Все события, герои, названия организаций, заведений и иных объектов являются вымышленными. Любое совпадение с реально существующими людьми или местами — случайность.

В тексте присутствуют откровенные сцены, эмоциональные моменты и нецензурную брань.

Автор не преследует цели пропаганды нетрадиционных отношений. И подчеркивает, что произведение является художественным вымыслом.

Маша

Бегу так, что легкие горят.

Каблуки бьют по асфальту неровным, дробным ритмом, сетка на плечах рвется о шершавую стену клуба — я обдираю ее, проносясь мимо мусорных баков, и не оборачиваюсь. За спиной топот. Три пары ног. Тяжелые. Уверенные. Так не бегают за человеком, которого хотят догнать. Так бегут за добычей хищники, от которых никуда не деться.

— Стой, шваль! Куда ты денешься!

Голос «мамкиного» охранника — низкий, прокуренный, ровный. Так гонят девочек на номера. Я знаю, что меня догонят. Знаю.

Вылетаю за угол — и вижу его.

Парень. Стоит у байка, прислонившись бедром к лакированному черному баку. Косуха расстегнута, под ней простая футболка, под футболкой видны ключицы и какая-то тонкая цепочка. Курит. Поднимает на меня глаза — серые, ленивые, как у кота, которого разбудили посреди дремы.

Я не думаю. Я бросаюсь к нему.

— Спаси меня! — подбегаю, прижимаю сумочку к груди.

Он смотрит снизу вверх — медленно, оценивающе, и усмехается.

— Ну и чем ты думала, когда пошла работать хостом?

— У тебя не спрашивала… — выдыхаю и тут же зло хмурюсь, потому что слышу за углом голоса. — Так что? Или тебе заплатить?

— Если заплатишь мне, я им еще и рожи набью, крошка, — слышу сзади, и голос другой. Ниже. Глаже. Холоднее.

Оборачиваюсь.

Второй. Стоит в трех шагах от нас, руки в карманах брюк, черная футболка обтягивает плечи так, что я секунду не могу нормально вдохнуть. Высокий. Темные волосы зачесаны назад. Лицо такое, как будто его создали для обложки журнала… Но в глазах, правда, нет ни одной эмоции.

— Они страшные люди… — шепчу.

— Детка, а ну поди сюда! — пьяный рев из-за угла.

Это он. Тот, что выкупил меня сегодня за овер прайс. Я даже не вижу его, но узнаю по голосу, и внутри обрывается все.

— Пацанва, а ну брысь, я за эту шваль такие бабки отдал!

Из-за угла вываливается охрана. Трое огромных мордоворотов идут стеной, за ними — он сам. Толстый, потный, перстни блестят в красных бликах вывески. Я вжимаюсь боком в косуху байкера, чувствую под пальцами кожу, теплую от его тела, и впервые за вечер мне почти не страшно.

Почти.

— Цена вопроса, детка? — байкер поворачивает голову ко мне, и я только сейчас вижу, что он улыбается. Не зло. Лениво. Подбрасывает в воздух ключи от байка — и кидает мне.

Я ловлю на автомате.

— Лучше уж с вами обоими пересплю, чем с этим старым хрычом!

Слова вырываются раньше, чем я успеваю их обдумать. Холодный смотрит на меня поверх плеча байкера и хмыкает — коротко, одним выдохом. Достает из кармана телефон, потом кошелек. Делает шаг и протягивает мне.

— Тебя за язык никто не тянул, крошка, — говорит тихо. — Одну минутку подожди. Мы их убьем, и потом рассчитаешься.

Кладет мне в ладонь — поверх ключей — телефон и кошелек. Сжимаю все это в кулак до боли в фалангах.

И тогда они срываются.

Оба.

Байкер делает один шаг вперед и встречает первого охранника прямым в челюсть. Не глядя. Без замаха. Как будто всю жизнь только этим и занимался. Тот падает на спину, мордой в асфальт. Второй кидается на байкера — и тут же ловит локоть в висок от холодного парня, который оказывается рядом будто из ниоткуда. Двигается совсем не так, как я ожидала: не суетится, не машет руками. Каждое движение попадает в цель.

— Вы че, охерели?! — рычит третий, выхватывая из-за пояса что-то блестящее. Кастет.

Холодный смотрит на это как на дешевый аксессуар из перехода. Шаг в сторону, перехват запястья, выкручивает — я слышу хруст, и охранник складывается на колени с белым лицом, а кастет звенит об асфальт.

Толстый клиент смотрит на это и пятится. Я смотрю на него тоже — на этого человека, которому за меня заплатили. Маленькие, мутные глазенки мечутся. Он встречается со мной взглядом — и я улыбаюсь.

— Уезжай отсюда, — холодный парень поворачивает голову к нему. Не повышая голоса. — Если ты появишься в этом клубе еще раз, я тебя найду и убью.

Толстый разворачивается и быстро уходит, растеряв всю уверенность

Ботинки байкера хрустят по битому стеклу. Он подходит ко мне, забирает ключи из моей руки, надевает шлем — на меня, не на себя. Застегивает ремешок под подбородком сам. Пальцы у него горячие и они обжигают мою кожу.

— Поехали, крошка. Долг отдашь.

Я сажусь сзади. Прижимаюсь к его спине так, как никогда ни к кому не прижималась — всем телом, без зазора. И последнее, что я вижу перед тем, как он газует, — холодный садится в черный внедорожник в десяти метрах от нас, и его взгляд в зеркале заднего вида ловит мой.

Не отпускает.

Пу-пу-пу… Кажется, я все же что-то сделала не так.

Понять бы что…

Алекс

Скучно.

Виски в бокале давно нагрелся от моей ладони, и я ставлю его на низкий столик, не отпивая. Внизу гудит зал — басы давят на стекло VIP-ложи изнутри, мигает диско-шар, по потолку бегут лазеры. Пятница в «Пирамиде» гремит и кажется, полная посадка. Все как всегда. Всегда одно и то же.

— Серьезно, ну хоть улыбнись, — Марк разваливается на кожаном диване напротив, забрасывает ногу в тяжелом мотоциклетном ботинке на колено. Берет из ведерка кусок льда и кидает в рот, как конфету. — Мы сюда что, на похороны пришли?

— Ты сам предложил.

— Я предложил оторваться. А ты опять стоишь у перил, и как будто не тут вообще…

Скашиваю глаза вниз. У сцены танцует толпа, на стойке какая-то девочка отплясывает в туфлях, которые стоят больше, чем зарплата официанта здесь за полгода. Я мог бы спуститься к ней. Угостить шампанским, взять номерок. Через два часа она была бы у меня дома. Через четыре уехала бы счастливая, а я бы сладко спал…

Не хочу.

Не хочу с тех пор, как мне исполнилось двадцать три, и не хочу с особенной силой последний год.

— Слушай, — Марк прищуривается, и в этом прищуре есть что-то знакомое. — Тебе нужно расслабиться. Реально. Ты в последний месяц ходишь как… ну как…

— Ты не закончил.

— Как сам знаешь кто.

Я улыбаюсь. Краем рта. Марк ухмыляется в ответ. Знаем друг друга с шести лет — две квартиры на одной площадке, два отца, которые вечно собачились обо всем и ни о чем, две матери, которые дружили между собой и потому приходилось и нам. Когда у меня в десять лет умерла мать, его мама две недели готовила нам обоим с отцом обеды. Когда у Марка в семнадцать разбился старший брат, я поил его водкой в гараже, пока он не вырубился.

Это не дружба.

Это что-то больше дружбы…

— Давай так, — он подается вперед, ставит локти на колени. — Старая игра. Спорим на первую, кто тебе понравится.

— Детский сад.

— Зато весело.

Я не отвечаю. Мое молчание для Марка — это сигнал, что я согласен.

— Ставка обычная? — он хмыкает.

— Обычная.

Он откидывается на спинку, отпивает свой виски прямо из бокала, не разбавляя.

— Договорились. Жду, пока ты соизволишь обратить внимание хоть на одну женщину в этом здании.

Я не сразу обращаю.

Сначала мне попадается рыжая с барной стойки — в латексе, с такой улыбкой, по которой видно, что она тренируется перед зеркалом. Потом блондинка в углу — пьяная и красивая, как из журнала, но пустая до тошноты. Я скольжу взглядом дальше. Дальше.

Дальше.

И вот.

В дальнем углу, сидит толстяк в малиновом пиджаке. Я его знаю — мелкий бизнесмен из периферии, любит приезжать в город и тратить здесь то, что в своем городе считается состоянием. Пьяный. Перед ним стоит «мамка» — главная по хостам, я ее тоже знаю в лицо. Она машет рукой в сторону, и из-за ее спины выходит девушка.

Я застываю.

Не понимаю — почему. У нее нет ничего такого, чего я не видел много раз. Белые волосы — длинные, прямые, до поясницы. Сетка на плечах, под сеткой черный топ. Кожаная мини, едва прикрывающая все, что должно быть скрыто и одновременно показано. Каблуки. Стандарт.

Но она стоит так, будто ее сейчас будут расстреливать.

Спина прямая. Подбородок поднят. Глаза в одну точку. Я знаю этот взгляд. Я видел его раз в жизни — у пацана в детстве, на улице, к которому подходили четверо…

Загнанный.

— Что? — Марк замечает, что я смотрю. Поворачивает голову, ищет глазами. Находит. Усмехается. — О, хостес. Малиновый пиджак ее сегодня выкупил, я слышал внизу. За тридцатку.

Тридцать тысяч долларов. За ночь.

Я смотрю, как она идет к столику. Каждый шаг ей дается как через минное поле. «Мамка» хлопает ее по плечу — типа подбадривает. Толстяк лапает ее за бедро, как только она садится. Она вздрагивает. Едва заметно. И улыбается.

Что-то у меня внутри щелкает.

— Ставлю, — говорю я негромко, — что сегодня она уедет с нами. Обоими

Марк поднимает бровь. Он не ожидал. Я не выбираю женщин, которые работают. У меня правило — мне не нужны те, кто согласен за бабки спать. Слишком просто. Слишком пресно. Слишком скучно. Я хочу, чтобы было «нет», прежде чем будет «да». Иначе зачем вообще этот цирк?

— Ого, — он медленно опускает бокал. — Ты уверен?

— Ставь.

— Ставлю две, — он улыбается, и в этой улыбке проскальзывает то самое, ради чего я его и держу рядом всю жизнь. Азарт, который нас может привести в жопу. — Что уедет — это раз. И что она будет наша — это два.

Я киваю.

— Принято.

Мы смотрим вниз вместе. Молча. Толстяк наливает ей шампанское, она пьет залпом — это плохой знак, она не получает удовольствия, она пытается заглушить что-то. Он подсаживается ближе. Шепчет ей что-то на ухо. Она кивает, улыбается, тянется за бокалом. Я вижу, как у нее дрожат пальцы.

И в этот момент я уже знаю, что игра — не игра. Что Марк думает, что мы развлекаемся, а я… я не развлекаюсь…

Не помню, когда последний раз меня так разозлила чужая рука на чужой коже.

Минут через десять она встает. Идет к туалетам. Толстяк машет рукой, не оборачиваясь, — типа иди-иди. «Мамка» смотрит ей вслед, и в этом взгляде я читаю все: знает, что не сбежит, нет таких глупых; а если что — охрана у выхода.

— Подожди, — говорю я Марку и иду к выходу из ложи.

Он встает за мной, не спрашивая. Никогда не спрашивает.

Спускаемся по черной лестнице. Я не лезу в зал — я знаю эту планировку, знаю, что туалеты для девочек выходят коридором к служебному выходу. Я уверен на все сто, что она сейчас сбежит.

— Ты че, реально сейчас в это полезешь? — Марк догоняет меня в коридоре, и в его голосе впервые за вечер слышу не лень, а интерес. — Алекса Седого, который три месяца назад мне говорил, что женщины — это пройденный этап, я узнаю с трудом.

— Заткнись.

— Я-то заткнусь… Но…

Он закуривает на ходу, идет за мной к парковке для своих. Я выхожу к байку и киваю на него.

— Стой здесь. Жди ее и лови.

— А ты?

— А я в тени постою. Посмотрю, что она сделает.

Марк хмыкает, прислоняется к своему байку, как будто его ничего не касается. Я отступаю в полумрак за угол.

Жду.

Не приходится долго. Через минуту слышатся каблуки. Дверь служебного выхода открывается с грохотом, и она вылетает на улицу — растрепанная, со страхом в глазах, такая живая и такая чужая в своих кожаных тряпках, что у меня перехватывает дыхание.

Она видит Марка. Бросается к нему.

— Спаси меня!

Марк смотрит на нее своим фирменным взглядом — насмешливым, ленивым, и я уже знаю все, что он сейчас скажет. Знаю, как она ответит. Знаю, что через минуту здесь будут трое из охраны и наш малиновый герой.

Я делаю шаг из тени.

Игра началась.

Бедная девчонка еще не знает, во что только что вписалась.

Маша

Немного ранее.

Будильник в моем телефоне звонит в семь утра, и я давлю на «отложить», не открывая глаз. Через девять минут он звонит снова. Я давлю снова. И на третий раз уже встаю.

В моей съемной однушке холодно. Батарея на кухне еле теплая, в комнате — почти ледяная. Зима в этом году пришла рано, и стеклопакет, который мне торжественно установил хозяин еще в сентябре, на самом деле дешевый, китайский и со щелями. Из-под подоконника тянет так, что я сплю в носках до конкретной такой жары. В двух парах иногда.

Иду на кухню, включаю чайник. Открываю шкафчик, достаю банку растворимого кофе, который обычно пьют студенты, заключенные и нищие. Я отношусь скорее к третьей категории. Иногда мне кажется, что и ко второй тоже…

Пока чайник пыхтит, проверяю телефон.

Три сообщения.

Первое от мамы.

«Доченька, доброе утро. Не забудь, что в пятницу нужно заплатить за палату. Я просила скидку, но Лидия Михайловна сказала, что не положено. Прости меня».

У меня сжимается все внутри. Мама вечно просит прощения за то, в чем не виновата.

Второе — от моей соседки снизу, тети Светы, доброй и грустной женщины с пятью кошками.

«Машенька, у тебя на коврик опять кто-то мусор выкинул. Я убрала».

Третье — от «мамки» из клуба.

«Сегодня выходи в десять вечера, не опаздывай. Будет особенный гость, выкупил тебя на ночь, платит хорошо. Принарядись как следует».

Чайник свистит.

Я стою с телефоном в руке и смотрю на это сообщение, и в голове ровно одна мысль: я не пойду. Не хочу.

Не хочу-у.

Потом я наливаю кипяток в чашку, размешиваю в нем дешевый кофейный порошок, добавляю остатки молока из холодильника — оно почти кончилось, но я растягиваю на завтра. Сажусь у окна, кутаюсь в плед, который пах мамой когда-то, в детстве.

И понимаю, что пойду.

Потому что в пятницу нужно заплатить за палату. Потому что мама лежит в седьмой городской и есть слово “надо”. Потому что больше у меня никого нет. Потому что у меня в кошельке — последние две тысячи, а до зарплаты в клубе еще неделя.

И потому что «выкуп на ночь» — это много. Это очень много. Это, может, и есть та сумма, которая закроет долг по палате на месяц вперед…

Я ненавижу себя за то, что так считаю. И что вообще там работаю.

Кофе горький. Сахар закончился еще во вторник. Я смотрю в окно, на двор, где какой-то мужик с собакой курит у подъезда, и думаю о том, как меня сюда занесло.

Год назад я жила в небольшом городке.

В небольшой, но трехкомнатной квартире, где мама и отчим, и я в маленькой комнате с балконом. Плюшевый медведь на кровати, которого я любила обнимать и пыталась не слушать, что происходит снаружи. Постер группы «Король и шут» над столом — наследие моих пятнадцати лет, когда я искала себя и свой стиль.

Я только окончила первый курс — заочка, экономический. Работала продавщицей в книжном на полставки. Жизнь была не сказка, но в ней не было ничего страшного…

Страшное началось, когда отчим вернулся из своей очередной командировки и сказал, что бросает работу. Будет жить «как сам хочет». Мама плакала на кухне ночью, я слышала через стену.

Через неделю он начал пить.

Через месяц — бить маму.

Я пыталась вмешиваться. Он один раз ударил меня в челюсть так, что я отлетела к стене и три дня не могла нормально открывать рот. Мама стояла в дверях и плакала, и я в эту минуту поняла, что она его не выгонит. Никогда. Что она боится остаться одна больше, чем боится его.

Я ушла через две недели после этого. Ночью. Собрала рюкзак, взяла все свои сбережения с подработок — двенадцать тысяч примерно, — и уехала на ночном автобусе в столицу. Маме оставила записку:

«Я тебя люблю. Я вернусь, когда смогу тебя забрать»

Прошло полтора года.

Я не вернулась. Я не смогла. Сначала была общага у дальней маминой подруги, потом съем с тремя девочками на окраине, и вот теперь я живу одна. Я работала кем могла и что находила — в кофейне, в магазине, в курьерской службе. Везде платили мало, и никогда не хватало. А потом маме поставили диагноз…

Я тогда впервые подумала, что все же есть работа, на которой платят сразу и много.

Подруга со старой работы свела с «мамкой» в клубе. Та тогда оглядела меня и сказала:

— Симпатичная. С волосами что сделаем… покрасим в белый. Белый ей пойдет, такие сейчас в моде. И каблуки. И сетку. Будешь хостом, никто заставлять тебя не будет… Надо сидеть, улыбаться, пить шампанское.

Поначалу так и было. Месяца два. Я честно работала — сидела с клиентами, поддерживала разговор, иногда танцевала на сцене. Платили нормально. Я смогла оплатить маме первый курс лечения.

Потом начались «особые гости».

Сначала отказывалась. «Мамка» хмурилась, но не давила. Потом давить начали те самые «особые гости» — недовольно жаловались, не выбирали меня в следующий раз, и моя зарплата таяла. Потом «мамка», зная мою ситуацию, начала давить на меня и я стала периодически слышать:

Девочка, ты хочешь, чтобы мать в больнице сдохла? Соглашайся хотя бы иногда.

Я согласилась. Один раз. Два. Три.

Каждый раз я плакала в душе после и думала, что больше не буду. Каждый следующий раз шла снова…

И вот снова сегодня выкуп на ночь. С очередным неизвестным мужиком, которого я даже в глаза не видела…

Допиваю кофе. Теплая чашка обжигает ладони — это сейчас почти приятно, потому что в квартире уже совсем холодно, не помогают даже носки и плед.

Открываю шкаф. Вынимаю свою «рабочую» форму — черный топ, кожаная мини, сетка, ботфорты. Чулки в сетку отдельно. Все это лежит на отдельной полке, как чужая кожа, в которую я влезаю по вечерам и которую сдираю с себя по ночам, до красных полос на бедрах от резинок…

Сегодня — особенно стараюсь, чтобы клиент заплатил бабки. Мама учила, что женщина должна одеваться красиво. Я надеюсь, она никогда не узнает, что я надеваю это и почему.

Иду в ванную. Душ — три минуты, чтобы не переплатить за горячую воду. Зеркало запотело, и я вытираю его ладонью. Смотрю на себя, и я себя не узнаю.

После мне предстоит еще поработать официанткой в кофейне, прежде чем я пойду на каторгу…

Маша

В клуб я прихожу в восемь вечера. На смену меня заводит «мамка» — Алла Викторовна, дама за пятьдесят, с лицом, на котором косметики немеренно. Она дергает меня за рукав в гримерку и оглядывает с ног до головы.

— Хорошо. Только губы перекрась в красный цвет. Сегодня он любит яркое.

— Кто он? — спрашиваю.

— Не твоего ума дело, — отрезает она. — Делай, что говорят, улыбайся, и тебе повезет. Деньги получишь завтра утром, как договаривались.

— Алла Викторовна… — начинаю я, и голос дрожит, — а если я… если он будет хотеть…

— Будет.

Она говорит это спокойно. Как сообщают прогноз погоды.

— Я не…

— Маша. — Она кладет мне руку на плечо, и ее золотые перстни больно впиваются в мою ключицу. — Ты уже большая девочка. Ты сама согласилась. Скажи мне честно: мать тебе нужна жива?

Я киваю. Молча.

— Тогда иди, перекрась. И не строй из себя девочку. На тебе, между прочим, такой клиент, к которому других девочек, тех что постарше, я бы за такие деньги не пустила. Цени.

Она выходит. Я сижу перед зеркалом. Беру помаду. Рука трясется, и красный заходит за контур, мажется по подбородку. Я стираю салфеткой, размазываю по щеке — это уже не помада, это похоже на кровь. Снова стираю. Снова крашу. С четвертой попытки получается ровно.

Девочки в гримерке смотрят на меня и молчат. Они знают. Все знают. Лена, моя соседка по столику у зеркала, — она работает здесь уже два года, у нее трое детей в каком-то городке и муж-инвалид, — поджимает губы и шепчет, не глядя на меня:

— Маш. Просто закрой глаза и думай о маме. Я так делаю…

— Спасибо, — шепчу. — Я попробую.

Я не пробую. Я этого не сделаю.

Но я еще не знаю, как мне сбежать…

В девять начинается смена. До десяти я работаю в общем зале — сижу с тремя веселыми мужиками, которые отмечают сделку, наливают шампанское и громко рассказывают анекдоты. Они хорошие, в общем-то. Один — Сережа, кажется — даже заметил, что я ничего не ем, и заказал мне отдельно фрукты. Я грызу виноград и улыбаюсь, и мне почти спокойно, и я думаю: может, как-нибудь и рассосется. Может, тот гость не придет. Может, он передумает…

В десять «мамка» зовет меня.

Я встаю, прощаюсь с этими гостями — Сережа целует мне руку, и в его пьяных глазах какая-то ласковость, и я почти-почти готова попросить его меня отсюда увести, — и иду за «мамкой»…

В дальний угол зала. Там стоит столик, который я знаю — VIP-угол, бутылка «Хеннесси» за двести тысяч, два стула из кожи. И на одном из стульев сидит он.

Малиновый пиджак. Лет пятидесяти. Лицо красное, лоснящееся, маленькие глазки тонут в щеках, на пальцах перстни — на каждом, без исключения. Он смотрит на меня, и у меня по позвоночнику ползет холод.

— Прелесть! — он распахивает руки, и весь жир под его подбородком трясется. — Алла, ну ты молодец, я просил же — белую и худенькую. Иди, садись, малышка.

«Малышка» он произносит с присвистом. Я натянуто улыбаюсь, и сажусь. Не рядом с ним сперва. Напротив. Он хмурится.

— Что ты там села? Давай ко мне.

«Мамка» делает мне страшные глаза. Я встаю и пересаживаюсь к нему. Он тут же кладет ладонь мне на колено. Большую, потную, с золотыми кольцами. Колено я инстинктивно сжимаю — мышцы каменеют, я даже не управляю этим.

— Расслабься, маленькая, — он берет бокал, наливает мне сам. — Сегодня будет хороший вечер. Тебе понравится.

Бокал шампанского я выпиваю залпом. Не от жажды. От желания умереть на месте.

Он наливает второй. Я пью.

— Меня Геннадий зовут, — представляется он, все еще держа ладонь на моем колене и медленно, незаметно, продвигая ее выше. — А ты Мариночка, верно?

— Маша, — поправляю я.

— Маша-Мариночка, какая разница, — он смеется, и его дыхание смердит как от помойки. — Знаешь, я в этот клуб приезжаю раз в полгода. Из другого городка. Алла мне всегда лучших подбирает. Но ты — ты особенная, я тебя сразу заприметил, как картинку увидел.

— Картинку?

— У них портфолио есть, малыш. Девочек.

Меня сейчас стошнит. Прямо сюда, в бокал «Хеннесси», который стоит дороже моей чертовой годовой аренды квартиры…

Я улыбаюсь.

— Спасибо.

— Не за что, не за что, — он подается ближе, лапает меня за бедро, поднимается еще выше, под край кожаной мини. — Ты знаешь, какие у меня планы на ночь, малышка?

Я молча мотаю головой.

— А я тебе расскажу. — Он наклоняется к моему уху, дышит туда, и я чувствую, как меня сейчас вырвет, по-настоящему. Что же он сегодня ел, что так пахнет, господи… — Сначала мы тут с тобой выпьем. Потом поедем в люкс, я снял шикарный номер в гостишке. Там у нас будет ванна. Потом шикарное ложе. Я люблю это все медленно, понимаешь? Я плачу не за быстро. Я плачу за всю ночь. Ты будешь делать все, что я скажу. Если хорошо себя поведешь, утром получишь подарок — я тебе там в номере приготовил коробочку. Сережки. Бриллиантовые. Хочешь сережки, малышка?..

Меня бросает в холодный пот. Я улыбаюсь — губы дрожат, но улыбаюсь.

— Хочу, — шепчу.

— Умница.

Он целует меня в шею. Мокро. Долго. Я смотрю в потолок, на крутящийся диско-шар, и считаю до десяти. И до двадцати. И до тридцати. И где-то на сорока меня осеняет: я не смогу. Не смогу…

Я не пойду с ним.

Лучше под автобус. Лучше пусть убьют меня…

— Я в туалет, — шепчу. — Извините, одну минутку.

— Иди, — он шлепает меня по бедру. — Только быстро. Я заскучаю.

Я встаю и медленно и ровно, иду мимо «мамки», которая провожает меня глазами; мимо девочек у бара; мимо тех мужичков, и Сережа машет мне рукой, а я не оборачиваюсь.

В коридоре поворачиваю к туалету. Я знаю этот коридор. В конце его служебная дверь. Туда ходят на перекур с кухни повара и некоторые офики…

Дверь скрипит — старая, тяжелая, металлическая. На нее клеили объявление «не выходить без разрешения». Просовываю плечо. Толкаю.

И вылетаю на улицу.

Воздух — холодный, ноябрьский, бьет в лицо так, что я задыхаюсь, и одновременно — впервые за вечер мне можно дышать. Я делаю шаг от двери. Еще. Еще. На мне нет пальто, нет шарфа — я выскочила, как была, в сетке и мини. Потому пробирает до дрожи и стука зубов.

— Эй! — слышу из коридора. — Эй, куда?!

Это охрана. «Мамка», скорее всего, точно не поверила, что я иду просто в туалет.

Срываюсь с места и бегу так, что легкие горят.

Каблуки бьют по асфальту неровным, дробным ритмом, сетка на плечах рвется о шершавую стену клуба — я обдираю ее, проносясь мимо мусорных баков, и не оборачиваюсь. За спиной топот. Три пары ног. Тяжелые. Уверенные. Так не бегают за человеком, которого хотят догнать. Так бегут за добычей хищники, от которых никуда не деться.

— Стой, шваль! Куда ты денешься!

Голос «мамкиного» охранника — низкий, прокуренный, ровный. Так гонят девочек на номера. Я знаю, что меня догонят. Знаю.

Вылетаю за угол — и вижу его.

Парень. Стоит у байка, прислонившись бедром к лакированному черному баку. Косуха расстегнута, под ней простая футболка, под футболкой видны ключицы и какая-то тонкая цепочка. Курит. Поднимает на меня глаза — серые, ленивые, как у кота, которого разбудили посреди дремы.

Я не думаю. Я бросаюсь к нему.

— Спаси меня!

Когда они заканчивают с охраной, я понимаю одну вещь.

Это не дворовая драка. Это не приличные мальчики, которые просто умеют постоять за себя в спорах. Это что-то другое. Я не знаю, как обьяснить это состояние и чутье, но мне кажется, что эти двое не раз уже вот такое творят… Эти двое не просто избили троих здоровых мужиков. Эти двое сделали это так, как делают люди, которые делали это раньше…

Много раз…

Они стоят над охранниками — байкер вытирает руку о собственные джинсы, холодный парень поправляет свою футболку. Никто из них даже не вспотел. У байкера — рассечена бровь, едва-едва, тонкая полоска, из которой выступила капелька крови, и он ее небрежно стирает большим пальцем. У холодного парня — ничего не вижу.

— Подъем, — говорит он одному из охранников, который пытается встать на колени. — Скажете «мамке», что ее клиента я отпустил живым в качестве акта милосердия. В следующий раз милосердия не будет.

Тот кивает.

Они уползают к клубу.

Я стою столбом. В руке у меня — телефон. Кошелек. Ключи от байка. Я только сейчас замечаю, что вся дрожу от холода.

Байкер подходит ко мне.

— Замерзла? — спрашивает он.

Я киваю.

Он стягивает с себя косуху. Не спрашивая, надевает на меня. Косуха огромная, она пахнет кожей, дымом, бензином и чем-то еще, что я не могу определить, но что мне внезапно нравится больше всего, что я нюхала в жизни.

Он застегивает на мне шлем и улыбается.

— Не передумала отдавать долг?

Нет, но меня начинает бесить, что я всем какого-то фига должна…

— Нет, — мотаю головой.

— Хорошо, — говорит он. — Я повезу тебя, тебе надо остыть. Алекс поедет за нами.

— Алекс? — спрашиваю.

— Я Алекс. Приятно познакомиться, крош, — холодный парень смотрит на меня. — Он Марк.

Марк. Алекс.

Я так много всего хочу спросить. Откуда вы? Куда вы меня везете? Почему вы это сделали? — но не могу. Я только киваю.

— Готова? — спрашивает он.

— Я… — голос у меня скрипит. — А куда мы?..

— За город, — отвечает Алекс за него. — У нас там дом. Там безопасно. Здесь ты не можешь оставаться — «мамка» твоя сейчас побежит к крыше клуба, а у клуба крыша серьезная. Тебя найдут к утру где бы ты не была. И вероятно, ты будешь отвечать… А с нами и у нас тебя не найдут. И если дашь больше времени и сможешь нас удовлетворить, возможно, тебе не придется сюда возвращаться.

Я смотрю на него.

— Почему?

— Потому что, — отвечает он. — Слишком много вопросов.

Я молчу.

Я могла бы сейчас сказать «нет». Могла бы попросить отвезти меня домой. Могла бы вырваться, пробежать сквозь парковку, найти такси на проспекте, исчезнуть. Я молодая, я худая, я бегаю быстро.

Но я не могу.

И не потому, что они меня держат. Они меня не держат. Они просто стоят и ждут, что я решу.

А потому что я знаю: «мамка» меня действительно найдет. И тогда будет все, чего я боялась этот вечер, и скорее всего, даже хуже. И еще потому что — да, вот эта самая постыдная правда, в которой я даже самой себе боюсь признаться, — я только что увидела двоих мужчин, которые избили троих за меня…

Я не помню, когда последний раз кто-то заступался за меня.

Так что, как я и сказала, мне лучше поехать с ними, чем остаться тут…

— Ладно, — говорю я. — Поехали.

Марк ухмыляется. Садится первым на байк, заводит. Двигатель рычит — низко, утробно, и я чувствую этот звук всем телом.

— Лезь, — говорит он, не оборачиваясь.

Я перекидываю ногу через сиденье. Прижимаюсь к его спине. Не знаю, куда положить руки. На бедра ему? На талию? На бак? Кладу ладони ему на бока, поверх кожи, и он накрывает мои руки своими — на секунду, всего на секунду.

— Вокруг обними, — говорит. — Так удобнее. И не вылетишь.

Я обнимаю и прижимаюсь к нему всем телом.

Алекс ждет у своего внедорожника. Черный «Лэндровер» с тонированными стеклами. Он садится за руль. Опускает окно. Смотрит на меня.

— Не бойся, — говорит он. — С нами тебе ничего не сделают.

Я даже не киваю. Я просто смотрю.

И мне страшно — но страшно не от его слов. От самой себя.

Потому что я ему верю…

Едем долго.

Сначала по городу — мы выруливаем с парковки клуба, проносимся через дворы, выезжаем на проспект. Марк гонит быстро. Не безбашенно — он явно знает, что делает, — но быстро. На светофорах он не останавливается до последнего, виляет между машинами, я закрываю глаза и прижимаюсь к нему плотнее.

Алекс едет за нами. Я вижу его фары в зеркало шлема — он держится нескольких метрах, как охрана.

Город быстро кончается.

Мы выезжаем на трассу — широкую, освещенную желтыми фонарями. Скорость — за сотку. Ветер свистит в ушах, и я понимаю, что в первый раз в жизни сижу на байке. И в первый раз в жизни не могу понять — мне хорошо или мне страшно…

Через сорок минут мы съезжаем с трассы. Поворот направо. Узкая дорога между сосен. Лес — густой, черный, в фарах байка мелькают только стволы деревьев. Запах в резко меняется. В городе пахло выхлопом и бензином, на трассе — пылью, теперь пахнет мокрой хвоей.

Я открываю рот за шлемом. Глубоко дышу.

Дома тоже так пахло, когда я ездила к бабушке в деревню.

Дорога становится грунтовой. Байк подпрыгивает на колдобинах, и я хватаюсь за Марка еще сильнее. Он чувствует это и кладет одну руку на мою ладонь — на секунду, успокаивающе.

— Почти приехали, — говорит он через плечо.

Я киваю.

И мы действительно скоро выезжаем с чащи.

Лес расступается. Перед нами открывается сумасшедший вид на большой дом.

Эта дача совсем не выглядит так, как я ожидала. У бабушки «дача» — это шесть соток, фанерный домик, теплица. Это — другое. Это огромный дом из темного дерева и стекла, в два этажа, с террасой по всей длине фасада. Терраса смотрит на воду — я вижу ее даже в темноте, плоское, черное зеркало озера, в котором отражаются звезды.

Звезды. Я не помню, когда последний раз видела звезды.

Марк глушит двигатель у дома.

— Приехали, крошка, — говорит он, спрыгивает с байка и протягивает мне руку. — Слезай. Я тебе помогу.

Я слезаю. Колени у меня дрожат, это от вибрации байка, наверное, и я почти падаю. Марк ловит за талию. Стоит, держит. Не отпускает.

— Дыши, — говорит он тихо. — Все в порядке. Дыши.

Я дышу.

Я не понимаю, почему он со мной такой обходительный. Я не понимаю, почему он не сделал то, чего я ждала всю дорогу — не привез меня в подвал, не запер, не сказал «раздевайся»…

Алекс паркуется рядом, выходит из машины, идет к нам. Останавливается в шаге и осматривает меня.

— Идем в дом, — говорит. — Холодно сегодня…

Внутри пахнет деревом.

Таким, какое можно встретить в дорогих банях и в дорогих библиотеках, и еще в дорогих интерьерных журналах, которые я листала в редких походах к стоматологу в юности. Я никогда не думала, что дом может так пахнуть. У меня в съемной однушке пахнет соседской рыбой и моими собственными духами, и иногда еще чем-то, что готовят соседи, ибо вытяжки в панельке — удовольствие из ряда невозможного…

Я стою у двери и не решаясь шагнуть дальше. На мне грязные ботфорты на каблуке, и на них столько пыли и грязи, что я их в собственной квартире не шла бы дальше. Но парни проходят спокойно, скидывая ботинки как попало. Я наглеть так же просто боюсь.

— Снимай ботинки, — Марк проходит мимо меня в кухню, на ходу стаскивая толстовку со своих плеч и кидая ее на спинку стула. — И сетку эту тоже снимай к чертям. У тебя там, поди, плечи в крови от стенки.

Я смотрю на свои плечи. Действительно кожа красная.

— А где… — начинаю.

— Ванная справа от лестницы, — отвечает Алекс, не оборачиваясь. Он у окна, отодвигает штору, смотрит в темноту озера. — Полотенца в шкафу. Халат на крючке. Не потеряешься, не волнуйся. Горячая вода тоже есть.

Я киваю и иду, все же скинув ботинки, ставлю их носок к носку, как учила мама. Иду на негнущихся ногах, потому что мне все-таки страшно. Я в чужом доме. С двумя мужиками, про которых я знаю только то, что они умеют бить и хорошо водить.

А еще я знаю, что они очень красивые… И это меня расстраивает, потому что… Потому что мне нравится идея остаться с ними на ночь, толком их не зная.

В ванной я закрываюсь на щеколду. Сразу. Это первое, что я делаю, в принципе.

Ванная огромная. Стены в плитке цвета мокрого асфальта, тропический душ в потолке, ванна — отдельная и огромная. На стеклянной полочке — несколько флакончиков, мужских. Гель для душа, шампунь. Я открываю один, нюхаю — пахнет деревом и чем-то цитрусовым.

Это Алекса. Я почему-то сразу это понимаю.

Я смотрю на себя в зеркало над раковиной.

Девочка, на которую я смотрю, не имеет к Маше из провинции никакого отношения. Тушь размазалась тонкими черными ручейками. На щеке — красное пятно от помады, я даже не помню, где это размазалось. На шее — четыре или пять синяков, мелких, овальных — это от пальцев толстяка в малиновом пиджаке еще из клуба, но я не сразу понимаю, откуда это. Мозг работает плохо Сетка на плече разодрана в клочья, через нее видны царапины — длинные, неглубокие…

Я раздеваюсь.

Стягиваю кожаную мини. Топ. Сетку рву на себе сама — больно, потому что она зацепилась за царапины, и я вскрикиваю, и тут же закрываю себе рот ладонью.

В дверь тут же стучат.

— Ты в порядке? — Алекс.

— Да, — отвечаю. — Просто… сеточка. Зацепилась.

— Понятно. Если что — зови.

— Спасибо, все нормально!

Слышу, как он уходит и вздыхаю.

Я залезаю под душ. Включаю горячую, и она меня обжигает, почти до боли. Стою и смотрю, как вода стекает с меня — серая, потом розовая, потом просто прозрачная. Смываю с лица все, тушь, помаду, тональный, пудру. И под этим всем оказывается мое собственное лицо.

Бледное, замерзшее, с покрасневшим носом.

Я сажусь на дно ванной и начинаю плакать.

Без звука. Просто текут слезы, и я их не вытираю, потому что какая разница — все равно вода сейчас все смоет…

Я не знаю, сколько я так сижу. Может, десять минут. Может, двадцать.

Я выхожу из ванной в чужом халате — белом, махровом, мужском, длинным мне почти до щиколоток. Я завязала его на два узла, чтобы не распахивался. Волосы я не вытерла полотенцем, просто отжала, и они мокрыми прядями ложатся мне на спину под халатом.

На кухне горит мягкий свет. Пахнет жареным луком и чем-то еще — мясо? Я не верю своему носу. Это какой-то сон…

Алекс стоит у плиты — в черной футболке и серых домашних брюках. Он сменил одежду, пока меня не было и, вероятно тут есть еще одна ванная, потому что у него мокрые волосы. Помешивает что-то деревянной ложкой. Голова склонена, профиль четкий — у него правда красивое лицо.

Слишком красивое для обычного мужчины.

Марк сидит на барном стуле у острова, открывает бутылку вина. Тоже переоделся — в простую серую толстовку и спортивные штаны. И тоже с влажными волосами. Без косухи и без байкерского имиджа он выглядит проще, моложе, даже теплее.

Они оба поднимают головы, когда я вхожу.

— Какая ты тут красивая в моем халате, — Марк хмыкает. — Я бы себе тебя оставил.

— Это не твой халат, — Алекс не отрывается от сковородки. — Мой.

— Ну тем более, — Марк подмигивает мне. — Иди сюда, крошка. Будем кормить тебя.

Я иду. Сажусь на стул через один от него. Ноги поджимаю под себя — мне почему-то хочется свернуться комочком.

— Что у нас на ужин? Огласи весь список, шеф, — спрашивает Марк.

— Паста с тем, что нашлось в холодильнике, — Алекс накладывает в тарелку. — Что нашлось — это луковица, бекон, сливки и сыр. Так что почти карбонара.

— Уважаю, — Марк ставит передо мной бокал с вином. — Пей. Тебе надо.

— Я не хочу…

— Тебе. Надо, — он подвигает бокал ближе. — После такого вечера всем нам надо…

Я отпиваю. Маленький глоток. Красное вино — теплое, мягкое, с привкусом чего-то ягодного. Я не разбираюсь в винах, но это — точно лучше всего того вина, что я пила в жизни.

Алекс ставит передо мной тарелку. Паста — горячая, толстые ленты с белым соусом, посыпано тертым сыром, перцем. Алекс наливает мне еще воды в стакан и ставит рядом.

— Ешь, — говорит. — Тебе надо поесть… Отдохнуть… Выспаться.

Я смотрю в тарелку. И понимаю, что не помню, когда я в последний раз ела за столом. С тарелки. С вилки. С салфеткой.

Не спеша на очередную подработку.

Беру вилку. Накручиваю пасту. Кладу в рот.

И реву.

Опять…

Только в этот раз — не молча. Я плачу с открытым ртом, не пережевывая, с пастой во рту, потому что вкусно так, что я не могу не плакать.

Марк замирает с бокалом у губ.

— Эй, — он осторожно. — Ты че?

Алекс подходит ко мне сзади. Не обнимает. Просто кладет ладонь мне между лопаток — широкую, теплую. Не двигается вообще. Просто держит горячую ладонь на спине.

— Поешь, — говорит он негромко. — Потом все расскажешь. Или ничего не расскажешь. Как захочешь. Никто тебя не будет дергать.

Я киваю головой, с пастой во рту, с слезами по щекам.

И ем.

Они молчат, пока я ем. Марк наливает мне еще вина — я не возражаю. Алекс подкладывает мне добавки — половинку порции. Я съедаю и это. Они тоже кушают, но не так эпично, конечно, как я.

Когда я доедаю, я понимаю, что сыта до невозможности.

— Спасибо, — говорю я. Голос у меня резко сел.

— На здоровье, — Алекс забирает у меня тарелку.

Я смотрю на них обоих — на Марка, который сидит рядом, лениво катает в пальцах бокал, и на Алекса, который у мойки полощет сковородку. И задаю вопрос, который не могу не задать.

— Когда вы меня?.. Ну…

Они оба замирают. Марк — медленно ставит бокал. Алекс — поворачивает голову.

— Что? — переспрашивает Марк.

— Когда вы меня… — я не могу выговорить это слово. Я отвожу взгляд. — Я знаю, что я вам должна. Просто скажите, сколько мне нужно с вами… Ну… Я… я просто хочу знать. Чтоб не ждать.

В кухне становится тихо. Очень тихо.

Марк опускает голову. Я не вижу его лица. Только слышу — он выдыхает, длинно, через нос.

Алекс вытирает руки полотенцем. Вешает полотенце на крючок. Подходит ко мне. Садится на стул рядом — не вплотную, на расстоянии. Смотрит мне в глаза.

— Послушай меня, — говорит он, и голос у него такой ровный, что мне становится не по себе. — Сейчас я скажу один раз. Запомни. Мы не насильники. Если между нами что-то будет — это будет потому, что ты сама захочешь. И если не захочешь — мы тебя отвезем, куда скажешь, и больше ты нас не увидишь. Это понятно?

Я смотрю на него.

Я хочу ему верить.

Я ему верю.

— Понятно, — шепчу я. — Но зачем вам это, если я например, не захочу…

— Считай, что мы альтруисты, — усмехнулся Марк.

— Верно, — кивнул Алекс. — Понимаешь, такие как твой клиент сегодняшний, у них шикарная жизнь и, в целом, деньги — это уходящее и приходящее. В нашей жизни в принципе нет ничего постоянного. Но… Когда мы с Марком, например, точно знаем, что завтра мы тоже не будем на улице и что нам не обязательно требовать от тебя расплатиться деньгами или натурой… Мы можем дать тебе выбор, и дать тебе отдохнуть. Когда желание обоюдно, секс получается слаще.

— Хорошо…

Он встает. Уходит к раковине. Марк поднимает голову. Смотрит на меня.

— Захочешь — будет, — говорит он негромко, и в углу губ у него легкая улыбка. — Не захочешь — не будет. Я тебе скажу больше, крошка. Я очень надеюсь, что захочешь. Но это уже мои проблемы…

Я отворачиваюсь, потому что у меня вспыхивают щеки.

— Пошли на террасу, — Марк допивает вино и встает. — Воздуха глотнем. Тут очень хорошо дышится. У тебя в голове, наверное, каша.

Я киваю. Иду за ним.

Алекс остается на кухне. Я слышу, как он гремит посудой — моет, прибирает. Странный. Огромный взрослый парень, в дорогом доме, моет сковородку сам…

На террасе холодно. Я кутаюсь в халат, прижимаю руки к груди. Марк выносит мне клетчатый, мягкий плед и набрасывает на плечи. Сам прислоняется к деревянным перилам, закуривает.

Озеро прямо у наших ног. Черное и гладкое. На том берегу — ни огонька. Только лес и звезды…

— Красиво, — говорю я.

— Красиво, — соглашается он. — Я сюда приезжаю, когда совсем все достало. Не в смысле работы достало, а вот как будто весь мир против тебя. Знаешь, как бывает?

— Знаю.

— Ну вот.

Молчим. Он курит, дым уносит ветром в сторону леса.

— Марк, — я говорю это его имя в первый раз вслух, и звучит оно как-то слишком интимно. — А кто вы?

— В смысле?

— Ну… вы кто?.. Сыновья богатых родителей, депутатов?.. Бандиты? Сыновья бандитов?

Он усмехается.

— А ты как думаешь?

— Я не знаю. — Я смотрю на озеро, чтоб не смотреть ему в глаза. — Вы… вы не бандиты. У бандитов глаза другие. Я видела бандитов в клубе. Вы — другие. Но вы не… обычные…

— Не обычные, — Марк затягивается, выпускает дым. — Это точно подмечено. Слушай, крошка. Скажу тебе честно. Если я тебе сейчас расскажу, чем мы с Алексом занимаемся, ты не выспишься. Так что давай так: пара дней пройдет, ты ко мне привыкнешь — я тебе сам расскажу. Идет?

— А мне не обязательно «привыкать», — я поднимаю на него глаза. — Я же все равно тут не задержусь, вы меня утром отправите, скорее всего…

Он молчит секунду. Потом:

— Не сегодня.

— А когда?

— Когда все уляжется. Пару дней. Может, неделю. Я не знаю пока. Алекс потом позвонит, проверит все и решит.

— А Алекс все решает?

Он смеется.

— Алекс думает, что он все решает. На самом деле, у нас неплохой тандем вот еще с шести лет, — Он подмигивает мне. — Но иногда я разрешаю ему думать.

Я улыбаюсь. И сразу же опускаю голову, потому что мне почему-то становится неловко.

Он бросает сигарету в керамическую пепельницу. Поворачивается ко мне. Я чувствую, что он смотрит, но не поднимаю глаз.

— Эй, — говорит он тихо.

Я поднимаю на него взгляд.

Он стоит близко. Я не заметила, когда он успел подойти. Высокий, я еле достаю ему до плеча. Глаза серые, и в них — то, чего я весь вечер ждала с ужасом, и то, от чего у меня впервые внутри не обрывается, а наоборот.

Сжимается…

— Можно? — спрашивает он.

Я не сразу понимаю.

— Что — можно?

— Поцеловать тебя.

Я открываю рот, чтобы сказать «нет». Точнее, я думаю, что я открываю рот для «нет».

— Можно.

Слово срывается само.

Он наклоняется — медленно, давая мне шанс отшатнуться. Я не отшатываюсь. Я закрываю глаза.

Его губы — теплые, чуть пахнут табаком и вином. Целует он осторожно. Очень. Как будто я хрустальная. Ласкает мои губы, перебирает своими так нежно, что мне вмиг становится легче…

Я этого никак не ожидала.

Я кладу ладонь ему на щеку. Шершавую от щетины. И отвечаю.

Не сильно. Не жадно. Просто отвечаю.

Поцелуй длится несколько секунд.

Он отстраняется. Смотрит на меня.

— Иди спать, — говорит. — Твоя комната на втором этаже, направо в конце коридора. Там все готово. Спокойной ночи, сладкая…

Я киваю.

— Марк…

— Что?

— Ты… вы… не зайдете?

Он усмехается. Качает головой.

— Сегодня — нет, крошка. Сегодня ты спишь одна. И никто к тебе не зайдет. Слово даю.

Я ему верю.

Я иду в дом — мимо Алекса, который сидит в кресле у камина с книгой; я даже не вижу, что за книга, я только вижу, как он поднимает на меня взгляд, и в этом взгляде — что-то такое, что у меня щеки горят опять. Поднимаюсь по лестнице. Захожу в комнату — большую, с огромной кроватью с пуховым одеялом, с видом из окна на озеро.

Раздеваюсь — снимаю халат, остаюсь в трусиках, ложусь под одеяло.

Одеяло пахнет лавандой.

И я вырубаюсь, уставшая от этого бесконечного дня…

Марк

Просыпаюсь рано — привычка с армейки, никуда не девается. Сначала смотрю в потолок, как всегда, секунд тридцать — это ритуал, в эти полминуты я вспоминаю, кто я, где я и какой сегодня день. Потом — на часы. Без пятнадцати семь. Алекс, поди, еще спит — он сова, ложится в три, встает в одиннадцать. У него ритм такой — он по ночам думает, я по утрам бегаю.

Сегодня я тоже бегаю.

Натягиваю спортивки, футболку, толстовку. Прохожу мимо ее двери — на цыпочках, как идиот. Постоял пару секунд. Слушаю. Тихо. Ну, конечно, тихо. Малышка может и сутки проспать, с ее то вчерашними приключениями.

Вниз, на кухню, заварить кофе перед пробежкой. Алекс на нашей даче держит хороший молотый кофе — темная обжарка, какой-то узкоспециальный сорт из Эфиопии, я в этом не разбираюсь и никогда не буду. Я простой. Я пью, что наливают. Главное, чтоб было вкусно и крепко.

Завариваю в турке — старой, медной, оставшейся тут еще моего отца. Стою, смотрю в окно. Озеро на рассвете другое — не черное, как ночью, а серое, с розовой полосой по горизонту. Туман над водой. Красиво до боли в груди.

Думаю о ней.

О том, как она вчера за ужином ревела с пастой во рту. Как поцеловала меня на террасе — еле-еле, кончиками губ, как будто впервые в жизни целовалась. У меня было ощущение, что я ее сейчас сломаю. Так не бывает. Двадцать лет, не девочка же — должны были быть мужики, должны были быть всякие, она должна быть не такой… нежной и ранимой. А она целовалась так, будто ее до этого либо никто не учил, либо все учили неправильно…

Я тогда понял, а тогда понял я уже многое, кстати, что эту пятницу мы будем растягивать очень долго… Потому что она понравилась нам обоим.

Алекс вчера, когда она поднялась наверх, посмотрел на меня. Молча. И я ему — тоже молча — кивнул. У нас система. Старая. Мы ничего вслух не обсуждаем — мы просто понимаем друг друга с полуслова. И в этот вечер мы оба поняли одно и то же: эта девочка — другая. Не наш стандартный сценарий…

Что значит «другая», нам обоим еще предстояло разобраться.

Допиваю кофе. Иду на улицу. Бегу.

Пользуясь случаем, хочу пригласить вас в мой тг-канал, чтобы быть в курсе всех моих личных и творческих новостей! Просто введите в поиске: tommyglubln

Маша

Просыпаюсь к десяти.

Лежу. Не сразу понимаю, где я. Потом — вспоминаю все, разом, как холодной водой обдает. Клуб. Драка. Байк. Лес. Поцелуй на террасе.

Сажусь. Голова не болит — а должна была, я же вчера пила. Видимо, не так много, как мне казалось.

Натягиваю тот же, мужской, белый халат и иду на кухню. По лестнице ступаю осторожно.

Алекс сидит за барной стойкой. Один. В очках — узких, прямоугольных, в черной оправе, я их вчера не видела. Перед ним ноутбук. Кофе. Открытая настоящая, бумажная, какая-то деловая газета. Он что-то читает с экрана, водит пальцем по тачпаду.

Поднимает глаза. Снимает очки.

— Доброе утро, — говорит. — Хорошо спалось?

— Доброе. Да, спасибо.

— Кофе?

— О, если можно…

Он встает. Идет к кофемашине — большой, серебристой, как из дорогого кафе. Я сажусь на стул, на тот же, что и вчера. Поджимаю под себя ноги.

— Какой ты любишь?

— Эээ, — я смущаюсь. — Любой, наверное. Я кроме растворимого ничего не пью обычно.

Он молча кивает. Делает мне капучино — с пенкой, на которой какой-то узор даже получается. Ставит передо мной. И идет к холодильнику.

— Завтрак?

— Я не…

— Я не спрашиваю, голодная ты или нет, — он поворачивается ко мне, и в его лице — легкая ирония. — Я спрашиваю, что ты хочешь на завтрак.

— А что есть?

— Яичница. Тосты. Йогурт. Овсянка. Бутерброды с лососем. Сыры. Фрукты.

Я смотрю на него. Он перечисляет все это так, будто это нормально, что в холодильнике все это есть, причем сразу.

— Я… яичницу, — выдавливаю.

— С чем?

— С… с беконом? — неуверенно добавляю.

— Хорошо.

Он начинает готовить. Я пью кофе и смотрю на него — на широкую спину под черной футболкой, на то, как он двигается у плиты: уверенно, не суетясь, как человек, которого этому учили. У меня внутри что-то трепыхается — мне нравится на него смотреть. И мне за это стыдно. Я не должна.

— А Марк? — спрашиваю.

— Он бегает. Скоро придет. Он по утрам бегает километров десять.

— Десять?

— Минимум. Он у нас одержим спортом.

— У вас? — я цепляюсь за слово. — У вас с ним?..

Он понимает, о чем я.

— Мы дружим с шести лет, — отвечает спокойно. — Жили на одной площадке. Учились в одной школе, потом в одном университете. Сейчас работаем вместе. Я ему как брат. Он мне — как брат.

— А кем вы работаете?

Он ставит передо мной тарелку. Яичница — с бледно-желтыми желтками, нерасплывшимися; бекон — золотой, хрустящий по краям. Тосты с маслом. Это выглядит как картинка из соцсетей.

— Поешь, — говорит. — Слишком много вопросов задаешь и может я на них даже отвечу. Но сначала ты позавтракаешь.

Пока я ем, он сидит рядом, отвлекаясь на ноут. Не торопит меня. Допивает свой кофе. Смотрит, как я ем. Просто смотрит. Я чувствую себя как зверюшка в зоопарке. Только не в плохом смысле — а в хорошем. Как панда, которая первый раз попробовала бамбук и не верит своему счастью.

Когда я доедаю, выдыхаю. Кладу вилку на тарелку.

— Спасибо.

— На здоровье.

— Теперь… можно вопросы?

Он улыбается. Уголком. Кивает.

— Можно. Спрашивай.

— Кто вы? Кем работаете

— Я финансист. Юрист по образованию, аналитик по работе. Мы, в основном, занимаемся криптовалютой и биржами… Я могу назвать еще десяток умных слов, но ты не поймешь их. У моего отца еще есть бизнес. Если коротко.

— А Марк?

— Марк — он мой партнер, и больше отвечает по службе безопасности и за другие оперативные вопросы. Грубо говоря, он решает проблемы. У его отца тоже есть бизнес. Мы не бандиты, крошка… Наверное, такие как мы, называемся мажорами.

— Проблемы какого характера он решает?

Алекс смотрит на меня. Долго.

— Любого.

Я киваю. Понятно. То есть непонятно — но я делаю вид, что понятно. Он мне не врет, но и не говорит правды.

Ну и пусть…

— И еще, — я набираюсь смелости. — Почему?..

— Что — почему?

— Почему вы меня… забрали…

Он откидывается на спинку стула. Складывает руки на груди. Я невольно смотрю на его плечи — они широкие, под футболкой вижу выпуклые мышцы. Я отвожу взгляд.

— Я тебе скажу честно, — говорит он. — В клубе я тебя увидел в VIP-ложе. Сверху. Мы с Марком там потом сидели и развлекались — спорили, кто из нас приведет тебя домой.

У меня выпрыгивает что-то внутри. Я отстраняюсь.

— Спорили?

— Спорили.

— То есть… я для вас… пари?

— Была, да, — он смотрит мне в глаза. — В первые пять минут. Когда я увидел, как ты идешь к этому толстяку, как ты улыбаешься через силу — пари кончилось. Я перестал это видеть как игру. И Марк, мне кажется, тоже.

— Откуда мне знать, что вы не врете?

— Никаких подтверждений у меня нет. Только мое слово. Верь или не верь.

— А если не поверю?

— Тогда я отвезу тебя домой через два часа. Но если останешься, я могу подумать как тебя вытащить и содрать с них денег за твое унижение…

Он говорит это спокойно. Без давления. Не пытается меня уговорить. Просто констатирует.

Я молчу.

— Я… я подумаю, — говорю.

— Думай.

Он встает. Уносит мою тарелку в раковину. Возвращается, делает мне еще кофе.

— Хочешь, — говорит, — пойдем к озеру? Утро хорошее. Туман ужесходит.

— А я в халате…

— На втором этаже в гардеробной — там есть одежда. Размер подберешь. Это одежда… Новая, и все чистое. Возьмешь, что подойдет. Куртку теплую обязательно.

Я киваю.

— Хорошо.

В гардеробной — целый шкаф женских вещей. Я открываю и стою с открытым ртом.

Тут в основном все S или M, и я немного теряюсь. Но все чистое, и даже что-то висит новое.

У меня сжимается что-то внутри.

Я выбираю самые скромные джинсы и серую толстовку. Толстые носки. Курточку. Все мне впору, курточка только немного большая, хоть и М-ка.

Спускаюсь.

Он ждет у двери, тоже в куртке. Смотрит на меня долго, а потом кивает.

— Идем.

Идем к озеру. Тропинка узкая, ведет между сосен. Туман над водой действительно сходит — солнце уже встало, и на воде блестят полосы.

— Алекс, — говорю я, когда мы доходим до маленького деревянного причала. — Там в гардеробной много одежды…

— И что?

— Это для других девушек?

Он смотрит на воду.

— Это для разных девушек, — говорит. — За три года тут было несколько. Я не буду тебе врать. Я и Марк сюда привозим женщин иногда. На несколько дней.

— Со всеми спорите? Спите

— Не со всеми. И не так, как с тобой.

— А как — со мной?

— С тобой это была единственная ставка, которую я готов был проиграть, — отвечает он. И поворачивает голову. — Но не проиграю.

Я смотрю на него. И мне страшно. Снова. Но это другой страх. От которого нельзя убежать…

Внезапно слышится гул. Мотоцикл. Издалека, нарастает.

— Марк вернулся, — говорит Алекс.

Марк приезжает с продуктами. Видимо, после бега залез на байк и съездил в поселок. Привозит пакеты — еда, еще вино, какие-то сладости, цветы. Цветы — полевые, ромашки и какие-то синие, я не знаю даже их названия. Огромный букет, неаккуратный, как будто он их сам в поле собирал.

Протягивает мне.

— На.

— Зачем?

— Дура. Бери. Бабуля продавала, грех было не выручить.

Я беру. Букет огромный, я в него вжимаюсь лицом. Пахнут полем.

— Это во что можно поставить? — я смотрю на Алекса.

— На полке в коридоре есть ваза.

Иду в дом. Ставлю букет. Возвращаюсь.

Они вдвоем разгружают пакеты на кухне. Марк, увидев меня, сразу заявляет:

— Сегодня мы идем в баню.

— В баню? — спрашиваю.

— В баню. У нас тут отдельная, на участке. Не простая банька, а настоящая, с парилкой и купелью. И еще перед тобой банный мастер.

— А мастера тебе кто присвоил?

— Сам себе, — ухмыляется Алекс.

***

Я раньше в нормальной бане никогда не была. У бабушки в Туле была банька на даче, но это так, по-простому: каменка, веник, две скамеечки. А тут — целый комплекс. Деревянный домик отдельно от основного дома, в нем предбанник с диванами, парилка с печкой, душевая с тропическим душем, а на улице — купель с холодной водой и вид на озеро.

Алекс растопил печку с утра. К вечеру в парилке было градусов сто.

— Я переоденусь, — говорю я, краснея. — У меня же нет купальника…

— Есть, — Марк хмыкает. — В гардеробной там есть новые…

— Я не…

— Иди.

Я иду. Действительно — на вешалках висят купальники, самые разные и с разной степенью откровенности. Черный, простой, цельный, моего размера. Я его одеваю — он сидит так, будто шили под меня. У меня закрадываются нехорошие подозрения, но я их гоню прочь.

Возвращаюсь. На мне еще и халат поверх купальника.

В предбаннике уже Марк — в полотенце на бедрах, без ничего больше. Я в первый раз вижу его таким, и у меня перехватывает дыхание. Он не качок. Он не «культурист». Он жилистый, поджарый — мышцы есть, но не показные. Татуировка через все плечо — какой-то рисунок, но я пока не разглядываю. И еще одна есть, на ребрах, тонкая надпись.

Алекс в брюках и простой футболке. В баню он, видимо, попозже пойдет.

— Ты иди с Марком в первый заход, — говорит он. — Я подойду позже.

Я не возражаю.

В парилке жарко так, что глаза слезятся. Марк сидит на верхней лавке, я — на нижней. Между нами — пар. Он молчит. Я молчу. Слышу только, как трещат поленья в печке.

— Маш, — он наклоняется ко мне через пар. — Скажи мне честно. Тебе тут как?

— Где — тут?

— У нас. В этом доме. С нами…

— Я… — я не знаю, что сказать. — Я не знаю.

— А что знаешь?

— Я… — я смотрю в пол. — Я не понимаю, что я здесь. Кто я для вас. Что вы со мной…

— Что мы с тобой сделаем?

Я киваю.

Он спускается с верхней полки. Садится рядом. Очень близко. Я чувствую на своей коже жар — и от парилки, и от его кожи.

— Маш. — Он говорит тихо. — Слушай. Мы с Алексом тебя сюда увезли, потому что мы оба захотели тебя. Сильно. Прямо в клубе захотели. Но мы не насильники, как уже говорили. Мы не покупаем тебя. Если ты захочешь — будет все. Не захочешь — не будет ничего. Через четыре дня мы тебя отвезем домой, заплатим за времяпрепровождение и расстанемся. Ты возьмешь деньги, и они тебе пригодятся, ты сама знаешь… И уйдешь из клуба…

— Я не…

— Помолчи. Я еще не договорил. — Он берет мою ладонь в свою. У него она большая, горячая. — А если ты захочешь — я обещаю, ты не пожалеешь. Я не самый умный человек на земле. Алекс умнее, я в этом сам признаюсь. Но я — обещаю тебе одну вещь, и я в этом мастер: я знаю, как сделать так, чтобы девушке было хорошо. Если ты захочешь — я тебе покажу, что такое хорошо.

Я молчу.

У меня щеки горят — и не от пара.

— И еще, — он добавляет, — между нами с Алексом — никакой конкуренции. Если захочешь обоих… это не проблема. Если только меня — только меня. Если только его — только его. Все как ты захочешь…

Я киваю. Молча. Потому что слов у меня нет.

Он не убирает ладонь.

— Сейчас, — говорит он, — я выйду в предбанник. Ты подумаешь. Когда подумаешь — выйдешь. Если скажешь «нет» — мы все идем ужинать, как ни в чем не бывало. Если «да»… тогда уже посмотрим. Идет?

Я опять киваю.

Он встает. Идет к двери. На пороге оборачивается.

— Маш.

— А?

— Ты очень красивая.

И выходит.

Я сижу. В ушах гул. Я смотрю на свои ладони и думаю. Думаю.

Я думаю про маму. Про папу, который умер, когда мне было пять. Про отчима. Про дом. Про все эти ночи в клубе. Про толстяка в малиновом пиджаке, которому я почти позволила себя купить. Про то, что я никогда ни с кем не была — за все свои двадцать один. Что мой единственный поцелуй до Марка был с одноклассником на выпускном, и тот целовался противно, как будто я целовала мокрую лягушку…

Я думаю — какое же странное место и какое же странное время для того, чтобы выбрать себе первого мужчину…

И встаю.

Выхожу в предбанник.

Марк сидит на диване — в полотенце, мокрый, дышит ровно. Поднимает на меня глаза.

— Я… — голос дрожит. — Я хочу. Вас обоих…

Он встает. Подходит. Берет меня за лицо — обеими ладонями, осторожно — и наклоняется.

— Точно? — рычит он низко, почти в губы.

— Точно, — выдыхаю я, голос при этом почему-то дрожит.

И целует.

Не так, как вчера. Этот поцелуй — голодный, глубокий и влажный. Язык властно вторгается в мой рот, скользит, требует ответа. Я стону ему в губы, пальцы сами впиваются в мокрые волосы на его затылке, тяну ближе, будто боюсь, что исчезнет. Вкус его губ — соленый от озера, горячий, мужской. От него пахнет дождем, деревом и чистым желанием.

Он отрывается всего на секунду, подхватывает меня на руки — легко, словно я ничего не вешу — и несет через предбанник, через холодный двор. Я смеюсь — звонко, задыхаясь, как в детстве — и прячу лицо у него на шее, чувствуя, как бешено стучит его пульс.

В комнате темно и прохладно. Окно открыто, с озера тянет свежим, влажным воздухом, который обжигает мою разгоряченную кожу. Он кладет меня на кровать, накрывая своим телом.

Одним движением стягивает халат, потом купальник. Ткань скользит по коже и падает на пол. Я даже не успеваю прикрыться — он не дает. Его губы сразу обжигают шею, спускаются ниже, целуют ключицы, а потом — грудь. Горячий рот накрывает сосок, язык медленно, жадно кружит. Я выгибаюсь дугой, впиваясь ногтями ему в плечи, и тихий стон вырывается из меня.

— Тише, малышка… — шепчет он мне прямо в кожу, голос хриплый, низкий. — Дыши. Я хочу чувствовать, как ты таешь.

Я, и правда, таю. Под его руками, под его поцелуями я превращаюсь в жидкий огонь. Он раздевается быстро, я едва успеваю заметить, как напряжены мышцы на его животе и насколько он возбужден. А потом он снова надо мной…

Я обхватываю его ногами за бедра, руками — за шею, прижимаясь всем телом. Он смеется мне в шею — низко, вибрирующе.

— Боишься? — выдыхает, проводя своим возбужденным членом по мне.

— Боюсь… — шепчу я дрожа.

— Не бойся. Я очень медленно…

Он входит в меня медленно, сантиметр за сантиметром, растягивая, заполняя. Я выдыхаю длинно, прерывисто, чувствуя его изнутри. Его руки крепко держат мои бедра, не давая двинуться.

— Вот так… — шепчет он мне в губы. — Чувствуй меня всего.

Он медленно входит в меня.

И в этот момент все внутри меня рвется и собирается заново. Я выдыхаю резко, почти со стоном, потому что это не просто тело — это он. Глубоко. Полностью. Как будто он заполняет не только меня, а все то пустое, что я носила в себе годами.

— Ох, блядь… — вырывается у него тихо, почти шепотом.

Он замирает, давая мне привыкнуть, но я уже не хочу привыкать. Я хочу чувствовать именно так — переполненной им. Хочу, чтобы он был везде. Я сжимаю его внутри себя, и он рычит мне в шею — низко, хрипло и словно вмиг растеряв все свои силы.

— Ты такая тесная… — выдыхает он, и в голосе дрожь.

А потом начинает двигаться. Не быстро. Но ощутимо и безумно. Каждое движение — как удар током прямо в центр меня. Я цепляюсь за его спину, ногти впиваются в кожу, и с каждым толчком из меня вырывается тихий, дрожащий стон. Это не нежность. Это голод. Жаркий, мокрый, отчаянный голод.

И мне это нравится. Нравится до дрожи в ногах. Нравится так, что я начинаю совсем скоро двигаться ему навстречу, жадно, неприлично, почти умоляюще…

— Глубже… — шепчу я, и мне самой стыдно, как это звучит. Я видела такое в фильмах для взрослых и этот… стыд… только сильнее заводит.

Он ускоряется. Теперь уже по-настоящему. Жестче. Наши тела бьются друг о друга, и комната наполняется этими звуками — влажными, кожа о кожу, тяжелыми вздохами и моими стонами, которые я уже не могу сдерживать. Каждый раз, когда он входит до конца, у меня внутри словно взрывается что-то сладкое и темное.

Я таю. Я кончаю — резко, сильно, сжимаясь вокруг него так, будто пытаюсь удержать внутри навсегда. А он не останавливается. Продолжает брать меня, продлевая мой оргазм, делая еще острее, еще грязнее…

— Еще, — рычит он мне в ухо. — Я хочу чувствовать, как ты снова кончишь.

И я кончаю снова. Уже почти сразу. Потому что он везде. Потому что он в эти секунды мой. Потому что в этот момент я принадлежу ему полностью — телом, стонами, дрожью и всем тем, что кричит внутри меня от каждого его глубокого, жесткого толчка…

Спускаюсь к завтраку поздно.

На мне — толстовка Марка, я ее утащила со спинки стула в его комнате, куда заглянула. В моей одежде я бы стеснялась — а в его мне почему-то совсем не стыдно. Толстовка большая, до середины бедра, пахнет им — и сигаретами, и каким-то парфюмом, легким, мужским. Я думаю, что мне сейчас все в нем нравится. Даже его дешевый парфюм…

Что ж делает секс с человеком, господи…

Марк на кухне жарит блины.

Я в недоумении стою на пороге.

— Ты… умеешь делать блины?

— Я умею все, — он не оборачивается, но я слышу, что он улыбается. — Просто не все об этом знают.

— А почему вчера Алекс готовил?

— Потому что вчера я был занят с красивой девушкой в бане. Сегодня моя очередь по кухне…

Я подхожу. Он переворачивает блин — лихо, с подбросом — и тот ровно ложится обратно в сковородку.

— Доброе утро, — говорит он, и в этом «доброе утро» столько всего, что я начинаю краснеть с шеи до корней волос.

— Доброе утро, — выдыхаю.

— Маш.

— А?

— Иди сюда.

Я подхожу вплотную. Он берет меня за подбородок свободной рукой. Не давит, просто держит. Целует. Долго. Глубоко.

— Вот так, — отпускает. — Это чтобы ты не думала, что я забыл и бросил тебя на утро.

— Я… и не думала так.

— Молодец.

Он накладывает мне блины. С маслом, с медом, со сметаной — все это уже стоит на столе. Я ем. Он сидит напротив, пьет кофе, смотрит на меня.

— А где Алекс?

— У себя. Работает с утра. У него созвон. Спустится к обеду.

— О-о.

— Что — о-о?

Я не знаю, что сказать. Я думала об этом все утро, лежа в постели. О том, что я сделала с Марком. О том, что я не хочу, чтобы Алекс смотрел на меня как-то осуждающе. О том, что я не понимаю, как мне с ним теперь быть.

Марк, кажется, читает мои мысли.

— Не парься, — говорит он. — Алекс — он спокойный. У него никаких претензий ко мне быть не может, и к тебе тоже. Я тебе вчера говорил — между нами никакой конкуренции. Поверь.

— Я верю. Но…

— Но что?

— А я что… а мы с ним… а с тобой…

Марк хмыкает.

— Это, малышка, ты сама решай… Не думай сильно много.

Я кладу вилку.

— Мне неловко говорить это тебе… И я не могу подойти к нему и сказать, что он мне тоже нравится.

— Почему?

— Потому что… — я опускаю глаза. — Потому что я не знаю, как.

Марк наклоняется через стол. Берет мою ладонь.

— Маш. Ты вчера в парилке набралась смелости — и не пожалела. Сделай то же самое сегодня. А если струсишь — он тебе подскажет…

Алекс спускается к обеду.

Мы обедаем втроем. Марк болтает за нас всех, рассказывает какие-то истории — про армию, про друзей, про какого-то Пашу из своего автосервиса, который недавно собрал «Харлей» из деталей трех разных мотоциклов. Алекс слушает, иногда улыбается уголком губ, иногда вставляет короткие комментарии. Я молчу.

После обеда Марк встает.

— Так, — говорит. — Я уезжаю. У меня дела в городе — на пару часов. К ужину вернусь.

Я смотрю на него. Понимаю, что это — нарочно. Что они, возможно, с Алексом договорились. Что меня сейчас оставят с Алексом…

— А я с тобой могу?.. — выдавливаю.

Марк наклоняется ко мне через стол, целует в лоб.

— Не можешь. Ты же отдыхаешь тут, крошка… Доверься себе самой.

Он уходит. Слышу, как заводится байк. Звук удаляется.

Мы остаемся с Алексом.

Алекс пьет кофе. Я пью чай.

Мы долго молчим.

— Маш, — он первый. — Тебе со мной неловко?

— Да, — отвечаю честно.

— Из-за вчерашнего?

— Из-за того, что ты знаешь про вчерашнее…

Он улыбается. Уголком.

— Я не знаю про вчерашнее. И свечку не держал. Я знаю только, что вы оба сегодня в хорошем настроении. Что между вами двумя было — это между вами.

— Но ты…

— Я что?

— Ты не… Ты нормально к этому относишься… Нормально, что я хочу вас обоих?

Он смотрит на меня. Долго.

— Маш. Я тебе вчера говорил. Между нами с Марком — особые отношения. У нас была одна женщина, которую мы оба любили, — пару лет назад, еще в универе на первых курсах. Она тогда выбрала его, потом — меня, потом… Мы тогда выпили, поговорили, и решили: больше никогда никакая женщина не встанет между нами. Если она выберет одного — другой отойдет. Если выберет обоих, значит обоих. Если никого — никого. С тех пор так и живем.

— А она?..

— Уехала в Германию. Замужем. Двое детей, кажется…

Я слушаю.

— А много было девушек, которые выбирали вас обоих?

— Не очень. Некоторые просто не понимают и считают нас извращенцами. Может быть, кстати, так оно и есть…

— А я смогу, как думаешь?

Я задаю это раньше, чем понимаю, что я это сказала.

Он смотрит на меня. Внимательно. Без улыбки.

— Я не знаю, Маш. Но ты сегодня со мной хочешь провести время?

Я киваю.

— Сегодня я с тобой.

— Тогда иди сюда.

Я встаю. Подхожу. Сажусь к нему на колени.

И с первых же секунд я понимаю, что Алекс — другой.

Совсем другой.

Марк был как огонь — быстрый, горячий, обжигающий, с шутками, с поцелуями в шею, с криками в подушку. Алекс — как лед. Тот, который не охлаждает — который жжет. Обжигает

Он не торопится. Совершенно. Он сидит в кресле, я у него на коленях, его руки — на моих бедрах поверх толстовки Марка. Он смотрит на меня. Просто смотрит. Я ерзаю.

— Не двигайся… — говорит он тихо. — Не то мы не сможем даже поговорить спокойно…

Я замираю.

— Знаешь, что мне в тебе нравится?

— Что?

— Что ты — настоящая.

Он переворачивает мою руку. Смотрит на запястье. Большим пальцем медленно проводит по моей вене.

Я закрываю глаза.

— Не закрывай глаза, — говорит. — Смотри на меня.

Я открываю.

— Алекс…

— Тс-с. — Он прикладывает палец к моим губам. — Сейчас будут правила. Слушай.

Я киваю.

— Я ничего не сделаю без твоего согласия. Хочешь — скажешь. Не хочешь — скажешь. Поняла?

— Поняла.

— Хорошо. Тогда — встань.

Я встаю. Ноги дрожат, но я заставляю себя выпрямиться под его тяжелым, голодным взглядом.

— Сними толстовку, — говорит он низко.

Я медленно тяну ткань через голову, чувствуя, как каждый сантиметр кожи обнажается под его глазами. Под ней — только простое черное белье, в котором я спала. Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди.

Он сидит, широко расставив ноги, и просто смотрит. Не двигается. Не моргает. Его взгляд скользит по мне.

— Сними лифчик.

Пальцы не слушаются. Я расстегиваю его, позволяю бретелькам упасть. Грудь обнажается, соски мгновенно твердеют от прохлады и от того, как он на меня смотрит. Щеки горят. Я хочу прикрыться руками, но вместо этого стою — открытая, дрожащая, полностью в его власти.

— Подойди.

Я делаю шаг. Еще один. Бедра почти касаются его колен.

Он резко хватает меня за бедра обеими сильными ладонями и притягивает к себе так резко, что я выдыхаю. Его горячие, влажные губы обжигают мой живот. Язык скользит по пупку, поднимается выше, целует каждое ребро, будто пробует меня на вкус. Я уже плыву. Уже не понимаю, где пол, где потолок. Только его рот и мои тихие, прерывистые стоны.

Когда его губы наконец накрывают мою грудь, я выгибаюсь и стону громко, не в силах сдержаться. Он обхватывает сосок губами, слегка прикусывает — и я почти падаю, ноги не держат…

Он отрывается, смотрит на меня снизу вверх темными, почти черными глазами.

— Не зажимай рот, — хрипло приказывает он. — Я хочу слышать каждый твой звук. Все до единого…

— Я… не могу тихо… — шепчу я, задыхаясь.

— Вот и не надо. Я хочу тебя громкую.

Он встает, подхватывает меня на руки и несет через темный коридор в свою спальню. Дверь закрывается за нами с глухим стуком. В комнате пахнет им — древесиной, морем и чистым мужским желанием. Он ставит меня на ноги у кровати, но не дает отойти ни на шаг.

— Ложись.

Я ложусь на спину. Он нависает надо мной, медленно снимая с себя одежду, не отрывая от меня глаз. Потом опускается сверху — тяжелый, горячий, весь из твердых мышц и жара. Его ладонь скользит по моей шее, прижимает к подушке, не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовала — теперь он полностью контролирует все.

— Руки вверх, — шепчет он мне в губы и сам заводит мои руки над головой, прижимая запястья одной своей ладонью к матрасу.

Я не могу пошевелиться. И мне это безумно нравится.

Он целует меня глубоко, жадно, почти грубо, пока его свободная рука скользит вниз по моему телу — по груди, по животу, между ног. Я выгибаюсь, пытаясь прижаться ближе, но он держит меня крепко.

— Не спеши, — рычит он мне в шею. — Сегодня я буду брать тебя так, как хочу.

Он входит в меня одним долгим, глубоким толчком — медленно, но безжалостно, заполняя до самого предела. Я громко стону ему в рот, ногти впиваются в его спину. Он начинает двигаться — мощно, ритмично, каждым движением вбивая меня в матрас. Его тело накрывает меня полностью, кожа к коже, жар к жару. Он целует мою шею, прикусывает кожу, оставляя следы, а потом снова захватывает мой рот, заглушая мои стоны.

— Громче, — требует он, ускоряясь. — Я хочу слышать, как ты кончаешь подо мной.

Я уже не контролирую себя. Волна за волной накатывает удовольствие, такое острое, что кажется, я сейчас рассыплюсь на части. Он держит меня крепко, не дает вырваться, не дает отвернуться — заставляет чувствовать каждое движение, каждое глубокое проникновение, каждый удар своего тела о мое…

— Смотри на меня, — приказывает он хрипло, когда я уже почти на пике. — Смотри мне в глаза, когда будешь кончать…

Я открываю глаза. Его взгляд — темный, одержимый, полный желания. И в этот момент я взрываюсь под ним — громко, дрожа всем телом, выкрикивая его имя. Он не останавливается, продолжает двигаться жестче, глубже, продлевая мою дрожь, пока сам не замирает, врываясь в меня последним мощным толчком и выдыхая мое имя мне в губы.

Мы лежим, тяжело дыша, сплетенные, мокрые от пота. Его ладонь все еще держит мои запястья над головой. Он медленно отпускает их, проводит пальцами по моей щеке и шепчет хрипло:

— Ты моя. Теперь точно моя.

Утром на следующий день мне еще больше неловко.

Я выхожу к завтраку — на мне снова толстовка Марка, потому что у меня самой одежды нормальной нет, а вещи из гардеробной я не хочу больше брать. Спускаюсь по лестнице — медленно, как идиотка, готовая в любой момент развернуться и убежать наверх.

Они оба на кухне.

Марк жарит яичницу. Алекс пьет кофе.

Оба поднимают головы на меня.

— Доброе утро, — говорю я голосом, который наполовину — извинение.

— Доброе, — кивает Алекс.

— Иди сюда, — Марк протягивает руку.

Я иду. Он притягивает меня за бедро, обнимает за талию.

— Голодная?

— Не очень.

— Будешь есть все равно. Алекс вчера тебя плохо кормил.

Алекс поднимает на него взгляд.

— Кормил нормально, — отвечает он спокойно. — Обедали поздно немного….

— А ужин?

— А на ужин у меня была сладкая хостес.

— О-о, — Марк хмыкает. — Я понял. Понял.

Я смотрю с одного на другого и краснею.

— Можно мне просто… — выдавливаю я, — кофе?

Алекс встает. Делает мне капучино. Молча.

Я сажусь. Они оба молчат. Не недовольно — просто молчат. Какое-то напряжение в воздухе есть… Но мне совсем не страшно.

— Ребят, — я наконец решаюсь. — Я что-то… Что-то не так?..

Они оба смотрят.

— В смысле? — спрашивает Марк.

— Ну я… вчера была с тобой… позавчера. Вчера… ну, вчера, я с Алексом. И вот…

— И? — Алекс.

— И — это правда для вас нормально?

Они переглядываются.

И начинают смеяться. Оба. Алекс — тихо, почти бесшумно, плечи трясутся. Марк — громко, в голос.

— Маш, — выдавливает Марк, — крошка, ну ты прелесть.

— Что?

— Ничего. — Алекс вытирает уголок глаза. — Мы тебе вчера и позавчера все объяснили. У нас нет «нормально-ненормально». Все как ты захочешь.

— Но это же…

— Что?

— Это же странно.

— Возможно, — он пожимает плечами. — Но мы взрослые люди. Странно — это то, чего мы стыдимся. Этого мы не стыдимся. Ничего незаконного мы не делаем. Значит, не странно.

Я молчу.

Марк ставит передо мной яичницу. Я ем. Они оба смотрят, как я ем, и в их глазах — что-то, что я не могу пока разобрать. Какое-то общее ожидание. Они оба чего-то ждут.

И я понимаю — чего.

Они ждут, что я что-то решу. Или на что-то еще решусь.

И я даже знаю, на что мне хочется решиться…

Днем идет дождь.

Дождь нудный, неприятный и меденный. Мы сидим в гостиной — у огромного панорамного окна, в котором видно озеро, серое от воды. В камине горит огонь. На столе — открытая бутылка вина, фрукты, какие-то сыры.

Марк предлагает играть в карты.

— В подкидного, — говорит он. — Простая игра. Все умеют.

— Я не очень, — признаюсь.

— Научим.

Играем.

Я проигрываю. Потом еще. Потом еще. У меня всегда получалось плохо. Марк ржет, Алекс улыбается.

— Так не интересно, — Марк через час сдается. — Давайте на желания.

— Это как?

— Кто проиграл — выполняет желание победителя.

— Желание — какое?

Марк смотрит на меня.

— Любое.

Алекс смотрит на Марка.

— Идет? — Марк спрашивает меня.

Я думаю. Внутри что-то трепыхается. Я понимаю, к чему все идет. И — не отказываюсь.

— Идет.

Первое желание мне выполняет Марк — он проигрывает (я подозреваю, что специально). «Принеси из кухни вино». Принес.

Второе — Алекс. Тоже проиграл. «Налей всем». Налил.

Третье — я. Проиграла, не специально, я честно играла.

Марк подается вперед.

— Поцелуй Алекса.

Я замираю.

Алекс смотрит на меня — спокойно. Без нажима. Я могу отказаться. Я знаю это.

Я не отказываюсь.

Подхожу — на коленях, по ковру, потому что мы все на полу, у камина. Алекс не двигается. Я наклоняюсь к нему. Целую.

Сначала легко. Потом — глубже.

И я чувствую — как Марк подходит сзади. Как он садится позади меня. Чувствую его губы на моей шее…

Я почти задыхаюсь.

— Маш. — Алекс отрывается. Смотрит мне в глаза. — Ты сейчас можешь сказать «стоп».

— Я не…

— Скажи, что хочешь.

Я молчу.

— Скажи, — повторяет он. — Я хочу слышать.

Марк сзади — тихо в мое ухо:

— Скажи, крошка.

Я закрываю глаза.

— Я хочу… — выдыхаю я, едва слышно. — Я хочу вас обоих…

Повисает тяжелая, густая тишина, которую нарушает только треск поленьев в камине.

Алекс медленно проводит пальцами по моей щеке, а Марк сзади целует меня в шею — горячо, слегка прикусывая кожу. Я вздрагиваю между ними.

— Хорошая девочка, — шепчет Марк мне в ухо низким голосом и медленно тянет меня назад, прижимая спиной к своей груди.

Алекс наклоняется вперед и снова захватывает мои губы — уже глубоко, жадно, почти властно. Пока он целует меня, Марк сзади стягивает с меня остатки одежды. Его ладони скользят по моей груди, сжимают ее, дразнят соски. Я тихо стону в рот Алексу.

Они укладывают меня на мягкий ковер перед камином. Тепло огня обжигает кожу, но это ничто по сравнению с жаром их тел.

Алекс целует меня сверху, не давая оторваться от его губ, пока его рука медленно скользит вниз по моему животу. Марк тем временем раздвигает мои бедра и опускается между ними. Я чувствую его горячее дыхание, а потом — его язык, влажный, настойчивый, жадный. Я выгибаюсь и громко стону, впиваясь пальцами в волосы Алекса.

— Вот так… — хрипло шепчет Алекс, отрываясь от моих губ и глядя мне в глаза. — Пусть он слышит, как тебе хорошо.

Марк не останавливается — он ласкает меня глубоко, уверенно, наслаждаясь каждым моим стоном. Я уже не могу лежать спокойно — бедра сами дергаются ему навстречу.

Потом они меняют положение. Марк ложится на спину и притягивает меня сверху. Я сажусь на него, чувствуя, как он медленно, но глубоко входит в меня. Я выдыхаю длинный стон и закрываю глаза. Его руки крепко держат меня за бедра, задавая медленный, но мощный ритм.

Алекс встает на колени рядом, поворачивает мое лицо к себе и входит в мой рот — горячо, глубоко, но осторожно. Я принимаю его, чувствуя себя полностью заполненной ими обоими. Они двигаются в одном ритме: Марк толкается в меня снизу сильными, глубокими движениями, а Алекс — в мой рот, перебирая пальцами мои волосы.

— Смотри на меня, — требует Алекс низким голосом.

Я поднимаю на него глаза, полные слез удовольствия. Это сводит его с ума. Он начинает двигаться чуть быстрее, глубже, но все еще контролируя себя…

Марк подо мной рычит, сжимая мои бедра сильнее, ускоряясь. Жар камина, их тела, их стоны — все смешивается. Я уже не понимаю, где чьи руки, чей жар. Я просто растворяюсь между ними…

Первой кончаю я резко и сильно — дрожа всем телом, почти крича от удовольствия. Марк следует за мной почти сразу, врываясь в меня последними глубокими толчками и глухо рыча. Алекс отстраняется, давая мне выдохнуть, а потом переворачивает меня на спину и входит сам — резко, страстно, будто ждал этой минуты всю ночь.

Он берет меня жестче, чем Марк, глядя прямо в глаза и сжав пальцы в волосах, чтобы не отводила взгляд. Марк ложится рядом, целует мою грудь, шею, губы, пока Алекс доводит меня до второй, еще более сильной волны…

Я кончаю снова, уже почти без сил, выгибаясь под ним и повторяя их имена, как молитву.

Они оба ложатся рядом прямо на ковер, обнимая меня с двух сторон. Горячие, тяжелые, дышащие. Огонь в камине тихо потрескивает, освещая наши сплетенные тела…

Утром я просыпаюсь одна. Их рядом нет. На моей подушке — записка от Марка

«Самый вкусный кофе для сладкой малышки, не скучай, я в магазин)»

И пододвинутая ко мне кружка кофе, еще теплая — видно, от Алекса, без записки.

Я лежу в постели. Долго.

Сегодня — четвертый день. Завтра — пятый… Послезавтра — я, скорее всего, уеду.

Я встаю. Натягиваю халат. Спускаюсь.

На кухне — пусто. Алекс, наверное, на террасе или в саду. Я слышу, как недалеко тарахтит байк Марка, видимо, он возвращается.

Я выхожу на террасу — босиком, в халате. Холодно. Очень.

И слышу — голоса.

Марк уже припарковал байк. Стоит с Алексом за углом дома, у крыльца. Они меня не видят. И я их вижу только в профиль.

Я хочу подойти ближе, но застываю.

— …Слышал, что ее ищут? — это Марк.

— Слышал.

— «Мамка» в клубе шум подняла. Клиент тот тоже не успокоился. Геннадий, оказывается, не такой уж и Геннадий — он на перефирии Геннадий, а в городе — Аркадий Михайлович Слободский, и у него есть связи. Серьезные.

— Охренеть…

— Алекс, я к чему. До пятницы тут ее держать нельзя. Они уже идут по ее следу.

— Я знаю.

— И?..

Алекс молчит.

— Что — и? — снова спрашивает Марк.

— Решим. До пятницы ее не должно быть и в городе тоже…

— И что делать?

— Пока пусть будет тут…

Я делаю шаг назад. Тихо. Очень тихо. И возвращаюсь в дом.

Сажусь на ступеньку.

Слышу свои собственные мысли и они меня оглушают.

Они меня отвезут. Завтра. Они меня — отвезут…

Я не знаю, чего я ждала. Я знала это с первого дня. Они мне говорили. И я знала что все это не навсегда, конечно, знала.

Реальность обливает тебя ушатом холодной воды тогда, когда ты этого не ждешь. Когда ты счастлив.

Но я думала, что я успею — приготовиться. Что я успею к этому привыкнуть. А я не успела.

Я не успела.

Завтракаем втроем. Они веселятся — Марк рассказывает что-то про мужика в поселке, который продает молоко. Я улыбаюсь. Натянуто.

Алекс это видит.

— Маш. Ты в порядке?

— В порядке.

— Точно?

— Точно.

Он молчит.

Марк, конечно, ничего не замечает. Или замечает — и решает, что не будет меня спрашивать.

После завтрака я говорю, что пойду к озеру. Одна. Они меня отпускают — конечно, отпускают, я же не пленница…

Я надеваю курточку. И иду.

И на берегу, у воды, наконец разрешаю себе поплакать.

Я не плачу красиво — я не киношная героиня. Я плачу некрасиво, с распухшим носом, шмыгая, я даже не вытираю — пускай течет, у воды все равно никого нет.

Звонит телефон. Мама.

— Доченька. Алло.

— Мам, — я делаю голос ровным. — Привет.

— Маш. Тебе чего грустно?

— Не грустно. Холодно у нас просто…

— У нас тут тоже холодно. Доченька, ты заплатила за палату?

— Не успела еще, — вру. — Завтра заплачу. Еще есть время.

— Хорошо. Я просто спросить.

— Мам.

— А?

— Я тебя люблю.

— Что случилось?

— Ничего. Просто.

Молчание в трубке. Долгое.

— Доченька. Ты же знаешь, что ты можешь мне все сказать.

Я смеюсь — сквозь слезы. Нет, я не могу этого рассказать…

— Знаю, мам. Знаю.

— И я тебя люблю.

Я кладу трубку.

И — слышу шаги за спиной.

Алекс.

Подходит. Садится рядом. В тонкой рубашке, без куртки.

Молчит какое-то время.

— Ты слышала?.. — шепчет.

— Что?

— То, что мы с Марком…

Он не заканчивает и замолкает на немного.

— Слышала, как мы говорили?

— Слышала.

— Извини.

— За что?

— Что ты узнала так.

— А когда вы хотели сказать?

— Завтра.

Я киваю.

— Спасибо за честность.

— Маш.

— Что?

— Я не хочу тебя отдавать.

Я поворачиваю голову. Смотрю на него.

— Что?

— Я не хочу тебя отдавать им, — он смотрит на воду. — Я никогда раньше так не говорил. Никому. Но я говорю это тебе. Я не хочу…

— Так не отдавай.

— Они тебя найдут все равно. Если ты будешь со мной — тебя могут использовать как рычаг против меня. Это для тебя еще опаснее, чем для меня. То же могу сказать и о Марке… Поэтому я отвезу тебя. Заплачу столько, сколько тебе нужно будет на ближайшие месяцы. И ты будешь в безопасности. Они потеряют твой след, потому что у меня есть способы это устроить…

Я смотрю на него.

— Алекс…

— Не говори ничего. — Он берет мою ладонь. — Я просто хочу, чтобы ты знала наши планы до конца, а не не дослушав, пошла думать, что мы хотим тебя сдать…

Целый день мы притворяемся, что ничего не случилось.

Утром Марк вкатывается с байком на территорию, орет «кто хочет покататься?», и я выхожу к нему. Мы едем — по лесным дорожкам, через сосны. Он показывает мне заброшенную церковь — деревянную, без купола, в которую солнце светит сквозь дыры в крыше прямо на алтарь. Останавливаемся. Заходим. Я разглядываю стены — на них еще видны куски росписи, мутно, через слои сырости и времени.

— Я сюда люблю заезжать, — Марк говорит тихо. — Тут спокойно. Знаешь, мой брат тут лежит. Не в этой церкви, на кладбище за деревней. Я к нему часто приезжаю.

— Брат?

— Старший. Илья. Разбился — мне семнадцать было, ему двадцать пять. На мотоцикле. После него я первое время не садился на мот. Потом сел — потому что понял, что бояться того, на чем он умер, — это его обижать…

— Он какой был?

— Лучше меня, — Марк улыбается. — Намного. Спокойный. Тихий. Если б он был жив, я бы был совсем другой, наверное.

— А какой ты сейчас — плохой?

— Я нормальный. Но я это я. А он был для меня кем-то… Кем-то, кого сейчас заменил Ал.

Я обнимаю его. Без причины. Просто стою и обнимаю — посреди этой заброшенной церкви, в тонкой куртке, в его старом шлеме, с капельками в волосах, потому что по дороге сюда пошел легкий дождь…

Он обнимает в ответ.

Долго.

К вечеру Алекс готовит ужин. Сам, без помощи. Я предлагаю — он отказывается.

Сидим с Марком в гостиной. Я на полу, у камина. Марк на диване. Слушает что-то в наушниках, перелистывая телефон. Иногда улыбается.

Сегодня они оба нежные. Не такие, как обычно. Не «мужественно-сдержанные», не «прохладно-уверенные», не «насмешливо-флиртующие». Они оба сегодня — комфортные и уютные. Каждый — по-своему. Марк — открытый, как никогда. Алекс — мягкий, как никогда…

Они со мной — прощаются.

И я с ними — прощаюсь…

Алекс накрывает стол на террасе. Теплой — оказывается, у них в полу там обогрев, ноги ставишь — и ногам не холодно. Свечи. Бутылка вина, бокалы. Свечи зажигаем. Алекс готовит на гриле рыбу. Какой-то белый соус. Спаржа. Какая-то рыбная икра в маленькой стеклянной чашечке…

Марк наливает вино. Чокаемся бокалами. Я смотрю на них и говорю первое, что приходит в голову:

— Спасибо вам… Эти пять дней стали перезагрузкой… Мне так хорошо сейчас…

Марк улыбается.

— За эти пять дней, крошка.

Алекс смотрит на меня поверх бокала.

— За тебя, Маш.

Мы пьем.

Я ем — мало. Я не голодна. Я сегодня почему-то более чувствительна и эмоциональна…

Они оба — это видят. И не давят на меня.

После ужина Марк отодвигает свой стул.

— Я в дом, — говорит. — Поднимусь наверх, нужно позвонить.

И — уходит.

Я остаюсь с Алексом. Он смотрит на меня.

— Маш.

— Да?

— Сегодня — тоже как ты захочешь. Сегодня может вообще ничего не происходить, если ты этого не хочешь…

— Я хочу обоих, — едва ли не перебиваю его.

— Хорошо.

Он встает. Я встаю. Он берет меня за руку и ведет — наверх. В комнату Марка.

Сам Марк лежит на кровати — без рубашки, в одних штанах. Смотрит, как мы входим.

— Привет, крошка.

— Привет.

— Иди сюда. Иди ко мне, крошка…

Утром первый встал Алекс. Мы сегодня спали вместе даже, устав и не желая под утро вставать даже в душ. Я так и заснула между ними и едва отдышавшись от настоящего секс-марафона.

Я не сплю. Я только делаю вид, что сплю. Я лежу и слышу, как он осторожно встает. Идет босиком в ванную. Слышу шум воды. После он возвращается. Одевается в гардеробной за стеной. Я слышу шорох ткани, щелчок ремня…

Я открываю глаза.

Марк — рядом, спит. У него во сне морщится лоб. Я провожу пальцем по этой морщинке — он чуть-чуть улыбается, не просыпаясь, и поворачивается на другой бок.

Алекса я вижу в дверях.

— Просыпайся, маленькая, — говорит тихо. — Кофе на кухне. Поедем через два часа.

— Хорошо.

Он смотрит на меня. Еще секунду. И — выходит.

Я лежу еще немного. Долго.

Потом — встаю. Иду в свою комнату — собирать вещи. Сумочку и телефон хотя бы…

Алекс приносит мне в комнату пакет.

— Это одежда. На дорогу. И на потом. Возьми.

В пакете — джинсы, толстовка Марка — я ее забрала на эти дни и, кажется, она моя теперь, кроссовки. Куртка еще…

— Спасибо.

— Не за что.

Он не выходит. Стоит. Смотрит на меня.

— Маш.

— Да?

— Я дам тебе денег на лечение мамы и тебе на первое время, пока все не уляжется, будь в другом городе. Живи, доучись в универе, кайфуй от жизни и больше не попадай в такие ситуации. Береги себя.

Едем в город.

В машине — все молчат. Марк ведет. Алекс — рядом с ним сидит. Я сзади.

Я смотрю в окно. Лес сменяется полем. Поле — пригородом. Пригород — окраиной. Окраина — городом.

Через час двадцать — мы у моего подъезда.

— Тут? — спрашивает Марк.

— Тут, — киваю.

Он останавливается. Выходит. Открывает мне дверь.

Я выхожу.

Алекс выходит из машины. Подходит. Протягивает мне конверт.

— Не считай при нас, — говорит. — Возьми. Собери вещи, и уезжай сегодня же.

Я беру.

Конверт — толстый. Очень.

— Маш, — Марк подходит. — Иди сюда.

Я иду. Он обнимает меня. Сильно. Долго. Целует в висок.

— Будь умницей, крошка. Слышишь?

— Слышу.

— И не вздумай возвращаться в клуб.

— Не вернусь…

Он отпускает.

Я смотрю на Алекса.

Он стоит. Руки в карманах. Не подходит.

— Алекс, — выдавливаю. — Спасибо. Вам обоим спасибо…

Он делает шаг ко мне. Берет за плечо. Очень крепко. Очень коротко.

— Береги себя, — говорит. — И мать береги.

И — отходит.

— Алекс…

— Иди, маленькая.

Я разворачиваюсь. Иду к подъезду. Пальцы дрожат. Я три раза не попадаю в замок. С четвертого раза только открываю.

Захожу. Закрываюсь…

Сажусь на пол в прихожей.

Открываю конверт.

В нем — деньги. Я даже не считаю. По толщине я понимаю — это много. Это очень много. Это, по самому скромному подсчету, годовая зарплата того менеджера в кофейне, до которого я хотела бы когда-то дорасти…

***

Через пару дней я оплачиваю все лечение мамы.

И уезжаю в новый город, чтобы начать жизнь с чистого листа…

Конец первой части

Стажировка для золотых мальчиков

https:// /shrt/EQgg

Я хотела спокойной жизни.

Уехала в маленький северный город. Спокойно работала баристой в старенькой убыточной кофейне «Анна». У меня появился парень, началась хорошая жизнь… Не без проколов, но у кого вообще эта жизнь идеальная?

А потом к нам решили приехать сыновья владельцев, которых никто в глаза не видел. Реанимировать кофейню, которая медленно умирала лет восемнадцать с тех пор, как погибла ее основательница.

Сын основательницы — Алексей Лесов.

Его партнер и лучший друг — Марк Абрамов.

Тот самый Алексей, с которым мне было так легко три года назад, который продумал все до мелочей и вытащил меня из дерьма.

Тот самый Марк, в чьей толстовке я до сих пор иногда сплю, когда Денис уезжает на смену…

Те самые, встреча с которыми моментально началась с бешено бьющегося сердца.

Книга тут: https:// /shrt/XC1k