19 мая 1961 года во всех центральных печатных органах Советского Союза появилась рубрика «В Комитете государственной безопасности и в Прокуратуре СССР», где, в частности, сообщалось:

«Недавно в Москве обезврежена группа злоумышленников, занимавшихся незаконными сделками с иностранной валютой и другими ценностями.

В преступное сообщество входили: Ян Рокотов, Владислав Файбышенко, искусствовед Надежда Эдлис, ее муж, музыкант Сергей Попов, ученый Иустин Лагун, Мушибири Ризванова и братья Паписмедовы из Тбилиси. Руководили кланом валютчиков Рокотов и Файбышенко, остальные являлись перекупщиками.

При задержании Рокотова были изъяты принадлежащие ему 440 золотых монет царской чеканки общим весом 12 килограммов, большое количество иностранной валюты, советских денег и других ценностей в общей сложности более чем на 25 миллионов рублей (цены 1961 года).

Во время обыска на квартире Рокотова оперативная группа обнаружила оставшиеся свободными наличные средства (около миллиона рублей) — предпочтение отдавалось сотенным и пятидесятирублевым купюрам — валютчик аккуратно штабелировал их вдоль стен туалетной комнаты.

Но не для того, чтобы удовлетворить свои снобистские наклонности или выразить презрение к дензнакам. Цель — сугубо практичная, противопожарная. Возникни пожар в квартире, туалет — самое несгораемое в ней помещение — останется невредим, а с ним и деньги…

Ещё целых две пачки «стольников» и «полтинников» Рокотов использовал в качестве закладок, оставляя их между особо понравившимися страницами в томах Пушкина, Лермонтова, Гейне, Шекспира, Гоголя, Куприна.

…По иронии судьбы основную часть ценностей главаря преступной шайки Яна Рокотова оберегало наше государство. Он взял на вооружение приём, описанный в романе Ильфа и Петрова “Золотой теленок”.

Подобно подпольному миллионеру Корейко, зарвавшийся валютчик держал чемодан с драгоценностями в камере хранения одного из вокзалов Москвы, регулярно перемещая свой “золотой запас” с одного места на другое, благо в столице недостатка в вокзалах не ощущается…»

В июле-августе 1957-го в Москве проходил Всемирный фестиваль молодежи и студентов, и тогда Рокотов впервые стал свидетелем, как скупается валюта у иностранцев и перепродается советским гражданам по завышенному курсу.

Именно тогда он решил, что его жизненное кредо — это махинации с валютой, которые принесут ему баснословное состояние, а с ним и успех у женщин, и доступность всех материальных благ…

Индульгенцией для него звучали слова отчима:

«Все ремёсла хороши, коль приносят барыши!»

Притом с философской оговоркой:

«Умный человек не может позволить себе этой роскоши — быть честным!»

И, наконец,

«Неважно, кем ты будешь: банкиром-ростовщиком или вором-карманником. Главное, чтобы ты в своём деле был первым, потому что вторым быть убыточно, а значит, стыдно!»

Вняв этим постулатам, которые стали теоретической основой его преступной деятельности, Ян более чем преуспел на жульническом поприще. Со временем он стал едва ли не самым блестящим форвардом на золотовалютной ниве, но всегда первым.

Первооткрывателем. Первопроходимцем.

До 1961 года в Советском Союзе официальный курс доллара равнялся четырем рублям, а для туристов из капиталистических стран — десяти. Но иностранцам, которые оказывались в Москве и Ленинграде (только эти города были открыты для посещения), было выгодно проводить обмен валюты не в банках, а с дельцами типа Рокотова: за один «бакс» (доллар) они давали 20–25 рублей.

Кроме того, Рокотов скупал у резидентов арабских стран золотые монеты царской России, так называемые «николаевки», достоинством в 5 и 10 рублей. Швейцарские банки за эти монеты платили 9—12 долларов, Рокотов же давал за них все $20. А своим контрагентам-покупателям он сбывал их по полторы-две тысячи рублей за монету.

Его вероломная предприимчивость вызывала у ветеранов преступного валютного промысла зависть, смешанную с восхищением: порой за один вечер новичку удавалось «срубить» до 50 тысяч весомых советских рублей!

Но и эта сверхмерная прибыль не могла утолить волчий аппетит новичка, ибо он имел намерение раз и навсегда переплюнуть, а переплюнув, заткнуть за пояс всех своих коллег и соперников на валютной стезе.

Мало того что Ян изобрёл способ для реализации своего намерения, он ещё приобрёл надежного союзника и покровителя. Им стал Отто Буллер, влиятельный член Совета директоров западноберлинского банка «Шмидт и К^о», находившийся в Москве в служебной командировке.

Во время ужина в ресторане гостиницы «Националь» Ян, исполняя роль банкира-самоучки, продемонстрировал немцу разработанную им схему обмена валюты в обход Госбанка СССР.

После зачисления на текущий счет банка «Шмидт и К^о» энной суммы в западногерманских марках, прибывающие в Москву иностранцы получали бы от Рокотова советские деньги по выгодному для них курсу.

В свою очередь, выезжающие за границу советские граждане, вручив Яну рубли, получали бы за границей, исключительно в филиалах банка «Шмидт и К^о», причитающуюся им сумму в твёрдой валюте.

Координацию и контроль сделок по обмену марок на рубли и наоборот мог бы проводить либо менеджер банка, специально откомандированный в СССР, либо торговый атташе посольства ФРГ в Москве.

Выгода от предлагаемых операций была столь очевидна, что Буллер, сполна оценив её многомиллионный потенциал, чуть было не оскандалился от избытка чувств в собственные портки.

Вернувшись из туалета, немец заявил, что изобретенная Рокотовым схема «являет собой шедевр мирового калибра, а ее отец достоин славы лауреата Нобелевской премии».

— Славы не надо — лучше деньгами! — потупив взгляд, ответил Ян.

Не прошло и полугода, как предложенная Рокотовым схема обмена валют доказала свою живучесть и сверхрентабельность, так как в обороте крутились сотни тысяч рублей и западногерманских марок.

Москва же полнилась слухами о роскошных банкетах и кутежах в столичных ресторанах и о проплаченных каким-то новоявленным русским купцом по кличке «Косой» пикников на Рижском взморье и на Черноморском побережье, в которых главными фигурантками выступали студентки-красавицы из ВГИК и секс-дивы, выписанные из Белграда, Бухареста, Варшавы, Праги и Софии…

Валютный промысел Рокотова оставался безнаказанным до мая 1959 года, пока не появился Указ, предусматривавший передачу дел о контрабанде и о нарушении правил валютных операций из Министерства внутренних дел в юрисдикцию Комитета государственной безопасности СССР.

К сожалению, практическая реализация положений Указа стала возможной лишь в 1961 году, когда был добыт полный расклад об антигосударственных операциях Рокотова в финансово-валютной сфере.

Произошло это после ареста чекистами начальника валютного отдела МУР полковника Воронцова, у которого на личной связи в качестве секретного осведомителя и состоял Ян Рокотов по кличке «Косой».

Учитывая масштабность противоправных деяний, совершенных Рокотовым, а также тот факт, что он являлся связью иностранного банкира, подозреваемого в принадлежности к спецслужбам ФРГ, он стал объектом оперативной разработки Комитета государственной безопасности.

«Косой», задержанный на Ленинградском вокзале в тот момент, когда он в очередной раз изымал из камеры хранения чемодан с неприкосновенным золотым запасом, прозванным им «мой персональный Алмазный фонд», был доставлен в Лефортовскую тюрьму, где стал «косить» под сумасшедшего.

Однако ни предъявленные справки о приступообразно-прогредиентной шизофрении, ни десяток известных адвокатов, защищавших его в ходе следствия и судебного разбирательства, «Косому» не помогли.

Мы располагаем результатами исследования этого валютного гения, которое было проведено комиссией психологов и психиатров Института судебной медицины им. В.П. Сербского.

Текст приведём полностью, ибо того стоит личность нашего героя:

«Экстравертированная личность сангвинического темперамента. Обладает незаурядными умственными способностями с развитым логическим мышлением.

Быстро схватывает и понимает новое. Эрудированный, начитанный. Проявляет упорство в достижении цели. Эмоционально чувствителен, обладает богатым воображением и эстетическим вкусом.

Исключительно доминантный и властный человек с ярко выраженными лидерскими наклонностями. Веселый, жизнерадостный. Самоуверенный и самонадеянный.

Легко нарушает правила общественной морали и бравирует этим. Свое поведение контролирует полностью, легко переключается на новые занятия. Стиль действий характеризуется быстротой и энергичностью.

В поведении присутствует безусловная ориентация на успех, в выборе средств его достижения неразборчив и вероломен.

В момент совершения Рокотовым противоправных деяний находился в состоянии ремиссии (если, конечно, допустить, что он действительно страдал приступообразно-прогредиентной шизофренией), был вполне вменяем и рационален в выборе объектов своих посягательств, отдавая себе отчет в совершении незаконных операций».

Судебный процесс над шайкой валютчиков еще не начался, а атмосфера в столице накалилась до предела. Причиной тому явились заказные статьи подрядных щелкопёров, бежавших впереди паровоза, то есть предвосхищавших принятие решений Партией и Правительством.

Инфокампанией руководил Алексей Аджубей, зять Первого секретаря ЦК КПСС Никиты Сергеевича Хрущёва и по совместительству главный редактор «Известий».

Так, «Комсомолка» и «Известия», соревнуясь в подборе ярлыков для арестованных, клеймили их последними словами, среди которых «слизняки», «мерзкие подонки», «гнилая отрыжка капитализма» были, пожалуй, самыми пристойными.

Вся пишущая братия была едина во мнении, что всё арестованное «обезьянье стадо валютчиков жалеет лишь об одном — в нашей честной Москве нельзя так, как в Лондоне, Париже или Нью-Йорке, открыто потрясать своими барышами и мчаться по столичным улицам, скупая всё и вся на своем пути…».

Однако, как бы ни накалялись страсти, заключенные были вправе ожидать приговора по закону, действовавшему в период совершения ими преступлений и предусматривавшему наказание за валютные операции в виде трёх лет лишения свободы с конфискацией имущества.

Однако к началу следствия в СССР были приняты Основы нового Уголовного законодательства, а согласно ему, валютчики могли быть наказаны уже восемью годами лишения свободы с конфискацией.

В деле Рокотова и К^о суд решил руководствоваться новым положением.

Впрочем, буквально за две недели до начала беспрецедентного процесса Президиум Верховного Совета СССР по настоянию Леонида Брежнева, бывшего в то время его главой, принял новый Указ, согласно которому нарушители валютных операций должны быть приговорены уже к пятнадцати годам лишения свободы.

Казалось бы, к делу Рокотова и сотоварищи Указ этот относиться никак не мог, ведь закон, согласно мировой практике — и всем это известно — обратной силы не имеет!

Во времена хрущёвской оттепели служители советской юриспруденции пытались создать ей имидж гуманности. Так, в 1959 году с трибуны Генеральной Ассамблеи ООН Никита Сергеевич клеймил вынесение расстрельных приговоров и требовал отмены смертной казни на всей планете.

Притом всем было ясно, что судебный процесс над валютчиками ни в какие рамки гуманности не укладывается, так как судьи, руководствуясь абсолютно противозаконным Указом Брежнева, приговорили Рокотова, Файбышенко и Эдлис к пятнадцати годам отсидки: 5 лет в тюремном узилище, а все остальные 10 — в исправительно-трудовых колониях.

16 июня 1961 года «Правда» поместила официальное сообщение об итогах процесса. Но, как оказалось, точку в деле Рокотова и его команды ставить было еще рано.

А случилось вот что.

К моменту вынесения приговора в Московском городском суде из очередного вояжа по западноевропейским столицам вернулся неугомонный Никита Сергеевич.

В кулуарных беседах западные государственные деятели и бизнесмены просветили его, рассказав о процветающем в Москве подпольном валютном рынке.

Недоумение Хрущёва сменилось яростью, и он, едва спустившись с трапа самолета, тут же из Внуково-2 по радиотелефону вызвал на связь Генерального прокурора Руденко и, обвинив его в мягкости вынесенного приговора, потребовал для подсудимых смертной казни.

Руденко возразил:

«Живем мы, Никита Сергеевич, в исторический момент перерастания социалистической государственности в коммунистическое общественное самоуправление, а значит, главным методом в борьбе с преступностью должно стать убеждение».

Более того, Генеральный прокурор напомнил Первому секретарю ЦК КПСС, «что обратной силы закон не имеет».

Хрущёв просветил заблуждающегося правоведа:

«Закон делают люди. Мы делаем!»

17 июля 1961 года в «Правде» появилась еще одна сигнальная публикация: «Из Верховного Суда СССР»:

«Генеральным прокурором СССР был внесен в Верховный Суд РСФСР кассационный протест на жесткость приговора Московского городского суда по делу Рокотова и К^о.

Однако, учитывая, что Рокотов и Файбышенко совершили тяжкое уголовное преступление, Верховный Суд РСФСР на основании части второй статьи 15 Закона о государственных преступлениях, приговорил Рокотова и Файбышенко к смертной казни — расстрелу с конфискацией в доход государства всех изъятых ценностей и имущества».

Все, и не только юристы, понимали, что творится вопиющее беззаконие: смертную казнь ввели уже после вынесения приговора: обратная сила закона применялась уже третий раз!

Через неделю после заседания Верховного суда РСФСР газета «Гудок» опубликовала заметку «Валютчики расстреляны — зло неубиенно».

«Судебные процессы над Рокотовым и его командой, применение Обратной Силы Закона показали всему миру, что заряд демократии в СССР являлся ложным, а все слова Хрущёва о “возвращении к ленинским нормам жизни” — пустым звуком, рассчитанным на простофиль.

Да и может ли быть в стране с полнейшим экономическим произволом здоровая правовая система? Подобно тому, как кремлёвские номенклатурщики подчиняли и переиначивали экономические законы, они с тем же остервенением корёжили и топтали любые другие законы нашего государства…

Ну, а НКВД, который сегодня зовётся Комитетом госбезопасности, он-то где был, пока Никита Сергеевич в течение двух лет измывался над нашей Фемидой?!

Вспомните, что говорили наши предки о нём, об этом персте карающем Советской власти: “Сколько враг не плутует, а НКВД не минует!” Уж не шпионов ли в лице Хрущёва и его клики упустил КГБ?!»

19 мая 1967 года Ю.В. Андропов по настоянию Л.И. Брежнева и решением Политбюро освобожден от должности секретаря Центрального Комитета КПСС и назначен председателем КГБ СССР, а через месяц, 21 июня, избран кандидатом в члены Политбюро.

Эти меры не отвечали тщеславным запросам Андропова. Ведь назначение на пост главы госбезопасности он рассматривал лишь как трамплин для прыжка на самый верх, продолжая жить жизнью политика, имеющего свою оригинальную точку зрения по самому широкому кругу проблем как внутрисоюзного, так и мирового масштаба.

Люди на таких должностях, как председатель Комитета госбезопасности, малоизвестны обывателю. Вместе с тем на московских и ленинградских кухнях судачили, что Андропов — «либеральный чекист», имеющий слабину к джазовой музыке, не чурающийся песен Владимира Высоцкого, да и сам пописывающий вирши.

Действительно, интеллигентного вида человек в очках, всегда в строгом темном костюме и белоснежной рубашке, новый председатель КГБ внешне совсем не походил на чекистов 1920-х годов в кожанках и с маузерами.

Оставаясь приверженцем ленинских идей, Андропов очень скоро пришел к выводу, что повальная «гулагизация» страны исчерпала себя и дискредитирует КПСС и СССР в глазах мирового сообщества.

Да, людей за убеждения по-прежнему сажали, ссылали в места не столь отдаленные, а то и выдворяли за границу, но благодаря инициативе Андропова центр тяжести с репрессий был перенесен на так называемую профилактическую работу.

И в этом он добился многого: привлек науку к изучению тенденций в умонастроениях людей, усилил влияние Комитета на партийную сферу, уделяя особое внимание борьбе за чистоту марксизма-ленинизма.

В личных беседах с начальниками территориальных управлений КГБ Андропов неустанно внушал им:

«Мы, чекисты, призваны бороться за каждого советского человека, когда он оступился, чтобы помочь ему стать на правильный путь. В этом и состоит одна из важнейших сторон деятельности органов госбезопасности. Своими специфическими методами чекисты борются против всего, что чуждо нашей идеологии и морали, вносят свой вклад в большое дело формирования нового человека».

Обращаясь к своим оппонентам — явным и гипотетичным, — Юрий Владимирович однажды произнес вещие слова:

«Многим сегодня госбезопасность представляется в виде хирургического кабинета, в котором оперируют до смерти. Придет время, и люди узнают, что там были и хирурги, спасавшие жизни».

Впрочем, еще при жизни Андропова нашлись оппоненты, которые смогли объективно оценить его деятельность внутри страны. Так, академик АН СССР трижды Герой Социалистического Труда лауреат Нобелевской премии мира А.Д. Сахаров утверждал:

«При Юрии Андропове, этом носителе доброго зла, КГБ был единственным институтом государства, не затронутым коррупцией».

Андропов живо интересовался и вникал в специфику работы разведки и контрразведки. Лично руководил крупными операциями Комитета внутри страны и за рубежом, поименно знал начальников всех управлений и служб, удерживал в памяти имена особо ценных агентов и разведчиков-нелегалов, проявлял о них заботу как старший по званию и должности.

Показателен пример с «Апостолом нелегальной разведки» — Вартаняном Геворком Андреевичем (оперативный псевдоним «Анри»), который вместе с женой Гоар (псевдоним «Анита») в течение сорока лет выполнял специальные задания в особых условиях, сопряженных с риском для жизни.

Проявляя чекистскую предприимчивость, «Анри» добывал сверхсекретные сведения по приоритетной проблематике, которые неоднократно реализовались по высшей разметке, то есть решение по ним принимало исключительно высшее руководство страны. Благодаря Андропову Вартанян был аттестован и дослужился до полковничьих звезд.

Рассказывает Геворк Андреевич:

«Юрия Владимировича очень заинтересовала информация, добытая нами. Надо сказать, то было уже не первое сообщение, которое за моей подписью попало к нему на стол.

Спрашивает он начальника внешней разведки Сахаровского Александра Михайловича, который-то и докладывал сообщение: “А в каком звании этот Анри?”

Сахаровский объяснил, что я вообще не проходил аттестации. Андропов тут же попенял ему: “Не цените вы кур, которые вам золотые яйца несут”…

Не прошло и месяца, как мне присвоили первое воинское звание — капитан. Было мне тогда сорок четыре года. У Гоар даже домашняя шутка появилась: “Мой муж — карьерист, ему всего лишь сорок четыре, а он уже капитан!”

Ничего, наверстал: в 1975-м, то есть через семь лет, я, благодаря заботе Юрия Владимировича, уже полковником был…

Евгений Максимович Примаков принял эстафету от Андропова и продолжил опекать меня. В его бытность директором Службы внешней разведки я получил пять боевых наград — как участник Великой Отечественной…»

В поведении Андропова, в его манере общения с собеседником было что-то от интеллигента из книг Тургенева и Чехова. Он всегда смотрел прямо в глаза и не отводил взгляда, как Черненко, никогда не опускался до бранных слов и крика, как Хрущёв, не витийствовал, как Суслов. Его негромкая размеренная речь заставляла вслушиваться в каждое произнесенное им слово.

Андропов отдавал себе отчет, что для реализации своих политических идей существует лишь один верный способ: сделать своим союзником Леонида Ильича, и весьма успешно продвигался в этом направлении. За первый год совместной работы с Брежневым председатель КГБ в глазах генсека приобрел вес авторитетного советчика в самых сложных и деликатных делах.

Задавая какой-то вопрос, Андропов сам же ненавязчиво, в форме совета, подсказывал и ответ, не заставляя генерального напрягаться и ломать голову. Он щадил Леонида Ильича, учитывая его загруженность, а в скором будущем — состояние здоровья и болезнь.

Андропов при любом повороте дискуссии всегда сохранял спокойствие и рассудительность. Говорил тихо, но с хорошо поставленной дикцией:

— У меня, Леонид Ильич, несколько вопросов.

Задавал их четко, лаконично, при этом как бы извинялся за то, что вынужденно отвлекает генерального от других важных дел. Стоило Брежневу задуматься над вопросом, как Андропов тут же аккуратно заполнял паузу:

— Думаю, Леонид Ильич, надо поступить вот таким образом, как вы считаете?

После таких «совместных» обсуждений все вопросы и проблемы решались как бы сами собой, и на том беседа заканчивалась.

Совсем иначе вел себя Андропов, докладывая Брежневу или Политбюро о проблемах, относящихся, пусть даже косвенно, к сфере государственной безопасности, — в тот момент он был сама чекистская принципиальность.

Все 15 лет, что Юрий Владимирович находился у руля КГБ, не было ни одного серьезного вопроса, по которому он не представил бы объективную, острую, упреждающую, зачастую нелицеприятную информацию. Вслед за этим он вносил предложение — оптимальный способ решения проблемы.

…Отчитываясь перед генеральным секретарем о работе за год пребывания на посту председателя КГБ, Андропов доложил:

— сорваны 96 вербовочных подходов спецслужб и попыток склонения к измене Родине советских граждан;

— завербованы 218 иностранцев, из которых 64, будучи влиятельными фигурами во властных структурах, располагают оперативными возможностями для оказания противодействия главному противнику — США, странам — членам Североатлантического альянса и Японии;

— добыты шифры ряда недружественных капиталистических стран;

— направлены в ЦК КПСС и в Министерство обороны СССР более 9 тысяч материалов разведывательного характера, в том числе образцы американской военной техники.

— В общем, Леонид Ильич, — шутливо подытожил Андропов, — сколько империалисты ни плутуют, а КГБ не минуют!

Брежнев был весьма впечатлен. И не столько цифирью — она говорила сама за себя, — сколько андроповской манерой подачи информации.

Да, любил Юрий Владимирович продемонстрировать «вкусное» живое, а еще более — печатное слово. С этой целью принял в штат своего ведомства и прикормил высоколобых интеллектуалов, виртуозов составления отчетов и докладов: Георгия Арбатова, Олега Богомолова, Георгия Шахназарова, профессора Льва Делюсина, журналиста Александра Бовина.

…На апрельском пленуме 1973 года Брежнев, отступив от текста, заявил: «КГБ под руководством Юрия Владимировича оказывает огромную помощь Политбюро во внешней политике. Обычно думают, что КГБ — это, значит, только кого-то хватать и сажать. Глубоко ошибаются.

КГБ — это прежде всего огромная и опасная загранработа. И надо иметь знания и характер. Не каждый может не продать, не предать, устоять перед соблазнами. Это вам не так, чтобы… с чистенькими ручками. Тут надо обладать большим мужеством и большой преданностью».

Тогда же, на пленуме, Брежнев перевел Андропова из кандидата в члена Политбюро; в декабре произвел в генерал-полковники, а через три года — в генералы армии; к его 60-летию — в 1974-м, вручил орден Ленина и Золотую Звезду Героя Социалистического Труда.

Осенью 1974 года, после проводов американской делегации, возглавляемой президентом Фордом, Леонид Ильич из Владивостока отправился с визитом в Монголию.

В поезде произошло нарушение мозгового кровообращения, и Брежнев впал в невменяемое состояние. Видели его в таком состоянии охрана и врачи, а узнала о случившемся вся советская делегация. Врачам удалось поставить больного на ноги, но отсчет болезни уже начался — зловещий метроном включился…

Именно с середины 1970-х Брежнев пристрастился к наркотическим препаратам, снотворному, и всего через несколько лет весь мир мог наблюдать лидера-развалину. Одни лекарства следовали за другими: феназепам заменили ноксинором, затем появились спеда, ативан и прочие снадобья, которые Брежнев поглощал горстями.

Чтобы упорядочить прием лекарств, главный кремлевский врач Чазов, посоветовавшись с Андроповым, установил при генсеке медицинский пост. Хорошая идея в дурном исполнении принесла результаты, противоположные ожидаемым.

Вначале работали две сменные медсестры. В своем споре о том, кто должен ближе находиться к древку знамени международного коммунизма — к телу Леонида Ильича — верх одержала та, что была шустрее.

Между Брежневым и медсестрой-победительницей установились, мягко говоря, специфические отношения, и прием лекарств стал полностью бесконтрольным.

Коровякова Нина Аркадьевна, молодая женщина весьма привлекательной внешности, уступчивая мужским притязаниям, дело свое знала хорошо и считалась в Четвертом главном управлении Минздрава СССР специалистом экстра-класса.

Вначале она держалась скромно — тише воды, ниже травы, но как-то незаметно и очень быстро обрела власть. Особенно этому способствовало то обстоятельство, что личный врач Леонида Ильича зачастую передавал ей весь набор снотворного. Это более чем устраивало ее, ставшую полновластной хозяйкой. Устраивало и самого Брежнева, прихоти которого она выполняла.

Коровякова, безраздельная распорядительница лекарств, так приворожила к себе Леонида Ильича, что тот без нее не мог ступить и шагу и очень боялся, как бы ее от него не отстранили.

Она по-хозяйски вмешивалась в работу врача-диетолога, сама заказывала для Брежнева блюда, поварам подсказывала, как готовить, официантам — в какой последовательности и что подавать.

Используя слабость Брежнева, — особенно в периоды апатии, депрессии и бессонницы, — медсестра со спокойной душой добавляла в рацион генерального секретаря одну-две таблетки снотворного, а когда тот засыпал, отправлялась по своим делам.

Влияние Коровяковой на Брежнева было всеобъемлющим, и она с выгодой не только для себя, но и для своей семьи использовала это обстоятельство. Достаточно сказать, что за время близости медсестры с Леонидом Ильичом ее муж сделал головокружительную карьеру: за 5 лет заурядный капитан пограничных войск дослужился до (!) генерал-майора. Он имел все шансы стать и генерал-лейтенантом, если б не погиб в автокатастрофе в 1982-м, незадолго до кончины генсека.

Леонид Ильич всецело доверял мнению медсестры. Порой дело принимало анекдотичную окраску.

С опозданием посмотрев «Семнадцать мгновений весны», Брежнев поинтересовался, кто прототип Штирлица.

Коровякова, при всех своих недюжинных деловых качествах и броской внешности, женщина недалекая, заявила, что полковник Исаев — реальное лицо, жив и поныне, всеми забыт и влачит нищенское существование. Немедленно Леонид Ильич дал распоряжение своей охране разыскать разведчика Исаева.

— И разыскивать не надо, Леонид Ильич, — хором отвечали охранники, — Штирлиц-Исаев — это собирательный образ.

Разговор происходил несколько раз. Не найдя понимания у охраны, Брежнев позвонил Андропову.

Юрий Владимирович ответил то же, что и они, тем не менее всё заново перепроверили по картотекам. Нет такого. Но Брежнев уже настроился на вручение заслуженной награды всеми покинутому разведчику и в результате распорядился наградить Золотой Звездой Вячеслава Тихонова, сыгравшего роль Штирлица.

Имело значение, конечно, и то, что Тихонов к тому времени уже был придворным актером. Именно ему было делегировано право озвучить на телевидении эпохальное произведение «Малую землю», вышедшее из-под пера Леонида Ильича. Не кто иной, как Вячеслав Тихонов, открывал торжественной здравицей во славу КПСС каждый правительственный концерт, посвященный годовщине ВОСР, ну и так далее.

Брежнев брал медсестру с собой в охотничье хозяйство Завидово, она беспардонно усаживалась за один стол с членами Политбюро (чего, кстати, никогда не позволяла себе даже жена генсека Виктория Петровна), где в ее присутствии обсуждались государственные и международные проблемы чрезвычайной важности.

Не подозревая о специфических отношениях медсестры с генеральным, возмущенный ее поведением член Политбюро Дмитрий Полянский как-то некстати высказал свое мнение Брежневу. После этого он был выведен из состава Политбюро и назначен министром сельского хозяйства СССР. Еще какое-то время спустя отправлен послом в Японию — подальше от Завидово.

Андропов тоже пытался образумить генсека. Однажды он в свойственной ему доверительной манере завел с Брежневым разговор о Коровяковой. Но собеседник резко оборвал его, сказав:

«Знаешь, Юра, мои отношения с ней — это мое личное дело. Я просил бы тебя впредь никогда не возвращаться к этому вопросу!»

Возражать Юрий Владимирович не стал, видя полную неадекватность собеседника, но для себя решил раз и навсегда отлучить медсестру от тела генсека.

Вслед за «ультиматумом» генсека под непосредственным контролем Андропова была разработана многоходовая операция под кодовым названием «Прощание плутовки», в которой были скоординированы усилия КГБ, МВД и Министерства здравоохранения.

Прямо не медсестра, а шпионка Мата Хари, невесть как оказавшаяся в московских пенатах!

Чтобы воспрепятствовать доступу медсестры к телу генсека, ее стали отстранять от дежурств, а его — обманывать: «Завтра ее не будет — муж заболел, ребенок заболел, еще что-то дома неладно».

Наконец Коровякова сдалась и согласилась покинуть Леонида Ильича, но при одном условии — она должна с ним проститься. Хитрая бестия, она рассчитывала на то, что во время личной встречи Брежнев не устоит перед ее чарами и, как это уже бывало, отдаст распоряжение, чтобы ее оставили при нём.

Условие медсестры было принято, но главный режиссер и сценарист прощального спектакля Юрий Владимирович распорядился, чтобы расставание было организовано не в помещении, с глазу на глаз, а на улице — принародно.

У председателя КГБ были основания опасаться, что, оставшись наедине с обольстительницей, генеральный может дать слабину, и всё вернется на круги своя.

Брежнева из дома вывели в плотном кольце охраны, будто он находился в осажденном террористами чужом городе, а не на даче в Завидово.

Завидев медсестру, которую в последнее время к нему не допускали под разными предлогами, Леонид Ильич смешался, тяжело задышал.

Коровякова, заламывая руки, бросилась ему навстречу, начала что-то со слезой в голосе говорить.

Кольцо вокруг генсека сомкнулось еще плотнее. Вперед выступил генерал Рябенко, начальник личной охраны.

«Нина Аркадьевна, хорошего вам отдыха. Леонид Ильич благодарит вас за оказанную помощь. Пройдите к машине!»

Закусив нижнюю губу, женщина села в черную «Волгу» и покинула Завидово.

Навсегда.

Брежнев хорошо помнил, какую роль сыграл прежний глава Комитета госбезопасности Владимир Семичастный в устранении Хрущёва, и, чтобы исключить исторические аналогии, приставил к Андропову в качестве конвойного пса Семёна Кузьмича Цвигуна. Будучи первым заместителем, он курировал одно из самых важных направлений — военную контрразведку. С Брежневым Цвигуна связывали не только годы совместной работы в Молдавии, но и родственные узы — оба женаты на сестрах.

В годы войны Цвигун не был на фронте, так как в октябре 1941 года его отозвали из военной контрразведки в тыл, в Оренбургскую область, где он занимался заготовкой сельхозпродуктов для высшей партийной номенклатуры. Это, однако, не помешало ему в анкетах местом своего боевого крещения указывать Сталинград, а впоследствии под своей фамилией издать несколько книг и с десяток сценариев о войне и жизни партизан, тем самым произведя себя не только в число защитников легендарной твердыни на Волге, но и в героя партизанского движения.

Именно в таком виде его биография вошла во все советские энциклопедии, что может свидетельствовать о роли личности в истории по-советски. Вернее, в ее историографии — важно не в истории след оставить, а в учебниках по этому предмету.

Героические заслуги Цвигуна по перекраиванию личной анкеты, а вместе с нею и новейшей советской истории, были известны очень узкому кругу людей, к числу которых принадлежали Андропов и его доверенное лицо — начальник Отдельной службы КГБ генерал-майор Леонид Иосифович Козлов.

…Два крючкотворца, как и две красавицы, не бывают друзьями. Но на какое-то время могут стать компаньонами.

Непримиримыми подельниками поневоле Андропов и Цвигун останутся на всю жизнь. До своего самоубийства Цвигун будет постоянно предпринимать попытки дискредитировать Андропова, чтобы, столкнув его с «золотого крыльца», самому стать председателем КГБ СССР.

Скрытое противостояние между ними началось с первого дня совместной работы. Но если Андропов в процессе совместной работы относился к Цвигуну, как аристократ к поданному гардеробщиком чужому пальто в ожидании его замены, то в отношении Цвигуна к своему шефу прослеживалась агрессивная напористость сержанта сверхсрочника, который стремится во что бы то ни стало подставить командира и доказать ему, вчерашнему выпускнику военного училища, «что сапоги надо чистить с вечера, чтобы с утра надевать на свежую голову».

Происходило это еще и от того, что Цвигун ко времени назначения Андропова председателем КГБ уже более 30 лет находился на руководящих должностях в системе госбезопасности. Чувство мнимого превосходства над Андроповым и желание занять его место — вот внутренний движитель Цвигуна на протяжении всей их совместной работы.

По мнению Семёна Кузьмича, Андропов, ловкий царедворец со Старой площади, был не способен вникнуть в систему государственной безопасности вообще и в специфические методы разведки и контрразведки в частности. Что путного можно ожидать от этой гражданской «штафирки»?

И хотя авторитет самого Цвигуна среди профессионалов был равен нулю, но, как говорится, за душой ничего не было, но за спиной кое-кто стоял. Этим «кое-кто» был Леонид Ильич со всеми вытекающими последствиями.

…В качестве первой серьезной проверки способности Андропова держать удар можно рассматривать инцидент у Боровицких ворот Кремля 22 января 1969 года.

И хотя все наши центральные газеты сообщили, что террорист стрелял в космонавтов, но даже людям, далеким от политики, было ясно: целился он в генерального секретаря ЦК КПСС. Внешнее сходство Брежнева с космонавтом Георгием Береговым дало возможность жаждущим скандальных, но доходных сенсаций журналистам превратить трагедию в фарс.

Есть народная примета: если в первый день Нового года что-то не заладится, то так оно пойдет и дальше.

1 января 1969 года Александра Васильевна, проживавшая со своей престарелой матерью и приемным сыном Виктором по улице Наличной на Васильевском острове Ленинграда, обнаружила в домашней кладовке три взорвавшиеся банки с любимыми грибочками…

…Утром следующего дня комендант Кремля генерал-майор Шорников доложил председателю КГБ СССР Андропову, что при попытке проникновения на вверенную ему территорию, у Спасских ворот задержан некто Гадюко, прибывший из Киева на прием к Леониду Ильичу Брежневу.

В ходе интенсивных допросов удалось установить, что месяцем ранее задержанный послал генеральному секретарю письмо с просьбой о личной встрече, и 30 декабря 1968 года в программе «Время» диктор якобы объявил: «Леонид Ильич согласен».

Киевлянин сигнал принял и на радостях преодолел за пару суток путь от Киева до Москвы на велосипеде.

И хотя путешествие могло бы претендовать на несколько строчек в Книге рекордов Гиннесса, запись о рекордсмене была сделана лишь в журнале поступления больных в лазарет внутренней Лубянской тюрьмы, в народе прозванной «нутрянкой». Туда ходок, вернее, ездок угодил по причине обморожения лица и рук, а также для выявления возможных соучастников «ледового похода».

«Иван Филиппович, что последнее время происходит в твоем хозяйстве?» — по обыкновению тихо и проникновенно спросил Андропов.

Шорников понял, что имеет в виду председатель.

С 1968 года Кремль, Красная площадь и даже Мавзолей непредвиденно стали местами массового паломничества душевнобольных. Хуже того, были превращены в объекты вредительских посягательств.

Так, в апреле на главную площадь страны въехал экскаватор, который (?!) тайком пробирался туда аж из Теплого стана, где прокладывали новую ветку метрополитена.

Скрытно многотонная махина покинула строительную площадку. Не прошло и пяти часов, как она перевалила через Малый Каменный мост, поднялась по Васильевскому спуску и очутилась у Мавзолея. Охранники буквально схватили экскаватор за многотонный ковш, лишь когда он уже был занесен над усыпальницей вождя.

Свихнувшегося экскаваторщика кагэбэшники, переодетые в милицейскую форму, извлекли из кабины и отправили в лазарет внутренней Лубянской тюрьмы. Туда же были отправлены и обнаруженные в кабине экскаватора вещдоки: раскладушка и суконное одеяло, которые неопровержимо свидетельствовали о том, что их хозяин имел твердое намерение занять освободившееся после XXII съезда КПСС ложе Сталина.

Главную улику, экскаватор, к делу приобщать не стали, а сразу вернули в «Мосметрострой». Но фотографии с него сделали, их-то и подшили сначала в дело, а потом в историю болезни экскаваторщика.

Самым же крупным актом вредительства, граничащим с диверсией, можно считать месть молодого офицера-артиллериста своему начальству.

Приказом по дивизиону, ответственному за пуск праздничного фейерверка в небо столицы, этот офицер по причине сомнений в его психическом здоровье был отстранен от пиротехнических приготовлений.

«Ах так! Будет вам и фейерверк, и иллюминация!»

С этими словами пиротехник ночью, в канун ноябрьской демонстрации, прибыл на Красную площадь. Там шли последние приготовления к параду, и электрики колдовали с иллюминацией. Появление на площади человека в военной форме вопросов ни у кого не вызвало: мало ли их тут шатается в это время!

Душевная болезнь офицера обострилась настолько, что он заговорил афоризмами. Со словами: «Уходя, гасите всех — сила вся в кефире!» — он доской размозжил голову электрику и перочинным ножиком перерезал какой-то проводок.

Вся площадь и прилегающие строения тут же погрузились во мрак. Паника среди устроителей демонстрации поднялась неописуемая: никто не мог понять, что же произошло и что теперь делать. Далеко пиротехнику уйти не удалось, и он вскоре оказался в лазарете Лубянской внутренней тюрьмы.

После этих леденящих кровь инцидентов охрана Кремля уже как святочный рассказ вспоминала ходока из Тамбовской области, которому непременно надо было попасть в Кремль, чтобы получить у генерального секретаря ответ на свой единственный вопрос, из-за которого он и прошагал сотни километров.

Пилигрима удалось разговорить, и он честно признался:

«Хочу узнать у Леонида Ильича, правильной ли дорогой иду!»

…Все описанные картины вихрем пронеслись перед глазами Шорникова.

Фронтовик-орденоносец не был силен в вопросах кремлевской теремной этики, и чуть было не рубанул с плеча, что он всего лишь комендант Кремля, а не всего Советского Союза, как его сановный собеседник, потому не несет ответственности за душевное здоровье жителей страны.

Вместо этого генерал смешался и в очередной раз невнятно попросил ускорить комплектацию подразделения по охране Красной площади, а ему-де забот хватает и с пернатыми — воронами, коих в Кремле развелось уже столько, что они мешают генеральному секретарю сосредоточиться на вопросах классовой борьбы. И он, страдалец, из-за этого проклятого воронья всё чаще остается работать в своих загородных резиденциях.

…Юрий Владимирович, будучи неизменно требовательным к подчиненным, от которых зависело наведение порядка в самом сердце столицы, тем не менее никогда не докладывал о случавшихся там казусах Брежневу. Ну, зачем отвлекать лидера от проблем международного коммунистического движения, зачем докучать князю кремлевских апостолов по мелочам?

А зря. Потому что информация о происшествиях всё равно доходила до генсека, но уже в искаженном виде, так как подавалась ему в интерпретации Цвигуна, заместителя Андропова.

22 января 1969 года ликовала вся страна. Из Москвы шел прямой репортаж, и миллионы советских людей, застыв у телевизоров и радиоприемников, следили за церемонией торжественной встречи героев космоса в правительственном аэропорту Внуково-2.

Телекамеры показывали крупным планом улыбающиеся лица космонавтов Берегового, Шаталова, Елисеева, Хрунова, Волынова и… Леонида Ильича Брежнева. Установленные в многолюдных местах столицы громкоговорители, захлебываясь от восторга, сообщали о каждом рукопожатии и поцелуе генерального секретаря, а затем обо всех передвижениях праздничного кортежа по улицам столицы из аэропорта в Кремль.

Дикторы радио и телевидения наперебой расхваливали близость руководителей партии и правительства с «тружениками космоса» и неоднократно упомянули, что вслед за «Чайкой», в которой находятся космонавты, во второй машине следуют Брежнев, Косыгин и Подгорный.

«Кортеж правительственных машин приближается к Боровицким воротам, и через несколько минут герои-космонавты будут в Кремле, где состоится торжественная церемония их награждения!»

Это была последняя мажорная нота в репортаже с места событий. Прямая трансляция внезапно прервалась.

Возобновилась она примерно через час и производила странное, если не сказать, удручающее впечатление.

Показывали церемонию награждения. Но где восторг, где ликование?! Вместо них — растерянность и смятение как среди награждаемых, так и среди вручающих награды. Бледные лица, вымученные улыбки, отрывистые фразы, всеобщая нервозность.

Телезрители недоумевали: «Почему награды вручает Подгорный? Где Леонид Ильич?!»

В тот же день по Москве поползли слухи, что Брежнев убит в результате покушения. И не где-нибудь — в Кремле. Достали-таки!

Страна, забыв о героях космоса, вновь прильнула к радиоприемникам и, затаив дыхание, ночью вслушивалась в сообщения «вражьих голосов»: «Голоса Америки» и «Радио Свобода» — они-то наверняка скажут, как было на самом деле!

Как только правительственный кортеж в сопровождении мотоциклистов приблизился к Боровицким воротам, раздались выстрелы. Некто в милицейской форме метнулся к кавалькаде правительственных лимузинов и, пропустив первую машину, открыл огонь по второй. Классический террористический акт: нападающий стрелял «по-македонски», то есть в упор с двух рук одновременно!

…Залитый кровью водитель головой уткнулся в руль, но «Чайка» продолжала двигаться по инерции. Космонавт Николаев, не потеряв самообладания, перехватил руль у шофера, и машина двигалась по заданной траектории…

Одна из пуль срикошетила и ранила в плечо сопровождавшего кортеж мотоциклиста. Превозмогая боль, он направил мотоцикл прямо на террориста и сбил его с ног.

К нему бросились офицеры из правительственной охраны, выбили из рук пистолеты. Впрочем, это уже было излишним: террорист израсходовал весь боезапас, выпустив в машину шестнадцать пуль.

Нападавший не сопротивлялся. У него внезапно закатились глаза, изо рта хлестнула белая пена, и он зашелся в нервном припадке.

Каково же было изумление кремлевской охраны, когда они в корчащемся в конвульсиях милиционере опознали того самого сержанта, который минутой ранее стоял на посту у Алмазного фонда!

…Узнав, что он стрелял в космонавтов, боевик вообще впал в прострацию. Ведь он был уверен, что во второй «Чайке» (о чем неоднократно повторяли дикторы радио и телевидения) находятся Брежнев, Косыгин и Подгорный, — им-то и предназначался смертоносный свинец…

В машине же, на которую обрушился шквальный огонь, ехали космонавты: Георгий Береговой, поразительно похожий на Брежнева, Николаев, Леонов и Терешкова. Первые двое слегка пострадали: Береговому осколки стекла поранили лицо, у Николаева пуля застряла в спине, но он, превозмогая боль, перехватил руль у раненого водителя и сумел припарковать машину к обочине.

Бившегося в истерике террориста, расстрелявшего две обоймы по «Чайке» с космонавтами на борту, скрутили, сунули под нос нашатырь, затолкали в черную «Волгу» и увезли с места происшествия во внутреннюю Лубянскую тюрьму. Начались допросы. Задержанный подробно рассказывал о себе.

Фамилия — Ильин, имя и отчество — Виктор Иванович, 1948 года рождения. Русский. Окончил Ленинградский топографический техникум. Служил в г. Ломоносов под Ленинградом. Воинское звание — младший лейтенант. Утром 21 января, похитив два пистолета с четырьмя снаряженными обоймами, самовольно оставил воинскую часть и прилетел в Москву, чтобы уничтожить руководство Советского Союза в лице генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева, председателя Совмина Косыгина и председателя Президиума Верховного Совета Союза ССР Подгорного.

На вопрос, зачем ему понадобилось убивать высших руководителей страны, Ильин с пафосом заявил:

«Бог создал людей больших и людей маленьких, а Николай Федорович создал свой 9-миллиметровый пистолет, чтобы уравнивать шансы. Физическое же устранение государственных деятелей — дело праведное, примером тому являются террористические акции Джона Бута или Александра Ильича. Да и вообще, пострадать за Веру, Народ и Отечество — это всегда было в чести и традициях российского офицерства и прогрессивно мыслящей интеллигенции. Взять, хотя бы Пестеля, Кюхельбекера…»

Следователи торжествующе переглянулись. Они не ожидали, что арестант так легко выдаст сообщников. Особое впечатление, разумеется, произвели иностранные имена. Черт возьми, какая удача! Взят с поличным вражеский наймит — пора на кителе дырочку для ордена сверлить.

Отрезвление от успеха наступило тотчас, как только выяснилось, кого имел в виду террорист.

Оказалось, что снабдивший боевика оружием «Николай Федорович» — лауреат Государственных премий Макаров, изобретатель стрелкового оружия, в частности ПМ, из которого и вел пальбу боевик.

Александр Ильич — не кто иной, как брат Ленина, — Александр Ульянов, неудачно покушавшийся на царя.

Джон Бут — убийца американского президента Авраама Линкольна. Ну, и так далее…

Когда утром дежурный по Комитету доложил генералу Цвигуну, что в Краснопресненский райотдел КГБ обратился заявитель с просьбой разобраться, не связано ли неожиданное появление в Москве его племянника, вооруженного двумя пистолетами, с предстоящими торжествами в Кремле, Семён Кузьмич понял, что утратил возможность монопольно распоряжаться информацией, поступившей из Ленинградской области, и вскоре обо всём станет известно Андропову.

«Черт бы побрал этих внуков Павлика Морозова, неймется им!» — помянул недобрым словом Цвигун отставного милиционера.

…Чтобы не выпустить ситуацию из-под контроля, а также для создания видимости проверки сигнала, Цвигун приказал коменданту Кремля генерал-майору Шорникову посадить дядю дезертира в машину и ездить с ним (?!) по маршруту Кремль — Внуково: не мелькнет ли в толпе встречающих космонавтов москвичей лицо племянника.

Эта изначально абсурдная идея призвана была притупить бдительность Андропова, внушить ему мысль, что задержание подозрительно ведущего себя младшего лейтенанта — дело получаса.

Однако Юрию Владимировичу сам факт отстранения коменданта Кремля от исполнения прямых обязанностей — руководства охраной вверенной территории, показался в высшей мере странным.

Кроме того, Цвигун почему-то не торопится с раздачей фотографий Ильина стоящим в оцеплении сотрудникам милиции и КГБ. К чему бы это?

…Кстати, о фотографиях. За пару минут до подъезда правительственного кортежа к Боровицким воротам их всё-таки роздали, но никто из охраны не был предупрежден, что Ильин появится не в военной, а в милицейской форме. Поэтому опричники из оцепления вместо того, чтобы проверять всех сержантов милиции, усердно искали младшего лейтенанта в общевойсковой форме.

Возникает еще один вопрос. Почему фото распределили только среди охранников, дежуривших по внешнему периметру Кремля, почему они не достались тем, кто был внутри? Ведь сам факт раздачи фотографий дезертира уже свидетельствует о том, что от него ожидали каких-то враждебных проявлений, не так ли!

…И последнее. Последнее по счету, но отнюдь не по важности.

Когда Брежнев, Косыгин и Подгорный погрузились в правительственный «членовоз», в машине раздался телефонный звонок. Трубку поднял адъютант генсека.

Звонил Цвигун, попросил к телефону Брежнева. Не вдаваясь в подробности, он порекомендовал дорогому Леониду Ильичу сделать во время движения перестроение и следовать в кортеже под номером «три».

Значит, Цвигун отдавал себе отчет, что ожидаемые от Ильина враждебные проявления строго адресны и нацелены в Брежнева и находящихся с ним в машине лиц.

Подстраховывался Семён Кузьмич не потому, что пекся о государственной безопасности и о престиже державы, а лишь для того, чтобы не потерять своего драгоценного родственника и благодетеля — это же собственной смерти сродни! В напутствии под занавес был скрыт тонкий расчет.

Во-первых, последние предупреждения, как и те, кто их делает, лучше запоминаются.

Во-вторых, зачем мешать Ильину совершить то, что он задумал? Его лишь надо замкнуть на «негодный объект», и пусть себе стреляет по второй машине, тем более что в ней едет Береговой, внешне так похожий на Брежнева. Спрос-то всё равно будет с Андропова: он же пока во главе государственной безопасности. И дай Бог, чтобы этот младший лейтенант наделал больше шума! А если он кого-нибудь угрохает, ну что ж, так тому и быть — тем яснее станет для всех несостоятельность рафинированного эстета Андропова на посту председателя КГБ СССР.

Во главе этой организации должен стоять боевой генерал и летописец партизанского движения в Белоруссии Семён Кузьмич Цвигун, и никто другой!

Расчеты Цвигуна в части масштаба скандала и позора для державы оправдались. Авторитет органов госбезопасности был подорван основательно. И не столько внутри страны, как за ее пределами — в глазах мировой общественности и наших союзников.

А что же Андропов? Неужели доверился своему заму и отдал всё на откуп Его Величеству Случаю?

Искусственно созданный Цвигуном цейтнот не позволил Андропову эффективно использовать всю кагэбэшную рать — секретных агентов, — коим было вменено в обязанность присутствовать в толпах москвичей по пути следования космонавтов. Не были они вовремя снабжены и фотографиями блуждающего террориста. А то, что Ильин прибыл в Москву для совершения террористического акта, у Андропова сомнений не было.

Догадался председатель и о том, что его заместитель также не питает иллюзий в отношении намерений вооруженного двумя пистолетами боевика. А меры по его розыску, инициированные Цвигуном, носят лишь показной и отвлекающий характер.

Умел Семён Кузьмич «взбить пену» в пустом корыте, ничего не скажешь!

Как только Андропову доложили, что террорист — офицер, у него мелькнула мысль, не заговор ли это военной контрразведки, находившейся в ведении и под патронажем генерала Цвигуна?

Идею эту Андропов отверг, вспомнив, что авторитет Семёна Кузьмича в офицерской среде нулевой.

«Просто, — решил председатель, — Цвигун пытается воспользоваться шансом, предоставленным ему судьбой. Убийства Брежнева он не желает — это ясно, как Божий день, но пассивно потворствовать возникновению скандала — это в его интересах. Ведь он считает себя обойденным, став всего лишь замом. Эх, Семён Кузьмич, Семён Кузьмич! С вашим интеллектом и порогом компетентности поселковым вытрезвителем командовать, а не Комитетом госбезопасности!»

Опасность возникновения скандала заставила Андропова действовать энергично.

По его указанию была усилена охрана Кремля и подъездов к нему со стороны Боровицких и Спасских ворот (последние рассматривались как запасной въезд) надежными оперативниками из центрального аппарата КГБ.

Затем он отдал распоряжение председателю государственного комитета по телевидению и радиовещанию беспрестанно передавать в эфир информацию о порядке следования машин в кортеже, подчеркивая, что во втором автомобиле находятся Брежнев, Косыгин, Подгорный.

«Юрий Владимирович, — взмолился председатель Госкомтелерадио, — но ведь это всё равно что при входе в подъезд вывесить объявление: Уважаемые господа домушники, деньги лежат в квартире на втором этаже!

Если мои дикторы во всеуслышание сообщат, что во второй машине находится всё руководство страны, то какой-нибудь пьянчуга обязательно запустит в нее бутылкой, это же ежу понятно…»

Андропову было совсем «не до ежей», поэтому он, вопреки своей привычке выражаться просто и без назидания, сказал:

«Вы — государственный человек, товарищ Месяцев, а не феодал! С каких это пор в Госкомитете появились ваши дикторы? Да и вообще, ежи какие-то у вас на уме… Может, вас на зоопарк перебросить? Имейте в виду, что телевизор и радиоприемник у меня включены, поэтому я лично прослежу за работой ваших дикторов… До свидания!»

Месяцев понял, что у Андропова, этого с виду плюшевого медвежонка, — стальные челюсти. Через год он в этом убедится окончательно: его место займет «железный канцлер» телерадиоэфира Сергей Лапин.

…Последнее, что сделал Андропов перед тем, как Ильин нажал на спусковые крючки, — позвонил в машину Брежнева и предложил немедленно перестроиться, заняв в кавалькаде последнее, пятое, место.

Перечить Леонид Ильич не стал, тем более что это было уже второе предупреждение и ни от кого-нибудь — от высших чинов госбезопасности! Конспиратор он был отменный, поэтому, положив трубку, с наигранным возмущением обратился к Косыгину и Подгорному:

«А мы-то чего лезем вперед? Кого чествуют, нас или космонавтов? Скромнее надо быть товарищи, скромнее…»

Отодвинув задвижку разделяющей салон перегородки, скомандовал водителю:

«Ну-ка, Виктор, быстро в хвост колонны… Чтоб мы последними были!»

…Когда стихли выстрелы, лимузин с «Большой Тройкой» рванул в Кремль и тут же врезался в машину «скорой помощи», мчавшуюся на звук пальбы.

При ударе Брежнева отбросило на перегородку и он рассек в кровь бровь. Поэтому награды, как это видела вся страна, космонавтам вручал Подгорный.

Кстати, после инцидента у Боровицких ворот высшее руководство страны: Брежнев, Косыгин, Подгорный, никогда более не находились одновременно в одной машине или самолете. Политбюро опасалось рецидивов «боровицкого синдрома».

Причины инцидента раскручивали в течение года.

Каждой сестре досталось по серьге: со своих постов слетели многие генералы и старшие офицеры Ленинградского военного округа. Добрались даже до военкома Смольнинского района, имевшего несчастье годом ранее призвать Ильина на военную службу.

Двоих сослуживцев террориста, младших лейтенантов А. Степанова и А. Васильева, осудили по статье 88 «прим» УК РСФСР «за недоносительство» на пять лет лишения свободы каждого.

Сегодня они считают, что их вина состояла в том, что они были излишне откровенны со следствием. Недаром говорится: «чистосердечное признание облегчает душу, но удлиняет срок».

«Недоносительство» Степанова и Васильева заключалось в следующем.

Однажды на дежурстве они включили телевизор и из программы «Время» узнали, что в Гане произошел очередной военный переворот и к власти пришли молодые офицеры.

Ильин на известие отреагировал моментально, спросив у сослуживцев, возможно ли такое у нас, ведь все отчаянные ребята сложили головы на фронтах Великой Отечественной. Вот и всё. О чём должны были донести сослуживцы Ильина, думается, они и до сих пор не понимают.

…Ильину предъявили обвинение по пяти статьям Уголовного кодекса: распространение клеветнических измышлений, порочащих советский строй; попытка теракта; убийство; хищение оружия; дезертирство. Но не судили — признали невменяемым.

Думается, окажись любой на его месте, он тоже был бы признан душевнобольным. Ведь вынести Ильину нормальный, полновесный приговор означало бы признать, что в государстве есть недовольные, едва ли не вооруженная оппозиция.

«Да как такое может быть?! В стране, где так вольно дышит человек, где трудящиеся коленопреклоненно рыдают от избытка любви перед портретами пролетарских вождей (80 копеек за комплект), один урод — вдруг на тебе! — стреляет в самого главного вождя. Да что же о нас подумает заграница? Что у нас чего-то там недостает — то ли свободы, то ли колбасы? Нет уж, как хотите, но Ильин — истый шизик!»

А тут ко времени подоспел профессор Снежневский с открытием Вселенского значения: новой болезнью, вялотекущая шизофрения называется.

Кстати, чистейшей воды плагиат, украденный Снежневским у Хермана Левин-Гольдшмидта, отвязного теолога, отторгнутого и высмеянного своими коллегами за дремучее невежество в вопросах психиатрии вообще и за вялотекущую шизофрению в частности.

Кстати, Левин-Гольдшмидт состоял на иждивении у западных спецслужб. В своих трудах, датированных началом 80-х годов XIX века, он выворачивал наизнанку Библию, пытаясь облагородить один из смертных грехов — измену. Он оправдывал предательство, используя исторические аналогии, представлял измену как вселенски обусловленное явление. Смотрите мол, делали же это праотцы рода человеческого, почему же нам запрещено?

Зарубежные школы психиатров до сих пор отказывают вялотекущей шизофрении в праве на существование, потому что наипервейшими признаками шизофрении является наличие у больного бреда и галлюцинаций. Неважно, в какой форме — письменной или устной — они выражены.

Почитатели теории Снежневского, по сути приверженцы вялотекущей, утверждают, что указанные симптомы могут и отсутствовать. Странно, да? Симптомов нет, а человек болен.

На Западе сразу поняли: эта болезнь, вернее, этот диагноз — заказ КПСС и КГБ.

…Арсенал спецсредств Комитета госбезопасности пополнился еще одним безотказным орудием борьбы с инакомыслием. Снежневский получил свою Золотую Звезду Героя, а советские диссиденты — свой диагноз.

И каким бы ты ни был активным правозащитником — всё равно ты вялотекущий шизофреник. Так постановила партия и ее боевой отряд охранения на марше к светлому будущему — Пятое управление КГБ, возглавляемое генералом армии Филиппом Денисовичем Бобковым.

Территория ограждена каменной стеной с колючей проволокой. По углам — вышки с автоматчиками. Предзонник с контрольно-следовой полосой и еще одним ограждением из колючей проволоки. Внутренний глухой забор с колючей проволокой. Сигнализация. Овчарки. Телекамеры.

Это — не из фильмов о войне и о фашистских концлагерях. Это — Казанская спецпсихбольница, куда в 1970 году попал Ильин и где он провел восемнадцать лет заточения в одиночной камере.

Во внутренней охране помимо надзирателей (вольнонаемных прапорщиков) за больными наблюдают… расконвоированные уголовники, отбывающие сроки за тяжкие преступления. Уголовников именуют «санитарами» (в белых куртках и белых пилотках), антисоветчиков — «больными» или просто — «дуриками». Отдежурив смену, уголовники смотрят телевизор, играют в волейбол, ходят в школу.

«Дуриков» даже по малой нужде не всегда выпускают из камер — они писают в ботинок, выливают в окно.

«Санитары» избивают «дуриков» по любому поводу, иногда за экзекуцией наблюдает кто-нибудь из медперсонала. Бьют безжалостно, наибольшие повреждения причиняя внутренним органам, в особенности почкам и печени. Цель: отправить всякого прибывшего на излечение диссидента с «уткой» по жизни.

В таких условиях Ильин прожил около двух лет, пока не закончилось строительство нового корпуса с одиночными камерами.

Встретил он и экскаваторщика, и пиротехника. Последний за время пребывания в больнице в свой, ставший легендарным после совершенных им действий на Красной площади афоризм, внес существенные изменения. Когда в больнице появился Ильин, пиротехник вместо фразы: «Уходя, гасите всех, сила вся в кефире!» уже говорил: «Уходя, гасите свет — кайф в аминазине!»

…Экскаваторщик поначалу всё пытался выведать у персонала расстояние от больницы до Мавзолея, но после того, как уголовники несколько раз устроили ему так называемое «тестирование в барокамере», усыпальница вождя международного пролетариата потеряла для него былую привлекательность.

«Тестирование в барокамере» проводилось якобы в целях выяснения физических возможностей подопытного для работы космонавтом и на практике реализовывалось так: орущего благим матом «дурика», невзирая на его рост и комплекцию, «санитары» заталкивали в прикроватную тумбочку и, затащив ее на второй этаж, сталкивали вниз. Чтобы тестируемый, скатываясь кубарем по ступеням, не вывалился наружу, тумбочку обматывали веревкой. Как ни странно, но тумбочки иногда выдерживали это испытание.

Когда уголовники попытались «тестировать» Ильина, он зубами впился в нос одному из атакующих и не отпустил его до тех пор, пока совсем не откусил.

После этого инцидента подготовка Ильина в космонавты пошла по другому плану: настоящие санитары стали превращать ягодицы террориста в решето, вкалывая ему избыточные дозы аминазина.

…После выписки Ильина из спецбольницы выяснилось, что в 1969 году во всеобщей суете и суматохе командование части, где служил террорист-неудачник, не исключило его из списков личного состава, другими словами, он не прошел законной процедуры увольнения.

В 1990 году с помощью ловкого адвоката Виктор Ильин отсудил у Ленинградского военного округа все причитающиеся ему деньги за вынужденный прогул, длившийся 18 лет, и, получив два портфеля сторублевых купюр, приобрел кооперативную квартиру.

Через год после покушения Цвигун был отстранен от кураторства военной контрразведкой. Его место занял проверенный соратник Леонида Ильича по Днепропетровской партийной тусовке Цинёв.

Семёну Кузьмичу Цвигуну Брежнев поручил командовать хозяйственными службами Комитета.

Но звездный полет Цвигуна продолжался еще 13 лет. Даже будучи выброшен на задворки системы государственной безопасности, он сохранил за собой должность первого заместителя председателя КГБ СССР.

В 1971 году он — кандидат, затем член ЦК КПСС и депутат Верховного Совета; в 1977-м — Герой Соцтруда; в 1978-м — генерал армии.

Покончил с собой в 1982-м.

…Путь Цвигуна зеркально повторил и второй «конвоир» Андропова — Цинёв Георгий Карпович: первый зампред; член ЦК и депутат ВС; Герой Соцтруда; генерал армии.

Разница в одном: умер от старости, а не застрелился.

…Дважды Герой Советского Союза космонавт Георгий Тимофеевич Береговой, поплатившийся за свое внешнее сходство с Брежневым ранением лица осколками стекла, в 1975 году наряду с народным артистом СССР Евгением Матвеевым получил приглашение от режиссера Юрия Озерова пройти фотопробы для съемки в его новом фильме «Солдаты свободы». В этом фильме космонавту Береговому предстояло сыграть молодого Леонида Ильича.

По сценарию в начале фильма Георгий Тимофеевич, загримированный генсеком, должен был стоять со своими Золотыми Звездами Героя на груди (кстати, первую Золотую Звезду он заработал не за полет в космосе — на фронте, при форсировании Днепра в 1943 году) на трибуне Мавзолея.

В 1975 году Брежнев уже был трижды Герой, поэтому Озеров предложил Береговому добавить к его собственным двум еще одну — муляж.

Георгий Тимофеевич возмутился и со словами:

«Не надо смешивать пряники с портянками!» — покинул съемочную площадку.

…Андропову, несмотря на то, что он входил в «первую пятерку» кремлевского ареопага — генсек Брежнев, премьер Косыгин, министр обороны Устинов, министр иностранных дел Громыко, — в объятиях тандема «Це-Це» работать стало гораздо труднее.

Единоначалие в Комитете в значительной степени было утрачено: каждый из членов триумвирата тащил одеяло на себя, создавая вокруг себя фракции из начальников различных подразделений. В узкий круг особо приближенных можно было попасть, как правило, не по деловым качествам, а по степени личной преданности.

Испокон веков так повелось на Руси: царь при жизни был либо иконой, либо парашей. Среднего, то есть полутонов, быть не могло.

Но будь доморощенные вожди хоть иконой, хоть парашей — всё равно в нас очень живуче любопытство к их слабостям. И всяк из нас не прочь поглядеть на эти слабости сквозь замочную скважину.

И вот когда внимательнее всмотришься в наших вождей — батюшки святы! Да у них, оказывается, было не только «белое» и «чёрное», у них были и «полутона». И не только испепеляющие страсти, но и мелкие пристрастия. Да и не только всепобеждающая вера, но и житейские суеверия, как и тщедушное безволие…

После прихода Брежнева Л.И. к власти в 1964-м премьер-министр Индии Индира Ганди ежегодно посещала СССР. Покидая Москву, она неизменно задавала один вопрос: «Когда Леонид Ильич нанесет ответный визит, который пойдет на пользу дружбе двух великих народов?»

И в конце концов Брежнев решился. В первой декаде 1969-го состоялся его первый визит в Индию. Советский лидер до глубины души был тронут радушием приема — так принимают только дорогих друзей.

…На приеме во дворце Индиры Ганди Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР в Дели Михаил Пегов указал Брежневу на щуплого человечка неопределенного возраста.

Пояснил, что тот — первосвященник ламаистской церкви Тибета в изгнании Далай-лама, которого приютила Индира Ганди. О нем ходят легенды по всей Юго-Восточной Азии.

Например, он владеет гипнозом. Вводя людей, страдающих астмой, язвой желудка и сердечными заболеваниями в гипнотический транс, он за несколько сеансов излечивает их навсегда от этих недугов.

По запаху купюры определяет ее номинал. Читает книги с завязанными глазами, прикасаясь к тексту кончиками пальцев. И что уж самое невероятное — во время занятия йогой Далай-лама способен отрываться от поверхности земли и в течение нескольких мгновений парить в воздухе!

Брежнев крайне заинтересовался рассказом посла и попросил представить его тибетцу. Когда их руки сомкнулись в рукопожатии, первосвященник долго не отпускал ладонь Леонида Ильича, а затем через переводчика сообщил, что высокий гость 13 лет назад перенес инфаркт, да и вообще, у него есть проблемы с сердцем, которые в будущем серьезно осложнят ему жизнь.

— Ничего себе! — воскликнул Леонид Ильич в состоянии крайнего возбуждения. — Действительно, в 1956 году, будучи вторым секретарем ЦК компартии Казахстана, я перенес инфаркт! Это было ровно тринадцать лет назад… Да и сейчас сердчишко нет-нет да и пошаливает… Ну-ка, ну-ка, пусть продолжает… этот ясновидящий!

— Судя по рисунку линий на ладони моего гостя, — продолжал Далай-лама, — его в ближайшем будущем подстерегают смертельные опасности.

— Наверно, самолет, на котором я буду возвращаться домой, потерпит крушение? — отшутился Леонид Ильич.

Первосвященник, вперив пронзительный взгляд в зрачки собеседника, внимательно выслушал перевод и заметил, что со смертельной опасностью Брежнев встретится не в небе, а на земле. И не раз.

После этого он сделал знак переводчику наклониться и что-то прошептал ему на ухо.

— Господин Генеральный секретарь, — с пафосом произнес переводчик, — Его Святейшество Далай-лама спрашивает, не соблаговолите ли Вы принять от него некое существо, которое наделено даром провидения. В будущем оно сможет уберечь Вас от многих напастей.

— Отчего ж не принять. — Леонид Ильич тряхнул роскошной шевелюрой. — Из рук такого человека и яд не грех принять… Приму обязательно!

Первосвященник что-то шепнул мальчику-монаху на ухо, и тот стремглав помчался к выходу. Через минуту он вернулся, двумя руками неся объемистую клетку, в которой сидел невероятных размеров пушистый черный кот, которого Леонид Ильич принял за пантеру.

Далай-лама, тихо и ласково произнося какие-то слова, похожие на заклинания, поднес ладонь Брежнева к клетке, и кот принялся тщательно ее обнюхивать, время от времени поднимая свои огромные желтые глаза-блюдца то на Леонида Ильича, то на первосвященника.

Закончив ознакомление с ладонью Брежнева, кот выгнул спину и, подойдя к дверце, попытался открыть ее когтями. Мальчик-монах открыл клетку, и животное с неожиданной для его размеров грацией спрыгнуло на пол. Помахивая хвостом, он уверенно сел у ног Брежнева. Едва посол попытался придвинуться к Генеральному, кот резко повернулся в его сторону и предостерегающе зашипел.

Первосвященник широко заулыбался, одобрительно закивал головой и произнес длинную тираду.

— Господин Генеральный секретарь, — начал переводчик, — Его Святейшество сказали, что, судя по поведению кота, который не только признал в Вас своего нового хозяина, но и сразу приступил к охранным обязанностям, Далай-лама считает, что нисколько не ошибся в своем выборе…

Впоследствии, господин Генеральный секретарь, имейте в виду: если кот подойдет к Вам и станет тереться о Ваши ноги, или вцепится зубами в штанину, — это значит, он предупреждает Вас об опасности…

Если Вы намерены держать его у себя в доме, то кормить его следует только сырым мясом и только с Ваших рук… Ваши биополя должны слиться воедино. Только в этом случае инстинкт самосохранения животного распространится на Вас. Таким образом, при возникновении угрозы Вашей жизни кот будет вести себя так, как если бы спасал свою…

— Вот те на! — в сердцах воскликнул Леонид Ильич. — А если мне придется на неделю уехать в заграничную командировку, тогда что? Голодом морить животное прикажете?

Переводчик огласил мнение Далай-ламы:

— Его Святейшество считают, что кот не будет для Вас обузой в поездках — не тяготит же Вас в пути личная зубная щетка. Считайте, что кот — это Ваш охранный талисман, он неотлучно должен находиться при Вас, в противном случае он утратит свой дар провидения и станет лишь частью домашнего интерьера… Вы не находите, что тогда весь ритуал дароприношения теряет смысл?

— Очень убедительно сказано! — с восхищением произнес Брежнев. — Ему бы, Далай-ламе, у меня в ЦК отдел пропаганды возглавить. Я бы с его помощью всех империалистов в коммунистическую веру обратил… Стоп-стоп! — спохватившись, воскликнул Генеральный, обращаясь к переводчику, — это переводить не надо!

На даче в Заречье, где большую часть года проживал Леонид Ильич с семьей, Ламе — так назвали кота в честь Далай-ламы — отвели целую комнату. Кот начал с того, что настороженно обошел оба этажа дачи, затем вышел наружу для ознакомления с окрестом.

Кот никого, кроме Леонида Ильича, к себе не подпускал. Единственное исключение он делал для младшего внука Брежнева, четырехлетнего Андрея. Ему он позволял не только забираться себе на спину, но и, что уж совсем невероятно, — дергать за хвост. Со временем кот так привязался к мальчику, что сделал своим жилищем его комнату. Однако пищу, — а это был, как правило, огромный кусок телятины с кровью, — он принимал только из рук Хозяина — Леонида Ильича.

Мясо Лама получал дважды — утром и вечером. Но, видимо, этого ему не всегда хватало, поэтому время от времени он устраивал охотничьи рейды по дачному участку. Как уж кот под снегом находил змеиные и кротовые норы — одному Богу известно. Охране же во время обхода территории оставалось лишь собирать трофеи — головы кротов и гадюк.

Удивлению телохранителей и челяди не было предела: оказывается, на даче процветал целый подземный террариум. Об этом можно было судить по количеству собранных змеиных голов: к концу зимы Лама съел около двадцати змей! За эти подвиги на ниве уничтожения рептилий «прикрепленные» (так на профессиональном жаргоне именовались дежурные телохранители генсека) прозвали кота «Терминатор».

Кстати, наибольшие беспокойства и неудобства кот доставлял охране тем, что требовал держать открытыми двери всех дачных помещений. Завидев закрытую дверь, он когтями тянул ее на себя, если она не поддавалась, бросался на нее грудью. В любом случае он неизменно добивался успеха — двери распахивались. Нарушение Устава несения внутренней службы прекратилось лишь после того, как начальник личной охраны генерал Рябенко пожаловался Генеральному.

Брежнев, сам того не подозревая, поступил как настоящий дрессировщик. Надев на кота специальный ошейник, он обошел с ним дачу, демонстративно закрывая открытые двери. При этом Леонид Ильич каждый раз приговаривал: «Так надо, Лама! Дверь должна быть закрытой!»

Животное вняло наставлениям Хозяина, и проблемы у «прикрепленных» по части закрывания дверей прекратились. Единственная дверь, которую Ламе было дозволено открывать, была дверь Леонида Ильича.

Однажды утром из заповедника Завидово, куда по традиции выезжал на охоту Леонид Ильич, в Заречье прибыл старший егерь Василий Петрович Щербаков. Двигаясь к дому, он вдруг заметил на краю расчищенной от снега дорожки свежую и довольно впечатляющую горку экскрементов (о том, что Брежнев привез из Индии кота, егерь не знал).

Профессионал высокого класса, Василий Петрович, конечно же, не мог оставить без внимания невесть откуда взявшиеся фекалии неизвестного происхождения. Егерь заинтересованно взял в руки кусок засохшей какашки, понюхал ее и, сорвавшись с места, опрометью бросился к дому.

— Рысь, на участке была рысь! Я это унюхал по оставленным ею экскрементам. Сейчас же возьмите собак и вперед… Надо ее найти и обезвредить! В противном случае она наделает таких бед — не отпишешься! — показывая кусок кошачьего дерьма, прокричал Щербаков телохранителю, сидевшему у входной двери.

Охранник заулыбался.

— Успокойтесь, Василий Петрович, это — не рысь, а кот, которого Леонид Ильич получил в подарок в Индии… Не волнуйтесь — все в порядке, лишних зверей в Заречье не наблюдается. А если б даже и появились, кот их быстренько спровадил бы прочь. Мы считаем, что в бригаде телохранителей появился еще один боевой штык, вольнонаемный сотрудник без офицерского звания.

22 января 1969 года вся Москва ликовала по поводу возвращения на Землю космонавтов Шаталова, Хрунова, Елисеева и Волынова.

Десятки тысяч москвичей встречали героев на всем пути их следования из аэропорта Внуково-2 до Кремля. Из радиотрансляторов, установленных на улицах, доносились голоса дикторов Гостелерадио, информировавших о маршруте движения космонавтов и правительственного кортежа. Странно, но дикторы почему-то не единожды сообщили и о том, что именно во второй машине находится генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев.

Едва кавалькада «членовозов» подъехала к Боровицким воротам, из шеренги оцепления ко второй машине бросился некто в милицейской форме с пистолетами в обеих руках и открыл огонь на поражение.

Однако он не знал, что незадолго до подъезда к Кремлю в кортеже произошло перестроение, и из окна второй машины теперь выглядывал не Брежнев, а очень на него внешне похожий космонавт Георгий Береговой.

Как признали потом специалисты, перестроение и внешнее сходство с Береговым спасли жизнь Леониду Ильичу. Но он-то знал наверняка, кто был его истинным спасителем!

Дело в том, что в день покушения Лама поднялся раньше обычного и стал скрестись в дверь спальни Хозяина. Вопреки ласковым увещеваниям Виктории Петровны, кот во что бы то ни стало намерен был проникнуть внутрь. Когда же его, наконец, впустили, он тут же прыгнул на супружеское ложе Брежневых и, неотрывно глядя своими лунообразными глазищами на спящего Леонида Ильича, начал жалобно мяукать.

Все утро Лама ни на шаг не отходил от Брежнева, терся о его ноги и время от времени издавал жалобные звуки. Перед отъездом Хозяина в Кремль кот стал буйствовать, хватать зубами его штанину, да так злобно, что его пришлось посадить на цепь.

Всю дорогу от аэропорта до Кремля Леонид Ильич недоумевал, что вывело из себя всегда безразличного ко всему Ламу. В конце концов, он вспомнил наставления тибетского первосвященника.

Отменный актер, Брежнев с напускным простодушием сказал сидящим рядом Косыгину и Подгорному:

— А что это мы, товарищи, так рвемся вперед? Кого встречают люди, нас или космонавтов? А ну-ка, Николай, — обращение к водителю, — немедленно перестройся и стань в конце колонны!

Так 22 января 1969 года Брежнев впервые стал свидетелем мистического явления — провидческого дара Ламы.

Через год Леонид Ильич еще раз убедился в способности Ламы предчувствовать смертельную опасность.

Рабочий день Брежнева на даче в Заречье начинался в 8.30, когда он в сопровождении телохранителей выезжал в Кремль.

20 февраля 1970 года, ровно в 6.00, Лама ворвался в спальню Хозяина и стал тереться о его ноги, а при каждой попытке Брежнева выйти из помещения хватал его зубами за манжеты брюк. Леонид Ильич, вспомнив, что именно так кот «буйствовал» в день покушения 22 января, решил проверить свои догадки и поэкспериментировать.

— Ребята, — заявил он «прикрепленным», торопящимся сдать смену бригаде, ожидавшей Генерального в Кремле, — вы поезжайте, а я здесь поработаю еще с документами. А за мной пришлите ваших сменщиков.

Слово охраняемого — приказ. Уехали. На трассе, сбоку, вылетела военная грузовая машина — солдатик за рулем не посмотрел налево. В итоге водитель правительственного «ЗИЛа», в котором должен был ехать Генеральный, от столкновения ушел, но машину развернуло и ударило о стоящий на обочине трейлер.

В «ЗИЛе» находились шесть сотрудников, пятеро из них бодрствовали, поэтому сумели сгруппироваться и уцелели, хотя и получили травмы различной степени тяжести: сотрясение мозга, ушибы, ссадины. Володе Егорову, который спал, сидя на месте отсутствующего охраняемого, снесло полчерепа.

Когда о происшествии доложили по радиотелефону Брежневу, тот, не раздумывая, затребовал с кухни дополнительный кусок телятины с кровью для Ламы.

Вслед за этим Леонид Ильич попросил дежурного офицера соединить его с Индирой Ганди. Ничего не объясняя, попросил ее найти предлог и наградить Далай-ламу любым достойным его статуса индийским орденом.

В 1971 году Брежнев окончательно уверовал в провидческий дар Ламы.

В начале года он получил приглашение от президента Франции Жоржа Помпиду посетить страну с государственным визитом. Помощники и советники Брежнева стали готовить его к поездке.

Оказалось, что не только они готовились к встрече двух глав государств. Недобитые генералом де Голлем члены террористической организации ОАС, перешедшие на нелегальное положение в Алжире и Франции, задумали напомнить о себе двойным покушением на Помпиду и Брежнева.

Лама вел себя спокойно до тех пор, пока Леонид Ильич не собрался сесть в машину, которая должна была доставить его во Внуково-2 для вылета в Париж. Кот тут же пришел в состояние крайней нервозности. Как это бывало и раньше, он зубами хватал Брежнева за манжеты штанин, буйствовал, а в промежутках вдруг затихал и неотрывно смотрел на Хозяина своими огромными желтыми глазами.

Леонид Ильич попытался успокоить Ламу. Увы! Тот даже не позволил надеть на себя ошейник, к которому привык, выезжая с Брежневым в заграничные поездки.

Одно уже это обстоятельство заинтриговало и заставило Брежнева проявить повышенную бдительность. Он позвонил председателю КГБ Андропову и, ничего не объясняя, спросил, нет ли известий из Франции. Юрий Владимирович сообщил, что получасом ранее получил от парижской резидентуры КГБ сведения о готовящемся оасовцами покушении на Помпиду и на него, генерального секретаря ЦК КПСС.

Брежнев, разумеется, отдал указание перенести поездку. Действительно, через два дня зачинщиков заговора нейтрализовали, и французские газеты раструбили на весь свет, что на Брежнева и Помпиду готовилось покушение.

В середине 1970-х Леонид Ильич по настоянию жены впервые поставил на заседании Политбюро вопрос о своей отставке.

Однако ветераны интриг — Тихонов, Соломенцев, Громыко и Черненко — не допустили этого: больной и немощный Брежнев был им удобен. Они хором декламировали:

— Да что Вы, Леонид Ильич! Вы еще полны творческих сил. Не может быть и речи о Вашем уходе на пенсию. Вы просто поменьше себя утруждайте. Мы сами будем на себя больше брать…

Однако Леонида Ильича такой поворот событий заставил призадуматься.

Покушение в январе 1969 года, инцидент с Володей Егоровым, которому в аварии снесло полчерепа, заговор оасовцев в 1971-м.

Эти происшествия внушили Брежневу мысль, что за ним по пятам следует злой рок, уготовивший ему насильственную смерть. А единодушный отказ ветеранов Политбюро отпустить его на заслуженный отдых? Это что? Не свидетельство ли это тому, что они держат его в качестве живой мишени для отстрела? Хорошо, что в семье есть прорицатель — Лама, который в состоянии вовремя подать сигнал об опасности, но как долго это будет продолжаться?

Своими невеселыми мыслями Леонид Ильич поделился с женой.

Вердикт Виктории Петровны был резким и бескомпромиссным:

— Да, Лёня, надо уходить. Ты ведь ничего уже не можешь. А те, кто еще что-то может, — эти тихоновы, соломенцевы и черненко — им ничего не нужно, кроме собственных кресел. Поэтому они тебя и держат. Возможно, как живую мишень, а, возможно, потому что очень боятся, чтобы кто-то из молодых, тот же Романов, не вырвался вперед, — ведь тогда им всем придет конец… Уходи!

Увы, атеросклероз сосудов головного мозга и увлечение наркотическими средствами сделали Леонида Ильича уязвимым не только физически, но и умственно. Он стал безвольной куклой в руках хитромудрых соратников из ПБ, потеряв способность критически оценивать свои действия.

В марте 1982 года произошло событие, которое оказалось для Леонида Ильича роковым. Он отправился в Ташкент на празднества, посвященные вручению Узбекской ССР ордена Ленина.

23 марта 1982 года по программе визита Брежнев должен был посетить несколько объектов, в том числе авиационный завод. С утра, после завтрака, состоялся обмен мнениями с местным руководством, и все вместе решили, что программа достаточно насыщена, и посещение завода будет утомительным для Леонида Ильича. Договорились туда не ехать, охрану сняли и перебросили на другой объект.

По словам личного телохранителя Леонида Ильича, в ту пору майора Владимира Медведева, с программой управились раньше намеченного срока. На пути в гостиницу Брежнев посмотрел на часы и с укором сказал первому секретарю ЦК компартии Узбекистана Рашидову:

— Время до обеда еще есть. Мы обещали посетить завод. Люди готовились к встрече, собрались, ждут нас. Нехорошо… Возникнут вопросы… Пойдут разговоры… Надо ехать!

Разговор произошел у крыльца гостиницы. Вмешался начальник охраны генерал Рябенко:

— Леонид Ильич, ехать на завод нельзя. Охрана снята. Чтобы ее вернуть, нужно время… Да и потом, мне докладывают из гостиницы, что ваш питомец Лама с резьбы сорвался, управы на него никакой, беснуется, не приведи Господь, покусал всех «прикрепленных»…

Это был последний козырь Рябенко. Он ничего не придумывал, сказал, как есть, ибо для него уже не являлось секретом, что все встречи и визиты Брежнев проводит или отменяет в зависимости от поведения тибетского кота накануне поездки.

Брежнев, уязвленный вторжением в сферу его сокровенных тайн, жестко ответил:

— Ты вот что. Возвращай охрану, а мой питомец — не твоя забота… О нём я сам позабочусь… На все про все даю тебе пятнадцать минут!

Об инциденте на Ташкентском авиазаводе автору известно от экс-главы Второго управления КГБ Узбекской ССР полковника Котова.

Брежнев с Рашидовым в сопровождении официальных лиц республики и завода двинулись к цеху сборки. Когда они проходили под крылом строящегося самолета, народ на лесах стал перемещаться вслед за ними.

Леонид Ильич уже почти вышел из-под самолета, когда вдруг раздался жуткий скрежет. Стропила, окружавшие самолет, не выдержали, и огромная деревянная площадка — длиной более 60 и шириной 4 метра — под тяжестью перемещавшихся по ней рабочих рухнула. Люди по наклонной покатились на делегацию. Брежнева и Рашидова вместе с их сопровождавшими лицами накрыла рухнувшая площадка с находящимися на ней рабочими.

…Леонид Ильич лежал на спине, рядом — Рашидов, у которого из разбитой головы кровь хлестала ключом. Деревянная площадка, к счастью, никого не раздавила.

Генерал Рябенко безотчетно взглянул на часы. Было 13 часов 14 минут. Эти цифры он запомнил на всю оставшуюся жизнь.

Ехать в больницу Брежнев отказался, и «прикрепленные», усадив его на заднее сиденье правительственного «ЗИЛа», рванули в гостиницу. Думали как лучше, а, оказалось, привезли Хозяина на место трагедии.

…В 13 часов 14 минут Лама перекусил металлический поводок, изорвал в клочья руки пытавшихся удержать его «прикрепленных», выбежал на улицу и бросился под колеса проезжавшей машины.

Когда телохранители сообщили Леониду Ильичу о поведении Ламы до катастрофы на авиазаводе и показали его изуродованный труп, Генеральный обнял Рябенко и, прослезившись, сказал:

— Ты был прав, на авиазавод ездить не надо было!

За десять лет пребывания Андропова на посту председателя КГБ СССР проникновение советской внешней разведки в высшие эшелоны военных и государственных структур Запада приобрело наступательный характер. Особо успешно оно (проникновение) осуществлялось во властные институты стран третьего мира, которые позиционировали себя союзниками США и членов Североатлантического альянса.

И хотя по-прежнему случались провалы, в основном из-за перебежчиков, вместе с тем советская внешняя разведка за счет многочисленности своих сотрудников за рубежом и их профессионализма своевременно обеспечивала Старую площадь добротной конфиденциальной информацией и блестяще осуществляла специальные операции.

Так, в 1967 году, в канун 50-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции (ВОСР), была реализована пропагандистская акция под кодовым названием «ПОЧТОВЫЕ МАРКИ».

Для ее реализации резидентура КГБ в Париже использовала кронпринца африканской страны и финансовые ресурсы его отца-императора.

Перед началом семинара на Курсах подготовки оперативного состава (КПОС) КГБ СССР офицеры-слушатели курсов обсуждали вопрос о подборе агентов для реализации комплекса мероприятий закодированного как САВРО (секретное агентурное внедрение в разработку объекта).

Решили, что если объект оперативной разработки филателист или нумизмат, то подставлять ему надо агента из числа коллекционеров. Если гомосексуалист, то, понятное дело, что и подставляемый агент должен быть гендерным нетрадиционалом, или хотя бы на первом этапе разработки делать вид, что им является.

Ну, а если объект склонен к поеданию себе подобных, тогда как? Кого подставлять в этом случае? Спор зашел в тупик, и тогда офицеры поручили старосте группы Олегу Казаченко задать этот вопрос руководителю семинара генерал-лейтенанту Кудрявцеву В.П.

Олег не привык плутать в лабиринтах дипломатического протокола и на семинаре рубанул с плеча:

— Товарищ генерал-лейтенант, скажите, были ли когда-нибудь людоеды в агентурном аппарате Комитета?

— Эк вас, Олег Юрьевич, занесло! Людоеды… Слово-то какое употребили! Могли бы и поэлегантнее выразиться… Сказали бы — каннибалы… Конечно, это — те же помидоры, только вид сбоку… И всё-таки слух меньше режет!

Заметив растерянность в глазах Казаченко, генерал рассмеялся.

— Не уверен, что кто-то из наших ведомственных ученых, остепененных кандидатскими и докторскими званиями, занимался анализом качественного состава агентурного аппарата Комитета, но одно могу утверждать твердо: инопланетян среди агентов КГБ не было никогда! А каннибалы? Чуть было не затесался один, да Бог миловал…

С этими словами генерал Кудрявцев вручил Казаченко «Информационный бюллетень Второго главка КГБ СССР».

— Здесь публикация некоего Сергея Владимирова. Разумеется, это — псевдоним, под которым работает мой приятель из внешней разведки. Под «крышей» журналиста «Известий» он в 1970-е годы отработал во Франции и в сопредельных странах более 10 лет, у него были надежные поставщики информации в тамошних околоправительственных кругах, так что верить ему можно.

Речь идет о пропагандистской акции КГБ «ПОЧТОВЫЕ МАРКИ». Для ее реализации в орбиту деятельности нашей внешней разведки был вовлечен кронпринц африканского государства и финансовые ресурсы его отца-императора…

И хотя операция «ПОЧТОВЫЕ МАРКИ» и сопутствовавший ей казус случились не вчера, но актуальности своей не потеряют и послезавтра…

В общем, весьма поучительный сюжет!

Ночью 15 сентября 1977 года по аллеям Булонского леса медленно двигалась патрульная полицейская машина. Вдруг свет фар выхватил из мрака монументальную фигуру мужчины. Подняв над головой огромный чемодан, он швырнул его в пруд и исчез в прибрежных кустах.

— Как думаешь, Франсуа, — обратился сержант к напарнику, — что может находиться в чемодане, который надо утопить в пруду непременно ночью?

— Ну да… Это, как говорит комиссар, уже наша подследственность…

С большим трудом стражам удалось вытащить чемодан из воды. Он был так тяжел, что отбросить его дальше, чем на метр от берега не удалось бы и двум метателям, поэтому затонул он у самой кромки берега. Сорвав замки, полицейские в ужасе отшатнулись — чемодан был до краев заполнен человеческими пальцами, ступнями ног и костями.

Найти человека, избавившегося от чудовищной ноши, не составило труда. Таксист хорошо запомнил красивого африканца, которому вздумалось глубокой ночью вывезти в Булонский лес неподъемный чемодан.

Но самое главное — таксист отдал сыщикам окурки сигар, изготовленные по индивидуальному заказу. На золотых обрезах была выбита монограмма: «Кронпринц Бокасса». Пассажир выбрасывал окурки не в окно, а себе под ноги, и хозяин такси приберег случайные сувениры — не каждый день возишь коронованных особ!

Префект парижской полиции Жорж Симон впал в отчаяние. И было от чего: если исключить версию, что кто-то намеренно выводит полицию на владельца сигар, воспользовавшись его портсигаром, то чемодан в пруду утопил сын его Величества императора Центральноафриканской империи Антуан-Жан-Бедель Бокасса-II. А это чревато дипломатическим скандалом.

Справка

Антуан Жан-Бедель Бокасса — сын императора Центральноафриканской империи Жана-Беделя Бокассы-I.

В 1965 году, занимая пост начальника штаба армии, Жан-Бедель Бокасса так застращал президента Центральноафриканской республики (ЦАР) Давида Дако готовящимся против него заговором, что бедняга во имя спасения своей жизни отрекся от власти. В итоге авантюрист назначил себя маршалом и пожизненным президентом.

4 декабря 1974-го узурпатор провозгласил себя императором Бокассой-I и переименовал ЦАР в Центральноафриканскую империю. При этом главы экс-колоний Франции — Гвинеи, Камеруна, Того и Чада, желая угодить самозванцу, признали его чистокровным… французом.

Всё это случилось с благословения высшего французского руководства, которое превратило Центральноафриканскую империю в придаток Франции и, таким образом, получило возможность приобретать неограниченный объем урановой руды и алмазов в обмен на неликвидный французский ширпотреб.

Жорж Симон, оценив последствия, которые могли представлять угрозу его карьере, затей он расследование в отношении венценосного африканца, поспешил передать информацию в Управление по охране территории (УОТ — контрразведка Франции).

Расчет простой: сын императора Бокассы — представитель иностранной державы. А раз так, господа контрразведчики, вам и карты в руки — вы же присматриваете за иностранцами.

Вопреки ожиданиям Симона, заместитель директора УОТ генерал-майор Дезире Паран проявил несвойственную контрразведчикам покладистость, и, к радости префекта, они ударили по рукам, заключив джентльменскую сделку.

Генерал Паран раскручивал наследного принца по полной программе: незамедлительно «приставил ему ноги» — обеспечил принца круглосуточным наружным наблюдением, а в его жилище провел негласный обыск, который поверг в шок даже видавших виды волкодавов французской контрразведки, закаленных в боевых операциях в Индокитае.

Морозильные камеры двух огромных холодильников были доверху заполнены частями тел молодых женщин. Под кроватью принца обнаружили пять отполированных черепов.

Труда не составило установить, кому они принадлежат — рядом стояли фотографии их владелиц: Нади Освич, Греты Освальд, Ингрид Белофф, Стефании Бьянки, Норы Стейнбек. Все эти звезды парижских подиумов в разное время загадочно исчезли из мира шоу-бизнеса, несмотря на то, что старт сулил им многообещающее будущее.

Однако, судя по количеству грудей, носов и ушей в морозильных камерах, список убиенных на этом не заканчивался.

Из сводки наружного наблюдения

«7 октября 1977 года в 13 час. 42 мин. сотрудниками Службы наружного наблюдения в Национальном центре культуры и искусства Жоржа Помпиду зафиксирован контакт “в одно касание” (рукопожатие) главы резидентуры КГБ Ивана Кисляка (далее “Гном”), выступающего под прикрытием первого секретаря посольства СССР в Париже, со студентом искусствоведческого факультета Сорбонны Антуаном Бокассой (далее “Арап”).

“Гном” покинул вернисаж сразу же, то есть в 13 час. 43 мин.; “Арап” — в 15 час. 03 мин., после чего посетил ряд парижских типографий и магазинов, торгующих почтовыми марками (список прилагается).

Оценивая обстоятельства, при которых произошло общение фигурантов, напрашивается вывод, что контакт, как и рукопожатие, произошли случайно и не являются запланированными».

Заместитель начальника Службы п/полковник Ф. Пиньон

Ознакомившись со сводкой, генерал Паран принялся с жаром критиковать своего подчиненного из Службы наружного наблюдения.

«Мсье Пиньон! — от злости Паран даже ущипнул себя за ухо, — вам ли не знать, что с точки зрения профессиональных разведчиков центр Помпиду очень удобен для проведения “моменталки”?! Там “в одно касание” можно получить письменные инструкции или сдать отчет о выполнении задания…

Напомню вам, как это делается: стоишь, любуешься картиной какого-нибудь алкаша-авангардиста начала века, и вдруг, бац! Какой-то олух толкает тебя плечом и, кланяясь, протягивает руку, чтобы извиниться за свой пассаж. И во время этого, якобы примирительного рукопожатия, происходит обмен материалами. А со стороны всё выглядит естественно…

Уверен, что именно такой спектакль разыграли “Гном” и “Арап” для наблюдавших за ними ваших подчиненных, мсье Пиньон!»

Подтверждение своей правоте генерал получит ровно через месяц.

7 ноября 1977 года филателистические магазины всех столиц Западной Европы выставили на продажу почтовые марки, восславлявшие 60-ю годовщину Октябрьского переворота в России и его предводителя Владимира Ленина.

Скандал разразился на всю Вселенную!

Кардинал от контрразведки Паран сразу вспомнил о контакте Антуана Бокассы с резидентом КГБ в центре Жоржа Помпиду.

«Выходит, мсье Кисляк, вы в моем доме занимаетесь коммунистической пропагандой. В октябре “наружка” фиксирует вашу встречу “в одно касание” с сыном африканского императора, а в ноябре филателистические магазины Западной Европы предлагают марки, посвященные победе большевиков в России в 1917 году!

Наследный принц выполняет ваш заказ — это доказали мои эксперты, установив, что марки, изготовленные во Франции, продаются по цене ниже себестоимости.

Подумать только, не какая-то подпольная секта коммунистов-люмпенов, а африканский кронпринц разместил в парижских типографиях заказ на изготовление тысяч почтовых марок, воспевающих Владимира Ленина — инициатора казни российского императора Николая II…

Сын африканского императора, не раз во всеуслышание заявлявший, что Франция — его вторая родина-мать, вдруг является советским наймитом. А вы, используя деньги его отца, — ибо откуда могут быть средства у студента Антуана Бокассы — устроили пропагандистскую диверсию! И где? В Париже, центре западного цивилизованного мира. Такое даже в страшном сне не привидится, ан нет! — на поверку выходит, что так оно и есть… Вы хотите вбить клин в братскую дружбу между Францией и суверенным государством — Центральноафриканской империей, даром, что она бывшая французская колония…

А ведь вспомните, как вы начинали три года назад. Мы тогда и всерьез-то вас не воспринимали, потому что вы даже французского языка толком не знали…

Припоминаю, как шеф “наружки” едва не получил апоплексический удар от смеха, докладывая мне о ваших судорожных метаниях в Лувре в поисках туалета. Вы были близки к обмороку или… к более углубленному изучению французского языка. Следуя указателю “sortir”, вы всё время выходили и выходили, но не находили того, что искали. Ведь по-французски “sortir” — это “выход”, а не “туалет”.

Это у вас в России туалет называется “сортир”, и вы, решив, что русский и французский родственные языки, постоянно следовали стрелке “sortir”, пока принародно не обмочились, к неописуемому восторгу “наружки”…

Но я снимаю шляпу перед вашим усердием: за три года вы достигли значительного прогресса в овладении моего языка, если уж вам удалось без переводчика общаться с африканским принцем, который другими языками, кроме французского, не владеет… Н-да… Ну, ничего! Вот раскручу я Антуана Бокассу по полной программе — и вам вновь придется вернуться к вашим привычным “сортирам”…

“C’ est la vite!” — как говорят у нас во Франции, да и у вас в России тоже, мсье Кисляк…»

Паран в сердцах стукнул кулаком по столу.

Через минуту, обретя душевное равновесие, генерал решил узнать, как реагируют коллеги-соседи на выход марки, и набрал номер телефона Майкла Хэнли, генерального директора МИ-5 (контрразведка Великобритании).

— Сэр, какие почтовые марки вы хотели бы увидеть на конверте моего поздравления по поводу присвоения вам очередного звания?

— Господин генерал, ценю вашу заботу, но мне не до шуток! — Голос Хэнли, по-юношески задорный, в этот раз звучал глухо и скучно. — Выброс в продажу той крамольной марки, которую вы имеете в виду, дорого обошелся Ее Величеству Елизавете II… Она слегла с гипертоническим кризом…

— А ей-то что до той марки?

— Господин генерал, пора бы знать, что королева — внучатая племянница зверски убиенного большевиками российского императора. Он и ее отец, король Георг V, — кузены. Причем, они были настолько схожи внешне, что их с трудом различали даже люди из их близкого окружения…

В этот момент в кабинете Парана стала издавать призывные сигналы походная рация, и подполковник Пиньон доложил генералу, что минутой ранее в универсаме «Самаритен» состоялся контакт «Гнома» с «Арапом», и сейчас последний на такси прибыл к себе домой.

— Черт возьми, — прокричал Паран, — не было ни сантима и вот-те на — целый луидор! «Арап» мог получить материалы, уличающие его в преступной связи с резидентурой КГБ, поэтому, как только он покинет жилище, проведите у него повторный обыск. Об остальном я уже позаботился…

Дезире Паран, будучи студентом юридического факультета Сорбонны, увлекся работами Зигмунда Фрейда. Будущего контрразведчика Франции № 2 в трудах мэтра психоанализа привлек способ, как извлекать из подсознания пациента помимо его воли сокровенные тайны.

Заняв должность заместителя начальника контрразведки республики, он, вопреки воле ретроградов из Министерства юстиции, организовал секретное подразделение из психоневрологов и гипнотизеров экстра-класса. Завистники сразу окрестили новый отдел «Клубом Колдунов и Магов».

Действительно, находясь в гипнотическом трансе, человек мог сообщить специалистам нечто, что никогда бы не сказал никому, находясь в обычном состоянии. Воля человека, находящегося в гипнотическом трансе, обесточена, а его подсознание раскованно, поэтому он может выболтать экспертам, задающим ему вопросы, то, чего никогда бы не сказал и под пытками.

Практика показала, что информацию, которую не удавалось получить от подследственных в ходе допросов с использованием традиционных методов, запросто вытекала из их уст при магическом воздействии гипнотизеров.

В случае с Антуаном Бокассой заместитель начальника контрразведки не намерен был отступать от годами опробованных приемов.

На следующий день на дверях деканата по работе с иностранными студентами появилось объявление:

«В связи с массовыми отравлениями в кафетерии Сорбонны всем студентам-иностранцам необходимо пройти профилактическую диспансеризацию в медицинском кабинете университета».

Антуан Бокасса, как прилежный студент, не мог проигнорировать воззвания и сразу же явился для прохождения псевдодиспансеризации.

Его ждали. Два профессора из ведомства Дезире Парана, играя роль санитаров заштатных клиник префектуры, предложили венценосному студенту сначала сдать кровь на анализ, затем выпить стакан «сыворотки истины» — смесь легкого вина и психотропов, раскрепощающих центры воли, — чтобы, расслабившись, он мог ответить на несколько вопросов. Когда же африканец расслабился, его уложили на кушетку и погрузили в гипнотический транс.

…В течение тайного допроса Антуан не только подтвердил свое участие в умерщвлении с целью последующего поедания молодых женщин, но и сообщил о таких своих отклонениях в сексуальной сфере, что Дезире Паран в сердцах воскликнул:

«Да это же не человек — сосуд пороков. Это — монстр, который по злой воле судьбы уже седьмой год обучается на факультете искусствоведения! Этого вурдалака впору посадить на цепь в психиатрической клинике и показывать студентам факультета сексопатологии!»

Через полчаса после начала работы с Антуаном Бокассой с помощью «сыворотки истины» и правильного сочетания успокаивающих и отвлекающих вопросов, сознание африканца начало «пробуксовывать» на мелочах — верный признак того, что он стал входить в гипнотический транс. Тотчас Мишель Бернардини, старший группы психоневрологов, повел атаку по всему фронту.

Не подозревавший подвоха Антуан, всё более распаляясь от задаваемых вопросов и собственного повествования, сообщил проводившим допрос психологам, что любовниц у него всегда было более чем достаточно, и все они были рекламными дивами, снимавшимися для обложек журналов мод. Они только и делали, что отбирали у него имущество, скотски пожирали получаемые им от отца деньги и его беззащитную плоть. За это они понесли заслуженное наказание и сейчас уже находятся в аду.

«Кстати, — воскликнул Антуан, — я хотел бы воспользоваться случаем и получить у вас консультацию. Я обратил внимание на одну закономерность: стоило только моей очередной подружке отрезать кусочек от бифштекса, приготовленного из мяса ее предшественницы, и положить его себе в рот, как я тут же достигал оргазма! Невероятно, но это так… Не знаю даже, как это и объяснить… Возможно, у меня какие-то неполадки в эндокринной системе…»

Всё это Антуан описывал с невозмутимым спокойствием. Психоневрологи разом переглянулись: ничего себе «неполадки в эндокринной системе»!

Мишель Бернардини, как истинный естествоиспытатель, не мог не задать принцу вопрос о причинах, которые подтолкнули его к каннибализму.

«Как вы считаете, мсье Бокасса, какое событие, имевшее место в вашем детстве или отрочестве, подвигло вас к поеданию себе подобных, тем более что все они до этого были горячо вами любимы?»

Африканец ответил просто:

«Я был самым любимым ребенком своего отца и единственным, кому он разрешал играть в своем рабочем кабинете… Когда мне было лет десять, отцу позвонил президент Уганды Иди Амин-Дада. Он был в ярости и пригрозил нашей стране военным конфликтом из-за того, что мой отец съел его посла в нашей стране…

Я слышал, как отец спокойно ответил:

“Иди-Дада, какие проблемы? Я съел твоего посла — съешь моего и закроем тему. Мой ведь тоже — полукровка: помесь англичанина и африканки…”

После этих слов я понял, что плоть метисов или белых людей должна быть очень вкусной. И не ошибся. Действительно, мясо белых людей, особенно женщин, очень нежное, оно несравнимо ни с мясом антилопы, ни буйвола… Я же предпочитаю груди белых женщин и обязательно блондинок или рыжеволосых…»

Когда действие «сыворотки истины» достигло апогея, профессоры, сменяя друг друга, стали задавать вопросы, какие просьбы русского дипломата «Арап» успел выполнить за время их знакомства. Кронпринц, не задумываясь, перечислил все секретные материалы, которые передал:

— карту дислокации французских военных баз на территории Центральноафриканской империи;

— план министерства обороны касательно французских поставок оружия в империю;

— отчет министерства экономики и министерства финансов о реализации французских инвестиций в экономику империи;

— карту геолого-изыскательских работ и справку о разработке новых урановых рудников на территории империи;

— сводные данные об объемах поставки во Францию урановой руды и алмазов из Центральноафриканской империи.

…Резидент КГБ Иван Кисляк был объявлен персоной нон грата и в ноябре 1977 года покинул Францию.

…Антуан Жан-Бедель Бокасса по решению консилиума всемирно известных психиатров и с одобрения президента Франции Валери Жискар д’Эстена был помещен в психиатрическую клинику с диагнозом «мегаломан с каннибальскими наклонностями».

…Французские контрразведчики пришли к заключению, что именно император оплатил изготовление марки. Это повлияло на отношение властей Французской республики к Бокассе-I: его отлучили от Елисейского дворца.

В отместку изгнанный император посвятил себя общению с лидерами социалистических государств, став частым гостем в Северной Корее, Китае, Монголии и в Советском Союзе — там, где его принимали с неизменными объятиями и поцелуями.

…В феврале 1978 года Андропов, делая доклад на совещании КГБ СССР «Идеологическая диверсия — отравленное оружие империализма», привел в пример операцию «ПОЧТОВЫЕ МАРКИ» в качестве блестящего образчика противодействия проискам противника, в частности его идеологическим диверсиям, которые сегодня называются информационной войной.

Как утверждает экс-начальник Управления «А» ФСБ (анализ и прогнозы) генерал-майор Вячеслав Широнин, ЦРУ, возглавив «крестовый поход» против СССР, подготовило и целенаправленно проводило в жизнь строго секретный план под кодовым названием «Доктрина освобождения».

С тех пор «Доктрина» является настольной книгой всех американских президентов. В ней сформулированы цели Запада в отношении Советского Союза, а с его крушением — в отношении Российской Федерации.

Некоторые её положения поражают своим вопиющим цинизмом:

— у России не должно быть мощного экономического и военного потенциала;

— Россия не должна оказывать влияние на европейские и азиатские страны, рассматриваемые Соединенными Штатами как зоны своих национальных стратегических интересов;

— в России может быть любое правительство, даже коммунистическое. Главное, чтобы оно играло по правилам, установленным ведущими странами Запада и Японией;

— Россия не может рассматриваться равноправным партнёром, но исключительно в качестве ресурсовывозящей страны, потенциального источника жизнеобеспечения развитых стран в XXI веке;

— органы госбезопасности России должны быть дискредитированы в глазах населения страны и мировой общественности и в конце концов ликвидированы.

Впрочем, японцы еще за несколько лет до появления «Доктрины» не только приступили к изощренному грабежу наших природных богатств, совершая пиратские набеги на наши природные «кладовые», но и оказывали помощь американцам в их разведывательно-диверсионных акциях на территории России.

В ЦРУ хорошо знали, что советские стратегические ракетные комплексы разрабатывались и производились на западе и в центре страны, а затем по Транссибирской железнодорожной магистрали перевозились на восток, где устанавливались и нацеливались на объекты на территории Соединенных Штатов.

К 1979 году американцы располагали информацией о местонахождении всех наших стратегических ядерных ракет постоянного базирования. Однако они не имели данных о наших передвижных ракетных комплексах (по американской классификации — MIRV) с десятью боеголовками индивидуального наведения, установленных на железнодорожных платформах и закамуфлированных под пассажирские вагоны. И тогда им на помощь пришли японцы.

…Японская фирма «Сётику» привлекла внимание контрразведчиков Приморья тем, что в течение полугода регулярно, раз в месяц, доставляла в порт Находка фаянсовые вазы для последующей отправки их в Гамбург.

Казалось, придраться не к чему: сопроводительные документы в полном порядке, груз нейтрален, опасности для окружающей среды (и интереса для грабителей!) не представляет, находится в опломбированном металлическом контейнере на открытой железнодорожной платформе. И всё же некоторые особенности «фаянсового экспорта» настораживали…

«Ладно бы экспортировались вазы, представляющие художественную ценность, а то ведь — обыкновенные горшки! — рассуждал начальник УКГБ по Приморскому краю генерал-майор В., вновь и вновь возвращаясь к вопросу о перевозке изделий японских ремесленников. — Стоит ли овчинка выделки? Ведь черепки, которым грош цена в базарный день, везут почему-то в страну, которая славится саксонским фарфором! Почему? Да и провоз груза через весь Союз по Транссибирской магистрали — путешествие не из дешевых…

Выходит, после погашения накладных и транспортных расходов керамические горшки должны стоить как золотые… Так, что ли? Интересно, по чем японцы продают их в Гамбурге? Н-да, дела… В общем, так! Или мне пора на пенсию по причине мании преследования, или у меня под носом япошки проворачивают нечто незаконное… Да при этом еще и потешаются над недотепами из таможни и контрразведки! Точно, здесь что-то не так! Лучше, как говорится, перебдеть, чем недобдеть, а потому заведем-ка мы дело оперативной проверки “ГОРШЕЧНИКИ”!»

…Свои соображения гоава приморского УКГБ изложил в шифртелеграмме в ВГУ — Второе главное управление — центральный орган контрразведки КГБ СССР.

Сотрудники 5-го (японского) отдела ВГУ вскоре установили, что «Сётику» тесно сотрудничает с крупной американской фирмой, работающей в радиоэлектронной отрасли военно-промышленного комплекса США, и, по сути, находится у нее на содержании, так как уставный капитал японской фирмы на 80 % американского происхождения. По данным закордонных источников, это обстоятельство было самым оберегаемым секретом «Сётику».

Происками ВПК Соединенных Штатов занимался 1-й (американский) отдел ВГУ, поэтому копию шифртелеграммы передали его начальнику генерал-майору Красильникову. Он поддержал главу приморского Управления и в свою очередь доложил о ситуации Андропову.

В итоге было принято совместное решение: как только очередной контейнер поступит в Находку, туда для проведения негласного досмотра груза прибудет группа экспертов во главе с начальником Отдельной службы генерал-майором Козловым Л.И.

…Платформу с таинственным контейнером отцепили от основного состава и отогнали в тупик. Срезали пломбы, распахнули двери. По всей длине контейнера от пола до потолка были сложены аккуратно упакованные ящики. Вскрыли первый… второй… десятый. В мягкой упаковке находились расписанные японскими кустарями фаянсовые вазы.

«Неужели ошибка?» — генерал Козлов, прибывший в Находку, чтобы лично руководить операцией, вытер платком взмокший лоб.

Досмотр продолжили. Аккуратно, чтоб не повредить, вскрывали все ящики подряд. Лишь после того, как поисковики вытащили наружу и распотрошили более 50 ящиков, они наткнулись на фанерную перегородку, за которой скрывался достаточно просторный отсек, размером с ванную комнату, там-то и была установлена какая-то загадочная аппаратура. Вся обстановка напоминала кабину космического корабля!

…При более тщательном обследовании, проведенном в Москве, выяснили, что контейнер оборудован сложной системой с блоками регистрации гамма-излучений и питания, накопления и обработки поступившей информации. Кроме того, там находились термолюминисцентные дозиметры и фоторегистрирующая аппаратура. Система была абсолютно автономна, управлялась компьютером без вмешательства человека.

Внимательно изучив всю эту фантастическую аппаратуру, эксперты пришли к выводу, что находящийся на ж/д платформе контейнер — это всего лишь оболочка, скрывающая лабораторию, способную собирать и накапливать информацию на протяжении всего пути от Находки до Ленинграда.

Специалисты также установили, что уникальная разведывательная система фиксировала наличие мест, где проводилась выемка атомного сырья, а также производственные объекты по его переработке. Она была способна засечь транспорт, на котором перевозились компоненты атомного производства и даже определить направление его движения.

В местах наиболее интенсивного радиоактивного излучения автоматически открывались вентиляционные заслонки контейнера и производилась фотосъемка окружающей местности глубиной до нескольких километров по обе стороны железнодорожного полотна. Показатели излучений и фоторегистрации, счетчики километража давали возможность точно определять, где именно находится данный объект.

Таким образом, чудо-лаборатория позволяла скрытно прощупывать довольно обширное пространство вдоль всей Транссибирской магистрали, устанавливать и контролировать перемещение наших атомных объектов.

…Генерал Козлов понял, почему в сопроводительных документах были заявлены именно вазы. Заяви «Сётику» перевозку бамбуковых циновок, и кто знает, как к контейнерам отнеслись бы русские грузчики, а фаянсовые изделия — товар хрупкий, требует особо бережного отношения: «Не кантовать, с горки не спускать!»

Отправители считали, что, задекларировав в качестве груза хрупкие предметы, они тем самым заставят наших рабочих проводить погрузочные операции с особой осторожностью. А это — залог того, что ценнейшая аппаратура (нашими специалистами она была оценена в 200 миллионов долларов) прибудет в пункт назначения в целости и сохранности.

В общем-то, «Сётику» могла бы указать и бытовую радиоэлектронику — не менее хрупкий груз, также требующий деликатного обращения, но в этом случае не было никакой гарантии, что контейнер не попытаются ограбить, ведь платформа открытая и неохраняемая.

Лаборатория на колесах использовалась по следующей схеме: завершив пиратский рейд вглубь территории СССР, она из Гамбурга переправлялась в США, а после снятия информации ее обратно доставляли в Японию, и всё повторялось сначала.

Нелегко пришлось руководству «Сётику», на которое пало подозрение в пособничестве Центральному разведывательному управлению.

Чтобы сохранить свой бизнес на нашем рынке, глава японской фирмы Хидэё Арита срочно вылетел в Москву, чтобы попасть на прием к председателю Совета Министров СССР.

Добившись в конце концов аудиенции, президент слезно умолял не предавать дело огласке. Клятвенно заверил, что японская сторона в качестве компенсации немедленно перечислит в российскую казну полмиллиона долларов.

Почему бы и нет, решили на Старой площади — молчание, оно дорого стоит! Вместе с тем никто из членов Политбюро не сомневался, что Арита выложил деньги не из собственного кармана, а получил их в кассе оставшейся инкогнито американской компании по производству электронной чудо-аппаратуры.

Это осталось за кадром, как, впрочем, и то, что в качестве компенсации за риск и моральные перегрузки кругленькую сумму в «зеленых» получила и наша закордонная агентура, с помощью которой и была разоблачена шпионская акция американцев.

В 1979 году в Совет Министров СССР обратился генеральный директор японского полугосударственного предприятия «Икебуко» с предложением заключить контракт на закупку объемных партий витринного стекла. Конкретизируя свое намерение, японский контрагент пояснил, что готов приобретать стекло эшелонами.

Перспектива сделки была более чем привлекательна — ничтожно малые затраты на производство витринного стекла сулили обернуться огромной прибылью в твердой валюте. Предложение было принято немедленно и безоговорочно. Контракт был заключен, и тысячи платформ со стеклом двинулись в сторону порта Находка, где «ценнейший экспортный товар» — витринное стекло — грузился исключительно на японские пароходы.

Лишь спустя полтора года КГБ СССР через свою закордонную агентуру установил, что стекло выполняло роль ширмы. В соответствии с полученными от наших секретных источников данными на практике происходило следующее.

Как только караван сухогрузов с очередной партией стекла покидал порт Находку и выходил в открытое море, наемным морякам-рабочим раздавались плоскогубцы и гвоздодеры, после чего они принимались за разукомплектацию контейнеров.

Доски — фурнитура — аккуратно отслаивались, сортировались и складировались в штабеля, которые затем специальными лебедками опускались в трюмы, стекло же сбрасывалось за борт. Все манипуляции проводились только с наступлением темноты при свете бортовых прожекторов.

Эти меры предосторожности призваны были сохранить в тайне истинную цель приобретения стекла от нежелательных свидетелей — проходящих вблизи судов самолетов и вертолетов советских пограничников.

В целях конспирации администрация «Икебуко» нанимала рабочих только на один рейс. Никто из них не был профессиональным моряком и уж тем более не являлся членом профсоюза. Все они — безработные из Вьетнама, Лаоса или Индонезии — были готовы за гроши выполнить любую работу.

По завершении работы поденщиков партиями по двадцать человек под присмотром вооруженных охранников препровождали в кают-компанию, где им вручали по пять долларов и кормили. При этом под угрозой физической расправы принуждали выпить стакан рисовой водки, усиленной препаратом, вызывающим временную парамнезию. Делалось это для того, чтобы на берегу рекруты не могли вспомнить, чем они занимались на судне.

По оперативным данным, только за один рейс караван сухогрузов доставлял в Страну восходящего солнца до 10 тысяч кубометров ценнейшей древесины. А всё потому, что любая наша продукция, шедшая на экспорт, по традиции обшивалась ценными и твердыми породами деревьев: кедровой сосной, буком и дубом. Именно из этой древесины и были изготовлены контейнеры для витринного стекла. Фурнитура, но никак не стекло, интересовала японцев…

Благодаря махинациям с витринным стеклом Япония, не имеющая природных запасов древесины, в последней четверти XX века заняла третье место, после Испании и Италии, по экспорту на мировой рынок экологически чистой мебели.

Из доставшейся даром древесины «Икебуко» производила изысканную мебель, которую затем по баснословным ценам продавала арабским нефтяным шейхам, в Соединенные Штаты и в Западную Европу.

В 1979 году японская фирма «Асахари» обратилась в Министерство внешней торговли СССР с просьбой сдать ей в аренду на два года участок прибрежной зоны в районе поселка Озерновский, что на юго-восточной оконечности Камчатского полуострова.

Свое намерение руководство «Асахари» мотивировало потребностью возвести в указанном районе базу отдыха для экипажей рыболовецких судов, ведущих промысел в нейтральных водах Охотского моря.

Советская сторона пошла навстречу руководству «Асахари», контракт был заключен, однако, по наблюдениям советских пограничников, японцы отнюдь не торопились с возведением базы отдыха, сосредоточив всё внимание на вывозе так называемого «черного песка» из прибрежной зоны.

Свои действия (вернее, бездействие!) руководство «Асахари» объясняло проведением подготовительных работ для последующего возведения коттеджей, причалов и т. п. Причем объем вывозимого песка был настолько велик, что среди пограничников бытовала шутка:

«Скоро поедем на экскурсию в Японию. Полным ходом идет прокладка линии метрополитена Озерновский — Токио!»

Однако МИД Японии поспешил заверить советскую сторону, что песок попросту сбрасывается в море.

Чтобы отследить маршруты движения японских судов с песком на борту, Ю.В. Андропов распорядился подключить космическую разведку. Выяснилось, что «черный песок» бережно доставляется в Японию, где скрупулезно, до песчинки, складируется в специальных водозащитных ангарах.

По указанию Ю.В. Андропова в спецлабораториях КГБ проведен химико-биологический анализ вывозимого японцами песка. Установлено, что песок, прозванный местными жителями «черным», есть не что иное, как вулканический пепел периодически действующего вулкана Майон, который находится неподалеку от острова Катандуанес (Филиппины).

Майон выбрасывает в прибрежные воды Филиппинского моря вулканический пепел, который по дну Идзу-Бонинского и Японского желоба тихоокеанским течением выносится только на побережье Камчатки, конкретно — в район поселка Озерновский.

Лабораторные исследования «черного песка» показали, что он буквально перенасыщен редкоземельными элементами: скандием, иттрием, лантаном и лантонидами. Кроме того, в нем обнаружили высокое содержание золота и платины.

Прибрежная зона в поселке Озерновском — это единственное место на Земле, где открытым способом можно добывать указанные редкоземельные металлы.

Справка

Скандийсодержащие ферриты — это элементы памяти всех компьютеров, а сплавы скандия — перспективные конструкционные материалы в авиации и электротехнике.

Иттрий используется в качестве легирующей добавки для повышения электропроводности радиодеталей.

Лантан и лантониды используются в электронике, лазерной и оптической технике.

…В 1980 году в ЦК КПСС за подписью члена Политбюро председателя КГБ СССР генерала армии Андропова Ю.В. поступила докладная записка, в которой, в частности, отмечалось:

«…Японская радиоэлектронная промышленность поднялась и окрепла исключительно благодаря “черному песку”, обманным путем вывозимому с юго-восточного побережья Камчатского п-ова.

Вызывает беспокойство тот факт, что до сих пор ни одно союзное министерство не заинтересовалось освоением того богатства, которое буквально лежит под ногами.

Не вина военнослужащих гарнизона, расквартированного в поселке Озерновский, что лучшего применения «черному песку», чем засыпать им выгребные ямы и аккурачивать дорожки к туалетам, так и не найдено…»

Вслед за этим Министерство внешней торговли в одностороннем порядке расторгло договор об аренде японцами прибрежной полосы в районе пос. Озерновский, а МИД СССР направил японской стороне ноту протеста.

Одной из самых секретных разведывательных программ ЦРУ было использование подводных лодок. Они систематически проникали в наши территориальные воды, едва не вторгаясь в расположение военно-морских баз.

Венцом разведывательных изысков ЦРУ считало сверхсекретный проект «IVY BELLS» («ПЛЮЩ») — съём информации с советских подводных кабельных линий связи.

Американцы исходили из того, что мы, уверовав в неуязвимость подводных кабелей, либо будем применять простейшие шифры, либо вести переговоры открытым текстом.

Для перехвата переговоров американцы использовали субмарины. Минусом являлось то, что они были вынуждены длительное время неподвижно стоять над кабелем.

Это, разумеется, грозило расшифровкой всей операции. Следовало заменить субмарины на стационарный аппарат, способный работать в автономном режиме и «сливать» накопленную информацию приходящей на «явку» подводной лодке. И такой аппарат был создан специалистами Агентства национальной безопасности (АНБ)[1].

Аппарат, получивший название «КОКОН», воплотил в себе последние достижения радиоэлектронных технологий и был способен «снимать» информацию с кабеля без вскрытия его внешних оболочек.

«КОКОН» представлял собой сигарообразный контейнер, в хвостовой части которого располагался миниатюрный атомный реактор, служивший источником питания для бортовой радиоэлектронной системы.

С конца 1970-х ЦРУ проявляло повышенный интерес к сведениям о результатах запусков наших межконтинентальных баллистических ракет, которые поражали цели на Камчатском полигоне. Поэтому «КОКОН» сразу после создания оказался на стратегическом кабеле, проложенном по дну Охотского моря от Камчатки до главного штаба Дальневосточного военного округа (ДВО) во Владивостоке.

До 1980-х резидентура КГБ в Вашингтоне располагалась на верхнем этаже посольства, в доме № 1125 на 16-й улице, всего в трех кварталах от Белого дома.

Четырехэтажный посольский особняк построила в начале XX века, хотя никогда там и не жила, г-жа Джордж М. Пульман, вдова магната, занимавшегося производством спальных вагонов для железных дорог. Последнее царское правительство приобрело здание у нее под посольство, а в 1933 году оно перешло к советской дипломатической миссии.

Окна посольского особняка всегда наглухо задраены: с крыш соседних домов американские контрразведчики бомбардировали особняк электромагнитными импульсами, чтобы прослушивать разговоры в помещениях и по стуку пишущих машинок считывать документы. Кроме того, внутри здания работали наши собственные электронные системы защиты.

К примеру, кабинет резидента представлял собой бронированную комнату (на оперативном арго «подлодку»), расположенную в комнате обычной, вокруг которой действовало электромагнитное поле.

На четвертом — секретном — этаже, в комнатушках-кельях трудились 40 офицеров резидентуры КГБ. Каждый отдел — политическая разведка, внешняя контрразведка, научно-техническая, а также оперативно-техническая разведка — решал свои конкретные задачи.

На этаж вела одна-единственная лестница, и ее защищала прочная стальная дверь, имевшая цифровой код. Внутрь запрещалось входить в пиджаке или пальто: эта мера безопасности была направлена против попыток вероятных «кротов» тайком пронести миниатюрную фотокамеру. Кабинеты были экранированы, чтобы исключить «прослушку» ведущихся внутри разговоров.

Всем советским служащим было известно, что сотрудники ФБР денно и нощно ведут видеонаблюдение за входом, а уж то, что посольские телефоны «находятся у штатников на прослушке», вообще было аксиомой.

Дежурные дипломаты, чтобы охладить пыл шутников или провокаторов из числа звонивших в посольство, употребляли стандартную фразу: «Не лучше ли вам зайти к нам на огонек!»

14 января 1980 года исключением не стало. В 12.32 вашингтонского времени в приемной посольства раздался звонок:

— Я… э-э… из… словом, из федеральный правительство Соединенных Штатов, — по-русски произнес неизвестный.

— Не лучше ли вам, члену федерального правительства, зайти к нам на огонек? — поддержал, как ему казалось, шутку дежурный.

— О’кей, зайду завтра э-э… вечер, когда темно…

Но в 9.00 следующего дня этот человек позвонил вновь и сказал, что прибудет через минуту. Сомнения в его психическом здоровье отпали, как только он, представившись сотрудником АНБ, потребовал встречи с офицером безопасности посольства.

…Американской контрразведке не удалось установить визитера. Позже директор ФБР Уильям Г. Уэбстер скажет:

«Мои ребята видели его со спины, когда он входил в здание, но как он вышел — осталось загадкой. Не исключаю, что его вывезли в багажнике посольского автомобиля».

Магнитофонная запись телефонных звонков и рапорты американских контрразведчиков оказались на архивных полках, и дело застопорилось. Неожиданное продолжение оно получит лишь в августе 1985 года.

В последней декаде апреля 1980-го, когда закончились зимние штормы в Охотском море, американские разведывательные спутники зафиксировали скопление советских судов вблизи Камчатского полуострова. Сначала в ЦРУ этому не придали значения, полагая, что речь идет о рыболовецких судах, ведущих промысел. Но когда американская подводная лодка через неделю прибыла в этот район для замены пленок, выяснилось, что «КОКОН» исчез!

…1980 год. Командующий Тихоокеанским флотом Владимир Сидоров дал интервью, которое было опубликовано в газете «Дальневосточная правда» накануне празднования 35-й годовщины победы СССР в Великой Отечественной войне. В частности, адмирал сказал:

«21 апреля мне позвонили с Камчатки и сообщили, что из-за недисциплинированности рыбаков (район, где пролегает кабель, в навигационных картах обозначен как запретный для рыбной ловли) полуостров лишен связи с материком. Попросили прислать специалистов, чтобы найти обрыв и восстановить связь. Я дал указание перебросить в район предполагаемого обрыва кабельное судно “Тавда”.

Ночью оперативный дежурный главного штаба ДВО доложил мне, что во время поиска обрыва на кабеле был обнаружен и носовым краном “Тавды” поднят огромный контейнер неизвестного предназначения. Вес контейнера — 6 тонн, длина — 5 метров. Когда опускали контейнер на палубу, заметили, что его хвостовая часть почему-то нагревается. Как выяснилось позже, нагревание происходило из-за установленного там малогабаритного ядерного реактора.

Но самое удивительное было в другом. При более тщательном обследовании обнаружили, что на металлическом корпусе контейнера выбито “Privacy of US Government” (Собственность правительства США). Заявляю со всей ответственностью: это — не халатность или беспечность. Это — наглость и уверенность американцев в собственной безнаказанности, а, может быть, даже вызов нам, русским!

В Магаданскую гавань судно по погодным условиям зайти не могло, поэтому контейнер доставили на камчатский военный аэродром. Там его освидетельствовали эксперты из КГБ и специалисты флота. Все пришли к выводу, что он взрывоопасен. Кто-то предложил, от греха подальше, вывезти контейнер за пределы аэродрома и взорвать. Однако после дополнительных консультаций с Центром решили не взрывать его, а отправить самолетом в Москву. Так и поступили. А контейнер на время транспортировки обложили свинцовыми пластинами, чтобы воспрепятствовать распространению радиации…»

…Через 3 дня публикация в «Дальневосточной правде» стала предметом обсуждения на совещании руководства Центрального разведывательного управления.

Приглашенный на совещание глава АНБ вице-адмирал Бобби Рэй Инмэн, категорически отрицая случайность как причину обнаружения «КОКОНА», заявил: «Русские точно знали, где и что искать. Обстоятельства обнаружения “КОКОНА” рыбаками, как и интервью адмирала — суть акты одного спектакля, имя которому операция прикрытия. С ее помощью КГБ шифрует истинный источник информации!»

Гипотеза адмирала Инмэна найдет подтверждение и превратится в факт через пять лет, когда на Запад сбежит полковник внешней разведки КГБ СССР Юрченко.

1 августа 1985 года в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли поступила телеграмма-молния из Римской резидентуры. В то утро в американское посольство в Риме явился Виталий Сергеевич Юрченко и объявил о своем желании работать на США.

До отъезда в Италию он занимал должность заместителя начальника 1-го (американского) отдела Первого главного управления КГБ (внешняя разведка). Ничего себе улов! За всю историю ЦРУ таких размеров золотая рыбка со времен Пеньковского не попадала в американские сети. Должность, которую совсем недавно занимал беглец, предполагала его осведомленность не только о деталях секретных операций КГБ в США, но и, что важнее, об американцах, работающих в пользу СССР.

Действительно, первый вопрос, который был задан Юрченко, звучал так:

«Располагаете ли вы какими-либо данными, свидетельствующими о том, что в американском разведсообществе действуют советские “кроты”?»

Юрченко среагировал мгновенно, будто только и ждал этого вопроса. Рассказал, что в январе 1980 года, заступив на дежурство в Вашингтонской резидентуре, принял какого-то американца по его просьбе. Незнакомец вошел в посольство через парадное крыльцо. А чтобы сбить с толку сыщиков ФБР, перед выходом из здания сбрил свою окладистую рыжую бороду, переоделся в лохмотья и, смешавшись с группой советских служащих посольства, уехал на их автобусе.

«Рыжебородый» настаивал на том, что работает аналитиком в АНБ. В подтверждение своих слов сообщил, что является автором той самой «подслушивающей энциклопедии» Агентства, где собраны все те советские радиосигналы, которые американские станции перехвата принимали, анализировали и подвергали дешифровке в 1975–1979 годах.

После этого «рыжебородый» перешел к финансовой составной части своего визита — попросил свести его с распорядителем кредитов резидентуры, то есть с ее руководителем.

В заключение Юрченко заверил сотрудников ФБР, что дальнейшая судьба «рыжебородого» ему неизвестна и он более с ним не общался, так как передал его на связь резиденту Дмитрию Якушкину.

Завершив опрос Юрченко, фэбээровцы составили список подозреваемых. Он состоял из 580 фамилий. Методом постепенного отсева удалось выйти на «рыжебородого доброжелателя». Им оказался сотрудник аналитического департамента АНБ Рональд У. Пелтон. Из архива извлекли пленки с записями телефонных переговоров и идентифицировали его как лицо, звонившее в советское посольство 14 и 15 января 1980 года.

В октябре 1979 года Пелтон не прошел плановую аттестацию, так как рутинный тест на полиграфе показал, что он соврал, отвечая на вопрос об употреблении наркотиков.

Дело, возможно, и замяли бы, — как-никак он проработал в Агентстве 14 лет, — если бы не его натянутые отношения с непосредственным начальством. Его понизили в должности и лишили допуска к секретной информации. В результате его месячное жалованье сократилось вдвое. К Рождеству у него скопилось столько долгов, что он вынужден был объявить себя банкротом.

Спустя три недели Пелтон переступил порог советского посольства в Вашингтоне и выразил готовность поделиться известной ему совершенно секретной информацией об операции «ПЛЮЩ».

За оказание необычной услуги Рональд просил у резидента Якушкина всего 35 тысяч долларов. И это за операцию, на которую США израсходовали десятки миллиардов долларов!

Сделка состоялась. «Доброжелатель» стал обладателем требуемой суммы, а КГБ СССР — информации «Особой важности».

Кроме прочих сведений, Пелтон представил данные о самой главной на то время тайне АНБ: как, реализуя проект «ПЛЮЩ», американцам удалось подключиться к кабелю связи, пролегающему в Охотском море между Камчаткой и Владивостоком. Более того, он назвал координаты района подключения.

Добавил, что к моменту его визита в посольство проект «ПЛЮЩ» перестал быть проектом, превратившись в полновесную секретную операцию, регулярно проводимую ЦРУ в тех советских территориальных водах, где пролегают секретные кабели.

Более того, он передал ценнейшие разведывательные сведения, накопленные им за 14 лет работы в Агентстве, в частности, пять систем сбора данных электронной разведки и совершенно секретный документ объемом в 60 страниц, в котором были представлены средства связи, считавшиеся в АНБ наиболее эффективными.

…Пелтон полагал, что сделка носит единовременный характер, но в КГБ считали по-другому. Хотя состоявшийся контакт и не был оформлен письменным договором о взаимных обязательствах, Комитет не собирался в дальнейшем отказываться от услуг добровольного рекрута, постоянно держа его в поле своего зрения. И у Пелтона была возможность в этом убедиться, когда он закладывал тайники или по первому сигналу мчался на явку со своим оператором в Вену.

…После того как ФБР установило Пелтона как посетителя советского посольства, он был взят в активную разработку, и 24 октября 1985 года сотрудник Бюро Дейв Фолкнер допросил его. Под тяжестью улик Пелтон признался, что инициативно предложил свои услуги КГБ и давал подробную информацию о деятельности АНБ до 1980 года.

18 июня 1986 года значение переданной Рональдом У. Пелтоном информации сначала оценило жюри присяжных, признав его виновным в шпионаже в пользу СССР, а затем и судья Хью Синклер, приговоривший «рыжебородого доброжелателя» к трем пожизненным срокам.

…Справедливости ради необходимо добавить, что Рональд Пелтон имел все шансы оказаться в Москве в соответствии с планом по защите добровольных помощников КГБ СССР. Не произошло это исключительно по вине самого Пелтона.

Будучи предупрежден сотрудниками вашингтонской резидентуры КГБ о возможном аресте, он проявил беспечность и в назначенное время не прибыл в обусловленное место.

С лёгкой головы первого секретаря ЦК КПСС Председателя Совета Министров СССР Н.С. Хрущёва по сей день в мире бытует мнение, что 1 мая 1960 года американский самолёт-шпион U-2 под управлением военного пилота Фрэнсиса Гэри Пауэрса сбит ракетой советской ПВО.

Воодушевлённый пленением пилота Хрущёв взял за правило утверждать: «При наличии ракет авиация нам не нужна вовсе. А если и нужна, то лишь для парадов и почётных эскортов».

Эту заведомо негодную идею внедрял в сознание масс и его зять, по совместительству главный редактор газеты «Известия» Алексей Аджубей. В начале 1960-х все издания ровнялись на него, правофлангового советской прессы, и в угоду мнению его тестя всячески культивировали бредовую теорию о превосходстве ракет над самолётами.

Да, советские ракеты — лучшие в мире, но истина дороже!

И сегодня мы, ссылаясь на откровения главных фигурантов дела — Пауэрса и того, кто ему «подрезал крылья», — постараемся эту самую истину восстановить.

В конце 1950-х ЦРУ сместило акцент на технические способы добывания сведений о военно-промышленном потенциале СССР, и корпорация «Локхид» создала самолёт U-2 для проведения фото- и электронных шпионских акций исключительно над нашей территорией.

Директор ЦРУ Аллен Даллес преподнёс U-2 мировой общественности как научно-исследовательский планер, приписанный к Национальному агентству США по аэронавтике (НАСА).

Всё с той же целью зашифровки истинного предназначения самолёта, по указанию шефа шпионского сообщества, была разработана «Метеорологическая легенда прикрытия полётов». Впервые её огласили в мае 1960 года вслед за исчезновением U-2 в районе Свердловска.

…Первый полёт над СССР U-2 совершил 4 июля 1956 года. С заданием сфотографировать Москву пилот справился, и облёты нашей территории ЦРУ поставило на поток, осуществляя их по заранее составленному расписанию. В ходе 24 рейсов американцы с помощью U-2 отсняли ракетные полигоны на Байконуре, в Капустином Яре и Плесецке.

Нашим войскам ПВО не удавалось пресечь вылазки воздушных пиратов. Ракеты беспорядочно уходили в небо, поскольку поражающей способностью обладали только до 18 км, после чего теряли управление из-за разреженности воздуха. U-2 был недосягаем и нашим истребителям — его практический потолок на два километра выше.

9 апреля 1960-го американский самолёт-шпион вторгся в наше воздушное пространство, обнаружив вблизи Аральского моря строительство пусковых площадок для межконтинентальных баллистических ракет.

Президент США Эйзенхауэр приказал совершить контрольный облёт. Крайним сроком проведения акции назначил 1 мая, после чего полёты U-2 над СССР временно приостанавливались, так как 16 мая в Париже планировалась встреча советского лидера Хрущёва с Эйзенхауэром, с премьер-министром Великобритании Макмилланом и с французским президентом де Голлем. После чего должен был состояться первый в истории визит американского президента США в Москву.

Согласно плану, капитан ВВС США Фрэнсис Гэри Пауэрс, взлетев 1 мая в Пешаваре (Пакистан) и преодолев 6060 км, — из которых 4670 км над территорией Советского Союза, — должен был через 9 часов приземлиться в Бодё (Норвегия).

На случай вынужденного приземления на территории СССР Пауэрс имел так называемый «Пакет для подкупа», содержавший 7,5 тысячи рублей; две пары золотых часов и два золотых кольца; пистолет с приспособлением для бесшумного боя и 250 патронов к нему, а также «Л-пилюлю» — ампулу с цианистым калием. Применить её надо было в случае пленения.

У Пауэрса «Л-пилюлей» служила игла, пропитанная ядом кураре. Её поместили в серебряную монету достоинством 1 доллар. Монету он прицепил на браслет к часам, но так и не решился ею воспользоваться.

Когда 1 мая Пауэрс не прибыл в Норвегию, в ЦРУ заподозрили неладное. В результате анализа радиоперехватов были получены данные, что советские войска ПВО в районе Свердловска пытались уничтожить какой-то самолёт. Американские генералы пришли к выводу, что U-2 сбит и пилот погиб.

3 мая 1960 года Госдеп озвучил «Метеорологическую легенду прикрытия полётов» в следующей редакции:

«Самолёт U-2, проводивший метеорологические исследования в высоких слоях атмосферы у советско-турецкой границы, сбился с пути. Пилот в результате нарушения кислородного снабжения мозга потерял сознание, и самолёт угодил в воздушное пространство СССР».

5 мая 1960 года в 6.00 население СССР разбудил голос Юрия Левитана:

«Внимание, внимание! Работают все радиостанции Советского Союза! Передаём заявление Первого секретаря ЦК КПСС Председателя Совета министров СССР товарища Хрущёва Никиты Сергеевича!»

В своей традиционно истеричной манере Хрущёв сообщил, что советские ракетчики сбили самолёт-шпион, и осудил «американские агрессивные круги, которые провокацией пытаются сорвать Парижскую встречу в верхах».

В ответ США упрямо твердили о научной цели полёта.

6 мая Хрущёв вновь выступил по радио. На этот раз он заявил, что «лётчик живёхонек и не рыпается». Добавил, что умолчал об этом намеренно, так как в противном случае американцы «снова сочинили бы какую-нибудь басню».

Вслед за радиообвинениями Хрущёва в Белый дом из Кремля поступило официальное заявление, которое повергло американскую администрацию в шок:

«Советское правительство на заседании Верховного Совета СССР сделало заявление, что пилот сбитого самолёта находится в Москве… Фрэнсис Гэри Пауэрс дал исчерпывающие показания… В распоряжении советских властей имеются неопровержимые доказательства шпионского характера полёта…»

По мнению ведущих средств массовой информации мира ещё никогда в истории дипломатии американское правительство не попадало в столь обескураживающий конфуз.

16 мая 1960 года Хрущёв прибыл в Париж, но отказался принять участие в конференции, так как Эйзенхауэр не принёс ему публичных извинений за пиратский полёт U-2. Разумеется, визит американского президента в Москву был отменён.

17 августа 1960 года в Москве в Колонном зале Дома союзов начался судебный процесс над Пауэрсом.

Американскую сторону, кроме адвоката, на нём представлял опытный репортёр Си-би-эс Сэм Джафф. Перед отъездом в СССР он, жена пилота и его отец прошли инструктаж в штаб-квартире ЦРУ. На процессе они держались вместе и слышали, как Пауэрс, покидая зал суда, тихо произнёс:

«Не верь, отец, что меня сбила ракета. Меня сбил самолёт, я видел его собственными глазами».

Но лишь один — Джафф — придал значение брошенной мимоходом фразе. Профессиональное чутьё подсказало ему: за этими словами кроется тайна и сенсация!

Вернувшись в США, Сэм Джафф начал собственное расследование причин и обстоятельств провала шпионской миссии Пауэрса, однако смерть помешала ему довести расследование до конца. Начатое им дело через 30 лет завершил репортёр из «Нью-Йорк таймс» Майкл Р. Бешлос.

…Мы никогда не узнаем, как ему удалось расспросить Пауэрса, найти и разговорить Игоря Ментюкова, кто 1 мая 1960 года «подрезал крылья» самолёту-шпиону.

Известно лишь, что из поездки в Тверскую область, где Бешлос встречался с жившим там подполковником в отставке Ментюковым, американец привёз несколько десятков аудио- и видеокассет.

В 1993 году Бешлос выпустил книгу «Mayday: Eisenhower, Khrushchev and the U-2 Affair», 1993 («Первомай: Эйзенхауэр, Хрущёв и история с U-2»,1993).

Своё повествование Майкл Р. Бешлос подытожил не без издёвки: «…дело Пауэрса, как это бывает с делами такого рода, претерпело 4 стадии — шумиху, неразбериху, наказание невиновных и награждение непричастных…»

«…В 5 часов 56 минут я достиг границы, и, следуя инструкции, выключил радиосвязь, чтобы не быть обнаруженным средствами ПВО. Завершив фотосъёмку в районе Аральского моря, на высоте 68 тыс. футов взял курс на Свердловск.

Примерно в 25–30 милях к юго-востоку от Свердловска снизился до 60 тыс. футов, чтобы сделать серию снимков. Неожиданно надо мной возник русский истребитель. Я отчётливо видел красные звёзды на его крыльях.

Через мгновение я услышал громкий хлопок, какой бывает в момент преодоления самолётом звукового барьера, и впереди меня вспыхнуло шарообразное пламя. Я понял: это — сопло русского истребителя. Неведомая сила закрутила меня так, что я потерял ориентацию в пространстве, затем бросила самолёт вниз, а меня прижала к приборной доске…

Я действовал, как робот, пытаясь удержать планер в горизонтальной плоскости. Несколько секунд мне это удавалось. Но затем он перестал мне подчиняться и вошёл в пике…

На высоте 30 тыс. футов я понял, что не смогу воспользоваться катапультирующим устройством и привести в действие взрывное устройство, чтобы уничтожить самолёт, как то предписывала инструкция…

Я открыл крышку кабины и отстегнул пояс. Центробежной силой половину моего тела прижало к приборной доске, а вторая половина меня уже висела снаружи. Оказывается, я забыл отсоединить патрубки кислородной маски, они-то и удерживали меня.

Немного погодя я всё же освободился от патрубков. Парашют открылся сразу, как только я покинул кабину. В это время я находился на высоте не более 20 тыс. футов…

Я рухнул (согласно моей карте в 24 километрах от Свердловска у деревни Поварня) на вспаханное поле. Ноги по колено ушли в разрыхлённую почву.

Я осмотрелся. Неподалёку лежали обломки моего самолёта. В силу конструктивных особенностей он спланировал и приземлился без моей помощи, а при ударе о землю развалился на части. В радиусе 20 ярдов валялись крышка кабины, специальные контейнеры, лопатки компрессорной турбины и просто куски металла, вырванные из корпуса…

Меня окружили неряшливо одетые мужчины и женщины. Я догадался, что это — фермеры. Они помогли мне погасить парашют, улыбались и хлопали меня по спине.

Их восторг сменился агрессией, когда я дважды произнёс:

“I’m american pilot!”

Они обыскали меня и отобрали висевшие на поясе пистолет и нож. Всё это время они кричали что-то вроде

“You bloody american bastard spy!” (Ты — грёбаный американский шпион!).

На меня посыпался град ударов, причём женщины проявляли наибольшую активность. Слава Богу, моё лицо было защищено стеклянным небьющимся щитом и кислородной маской, поэтому гематомы остались лишь на теле. Меня связали и, так как я не мог самостоятельно передвигаться, волоком подтащили к грузовой машине, забросили в кузов и доставили в полицейский участок…»

«…После того, как 9 апреля 1960 года американский самолёт-шпион U-2 безнаказанно прошёлся над нашей территорией, командование ПВО страны основательнее подготовилось к его повторному появлению.

Шестерых лётчиков — в их числе был и я, командир звена капитан Ментюков, — срочно переучили и посадили на новейшие сверхзвуковые истребители-перехватчики Су-9, прозванные “сушками”.

30 апреля я и Евгений Сайко перегоняли из Красноярска в Барановичи две новые “сушки”. На ночлег приземлились на промежуточном аэродроме под Свердловском.

Утром передают приказ: “Готовность № 1”.

Я — в кабину “сушки”. В 8 часов 55 минут по московскому времени на связь вышел генерал Вовк из Уральского военного округа и продиктовал приказ командующего ПВО СССР маршала авиации Савицкого: “Высотную цель уничтожить любой ценой!”

Я отвечаю: “Так ведь самолёт без боекомплекта (без ракет), как же уничтожать?!”

В ответ молчание, затем слышу: ”Ну что, капитан, обсудим приказ?”

Другими словами, мне предлагают идти на таран. Шансов выжить — ноль! Понимаю, что имею право отказаться — не война ведь, в конце концов, когда с вилами на танки бросались…

Но, с другой стороны, а вдруг этот американец с атомной бомбой на борту? Одна жизнь или сотни тысяч — чувствуешь разницу?

Мысль придала сил и решительности. Говорю: “Наводите на цель, мать вашу! О жене позаботьтесь — на сносях она!”

…На 20 км поднялся играючи.

Как смог? А просто! Во-первых, у Су-9 скорость по тем временам была невиданная, отсюда и динамический потолок мог иногда доходить до 22 км.

Во-вторых, налегке шла машина — без ракет.

В-третьих, температура воздуха была подходящей — низкой…

В общем, стал сближаться с американцем. Чтобы протаранить…

Смотрю, а это и не самолёт вовсе — планер-тихоход… А скорость у меня ни много ни мало — 550 метров в секунду, что раза в три-четыре больше, чем у него! Ну, я и проскочил над ним.

Резко снижаюсь, а попросту, падаю с 20 до 18 км, чтобы атаковать планер снизу. Смотрю, а он стал заваливаться на правый борт и давай “бочку крутить”, да всё норовит носом клюнуть — сорваться в пике…

Вдруг вижу — батюшки-святы! — ракета на меня летит. Наша! Тут вспомнил, что код “свой-чужой” мне утром не сменили… Локаторы меня и приняли за “чужого”. Технике, ей-то что? Она — безглазая…

Но увернулся, слава тебе, Господи! Потом, уже на земле, узнал, что по мне и по двум МиГам, которых подняли так же, как меня, палили целых два ракетных дивизиона!

В тех МиГах, кстати, сидели мои однокашники Серёжа Софронов и Самвел Айвазян… Им, как и мне, в суматохе забыли сменить коды… Немудрено, что Серёгу сбили… Да-да, ракетой… И ведь сбили не американский U-2, а наш русский МиГ-15…

Сейчас мы подошли к главному вопросу: кем или чем был сбит U-2?

Я — нет, не сбивал! Нечем было — меня пустым выпустили на цель.

МиГи тоже не могли достать Пауэрса своими ракетами — они эффективны лишь на высоте до 18 км. Впрочем, как и ракеты наземного базирования. Те самые, от одной из которых мне удалось увернуться…

Так кто же сбил? А никто!

Планер после того, как я над ним промчался, угодил в поток выхлопных газов из моего сопла, попал в так называемую “реактивную струю”. На планере, каким и был американец, из неё не выбраться — движок слабый. А в струе воздушные вихри мчатся со скоростью 180 м/сек, плюс “крутящий момент”! Это — когда твой самолёт начинает безостановочно “крутить бочку”, переходя в пике, а ты сделать ничего не можешь, как ни стараешься…

Именно это и произошло с американцем. Я тому свидетель — всё случилось на моих глазах. Только вот мои свидетельские показания… Почему-то никому не были нужны!

Наверно, так решили наверху: “американский самолёт-шпион сбит ракетным дивизионом под командованием капитана Воронова, за что честь ему и орден на грудь! Всё — тема закрыта, к ней не возвращаться!”

Только вот, товарищи дорогие, есть одна нестыковочка…

Если U-2 поразила ракета, то почему он целёхонький упал на землю?! Почему остался жив пилот?!

Ведь в Серёжу Софронова угодила такая же ракета, но где он?! Где его труп?!

Нет их… Потому, что и от Серёги, и от его МиГа только дым по ветру рассеялся…»

А. Лукманов: «В настоящее время полковнику в отставке Михаилу Романовичу Воронову, постоянно проживающему в Туапсе, исполнился 101 год. Он с большим трудом говорит, но до сих пор хорошо помнит историческое событие, случившееся 1 мая 1960 года. Тогда он, командуя 2-м дивизионом 57-й ракетной бригады, нёс боевое дежурство под Свердловском и сбил американский самолёт-шпион U-2».

М. Воронов: «…Первым, кто встретил самолёт-шпион, был пилот высотного истребителя Су-9 капитан Игорь Ментюков. Он перегонял самолёт из Красноярска в Барановичи (Белоруссия), поэтому не имел на борту вооружения.

Ментюков сумел подняться на высоту 20 км и должен был совершить таран, но его не сумели вывести на цель. Старший лейтенант Сергей Софронов и капитан Самвел Айвазян на МиГ-15 сумели подняться лишь на 15 км.

К этому времени мы, зенитчики, открыли огонь. Всего по самолёту было выпущено 14 ракет С-75. Пауэрс моим дивизионом был сбит с третьей ракеты, а 4-й дивизион под командованием майора Алексея Шугаева, целясь в Пауэрса, случайно сбил Софронова, который в итоге погиб…»

Три свидетельства и две диаметрально противоположные точки зрения на одно событие — крушение U-2 под Свердловском 1 мая 1960 года.

Хрущёв утверждал, и мировое сообщество, не говоря о населении СССР, верило, что Пауэрса сбила ракета. Перефразируя Александра Невского, Хрущёв пригрозил американцам, а заодно и любому возможному посягателю на наши секреты:

«Кто к нам с самолётом-шпионом придёт — от ракеты погибнет!»

Эту идею с успехом внедрял в массы и его зять, главный редактор газеты «Известия» Алексей Аджубей. В начале 1960-х все советские издания ровнялись на него — запевалу советского официоза.

Таким образом, Н.С. Хрущёв, руководство Министерства обороны СССР и советские масс-медиа сообща устроили мастер-класс блефа администрации США и генералам ЦРУ. В итоге добились своего: пиратские набеги самолётов-шпионов в воздушное пространство Советского Союза прекратились!

И последнее. Последнее по счёту, но не по значимости.

Бесконечно долго можно спорить о привлекательности постулата «Лучше быть, чем казаться». В повседневной жизни, может, он и приемлем. Однако в сфере высшей политики и дипломатии — ничтожен, ибо предпочтение, как правило, отдаётся его изнанке: «лучше казаться, чем быть».

Именно в этом ключе выступил Хрущёв, сумев застращать администрацию США средствами нашей ПВО.

Другими словами, заставив американцев поверить, что Пауэрс сбит ракетой, Хрущёв выдал желаемое за действительное, тем самым доказал, что в конкретной исторической ситуации всё-таки лучше казаться, чем быть…

…Судьба вела Никиту Сергеевича за руку, по сути, помогла ему сработать на опережение. Через 11 месяцев после крушения U-2 под Свердловском Гагарин на космическом корабле «Восток-1» продемонстрировал всему свету, что для наших ракет в мироздании нет недосягаемых целей.

Эпоха военного противостояния капиталистического и коммунистического миров, продолжавшаяся более 40 лет, получила название холодная война. Сражения происходили не в границах основных ее участников — США и СССР, а в регионах, отдаленных и от Москвы, и от Вашингтона. Разумеется, не всё известно о баталиях той войны. О многих мы не узнаем никогда. Вместе с тем мировая общественность достаточно осведомлена об одной, получившей название «Карибский кризис». Тогда, в октябре 1962 года, мир стоял на краю пропасти.

Мало кто знает, что благодаря советским спецслужбам под руководством Андропова в 1973 году удалось преодолеть еще один, «Октябрьский кризис», по сути — избежать Третьей мировой войны.

Вслед за оглушительной победой над Египтом в шестидневной войне 1967 года Израиль охватила эпидемия тотальной эйфории. Триумф гипнотически подействовал и на высшее руководство страны, которое пришло к выводу, что арабы утратили наступательный потенциал и в обозримом будущем не способны восстановить свои вооруженные силы.

Головокружение от военных успехов сменилось самоуспокоением, и спецслужбы Израиля сосредоточили свои усилия на борьбе с «арабским терроризмом», перестав уделять должное внимание анализу информации, поступавшей от источников в соседних арабских странах.

Нередко агентурные донесения о форсированном восстановлении Египтом вооруженных сил признавались не просто ошибочными — пораженческими. Израильский премьер-министр Голда Меир благодаря покровительству «старшего брата» — Соединенных Штатов, — была убеждена в неуязвимости своей страны и пренебрегла предостережением Никколо Макиавелли, мэтра тайной дипломатии средневековой Европы:

«Политики побежденной страны имеют много общего с малыми детьми: поднятый ими шум свидетельствует о том, что в детской всё в порядке, их молчание внушает подозрение…»

Действительно, правительство Насера, а затем Садата, несмотря на потерю Синайского полуострова и утрату контроля над Суэцким каналом, не пыталось использовать даже трибуну Генеральной Ассамблеи ООН для отстаивания своих прав.

…Находившиеся в Каире советские советники по вопросам разведки разработали план по дезинформации израильтян, и египтяне, начиная с 1970 года, стали методично его реализовывать.

Изо дня в день они снабжали иностранных журналистов, посещавших Каир, ложными сведениями о положении дел в войсках, всячески подчеркивая неспособность арабов овладеть и управлять советской военной техникой.

Цель перечисленных мероприятий состояла в том, чтобы сформировать у руководства Израиля превратное представление о собственной безопасности и убедить его в том, что арабы смирились с поражением, и будут поступать в соответствии с заповедью пророка Мохаммеда:

«Сидя на крыльце своего дома, ожидай, когда воды арыка пронесут мимо труп твоего врага».

Эту тактику Египет применял в течение шести лет и, как выяснилось в 1973 году, она себя оправдала, и с помощью СССР была воссоздана армия, оснащенная самыми современными наступательными видами вооружений.

К воинским частям были прикомандированы многочисленные советские военные инструкторы, как правило, офицеры, имевшие опыт ведения боевых действий во Вьетнаме. Последние должны были не только натаскивать личный состав арабских воинских формирований, но и, согласно секретным советско-египетским договоренностям, принимать непосредственное участие в предстоящих боевых операциях.

В сентябре 1973 года Элиа Зеира, глава израильской военной разведки, проигнорировал агентурные сведения о готовности египетской и сирийской армий взять реванш за поражение в шестидневной войне. Подобным образом поступил и Уильям Колби, директор ЦРУ. Несмотря на то, что спутники-шпионы зафиксировали передислокацию арабских войск к границам Израиля, он отверг возможность нападения, посчитав новую войну на Ближнем Востоке невозможной.

Утром 5 октября 1973 года началась разработанная египетскими генералами совместно с советниками из Генерального штаба ВС СССР операция под кодовым названием «Убур» (преодоление водной преграды).

Египтяне форсировали Суэцкий канал, а сирийские войска атаковали военные порядки израильтян в районе Голанских высот. Обе армии должны были продвигаться далее в направлении Тель-Авива и, окружив его, замкнуть кольцо.

Дата начала операции выбрана не случайно. 5 октября — еврейский праздник Йом-Киппур (Судный День), когда все правоверные иудеи, отложив мирские заботы, взаимно каются в грехах, совершенных в течение года.

Израильским частям арабы нанесли колоссальный урон: убиты 3000 солдат и офицеров, уничтожены свыше 900 танков и около 200 самолетов. Для Израиля, с учетом его людских и материальных ресурсов, это были запредельные потери.

После трех дней кровопролитных боев сирийским танкам открылась прямая дорога на Иерусалим, и вечером 7 октября министр обороны Израиля Моше Даян в панике бросился к Голде Меир с просьбой о капитуляции.

Однако премьер, о которой израильтяне говорили: «в правительстве есть только один мужчина, да и тот — женщина по имени Голда» отмела пораженческие настроения генерала.

Ранним утром 8 октября 1973 года на экстренном заседании кабинета министров она огласила свой окончательный вердикт:

«Никакой капитуляции. Мы применим ядерное оружие и сотрем с лица земли Дамаск, Каир и Асуанскую плотину. Мы поставим арабов на колени!»

Действительно, в распоряжении Израиля были восемнадцать атомных бомб. Министры поняли, что «железная леди» потеряла чувство реальности, и никто не сможет ее переубедить. В зале повисла гробовая тишина.

Голда Меир по-своему расценила молчание соратников. Не мешкая ни секунды, она отдала приказ Моше Даяну немедленно привести в боевую готовность весь ядерный арсенал.

В тот же день главы резидентур КГБ и ГРУ на Ближнем Востоке от своей агентуры, инфильтрованной в высшие эшелоны власти Израиля, узнали о решении Голды Меир нанести атомный удар по Египту и Сирии.

Утром 9 октября 1973 года Ю.В. Андропов встретился в неформальной обстановке с всемирно известными советскими физиками-ядерщиками Яковом Зельдовичем, Ильей Лившицем и Юлием Харитоном. В ходе встречи, проходившей в духе взаимопонимания, обсуждался кризис на Ближнем Востоке и возможные пути его преодоления.

На следующий день, 10 октября, Политбюро ЦК КПСС одобрило предложенный председателем КГБ «План мероприятий по принуждению Израиля отказаться от нанесения атомного удара».

11 октября советник-посланник советского посольства в Вашингтоне Георгий Корниенко вручил госсекретарю США Генри Киссинджеру обращение советских академиков к американскому президенту. Обращение, по сути — предостережение, было составлено Андроповым вместе с академиками двумя днями ранее.

Назвав решение израильского премьера самоубийством, они заявили, что атомная бомбардировка арабских территорий будет иметь катастрофические последствия не только для Ближнего Востока, но для мировой цивилизации в целом.

Более того, патриархи советского ядерного оружия деликатно намекнули, что СССР, будучи связан с Египтом и Сирией договорами о военном сотрудничестве, безучастным не останется и примет меры, адекватные атомной атаке Израиля. Вместе с тем — было подчеркнуто в обращении — вся ответственность за последствия этого соразмерного ответа ляжет на израильское правительство.

…Коль скоро в течение трех дней администрация президента США под разными предлогами переносила дату ответа, 12 октября Андропов Ю.В. вместе с начальником Главного разведывательного управления Генштаба ВС СССР Ивашутиным П.И. и по согласованию с Политбюро ввели в действие запасной вариант принуждения Израиля — план «Б».

13 октября 1973 года заместитель командира полка истребительной авиации майор Межевец нес боевое дежурство на командном пункте военного аэродрома «Владимировка» в Волгоградской области. В 6 часов 15 минут нарочный из штаба Волжского военного округа вручил майору пакет с пометкой «Секретно. Вскрыть немедленно!».

Через 5 минут Межевец в сопровождении бригады техников вошел в ангар, где находились особо охраняемые новые боевые машины. Как только майор забрался в кабину, нарочный подал ему второй пакет с грифом высшей секретности: «Особой важности. По прочтении уничтожить!»

…В 8 часов 12 минут по малоазиатскому времени на экране локатора командного пункта противовоздушной обороны (КП ПВО) Тель-Авива появляется светящаяся точка. Автоматически включаются и надрывно воют сирены. Быстро перемещаясь из северо-восточного в юго-западный сектор, точка приближается к воздушным границам города, и дежурный офицер высылает на перехват нарушителя звено сверхзвуковых истребителей «мираж».

Из динамика доносится голос командира звена, он приказывает нарушителю совершить посадку. В ответ тишина. Дважды требование звучит по-арабски. И вновь молчание. Командир переходит на английский. Никакого эффекта!

Дежурный офицер КП ПВО наблюдает, как на экране локатора три «миража» двигаются параллельным с нарушителем курсом. Но почему они не поднимутся выше?

Действительно, перехватчики находятся несколькими «этажами» ниже траектории полета самолета-нарушителя, но почему?

Почему, наконец, дистанция между тройкой и преследуемым увеличивается с каждым мгновением? Не значит ли это, что летные характеристики у нарушителя значительно лучше, чем у «миражей»?!

«Чёрт! — вопит командир звена. — Нам не достать его. Он на 6 тысяч футов выше… Да и движется он в два раза быстрее!»

Вслед за этим на экране появляются белые полосы: «миражи» стреляют «хоками» — ракетами класса «воздух-воздух». Но что это?!

Ракеты исчезают в голубой бездне небосклона, так и не поразив цель, а она с немыслимой скоростью удаляется на высоте 69 тысяч футов. Нет!

Возвращается вновь! Делает один-два-три… Шесть! Шесть кругов над городом — фантастика! И ведь не боится быть сбитым!

Дежурный офицер высылает на помощь «миражам» звено «фантомов». Задача одна: сбить нарушителя.

Увы! Ни «фантомы», ни их ракеты не могут добраться до… До чего? Как назвать нечто, движущееся с запредельной скоростью на невероятной высоте?

Да и не самолет это вовсе… Это ЗЛО — «Загадочный Летающий Объект»!

Всё это так, но откуда он взялся?! У арабов до сих пор ничего подобного не было… Значит, он из России!

Министр обороны, прибывший к премьеру с докладом об инциденте в небе над Тель-Авивом, застал ее за чтением письма-обращения советских ядерщиков к американскому президенту. Выслушав генерала, Голда Меир сразу поняла, что эти события — обращение и вторжение загадочного летательного аппарата — «акты одной пьесы», а режиссеры руководят действом из Москвы.

«Железная леди» была вынуждена «перестраиваться на марше». Она обратилась к Генри Киссинджеру и другим высокопоставленным американским чиновникам с просьбой о дополнительной военной помощи.

В результате невероятного по жесткости давления сионистского лобби с Капитолийского холма на президента Никсона между США и Тель-Авивом в одночасье был создан «воздушный мост», и израильтяне получили новейшие модели боевой техники, включая самолеты, танки и ракеты.

Американские корпорации, принадлежавшие евреям, в течение недели вложили в экономику Израиля дополнительно 2,5 миллиарда долларов. В то же время израильские дипломаты активно «работали» с иорданским королем Хусейном и с королем Марокко Хасаном II, чтобы с их помощью склонить руководителей Египта и Сирии к заключению перемирия.

Так как фактическое поражение Израиля в «войне Судного Дня» стало очевидным, Киссинджер предпринял титанические усилия, чтобы спасти его хотя бы от унизительной капитуляции.

Выступив посредником в урегулировании конфликта, он пытался добиться отвода египетских и сирийских войск и создания «буферной зоны» с Израилем. Однако эта его инициатива не нашла поддержки у постоянных членов Совета Безопасности ООН. По настоянию советской стороны была принята резолюция о создании чрезвычайных сил, которые предполагалось ввести в зону разъединения египетских и израильских войск.

…Рейд «загадочного летающего объекта» (ЗЛО) в небе над Тель-Авивом не только развеял миф о неуязвимости Израиля, но и заставил Голду Меир отказаться от атомной бомбардировки столиц Египта и Сирии и Асуанской плотины.

…В апреле 1974 года Голда Меир и Моше Даян потерпели поражение на выборах и с позором ушли в отставку. Свой пост покинул и Элиа Зеира, начальник израильской военной разведки.

…«ЗЛО» — МиГ-25 — детище КБ Микояна и Гуревича, до конца 1970-х превосходил все мировые аналоги. Практический потолок полета 23 километра, динамический — 37; скорость — 3600 км/час, что в три раза превышает скорость звука. Таким образом, наш истребитель был абсолютно недосягаем для средств ПВО любого противника.

…В 1973 году Александр Данилович Межевец за полет над Тель-Авивом удостоен звания Героя Советского Союза.

…Юрий Владимирович Андропов за реализацию «Плана мероприятий по принуждению Израиля отказаться от нанесения атомного удара» в 1973 году отмечен высшей наградой КГБ СССР — «Почетный сотрудник госбезопасности».

С горбачёвской перестройки и до середины 1990 годов в нашей стране наблюдалось перепроизводство шпионов. Опять мы были впереди планеты всей. Вполне допустимо, что историки следующей эпохи назовут то время «пиком шпионской революции» в России. Однако справедливости ради надо признать, что тому были и объективные причины.

Разрушение разведки и контрразведки, разбазаривание профессионалов высочайшего класса, обнищание научно-технической интеллигенции и офицеров спецслужб, имевших доступ к государственным секретам, не могло не сказаться на нашей обороноспособности.

Все эти «рокировочки», проводимые первым президентом СССР, а затем и первым президентом России, создавали благоприятные условия для успешной деятельности любой западной спецслужбы в нашей стране. В то время они чувствовали себя в России, как микробы в питательном бульоне.

Правда, не всё было разрушено по инициативе и недоумию российских руководителей-временщиков бывшего КГБ, кое в чём им помогала злая воля нашего традиционного противника — экспертов ЦРУ и других американских спецслужб, — которая в конце концов и двигала руками наших государственных деятелей, допущенных к кормилу власти…

Взять хотя бы Комитет госбезопасности. Начиная с 1986 года его в течение пяти лет захлестывала волна анонимок. Чисто русское социальное явление — массовая засылка анонимок — было взято на вооружение и успешно применялось нашими противниками.

Однако если раньше наши сограждане-правдорубы направляли подметные письма во все инстанции и по всякому поводу, то с середины 1980-х анонимки использовались только в отношении одного контингента — сотрудников КГБ и только в верховные органы власти — в Управление кадров Комитета и на Старую площадь. Причем письма приходили тысячами!

На что был сделан расчёт? На традиционную подозрительность кадровиков из указанных инстанций к оперативному составу Комитета, их перманентный зуд: лучше перебдеть, чем недобдеть.

А вместе с тем, если бы получатели анонимок отнеслись к ним критично, то сразу определили бы, что одно их количество является свидетельством тому, что злобствуют не соседи по дому, не брошенная любовница или жена, нет! — действуют профессионалы, использующие наши же наработки. Ведь новое — это не до конца забытое старое!

В конце 1970-х Пятое (идеологическое) управление КГБ через своих агентов и доверенных лиц засылало «письма протеста» в дипмиссии Великобритании и США в Москве на имя Маргарет Тэтчер и Рональда Рейгана. Мешки писем.

И это действовало! И на Рейгана, и особенно, на премьера-женщину Тэтчер. Те наивно полагали, что нашими людьми движут искренние чувства негодования и возмущения. Поэтому кого-то из англо-американских правозащитников и диссидентов выпускали из тюрем, каких-то наших перебежчиков, попросивших политическое убежище за границей, возвращали обратно в родные пенаты.

Однако по прошествии 10 лет ситуация изменилась с точностью до наоборот. Наш же метод: массовую целенаправленную засылку «писем протеста» взял на вооружение противник, и в 1980-е спецслужбы Запада его успешно использовали против тех самых органов, которые этот метод инициировали!

В ходе горбачёвской перестройки и в начале 1990-х западные спецслужбы вели массированное психологическое наступление с целью обескровить систему КГБ. Реализуя операцию «Навет», противник самым дешёвым, но действенным способом, руками нашего же руководства, устранял надёжных, проверенных и преданных сотрудников.

Надо было видеть, как исполнены подметные письма, поступавшие сначала в ЦК КПСС и в Администрацию Президента СССР. Причём поступали они не из регионов бывшего СССР, как это делало в своё время Пятое управление КГБ, — нет! И в ЦК, и к Президенту России они шли только из Москвы!

Фабрикаторы компромата работали в перчатках, вырезали в газетах нужные слова, слоги, складывали текст, склеивали и присылали донос. Но, опять же, не куда-то в ЖЭК, райком или райисполком, но только в Кремль и на Лубянку!

Не похоже это было на традиционных квартальных «доброжелателей», не их это был навык, но кому из руководства страны до этого было дело?!

Но главное — количество. Тысячи писем! Такое под силу только слаженному, хорошо проплаченному коллективу… Вот это и есть материальное воплощение пресловутой идеологической войны, в данном случае под кодовым названием «Навет».

Эти мешки пасквилей убедили Горбачёва с подсказки его подмастерья Александра Яковлева, что в Комитете-де служат одни пропойцы, развратники, негодяи и мздоимцы.

За дело, засучив рукава, взялся горбачёвский выдвиженец Вадим Бакатин. Проверки шли неделями и месяцами. Партийные бюро огульно, без устали раздавали выговоры налево и направо. Кого-то отправляли на пенсию, кого-то увольняли без выходного пособия.

Из органов государственной безопасности СССР начался массовый отток высокопрофессиональных кадров. Кто-то уходил, устав отстаивать своё реноме, кто-то из-за того, что посчитал ниже своего достоинства доказывать свою правоту, кто-то разуверился в самой системе КГБ, её справедливом и непредвзятом подходе к своим опричникам.

Как бы то ни было, противник добился своей цели: операция «Навет» сработала, в КГБ и ГРУ преимущественно остались приспособленцы, недотёпы и… «кроты». Последние сразу стали в глазах своего начальства «передовиками производства».

1984 год. Психологическая война, которую Соединённые Штаты вели против Советского Союза, в разгаре. В наших СМИ та война называлась идеологическими диверсиями, что, по сути, было одно и то же: количество переходило в качество, и отдельные, но многочисленные диверсии являли собой полновесную войну.

Главный удар наносило Центральное разведывательное управление, им для ведения психологической войны было привлечено 90 % людских ресурсов и бюджет этого монстра.

В одном из директивных актов ЦРУ о психологической войне отмечалось:

«Координация и использование всех средств, включая, прежде всего, моральные и информационные, при помощи которых уничтожается воля врага к победе, подрываются его политические и экономические возможности для этого; враг лишается поддержки, помощи и симпатий его союзников, нейтралов и собственного населения; приобретается и увеличивается поддержка, помощь и симпатии нейтралов и “пятой колонны” в лице диссидентов внутри враждебного государства».

Совокупность всех методов ведения психологической войны предполагала подрыв государственного строя Советского Союза, и в конечном счёте его свержение.

Чем пристальней мы вглядываемся в события времён заката советской эры, тем очевидней становится, что самыми привечаемыми «гонцами Истины» были анекдоты о наших доморощенных политических лидерах.

Из кухонь идеологических — редакций антисоветских изданий в Париже и Мюнхене — их десантировали радиоволнами во всамделишные кухни Ордынки и Покровки, Васильевского острова и Петроградской стороны. И анекдоты лёгкой конницей — уланами — летели впереди, пиками нанося ядовитые уколы, растлевая шеренги тех, кто «был не на параде, а к коммунизму на пути…».

Анекдоты о советских правителях вторгались в психическую сферу строителей «светлого далека», как тати, и производили в ней роковые изменения. Именно антисоветским анекдотам, где главными фигурантами были кремлёвские небожители, зарубежные апологеты буржуазного образа жизни и мышления отводили роль передовых ударных отрядов, на которые возлагалась задача если и не уничтожить советскую власть, то испачкать её фасад, подточить фундамент, а там, смотришь, посыплется сначала штукатурка, а затем и стены…

Период новейшей советской истории (1980–1985 годы) доморощенные диссиденты называли эпохой трёх «П» — «Пятилеткой Пышных Похорон», или «Гонками на лафетах». Дело вкуса, конечно. Но, как ни называть то время, а открыл его главный идеолог Советского Союза Михаил Суслов. Что само по себе символично. Ведь с кончиной глашатая и пропагандиста советского варианта коммунизма забрезжила тень политической смерти всего Союза ССР.

Наполеон как-то заметил: «От великого до смешного — один шаг», но этого шага, в отличие от наших партийных вождей, не сделал. Действительно, после смерти Брежнева, всему миру на смех, на престол взошли, нет! — были вознесены на паланкинах, ибо сами уже едва передвигали ноги, — Андропов и Черненко.

На память приходит вопрос, заданный армянскому радио:

«Чем отличаются члены Политбюро от чемпиона мира по шахматам Анатолия Карпова?»

Ответ:

«Карпов ходит Е-два, Е-четыре, а члены ПБ ходят едва, едва…»

Вслед за «вражьими голосами» в народе повторяли:

«На предприятиях и в учреждениях рабочий день начинается с “летучек” и “пятиминуток”, а в Политбюро — с реанимации».

Как говорится, — это не факт, это было на самом деле!

Невзирая на физическую немощь, Константин Устинович Черненко чутко прислушивался к «вражьим голосам из-за бугра» — передачам радиостанций «Голос Америки» и «Свобода», «Немецкая волна» и «Голос Израиля», в которых речь шла о его соматическом и психическом здоровье.

Он однозначно требовал, чтобы ему на стол клали распечатку анекдотов, шуток и частушек, ему посвящённых. Это было вменено в обязанность начальнику Пятого управления КГБ СССР. Причём Черненко настаивал, чтобы о новинках забугорного фольклора его извещали заранее, ещё до того, как они выйдут на орбиту, то есть достигнут ушей советских людей.

Пожелания вождя выполнялись неукоснительно. Под предлогом борьбы с идеологической экспансией Запада в один из его форпостов — в Русский отдел антисоветского журнала «Континент», издававшегося в Париже, в результате многоступенчатой комбинации были внедрены два наших агента.

Цель — снять со сковороды свежеиспечённый анекдот о советском лидере и доставить его горячим к заказчику ещё до того, как он будет миллионократно растиражирован в подворотнях и очередях, на московских и питерских кухнях.

Приказано — сделано.

Значительные суммы в валюте потрачены, чтобы внедрить наших агентов в интересующий КГБ объект — в редакцию «Континента». В итоге сегодня мы знаем, как создавались анекдоты о высших государственных и партийных державоводителях Союза ССР.

Процесс «анекдотостряпанья» скрытно был запечатлён на видеоплёнку и диппочтой доставлен из Франции на Лубянку, а затем в Кремль.

Итак, январь 1984-го, Париж. Русский отдел редакции журнала «Континент». Конференц-зал амфитеатром. На электронном табло буквы, складывающиеся во фразу: «Важнейшим из искусств для нас является создание политических анекдотов».

В зале человек двадцать. Кто-то сидит, кто-то расхаживает в проходах между рядами. Все присутствующие — бывшие члены Союза писателей и Союза журналистов СССР, в разное время и разными путями прибывшие в Париж.

На отснятом скрытой видеокамерой заседании в повестке дня один вопрос: «Почему Брежнев встречал гостей — лидеров иностранных государств, в аэропорту, у трапа самолёта, а Черненко встречает их в Кремле?»

То ли гноеточивый конклав заседал в понедельник, то ли «запевалы политанекдота» были с похмелья, но творческий процесс изначально не задался.

Ведущий, он же — тамада заснятой парижской обедни, в прошлом известный советский писатель, лауреат премии Ленинского комсомола Миша Хейфец — тщетно призывает собравшихся мастеров непечатного слова собраться с мыслями и предлагать свои варианты ответа. Наконец, выйдя из себя, он истошно кричит:

«Так чем же мы сегодня загрузим нашу ЭВМ?!»

Действительно, все предложения участников антисоветских посиделок, то есть ответы на заданную тему, сколь неожиданно абсурдны они ни были, записываются на магнитную ленту, которая впоследствии обрабатывается с помощью электронной машины, провозвестника современного компьютера. Плоды своих электронных умозаключений машина выплёвывает через час после загрузки в неё «руды», т. е. реплик острословов в эмиграции.

«Плевки» из ЭВМ в виде перфокарт немедленно расшифровываются отставными офицерами-криптографами, ранее служившими в Главном штабе НАТО в Брюсселе. В заключительной части процесса анекдотостряпания ответы, представленные машиной, рассматриваются верховными жрецами — редколлегией «Континента».

Не обходится и без курьёзов. В середине 1970-х создатели антисоветских анекдотов любопытства ради заложили в ЭВМ десятки запрограммированных баек о Чапаеве и Петьке, о супружеской неверности и о евреях, чтобы узнать, какие из них пользуются в СССР наибольшей популярностью.

Вы до сих пор считаете, что машина лишена чувства юмора? Таки нет!

«Муж в командировке. Жена с любовником в постели. В это время в спальню входят Василий Иванович с Петькой. Оба… евреи!»

Надеясь в очередной раз простимулировать собравшихся, Миша Хейфец громко хлопает в ладоши и оглашает подробности состояния здоровья усопшего Леонида Брежнева и ещё дышащего, но с большим трудом, Константина Черненко.

В частности, «тамада» напоминает, что в плоть покойного вождя был вшит кардиостимулятор сердечной мышцы, питавшийся от батареек, как у карманного фонарика.

Подрядные острословы безучастно кивают головами.

«Вместе с тем, — продолжает разъяснительную работу Миша, — вождь ныне здравствующий получает заряд бодрости от капельницы, находясь в кремлёвской больнице…

Таким образом, мы видим, что Брежнев был мобилен, в то время как Черненко — монументально неподвижен. Не из-за этого ли произошли изменения в кремлёвском протоколе встреч иностранных лидеров, прибывающих в Москву с визитами?! Ну же, ну! Думайте, думайте же, наконец, чтоб вы сдохли!

Моня, перестаньте шарить в вашем местечковом носу… Мысли, если они вообще у вас бывают, родятся-таки совсем в другом месте! Абрам Семёнович, шевелите извилиной, а не тем, что у вас в штанах! Где ваши предложения?!»

«А что по этому поводу говорил классик научного коммунизма Карл Маркс? — раздаётся голос с галёрки. — В его работах есть что-нибудь о процедуре приёма и встреч на высшем уровне?»

«Мирон Ицкович, я, конечно, понимаю, что кашу Марксом не испортишь, но при чём здесь он?!

В XIX веке ещё не было карманных фонариков, работающих от батареек… Повторяю: фонарик, тьфу, чёрт, кардиостимулятор на батарейках, постоянный ток… А есть ещё и ток переменный, что у нас в квартирах. Думаю, что он такой же переменный, как и в кремлёвской электросети… Электроаппаратура работает от тока постоянного и переменного… Думайте, думайте, мать вашу молнией срази!»

Монолог Хейфеца, дополняемый вопросами и репликами присутствующих, продолжается около двух часов, в течение которых беспрерывно ведётся магнитофонная запись. Затем всё высказанное вводится в ЭВМ…

Конечный результат дискуссии проплаченных острословов из «Континента» был достигнут за три часа, и по свету пошёл гулять ещё один анекдот, отнесённый на счёт армянского радио.

Итак, вопрос:

«Почему Брежнев встречал лидеров иностранных держав в аэропорту, а Черненко в Кремле, держась за стену кабинета?»

Ответ:

«Потому, что Леонид Ильич питался от батарейки, а Константин Устинович от сети!»

Ну, скажите, кто из нас, увидев в магазине бытовую новинку, станет выяснять, кто её изобрёл? Мы настолько привыкли ко всяким техническим новшествам, которые существенно облегчают нам жизнь, что не задумываемся об истории их появления. А зря! Порой она выглядит занимательнее триллера.

Возьмём тот же АОН — автоматический определитель номера. Вот уж вещь с детективным прошлым. Об этом мне известно не понаслышке, ибо прибор создал в 1976 году мой приятель из дворового детства Семён Ге.

Результат его труда у всех на виду — без него мы уже не можем обойтись и дня. А изобретателю за свой творческий подвиг досталось столько, что хватило бы и на троих!

19 ноября 1976 года в Комитете ВЛКСМ Краснодарского политехнического института творилось невообразимое столпотворение. И было отчего!

Из Управления КГБ по Краснодарскому краю поступило указание: «На общем собрании института осудить комсомольца Семёна Нестеровича Ге, из меркантильных побуждений вступившего в преступную связь с сотрудником посольства США в Москве и пытавшегося за вознаграждение сбыть ему своё изобретение — телефон».

Чем отличался от своих собратьев изготовленный Семёном телефон, и какой ущерб Советскому Союзу мог он нанести, попади в руки американцев, кагэбэшники объяснять администрации вуза не стали, поэтому институт полнился самыми невероятными слухами.

Некоторые фантазёры договорились до того, что Ге изобрел такой гаджет, который лазерной приставкой посылает смертоносные импульсы, способные уничтожить высшую партноменклатуру Краснодарского края. А патологоанатомы сошли бы с ума, теряясь в догадках о причине смерти сановных чиновников!

Штатные сплетники пошли ещё дальше: Ге, выполняя задание американской разведки, должен был извести под корень не только руководство края, но и горячо любимое советским народом Политбюро!

А что? Сказал же поэт Игорь Губерман: «Вожди дороже нам вдвойне, когда они уже в стене!» Денег у ЦРУ куры не клюют, а Сенька, всем известно, из долгов не вылезает.

Вот и подкупили цэрэушники нашего Сеню, сделав из него государственного преступника. К тому же он, во-первых, фанат западной поп-музыки, а во-вторых — ужас подумать! — занимается коллекционированием этикеток с бутылок виски!

Семён с первого курса стал искать единомышленников, которых можно было бы заразить своими идеями. А их у него было превеликое множество. У всех, к кому обращался Ге со своими предложениями, сложилось о нём впечатление, как о человеке не от мира сего. Это в лучшем случае. Некоторые шарахались от него, считая, что у парня попросту «крыша поехала».

Однако в планы краснодарского Кулибина не входило ни создание атомохода «Ленин», ни второй Останкинской башни, ни аппарата для полёта на Марс. Он задался целью усовершенствовать детище американца Александра Белла, который в 1876 году запатентовал пригодный к использованию телефонный аппарат[2].

И неутолённый изобретательский зуд направил Семёна в Москву.

…В феврале 1976 года, во время зимних каникул, Ге посетил американскую выставку «Средства связи США». Там на него, юного и неискушённого студента из провинциальной глуши, свалилась Божья благодать во плоти руководителя стенда телефонных аппаратов Грига Стефанофф.

Впрочем, эта его должность была прикрытием. В действительности он, кадровый офицер ЦРУ, прибыл в СССР по линии технической разведки.

Стефанофф, тонкий психолог, свободно владевший русским языком, обратил внимание на тщедушного мальчишку-очкарика, который каждый день выстаивал двух-трехчасовую очередь, чтобы попасть на выставку, и покидал её с закрытием, зажав под мышкой кипу глянцевых проспектов.

Следуя требованиям конспирации, общаться с очкариком за пределами выставки Стефанофф не стал — пригласил его, как обычного посетителя, в свой кабинет за стендом и там провёл прикидочную беседу.

Стефанофф, матёрый охотник за головами, интуитивно почувствовал в стеснительном провинциале мощный интеллектуальный потенциал и умение добиваться цели.

…Семён же в разговоре с цэрэушником лишь ограничился замечанием, что его способ усовершенствовать телефонный аппарат произведёт фурор в мире техники, а само новшество будет иметь неограниченные возможности — может быть использовано и в военных целях.

«Похоже, парень надеется стать знаменитым, — решил Стефанофф, — но первому встречному иностранцу своих тайн он раскрывать не намерен».

Таинственность очкарика вполне устраивала американца, — значит, его нетрудно будет обучить конспирации. Плохо другое: мальчишка издалека, поэтому могут возникнуть трудности в поддержании с ним связи — ведь КГБ не дремлет…

— Скажите, Семён, — вложив максимум теплоты в интонацию, обратился Стефанофф к собеседнику, — там, где вы живёте и учитесь, есть большая библиотека?

— Разумеется, это — Пушкинская библиотека… Но должен вас разочаровать: там я уже давно перелопатил всю техническую литературу, увы, так и не найдя дополнительных сведений для реализации моих идей. Так что я испытываю жесточайший дефицит в информации, касающейся телефонных аппаратов. Тех буклетов, что я набрал на вашей выставке, мне хватит от силы на неделю…

— А вы что, свободно владеете английским?

— Да, но если в буклетах я ничего не найду, не знаю, что и делать дальше! Я ведь на поездку потратил много денег, даже в долги влез, чтобы купить билет в Москву и обратно… Кроме того, я потерял уйму времени…

— На буклеты можете не возлагать особых надежд, — скептически заметил Стефанофф, — это просто рекламная продукция. Может быть, поступим по-другому?

— Как?

— Ну, допустим, я буду присылать интересующую вас литературу из Штатов.

— Что вы, что вы! — замахал руками Семён. — Об этом и речи быть не может! Начни я получать техническую литературу из-за рубежа на домашний адрес, да ещё и на английском, сразу попаду под «колпак» местного КГБ… Тогда на моём изобретении можно поставить крест… Нет-нет, этот вариант отпадает!

Реакция очкарика на сделанное предложение Стефанофф пришлась по душе: парень — не «подстава» КГБ, и на выставку пришёл по собственной инициативе как технарь-фанатик.

— Выход есть! — воскликнул Стефанофф, дружески похлопав Семёна по плечу. — Слушайте внимательно, сейчас мы с вами всё разложим по полочкам.

Раз в неделю на адрес Пушкинской библиотеки вам будет приходить почтовая бандероль с интересующей вас технической литературой. Конечно же, служащие библиотеки о прибывающих к ним посылках из-за рубежа докладывают в КГБ. Поэтому, чтобы не привлекать их внимание, бандероли будут приходить не из-за границы, а из СССР — из Москвы, Ленинграда, Киева или Минска.

Кстати, свою фамилию в библиотечном членском билете вам надо будет изменить. Станете, к примеру, Гдляном… Насколько мне известно, в Краснодарском крае каждый пятый житель — армянин…

Это обезопасит вас, хотя бы на какое-то время, от пристального внимания местного КГБ. И пока он, сбившись с ног, будет разыскивать Гдляна, вы успеете закончить работу над своим изобретением. Времени у вас будет достаточно, а победителей, как известно, не судят…

Главное, не терять оптимизма и, невзирая ни на что, двигаться к своей цели… Цель у вас грандиозная, поэтому — вперёд!

Заметив растерянность на лице собеседника, Стефанофф добавил:

— Думаю, не обижу вас, если выдам вам аванс на изыскательские работы. Одну тысячу рублей…

Не дожидаясь ответа, американец быстро сунул клубок ассигнаций в карман Семёну и дружески похлопал по плечу.

— Видите, Семён, я у вас даже расписки о получении денег не беру… Да, чуть не забыл! — Стефанофф театрально хлопнул себя ладонью по лбу и вручил Семёну визитную карточку с номером телефона своей служебной квартиры в Москве.

— Единственное моё пожелание, или условие, назовите, как хотите, — это не важно… Я должен первым увидеть в работе ваш телефон! Для этого вы позвоните мне в Москву с междугородной станции и скажете условную фразу: «у моей сестры заболел сын — мне срочно нужны лекарства». Сообщите день вылета и номер рейса. Об остальном я позабочусь сам. Идёт?

— Идёт, — промямлил Семён, смущённый натиском американца.

Ближайшие полгода Сеня исправно получал от американца бандероли с технической литературой, благодаря чему сумел материализовать свою идею.

Своими успехами он, как всякий первооткрыватель, ищущий признания, не мог не похвастать перед друзьями. Он даже продемонстрировал им, как действует созданный им аппарат.

— Я и название ему придумал: «НОС-1» — Номер Определяет Семён…

Всех присутствовавших охватил безудержный восторг.

— Сенька, ты — гений! Александр Белл тебе и в подмастерья не годится! Ты даже не отдаёшь себе отчёта, что произвёл настоящий переворот в телефонной системе связи! Тебе надо немедленно лететь в Москву, чтобы запатентовать своё изобретение… Немедленно! И денег на дорогу мы тебе дадим… Лети завтра же!

— Да, похоже, так и придётся сделать, — ответил Ге, а у самого перед глазами возник образ Грига Стефанофф и данное ему обещание. — Завтра же и полечу… Только вот один звонок в Москву сделаю…

— К чему какие-то звонки? Лети так! И прямо с самолёта — в ВОИР (Всесоюзное общество изобретателей и рационализаторов), там тебя поймут и оценят…

— Нет, ребята я так не могу. Я связан словом с человеком, который стоял у истоков моего изобретения. Можно сказать, что именно благодаря его помощи я и создал свой аппарат…

После этого Семён рассказал друзьям о знакомстве с Григом Стефаноффым, о конспиративном способе получения от него технической литературы, а также об обещании ознакомить американца первым с результатами своей работы.

Друзья были единодушны в своём вердикте:

— Ты, Сенька, в благородство играешь, а ведь есть ещё КГБ, где не оценят твоих благородных порывов, а попросту отберут аппарат, да ещё, не дай Бог, статью пришьют за связь с иностранцем…

Впрочем, изобретение твоё, поэтому поступай, как знаешь, как велит тебе совесть… Но слетать в Москву и посетить ВОИР ты обязан… Флаг тебе в руки и ветер в твои паруса!

Завтра Сеня, к собственному недоумению, оказался на нарах изолятора УКГБ по Краснодарскому краю. Там ведомственные целители заблудших душ шепнули ему: «Выбор у тебя, парень, небольшой: стучать или перестукиваться. Так что, решайся!»

У Сени мелькнула мысль: «Вербуют», и он в течение трёх часов выложил всё и о Григе Стефанофф, и о его конспиративной помощи в создании АОН.

…В Белокаменную Ге попал после того, как какой-то светлой голове удалось сложить «два» и «два» и убедить лубянских иерархов в блестящей перспективе изобретения самородка с Кубани.

Семёна командировали в Отдел «прослушки телефонов», а его изобретением занялась команда технарей экстра-класса. Им понадобилось немного времени, чтобы понять, как много преимуществ сулит утилизация детища гражданина Ге.

Речь, прежде всего, шла о колоссальной экономии сил и средств. Ведь вам в течение 24 часов надо прослушивать сотни телефонов, установленных в здании посольства США и на московских квартирах американских дипломатов.

Значит, вы вынуждены ежесуточно использовать более 3 тысяч «слухачей» (их рабочий день — 8 часов). Добавьте к ним армию сыщиков, что займётся установлением личности звонившего, после поступления звонка на аппарат американского дипломата.

Теперь же, с появлением аппарата Ге, всё становится примитивно просто.

Десяток сотрудников из Оперативно-технического отдела в течение рабочей смены обслуживают сотню телефонных аппаратов, снабжённых АОН, только и делают, что фиксируют в журнале номера телефонов, откуда поступают звонки. А ведь «НОС-1» был способен определить не только номер телефонной будки, но даже из какого города поступал звонок. Чудеса, да и только!..

…Лубянака засекретила изобретение Ге, а кубанским коллегам приказала изъять документацию по АОН и подвергнуть его создателя демонстративной проработке на комсомольском собрании, дабы краснодарским студентам впредь неповадно было заводить знакомства с иностранцами.

В целях зашифровки истинного характера своих отношений с Семёном служивые из краснодарской Конторы Глубокого Бурения инсценировали публичное его порицание и отчисление из института.

Со своей стороны, Сеня, подыгрывая местным опричникам, якобы в знак протеста покинул Советский Союз и осел в Нью-Йорке.

Там он, благодаря тайному благодетелю Григу Стефанофф, получил американское гражданство и, став владельцем фирмы по продаже бытовой техники, улучшил своё материальное положение.

Причём настолько масштабно, что когда Сеня въехал в свой родной двор на «Бентли», бывшие соседи поняли, что он отнюдь не голодает в городе-не-герое Нью-Йорке.

Это прилюдно подтвердил и сам Семён Нестерович:

«Когда я заработал первый миллион долларов, Рома Абрамович и Боря Березовский на трамвае “зайцами” ездили. Успеха я добился не потому, что я нашёл подкову от слона, а потому что я обзавёлся нужными связями!»

…Когда Ге пробился на кубанский рынок бытовой техники, деловые люди стали продавать бизнес, зная, что конкуренции им не выстоять, ибо Сене покровительствует местная Контора Глубокого Бурения.

Когда же Сенину печень, убитую безмерными дозами алкоголя, заменили изъятой у мёртвого негра, все поняли, что ему покровительствует госпожа Фортуна собственной персоной.

В один прекрасный день советник американского посла в Москве вызвал к себе коменданта всех строений, являвшихся собственностью США, и вручил ему список телефонных номеров, которые с того дня должны были использоваться сотрудниками американской дипмиссии.

— А как же старые? — поинтересовался комендант.

— Ричард, о старых можете забыть. Советы их просто отключили… Взамен они предлагают нам пользоваться теми номерами, что указаны в списке…

— А как же?.. — комендант запнулся, не в силах выговорить слово «резидентура».

— Послушайте, Ричард! Не задавайте вопросов, на которые вам не даст ответа даже Иисус Христос…

Полагаю, русские придумали какой-то технический трюк или реализуют против нас более изощрённую операцию, как знать… Время покажет, ступайте!

…И время «показало». В течение полугода Комитету, используя АОН Семёна, удалось выявить 50 доброжелателей из числа москвичей и иногородних, регулярно информировавших американцев о всякого рода ЧП, происходивших на отечественных промышленных предприятиях, объектах транспорта и связи. Поставляемые ими сведения использовались в передачах радиостанции Би-би-си, «Голос Америки», «Радио Свобода», «Голос Израиля», «Немецкая волна» и прочих вражьих голосов.

Вместе с тем основная цель, для которой применяли аппарат Семёна, так и не была достигнута — в сети КГБ не попал ни один агент противника.

Американцы слишком дорожили агентурой из числа аборигенов, чтобы давать им номера своих рабочих телефонов или квартир. Для этого они использовали другие способы связи, в частности тайники и личные встречи.

Между прочим, в конце 1970-х телефоны, снабжённые АОН, имели все члены ЦК КПСС и руководящий состав КГБ СССР.

Чувство, близкое к шоку, Сеня испытал, проходя диспансеризацию в частной клинике Нью-Йорка. Из разговора врачей он понял, что жить ему осталось всего ничего.

Заметив, что пациент — новый русский Семён Мейерович Ге — прекрасно понимает английскую речь, хозяин клиники, бывший главврач Одесского кожно-венерологического диспансера, профессор Бухбиндер спохватился и, умоляя простить потерявших бдительность врачей, предложил продолжить разговор вне смотрового кабинета.

— Мистер Ге, — с пафосом произнёс Бухбиндер, перейдя на русский, когда они расположились в кабинете для особо важных клиентов, — вам следует начинать думать, что ваше пребывание на этом свете продлится меньше, чем вы надеялись, потому что состояние вашей сомы достигло точки невозврата…

У вас «тлеющий гепатит» — хронический активный гепатит, вызванный неуловимым вирусом, который имеет отрицательное название: «не-А, не-Б». Специалисты знают его по «отпечаткам пальцев», которые он оставляет, и по его репутации тихого убийцы.

Хронический активный гепатит — это снижение мужской половой функции, прогрессирующее недомогание, которое сначала разрушает печень, потом мозг, самый сложный орган человеческого тела.

Печень — это источник энергии и обеззараживающий агрегат организма. Орган, столь же важный для жизни, как и более популярный, но менее сложный — сердце. Ваша болезнь тихо и без симптомов перешла в цирроз, рубцевание печени, которое обычно вызывается алкоголем…

А также и вирусным гепатитом, врожденными и наследственными болезнями, — продекламировал Бухбиндер, игнорируя гримасу неудовольствия на лице пациента.

— А когда ваша печень больше не сможет фильтровать токсины, вы начнёте впадать в ступор…

— В чём это выразится?

— Вы не сможете прочесть чек, закончить фразу, иметь дело с деньгами. Через некоторое время вы обнаружите, что вам всё труднее пользоваться основными инструментами вашей профессии — цифрами и словами.

При бездействии печени другие органы начнут разрушаться. Появится спутанность сознания, похожая на болезнь Альцгеймера. Регрессия половой функции даст о себе знать в первую очередь, а это скажется на отношениях с женой. Она покинет вас. Если я не ошибаюсь, в приёмной сидит ваша красавица-супруга, которая много моложе вас, не так ли?

— Жена покинет меня? Вы профессор — одессит и сами знаете, что в нашей среде это не принято…

— Дорогой мистер Ге, мой опыт и знание людей подсказывают мне, что ваша жена — славянка, а не… Поэтому она — не из нашей среды!

— Знаете, уважаемый профессор, за последние 3 года эта, как выразились вы, «красавица-супруга» выпила столько моей крови, что стала уже более еврейкой, чем я!

— Сочувствую, мистер Ге. Я просто хотел предупредить вас, что, страдая сами, вы обречете на страдания и её — она начнет изменять вам. Вы, став свидетелем её неверности, будете страдать вдвойне…

Семён, будто не расслышав профессора, начал говорить, «что есть время жить и время умирать, что он имеет двух взрослых детей от прежнего брака».

— Дети — детьми, — спокойно отреагировал Бухбиндер, — но жена…

Мне всё равно, какая она у вас по счёту. Но одно то, что в приёмной вас ожидает такая юная прелестница, свидетельствует о вашей любви к жизни… Хотя бы только из-за неё вы должны бороться за жизнь, — со светской полуулыбкой произнёс Бухбиндер.

Этот козырь Семёну крыть было нечем.

— Где же выход? — внешне не теряя присутствия духа, спросил он.

Профессор поспешил бросить Ге спасательный круг:

— Операция… Пересадка печени от донора! Безусловно, это дороже, чем пересадка сердца, и реабилитация длится дольше и сложнее, а значит… Ещё дороже, но другого не дано!

— Во сколько обойдётся операция?

— 800 тысяч долларов… — скороговоркой произнёс Бухбиндер.

— Папа мне всегда говорил, что если проблему можно решить за деньги, то это не проблема, а расходы! — Семён резанул воздух ладонью.

Почувствовав, что собеседник близок к принятию решения в пользу операции, Бухбиндер залился соловьём:

— Знаете, дорогой мистер Ге, если со мной что-то случится, я был бы счастлив, если бы кто-то вроде вас остался жить с моей печенью, то есть для такого жизнелюба и удачливого бизнесмена, каким в моих глазах являетесь вы, я мог бы выступить в роли донора…

Расчувствовавшись, Семён, не отдавая отчёт своим словам, поспешно произнёс:

— Профессор, для вас я бы сделал то же самое!

Бухбиндер вскинул руки в притворном ужасе:

— А вот этого не надо! Я бы совсем не хотел иметь вашу печень!

Рассмеявшись, приступили к составлению графика сдачи анализов и проведению консультаций с врачами-смежниками, что должны вести Семёна до «выполнения миссии» — так в клинике называли операцию по имплантации здоровой печени.

Пожав руки и обнявшись, расстались друзьями. Адвокатам Семёна осталось лишь заключить договор и утрясти финансовые вопросы.

Первое, что потребовали врачи от пациента, — изменить рацион питания. Ему запретили употреблять почти всё то, чем он до приговора Бухбиндера питался.

Семён взмолился:

— Уважаемые эскулапы, я что же, должен перейти на питание Святым Духом и Солнечной Энергией? Так я умру еще до операции!

— Мистер Ге, вы — на «низком старте» (так называлась форсированная предоперационная подготовка), поэтому следуйте нашим предписаниям неукоснительно и, пожалуйста, никогда не выключайте компьютер, потому что сигнал о доставке донора для вас может прозвучать в любой момент!

Семён недоумевал:

— А как же бизнес, поездки по странам и континентам, их что, отменить?

Врачи были непреклонны:

— После сигнала вы должны быть в клинике не позднее, чем через 8 часов!

Volens-nolens пришлось смириться, ибо неизвестно, как долго пришлось бы ждать следующего приглашения, однажды пропустив свою очередь.

Первый вызов оказался ложным.

Было так.

Семён прибыл в Китай, чтобы заключить многомиллионный контракт на поставку кондиционеров. Контрагенты взялись за ручки, как вдруг компьютер издал сигнал вызова в клинику, и Ге, не подписав договор, вылетел из Пекина в Сан-Франциско, оттуда в Нью-Йорк.

Фальстарт!

Из-за ошибки медсестры к операции доставили донора для пациента с сердечной, а не с печёночной патологией. Компенсировать Семёну упущенную в Китае выгоду клиника отказалась.

После второго дубля операция таки состоялась и длилась 9 часов.

О том, как она проходила, Семён рассказать мне, разумеется, не мог — был под общей анестезией. Но её старт привёл его в неописуемый восторг.

Когда его на каталке привезли в операционную, профессор Бухбиндер с пафосом изрёк:

— Мистер Ге, предлагаю вам на выбор двух доноров: белого джентльмена и афроамериканца. Ваше слово?

Подавив улыбку, — и здесь расисты! — Семён отшутился:

— Мне всё равно — я интернационалист… А каков их возраст?

— Белому — 43 года, афроамериканцу — 34.

— Тогда — второго!

По прошествии трёх месяцев со дня операции Наташа, вторая жена Семёна, заметила, что его лицо и тело начали приобретать бронзовый оттенок.

В течение месяца она, стиснув зубы, наблюдала метаморфозу мужниного тела, будучи в полной уверенности, что он в курсе событий. Но Сеня был слишком занят работой, чтобы отвлекаться на такие мелочи, как изменение окраса собственного тела.

Кончилось тем, что однажды ночью его разбудил истошный вопль жены. В кошмарном сне ей явился иссиня-чёрный Семён в набедренной повязке из пальмовых листьев и с деревянным кольцом в расплющенном носу. Потрясая копьём, он призвал толпу беснующихся негров связать Наташу, зажарить на вертеле и съесть.

Мысленно обложив себя отборным фэншуем из-за того, что беспечно отнёсся к выбору донора и не удосужился выяснить возможные последствия пересадки печени от афроамериканца, Семён поспешил к своему крёстному отцу — Бухбиндеру.

Выслушав жалобы крестника на непредвиденную некошерную ситуацию, нью-йоркский Айболит выдержал театральную паузу, затем, смакуя каждый пассаж, многозначительно изрёк:

— Дорогой мистер Ге, вы стали свидетелем проявления у вашей жены симптомов распространенного среди белой части населения США заболевания под названием афрофобия, то есть боязнь всего африканского.

Ничего, со временем это пройдёт. И зарубите себе на носу: в Штатах нет ни «чёрных», ни «негров» — есть афроамериканцы! А теперь по существу…

И Бухбиндер прочел Семёну бесплатную лекцию:

— Каждый год в Штатах делают 3000 операций по трансплантации печени, мы на первом месте в мире по «печёночным миссиям», то есть у нас — 25–26 случаев забора донорского органа на миллион населения.

Мир безвозвратно отстал от нас. Да-да, 80 % наших доноров — афроамериканцы. А всё потому, что они входят в группу повышенного риска — чаще белых граждан становятся жертвами различных коллизий со смертельным исходом — из-за несоблюдения техники безопасности, автокатастроф, уличных и дворовых разборок и т. д.

Однако я не припомню ни одного случая, чтобы наш клиент, которому была имплантирована печень афроамериканца, выразил бы недовольство или пожаловался на изменение цвета своей кожи!

Да, в незначительной мере такое явление имеет место — лицо приобретает цвет, даже не цвет — оттенок, условно называемый «жидкий кофе-с-молоком». Но окружающим это всегда можно объяснить загаром, приобретенным на Багамах или во Флориде…

— А какова вероятность, что я вдруг заговорю на африканском наречии? Предки-то донора из Занзибара! — Семён заерзал в кресле.

— К сожалению, дорогой мистер Ге, такая вероятность есть. Случаи, когда после операции по пересадке органов больные помимо своей воли и желания приобретают новые для них черты характера или навыки, которыми владел их донор, встречаются не так уж и редко…

Так, по наблюдениям Софи Скотт, профессора Лондонского института когнитивной неврологии, такое происходит едва ли не с каждым третьим больным. Учёные объясняют это тем, что область мозга, ранее блокировавшая тот или иной поведенческий навык, после операции по каким-то причинам этот блок снимает. Да и в моей практике был подобный случай.

Иосип Шешель, выходец из Сербии, обвинил мою клинику в том, что мы превратили его во всеобщее посмешище. После того как мы пересадили ему печень, Шешель, металлург по профессии, который, как любой нормальный мужчина его возраста и рода занятий, любил посидеть вечером с друзьями в баре за кружкой пива, вдруг обнаружил, что у него появилась странная тяга к исполнению неведомых ему женских обязанностей.

Вместе с новой печенью он приобрёл страсть к вышиванию крестиком и вязанию. И ведь преуспел! Тем не менее Шешель подал иск в суд за то, что мы вместо мужской печени пересадили ему печень 50-летней Сары Дейч, швеи по профессии. Что ж, трансплантологии тоже свойственны издержки!..

Надеюсь, что эта чаша вас, дорогой мистер Ге, минует…

Но вернёмся к фобиям вашей жены…

Если она боится, что изменятся черты вашего лица, то знайте, внешне вы останетесь европеоидом, и ваш нос никогда не станет расплющенным, а губы коровьими.

Что до волосяного покрова на голове, то да, — волос у вас прибавится, но они не станут ни чёрными, ни курчавыми…

Успокойте жену: ваша принадлежность к белой расе никогда и ни у кого не вызовет сомнений! Я отвечаю за свои слова, ибо через мою клинику прошли десятки и десятки страждущих, кому была пересажена печень темнокожего…

— А как насчет потенции? — будто невзначай спросил Семён.

— Милый мой, — лицо профессора погрустнело, — я ждал этого вопроса. При общем улучшении самочувствия ваша половая функция хотя и усилится, но не настолько, чтобы в сексуальных играх вы почувствовали себя юным Казановой. Да и эрекция будет слабее, чем у вашего донора-афроамериканца.

Довольствуйтесь тем, что имеете, ибо сказано в Святом писании: время разбрасывать семя, и время его собирать…

Через год после операции Семён и Наташа прибыли в штат Луизиана к родственникам донора, чтобы выразить свою благодарность.

Сеня вручил африканцам чек на 10 тысяч долларов. В порядке ответного жеста они преподнесли ему набедренную повязку из пальмовых листьев, символ победителя — деревянное кольцо, что вживляется в нос после совершения подвига, и бамбуковое копье с бронзовым наконечником.

При этом Наташу пробила такая мощная дрожь, что Ге поспешил обхватить её за талию, чтобы она не рухнула оземь.

— Семён, теперь ты во всеоружии, — укладывая африканские подарки в багажник семейного «Бентли», процедила Наташа, — тебе осталось только купить вертел, чтобы зажарить меня и съесть…

— Мне осталось только пересадить сердце юного афроамериканца. Моё ты уже прогрызла до дыр… Садись за руль, поехали к Бухбиндеру!

Со словами: «умирать слоны стремятся на родине», Семён, пенсионер и носитель двойного гражданства, — американского и российского — приобрёл в Краснодаре двухэтажный коттедж на берегу реки Кубань.

…Пенсию мистеру Ге правительство США платит долларами, а Пенсионный фонд Российской Федерации — рублями. С началом СВО 50 % пенсионных средств Сеня конвертирует в китайские юани и израильские шекели.

Такая конвертация обеспокоила родных нашего героя — уж не собираются ли Сенины крёстные отцы из спецслужб десантировать его в Поднебесную в роли нео-Конфуция, или в Землю обетованную в качестве нео-мессии!

А что? Угораздило же Семёна когда-то изобрести АОН, а сегодня ведь никто не знает, что изменилось в его мозгах с тех пор. Может, у него какая-то новая теория, а то и целое религиозное учение там зародилось. Всяко ведь может быть!

…Тяжбы первого брака вынудили Семёна заменить собственную печень негритянской, а передряги второго — вшить себе кардиостимулятор.

…В настоящее время секретный двойной агент руссоамериканец Семён Несторович Ге состоит в третьем браке с медсестрой, которая на 52 года его моложе. Всё бы ничего, да вот только одна мысль изводит её: «Какой орган Сеня захочет вживить себе завтра, чтобы приблизиться к бессмертию?!»

— В троцкистском движении нет важных политических фигур, кроме самого Троцкого. Покончив с ним, мы устраним угрозу развала Коминтерна…

Сталин раскурил трубку и взглянул на сидевших по другую сторону стола Берия и Судоплатова. Затем, чеканя слова, будто отдавая приказ, сказал:

— Вам, товарищ Судоплатов, Партия поручает провести акцию по устранению Троцкого. Вы обязаны лично провести всю подготовительную работу и лично отправить специальную группу из Европы в Мексику…

Вам будет оказана любая помощь и поддержка. Обо всём будете докладывать непосредственно товарищу Берия и никому больше. ЦК требует представлять всю отчетность по операции исключительно в рукописном виде в единственном экземпляре!

Покинув кабинет вождя, Берия, рассуждая с самим собой, задумчиво произнес:

— Н-да… На всякого Распутина найдется свой князь Юсупов…

Вспомнив, что сзади, на дистанции в полшага, идет Судоплатов, резко остановился и спросил:

— Кого назначаешь своим заместителем?

— Майора Эйтингона, товарищ народный комиссар. Только на него могу положиться, как на самого себя! — вытянувшись в струнку и щелкнув каблуками, отчеканил Судоплатов.

— Добро…

И наставительно добавил:

— Да, как ни странно, для такой работы нужен человек с чистыми руками, незапятнанной совестью и железной волей… Проинструктируй Эйтингона и… жду результаты!

Так глубокой ночью 9 мая 1939 года закончилось совещание в Кремле «малой тройки» — Сталина, Берии, Судоплатова — и началась спецоперация НКВД под кодовым названием «Утка» по ликвидации Троцкого по кличке «Старик».

Со временем «Утка» будет признана классическим образцом разноплановой многоступенчатой операции и не только войдет в методические пособия КГБ и ГРУ — её будут изучать в учебных классах ведущих спецслужб мира.

10 мая 1939 года, на следующий после совещания день, Судоплатов получил повышение — назначен заместителем начальника внешней разведки НКВД. К себе в помощники и заместители он, как и собирался, назначил Эйтингона.

Из агентов, осевших в Мексике после окончания гражданской войны в Испании, а также из агентуры, проживающей в Западной Европе и в США, Эйтингон сформировал две группы. Первая — «Конь» во главе с Давидом Сикейросом, знаменитым мексиканским художником. Вторая — «Мать» под началом агентессы Эйтингона, завербованной им в 1937 году, — Каридад Меркадер, матери будущего ликвидатора Троцкого — Хайме Рамона Меркадера дель Рио Эрнандеса. В 1936 году, будучи комиссаром 17-й дивизии Арагонского фронта, он попал в поле зрения Орлова и был им завербован в качестве агента НКВД под псевдонимом «Раймонд».

Здесь необходимо пояснить, что Наум Исаакович, наделенный не просто привлекательной внешностью, но и исключительной мужской харизмой, предпочитал держать женщин-агентов на безопасной (для себя и для них!) эмоциональной дистанции, никогда не вступая с ними в интимные отношения. И это при том, что ни одна из них не отказала бы ему в физической близости — пожелай он этого.

Исключение он сделал лишь однажды для очаровательной Каридад Меркадер, матери Рамона. На какое-то время в его жизни случился ménage-a-trois (брак на троих), поскольку своей законной жене Эйтингон не отказывал в любви и продолжал оказывать ей знаки внимания, но только… в письмах.

«Конь» и «Мать» действовали автономно и не знали о существовании друг друга. И задачи перед ними стояли разные: «Конь» готовилась к штурму виллы Троцкого в Койякане, пригороде Мехико, а «Мать» должна была внедрить своих людей в окружение «Старика», поскольку там не было ни одного агента НКВД. Из-за этого стопорилась работа первой группы — ведь не было ни плана виллы, ни данных о системе и численности охраны, ни сведений о распорядке дня Троцкого.

Жизнь подсказала, что путь в ближайшее окружение Троцкого лежит через сердце женщины. И красавца-мачо Рамона подвели в Париже к некой Сильвии Агелов.

По замыслу Эйтингона, то был удар дуплетом, где решающую роль должна была сыграть не сама Сильвия, а ее родная сестра Рут Агелов, сотрудница секретариата и связная «Старика» с его сторонниками в США.

Рамон вскружил голову Сильвии, и дело шло к свадьбе. В январе 1940 года они вместе появились в Мехико. Рут Агелов ходатайствовала перед Троцким за свою сестру, и он взял ее на работу секретаршей. Так, используя «втёмную» двух сестер, Рамон стал вхож в дом Троцкого.

С марта 1940 года он 12 раз побывал там и даже беседовал с Троцким, представившись Жаном Морнаром, журналистом, подданным Бельгии.

Информацию, добытую Рамоном, использовал Сикейрос для штурма виллы.

Ранним утром 24 мая 1940 года 20 человек в полицейских мундирах подъехали к воротам виллы-крепости.

Нейтрализовали стражу у входа. Проникнув внутрь, отключили сигнализацию, связали всех охранников и, рассредоточившись вокруг спальни «Старика», открыли шквальный огонь из револьверов и ручного пулемета.

Троцкий, который жил в постоянном ожидании покушения, среагировал мгновенно: схватив в охапку жену, бросился с постели на пол и спрятался под кроватью.

Массивная кровать мореного дуба спасла обоих: у них ни царапины, а спальня превращена в крошево — нападавшие выпустили (!) более 200 пуль.

Ни одного покушавшегося полиции задержать не удалось. Кроме Сикейроса. Но в застенках он пробыл всего пару дней — президент Мексики был страстным поклонником его таланта и отпустил на все четыре стороны.

Провал акции по устранению «Старика» по вине боевиков Сикейроса был болезненно воспринят в Кремле. Режиссеры-постановщики спектакля «Утка» были вынуждены «на марше» переделывать сценарий, назначая актерам труппы несвойственные им роли. Так, сменив амплуа обольстителя на роль ликвидатора, на авансцену вышел Рамон Меркадер.

В начале августа он показал свою статью Троцкому (составлена умельцами с Лубянки) о троцкистских организациях в США и попросил высказать свое мнение. Троцкий статью взял и предложил зайти для обсуждения 20 августа.

Рамон явился в обусловленное время, имея при себе пистолет и ледоруб. На случай, если охрана отберет пистолет и ледоруб, в подкладке пиджака он спрятал нож. Обошлось: никто не останавливал и не обыскивал.

Рамон прошел в кабинет Троцкого. Тот присел к столу и, держа в руках статью, стал высказывать свое мнение. Меркадер стоял чуть позади и сбоку, делая вид, что внемлет замечаниям учителя.

Решив, что пора действовать, выхватил из-под полы пиджака ледоруб и ударил Троцкого по голове. Тот живо обернулся, дико закричал и зубами впился в руку Рамона. Ворвавшаяся охрана скрутила его и избила до полусмерти.

Троцкого транспортировали в госпиталь, Меркадера — в тюрьму.

Троцкий скончался сутки спустя, Меркадер вышел из тюрьмы спустя 20 лет.

Между прочим, «Старик» чуть было не утащил Меркадера с собой на тот свет: на месте укуса у Рамона возникло гнойное воспаление, которое грозило перейти в гангрену. Никакие медикаменты помочь были не в силах. Абсцесс удалось купировать лишь пенициллиновой блокадой.

Пенициллин, только-только появившийся на мировом медицинском рынке, Эйтингон за огромные деньги приобрел в Чикаго и через прикормленных тюремщиков передал его лечащему врачу Меркадера.

…За выполнение «специального задания» Эйтингон и Каридад удостоились высшей награды СССР — ордена Ленина, Судоплатова наградили орденом Красного Знамени.

Меркадеру присвоили звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда», но обрел он их лишь 31 мая 1960 года в Москве.

В сентябре 1940 года Эйтингон от своих агентов узнал, как был приведен в исполнение приговор Сталина по ликвидации Троцкого и что Меркадеру для спасения руки, а то и жизни, срочно требуется пенициллин.

В поисках фармацевтической фирмы по производству препарата Эйтингон перемещался по США, используя дипломатический паспорт. В нью-йоркской резидентуре НКВД, действующей под «крышей» торгового представительства, он наконец получил адрес фирмы в Чикаго, которая могла поставить пенициллин в неограниченном объеме. Медлить было нельзя, поэтому в Чикаго Эйтингон решил лететь самолетом. Выйдя на улицу, он заметил двух мужчин в штатском, облик которых неизменен хоть в Турции, хоть в Западной Европе, хоть в США — «топтуны» они везде одинаковы.

Разведчик остановил такси и помчался в аэропорт. В пути насчитал целых пять машин «наружки», сидевших у него на «хвосте».

«Здорово они меня взяли в “клещи”! — поежился Эйтингон. — “Засветиться” я не мог — увеселительные заведения, дорогие магазины, публичные дома, в общем, места, где появление дипломата нежелательно, я обходил за три версты… Может, как раз это обстоятельство и внушило им подозрение?

Ну, а если интерес проявлен к начальнику отдела Наркомата иностранных дел, в качестве которого я зарегистрирован в иммиграционной службе, — то с чего бы это? Чиновник, он и есть чиновник. Ну, прибыл в торгпредство полистать бумаги, так и что с того? Это же не повод, чтобы вот так плотно, пятью машинами, “вести” его?

Может, мой бывший друг Орлов, осевший в Штатах, “стукнул”, опознав меня по фотографии в анкете? Нет, это исключено! Тогда что же ещё? Кто-то из соратников Троцкого успел просигналить из Москвы? Черт, ну и развелось нечисти на белом свете, уж и не знаешь, откуда последует удар!»

Эйтингон выскочил из такси и пошел напролом: энергичная смена линий метро с прыжками из вагона перед закрытием дверей, затем еще полчаса на автобусе, снова метро. Оторваться, оторваться и еще раз оторваться, во что бы то ни стало!

Грубо, конечно, но когда на кону жизнь друга, то наплевать, как воспримут твои кульбиты «топтуны» из ФБР.

Стемнело, когда Эйтингон, выбравшись из подземки, остановил такси и, упав на заднее сиденье, крикнул: «Центральный вокзал. Пулей!»

Таксист удивленно вскинул голову и, выруливая в потоке машин, придирчиво разглядывал пассажира в зеркальце заднего видения: длиннополое темно-серое пальто из добротного драпа, белый шелковый шарф и надвинутая на глаза черная велюровая шляпа «борсалино» — атрибуты туалета чикагских гангстеров — явно диссонировали с оксфордским выговором клиента.

«Автомат “Томпсон” тебе в руки и сигару в зубы, а не Центральный вокзал!» — чертыхнулся про себя таксист: ехать пять кварталов, а бензина под светофорами сожжешь целый галлон.

Завидев вокзал, Эйтингон, не дожидаясь полной остановки машины, бросил на переднее сидение пятидолларовую купюру и скрылся в толпе. Купив в привокзальной закусочной пакет сэндвичей и бутылку «антигрустина» — так коллеги из резидентуры называли виски, — он через пять минут осваивал купе поезда Нью-Йорк — Чикаго.

Утром Эйтингон проснулся от чувства приближающейся опасности. Никак не мог взять в толк, откуда она исходит. Документов и вещей, которые могли его компрометировать, при нём не было. И всё же в воздухе пахло жареным!

На всякий случай он выглянул из купе в коридор и внутренне похолодел. По проходу двигались канадские пограничники в сопровождении проводника.

«Что за черт, как я мог оказаться в Канаде?!»

И Эйтингон вспомнил. Прорабатывая в резидентуре маршрут продвижения к месту назначения, он допускал, что туда придется добираться по железной дороге. Из десятка поездов в сторону Чикаго один частично проходил по канадской территории. И его угораздило сесть именно в этот!

И хотя между США и Канадой реальной границы не существует, так как ежедневно тысячи канадцев и американцев пересекают ее в обоих направлениях и спецпроверки здесь нет, но ведь Эйтингон не канадец, тем более — не «штатник»! При проверке его документов могли возникнуть сложности. Вплоть до дипломатического скандала.

Конечно, имея на руках дипломатический паспорт, он не мог быть арестован. Но, с другой стороны, он представитель Страны Советов, а это уже меняло отношение к нему пограничных властей.

Эйтингон живо представил себе, что ему скажет Берия по возвращении в Москву, если он попадется на таком пустяке: не отработал до конца маршрут, поторопился, зря потратил время и деньги, подвел, наконец!

Чрезвычайные обстоятельства, толкнувшие его совершать путешествие не на самолете, а на поезде, никто, разумеется, в расчет брать не будет…

Решение созрело мгновенно.

Эйтингон лег на лавку, предварительно сделав пару глотков виски, а полбутылки расплескав по купе. Сивушный дух вмиг распространился по купе. Бутылку поставил на пол, рядом с головой. Надвинул шляпу на лицо, а в ленточку шляпы воткнул билет.

Словом, — пьяный вдрызг, но… с билетом!

Вошедшие пограничники и проводник безуспешно теребили пассажира за плечо.

— Надо же так набраться! И как он еще дышит в этом смраде?! Ишь, пижон — будто живой Аль Капоне! Может, всё-таки разбудить?

— Не стоит, мало ли, кто как одет! Янки — его и за версту видно. Билет есть — пусть отсыпается. Хорошо еще, что поезд идет не до Аляски, а то был бы сюрприз этому гангстеру, обнаружь он себя с похмелья меж эскимосов!

Напряженно разведчик вслушивался в обмен репликами служивых… Наконец, он услышал характерный щелчок кондукторского компостера, и группа покинула купе. Пронесло!

…Вслед за этим в памяти Эйтигона всплыл недавний эпизод.

В 1939 году Берия на совещании, посвященном 22-й годовщине образования ВЧК, объявил о своем решении прекратить репрессии против разведчиков, инициированные Ежовым.

Затем стал раздавать похвалы руководителям разведки. Делал он это в свойственной только ему одному иезуитской манере: никогда не ясно, то ли он тебя хвалит, то ли издевается. Вонзив немигающий взгляд змеи в зрачки Эйтингона, Берия произнес:

— Возьмём, к примеру, товарища Эйтингона. Он — виртуоз, ас, кудесник нашей разведки. Если однажды в мой дом с улицы, где хлещет проливной дождь, войдут трое, а на полу останутся следы только двух, то я знаю, что один из вошедших — старший майор госбезопасности Эйтингон… Да-да, он умеет и это: ходить между струй!

Погожим майским днем 1970 года в отдельном кабинете Испанского клуба, что на 4-м этаже жилого дома на Кузнецком Мосту, трое убеленных сединами клиентов за бутылкой отборного коньяка «Метакса» вели степенную беседу.

Едва ли кому-то из посетителей заведения пришло бы в голову, что эти почтенные старцы имеют на троих 47 лет «отсидки»: один провел в тюрьме 12 лет; второй — 15, третий — все 20! Именно они привели в исполнение приговор Сталина и ликвидировали Троцкого — бывшие генералы госбезопасности Наум Эйтингон, Павел Судоплатов и Герой Советского Союза Рамон Меркадер. Они впервые встретились через 30 лет после завершения операции…

Эйтингон начал рассказывать о «крысиных тропах», коими он двигался по Штатам в поисках лекарства, которое спасет Рамона, «ведь вызволять из беды други своя — христианская заповедь…».

Меркадер раскурил сигару и спросил генералов, каким образом администрации тюрьмы удалось узнать его настоящее имя? Ведь он до конца оставался верен долгу, и, несмотря на пытки, продолжал настаивать, что является бельгийским журналистом Жаном Морнаром и к СССР не имеет никакого отношения. Кто же просветил тюремщиков?

Ответил Судоплатов.

— Дорогой Рамон, истинное имя «Жана», то есть твое, стало известно мексиканцам от ФБР, когда в 1946 году в США сбежал один видный функционер испанской компартии… Извини, не помню его имени. Но в утечке информации виновна и твоя матушка, пусть земля ей будет пухом…

Во время Великой Отечественной войны, находясь в эвакуации в Ташкенте, она под «большим секретом» рассказала своему… «другу», кто в действительности был убийцей Троцкого. Через некоторое время этот «друг» оказался в США и, чтобы «срубить деньжат», поделился тем «большим секретом» с ФБР.

Только после этого в Испании, где тебя не раз задерживала полиция как зачинщика анархистских манифестаций, в архиве МВД отыскали твою дактилоскопическую карту и переправили в Мехико для сравнительного анализа…

Ты поступил правильно, что не пытался опровергать очевидное и признался, что ты, да, действительно, тот самый шалопай-анархист Рамон Меркадер, который по молодости бесчинствовал в Мадриде. И, «переобувшись в прыжке», ты стал утверждать, что убил Троцкого исключительно из личных побуждений, потому что он приставал к твоей невесте Сильвии…

Мексиканские полицейские поверили твоей версии, так как похотливость «демона революции» уже была им известна. Сразу после прибытия в Мексику Троцкий, проживая на вилле известного мексиканского художника Диего Риверы, домогался его жены, за что был поколочен прислугой и навсегда отлучен от дома… И то был не единственный случай, когда «революционер в изгнании» выступал озабоченным сексоголиком…

— Похоже, вы правы, Павел, ведь именно в 1946-м, после шести лет непрерывных издевательств, меня перестали избивать и допрашивать…

Меркадер опорожнил бокал и запел Интернационал…

В апреле 1977 года слушатель контрразведывательного факультета Курсов подготовки оперативного состава (КПОС) Ленинградской школы КГБ старший лейтенант Олег Казаченко был откомандирован для участия в судебном процессе над подданным Нидерландов Ван дер Люффе.

Иностранец, приковав себя наручниками к решетке лестничного пролета на третьем этаже Ленинградского госуниверситета, пытался разбросать листовки, призывавшие к свержению в Советском Союзе государственного строя.

По распоряжению начальника Пятого (идеологического) управления КГБ СССР генерала армии Ф.Д. Бобкова в целях воспрепятствования общению иностранца со своими подельниками из числа местных диссидентов зал судебного заседания Дворца правосудия был заполнен исключительно офицерами-контрразведчиками, слушателями КПОС. Доморощенным же подстрекателям иноземца, а также репортёрам Би-би-си, Си-эн-эн, «Голоса Америки» и прочих «вражьих голосов», ничего не оставалось, как ожидать вердикт за наглухо закрытыми дубовыми дверями.

Таким образом, упреждающие акции режиссёров-постановщиков спектакля лишили злонамеренную братию мест в зале и шансов повлиять на ход процесса, как и надежд оказать моральную поддержку пленённому соратнику.

Тщетно подсудимый шарил взглядом по рядам. Ни одного знакомого лица. Ни одного сочувствующего взгляда. Присутствовавшие в зале возгласами и жестами выражали своё негодование вмешательству заморского лазутчика во внутренние дела великой державы.

Недвусмысленно выказав намерение опробовать крепость кулаков на его крысиной физиономии, они даже пытались попасть за ограждение, где под охраной дюжих милиционеров и находился импортный распространитель идеологической заразы.

При таком психологическом прессинге нидерландский «Прометей» из мессии вмиг превратился в жалкого пигмея. Более того, очутившись один на один с негодующим монолитом сознательных советских граждан, Ван дер Люффе сник и раскололся: поняв, что помощи ждать неоткуда, он поименно назвал своих ленинградских вдохновителей.

Тотчас они были задержаны у дверей зала суда. А ведь все они были уверены, что импортный бунтарь-наёмник проявит гранитную твёрдость. Не выдаст. Не подведет. Увы, ошиблись…

Словом, заговорщики поставили не на ту лошадь. А может, уже перевелись настоящие экспортёры революций?!

Сценарий, разработанный лубянскими служителями Фемиды, предполагал присутствие во Дворце правосудия представителей не только различных слоев и прослоек населения страны развитого социализма, но и посланцев союзных республик и национальных округов. Их должны были изобразить слушатели КПОС, представ в соответствующей экипировке.

Под присмотром инструкторов-преподавателей курсанты приоделись в лучших традициях социалистического реализма — благо закрома оперативного гардероба неисчерпаемы: там есть всё, от парика и телогрейки до макинтоша и тюбетейки…

Реквизит подбирали согласно внешним данным каждого участника, то есть типу его лица, цвету волос и даже личной упитанности.

Допустим, вы — брюнет с большим носом и усами. Пожалуйста, вам кепи «а ля аэродром», джинсовый костюм и майка с вызывающим рисунком: череп и скрещенные кости во весь торс.

Миг, и вы превратились в лицо кавказской национальности, которое, едва успев спуститься с гор, — о, чудо! — вдруг приняло участие в слушании дела о распространении листовок антисоветского содержания…

…Иным курсантам по причине славянской разухабистости их физиономий выдали кирзовые сапоги и телогрейки такой изношенности, что молодые опера́ внутренне сгорали от стыда, добираясь на общественном транспорте к зданию Дворца правосудия.

Так, троим офицерам из Рязани на щёки подклеили поросль щетины недельной выдержки, добавив к кирзе и к телогрейке холщовые сидоры, балалайку и гармонь-двухрядку.

Камуфляж удался на славу, и новообращённые аборигены из российской глубинки были так колоритны, что даже инструкторы не брались поручиться, что в нужное место они попадут в означенное время.

Как в воду глядели!

Чтобы бесповоротно войти в роль сельских механизаторов, троица приняла на грудь литр водки, закусив чернушкой и луковицей.

Окутанные спиртово-луковичной аурой они ввалились в трамвай.

Исходившее от них амбре́, портянки, торчавшие из сапог, как и блатные куплеты под гармошку с балалайкой, произвели неизгладимое впечатление на пассажиров, среди которых оказался старшина милиции при исполнении.

Приняв закамуфлированных оперов за бомжей или за беглецов из мест заключения, бдительный страж обнажил табельный ствол и отконвоировал троицу в свой околоток.

Чтобы выбраться оттуда, ребятам пришлось откупиться: до последнего рубля они выпотрошили свои кошельки. А всё потому, что служебные удостоверения у всех курсантов-участников процесса заранее были отобраны, а ссылки на принадлежность к Школе, как и упоминание этого слова, приказом начальника заведения запрещалось категорически, ибо «конспирация всегда должна быть конспиративной»!

Кстати, секрет Полишинеля, ибо жители Северной столицы знали о назначении казенного здания на Малой Охте задолго до введения его в эксплуатацию, ибо возводилось оно солдатами погранвойск, которые, как известно, входят в состав Комитета госбезопасности.

В дальнейшем каждую неделю в окрестностях сверхсекретной Школы фиксировались многочасовые парковки автомашин с номерами иностранных дипломатических миссий.

Но это уже совсем другая история…

…Как потом рассказывали рязанские проказники, они до последнего междометия исчерпали свой запас непечатных выражений, кляня и Нидерланды с их бунтарями-наймитами, и свою откровенно славянскую внешность, да и инструкторов, под чьим недреманным оком они входили в образ.

В итоге за артистизм и умение перевоплощаться все трое получили от руководства Школы устную благодарность, а за отсутствие на судебном процессе по выговору. Мораль — не переусердствуй.

Наибольшие преимущества имели курсанты, внешне походившие на жителей Советской Прибалтики.

Их снабдили добротными макинтошами, велюровыми шляпами, беретами, импортными зонтами или тростями, а также пенсне без диоптрий. Каждому из «прибалтов» в кассе выдали по 1 руб.10 коп., чтобы к зданию суда они подкатили на такси.

Почему «рупьдесять»? А просто. Новоиспеченным аристократам было рекомендовано добраться до нужного района на трамвае. Затем в двух-трёх кварталах от Дворца правосудия поймать такси и с шиком подкатить к месту назначения.

Кульминационный момент: на глазах у диссидентствующей публики, кучковавшейся у входа, надо было барским жестом вручить шофёру рублевый фантик, как если бы это была купюра в сто рублей.

В ходе инструктажа новоиспеченных прибалтов какой-то курсант-острослов спросил, сколько дублей предполагается осуществить при найме такси и расплате с извозчиками.

Инструктор, вперив взгляд Понтия Пилата в любителя прокатиться за счет ведомства, обнаружил в нём атавистические признаки выходца из Средней Азии. Охальнику тотчас вручили цветасто-полосатый халат на ватине и тюбетейку.

И это было только начало! «Хоттабыч-ибн-Люля-Кебаб» — так штрафника прозвали сокурсники — обязан был научиться выговаривать слова на ташкентский манер, для чего он по четыре часа в сутки занимался в лингафонном кабинете, слушая магнитофонные записи перепалок между аборигенами среднеазиатских республик…

…Много лет спустя Олег не раз задавался вопросом: кому нужен был этот маскарад, фестиваль ряженых? Ведь антисоветские элементы, пытавшиеся попасть в зал суда, сразу раскусили присутствующих на процессе «прибалтов», «узбеков» и «кавказцев», безошибочно определив в них закамуфлированных чекистов.

Ведь всё было куда как просто! На каком судебном заседании в те годы можно было встретить скопище молодых здоровяков, да еще и приблизительно одного возраста?

Ладно там старушки, завсегдатаи всех судебных разбирательств. Делать-то им всё одно нечего. Вот и челночили они день-деньской из зала в зал.

Но молодежь-то! Она ведь у станка днём находилась, у кульмана. Молодыми праздношатающимися, сбившимися в косяки и табуны, могли быть только люди с чистыми руками, холодными головами и горячими сердцами, — то есть исключительно постоянные члены клуба Софьи Власовны и Константина Григорьевича Баранова, что в переводе с диссидентского неоязыка означало: клевреты советской власти из КГБ.

Ленинградские диссиденты, по чьему заданию импортный революционер взялся разбросать листовки, были задержаны, а по местам их жительства проведены обыски с целью выемки шрифтов, клише, отпечатанных листовок и других средств для изготовления антисоветчины.

Внутрикамерной разработкой арестованных было установлено, что Н-кин хранил антисоветчину на даче в местечке Кавголово, что под Ленинградом. В оперативную группу, выехавшую для изъятия подрывных материалов и незаконно нажитого имущества, вошёл и Олег Казаченко.

Подъехали к дому, пригласили понятых, разбрелись по комнатам.

Олег вышел во двор, чтобы выяснить, нет ли на дачном участке других, кроме дома, построек. Роковая его ошибка заключалась в том, что вышел он, никого не предупредив, но, главное, не пригласил с собой понятых.

Стоя на крыльце, Казаченко осмотрелся и в глубине двора обнаружил сарай. К нему от самого крыльца вела хорошо утоптанная тропинка.

Вдыхая весенние ароматы, Олег размеренным шагом двинулся к сараю. Неожиданно тропинка оборвалась, упершись в бугор площадью полтора на два метра.

«Что за чертовщина, — мелькнула мысль у Олега, — как же они добираются до сарая?»

…Говорят, «умный в гору не пойдёт». Казаченко, хоть и не дурак, — пошёл. Да ещё как пошёл! Действительно, какой размах шага может иметь уверенно стоящий на земле молодой человек ростом 182 см? Правильно: не меньше метра. Поэтому, шагнув, он угодил в вершину бугра, под которым притаилась выгребная яма!

Да-да, та самая, над которой некогда возвышалась знакомая всем дачникам деревянная постройка «М» и «Ж». Старую будку, после заполнения выгребной ямы, осенью свергли. Новую поставить не успели — дачный сезон ещё не начался.

…Окунувшись в смердящую субстанцию по самый подбородок, Казаченко завопил благим матом. Скорее от неожиданности, чем от страха.

Да кто ж услышит? Если даже его небесный ангел-хранитель пребывал в дрёме, ибо бодрствуй он, разве вляпался бы Олег в дерьмо?!

Резким движением Казаченко выбросил обе руки вверх. Со стороны могло показаться, что он разминается перед заплывом в стиле «баттерфляй».

«Без паники!» — закричал сам себе Олег, пытаясь повернуться на 180 градусов.

Не тут-то было! Вязкие, склизкие нечистоты сковывали движения, хуже того, — засасывали вниз, в небытие.

…Работая руками, теперь, уже в стиле «брасс», Олег попытался подтянуть колени к животу. Сгруппировавшись, он синхронным рывком рук и ног сумел не только выбросить из жижи плечи, но и развернуться в пол-оборота в ту сторону, откуда сорвался секундой раньше.

Первый успех вселил надежду, придал силы. Однако теперь появилась невыносимая резь в глазах. Растревоженная ядовитая жижа, булькая и пузырясь, испускала из своего чрева клубы аммиачных испарений, которые проникали во все клетки тела, а главное, — в бронхи и лёгкие. Грудь будто кольчугой сдавило…

Пот застилал глаза, но всё же Олегу с третьей попытки удалось достичь ближнего края ямы и выпростать наружу обе руки. Под тонким слоем земли ногти вонзились во что-то твёрдое.

Бревно! Когда-то оно, видимо, являлось основанием свергнутой будки, теперь же бревно стало последней опорой Казаченко.

Вцепившись в деревянную находку, Олег попытался отдышаться. Какое там! Дышать в этом смраде было просто нереально!

От напряжения, казалось, вот-вот закипит кровь под ногтями. На последнем издыхании Казаченко проверил, насколько твёрдо закреплено бревно и не рухнет ли оно под ним, когда он подтянется на руках.

Вложив в рывок всю волю и остаток сил, Олег отжался руками на бревне. В жиже остались только ноги.

Рухнув грудью на землю, он раскинул руки, прижался щекой к травяной поросли, вмиг ставшей родной и желанной. Выкарабкался!

…Радости не было. Вместо неё полное безразличие и опустошённость. Лишь губы по инерции продолжали шептать: «Шалишь… шалишь… шалишь!»

С трудом приподняв голову, Олег заметил, что из прокушенной губы сочится, капая на землю, кровь.

Вскинул руку, чтобы утереть рот. Спохватившись, отдёрнул её в сторону с такой силой, что заныло плечо.

Боль вернула способность воспринимать реальность. Первый раз в жизни он ощутил, как хрупка грань между жизнью и смертью.

«Муштруй себя, а не вынянчивай!» — возникли вдруг в памяти любимые строчки из стихов отрочества. Олег сделал над собой усилие, встал на ноги, и, пошатываясь, побрёл к дому.

…На крыльце курили курсанты из опергруппы. При появлении Казаченко они оцепенели. Пожалуй, выйди из кустов снежный человек или инопланетянин, они встретили бы его с меньшим изумлением.

«Водки! — заорал следователь, возглавлявший мероприятие. — Водки или коньяка! Быстро!»

Хозяин с готовностью подал початую бутылку «Столичной».

Следователь заставил Олега опорожнить бутылку до дна и, заговорщицки подмигнув, прошептал ему на ухо:

«Хозяину, этому антисоветчику, за то дерьмо, что он тебе подложил, мы дополнительный срок впаяем!»

И потирая руки, беззвучно засмеялся своей шутке.

В разгар холодной войны спецслужбы США и НАТО, с одной стороны, СССР и Варшавского Договора — с другой, соревновались между собой, изобретая всё более изощрённые способы похищения секретов. В той гонке не определить ни победителей, ни побежденных, ибо об успехах все помалкивали, провалы же говорили сами за себя.

Было в тех действиях противоборствующих спецслужб что-то общее с поведением маленьких детей: шум в детской свидетельствует, что там всё в порядке, а тишина внушает подозрение. В скрытом от глаз противоборстве спецслужбы действовали отнюдь не в духе рыцарских турниров — на войне как на войне, для достижения успеха все средства хороши, если они наносят урон противнику, даже если и выглядят неэстетично.

В середине 1970 годов Первый главк КГБ (внешняя разведка) добыл данные, что капитанам торговых судов, ходивших под флагами стран — членов НАТО и регулярно посещавших советские порты, под персональную ответственность были вручены секретные «Пакеты», которые, в частности, содержали:

— предписание, регламентирующее действия команды в случае ядерного конфликта (дня «Д»);

— список морских баз, банков и финансовых институтов, принадлежащих явным или тайным союзникам Североатлантического блока, готовых оказать судну режим наибольшего благоприятствования в день «Д»;

— свод рекомендаций, как избежать интернирования, находясь в портах СССР или его союзников при наступлении дня «Д»;

— меры, что необходимо предпринять при встрече с советскими военными кораблями и с субмаринами в нейтральных водах в день «Д»;

— предполагаемые маршруты ухода в день «Д» в безопасные порты судов, груженных стратегическим сырьем;

— блок натовских кодов и шифртаблицы, действующие в течение двух лет.

Словом, в «Пакете», как в волшебном ларце, было собрано всё, что успели выдать на-гора стратеги-теоретики, то, за чем охотился и по крупицам выбирал Комитет госбезопасности из неводов агентурной и технической разведки.

Утрата «Пакета» или его вскрытие без санкции директивных органов НАТО приравнивались к совершению особо опасного государственного преступления и карались по законам военного времени. Виновным грозил длительный срок тюремного заключения.

Согласно регламенту НАТО, «Пакетом» были оснащены суда, отвечающие следующим требованиям:

а) судно используется для транспортировки материалов стратегического назначения (нефть, руда, и т. п.);

б) лайнер оснащен современным навигационным оборудование, а его грузоподъемность (дедвейт) составляет не менее 40 тысяч тонн;

в) опыт безупречного мореплавания капитана — не менее 10 лет. Вместе с тем «Пакет» отсутствовал на тех судах, — даже если они отвечали перечисленным требованиям, — где капитаном был грек. Русские и греки — православные, поэтому, по мнению руководства НАТО, советской разведке было проще подобрать ключи к грекам-единоверцам.

В целях выявления контактов с советскими спецслужбами должностные лица, имевшие доступ к «Пакету», находились под неусыпным контролем натовских контрразведывательных органов, регулярно подвергались проверкам и тестированию, в том числе и на полиграфе.

Изучив поступившие данные, аналитики КГБ пришли к заключению, что с большой долей вероятности «Пакет» являет собой материализованный плод научно-изыскательских работ спецслужб военно-морского ведомства НАТО и в ближайшие годы будет основным документом, регламентирующим работу судов торгового флота всех стран Североатлантического альянса в Восточном полушарии.

С легкой руки первого заместителя начальника Первого главка генерал-лейтенанта Вадима Кирпиченко, человека с развитым чувством юмора, «Пакет» обрёл ироничное наименование: «плавающий ящик Пандоры».

Данные о содержимом «Пакета» и выводы аналитиков были рассмотрены на Коллегии КГБ, затем председатель Ю.В. Андропов доложил их на заседании Политбюро, где прозвучало категоричное требование этого священноначалия КПСС: «Добыть!»

И «Пакет» стал объектом первоочередных устремлений спецслужб СССР и стран Варшавского Договора, чьи порты посещали торговые суда указанной классификации.

Завладев «Пакетом», мы могли открыть много неизвестного для нас о целях и приоритетных направлениях деятельности противника в морских широтах Восточного полушария, а также оценить степень его осведомленности о принятых нами мерах по обеспечению безопасности.

Сведения, содержащиеся в «Пакете», кроме прочего, могли способствовать выявлению каналов утечки наших секретов к противнику и как следствие — совершенствованию методов зашифровки военно-морских программ.

В резолютивной части протокола заседания №__от__ января 197__ года Коллегия констатировала: «Содержимое “Пакета” стоит того, чтобы не экономить на способах его приобретения».

Вместе с тем, заполучив «Пакет», надо было предпринять исчерпывающие меры, чтобы натовские стратеги оставались в неведении о нашем «прозрении», в противном случае они могли внести туда изменения.

На Лубянке пришли к заключению, что оптимальным способом сохранить в тайне от противника нашу осведомленность о содержимом «плавающего ящика Пандоры» является установление долгосрочных агентурных отношений с капитаном, который передаст «Пакет», ибо поп-расстрига — самый рьяный атеист.

Зимой 1978 года с английским судном-рудовозом в советских широтах Баренцова моря случилась трагедия. Ночью в шторм оно напоролось на льдины, получило пробоины и затонуло.

Ближе всех к месту катастрофы дрейфовали наш эсминец и подводная лодка, которые несли боевое дежурство. Они поспешили на сигнал «SOS», но всё было кончено ранее их прибытия. Удалось спасти двух членов экипажа, которые вскоре скончались от переохлаждения. Один из них, старший помощник капитана, в бреду беспрестанно бормотал одно слово, звучавшее как «пакет», или «конверт».

По прибытии на базу подробности спасения англичан были доложены в Москву шифртелеграммой, где в деталях излагалось и само происшествие с английским рудовозом, и навязчивое состояние старпома, в бреду упоминавшего какой-то пакет или конверт.

Учитывая, что рудовоз принадлежал к той категории судов, которые имели на борту секретный «Пакет», в Мурманск вылетели высшие офицеры КГБ. Многочасовые подводные работы дали результат: из глубин на поверхность подняли сейф капитана. Среди судовых документов обнаружили и вожделенный «Пакет».

Словом, не было счастья, да несчастье помогло. Казалось, протяни руку — жар-птица твоя.

Как только младший по должности — начальник мурманского Управления КГБ — ножницами вспорол полихлорвиниловую оболочку, «Пакет» полыхнул ярким белым пламенем.

Карьерный зуд и доложенческий пыл возобладали над осторожностью, а жар-птица взмыла ввысь, оставив на прожженном сукне стола обугленное своё перо — горстку пепла.

Шли годы, морские просторы бороздили торговые суда, чьи сейфы были беременны секретной натовской информацией, а она — увы! — по-прежнему оставалась для нас тайной за семью печатями.

«Неужели нет ни одного капитана в торговом плавсоставе стран — участниц НАТО, — недоумевали в директивных подразделениях Комитета, — кто за обильное вознаграждение соблазнится выдать “Пакет”?! Если таковых нет, значит, надо вынудить кого-нибудь поделиться секретами!»

По указанию генерал-майора Кудрявцева, мастера филигранных операций, чья Отдельная служба координировала охоту за морскими секретами НАТО, был осуществлен ряд подготовительных мероприятий для выхода на контакт с капитаном — владельцем «Пакета».

Так, на учет были взяты все суда определенной категории, регулярно посещавшие порты СССР; добыта информация о семейном статусе, финансовом и материальном положении капитанов; их характере, привычках, склонностях, сексуальной ориентации и т. п.

Словом, собраны все необходимые данные, которые могли способствовать беспроигрышному общению с держателем «Пакета». Территориальным органам, осуществлявшим контрразведывательное прикрытие портов, вменялось в обязанность незамедлительно информировать Отдельную службу о предстоящем заходе судов указанной категории.

Ждать долго не пришлось — на стол генерала Кудрявцева легла шифртелеграмма, в которой сообщалось, что 12 октября 1981 года в Новороссийск для загрузки должен прийти итальянский супертанкер «Genova», дедвейт которого составлял 120 тысяч тонн; стаж работы капитана-итальянца — более 20 лет. Разумеется, танкер входил в категорию судов, имевших на борту «Пакет».

Ознакомившись с телеграммой, генерал удовлетворенно потер ладони: на его взгляд, дата прибытия итальянца и некоторые другие обстоятельства могли способствовать успешной реализации его плана по завладению «плавающим ящиком Пандоры».

Первое. В октябре Черное море в районе Новороссийска буквально звереет — штормовой ветер зюйд-вест гонит к берегу бесконечную гряду волн высотой с двухэтажный дом, поэтому всякое прибывающее судно, чтобы не быть опрокинутым боковой волной, вынуждено беспрестанно маневрировать в траверзе порта. При этом ни один уважающий себя штурман не станет отмечать на судовой карте эти многочисленные и, главное, беспорядочные передвижения. А уж через день восстановить их по памяти невозможно.

Второе. Спецслужбам НАТО и капитанам иностранных судов известно, что по дну акватории новороссийской бухты пролегает кабель стратегического назначения, связывающий штаб Краснознаменного Черноморского флота в Севастополе с военно-морской базой в Поти.

Третье. Согласно положению Гаагской конвенции, выведение из строя средств связи государственного значения карается огромным штрафом — 100 тысяч долларов за каждый день дисфункции. И хотя компенсацию пострадавшей стороне выплачивает Ллойдовская страховая компания, это не значит, что иностранные физические лица, виновные в нанесении ущерба, освобождаются от материальной ответственности. Из их жалованья вычитаются огромные суммы в счет частичного погашения затрат страховщиков.

Генерал Кудрявцев решил использовать перечисленные нюансы, чтобы обвинить капитана супертанкера «Genova» Доменико Дзаппу в повреждении стратегического кабеля при попытке стать на якорь.

Решено — сделано.

11 октября 1981 года генерал Кудрявцев и капитан Олег Казаченко, свободно владевший итальянским языком, прибыли в Новороссийск.

«Нет ничего лучше плохой погоды!» — хмыкнул генерал, ознакомившись с метеосводкой на ближайшую неделю.

Действительно, шторм должен был бушевать еще 5–7 дней. Этого времени, считал генерал, более чем достаточно, чтобы убедить Дзаппу, что якорем именно его судна поврежден кабель. А компенсацией за причиненный ущерб будет «Пакет»!

Дзаппу вызвали в администрацию порта радиограммой и послали за ним пограничный катер. Шторм на море был не менее 5 баллов, поэтому расстояние в три кабельтовых утлое суденышко преодолевало около часа. Столько же времени потребовалось и на обратный путь, хотя в штиль на это тратилось не более 15 минут.

После взаимных приветствий Казаченко, выступавший в роли переводчика, представил Кудрявцева как заместителя начальника Новороссийского порта.

Генерал был настроен бескомпромиссно и без предисловий начал мозговую атаку: предъявил Дзаппе видеофильм о зигзагообразных метаниях его судна в траверзе порта и попытках стать там на якорь. Комментируя передвижения «Genova», он упирал на то, что именно его якорь повредил стратегический кабель.

Дзаппа повел себя неожиданно агрессивно, аргументы генерала встретил в штыки, фильм обозвал дешевым монтажом, а повреждение кабеля якорем «Genova» отверг категорически. Грозил обратиться в Ллойдовскую страховую компанию, чтобы из ее экспертов и военных специалистов НАТО учредили независимую комиссию, которая проведет эксперимент и выяснит, действительно ли «Genova» повредил стратегический кабель…

«Мне нравится, дружок, твоя угроза созвать комиссию, — мысленно усмехнулся генерал. — Это означает, что блеф с повреждением кабеля удался, и ты его заглотил! А теперь — второй акт спектакля, и посмотрим, как ты запоешь, когда я выложу перед тобой “туза из рукава”!»

Генерал Кудрявцев попросил кофе для всех, поудобнее устроился в кресле и в доверительном тоне озвучил Дзаппе то, чем его снабдили коллеги из Первого главка.

Согласно добытым Первым главком данным, на «Genova» в должности старшего помощника капитана ходила единственная в Западной Европе женщина-мореход, красавица Нина Бельграно двадцати пяти лет от роду.

Дзаппа влюбился в нее, когда она еще была курсантом Генуэзской мореходной академии. Девушка ответила взаимностью, и стареющий морской волк, употребив все свои связи, устроил её к себе на танкер, чтобы оставшиеся до пенсии годы использовать красавицу в качестве походно-морской жены.

Двоеженство дорого обошлось Дзаппе: он по уши погряз в долгах. Тайно сожительствуя с Ниной, он продолжал содержать официальную жену и двух малолетних дочерей, обманывая себя тем, что честь морехода в четвертом поколении не позволяет ему бросить семью.

Со временем молодая разлучница становилась всё более требовательной по части бриллиантов и предметов роскоши. Расточительство «невенчанной жены», оказавшейся ненасытной пиявкой, изматывющие душу мысли о долгах и их погашении, страх быть уличенным инспекторами из Службы собственной безопасности мореходства в двойной жизни, и по этой причине потерять престижную работу и лишиться пенсии, сказались на здоровье Дзаппы.

Очередная плановая диспансеризация выявила у него истощение нервной системы. Для Дзаппы то был не просто шок — то была катастрофа! Такое медицинское заключение-приговор, будь оно внесено в его карту капитана, грозило досрочным списанием на берег и потерей любовницы. За огромную взятку (опять влез в долги!) председателю врачебной комиссии заключение было изменено, и Дзаппа остался на капитанском мостике, Нина — в его постели.

С искренней участливостью в голосе, будто обсуждая интимный вопрос с дорогим другом, генерал Кудрявцев спросил Дзаппу, чем чревато ему, капитану итальянского флота, сокрытие двоеженства? Да и вообще, как будет воспринят коллегами, друзьями, наконец, официальной женой его походно-морской роман, если, не дай бог, о нём раструбят итальянские, французские и немецкие газеты?

Выслушав перевод, Дзаппа потянулся за сигаретой.

Не дождавшись ответа, на который ни Кудрявцев, ни Казаченко, в общем-то, не рассчитывали, генерал забил последний гвоздь в гроб капитана: напомнил ему, что каждый день простоя в Новороссийске из-за поврежденного кабеля обернется для него финансовым крахом, и на что тогда содержать малолетних дочерей? Но всего этого можно избежать, если…

— Volete la busta? — срывающимся голосом Дзаппа прервал генерала.

Кудрявцев вопросительно взглянул на Казаченко.

— Товарищ гене… то есть, Владимир Петрович! Дзаппа спросил: «хотите конверт, то есть “плавающий ящик Пандоры”»?

— Не только! — безапелляционным тоном произнес Кудрявцев. — Пусть расскажет, как его вскрывать, ведь он же, словно японский самурай, самоуничтожается… Мы это уже проходили! Заодно, Олег, успокойте его: через сутки «Пакет» вернется к нему…

Выслушав перевод, Дзаппа стал покладистым и сговорчивым. Сообщил, что «Пакет» надо вскрывать в специальной барокамере, лишенной кислорода, чтобы избежать его аутодафе.

…В Москву с драгоценным грузом вылетел капитан Казаченко, а генерал-майор Кудрявцев в Новороссийске завершил операцию «ПАКЕТ» вербовкой капитана…

…«Пакет» Дзаппе вручили ранее истечения оговоренного срока. Изумление итальянца было неподдельным.

…Спецам из 12-го оперативно-технического отдела потребовалось около трех часов, чтобы вскрыть и выпотрошить «Пакет». Но и это еще не всё!

Чтобы противник оставался в неведении нашей осведомленности в секретных натовских предписаниях и в кодах, надо было придать «Пакету» первозданный вид. На это потребовалось еще около двух часов…

В общем, в 1981 году КГБ не только завладел натовскими секретами, но и приобрел агента среди командного плавсостава Италии, и он до пенсии работал в пользу СССР под псевдонимом «Мессия», наслаждаясь общением с красавицей Ниной Бельграно…

…Чтобы не расшифровывать перед участниками операции ценность добытой информации и создать впечатление, что выполняли они работу обыденную, руководство Комитета приняло решение никого не поощрять.

— В Центре перезашифровались! — резюмировал генерал Кудрявцев.

В середине XX века приобретение технической информации незаконными методами называлось коммерческим шпионажем. Обычно к нему прибегали конкурирующие компании, действовавшие в частном секторе экономики. Но в 1980-е годы, когда хищениями технологий занялись целые отрасли держав-соперниц, появился термин «промышленный шпионаж».

В отличие от экономической разведки, которая главным образом имеет дело с открытыми источниками информации, промышленный шпионаж предполагает добывание сведений традиционными тайными способами: через вербовку секретарш, специалистов компьютерных программ, технического и обслуживающего персонала.

Работники этой категории зачастую имеют самый прямой доступ к интересующей информации. А их невысокие должности и мизерная заработная плата дают простор для различных манипуляций со стороны офицеров-вербовщиков из иностранных спецслужб.

Авторитетные эксперты секретных служб отмечают, что грань между экономической разведкой и промышленным шпионажем весьма тонка и условна. То, что для одной страны — экономическая разведка, для другой — промышленный шпионаж. Китай, к примеру, держит свою экономическую статистику под таким жестким контролем, что в конце 1980-х даже объявил о введении ограничений на поступление финансовых известий внутрь страны. В Поднебесной традиционно считается, что несанкционированное разглашение любой финансовой информации есть столь же серьезное нарушение норм и правил безопасности, как и разглашение военных сведений.

На 1980-е пришелся пик промышленного шпионажа, и все западные спецслужбы, прежде всего американские, были озабочены не только проведением традиционных вербовок среди персонала иностранных промышленных фирм, но также и созданием фиктивных компаний, имеющих фальшивые лицензии для приобретения производственного оборудования, которое не может быть ввезено в страну на законных основаниях.

В этот незаконный промысел — промышленный шпионаж — вовлечены все инженерно-технические работники, а с ужесточением «войны технологий» он еще и «помолодел». Сегодня студентам зарубежных учебных заведений разного уровня — особенно это в традициях стран Юго-Восточной Азии — во время получения образования дополнительно прививаются навыки шпионажа.

В Токийском университете студенты любого факультета, давшие согласие пошпионить в научно-исследовательских институтах или на промышленных объектах западноевропейских стран, освобождаются от воинской повинности. При получении высшего образования они проходят специальную подготовку, а затем безвозмездно нанимаются лаборантами к местным ученым, занятым исследованиями в той области, с которой им позже придется иметь дело в стране заброски. А технический факультет университета западные спецслужбы вообще прозвали «кузницей кадров» промышленного шпионажа. Там адептов обучают азам научно-технической разведки, затем для приобретения ими практического разведывательного опыта по линии культурного обмена засылают в Германию, Великобританию, Францию, в США.

Так, в 1980 году в Париже, во время экскурсии по лаборатории всемирно известной фирмы «Кодак», японские студенты, выполняя задание тайных наставников из спецслужб, «случайно» обмакивали кончики своих галстуков в химические реактивы, чтобы по возвращении на родину выяснить входящие в них компоненты.

В 1980-е годы особорежимное совместное предприятие (СП) СССР — ГДР «Висмут» по добыче и обработке урановой руды для советской атомной промышленности являлось объектом первоочередных разведывательных устремлений спецслужб НАТО.

Основные производственные мощности по обогащению урановой руды были сосредоточены у Рудных гор, в городе Карл-Маркс-Штадт, и наиболее активные акции по инфильтрации своей агентуры в структуру СП предприняла Федеральная разведывательная служба Западной Германии — БНД. Попытки агентурного проникновения сочетались с вербовочными подходами западногерманских разведчиков к сотрудникам предприятия…

Майским утром 1980 года подполковник Казаченко, заступив на дежурство в представительстве КГБ СССР в Берлине, принял заявителя, назвавшегося Вальтером Гизе.

Следуя должностной инструкции, запрещавшей принимать письменные заявления от представителей титульной нации, Олег порекомендовал ему обратиться к дежурному офицеру МГБ ГДР (в народе более известному как «Штази»). Визитер предложение отверг и на хорошем русском заявил, что за пару сотен марок готов сообщить «старшим братьям» — сотрудникам КГБ, — как днем ранее его пытался завербовать офицер БНД (западногерманская Федеральная разведывательная служба), некий Густав Вебер.

Казаченко с недоверием воспринял слова посетителя: за время службы в контрразведке ему пришлось иметь дело с таким количеством прохиндеев и чудаков, что поневоле усомнишься в порядочности и психическом здоровье всего рода человеческого!

Заметив в глазах Олега сомнение, Гизе предъявил служебное удостоверение инженера «Висмута» и с улыбкой добавил, что не только долг интернационалиста заставил его обратиться в советское представительство, но и желание «срубить толику деньжат», а от крохоборов из «Штази» их ему не дождаться…

Чтобы узнать больше о заявителе, Казаченко похвалил его русский язык. Уловка сработала, и Гизе рассказал, как в 1943 году он, штурмман СС, попал в плен и до 1955 года восстанавливал разрушенные объекты народного хозяйства Советского Союза, где и выучил язык Пушкина и Толстого.

Рассказ Гизе звучал убедительно, его искренность внушала доверие, и Казаченко, амбициозный офицер-агентурист, не устоял перед искушением приобрести в лице этого циничного, но, как казалось Олегу, рефлексирующего малого источник информации.

Он играючи провел вербовку немца, успокоив себя тем, что победителей не судят. Тем более что мысленная модель операции по компрометации офицера БНД, о котором сообщил Гизе, представлялась ему беспроигрышной.

Инициативу Казаченко поддержал его начальник полковник Козлов. Вместе они отработали Гизе линию поведения, способствующую завоеванию доверия западногерманского разведчика, с целью последующего разоблачения и захвата его с поличным.

Однако глава представительства генерал-майор Беляев был категорически против единоличного решения судьбы шпиона. Его аргументы были неоспоримы:

«“Висмут” — совместное предприятие, значит, работу с Гизе для реализации всех мероприятий надо вести совместно с немецкими товарищами!»

Этой сентенцией генерал Беляев не ограничился и согласовал оперативную разработку лазутчика с шефом Главного управления разведки (ГУР) Маркусом Вольфом.

Выяснилось также, что генерал Вольф еще до появления Вебера в Карл-Маркс-Штадте имел на него пухлое досье, поэтому все мероприятия проводились под личным контролем главы ГУР…

Прогуливаясь с корзинкой из ивовых прутьев по девственно нетронутому лесу в окрестностях Карл-Маркс-Штадта и собирая мароны — благородные грибы, цветом и размером напоминающие спелые каштаны, — Густав Вебер, сотрудник 1-го отделения по атомной физике, химии и бактериологии Научно-технического управления БНД, размышлял о своей судьбе.

«Монте-Карло, кабаре, агентессы-стриптизерши в антрактах между актами любви укладываются рядом с русским генералом и в постели выполняют твое задание: расспрашивают его об операциях Организации Варшавского Договора; моментальные — за коктейлем на дипломатических приемах и светских раутах — вербовки послов и министров недружественных стран; лихие нападения на курьеров и похищения шифровальщиков противника; пачки хрустящих банкнот в “дипломате”, сексуальные оргии с длинноногими блондинками и пышногрудыми мулатками…

Именно такая картина двадцать лет назад грезилась нам, выпускникам разведшколы в Пуллахе. Боже мой, как же все это наивно, если б не было так грустно. Впрочем, я сам виноват в своих разочарованиях: напридумывал себе беззаботное, переполненное яркими приключениями путешествие, забыв о сермяжной правде бытия разведчика, где весь путь усеян капканами и минами, а не развлечениями…

Да, кандидат в разведчики сродни абитуриенту медицинского факультета: тот, став студентом, верит, что разгадал формулу счастья и даже мысли не допускает, что однажды будет проктологом и ему придется иметь дело с геморроем…

Мог ли я двадцать лет назад представить, что когда-нибудь буду месить грязь в дебрях Рудных гор и выступать в роли грибника? Нет, конечно!

Стоп-стоп, Густав, не пора ли вспомнить мудрый совет наставников из разведшколы: “никогда не занимайся самопрограммированием и никогда не думай о себе плохо!”

Дебет с кредитом ты уже свёл, так? А что в сухом остатке? Есть ли там что-то позитивное? Еще бы! Три месяца назад удалось завербовать инженера-секретоносителя с “Висмута” — Вальтера Гизе!

Спасибо рейхсфюреру Генриху Гиммлеру, сумевшему до взятия русскими Берлина в 1945-м переправить картотеку личного состава войск СС в Мюнхен. А я не поленился туда съездить и потратил неделю на поиски и доскональное изучение анкеты Гизе. При встрече я напомнил ему о его арийских корнях, об эсэсовском прошлом и об унижениях, перенесенных им в плену у русских. Всё это должным образом подействовало на него. В заключение я сделал ему такое предложение о сотрудничестве, которое он не мог отклонить, и уже через день сам вышел на связь! Более того, на первую же явку притащил сведения, представляющие такой интерес для Научно-технического подразделения БНД, что вмиг был оформлен особо ценным источником под псевдонимом “Янтарь”.

После этого, правда, пришлось перестраиваться “на марше” и отменять все личные встречи с ним в городских гаштетах, а для связи использовать только тайники. Ничего не поделаешь — конспирация превыше всего!

На последней явке “Янтарь” передал описание трех тайников. Первый я уже обработал. Сегодня очередь второго… Стоп, похоже, я уже у цели!»

Вебер остановился у края поляны, корзину с грибами поставил у ног, вынул из кармана жилета клочок бумаги и сверился со шпаргалкой.

В центре поросшей некошеной травой поляны возвышался кряжистый дуб. В стволе, в полутора метрах от земли, зияло дупло. Немец поморщился: высоко! Лучше бы дупло было на уровне травы — нагнулся, будто гриб срезать, а на самом деле выпотрошил тайник.

Разведчик обошел поляну по периметру и, никого не обнаружив в кустах, приблизился к дубу. Сунул руку в дупло и тут же с воплем отпрянул в сторону:

«Проклятье! “Янтарь” не учел, что я на две головы ниже его, и мои руки соответственно короче, поэтому я не могу дотянуться до дна дупла, где лежит контейнер!»

…Чертыхаясь и проклиная верзилу «Янтаря», коротышка Вебер еще раз обследовал кусты в округе и, убедившись, что там никого нет, в задумчивости остановился напротив дуба. Наконец, пришпорив себя кличем: «Арийцы так просто не сдаются!», грудью припал к дереву.

Ломая ногти о замшелую вековую кору, сдирая кожу ладоней, Вебер стал медленно взбираться вверх. Через десять минут неимоверных усилий ему удалось взобраться на нижние ветви. Раскорячившись на них так, что ягодицы оказались выше головы, он окунул руку в дупло и кончиками пальцев нащупал вожделенный контейнер.

Прежде чем достать его, повертел головой, чтобы удостовериться, что никто за ним не наблюдает, но увидел лишь крышу какого-то строения с круглым чердачным оконцем в торце. До строения было около километра.

Конечно, Вебер, опытный разведчик, понимал, что для телеобъектива это не расстояние, но был настолько уверен в надежности «Янтаря», что не придал значения увиденному. До боли в плече одной рукой он обхватил ветвь и, резко подавшись вперед, выхватил из дупла контейнер и сунул в карман жилетки.

Промокший от пота, со сломанными ногтями и окровавленными ладонями, в изодранных джинсах Вебер спрыгнул на землю. Подхватил корзину с грибами — сработала генетическая немецкая аккуратность — и, шатаясь, побрел к оставленному на автобане «мерседесу», где тотчас оказался в объятиях полицейских и людей в штатском. Из кармана жилетки они извлекли контейнер с микрофотопленками, и предъявили сознательным немецким гражданам, случайно оказавшимся на месте происшествия…

Вебер протестовал. Потрясая дипломатическим паспортом сотрудника министерства иностранных дел Западной Германии, он клялся, что нашел контейнер, собирая грибы, и подобрал его из чистого любопытства.

Окружавшие его люди в штатском и полицейские в знак согласия кивали головами и, улыбаясь, составляли протокол. Сознательные прохожие, упиваясь своей ролью понятых, возмущались вероломством «дипломата-грибника».

Подписывать протокол Вебер отказался. Впрочем, подписей остальных участников действа хватало для того, чтобы объявить его персоной нон грата и выслать из страны.

…Процедура оформления протоколов по задержанию Густава Вебера в связи с действиями, несовместимыми с его дипломатическим статусом, подходила к концу, как вдруг Казаченко увидел, что из окна подъехавшего «мерседеса» выглядывает… Маркус Вольф!

Он приветственно помахал рукой группе захвата и, одарив Вебера одной из своих самых подкупающих улыбок, пригласил занять место на заднем сиденье. Затем потребовал передать изъятый у разведчика контейнер и протоколы.

Проходя мимо Олега, переодетого в форму гэдээровского полицейского, Вебер полоснул его кинжальным взглядом и прошипел:

«Вы меня еще не знаете, я из этой свинской ситуации сумею вырезать кусочек ветчины для себя, вот увидите!»

— Не видать нам орденов, товарищ полковник, — провожая взглядом удаляющийся «мерседес», произнес Олег. — Генерал Вольф на наших спинах в рай въехал, а мы, наивные, губы раскатали, дырочки на мундирах собрались сверлить…

— Не дрейфь, Олег Юрьевич! — Козлов похлопал Казаченко по плечу. — Что бы ни предпринял генерал Вольф, всё пойдет в актив не только ГУР, но и КГБ, ведь он считает Юрия Владимировича своим старшим братом. А то, что Вольф делает сейчас, называется «работа на контрасте»: мы с тобой — злые дяди, а он — добрый… То есть играет роль спасителя, кто поможет провалившемуся разведчику выйти сухим и чистым из дерьма, в которое тот угодил…

— Каким образом?

— Для начала генерал Вольф покажет Веберу фото, где тот, раскорячившись на дубе вверх тормашками, пытается «обработать тайник» — достать из дупла контейнер.

Пояснит, что его фотография и пространный комментарий о шпионе с дипломатическим паспортом, которого сознательные граждане Восточной Германии задержали с поличным в расположении особорежимного объекта, появятся в газетах всех стран Варшавского договора и в коммунистических изданиях Западной Европы… Публикации с фото Вебера сначала обнаружит Информационно-аналитический отдел БНД, а затем они лягут на стол его руководства…

Далее генерал Вольф сочувственно посетует, что путь каждого разведчика усеян банановой кожурой, которая зачастую лежит на льду. Карл-Маркс-Штадт и есть тот самый лёд и та самая кожура, на которой Вебер поскользнулся и упал — ну с кем не бывает!

А в конце беседы генерал вобьет последний гвоздь в гроб разведчика-неудачника: участливо поинтересуется, не скажется ли провал операции по добыванию информации о «Висмуте» на размере его пенсионного пособия — ведь Вебер утратил бдительность и не распознал подставу в лице инженера Гизе!

Когда генерал Вольф убедится, что его доводы достигли цели и Вебером восприняты положительно, тогда он начнет говорить с ним как профессионал с профессионалом: сделает ему такое предложение, от которого тот не сможет отказаться…

— А именно?

— Предложит поработать на ГУР…

— Лихо!

— Лихо девки пляшут, а такие, как Вебер, на КГБ и ГУР за деньги пашут!

Густав Вебер принял-таки предложение поработать на Главное управление разведки и стал еще одним «боевым патроном в обойме» Маркуса Вольфа. Впрочем, он был не одинок.

1. Согласно разработанному КГБ и ГУР плану, завербован заместитель начальника службы тыла НАТО контр-адмирал Герман Людке, которому в силу служебного положения известны все места базирования тактического ядерного оружия, дислоцирующегося на территории Западной Европы.

2. КГБ и ГУР привлекли к сотрудничеству начальника мобилизационного управления Министерства обороны ФРГ полковника Йоганна Хенка и заместителя начальника Федеральной разведывательной службы (БНД) Западной Германии генерал-майора Хорста Вендланда.

3. В течение ряда лет плодотворно работал в пользу ГДР и СССР начальник управления Министерства экономики Ганс Шенк.

Сразу после разоблачения земной путь упомянутых лиц был прерван насильственной смертью, однако ни один эксперт не взялся бы утверждать, что то были самоубийства.

Западногерманский официоз подавал дело так, будто все чиновники предпочли покончить с собой, нежели признать себя агентами КГБ или ГУР и испытывать унижение на допросах и во время судебного разбирательства.

Однако многие историки секретных служб считают, что их убрали ЦРУ и БНД, дабы избежать позора и не допустить судилища над ними, в результате которого на государственные институты ФРГ пала бы тень…

Как бы то ни было, рискну предположить, что неразоблаченных агентов КГБ из числа высших офицеров ФРГ и высокопоставленных чиновников, что и по сей день «таскают из огня каштаны» для Службы внешней разведки РФ и для Главного разведывательного управления Генштаба, осталось гораздо больше, чем «сошедших с дистанции».

1984 год. В разгаре так называемая психологическая война, что Соединенные Штаты вели против Советского Союза. Правда, в те годы подобные подрывные действия советскими СМИ именовались «идеологическими диверсиями», что по сути одно и то же.

Со временем количество перешло в качество, и разрозненные, но многочисленные идеологические диверсии превратились в полновесную войну, которую вели «полководцы от пропаганды».

Основной удар наносило Центральное разведывательное управление, так как для ведения психологической войны США привлекли 90 % людских ресурсов и бюджета этого государственного института-монстра.

В одном из директивных актов ЦРУ о психологической войне отмечалось:

«Координация и использование всех средств, включая прежде всего моральные и информационные, при помощи которых враг лишается поддержки, помощи и симпатий его союзников, нейтралов и собственного населения; приобретается и увеличивается поддержка, помощь и симпатии “пятой колонны” в лице диссидентов внутри враждебного государства».

Совокупность всех методов ведения психологической войны предполагала подрыв государственного строя Советского Союза, и в конечном счете его свержение.

Западногерманский город Франкфурт-на-Майне был одним из центров, откуда ЦРУ координировало ход психологической войны в Восточной Европе. Он, кроме прочего, был средоточием отщепенцев всех мастей из Советского Союза, кто предал свой народ ещё во время Великой Отечественной войны.

Навязчивая идея — как бы более навредить советской власти — ни на минуту не оставляла Азашикова Толика, пожилого горского эмигранта второй волны. Особую остроту идефикс приобретала во время вечерних посиделок в гаштете Франкфурта под названием «Ностальжи», что в переводе на русский означает «тоска по родине».

Азашиков всю свою долгую жизнь был вассалом, служа разным хозяевам.

В 1930-е, будучи осведомителем НКВД в Адыгее, он подвёл «под вышку» десятки религиозных деятелей и горских националистов не только в родных пенатах, но и по всему Кавказу.

В 1942–1943 годах он лобызал сапоги гитлеровским оккупантам Северного Кавказа. Служил сначала в полиции, затем в гестапо, наконец, в Абвере. После войны Толик «переобулся в прыжке»: лихо сменил хозяев, став подручным бывшего гитлеровского генерала Рейнхарда Гелена, главы западногерманской разведки, действовавшей под покровительством ЦРУ.

Генерал высоко оценил способности Азашикова — талант вербовщика и наставника агентуры из числа горских перебежчиков, которых в 1950–1960 годы ЦРУ после соответствующей подготовки забрасывало на Кавказ для проведения диверсий и организации устрашающих акций.

Словом, Азашиков был матерым врагом советской власти и костью в горле КГБ СССР.

В январе 1985 года начальник отделения Второго главного управления (центральный контрразведывательный орган КГБ СССР) подполковник Казаченко прибыл с инспекцией в столицу Адыгейской автономной области город Майкоп.

Ознакомившись с Делом Оперативного Наблюдения (ДОН) «Танцор», фигурантом которого и был Азашиков Толик Меджид, Казаченко понял, что велось оно вяло, шаблонно, без выдумки. Именно тогда ему пришли на память слова авторитетного в кругах германских спецслужб контрразведчика Пауля Леверкюна:

«Работники, наделенные большой фантазией, как правило, нежелательны в гражданской жизни или в обычных условиях, но в контрразведывательной службе они незаменимы. Единообразие действий — это обязательная предпосылка для войск и корпораций, а полёт фантазии и игра воображения — похвальное качество лишь для контрразведчика».

Следуя этому постулату, Казаченко решил внести в ДОН свежую струю и, таким образом, расшевелить объекта, заставить его как-то проявить себя и выказать свои намерения в отношении преданной им родины — Союза ССР.

В один прекрасный день, позвонив по «ВЧ» связи в Москву, Казаченко получил обнадеживающую информацию: на Лубянку из надежных источников поступила информация, что «Танцор» испытывает изматывающее чувство тоски по родине.

И во сне, и наяву он грезит кизячьим дымом адыгейской кухни и вкусом бараньего шашлыка, его преследуют видения ледяной вершины горы Фишт, пенистой реки Белая, где в детстве он купался и ловил рыбу.

Подступала старость, и смутные образы детства и юности в воображении Азашикова трансформировались в беспросветную тоску, в непреодолимую манию побыть хоть час, хоть сутки там, где он появился на свет…

…С учетом данных об эмоционально-психологическом состоянии объекта, Казаченко предстояло придумать нечто нестандартное, из ряда вон выходящее, чтобы подведенный к «Танцору» агент смог выяснить, какие шаги объект намерен предпринять в ближайшее время.

Трудность заключалась в том, что «Танцор» со своим звериным чутьем, очень быстро распознавал людей, кто, выполняя задание КГБ, оказывались рядом с ним. Он либо со смехом прогонял их прочь, либо «сдавал» своим американским хозяевам, не делая при этом различий между русскими гяурами и правоверными кавказцами…

«Ну, держись, “Танцор”! — воскликнул Казаченко. — Я не повторю ошибок моих коллег, и мой агент не будет навязывать тебе знакомство, отнюдь! С ним ты встретишься в “бесконтактном бою”, и посмотрим, сумеешь ли ты удержать удар, да и вообще, устоишь ли ты на ногах на этот раз!»

В майкопском ателье верхней одежды по заказу Казаченко сшили бурку. Да-да, ту самую накидку из козьей шерсти с тонкой войлочной подкладкой, что спасает от горных холодов и пастухов, и пограничников.

Не в силах отказать себе в удовольствии покрасоваться в горско-казачьем наряде, Казаченко накинул бурку на плечи и придвинулся к зеркалу. Восторг! Можно начинать операцию «БУРКА»…

В группу туристов, направлявшихся в Западную Германию, включили агента «Шах» — популярного адыгейского писателя, заместителя директора областного книжного издательства. Вручая ему бурку, Казаченко сказал:

— Это приманка, наживка для горской эмиграции. Вам не придётся никого искать. Они сами найдут вас. Нас интересуют их настроения и намерение посетить Союз, их связи среди западных немцев и американцев.

Разумеется, нужны их адреса и телефоны, но лишь в том случае, если они сами будут их давать. Категорически запрещаю вам проявлять какую-либо инициативу — она должна исходить только от них!

— Не нравится мне эта затея, — сказал «Шах», рассматривая бурку, — я всю жизнь носил плащи и пальто, сейчас вот ношу куртку… А в ФРГ, там вообще буду смотреться пугалом огородным. Да и в обкоме партии стружку могут снять за проявление националистических настроений…

— Бурку наденете, как только покинете самолет, — безапелляционным тоном перебил агента Казаченко, — и всюду будете появляться только в ней, никаких плащей и курток. Тем более что в Европе сейчас беспрецедентные морозы, так что выглядеть будете вполне естественно! Знайте, в бурке — соль, изюминка операции. Обкома не бойтесь — мы вас прикроем…

А теперь внимание: главные сюрпризы вас будут подстерегать во Франкфурте…

— Родина Гёте, — вздохнул «Шах», — а испытывать страдания юного Вертера вы назначили меня, да?

— Дорогой мой, там вам будет не до Гёте и не до Вертера. Во Франкфурте — штаб-квартира ЦРУ и место проживания Азашикова. Знаете такого?

— Еще бы! Кто ж в Адыгее не знает этого предателя?! Он — наше проклятие…

— Если он заявится к вам в номер, гоните его в шею. Скажите, что уже одно его появление компрометирует вас в глазах членов группы, и вы не хотите рисковать своим служебным положением и своей репутацией…

— А если он возьмет и уйдет?

— Тогда будем считать операцию провалившейся. А если не уйдет, тогда…

И Казаченко детально проинструктировал «Шаха», как вести себя при всех возможных вариантах развития контакта с объектом.

На первых порах операция «БУРКА» развивалась успешно. Представитель мало кому известного на Западе кавказского народа в экзотической накидке сразу попал в западногерманскую прессу и на экраны местного телевидения. Вокруг него роем стала кружить горская эмиграция.

«Шах» был со всеми вежлив, обходителен, даже дружелюбен, но не более того. Близко к себе никого не подпускал, сохраняя пафос дистанции. При этом держался в превосходной степени достойно, ведь он — знаменитость в Адыгее!

Трехдневное пребывание во Франкфурте прошло на удивление спокойно. Последний вечер перед вылетом в Москву «Шах» провел в компании наших туристов, которые в благодарность за великолепно проведенную экскурсию потчевали гида-немца копченым адыгейским сыром и шампанским «Абрау-Дюрсо».

В свой номер агент вернулся за полночь и застал там пожилого человека кавказской внешности, сидевшего перед включенным телевизором.

— Вы кто? — с неподдельным удивлением в голосе спросил «Шах».

— Я — Азашиков, — ответил незнакомец и включил на полную громкость телевизор. — Не бойся меня. Я не сделаю тебе ничего плохого.

— Немедленно уходи! — гаркнул «Шах». — В нашей группе полно кагэбэшных сексотов. Я не хочу рисковать…

— Постой! — отмахнулся от него визитер. — Меня ты не интересуешь, хотя должен сделать тебе выговор, потому что законов кавказского гостеприимства ты не соблюдаешь… Ну-ка, дай сюда бурку!

Пришелец дотошно осмотрел нитки на швах и вынес приговор:

— Ей от роду не более недели, и на тебе она висит, как седло на корове. В ней ты похож на чучело. Сними ее и не позорь горцев! Судя по всему, цивильный костюм тебе привычнее… Но сам по себе замысел хорош. Ценю. Приятно иметь дело с умными людьми. Только вот они почему-то считают, что сами воду пьют ртом, а Азашиков, будучи дураком, — носом…

— Убирайся! — крикнул «Шах» и угрожающе двинулся навстречу.

— Вот что, парень, — спокойно продолжил «Танцор», не вставая с кресла и не выказывая ни малейшего беспокойства, — передай тем людям, что послали тебя, чтобы спровоцировать мой выход на авансцену, что я готов работать на них…

Мои условия: три года честного сотрудничества, после чего — спокойная старость в родном ауле. Всё! Пусть присылают связника. Пароль: «Кавказ подо мною, один в вышине». Отзыв: «Орел, с отдаленной поднявшись вершины, парит неподвижно со мной наравне». Знаешь, чьи это стихи?

— Конечно… Михаила Юрьевича Лермонтова… А «орел» — это ты, Толик? — «Шах» даже не пытался скрыть издевку.

— Послушай, молокосос, я в 1943 году не бежал из Адыгеи. Я просто отъехал на безопасное расстояние. Впрочем, тебе этого всё равно не понять — за тебя это сделают твои яйцеголовые шефы из… А с заданием ты справился — хвалю… Прощай!

Азашиков похлопал агента по плечу и исчез, как полночная тень.

…За выполнение задания Казаченко подарил «Шаху» бурку. Тот сделал из нее подкладку для своей зимней куртки, которую носит по сей день.

Связь, как того и просил «Танцор», была с ним установлена, и он три года пытался реабилитировать себя. Хотя это уже совсем другая история…

Все сотрудники советских дипломатических, торговых и других представительств, аккредитованные в Соединенных Штатах, рано или поздно, долго или кратко находились в оперативной разработке контрразведки ФБР. Пространство вокруг них всегда контролировалось специальной акустической техникой, прозванной «жучками».

И хотя они вездесущи, но оливку с «жучком» в бокале с мартини можно найти лишь в романе о Джеймсе Бонде. А дрессированных белых мышей, доставляющих «жучков» к цели по водосточным трубам, — лишь в шпионском боевике «Большой провал» Ричарда Томлинсона.

В руководстве ФБР такие сюжеты называют «нулевой достоверностью», а для технарей, специализирующихся на «разведении жучков», они и вовсе неприемлемы. Ибо профессионалы, чтобы добыть информацию, внедряют этих крохотных, но весьма коварных «насекомых» в ботинок объекта оперативной разработки, в его атташе-кейс, в телефон или в мебель его жилища.

В конце ноября 1984 года подполковник Казаченко под прикрытием 3-го секретаря прибыл в посольство СССР в Вашингтоне.

В посольских домах, где обитали советские дипломаты низкого ранга, свободных квартир не оказалось и его поселили в жилом комплексе «Айрин», что в престижном вашингтонском пригороде Чеви-Чейс.

Это был настоящий город в городе, со своими законами и традициями.

В «Айрин» не сдавали квартир претендентам с собаками, кошками и детьми. Новые постояльцы должны были за свой счет застелить коврами полы жилища, чтобы не беспокоить соседей снизу. Все прегрешения жильцов фиксировались в специальном журнале, который хранился у управляющего «Айрин».

Накануне национальных и религиозных праздников администрация комплекса присылала жильцам список обслуги. Против каждой фамилии был указан номер счета, на который надо было в качестве подарка перевести строго фиксированную сумму.

Казаченко не пришлось тратиться на ковры и подарки — комендант посольства вручил управляющему «Айрин» ящик «Столичной», пообещав, что новый жилец задержится в доме не более недели.

Анализируя последовавшие события, полковник пришел к выводу, что именно это обстоятельство — его краткосрочное пребывания в «Айрин» — подтолкнуло ищеек ФБР ежедневно проводить в его апартаментах негласные обыски.

…В первый же вечер Казаченко, вернувшись в свое роскошное пристанище, обнаружил следы незваных гостей в пепельнице. Там лежал истлевший окурок дешевой сигары.

В следующий раз его ожидал просто ошеломляющий сюрприз.

Войдя в квартиру, он едва не задохнулся от сигарного дыма. Повисшие в воздухе густые клубы свидетельствовали о том, что незваный визитер едва успел унести ноги. Но как? На лестничной площадке Казаченко никого не встретил. Значит, квартира имела запасный, хорошо замаскированный вход.

Искать долго не пришлось. По своему опыту подполковник знал, где спецслужбы устраивают потайной лаз. Ну, конечно же, в шкафу, встроенном в стену, которая разделяет смежную квартиру.

Шеф контрразведки резидентуры КГБ в Вашингтоне полковник Черкашин предупредил Казаченко, чтобы тот, покинув жилище и обнаружив, что оставил что-то, не пытался вернуться туда ни через пять минут, ни через десять.

«Почему?»

«Потому, Олег Юрьевич, — пояснил, Черкашин, — что ваше возвращение фэбээровцы расценят как проверку с целью поймать их за руку. А это чревато осложнениями. Для вас!

Могут и ветровое стекло вашего авто разбить, и шины проколоть, и пьяную драку спровоцировать. Ну да вы и сами не новичок в этих делах. У них, как и у нас, методы однотипные… Так что избегайте моментальных возвращений!»

Казаченко с пониманием отнесся к совету старшего товарища по оружию и на следующий же день сделал всё с точностью до наоборот.

Утром, спустившись в гараж, Олег вспомнил, что ключи от машины оставил на прикроватной тумбочке. Не медля ни секунды, бросился к лифту.

…Первое, что он увидел, войдя в спальню, были башмаки как минимум пятидесятого размера, торчавшие из-под кровати. Лежавший там Гулливер пыхтел и чертыхался. Работал он с таким усердием, что даже не услышал, как за Казаченко захлопнулась входная дверь.

Мгновенно оценив ситуацию, Олег рискнул и бесшумно — благо напольный ковер скрадывал шаги — подкрался к тумбочке, схватил ключи и исчез, как призрак.

Только в лифте он вспомнил наставления Черкашина. Возникли и вопросы: Гулливер изымал «жучка» или ставил его в кровать? Или делал и то и другое?

Но самый интригующий сюрприз был впереди.

Хотя Казаченко и не ждал поступления корреспонденции, но на всякий случай почтовый ящик проверял. Вдруг да администрации «Айрин» взбредет в голову обложить русского дипломата каким-нибудь надуманным налогом. Да мало ли!

И действительно, на третий день Олег обнаружил в почтовом ящике несколько писем, адресованных Ричарду Хелмсу, бывшему директору ЦРУ. Конверты были не простыми — такие использовались только в государственных учреждениях.

Простое совпадение исключалось — это была явная провокация.

«ФБР меня за мальчика держит, что ли?! Да на такую мякину даже уборщица посольства не клюнет, не то что 3-й секретарь! Спокойно, Олег, — сказал внутренний голос, — они просто решили “пощупать тебя за вымя” — выяснить истинный статус!»

Чертыхнувшись и стерев носовым платком отпечатки своих пальцев с писем, Казаченко бросился искать дежурного охранника.

Предложение забрать корреспонденцию и передать ее адресату страж встретил с улыбкой. Олег, угостив его сигаретой, поинтересовался, как могло случиться, что в его почтовый ящик попали служебные письма для мистера Хелмса.

Охранник, продолжая улыбаться во весь рот, пояснил, что в квартире, занимаемой русским дипломатом, ранее проживал мистер Хелмс.

«Никаких проблем, сэр! Это, — страж потряс пачкой писем, — запоздалые цветы, не берите в голову!»

Когда Казаченко доложил о происшествии Черкашину, тот ограничился одной фразой:

«Ну, а что вы хотите, Олег Юрьевич, они делают свою работу, мы — свою. На войне как на войне…»

От агентуры, инфильтрованной в исламские диаспоры в Соединенных Штатах, поступила информация, что экстремисты из числа иранских студентов намерены провести штурм посольства СССР в Вашингтоне, приурочив его к пятой годовщине ввода советских войск в Афганистан.

Центр в категоричном тоне потребовал от вашингтонской резидентуры КГБ принять исчерпывающие обеспечительные меры, гарантирующие безопасность сотрудников и здания дипмиссии.

В авральном порядке оперативно-технический персонал резидентуры проинспектировал надежность ограды, оконных решеток и дверей. И, чтобы не допустить проникновения злоумышленников в здание через окна первого этажа, их закрыли щитами из дубового бруса.

Женскому составу технических работников посольства для отпора иранским экстремистам раздали электрошокеры.

Мужчины-дипломаты под руководством подполковника Казаченко, занявшего должность офицера безопасности посольства, постигали искусство обращения с пожарными рукавами, брандспойтами и огнетушителями. Воспоминания о нападении фанатиков-персов на российскую дипломатическую миссию в Тегеране в 1829 году и убийство посланника Российской империи Грибоедова придавали их рвению дополнительный импульс.

Для фиксации действий полиции и атакующих иранцев оперативно-технический отдел хотел использовать имеющиеся видеокамеры «Sanyo», но при проверке выяснилось, что они работают на пределе своих возможностей.

«Нет худа без добра, товарищ полковник, — заявил Казаченко, обращаясь к Черкашину.

Во-первых, сейчас есть возможность заменить камеры без изнурительного согласования цены вопроса с финансистами МИДа.

Во-вторых, в самолете я познакомился и за “рюмкой чая” сблизился с менеджером представительства “Sanyo” в Штатах. Внешне он похож на Иосифа Виссарионовича, поэтому требовал называть его “дядюшкой Джо”, как это в свое время делали Рузвельт и Черчилль. Разрешите обратиться к нему?»

«Действуйте!»

Звонок Казаченко вызвал у «дядюшки Джо» приятные воспоминания о «Столичной» и черной икре, огромные объемы коих он уничтожил в полете, и он с готовностью рявкнул «О’кey, Ivan!»

Однако через час энтузиазма в голосе «дядюшки Джо» поубавилось. Он сообщил, что очередная поставка видеокамер «Sanyo» ожидается только через две недели. Впрочем, выход есть — на складе имеются американские камеры NCB, которые идентичны «Sanyo», так что «русский друг» может немедленно забрать их.

Спустя два часа камеры NCB были подключены к охранной видеосистеме, осуществлявшей внешний контроль посольского особняка. Всё было сделано под недреманным оком фэбээровской «наружки», чьи авто круглосуточно дежурили у посольства и на прилегающих улицах…

…Утром дня «Д» отряд полицейских занял площадку перед зданием дипмиссии. Вскоре там появились и несколько сотен молодых иранцев.

Размахивая руками, они около получаса хором скандировали какие-то лозунги на фарси. Словесная увертюра штурма закончилась, и митингующие стали дефилировать вокруг здания.

Теперь, чтобы привлечь внимание жителей соседних домов, они выкрикивали ругательства по-английски. Еще через полчаса студенты утомились и потихоньку рассеялись.

По окончании «террористической акции» Анатолий Фёдорович Добрынин, Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР в США, пригласил полицейских внутрь здания на совместный с нашими дипломатами фуршет — всем не мешало снять напряжение последних дней и часов.

«Н-да, — произнес про себя Казаченко, наливая себе водки, — Вашингтон — не Тегеран, а Добрынин — не Грибоедов. Может, оно и к лучшему — обошлось-то без кровопролития!»

На следующее утро Казаченко, проходя мимо машины «наружки», стоящей напротив посольства, заметил внутри салона портативной телевизор. На экране — невероятно! — была точно такая же картинка, как и на мониторах системы внешнего охранного видеонаблюдения посольства!

В ходе многочасового разбирательства в резидентуре КГБ технические специалисты сошлись во мнении, что новые камеры NCB «лучат в эфир» какой-то сигнал, который фэбээровцы принимают на свои автомобильные телевизоры. И действительно, в одной камере обнаружили «жучок» — миниатюрный радиопередатчик размером с пластинку жевательной резинки.

«Черт возьми! — не сдержался Казаченко. — А ведь “дядюшка Джо” пытался всучить мне по дешевке еще несколько камер NCB, предназначенных для внутреннего видеонаблюдения в представительской части здания, где дипломаты принимают посетителей…

Установи мы их, и секретные файлы ФБР пополнились бы фотографиями наших друзей и… потенциальных помощников!»

Спустя две недели, во время приема, устроенного в посольстве по случаю Рождества, некто, представившийся вице-президентом клуба жокеев Северо-Восточных штатов (так значилось на оставленной им визитной карточке), преподнес Добрынину, заядлому курильщику, подарок — роскошную курительную трубку вишневого дерева с янтарным мундштуком и инкрустацией из черненого серебра.

Рентгеноскопия показала, что трубка — камуфляж приемо-передающего устройства с радиусом действия 100 метров.

Анализируя казус с трубкой, Черкашин и Казаченко пришли к выводу, что это попытка ФБР взять реванш за провал, который американцы потерпели в феврале 1945 года.

Тогда советские контрразведчики провели беспрецедентную операцию по внедрению чудо-жучка под кодовым названием «Златоуст» в рабочий кабинет Аверелла Гарримана, американского посла в Москве.

В операции «Исповедь» по прослушиванию секретных совещаний, проводимых в кабинете главы американской дипломатической миссии, «Златоуст» проработал 8 лет, пережив четверых послов: Аверелла Гарримана, Уолтера Смита, Алана Кирка и Джорджа Кеннана. О принятых ими решениях Сталин узнавал раньше президента Соединенных Штатов.

Правда, это уже совсем другая история…

Когда в 1986 году США начали поставлять «Стингеры» — переносные зенитно-ракетные комплексы (ПЗРК) — моджахедам, и наши вертолеты стали падать на землю, как груши в пору созревания, командование Ограниченного контингента советских войск в Афганистане обещало любому, кто доставит действующий «Стингер», звание Героя Советского Союза.

Несмотря на то, что во время Афганской войны нашими десантниками были захвачены (!) 8 ПЗРК, никто Золотой Звезды так и не получил.

Только в марте 2019 года офицеру спецназа ГРУ Владимиру Ковтуну, чьи подчиненные в 1987-м добыли «Стингер», присвоили звание Героя России.

В марте 1986 года полковник Казаченко О.Ю., сотрудник Второго главного управления (ВГУ), был командирован в аппарат Уполномоченного КГБ СССР по координации и связи с МГБ ГДР.

В первое десятилетие после окончания Второй мировой войны и до строительства так называемой «Берлинской стены» в 1961 году город являл собой настоящее охотничье угодье для офицеров-агентуристов из английской СИС, западногерманской БНД, КГБ и ГРУ.

Стараниями этого квартета Берлин превратился в европейскую явочную квартиру, куда со всех концов континента для встреч со своими операторами и связниками слетались «ласточки» и «во́роны»[3].

Во время холодной войны, когда к квартету присоединились ЦРУ и РУМО, военная разведка США, Берлин стал всемирной явкой, излюбленным местом встреч сотрудников спецслужб со своими агентами, которые действовали от Афин до Осло и от Хельсинки до Мадрида. Профессионалы шутили:

«Если Амстердам — рай для сексуальных меньшинств, то Берлин — Эдем для шпионского большинства».

Олег Юрьевич, опытный офицер-агентурист, недолго «носил дым в штанах» — находился не у дел, гуляя по коридорам резидентуры. — Не прошло и двух дней, как ему на связь передали троих агентов-иностранцев.

Наибольшие хлопоты Олегу доставлял агент «Новобранец» — в миру Курт Зайдель, хозяин бара в районе дислокации филиала ЦРУ в Западном Берлине.

Двумя годами ранее его жену изнасиловали американские солдаты. С тех пор жгучее желание отомстить янки превратилось у Зайделя в навязчивую идею. И однажды, навещая дядю в ГДР, он поделился с ним своими бедами.

Дядя оказался агентом полковника Булавкина. Тот встретился с обиженным немцем и предложил свою помощь в реализации вендетты. А для начала привлек его к добровольному сотрудничеству: взял подписку о неразглашении, дал псевдоним «Новобранец», прочел лекцию о конспирации, а в качестве оператора назначил ему полковника Гаевца Михалтрофимыча.

Промучившись с новым рекрутом около года, Гаевец появление Казаченко в представительстве расценил как знак судьбы и поспешил передать ему на связь «Новобранца».

Со слов Михалтрофимыча, агент, внешне походивший на Робин Гуда, вожака лесных разбойников из английской баллады, был так же бесшабашен, как его прототип, и за время сотрудничества показал себя абсолютно неуправляемой личностью, готовой на любые несанкционированные действия.

В свою очередь «Новобранец» на первой же явке пожаловался Олегу на Гаевца, заявив, что тот пытался «строить и строжить» его.

Сотворив улыбку кролика перед удавом, сказал: «Я вовсе не против тирании, я готов подчиняться и даже люблю, когда мною командуют, но диктаторство должно происходить от любви ко мне. Если же я встречаю недобрый, хуже того, злой взгляд визави, я или зажимаюсь, или «включаю дурака».

Я чувствовал, что партайгеносе Микаэль не любит меня, и это либо парализовало меня, либо заставляло выпрыгивать из штанов, чтобы доказать, что я — не последний немец в Западном Берлине и способен на многое. И не моя вина, что эти мои попытки были выше его понимания…»

Солнечным майским днем Казаченко подъехал на служебном «трабанте» к Александерплатц, традиционному явочному месту сотрудников берлинской резидентуры со своими агентами, и, присев на скамейку у фонтана «Нептун» лицом на восток, стал поджидать «Новобранца». Согласно разработанной схеме, тот должен был прибывать только с восточной оконечности площади. Это позволяло Олегу вести контрнаблюдение и выявить гипотетичную слежку за агентом.

Казаченко взглянул на часы и недовольно поморщился: агент опаздывал на целых три минуты. В тот же миг сзади зашуршала листва, и боковым зрением Олег увидел, как из кустов сирени вынырнул «Новобранец».

— Что, мой друг, эффекты любишь? — вместо приветствия сказал Олег, не поворачивая головы.

— Ах, герр Алекс, это только начало — главный эффект впереди…

Агент для рукопожатия протянул пятерню, похожую на связку свиных сарделек, но Олег сделал вид, что не заметил жеста — для окружающих они не знакомы! — и, не оборачиваясь, зашагал к отелю «Штадт Берлин».

Сохраняя дистанцию в несколько метров — конспирация превыше всего! — они порознь подошли к входу, но в лифт вошли одновременно. Ехали молча, каждый по-своему переваривал встречу, уставившись в несуществующую точку на потолке.

В номере Казаченко выставил из холодильника на стол бутерброды с красной и черной икрой, осетрину, соленые грибочки, пикули, баночное пиво и взялся за бутылку «Столичной».

— Давай, закусывай, друг мой, а потом расскажешь, какой-такой главный эффект ты приготовил!

— Некогда закусывать, герр Алекс! Я «Стингер» вам привез…

От неожиданности Олег едва не уронил бутылку на пол.

— Ничего себе явка начинается! — воскликнул он и, всем телом откинувшись на спинку дивана, вонзил взгляд Понтия Пилата в зрачки агента.

Памятуя высказывание «Новобранца» о его готовности подчиняться, Олег на явках старался создать дружескую атмосферу, но при этом никогда не опускался до амикошонства и фамильярности. Хотя порой ему было трудно удержаться от менторского тона или даже окрика в адрес агента. Каких нервов стоила Казаченко одна лишь апрельская выходка «Новобранца»!

Агенту было отработано простейшее проверочно-тренировочное задание: выяснить количество офицеров-холостяков в западноберлинском филиале ЦРУ, которые проживали в общежитии, расположенном рядом с его баром; записать номера машин, регулярно там паркующиеся; ознакомиться с режимом охраны.

Прогуливаясь у общежития, «Новобранец» обнаружил, что оно вообще не охраняется, если не считать одного морского пехотинца, сидящего в вестибюле.

Три раза в неделю из проносящегося на предельной скорости военного джипа невидимая рука выбрасывала на крыльцо общежития холщовую сумку, наподобие тех вализ, в которых курьеры перевозят дипломатическую почту. На гудок клаксона появлялся морпех-охранник, забирал вализу, срывал свинцовые пломбы и раскладывал корреспонденцию в ячейки настенного ящика.

В одно прекрасное утро случилось непредвиденное. Когда вализа, подняв облако пыли, плюхнулась на крыльцо, а джип, прогудев, скрылся за углом, морпех не появился ни через секунду, ни через тридцать.

Оказавшийся рядом «Новобранец» отреагировал мгновенно: рванул с себя пиджак, накинул его на вализу и с этой добычей дал дёру.

Офицеры резидентуры рукоплескали Олегу и готовы были поить его целый месяц. Еще бы! Никогда прежде госпожа Удача не была так щедра: задарма достались десятки адресов сотрудников ЦРУ в Соединенных Штатах и подробности их семейной жизни!

Олег же был вне себя. Он накричал на «Новобранца», попугал застенками Моабитской тюрьмы и пригрозил прекращением сотрудничества. Агент божился, что впредь будет паинькой… И вот теперь, на тебе — «Стингер». Нет, эту песню не задушишь, не убьешь!

Сделав над собой усилие, Олег произнес:

— И где он?

— У меня в машине, на заднем сиденье, закутан в плед, — скороговоркой ответил агент.

— Как тебе удалось пройти пограничный контроль?

— Сегодня пятница — машин тьма, солдаты на Чек-Пойнте зашиваются… Я сунул одному сто марок, сказал, что у меня в машине, кроме пледа, ничего… Он заглянул в багажник — пусто, затем в салон, там увидел только плед на сиденье, ну и пропустил без очереди…

— Согласен, в западном секторе можно подкупить американского солдата, но наших погранцов — никогда! — произнес Олег тоном маршала Жукова при подписании капитуляции Берлина. — Как же они тебя пропустили? Может, ты владеешь гипнозом?

— Нет, все проще… Старшему наряда я назвал вашу фамилию, должность, ваш телефон и сказал, что у меня дело государственной важности. Офицер взял мой паспорт и ушел. Вернувшись через минуту, он махнул рукой, и солдаты подняли шлагбаум…

Вдруг агент умолк, его вызывающе наглый взгляд стал обреченным, а в голосе послышалась мольба.

— Герр Алекс! Не смотрите на меня так, будто пограничник не с вами говорил по телефону… Если не с вами, то почему меня пропустили?! Еще кто-то знает о наших отношениях?! А как же конспирация?!

— Успокойся, Курт! Уходя на встречу с тобой, я переключил телефон на шефа, на известного тебе полковника Булавкина. Он-то и дал отмашку, чтоб тебя пропустили… Ты лучше скажи, откуда «Стингер»?

«Новобранец» вмиг расцвел и облегченно выдохнул:

— Мой друг, Хрен устроил…

— Что-то я о таком друге от тебя не слышал! — повысил голос Олег.

— Он — мой новый друг в НАТО, грекоамериканец, сержант, заведует складом. Звать его Костас Хренопулос, но я зову его просто Хрен… Завтра в 8.00 «игрушка» должна быть на складе. У нас всего 20 часов. Если не успеем — Хрена посадят… На электрический стул! Да, вот еще: за демонстрацию «Стингера» он просит 15 тысяч «зелёных»…

«Новобранец» замолчал и уставился на Казаченко, пытаясь понять, какой эффект произвели его слова.

— Не слишком ли дорого за один просмотр?!

— Плата соразмерна риску Хрена, — агент развел руками, — он сказал, что более секретной штуки в армии США сегодня нет…

— «Стингер» реальный и в рабочем состоянии… Я уже доложил о нем начальнику представительства генерал-майору Беляеву, — произнес полковник Булавкин, — так что, Олег Юрьевич, готовься получить благодарность…

— Так ведь Героя обещали, товарищ полковник! — возразил Казаченко.

— Раз обещали, значит, дадут. Но не тебе. Начальнику представительства. А тебе — благодарность от председателя. Когда уж вы научитесь брать по чину, а, полковник? — строго спросил Булавкин. — Но это еще не всё… Беляев связался с Центром и получил приказ: передать «Стингер» «сапогам». Так что собирайся в Москву…

— Опять «сапоги» на чужом горбу в рай въезжают! — взвился Олег.

— Я бы назвал это по-другому, — спокойно произнес Булавкин. — Да, Центр играет в великодушие и опять пытается помирить военных разведчиков с нами, для этого-то и даёт им возможность откусить от пирога, что нам Бог послал…

— Не Бог — наш агент!

— Олег Юрьевич, сложившаяся ситуация — это данность, которую нам с тобой не изменить, поэтому будем выполнять приказ Центра!

— Слушаюсь и повинуюсь, шеф!

— Не ерничай, Олег Юрьевич! Соперничество — нет! — соревнование между нами и ГРУ было, есть и будет. Оно — движитель нашего разведсообщества и в конечном счете даёт позитивные результаты всему государству…

— Вот уж не думал с явки попасть на лекцию политпроса! — перебил Олег начальника.

— Знаете, Владимир Михайлович, лет десять назад в нашем «Информационном бюллетене» я прочел заметку начальника Второго главка генерала Григоренко, где он дал свое видение причин трений между сотрудниками зарубежных резидентур Главного разведывательного управления и Комитета госбезопасности.

И хотя с тех пор воды утекло немало, думаю, мало что изменилось… Я не поленился и кое-что из рассуждений генерала записал. Вот, полюбопытствуйте, — сказал Казаченко, доставая из сейфа свою рабочую тетрадь.

«Между офицерами КГБ (политическая разведка) и ГРУ (разведка военная) зарубежных резидентур не существует какого-либо коллегиального взаимодействия. Каждый тянет лямку на своем рабочем месте и только в компании коллег из своей “конторы”. Да и по жизни “пиджаки” — сотрудники КГБ, и “сапоги” — сотрудники ГРУ, не особо ладят между собой, предпочитая общаться исключительно по ведомственному признаку.

Военных разведчиков всегда отличала неистребимая выправка, вопиюще диссонирующая с их дипломатическим статусом, стрижки “полубокс”, стойкий запах дешевого одеколона “Шипр” и говорок, подхваченный за время службы в таежных гарнизонах Забайкалья или в песках Средней Азии.

“Сапоги” в глубине души считают сотрудников КГБ гражданскими “штафирками”, которых надо строить и строжить: “Упал, отжался и ать-два!”

В свою очередь “пиджаки”, величают соседей солдафонами, у которых одно на уме: “сапоги надо чистить с вечера, чтобы с утра надевать их на свежую голову”.

Восхищение у “пиджаков” вызывает только одна особенность военных разведчиков: они могут перепить любого из политической разведки, ибо им “что водка, что пулемет — все едино, лишь бы с ног валило”.

Парни из КГБ — народ компанейский, поднаторевший в столичной жизни.

Гэрэушники — молчуны, смиренно-философски относящиеся к тому, что завтра, после “загранки”, начальство может упечь их в самый что ни есть медвежий угол.

“Пиджаки” всегда с чувством превосходства относились к своим военным коллегам, и это их, конечно, раздражает. Превосходство это имеет в своем основании более высокий уровень общей культуры и специальной подготовки, потому что кандидатов для работы во внешней разведке КГБ всегда отбирали в среде выпускников гражданских, преимущественно престижных столичных вузов, куда не просто попасть из-за высоких конкурсов.

Военные же разведчики, хотя и заканчивают высшие, но всё-таки военные учебные заведения, в которые, будем откровенны, стремится не самая способная и хорошо подготовленная часть молодежи.

Но и это еще не всё. Прежде, чем попасть в Службу внешней разведки, гражданские специалисты проходят жесткий многоступенчатый отбор и всестороннюю проверку, а в Военно-дипломатическую академию офицеров направляют из военных округов по разнарядке, и, чтобы поступить туда, совсем не обязательно быть блестящим командиром. Достаточно ладить с начальством или иметь влиятельных покровителей в генеральском корпусе Министерства обороны.

Но всё это так, бытовые мелочи. Были (и есть до сих пор!) гораздо более существенные поводы для того, чтобы кагэбэшники и гэрэушники относились друг к другу с предубеждением, поскольку по сей день существует одна деликатная сфера деятельности, являющаяся исключительно прерогативой резидентур КГБ, которая обеспечивает им доминирующее положение в любой советской колонии за рубежом.

Сфера эта — обеспечение безопасности находящихся в стране пребывания учреждений и граждан, в том числе и военных разведчиков.

Эта ответственная, неблагодарная и чрезвычайно конфликтная по своей сути сторона деятельности закордонных резидентур КГБ всегда была причиной того, что все, кто сам не имел к ней непосредственного отношения, испытывали дискомфорт, а чаще — страх от сознания того, что есть люди, контролирующие каждый сделанный тобой шаг и оценивающие его с точки зрения соответствия интересам Системы. Люди, которые контролируют твое поведение не только с помощью собственных глаз, ушей и аналитических способностей, не только с помощью разветвленной агентурной сети и аудиовидеотехники, но — что ужаснее всего — с использованием возможностей контрразведки противника!

Каким может быть отношение военных разведчиков к сотрудникам КГБ, если последние собирают поступающую о них информацию и аккуратно накапливают ее в своих досье, от содержания которых зависит и служебная карьера, и семейное благополучие, а, возможно, и жизнь подконтрольного контингента?!

В то же время военная разведка всегда гордилась тем, что стояла в стороне от сыскных дел. Возможно, поэтому ее авторитет у неискушенных советских обывателей до сих пор котируется выше авторитета КГБ».

— Спасибо, Олег Юрьевич, — возвращая тетрадь, произнес задумчиво Булавкин, — просветил…

— Вот видите, Владимир Михайлович, а вы говорите: «соревнование», «движитель»!..

— Не могу с тобой, вернее, с Григоренко не согласиться… Но не во всём, потому что знаю, какие бы ни были личные отношения офицеров ГРУ и КГБ, мы призваны делать общее дело! И совместная операция «Стингер» — еще одно тому подтверждение. Так что, Олег Юрьевич, — вперед, Москве навстречу!

— Н-да… — будто рассуждая с самим собой, тихо произнес Казаченко, — действительно: начальник не всегда прав. Но он всегда начальник.

В 15.30 Казаченко на самолете генерала Беляева вылетел в Москву. Из Берлина до Чкаловского военного аэродрома два часа лета. Оттуда машина заместителя начальника Генштаба и по совместительству шефа ГРУ с сиреной и мигалкой за полчаса домчала Олега до конструкторского бюро какого-то «почтового ящика», входящего в орбиту военной разведки.

Там его уже ждали люди в белых халатах, под которыми просвечивали сплошь полковничьи погоны. Они бережно уложили «Стингер» на прозекторский стол, а Олега попросили удалиться. Он взглянул на часы. Было 17.00. Пока всё шло по графику.

Когда один белый халат вышел покурить, Казаченко спросил, почему его попросили удалиться.

— А чтоб не мешал расспросами.

— Будете разбирать?

— Нет, мы в мастерской КБ сделаем точную копию, муляж. Его ты и отвезешь обратно, а оригинал оставим себе…

— Неужели муляж будет невозможно отличить от оригинала?

— Подполковник, ты прибыл в «Лавку кудесников», здесь и не такие штучки подделывали… Эка морока «Стингер» подделать — тьфу и растереть! Думаю, часа за три-четыре управимся…

— И стрелять муляж сможет?!

— Шалишь! Муляж будет безобиднее посоха пастуха… Вопросы еще есть?

— Спасибо, товарищ полковник, вопросов больше нет…

— То-то же!

Полковник, преисполненный сознания собственной значимости, кинул окурок на пол и раздавил каблуком сапога.

Дальше всё происходило, как в американском блокбастере: ночная посадка в вертолет прямо на крыше «почтового ящика»; полет в винтокрылой стрекозе над ночной Москвой в сторону Чкаловского; разбег по взлетной полосе в Подмосковье и приземление в берлинском аэропорту Темпельхоф.

Была глубокая ночь, когда полковник Булавкин на служебном «мерседесе» привез Олега на место встречи с «Новобранцем». Вдвоем вытащили псевдо «Стингер» и уложили его в багажник «опеля» агента.

Казаченко заметил, что «Новобранец» находится в крайне возбужденном состоянии. По-своему расценив его состояние, сказал:

— У тебя еще уйма времени — успеешь передать «игрушку». А сейчас зажги свет в салоне, займемся бухгалтерией, — Олег протянул агенту блокнот и ручку, — давай, пиши: «Я, Курт Зайдель, получил от советской разведки пятнадцать тысяч долларов для вручения военнослужащему армии США…» Как бишь его полное имя, твоего Хрена?

— Костас Хренопулос Онанасис… С его слов, он — родственник греческого адмирала танкерного флота миллиардера Онанасиса.

— Хорош хрен, нечего сказать… А ты что, рукоблудием увлекся?

— Рукоблудием… Зачем вы так, герр Алекс? У меня ведь жена есть!

— Затем, что адмирала зовут не Онанасис, а Онассис!

— Да черт их разберет, этих греков!

— Ладно, проехали… Пиши дальше: «…Костасу Хренопулосу Онассису за передачу советской разведке “Стингера”». Распишись и число поставь… Деньги пересчитай!

— Я вам верю, герр Алекс.

— Деньги поделите пополам?

— Не уверен, что он отдаст мне половину… Но треть — пять «штук» — мне должны обломиться.

— Сукин ты сын! Я-то думал, что ты «таскаешь каштаны» для нас исключительно из ненависти к янки, а не из-за денег…

— Ненависть, деньги… Одно другому не помеха, герр Алекс… И в ненависти тоже все средства хороши, но наличные — лучше!

Казаченко показалось, что при этих словах глаза агента на миг стали цвета свежих долларов. Хлопнув себя по колену, он категорическим тоном объявил:

— Передай своему Хрену, что я желаю ему мягкого электрического стула. А ты… Шел бы ты мелкими шагами на… Короче, в общероссийском направлении! И чтоб глаза мои тебя больше не видели! Я сегодня из-за тебя постарел на десять лет и не хочу, чтобы в случае твоего провала, а провалишься ты непременно, все газеты мира меня назвали лохом и лузером, понял?!

— Думаю, вы погорячились, герр Алекс… Хрен намекнул мне, что в укромном местечке припрятал натовский танк «Леопард» последней модели… Отдаст его за 150 тысяч «зеленых»…

— Значит, с моей помощью ты решил сорвать джекпот? Срубить пятьдесят «кусков»? Ведь меньше чем на треть ты не согласен, так?

— Jedem das Seine…[4]

— Да пошел ты! — Казаченко хлопнул дверью «опеля» и нырнул в «мерседес» начальника.

За операцию «Стингер» глава представительства КГБ в Берлине генерал-майор Беляев и начальник ГРУ генерал армии Ивашутин к очередной дате ВОСР получили по ордену Октябрьской Революции.

Полковник Булавкин — высшую ведомственную награду: нагрудный знак «Почетный сотрудник госбезопасности».

Казаченко — благодарность председателя КГБ СССР.

В советской историографии слово «диссидент» накрепко связано с именами оппонентов советской власти Андреем Сахаровым, Еленой Боннэр, Александром Солженицыным, Натальей Алексеевой, Валерией Новодворской и другими так называемыми «правозащитниками».

Мало кто знает, что задолго до появления диссидентства в СССР на Западе были свои диссиденты с ещё более громкими фамилиями. И первым из них был… Чарли Чаплин!

Да-да, именно Чарли Чаплин — первый диссидент на планете! В 1952 году администрация Соединённых Штатов Америки объявила его диссидентом и вынудила выехать за пределы США.

Правда, тому предшествовали не только его критика американской внутренней политики, но и личные этические установки, коими великий комик руководствовался всю свою сознательную жизнь, пренебрегая церковными постулатами и общепринятой человеческой моралью.

Не так просто далась слава великому комику Мира, нет, она не упала с неба! За жизнь и славу пришлось биться, и редко кто протягивал руку… Детство было пасмурным, отец страдал алкоголизмом, мать Ханна зарабатывала на жизнь в дешёвых лондонских мюзик-холлах, обожала богемную жизнь и часто лежала в психбольницах.

Чтобы не умереть с голода, Чарли в детстве мылил щёки клиентам парикмахерских, убирал мусор в мюзик-холлах и иногда выступал статистом в водевилях.

Слава пришла случайно и навсегда, когда Чарли в 1913 году перебрался из Англии в Соединённые Штаты Америки. Было ему тогда уже 24 года.

Чарли был не только гением кино, но и великим рабом Любви. Правда, сам он признавался, что сексу предавался в «промежутках между съёмками, когда наступала скука».

Кокетство! Промежутков не существовало. Сотни восторженных партнёрш хором называли его «sex-perpetuum кobile», он же скромно величал себя «восьмым сексуальным чудом Света».

Гарем его любовниц, особенно из Голливуда, не поддаётся подсчёту, тут Чарли-сексозавр работал с особым размахом — Джакомо Казанова сгорает от стыда!

В секс-гербарии гения экрана были такие драгоценные бабочки, как племянница Уинстона Черчилля актриса Мабел Норман; кумиры тогдашнего времени Эдна Первианс, Пола Негри и Марион Дэвис.

А однажды всепроникающие папарацци обнаружили его на необитаемом острове Каталина — там он забавлялся с мультимиллионершей Пегги Джойс.

…Всю жизнь Чарли сопровождали громкие сексуальные скандалы. А всё потому, что гений кино предпочитал всем своим великовозрастным обожательницам девиц до 18 лет.

Трое из его четырёх жен были в этом невинном возрасте, и даже ещё моложе, и родили ему в общей сложности 11 детей! Слабостью Чаплина была его неиссякаемая любовь к девственницам, он их преследовал всю жизнь, и его страсть к ним приносила ему массу неприятностей.

Всё началось с 14-летней Милдред Харрис, с которой он сошёлся в 1916 году. Всех девиц Чаплин обхаживал, как и нынешние киношники: пригласил сняться в своём фильме, посулив Милдред блестящую карьеру.

Увы! Бедняжка неожиданно забеременела — бывает же такое! И тут на Чарли насела мать соблазнённой. Пришлось подчиниться — 23 октября 1918 года он впервые вступил в законный брак.

Но оказалось, поспешил: через три дня после родов ребёнок умер. Смерть сына расстроила брак, и в 1920 году Чарли вновь порхал над цветами — вожделенными красотками, которые необходимо было опылить.

В 1914 году Чаплин положил глаз на Литу Грей, когда ей исполнилось всего лишь 6 лет. Великий артист превратился в искусного садовника, выращивающего и выхаживающего цветок. В 12 лет она игриво бегала по студии под бдительным оком маэстро.

Он лепил её, как Пигмалион Галатею, ещё в течение трёх лет, а в 1923 году во время съёмок нашумевшего фильма «Золотая лихорадка» попытался овладеть ею.

Увы! Его ласки не принесли ему победы — Лита была непреклонна, а виной тому явилась бдительность родителей девчушки. Однако Чарли натиска не ослабил и продолжил ухаживания.

Наконец ладья была взята на абордаж. И не где-нибудь в шёлковых простынях роскошной постели, а на грязном кафельном полу туалета.

В 1924 году Лита забеременела. Было ей в то время 16 лет.

Гению экрана в это время стукнуло уже 35, и он был всецело поглощён творчеством. Какие дети! Одна лишь мысль о новом браке приводила Чаплина в ужас, он настаивал на аборте и даже предлагал Лите 20 тысяч долларов (сегодня — это 20 млн), чтобы она вышла замуж за другого.

Но Лита оказалась твёрдым орешком и, угрожая судом за изнасилование и отказ от ребёнка, вынудила беднягу Чаплина уступить.

24 ноября 1924 года они оформили брак.

Насильственный союз просуществовал два года, и, несмотря на то что дом сотрясали семейные раздоры, sex-perpetuum mobile воспроизвёл ещё двух малолеток.

А чего время терять — рядом в постели не старуха 80 лет, а шестнадцатилетняя… Попробуй устоять!

…Видимо, дефлорация калечит душу цветка, и брак с первым садовником, как правило, рушится. Так случилось и с Литой: через два года она уже сама подала на развод, и не просто подала, а с огромным шумом: её иск занял (!) более сорока страниц, копии продавались на улицах по четверти доллара за штуку, где «пострадавшая» живописала похождения своего муженька на стороне.

Чёрт возьми, умеют же американки делать деньги даже на собственном позоре!

Лита отомстила своему насильнику: доказала, что за два года семейной жизни Чаплин имел пять любовниц (явное преуменьшение, но это можно понять: что же ты за жена, если муж, проживая с тобой, имеет 50 любовниц?!). Кроме того, Чарли якобы под дулом пистолета предлагал ей любовь втроём, подбивал к прелюбодеяниям на публике и третировал её из-за отказа заниматься с ним оральным сексом.

Жалко становится бедного Чарли: ну и змею же он вырастил и пригрел у себя на груди!

После перенесённых передряг Чарли понял, что действовать надо более конспиративно. И действительно: его третий брак окутан пеленой тайны. Однако известно, что на актрисе Полетт Годар Чаплин женился в 1936 году, о чём и была сделана соответствующая запись (!) в судовом журнале яхты. Полетт не доставляла ему хлопот, усердно воспитывая его детей от предыдущих браков.

Однако скандалы следовали по пятам великого актёра. Женщины слетались на него, как пчёлы на мёд.

…В 1941 году Чаплин пригласил на кинопробы 22-летнюю Джоан Берри, с которой, по обыкновению, случайно оказался в одной постели.

Если для Чарли это было заурядным явлением, равным по значению чистке зубов перед сном, то для Джоан — обещанием пропуска в мир киношной богемы.

Дама оказалась с норовом. Она стала буквально преследовать знаменитость: в любое время являлась без приглашения к нему, а для пущей популярности даже купалась голой в струях нанятой ею поливальной машины напротив его дома, била стёкла в окнах его квартиры и угрожала самоубийством.

Чарли выкрутился и на этот раз, дав Джоан 20 тысяч долларов отступных и отправив из Голливуда в её родной Нью-Йорк.

Обстоятельства заставляли действовать решительно великого актёра: в это время Чаплин уже закрутил роман с шестнадцатилетней дочерью известного американского драматурга Юджина О’Нила — Уной.

За ней ухаживали сыновья Чарли, но непревзойдённый ловелас папаша энергично разбросал их в стороны, и в июне 1943 года предложил Уне руку и сердце, сделав её своей четвёртой и последней женой.

Величайший маэстро, коим был Чарли Чаплин, выпустивший на экраны мира такие шедевры, как «Золотая лихорадка», «Огни большого города», «Новые времена», «Великий диктатор», «Месье Верду», «Огни рампы», в 1951 году вдруг заинтересовал высших клевретов протестантской церкви США — одной из господствующих конфессий страны.

Они инкриминировали ему многоженство, неразборчивость в установлении интимных отношений с женщинами, наконец, совращение малолетних.

Кем была инспирирована эта кампания, до сих пор не выяснено. Подозрение падает на ФБР, но прямых доказательств тому нет. Как бы то ни было, вопрос о Чарльзе Спенсере Чаплине, гражданине США, рассматривался на самом высоком уровне — в Конгрессе.

И что же? Чарли Чаплину спецкомиссия Конгресса инкриминировал ещё и разжигание расовой ненависти! А всё потому, что Чаплин неоднократно в ведущих СМИ Соединённых Штатов публично обвинял правительство в разжигании антисемитских настроений и в потворствовании действиям Ку-Клукс-Клана.

…Судебные тяжбы, при всём том, что Чаплин привлёк к процессу самых видных адвокатов Северной Америки, не увенчались успехом.

В 1952 году Чарли Чаплин со своей женой Уной и многочисленными отпрысками вынужден был покинуть Соединённые Штаты.

Спецкомиссия Конгресса заклеймила его следующей формулировкой:

«Чарльз Спенсер Чаплин — демонстративный диссидент, человек, не придерживающийся господствующего в стране вероисповедания, инакомыслящий, не согласный с господствующей идеологией, с господствующим мировоззрением, с существующим в США строем, и поэтому должен быть выдворен из страны в течение 48 часов».

Так Чарльз Спенсер Чаплин в 1952 году стал первым диссидентом в мировой практике диссидентства.

В 1954 году стараниями правительства Советского Союза Чарли Чаплину была присуждена Международная премия мира. Мировой общественностью эта новость была воспринята как «советский ответ на решение американской администрации запретить великому артисту въезд на территорию США».

P.S. После отъезда из США Чаплины некоторое время жили в Гонконге, потом перебрались в живописное швейцарское местечко Веве, что рядом с Женевским озером.

Но и здесь, в захолустье европейской цивилизации, несмотря на свой преклонный возраст, Чарли продолжил оставаться дамским угодником и завсегдатаем постелей девственниц — количество малолетних дочерей хозяек ресторанов и кёльнерш, которых он облагородил соитием, сегодня не поддаётся подсчёту.

То, что этот факт имел место, доподлинно известно от самих родительниц «оплодотворённых» Чаплиным швейцарских девственниц. Время от времени они не без гордости, но за очень приличное вознаграждение наличными делятся информацией с заезжими папарацци.