх руки, она начинала притоптывать и изгибаться в ритме медленного фламенко – нельзя было глаз оторвать от танцующей Милы. Танцовщицей она была удивительной: жаль, что я не могу передать на словах колдовство ее танца. Казалось, что все окружающее пространство начинает танцевать вместе с ней – что и стены, и воздух, и даже солнечный свет, пробивавшийся к нам через пыльные окна, начинают вибрировать следом за смуглой нагой танцовщицей…

Вообще, я все больше привязывался к Миле. Порою она казалась мне сущим ребенком – живым, непосредственным, очень смешливым, но порою в ней проступали черты настрадавшегося, много чего пережившего человека. Проживи-ка, действительно, жизнь сироты, с нелюбимой и злобною теткой, да еще попади в наркоманские сети, посиди на игле – и попробуй-ка после всего сохранить еще что-то живое в истрепанной жизнью душе и в измученном теле.

Может, я еще и потому так прикипел душой к этой девчонке, что порою казалось, мы с ней остались последними людьми на всем белом свете. Общаться нам было не с кем – Милы все сторонились, – и мы с нею жили как на необитаемом острове. Добывать кой-какую еду я умел – стеклянных бутылок в овраге валялось достаточно, да и Мила еще получала какие-то деньги по инвалидности, так что вопрос пропитания нас не особо тревожил. Мы проводили дни напролет, развалясь на тахте.

– Мы с тобой прямо как Адам с Евой, – смеясь, говорила она, – только Адам староват, а у Евы бурятская рожа…

Похоже, что Мила сама все сильнее привязывалась ко мне. Я все чаще ловил на себе ее восхищенный и преданный взгляд. По утрам, еще толком-то и не проснувшись, она уж тянулась ко мне, прижималась с кошачьим мурлыканьем, терлась щекой мне о грудь – а я, с напускною суровостью, бормотал:

– Милка, брысь! Дай поспать…

Спать, конечно, она мне не давала – да я уж и сам не хотел отпускать из объятий горячее гибкое тело…

До сих пор я не знаю: известно ли было девчонке, что я ее спас? Однажды я, правда, заметил, как та же цыганка, которая показала мне, где живет Мила, что-то ей объясняла, указывая на меня, – и как Мила смотрела в мою сторону с выражением крайнего изумления. Впрочем, мало ли что могла говорить наркоманке цыганка?

Но я и сам как-то проговорился. Мила где-то достала маковую соломку, сварила в кастрюльке, пока я ходил прогуляться, потом процедила и остудила отвар – и, невинно моргая, попросила ввести эту гадость ей в вену.

– Ты же, кажется, доктор? – Улыбаясь, она заголяла худую дрожащую руку. – Вот и покажи, как умеешь колоть.

– Ах ты, засранка! – Не сдержавшись, я шлепнул ее по щеке. – Я тебя зачем с того света вытаскивал?! Чтоб ты снова врезала от передозы?

– Дурак ты, Распутин! – Она потирала лицо, с сожалением глядя на бурый отвар, растекавшийся по полу. – Не все ли равно, от чего подыхать?

Потом она хлюпнула носом, утерла кровавые сопли – стукнул я ее все-таки слишком сильно – и спросила:

– Ну ладно, колоться нельзя – а курить-то хоть можно?

– Хрен с тобою, кури, – буркнул я. – Извини, не сдержался.

– Да ладно, чего там! – Мила уже расплывалась в улыбке. – Уж как меня только не били…

С тех пор она обходилась анашой и таблетками димедрола. Конечно, ее поначалу ломало, но она так боялась меня рассердить – вдруг я, вспылив, уйду? – что смогла пересилить синдром опиатной отмены. Возможно, что и болезнь помогала ей в этом: чахотка сжигала ее, и я видел, что Мила и так всегда словно под кайфом. Ее пересохшие губы всегда были полураскрыты, дышала она горячо, возбужденно, и ей – разбуди ее хоть среди ночи – хотелось всегда заниматься любовью.

Моя молодая подруга была ненасытна. Порой представлялось, что наша с ней жизнь превратилась в одно днем и ночью длящееся соитие – разделенное краткими промежутками сна. Помутненьем и бредом казался тот горький медовый наш месяц, что мы провели, почти не вставая с тахты. Находясь в одном шаге от смерти – по сути, уже умирая, – мы спешили насытиться тем, чем насытиться люди не могут: ибо жажда, которую мы так хотели унять, разгоралась только сильнее…

Один англичанин, не помню, кто именно, сказал: «Рай – это постель в библиотеке с окнами в сад».

Так вот и моя жизнь в доме Милы поначалу казалась райской. Постели было хоть отбавляй – до сих пор поражаюсь, откуда в нас, умиравших, бралось столько прыти? Любимые книги для чтения у меня теперь тоже были. А райский сад мне вполне заменял удивительный мир оврага.

К тому же и осень в тот год была золотая. По утрам на траве возле дома лежал сахарный иней; лучи восходящего солнца быстро слизывали его с еще зеленой травы, и иней тогда оставался только в тени – в той зябкой тени, которая, все сокращаясь, жалась к фундаменту дома и как бы тащила с собой сахар изморози.

С желтых лип, с красных кленов оврага срывалась капель. Можно было подумать, небесный маляр красит листья в багрянец и золото, в сурик и охру – и капает с листьев не просто вода, а избыток красок. Казалось, и небо раскрашивал сочною кистью незримый художник – и оно вот-вот тоже начнет капать синькой на землю…

Разве мог я в такие утра сидеть дома? Пока Мила спала, я шел погулять, чтобы полюбоваться на золото и синеву. Проулки и улочки приовражья и сам удивительный этот овраг, что врезался в старинный центр города, – это все составляло особенный мир, живописную смесь городских и природных пейзажей. Какая-нибудь незаметная тропка, цепляясь за корни заросшего склона, вела тебя вниз – и через десять шагов ты уже забывал о шумящем людьми и машинами городе. По оврагу можно было или подняться к рынку – туда, если честно сказать, меня не тянуло, и я появлялся на торжище только по крайней нужде – а можно было спуститься к реке.

Чаще всего я шел вниз, на заросший крапивой и тальником берег. Любая река, сколько помню себя, вызывала во мне состояние, близкое к трансу: тогда, долго глядя на перевитые струи реки, я забывал и себя, и свои злоключения. Всегда легче дышалось у сильной, живой, непрерывно текущей воды. Даже мысли о смерти здесь, на речном берегу, становились простыми и вовсе не страшными. «Ну, умру, – думал я. – Эка невидаль… Не я, как говорится, первый, не я последний. Пора знать и честь: пожил, поработал, как дай бог любому, да еще напоследок побыл и героем-любовником – чего еще ждать мужику? Теперь бы вот только уйти побыстрее, попроще – без поросячьего визга, как говорил один мой пациент…»

Илистый берег был топким, и выйти к воде можно было лишь там, где рыбаки набросали настилы из ивняка. Если рыба ловилась вчера хорошо, эти рыбацкие гати поблескивали серебром чешуи; там же, где клева не было, валялись только окурки да смятые пачки из-под «Беломора» и «Примы».

Усевшись где-нибудь на пригорке, на солнышке, я без устали мог наблюдать за рыбаками – тем более, что и сам рыбачить когда-то любил. Ловили здесь, большей частью, на закидушки, и бель – густера да подлещики – шла порою неплохо.

Очень разными были те, кто рыбачил. Молодые и старые, то одетые модно и дорого, то оборванцы навроде меня, рыбаки различались не только по возрасту или одежде, но и по темпераменту. Кто-то не мог посидеть и минуты спокойно, метался от снасти к снасти, то и дело перезабрасывал донки, меняя насадку; другой же часами сидел неподвижно и вставал лишь затем, чтоб смотать закидушки, помочиться в кусты да неспешно уйти восвояси.

Однажды я видел, как у пожилого мужика сошла крупная рыба. Кажется, это был лещ: что-то широкое, как поднос, заплескалось у самого берега – и раздался звон лопнувшей лески! Рыбак секунд пять стоял неподвижно, а потом вдруг упал на колени, прямо в жидкую грязь возле самой воды.

– Скотина безрукая! – слышал я его сдавленный крик. – Убить меня мало: я тридцать лет ждал такого леща!

Насмотревшись на рыбаков, я подумал: а почему бы не порыбачить и мне? Все равно я часами сижу у реки. К тому же и о пропитании надо было заботиться: не все же нам проживать инвалидную пенсию Милы да собирать по оврагу пустые бутылки!

Две закидушки я выменял на мешок стеклотары на рынке, где алкаши торговали разнокалиберной всячиной от потрепанных книг до гвоздей, инструментов и рыболовных снастей. А еще одну донку нашел у реки: прежний хозяин, как видно, поленился распутать ее и выбросил, даже не срезав крючки и грузило. А я никуда не спешил и постепенно расплел-разобрал этот спутанный ком из капроновой лески.

С тремя закидушками уже можно было рыбачить всерьез. Уловистые места мне были известны: не зря же я несколько дней наблюдал за местными рыбаками! С насадкой проблем тоже не было: покопавшись на мусорном склоне оврага, я набрал отличных червей.

– Ты зачем притащил эту гадость? – брезгливо поморщилась Мила, увидев наживку, кишащую в банке.

– Как зачем? Рыбу буду ловить.

– Ры-ыбу? Ну ты, блин, рехнулся! – расхохоталась она.

– Смейся, смейся, – ответил я. – Вот завтра посмотрим, кому будет смешно.

И первый же выход принес мне удачу. Утро, помнится, выдалось пасмурно-теплое, с дождиком. Рыбаков почти не было, кроме меня и еще старика с сизым пористым носом, который не столько ловил, сколько пил самогон да дремал, завернувшись в гремящую пленку.

Клев начался, едва я насторожил донки, подвесив на гибкие прутья лозин колокольцы. Густера, как известно, берет всегда смело, с уверенной длинной потяжкой. На первой поклевке колокольчик не успел и позвякать – удилище гибко согнулось, нырнув концом в воду.

– Не сорвись, не сорвись! – приговаривал я, выбирая тугую дрожащую леску.

Наконец через толщу воды я увидел проблески кувыркавшейся рыбы, потом, подняв лесу повыше, дал густере глотнуть воздуха – и потащил ее, одуревшую, прямо на илистый берег.

Пятую или шестую густерку я выводил уже поспокойнее; но все равно сердце прямо-таки обрывалось, когда колокольчик, подпрыгнув на леске, начинал тренькать взахлеб. Я даже дождь перестал замечать: мне было жарко и весело.

В ловле случались и паузы – видно, рыбная стая на какое-то время отходила от ямы, куда я забрасывал донки, – я тогда просто сидел и смотрел на рябую от мороси реку. Колокольчики донок чуть-чуть позвякивали, даже и безо всяких поклевок, от тяги речных, сложно спутанных струй. Стоило вслушаться в их перезвон, как начинало казаться, будто сама река хочет что-то сказать – что она словно ведет со мной утешительную беседу.

Но внезапно в то тихое звяканье врывался поспешный трезвон – и я, подскочив, бежал делать очередную подсечку. Даже того старика с сизым носом, что тихо дремал, накачавшись с утра самогоном, и то разбудила моя беготня. Сонный, он долго и тупо смотрел на мою возню с донками. Но потом, видно, лень пересилила: поплотней завернувшись в гремящую пленку, он снова затих под кустом ивняка.

Наверх, к дому Милы, я поднимался с тяжелым пакетом. Конечно, я вымок до нитки, иззяб, но радость удачной рыбалки согревала мне сердце.

– Ё-моё! – изумленно воскликнула Мила, когда я вывалил в таз тяжелые слитки серебряной рыбы. – Ну ты даешь! За что ни возьмешься – выходит по высшему классу!

Из голов и хвостов мы сварили уху, остальное пожарили – так, что улова хватило на три дня сытой жизни. Теперь уже Мила сама вызывалась нарыть мне червей и притащила откуда-то лоскут пленки, чтоб я укрывался им в дождь.

Правда, таких же удачных рыбалок уже не случалось, но я ни разу не возвращался с реки без улова. Уж чего-чего, а ершей-то, бывало, всегда на уху натаскаешь. Вообще, мне везло.

– Вот счастливчик! – завидовали мне местные рыбаки. – У тебя и снастей-то порядочных нет, а рыба прет к тебе, как дурная. Не жмись, борода, – открывай-ка народу секреты!

Я в ответ только посмеивался да просил поделиться крючками.

– Бери-бери, нам не жалко. – Рыбаки были люди добрые. – Может, и соточку выпьешь?

– Отчего же не выпить? Коли нальешь – так и выпью…

У воды почти всегда было людно, особенно в теплые дни: одни уходили, другие являлись на смену, и коловращенье людей у реки продолжалось до позднего вечера. Утром, еще в темноте, рыбаки занимали удобные выходы и песчаные пляжи; ближе к обеду проснувшиеся бомжи начинали обшаривать берег в поисках стеклотары; в конце дня к реке подходили рабочие ближних заводов, телеграфного и электромоторного, чтоб распить после смены бутылочку да потрепаться с друзьями за жизнь. Потом, ближе к ночи, к реке забредали влюбленные пары: женский смех, шепот, шорохи раздавались тогда в чащобе прибрежного ивняка. Чуть не круглые сутки река принимала гостей: на ее берегах всегда кто-то ел или спал, обнимался с подругой или караулил поклевку, палил костерок или просто смотрел на текущую воду.

Самыми шумными и веселыми изо всех, кого я встречал у реки, были парильщики. Городские старинные бани – судя по кладке, им могло быть лет двести – располагались в сотне метров от пляжа. Время от времени человек шесть распаренных мужиков выбегали из банных дверей и спешили к реке, чтоб упасть в посвежевшую к осени воду. От розовых лысин и плеч валил пар, и радостный гвалт оглашал речной берег. «Как бы это и мне постегаться веничком?» – думал я, с завистью глядя на древнее здание бани, на его занесенные паром оконца. Аж все тело мое начинало зудеть от желанья попариться. Но билет стоил сотню: откуда мне, нищему, было взять столько денег?

Помог неожиданный случай. Как-то в солнечный и почти жаркий полдень – хоть стоял уже самый конец сентября – я решил искупаться. Разделся и подошел к воде в то же самое время, когда к реке выбежали парильщики. На небольшом пляжике сразу сделалось тесно и шумно. Раскрасневшиеся мужики резвились и брызгались, словно малые дети. И я вдруг подумал: «А отчего бы и мне не вернуться сейчас вместе с ними в парилку? У человека в трусах ведь билета не спросишь – да и кто там нас будет считать?»

Кассирша, действительно, на меня даже не посмотрела – а уж в мыльном-то зале, скинув трусы, я и вовсе сделался неотличим от других мужиков. Оказывается, чтобы замаскироваться, всего-то лишь надо было раздеться.

Тому, что я был худым, как скелет, никто особенно не удивился: не всем же быть толстяками.

Зато я удивился порядкам, царившим в той бане. Все здесь подчинялись особому, бог весть когда заведенному ритуалу. В парилку заходили партиями человек по десять-двенадцать и запирали дверь на засов. Отпарятся, выйдут, проветрят-помоют парную – и только потом совершается новый заход.

Внутри парной тоже делали все по команде: и забирались на полок, и начинали там парить друг друга, и все разом потом выходили наружу. Поначалу мне это казалось смешным – что за армейские правила для свободных и голых людей? – но потом я настолько проникся разумною строгостью здешних порядков, что и сам стал покрикивать на нарушителей дисциплины: ты куда, мол, полез без команды?

Меня сразу приняли здесь за своего: то ли из-за седой бороды, то ли из-за того, что я мог выдержать пар любой силы.

– Эй, борода! – кричали мне, бывало. – Ну ты как, идешь с нашей партией? Местечко тебе как раз есть: восьмой номер, сразу за печкой.

Я хорошо терпел пар, скорее всего, потому что моя болезнь понижала чувствительность кожи. Меня, наверное, можно было и в печь посадить на лопате, как это делала Баба-Яга со своими гостями.

– Ты, никак, из железа? – хрипел мой напарник. – Ничем тебя не проймешь: заколдован ты, что ли?

– Ага, заколдован, – смеялся я, беря веник. – Ну что, начинаем?

– Давай!

И я начинал парить задыхавшегося напарника, который ничком распластался по доскам полка…

Самым эффектным моментом во всем банном цикле был тот, когда поддавали «на выход». Помыв-протерев парную, отворяли и раскаленную дверцу печи, и входную парильную дверь – и тот, кто делал пар, громко кричал:

– Па-абереги-ись!

Набрав полшайки горячей воды, он с силой зашвыривал воду в малиновый сумрак печи – и падал на четвереньки, чтоб не попасть под чудовищный, с гулом пронесшийся над головой выхлоп пара! Тогда содрогалась вся печь – аж звенела, откинувшись к стенке, железная дверца, – а гулкая мыльная зала вся наполнялась клубами тумана…

– Нет, ты видел? – восхищенно кричал мой напарник Серега. – Чуть стекла не вышибло – так садануло!

Торопясь, один за другим все ныряли в дверной невысокий проем. Туго шаркал засов, отделяя всю нашу голую дюжину не только от мыльного зала – но словно еще и от собственных жизней и судеб, оставшихся где-то снаружи. В эти минуты мы жили одним настоящим, и нам было важно одно: как сумеет Аркадий управиться с печкой и паром?

И Аркадий старался – танцуя как будто шаманский магический танец. Он то заглядывал в раскаленное жерло, то, подняв руки, ощупывал пар над полком, а затем, набрав четверть шайки, бросал воду в печь. Там раздавался хлопок, камни глухо урчали, и нас, кто сидели по лавкам, тогда обжимало волною горячего пара…

Удивительно, до чего обострялось мое восприятие – как подробно, отчетливо видел я все, на что падал мой взгляд. И подсохшие, как бы ворсистые, доски полка, и мокрый каменный пол в пятнах лаковых листьев, и помятую шайку с качавшимся диском воды, и железную дверцу печи, что со стоном ходила на петлях – это все видел я с совершенно особой прощальною резкостью. Наверное, я хотел насмотреться на то, что останется в мире, когда в нем не будет меня.

Аркадий командовал:

– Ну, пошли!

Как встают из окопа в атаку, так и мы, приподняв головы над полком, медлили, прежде чем сунуться в пекло. Но потом, как-то разом с решимостью смертников лезли наверх, чтоб упасть на горячие доски. Словно пули и вправду свистели над нами – так мы прижимались к полку, так боялись поднять свои головы и вдохнуть обжигавшего пара.

Что заставляло нас лезть в это адское пекло и крутиться под веником на раскаленном полке? Ведь никто нас силком не толкал – наоборот, люди даже платили, чтоб здесь оказаться – зачем же мы так торопились, еще на земле и при жизни, познакомиться с муками ада? Ведь, наверное, только в аду тело может так нестерпимо гореть, только в аду каждый вдох обжигает и горло, и ноздри, только в аду так слезятся от страшного жара глаза…

А все дело, видимо, в том, что за этими муками нам словно брезжила некая райская даль – но к ней нельзя было выйти иначе, как только пройдя через адское пекло парной…

Но и рыбалки, и мои посещения бани были лишь передышками в жизни, которая делалась все тяжелее. Мила таяла на глазах, и не надо было быть доктором, чтобы понять, что она умирает.

Конечно, я знал, что СПИД в сочетании с туберкулезом прогрессирует быстро, но не думал, что все происходит настолько стремительно. Казалось, внутри Милы горит костер, и на его пламени она чахнет день ото дня. Позвонки, ключицы и ребра выступали так, что могли вот-вот прорвать истонченную кожу. Лицо Милы стало из смуглого восковым, и через кожу ввалившихся щек уже проступали зубы.

Говорила она теперь задыхаясь, словно куда-то спеша, и даже короткие фразы ей давались с трудом. Термометра у нас не было, но и на ощупь я чувствовал, как Милу по вечерам лихорадит: дыханье ее становилось горячим, а губы сухими. Тяжелее всего для меня было то, что Мила, несмотря на все нараставшую слабость, почти ежечасно хотела заняться любовью: тормоза окончательно, видно, сорвало в несчастной ее голове.

А разве я мог отозваться на ее откровенные просьбы, когда видел, во что превратилось ее отощавшее тело, и знал, что дни Милы уже сочтены?! Она обижалась и плакала или ругала меня на чем свет стоит.

– Ты такая же сволочь, как и все остальные! – задыхаясь, грозила она пожелтевшим своим кулачком. – Вы все, мужики, эгоисты… Как хочется вам – тогда вынь да положь… А как хочется мне – так ты на рыбалку уходишь…

Я, действительно, норовил отлучиться из дома, потому что терпеть все капризы и прихоти Милы не мог. А уйти совсем тоже было нельзя: как я мог бросить эту девчонку, пока в ней еще теплилась жизнь? Вот и получалось, что я, как ни жалел ее, все-таки ждал ее смерти как избавления. Не будь я врачом, я бы, может быть, счел такое отношение к умирающей низким, циничным; но жизнь доктора приучила к тому, чтобы видеть все, как оно есть, и не слишком стыдиться себя самого.

Незадолго до смерти Милу успела навестить ее тетка – действительно гнусная жирная баба. Вошла она, не постучавшись, не поздоровавшись, и хозяйски-придирчиво оглядела квартиру.

– Ишь ты, прибралась в кои-то веки, – усмехнулась она. – А сама-то ты думаешь убираться отсюда? Ты, Милка, или уж помирай, или куда-нибудь сваливай – мне эта квартира нужна.

– Пошла вон! – слабым голосом проговорила Мила.

Та брылястая баба только расхохоталась.

– А это еще что за хрен? – уставилась она на меня, словно только заметив. – Жених, что ли? Ты, Милка, смотри, кобелей не приваживай – потом их отсюда не вытуришь…

Я медленно встал – голый, какой и лежал с Милой под одеялом, – и враз побледневшая тетка отпрыгнула к двери.

– Я тебя умоляю: прибей эту стерву, – прохрипела, закашлявшись, Мила. – Видеть ее не могу…

Я двинулся к тетке, глядя прямо в ее оловянные злые глаза. Та, как-то странно захрюкав, исчезла.

– Хороши у тебя родственнички, нечего сказать, – обернулся я к Миле.

– Да ну ее к лешему, – проговорила она едва слышно. – Я ведь им тоже много крови попортила…

Мила сделалась тихой, серьезной.

– Скажи мне: я скоро умру? – спросила она и сама же ответила: – Да, наверное, скоро: иначе бы тетка ко мне не пришла… Она же сюда, как стервятник на падаль…

– Не говори глупостей. – Я погладил ее по лысеющей голове. – Ты, конечно, простыла, у тебя воспаление легких, но это пройдет.

– Правда-правда? – Она взяла меня за руку и посмотрела серьезно и недоверчиво, как смотрит ребенок на пошутившего взрослого.

– Ну, конечно же, правда. – Я изо всех сил старался держаться.

– И ты меня вылечишь?

– Вылечу, – твердо ответил я ей.

Как она умирала, я, слава Богу, не видел.

Утро я, как обычно, провел на реке. Стоял самый конец октября, было холодно, задувал низовой сильный ветер, временами шел дождь – в такую собачью погоду даже ерши не клевали. Я возвращался с пустыми руками, продрогший до самых костей. Мечта была только одна: поскорее добраться до дома, набрать ванну горячей воды, отогреться в ней, а потом выпить чаю. «Хорошо, если Мила заснула, – думал я, поднимаясь по скользкой тропе. – Тогда можно будет и мне отдохнуть».

Но, еще раздеваясь в прихожей, я ощутил сладковатый и приторный запах, мне очень знакомый. Я поскорей прошел в комнату.

Обнаженное тощее тело лежало ничком на полу в луже крови. То, что Мила уже неживая, было видно и по ее позе, и по парафиновой бледности кожи. Осторожно, чтобы не поскользнуться, я присел на корточки и перевернул Милу на спину. На испачканном кровью лице застыла улыбка. Я обтер ей лицо рукавом, прикрыл еще мягкие веки – и стало похоже, что улыбается спящая.

Осмотрев тело, я не нашел никаких повреждений. Значит, умерла она от легочного кровотечения, умерла быстро, без боли – скорее всего, не успев даже и осознать, что с ней происходит.

Не могу сказать, чтобы я в ту минуту был убит горем: скорее, я испытывал чувство зависти к той, кто уже умерла. Смерть и прежде меня не пугала – то ли я привык к ней, работая доктором, то ли так тяжела была жизнь? – а сейчас, когда я сидел над еще не остывшею Милой, смерть и вовсе казалась мне чем-то простым и желанным.

И еще, помню, было странное чувство, что Мила до сих пор меня слышит. Проницаемость смертной черты и условность той грани, что нас отделяет от мертвых, впервые так ясно представилась мне.

– Тебе-то теперь хорошо, – говорил я, обращаясь к умершей. – А я вот сижу, как дурак, и не знаю, что делать…

Что-то, видно, случилось с моей головой: потому что я стал разговаривать с мертвою Милой.

– Знаешь, Мила, – вздыхал я, усаживаясь на полу, – я ведь так к тебе привязался, что уже и не знаю, как я без тебя обойдусь…

Она так улыбалась, как будто и впрямь меня слышала. Увлекаясь все больше, я начал рассказывать ей свою жизнь. Рассказал ей о бабке Матрене Ивановне, о ее героической жизни крестьянки, рассказал об отце и о матери, о покойной жене Валентине, о сыне и внучке – рассказал даже то, как влюбился на старости лет и о том, до чего довела меня эта любовь. Казалось, что Мила меня понимает, что ей, даже мертвой, становится легче, когда рядом звучит человеческая речь.

Охрипший мой голос замолк, когда комната уже погрузилась в глубокие сумерки. Я подумал, что теперь мертвую надо обмыть и что, кроме меня, сделать этого некому.

Я поднял на руки отощавшее тело и понес Милу в ванную. Пустив воду, начал мыть, причем так осторожно, словно она могла чувствовать прикосновения рук.

– Давай-давай, милая, – приговаривал я. – Надо помыться: нельзя же лежать такой грязной…

Гораздо трудней было вымыть полы: я извел на это все тряпки, какие сумел отыскать. Перенеся тело Милы обратно в комнату и положив на кушетку, я набрал ванну горячей воды. Когда погрузился в нее, заметил, что вода красноватая, но я слишком устал, чтоб ее поменять. Я слышал шум продолжающей литься воды, но совершенно не чувствовал, как она горяча. Ничего, кроме страшной усталости, я тогда не испытывал. Вода с шумом лилась через край, и все вокруг было в тумане. На то, чтобы встать, закрутить разболтавшийся кран, кое-как отереться и выйти из ванной – ушли все мои силы.

Если б не эта предельная слабость и не овладевшая мною апатия, я бы, может быть, и решился вскрыть себе вены. Тем более в ванне мне ничто не мешало уйти без особых мучений. Но вместо эффектного жеста на древнеримский манер я лишь рухнул ничком на кушетку, где лежало обмытое тело покойной, и заснул рядом с ней до утра.

Проснулся, когда уже было светло. В комнате похолодало – пар валил изо рта – но я, вместо холода, чувствовал жар во всем теле. Спросонья я попытался накрыть одеялом лежащую рядом Милу.

– Ты ж замерзнешь, подруга, – пробормотал я сквозь сон.

Но, коснувшись ее ледяного плеча, я вспомнил, что Мила уже умерла. Я встал, торопливо надел еще влажную после вчерашней рыбалки одежду и стал собирать рюкзачок, с которым обычно искал стеклотару. Положил в него нож, пакет соли и спички, затолкал женский вязаный свитер – он Миле был больше не нужен, а мне мог пригодиться – сгреб с подоконника наши последние деньги – рублей пятьдесят и какую-то мелочь, прихватил еще пару носков, рукавицы и яркий оранжевый шарф. По сравнению с тем, каким оборванцем заявился сюда, теперь я был оснащен более-менее сносно: пара армейских ботинок, пуховик (я нашел его в мусорном баке) да жокейский картуз с козырьком.

Я торопился: меня будто что-то толкало скорее уйти из печального этого дома, в котором все ощутимее был запах смерти. Уже стоя у двери, я обернулся, посмотрел на белевшую в утреннем сумраке Милу и сказал ей:

– Ну ладно, пока! Бог даст, скоро свидимся…

На улице было пронзительно холодно, лужи замерзли. Ветер гнал мусор и катил по асфальту пустые пластиковые бутылки. С усильем шагая на ветер, я дошел до ближайшего телефонного автомата и набрал номер службы спасения.

– Слушаю вас! – отозвался женский приветливый голос.

Я назвал все, что нужно: и улицу, и номер дома, и имя-фамилию умершей, и даже болезнь, от которой она умерла.

– Постойте-постойте! – испуганно крикнули в трубку. – А вы-то сами кто будете? Как ваша фамилия?

– Это не важно, – сказал я, бросил трубку и зашагал неизвестно куда – против злого и пыльного ветра.

Я не рассчитывал, что протяну хотя бы до Нового года. Оказаться в холодную осень без крыши над головой да без капли жира под кожей – шансов выжить не было. Различаться могли лишь варианты ухода: или, всего вероятнее, я бы замерз где-нибудь под забором, или отравился, распивая с таким же бродягой, как я, какую-нибудь жидкость для выведения пятен. Они, кстати, смешно назывались – «Максимка», «Кирюшка», и кто только придумывал эти названия?!

Смерти я не боялся, готов был отдать концы в любой день и час – но я не хотел помогать своей смерти, не хотел ее ни торопить, ни облегчать ей задачу. Я жил в лихорадочном, словно хмельном, состоянии: мысли путались, руки дрожали, и я часто беседовал то сам с собою, то с некой невидимой спутницей, чье присутствие рядом я постоянно тогда ощущал. Может быть, этой спутницей и была моя смерть – я не знаю… Но помню, что странный кураж владел мной тогда: я будто дразнил нерешительно-вялую эту старуху, которая все не решалась ухватить меня костяною своею рукой.

Я, кого уже все, кто когда-либо знал меня прежде, числили в мертвых, затеял со смертью какую-то словно игру и играл в нее с азартом умалишенного. Казалось, старуха с косою то ходит вокруг, то стоит за моею спиной – но что-то мешает ей сделать последний решительный взмах. «Чего ж ты, сестрица, боишься? – бывало, дразнил я ее. – Смелее, дуреха!»

Может, такое запанибратское отношение к смерти и приводило ее в замешательство? Во мне же ее непонятная робость вызывала досаду. «Вот незадача – и здесь не везет! – злился я. – У всех смерть как смерть и приходит всегда даже раньше, чем звали, – а моя оказалась застенчива, как гимназистка…»

В самом деле, там, где другой уж давно бы загнулся, я умудрялся остаться живым. Даже тогда, когда я, переходя реку, провалился под лед и меня затянуло течением, я сумел-таки, оттолкнувшись от дна и пробив головой ледяную непрочную корку, схватиться за прутья прибрежных лозин и по ним подтянуться на берег. Вот уж, воистину: кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Задыхаясь, я стоял на четвереньках рядом с черной парящей водой, уносившей стеклянное крошево льда, и чувствовал странный азарт и прилив неожиданных сил. «Врешь, еще потягаемся!» – хрипел я, дрожа.

Морозы стояли такие, что одежда мгновенно схватилась коростою льда. Я встал, громыхая штанами и курткой – как будто они были из жести. Удивительно, но внутри ледяного гремящего панциря мне стало жарко. Только вот борода примерзала к груди.

Я побежал вверх по глыбистой обледенелой тропе. Одежда гремела; пар валил от меня, как от кухонной выварки. Дорога, взобравшись на пойменный склон, привела в дачный поселок: до горизонта тянулись ряды аккуратных игрушечных домиков. Здесь было так же безлюдно, как и на речном берегу.

Забежав во двор ближней дачи, я толкнул дверь, она распахнулась, и я ворвался внутрь домика. Дощатые стены, казалось, вот-вот рассыпятся от моего топота, хриплой одышки и кашля.

На столе я увидел записку. «Господа бомжи! – было крупно написано в ней. – Все, что можно было украсть, давно украдено. Пожалуйста, соблюдайте порядок и чистоту. Осторожнее с печкой! Заранее благодарны. Хозяева».

Я засмеялся – хоть зубы мои выбивали чечетку. Вот уж не думал, что кто-нибудь мне напишет письмо, да еще столь церемонное. «Ай да хозяева! Только что же вы не написали, где у вас спички?»

Спички обнаружились на подоконнике. Там же стояла и недопитая бутылка «Столичной», которую я, не раздумывая, перелил себе в горло.

В маленькой печке-буржуйке была заготовлена даже растопка: оставалось поднести спичку. А рядом лежала и стопка поленьев – так что уже через пару минут в печурке гудел и метался огонь.

Я разделся, развесил одежду на стульях и на печной, уже теплой, трубе. На себя, голого, было страшно смотреть: не человек, а какой-то анатомический препарат, состоящий из кожи, костей да седой бороды.

– Да, ожирение мне не грозит, – бормотал я, хмельной и голый, сидя на корточках возле гудящей печи. – А помнишь, как огорчался когда-то из-за лишнего веса?

Я думал о том, как играет судьба человеком: вот только что я тонул в зимней реке и почти неминуемо должен был пойти на корм ракам – теперь же, спустя четверть часа, я сидел возле жаркой печи и совсем не хотел умирать.

– Где ж ты, подруга? – с хмельною развязностью я окликнул свою постоянную спутницу, смерть.

Но впервые за долгое время я не ощущал, чтобы кто-то стоял за моею спиной. Вот разве там, за окном, за дощатыми стенками дачи, где все сильней задувал зимний ветер – там будто кто-то ходил и скреб по стеклу голой веткой.

– Накося выкуси! – показал я в окно свой трясущийся кукиш.

Я бы, может, и целую зиму прожил в этом домике. Все здесь умиляло: и занавески на окнах, и низкий топчанчик, на котором я мог поместиться, лишь подогнув ноги, и разномастные чашки, из которых я пил кипяток.

Большой и нескладный, я напоминал сам себе медведя, оказавшегося в сказочном теремке, – и очень боялся здесь что-нибудь повредить. Уж так не хотелось обидеть хозяев этой кукольной дачи, которые, видимо, столько сил положили, чтоб выстроить здесь свой игрушечный мир, и которых я представлял в виде пары приветливых пенсионеров, этаких старосветских помещиков на современный манер. Он, скорее всего, отставной инженер, человек рукодельный и добрый, она – пожилая учительница, обожавшая чистоту и порядок. С ними я б с удовольствием выпил чайку, поговорил бы о том о сем – у нас наверняка обнаружились бы общие интересы.

Но вместо двух милых интеллигентных людей судьба приготовила мне иное: встречу с отрядом ОМОНа. Вот уж думать не думал, что я окажусь еще и объектом охоты – и мне, словно дикому зверю, придется бежать от облавы и путать следы.

В том дачном поселке, где я оказался, обитали в немалом количестве и другие бродяги, находившие здесь кров и пищу. И, конечно, не все вели себя так аккуратно, как я: случалось, и мебель ломали, чтоб сжечь ее в печке, и вскрывали погреба с овощными запасами, и выносили с дач все, что можно было продать или обменять на самогон. По сути, зимой населенье поселка менялось: хозяева уезжали в свои городские квартиры, а на их место со свалок, с окраин, с городских чердаков и подвалов, с кладбищенских папертей и заброшенных строек собирался отпетый, отверженный, грязный народ – и до весны занимал пустовавшие дачи.

Но это был все же народ, это были живые несчастные люди. И вместо того, чтобы, как на врагов человечества, насылать на них взвод ОМОНа с дубинками и разъяренными псами, не лучше ли было построить ночлежки да наладить раздачу бесплатного супа на улицах города?

Та позорная спецоперация началась глухой ночью. Я дремал на топчанчике, возле печи. Вдруг сквозь путаный сон я услышал далекие крики, стрельбу – как потом оказалось, то были ракетницы – и урчанье моторов. Словно там, у шоссе, гремел бой, и тревожные звуки сражения все приближались.

Я подскочил к окошку, но ничего там не увидел, кроме сиявшей луны и искристого снега. Внутренний голос скомандовал мне: «Собирайся!» Какое-то волчье, звериное чувство опасности оживало в душе, и оно, это древнее чувство, руководило моими поступками.

Рассовав по карманам пуховика нехитрый свой скарб – нож, спички, соль – я все же успел напоследок поставить и стол, и топчан на их прежние места, так, как стояли они до меня. Шум моторов и крики раздавались все ближе. Ясно светила луна – да еще время от времени в черное небо взлетала осветительная ракета. Тени домов и деревьев тогда становились двойными: сначала они сокращались, а потом вновь росли – по мере того как по небу спускался сияющий шар.

Выскочив на мороз, я постарался держаться в тени, не выходя на сверкавшие инеем двор и дорогу. Моторы урчали совсем уже близко, в двух-трех домах от меня. Неприятней всего было то, что послышался лай: хриплый, сдавленный, словно собак душили. «Это они с поводков рвутся, а их пока не пускают, – догадался я. – Но скоро, видимо, спустят…»

Во мне оживало то, что, должно быть, наполняет и душу зверя, которого травят. Одновременно хотелось бежать и сражаться; все чувства – чутье, слух и зрение – так обострялись, что я мог различить, например, сколько звездочек на погонах переднего милиционера, шагавшего с черной хрипящей овчаркой на поводке. Это был лейтенант, и он недавно, как видно, выпивал-закусывал: я чувствовал запахи водки и чеснока.

«От людей-то уйти я смогу, – думал я, отступая за дачу. – А вот как быть с собаками? Ведь порвут – в лоскуты…» Такого конца не хотелось: обидно было бы после всех смертей, что мне угрожали, быть разорванным псами.

«Воронок» притормозил у соседнего домика. Мне было видно, как два дюжих парня выволокли из дверей скулящего мужичка, швырнули на снег у машины и стали пинать. Один из ментов возмущенно кричал:

– Ты, гад, будешь знать, как кусаться! А ну, отвечай: кто ты есть? Где твой паспорт?

– Я-то кто? – верещал мужичок, стараясь залезть под колеса машины, где его трудно было достать. – Я человек – а вот вы кто такие?

Я побежал к лесу. Снег скрипел под ногами. «Вот сейчас выстрелят!» – подумал я и заметался зигзагами, словно этим надеялся обмануть вероятную пулю. Кто-то бежал по скрипящему снегу рядом со мной, и я не сразу сообразил, что это скользит моя собственная тень.

Вместо выстрела меня догнал окрик:

– Стой, гад! Кому я сказал?!

Молодой голос сорвался в фальцет.

– Да оставь ты его: пусть уходит, – сказал кто-то постарше, и в этом усталом, с хрипотцою, голосе я расслышал сочувствие.

– Как уходит? Михалыч, ты что? А приказ?! Ты забыл, что мы должны сдать десять душ?! – не унимался фальцет. – Да ну тебя нахрен с твоей добротой: я спускаю собаку!

Я уже вбегал в лес, как услышал настигающий лай. Оглянулся: овчарка стелилась по лунному снегу, и больше собаки была ее тень, огромная и летящая неудержимо. «Травят, как волка!» – мелькнуло в моей голове, и я выхватил нож.

На мое счастье, пес оказался трусливым. Когда я, выставив лезвие, резко присел – пес завизжал, прыгнул в сторону и утонул в наметенном снегу. Потом он выскочил из сугроба и с грозным рычаньем понесся дальше вглубь леса, делая вид, что он гнался совсем не за мной.

«До чего же мы все хотим жить: что собаки, что люди», – подумалось мне. И я вдруг расхохотался: возможно, что именно так, через смех, перегорало во мне напряженье погони. Надо мною взлетела какая-то птица, с ветвей долго сыпался снег – и долго еще дикий хохот раздавался в ночном, озаренном луною лесу…

Потом был провал: темнота забытья. Всплывают какие-то только обрывки, по которым мне трудно восстановить хронологию происходившего.

Провалы памяти случались и раньше – видимо, так развивалась болезнь, поражавшая мозг, – но в этих записках такие провалы опущены, и поэтому все мои похождения предстают в более-менее связном виде.

На самом-то деле все было не так. Вот и после облавы я погрузился в беспамятство и пробыл в нем несколько дней или даже недель. Как я жил, чем питался и как спасался от стужи, вспомнить уже не могу. Наверное, что-то я все-таки ел, что-то пил и куда-нибудь прятался на ночь – но это происходило на уровне примитивно-животных инстинктов. А меня самого – существа, сознающего, что происходит, – как бы вовсе и не было.

В памяти сохранились только фрагменты. Так, помню бетонный колодец, трубу теплотрассы и клоки стекловаты, торчавшие из-под обмотки трубы. Здесь было сыро, тепло; я лежал, обнимая трубу, и стеклянные иглы приятно кололи лицо. Порой слышался шорох и писк – это крысы обнюхивали меня, проверяя, не умер ли я, не пора ль приниматься за трапезу, – но я пока мог их стряхнуть.

Помню глинистый влажный подвал, скудный свет из окошка и ржавые трубы, из которых сочилась вода – а я набирал эту воду в ладони и жадно глотал.

Помню гулкий чердак, весь усеянный голубиными высохшими скелетами, – чердак, сквозь который тянул пыльный зимний сквозняк. Вообще помню холод: беспощадный и злой, пробиравший до самых костей, от которого ныли не только застывшие руки и ноги, но, главное, ныло и мучилось сердце.

Что еще отражалось в моих, смутно видевших мир, отупелых глазах? Помню шлагбаум на переезде, поземку, метущую через рельсы, будку обходчика и огромного серого пса, почему-то лизавшего мою руку. Что за пес это был и откуда он взялся – или это был волк? Мы куда-то с ним шли, пробирались в сугробах, месили сыпучий податливый снег. Волк был стар и измучен – и шел за мной неотвязно, как будто он был моей собственной тенью…

Я уж и сам себя не узнавал в длинных стеклах витрин, вдоль которых я брел в никуда. В этих стеклах, сиявших огнями, проплывал, словно призрак, сутулый оборванный старец с седой бородой. Бывало, он долго смотрел на меня, я смотрел на него, и никто из нас не мог вспомнить: да где же он видел эту туманную тень человека?

Но неожиданный случай встряхнул меня, и я снова стал помнить все связно: как будто моя голова отдохнула за то время, что я провел в полубеспамятстве. Или, может быть, в ходе болезни наступила ремиссия – перед очередным погруженьем во тьму?

Но, как бы то ни было, я могу продолжать более-менее связный рассказ о своих похождениях. Иногда, впрочем, я спрашиваю себя: а зачем я все это делаю? Зачем провожу ночь за ночью в попытках припомнить все то, что случилось со мной, зачем пишу историю собственной болезни? Может, это всего-навсего придурь больного, и любой, кто найдет потом эти тетради, бросит их в печь?

Может, это и придурь. Но все дело в том, что я начинаю порой сомневаться в реальности собственной жизни. Мне кажется, ничего из того, что случилось со мною, на самом-то деле и не было. То есть не было ни болезни, ни скитаний по вокзалам и свалкам, ни жизни в вертепе разбойников (но это уж я забегаю вперед) – и что даже меня самого как бы вовсе и не было в мире. Только лишь записав, закрепив свою жизнь на бумаге, я могу быть уверен, что жил, и поэтому вправе теперь умереть.

Итак, продолжаю рассказ. Уже поздней ночью, в рассеянном свете ларьков и реклам, я шаркал обочиной грязной дороги в поисках места ночлега. Ни людей, ни машин не встречалось: окраина города будто вымерла.

«Не залезть ли в мусорный бак? – думал я, приближаясь к черневшим контейнерам. – А что, это идея: где гниение, там и тепло! Если зарыться в мусор поглубже, то до утра вполне можно и продержаться…»

И я начал заглядывать в ящики с мусором, выбирая, в какой бы из них мне забраться. После жизни на свалке бродильный, с кислинкою запах отбросов был мне даже приятен. Никакого смущенья по поводу несколько необычного места ночлега я не испытывал. «Эка невидаль: мусор! – рассуждал я, руками нашаривая места, где помягче. – А разве мы сами, все наши тела, обреченные смерти, не мусор? Вот я и сложу сейчас один мусор – к другому…»

Я уж совсем был готов лезть в контейнер, как из-за поворота дороги вылетел черный джип. Свет фар скользнул по мне и на мгновение ослепил.

Машина остановилась неподалеку, и из нее вышли трое. «Ну, это явно братва, – подумал я. – И какого рожна им здесь нужно?» Все как один коренастые, в кожаных куртках, стояли и ждали кого-то. Один из них все поглядывал на часы и ругался:

– Ну и где, блин, эти козлы? Забили стрелку на два – а уже четверть третьего!

Эта бритоголовая троица мне кого-то напомнила, словно я уже с ними встречался. Меня они не замечали – я для них был таким же отбросом, как и содержимое мусорных баков.

Послышался шум еще одной, приближавшейся из-за поворота, машины. Троица в кожанках как-то враз напряглась.

– Наконец-то нарисовались… – пробормотал самый нетерпеливый.

Подкатил точно такой же джип. Не глуша мотора, он притормозил, дверь открылась, на дорогу осторожно спустилась нога в черной лаковой туфле, потом раздалось два хлопка – и машина, взревев, унеслась по ночному шоссе.

Произошло все так быстро, как будто приснилось: и черный лоснящийся джип, и нога в черной туфле, брезгливо коснувшаяся обледенелой дороги, и хлопки выстрелов. Вот только один из троих уже не стоял, а лежал, и было видно, как снег под ним быстро темнеет. Двух его спутников словно ветром сдуло: я так и не понял, куда они подевались.

Не знаю, зачем я туда побежал? Сработал, наверное, старый врачебный рефлекс: «Видишь раненого – надо помочь!»

Я выдернул из его брюк ремень – и попытался затянуть жгут на бедре, выше хлюпавшей раны. Парень кричал и пытался меня оттолкнуть – а текло из него, как из поросенка. Нечем было как следует закрутить жгут, да и рана была высоко, почти в самом паху – так что кровотечение, кажется, даже усилилось. «Ну, понятно: вены-то я пережал, а артерий прижать не могу…» Оставалось одно: придавить перебитый сосуд напрямую. И я сунул кулак прямо в теплое месиво из лоскутов кожи, одежды и измочаленных выстрелом мышц.

Кровотечение вроде затихло. Парень тоже затих. Я чувствовал, как в мой кулак толкается бедренная артерия. «Хорошо, если перебита только глубокая, – я с трудом вспоминал топографию магистральных сосудов бедра. – А если общая или поверхностная – парень останется без ноги. Если, конечно, вообще останется жив…»

– Где вы там прячетесь, мать вашу?! – крикнул я в темноту. – Что же вы, ссыкуны, своего кореша бросили?

Из придорожной канавы, оглядываясь, наконец вылезли эти двое. Грязь стекала с их кожаных курток.

– За с-сыкуна ответишь, – пробормотал, заикаясь, один.

– Ишь ты, смелый стал! – хмыкнул я. – Ну-ка, быстро: в машину его!

Спотыкаясь и огрызаясь один на другого, они понесли раненого к машине. Я старался, шагая за ними, не отпускать свой кулак: потому что, едва нажим становился слабее, кровь текла снова.

Кое-как разместились на заднем сиденье.

– Ну и куда теперь? – спросил тот, кто уселся за руль.

– Как куда? До ближайшей больницы.

– До какой, б-блин, б-больницы? – закричал другой, нервный. – Валет полгода как в розыске. Засветится – ему сразу хана!

– Значит, сдохнет ваш кореш.

– Я т-те дам, сдохнет! Я с тебя, с-сука, шкуру спущу!

– Штаны сперва выстирай – ты уж, небось, обмочился.

Заверещав, этот нервный придурок хотел ударить меня, но его схватил за руку тот, кто сидел за рулем.

– Оставь его, псих! Ты же видишь: он знает, что делает, – водитель посмотрел на меня с уважением. – Ты кто, мужик? Фельдшер, что ли?

– Я доктор.

– Ишь ты! А чего, ну, в прикиде таком? Натурально – бомжара…

– Долго рассказывать.

– Ясно… Слушай, док: нам в больницу нельзя. Засветится – крышка Валету. Давай-ка я вас к Анатолию отвезу – у него есть, кажись, кой-какой инструмент. Ну, бинты там, зажимы…

– Вези куда хочешь – только быстрее!

Сколько мы ехали, сказать трудно. Мое внимание было занято раненым, и за дорогой было следить недосуг. Парень то что-то мычал, то опять отключался. На его заострившемся сером лице уже проступала та смертная маска, которая говорит о серьезной кровопотере.

Да и какое мне, в сущности, было дело до того, куда ехать? Уж если я хотел ночевать в мусорном баке, да и вообще не собирался на этом свете задерживаться, то не все ли равно, где я окажусь? «С этим парнем вот только б успеть разобраться, – думал я, меняя свои затекавшие от напряжения руки на его окровавленном, липком бедре. – Дураку и всего-то лет двадцать, не больше…»

Зарулили в ворота какого-то особняка. Громкий голос скомандовал:

– Выноси!

Наверное, это и был Анатолий, хозяин: такой же крепыш, как и все эти парни, но с неожиданно умным выражением глаз. Его здесь все слушались с полуслова, и, когда он скомандовал: «Так, все лишние – вон!» – то двор опустел.

– Куда Валета тащить? – спрашивал, озираясь, водитель.

Нам показали. Я старался не отставать, чтобы не ослаблять нажим кулака. Мы спустились в подвал, в хорошо освещенную комнату с биллиардным столом.

– Вот сюда, на диван, подойдет? – спросил у меня отдувавшийся, мокрый от пота водитель.

– Нет, удобней на стол. Заноси, заноси! – подгонял я нерасторопных парней.

Тут только хозяин, спустившийся следом за нами, рассмотрел меня и спросил с изумлением:

– Ё-моё! А это еще что за пугало?

– Это не пугало, – отозвался водитель. – Ты не поверишь, Толян: это доктор.

– Не бреши!

– Чтоб я сдох! Он чего-то там в ране, видишь, прижал – а то бы Валет уж давно ласты склеил…

– Значит, это лепила? – с недоверием хмыкнул хозяин. – А чего ж он в лохмотьях?

– А ты разве не знаешь, Толян, как у нас медики бедно живут? – захохотал водитель.

Заржали и все, кто здесь были, кроме меня и раненого.

– Нечего зубоскалить! – крикнул я им. – Нужно воду, бинты, инструменты.

Меня послушались и засуетились. Пока я обрабатывал руки, прижимать рану – через сложенное полотенце, быстро темнеющее от крови, – я поставил водителя. Он побледнел, и рука его мелко дрожала.

– Не бзди! – подбодрил я его.

На руки мои, на отросшие черные ногти было страшно смотреть. Маникюрные ножницы тут же сломались – пришлось взять другие, побольше. Потом я оттирал руки обувной щеткой, обильно намылив ее – но в кожу пальцев грязь въелась намертво. Плохо было и то, что пальцы почти потеряли чувствительность. Но других, новых рук мне взять было неоткуда.

– Перчатки найдутся? – спросил я хозяина. – Тащи сразу несколько пар.

Принесли и перчатки, и ящик с отличными инструментами: откуда-то здесь оказался армейский набор. В нем были зажимы и ножницы, зонды и скальпели, иглы Дюшана и крючки Фарабефа. С такой укладкой можно было развернуть медсанбат.

– Ну что, поехали? – пробормотал я, подходя к столу. – Давненько, давненько я не брал в руки шашек…

Одежду с раненого срезали, как я приказал. Зеленое биллиардное сукно уже почернело от крови.

– Да, сукнишко попортили… – бормотал я, осторожно приподнимая над раною полотенце.

Сначала мне показалось, что кровотечение остановилось: в месиве сгустков и мышц алой крови не прибавлялось. Но уже через пару секунд выбило тромб из артерии – и в лицо мне ударила кровяная струя!

– Ч-черт! – крикнул я.

Краем глаза я видел: отпрянули все, стоявшие рядом. Хорошо, я держал наготове зажим – и защелкнул его как раз там, откуда била струя. «Интересно, что я схватил? – пронеслось в голове. – Хорошо, если можно будет просто перевязать. А с сосудистым швом не управлюсь – уже руки не те…»

Убрав сгустки, я нашел и другой конец перебитой артерии: из него текло не так сильно, и я смог рассмотреть рану внимательней. Кажется, это все же была глубокая бедренная артерия – то есть перевязка ее не должна была вызвать гангрены. «А там – кто его знает? – думал я, продолжая сушить и разглядывать рану. – В этом месиве черт ногу сломит. Надо расшириться, сделать ревизию…»

– Новокаин, шприцы есть? Тащите!

Здесь было все, чего ни попросишь, – и приказы мои исполнялись мгновенно. Обколов рану новокаином, я широко рассек кожу до самого паха. Рана расширилась раза в четыре.

– Ты чё, мужик, охренел? – возмущенно воскликнул кто-то, сопевший у меня за плечом. – Гадом буду: он хочет Валета зарезать!

– Не гунди! – оборвал я его. – И не дыши над ухом: мешаешь!

Оперировать без помощника было трудно, и я поставил держать крючки одного из этих парней.

– Хоть какой-то от вас будет прок, – бормотал я, выделяя бедренные сосуды.

– Только не грохнись в обморок! А то знаю я вашего брата: с виду вроде здоровый мужик, а чуть крови понюхал – и лапки кверху…

Руки мои, как ни были покалечены, все же помнили, что и как надо делать. Словно у рук была своя память, и в ней все былое хранилось надежнее, чем в прохудившейся голове. Вот только распухшие, огрубелые пальцы с трудом пролезали в кольца зажимов и ножниц, и двигалось все еле-еле, словно работал не я, а неловкий стажер.

Наконец бифуркация бедренной была выделена, и я с облегчением убедился, что зажим лежит на глубокой артерии – той, которую можно перевязать. С лигатурой возился долго. Пальцы плохо чувствовали натяжение нити, и я дважды порвал капрон. Только с третьей попытки лигатуры легли так, как нужно. Потом еще долго копался в размочаленных выстрелом мышцах. Вообще этот парень был очень мясистым, как и все коренастые эти ребята. «Похоже, они из одного только мяса и состоят, – думал я, сводя рану редкими швами. – Одно слово: бычки!»

К концу операции раненый, как ни странно, был еще жив.

– Ну, как он? – спросил Анатолий, хозяин. – Еще поживет?

– На все воля Божья, – ответил я так, как всегда отвечал на такие вопросы.

– Что ему нужно? Ты говори, мы достанем.

– Ему бы покапать, – сказал я, снимая перчатки. – Полиглюкин найти сможете?

– Нет проблем! Эй, ребята, в аптеку, за этим, как его… полиглюкином!

Скоро стояла капельница, струйно лился раствор – правда, вены так спались, что я еле-еле сумел их найти – и раненый наконец-то очнулся.

– Что это было? – прошептал он сухими губами.

– Ты, Валет, с того света вернулся, – негромко сказал, наклоняясь к нему, Анатолий. – Вон того, бородатого, благодари…

– А кто это?

– Хрен его знает, говорит, что лепила.

И Анатолий похлопал меня по плечу:

– Ты, мужик, молодец. Мы в долгу не останемся. За Валетом теперь, я так понимаю, надо смотреть – ну, всякие там перевязки, уколы… Вот у нас пока и поживешь, а там будет видно.

Я был не против. Да и раненого мне было жаль. Это уж дело известное: если кого оперировал – то он становится кем-то вроде родного. Вот и на этого парня с заострившимся бледным лицом я смотрел сейчас как на собственного ребенка: хотелось и обругать его, и пожалеть, и помочь дураку. Валет разглядывал всех так удивленно, растерянно, словно только что вновь появился на свет и не мог понять: кто есть кто в этом мире?

– Ладно, хозяин, – сказал я Анатолию. – Покажи, где мне помыться да куда потом кости бросить. Хорошо бы еще одежонку сменить: а то я, видишь сам, обносился…

«Вот это попал: с корабля да на бал! – думал я, опускаясь в горячую ванну размером с бассейн. – А ведь собирался спать в мусорном баке…»

На мое отощавшее тело было страшно смотреть: словно не человек, а обтянутый кожей скелет шевелился под слоем голубоватой воды. «И в чем только душа держится?» – с изумлением разглядывал я самого себя. Ведь мы, бомжи, практически не видим себя обнаженными, и облик собственного тела нам чаще всего неведом. Это разве уже после смерти бродяги похмельный прозектор, вскрывая оттаявших из-под наста «подснежников», увидит бомжовские голые мощи. А так – мы живем, не снимая просаленной и пропотевшей одежды, которая стала нам чем-то вроде второй, дополнительной кожи.

После купания мне, по приказу хозяина, выдали стопку рубашек и брюк и еще длинный махровый халат.

– Ты, док, похож на восточного звездочета! – захохотал, увидев меня, Анатолий. – Настоящий старик Хоттабыч!

Постояв перед зеркалом, я согласился: похож. Роскошный халат составлял странный контраст с изможденным лицом: я смахивал одновременно на шаха и на бухарского нищего.

Роскошь, в которой я вдруг оказался, – да еще после жизни на свалках, вокзалах и в подворотнях – могла бы, наверное, и повредить чью-нибудь неокрепшую психику. Но на меня резкая перемена декораций не произвела особого впечатления.

Анатолий был этим, кажется, разочарован: он рассчитывал, видно, меня поразить. На следующий день он устроил мне что-то вроде экскурсии по особняку, показав тренажерные залы, бассейны, солярий и сауну.

– Что скажешь, док? – спрашивал он. – Хорошо я живу?

– Живешь ты херово, – отвечал я ему напрямик.

– Почему? – изумлялся хозяин. – У меня же все есть!

– Да нет у тебя ни хрена… Разве это, – обводил я рукою вокруг, – чего-нибудь стоит? Ведь это все прах…

Анатолий посмеивался – чего, дескать, стоит мнение нищего? – но я чувствовал, как он был уязвлен. А чего б он хотел? Что я буду, как все остальные, лизать ему задницу?

Хозяин вертепа представлял из себя тот тип нового русского, который, разбогатев на криминальных делах, теперь решил вести жизнь легального бизнесмена. Он занимался оптовой хлебной торговлей (к особняку день-деньской подъезжали фуры с дрожжами, зерном и мукой), и, кроме того, он вбивал свои деньги, которых, по всему судя, у него было, как у дурака махорки, в обустройство особняка.

Но о том, что же именно нужно для полной, насыщенной жизни, представление он имел очень смутное – и поэтому наполнял свой дворец чем ни попадя. Биллиард? Ну, давай биллиард – как-нибудь погоняем шары… Тренажерные залы? Давай сразу два – в одном не поместятся все тренажеры. Солярий? Пусть будет солярий. Тир? А как же без тира – нельзя же совсем позабыть криминальное прошлое…

– У тебя, Анатолий, хоть дети-то есть? – как-то спросил я его.

– Дети? Есть, как не быть. – Анатолий вздыхал. – Сын и дочка, от первой жены.

– Ну и где же они?

– Далеко… Ладно, док, не трави мне душу! Иди-ка вон лучше Валета перевяжи.

– Об этом-то я не забуду, не бойся…

На перевязках мне помогала Любаша, смазливая бойкая девка. Она раньше работала медсестрой, потом перешла в проститутки, потом стала жить в этом особняке – в роли не то массажистки, не то содержанки хозяина.

– А чего здесь не жить? – щебетала она, подавая мне инструменты. – Толян мужик добрый, башлей не жалеет. Опять же, почти каждый вечер гости бывают.

– Такие гости – как в горле кости, – рычал, стиснув зубы, Валет. – Док, а полегче нельзя? Я же все-таки не из железа…

– Терпи! – покрикивал я на него. – Раз болит – значит, ткани живые…

На перевязках внимание Любаши больше привлекала не рана, а фиолетовый фаллос Валета, который контузило выстрелом.

– Ух, ты! Прям как у негра! – захохотала Любаша, увидев его в первый раз. – Вот так баклажан!

– Ты, что ль, видала у негров? – пробормотал смущенный Валет.

– А то! Я, Валетик, видала такое, что тебе и не снилось.

– Хватит болтать, – обрывал я Любашу. – Подай-ка мне лучше турунду с перекисью.

– Готово! – Любаша мгновенно протягивала, что я просил. – Что, доктор, не позабыла я, как надо работать?

– Не позабыла, – работать с этой веселой и бойкой девицей было приятно. – Может, вернешься опять в хирургию?

– Да что я, док, с дуба упала? – смеялась Любаша. – Я ж теперь за одну ночь заработаю столько, сколько в больничке за месяц. У вас в хирургии одно хорошо: молодые врачи…

Около двух недель я наблюдал жизнь вертепа. Вернее сказать, здесь шло сразу несколько жизней. Бизнес, тот двигался сам по себе: фуры с зерном приходили, стояли какое-то время на площадке позади особняка, а потом уезжали в неведомом мне направлении.

Обслуга, которой здесь было немало, – все эти дворники, горничные, истопники, повара – жила тоже своей, почти незаметной для прочих жизнью. На кухне, к примеру, свет не гасили ни ночью, ни днем – потому что едва ли не круглые сутки там шла стряпня.

А у охраны хозяина – у полудюжины крепких парней, которые сопровождали Анатолия на всех его выездах, – у них был свой режим суток. Охрана вставала поздно: хорошо, если их день начинался с полудня, – и начинался он с тренировки в атлетическом зале. Конечно, этим парням надо было держать свое тело в порядке: это же был их рабочий, можно сказать, инструмент.

Меня как-то позвали посмотреть одного крепыша, подвернувшего стопу – и потом еще несколько раз я, по просьбе хозяина, присутствовал на тренировках. Тяжелое, надо сказать, это было зрелище. Уже один запах пота, пропитавший спортзал, вызывал резь в глазах и желание выйти да подышать свежим воздухом.

Тренажерный зал был битком набит разными приспособлениями – штангами, стойками, тягами, поршнями, блоками, которые, громыхая, скрипя и сверкая, ходили вверх-вниз и создавали поэтому впечатление не спортивного зала, а заводского цеха. Лоснящиеся от пота тела были словно распялены на всех этих лязгавших, мерно двигавшихся механизмах: здесь шел непрерывный процесс обработки живой человеческой плоти. Бугры мышц округлялись и опадали, дыхание туго рвалось из напрягшихся губ, на руках и на шеях вздувались вены. Казалось, людей здесь пытают и вот-вот их тела расчленят на отдельные части – на руки и ноги, на бицепсы-трицепсы. Да уже и сейчас я здесь видел как будто не целых людей, а продукты их полураспада.

«Разве это спортзал? – думал я, глядя на потных, распятых под штангами, шумно пускающих газы парней. – Нет, это фабрика плоти… И чем больше ее производится здесь – тем меньше места остается душе…» Словно работала огромная мясорубка – ее поршни ходили вверх-вниз, стойки звякали, тяги скрипели…

Аппетит, нагулянный на тренировках, был, видимо, зверский – и охранники ели так много и жадно, как будто последний раз в жизни. Главным продуктом здесь было, конечно же, мясо. И странное чувство порой посещало меня, когда я видел чью-нибудь мускулистую руку, лежащую, с вилкою в пальцах, среди жареных груд того мяса, которое поглощали жующие рты. Казалось, что голая эта рука есть всего-навсего блюдо из мяса, есть то, что вот-вот будет тоже ухвачено в крепкие зубы – то есть мне представлялось порой, что участники пира пожирают самих же себя…

– Что, док, не ешь? – спрашивал кто-нибудь, утирая рот тылом ладони. – Или, может, объедки на свалке вкуснее?

Весь стол начинал хохотать, а я удрученно смотрел на их потные лица, жующие рты и никак не мог встретить глаз – хоть бы чьих-нибудь глаз, посмотревших не вскользь, а спокойно и прямо.

По вечерам в особняк приезжали девицы. Это была как бы новая порция мяса – только на этот раз блюдо было живым. Девочки, спору нет, были красивые. Они выбирались из джипов на снег и, скрипя каблучками, смеясь и визжа, торопились к крыльцу. В своих ярко-воздушных нарядах они были похожи на райских птиц, невесть как очутившихся здесь, на заснеженном зимнем дворе.

Но райскими пташками они оставались недолго. Платили им, в конце концов, не за наряды и не за их юный щебет и смех – а за их молодые, тугие тела. И очень быстро нарядные эти девицы лишались одежды и оказывались в чем мать родила в сауне или в бассейне – а то и ложились на стол, между блюд с недоеденным мясом. А все их одежды, разноцветные и эфемерные эти юбчонки да блузки, чулки, пояса, валялись, пестрея, то на столе меж бутылок, то на коврах или креслах, и были они, в самом деле, похожи на яркие перья поспешно ощипанных птиц…

Тяжело было жить в этом мире. На свалке, ей-богу, и то жилось лучше. Там, по крайней-то мере, я встречал много счастливых людей – взять хоть Демьяна или Николая, – да и сам себя чувствовал человеком почти что счастливым.

Здесь же, в особняке Анатолия, счастливых людей не встречалось совсем – разве вот только Любаша, чей глупый и радостный смех хоть немного, но согревал атмосферу вертепа. Зато остальные напоминали ходячих покойников.

Взять хоть Петровича, истопника, с которым меня поселили в одной комнатенке. Весь какой-то тугой, со свекольного цвета лицом – об такую-то морду, по присказке, только щенят бить – Петрович всегда был чем-нибудь недоволен. О чем бы он ни говорил – о своем ли здоровье (которое, кстати, было отменным), о погоде или о хозяине, – с его лица не сходило выражение злобной обиды. Он во всем видел только дурное – даже не замечая, как изо рта его, словно жабы, вылетают одни лишь брезгливые злые слова.

– Помолчи ради Бога, – просил я его. – Тебя как послушаешь – жить неохота.

– Вот и не живи, – огрызался Петрович. – Больно ты нужен кому-то, такой доходяга…

Но ему я был все-таки нужен. Петровичу не с кем было поговорить, и он изливал мне обиды, которыми жизнь непрерывно язвила его.

– Любка, сучка, опять настучала хозяину, – бормотал он, копаясь в своем сундучке, – будто я уголь налево сбываю. А ты это видела? Ты сперва докажи!

Его взгляд наливался тяжелым огнем, и Петрович рычал:

– Ну, Любаша, вот этого я тебе никогда не забуду…

Похоже, он ничего никогда и не забывал, сохраняя в душе все эти козни, интриги, наветы врагов – и как будто гордился их смрадным запасом.

Меня он тоже возненавидел. Причем мне было даже смешно: настолько необъяснимой была эта ненависть. Ведь, казалось бы, человек я здесь временный, ни на чье место не покушаюсь, ничей кусок хлеба не отнимаю, веду себя тихо – так почему же Петрович смотрел на меня с такой злобой?

Помню вечерний один разговор. Петрович успел где-то выпить – от тугой его морды шел жар, как от печки, и резко пахло сивухой – а теперь уминал в своем углу сало. Он отпластывал ножиком толстые ломти с прослойками мяса, вылущивал гладкий зубок чеснока, ломал хлеб, а потом отправлял это все в свой губастый, без устали чавкавший рот. Но, как ни смачно он ел, на лице сохранялось привычное мрачно-обиженное выражение.

Вдруг он поднял на меня тяжелый и немигающий взгляд. Я спокойно смотрел на него – даже, кажется, чуть улыбался.

– Да что ж ты счастливый такой? – процедил он сквозь зубы.

– Кто счастливый? Я, что ли? – переспросил я его.

– Ну, не я же… – Петровича всего передернуло. – Ты погляди: аж глазенки, бля, светятся…

Он задышал напряженно и часто, как будто его душили.

– Была б моя воля, – добавил он хрипло, – я бы всех вас, таких вот блаженных, – в мешок да и в воду!

– За что?

– Как за что? – изумился Петрович. – Жить нормально мешаете…

Набычась и хрипло дыша, он подался вперед. Чесноком, перегаром смердел его рот. И он бы, наверное, кинулся на меня с кулаками, если б на дне его глаз я не видел животного страха – такого же необъяснимого, как и его беспричинная злоба…

Раненый поправлялся, и я уж подумывал, как бы покинуть недоброе это местечко. Для моего самолюбия было важно уйти самому прежде, чем меня вытурят. Но стояли морозы, и было трудно решиться покинуть и теплую койку, и сытую жизнь, чтобы снова искать свою смерть где-нибудь в подворотне. Для этого надо быть или героем, или святым – а ни тем ни другим я, конечно же, не являлся.

Похоже, судьбе надоело мое малодушие, и она меня подтолкнула самым грубым и неожиданным образом: особняк загорелся.

Как так случилось, что пожар вспыхнул в полночь и в мгновение ока охватил все три этажа? И кто был виновником бедствия: то ли окурок, то ли искра короткого замыкания – или, может, кто-нибудь из врагов Анатолия подпустил ему красного петуха?

Связно вспомнить картину пожара я не могу. В таких ситуациях сознание часто работает фрагментарно, так, что память потом сохраняет только обрывки пережитого; а уж в моей-то худой голове и подавно почти ничего не могло удержаться.

Помню, как я бежал коридором сквозь дым, прижимая ко рту чью-то шапку-ушанку. Двери хлопали, люди метались, истошные крики и кашель звучали в дыму.

Помню, как кубарем покатился с крыльца, упал лицом в снег и как, задыхаясь, хватал ртом воздух. Снег, в который я ткнулся, краснел от багрового пламени, все сильнее гудевшего за моею спиной. Помню звон стекол и резкие звуки, похожие на хлопки выстрелов: видимо, это лопался шифер пристройки. Из окон второго и третьего этажей прыгали люди. Кто-то, стеная и корчась, остался лежать на багровом снегу. Я хотел встать, подойти, но увидел: у ворот стоят две пожарных машины, и люди с носилками бегут через двор. «Обойдутся и без меня», – решил я и хромая пошел прочь от пылавшего особняка. Моя черная тень все куда-то рвалась от моих заплетавшихся ног, но никак не могла оторваться.

Отойдя шагов на триста, оглянулся на ярко пылающий дом. Уже весь особняк был охвачен огнем. Языки пламени вырывались из окон, взмывали над крышей: было похоже, что красный гигантский петух заполошно бьет крыльями и вот-вот взлетит в черное небо…

Поразительно: дом, еще час назад воплощавший все самое грубо-телесное в мире, на глазах превращался в мираж, исчезающий призрак! И душа говорила мне: в этом есть нечто страшное, но справедливое – есть какая-то высшая правда. Весь этот мускульный, жрущий, потеющий мир был, по сути, иллюзией, и пожар, запылавший в ночи, ее разрушал. То, что было ничем, превращалось в ничто; ни потуги пожарных машин, поливавших огонь из брандспойтов, ни вся оголтелая суетня-беготня, что кипела вокруг, – ничто не могло защитить и спасти обреченный, пустой, исчезающий мир.

А потом особняк враз осел. В ночь взметнулся громадный сноп искр – и в небе будто прибавилось крупных мерцающих звезд. Но обманные звезды быстро погасли – остались гореть только те, настоящие, под которыми я и побрел в опустевшую звонко-морозную ночь…

Как я жил после пожара, пересказать не могу: какой-то туман застилает мне память. Как-то, наверное, жил – раз дышу до сих пор да еще пишу эти воспоминания.

Удивительно, как я не замерз где-нибудь в подворотне или придорожной канаве? Или, может быть, как раз вот такая животная и безрассудная жизнь и включает резервы? Находящийся в здравом уме человек вряд ли вынес бы то, что выпало мне; да разве и стал бы такой человек держаться за жизнь? Он сказал бы неведомым силам, терзавшим его: «Довольно! Я вам не игрушка и не подопытный кролик. Как хотите, а я помираю – и пошли вы все к чертовой бабушке!»

А я так не смог – и остался еще на какое-то время игрушкой судьбы. Со звериным упорством я переползал из подвала в подвал, жег костры и вытаскивал хлебные корки из мусорных баков. Странно, но я перестал ощущать рядом смерть – хотя раньше всегда различал среди прочих назойливых звуков ее костяные шаги. Может, гнусная эта старуха уже и сама опасалась меня: так я был дик и ужасен?

Помню немногое. Так, перед мысленным взором появляется жестяная гремящая банка из-под «Кока-колы», которую я гоню по асфальту пинками. Откуда взялась эта банка и чем она так привлекла мой рассеянный взгляд? Неизвестно. Но, упорно пиная ее по асфальту, я вспоминаю другую консервную банку, из детства, которую я точно так же рассеянно-тупо гнал перед собой. Та банка была тяжелей и гремела иначе – надпись «Сайра в томате» чернела на рыжем боку – но каждым ударом в жестянку из-под «Кока-колы» я высекал из воспоминаний, как искру, ту детскую банку. Словно и вся моя жизнь поместилась меж этих двух банок – как будто и сам я катился, не зная, куда, под пинками судьбы…

Или вот, например, обнаженная эта девица на глянцевой яркой обложке журнала. Я пытаюсь поджечь извлеченный из урны журнал – больше нечем поддерживать гаснущий мой костерок – но огонь, не цепляясь, скользит по обложке. «И в огне она, бесова дочь, не горит», – бормочу я, вертя журнал так и эдак, надеясь, что он мне подарит хотя бы немного тепла. Грудастая девка-блудница корчилась в огне, как саламандра, и все строила мне глазки – словно и на костре эта ведьма пыталась меня соблазнить. В конце концов, после долгих попыток зажечь эту скользкую бабу, мне удалось лишь обуглить ее, превратив в негритянку…

Вообще, если что и осталось от тех утонувших в беспамятстве дней и ночей, так это костры. Только тот, кому выпала доля бомжа, может понять нашу тягу к огню. Костер для нас есть сама жизнь: мы живем от костра до костра. Так порою и думаешь стылою ночью, нависнув всем телом над чахлым огнем: «Сколько дров есть сейчас у тебя – таков, стало быть, и запас твоей жизни…» Я тяну свои руки к огню – но они, как ни странно, не чувствуют жара. Я могу даже взять уголек и держать на ладони, пока не запахнет паленым, а больно мне так и не будет.

На руки мои теперь страшно смотреть: это нечто корявое, черное, в язвах и ссадинах, в корках. Невозможно представить, что эта вот кисть была некогда гибкой и сильной.

Все искажалось в моем восприятии. Детали, которые замечал мой потерянный взгляд, вдруг начинали расти, вытеснять остальное – и вот уж весь мир для меня состоял из какой-нибудь трещины в мокром асфальте, или подтаявшей льдины с отпечатками чьих-то подошв, или из донца разбитой бутылки, в котором играло по-зимнему низкое солнце…

Даже лица людей рассыпались. Я видел, скажем, один только пористый нос, или рот, полный желтых зубов, или красное, в черной поросли, ухо – но меня не хватало на то, чтоб из этих деталей составить живое лицо человека. Мой измученный мозг уже не имел для этого сил – он фиксировал только распад, разрушение мира…

Неизвестно, когда и где меня подобрали и довезли до больницы. Надо думать, я валялся на тротуаре, и кто-нибудь из сердобольных прохожих вызвал скорую. Впрочем, может быть, дело и не в милосердии, а просто-напросто мое грязное окоченевшее тело мешало ходить, его надо было убрать – а кто, кроме скорой, стал бы возиться с бомжом?

Таких бедолаг, бесчувственных и почти бездыханных, нередко возили и к нам, в наш приемный покой. Вот уж все были счастливы, когда скорая среди ночи подбрасывала подарочек: тело, покрытое ледяною коростой, с диагнозом «общее переохлаждение». Обморозка можно было катать, как бревно, а одежду, как обледенелую кору, проще было не снять, а стесать-обрубить топором. Но, если бедняга был еще жив, тащить его в морг было пока рановато. Приходилось бомжа раздевать, отмывать – начиная оттаивать, они становились зловонными – и поднимать в отделение, чтобы вливать в его перемерзлые вены подогретые растворы глюкозы. Одно хорошо: на замерзших бродягах не было вшей, потому что мороз проводил дезинсекцию лучше, чем санитарки в приемном.

Через несколько дней, когда оттаявший бомж более-менее приходил в себя, а на его почерневших руках и ногах обозначались границы отморожения, приходилось ему ампутировать пальцы рук или стопы, а иногда укорачивать все четыре конечности сразу. Потом, как положено, начиналась тяжелая пневмония, с которой справиться мы уже не могли – и в итоге всех наших усилий страдалец, покрытый пролежнями и повязками, все равно оказывался на столе в морге.

Как тут было не злиться, заранее зная итог предстоящей немалой работы?! Но, должен сказать, я никогда не отказывал в госпитализации вот таким «отморозкам». Так что сестры в моем отделении недовольно ворчали: «Ну, опять шеф собирает бомжей со всего города!»

И вот так получилось, что не отказали и мне, когда пришел мой черед замерзать на снегу. Пока мной занимались в приемном, сознание временами ко мне возвращалось. Я помню, как разрезали, а потом отдирали обледенелые тряпки, примерзшие к коже. Ножницы громко хрустели, ломая замерзшую ткань, а на распухшие красные руки девочки-санитарки, которая все это делала, было больно смотреть. Хотелось сказать ей: «Оставь, не калечь себе руки – все равно я уже не жилец…» Но ни губ, ни языка я не чувствовал – как не чувствовал вообще ничего, кроме странной мучительной жалости к людям, хлопочущим возле меня.

Потом меня обмывали. Терли мыльною тряпкой, вертя сбоку набок, и серая пена стекала на кафельный пол. В настенном зеркале я встретил собственный взгляд: он был мутным, бессмысленным, словно взгляд замороженной рыбы. Я никак не мог понять связи между собою самим и вот этим, лежащим на красной клеенке, бесчувственным телом с распухшими стопами и кистями.

Потом меня долго куда-то везли. И опять было чувство, что везут не меня, а чужое ненужное тело. Мелькали гудящие длинные лампы, грязные стены и потолки, какие-то люди в халатах – и вдруг, неожиданно доброе чье-то лицо, наклоненное близко ко мне…

Потом я отключился. А очнулся в большой многоместной палате с высокими потолками. В сумерках было трудно понять: не то еще вечер, не то уже утро. Мне что-то капают в вену, и ту руку, к которой прилажена капельница, я начинаю уже ощущать – кожа плеча неприятно зудит – хотя остальное все тело бесчувственно. Я попробовал что-то сказать – но послышалось только мычание.

– Гляди-ка: немой очнулся, – проговорил кто-то рядом со мною. – Может, позвать медсестру?

– Ни к чему: помычит да затихнет, – отозвались с другой стороны. – Верка и так сегодня набегалась – пусть отдыхает…

«Про кого они говорят?» – не понимал я.

Подошла медсестра, наклонилась – отвиснувший вырез халата открыл налитые тяжелые груди – и поправила иглу капельницы.

– Отморозок-то наш, кажись, оживает, – сказала она.

Лежа в сумрачной гулкой палате, я скользил мимо реальности – мимо всех этих окон, обшарпанных стен, мимо коек с больными, скользил даже мимо себя самого – и в этой свободе скольжения было что-то забавное. «Нет, вы меня не поймаете, – улыбался я мысленно, сам не зная чему. – Вы еще слишком живые, а я уже нет…»

То забываясь, то приходя в себя, я болтался меж жизнью и смертью – и так прошло несколько дней.

То ли меня так неплохо лечили, то ли час мой еще не настал, но, когда я однажды очнулся, обвел взглядом палату и почувствовал, что хочу есть, то с огорчением понял: еще поживу. Было досадно, что я опять упустил шанс помереть без особых мучений.

В палате, в ее густых сумерках, больные о чем-то беседовали, и я стал слушать их разговор.

– Нет, ребята: все беды – от баб, – хрипел тот, кто лежал у окна.

– Напрасно ты, Михаил, на них бочку катишь, – пытался его урезонить другой, добродушный. – Есть разные бабы, и добрые тоже.

– Все одно: бесово племя! – хрипел обозленный мужик. – Я-то знаю, у меня теперь жизненный опыт.

– И что же за опыт?

– Да была у меня одна: всю душу из меня, стерва, вынула…

Мужик помолчал, решая, стоит ли рассказывать дальше, – но и сумерки, и атмосфера больницы располагают людей к откровенности.

– Она на заводе у нас контролером работала, – заговорил он опять. – Такая глазастая, бойкая… Веркою звали.

– Красивая?

– Нет, что ты! Нос длинный, худая – груди почти нет… Я-то люблю, когда баба потолще. А тут – хрен его знает, какая собака меня укусила! Как мимо Верки пройду – становлюсь сам не свой: будто я отравился… И она, смотрю, тоже мне глазки строит. Заигрывает, короче…

– Ну а дальше?

– Дальше все, как положено. Переспали, короче, мы с ней, у нее на квартире…

Голос у окна смолк, потом скрипнула койка, звякнул стакан – и рассказ продолжался.

– Таких баб у меня раньше не было. В постели крутилась, как флюгер. Ты не поверишь: недели за две, как у нас началось, я похудел килограмм на пятнадцать.

– Страстная, значит, была?

– Не то слово. Да дело-то даже и не в постели – я к ней, понимаешь, душой прикипел!

– Да, это гиблое дело…

– Вот-вот. Ни о чем, кроме Верки, и думать уже не могу – только Верка в глазах и стоит.

– Ну а как дом, семья?

– Да какая там, к черту, семья?! Я ж тебе говорю: ум за разум зашел. Жена с дочкой уехала к матери, дом стал не дом – натуральный бомжатник.

– Ясно… Ну а как дальше?

– А никак. Верка, сучка, рога мне наставила.

– Да ты что? Быть не может!

– Еще как может. – Обладатель голоса возле окна то ли закашлялся, то ли отрывисто засмеялся. – Я-то уж, дурень, жениться собрался на ней, а тут оп-паньки, получите и распишитесь!

– Как это?

– А вот так. У нас в цеху, перед Восьмым как раз марта, была пьянка-гулянка. Ну как обычно: нарезались все до свинячьего визга. Я-то много не пил – к ночи силы берег, а Верка, та выпила. Щечки красные, глазки блестят, и смеется без умолку… А потом гляжу: нету Верки, куда-то пропала. Может, думаю, плохо ей стало? Пойду-ка, ее поищу. А у нас в цеху, рядом с женским сортиром, бытовка такая, ну, где халаты висят. Прохожу рядом, слышу: за дверкою кто-то пыхтит, и похоже, что не один. Я еще ухмыльнулся: надо же, думаю, всюду любовь! Потом баба, которую пялили там, застонала – а у меня сердце и оборвалось: голос-то Веркин!

– Да ну?!

– Вот те и ну… Дверь рванул так, что крючок отскочил. Вижу: мастер наш, Петр Иннокентьевич, юбку Верке задрал и имеет ее откровеннейшим образом…

Рассказчик снова не то засмеялся, не то закашлялся.

– Теперь-то я понимаю, как это было смешно. Мастер жирный, как боров, а Верка худая, как жердь. Видели б вы эту пару – вы бы точно со смеху уделались…

– И что же ты сделал?

– А ничего. Дверь прикрыл да вернулся к столу. Выпил пару стаканов – а потом и не помню, что было.

– А дальше? Как, в смысле, жил?

– Да херово, конечно, мне было… С женой так и не помирился, пока в эту больницу с прободением язвы не загремел. Тут-то она навестила меня: вдруг, подумала, я помираю. Баба она вообще-то хорошая, добрая…

– А что, Михаил, – вступил в разговор кто-то новый, лежавший у двери. – Я слышал, тебе завтра повторную операцию собираются делать?

– Собираются, да. И вот тоже, я думаю, все из-за бабы.

– Как так?

– А вот так. – Человек у окна заворочался, койка его заскрипела. – Николая Аркадьича, доктора нашего, видел? Ну того, кто меня оперировал?

– Видел, конечно.

– А рыжую Аньку, сестру?

– Ту, что в коротком халате? Ну, видел: красивая девка. И что?

– А то, что Аркадьич влюблен в нее, словно мальчишка.

– Да ну?! Он же старый совсем!

– А ты посмотри: когда Анька рядом стоит, он становится потный, краснеет, волнуется и городит тогда невесть что…

– Точно-точно, я тоже заметил!

– Ну вот… Я так думаю: он и тогда, когда ночью меня оперировал, больше думал про Аньку, а не про операцию. Сшил, небось, в моем брюхе что-то не так – поэтому и осложнение получилось.

– Ну ты, Миш, сказанул! – засмеялся мужик у дверей. – Получается, Анька во всем виновата? Что-то совсем у тебя крыша съехала.

– Ты за своей крышей смотри, – вздохнул Михаил. – А Аркадьича я не виню: я его понимаю…

Скоро я мог есть уже без помощи санитарки: руки, хотя еще слушались плохо, но ложку держали.

Трудно сказать, почему меня миновала гангрена: возможно, я пролежал на морозе не так уж и долго. Но, как бы то ни было, я избежал горькой участи многих бомжей: отбывать на тот свет укороченным.

А вот речь долго не восстанавливалась. Язык оставался чужим, и во рту клокотала невнятная каша из звуков. Меня поэтому принимали здесь за немого.

– Ну, чего ты бубнишь? – говорила, бывало, сестра, не разбиравшая моего мычания. – Если нужно чего, так напиши на бумаге. Или ты, бедолага, и грамоте не разумеешь?

Когда миновала опасность для жизни, мне больше не ставили капельниц, и лечение ограничилось теплой постелью да больничной едой.

Но сильнее лекарств, благотворней еды и постели на меня действовала доброта здешних женщин: сестер, санитарок, буфетчиц. Можно было подумать, что в эту больницу для бедных нарочно собрали работать одних только добрых, хороших людей.

До сих пор с благодарностью вспоминаю Кузьминичну, постовую сестру. Это была громогласная крупная женщина – «не баба, а царь-пушка», как выразился кто-то из больных. На тяжелом бровастом лице Кузьминичны обыкновенно бывало настолько суровое выражение, что казалось, она тебя вот-вот прихлопнет как муху. «Ух, страшенная баба!» – подумает тот, кто не знал ее ближе. Но, на самом-то деле, такая свирепая внешность скрывала редкостную доброту. Кузьминична словно боялась, что всякий встречный и поперечный начнет ей садиться на шею, и потому напускала столь мрачный, пугающий вид.

– Ну что, симулянты? – рычала она, заходя к нам в палату. – Кому на укол – живо дуй в процедурную! А тебя, немой, что, не касается? Ишь, разлегся тут, словно барин…

А потом, уже ближе к ночи, она заходила в палату с промасленным свертком в руке и бросала его мне на кровать.

– На, пожри-ка домашнего, – приказывала она. – А то на тебя смотреть тошно: одни глазищи остались да борода…

Я что-то мычал ей в ответ, прижимал руку к сердцу, а она улыбалась одними глазами: такими синими и молодыми, что они казались чужими на морщинистом грубом лице.

В пакете обычно лежали картошка и сало, а то пирожок или пара блинов. Я предлагал угощенье соседям, но они дружно отказывались.

– Нет уж, дед, ешь-ка сам, – смеялись они. – А то ведь Кузьминична сразу прибьет, как узнает, что мы тебя объедаем…

Сил во мне прибавлялось, и я уже мог выходить из палаты, чтобы медленно, опираясь рукою о стену, шаркать вдоль коридора.

Обветшалая эта больница, как две капли воды, походила на ту, где работал я раньше. И ладно бы здание – типовой был проект, которых по всей-то стране понастроены были десятки, – но сама атмосфера, сам дух этой вот в полном смысле народной больницы возвращал меня в прежние годы. «Да, больница для бедных, – думал я, шаркая длинным ночным коридором, в зыбком свете мигающих ламп. – Для всех, значит, нас, для народа. А кто заболел, тот и беден: недаром же «бедный» – от слова «беда»…

Что мне встречалось на этих ночных одиноких прогулках? Видел больных, выходивших курить на пожарную лестницу. Запах табачного дыма мешался с запахами лекарств и повязок, огни тлеющих сигарет то притухали, то разгорались, а голоса звучали так настороженно-тихо, как будто ночные курильщики боялись разбудить задремавшего духа больницы – того, от которого здесь зависела жизнь или смерть, исцеление или погибель…

Видел сестер, которые урывали минуту среди всей суетни-беготни, которой полна их работа – уколы да клизмы, капельницы да перевязки – и садились на сестринский пост, чтобы дать отдых гудящим ногам. Так, бывало, покойная бабка Матрена Ивановна говорила мне: «Ох и наломалась я, Гришенька, нынче: ноги гудят, словно колокола…» – и вынимала из пыльных калош свои страшно распухшие, словно и вправду чугунные, стопы… Вот и сестры трудились навроде крестьянок: только полем их были палаты, а грядками – койки с больными.

Время от времени тихий пустой коридор оживал. Гудел лифт, гулко лязгали его железные двери – и по коридору гремела каталка. На носилках, стеная, лежала седая старуха с огромным, горой возвышавшимся животом, а санитарка, быстро толкая каталку, на ходу объясняла:

– Ничего-ничего, Господь милостив: может, и обойдется. Сейчас снимок сделаем, а потом, с Божьей помощью, и операцию…

– Как операцию? Я не дамся! – хрипела старуха, хватаясь за воздух руками.

– А куда же ты, милая, денешься? – изумлялась разговорчивая санитарка. – Да ты не боись! У нас доктора знаешь какие? Одно слово – орлы!

Временами мне начинало казаться, что я снова доктор и что меня ждут больные. Видимо, вся атмосфера больницы, вся эта жизнь, столь знакомая мне, так воскрешала былое, что я забывал о своем нынешнем положении. Стоило где-нибудь на этаже зазвонить телефону, как я начинал торопливо спускаться по лестнице. Перехватывая руками перила – ноги слушались плохо, – я одолевал пролет за пролетом, не позволяя себе даже небольшой передышки. Уверенность в том, что меня ждут, что я нужен кому-то, была несомненной и полной. Когда я, задыхаясь, торопился в приемное, мне было нисколько не жалко себя самого, своих слабых ног и помороженных рук, но было страшно, что я не сумею дойти…

Наконец я распахивал двери приемного – и молодая сестричка удивленно спрашивала:

– Тебе чего, дед?

Я оглядывал комнату с голыми стенами, стол, кушетку, окно – и осознанье реальности медленно возвращалось ко мне. Я видел свои почерневшие ногти на красных, распухших руках, видел дырявые тапочки и казенные полосатые брюки. «Я, что, никому здесь не нужен?» – соображал я наконец, и глаза мои наполнялись слезами…

– Ну что ты, дедуля? Не плачь, – говорила сестра. – Эка невидаль: ну, заблудился. Посиди-ка пока на кушетке, а я, как журнал запишу, провожу тебя до отделения.

Неожиданно входная дверь распахнулась – холодом ночи пахнуло с улицы, – и загремела каталка, тяжело переваливаясь через порог. Врач скорой что-то кричал, торопясь сдать раненого, пока тот был еще жив. Санитарка с сестрой кинулись к носилкам, к хрипящему парню, в груди у которого – слева, чуть ниже ключицы – торчала ребристая черная рукоять ножа. Алая кровь пузырилась над раной. «Значит, лезвие в легком, – подумал я, так волнуясь, как будто мне самому предстояло его оперировать. – Нож как раз над дугою аорты: если попали туда – шансов выжить немного…»

Парень хрипел и отплевывал алую пену. Молодая сестра потянулась к ножу, и мне показалось, что она собирается его выдернуть.

– Ты что д-делаешь?! – крикнул я, заикаясь, и схватил ее за руку.

– Так ты что, не немой? – изумилась она. – А мне говорили…

– Н-неважно, что там г-говорили! Парня быстро – в операционную!

– Нет, но как же? Сначала доктора надо позвать…

– Делай, что г-говорят! А врачам я сам по-позвоню. Давай-давай, шевелись!

Как ни странно, сестра с санитаркой послушались и быстро, бегом, покатили носилки к лифту. Было, видать, в моей роже и голосе что-то такое, с чем не поспоришь.

Я набрал номер хирургической ординаторской – список телефонов лежал под стеклом на столе – и мужской сонный голос ответил:

– Ну что там, Марин?

– П-поднимайтесь в операционную, там т-тяжелое ножевое ранение!

– Ни хрена же себе! – Голос сразу проснулся. – А кто это у телефона?

– Н-неважно. П-поторопитесь…

Я бросил трубку – и долго не мог успокоить дыхание и унять сотрясавшую тело тяжелую дрожь…

После той встряски в приемном меня как озарило: «Я же ВИЧ-инфицирован – я опасен для тех, кто меня лечит…»

Теперь, когда я это вспомнил, оставаться в больнице я больше не мог. «Еще слава Богу, что обошлось без ампутации, – думал я, лежа ночью без сна в беспокойно вздыхавшей и бредившей общей палате. – Слава Богу, что я не запачкал других своей кровью… Но теперь решено: вот дождусь только дня – и уйду».

Казалось, рассвет никогда не наступит. Когда я задремывал, мне отчего-то мерещился старый волк со свалявшейся шерстью: худой, как скелет, он трусил по весеннему лесу меж кочек и луж. Лапы вязли в грязи, хвост висел, как полено. Наверное, волк хотел перед смертью забиться в чащобу, в болотную глушь, чтобы там умереть. Он дышал хрипло и часто, вывалив сизый язык, а слюна капала с желтых зубов. Вот он упал, но сумел-таки встать и тяжелою рысью пробежал еще сотню шагов. Потом он измученно лег, нашел мутным взглядом луну и завыл…

– Эй, ты чего? – тряс меня за плечо мой сосед по палате. – Ты чего воешь?

– А? Что такое? – сквозь чащобу, которую видел я до сих пор, проступили койки, окно, стойки капельниц – и я возвратился в палату…

Когда в час обхода усталый и грустный Аркадьич, наш доктор, подошел к моей койке, я сказал ему, чуть заикаясь:

– Д-доктор, я ухожу. Спасибо вам, что п-подлечили.

– Так ты что, не немой? – удивился врач.

– Нет, г-говорящий.

– Ну дела! А мы тебя за немого держали. Обманул, обманул… – Аркадьич, похлопав меня по руке, засмеялся, но глаза его оставались грустными, как у побитой собаки.

– Да, и вот еще что, – сказал я, глядя мимо врача в потолок. – У меня ВИЧ, так что вы уж, на всякий п-пожарный, сестер-то п-проверьте…

– ВИЧ? А откуда ты знаешь?

– Да уж как-нибудь знаю.

– Так-так… – Аркадьич, сдвинув колпак на затылок, озадаченно почесал лоб: – Удивил ты нас, дед… Что ж ты раньше молчал?

– Да я сам только вспомнил. Я ж у вас тут без п-памяти был…

Уходил я в обед. Сердобольные санитарки и сестры собрали кое-какую одежду, нашли мне ботинки, еще вполне крепкие – это, наверное, кто-нибудь помер, а обувь его не забрали – да еще вручили мне пакет с пловом, оставшимся от обеда.

– Хоть будет сегодня чем пузо набить, – проворчала Кузьминична. – Я к тебе, честно сказать, привязалась. Вот только обидно, что ты говорящий. Держали тебя за немого, жалели – а ты вон чего учудил!

– Так что же? – Я даже заулыбался. – Г-говорящие, что ли, не люди? Жалеть их не надо?

– Ну, не скажи: немых все же жальче, – засмеялась Кузьминична. – Опять же, и слова худого не скажут…

За те три недели, что я провалялся в больнице, уже наступила весна. Город встретил меня грязью, лужами, вонью оттаявших свалок и бензиновым чадом машин.

И я вдруг почувствовал, что оставаться в городе я не могу. Городская весна и всегда-то была для меня тяжела, а сейчас, когда я был уверен, что эта весна уж точно последняя в моей жизни, оставаться среди городской суеты было просто невыносимо.

«Да и помереть-то спокойно мне здесь не дадут, – думал я, ковыляя к вокзалу. – Только свалишься – отволокут, глядишь, в ту же больницу. Вот будет смех и позор! Нет уж, увольте: ушел – так ушел насовсем…»

Последний вагон дизель-поезда, в который я влез, подтянувшись на поручнях, – распухшие ноги болели и слушались плохо – оказался пустым. Было похоже, что его только что вывели из-под бомбежки – настолько он был раскурочен, разбит.

Когда дизель тронулся и кирпичные стены пакгаузов поплыли за грязным стеклом, показалось, что все это было когда-то со мной, только очень давно. С унылыми городскими окраинами – с ангарами, будками и заводскими цехами, с кран-балками, что возвышались над грудами ржавого лома, – я расставался легко, как с мучительным сном. Сырой свежий ветер, тянувший в разбитые окна вагона, так меня утешал, словно в тех перелесках-полях, куда нес меня поезд, ожидалась какая-то новая жизнь. «Странно мы, люди, устроены, – думал я, глядя в мелькавшую рябь черно-белых, прозрачных березняков. – Умом понимаешь, что больше тебе ничего не покажут, что все уже кончено, а душа все равно ожидает чего-то…»

Громыхнул под колесами мост, промелькнуло коричнево-пенное, мускулистое тело реки – и опять мы катили над волнами бурых полей, уже совершенно свободных от снега.

Я вспомнил о плове, который мне дали в больнице. Есть совсем не хотелось, но выбросить этот последний подарок не поднималась рука, и я стал есть прямо пальцами, запуская их в жирный пакет. Нараставшая сытость туманила голову; управившись с пловом, я лег на лавку и задремал.

Меня разбудили и вытолкали из вагона в каком-то поселке (название я позабыл), где рядом с железнодорожной платформой была автостанция.

«Спас-Углы», – прочитал я табличку на заляпанном грязью борту автобуса. Водитель курил, открыв дверь кабины. «Спас-Углы – это мне подходяще», – решил я и обратился к шоферу:

– Слушай, друг, не подбросишь до Спас-Углов?

– А какого ты там рожна позабыл? – Водитель угрюмо взглянул на меня.

– Я-то? А я тамошний, – соврал я. – Ну, то есть родом оттуда.

– Ну тогда залезай! – Водитель вздохнул, бросил в лужу окурок и хлопнул разболтанной дверью кабины.

– Только это… – сказал я ему, уже из салона. – У меня денег нет.

– Ну ты красавец! – почти восхитился водитель. – Да что ж за день нынче: все ездят бесплатно!

– Что ж, вылезать?

– Да уж ладно, сиди. Скажи, дед, спасибо, что мне все равно в эту сторону ехать.

И мы покатили. На выезде из поселка в автобус подсело еще несколько человек. Все они были знакомы с водителем, по-свойски здоровались с ним, а после, усевшись напротив друг друга, продолжали давно, видно, начатый разговор о посадке картошки.

– Я, знаешь, каким удобрением пользуюсь? – перекрикивал шум мотора хмельной краснолицый мужик. – Я по две кильки бросаю в каждую лунку. Картошки потом собираю – ведерко с куста!

– Да ты что?! – изумлялся его собеседник. – Я б не выдержал, сам бы всю кильку сожрал!

– А я так и делаю, – хохотал краснолицый. – Две штуки в лунку, а две – себе в рот!

Пока я их слушал, мне было не так одиноко. Но стоило мне ненадолго отвлечься от их оживленной беседы, приникнуть к окну, как опять я себя ощущал одиноким измученным волком, которому нужно одно: помереть без помех и без чьих-либо взглядов.

Места, где мы ехали, были очень красивые. Над черно-белою рябью березняков розовел дым ветвей, за которым сквозила небесная синь. По низинам блестела вода. Минут через сорок автобус притормозил, и водитель мне крикнул:

– Дед, вылезай! Я в Спас-Углы не поеду: сам видишь, дороги какие. А деревня твоя за бугром, километра четыре отсюда.

Я долго смотрел вслед автобусу, который, все уменьшаясь, то появлялся вдали на пригорке, то исчезал. Казалось, что этот автобус увозит последнюю связь с человеческим миром.

«Ну что, двину в сторону Спас-Углов? – спросил я себя самого, переминаясь на грязной обочине. – Пожалуй, что так – не стоять же на месте?»

День угасал, и красневшее солнце клонилось к закату. Я ковылял, увязая в отмякшей земле. Ноги тут же промокли. Проселок местами почти исчезал: приходилось брести наугад по прошлогодней траве и по талой воде. Название «Спас-Углы» меня чем-то манило. «Как будто и вправду я родом оттуда», – думал я, отирая вспотевший пылающий лоб.

Скоро я изнемог. Стало ясно, что до темноты мне к деревне не выйти. «Ночевать где-то здесь? – думал я, озираясь и трудно дыша. – Но у меня нет даже спичек. А хоть бы и были – костра в этой сырости не развести…»

На счастье, за перелеском мне встретился стог соломы-старновки.

– Ну, слава те, Господи, – бормотал я, разрывая руками пещерку в сопревшем, мышами пропахшем стогу. – Мне опять повезло: будет, где ночевать…

В стогу я лежал, как зародыш внутри набухающей почки. Меня окружал прелый дух прошлогодней соломы – и жизни в нем было больше, чем тления. Чем-то даже бродильным, хмельным пробивало сквозь хлебную прель – и во мне, пока я лежал в полудреме, бродили хмельные и легкие мысли. Казалось, что я невесомо лечу сквозь пахучую тьму, сквозь мышиные шорохи-писки – и совершенно не чувствую тела, которое, если честно сказать, уж давно опостылело мне…

Подо мною журчала вода – ручеек пробивался под стогом – а вверху переливом звучали протяжные крики гусей. Это все наполняло меня волнующим, острым томлением счастья. Казалось, меня ждет бесконечная, полная радости жизнь – и ожиданиям этим ничуть не мешало сознанье того, что я скоро умру.

Временами я все же задремывал – и во сне видел крыши домов, колокольню вдали, над темнеющим липовым парком, блистающий пруд с рыбаками, тащившими бредень. «Что за деревня? – спрашивал я самого же себя. – Ах, да: Спас-Углы…» Потом мне мерещилось стадо коров, что мычащим потоком заполнило деревенскую улицу, и я слышал отрывисто-сочное щелканье пастушьих кнутов. Эти удары все чаще врывались в мой сон, пока я, проснувшись, не понял, что это погоныш, болотная курочка громко свистит где-то неподалеку.

Вот он-то, погоныш, меня окончательно и разбудил. Я вылез из стога. Восток розовел, а на западе тлели последние звезды. Деревья стояли в тумане. Все вокруг было сочным, напитанным влагой: на каждой торчащей соломине стога висела тяжелая светлая капля.

«Ну что, пора двигаться дальше?» – спросил я себя самого. Казалось, я стал самому себе посторонним. Будто в эту вот ночь, что провел я в стогу, душа окончательно отделилась от тела – и я теперь с недоумением наблюдал за самим же собой. Я видел, как бородатый худой человек медленно бродит у стога, пытаясь определить, где дорога? На лице его видно улыбку, какой улыбаются дети или безумцы: улыбку застенчиво-тихого счастья.

Вот он вышел на грязный, водою залитый проселок и побрел по нему. Разбуженный чибис порхнул из кустов ивняка и заметался над полем, крича:

– Чьи вы? Чьи вы?

– Чьи мы? – переспросил бородатый, нетвердо ступающий странник. – Убей Бог, не помню, приятель…

Со взгорка открылась деревня. Но это было совсем не то райское место, которое я видел ночью во сне. На склоне лепилось пять-шесть домишек. Внизу, под обрывом, шумел полноводный ручей. Лачуги, казалось, вот-вот соскользнут под обрыв. «Вот тебе и Спас-Углы, – подумал я озадаченно. – Похоже, что их самих надо спасать: еще две-три весны, и дома рухнут…»

Скользя по размякшей дороге, спустился к ручью, перешел его вброд и медленно стал подниматься к деревне. Несколько раз я упал – было трудно карабкаться в гору. Я уже задыхался, когда, наконец, поравнялся с крайней избушкой. Нестерпимая жажда палила мне грудь. Неподалеку увидел колодец: его невысокий притопленный сруб словно плыл в озерце розоватой воды, отражающей небо.

Вода внутри сруба была темной и чистой. Я сначала обмыл грязные руки снаружи – и только потом, перегнувшись внутрь сруба, начал жадно зачерпывать воду.

Вдруг послышался чей-то насмешливый голос:

– Ты попей воды холодной – и забудешь про любовь!

Я выпрямился и огляделся, но в первый миг никого не увидел: взошедшее солнце слепило глаза. Лишь заслонившись от солнца рукой, заметил старуху с ведром, в телогрейке и в огромных резиновых сапогах. Чтоб глубоко не увязнуть в грязи, она непрерывно переступала, и было похоже, старуха танцует. Она с любопытством разглядывала меня – рассуждая вслух:

– Ишь тощщой-то какой… И бородища-то, гля – как у лешего! Видать, заблудился – иначе чего бы ему здеся делать?

Продолжая топтаться в грязи, она не сводила с меня внимательных глаз.

– А ты, видать, будешь моложе меня, – заключила старуха. – Тебе, должно, лет всего шестьдесят… Угадала, ай нет?

– Пятьдесят, – буркнул я, отирая намокшую бороду.

– Всего-то! – махнула рукою и засмеялась она. – Я-то буду постарше…

Действительно, вид у нее был очень древний – лицо потемнело и ссохлось, словно у мумии, но поразительно юными были глаза и насмешливый голос.

– Давай, бабка, воды тебе наберу, – предложил я. – Мне отсюда удобнее.

Она, шмыгнув носом, передала мне ведро.

– Смотри только, не упусти, – строго предупредила она. – А то на вас, ротозеев, ведер не напасешься.

Зачерпнув из колодца воды, я предложил старухе:

– Может, до дома ведро донести?

– Что ж, донеси, – разрешила она.

И мы с ней пошли по пустынной деревне.

– Отчего же вы так называетесь? – спросил я ее.

– Как?

– Ну смешно: Спас-Углы…

– Раньше еще смешней было, – засмеялась старуха. – Спас-Турлы. А потом, как царя-то прогнали, мы стали Углами. Почему, говоришь? А хрен его знает. Всего, мил-человек, не объяснишь…

– Это верно, – согласился я с ней.

Живые пронзительно-синие глазки бабки то с любопытством поглядывали на меня, то окидывали деревенскую улицу.

– Всего шесть хат осталось, – поясняла она, семеня рядом. – Да и в тех-то никто не живет. Хорошо, если летом приедут, а зимою – живой души не докличешься.

– Что ж, совсем никого?

– Да почти что. Глухая Матрена не в счет. Она уж с печи не встает: не иначе, как скоро преставится. А Петруха Антипов – его не поймешь. То он вроде живет, печку топит, то где-то бродит – ну вот навроде тебя. Но Петруха и смолоду был дураком – чего с него взять?

У меня было странное чувство, что я давно знаю эту старуху и знаю людей, о которых она говорит. И даже деревня, в которой я никогда не бывал, казалась знакомой. «Вот сейчас повернем, – думал я, с трудом поспевая за быстро шагавшей бабкой, – и за домом должна быть большая ракита…» Действительно: старая, в три обхвата, ракита, покрытая желто-зеленою дымкой листвы, стояла за поворотом дороги.

– Пришли! – объявила старуха.

Я, конечно, не ждал здесь увидеть богатых хором – но ветхость ее похилившейся, крошечной, в землю вросшей избушки поразила даже меня.

– Как ты в ней помещаешься? – спросил я хозяйку.

– Как нужда поприжмет, – засмеялась она, – так и в мышиную нору залезешь!

Вслед за хозяйкой я протиснулся в низкую дверь. В сенцах нащупал рукой угол лавки и с облегченьем поставил ведро.

Поначалу в избушке было темно, пока я не привык к водянистому свету, который цедило окошко размером в четыре ладони. Стал виден угол печи, стол, на котором мерцали бутыли, и пучки сухих трав, которыми были увешаны стены.

– Вот так и живу! – сказала старуха. – Ты пока отдышись.

Она исчезла за печью, а я сел за стол. Запахи мяты, полыни, укропа наполняли сумрак избы. Я попал словно в логово древней ведуньи – а бормотанье старухи, копавшейся где-то в запечье, напоминало причеты или заклинания. И опять начинало казаться, что я уже был в этом логове Бабы-яги…

– Угощать тебя буду! – с потешною важностью проговорила хозяйка, усаживаясь напротив. – Такого, как мой, ты навряд ли где пробовал.

Чмокнула пробка, и резкий запах сивухи наполнил избу. Старуха разлила пахучее зелье по кружкам, пробормотала:

– Ну, дай Бог тебе счастья, мил-человек, – и решительно выпила.

«А бабка-то пьяница», – подумал я и, не чуя подвоха, глотнул самогон. На горле как будто сомкнулись горячие клещи, и я чуть не выкашлял зелье обратно.

– Ну ты даешь! – наконец сумел выдохнуть я. – Чего уж я только не пил… Но такого! Признавайся: чего ты туда намешала?

– А энто секрет! – засмеялась старуха. – Что, понравилось?

– Не то слово… – я все не мог отдышаться. – А закусить, что ли, нечем?

– Не, я закуску не признаю: она градус крадет, – пояснила она.

И снова разлила зелье по кружкам. Увидев, что я замотал головой, она была явно разочарована.

– Да ты только понюхай, как пахнет! – с обидою проговорила Баба-яга. – А горит – лучше чистого спирту!

И она тут же устроила мне демонстрацию. Вспыхнула спичка, и синее пламя – точь-в-точь такого же цвета, как ясные глазки старухи, – легко заплясало над кружкой. «Нет, она точно колдунья, – думал я, глядя на старуху уже соловеющими глазами. – Не ест ничего, пьет эту отраву: так обычные люди не могут…» Сумрак хаты мерцал, озаренный синеющим пламенем, стены и потолок то приближались, то отдалялись. Пучки трав шуршали по стенам – казалось, что ветер тянул через сумрак избы.

– Как тебя хоть зовут? – спросил я заплетающимся языком.

– Меня? Анькой кличут, – послышался звонкий, совсем не старушечий, голос. – А кто и Анчуткой…

Я с изумлением видел, как на меня смотрит юный, кого-то мучительно напоминающий взгляд… Лицо старухи менялось: оно то расплывалось в нечеткое, зыбкое, как простокваша, пятно – то опять собиралось во что-то творожисто-плотное. С каждой секундою это лицо становилось моложе: я уже не видел ни грубых морщин, ни обвиснувших щек – видел один только взгляд синих радостных глаз…

Потом стол взлетел вверх, к потолку – и я отключился.

Очнувшись, увидел изнанку стола: столешница снизу была неостругана, грубо-шершава.

Я попросил:

– Ради Бога, воды…

Послышался звонкий насмешливый голос:

– Ты гля-ка, живой! А я-то уж думала, гость мой загнулся…

Ведунья подала мне чашку, и я с опаской спросил:

– Это не самогон?

– Не боись! – засмеялась хозяйка. – Тут травки усякие – чтоб тебя в ум привести.

Питье пахло мятой, полынью. С каждым глотком было легче дышать, и голова прояснялась. «Ну точно, как в сказке про Бабу-ягу, – подумал я, допивая старухино зелье. – Опоила сначала мертвой водою, теперь вот живой, а что будет дальше – не знаю…»

Силы ко мне возвращались, и я сумел сесть на лавку. В углу я увидел стальной змеевик самогонного аппарата.

– Да у тебя здесь целая винокурня, – поразился я.

– Что ты! – радостно закивала бабка. – У меня тут, когда первач каплет, такой стоит дух – мыши ползают пьяные!

– А еды у тебя никакой, часом, нет? – спросил я, почувствовав рези в пустом животе.

– Еды-то? – хозяйка, казалось, была озадачена. – Это надо подумать…

Она почесала корявыми пальцами голову и оглядела избу быстрым взглядом.

– Вспомнила – у меня же в сенцах корки киснут!

Отлучившись и быстро вернувшись, старуха поставила передо мною глубокую миску. В ней чавкала серая жижа, и от нее исходил дрожжевой кислый дух.

– Что это?

– Хлеб, картохи, еще там чего-то… Это я для самогону затерла. Да ты лопай, не бойся. Поросят-то я раньше, бывало, этим кормила – и здоровущие, черти, росли!

– Спасибо, конечно! – Я все не решался приниматься за угощение, несмотря на мучительный голод. – А из чего же ты самогон будешь делать?

– Об этом, мил-человек, не тужи. – Она опять засмеялась. – Самогон-то я из чего хошь могу выгнать – хоть из куриного бздёха!

– Ну, раз так… – И я принялся за еду.

Пальцами я выуживал из лохани то склизкую хлебную корку, то сизую половину картофелины. Я громко чавкал, и жижа текла по моей бороде, а старуха с живым любопытством следила за трапезой.

– Ишь как лопает, – говорила она обо мне, словно о постороннем. – Оголодал, видать, пока шлялся по белому свету…

Поразительным был ее взгляд: синий, радостный, яркий. Никто никогда не смотрел на меня так, как эта старуха: с насмешкою и сочувствием одновременно.

– И давно ты одна? – спросил я, продолжая жевать.

– Не помню. Лет тридцать, а может, и больше.

– Дети-то есть?

– Сынок был, Ванюша. От тифа сгорел.

– Давно?

– А еще в ту войну, в Гражданскую…

– Какую-какую?

– Ну, в Гражданскую, когда красные с белыми бились. Сыпняк тогда всех косил. Вот и Ванечку моего – ему пять годков было – я уберечь не смогла. Да и как, скажи, уберечься? Вошь, зараза, кишела кишмя. Я уж ее и бутылкой давила, и камнем, и Ване рубашки меняла почти каждый день – он у меня такой чистенький был… А вот, все одно, не спасла…

– Так тебе же, выходит, больше ста лет?!

– Может, и так: я годов не считаю…

Сон, что я видел, ночуя в старухиной тесной избе, был очень сложным: казалось, в одну эту ночь я еще раз прожил свою жизнь. Главное, снилось все одновременно: детство, молодость, зрелость и старость. То есть вся моя жизнь, представлявшая ранее некую ленту событий, протянутых из младенчества в старость, вдруг смоталась в причудливо-сложный клубок, который я видел весь сразу. «Так вот она – жизнь, – думал я. – Правда в том, что вся она – в настоящем, что времени – не существует!»

Очнулся я утром. В оконце бил яркий сноп света. Пыль плясала в лучах; от стеклянных бутылок на стены ложились зеленоватые блики.

«Где же старуха?» – подумал я, приподнимаясь на лавке. Ее здесь присутствие явственно мной ощущалось – хотя, сколько я ни осматривался, увидеть хозяйку не смог. Заглянул даже в запечье, но и там никого не нашел. Анчутка как провалилась сквозь землю. Но я чувствовал, что бабка незримо присутствует здесь, продолжая за мной наблюдать.

Я вышел во двор и оглядел деревенскую улицу. Как и давеча, было безлюдно. Низкое солнце слепило глаза, а небесная синь была сочной, густой. Я пошел по едва видной тропке, задворками опустевшей деревни. Мысли о чудной старухе меня не оставляли. Синева неба напоминала ее живой взгляд; белесые клочья сухой прошлогодней травы были точь-в-точь как ее седые космы; корявый сук яблони, на который я чуть не наткнулся, напомнил ее сухощавую руку. Казалось, Анчутка таинственно растворилась во всем окружающем, стала частью его.

Я смотрел на дома против низкого солнца, и деревня будто бы таяла в солнечном блеске. Но я теперь знал: ни старуха, ни эта деревня, ни вообще что-либо, существовавшее в мире, не может вот просто так взять и исчезнуть. Нет, думал я, это все остается и где-то живет. Только мне, пока я таков, каков есть, трудно проникнуть туда, в те пространства, где все остается нетленным. Я пока отгорожен от этого мира какою-то словно преградой – но раз сохраняется все, что когда-либо было, то и я сам не должен исчезнуть бесследно. «Бог сохраняет все…» – повторял я, как заклинание, и на душе становилось легко и спокойно. Необходимость бессмертия, Бога впервые в тот день явилась мне не как результат рассуждений, не как отвлеченная мысль – но как очевидность, как ясная и несомненная истина. У истины этой в тот день было как бы лицо, был живой человеческий взгляд, который смотрел на меня, улыбаясь…

Я не могу на словах передать то огромное, важное, что я чувствовал в это ясное утро на окраине солнечной, тающей в дымке деревни – но в душе моей произошла глубочайшая перемена. Может быть, именно ради этого утра, ради этих вот мыслей и чувств совершалось все то, что случилось со мной. Я тогда в первый раз ощутил: если в мире есть Бог – значит, в нем есть и я. И мое пребывание в мире – не просто случайность, не просто каприз своевольной судьбы; нет, во всем, что случилось со мной, несомненно содержится некий высокий и радостный, все озаряющий смысл…

В тот же день, к вечеру, я вышел к монастырю. Привратник, улыбчивый лысый гигант в серой штопаной рясе, остановил меня:

– Ты куда, дедушка? Служба кончилась – вон уж расходятся все.

– А нельзя ли у вас тут заночевать? – спросил я его.

– Заночевать-то? Наверное, можно, – ответил, подумав, привратник. – Вот погоди, настоятеля только спрошу.

Он скоро вернулся: большой, добродушный, похожий на Деда Мороза.

– Ну, слава Богу: отец игумен благословил! – сообщил он мне с искренней радостью. – Можешь остаться.

Я успел еще и поужинать. В трапезной, кроме меня, гороховый суп и перловую кашу доедали еще несколько человек. Мать с испуганным бледным младенцем лет трех; двое старушек, о чем-то все время шептавшихся; и еще горбун в черном плаще, уплетавший и кашу, и суп с поразительной жадностью.

Нас торопил суетливый послушник в замызганной рясе.

– Побыстрей, побыстрей! – ворчал он, собирая посуду. – Что ж мне всю ночь убираться за вами?

Я вышел вместе со всеми. Первые звезды уже зажигались на зеленеющем небе. Горбун, натянув на торчащие уши широкополую шляпу, куда-то заковылял, опираясь о толстую трость. Под плащом, как рюкзак, выпирал его горб. «Он, наверное, тоже в гостиницу», – подумал я и пошел следом за ним.

Комната, где ночевали паломники, имела казарменный вид: армейские двухъярусные кровати стояли вдоль стен. Под потолком тлела дежурная синяя лампочка.

Горбун сдернул шляпу и плащ, с обезьяньей ловкостью влез на верхнюю койку, поворочался там и затих. Я выбрал место поближе к окну – на панцирной сетке лежало мышастое, вдвое сложенное одеяло – и, словно в яму, упал в тишину и забвение сна…

Проснулся рано, еще до того, как звонили к заутрене. Горбун, было слышно, храпел наверху. Я себя чувствовал на удивление бодрым: голова была ясной и руки почти не дрожали. «А что, если мне попроситься остаться при монастыре? – подумал я. – Тут меня хоть похоронят по-человечески, а то в лесу так и будешь валяться, пугать грибников…»

Монастырь, несмотря на столь ранний час, был уже полон жизни. Двое послушников тащили в прачечную большую корзину белья. Где-то тюкал топорик, звякали ведра, и было слышно, как льется струя из водоразборной колонки. За воротами загудел и проехал грузовичок. Три бледных монаха вышли, крестясь, из дверей храма.

Вообще, монастырское утро мне чем-то напомнило утро больницы: ощущением трудно прожитой ночи – в сочетании с ясной, решительной бодростью наступавшего дня. Ведь монастыри, как и больницы, не знают отдыха круглые сутки: здесь молятся, там оперируют. И у всех, кто выдержал трудную ночь, в душе живет чувство, что все они общим усилием как бы сделали утро возможным, приблизили и утвердили рассвет.

«Где найти настоятеля?» – думал я, обходя монастырь. На воротах дежурил все тот же привратник.

– Настоятель-то где? – переспросил он меня, улыбаясь. – А во-он он, гляди: катится, как колобок…

Посмотрев, куда он показывал, я увидел невысокого толстяка в черной рясе, шагавшего в сопровождении целой толпы из мирян и монахов. Краснолицый и крепкий, как гриб-боровик, он на ходу отдавал приказания. Речь отца Нила лилась плавно, округло – и так же округло и плавно двигались белые руки.

– Поосторожнее, дети мои, поосторожнее, – говорил он, напирая на «о». – У нас тут все ветхое, тронешь – развалится. Так вы больше работайте не кувалдой, а лаской. На ласку-то всякая вещь отзывается – верно я говорю?

Но, несмотря на елейные речи, быстрые глазки о. Нила были жестки, остры. «Не такой, видать, ты и масляный, гриб-боровик», – подумал я, выжидая момент, когда можно будет к нему обратиться. Но он сам заметил меня и спросил:

– А ты с чем пожаловал, братец?

Не отводя глаз, я выдержал жесткий взгляд настоятеля.

– Нельзя ли пожить здесь у вас? Если надо – согласен работать.

– А ты, мил-человек, не убивец ли, часом, не душегуб? – спросил он меня с леденящею ласкою в голосе.

– Нет, Господь миловал, – отвечал я ему.

Взгляд настоятеля повеселел – он, видно, решил, что мне можно верить – и о. Нил забормотал прежней окающей скороговоркой:

– Ну ладно, ну ладно… Мне сейчас недосуг – а ты сходи к отцу Якову, моему заместителю. Скажи: я остаться благословил. А уж он тебе, братец, укажет, чем надо заняться…

Разобрать рукопись дальше не было никакой возможности. Буквы то лезли одна на другую, то растягивались в волнистую линию.

О. Яков долго смотрел на последнюю исписанную страницу тетради: ее перечеркивал косой след карандаша. Потом, видно, грифель сломался, и карандаш, соскользнув, надорвал угол страницы: он болтался на тонкой бумажной полоске. «Так вот и вся наша жизнь», – вздохнул о. Яков.

Ровно неделю он разбирал по ночам эту исповедь доктора. И теперь, когда чтение было закончено, ему стало вдруг одиноко и горько оттого, что умолк собеседник, который беседовал с ним эти долгие ночи.

Было ясно: теперь он, о. Яков, не сможет так просто взять да и выбросить эти четыре тетради. «Конечно, я должен все это перепечатать, – монах смотрел на тетради, лежавшие перед ним на столе. – Иначе никто никогда этих записей не прочитает – а жаль…»

Несмотря на позднюю ночь – на часах было половина четвертого – о. Яков решил начать прямо сейчас. «Все равно не засну», – думал он, выходя на заснеженный двор и направляясь в сторону канцелярии. После вечернего снегопада все было волшебно переменившимся: паперть храма, скамейки и клумбы, зубцы древних стен. Шапки снега искрились в фонарном желтеющем свете, и что-то праздничное, рождественское чудилось в этом сиянье, в морозном и чистом до сладости воздухе. Скрип шагов раздавался так громко, что о. Яков боялся разбудить весь монастырь. Оглянувшись, он видел свой собственный след, четкий и одинокий, пересекавший заснеженный двор: он был похож на строку, что легла на белевшее поле страницы.

Отперев канцелярию, включив свет и компьютер, о. Яков долго сидел перед тихо гудящим экраном, грел дыханием руки и все не решался начать. «Как назвать эту папку? – думал он, и в его памяти всплыло лицо мертвого доктора, жизнь которого монах теперь знал почти так же, как и свою. – Ладно, назову ее «Доктор», а там будет видно…»

Раскрыв первую из тетрадей, о. Яков привычно пробормотал: «Господи, благослови!» – перекрестился и тронул озябшими пальцами клавиатуру. Дрожащий курсор побежал по белевшему полю экрана, оставляя слова: «Счастье мать, счастье мачеха, счастье бешеный волк…»

Романс на стихотворение «Не для меня» А. Молчанова.