Когда хочу рекомендовать художественную литературу, помогающую понять суть модернизации России, то в первую очередь советую Ивана Тургенева. Он обладал невероятной наблюдательностью и четким аналитическим умом. Как заметил Дмитрий Писарев, «Тургенев в своем романе не говорит нам о том, что должно быть; он представляет то, что есть» [Писарев 1955а: 20]. Сказано это было о «Дворянском гнезде», но вывод можно распространить почти на все тургеневское творчество. А Николай Добролюбов, размышляя о романе «Накануне», подметил, что если Тургенев «изобразил какую-нибудь новую сторону общественных отношений – это служит ручательством за то, что вопрос действительно поднимается, или скоро поднимется в сознании образованного общества» [Добролюбов 1963: 100].

С тех пор рухнули теории о народе-богоносце. Не подтвердились представления, будто Россия возродится из разговоров «русских мальчиков». Опростоволосились буревестники, воспевавшие смелость пролетарских масс. А Тургенев остался. Он не мог стать большим идеологом, потому что был внимательным наблюдателем. Он не мог собирать общины поклонников, потому что ему был интересен конкретный человек. Он не вколачивал в нас свою мысль, потому что его мысль формировалась из нашей жизни. Он изучал ее и рассказывал читателю не о том, каким должен быть единственно правильный мир, а о том, что мир на самом деле сложный и живой… Тургенев был европейцем и поэтому оставался не очень интересен Европе. Он никогда там не становился столь популярен, как Достоевский или Толстой. Западные интеллектуалы хотели получить сказку о страстном, красивом, духовном мире, существующем где-то по соседству. Хотели князей Мышкиных, Нехлюдовых, Болконских… и невероятных дам, таких как Наташа Ростова или Настасья Филипповна. Естественно, наша страна была не такой, какой вставала со страниц наиболее востребованных Западом романов, но на реальную Россию спрос из‑за рубежа не предъявлялся.

Нас же сегодня интересует не сказка, а быль. Нам надо понять собственную страну. Выяснить, можно ли ее сделать успешной. Или же ничего с Россией не выйдет, поскольку населена она людьми, которых хватает лишь на страдания, безумства и безоглядную страсть к автократии. Со страниц тургеневских произведений к нам сходят нормальные люди. Не те, что созданы мечтой литературных гигантов, а те, что подсмотрены в русской глубинке, в дворянских гнездах, в крестьянских избах.

Тургенев понял общую логику модернизации задолго до появления всяких научных концепций. Конфликт отцов и детей неизбежен. И вместе со сменой поколений приходят иные идеи. Приходят иные носители идей. Приходит иная жизнь. Старый мир нам кажется непоколебимым, но в головах молодежи зреют новые мысли, новые представления, новые взгляды на принципы нашего существования. Иной раз прогрессивные, иной – охранительные. В одних случаях романтические, в других реформаторские. Но никогда в условиях модернизации поколения не идут друг за другом, как цыплята за курицей – стандартные и желторотые.

Мы обычно представляем себе тургеневский анализ поколений лишь по «Отцам и детям», но это неверно. Уже в первом своем романе «Рудин» Тургенев вывел героя, которого можно рассматривать как духовного отца молодежи, находящейся пока за рамками повествования. Дмитрий Рудин – болтун и неудачник, «лишний человек», как принято говорить про некоторых литературных героев. При первом знакомстве он всем нравится, при последней встрече его все недолюбливают. Но ближе к концу про Рудина говорят слова, из которых выросли следующие романы Тургенева: «В нем нет натуры, крови нет; но кто в праве сказать <…> что его слова не заронили много добрых семян в молодые души?» [Гл. XII] Хотя автор не указывает конкретные годы «проповеднической активности» своего героя, по косвенным данным можно сделать вывод о том, что это 1830‑е – начало 1840‑х, то есть эпоха формирования той молодежи, которая через два-три десятилетия готовила Великие реформы Александра II. Ясно, что сам Рудин и в мыслях не покушался на столь большие свершения, но «семена» в молодые души вполне мог заронить.

В «Дворянском гнезде» все даты автором уже точно зафиксированы. Главный герой, Федор Лаврецкий, родился в 1807 году, а действие происходит в 1842‑м. Взгляды Федора Ивановича близки взглядам его ровесников, представителей первого поколения славянофилов. Конфликт отцов и детей в «Дворянском гнезде» еще не выведен на первый план, но сформулирован четко. Отец героя принадлежит к поколению декабристов, на что Тургенев прозрачно намекает: «Настал 1825 год и много принес с собой горя» [Гл. XI]. И хотя сам Лаврецкий-старший на Сенатскую не выходил, поколенческие черты в его биографии прослеживаются явно: воспитан был французским гувернером на книгах просветителей, а побывав в Европе, стал англоманом. Дед Федора Лаврецкого был простым барином, взбалмошным и драчливым. Книг не читал, французского языка не знал. Сидел в имении и кутил с гостями, получив такую возможность благодаря Манифесту о вольности дворянской. А прадед Федора – герой чуть ли не петровских времен – был злобен, алчен и жесток. Именно он сколотил для своего рода большое состояние [Гл. VIII, X]. Тургенев привязывает четыре поколения к важнейшим чертам соответствующей эпохи и демонстрирует острый конфликт отцов с детьми. В основе поколенческих метаморфоз оказываются трансформация институтов, культурное влияние Запада и ресентимент, ставший естественной реакцией части общества на это влияние.

Еще в «Рудине» бросается в глаза фраза «На дубе старые листья только тогда опадают, когда молодые начинают пробиваться» [Гл. VI]. Герой сравнивает молодую листву с новой любовью, вытесняющей старую, но, думается, это сравнение вполне подходит и к главной тургеневской теме – смене поколений. Старые поколения могут долго существовать, утратив связь с жизнью, а вымирают лишь тогда, когда молодые люди, подхватив новые идеи, вытесняют отцов или, точнее, делают отцовский образ жизни непривлекательным. В «Дворянском гнезде» эта тема не развита, но зато в «Накануне» и в «Отцах и детях» она выходит на первый план.

В романе «Накануне» Елена Стахова идет на конфликт с родителями и уезжает бороться за свободу Болгарии с Дмитрием Инсаровым не только потому, что любит его, но и потому, что хочет участвовать в большом деле. Накануне тех перемен, которые принесли Великие реформы, в России еще было мало возможностей для свершений, но потребность в них появилась. Отцы еще «висели», как отжившие листья, не давая детям места для роста. Елена ради своего дела ушла в сторону, не вступая в борьбу со стариками. Но Евгений Базаров в «Отцах и детях» уже начинает вытеснять братьев Кирсановых из культурного пространства, в котором старикам всегда хочется доминировать, передавая молодежи свой опыт. Для того чтобы строить новое, «сперва нужно место расчистить», режет Базаров правду-матку прямо в лицо братьям Кирсановым. А в другой ситуации говорит Аркадию, что его отец, Николай, добрый малый, но «человек отставной, его песенка спета» [Гл. X].

Павел Кирсанов, хоть по характеру и биографии не похож на Дмитрия Рудина, но придерживается именно тех взглядов, которые проповедовал герой первого романа: «Нам дорога цивилизация» [Гл. X]. Если не Павел, то Николай мог во времена своей университетской молодости слушать Рудина и впитать идеи развития цивилизации на русской почве. Но для молодого Базарова разговоры о «каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и чорт знает о чем» являются уже откровенным вздором [там же]. Он ни во что такое не верит и не держится за ценности, столь дорогие старшему поколению. «Рудины не сделались практическими деятелями; из‑за Рудиных выдвинулось новое поколение, которое с укором и насмешкой отнеслось к своим предшественникам» [Писарев: 1955б: 19]. На самом деле Россию сдвинет с мертвой точки именно поколение, наслушавшееся Рудина, но Базаров в 1859 году, когда происходит действие романа, об этом еще знать не мог. А если бы он выжил и узнал впоследствии о роли Великих реформ, то, скорее всего, их не принял бы, поскольку не был способен отказаться от нигилизма и от мысли, что резать лягушек важнее, чем развивать парламентаризм.

В известном смысле Базаров, сформировавшийся еще до Великих реформ, тоже вынужден был уйти в сторону, как и Елена Стахова. Между отцами и детьми в этом романе нет политического конфликта. Базаров осваивает медицину, уходя в ту узкую нишу, где для созидательной деятельности николаевская Россия не создавала преград: «Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта» [Гл. VI]. Ведь поэтам, воспевавшим свободу, запросто затыкали рот, тогда как химиков не хватали за руки. «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник», – формулирует Базаров свое кредо [Гл. IX], исходя из того, что с природой, в отличие от общества или религии, ему позволено будет работать. Он не становится ни реформатором, ни революционером, ни публицистом. Но суть разрыва поколений в отношениях Базарова и Кирсановых от этого не меняется. Базаровский нигилизм – это отрицание всех авторитетов. Политические основы старой России не отрицаются лишь потому, что Базарова они не интересуют. Или, иначе говоря, он их отрицает столь радикально, что даже не желает замечать. Нигилизм детей простирается так далеко, что все социальное, политическое и культурное для них перестает иметь значение.

Завершает анализ поколений Тургенев в романе «Новь», где события происходят после отмены крепостного права. На фоне внезапно начавшегося модернизационного движения России формируется новая молодежь. В отличие от поколения Базарова она полагает, будто в политической и экономической сферах можно совершить перемены в кратчайшие сроки. Кажется, что если одним указом отменили многовековое русское «рабство», то можно еще одним рывком отменить и все прочие несправедливости. Главные герои романа Алексей Нежданов и Марианна Синецкая честны и благородны, но малообразованны и слишком восторженны. Они сочиняют себе тот народ, которого не знают, а затем пытаются предпринять какие-то действия ради этого народа, хотя на самом деле скорее пытаются наполнить неким смыслом свою пустую жизнь.

В конце первой части романа кажется, будто Тургенев нашел наконец своих героев – то поколение, которое, в отличие от Рудина, займется делом, в отличие от Лаврецкого будет счастливо, в отличие от Стаховой останется на родине и, в отличие от Базарова, станет нести культуру в народ. Раньше Тургенева не удовлетворяли ни отцы, ни дети [Писарев 1955б: 28], теперь же он вроде бы нашел своих любимых «детей». Но во второй части выясняется, что юные полузнайки сами не понимают, чего хотят, – то ли всю жизнь трудиться для народа, то ли за час-другой возбудить его к революции. При этом ни трудиться, ни возбуждать они не умеют. Неумелые народники терпят крах, столкнувшись с реальными проблемами. Один из героев «Нови» именует их романтиками реализма [Гл. XXXVIII], и, думается, это точная характеристика народников, желавших решить реальные проблемы романтическими способами, не сочетавшимися с реалиями. Тургенев уже к концу 1870‑х годов хорошо понимал, что возможно в России, а что – нет, но, к сожалению, роман «Новь» не стал популярным и ничему не научил романтиков реализма.

В отличие от Достоевского, представившего пореформенную молодежь злобными бесами, Тургенев любил своих героев и изображал их хорошими людьми, запутавшимися в сложных проблемах. Автор «Нови» описывал новое поколение, а не ставил ему оценки. Он пытался понять, как общество влияло на формирование его героев, а не ругать героев за их деструктивное влияние на общество. Более того, Тургенев набросал даже черты истинно положительного героя, в котором нуждалась страна, – менеджера и предпринимателя Василия Соломина, учившегося управлять фабрикой в Манчестере и перенесшего европейский опыт на Русь.

Конечно, не только Тургенев рассматривал смену поколений в художественной литературе. Та же проблема встает, скажем, в «Будденброках» Томаса Манна и в «Саге о Форсайтах» Джона Голсуорси. Социология подхватила тему поколений и предложила рациональный подход к тому материалу, который писатели осваивали интуитивно. Это вовсе не значит, что ученые лучше способны продемонстрировать смену поколений, чем литераторы. Вольные наблюдения гениальных авторов могут отразить реальность точнее, чем труды научных работников, осваивающих то одну модную тему, то – другую. Но все же как минимум с момента появления статьи немецкого социолога Карла Мангейма «Проблема поколений» мы имеем образец научного подхода к интересующему нас вопросу. «Молодежь, сталкивающаяся с одними и теми же конкретными историческими проблемами, относится к одному и тому же реальному поколению; те группы молодежи, представители которых перерабатывают свой жизненный опыт особым, отличным от других образом, составляют отдельные подгруппы в составе поколений» [Мангейм 1998: 29].

Существуют мощные исторические перевороты, которые влияют на судьбу всего общества и вынуждают его реагировать на вызов эпохи. К их числу относятся войны, революции, реформы, природные катастрофы… Молодежь, столкнувшаяся с подобными вызовами, начинает вести себя иначе, чем люди старшего возраста, неспособные отказаться от годами складывавшихся привычек. Понятно, что деление на отцов и детей в данном случае условно. Многие отцы найдут в себе силы начать новую жизнь, тогда как многие дети останутся в рамках тех традиций, к которым их приучили семья и школа. Но отцы быстро сходят со сцены в силу естественных причин, а молодежь приспосабливается (пусть даже кто-то бедствует из‑за новизны жизненных условий). Вот это и есть проблема поколений: перемены, вызванные ходом исторических процессов. Иными словами, дело не в том, что одни люди старше, а другие моложе. В традиционном обществе могли проходить столетия без таких перемен, которые заставляли бы менять образ жизни, поэтому для такого общества проблема поколений вообще не существует. Но в современном обществе перемены случаются часто, и потому мы видим, как дети вырастают с иными представлениями, чем отцы. Смена поколений – это разрыв со старым, а не плавная передача опыта, это отказ от старых смыслов и обретение новых [Дубин 2005: 72].

Если один человек моложе другого, это еще не признак принадлежности к разным поколениям, но, если их развели большие события и они стали по-разному себя вести, нам есть что исследовать. При этом большие события в одних случаях могут разводить как отцов с детьми, так и старших братьев с младшими, а в других – даже деды с внуками оказываются в едином поколении со сходным образом жизни.

Верность подхода к анализу поколений, предложенного Мангеймом, подтверждается при рассмотрении германской истории ХX века. Важнейшим рубежом, разделившим еще в начале столетия людей молодых и зрелых, стала Первая мировая война. Конечно, можно сказать, что немецкое общество в целом восприняло ее с энтузиазмом. Патриотический задор охватил как старых, так и юных. Это, в частности, хорошо прослеживается по публицистике Томаса Манна, которому в годы Первой мировой исполнилось 40 [Манн 2015: 101, 330–331]. Но люди, уже сложившиеся ранее, проявляли свой патриотизм по большей части в тылу, если не являлись кадровыми военными. А молодежь со всей искренностью своего возраста рвалась на фронт. «Военный энтузиазм выражался особенно ярко и драматично среди молодых буржуа. Более 80 тысяч юношей, в основном гимназистов и студентов, добровольно пошли в армию – это было больше, чем военные власти могли принять и обучить» [Херберт 2024а: 135]. Поэтесса Ина Зайдель в начале войны написала стихотворение «Немецкая молодежь в 1914 году» и постаралась объяснить, что же с ней происходило. Молодые люди не понимали, зачем живут на свете, и потому были тоскливы, но с началом войны пробудились к осмысленной жизни и стали ее славить [там же: 135–136]. В общем, появилась «движуха». Вслед за Зайдель стихи стали писать многие немцы. «В них авторы воспевали конец скучного, сытого, негероического века, экзистенциальный опыт товарищества, ранения, героизма и смерти, а также поиски больших, простых чувств» [там же: 136].

Нам, глядя в прошлое из XXI века, трудно понять этот милитаристский угар, тем более что благодаря романам Эриха Марии Ремарка сложилось представление о солдатах той войны как о несчастном, потерянном поколении. Но мемуарист и глубокий аналитик Себастьян Хафнер хорошо разъяснил логику молодежи тех лет: «Война как великая, вдохновенно-волнующая игра народов, способная одарить более глубокими переживаниями и более сильными эмоциями, чем все, что может предложить мирная жизнь, – таков был с 1914 по 1918 год ежедневный опыт целого поколения немецких школьников; это и стало основой позитивного образа нацизма. С этим связана неотразимая притягательность войны как игры: простота, активизация фантазии и желания действовать; отсюда же нетерпимость и жестокость по отношению к политическим противникам; впрочем, тех, кто не желает играть, считают даже не противниками – к ним относятся как к вредителям, срывающим интересное состязание. И наконец, из этого вырастает естественным образом враждебное отношение к любому соседнему государству: потому что любое из подобных государств воспринимается не как „сосед“, но как враг volens nolens – ведь в противном случае игра вообще не состоится» [Хафнер 2016: 23].

Восприятие войны как вдохновенно-волнующей игры, наполняющей жизнь не только приключениями, но и смыслом, было общим как для поколения, непосредственно участвовавшего в Первой мировой, так и для детей, которые пропитались военной романтикой, но в силу возраста на фронт не попали. Но дальше поколения сильно разошлись. «Фронтовое поколение в большинстве своем дало очень мало настоящих нацистов, да и сегодня плодит в основном „нытиков и маловеров“, что объяснимо: тот, кто пережил войну в реальности, оценивает ее совсем по-другому, нежели тот, кто видел войну издали. <…> Поколение настоящих нацистов – люди, родившиеся в десятилетие между 1900 и 1910 годами, воспринимавшие войну вне ее реальности, как большую захватывавшую игру» [там же: 23–24]. Неудивительно, что одной из важнейших опор Адольфа Гитлера было студенчество [Джонсон 1995: 150]. Некоторые современные исследователи даже характеризуют национал-социализм как «проект поколения, для которого были характерны невероятный темп и юношеское, перерастающее в коллективную лихорадку легкомыслие» [Вельцер 2024: 312]. Иные авторы, правда, отмечают, что дети и отцы не противопоставляли себя друг другу, а разделяли взаимную ответственность за ведение войны, которую вне зависимости от симпатий к нацизму считали неизбежной [Старгардт 2024: 39–41].

Конечно, военно-тыловые впечатления сами по себе не сделали бы юных немцев нацистами, как не сделали они нацистами детей из других воевавших стран. Но на детские впечатления наложились впоследствии тяготы той мирной жизни, которую им уже пришлось испытать на себе во взрослом возрасте. Гиперинфляция начала 1920‑х годов, разочарование в Веймарской демократии, безработица и экономический крах времен Великой депрессии. Все это сформировало ностальгию по военным временам и отторжение времен мирных. «Для всей дальнейшей немецкой истории роковым оказалось то, что первые дни войны, несмотря на все ужасные несчастья, которые она принесла, почти для всех немцев были незабываемым временем величайшего подъема и напряженнейшей, радостной жизни, тогда как революция 1918 года, принесшая мир и свободу, почти для всех нас связана с мрачнейшими воспоминаниями. <…> Немцы так и не научились жить своей жизнью; не научились делать свою маленькую, частную, личную жизнь великой, прекрасной, напряженной, не научились наслаждаться этой жизнью и делать ее интересной. Поэтому они восприняли спад социального напряжения и возвращение личной свободы не как дар, но как потерю. Немцы заскучали; со скуки в их головы стали приходить идиотские идеи» [Хафнер 2016: 29, 79]. Вряд ли Хафнер прав в том, что именно для немцев характерно подобное поведение. Ведь восторженность прощания с частной жизнью испытывали и другие народы. Но в целом ментальность поколения, принявшего нацизм и развязавшего Вторую мировую, автор рисует правдоподобно.

Впрочем, нельзя сказать, что это поколение немцев оказалось совершенно ущербным и способным лишь к войне, а не к созидательному труду. Те, кто до поры до времени с энтузиазмом принимали нацизм и его захватническую политику, после Второй мировой стали строить новую Германию (ФРГ) уже в условиях демократии и социального рыночного хозяйства. Послевоенное немецкое экономическое чудо стало плодом созидательного труда этого поколения. Оказалось, что после разгрома нацизма при иных институтах (правилах игры) немецкий маленький человек способен на свое маленькое дело, на наслаждение своей частной жизнью, на восстановление разрушенных городов, на заботу о благосостоянии своей семьи. Тех, кто лично прошел через ужасы войны, она отучила от стремления к «движухе» и от желания придавать своему скучному существованию разные великие цели, связанные с геополитикой, расовой теорией и расширением жизненного пространства.

Впрочем, неверно было бы делать радикальный вывод, будто нацистское поколение раскаялось, перевоспиталось и полюбило демократию. Подобные превращения нечасто происходят с отдельными людьми и практически никогда – с целыми поколениями. Человеку трудно признать, что прожитая им жизнь была ошибкой, недоразумением или преступлением. Немцы нацистского поколения скорее прагматично действовали в соответствии с трансформировавшимися институтами, адаптируясь к реальной ситуации поражения, оккупации и разрухи, чем осознавали порочность гитлеровских институтов и необходимость формирования демократии. Немцы восприняли социальную рыночную экономику, работавшую в их интересах, но не восприняли денацификацию, работавшую против интересов значительной части населения, вольно или невольно оказавшейся замаранной преступлениями нацизма.

Любопытно, что «в 1951 году два процента западных немцев заявили, что они живут лучше, чем когда-либо прежде. Десять лет спустя доля довольных жизнью немцев составила почти половину. Но в 1960 году каждый пятый западный немец считал, что в 1938 году им жилось лучше, чем сегодня» [Херберт 2024б: 99]. Эти данные демонстрируют как улучшение хозяйственной ситуации в Германии, так и тот факт, что даже на волне экономического чуда многие отдавали предпочтение временам своей молодости, пришедшимся на период расцвета гитлеризма.

Шведский журналист Стиг Дагерман, посетивший Западную Германию осенью 1946 года, справедливо отметил, что «если люди живут на грани голода, то борются они в первую очередь не за демократию, а за то, чтобы отодвинуться от этой грани как можно дальше» [Дагерман 2023: 27]. В первые послевоенные годы эти люди искали еду, мешочничали, мародерствовали и интенсивно «распихивали локтями» других претендентов на кусок хлеба [Йенер 2024], а после экономической реформы Людвига Эрхарда трудились в поте лица вместе с теми, кого вчера отталкивали ради новой Германии, в которой сотрудничество разных людей станет взаимовыгодным. Немцы действовали исходя из своих рационально осмысленных интересов, а не из абстрактных схем, в соответствии с которыми оторванные от жизни мыслители делят порой людей на правильных и неправильных.

Точно так же, исходя из своих рационально осмысленных интересов, люди стремились отмазаться от клейма нацистов. «Немцы трогательно едины в своем мнении о глупейших и возмутительных формах, которые принимает денацификация» [Дагерман 2023: 100]. На судебных процессах они не раскаивались, не размазывали слезы и сопли по щекам, осуждая былое поведение, а делали все возможное для своей защиты, приводили свидетелей, подтверждавших, что данный человек не занимался нацистской пропагандой и даже хорошо относился к евреям. Причем всегда находился свидетель-еврей, готовый за плату это подтвердить [там же: 102]. В 1950 году бундестаг ФРГ называл денацификацию «преступлением», «современной охотой на ведьм», «уродливым детищем тоталитарного мышления и классовой борьбы». И это в общих чертах отражало мнение более чем 70% западных немцев. В 1951–1953 годах в Германии развернулась кампания за освобождение всех нацистских преступников. Подавляющее большинство чиновников, работавших при нацизме, получило право вновь находиться на госслужбе демократической Германии. Немцев, пострадавших от войны, в массовом сознании приравнивали к людям, пострадавшим от нацизма: все теперь становились жертвами трудных времен. Сочувствовали даже тем, кто нажился в свое время на «ариизации» еврейской собственности, то есть фактически на откровенном грабеже немецких граждан, ставших бесправными из‑за своей этнической принадлежности [Херберт 2024б: 134–136, 148, 152, 162].

Но те же самые немцы, которые высказывали аморальные суждения о нацизме, осуществили экономическое чудо. Они вкалывали с утра до вечера, строя новую Германию. Они уставали настолько, что к вечеру валились с ног и не могли ходить на митинги и демонстрации для укрепления новой демократии. Они просто создавали тот мир, в котором через некоторое время эта демократия легко утвердилась. В общем, можно сказать, что нацистское поколение никак не вписывается в черно-белую картину мира, удобную для тех, кто хочет во всем однозначности. Немцы строили новую Германию из «осколков старой», не выметая сор на помойку, а используя все, что можно использовать, для осуществления реконструкции.

В первые послевоенные годы немцам важно было отделить ответственность за преступления нацизма, лежавшую на политических лидерах гитлеровской системы, от вины всего общества. Ведь если признать порочной, авторитарной и людоедской всю страну, всю вековую культуру, весь немецкий народ, если счесть, что все только так и могло случиться в Германии, как случилось в 1933–1945 годах, то, где взять волю и силы к дальнейшей жизни и деятельности? «Такой мрачный фатализм, – писал в 1946 году историк Фридрих Мейнеке, – способен сковать энергию тех, кто должен действовать» [Мейнеке 2024: 131]. Немцы в конечном счете сняли с себя вину, свели к минимуму последствия денацификации, нашли волю к дальнейшей жизни и построили ее в кратчайшие сроки. Как отмечает историк Николай Власов, «сначала были построены стабильные политические и экономические структуры, а затем уже немецкое общество занялось преодолением своего прошлого» [Власов 2023: 27].

Это решение проблемы оказалось наиболее рациональным из всех возможных, хоть и сомнительным в этическом плане. Без него вряд ли смогла бы возникнуть Германия, ставшая важнейшим оплотом единой демократической Европы. Но не являлось ли оно предательством по отношению к миллионам людей, пострадавших от нацизма и, в частности, от рук тех немцев (госслужащих и военнослужащих), которые сняли с себя ответственность за преступления вождей?

Эта проблема встала во весь рост с очередной сменой поколений, произошедшей в 1960‑х годах. Новый качественный разрыв обозначился, по мнению историка Ульриха Херберта, между немцами, родившимися в 1930‑х годах, и теми, кто появился на свет в 1940‑х. Первые пережили детьми ужасы войны. Они в большей мере чувствовали свою общность с отцами из нацистского поколения и лучше ощущали реальные проблемы, через которые вынуждена была пройти Германия при Гитлере. Но те, кто были моложе, этого не ощущали. Именно из них сформировалось так называемое протестное движение 1968 года. В начале 1960‑х годов, будучи подростками, они узнали о первых крупных просветительских кампаниях, таких как дебаты по судебному процессу над Эйхманом в Иерусалиме или по Франкфуртскому процессу над персоналом концлагеря Аушвиц, и на многих из них это оказало глубокое влияние [Херберт 2024б: 354–355]. Для молодых немцев «это означало потерю детского доверия к обществу, <…> оставляло после себя неразрывную смесь вины и гнева, а также потребность в дистанцировании и переосмыслении» [там же: 355].

«Одной из самых знаменитых жертв леворадикальной „Фракции Красной армии“ (RAF) стал глава Союза немецких работодателей Ганс Мартин Шлейер – бывший нацистский студенческий активист и унтерштурмфюрер СС» [Власов 2025: 360–361]. «Бессмысленно разговаривать с поколением, которое устроило Аушвиц», – заявила член RAF Гудрун Энслин, родившаяся в 1940 году. Действительно ли она так сказала, точно не известно, но частое цитирование этой фразы показывает, сколь остро стоял тогда вопрос взаимоотношения поколений [Вайнен 2020: 276]. На самом деле старшее поколение в середине 1960‑х годов существенно изменило характер преподавания новейшей истории в школе, стремясь ввести в программу реальный рассказ о том недавнем трагическом прошлом, о котором учителя десятилетием раньше стыдливо умалчивали [Крейг 1999: 77–81]. Большую роль в просвещении молодежи сыграли католические активисты [Трентманн 2025: 226–233]. Но получение реальных знаний лишь способствовало отторжению духовного наследия старших.

Поколенческий разрыв, наметившийся с 1960‑х, привел к двояким последствиям. С одной стороны, именно в эту эпоху началось переосмысление нацистского опыта и возникло так называемое покаяние. Каялись не те, кто совершал преступления. Каялись дети за отцов. Признание чужой вины проходит проще, чем признание собственной. С другой стороны, именно в эту эпоху стали происходить политические изменения, которые привели одновременно и к радикализации экстремизма, и к развитию демократии, и к поиску принципиально иных путей организации общества, нежели те, что существовали во времена отцов, дедов и прадедов.

Большая часть политически активных представителей молодого поколения стала вливаться в существующие партии, особенно в СДПГ, где вскоре образовалось влиятельное левое крыло. Это способствовало развитию демократии. Небольшая часть молодежи осудила демократию, сочтя, что она не сильно отличается от былого авторитаризма. Эти люди стали ориентироваться на советские и маоистские образцы, однако в конечном счете не достигли успехов. Наконец, еще одна часть представителей молодого поколения стала формировать альтернативную жизненную среду, стараясь дистанцироваться от буржуазного мира с помощью жилищных сообществ, ремесленных мастерских и даже пивных, где происходит неформальное общение [Херберт 2024б: 354–368].

Таким образом, две мировых войны и создание нацистского государства в межвоенный период определили формирование немецких поколений. Хотя каждый человек отличался собственными индивидуальными чертами, а кроме того, зависел от семьи и школы, от классовых и этнических различий, от специфики того немецкого региона, в котором он вырос, и от многого другого, но эпохальные потрясения определили единую поколенческую реакцию на вызовы эпохи. Разные люди, выросшие в одно время, имели в чем-то разные, а в чем-то очень сходные мировоззренческие установки. «Потерянное поколение» юных участников Первой мировой, нацистское поколение, развязавшее Вторую мировую, и «поколение 1968 года» по-разному смотрели на соотношение автократии и демократии, на геополитику, на участие в войнах, на ответственность за былые преступления и на многое другое. Соответственно, разные поколения разными методами строили разную Германию.

Поколенческий опыт может быть сходным в разных странах при наличии сходных условий, а может сильно расходиться. Скажем, феномен «потерянного поколения» раскрывается в романах немца Эриха Марии Ремарка, американца Эрнста Хемингуэя и англичанина Ричарда Олдингтона. Феномен «поколения 1968 года» отражен в исследованиях, охватывающих события, происходившие в Чехословакии и Польше, Германии и Франции, а также, конечно, в США [Курлански 2008]. Но нацизм, ставший в значительной мере продуктом немецкого реваншизма и специфики германской политики 1920–1930‑х годов, сумел стать определяющей чертой лишь для одного народа. Даже итальянские, испанские и венгерские реалии, сформировавшие авторитарные режимы, сильно отличались от реалий немецких и, соответственно, определили иные черты молодых поколений этих стран.

Социолог Виктор Воронков справедливо отмечает: «Поколение – общность людей примерно равного возраста, которые обладают сходными культурными и социальными ориентациями и формами поведения», но при этом «лишь часть сверстников обладают поколенной взаимосвязью из‑за общности волнующих их проблем. И уж заведомо меньшая часть тех, кто мог бы принадлежать к поколению по возрасту, в действительности осознают свое поколенческое единство, вырабатывая общую систему ценностей и соответствующие формы деятельности» [Воронков 2005: 171]. Для значительной (скорее всего, большей) части населения важнейшие события в жизни страны не являются важнейшими событиями личной жизни. Суть перемен плохо осознается даже тогда, когда жизнь страны радикально меняется. Но другая часть сверстников ведет себя иначе. Перемены, происходящие в их судьбе, порождают перемены в сознании. Вот об этой части общества и пойдет речь в этой книге. Она воспринимает перемены и трансформируется, тогда как другая часть либо не меняется вообще, либо меняется, смутно осознавая причины происходящего. Поэтому, когда в тексте будет говориться о том, что поколению присущи те или иные черты, вряд ли стоит относить эти рассуждения ко всем людям определенных годов рождения, а затем возмущаться, не найдя этих черт у своих знакомых. Исследование поколения – это не коллективный портрет миллионов, а, скорее, изображение тех важнейших черт эпохи, которые могут на людей воздействовать: на одних больше, на других меньше.

Алексей Юрчак, написавший хорошую книгу о семидесятниках, отмечал, размышляя о репрезентативности своего исследования: «В нашу задачу входило не описать усредненный „советский опыт“ или среднего „советского субъекта“, а нащупать некоторые направления, по которым в позднесоветской системе происходили внутренние и какое-то время невидимые сдвиги и изменения» [Юрчак 2014: 86]. Примерно о том же сказал и Дональд Рейли, построивший всю свою книгу на беседах с выпускниками двух советских школ 1967 года: «Я вижу цель в сведении отдельных „голосов“, в том, что историк Кеннет Канн назвал „хоровой аранжировкой“» [Рейли 2015: 27]. Такими же в общих чертах были и мои задачи. Я попытался свести отдельные голоса людей моего поколения и выделить те черты, которые обусловили перемены. У одних семидесятников они были ярко выражены, у других нет.

Поколение – это условность. Так же как условностью являются многие научные категории: класс, гендер, нация. Следуя методологии социолога Теодора Шанина, согласно которому поколение «существует параллельно, а не альтернативно другим категориям анализа и системам видения» [Шанин 2005: 19], я пытаюсь рассказать о том, что у семидесятников зависит именно от принадлежности к поколению, а не от иных причин. В частности, о том, как воспринимались ими идеи общества потребления, которым в сознании других советских поколений трудно было закрепиться. Важным элементом анализа является способность абстрагироваться от многих других факторов ради изучения того, который выбран для исследования. Ученый, работающий на основе классового, гендерного или национального подхода, никогда не скажет, будто все рабочие, все женщины или все русские имеют одинаковые черты. Реальный человек формируется под воздействием множества факторов. Среди них – наследственность, семья, школа, социальная среда, дружеские связи, место рождения, национальность, религия, жизненный опыт и т. д. Каждый из нас уникален. Каждый стремится к собственным целям. И любой человек из поколения семидесятников по многим параметрам отличается от ровесников. Но следует иметь в виду, что наряду с другими причинами на человека чрезвычайно сильно влияет то время, когда из уютного детского мирка мы выглянули в суровую взрослую жизнь. В известной мере это время на каждом оставляет свой отпечаток. Оно бьет по башке со всей той силой, какой обладает эпоха. И люди, о которых мы ведем речь, чрезвычайно крепко получили по кумполу именно от эпохи семидесятых.

Еще один важный момент: эпохи разных поколений могут различаться по времени. Одно поколение, скажем, живет 40–50 лет, поскольку в обществе не происходит событий, разрывающих старое с новым, тогда как другое – лишь 15–20. В связи с этим появляется даже такое странное, казалось бы, понятие, как «разновозрастное поколение» [Данилов 2005: 110]. Думается, его вполне можно использовать. Если в обществе долгое время не происходит значимых событий, обуславливающих разрыв поколений, то 20‑летние вместе с 40‑летними оказываются носителями схожих поколенческих черт. Так, например, произошло с формировавшимся перед революцией 1917 года поколением людей. «Отрекаться от старого мира» жаждали как те, кто сформировался еще в конце XIX века, так и те, кто сформировался перед началом Первой мировой. «Старикам» пришлось долго ждать перемен. Молодые вступили в них, как только созрели. Все они реализовались в революции, но оказались в поколенческом плане отделены от тех более молодых людей, на чье развитие оказали радикальное воздействие постреволюционные события.

Для адекватного понимания семидесятников надо основательно проанализировать предшествовавшие им советские поколения. Тогда проще будет понять, чем семидесятники отличаются от отцов, дедов и прадедов. При этом в классификации советских поколений я не стремлюсь быть оригинальным. Четкую картину их смены нарисовал в свое время социолог Юрий Левада, и мне хотелось бы внести в нее лишь одну поправку*. С моей точки зрения, до семидесятников в советской истории существовало три поколения. Назовем их революционным, сталинским и «шестидесятниками». Первое сложилось под влиянием перемен, принесенных революцией. Второе – под влиянием сталинских трансформаций. Третье – под влиянием «оттепельной» десталинизации. Термин «шестидесятники» плохо сочетается по звучанию с терминами «революционное» и «сталинское», но он столь давно установился в литературе, что нет смысла его менять ради единообразия терминологии. Более того, с ним хорошо сочетается термин «семидесятники», который, как мне представляется, лучше всего характеризует суть моего поколения. Левада в своей классификации разделил сталинское поколение на два: на то, что формировалось при осуществлении политики 1930‑х годов, и то, что возникло во время и после Великой Отечественной. Поколения получились «коротенькими», причем я не увидел у Левады четкой аргументации такого членения [Левада 2005: 42]. Влияние войны на жизнь советских людей, конечно, не вызывает сомнения, но, на мой взгляд, оно в равной степени сказалось на жизни как тех, кто сформировался до нее, так и тех, кого нападение Гитлера застало в юном возрасте.

И еще одно уточнение. «Шестидесятники», по Леваде, – это люди «родившиеся в конце 1920‑х – начале 1940‑х гг. (условно 1929–1943 гг.)» [там же: 43]. Я не вижу оснований для такой детализации и считаю, что данное поколение появилось на свет приблизительно в 1930–1940‑х годах. Таким образом, в моем представлении, революционное поколение составляют люди, появившиеся на свет в последние десятилетия XIX века и, возможно, в начале ХХ, а сталинское – родившиеся в 1900–1920‑х годах. Затем идут два десятилетия (1930–1940‑е годы), давшие нам шестидесятников, и два десятилетия (1950–1960‑е годы), давшие семидесятников*. Естественно, межпоколенческие границы условны. Например, тот, кто родился во второй половине 1920‑х, может быть близок шестидесятникам, а появившийся на свет в середине 1930‑х может «засидеться» в сталинизме.

Через год после смерти Сталина на экраны вышел фильм Иосифа Хейфица «Большая семья» (1954), который можно считать ярким примером пропагандистского сталинского кино. Снят он был по роману «Журбины» Всеволода Кочетова. Авторы этой кинематографической продукции рисовали советскую идиллию: несколько поколений пролетариев трудятся на большом заводе, выполняют и перевыполняют планы, получают образование, становятся не только честными тружениками, но и учеными, рационализаторами. Есть между ними внутрисемейные разногласия, но все они исчезают, как должно быть в социалистическом обществе, где, согласно марксизму, существуют лишь неантагонистические противоречия. «Большая семья» показывала советскому зрителю, что социализм будет крепнуть от поколения к поколению, что кончина людей, совершивших революцию, не приведет к проблемам, что дети и внуки старых героев подхватят знамя из их слабеющих рук. «Большая семья» показывала единство поколений подобно тому, как другие фильмы сталинского кино демонстрировали, что существует единство классов и единство национальностей.

Сегодня этот фильм не может собрать большое число зрителей, хотя те, кто тоскуют по идеальному образу Советского Союза, сконструированному культурой сталинской эпохи, конечно, его с ностальгией смотрят. В «Большой семье» есть многое из того, что нравилось человеку середины XX века, но нет практически ничего, что нравилось бы современному зрителю, предпочитающему видеть на экране вымышленный мир в духе Толкина, а не вымышленный мир в духе Сталина. Даже для любителей кино 1970‑х годов «Большая семья» уже была тяжеловата. Там нет приключений. Там нет схваток. Там почти нет любви. Во всяком случае, та любовь, что присутствует на экране, больше похожа на развитие производственной темы, чем на анализ сложных человеческих взаимоотношений. Молодой Алексей Баталов, ставший кумиром советских женщин благодаря фильмам «Летят журавли» и «Девять дней одного года», в «Большой семье» оказался затерт между артистами старших поколений.

Однако в начале 1970‑х годов, когда зритель все чаще стремился к большой кинематографической любви и большим экранным приключениям, «на смену» «Большой семье» пришел фильм, снятый практически на ту же тему, но совершенно иными методами. И эта работа режиссера Владимира Рогового, сделанная по сценарию Бориса Васильева, оказалась прорывом в советском искусстве.

Фильм «Офицеры», вышедший на экраны в 1971 году, стал одним из наиболее популярных фильмов эпохи. И впрямь кино получилось замечательное. Два молодых командира служат в Красной армии времен Гражданской войны, становятся настоящими друзьями. Затем судьба их разводит на время, но каждый растет по службе, достигая все более высоких рангов. Проходят они через разные военно-политические конфликты, Великую Отечественную и жесточайшие испытания. И наконец становятся генералами. Полвека служат они советской власти и в результате заслуженно попадают в военную элиту нашего государства. Счастливый конец увенчивает долгий жизненный путь.

В фильме есть и увлекательные приключения, заставляющие мальчишек смотреть его не отрываясь. Есть и историческая база, интересная солидным мужчинам. Есть любовная линия, привлекающая прекрасных дам. А главное – одного из героев играет Василий Лановой, секс-символ советского кино. Женщины в Василия Семеновича влюблялись без памяти. Мужчины стремились идентифицировать себя с Лановым, чтобы хоть на миг побыть мужественными, благородными и красивыми одновременно. Мальчишки стремились стать такими, как его герои. И впрямь в генеральской форме Лановой был просто неотразим. Два года спустя после «Офицеров» он показался на экране в эсэсовской форме, играя генерала Вольфа в фильме «Семнадцать мгновений весны». И вновь был совершенно неотразим. Его не мог затмить даже сам штандартенфюрер Штирлиц – советский разведчик в исполнении столь же мужественного, благородного и красивого Вячеслава Тихонова.

Миллионы советских зрителей смотрели «Офицеров», целиком отдаваясь страстям и не слишком раздумывая об идеях, заложенных авторами фильма в сюжет. Однако идея там была – причем очень важная. Не просто идея верной службы советской стране, а, скорее, идея преемственности поколений, отдающих себя этой службе. Один генерал в исполнении Ланового всего себя настолько отдает Родине, что даже не может завести семью. Не женится, не рожает детей. И правильно, поскольку влюбленные в артиста зрительницы должны чувствовать, что этот герой принадлежит всем, а не только той счастливице, которая вышла за него замуж. Зато второй генерал семьей обзаводится, и вся эта семья верно служит отечеству. Офицером становится сын, сражающийся героически и погибающий трагически в боях Великой Отечественной. А завершается фильм яркой, трогательной сценой (на мой взгляд, одной из лучших сцен советского кино), когда начинает свою службу внук. Суворовец, который вскоре тоже станет офицером. А после, конечно, и генералом. Поскольку никакого иного пути нет у этих людей, целиком посвятивших себя исполнению воинского долга. Нетрудно представить себе, как этот парень будет сражаться в Афганистане в начале 1980‑х годов, как станет командовать группировкой в Чечне в середине 1990‑х. Как, наконец, дослужится до самого высокого…

Стоп. Думаю, здесь стоит прервать наш полет фантазии. Хотя кино есть кино и нет ничего зазорного в том, чтобы, идентифицируясь с обаятельными героями, начертить в уме витки их головокружительного восхождения. Прервать полет фантазии стоит потому, что в этот замечательный фильм заложена идея, не подтверждающаяся в реальной истории Советской страны. И более того, не подтверждающаяся в истории других стран. Вообще нигде не подтверждающаяся. Смена поколений всегда порождает различия отцов и детей. А также дедов и внуков. Могут существовать семейные профессии. Могут существовать традиции службы Родине. Могут существовать близкие и очень теплые отношения между дедами, отцами и внуками. Но жизнь всегда сложнее абстрактных схем. И в этих теплых отношениях обязательно существует сложность, которую следует понимать.

Фильм «Офицеры» хорош во многих отношениях. Думается, его стоит смотреть и теперь – полвека спустя после премьеры. Но стоит отдавать себе отчет в том, что это всего лишь кино, тогда как реальная жизнь часто оказывается иной. В реальной жизни целый комплекс не отраженных в фильме событий мог отразиться на формировании каждого представленного на экране поколения. Мы знаем сегодня, что деды могли быть репрессированы в 1930‑х годах вместе с другими советскими военачальниками. Мы понимаем, что отцы могли оказаться членами семей изменников Родины и вместо подвигов на фронтах Великой Отечественной валить лес где-то в сибирских дебрях. Мы предполагаем, что внуки в такой ситуации могли совершенно иначе смотреть на военную службу, чем командиры времен Гражданской войны. Всяко могла сложиться судьба офицеров. Совсем не обязательно так, как показано в фильме. И факторы, повлиявшие на смену советских поколений, мы сейчас постараемся исследовать.

В моем кабинете на стене среди множества семейных снимков висит старое фото дедушки с бабушкой – маминых родителей. Они еще молоды, полны сил, энергии, бодрости. И у них удивительный взгляд. Порой мне кажется, будто они видят вдали какое-то светлое будущее. Ни на одной фотографии из нашего с женой архива нет больше людей с таким удивительным взглядом. В нем явно присутствует вера. И есть, конечно, надежда. Насчет любви не уверен, но время ведь было такое, что вместо любви в стране культивировалась ненависть к тем, кто, как считала господствующая идеология, препятствует реализации надежд трудящегося класса.

Дедушка появился на свет в 1896 году. В 28 лет он стал директором обувной фабрики, поскольку происходил из местечковых сапожников-кустарей с Могилевщины. До революции простой сапожник, понятно, не имел бы шансов на такую карьеру. Вернувшись с фронта в 1918 году, дед стал рабочим активистом, быстро вступил в партию и пополнил формировавшийся тогда своеобразный «комитетский класс» [Колоницкий 2010], состоявший из множества политически активных молодых мужчин, желавших стать новой советской элитой и энергично проникавших на должности, открывавшиеся в связи с гибелью старого режима и распадом старой элиты. Насколько искренне он верил в коммунизм, мне неизвестно, поскольку дед умер, когда я был еще мальчишкой и о таких вещах его не расспрашивал. Но, думается, в те годы, когда мир четко делился на «хороших рабочих» и «плохих капиталистов», проникнуться новой верой было нетрудно. Одну из трех своих дочерей (мою маму) дед в 1936 году назвал в честь пролетарского вождя Лениной. И это говорит о многом.

Рядом с фотографией маминых родителей висят портреты родителей отца. Особенно интересна фотография бабушки (1902 г. р.). Молодая, симпатичная, модно одетая дама эпохи НЭПа. Сфотографирована в профиль так, что хорошо видно не только лицо, но и обнаженное плечико. Она явно стремится понравиться человеку, который будет разглядывать ее портрет. А верит ли она в коммунизм? Видит ли впереди светлое будущее? Озабочена ли она положением тех трудящихся, которые не имеют возможности столь хорошо выглядеть на фото? Вряд ли. Точно не знаю, поскольку и с ней не успел ни о чем поговорить, но смутные детские воспоминания наводят на мысль, что бабушку волновали больше бытовые проблемы, а не вопросы мировой революции. Тем не менее она всю жизнь работала учительницей истории и должна была говорить с учениками о коммунистической идеологии. Если дедушка, ее супруг, мог еще от подобных тем уклоняться, поскольку преподавал математику, то бабушка уклониться не могла. По-видимому, на выручку приходил конформизм. Наверняка, ютясь в коммуналке, они вспоминали о том, что на Крестовском острове стоит дом, который они унаследовали бы от дедушкиного отца, если бы не революция. И эти мысли явно не настраивали на симпатии к большевизму.

Итак, с одной стороны, искренняя идейная убежденность в необходимости нового строя и в его великих перспективах. С другой – сожаления о тех возможностях, которые предоставлял старый строй, и, соответственно, вынужденный конформизм, необходимый для выживания в сложившихся условиях. Так жила наша страна после революции. Естественно, мы не можем знать точно, в какой степени тот или иной человек был убежденным строителем коммунизма, а в какой – конформистом, но жизнь революционного поколения во многом определялась местом на оси «идейная убежденность – конформизм». Место это зависело от положения, которое человек занимал до революции, от социального происхождения, от личных взглядов и склонностей, от гибкости натуры. Но в значительной степени оно определялось той конкретной ситуацией, в которой приходилось выживать, и прежде всего тем, в какой степени человек интегрировался в коллектив и поддавался его воздействию. Поэтому ось «коллективизм – индивидуализм» тоже окажется в центре внимания.

Понятно, что поначалу верило в позитивные перемены лишь меньшинство молодых людей. Именно оно и определяло лицо революционного поколения, деятельность которого трансформировала страну. «Крестьянскую молодежь, рассеянную по отдаленным деревням, до которых почти не доходит даже эхо социальных катаклизмов» мы, вслед за Мангеймом, пока рассматривать не станем [Мангейм 1998: 28]. Хотя революция, так или иначе, влияла на миллионы людей, инертная масса лишь адаптировалась к трансформации, не меняя существенно своих взглядов на мир, характерных для традиционного общества. Меньшинство быстро поднималось по карьерной лестнице, сочетая наивную (как мы теперь понимаем) веру в коммунизм с прагматизмом комитетчиков, желающих находиться там, где есть продуктовые пайки, а большинство в это время просто пахало землю, не покидая родного села. К этому большинству мы вернемся чуть позже.

А пока главное, что бросается в глаза и что хочется выделить как отличительную черту революционного поколения, – это крайняя идеологизированность, высокая убежденность в истинности революционного дела и искренняя вера в необходимость перемен. «Чувство несправедливости окружающих общественных отношений рано зародилось во мне, – писал в мемуарах благополучный профессорский сынок. – Помню, какое впечатление произвел на меня Большой оперный театр, куда меня взяли впервые с собой родители. Смотря на разодетую публику и веселые лица и вспоминая о тех, которые не имеют куска хлеба, я страстно желал, чтобы лучше рухнул этот театр и раздавил всех в нем находящихся вместе со мной, чем видеть, что одни наслаждаются, в то время как другие бедствуют» [Тахтарев 1925: 17–18]. Примерно так и вышло на деле: Россия в 1917 году рухнула и раздавила миллионы людей, как веселых, разодетых, так и не имевших куска хлеба.

Впрочем, скорее всего, говорить о высокой идеологизированности и стремлении к социальным переменам можно лишь применительно к той части раннесоветской элиты, которая на протяжении многих лет сама участвовала в революционном движении, активно готовила свержение старого строя, сидела в царских тюрьмах, а не примкнула к числу победителей лишь после успешного завершения Гражданской войны. Старые марксисты представляли собой важную часть элиты, хоть численно и не доминировавшую сразу после революции, а затем, по мере нарастания разнообразных волн репрессий, и вовсе превращавшуюся в явное меньшинство.

Один из большевиков вспоминал про духовный перелом, случившийся с ним в юности: «Мертвая, застывшая вера заменялась живой, действенной… Я… готов был идти на бой со всем миром лжи и лицемерия, обиды и неправды, со всем миром горя и неволи… Для меня было ясно как день, что надо идти к своим товарищам, к таким же 17–18-летним горячим юношам, как я, поделиться с ними своей верой, своей правдой, объединиться, сплотиться, „подучиться“, <…> а затем всем вместе „от ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови“ перейти „в стан погибающих“, открыть перед ними причины гнетущего рабства, открыть им глаза на ту силу, которая в них сокрыта, разбудить эту силу, и… тогда… тогда… тогда… великое дело будет сделано: рухнет в пропасть царство неправды и рабства, и над землей воссияет яркое солнце свободы» [цит. по: Слезкин 2019: 44]. Другой большевик дополнял рассказ о чувствах рассуждениями о величии разума: «Меня обуревал восторг от вечности, стойкости и чудовищной безбоязненности человеческой мысли. И та мысль была особенно безбоязненной, в которой или вернее за которой чувствовалось что-то еще большее, чем мысль, нечто такое, совсем природное и непостигаемое, и непостижимое, вследствие чего человек не может не действовать в известном направлении» [там же: 49]. Третий большевик рассказывал о той разночинно-интеллигентской среде, в которой формировался: «Они смутно чувствовали, что великий поток жизни скоро даст ответ на вопрос: „Когда же придет настоящий день?“ Их захватывало каждое проявление смелого протеста, обличительное слово, геройское сопротивление установленным порядкам, и даже озорство имело в их глазах известную ценность – их стихийно влекло к разрушению „устоев“, хотя бы и в мелочах. Они были дерзки на язык, не лезли за словом в карман и любили дразнить овцеподобного ближнего своего» [там же: 46].

Пожалуй, наиболее интересный рассказ о формировании своего мировоззрения оставил Лев Троцкий, выделив сочетание двух обстоятельств. С одной стороны, он в раннем детстве обнаружил несправедливость социально-политического устройства царской России и ощутил желание изменить положение дел. При этом, правда, поначалу идеализировал неизвестный ему Запад. Но, с другой стороны, Троцкий рано ощутил страсть к поиску естественных законов, управляющих жизнью общества, и к такой идеологии преобразований, которая из этих законов вытекает. Лев Давыдович читал много разных книг, которые до поры до времени не складывались в систему, но в итоге пришел к марксизму [Троцкий 1991: 99–112]. Любопытно, что «еврейский вопрос» не оказал на него особого влияния (точнее, несправедливость, проявлявшаяся в отношении евреев, трогала в той же мере, в какой несправедливость в отношении всех эксплуатируемых), но для ряда других революционеров-евреев (Юлий Мартов, Павел Аксельрод) дискриминация людей по национальному признаку была определяющей [Рубинштейн 2025: 19–20].

Писатель Андрей Платонов в юности верил, что человечество должно пройти через глобальные перемены [Никулин 2005: 201–202]. Позднее в ярких художественных произведениях он нарисовал образ революционера, напоминающий образ странствующего рыцаря, верующего в революцию и ее героев так же, как некогда рыцари верили в Христа и святых. На мрачном фоне романа «Чевенгур», где бродят тени голодных, несчастных, неприкаянных людей, появляется вдруг Степан Копёнкин с идеей избавления человечества от страданий, связанных с эксплуатацией, и совершает подвиги в память прекрасной девушки Розы Люксембург. «Роза! – вздыхал Копёнкин и завидовал облакам, утекающим в сторону Германии: они пройдут над могилой Розы и над землей, которую она топтала своими башмаками». «Роза! – жалобно вскрикивал Копёнкин, пугая коня, и плакал в пустых местах крупными, бессчетными слезами». «Роза! – уговаривал свою душу Копёнкин и подозрительно оглядывал какой-нибудь голый куст: так же ли он тоскует по Розе».

Не только большевики поклонялись марксизму на рубеже XIX–XX веков. Это захватывающее души интеллигенции учение было распространено далеко за пределами радикальной социал-демократии. Писатель Михаил Пришвин писал в дневнике: «Мы, юноши, со всех концов Руси летели как бабочки на свет в высшие учебные заведения и, попадая туда, обжигались на чтении Маркса, Бебеля, Бельтова» [Пришвин 2007: 400]. Философ Николай Бердяев отмечал в «Самопознании», что был марксистом и революционером, но не политическим, а духовным. Он выступал за восстание духа против рабства и бессмыслицы мира ради обретения свободы и смысла. В марксизме Бердяева привлекали историософский размах, позволяющий объяснить мир, и широта открывающихся перспектив [Бердяев 1991: 112–134].

Старая идеология, которая, казалось бы, должна была оказаться преградой на пути новой, совершенно не справлялась со своими прямыми обязанностями, поскольку наполнялась в те годы не яркими привлекательными идеями, а бюрократическим формализмом. Эсер-террорист Борис Савинков в мемуарных заметках рисовал ужасающую картину Варшавской гимназии, в которой учился. Именно из чувства несправедливости и личной обиды начали расти его ненависть к старому и желание нового, его революционная субкультура, формировавшаяся поначалу как молодежная контркультура [Морозов 2022: 63, 312]. Гимназисты постоянно искали новых идей. Характерен в этой связи случай с юным Николаем Бухариным и его друзьями, пригласившими выступить в своем кружке историка-марксиста Михаила Покровского, который произвел на них впечатление страстным антилиберализмом [Коэн 1989: 35]. Характерен и пример Сталина, учившегося даже не в гимназии, а в духовной семинарии, но ушедшего из Церкви в Революцию. «Из стен Тифлисской семинарии вышли почти все главные светила грузинской социал-демократии – подобно тому, как многие радикальные члены Еврейского рабочего союза (Бунда) были учениками прославленного раввинского училища и учительской семинарии в Вильнюсе» [Коткин 2022: 52]. Подобными «революционными успехами» отличалась и армянская Духовная семинария [Медведев 1990: 16].

Юный Сталин увлекался не столько христианскими образами, сколько образом бесстрашного, благородного разбойника-мстителя Кобы из романа Александра Казбеги «Отцеубийца» и даже наказывался за чтение запрещенных книг [Хлевнюк 2016: 40, 43]. «Тайно, на занятиях, на молитве и во время богослужения, мы читали „свои“ книги, – вспоминал приятель юного Сосо. – Библия лежала открытой на столе, а на коленях мы держали Дарвина, Маркса, Плеханова, Ленина» [цит. по: Такер 1990: 88]. Любопытно, что семидесятники проделали почти через столетие обратную эволюцию. На столах у студентов моего поколения лежали Маркс, Энгельс, Ленин, «История КПСС» и «Политэкономия социализма», а на коленях они держали порой Соловьева, Бердяева и Булгакова – книги той русской религиозной философии, которая в 1970‑х годах представлялась честной, прямой и осмысленной, в отличие от формализованной и забюрократизированной философии революционной*.

Идеи у разных людей были разные, и они в разной степени определили характер конкретной жизнедеятельности, но представление о необходимости скинуть в пропасть царство неправды было широко распространено в предреволюционной империи. За то, чтобы воссияло яркое солнце свободы, так или иначе боролись меньшевики, эсеры, кадеты, октябристы, представители самых разных идейных течений: и объединявшиеся в политические партии, и остававшиеся вне политики. У этих «неполитизированных», как, скажем, у доктора Живаго из знаменитого романа Бориса Пастернака, «верность революции и восхищение ею» определялись чувством ее неизбежности, признаками нового, обещаниями и предвестиями, «которые показались на горизонте перед войной, между двенадцатым и четырнадцатым годами, в русской мысли, русском искусстве и русской судьбе, судьбе общероссийской и его собственной живаговской» [Часть пятая: 15].

Идеологизированность революционного поколения определялась сочетанием ряда обстоятельств, характерных для конца XIX – начала XX века. Во-первых, нищетой, сохранявшейся несмотря на экономическое развитие. Быстрая урбанизация поселила рядом в больших городах тех людей, которые брали от жизни все возможное, и тех, которые взять ничего не могли, но пропитывались мыслью об экспроприации экспроприаторов. «Отречемся от старого мира» – вот то, что сразу приходило в голову миллионам людей, видевшим социальные плоды этого мира [Козлова 2005: 79]. Во-вторых, искренним сочувствием образованного общества к бедствиям тех, кто не имел приличного дохода, хорошей специальности и уверенности в своих силах. В-третьих, характерным для той эпохи представлением о сравнительной простоте построения нового мира, который быстро может возникнуть в том случае, если устранить людей и институты, препятствующие переменам.

Особенно важно понять эту третью причину. В отличие от нынешнего общества, имеющего большой опыт социальных перемен, общество начала XX века плохо представляло себе сложный путь модернизации, и даже хорошо образованные люди могли оставаться наивными в отношении прогнозов социального развития. Идеалисты могли быть весьма начитанными людьми, но им просто нечего было в то время начитать для получения серьезных знаний об опасностях идеализма.

Конечно, не следует думать, будто вся Россия была политизирована. Люди, как и в другие эпохи, жили разными ценностями. Например, Корней Чуковский, быстро политизировавшийся в 1905 году и чуть не угодивший в тюрьму на большой срок за статью в сатирическом журнале год спустя, резко деполитизировался [Лавров 2016]. В дневниковой записи от 19 июня 1917 года он отмечает, что следить за страданиями героя Стендаля ему интереснее, чем за революцией в Петрограде [Чуковский 1991: 79].

А юный Константин Паустовский в «Повести о жизни» предстает абсолютным эскапистом, мимо которого проходят важные политические события, нисколько не отвлекая автора от любимых книг, чарующей среднерусской природы и фантазий о путешествиях в дальние страны. «Эти наивные детские представления и страстное увлечение мое литературой привели к тому, что примерно до Февральской революции я ничего толком не знал о революционном движении», – честно констатирует Паустовский. Тем не менее неожиданно грянувший Февраль он принял с энтузиазмом. Надежды, мечты и фантазии узкого круга интеллигенции к этому времени распространились весьма широко [Кн. 2: Беспокойная юность]. «Я встретил Февральскую революцию с мальчишеским восторгом, хотя мне было уже двадцать пять лет. Мне наивно верилось, что эта революция может внезапно переменить всех людей к лучшему и объединить непримиримых врагов. Мне казалось, что человеку не так уж трудно ради бесспорных ценностей революции отказаться от пережитков прошлого, от всяческой скверны и прежде всего от жажды обогащения, национальной вражды и угнетения себе подобных. Я всегда был уверен, что в каждом человеке заложены зачатки доброй воли и все дело лишь в том, чтобы вызвать их из глубины его существа» [Кн. 3: Начало неведомого века].

Наверное, подобной надеждой на внезапную перемену людей к лучшему был вдохновлен и Александр Блок, когда в поэме «Двенадцать» рисовал весьма неоднозначную картину революции, но все же пришел к выводу, что у его шагающих во мраке героев «Впереди – с кровавым флагом, // И за вьюгой, невидим, // И от пули невредим, // Нежной поступью надвьюжной, // Снежной россыпью жемчужной, // В белом венчике из роз – // Впереди – Исус Христос».

После Октября 1917 года, когда большевистская пропаганда стала обрушиваться на многомиллионные массы, идеологизированность населения резко возросла. В годы Гражданской войны возник «революционный психоз». Подвергнувшиеся ему люди искренне рвались в бой с буржуазией всей планеты. Правоверные коммунисты бредили мировой революцией и готовы были принять в ней самое экзотическое участие. Историк Владимир Булдаков приводит целый ряд примеров подобного психоза. Житель Орла Вениамин Израилев в возрасте 24 лет написал письмо Сталину: «Буржуазия Европы в предсмертных судорогах… Пошлите меня в Лондон и дайте мне эскадрон всадников Чичен (так в тексте, имелись в виду чеченцы. – В. Б.). Дайте мне шпагу, сделанную из тульской стали, и напишите на ней: „Коммунизм или смерть“. В Лондоне я буду говорить с раввином на древнееврейском языке, спрошу, отдадут ли иуды фабрики, заводы рабочим или нет, то я буду делать то, что делал тов. Петерс в Ленинграде в 1919 году – террор, красный террор». Красный командир Александров из Москвы тоже предлагал Сталину сформировать полк из кавказцев, но направить его хотел в Польшу или Румынию. Старый большевик Райдук выбрал иные направления для развития мировой революции: «Я прошу разрешения партии отправиться для совершения террористического акта в одну из двух стран – Китай или Болгарию». Коммунист Грицкий из Грозного четко представлял себе цели задуманной им операции: «Создайте ударную группу по обезглавливанию империализма. Пустите меня в Германию, и я обезглавлю Каутского». Курсант из Ленинграда намечал себе более реалистичные цели: «Если бы в Эстонии разгорелось восстание, то я бы уже шагал по полям Эстонии». Наконец, священник Ярчуков, примкнувший к красным, готов был освятить всю эту деятельность в духе известной блоковской поэмы: «Я призываю весь народ Украины и Московии на смертный бой (войну) с англичанами и благословит дело войны с ними Христос» [Булдаков 2012: 11–114].

Завершилась Гражданская война, началась война внутрипартийная – между троцкистами, сталинистами, зиновьевцами… И вновь язык большевистских элит проникает в народные массы, заражая их «высокими идеями». В самом конце 1925 года, сидя в московской ночлежке, «мыслящий пролетарий» думает о судьбах Родины и революции, о коммунизме и равенстве, а затем резюмирует на доступном ему языке: «Я не могу подробней выразить все мысли, потому голодный безработный во вшах, словом, завидую недавно удавившемуся поэту Есенину и быть может встречусь с Есениным раньше, чем с красой природы – весной. Может быть, мне и жизни остается еще одна неделя, но все-таки я, любя трудовое крестьянство и простых рабочих, скажу. Пусть они все поголовно узнают, что говорила на 14 съезде новая оппозиция, а также и познакомить с дискуссией товарища Троцкого и разницу показать между троцкистами и зиновьевцами» [Голос народа 1997: 234].

Революционный психоз, конечно, нельзя рассматривать в качестве свойства, характерного для всех убежденных большевиков. Преобладали, скорее всего, более сложные механизмы формирования коммунистической идеологии. Очень хорошо (буквально по пунктам) показал это в своей знаменитой повести «Школа» яркий писатель-большевик Аркадий Гайдар. То, что его герой оказался на стороне красных, определялось случайной совокупностью обстоятельств (расстрел белыми отца-большевика, исключение из школы, потеря старых товарищей и обретение новых в среде большевиков), а вовсе не убежденностью, знанием основ марксизма или классовым чутьем, которым обладали старые революционеры. При других обстоятельствах тот же герой мог оказаться юнкером и сражаться за белых [Ч. III, Гл. 7]. Однако, повоевав какое-то время против белых, походив под пулями, потеряв в боях товарищей и пропитавшись ненавистью к врагам, гайдаровский герой уже не мыслил себя на другой стороне. Он впитал рассказы о накопленных веками обидах со стороны эксплуататоров, и лишь тогда через глубокую ненависть засияли заманчиво далекие огни «светлого царства социализма» [Ч. III, Гл. 14]. При этом Маркса он так и не читал, да, собственно, к его научным трудам вообще не тянулся, как следует из «Обыкновенной биографии» – неоконченного продолжения «Школы».

Павел Корчагин – герой романа Николая Островского «Как закалялась сталь» – ровесник и почти двойник гайдаровского Бориса Горикова. Исключение из школы, пролетарская среда общения и уроки политграмоты, полученные за восемь дней от матроса-большевика, определили его путь в революцию [Ч. I, Гл. 5]. Марксизма он не знал, а когда уже после Гражданской войны попал в библиотеку, где имелся «Капитал», предпочел ему роман «Спартак» [Ч. II, Гл. 3]. Сложись обстоятельства иначе, Павка Корчагин, родившийся на Украине, запросто мог бы оказаться среди петлюровцев. Островский, в отличие от Гайдара, такого рода аналитических размышлений не допускает (он скорее хочет показать безальтернативность большевистского выбора для мальчишки из рабочей среды), но нарисованная им картина политической борьбы неизбежно наводит на эту мысль.

Совокупность обстоятельств влияла и на поведение главного литературного героя эпохи – Григория Мелихова из «Тихого Дона», сражавшегося то на одной стороне, то на другой. Сложись обстоятельства иначе, он мог бы остаться в рядах красных и впоследствии «поднимать целину», проникаясь убеждением, что так оно и надо. А Вадим Рощин из «Хождения по мукам» Алексея Толстого и впрямь, пройдя через все возможные муки, совершенно случайно оказался красным командиром. После чего вдруг все его многолетние духовные искания завершились выводом об историческом величии большевистской идеологии [Кн. 3: Гл. XV, XX]. Даже в художественно спорных романах советских писателей просматривается определяющее влияние конкретных обстоятельств (а вовсе не марксистской теории) на становление новых большевиков. В «Зимнем ветре» Валентина Катаева прапорщик Петр Бачей, не имеющий никаких убеждений, переходит на сторону красных потому, что его затягивает среда – круг друзей, уже сделавших свой выбор. При этом Катаев вставляет в роман несколько страниц беллетризированной пропаганды о величии Ленина и его идей, но данная часть романа выглядит диковато [Гл. 28, 30, 37]. А Андрея Старцова – героя романа «Города и годы» Константина Федина – долго мотало по городам и годам, как щепку по волнам бушующего моря, но «он не совершал ни одного поступка, а только ожидал, что ветер пригонит его к берегу, которого он хотел достичь» [Глава о девятьсот двадцатом].

Не следует думать, будто все революционное поколение состояло из фанатиков или умеренно верующих в коммунизм людей. Поскольку к победившим большевикам после Гражданской войны примкнули миллионы обывателей («политических приживал»), что отметили видные партийные лидеры [Троцкий 1990: 167], среди них оказывались конформисты разных мастей – от безжалостных и беспринципных карьеристов до циников, вынужденных без особого удовольствия приспосабливаться к большевистской системе [Арбатов 2002: 20–21]. Например, художник Исаак Бродский стал принимать заказы на картины революционной тематики, начиная с портретов Ленина и заканчивая масштабными композициями. Заглядывавший к нему Корней Чуковский обратил внимание на картину «Расстрел коммунистов в Баку», которую Бродский размножал в соответствии с размерами спроса: «Таких картин у него несколько дюжин. Тут же на мольберте холсты, и какие-то мазилки быстро и ловко делают копии с этой картины, а Бродский чуть-чуть поправляет эти копии и ставит на них свою фамилию. Ему заказали 60 одинаковых „расстрелов“ в клубы, сельсоветы и т. д.» [цит. по: Яров 2006: 342]. Но советских доходов Бродскому было мало: он мечтал о поездке в Америку, где, как полагал художник, за портрет Ленина дадут 75 тысяч долларов. Максим Горький получал гонорар валютой и жил в особняке Рябушинского в центре Москвы. У Алексея Толстого – целый дом в Детском (бывшем Царском) селе под Ленинградом. У академика Евгения Тарле в огромной ленинградской квартире с обилием прислуги и видом на Петропавловку – целых три рабочих кабинета тогда, когда вообще-то в сфере недвижимости царило уплотнение. У писателя Бориса Пильняка – «Форд» [Чуковский 1994: 36, 42, 46, 51, 94, 194]. Все как-то устраивались. Наверное, у представителей нового, не успевшего прославиться до революции поколения было меньше возможностей для проявления конформизма, но «молодые волки» находили себя в тех местах, где требовались простые исполнители, – армия, Чека, пропаганда, производство.

Во многих случаях трудно отличить искреннюю приверженность большевистской идеологии от конформизма, но, скорее всего, люди молодого и среднего возраста стремились по мере укрепления советской власти искренне «отдаваться» марксизму, чтобы не испытывать психологического дискомфорта. «Большевею в их среде не по дням, а по часам», – отмечала Мариэтта Шагинян, имея в виду окружавших ее писателей [Яров 2006: 389]. А аполитичный в 1917 году Корней Чуковский к 1930‑м годам «обольшевел» до того, что откровенно признавался на страницах дневника в восторженном отношении к Сталину и колхозам [Чуковский 1994: 9, 141]. Стремление разделить веру большевиков порой объяснялось тем, что остальные ведут себя еще хуже: болтают, ругают власть, но сами ничего не делают. Впрочем, некоторые «поэты» прибегали и к выспренним объяснениям своего перехода на сторону революции: «Революция это и есть сама поэзия. Именно поэзия, превратившаяся в народное действо» [Яров 2006: 400–401].

Понять сложный механизм, при котором люди вынужденно «большевеют», в начале 1920‑х годов не могли даже лучшие умы. Например, социолог Питирим Сорокин сразу после высылки из России отмечал деидеологизацию большевиков и скорое падение их власти:

Наверное, этот прогноз может претендовать на звание худшего прогноза в истории человечества. Конечно, в СССР в 1920‑х годах было множество недовольных, о чем свидетельствуют архивы ОГПУ [Великанова 2017: 18–31, 186–218; Нарский 2001: 306–327]. Но система существовала после статьи Сорокина не несколько лет, а несколько десятилетий, за которые сменилось нескольких поколений, к ней адаптировавшихся. «Великая жизненная сила коммунизма» ослабевала, однако великая жизненная сила конформизма до поры до времени подпитывала коммунизм новыми соками.

Среди факторов, обеспечивших сохранность коммунистического строя, помимо силовых и репрессивных, можно выделить, наверное, шесть таких, которые связаны с идеологией и формированием поколенческого менталитета.

Во-первых, революционное поколение жило при старом режиме, отчетливо видело многие его недостатки и очень надеялось на формирование социального строя, при котором жизнь станет лучше. В такой ситуации даже нескольких лет развала, произошедшего из‑за продразверстки и войны, было недостаточно для расставания с долго формировавшимися надеждами на позитивные перемены. Революционное поколение продолжало лелеять надежды на лучшее, сравнивая старый режим не с реальностью нового режима, а с мечтами о том, каким он может стать.

Во-вторых, для немолодых революционеров, посвятивших свою жизнь борьбе за светлое будущее, отказ от иллюзий вообще вряд ли был возможен. Это означало бы признание всей своей прошлой деятельности ошибочной. Как правило, лишь очень сильный, мужественный и трезвомыслящий человек способен пойти на такое, сохранив при этом психическое здоровье. Большинство же вынуждено цепляться за иллюзии даже в тех случаях, когда независимый взгляд со стороны их отметает.

В-третьих, общая социально-экономическая деградация не означает катастрофы для всех групп населения. Некоторые могут хорошо жить за счет других. Поэтому победа большевиков стимулировала разных людей попадать в число победителей. Многие хотели войти в коммунистическую номенклатуру, получить личную власть, сытный паек и городскую квартиру. Это был более реалистичный путь выживания в условиях обанкротившегося социального строя, чем вооруженная борьба с ним.

В-четвертых, прекращение войны, разрухи, нестабильности и формирование НЭПа само по себе воспринималось как обнадеживающий позитивный результат даже несмотря на то, что новую экономическую политику проводили те же самые люди, которые были виноваты в старых бедах. Академик Андрей Сахаров еще в детстве обнаружил у своей бабушки тягу к былой стабильности, к имперскому порядку и надежду на то, что большевики станут хорошими [Сахаров 2006: 61–62].

В-пятых, циничное принятие большевизма со временем могло оборачиваться своеобразным навязанным конформизмом. Психике свойственно приспосабливаться к меняющимся условиям жизни, чтобы избежать разрушения. Не только старые революционеры, но и молодые люди вынужденно поддавались иллюзиям, поскольку в противном случае надо было бы всю жизнь существовать в обществе, испытывая к нему отвращение и скрывая от окружающих собственные мысли.

Наконец, в-шестых, следует отметить силу коммунистической пропаганды, которой в то время пропагандисты занимались от души, а не только за карьеру, деньги или паек. Агрессивная пропаганда накладывалась на рациональное стремление широких масс к выживанию, на естественную борьбу психики с фрустрацией, на печальные воспоминания о трудностях жизни при старом режиме. Поэтому многие советские люди готовы были поверить в то, во что, глядя из XXI века, поверить трудно.

Чуть забегая вперед (в годы Большого террора), отмечу честное признание историка Роя Медведева, объяснявшего, почему он не только из животного страха поверил во «вредителей и «шпионов». «В нашем сознании таился страх совсем особого рода: если последовательно проанализировать процессы „врагов народа“, то цепь умозаключений может стать петлей, которая задушит нас самих…» [Медведев 1990: 339]. Как жить в обществе, зная, что оно людоедское, и не имея из него выхода? В дальнейшем восприятие жизни могло меняться в зависимости от разных факторов: смены поколений, смены места жительства, смены советских лидеров, получения новой информации, ослабления репрессивности системы, личных достижений, влияния Великой Отечественной войны и т. д. Но на заре советской власти жизнь человека выглядела сложнее, чем представлялось Питириму Сорокину.

У Ильи Эренбурга есть любопытная заметка о революционном поколении:

Здесь подмечена интересная черта: желание творить мифы, радикально менять жизнь, отказываться от прошлого; а уж как выйдет эта перестройка – по-коммунистически или по-капиталистически – зависит от внешних обстоятельств и от способности того или иного человека к ним адаптироваться. Какой миф сотворим – в тот и поверим.

Успех большевиков определялся слиянием трех великих «К»: великой жизненной силы коммунизма, конформизма и коллективизма. Сомнительны попытки отделить одно от другого для возвеличивания идейности или, наоборот, для подчеркивания «подлой» приспособляемости советского человека. Часть общества верила в идеи, потому что хотела в них верить, другая – верить не очень хотела, но вынуждена была использовать идеологию для оправдания своего конформизма, а третья – начинала верить под воздействием коллектива и заражалась идеями, в которые верили другие, поскольку, как показывают эксперименты [Зимбардо 2018: 400–448], человеку, зажатому людской массой, трудно противостоять господствующему мнению. В итоге тот сравнительно узкий круг идеологизированных борцов, о котором шла речь в начале этой главы, существенно расширялся.

Если предреволюционная эпоха модерна в культуре и сложных духовных поисков в философии способствовала развитию индивидуализма, то перемены, вызванные победой большевизма, стимулировали коллективизм. Мнения вырабатывались в дискуссиях, и то, как они проходили, нашло отражение в самой популярной поэме 1920–1930‑х годов «Комсомолия». «Уже Валютка горячится, // Стуча Игнаткой об кровать. // Она кричит ему: „учиться“, // А он в ответ ей: „воевать!“ // Подсел и я. Мы вместе спорим. // И, лишь охрипши, как труба, // Решаем все согласным хором: // „И труд, и книга, и борьба“. // А рядом Костя вместе с Маней, // Планируют: в какой поре // Начнется в Лондоне восстанье, – // Весною, или в декабре?» [Безыменский].

Коллектив представлял собой партийные ячейки, производственные структуры и даже бытовые организации, стремившиеся обобществить частную жизнь [Хархордин 2002: 80]. В 1920‑х – первой половине 1930‑х годов молодые люди организовывали совместное проживание в своеобразных коммунах, где могли питаться из общего котла и носить по очереди одежду. С одной стороны, это был коллективизм, связанный с сотрудничеством ради общей цели в условиях нехватки жилья, дров, продуктов [Лебина 2015: 74–89], но с другой – коллективизм имел идеологический характер, поскольку унифицировал разных людей, подгонял под единый стандарт. Всякий индивидуализм большевики должны были оставить в прошлом. «Сама мысль о том, чтобы отличаться от своих товарищей, повергала их в ужас» [Халфин 2023: 53]. Оппозиционность могла при этом рассматриваться как психическое помешательство: тот, кто отдает свой голос меньшинству, делает это в состоянии истерики, переутомления, нервного припадка и т. д. [там же: 543].

Все это напоминает европейский рационализм XVII–XVIII веков, когда государство Нового времени стремилось максимально унифицировать подданных, а те, кто не поддавались по каким-то причинам унификации, объявлялись безумцами и концентрировались в лечебных и исправительных учреждениях [Травин 2023: 360–365]. Впрочем, удивляться здесь не стоит. Коммунистическое строительство в СССР лишь по форме и декларациям было попыткой прорыва в будущее. На самом деле, если судить не по намерениям и книгам, а по реальным делам и результатам, оно представляло собой попытку прорыва в прошлое. В то европейское прошлое, которое существовало еще до эпохи индивидуации. Той индивидуации, которая проявила себя в гетевском Фаусте и байроновском Манфреде, в учениях Адама Смита и Иммануила Канта, в «Исповеди» Жан-Жака Руссо, а в России связана была с духовными поисками Достоевского и Толстого, с неповторимыми образами, созданными Чеховым и Буниным, с экзистенциальной тоской Блока и Есенина, с появлением русской религиозной философии Серебряного века, размышлявшей о смысле жизни, о самопознании и самореализации. В известном смысле советский эксперимент был даже консервативной реакцией на индивидуацию, которую осуждали, вытравляли и изгоняли прочь на «философских пароходах». Народная масса, не успевавшая в своем развитии за индивидуализировавшимися представителями элиты, да и не понимавшая сути индивидуации, стремилась затолкать «выпендривавшуюся» личность обратно в коллектив, заставить соблюдать общие нормы, принудить жить и даже мыслить так, как жила и мыслила толпа.

Частной жизни, по сути, не было. «Завод – отец, // Ячейка – дом, // Семьища – книги, труд, ребята. // Мы в Комсомолии живем – // Стране великой и богатой» [Безыменский]. Если требовалось дать характеристику поведению товарища, то можно было «вываливать» на всеобщее обсуждение любую информацию о нем: «Рассказ о происшествии в общежитии, запомнившийся спор, жест, молчание – все подлежало оценке коллектива» [Халфин 2023: 372]. «Кипят сердца и мысли наши, // А речь восторженно буйна. // Сегодня, после пшенной каши // Мы учредили трибунал» [Безыменский]. Взаимный надзор представлял

По сути дела, и впрямь судили без отрыва от пшенной каши.

Человека обвиняли в том, что он «в связи с женитьбой начинает подпадать под влияние обывательщины», а бедолага оправдывается: «Мещанства я в себе не вижу, ибо не стремился создать семейной обывательской обстановки, а поселился вместе в одной комнате с ребятами» [Халфин 2023: 377]. Даже стремление жить интеллектуальной жизнью за закрытой дверью не спасало от подозрений. Про некую даму говорили: «Замкнувшись в своей комнате за книгой, совершенно оторвалась и не интересовалась жизнью кружка» [там же: 324]. Несчастная категорически отрицала свою интеллигентность, точнее соглашалась считаться представителем интеллигенции трудовой, подчеркивая, что не чужда пролетариату [там же: 325].

В такой ситуации образование оказывалось опасно для молодого большевика. Марксистское воспитание и связанная с ним убежденность приветствовались, однако «ненужные знания» вызывали настороженность в коллективе. «Долголетнее изучение Талмуда оставило на нем большой налет индивидуализма», – говорили про некоего тов. Кагана [там же: 360]. Да что там Талмуд! Другого товарища коллектив осуждал просто за то, что он целых 10 лет учился при старом режиме. «Он не жил ни среди рабочих, ни среди вообще трудовых масс. Поэтому у него никакой пролетарской идеологии не выработалось, а поэтому он и сам не замечает своих ошибок и уклонов». Обвиняемый в ответ утверждал, что не является таким уж умным: «Я учился не 10 лет, а всего 4 года» [там же: 340, 344].

Излишне образованные коммунисты могли подвергнуться чистке. «Чистка должна носить характер проветривания засидевшихся за учебой товарищей» [там же: 311]. Общая логика формирования студенческой массы состояла в том, чтобы привлекать к учебе молодежь, происходившую из рабочих и крестьян, а не тех, кто учился при царизме в высшей и средней школе [там же]. И в этом была с точки зрения «пролетарской диктатуры» определенная логика. Ведь образованные стремились вести дискуссии, оспаривать общее мнение, демонстрировать свое знание фактов в ущерб знанию идеологических догм. «В вузах имеются люди с преувеличенным самомнением, совершенно не познающие задачи нашей партии… Им, видите ли, тесно, их душат» [там же: 307]. От коммунистов требовали, чтобы они сразу после завершения любой внутрипартийной полемики однозначно становились на сторону большинства вне зависимости от того, умное ли принято решение. «Наша партия – не клуб для дискуссий, а организация коллективного действия рабочего класса, – писала партийная пресса. – Кто после съезда ищет свободы за отвергнутые партией взгляды, тот либерал по своей натуре, не ленинец» [там же: 501].

Философ и публицист Александр Зиновьев (1922 г. р.) написал книгу «Гомо советикус» и дал в ней краткую, жесткую, местами абсурдную и совершенно ненаучную, но весьма образную характеристику своего героя – советского человека, гомососа, который готов на все и ко всему. Это характеристика человека первого поколения, целиком сформировавшегося в СССР, человека, порожденного условиями существования общества коммунистического (социалистического) и являющегося носителем принципов жизни этого общества [Зиновьев 1991: 309–313]. Особенность этого поколения, которое следует назвать сталинским, формировалась тремя важнейшими событиями 1930‑х годов – коллективизацией, индустриализацией и репрессиями. В совокупности они создали базу для «сталинских социальных лифтов», в которых запредельная жестокость по отношению к одной части населения сочеталась с карьерными возможностями, предоставлявшимися другой.

Леонид Брежнев (1906 г. р.) – будущий генеральный секретарь ЦК КПСС – не был в молодости, судя по всему, идейным революционером. Но ему довелось трудиться на Украине во время страшного голода 1933 года. В округе, где он жил, более 2000 крестьян жестоко страдали от недоедания, известен случай каннибализма [Шаттенберг 2018: 47]. Думается, насмотревшись таких ужасов, Брежнев затем стремился любой ценой сделать карьеру, получить хорошую должность и сытный паек.

Журналист Максим Трудолюбов* описал биографию своего деда, родившегося в 1915 году в рязанской деревне, но уже в 15 лет бежавшего оттуда в город. Уехал он «потому что после того, как народ согнали в колхоз, жить привычным хозяйством большой семьей стало голодно и невозможно. <…> Его первым занятием в городе была клепка котлов на асфальтовом заводе. Там же, под котлами, он вместе с другими рабочими в первое время и жил. Это была ужасная и оглушительная в буквальном смысле работа. Но на прекрасный косогор в родительский дом он возвращаться не собирался» [Трудолюбов 2015: 15–16].

Мой тесть, Коротков Михаил Александрович (1926 г. р.), в раннем детстве перенес страшный голод в казачьем хуторе на Дону. Рассказывал, что спас семью от смерти его отец, умело ловивший рыбу в то время, когда государство изымало у крестьян хлеб. Покинул родные места Михаил под конец войны: отправился на фронт. А после демобилизации обосновался в Ленинграде, женился, устроился на завод рабочим, стал ударником, получил квартиру. Весь его мягкий крестьянский облик, как будто бы взятый из романов писателей-деревенщиков, так контрастировал с городской жизнью, что дочь временами спрашивала его, почему он не вернулся после войны домой на хутор. Тесть лишь пожимал плечами: ну и что бы я там делал?

Коллективизация и связанный с ней массовый голод на селе стимулировали многих деревенских жителей перебираться в город. Вообще-то для человека традиционного общества подобный радикальный выбор представляет собой нелегкое решение. Консерватизм мышления заставляет оставаться на старом месте, жить привычными ценностями и переживать трудности (неурожаи, болезни, эксплуатацию), стиснув зубы. Но коллективизация породила бедствия значительно более сильные, чем те, что возможны в обычной ситуации. С одной стороны, массовый голод вынуждал тех, кто имел возможность уйти из села, искать любое место с гарантированным пайком. С другой стороны, ликвидация частной собственности и кулацких хозяйств навсегда лишала крепких мужиков возможности добиться успеха не сходя с места. Теперь нельзя уже было перевести хозяйство на капиталистический лад и существенно повысить уровень потребления. В такой ситуации самым рациональным выбором для крестьян стало легальное бегство из села.

Индустриализация, нуждавшаяся в миллионах рабочих рук, предоставила возможность для такого бегства. В 1930‑х годах более 25 миллионов советских людей перебралось из деревни в город [Вишневский 2010: 87]. Крестьянин получал возможность становиться строителем или промышленным рабочим, а в некоторых случаях даже студентом (и в перспективе – инженером, врачом, учителем). Быстрая милитаризация создавала также рабочие места в армии. Стройка, завод и воинская служба давали гарантированный паек, что в голодные времена представляло собой потрясающий «карьерный успех», значительно более важный для человека, чем любое нынешнее карьерное продвижение. Наряду с пайком переселение из деревни в город обеспечивало новые возможности для отдыха и развлечений (кинотеатры, музыка, танцплощадки) и новые возможности для воспитания детей (ясли, сады и школы). Описывая мировоззрение деда, Трудолюбов* пишет: «Ему важно было движение от места к месту, от ступени к ступени. И любое достижение он отмечал выпивкой, не видя в этом проблемы. Он принял правила города приезжих: двигаться вверх по ступенькам и не оглядываться. В городе лестниц больше, чем в деревне, – всегда есть куда стремиться» [Трудолюбов 2015: 16]. Более того, сталинизм построил такие лестницы, которые в обычном мирном городе не могли бы возникнуть.

Массовые репрессии предоставили возможность быстрой карьеры разным людям, включая горожан в первом поколении. Уничтожение (либо переселение в ГУЛАГ) миллионов начальников высокого и низкого ранга освобождало должности для тех, кто вчера еще никаким начальником не был и даже надеяться на административную карьеру не мог. В массовом порядке освобождались места в промышленности, партаппарате и правоохранительных органах. Как отмечает известный адвокат, начинавшая работать в годы Большого террора, «следователями, прокурорами и судьями в те предвоенные годы работали так называемые выдвиженцы – представители партийной прослойки рабочего класса. Многие из них не имели не только специального юридического образования, но даже не окончили десятилетней школы. Они совмещали свою ответственную правовую работу с занятиями на курсах усовершенствования или в специально для них организованной юридической школе» [Каминская 2009: 22]. Революционное поколение уходило в лагеря или в мир иной. А ему на смену приходило поколение молодых людей, которым выпала в жизни невероятная удача – воспользоваться в личных интересах уничтожением большого числа начальников, которые в иной ситуации спокойно трудились бы до пенсии, не освобождая свои рабочие места, квартиры и дачи никаким выдвиженцам.

Во многих случаях молодые люди сами расчищали себе место под солнцем, способствуя уничтожению «отцов и дедов». Для этого не обязательно требовалось служить в карательных органах. Имелись добровольные организации, бравшие на себя функции ОГПУ [Бернстейн 2018: 32]. Но многие комсомольцы не столько участвовали в репрессиях, сколько пользовались ее плодами в силу сложившихся обстоятельств. Когда я пришел в 1978 году учиться на экономический факультет Ленгосуниверситета (ЛГУ), ключевыми кафедрами заведовали профессора крестьянского происхождения (1918–1928 г. р.) – горожане в первом поколении. Их быстрому карьерному росту способствовало «ленинградское дело», раскрученное почти за 30 лет до этого и расчистившее «рабочие места» от старой профессуры. Новые профессора окончили тогда университет, а не спецкурсы, но ни из их лекций, ни из книг во время своей учебы я полезных знаний, увы, почерпнуть не мог.

«Именно молодые люди, родившиеся, как и мой дед, в больших семьях в год революции – чуть раньше и чуть позже, стали первым „новым поколением“. Новым в том смысле, что жизнь такого огромного количества людей оказалась совсем не похожей на жизнь всех предыдущих российских поколений. Стремление к заработку и образованию, конечно, и раньше приводило крестьян в города, но ничего подобного по масштабу не было. Миллионам новых пролетариев, и колхозных, и городских, пришлось учиться жить заново. <…> Ночлег на настоящей кровати, а не под котлом, возможность дослужиться до лишнего пайка значили для них больше, чем участие в великой стройке» [Трудолюбов 2015: 17].

«Гарвардский проект» (сбор данных в 1949–1951 годах среди перемещенных лиц и эмигрантов на территориях ФРГ, Австрии и США) корреспондирует с той образной характеристикой, которая дана выше. «Традиционные крестьянские ценности разделяла относительно небольшая часть населения страны вследствие роста культуры городов и индустриального порядка. Труд, работа стали детерминантами жизни людей и источником шансов на прожитие жизни, на заработок, отдых после труда, на жизненный успех детей. Респонденты положительно оценивали возможности и условия для социальной мобильности» [Фирсов 2008: 40].

Биографии сталинской элиты демонстрируют карьерные взлеты буквально за пару-тройку лет. Социальные лифты мчались вверх со скоростью ракеты. Брежнев в октябре 1936 года был лишь директором техникума, через полгода стал зампредом Днепродзержинского горисполкома, а в 1939 году – секретарем Днепропетровского обкома по пропаганде. То есть в годы Большого террора он мигом вошел в пятерку ведущих руководителей области. Партстаж Брежнева к этому времени составлял лишь восемь лет [Млечин 2005: 51–53]. Алексей Косыгин (1904 г. р.) подобным образом сделал феноменальную карьеру как хозяйственник. В начале 1938 года он еще был директором текстильной фабрики, а менее чем через год – наркомом текстильной промышленности СССР [Андриянов 2003: 51–54]. Юрий Андропов (1914 г. р.) был помоложе, но схема вознесения оказалась такой же. Лишь посты пониже. В середине 1937 года он пришел в Рыбинский горком комсомола заведовать пионерией, а к концу 1938 года возглавил комсомол всей Ярославской области, хотя не был еще членом партии. Пришлось срочно его принимать [Млечин 2008: 20–30]. «Ну разве могла состояться такая головокружительная карьера, если бы всю верхушку ярославского комсомола не разогнали и не расстреляли?» [Петров 2023: 102]. Самый яркий взлет был у Михаила Суслова (1902 г. р.). В 1937 году он учился в Институте красной профессуры, но вдруг был отправлен в Ростов завотделом обкома. Через полгода он уже третий секретарь обкома, еще через полгода – второй, а через месяц – первый секретарь Орджоникидзевского (Ставропольского) крайкома партии и еще через месяц – член Центральной ревизионной комиссии [Огрызко 2024: 14–15, 70–96]. Суслов, как выяснила комиссия Политбюро, занимавшаяся в перестройку проблемой сталинских репрессий, лично помогал расчищать путь для карьерных лифтов, называя имена людей, которых необходимо арестовать. «Первоочередной задачей большевиков Ростовской области, – отмечал Михаил Андреевич, – является полное истребление всех до одного презренных фашистских агентов – троцкистов, бухаринцев и прочей мрази» [Млечин 2024: 36, 42–43].

Я взял для примера судьбы четырех известных лидеров. Подобным же образом взлетали по карьерной лестнице тысячи функционеров. Например, Владимир Геращенко (отец Виктора Геращенко – главы Центробанка в 1990‑х годах) в 1935 году защитил кандидатскую диссертацию и сразу возглавил кафедру. В 1937‑м он уже руководил Ростовским финансово-экономическим институтом, сменив репрессированного директора, а через год возглавил региональное управление Госбанка. В 1940 году стал зампредом правления Госбанка СССР [Кротов 2010: 13–23].

На среднем и нижнем уровне советской административной системы все было примерно так же, как на верхнем. «С конца 1938 по 1941 год в молодежной прессе регулярно публиковались сообщения о выдвижении простых людей. В Олонецком районе Карелии Тоня Нючалина перешла с должности бухгалтера на управляющего банком. Шофер Вася Волков стал начальником гаража. На вершине шкалы статусного продвижения упоминался комсомолец Павел Прокопьев – бывший председатель райисполкома, который стал заместителем Председателя Совета Народных Комиссаров КАСССР» [Бернстейн 2018: 180]. Нючалина, Волков и Прокопьев не добились столь впечатляющих успехов, как Брежнев, Суслов, Косыгин, Андропов или «скромный» Геращенко-папа, но даже медленные социальные лифты целиком меняли жизнь молодых выдвиженцев в лучшую сторону.

В науке хронологические рамки карьерных взлетов иногда сдвигались. Скажем, чистка и массовые увольнения в Государственной академии истории материальной культуры (ГАИМК) прошли на рубеже 1920–1930‑х годов, и сразу вслед за этим из‑за нехватки кадров появились молодые выдвиженцы. Археолог Михаил Каргер (будущий лауреат Сталинской премии) в 32 года стал и. о. директора Новгородского музея, завотделом в Русском музее, завкафедрой в Ленгосуниверситете, научным сотрудником в ГАИМК и в Академии художеств [Михайлов 2023: 45, 49, 66]. А вот история эпохи борьбы с космополитизмом. Дмитрий Бабкин «окончил три класса сельской школы. Потом была Гражданская война, политическая деятельность. С 1923 по 1928 год Дмитрий Семенович со своими тремя классами получил высшее образование и стал младшим научным сотрудником Пушкинского Дома. С 1948‑го по 1953‑й он ученый секретарь этого почтенного учреждения» [Гордин 2024: 223–224].

В РПЦ продвижение молодых кадров началось после сталинской «реабилитации» церкви. Филарет (Денисенко) – будущий украинский патриарх (1995–2018) – в период советской молодости быстро стал ректором Киевской духовной семинарии. «Я – сын простого шахтера, стал ректором! – говорил он, распекая семинаристов. – Я всем обязан советской власти!» [Осницкий 2014: 47, 58] Примерно в те же годы Александр Твардовский восклицал: «А кем был бы я, если бы не революция?» [Солженицын 1996: 33] Иерархия и социальные лифты настолько захватили творческую среду еще в 1930‑х годах, что появилась шутка: «Писатели будут носить форму… красный кант – для прозы, синий – для поэзии, а черный – для критиков. И значки ввести: для прозы – чернильницу, для поэзии – лиру, а для критиков – небольшую дубинку. Идет по улице критик с четырьмя дубинками в петлице, и все писатели становятся во фронт» [Каверин 2006: 194].

Естественно, сталинское поколение (если говорить именно об элите, вошедшей в состав номенклатуры) было довольно «сталинской модернизацией». Оно могло понимать, что репрессии на деле служат укреплению личной власти Сталина и трансформации государства «диктатуры пролетариата» в государство диктатуры «отца народов». Но отторжения у сталинского поколения эти преобразования в целом не вызывали, поскольку оно использовало их с большой выгодой для себя. Соответственно, сталинское поколение позитивно восприняло индустриализацию с милитаризацией и даже коллективизацию. Хотя лично для них происходившая на селе трансформация могла поначалу быть весьма мучительным опытом, в конечном счете бегство из деревни послужило началом мощного карьерного взлета. При этом если человек, только что выбравшийся из деревни, быстро становился начальником, он начинал порой подходить к управлению сложной городской жизнью со своим крестьянским видением. «Порядочный крестьянин-единоличник, будучи подлинным хозяином окружавшего его маленького мира, все в этом мире знал и умел. Не каждый выходец из этого мира и не сразу способен понять, что в большом мире он знает далеко не всё. Никита Хрущев не сомневался в своем моральном праве поучать писателей и живописцев, скульпторов и архитекторов, кукурузоводов и строителей. Среди партийной элиты он был не одинок в этом убеждении» [Лацис 2001: 110]. Подобный городской неофит похож на булгаковского Шарикова, и действия его могут оказаться похожи на шариковские [там же: 111].

Главной чертой сталинского поколения оказался конформизм, без которого невозможно было бы пройти путь из деревни в город. Причем конформизм не только вынужденный, навязанный обстоятельствами, но простимулированный материально и психологически комфортный, поскольку все, происходящее в Стране Советов, выглядело большим общим делом, к которому оказывался причастен каждый, кто не умер с голоду, не попал в ГУЛАГ, не погиб на войне и нашел свое место в Системе. «В этом – причина конформизма, воинствующего конформизма моего отца, – вспоминает журналист Андрей Колесников*, сын высокопоставленного сотрудника ЦК КПСС. – он был воспитан в коммунистической вере, был послушным мальчиком, который воспринимал всё, как должное, на всех этапах взросления старательно выполнял навязывавшиеся социальные роли. <…> Было ощущение общего дела – res publica. Какое дело, кем сформулировано, как насаждалось – все знаем. Но чувство было» [Колесников 2019: 29–30]. «Между преданностью системе и нравственностью он ставил знак равенства. Точнее так: преданность системе и вытекающие из этого ригористические правила жизни были частью внутреннего нравственного кодекса. Можно, конечно, говорить о том, что этот кодекс был внешний, навязанный, искусственно сформулированный, но для отца он был именно внутренним, органическим, естественным» [там же: 52–53].

Глубокая приверженность общему делу видна в автобиографии Льва Копелева (1912 г. р.) – диссидента, прозревшего лишь во второй половине жизни (после ареста), а в первой – активно участвовавшего в коллективизации, пропаганде и агитации. Придавая смысл такой жизни, он сотворил себе кумира (именно так называется одна из его книг) и на все ужасы сталинизма смотрел как на необходимый элемент единственной верной линии партии. Романтика революции, в которой вожди представали своеобразной реинкарнацией суровых героев Дюма, Диккенса и Жюля Верна, затмевала трагические реалии. С одной стороны, борьба пробуждала азарт, напоминающий азарт детских игр, а с другой – шагать за вождями в рядах борцов было настолько проще, чем мыслить о последствиях борьбы, что трезвый анализ ситуации просто не проникал в сознание Копелева до ХХ съезда КПСС [Копелев 1978: 88, 162, 204, 242, 252–258, 271, 288, 296; Копелев 2004: 26–28, 53–56]. Похожим образом формировалось сознание яркого молодого поэта той эпохи Павла Когана (1918 г. р.), написавшего не только романтические строки о бригантине, поднимающей паруса во флибустьерском дальнем синем море, но и о том, как свободно верится и привольно дышится в прекрасной, любимой Советской стране. Писал это «самый умный из нас страстный и непримиримый в своих оценках Павел» в страшные годы террора [Каминская 2009: 29–30].

Конечно, многие представители сталинского поколения адекватно расценивали происходившие в СССР события. Скажем, писатель Анатолий Рыбаков (1911 г. р.), арестованный в 1933 году, вспоминая прошлое, написал просто и ясно, что «с двадцать седьмого года началась эпоха антиреволюции» [Рыбаков 1997: 43]. Но другие мемуаристы вспоминали иначе. «Мы не искали умыслов, а допытывались только замыслов, – разъясняет ситуацию литератор Даниил Данин (1914 г. р.). – И кривды жизни не путались в нашем ощущении мира с новизной-кривизной Истории. <…> Беды и кривды искренне считались пережитками прошлого. <…> Все дурное не принадлежало самой эпохе! И потому – не пятнало ее исторической сути…» [Данин 1996: 258–259]. Писатель Константин Симонов (1915 г. р.) признавал, что возникавшее в его душе порой противоречивое восприятие сталинской политики задавливалось то трусостью, то упорным переубеждением самого себя, то насилием над собой, то желанием не касаться того, чего не хочешь касаться даже в мыслях. Но все это происходило на фоне идентификации с победоносной Красной армией, со страной, укрепляющей боевую мощь строительством индустриальных гигантов, и со сталинским руководством, в чьей деятельности было хорошего больше, чем плохого [Симонов 1990: 37, 55, 62, 64]. О приверженности большому общему делу пишет даже академик Андрей Сахаров, работавший над водородной бомбой и каждый день видевший под окном зэков, выполнявших строительные работы на секретном объекте [Сахаров 2006: 256–263]. «Где-то в подсознании была внушенная пропагандой мысль, – признавался он, – что жестокости неизбежны при больших исторических событиях» [там же: 362].

А вот другая крайность, удивительно сходящаяся с крайностью, зафиксированной в текстах Копелева – Когана – Данина – Симонова. Степан Подлубный (1914 г. р.) происходил из раскулаченной в 1929–1930 годах украинской семьи. Еще ребенком он перенес страшные мытарства, но реагировал на них совсем не так, как следует из логики Питирима Сорокина. Степан больше всего боялся остракизма, одинокого существования за пределами коллектива, поэтому воспринял коллективизацию в качестве стимула к самообновлению. Он начал читать классиков марксизма, сотрудничать с чекистами и даже видеть в ГПУ нравственный авторитет, призванный корректировать заблуждающихся. Необразованность и патриархальность крестьян своей бывшей деревни Подлубный стал воспринимать с ужасом, а бедствия голодомора – с безразличием. Арест матери, а затем собственный арест нанесли страшный удар по «самообновлению» Степана, но в конечном счете он все же сделал карьеру советского чиновника. В начале 1990‑х годов на фоне разоблачения сталинизма Подлубный уверял американского исследователя Йохена Хелльбека, что был жертвой репрессий и вовсе не стремился переделать себя, но его дневники рисуют совершенно иную картину [Хелльбек 2023: 197–258].

Существовали, конечно, и сравнительно простые варианты конформизма. Мой отец (1929 г. р.) – заместитель генерального директора ленинградского производственного объединения – был (несмотря на принадлежность к КПСС и формальное следование всем обязательным партийным ритуалам) скорее человеком несоциалистическим. Пожалуй, я бы даже назвал его человеком общества потребления. Он много трудился, ценил деньги, любил зарабатывать и любил потреблять. Естественный в такой ситуации конформизм был связан с опасением потерять работу, статус и доходы в случае проявления нелояльности. Мне кажется, он даже мысленно не мог представить себе подобное проявление, поскольку оно было бы в его представлении совершенно бессмысленным, абсурдным, иррациональным действием. Откровенно глупым. И меня он постоянно предостерегал от глупости: не болтай лишнего, хорошо учись, проявляй лояльность к Системе – тогда сможешь устроиться на хорошую работу и хорошо зарабатывать. Впрочем, сболтнуть было особо нечего: самиздата мне не давали, подрывных разговоров на кухне не вели. Правда, политические анекдоты рассказывали и слушали «вражьи голоса». А временами папа позволял себе заметить в кругу семьи, что райком не должен вмешиваться в хозяйственные вопросы, поскольку, в отличие от производственников, не разбирается в экономике.

В перестройку, когда я стал позволять себе некоторые «глупости», отец впервые начал за меня беспокоиться, руководствуясь принципом «Товарищ, верь, пройдет она – // И демократия, и гласность. // И вот тогда Госбезопасность // Припомнит ваши имена». Однако в 1990‑х годах, когда старая система рухнула, а я стал более-менее популярным в Петербурге обозревателем, отстаивающим рыночные ценности, он легко отказался от «старой веры» и полностью меня поддержал. Идейно в старом мире его ничего не держало. И это несмотря на то, что, как пенсионер, отец жил бедно, а некоторые его друзья-пенсионеры кляли реформы на чем свет стоит. Примерно так же, как у отца (от советского конформизма к поддержке рынка), шла эволюция у моего научного руководителя профессора Андрея Демина (1925 г. р.), специалиста по ленинской теории империализма [подробнее см.: Травин 2025в].

Так или иначе конформизм затрагивал всех, кто хотел чего-то в жизни добиться. Кинорежиссер Эльдар Рязанов (1927 г. р.) в молодости снимал документальные фильмы. «Я был продуктом своего времени, – отмечал он. – Все лакировали действительность. И я не хотел отставать от своих старших, увенчанных лаврами коллег. Я тоже лакировал жизнь, как умел. Снимая фильм о нефтяниках Кубани, я заставил покрасить фасад магазина, чтобы он выглядел на экране новеньким и красивым» [Рязанов 1991: 39]. Однако, когда пришли более мягкие времена, а сам Рязанов достиг успеха, он снял острый фильм «Гараж», в котором высмеивались и советская мораль, и советская хозяйственная система.

Идея большого общего дела в сталинском поколении становилась более сложной, чем в предыдущем. Дело могло быть теперь не столько революционным, сколько державным, хозяйственным или просто романтическим. Оно могло быть густо замешено на конформизме. Но оно было! И уклоняться от большого общего дела в условиях коллективистских форм существования было чрезвычайно трудно.

Большая часть городского населения по-прежнему жила в коммунальных квартирах, общежитиях и бараках, а потому усиленно «подвергалась коллективизму» (с опасностью соседского доноса и коммунальной склоки). «В коммуналках формировалось чувство советского коллективизма, которым так гордилась партия большевиков. Возникавший в коммуналках на почве всеобщей нужды, он нивелировал любые личностные различия и способствовал формированию особого социалистического конформизма, свойственного стае. Ее легко было натравить и на „врагов народа“, и на любого инакомыслящего или ведущего себя в быту не так, как остальные <…> Повседневность коммуналок лишала живущих в ней людей даже маленького кусочка скрытой личной жизни, к которой так тянется человек. Самые потаенные стороны быта становились достоянием всей квартиры» [Лебина 2015: 109, 118]. Но теперь коллективизм уже был не светлой целью сознательной части общества, а большой проблемой. Успешный человек стремился достичь таких номенклатурных высот, при которых появлялись отдельные квартиры и уютные дачи, на которых никакой коллективизм ему больше не грозил.

Различные группы населения, не имевшие шансов пробиться в ряды номенклатуры, продолжали мечтать о коммунизме с распределением по потребностям, но при этом желали удовлетворить некоторые свои потребности раньше других. Скажем, в хрущевскую эпоху при обсуждении проекта новой Программы КПСС ветераны отмечали, что у них, в отличие от молодежи, нет шансов дожить до коммунизма, а потому надо дать им хотя бы «малый коммунизм» прямо сейчас, освободив от платы за транспорт, жилищно-коммунальные услуги и отдых в санаториях. Наряду с «пенсионерским коммунизмом» формировался не менее практичный «женский», предполагавший, что государство целиком обеспечит потребности детей: от бесплатного содержания в интернатах до бесплатного питания, одежды и школьных принадлежностей тех, кто остается в семьях [Фокин 2017: 135–136, 156–158].

Все большей формальностью становилось следование официальной идеологии, однако она не умирала, а трансформировалась. Невозможно было не замечать нараставшие проблемы социализма, о которых уже ходили анекдоты*. Но «несмотря на анекдоты, – вспоминала диссидент Людмила Алексеева, – мы продолжали верить, что марксизм – самое прогрессивное учение, а социализм – светлое будущее человечества» [Алексеева 2006: 46]. Проблемы же списывались на «карьеристов, в огромном количестве хлынувших в партию ради личной выгоды» [там же: 56]. Алексеева (1927 г. р.) в конце концов от этой веры отошла, но экономист Станислав Меньшиков (1927 г. р.) – один из лучших знатоков капитализма среди советских ученых – продолжал верить, несмотря ни на какие разочарования: «Прочитав Оруэлла, я горько расплакался, настолько мне стало обидно за наш искореженный социализм. Но моих убеждений даже оруэлловский талант не изменил, как и талант Солженицына. <…> Мой идеал – социализм с человеческим лицом» [Меньшиков 2007: 165, 537]. У других представителей сталинского поколения вера в социализм пошатнулась, однако оставалась вера в прогрессивный СССР [Житомирская 2008: 138].

Конечно, приверженность делу коммунистической партии каждый должен был демонстрировать всеми возможными способами, но, если судить по косвенным признакам, марксизм переставал интересовать новое поколение. «„Подученные“ на рабфаках и в комвузах партийные функционеры „второй волны“ уступали своим предшественникам во многих отношениях, – справедливо отмечал социолог Борис Фирсов. – Для них марксизм-ленинизм в полном смысле этого слова стал догмой, мертвой буквой» [Фирсов 2088: 22–23]. Важнейшим текстом оказался «Краткий курс истории ВКП(б) [Козлова 2005: 201]. Его вполне хватало для демонстрации требуемой идейности. Ни «Манифест коммунистической партии», ни «Капитал» не читали по зову сердца. А тот, кто читал классиков марксизма, скорее разочаровывался в них, чем укреплял веру в их учение [Алексеева 2006: 84].

Стремление к большому общему делу способствовало не развитию марксизма, а своеобразному ренессансу романтизма, формированию культа новых героев, причем не обязательно прославившихся делом борьбы за интересы пролетариата. «Гром оркестров и ритм маршей должны были заглушать топот ног, идущих по этапу» [Колесников 2010: 249]. Верить стремились в то, что красиво, а не в то, во что следовало бы верить, исходя из текстов «священных книг» уходившего в ГУЛАГ поколения. Дети революционеров и миллионы их сплоченных коллективизмом ровесников в 1930‑х годах «любили атласы и энциклопедии, запоминали флаги и столицы, собирали монеты и марки. Все они были челюскинцами и детьми капитана Гранта: знания и приключения слились воедино. Гимном десятилетия была песня „Вольный ветер“ из фильма по роману Жюль Верна (Мосфильм, 1936 г.). „Спой нам, ветер, про дикие горы, про глубокие тайны морей, про птичьи разговоры, про синие просторы, про смелых и больших людей!“ <…> Многие литературные герои детей Дома (правительства. – Д. Т.) были бунтарями, но очень немногие – Овод, Спартак, Павел Корчагин – сознательными революционерами» [Слезкин 2019: 596–597].

В сталинском поколении были люди, верившие в нематериальные ценности, поскольку надо же было верить во что-то великое, если у тебя есть внутренняя потребность в Вере. В сталинском поколении были люди, верившие в материальные ценности, поскольку очень уж удобную систему для карьеры создал великий вождь и учитель. Имелись те, которые могли сравнительно легко приспособиться, поскольку волна репрессий прокатилась где-то вдали от них. И имелись те, кому конформизм давался сложнее из‑за сгинувших в ГУЛАГе друзей и близких родственников. Все эти люди могли по-разному смотреть на мир, по-разному служить Системе, по-разному стремиться к своим целям. Но в любом случае это уже были не те люди, которые искренне и наивно полагали, будто «Весь мир насилья мы разрушим // До основанья, а затем // Мы наш, мы новый мир построим – // Кто был ничем, тот станет всем». Кто был ничем, и впрямь стал всем, но новая система жизнеустройства основывалась на откровенном насилии, и «строителям нового» это нравилось. В известном смысле сталинизм уже закладывал основы общества потребления, порождая тех, кто именно в росте своего личного потребления видел смысл существования Системы, и создавая для них особую товарную массу – от шампанского, коньяка, икры, шоколада, ресторанных блюд, сшитых по заказу костюмов, косметики, модных журналов и патефонов до возрожденных новогодних елок [Gronow 2003]. А еще были блага «нетоварные»: госдачи, персональные авто и квартиры в «домах на набережной» Многие представители сталинского поколения максимизировали личное потребление зверскими методами, чрезвычайно похожими на те, которыми революционное поколение строило новый мир «без насилья». Старые методы сохранялись, идеологическая оболочка тоже сохранялась, но суть идей становилась иной.

Можно, наверное, охарактеризовать истинное положение дел среди членов партии словами писателя Константина Симонова, сказавшего как-то, глядя на громаду нового номенклатурного медицинского центра: «Из людей, которые здесь лечатся, можно составить не одну, а две партии, которые будут отличаться друг от друга гораздо больше, чем республиканцы и демократы в США» [Колесников 2007: 60]. Примерно о том же сказал как-то раз художник Эрнст Неизвестный: «Нигде не видел сразу столько антисоветчиков, как в ЦК» [там же].

Таким образом, социализм, если судить по декларациям, был прорывом в будущее. Если судить по реальным намерениям революционеров, он получался попыткой прорыва в прошлое. Но на самом деле «новый человек» оказывался все тем же старым человеком, стремящимся к максимизации потребления (хоть и скрашенной мечтой «про птичьи разговоры, про синие просторы»), и потому сталинизм оказывался извращенной и до предела жестокой формой модернизации. Той модернизации, которую совершенно иными методами осуществлял западный мир.

Если бы нам надо было сформировать «идеальный тип» шестидесятника, очищенный от всяких наслоений, то его можно было бы взять из романа Александра Житинского «Потерянный дом, или Разговоры с милордом». Главный герой этого романа родился за год до начала Великой Отечественной, рос умным мальчиком, хорошо учился, уважал авторитеты, верил в идеалы и исполнял все пионерские и комсомольские ритуалы. ХХ съезд партии застал его девятиклассником. Специфика переходного возраста соединилась с внезапным прозрением. Все вдруг перевернулось с ног на голову. Исчезли привычные опоры. Но рано сформированная тяга к идеалам осталась. Начался поиск иных идеалов – связанных с коллективизмом, но не отягощенных преступным сталинизмом. Увы, реализовать идеалы на практике не удалось – ни в профессии, ни в общественной жизни. Оттепель сдулась, и молодой шестидесятник, вошедший в зрелый возраст, быстро стал увядать, «входить в штопор», не поддаваясь, однако, цинизму и сохраняя тягу к правильной жизни, основанной на равенстве, социалистическом интернационализме и приоритете общественных интересов. Он не считал формирование такой жизни реалистичным из‑за «подлого устройства человеческой природы» и страдал от расхождения внутренних стремлений с социальными реалиями. Но все же где-то в мечтах шестидесятник строил внутри себя новый, светлый, уютный дом вместо старого, потерянного и загаженного псевдосоциалистическим бытом [Гл. 13, 33].

Поколение шестидесятников сформировалось после смерти Сталина и особенно после разоблачений «культа личности», которые начались в связи с хрущевским докладом на ХХ съезде КПСС в 1956 году Дети, развитие которых вначале шло по стандарту сталинского поколения, вдруг столкнулись в юности с новой информацией и стали трансформироваться. «Мальчиком я был большим поклонником советской власти, – говорил экономист Евгений Ясин. – Иногда задавал неудобные вопросы. <…> Я не давал себе труда всерьез задуматься над происходящим. У меня было желание ассимилироваться. Я тогда пытался приспособиться к общим правилам. <…> ХХ съезд я застал студентом. <…> Тогда-то и началось формирование личной точки зрения» [Колесников 2014: 19]. Социолог Татьяна Заславская плакала, когда читала полученную в партбюро «секретную» речь Хрущева с ХХ съезда. Плакала, но понимала, что прозрение не может быть одномоментным и что ее поколению предстоит пройти долгий путь интеллектуализации [Заславская 2007: 442–443].

В основном шестидесятниками становились люди, родившиеся в 1930–1940‑х годах, хотя к их числу можно, естественно, отнести тех, кто был несколько старше и самостоятельно (еще до середины 1950‑х) пришел к убеждению о необходимости возрождения «истинного», ленинского социализма вместо того репрессивного, тоталитарного режима, который сформировался в голы «культа личности» Сталина. Таких, впрочем, не могло быть много. Как справедливо заметил диссидент Владимир Буковский, «не может человек, прожив жизнь, осознать под конец, что вся жизнь, всё, во что он верил, было ошибкой – более того, преступлением. Даже нам, пережившим разоблачение Сталина в 14–15 лет, это далось нелегко, осталось травмой на всю жизнь, а люди старше нас лет на 10–15 уже не могли очухаться, совершить такое психологическое самоубийство» [Буковский 2007: 125]*.

Наивные представления о скором пришествии коммунизма, о величии революции, о значении партии и комсомола еще сохранялись, о чем свидетельствуют, скажем, дневники молодых шестидесятников [Хочется жить во всю силу 2023: 56–57, 66–67, 154, 157, 532]. Об этом же говорят и биографии ряда известных людей. Например, Владимир Высоцкий в 1970 году, заполняя анкету, назвал Ленина одним из величайших людей в истории [Раззаков 2004: 103]. Опросы населения тоже демонстрировали сохраняющийся энтузиазм. Вот, например, что написал социологам восторженный электрослесарь в 1961 году: «Победа близка! Уже в этом году мы фактически наступили на пятки США в производстве стали… Хочу быть председателем Всемирной Коммунистической Республики. Председатель – это, конечно, шутка. Главное же – Всемирная Коммунистическая Республика, которая откроет человечеству эру счастья и невиданных возможностей» [Грушин 2001: 220]. И все же скепсис прорывался сквозь оптимизм. В Саратове на главной улице вывесили лозунг «Догоним и перегоним Америку», но ироничные интеллектуалы тут же увязали его с вывешенным неподалеку плакатом ГАИ: «Не уверен – не обгоняй» [Рейли 2015: 12].

США и ФРГ не выглядели в глазах юношества такими же монстрами, как в глазах революционного и сталинского поколений, однако у шестидесятников по-прежнему в ходу были представления, будто с Запада к нам идут пороки. Так, например, в ходе опроса молодежи подражание западной моде и стиляжничество заняли второе место (16,6%) среди недостатков после пьянства – «греха», вполне традиционного для нашей страны и мало зависящего от эпохи [Грушин 2001: 180]. «Мы верили в историческую необходимость и прогрессивность Октябрьской революции», – писал диссидент Валерий Ронкин [Ронкин 2003: 73]. Он умудрился попасть в лагеря не потому, что боролся с советской властью за капитализм и демократию, а потому, что боролся с ней за настоящий (как он его понимал) социализм, стремясь остановить общество потребления с его «бездуховностью». Вместе с другими комсомольцами он отлавливал в 1950‑х годах фарцовщиков и стиляг, трудился почти бесплатно на стройке и мечтал распространить на всю страну идеалы того студенческого братства, в котором существовал сам. В конечном счете Ронкин занялся выпуском подпольной литературы с целью подрыва антисоциалистической бюрократической системы [Ронкин 2003: 73–86, 163–195]. И он был такой не один: в 1950–1960‑х годах марксистские кружки возникали один за другим: мы знаем несколько десятков, отмечал диссидент Вячеслав Игрунов, а сколько мы не знаем? Особенно в провинции [Морев 2017: 195].

«Людей, однозначно не приемлющих советскую власть, тех, кто осознает ее злом, не подлежащим исправлению, людей, готовых к противостоянию, мало, – пишет диссидент Юлий Рыбаков. – „Дети ХХ съезда“ еще верят в способность системы повернуться к человеку» [Рыбаков 2010: 142]. Но в «просвещенных кругах» мысли были уже совершенно иными. Рассказывали, что один из авторов новой Программы КПСС, внесший в ее текст фразу «Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!», устно заметил: «Лозунг этот переживет века…» [Бовин 2003: 113]. По мере того как годы шли, жизненный опыт прибавлялся, а коммунизм оставался далек, скепсис среди шестидесятников возрастал. Англичанка Мэри Маколи, долго жившая в Ленинграде и изучившая интеллигенцию, отмечала, что если в молодые годы ее знакомые единственным препятствием на пути к правильному социализму считали Сталина, то со временем стали находить в советских бедах вину Маркса и Ленина [Маколи 2019: 71].

Нельзя сказать, будто в связи с некоторой либерализацией жизни шестидесятники перестали быть конформистами. Диссидент Валерия Новодворская заметила (несколько сгущая краски), что у нас, в отличие от описанной Лениным ситуации XIX века, когда декабристы разбудили Герцена, Герцен развернул революционную агитацию, а ее подхватили разночинцы, «ХХ съезд разбудил Булата Окуджаву и Юрия Любимова, они разбудили диссидентов, а диссиденты уже никого не смогли растолкать: все спали мертвым сном» [Новодворская 2993: 81]. Многие причины конформизма вообще не зависят от политических метаморфоз. Конформист часто не испытывает никакого желания проявлять собственное мнение и без особых проблем принимает любую систему, которая дает ему возможность наладить благополучную жизнь. Но если говорить о политических причинах конформизма, то после смерти Сталина их стало меньше, и появившимися возможностями воспользовались те шестидесятники, которые были небезразличны к судьбе страны. Если в сталинские годы шаг влево или шаг вправо от генеральной линии партии однозначно приводили к репрессиям, то теперь человек, желавший искать правильный социалистический путь, вполне мог это делать. Можно было говорить, что Ленин хороший, а Сталин плохой, но можно было придерживаться и старых сталинистских представлений. Мыслящий, искренний шестидесятник скорее склонялся к первому варианту, хотя сталинисты не исчезли в этом поколении.

При этом склоняться к поддержке капитализма и демократии западного типа для шестидесятников было в целом несвойственно.

Во-первых, СССР при Хрущеве и Брежневе оставался социалистической страной, всего лишь преодолевшей «культ личности», но не изменившей того пути, на который она встала в 1917 году. Открытое обсуждение недостатков социализма было запрещено. Система образования строилась на демонстрации преимуществ социализма. Тот, кто пытался идти дальше дозволенного, рисковал прослыть диссидентом со всеми вытекающими из этого последствиями (арест, исключение из партии или комсомола, увольнение с работы, изгнание из университета). Молодой поэт Михаил Красильников 7 ноября 1956 года «с бодуна» пошел на праздничную демонстрацию и вместо благонамеренного лозунга «Руки прочь от Египта» начал вдруг кричать «Да здравствует свободная Венгрия», «Долой коммунизм», «Долой Хрущева» и т. п. Внезапный «угарный антикоммунизм» обернулся для него тюрьмой, хотя, как показывают дневники Красильникова, поэт был аполитичен и никогда не задумывался всерьез о недостатках советской системы [Труды и дни 2024].

Во-вторых, поскольку многие недостатки советской системы списывались на культ личности Сталина, новому поколению казалось, будто возврат к истинному социализму может сформировать систему более привлекательную, чем капитализм: без эксплуатации и безработицы, но с товарным изобилием и возможностью самореализации в труде. Пока общество не разочаровалось в социализме и пока любое стремление к отходу от него представлялось нереалистичным, идеал продолжали искать внутри советской системы, а не за рубежом. Даже симпатии к рыночному социализму югославского образца не приветствовались. Размышляя впоследствии о намерении обновить социализм, Александр Яковлев, один из лидеров перестройки, грустно заметил: «Наши попытки выдать замуж за доброго молодца старую подрумяненную шлюху сегодня выглядят просто смешными» [Яковлев 2003: 32]. Думаю, это все же слишком самокритичная оценка, но она отражает намерения шестидесятников удержать основы дряхлеющего большевизма.

Поскольку шестидесятникам не довелось реально бороться ни за старый ленинский социализм, ни за новый рыночный, ни даже за социализм с человеческим лицом, важной чертой поколения (по крайней мере, творческой его части) стало особое внимание к слову. Добиться победы дела было почти невозможно. Но сказать свое слово так или иначе многим удавалось. Опытные мастера художественного и политического слова считали, что правильное произнесение нужных фраз в нужном месте хоть «на сантиметр» продвигает позитивные изменения в стране. Журналисты могли, например, уговорить секретаря обкома написать статью для «Правды», чтобы показать свою область в хорошем свете. При редактировании в эту статью добавлялся абзац, не слишком существенный для автора, но очень важный для журналистов. Им самим начальство не позволило бы написать подобное, но от лица крупного партократа идея проходила. А затем на этот именно абзац журналисты многократно ссылались и в «Правде», и в других изданиях [Волков 2000: 96].

Логику таких действий хорошо объяснила литературовед и общественный деятель Мариэтта Чудакова:

А вот что говорил Карен Брутенц, высокопоставленный сотрудник ЦК КПСС, о том, как тактика продвижения «на сантиметр» выглядела сверху:

Даже в РПЦ священники-реформаторы Николай Эшлиман и Глеб Якунин, надеявшиеся на обновление церкви, требовали от патриарха прекратить греховное и беспринципное молчание. Отец Александр Мень заметил на это, что практической пользы для реформы церкви их открытое письмо не принесло, но стало нравственным примером [Волкова 2021: 116–120, 163–164]. И в этом смысле можно считать, что священники отвоевали свои «сантиметры».

Прогрессивно мыслящие спичрайтеры руководителей страны и сотрудники аппарата ЦК КПСС всячески стремились к тому, чтобы вставить в речи вождей, а также в важнейшие документы какие-то правильные слова: пусть не те, которые они сами сказали бы, но хотя бы те, которые давали обнадеживающий сигнал мыслящей части общества. Советские журналисты, конечно, не могли быть четвертой властью, но разоблачали в своих статьях хотя бы то, что цензура позволяла разоблачать, причем порой делали это даже не словами, а лишь карикатурами, как в остром советском издании «Крокодил». Театральные режиссеры вставляли двусмысленные фразы в реплики своих актеров, создавая тем самым «тонкие намеки на толстые обстоятельства»: благодаря подобному осовремениванию зритель чувствовал даже в классических пьесах ироничное отношение к современной социально-политической системе. Ученые писали книги, в которых эзоповым языком объясняли студентам, как реально устроена рыночная экономика на Западе, сопровождая для маскировки свои полезные тексты кучей цитат из классиков марксизма. Писатели и кинематографисты создавали произведения, ставившие важные вопросы о царившей при социализме несправедливости, о товарном дефиците, об ухудшающемся состоянии природы и о том, что нельзя становиться беспамятными людьми, забывающими ужасы сталинской эпохи. Произведения эти не могли ни что повлиять реально, но становились базой для дискуссий, которые рядовые шестидесятники вели с друзьями и родственниками на кухнях своих малогабаритных, но зато отдельных квартир, где можно было не опасаться соседского доноса. Наконец, наиболее смелая и независимая (но очень немногочисленная) часть поколения превращалась в диссидентов, готовых публично произнести такие слова или вывесить такие лозунги, за которые сажали в тюрьму. Их действия тоже на деле ничего не меняли в советской системе, однако давали моральный пример тем многочисленным сторонникам прогрессивных перемен, которые готовы были следить за событиями с помощью зарубежного радио, вещающего на русском языке.

Влияние Запада вообще стало важнейшей чертой поколения шестидесятников. Если для революционного и сталинского поколений Запад был скорее объектом нашего прогрессивного воздействия, огромной зоной, в которую должна прийти от нас мировая революция, то шестидесятники проявили к «миру капитала» неподдельный интерес. Этот мир стал рассматриваться как партнер, с которым можно договариваться о сосуществовании. Желание узнать нечто новое в сочетании с ослаблением цензурных запретов позволили шестидесятникам примерить на себя иной образ жизни – красивый, романтический, волнующий. «В стихи Евтушенко с начала 60‑х хлынули потоки кальвадоса, перно, атлантических волн, тихоокеанских прибоев, в которых, как в водовороте, закружились работорговцы Рембо, парижские красавицы, африканские пальмы» [Вайль, Генис 1996: 35]. Когда пошатнулась сталинская культура, «на растерявшегося читателя обрушилось западное искусство – Моне, Кафка, Сартр, Пикассо» [там же: 43]. Даже выпивать шестидесятники стали не по-русски, а по-хемингуэевски. «Пьянство – не порок, а способ взаимоотношения с миром, с обществом, с друзьями. Алкоголь – средство обострения карнавального ощущения. С каждой рюмкой снимается очередная обязанность перед обществом» [там же: 71]. В этих романтических отношениях с Западом посредниками порой были социалистические страны Европы, и особенно Польша [Zubok 2009: 90]. Поляки имели с русскими много общего. К полякам проще было съездить, чем на Запад. Но в то же время они были европейцами и людьми, более свободными, чем советские люди, а потому через них открывался доступ к культуре капиталистического мира.

Влияние Запада накладывалось на стремление советского человека к обеспеченной, благополучной жизни, о которой так все истосковались после тягот Отечественной войны и сталинских лагерей. Культура, основанная на идеологии, сменялась культурой, основанной на потреблении. Молодые люди хотели делать карьеру, а не бороться с врагами, хорошо отдыхать, а не перевыполнять производственные планы [Fürst 2012: 6, 304]. Советский режим «будет приближаться к демократическому социализму по мере того, как будут нарастать идеологический скептицизм и „обуржуазивание“ народа», заметил еще в 1955 году французский философ Раймон Арон [Арон 2015: 29]. И действительно, события развивались подобным образом.

Международные обозреватели стали все чаще рассказывать советским людям о Западе. Хвалить социально-экономическую или политическую систему по-прежнему было запрещено: официоз требовал, чтобы пролетарии при капитализме страдали от эксплуатации, безработицы, инфляции и т. д. Но тут в действие вступали сложные механизмы восприятия. Даже консервативные рассказчики создавали впечатление далекое от того, которое предписывалось пропагандой. Например, телекомментатор Валентин Зорин «развенчивая Америку, пел ей осанну. Зрительный ряд и авторский текст его репортажей настолько расходились, что образовавшимися ножницами любой здравомыслящий человек мог состричь пропагандистскую мишуру с реальной фактуры. Недаром столичные интеллигенты, бравируя своим инакомыслием, хохмили, что смотрят зоринские фильмы, „выключив звук“» [Бовин 2003: 329].

Те, кто имел возможность бывать на Западе, начинали активно этим пользоваться. Вот характерный пример: 30‑летний начинающий партработник из Урюпинска к 1970 году уже «посетил невообразимое для советского человека количество стран Западной Европы: Францию, Великобританию, Данию, Швецию. Конечно же, ГДР и Чехословакию» [Анипкин 2020: 112]. Через 20 лет этот партработник стал первым секретарем перестроечного обкома КПСС. А его сын переселился в Англию.

В итоге шестидесятники знали Запад гораздо лучше революционного и сталинского поколений, питавшихся мифами о тяготах жизни рабочего класса капиталистических стран и некоторыми фактами, почерпнутыми из книг XIX века. Однако отрывочность представлений могла сыграть с шестидесятниками злую шутку. Особенно с людьми амбициозными и считавшими себя всезнающими. Скажем, такой умный человек, как «олигарх» Борис Березовский, мог сказать своему приятелю, что «Америкой на самом деле управляют семь или восемь семей» [Авен 2018: 18]. Управлять Россией он в период своего могущества пытался в соответствии с подобной картиной мира. Возник даже термин «семибанкирщина», отражающий этот взгляд.

Конечно, подобные поверхностные представления можно было преодолеть. Скажем, в московских академических институтах, занимавшихся экономикой и политикой стран Запада, работало много квалифицированных специалистов. Но ведь для преодоления стереотипов требовалось читать книги, думать, трудиться. Этим готовы были заниматься лишь немногие – даже в элитах. Тогда как остальные питались мифами – марксистскими, немарксистскими или даже антимарксистскими.

Сложной проблемой является шестидесятнический коллективизм. С одной стороны, старый коллективизм размывался в связи с массовым жилищным строительством, появлением отдельных квартир и возникновением частного пространства, на которое не мог проникнуть советский коллектив. Шестидесятник при желании мог замкнуться после работы в своей «ракушке» и делать то, что считал нужным. С другой стороны, десталинизация и поиск человеческого лица в социализме формировали новую потребность общения. Тот большевистский кружок, через который революционное поколение проходило на заводах и фабриках, возродился на кухнях отдельных квартир. Возродился, конечно, не как массовое явление, поощряемое властями, а, скорее, как частное, противостоящее государству явление, сохраняющее свободу и спрыскиваемое алкоголем. Люди обсуждали сигналы из текстов спичрайтеров, вложенные в речи вождей, острые реплики в спектаклях, критические статьи в прессе, новые книги и фильмы, повествующие о проблемах социализма, а также все то, что удавалось узнать о жизни за рубежом из книг, кинематографа и радиоголосов. Кроме того, коллективизм возрождался в туризме, принявшем массовый характер. Формально и неформально организованные группы бродили по горным тропам, сплавлялись по рекам на байдарках, сидели вечерами у костра, где пелись бардовские песни, вкладывавшие дух свободы в сердца даже тех шестидесятников, которые не способны были занять головы мыслями о свободе.

Бардовская песня была чисто поколенческим феноменом. Еще одним поколенческим феноменом стал «блатняк», подхваченный и даже сочиненный (ранний Высоцкий!) интеллигенцией [Новиков 2006: 62]. За ним уже не стояла уголовщина. Скорее в нем слышалась тоска по свободе и романтика своеобразного коллективизма. Этот свободный коллективизм сыграл большую роль в развитии индивидуации. Можно было встречаться, беседовать, делиться (в разумных границах) сокровенными мыслями и проникаться верой в то, что твои мечты когда-нибудь реализуются. Такой образ жизни автоматически разрушал основы навязанного коллективизма, поскольку снимал психологическую потребность в нем, предоставляя возможность ощущать плечо друга и тепло костра, не имитируя сталинское единомыслие.

Шестидесятники еще видели перед собой большое общее дело. То ли возрождение ленинского социализма, то ли возрождение культуры, то ли возрождение свободного духа. Но они оказались последним поколением, пропитанным коммунистической идеологизированностью. «В 70‑е годы ни один действительно думающий человек уже не вступал в партию по велению совести, по желанию „труда со всеми сообща“, с надеждой изменить что-то в обществе – вступали уже только из карьеризма или по глупости» [Чудакова 2008а: 29]. О тех, кто вступал по глупости, мы говорить не будем. А вот о тех, кто вступал исходя из карьерных соображений, говорить придется всерьез. Анализ поколения семидесятников невозможен без серьезного погружения в тему карьеризма и конформизма, без исследования того, как жило первое советское неидеологизированное поколение в политической системе, которая формально вплоть до перестройки оставалась глубоко идеологизированной.

И еще один важный момент в жизни семидесятников был совершенно новым, не свойственным ни одному старому советскому поколению. Семидесятники не прошли через войну: ни через Гражданскую, ни через Отечественную. Не прошли даже через послевоенные трудности восстановления страны. В судьбе этого поколения не было резких перемен: ни от благополучия к тяготам, ни от разрухи к нормальной жизни. Для них нормальная жизнь была действительно нормой, тогда как для прошедших через военные испытания людей нормальная жизнь становилась счастьем, на фоне которого другие проблемы оказывались второстепенными. Многие наблюдатели фиксировали эту второстепенность у советских людей 1960–1970‑х годов.

Летом 1962 года Никита Хрущев пошел в народ. Или, вернее, поехал. Решил навестить родное село. А по дороге остановился в полях побеседовать с бабами: как жизнь, что надо? «Жизнь лучшеет, дома стали строить, – ответил народ. – Но с жестью и шифером трудновато. А еще бы ситчику, да подешевле… А главное, Никита Сергеевич, чтоб войны не было!» [Мамлеев 2008: 166] Через 15 лет, в 1977 году, помощник Брежнева Анатолий Блатов делился с коллегами в ЦК впечатлениями от поездки по Рязанской области. Видел он, как лук там выращивают: бабы ползают в грязи меж грядками, а затеешь разговор, бормочут: лишь бы не было войны [Черняев 2008: 260]. Еще через три года знаменитый писатель Юрий Нагибин записывает в дневнике: «Простые люди знай себе приговаривают: „Лишь бы не было войны“, а так на все согласны. Я думал, вздорожание водки их подхлестнет. Ничуть не бывало: перешли на подогретую бормотуху, плодоягодное, самогонку, добывают забвение из аскорбиновой кислоты, лекарств, политуры, пудры, каких-то ядов. Аполитичность полная. Всем на все насрать» [Нагибин 2005: 470].

Эти три взятых «навскидку» впечатления вполне вписываются в картину советского общества хрущевско-брежневских времен. В мае 1960 года социологи пытались получить ответ на вопрос: удастся ли предотвратить новую войну? Вот что сказала пенсионерка 87 лет: «Я готова есть шелупайку от картошки и сухой хлеб с солью и с водой, только чтобы не было войны». Во время Великой Отечественной фашисты угнали ее в Пинские болота и уничтожили дом, в котором она жила. Женщина едва осталась жива. А старший сын погиб в 1941 году [Грушин 2001: 75, 81].

Тяжкая судьба оставила след в душе миллионов людей, переживших войну. На фоне того, что было в первой половине 1940‑х годов, любые другие трудности стали казаться не столь значимыми. При выборе между безопасностью и ростом благосостояния как революционное, так и сталинское поколения готовы были сделать выбор в пользу безопасности. «Лишь бы не было войны», – твердили миллионы бабушек. И это их мнение во многом определяло позицию общества, в котором даже молодежь не понаслышке знала о гитлеровской агрессии. На шестидесятниках война сказалась меньше, чем на их отцах и дедах, а потому это поколение уже ощущало вкус иной жизни. Но даже для шестидесятников контраст между суровым детством и нормальной жизнью был значительным. И они помнили, что нормальная жизнь – это не данность, а то состояние, которого можно быстро лишиться в случае войны.

Прагматичные мысли о налаживании повседневной жизни с трудом зарождались в такой атмосфере. Все проблемы бытовой неустроенности измерялись на «военных весах». Вот слова псаломщицы церкви, 73 лет: «Я одинокая женщина и то топор под кроватью держу, кто соберется обидеть. А государству и подавно надо иметь, чем защитить народ. Тогда и не полезут – побоятся». Эта женщина – из Старой Руссы. Немцы активно бомбили ее город. Она жила под открытым небом в окопах. Питалась чем попало, не мылась и даже не раздевалась, зимой замерзала [там же: 78–79]. Люди, пережившие такое, готовы были не поскупиться на «топор», с помощью которого государство может отбиваться от противников.

Минувшая война жестко противопоставила две социальные системы: социализм защищал советских людей, тогда как капитализм наступал на них. Победа СССР продемонстрировала, как многим тогда представлялось, преимущества социализма, и советские поколения, прошедшие через войну, в целом вряд ли готовы были отказаться от этой уже сложившейся в головах картины мира. Но в дальнейшем, по мере того как менялись поколения, начали меняться и взгляды общества. «Невольно приходит мысль, – делает вывод исследователь на основе мемуаров и дневников, – что советское общество оставалось стабильным до тех пор, пока жили и доживали свой век люди, которые были свидетелями и помнили. Советское общество стало тонуть, когда они стали уходить из жизни, освобождать социальную сцену для новых людей и новых социальных игр» [Козлова 2005: 308].

С приходом семидесятников память о войне стала перемещаться из сознания людей в книги, фильмы и монументы. Она трансформировалась и стала сочетаться с потребностью лучше питаться, лучше отдыхать, иметь нормальное жилье, машину, холодильник, телевизор. Более того, память о войне героизировалась, поскольку идеология выводила на первый план подвиги отцов и дедов, а не тот ужас, который они испытали, совершая эти подвиги. Конечно, в ряде фильмов и книг реальная атмосфера войны авторами передавалась, но далеко не все зрители и читатели готовы были проникнуться страхами. С большей охотой воспринималась героизация. Даниил Гранин в романе «Мой лейтенант» описал случай, когда генерал, приглашенный на встречу с молодежью, сознательно сочиняет «красивую войну» с постоянными сражениями и победами, тогда как на самом деле ничего подобного не было. Были военные неудачи, большие потери, голод и холод, трупы, сброшенные в траншею, поскольку захоронить их по-человечески не хватало сил [Ч. 3: Годовщина].

У семидесятников исчез страх перед войной, и люди перестали демонстрировать полную готовность все отдать государству для защиты Родины. Вопрос об устройстве быта стал выглядеть более актуальным, нежели у тех, кто сражался с гитлеровцами. Нормальной жизнью стала считаться та, которой можно достичь, если провести существенные преобразования, а не та, которая сменила ненормальную военную жизнь*. С этой точки зрения семидесятники должны были стать более конструктивным поколением: в том смысле, что они могли конструировать новое, а не только держаться за старое. Но трансформация реальной памяти о войне, исчезновение чувства военного ужаса и героизация военного прошлого, не испытанного и не пережитого семидесятниками, сыграли с ними злую шутку.

В середине шестидесятых, когда эпоха шестидесятничества была в самом разгаре и ничто не предвещало ее скорого конца под гусеницами входящих в Прагу танков, на советский экран вышло два идеально шестидесятнических фильма: один – про физиков, другой – про лириков. Про тех самых физиков и лириков, которые стали символами времени – героями, покорявшими, как сказал бы, наверное, Иммануил Кант, звездное небо над нами и моральный закон внутри нас.

Фильм Сергея Микаэляна «Иду на грозу» (1965), снятый по опубликованному тремя годами ранее роману Даниила Гранина, был посвящен научным исканиям физиков, устремлявшихся ввысь – к грозовым тучам, которые следовало познать для безопасности полетов авиации. Суть важнейшего шестидесятнического конфликта, отраженного в фильме, состоит в том, следует ли через тернии стремиться к звездам, заключая по пути компромиссы с теми, кто высаживает вдоль узкой звездной тропы эти самые тернии, или же в смелом научном поиске надо отбросить всякое соглашательство, отклоняющее ученого от цели? Два главных героя – Сергей Крылов и Олег Тулин – символизируют два возможных пути.

Тулин, более яркий, успешный, талантливый, умеет не только исследовать грозу, но и предотвращать грозы организационные, налаживая отношения с нужными людьми. Он является лидером по натуре. Но когда ситуация становится безнадежной, Олег, следуя рациональным соображениям, сдается и отступает. Этот талантливый физик ощущает себя не столько средством для познания природы, сколько человеком, желающим наслаждаться жизнью и быть той целью, для которой природа эту жизнь создала. Как творчество, так и компромиссы для него являются лишь этапами на пути к сбережению себя любимого, к выстраиванию долгой успешной жизни без стрессов и неудач, без гроз и молний, без лишений и поражений.

Крылов – скромный, упорный и даже упертый, хотя, конечно, талантливый, идет на грозу во всех смыслах: в исследовательском и житейском. Он видит себя не целью, а средством. Жизнь свою считает осмысленной лишь в ходе того исследовательского процесса, который адекватен его личной природе. Компромиссы он не принимает, поскольку любое отклонение от цели разрушает его личность в не меньшей степени, чем личность Тулина разрушают житейские неудачи. Сергей может заниматься лишь той научной проблемой, которую познал и прочувствовал. Фактически Крылов – не столько человек нарождающегося общества потребления, сколько миссионер, стремящийся преобразить мир и чувствующий себя орудием этого преображения.

Нельзя сказать, конечно, что авторы фильма и романа явно отдают предпочтение жизненной стратегии Крылова. Тулину наверняка симпатизировали многие зрители, тем более что его играл вечно элегантный Василий Лановой. Но все же логика шестидесятничества постепенно выводила Крылова на первый план. Из неудачника он превращался в героя, тогда как «героический» Тулин пошел на признание частных исследовательских неудач ради того, чтобы вся его жизнь не стала одной большой бытовой неудачей. В глазах зрителя миссионерство должно было, видимо, победить общество потребления, поскольку оно было адекватно шестидесятническому порыву к правде. Миссионерство шестидесятника не отрицало благоустроенный быт, но при возникновении конфликта между ними приоритет идеологи поколения отдавали стремлению идти на грозу, а не закрываться от нее модным зонтиком.

Через год после фильма «Иду на грозу» режиссер Эльдар Рязанов выпустил на экраны комедию «Берегись автомобиля» (1966). Казалось бы, между картиной Рязанова и картиной Микаэляна нет ничего общего. Но удивительным образом эти разные фильмы сходятся на шестидесятнической идеологии. Юрий Деточкин, блестяще сыгранный Иннокентием Смоктуновским, – это тот лирик, что не дает компромиссам бросить тень на тот внутренний мир, который должен существовать сообразно моральному закону. Не юридическому закону, позволяющему человеку обладать имуществом, коли судом не доказано, что оно ворованное, а именно закону моральному. Деточкин ворует частные автомобили у тех людей, которых считает мошенниками, продает их другим мошенникам, а деньги передает детскому дому. Герой видит в этом свою миссию и не может остановиться даже тогда, когда близкие хотят вернуть его на путь праведный, определяемый законами государственными.

Узнай Кант про эту историю, он удивился бы моральному закону, живущему в душе Деточкина, больше, чем всему бескрайнему звездному небу, простирающемуся над головой. Подобного закона не рождала ни христианская, ни коммунистическая мораль, но эпоха шестидесятых относилась к правдоискательству с симпатией. Следователь, сыгранный Олегом Ефремовым, выступая в суде, путается при попытке определить вину Деточкина: согласно юридическому закону, он виноват, но согласно моральному – нет. И кажется, весь зрительный зал 1966 года готов воскликнуть вслед за героем Анатолия Папанова: «Свободу Юрию Деточкину!»

Следователь и подсудимый в душе настоящие лирики, несмотря на свои будничные профессии. Оба участвуют в театральной самодеятельности, «замахиваясь» на Шекспира, точнее на принца Гамлета, который, не подчиняясь законам королевства Датского, со шпагой в руке стремится восстановить справедливость. Шекспир бы, наверное, еще больше Канта поразился моральному закону Деточкина, поскольку в XVI веке восстановление справедливости, осуществленное с пренебрежением к государственным законам, оборачивалось не комедией, а трагедией. Но шестидесятническая мораль не принимала хапуг, а потому герой, готовый вызвать грозу над своей головой ради великой цели, стал важнейшим героем эпохи.

Впрочем, возможно фильм «Берегись автомобиля» можно трактовать примерно так же, как ныне трактуется «Дон Кихот». Лирики считают, что Сервантес создал великого героя, способного служить моральным образцом всем эпохам, тогда как аналитики скорее склоняются к тому, что автор иронизировал над Испанией, засидевшейся в нелепой мифологии Средневековья, в то время как к северу от Пиренеев мельницы давно уже использовались лишь по прямому назначению.

Судьба у фильмов «Иду на грозу» и «Берегись автомобиля» оказалась разная. Смена эпох обернулась сменой зрительских интересов. По-настоящему серьезная картина «Иду на грозу» практически нынче забыта. Всерьез к моральным проблемам, показанным в ней, сегодня мало кто относится. Веселая, ироничная картина «Берегись автомобиля» нынче по-прежнему популярна, поскольку она не требует к себе серьезного отношения. Однако объединяет эти фильмы то, что настоящими героями мира, пришедшего на смену миру шестидесятническому, стали Олег Тулин и хапуга Дима Семицветов (прекрасно сыгранный Андреем Мироновым). Как Тулин, так и Семицветов – герои общества потребления. Первый, скорее всего, стал ученым с высоким индексом Хирша, а второй – предпринимателем с большим капиталом. Как тот, так и другой не считают себя средством достижения великих целей, но все возможности, достигаемые с использованием компромиссов и других средств адаптации к реальному постсоветскому обществу, они применяют на благо Человека с большой буквы. То есть себя любимого.

В эпоху оттепели шестидесятники искали правильный мир социализма, но так его и не нашли. В ходе поисков они пересекали своеобразный рубеж, за которым соблазны иного мира становились уже интереснее стремления к реконструкции своего. Рубеж этот определялся, с одной стороны, сильным разочарованием в некоторых чертах советской жизни, а с другой – нарастающим потоком информации о том, как выглядит жизнь за железным занавесом. Преодолев этот рубеж, человек созревал для радикальных преобразований. Немногим шестидесятникам удалось ступить за черту, но юные семидесятники, не скованные своим прошлым, совершали массовый переход. Новые представления о жизни легко укладывались в их голове и лежали там до момента, когда их можно будет обнародовать.

Писатель Даниил Гранин точно указал, когда общество потребления стало разлагать советские идеологические стандарты. «Когда я впервые в шестьдесят восьмом узнал, что хирург в больнице „берет“ за операцию, – не поверил. И все кругом не верили. Значит, этот врач урод. Монстр. Потом оказалось, что „берут“ и в других больницах. Процесс шел постепенно. Узнавал, что берут при приеме в институт, берут за дипломы. Берут учителя, берут в райжилотделах за ордер, за обмен, берут за путевку в санатории. <…> Менялось отношение к богатству. Становилось престижным иметь шикарную мебель, бриллианты, машину лучшей марки, дачу, словом, быть богатым. Одеваться не просто модно, а быть в „фирме“. Прежнее небрежение к быту, коммунальщина, все уходило в прошлое, выглядело неудачливостью» [Гранин 2014: 62–63]. Наблюдения писателя интересны, поскольку он не является специалистом ни в экономической, ни в криминальной сфере. Гранин заметил новое явление именно тогда, когда оно стало бросаться в глаза рядовому человеку. Взяточничество, таившееся еще в «складках» сталинской системы [Хлевнюк 2023: 90–92, 125–156], стало теперь нормально восприниматься широкими слоями населения. Неудивительно, что одним из направлений деятельности Юрия Андропова, возглавившего КГБ как раз в это время (1967 год), стала борьба с коррупцией.

Советская нерыночная система должна была быть, казалось бы, некоррупционной. Но при ближайшем рассмотрении выяснялось, что соблазнительные блага быстро меняли менталитет советских аппаратчиков. Сотрудник ЦК КПСС Анатолий Черняев был как-то у высокопоставленного партократа ГДР. Гость обнаружил двухэтажный дом с садом, гостиные, спальни, кабинеты, погреб, гараж, детские. Везде телевизоры и магнитофоны, что было по меркам 1970‑х годов отнюдь не такой доступной вещью, как ныне [Черняев 2008: 364]. Советский аппаратчик ничего подобного не имел. Даже в сравнении с «братскими соцстранами» наша номенклатура по богатствам сильно отставала. Что уж говорить о сравнении с жизнью элиты Запада! «Как задавленно, темно и тесно мы живем!» – записал в дневнике хорошо зарабатывавший писатель Юрий Нагибин после визита в дом крупного венгерского режиссера, где увидел высокие потолки и широченные окна, в которые ломились ветви черешен со спелыми ягодами [Нагибин 2005: 617]. Даже на меня в турпоездке 1989 года произвели впечатления частные дома Дрездена, находящиеся в пешей доступности от центра.

Номенклатура сильно отличалась от народа по доступу к разного рода товарам, но в плане стандартных благ, приобретаемых за деньги, полностью проигрывала тем, кто имел за рубежом соответствующий статус. По мере того как сходило со сцены революционное поколение, зависть к «буржуям» начинала все больше глодать нашу элиту. К 1970‑м годам революционеры ушли полностью, и зависть достигла апогея. Номенклатура стала тянуться к деньгам. Коррупция сильно ограничивалась тем, что в отсутствие рынка даже за деньги нельзя было купить всего желаемого, но тот, кто имел возможность использовать служебное положение в личных целях, старался не упускать шансов. Грубой ошибкой было бы считать, будто участие чиновников в делах бизнеса появилось лишь в 1990‑х. Номенклатура в 1970‑х годах активно приспосабливалась к правилам, при которых от нее не требовали многого, зато давали столько, сколько ей с лихвой хватало по меркам закрытого общества.

Структура советской коррупции была сложной: от взимания мелочной мзды до формирования крупных подпольных состояний. Причем состояния эти часто формировались путем взимания денег вышестоящими персонами с персон нижестоящих. Скажем, постовой милиционер, дежуривший у интуристовского отеля, «не замечал» мошенников, совершавших валютные операции, а за это получал от них в день сумму, составлявшую чуть ли не половину его официального месячного заработка. Подобным же образом зарабатывали милиционеры, дежурившие в местах массовой фарцовки. При этом, естественно, они должны были делиться с начальством, чтобы и дальше сохранять «хлебное место». Другой пример – хозяйственники, имевшие доступ к дефицитным товарам. Они делились доходами с разнообразным начальством, начиная с непосредственного и заканчивая партийным, а также милицейским. Третий пример – бармены, имевшие левые заработки, но вынужденные отстегивать куш собственному начальству и лицам из контролирующих их деятельность организаций [Вышенков 2023: 59–61, 72–73, 112].

Следы состояний высокопоставленных персон порой обнаруживались. Однажды глава КГБ Грузии, лично контролировавший список лиц, отправлявшихся в дорогой круиз вокруг Европы, вычеркнул из него человека, которого считал жуликом. Тут же от поездки отказался некий секретарь райкома. Сразу ясно стало, кто должен был оплатить путешествие этого номенклатурщика [Бобков 2003: 215–216]. О том, как секретарь райкома мог поддерживать спекулянтов, писал Черняев. Ему были известны случаи, когда работники разных органов власти ставили близких людей в первые номера списков на приобретение автомобиля [Черняев 2008: 413]. Делалось это не бескорыстно. Машина потом перепродавалась, а номенклатурщик получал свою долю. Из-за страшного дефицита автомобилей машина при перепродаже стоила в начале 1970‑х годов примерно в два раза больше, чем при покупке у государства после продолжительного стояния в очереди [Ханин 2008: 344].

Иной способ содействия спекуляции имелся у дипломатов и других лиц, часто пересекавших границу. Когда делегация ехала за рубеж, государство меняло ей рубли на валюту. Эту валюту номенклатурщики даже не тратили на покупку дефицита. Посольства выдавали им вместо нее чеки магазинов «Березка». И если товары, продававшиеся в «Березке», номенклатурщику оказывались не нужны, чек перепродавался по спекулятивной цене. Таким образом, при поездке за рубеж чиновник мог дня за три удвоить сумму денег, обмененную на валюту. А если он получал еще и разрешение менять рубли на валюту без ограничений, возможности для обогащения оказывались фактически безграничными [Лацис 2001: 158].

Часть денег, заработанных на подобных «внешнеторговых» операциях, уходила наверх, как в случаях с милиционерами, хозяйственниками и барменами. Галина Вишневская описывала, как «кормилась» с артистов-гастролеров министр культуры Екатерина Фурцева:

Брать можно было не только с тех, кто выезжал на концерты, но и с тех, кто стремился уехать насовсем. Один эстрадный певец не мог получить разрешение на эмиграцию в Израиль. Но как только он продал свою дачу министру внутренних дел Николаю Щелокову, проблемы исчезли, и артист отправился в Землю обетованную. Кстати, жилье министра и его родственников обустраивалось за счет МВД [Млечин 2008: 422–423]. А некий крупный чин из Госконцерта предпочитал брать «борзыми щенками» с зарубежного импресарио – организатора выступлений наших звезд. К нему в контору регулярно приходил счет на пошив дорогих костюмов, и тот все оплачивал. Глядишь, вместо звезды пришлют из СССР бог знает кого – и в итоге не будет концертных сборов. Но вот беда – на службу коррумпированному чиновнику приходилось ходить в одном и том же сером залоснившемся костюме. Скромно. По-ленински [Плисецкая 2008: 261]. Можно представить себе, как тяготился бедняга этими «ленинскими» нормами морали, как мечтал он о том, чтобы когда-нибудь «совок» рухнул и можно было предъявить миру все свои дорогие костюмы, все бриллианты жены и прочие признаки благосостояния.

Впрочем, если в столице коррупция была более-менее замаскированной, то в некоторых регионах нувориши почти уже не скрывали своих богатств. Особенно это касалось Краснодарского края, который возглавлял близкий Брежневу человек Сергей Медунов. Когда его сподвижника секретаря крайкома Анатолия Тараду перевели в Москву заместителем министра, хрусталь и ковры он на новую квартиру перевозил грузовиками. Заработал свои капиталы этот партиец тем, что крышевал теневую экономику региона [Млечин 2008: 440–442]. Кстати, важно отметить, что не только взятки с откатами, но и бандитское крышевание бизнеса зародилось тогда же. «Либеральные» бандиты брали с подпольных производителей лишь 10% прибыли, что сильно способствовало развитию предпринимательства [Брежнев 2009: 304].

Удивительно, что в этой системе, по оценкам самой советской милиции, выявлялось только 3–4% взяточников [Гуров 1991: 175]. А ведь порой достаточно было лишь взглянуть на образ жизни представителей номенклатуры, и все становилось ясно. Но государство не спешило обеспечивать справедливость. Коррупция пронизывала всю систему советской власти. Различие было в масштабах. Для того чтобы не просто скупать тайком импортные костюмы, а крышевать целый регион, требовалось быть человеком, близким к Брежневу. Жизнелюбивый Леонид Ильич, конечно, не мог официально разрешить всеобщее воровство, но на проделки друзей смотрел сквозь пальцы. Поэтому правоохранительные органы могли наехать далеко не на каждого. Тем более что МВД возглавлял Щелоков, который сам был большим жизнелюбом. Когда на квартире министра все же произвели обыск, то изъяли 124 картины – Саврасова, Бенуа, Куинджи… В целом имущества и денег набралось на сумму, которую средний человек должен был бы зарабатывать лет двести [Млечин 2008: 449].

Некоторые «язвы капитализма» могли даже становиться своеобразным элементом плановой системы. Например, во второй половине 1980‑х годов, когда стала активно развиваться валютная проституция и от милиционеров требовали бороться с этим «чуждым социализму» явлением, возник механизм административного торга, очень напоминающий тот, что был описан в книге «Как мы жили в СССР» [Травин 2024: 217–226]. Каждое утро в милицию являлась по предварительной договоренности очередная «ночная бабочка», признавалась в совершенном ночью грехе и сдавала небольшую сумму валюты. Милиционер брал объяснение, составлял протокол, изымал деньги, и девушка отправлялась отдыхать перед очередной ночной сменой, сохранив основную часть дохода. Милиционер отчитывался о проделанной работе. Государство получало валюту. Все оказывались довольны. В дальнейшем милиция договаривалась и с бандитами. Те должны были сохранять в городе относительный порядок, чтобы не страдали простые жители и туристы, а милиция закрывала глаза на получаемый бандитами с проституток доход [Вышенков 2023: 48, 180–182].

Впрочем, даже коррупция в МВД не шла ни в какое сравнение с ситуацией в некоторых республиках – например, в Узбекистане или Азербайджане. Назначение на государственные посты там продавалось за большие деньги [Восленский 2005: 289–290]. Потом эти расходы компенсировались взятками с подчиненных. А при назначении ректоров расходы по покупке должности компенсировались взиманием платы с абитуриентов. «На заборах цены на поступление в институт», – отметил в дневнике артист Ролан Быков, приехав в Баку в 1979 году [Быков 2011: 70]. В Узбекистане при «хозяине» Шарафе Рашидове коррупция дополнялась ложной статистикой о масштабах производства хлопка. В итоге государство, неспособное проверить реальные объемы сдачи продукции, платило Узбекистану за несобранный хлопок, и полученные деньги (сотни миллионов рублей) тем или иным образом распределялись по всей властной вертикали республики [Млечин 2008: 463].

Некоторые исследователи советской коррупции отмечали, что она в брежневской системе фактически была заменителем экономических реформ и поощрялась с самого верха [Clark 1993: 92–93]. В общих чертах с этим можно согласиться. Одобряемая сверху коррупция – это рынок, на котором элита может потреблять по-капиталистически, но работать по-социалистически. Было много желающих поощрить подобный подход. Но следует иметь в виду, что руководство страны, находящейся на переломе, не могло быть едино в данном вопросе. Одни лидеры уже жили буржуазными ценностями, другие – пытались вернуть прошлое, третьи закрывали глаза на коррупцию, если она не выходила за «разумные» пределы, тогда как четвертые атаковали коррупционеров, но не ради защиты социалистических норм, а ради усиления собственных номенклатурных позиций в борьбе различных кланов. Массовое приятие коррупции доминировало скорее среди молодежной элиты, которая уже не воспринимала коммунистические нормы. Комсомольская номенклатура из поколения семидесятников училась у отцов делать деньги. Она не придумала коррупцию, а лишь укрепила и распространила сложившуюся практику. Семидесятники стремились к тому, чтобы легализовать подпольный бизнес и все тайное сделать явным. Комсомольцы начинали ездить по миру, обзаводиться имуществом, держать фигу в кармане и готовиться к той эпохе, при которой эту фигу можно будет показать вскормившей их системе. Молодежь соединяла «горластость, напористость и звучные декларации о „верности“ партии с редким цинизмом и голым практицизмом, с безудержным карьеризмом и подхалимством» [Брутенц 2005: 38].

Актриса Елена Проклова, сидя на съезде комсомола, наблюдала реальную картину того, что представляет собой молодежная элита. Картина эта сильно отличалась от той, которая через телеящик предъявлялась народу. «Делегаты – кто бутербродом перекусывал, кто в морской бой резался, кто кроссворды решал, кто симпатичных женщин по залу высматривал… Господи, а как же судьбы страны, светлый путь ее молодого поколения?» [Проклова 2008: 130] С судьбами страны семидесятникам все уже было ясно. Они не надеялись вытянуть из трясины то, что погрузили в нее отцы и деды. Семидесятники хотели решить свою собственную судьбу и обеспечить если не светлый, то хоть слегка подсвеченный путь к личному благосостоянию.

Весной 1948 года советский моряк Вадим Туманов попал в Гётеборг и был поражен обилием сыров в магазинах. Он даже не представлял себе, что такое возможно. И самое главное: «…было странно: шведский пролетариат, как говорил нам главный помощник, пока не победил, а сыров здесь – как у нас будет, когда построим коммунизм» [Туманов 2011: 10]. Певец Муслим Магомаев, стажировавшийся в 1964 году в миланском театре Ла Скала, был искренне поражен, попав однажды в столовую для безработных и заглянув в меню. «Тебя каждый день так кормят?» – спросил он своего итальянского друга. «Пока не найду работу», – ответил тот [Магомаев 2009: 146]. Советскому человеку трудно было это понять, поскольку на родине пропаганда уверяла его, будто безработные в мире капитала чуть ли не поголовно голодают. Некоторые политпропагандисты даже делали себе имя на «художественной» демонстрации ужасов положения трудящихся за рубежом. Сам я какое-то время формировал представление об американском рынке труда на основе романа Джона Стейнбека «Гроздья гнева» – прекрасной, пронзительной книги, талантливо написанной, но устаревшей ко временам моей молодости почти на полстолетия.

Тот, кто, подобно Магомаеву, мог увидеть на Западе реальные формы поддержки малообеспеченных, оказывался в шоке: жизнь конкретного итальянца, немца, американца сильно отличалась от того, что говорила о ней советская пропаганда. Увидеть такую деталь, как столовка для безработных, могли, правда, лишь единицы, которым посчастливилось жить на Западе. Но даже короткой поездки хватало порой советскому гражданину, чтобы перевернуть представление о жизни человека вне тоталитарного строя. Комплекс впечатлений влиял на сознание не меньше, чем конкретные зарубежные товары, прорывавшие железный занавес.

Моя знакомая рассказала такую историю. Советскую тургруппу, выехавшую в Финляндию, сводили в детский садик. При виде того, как обустроена жизнь юных финнов, одна немолодая и не очень наивная женщина вдруг зарыдала: «Почему мой внук не может в такой садик ходить?» Нетрудно понять, откуда возникла подобная реакция. Слишком неожиданной была демонстрация успехов финского государства благосостояния. Ведь наша пропаганда всегда подавала ясли и детсады в качестве примера завоеваний Октября, недоступных для граждан мира капитала.

В 1970‑х годах осознание советскими людьми того, что на Западе – изобилие сыров и хорошие детсадики, уже не сочеталось, как у Туманова, с верой в коммунизм. Веры этой как массового явления не было. Советский строй проигрывал капитализму, причем главным в «соревновании систем» стало даже не разнообразие сыров, а эмоциональное восприятие Запада как яркой, радующей душу картинки. Вот впечатление танцовщика Владимира Шубарина, полученное в Финляндии конца 1950‑х годов. Поразили удивительная чистота и отсутствие воров. Но больше всего – то, что автомобили можно красить в разные цвета [Шубарин 2007: 34]. Лет через десять после этого артист Юрий Соломин попал в Рим, поселился в отеле и, зайдя в ванную, поразился тому, что кафель на стенах может быть не белым, как у нас, а черным, да еще с рисунком: птички и цветы [Соломин, Владимирова 1999: 188]. Нашему человеку того времени это было непривычно, как непривычно и то, что люди в Европе стремятся одеваться поярче, улыбаться друг другу, красиво оформлять витрины, подсвечивать улицу рекламой и делать чистыми, нарядными, аккуратными фасады обыкновенных домов. В СССР тогда подобными «мелочами» пренебрегали.

Впрочем, что там дома и автомобили! Тот из наших людей, кто имел возможность поглубже узнать заграничную жизнь, обнаруживал вдруг, что раскрашены в яркие цвета были чувства, эмоции, переживания. В мире капитала, о котором идеологи твердили как о безрадостном черно-белом мире нищеты, люди часто радовались жизни, вели себя просто, раскованно, без оглядки на полицейского, без оглядки на ханжескую мораль. Та радость, которая в СССР пряталась по кухням, собиравшим маленькие компании, по подъездам, где тискались бесприютные парочки, и по закоулкам, в которых доходяги норовили раздавить бутылочку, за границей открыто выплескивалась на улицы. Кинорежиссер Андрей Кончаловский, поселившись в Риме, вышел ночью на балкон. Август, жара, на площади много народу, иллюминация, играет музыка. Все вокруг светится радостью, но непонятно, что происходит.

Понять, как возможен такой образ жизни, советскому человеку было нелегко. И столь же нелегко воспринималось то, что обнаружилось на кораблике, плывущем по венецианским каналам. «Если бы у нас тогда, в 1962‑м, кто-то из молодых где-нибудь на пароходе вот так же позволил себе свободно себя вести, так улыбаться, так петь, кончилось бы милицией» [там же: 161]*.

Журналист-международник Всеволод Овчинников был поражен формируемой с детства привычкой англичан к свободе.

А вот другой эпизод из книги Овчинникова. «Помню, как, прилетев однажды в Лондон из Дублина, мне пришлось вместе с другими пассажирами ждать 4 минуты, пока пришел чиновник паспортного контроля. Толпа готова была растерзать его на части.

Советский человек воспринимал очередь как объективное явление, а продавца как начальника, имеющего возможность не пустить страдальца к дефициту. Неудивительно, что Овчинникова поразила картина, когда простой человек из очереди может, оказывается, отчитать лицо, находящееся при исполнении должностных обязанностей, за плохое их исполнение.

Советский человек за границей видел, что жизнь может быть устроена совсем по-иному, нежели у нас. С одной стороны, эффектнее, а с другой – эффективнее. Живя в Италии, Кончаловский взял у актрисы Джины Лоллобриджиды «Роллс-Ройс». Каков же был его ужас, когда однажды он не застал сей предмет роскоши на парковке. Несчастный режиссер решил, что машину угнали, и позвонил кинозвезде:

Вот для контраста картина, которую наблюдал ленинградец. «Мужик на новеньком, только что купленном „Москвиче“ высунулся на Садовую (из автомагазина в Апраксином дворе. – Д. Т.) и вмазался в огромную „Татру“. Виноват был он – не заметил на радостях. И вот он стоял и плакал. Взрослый мужик. Наверное, много лет копил, не ходил в кино, не ел мороженого, и вот. Никаких денег уже не хватит» [Тульчинский 2007: 35].

Совершенно иначе, чем наше, было построено западное телевидение. Исследователи, сравнивавшие советские новостные программы с программами телекомпании ABC, обнаружили, что «Время» 112 раз выдавала в эфир нудные сюжеты, связанные с визитом официальных делегаций, тогда как американцы делали это лишь 9 раз. Кроме данного официоза, у нас доминировали сюжеты об экономике (выполнение плана, ввод новых объектов, рассказ о героях труда), а также о деятельности партии и правительства. В США зрителю рассказывали преимущественно о науке и здравоохранении, о выборах, о терроризме и преступности, а также о чрезвычайных происшествиях, то есть о том, что интригует. Причем подавалось это все по-иному – более ярко, завлекательно. В частности, на ABC 88% новостного времени было отдано картинке, а не говорящим головам, тогда как у нас – лишь 69% [Mickiewicz 1988: 104, 109, 121].

Советский человек, впервые попадавший на Запад, испытывал шок от всего увиденного. По рассказу режиссера Марка Захарова, одна из сотрудниц его театра «Ленком», попав за границу, пройдясь по магазинам, выпив пива и посмотрев скандально известный фильм «Эммануэль» (с обилием эротики), вернулась к вечеру в отель с кратким, но чрезвычайно решительным предложением: «Давайте застрелимся» [Захаров 2000: 211]. Конечно, на практике дело до суицида не доходило. Однако выводы о необходимости перемен советские путешественники за границей обязательно делали. Реформ по большому счету хотели все: начиная с откровенно обслуживавших власть журналистов и кончая режиссерами, которые своими острыми постановками подрывали позиции власти.

Иногда наши граждане за границей сталкивались с вещами совсем непривычными. Как-то раз Московский театр сатиры выехал на гастроли. Артистов разместили в Париже в скромном отеле с низкими потолками. Много неожиданностей ждало советских людей в капиталистическом мире, и одной из них стало для парторга Иванова биде, обнаруженное в туалете гостиничного номера. Что это такое, он не знал. Но поскольку странный предмет был обнаружен в туалете, парторг решил сходить в него «по-большому». Сходил, как было задумано, и включил воду для смыва. Мощной вертикальной струей продукт его жизнедеятельности был вышиблен со дна биде и вознесен к низкому потолку, где и остался частично, поскольку прилип. Парторг в ужасе от происходящего схватил оказавшуюся под рукой сувенирную ложку и стал продукт отскребать. В этот момент к нему зашел артист Анатолий Папанов. Он с удивлением обнаружил странную активность в туалете типа «сортир» и хорошо знакомым советскому телезрителю голосом волка из мультфильма «Ну, погоди!» спросил у парторга: «Жора, как тебе это удалось?» [Захаров 2000: 217]

Впрочем, чаще реакция советских людей выражалась в более свойственных нам формах. «У меня было полное ощущение, – писал артист Анатолий Равикович, оказавшийся на гастролях, – что я нахожусь внутри цветной открытки, которую посылают домой туристы, или какого-то видового фильма про Париж. Справа Лувр, слева площадь Конкорд со зданием парламента и уходящая вдаль перспектива Елисейских Полей. Мы остановились. Я не помню, кто выругался матом первым, но через минуту мы все громко матерились, ибо иначе никак было не выразить восторга, нас переполнявшего» [Равикович 2008: 312–313]. Этот мат означал и надежду на сказочные впечатления, и удивление оттого, что ты пересек границу, и восторг от города, в который не надеялся попасть. Но вскоре восприятие стало более рациональным. Бродя по Лувру, Равикович увидел группу детей, которым учительница что-то говорила про картины. Некоторые из малышей «устав, сели на каменный пол, продолжая смотреть и слушать. „Простудятся, – подумал я, – а что же дура-учительница? Куда она смотрит?“ В ту же минуту я увидел, что сидят они не на полу, а на маленьких продолговатых подушечках. Подушечка держалась с помощью резинки на пояснице. А когда надо было сесть, она сдвигалась вниз под попу. Господи, как просто и как удобно!» [там же: 330].

Наш человек, оказавшийся за границей, видел, что жизнь может быть построена по-другому. Прилавки магазинов, чистота улиц, вид людей и машин, доступность кафе и ресторанов… «Пройдя через „Берлинскую стену“, за несколько секунд попадаешь в другой мир, кожей это чувствуешь» [Черняев 2008: 362]. И вот это «кожей чувствуешь» было самым главным, непереводимым на язык конкретных благ выражением. Причем если у сотрудника ЦК Черняева, не вылезавшего из загранпоездок, «кожа» откликалась на проход сквозь «Берлинскую стену», то для обывателя шоком могла стать поездка в ГДР или Венгрию. Человек, который не испытал этого всего лично, вряд ли поймет те впечатления далекого прошлого. Артист Сергей Юрский, пытавшийся передать свое чувство, понимал, что любые пересказы бессильны: «Молодой читатель <…> вы не знаете радости, когда – нет, не купил еще, до этого далеко! – а записался в очередь на холодильник и мой номер в первой сотне! И вы никогда не узнаете восторг, который переживала душа при пересечении границы» [Юрский 2002: 28–29]. А вот впечатление искусствоведа Михаила Германа от поездки в Польшу: «Вечереющие средневековые крыши Варшавы из окон обшарпанного отеля „Бристоль“, невиданные автомобили с номерами разных стран у подъезда, надменная вежливость старых официантов в руинно-роскошном ресторане с грязной позолотой, тихие маленькие красные трамваи, частное такси с варшавской „сиреной“ на дверцах – все это навсегда стало моей первой заграницей» [Герман 2000: 407]. То, что Герман почувствовал «кожей», не всегда выглядит символом благополучия. Отель ведь был обшарпан, официанты надменны, а позолота грязновата. Но для закрытого советского общества значим был сам факт существования иной жизни. И нынешний молодой человек, которому не приходилось выезжать из СССР 1970‑х, не поймет, почему надменность не испортила впечатления от вежливости официантов и чем маленький красный трамвай лучше большого синего троллейбуса, поэтически описанного Булатом Окуджавой.

Советские люди «кожей чувствовали» притягательность иного мира даже в том случае, если реально в нем не бывали. Для многих это был мир, сформированный пропагандой. Но одновременно и мир соблазнительный, притягательный, зовущий. С одной стороны, существовало представление о враждебности капиталистических стран. Но, с другой стороны, представления о враждебности начинали размываться. В душах граждан СССР вызревало чувство, что западные страны могут быть нам интересны, что они не просто прошлое, которое мы «проехали» на пути к коммунизму, но в то же время и настоящее – оригинальное, манящее и сильно отличающееся от того настоящего, которое со всех сторон окружало советского человека. Социологи как-то спросили, в каких пяти странах хотел бы побывать советский человек, если бы такая возможность была дана ему бесплатно. По итогам опроса в пятерке оказались три капиталистических страны – Франция, США, Италия – наряду лишь с двумя социалистическими – Чехословакией и ГДР [Грушин 2003б: 794]. Советские люди испытывали интерес именно к Западу. Не к Кубе – так называемому «острову свободы» – и не к освобожденным народам Востока.

Я тоже чувствовал дух иного мира, еще даже не оказавшись за границей. Чехословакия манила задолго до того, как поезд промчался сквозь Татры и оказался по ту сторону гор. Мои первые прогулки по Праге в 1981 году оставили впечатление, что ты «внутри цветной открытки». В магазины я заходил редко. Пивницам и винарням отдавал, правда, дань регулярно*. Но главным было даже не поглощение напитков и больших вкусных блюд с кнедликами в уютной атмосфере, столь контрастирующей с атмосферой советских пивбаров. Главным в такого рода поездках становилось трудноуловимое ощущение возможности иной жизни. Жизни, сулящей яркие краски и не вполне понятные светлые перспективы. Конечно, во многом это была греза, оборотной стороной которой является самообман. Но для семидесятника, который, в отличие от шестидесятника, никаких иных грез уже не имел, такого рода самообман становился фактором, во многом определявшим становление личности. Нам всем нужно мечтать и видеть впереди что-то светлое. И если этим светлым не может оказаться «грядущий» социальный строй, мы волей-неволей начинаем грезить строем «прошедшим». Особенно когда оказывается, что он совсем не прошедший, а очень даже сегодняшний, современный. Очень даже эффективный, успешный и жизнеспособный.

В капиталистическом мире мне до падения СССР побывать не довелось. Но, по воспоминаниям Михаила Германа, нетрудно представить, как могли бы формироваться мои грезы в Париже или Брюгге. Вот его французское впечатление (1972 год). Хозяйка кафе встречает посетителя: «Садитесь туда, к окну, мсье. Там вам будет спокойнее писать» [Герман 2000: 513]. В советском кафе люди никогда не писали писем и вообще вынуждены были быстро освобождать место другому посетителю, если не ели и не пили. Просидеть с чашечкой кофе часик-другой в СССР можно было лишь у себя дома. А вот бельгийское впечатление Германа (1969): «В вестибюле недорогой, но респектабельной гостиницы я увидел кресло, видимо ненадолго оставленное неким постояльцем. В кресле спокойно и уютно лежала книга, заложенная очками, и трубка, пахнущая еще не остывшим сладко-горьким табаком. В этой гостинице просто жили» [там же: 486]. Не знаю, как прореагировал бы на это нынешний молодой читатель, а я очень хорошо почувствовал шок, испытанный автором мемуаров. Жить не по прописке, не по месту работы, не в навсегда отведенном тебе уголке мира, а в отеле понравившегося города. Просто жить, почитывая книжку и покуривая трубку. Наслаждаться иным миром без суеты. Никуда не спешить. Не торопиться увидеть все памятники, а спокойно впитывать культуру меж чашечкой кофе и умиротворенной прогулкой вдоль старого канала.

Добавим к этому парижское впечатление Андрея Кончаловского. У сына гимнотворца обнаруживаются чувства, не свойственные человеку, который должен гордиться нашим строем. «Я поднялся наверх в свой дешевый мансардный номер, открыл балкон. Напротив, на балконе такой же мансарды горничная в белом фартуке, белой наколке чистила медные ручки. Слезы навернулись от вдруг нахлынувшего чувства. Значит, есть еще в мире горничные в белых фартуках, начищенные медные ручки, мансарды – то, что исчезло в России со времен Чехова!» [Кончаловский 2006: 162].

Белый фартук, забытая трубка, красный трамвай, столик кафе – элементы культурного пазла, из которого конструировалась другая жизнь. На исходе советской эпохи жизнь эта представлялась далекой и малореальной, поскольку трудно было поверить, будто СССР когда-то развалится и железный занавес рухнет. Но нереальный мир, увиденный к западу от занавеса, был соблазнителен, тогда как нереальный мир коммунистической мечты уже не мог рассматриваться в качестве альтернативы серой советской жизни. В общем, когда старый режим все же рассыпался на куски, энергично входящие в жизнь семидесятники имели четкие представления о том, какого будущего они хотят.

Когда на эстраду хлынули песни нового поколения, мечта о «мире внутри цветной открытки» сквозила со всех сторон. Семидесятников манили не подмосковные вечера, не Вологда-гда-гда-гда-гда и не даже Беловежская Пуща на границе с Польшей. А «Парамарибо – город утренней зари»: «Я знаю, ждет меня по-прежнему твой пляж золотой // И камни белые твоих площадей. // Но я боюсь, что никогда я не увижусь с тобой – // Сказочной мечтою своей». Или еще печальнее: «Гудбай, Америка, о-о, // Где я не буду никогда. // Услышу ли песню, // Которую запомню навсегда?» В Италию, правда, семидесятнику удалось попасть, но как тяжело расставаться: «Мы с любовью прощаемся. // Наша песня допета. // И над нами склоняется // Поздний вечер в Сорренто». Удалось попасть и в Англию, но с тем же концом: «Лондон, гуд-бай. // Лондон, прощай, я здесь чужой. // Лондон, гуд-бай. // Лондон, прощай. Пора домой».

А вот Лайма Вайкуле бросила грустить и преодолела железный занавес. Теперь по ее песням можно изучать географию. «Я вышла на Пикадилли». «Акапулько». «В заброшенной таверне» (не в пельменной ведь какой-нибудь!). И особо пикантная «Моя мама, моя мама едет к нам из Амстердама». Почему из Амстердама? Как попала туда мама простой советской женщины? Непонятно. Но чувствуется, что, если уж мама запросто едет из Амстердама, значит, границ вообще не существует. Для Леонида Агутина их тоже не существует. Его босоногий мальчик танцевал тарантеллу (не калинку-малинку!) в каком‑то жарком портовом городе, где прохожие разных кожи, вер и стран сыпали ему разноцветные монеты, а много лет спустя приехал туда на «белом шевролете». Жанна Агузарова гостила в Чудесной стране, где «плещутся рифы в янтарной волне». А вот еще Филипп Киркоров с «Римской полночью»: «Раннее утро в соборе. // Где-то вверху, в витражах // Санта-Мария Маджоре // В красно-зеленых слезах». Наверное, не случайно поиски любимой происходят в одном из римских храмов, а не в Успенском соборе Кремля, куда ранним утром влюбленного Филиппа не пустят из‑за жесткого пропускного режима.

С женскими именами из песен семидесятников – та же история, что с названиями городов. Всех манит «мир внутри цветной открытки». Особо активно занималась «импортом» женских имен бит-группа «Секрет». «Петь про очередную Наташку было не интересно. Протестуя против советской эстетики и комсомольского пафоса, мы придумывали своим героиням редкие, романтические имена – Кристина („Именины у Кристины, полон дом гостей“. – Д. Т.), Алиса („Ах, Алиса, как бы нам встретиться, как поболтать обо всем?“ – Д. Т.) Под стать именам были и характеры героинь. Следом за Кристиной появилась пацанка Рита» [Леонидов 2011: 165]. Потом были еще малоизвестная широкой публике Элла и чрезвычайно популярная Сара Барабу, у которой есть дом в далекой бухте Тимбукту. И хотя на самом деле это место – вовсе не бухта, а неромантичный, засыпанный песком город в африканской пустыне, звучал он в песне «Секрета» почти как сказочный Парамарибо.

У многих певцов имелось свое «кодовое» женское имя. Владимир Пресняков прославился «Стюардессой по имени Жанна». Здесь сразу – и «импортное» имя, и намек на чувство полета, когда авиалайнер несет нас в далекие края. Владимир Кузьмин спел про «Симону – девушку моей мечты». Опять-таки в тексте не только женское имя, но и определенная география. Симона живет на Рижском взморье, «где воздух свеж и где бродит ветер моих надежд». А уж образ жизни Симоны не имеет ничего общего с образом жизни какой-нибудь нашей Наташки-комсомолки. Она играет в баскетбол (традиционно литовский вид спорта) и совсем редкий для СССР теннис. Слушает не только Баха (наверное, в знаменитом концертами Домском соборе Риги), но также рок-н-ролл. Да и в целом Симона – неземной идеал, какие могут встречаться, по-видимому, лишь в полузападной Балтии.

А еще есть Элис. Отличительный признак этой замечательной девочки в том, что она «красиво одевается, красиво говорит // и знает в совершенстве английский и иврит». Александр Серов подошел к вопросу не столь прямолинейно. Его главный хит – «Мадонна». Женское имя не называется, однако влияние иного мира налицо. И вновь – что-то светлое, недостижимое, расплывающееся, что-то нарисованное дождем на стекле, но не существующее в нашем унылом советском мире. Не называется имя (на этот раз мужское) и у Алены Апиной. Но она без лишнего романтизма прямо делает реверанс в сторону Запада: «Американ бой, уедем с тобой». Любой, видно, сойдет – хоть безымянный – лишь бы из США.

Однажды с Майей Плисецкой случилось несчастье. Отправившись на гастроли в Аргентину, она вдруг свалилась со страшной болью в спине. Танцевать не было никакой возможности. А врач, знавший, как лечить позвоночник, остался в Москве. Советскому человеку «оформлять поездку» в Аргентину надо было бы полгода. Тогда муж Плисецкой композитор Родион Щедрин созвонился с Мельбурном. Там жил легендарный хиропрактик Фрэнк Фостер. Он уже ставил балерину на ноги во время ее австралийского турне и знал поэтому, как подступиться к болезни. Фостер немедленно согласился прилететь, купив дорогой авиабилет за свой счет. И, слава богу, врачу из Австралии не требовалось просить государство дать ему разрешение на поездку. В итоге Плисецкую – гордость русской культуры – спас человек, живущий в свободном мире и имеющий право свободно по нему передвигаться [Плисецкая 2008: 134]. Советский гражданин об этом мог лишь мечтать. Выезд за рубеж был для него затруднен специальным барьером. Недаром в СССР говорили о железном занавесе, отделяющем нас от свободного мира. Впрочем, для разных государств занавес был разной прочности. Капиталистические и социалистические страны разграничивались. К «братушкам» поехать было легче. А на «дикий Запад» человек попадал, только если уже побывал в соцстране и зарекомендовал себя послушным туристом. «Большинство советских туристов принимали 10 стран-лидеров: Болгария, ГДР, Чехословакия, Польша, Венгрия, Югославия, Финляндия, Румыния, Индия и Куба» [Орлов, Попов 2016: 104]. Основная масса ездила в тургруппах по путевкам, приобретаемым на работе. Индивидуальный тур по приглашению из‑за границы был редкостью.

В 1981 году десять студентов моего курса отправлялись на практику в Чехословакию. Чтобы увидеть эту страну, мне для начала требовалось попасть в эту десятку, то есть обойти «конкурентов» по разным показателям: учеба, дисциплина, общественная работа и т. д. Это был внутренний, факультетский барьер. Затем преодолевался внешний – комиссия райкома КПСС. Там могли задавать любые вопросы. О политической ситуации, о решениях партии и правительства, о международном положении, о культуре страны, в которую выезжаешь. Не ответишь – не поедешь.

Иногда ответить было невозможно, поскольку заваливали специально. Часто это была реакция на анонимные письма. А кроме того, не выпускали за рубеж человека, причастного к гостайнам. Исследователи даже нашли документ с рекомендацией не выпускать за рубеж лиц с ярко выраженными физическими недостатками [там же: 46–50]. Порой заваливали цинично. Например, вопросом: «А в СССР вы уже всюду побывали?» Единственно возможный ответ «нет» вызывал у контролеров логичное продолжение: «Ну вот и познакомьтесь со своей страной для начала».

Любая формальность могла стать поводом к отказу. Журналист Геннадий Красухин в 1972 году собирался поехать с женой в ГДР в составе группы Союза писателей. Члены «выездной комиссии» отказались рекомендовать жену, поскольку она не числилась в штате журнала [Красухин 2008: 457–458]. Мне, впрочем, и при выезде в Чехословакию, и при выезде в ГДР (в 1989 году) пройти комиссию удалось легко. По отношению к обывателям в эту эпоху проверяющие не зверствовали. В 1960‑х годах дела обстояли хуже. Например, Михаила Германа перед выездом в Чехословакию и Польшу инструктировали, как вести себя за столом и как общаться с иностранцами. А через год, когда он попросился во Францию, просто не пустили. Почему? Бог знает. Говорят, порой стремились не выпускать лиц, владеющих языками. Либо отправляли в Италию тех, кто учил немецкий, а в Германию – знатоков итальянского. Чтобы не заражались буржуазной идеологией [Герман 2000: 407, 415–417].

Известен случай, когда туриста не пустили за шутку: трудно, мол, будет выбрать город, куда эмигрировать. Через два дня вся группа улетела в Лондон, а этот человек остался в Москве: мол, англичане визы не дали. В другом случае не было даже шутки. Женщин проинструктировали, что паспорт надо держать в сумке, а сумку – на замке. Одна простофиля призналась: замок у нее сломан. Выезд запретили и смилостивились, лишь когда подруга заверила, что даст ей свою сумку [Андреева 2009: 180, 189]. По-настоящему железным занавес все же не был. Это видно и по истории с Германом, которого год спустя пустили в Париж. Но проинструктировали: запрещается ходить одному, писать письма домой, рассказывать о своей зарплате, просить добавки в ресторанах, претендовать на изменения в программе, смотреть порнофильмы и стриптиз, знакомиться с французами и тем более с эмигрантами, любоваться проститутками, провозить запрещенную литературу, возвращаться в отель после одиннадцати часов вечера и т. д. [Герман 2000: 426]. А кинорежиссера Георгия Данелию при поездке в Мексику еще и дополнительно проинструктировали, что по отношению к нему, как к грузину, могут быть особые провокации с использованием женщин [Данелия 2006: 138]. Чиновники полагали, будто грузины по этой части особо уязвимы. Русским же просто сообщали, что нельзя путаться с бабами. Когда впервые (1958) за рубеж отправился физик Жорес Алферов, его наряду с другими инструктировали аж в международном отделе ЦК КПСС. Объяснили, что, если будут все же отношения с женщиной, по возвращении сразу сообщать им. А то был, мол, товарищ: сам заразился и жену заразил. После инструктажа рабочий Кировского завода спросил Алферова: «Вот ты научный сотрудник, растолкуй. Я правильно понял: если на конец подхватишь, обращаться в ЦК партии?» [Соснов 2020: 186]

Сегодня опубликованы «закрытые инструкции», согласно которым туристу в капиталистической стране запрещалось посещать ночные клубы и «заводить личные знакомства, не вызывающиеся деловой необходимостью» [Секретариат… 2021: 209]. Ясно, что при таких расплывчатых формулировках контролер за поведением туриста имел массу поводов обвинить его в нарушении правил.

О том, что случалось с нарушителями, мы узнаём из мемуаров модельера Ирэн Андреевой, которая была во Франции примерно в то же время, что и Герман. «На второй день, еще в Париже, после ужина было объявлено собрание. На повестке дня: поведение мое и моей подруги. Староста (была и такая должность в группе), главный художник нашего института, слегка смущаясь, сказал, что на нас поступили жалобы. Он предоставил слово жалобщицам. Одна была возмущена тем, что мы сразу накупили заграничных сигарет и повсюду курим. Кроме того, мы заказываем за обедом и ужином вино и демонстративно его пьем. Другая обратила внимание, что мы накупили жевательную резинку и демонстративно ее жуем. Третья задала прямой вопрос: где и когда мы успели уже „отовариться“ роскошными халатами? Вывод: мы ведем себя нескромно, вызывающе, стараясь выдать себя за француженок» [Андреева 2009: 170–171]. Разнос не имел последствий, и Андреева еще несколько раз съездила за границу. Но когда ее насильно укладывали спать в одиннадцать часов вечера, тайком сбегала и расслаблялась в ночном клубе. В итоге добегалась. Как-то раз, собравшись в Финляндию, она пришла на выездную комиссию и увидела в руках председателя листок – явное указание завалить. И началось. Что это вы в моду пошли, не лучше ли на фабрике поработать – а то я своему внучку ботиночек купить не могу? С мужем, кстати, почему развелись? [там же: 186, 198]

Сохранились сведения о том, кто доносил на туристов. В составе тургрупп ездили кадровые сотрудники КГБ (изредка), их агенты (гораздо чаще) и так называемые доверенные лица (чаще всего). Наиболее подозрительных туристов специально селили в один номер с «доверенным лицом», чтобы надзор был круглосуточным. Исследователи обнаружили такие примеры нарушений, чреватых запретом на поездки: «ходила в брюках», «заводила ненужные знакомства», «выражали ненужные восторги», «обменивались адресами» и т. п. Одна туристка в пражском ресторане громко хохотала и продолжала это делать даже после сделанного ей замечания. Некоторые же совершали поистине «ужасающие поступки». «Туристка из Саратова С. во время круиза по Дунаю злоупотребляла спиртными напитками и уединялась с туристами из капстран в каютах», «Туристка из Горького П. уже в вагоне поезда завела знакомство с поляком, не ночевала в купе, объяснив, что якобы стояла всю ночь в тамбуре». И наконец, «жутчайшее преступление»: «Преподаватель вуза при посещении художественно-исторического музея Австрии проявила беспечность, недисциплинированность – самовольно оставила группу и отсутствовала 28 минут. Свой поступок она объяснила тем, что „изучала произведения Тициана“» [Орлов, Попов 2016: 211–250]. Эти выписки, впрочем, относятся в основном к 1960‑м годам. В дальнейшем туристы получали больше свободы.

Гроссмейстер Виктор Корчной так описывал примерную схему отказа в праве на выезд шахматистам, игравшим в международных турнирах: «А вот вы в 1961 г. в ФРГ женщину в кино пригласили, а вот на следующий год в казино играли. А в 1963 г. вы, говорят, много выпивали в Югославии. Как же мы вас можем за рубеж посылать?» [Корчной 1992: 30–31] Ясно, что посылать сильных игроков было в интересах властей. Но когда потенциальных победителей оказалось много, контролеры могли выбирать: кого поощрить зарубежной поездкой, а кого наказать за нелояльность. Примерно так же обстояло дело с артистами. Посылать надо, но непослушных можно наказать. Олег Табаков, побывав в Праге после Пражской весны, встречался с «контрреволюционерами». Донос на него от чешских «революционеров» пришел аж самому Брежневу. Дело рассматривали в райкоме КПСС, где члены бюро один за другим стали произносить грозные речи, полагая, что проступок артиста заслуживает расправы. Но первый секретарь вдруг повернул в иную сторону, решив простить Олега Павловича [Табаков 2000: 252–254]. То ли нравился ему этот артист, то ли сработали какие-то закулисные маневры заступников Табакова.

Михаила Германа при очередной поездке за рубеж почти завалили вопросом о причинах недавнего развода. Внутри СССР к отношениям мужа и жены государство относилось толерантно – при необходимости разводило, но при выезде за границу это уже не считалось личным делом человека. Спастись удалось лишь тогда, когда умные люди растолковали «куратору группы», что Герман – кабинетный ученый и жена с ним скучала [Герман 2000: 460]. Но в некоторых случаях не спасало ничего. В СССР существовал даже специальный термин – «невыездной», то есть человек, которого не выпустят за границу ни при каких обстоятельствах. Например, Георгий Мирский – один из крупнейших ученых-международников – мог ездить лишь в соцстраны, но вплоть до перестройки ни разу не бывал ни на Западе, ни даже в тех государствах, о которых писал свои книги, – в Египте, Ираке, Бирме, Бразилии. Причина? Отказ сотрудничать с КГБ [Мирский 2001: 169, 173]. Другой крупный ученый, Яков Певзнер, чьи труды о Японии переводились самими японцами и издавались на нескольких европейских языках, первый раз увидел Токио и Киото лишь в 1988 году, когда ему стукнуло уже 77 лет [Певзнер 1995: 11, 15]. Борис Федоров (будущий министр финансов России), работая до перестройки в Госбанке СССР и отвечая за анализ финансов Англии и Финляндии, ни разу ни в этих странах, ни в других не бывал. Лишь на три дня его как-то отправили в Венгрию [Федоров 1999: 12].

Иногда человек становился невыездным из‑за того, что «провинился» перед советской властью. Например, Владимир Осипов – корреспондент «Известий» в Лондоне – написал книгу о британском обществе, которая не понравилась в ЦК КПСС. Журналист не только потерял работу, но вообще утратил право на получение выездной визы. Ему, правда, предоставили возможность реабилитироваться написанием статей против Андрея Сахарова, ставшего тогда диссидентом, но Осипов внезапно умер от разрыва сердца в возрасте 49 лет [Wolfe 2005: 125–126].

Профессор Николай Добронравин – петербургский востоковед – рассказывал мне, что в советское время на кафедре африканистики Ленгосуниверситета (ЛГУ) из восьми сотрудников лишь двое сами бывали в Африке. Так же обстояли дела и на других кафедрах. Один специалист по Таиланду, в четвертый раз получив отказ, грустно пошутил: «Может, этой страны вообще не существует?» [Добронравин. Интервью]

Но все ограничения существовали лишь для простых граждан. Для номенклатуры выезд был значительно упрощен. Некоторые не вылезали из‑за границы, используя все имеющиеся возможности для получения командировки. Вот, например, история Дмитрия Мамлеева. Он долго работал первым заместителем главного редактора «Известий» (пост, сопоставимый с постом крупного аппаратчика ЦК КПСС).

Не правда ли, любопытная сцена? Секретарь райкома не разобрался в партийной иерархии. Мамлеев по рангу был выше его и с удовольствием поставил на место зарвавшегося номенклатурщика. Если бы секретарю подобным образом ответил обычный человек (в том числе профессор, специализирующийся на изучении Израиля), то никогда больше ни в какую страну не попал бы.

Артист Лев Дуров однажды должен был ехать за границу для съемок в фильме «Семнадцать мгновений весны». Но выпендрился при ответе на дурацкий вопрос члена выездной комиссии, попросившего описать вид советского флага: «На черном фоне белый череп с костями. Называется „Веселый Роджер“» [Дуров 2008: 128–129]. В итоге знаменитую сцену, в которой штандартенфюрер Штирлиц (Вячеслав Тихонов) убивает гестаповского провокатора Клауса (Лев Дуров), пришлось снимать в Подмосковье. За границу исполнителя роли Клауса не выпустили.

Мир общества потребления приходил к нам как в виде серьезных товаров, так и с помощью безделушек, производивших на семидесятников сильное впечатление. «У советских вещей было одно свойство. Они более или менее соответствовали своему назначению. За столом можно было писать, на стуле сидеть, пальто надеть от холода. У заграничных же вещей было целых три свойства. Помимо своего основного, они были еще красивы и удобны» [Травина 2009: 163]. На «малышей»-семидесятников особенно сильно воздействовала красота. Точнее, даже не просто красота, а нестандартность, оригинальность внешнего вида.

Я сам в раннем возрасте был совершенно шокирован встречей с миром Запада, хотя на самом Западе побывал лишь четверть века спустя после описанного ниже случая. По сей день не могу без содрогания вспоминать эту позорную историю. Много лет я никому о ней не рассказывал. А мысль о том, чтобы описать произошедшее в книге, не могла даже в голову прийти. Но время залечивает душевные раны (здесь должен быть смайлик!). И вот через полвека с лишним я наконец решился поведать читателям, как стал жертвой нарождающегося общества потребления.

Дело было в первом классе, в самом конце 1960‑х годов. Мы, первоклашки, знали, что есть где-то на Западе такая крутая штука, как жевательная резинка, но до поры до времени ее не держали во рту и даже в глаза не видели. Но как-то раз мой сосед и одноклассник Виталик явился на уроки с сей соблазнительной штукой, упакованной в яркую, разрисованную обертку. Не то чтобы я ему очень завидовал, и не то чтобы мне очень хотелось резинку пожевать. Как правильный советский ребенок я вполне обходился продуктом отечественной кондитерской промышленности под названием «ирис „Кис-Кис“». Тем не менее, когда Виталик после школы предложил зайти к нему по-соседски и попробовать хваленую жвачку, устоять было невозможно. Слегка смутило, правда, то, что, по словам Виталика, жвачка, которую он может дать, не так уж сладка и не завернута в яркий фантик. Но стремление приобщиться «к высокому» перевесило сомнения. И вот, когда мой одноклассник достал со шкафа невзрачную коробку, где лежали большие куски «резины» странного темного цвета, я раскрыл пасть пошире и радостно сунул внутрь столько, сколько туда влезло. Вкус оказался столь же гадким, как и внешний вид. Мучительно пережевывая этот продукт капитализма, я первоклашечными мозгами пытался осмыслить противоречивость мира. Наверное, в тот момент во мне мог зародиться патриот, люто ненавидящий все иностранное. Однако ехидно ухмыляющийся Виталик раскрыл вдруг тайну своей «жевательной резинки». Оказывается, я дегустировал… обыкновенную лыжную мазь. Да к тому же отечественного производства. Стыд, испытанный по причине моего идиотизма, был страшнее вкуса «жвачки», но торжествующий Виталик удовлетворился самим актом манипуляции сознанием наивного одноклассника и не стал никому рассказывать о том, как я купился на его дешевый трюк.

Сегодня, правда, я могу в оправдание привести обращенные к молодым слова музыканта Андрея Макаревича*. «Вы вообще не представляете, какое впечатление производили те редкие предметы, которые чудом попадали к нам из‑за кордона. Глаз был прочно настроен на отечественное – журналы, ботинки, игрушки, машины, пластинки, конфеты, карандаши, носки, рубашки, надписи на вывесках магазинов, – ибо других не было. Все эти вещи представляли собой плотную и весьма однородную среду. И когда вдруг какой-нибудь предмет оттуда пробивал этот серый занавес, как метеор, – со свидетелем этого чуда мог случиться шок» [Макаревич 2007: 55].

Мой случай на этом фоне был еще уважительным. Я оказался идиотом по вине «жвачки» – совсем диковинного продукта. Тогда как Андрей Вадимович испытал шоковое воздействие со стороны обычной по вкусу шоколадки. Правда, привезенной отцом из‑за границы, а потому имевшей чарующий внешний вид. Маленький Андрей выкрадывал шоколад из шкафа и по кусочку откусывал до тех пор, пока все не съел. Отец примерно раз в год уезжал в загранкомандировку и возвращался с чемоданом, на котором красовались заграничные наклейки. «С каким же трепетом я лез в этот чемодан! Я нюхал вещи, приехавшие из другого мира, – это был совершенно незнакомый и прекрасный запах. Шмотки меня мало интересовали – я получал сначала ковбойские револьверы, чуть позже модели самолетов для склеивания, потом – пластинки, струну гитары и даже усилители» [там же: 63].

Другой музыкант, Максим Леонидов, описывает, с какой радостью он в детстве помогал отцу получать бандероли с пластинками, присланными из США. «Это выходило не всегда, но, если случалось, я первым оказывался у окошечка, чтобы получить аккуратно упакованную бандероль прямо в руки и нести ее домой, такую нездешнюю, на зависть всем. Дома мы ее досконально рассматривали – марки, печати. Затем папа готовил аппаратуру, а я с замиранием сердца доставал яркий конверт, пахнущий сказкой, и опять долго любовался» [Леонидов 2011: 13].

Мой отец в капиталистический мир не ездил и посылок оттуда не получал, а потому мне приходилось довольствоваться восточноевропейским отражением Запада. Лет через пять после истории с жвачкой родители привезли из Чехословакии маленькую бутылочку настоящей кока-колы. Сама кола была не лучше лимонада «Буратино», а по остроте потребительских ощущений явно уступала газировке за три копейки, которая сама наливалась с шипением в стакан, если ты кидал монетку в щель автомата. Но зарубежный напиток находился в необычной бутылочке с узкой талией, каковой у нас в СССР не бывало. Долго играл я еще с ней после того, как сам вкус кока-колы оказался забыт. А однажды даже полез в бутылку в самом прямом смысле этого слова. И, естественно, застрял в горлышке. Туда мой детский палец вошел, а обратно выходить не желал. Разбить бутылку мама опасалась, чтобы не поранить сына, а потому пришлось претерпеть долгие манипуляции с мылом, прежде чем зарубежное «общество потребления» выпустило меня из своих цепких лап.

Впрочем, опять-таки мой позор меркнет на фоне позора известного музыканта. Леонидов вспоминает, что в детстве копался в помойке возле дома, где жил консул США, находя там «вещи совершенно замечательные – бутылки из-под пепси и кока-колы, красочные коробки из-под попкорна, разноцветную оберточную бумагу». И уж совсем диковинным зрелищем был «сын американского консула – шестилетний карапуз в розовом дутом комбинезоне с неимоверно красивой машинкой и необычными санками. Для нас он был марсианин <…> Такой маленький, а уже американец…» [там же: 40]. Другим необычным впечатлением Леонидова стала все та же жвачка. Но даже не из‑за особых вкусовых ощущений, а потому, что внутри так называемых широкопластов «находилась цветная фотография каких-нибудь звезд, либо спортивных, либо музыкальных» [там же: 44]. Сама необычность такой невиданной в СССР комбинации могла привести ребенка в восторг.

Детское восприятие иного мира сильно отличалось от восприятия взрослых. Формирующиеся семидесятники поначалу не думали ни об удобстве импортных вещей, ни об их соответствии моде, ни даже о престижности обладания дефицитом. Малыши тянулись к необычному, к тому, что невозможно найти возле себя. Но представление о том, что необычное всегда приходит из других стран, оказывало воздействие на формирование нашего поколения. «Я владел особой коробочкой, куда помимо традиционных, хотя и фантастических, вкладышей от жвачки, складывал обертки от мыла, сливочного масла, сладостей – в общем, всего иноземного, вдохновляющего как дизайном, так и нерусскими буквами. Среди накопленных богатств особенно дорогой мне казалась этикетка от первых в моей жизни по-настоящему американских джинсов» [Абросимов 2013: 62]. Вот и будущий президент Дмитрий Медведев, по собственному признанию, очень хотел в детстве получить джинсы. Купить их семья не могла, а потому «модные штаны» сшила ему бабушка из синей шерсти [Сванидзе 2008: 161–162].

Легко представить, как сильно импортные диковинки воздействовали на неокрепшее сознание советского ребенка, если и «выросшие дети» частенько оказывались в плену потребительских впечатлений. Вот случай из жизни выдающегося танцовщика Рудольфа Нуреева. Когда он впервые оказался на гастролях в Париже, то большую часть заработанных денег потратил «в роскошном магазине игрушек „Голубой гном“. Там он играл с самым дорогим электрическим поездом, который в конце концов и купил. Соловьев (другой солист балета ленинградского Кировского театра. – Д. Т.) радовался этому приобретению не меньше Рудольфа; оба сидели почти всю ночь, глядя, как поезд бежит вверх, вниз, поворачивает по игрушечной колее, которую они разложили на полу в своем номере» [Солуэй 2000: 156]. Со всякими нескладно сшитыми мишками и белочками ребенок запросто мог позабавиться на родине. Но яркая, экстраординарная, технически сложная игрушка оказывалась нам недоступна. Жена рассказывала, что «железная дорога» была мечтой ее детства. Разок-другой она видела эту заграничную диковинку у подруг, чьи родители ездили за границу, но сама ее не имела. В итоге при таком дефиците яркости, красоты и нестандартности получалось, что даже взрослые парни, не наигравшиеся досыта в детстве, но дорвавшиеся вдруг в Париже до подобной экзотики, веселились, как малыши.

Помимо «железной дороги» попадали временами к семидесятникам еще и другие атрибуты детского общества потребления. Настольная игра «Монополия» проникла к нам из‑за рубежа в середине 1970‑х годов. У нас с друзьями имелся самодельный, скопированный откуда-то вариант. Никто не знал, где находился тот первоисточник, с которого перерисовывались на убогую картонку лондонские улицы с загадочными названиями. По сути своей «Монополия» не сильно отличалась от обычных игр, в которых кидается кубик, но возможность приобрести дома на Ломбард-стрит или на Пикадилли столь сильно манила нас своей необычностью, что заморская диковинка быстро вытесняла из распорядка дня набившие оскомину карты, лото и домино.

Юные семидесятники кормились мифами о том, как эти манящие развлечения могут выглядеть в иных странах. Со временем детские мифы разрастались, преобразовывались, переносились с бытовых мелочей на важные вещи. И неизбежно семидесятники начинали мифологизировать сам Запад как явление.

Однажды летом в начале 1980‑х годов мои родители проводили отпуск в Эстонии – на островке Аэгна, расположенном в заливе неподалеку от Таллинна. Я приехал на несколько дней навестить их и столкнулся с удивительной для советского человека вещью. Островок снабжался продуктами с помощью катера, и все его жители выходили к пирсу, чтобы купить свежий хлеб, молоко, сметану. Больше всего нас привлекали густые вкусные сливки, невиданные в Ленинграде с его все более явными продуктовыми трудностями. На третий день моей островной жизни в заливе разразился шторм. Волны так метали маленький катер, что он с трудом добрался до пристани. Мы купили сливок и вернулись домой выпить кофе. Но содержимое пакета не вылилось. Доставать сливки пришлось ложкой. Они были столь жирными и густыми, что взбились за то время, пока катер трясло на волнах. Мне и сейчас трудно представить себе подобную штормовую метаморфозу, а по тем временам, когда советские молокопродукты становились все более жидкими, взбившиеся сами по себе сливки казались вообще каким-то чудом, пришедшим из сказочного мира.

Своеобразные впечатления иного мира, иного образа жизни постоянно возникали в Эстонии, Латвии, Литве, хотя нельзя сказать, что Прибалтика так уж отличалась по товарному наполнению прилавков от других республик СССР. Да, кое-что оттуда вывозили российские «покупанты», как именовало нас местное население. Но вообще-то берега Балтики манили не столько прилавками, сколько чем-то иным, плохо ощутимым и плохо переводимым на будничный язык. Прибалтику мы «кожей чувствовали» как нечто иное, нечто отличное от мира советских людей. На словах это попробовал передать поэт Давид Самойлов, фактически переселившийся в эстонский городок Пярну. Кстати, заметим попутно, что для покупки домика в Пярну ему пришлось прибегнуть к помощи сотрудника ЦК Черняева, который решил вопрос телефонным звонком одному из руководителей Эстонии. Ведь покупка городского дома в СССР запрещалась тому, кто не сдал государству свою старую квартиру, а Самойлов не хотел терять привычное жилье в Москве [Черняев 2008: 174].

Итак, о Пярну. «Здесь все: флора, фауна (белочки и голуби), архитектура и даже природные явления, – все это призвано не подавлять дикостью или величием, а вызывать чувство равенства и достоинства» [Самойлов, Чуковская 2004: 39]. Я по молодости лет не обладал способностью к такому философскому осмыслению мира голубей и белочек, как поэт Самойлов, но хорошо помню свои первые впечатления от Таллинна. Вечерние гостиничные мытарства были описаны раньше [Травин 2024: 160–161], а о том, что было утром, пока не сказано. Я проснулся и, не вставая с койки, увидел за окном крепостную стену. Увидел мир Средних веков, о котором грезил над страницами учебника. В общежитской комнатенке, где спали мы с отцом, царил еще СССР, но сразу возникло ощущение, что здесь, в Таллинне, он временный и случайный, что с вековыми стенами средневекового города он сосуществовать не может. За два дня, проведенные в эстонской столице в 1975 году, я «кожей чувствовал» то, что выразить сумел лишь сейчас. Башни, крытые красной черепицей, храм Олевисте с взмывающим шпилем, грозный замок, возвышающийся на горе, узкая улочка Пикк-Ялг, взбирающаяся к замку, живописная лесенка Люхике-Ялг, ведущая в Верхний город, многочисленные готические дома, построенные еще в XIV веке, – все это был иной мир. Назвать его Советским Союзом язык не поворачивался.

И еще в первое мое таллиннское утро было небольшое кафе на углу Ратаскаэву и Пикк-Ялг. Там угощали хорошими молочными продуктами, но главным было даже не качество простокваши, а то, что она стояла на столах в небольших баночках и мирно дожидалась посетителей. Ты подходил, садился за столик и начинал есть. А потом уже появлялся официант и принимал заказ на горячее блюдо. В этом механизме обслуживания не было ничего из иного мира (никогда на Западе я в дальнейшем его не встречал), но для меня, 14-летнего мальчишки, «настольная простокваша», не боящаяся, что посетитель ее съест, не заплатив, стала сильным шоком. Уроком того, что истинный мир сложнее, чем разграфленный по линеечке СССР.

Кстати, балтийские гастрономические впечатления вообще были своеобразны. В Усть-Нарве начала 1970‑х мальчишки обожали сосать мармелад из тюбика. Эстонцы делали странный продукт, который мне больше никогда не попадался. Возможно, делали они это под влиянием популярной тогда космической тематики: мол, космонавты на орбите питаются из тюбиков, чтобы обед не улетал в невесомости. Эстонский мармелад, честно говоря, был так себе. Но процесс поглощения этой сладости столь отличался от обычного российского процесса поедания продукта ложкой, что пробуждал детское любопытство к особому, не нашему «мармеладному миру». Другой пример – взбитые сливки с шоколадом в кафе на берегу южноэстонского озера Пюхаярве. Светлый зал, огромные окна и простирающееся под холмом озеро, окруженное соснами, формировали чувство, будто ты находишься в сказке со сливочными реками и шоколадными берегами. Третий и самый оригинальный случай – диковинные цеппелины (клецки с мясной начинкой) в Литве! Ну разве это не был признак несоветского мира? Хотя вообще-то обычный бифштекс из ленинградского ресторана больше отражал кухню западной части планеты, чем чисто литовское картофельное блюдо, позаимствовавшее наименование у авиации. Но сознание советского человека, утомленного однообразием быта, могло мифологизировать даже примитивное народное блюдо, распространенное у наших соседей.

В середине 1970‑х годов драматург Алексей Арбузов написал пьесу «Старомодная комедия». Я смотрел ее тогда в Театре имени Ленсовета, но постановка не произвела впечатления. При этом фильм, снятый в 1978 году, по-настоящему взял за душу. И дело было не только в прекрасной игре Алисы Фрейндлих и Игоря Владимирова. Любовь двух людей разворачивалась на фоне Риги и Юрмалы. То, что театральному зрителю надо домысливать, на экране предстало манящей, хорошо осязаемой реальностью. Конкретика фона играла чуть ли не лучше великих актеров. Уютное кафе в старом городе, органный концерт в Домском соборе, прогулки по узким улочкам под необычными для советского города фонарями, личный домик главного героя на берегу моря, романтичный пляж с чайками. Все это превращало грустную историю одиноких людей в волшебную сказку о любви. Казалось, что в этом необычном мире, так отличающемся от мира унылой российской глубинки, трагедия стариков, которым не так уж много осталось жить на земле, оборачивается надеждой на то, что все можно начать сначала, можно переиграть в «новых декорациях» неудавшуюся жизнь, можно ублажить каким-то образом жестокую судьбу…

А уж какое воздействие Прибалтика оказывала на молодежь! В фильме «Клетка для канареек» (1983) герой-семидесятник хочет убежать в Ригу от унылой жизни, хочет вырваться из той клетки, в которую загоняет его повседневность. «Не знаю, почему меня так в те края тянет, – говорит он. – Кажется, что там-то и случится то самое. Ну, стрясется что-нибудь и все изменится. <…> А может, мы просто придумали себе эту сказку?» Вся Прибалтика была отмечена мелкими штрихами, придававшими ей черты иного мира. «Помню, чистота на тротуарах поразила настолько, – описывает свое посещение Таллинна музыкант, – что первые три часа я не курил вообще, т. е., выкурив сигарету, я все это время не мог выбросить свой окурок под ноги, настолько кругом было чисто» [Романов 2007: 45]. А лидера группы «Машина времени» поразила в ту же поездку другая особенность: «Собравшиеся на фестиваль хиппи рассказывали фантастические вещи: их встречали на вокзале, предлагали комнаты в общежитии, а по окончании фестиваля – обратные билеты, и все бесплатно! Это вместо того, чтобы волочь в кутузку, стричь и выяснять, откуда, собственно, они взялись. Мы чувствовали, что попали в иную страну» [Макаревич 2007: 166–167].

Вот еще штрихи Балтии как «другой страны». Поезд Ленинград–Рига утром проезжал небольшой латвийский городишко Цесис. Там «вскоре за вокзалом открывалась мощенная булыжником улочка, уходящая вниз, а перспективу завершал полуразрушенный замок» [Тульчинский 2007: 140–141]. На юге Эстонии мне запомнилась дорога меж местечками Отепя и Кярику – узкая и так обрамленная деревьями, что ветви чуть не сплетались над крышей автобуса. Это тоже выглядело как-то совсем не по-советски. А каждый, кто в те годы бывал в Каунасе, обращал внимание на Лайсвес-аллею – первую в СССР пешеходную улицу, выложенную по всей длине аккуратной плиточкой. Сегодня она выглядит беднее, чем пешеходные улочки Петербурга, но в 1970‑х годах Каунас показывал Ленинграду, как можно жить иначе. И еще надо вспомнить загадочные дворики старинного Вильнюсского университета, выстроенного совершенно по-западному. Гуляя по этим дворикам, я – молодой советский студент – думал, что здесь даже учить должны, наверное, как-то не по-нашему, коли все столь не по-нашему выглядит в архитектурном плане.

Понятно, что ни «настольная простокваша», ни булыжная мостовая, ни развалины замка, ни сплетающиеся ветви, ни променады по Лайсвес-аллее, ни дворики университета не формировали иного мира, но чувство, что этот мир где-то рядом, за поворотом, неизменно присутствовало во многих городках Прибалтики. Может, поэтому сюда так стремилась интеллигенция. Москвичи – по большей части в Литву, которая была к ним ближе, а также в престижный латвийский городок Юрмалу или в отдаленный, но заманчивый эстонский Пярну. Ленинградцы же тысячами оседали на золотом пляже Усть-Нарвы, до которой автобусом добирались всего за три часа.

Журналист Виктор Резунков раз пятнадцать автостопом ездил из Ленинграда в Таллинн, поскольку это был наш Запад. Именно там он впервые увидел по телевидению (финскому, естественно: его там «ловили») концерт «ABBA». Поступать хотел в Тартуский университет, где преподавал прославленный Юрий Лотман [Резунков. Интервью]. Помню, как мы мальчишками в Усть-Нарве восторгались отгроханным в середине 1970‑х годов коттеджем чисто западного типа. Такие раньше можно было увидеть лишь в кино про буржуазную жизнь, а тут вдруг подобное чудо буржуазности разместилось прямо в центре курортного поселка. По распространявшимся слухам, принадлежал этот коттедж Министерству химической промышленности, и мы с зеленой завистью представляли себе, как шикует внутри министр, просыпаясь в невиданной роскоши под шум прибоя, шелест листвы и пение птиц.

Номенклатура прибалтийских республик занимала промежуточное место между советской номенклатурой и трансформирующейся элитой Центрально-Восточной Европы, желавшей иметь социализм с человеческим лицом, но не решавшейся на него из‑за опасности вторжения танков. В Латвии можно было заявить порой о необходимости устранения цензуры как крепостнического пережитка. И оратора за вольномыслие не наказывали [Горяева 2009: 353].

Словом, Балтия в целом воспринималась как наш советский Запад, данный семидесятникам во временное пользование, чтобы серость жизни не захлестнула их полностью. Интересно, что на протяжении многих лет после первого посещения Таллинна я наивно полагал, будто этот город есть лишь преддверие того истинно сказочного мира, который откроется мне в Берлине, Париже и Лондоне, как только я туда попаду. Семидесятник, отрезанный от столиц мира, но ищущий там сказку, невольно готов был нафантазировать себе бог знает что. Позднее выяснилось, что сохранивший готическую застройку Таллинн свежее и романтичнее. В нем больше есть «сказочных» элементов из тех детских грез о Средневековье, о мире рыцарей и турниров, которыми я жил в середине 1970‑х. А море красных крыш Таллинна, открывающееся со смотровой площадки Верхнего города, – это ведь Копенгаген из сказок Ганса Христиана Андерсена, на который, увы, совершенно не похож истинный Копенгаген наших дней – рациональный, буржуазный, благоустроенный.

Вот парадокс: если бы семидесятников не отделял от Запада железный занавес, возможно, они не стали бы такими радикальными западниками, стремящимися, минуя социализм с человеческим лицом, рвануть к «дикому капитализму», чье лицо мерещилось им в грезах. Семидесятники трезвее оценивали бы тот мир, видели бы его плюсы и минусы. Но поскольку о Берлине мы судили по Таллинну, о Париже – по Праге, а о ганзейских городах Германии – по Гданьску, то и представления о достоинствах Запада в целом оказывались сильно гипертрофированными.

Не правда ли, впечатляющая картина? Так видел памятник жертвам фашизма талантливый скульптор – герой романа «Монумент» эстонца Энна Ветемаа. Памятник не был поставлен. Скульптора затравили, довели до отчаяния, упрекнули в примитивном пацифизме, в том, что у настоящих борцов с фашизмом руки должны были держать «хотя бы винтовку, или ребенка, или звезду…».

В конце 1970‑х годов «Монумент» каким-то чудом попал мне в руки. Говорю «чудом», поскольку официальная советская пропаганда не стимулировала интерес читателей к автору, пишущему о том, как в нашем «самом справедливом социальном строе» могут затравить талантливого человека. Для тинейджера-семидесятника книга Ветемаа стала истинным потрясением. Она показала мне то, что давно ощущалось многими, но не звучало ни по радио, ни по телевизору, ни из уст учителей. Для шестидесятника, который помнил солженицынского «Ивана Денисовича», честный, сильный, хотя не слишком замысловатый роман Ветемаа вряд ли мог стать шоком. Но я самиздата не читал и в старых баталиях не участвовал. Для меня в 18 лет «Монумент» оказался одним из инструментов, с помощью которых юношеское сознание ведет работу по прояснению проблемы добра и зла. Я видел немало памятников минувшей войне, но тщетно искал среди них призрачно длинные, хватающие пустоту руки. Творца, способного создать что-то великое, что-то соизмеримое с величием трагедии 1941–1945 годов, обнаружить не удавалось. Один за другим вырастали повсюду бойцы со стандартными лицами или унылые обелиски. «Монумент» не был преувеличением, не был описанием одной, отдельно взятой истории. Он отражал, увы, общую картину жизни в СССР. И мне становилось ясно, что в жизни этой есть место подлости, сочетающейся с разглагольствованиями людей, которые нас учили и фарисейски устанавливали моральные критерии.

Конечно, один роман не может сформировать мировоззрение. Но в литературе, которую стали читать к концу 1970‑х, тема несправедливости пробивалась все энергичнее. Формировалось предперестроечное сознание. Ментально мы готовы были воспринять перемены. Современные книги брали за душу сильнее, чем «Отверженные» или «Униженные и оскорбленные». К тому, что случалось в книгах писателей 1970‑х, относились как к событию, которое могло произойти лично с тобой. Даже книги о сталинских репрессиях, ставшие доступными в перестройку, не переживались столь остро. Ведь сталинизм ушел в историю, а подлость, жестокость, несправедливость остались по соседству с нашим домом.

Одновременно с «Монументом» попал мне в руки роман Бориса Васильева «Не стреляйте в белых лебедей». Здесь уже не было никакой случайности, поскольку автор стал в 1975 году лауреатом Госпремии за повесть «А зори здесь тихие…» и его книгам был дан зеленый свет. «Зори» были вполне ортодоксальным, но чистым, трогательным и сильно написанным повествованием о юных девчушках, погибших на фронте. «Лебеди» же оказались о другом. О современности, о том, как в мирное время гибнет добрый, хороший человек. И более того, роман Васильева говорил нам о том, что этот человек не вписывается в советскую жизнь, что мается он из‑за своей неприспособленности, что беды приносит тем близким, о которых хотел бы заботиться по мере своих слабых сил. Читая тогда Васильева, я вряд ли понимал, что здесь речь идет не просто об отдельном человеческом несчастье, а о несчастье, охватывающем нас всех – убогих совков, неспособных защитить справедливость и красоту. Но вопрос «Почему?» неизбежно вставал передо мной и вступал в противоречие с официальной пропагандой. По радио крутили старую песню про то, как вольно дышит человек в Советской стране, а на страницах потрясшей меня книги жестоко, цинично, подло уничтожали этого человека, лупили жердью по спине, били сапогами в живот, в лицо, «били и били, озлобляясь от ударов».

В прошлом литература поэтизировала советское общество, и это помогало ему существовать даже при массовом голоде и репрессиях. Но в 1970‑х писатели – в том числе официально одобренные – стали говорить правду о некоторых проблемах, и советская сказка мигом распалась. Ощущение несоответствия хорошей литературы, пробирающей до печенок, и унылой пропаганды, которую скучно было делать самим же ее творцам, оседало в глубинах сознания и формировало представление о несовершенстве той системы, где человек не может дышать вольно, получая сапогом в живот. Сама пропаганда усиливала это представление. Ведь, говоря о классической литературе, учебники давали понять, что отверженные, униженные и оскорбленные есть не следствие объективного трагизма человеческой жизни, а результат эксплуатации человека человеком. Прочтя про унижения героя в советском обществе, юный семидесятник должен был сделать вывод о том, что здесь также проблема состоит не в бренности нашего существования, а в изъянах порочного строя. Старик, умудренный опытом, меньше связывал бы трагедии с социальной конкретикой, чем с экзистенциальными проблемами, но юноша чувствовал мир иначе.

Еще одним ударом по советскому строю была повесть Валентина Распутина «Деньги для Марии». Не слишком известная поначалу, она вместе со всем творчеством Распутина приобрела популярность после 1977 года, когда писатель получил Госпремию и доступ к многомиллионному читателю. Любопытно, что лауреат не принял потом перестройку и не поддержал мир, возникший на развалинах СССР. Но для трансформации СССР Распутин своей критикой, облеченной в художественные образы, сделал больше, чем некоторые реформаторы. И это говорит о том, что трансформация вызревала вне зависимости от конкретики идей, закладывавшихся в реформы. Сюжет «Денег» прост: малограмотная продавщица по неопытности «проторговалась». Обнаружилась огромная недостача. Все знают, что это произошло не по ее вине. Многие хотят помочь и скидываются, дабы женщину не посадили. Но если что-то спасет Марию, так лишь доброта простых людей, поскольку система ее преследует, системе все равно, кто прав, кто виноват. Система готова уничтожить человека по формальным признакам преступления, и все это понимают. В «настоящей советской книге» предшествующей эпохи, наверное, должен был бы найтись какой-нибудь справедливый начальник – судья, прокурор, секретарь райкома, – который восстановил бы справедливость, а лучше всего – нашел бы истинных виновников. У Распутина же царит полная безнадега. Система безлика и страшна в своей неспособности войти в положение конкретного человека.

Чингиз Айтматов был лауреатом даже нескольких советских премий. Его влияние на литературу трудно переоценить, поскольку этот киргизский писатель символизировал собой вхождение малых народов в единую социалистическую культуру, что для официальной пропаганды, использовавшей тезис о советском народе как «новой исторической общности», было чрезвычайно важно. Книги Айтматова не только широко распространялись по стране, но даже пропагандировались всеми способами. А потому, когда он писал о царившей в СССР несправедливости, его творчество имело особый резонанс. В повести «Прощай, Гульсары!» безликая система обретает конкретное отвратительное лицо. Честного работягу гнобит прокурор. Гнобит ради карьеры, поскольку на «крови» другого человека можно в СССР выстроить личное благополучие. Причем уничтожают его с использованием все той же фразеологии (выполнение плана, соцобязательства…), которой в СССР придавалось позитивное значение. Читатель айтматовской повести видит, что именно этой фразеологией, используемой при докладах с высоких трибун, прикрывается подлость.

Айтматов, Васильев, Ветемаа, Гельман, Распутин, Тендряков… Возможно, эта литература не была лучшей, но она влияла на сознание семидесятников, поскольку создавалась именно в ту эпоху, когда это сознание просыпалось. Причем значительная часть той литературы представляла собой не полудиссидентское творчество (как в случае братьев Стругацких, роль которых очевидна), а культурный официоз, пропагандируемый на высшем уровне и рекомендованный школьникам для внеклассного чтения. Можно сказать, что такой официоз оборачивался на деле своеобразным «культурным инакомыслием» [Островская 2025: 31]. Конечно, литература, допущенная цензурой к читателю, была менее радикальной в своих выводах, нежели литература, бродившая в самиздате и тамиздате. Но по объективным обстоятельствам она оказалась более влиятельной.

«Из всех искусств важнейшим для нас является кино», – говаривал в свое время Ленин. И был прав. Как теоретик. Поскольку на практике его последователи не смогли совладать с этой великой силой. Вместо того чтобы сделать кинематограф, по Ильичу, могучим механизмом пропаганды, они стали его жертвой. Ведь именно кино сформировало мировоззрение семидесятников, в котором уже не оставалось места для коммунистических иллюзий. Кино показывало нашему поколению жизнь Запада во всей красе, причем часто гипертрофируя красивости*. За границу могла съездить лишь небольшая часть советских граждан. Но благодаря кинематографу мир Запада стал доступен практически всем, причем семидесятники оказались первым поколением, воспитанным на фильмах о красивой жизни.

Произошло это по двум основным причинам.

Во-первых, в 1960–1970‑х годах в СССР во всю ширь развернулось массовое строительство кинотеатров. В Ленинграде, к примеру, они за короткий срок опоясали весь город. Детство провел я у стен «Планеты», что в Купчино. Юность – у «Прибоя» на Васильевском. Женившись, перебрался в «дальнее зарубежье», как назывался в просторечии район, расположенный за кинотеатром «Рубеж». А были еще «Слава», «Меридиан», «Буревестник»… Следуя завету Ильича, власть воздвигала типовые здания для просмотра фильмов в каждом районе.

Во-вторых, именно в это время расширился импорт западной кинопродукции. Вместо советской пропаганды зритель теперь получал иностранные фильмы – порядка 15–20 кинолент в год [Травина 2010: 103]. В отличие от итальянского неореализма, на котором воспитывалось поколение шестидесятников, новое кино показывало жизнь общества потребления, сформировавшегося к тому времени на Западе, и семидесятники с детских лет погружались в мир полных прилавков, красивых автомобилей, нарядных улиц, просторных квартир и даже частных домов.

Формально советская идеологическая машина, расширяя импорт такого кино, стремилась не допустить ущерба системе. Советских патриотических фильмов, а также фильмов из Восточной Европы и третьего мира на экранах было значительно больше, чем западной кинопродукции. А кроме того, западное кино подвергали «обрезанию», убирая сомнительные с точки зрения цензуры сцены. «Пуританские» ножницы цензора удаляли эротику. Но война с «голой правдой», видимо, поглощала все силы чиновников. «Когда на экране по чьему-то дикому недосмотру вдруг появлялась вполне невинная обнаженная женская грудь, в зале наступала страшная, сверхнапряженная, нечеловеческая тишина» [Соловьев 2008б: 111]. По какой-то причине подобных вещей советская пуританская идеология не терпела. В итоге «голую правду» из фильмов удаляли, но правда одетая была для системы страшнее, поскольку она была хорошо и модно одета. А удалять ее из фильмов не удавалось. Если вырезать весь западный образ жизни с товарным изобилием, то остались бы одни лишь постельные сцены, случавшиеся под покровом ночи.

Любая одетая героиня как минимум демонстрировала одежду, которой не имелось в советских магазинах. А если она садилась в машину или сидела в баре… Никакое обилие фильмов об эксплуатации в мире капитала не могло компенсировать рассказа о жизни французов или американцев, который демонстрировали кинотеатры миллионам граждан. И сколько бы сил ни тратилось на уродование фильмов ножницами, сколько бы ни тратилось миллионов на пропагандистское кино, зритель извлекал совсем не те чувства, о которых думал Ильич.

Вот, например, «Шербурские зонтики», произведшие фурор в 1960‑х. Милый, невинный фильм о любви без «голой правды», но… Каким буржуазным уютом дышит изящная квартирка героини Катрин Денёв! А ведь советский зритель смотрел этот фильм, приобретая первые кооперативы, и мучился мыслью о том, как их отделать и обставить при тотальном дефиците. Скопировать французскую комнатку он не мог, зато эталоном становились интерьеры из чехословацких и восточногерманских фильмов. Под воздействием кино начиналась отчаянная погоня за «братской мебелью», на которую порой удавалось записаться [Герман 2000: 421]. И еще тонкий момент. Возлюбленный героини призывается в армию. Его никто не забривает. Его никто не гонит строем. Парень в элегантном костюме садится в комфортабельный поезд и под чарующую музыку Мишеля Леграна отправляется на службу, как в командировку. Не правда ли, чувствуется разница?

А вот снятый чуть позже фильм Клода Лелуша «Мужчина и женщина» с его магией роскошного автомобиля. Снова прекрасная музыка (на этот раз Франсиса Лея). Снова история любви. Но не превращалась ли она в глазах нашего зрителя в историю неразделенной любви советского человека к четырехколесному другу?

«Многомиллионную аудиторию советских зрителей также собрали все три фильма о Фантомасе конца 1960‑х гг. Из них выяснилось, что где-то на Западе есть журналистика, репортеры выискивают новости, рискуя жизнью» [Травина 2009: 179]. А в СССР мы о каком-нибудь вдруг появившемся «фантомасе» узнали бы только благодаря слухам. Власти предпочли бы не беспокоить обывателя. В 1977 году была показана драма «Смерть негодяя» с Аленом Делоном. «Покупая этот фильм, вероятно, думали, что зрители проникнутся ненавистью к французским политическим коррупционерам. Но советский зритель обращал внимание на другое: просторные квартиры со стеклянными стенами и видом на Эйфелеву башню, многоярусные паркинги, офисы с зелеными полами, мобильными перегородками и красивой светлой мебелью. На витрины магазинов и множество уютных кафе» [там же].

Семидесятник мог видеть один фильм и не видеть другой. Но если он регулярно ходил в кино, рано или поздно его настигал типичный видеоряд, отражающий образ жизни общества потребления. Многие семидесятники, у которых я брал интервью, отмечали, что западное кино формировало представление о западном мире, сильно отличающемся от нашего. Например, глава ФКЦБ Дмитрий Васильев рассказывал, как разглядывал в кино советского времени бесконечные машины на парижских улицах, понимая, что его семья приобрести авто не может [Васильев. Интервью].

То кино непредумышленно строилось авторами так, что советский зритель мог извлечь из него больше западного. В одном из французских фильмов 1960‑х годов героиня на протяжении всей картины демонстрирует зрителю мир, который был скрыт от советского человека. Она проводит два часа, «заходя в кафе, примеряя шляпки <…> бродя по городу в одиночестве и с подругой, в такси, в парке Монсури, в автобусе, проезжая чуть ли не весь Париж» [Соловьева 1966: 226, 228]. Авторы фильма хотели показать переживания героини, но, если уж переживать приходилось на фоне французского общества потребления, зритель мог извлекать из кино смысл, который в него не закладывался. Похожая история возникает в канадской картине тех же лет. «Снятая на документальном фоне, она позволяет увидеть подлинный канадский город со всеми его атрибутами – архитектурой, уличным движением, бытовым укладом. Следуя за сюжетом, мы попадем в типичную квартиру „среднего канадца“, побываем в редакции крупной газеты, посетим кабачок, познакомимся с тем, как отправляется правосудие» [Карцева 1969: 31]. На самом деле автор хотел показать нам не общество потребления, а проблему безработицы, отягощающейся высокой платой за жилье, и, главное, то, как «за всем этим встает страшная картина мира, отнимающего у людей индивидуальность, подчиняющего человека деньгам» [там же]. Но страшная картина – это ведь для западного обывателя, для того, кто воспринимает общество потребления как должное. А советский зритель, не имеющий канадской квартиры и выстаивающий очередь, чтобы попасть в наш убогий кабачок, при просмотре подобных фильмов думал совсем не об утрате индивидуальности.

Или еще вариант. «Баден-Баден, где протекает завязка фильма, со знаменитым казино, кабриолетами, островерхими домами и тихими парками, выглядит таким привлекательным уголком старомодного шика и порока» [Дорошевич 1977: 13]. Режиссер «эстетизирует предмет дальнейшего разоблачения», отмечал советский критик. И впрямь под конец фильма с благообразных буржуазных героев «срывали маски». Однако зритель при этом клевал не столько на разоблачение, сколько на эстетизацию, формировавшую его представление о западном мире.

Самым печальным для советской идеологии было то, что отечественные режиссеры проникались этой эстетизацией в большей степени, чем зрители, а потому сами стремились в 1970‑х годах снимать фильмы о буржуазной жизни, слегка приправленные антикапиталистической моралью. В наше кино (особенно снятое прибалтийскими студиями) монтировались документальные кадры с небоскребами, многоуровневыми автомобильными развязками и богатыми витринами. А в павильонах советские творцы любовно конструировали роскошный быт Запада – от апартаментов английского замка до уюта американской квартирки [Травина 2009: 174–180]. И подрастающие семидесятники получали материал для своих размышлений.

Перелом во взглядах творцов был связан именно с кино и именно с той эпохой, когда формировались семидесятники. Еще на рубеже 1950–1960‑х годов советский читатель получал от авторов старших поколений печальную картину капитализма. Вот, например, Константин Паустовский высаживается с корабля на набережную Неаполя и ищет девочку, которой можно подарить русскую матрешку. Малышка обнаруживается, и, конечно, «на ней было старенькое черное платье, протертое на локтях, заштопанные светлые чулки и старые – тоже черные – тапочки. <…> Я увидел вблизи ее худенькие ключицы под ветхим платьем, увидел и другие приметы безропотной бедности и понял, что для этой девочки матрешка и вправду большая радость. Тогда я еще не знал зловонных от гнилых овощей кварталов Неаполя, не знал и окраин к северу от города, где дым канареечного цвета, пахнущий кислотами, висит над пустырями» [рассказ «Толпа на набережной», 1958]. Бедные люди писателю нравятся. А капиталисты не нравятся: «В большинстве своем это были скучные и надменные люди с дурными манерами. <…> Холодная пустота расчетливого ума, вера во всемогущество доллара и лиры, надменность и стандартное модное веселье или, вернее, погоня за тем, что должно было бы быть весельем, но никогда им не бывает» [путевой очерк «Итальянские записи», 1962].

Паустовский рисует реальную картину жизни итальянского общества, вписывая ее в общие позитивные впечатления от знакомства с культурой. Писатель акцентирует внимание на том, что всегда было важным для его поколения. Парижские впечатления выстроены так же. В Лувре Паустовский обращает внимание на бедняков, пришедших туда ради бесплатного тепла, распространяющегося из калориферов, скрытых за специальными решетками. «То тут, то там на этих решетках неподвижно стоят люди, главным образом старики и старухи. Это греются нищие. <…> Закутанный в рваный серый плед старик нищий, застывший перед картинами Делакруа, не может не бросаться в глаза. <…> Луврская старушка виновато улыбалась и время от времени начинала озабоченно рыться в потертой сумочке, хотя было совершенно ясно, что в ней нет ничего, кроме старого рваного платочка. Старушка вытирала этим платком слезящиеся глаза. В них было столько стыдливого горя, что, должно быть, у многих посетителей Лувра сжималось сердце. Ноги у старушки заметно дрожали, но она боялась сойти с калориферной решетки, чтобы ее тотчас же не занял другой» [рассказ «Наедине с осенью», 1963].

Кончаловский, Герман, Равикович, Андреева, как отмечалось выше, видели во Франции и Италии совсем другое. Да и искали, конечно, другое. Но самое главное – ко временам их путешествий мир капитализма стал другим, поэтому внимательный наблюдатель приносил с собой за железный занавес не впечатления, подкреплявшие советскую идеологию, а впечатления, ее расшатывавшие.

Когда в 1970‑х по телевизору показывали «Семнадцать мгновений весны», улицы Ленинграда заметно пустели. Народ стремился успеть домой к началу очередной серии. Учителя жаловались, что папы с мамами игнорируют родительские собрания, поскольку никак не наглядятся по вечерам на своего любимого штандартенфюрера Штирлица. Причин успеха «Мгновений» было много: и тонкая интрига, и блестящая игра актеров (Вячеслава Тихонова, Леонида Броневого, Олега Табакова, Ростислава Плятта), и замечательная музыка Микаэла Таривердиева. Но есть еще один важный момент. Фильм отразил, как мне представляется, стремление советских людей к буржуазности, к красоте быта, к формированию образа жизни, характерного для общества потребления. Мы видели, что жить человек может не теснясь в малогабаритных квартирках, не стоя долгими часами у плиты и не давясь в общественном транспорте. Пожалуй, быту главного героя в этом фильме уделено больше внимания, чем в любом французском или американском кино той эпохи. Для Голливуда буржуазное благополучие – лишь фон, на котором происходят события. Для «Мгновений» демонстрация буржуазного благополучия Штирлица – одна из важнейших задач.

У маргиналов из числа семидесятников существовал даже некоторое время культ эсэсовской формы и символики [Шубин 2001: 369–370]. Но основную массу привлекало другое. Вот Штирлиц прогуливается в идеально подогнанной по фигуре штатской одежде, которую не пришлось покупать из-под полы у фарцовщика. Вот едет он на автомобиле в пригород, где живет на природе в уютном особняке. Вот открывает ворота собственного дома, загоняет машину в подземный гараж, а затем возвращается и по-хозяйски неторопливо ворота закрывает. Ведет себя как истинный собственник, требующий соблюдения privacy. А как уютен у Штирлица интерьер! Вот чудно потрескивающий дровами камин, греющий душу советскому обывателю, не знающему иного тепла, нежели то, что идет от центрального отопления. Вот аккуратная прислуга, которая приготовит ужин усталому господину. Вот щедрый запас хорошего импортного коньяка, бутылку которого можно достать из шкафа хоть ночью и не бежать за «фугасом» к грузчику из соседнего магазина. Бутылкой дорогого напитка получил как-то раз по башке «бедный, доверчивый Холтофф», но это не испортило уютной обстановки коттеджа Штирлица, а лишь подчеркнуло, что не следует идеологизированным партийцам вторгаться к порядочным людям.

Особо уютен этот дом становился в грозу. Где-то за окном грохочет гром, буря бушует так, что свет порой гаснет. А Штирлиц опустит плотно шторы, зажжет свечи, наденет вместо эсэсовской формы (поставлявшейся, кстати, не кем-нибудь, а «Хуго Боссом») мягкую теплую кофту и сядет за стол разгадывать присланную из Центра загадку под названием «Операция „Санрайз-кроссворд“», напоминающую чем-то хороший кроссворд из популярного журнала «Огонек», частенько скрашивавшего вечера советского человека 1970‑х годов. Быт Штирлица был прообразом быта нового русского из поколения семидесятников, обзаведшегося автомобилем, загородным домом, уютной мебелью, хорошей одеждой, винным погребом и приходящей прислугой. Все то, что толковый юноша 1970‑х годов видел когда-то на экране телевизора, к концу нулевых он смог реализовать на практике. При этом совершенно не подозревая, где, как и почему в его голове сформировался идеальный образ светлого будущего – чисто буржуазного и ни в коем случае не коммунистического.

«Ну, батенька, вы и сравнили: герой, патриот Штирлиц (полковник Максим Максимович Исаев) и некий новый русский, срубивший бабла на полузаконных операциях», – скажет кто-нибудь в этом месте и даже покрутит пальцем у виска. Формально и впрямь сходства нет. Но сходство это наверняка обнаруживается, если взглянуть на Штирлица из внутреннего мира семидесятника. Какой человек станет сознательно принижать себя? Какой человек не сравнит себя с героем? Какой человек откажется считать свой труд полезным обществу? Значение образа Штирлица для поколения семидесятников как раз и состояло в том, что «быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей», как отмечал еще Пушкин. Или, проще говоря, можно быть героем, патриотом и вести уютный буржуазный образ жизни. Можно делать важную для Отчизны работу и в то же время не забывать о себе, о повседневном комфорте. Можно днем отдавать себя Родине, но при этом проводить вечера в уютном кафе «Элефант», где звучит чарующая музыка.

Интересно, что в разговоре с пастором Шлагом Штирлиц откровенно признается в любви к Парижу. Не к Парижской коммуне и не к парижскому пролетариату, а именно к Парижу. Центру культуры, где звучат песни Эдит Пиаф, где публика слоняется по бульварам, где есть кафе, есть свобода и нет тоталитаризма. Авторы фильма, вложив похвалу Парижу в уста столь обаятельного героя, как Штирлиц, сделали французскую столицу почти официальной мечтой советского человека. Словом, образ Штирлица выполнял как бы тайную миссию. Он раскрепостил семидесятника. Он разорвал связь между такими явлениями, как самоотвержение и уважение к себе. Коммунистическая идея вплоть до 1970‑х годов возвышала тезис «Раньше думай о Родине, а потом о себе». Штирлиц же жил так, что любой человек на родине ему позавидовал бы. Но при этом разведчик заработал звание Героя Советского Союза.

Бок о бок со Штирлицем шел пастор Шлаг – образец интеллектуальной буржуазности. Шлаг не посещал «Элефант», но ходил в церковь и играл там на органе. Шлаг обладал огромной библиотекой, наделявшей его дом «профессорским» уютом, не менее значимым для многих, чем уют камина, коньяка и плотных штор. А главное – пастор демонстрировал, что можно быть дельным человеком и думать о красе трансцендентного мира, о Боге, о спасении души, о смысле существования.

Искусство, таким образом, легитимизировало буржуазный (может, лучше даже сказать – бюргерский!) образ жизни во всех его проявлениях. Кроме того, средний советский человек в 1970‑х уже догадывался, что этот образ жизни давно является достоянием многих представителей номенклатуры. Единственное, что в тот момент еще стояло на антибуржуазных позициях, – это официальная идеология. Однако она была очень слаба. Она делалась людьми, которые сами нисколько в нее не верили. Она являлась чем-то вроде чемодана без ручки: нести уже неудобно, а выбросить еще жалко.

Формирование образа жизни в «Мгновениях» имело столь большое значение, что находки фильма стали тиражироваться другими режиссерами. Шпионский сюжет уже в середине 1970‑х годов был развит в фильме «Вариант „Омега“» с Олегом Далем. И вновь – особняк, вновь уютно потрескивающий камин, вновь интеллектуальное соперничество героев. Плюс – обаяние старого, буржуазного Таллинна. Чуть позже появился еще один интеллектуальный шпионский фильм «Где ты был, Одиссей?» с Донатасом Банионисом. Там действие происходит аж в самом Париже. Правда, широкой известности «Одиссей» не получил. Может, Парижа в нем показали мало?

Зато «Шерлок Холмс и доктор Ватсон» на рубеже 1970–1980‑х годов чуть не затмили славу самих «Мгновений». Вместо шпионской интриги здесь появилась детективная. А так – все то же: блестящие актеры (Василий Ливанов, Виталий Соломин, Олег Янковский, Никита Михалков), запоминающаяся музыка… И самое главное – иной образ жизни: буржуазный стиль в сочетании с явными деловыми достоинствами. «Холмс и Ватсон» оказались более английскими, чем сама Англия. Когда в конце 1990‑х годов я попал в Лондон на Бейкер-стрит, то был разочарован ее обыденностью. Как и сам режиссер Игорь Масленников: Бейкер-стрит встретила его «типичными блочными пятиэтажками» [Масленников 2007: 161]. А в фильме все выглядит иначе. Узкая, извилистая улочка, вышедшая как будто из сказки. Мощенный плиточкой тротуар. Невысокие симпатичные домики. Вход в квартиры прямо с улицы – через отдельную дверь. Внутри снова камин – непременный атрибут буржуазности. И режиссерская находка: на фоне огня – графинчик хереса с двумя бокалами, в которых переливается янтарная жидкость (благородный напиток – не какое-то там плодово-выгодное, мечта советского алкоголика!). Бой часов. Хорошая мебель. Двухуровневая квартира, немыслимая в советских типовых проектах. Семейные фото на столике.

Завтракают герои в костюмах, как на приеме. С заправленными за воротник салфетками. И даже обычное яйцо становится здесь деликатесом. Да что там яйцо? «Овсянка, сэр». Вроде бы дрянь какая-то. Но как она преображается в антураже Баскервиль-холла! А за завтраком на Бейкер-стрит обязательно «Таймс» – толстая буржуазная газета, в которой действительно есть что почитать. Даже по внешнему виду она отличается от «Правды», где нет известий, и от «Известий», где нет правды.

Любопытно, что первая серия фильма была построена на иной стилистике. Шерлок Холмс, согласно своему истинному характеру, описанному Артуром Конан Дойлом, производил в доме немыслимый беспорядок. Однако в дальнейшем это уже не повторялось. Беспорядка-то хватало и в СССР, а от фильма про Запад зритель хотел получить сладостный, манящий образец. Истинную альтернативу расхристанному, неорганизованному обществу развитого социализма. Пришлось Шерлоку Холмсу усовершенствоваться в соответствии с ожиданиями советского зрителя.

Для семидесятников эта увиденная с экрана еще в молодости жизнь стала не просто интересным дополнением к реальной жизни, а самой жизнью, более реальной, чем тот театр абсурда, в который превращался поздний СССР. Семидесятник посвятил все свои мысли тому, чтобы реально организовать эту жизнь возле себя, укрыться в ней от ужасов неорганизованного мира, окружить ее непроницаемыми для пролетариев высоченными заборами и получить возможность не выходить из нее «на болота в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно».

Знаменитый артист Олег Борисов обожал Петербург Достоевского, глубоко изучал его душу, вживался в мир его героев. Но перед глазами постоянно стояла иная картина – унылая, ленинградская, социалистическая: «Город холодный, – писал он в дневнике 8–10 января 1974 года. – Алкоголики испражняются больше в парадных, нежели в кустах на улице. В этом смысле наша парадная от других в Ленинграде не отличается. Со стен краска послезала, в некоторых местах вылез грибок, почтовые деревянные ящики жгут пионеры». Попав через 13 лет в Англию, Борисов восторгался прежде всего английской аккуратностью [Борисов 2002: 11, 202–203].

Юрий Нагибин прекрасно чувствовал русскую природу и оставил столь нежные и трогательные ее описания, каких мало найдешь у кого среди авторов ХX века. Но вот парадокс: впечатления от поездок по историческим русским местам резко контрастируют у него с впечатлениями, скажем, от охоты на мещерских болотах. Прочтем запись его дневника, сделанную 30 августа 1968 года:

Чуть раньше похожее ощущение в дневнике фиксируется при посещении Пушкинских гор. Природа прекрасна, но «разносится по Святогорскому подворью, ставшему гостиницей, мутящая сознание вонь не чищенных со времен Александра Невского сортиров. Как умеют у нас все загадить, даже самое святое. Теперь мысль о Святых горах неотделима для меня от этой вони» [там же: 199–200]. В смягченном виде свои впечатления Нагибин отразил в повести «Терпение» при изображении Валаамского монастыря и в «Поездке на острова», где даже до отдаленных Соловков доходит советское жлобство.

Мое раннее детское впечатление – сравнение двух твердынь, стоящих на границе России и Эстонии. Замок в Нарве – аккуратный музей. Крепость в Ивангороде – детская вольница: лазай по старинным башням сколько хочешь. Одна проблема – на темной витой полуразрушенной лестнице мигом попадаешь в дерьмо. Нагажено изрядно и, естественно, не вычищается никем. У 10‑летнего мальчишки нет еще ни знаний о прошлом, ни представлений о роли фортификации, ни чувства важности исторического мифа для формирования нации. Но появляется, увы, весьма конкретное представление о том, чем пахнут истоки.

Печальные факты встречаешь почти во всех описаниях путешествий к этим истокам. Писатель Илья Эренбург повез гостя – английского ученого – в Иосифо-Волоцкий монастырь под Волоколамском: «В башне, где был заточен Василий Шуйский, мы увидели свинью; в храме с осыпающейся росписью сушилось белье» [Эренбург 1990б: 168]. Артист Валерий Золотухин приехал с друзьями в Бронницы – церковь, могила Пущина: «…повздыхали все, глядя на российскую красоту, обделанную (мочой) со всех сторон» [Золотухин 2007: 76]. Поэт Николай Заболоцкий изобразил «Подмосковные рощи» такими строками: «Леса с обломками усадеб, // Места с остатками церквей // Всё так же ждут вороньих свадеб // И воркованья голубей». Писатель Владимир Солоухин копался в развалинах старинной сельской церкви: «…под десятисантиметровой коркой голубиного помета оказались сваленными в одну кучу небольшие, домовые, деревянные иконы». И это еще не худший вариант, поскольку часто, по наблюдениям Солоухина, из икон делали ящики для картошки [Солоухин 1984б: 123, 170]. Журналист Виктор Резунков, начитавшись Солоухина, отправился искать иконы в Рязанскую область. Нашел в коровнике. Попросил у хозяйки разрешения их разобрать, но та его послала подальше [Резунков. Интервью]. Физик Виталий Сирота жил во время отпуска в Вологде. Там он обнаружил прямо возле дома тестя старинный собор, в котором размещено было производство валенок. И оттуда кисловато пахло овчиной на всю округу [Сирота 2015: 148–149]. Писатель Денис Драгунский вспоминает детские впечатления от Сухуми. Построенная в VI веке башня Большой Абхазской стены – прекрасная, живописная, стоящая прямо у моря. Но «внутреннее пространство башни было засрано во много слоев. Все пляжники просто ходили туда, как в сортир, постепенно загадив маленькие каморки, казематы, залы» [Драгунский 2023: 299]. Кинорежиссер Сергей Соловьев путешествовал не по церквям, не по монастырям, не по крепостям. Он искал прилично сохранившуюся старинную усадьбу для съемки фильма «Сто дней после детства». Увы, проделав огромный путь по разным районам русской глубинки, он обнаружил, что «не было ни одной усадьбы, вдохновленно не опохабленной, не изнасилованной скопищами отечественных дегенератов. Усадьбы были разграблены, брошены, необитаемы, окна выбиты, во всех углах по-хамски нагажено, экскременты превратились в окаменелости, все стены разукрашены новейшим российским говном, мерзкой похабщиной на „великом и могучем“» [Соловьев 2008а: 372]. В итоге для фильма пришлось строить декорации там, где сохранилась красивая природа, а не использовать старинные усадьбы.

Возможно, мерзость запустения, с которой неизбежно сталкивался каждый, кто хотел прочувствовать русскую историю не по книгам, стала одной из важнейших причин формирования своеобразного менталитета семидесятников, ориентированного на прагматизм и восприятие западных ценностей, а не на романтизм и «путешествие к истокам» национальной культуры. Сегодня «национальное» значит так много в официальной российской идеологии, что кажется странным абсолютное невнимание к нему в годы больших перемен, когда увлекались социализмом с человеческим лицом и капитализмом [Травин, Гельман, Заостровцев 2017: 23–27]. А ведь в эпоху, о которой идет здесь речь, возможности изучения старой Руси были несоизмеримо большими, чем возможности погружения в культуру иных стран. В отличие от выездов за границу поездки по СССР активно поощрялись. Туры по Золотому кольцу собирали миллионы путешественников. Базы отдыха в Центральной России принимали туристов, совмещавших лес и речку с экскурсиями по городам. Книги писателей, рассказывавших о прошлом, издавались большими тиражами. А на публичные лекции историков стекались толпы интеллектуалов. Интерес к прошлому в 1970‑х стал своеобразной реакцией на распад коммунистического мифа. Душа хотела сказки. Душа, потерявшая прелесть мечты о прекрасном будущем, стремилась обрести мечту о прекрасном минувшем.

В предшествующие десятилетия, пока память о проблемах дореволюционной России сочеталась с жизнеспособностью коммунистической иллюзии, «Святая Русь» не слишком сильно теребила сердца. Но уже для шестидесятников мифологизация белых храмов, золотых куполов, серых крепостных стен и черных досок, с которых проглядывали лики святых, значила много. Еще больше эта мифологизация могла бы значить для семидесятников, которым не теребила сердца коммунистическая иллюзия. Но на пути формирования новой грезы встала та мерзость запустения, что охватила за время правления атеистического режима все островки старой культуры.

Если бы удалось сохранить хоть пяток истинных заповедников старины, можно было бы смириться со многим. Но заповедников, способных пробуждать мечту о прекрасном, у нас практически не осталось. Куда ни приди, памятники старины были окружены нелепыми хрущобами, грязными складами и пьяными мужичками. Прекрасное можно было увидеть, но не постичь эмоционально.

Мое самое первое впечатление о «Святой Руси» – впечатление ленинградца, приехавшего в Москву еще школьником и увидевшего старые храмы на фоне жуткого монстра – гостиницы «Россия». Позднее в том или ином виде это впечатление воспроизводилось десятки раз в десятках городов, по которым я путешествовал. Страна бронзовых Ильичей, обставленных творениями советских архитекторов, воспринималась как нечто естественное, тогда как памятники старины выглядели чем-то вроде голливудских павильонов. Казалось, их можно быстро разобрать, чтобы увезти в какие-нибудь Кижи, и тогда никаких следов прошлого не останется.

Пропагандистов русской культуры в 1970‑х годах было намного больше, чем западников. Во-первых, потому, что пропаганда капитализма запрещалась. А во-вторых, потому, что для шестидесятников смена сказок (коммунистической на патриотическую) происходила легче, чем рационализация сознания. Более того, распространение новой сказки получало поддержку даже на самом верху властной вертикали, то есть там, где должна была из последних сил цепляться за жизнь коммунистическая мифология. «Большинство сотрудников аппарата, включая членов Политбюро, в той или иной степени разделяли этнонационалистическую мифологию» [Митрохин 2003: 357]. В итоге первый этап обращения в «новую веру» для молодого семидесятника мог проходить сравнительно успешно. Он, скажем, читал «Письма из Русского музея» Солоухина, где возвеличивалась икона, где поэтизировалась историческая живопись Сурикова, где ярко описывались Нестеров с его религиозной романтикой и Васнецов с его русской сказкой [Солоухин 1984а: 76, 82]. Затем семидесятник шел в Русский музей или Третьяковку, чтобы непосредственно погрузиться в сказку. И наконец, при желании он получал предельно адаптированный к потребностям мифотворчества вариант Древней Руси с полотен Ильи Глазунова. Благородные лики князей, мудрые очи старцев, поэтичные девушки, невинные отроки и парящий над землей дух нашего народа – русский Икар. Я помню выставку Глазунова в ленинградском Манеже осенью 1979 года. Это было, пожалуй, наиболее яркое и массовое культурное действо той эпохи. В кино на грустно-трагического «Андрея Рублева» Тарковского ходила тогда рафинированная интеллигенция, а на трагико-героического Глазунова валила толпой интеллигенция народная. Тарковский оставлял в душе суровую, правдивую безысходность, а Глазунов – расцвечивал серую жизнь брежневского Союза яркостью красок.

Но вскоре после той выставки я отправился в свое первое большое путешествие по Руси. И вместо ярких красок нашел провинциальную серость, гораздо более страшную и унылую, чем серость Ленинграда, умевшего даже в 1970‑х годах сохранять благородство форм и линий. Резкий контраст между миром Глазунова и миром реальной Руси, зажатой в советские рамки, не породил страшного разочарования. Я продолжал путешествовать, продолжал читать книги, листать альбомы, ходить на лекции. Но постепенно и незаметно поиск красивой сказки сменился обычным поиском информации. Знание в голове появилось, но сказка в душе не родилась.

Ясно, что восприятие у разных представителей поколения было разным и для кого-то яркость красок оказалась сильнее серости будней. Но все же зарубежный мир потребления, демонстрировавшийся в кино, в большей степени определил мировоззрение семидесятников, чем мифотворчество романтиков-шестидесятников. Именно мир потребления обусловил реальные жизненные установки нового поколения вне зависимости от того, что тот или иной семидесятник готов был декларировать. И лишь выстроив для себя мир потребления, семидесятник, сытый и приодевшийся, завернул его в обертку с греющей душу надписью «Святая Русь».

Московская Олимпиада закрылась 3 августа 1980 года. И день прощания с ней символически открыл 1980‑е – десятилетие, положившее начало радикальным переменам в жизни Советского Союза. «Долгие семидесятые», по сути, длились еще пять лет после Олимпиады, но в воздухе носился уже дух перемен.

Само по себе мероприятие, проходившее под патронажем престарелого брежневского руководства, ничего нового создать не могло. И все же на символическом уровне оно ощущалось. Мне, 19-летнему юноше, футбольные матчи запомнились обилием разливной пепси-колы, которую продавали на стадионе. Этот новый заморский напиток пробуждал у молодых людей из «Generation „П“», по справедливому замечанию писателя Виктора Пелевина, мечту о том, «что когда-нибудь далекий запрещенный мир с той стороны моря войдет в их жизнь». Но главным, пожалуй, было другое. Не материальное, а духовное. Милого надувного медвежонка – символа Олимпиады – в день закрытия выпустили «на волю», и он взмыл над Москвой под музыку Александры Пахмутовой так, как будто хотел пролететь сквозь железный занавес и посетить тот мир, что оставался недоступен советскому человеку. Закрытие Олимпиады-80 стало мягким, добрым, лиричным и трогательным. Впервые на советском церемониале такого ранга отступила в сторону тоталитарная помпезность, а на первый план вышли чувства, сближавшие два мира.

По большим рабоче-крестьянским праздникам мы тогда маршировали в колоннах под ритмы уходящей эпохи: «Сегодня мы не на параде, // Мы к коммунизму на пути. // В коммунистической бригаде // С нами Ленин впереди». А теперь вдруг музыкальным фоном рождающейся эпохи стала лиричная песня со словами: «На трибунах становится тише… // Тает быстрое время чудес. // До свиданья, наш ласковый Миша. // Возвращайся в свой сказочный лес». Разница была колоссальной. Впервые песня о дружбе и расставании не тайком проскальзывала сквозь идеологическую систему с помощью бардовских посиделок у костра, а занимала свое законное, официальное место в культурном пространстве огромной страны. Если раньше человеческое начало, отвоеванное у тоталитарной системы поколением шестидесятников, лишь нехотя пропускалось в широкие массы партийным агитпропом, то теперь оно само становилось частью государственной пропаганды. И это уже не оставляло сей пропаганде шансов на долгое, безбедное существование.

Конечно, официальная лирика существовала и до Олимпиады-80, но она была в основном связана с трагизмом минувшей войны и для поколения семидесятников имела лишь мемориальное значение. Но у Мишки оказалась совсем иная судьба. Он был адекватен духу нового поколения. Помню, как через год после Олимпиады-80 я прощался с друзьями в стройотряде. Мы изменили текст о расставании и надежде на новые встречи, вписав свои чувства в пространство пахмутовской мелодии. И должен сказать, музыка с новым текстом оказались вполне адекватны друг другу.

На рубеже 1970–1980‑х годов человеческое начало медленно, но верно размывало старую советскую систему. Никого уже не интересовали успехи социалистического строительства. Никто уже не ждал победы коммунизма во всем мире. Никто не мог без иронии говорить о «нашем дорогом Леониде Ильиче». Но политические дискуссии пресекались, и прорыв искренности был возможен лишь в одной сфере – духовной. К моменту прощания с Олимпиадой-80 этот прорыв уже разносил в щепки остатки советской ментальности. Новый человек рождался до того, как Горбачев объявил перестройку. Собственно говоря, перестройка появились потому, что советский человек, шествующий под «Марш коммунистических бригад», ко времени Олимпиады-80 уже отживал свое. Люди теперь ждали иного. Того, что никак не могла предложить им старая жизнь. И в этом смысле слеза, медленно стекающая у Мишки под печальную музыку, оказалась адекватна тому культурному пласту, который формировался до Олимпиады-80. Рождался грустный и светлый мир, в котором жила надежда. Не мечта о безумном коммунистическом «далёко», а надежда на простую жизнь, в которой будут праздники, созвучные Олимпиаде, а не одни лишь парады коммунистических бригад [Травина 2010: 166–167]. «Надежда – мой компас земной, а удача – награда за смелость». Это вновь из песни Пахмутовой. Еще одной.

С того дня, когда страна заплакала вдруг вместе с олимпийским Мишкой, лежит прямая дорога к началу перестройки. Экономические и политические реформы не были предопределены днем закрытия Олимпиады. Масса различных причин – от геронтологических до политэкономических – могла отодвинуть начало перестройки даже не на 5, а на 25 или 45 лет. И все же, после того как пролилась слеза надежды, наш мир стал существенно иным. Обычно, когда ищут объективные причины наметившегося в начале 1980‑х годов поворота, называют гонку вооружений [Брутенц 2005: 47] и падение мировых цен на нефть [Гайдар 2005: 344]. И впрямь, нефтяной фактор повлиял на царящие в умах элиты настроения. Но с высоты сегодняшних знаний вряд ли можно говорить, что энергоносители имели решающее значение. Нехватка нефтедолларов означала снижение возможностей снабжения дефицитом и падение популярности вождей. Для демократии такое положение дел опасно. Но было ли оно опасно для тоталитарной системы? Какое-то время мы полагали, будто опасность существует. Мнение это покоилось на изучении революционного прошлого страны, на страхе перед русским бунтом – бессмысленным и беспощадным. Однако в 1990‑х годах народ поразил своей терпеливостью и даже индифферентностью. Оказалось, что бунт – это явно из другой истории. Падение жизненного уровня – не повод для революций. Так можем ли мы, глядя на те времена, сказать, что лишь нехватка нефтедолларов определяла наступление перестройки? Она, конечно, многое определяла, но была скорее дополнительным аргументом для тех, кто по иным причинам стремился к преобразованиям. Примерно то же можно сказать и об обострении гонки вооружений. Можно вспомнить, что Сталин не устраивал перестроек. Напротив, лишь туже затягивал гайки. Вся страна могла голодать, когда собирались средства на строительство военных объектов. И ничего – народ терпел. Потерпел бы, очевидно, и в новые времена, если бы власть вновь решила закрутить гайки ради укрепления обороноспособности. Но этого не произошло, поскольку ни народ, ни элита уже не хотели сохранять старую систему.

В конце ХX века, по сути, повторилась история середины XIX столетия, когда крепостное право отменили не по экономическим причинам, а потому, что оно уже всех достало. Характеризуя ситуацию той эпохи, историк Борис Миронов отмечает: «…время для отмены частновладельческого крепостного права наступило в конце 1850‑х гг., когда общественное мнение склонилось к мысли о несовместимости крепостного права с духом времени» [Миронов 2003: 408]. Такой же получился парадокс и в конце брежневской эпохи. Ментально советская система отторгалась практически всеми. Семидесятники, в частности, не видели в ней смысла. Они не считали ее легитимной. И хотя разные люди ждали разных преобразований, все готовы были отряхнуть со своих ног прах убогих кумиров – престарелых вождей, с трудом держащихся на ногах. Коммунистическая идея медленно умирала, сохраняя свою жизненную силу скорее не столько среди партноменклатуры, сколько в рядах отдельных воодушевленных идеями революции романтиков-шестидесятников.

Трансформация должна была пойти в ту сторону, при которой номенклатура может легитимировать свое право на собственность, а широкие массы могут приобретать нужные товары. При этом демократия не стала соблазном ни для верхов, ни для низов. Никто не знал, зачем она нужна. «Выезжайте за ворота и не бойтесь поворота», – пела «Машина времени» как раз тогда, когда над стадионом «Лужники» уносился в небо олимпийский Мишка. Чуть позже «Аквариум» стал чертить контуры золотого града. И наконец, «Кино» однозначно сформулировало: «Мы ждем перемен». Семидесятники высказались. Но град затем построили скорее позолоченный, чем золотой. Красивый снаружи, но гнилой внутри.

Могла ли советская эпоха закончиться в годы правления Юрия Андропова, которого многие считают реформатором? Это был совсем иной человеческий тип, нежели Брежнев. Любивший власть, а отнюдь не блага, с ней связанные, легендарный глава КГБ определенно стремился к переустройству СССР. Правил страной он лишь 15 месяцев, а реально (из‑за плохого здоровья) гораздо меньше. Можно сказать, почти и не правил, а потому о сути декларированного, но не осуществленного андроповского курса преобразований до сих пор ведутся ожесточенные споры.

Сочетаются ли вообще КГБ и реформы? Любопытно, что сам Андропов как-то по случаю лаконично (да еще и в стихотворной форме) ответил на вопрос о том, чем для него является госбезопасность: «Известно: многим Ка Гэ Бе, // Как говорят, „не по губе“. // И я работать в этот дом // Пошел, наверное б, с трудом, // Когда бы не случился впрок // Венгерский горестный урок, // Когда я начал понимать, // Что Правду должно защищать // Не только словом и пером, // Но, если надо, – топором» [Бовин 2003: 245–246]. Андропов был послом СССР в Будапеште в 1956 году, а потому не мог преодолеть «венгерского синдрома». Если Брежнев, навоевавшийся по уши в суровые годы Великой Отечественной, активно налегал на миротворчество, то для Андропова, находившегося во время войны в тылу [Минутко 2004: 74–75], главным жизненным шоком стали революционные действия народных масс. В Венгрии он серьезно столкнулся с опасностью. И с тех пор этот своеобразный «наследник идей Октября» никаких революций не переносил. Он твердил: «Вы не представляете себе, что это такое – стотысячные толпы, никем не контролируемые, выходят на улицы» [там же: 105], а потому все время контролировал, чтобы никто на улицы не выходил.

В итоге все реформаторские порывы Андропова принимали своеобразные формы. Его приход к власти запомнился внезапными уличными проверками. У людей, находившихся в рабочее время в очереди за продуктами, в кино или же просто на прогулке, милиция проверяла документы, выясняя, почему человек «не стоит за станком». Так новый генеральный секретарь надеялся укрепить дисциплину труда. Появился даже анекдот: Андропов считает, что для выполнения продовольственной программы надо сажать, сажать и сажать круглый год, невзирая на погодные условия [Мельниченко 2014: 304]. Анекдот анекдотом, но вряд ли об Андропове можно говорить как о бездумном деспоте или тем более палаче. Андропов, возглавивший КГБ в 1967 году, был мотором советских репрессий 1970‑х – начала 1980‑х годов, но, в отличие от Сталина, сторонился репрессий массовых. «Надо подходить, – говорил он, – к этому очень осторожно. Арестуете вы сто человек и сразу создадите многие сотни врагов из числа членов их семей и близких друзей. Лучше тонко изымать ключевые фигуры». При этом прагматичный Андропов приводил пример из наблюдений за работой сплавщиков леса в Карелии, где он работал в молодые годы на высоких номенклатурных постах. Когда возникал затор на реке из бревен, они осторожно выбирали ключевое бревно и ловко вытаскивали его. Затор рассасывался [Медведев 1999: 301]. Так он поступал и с инакомыслящими: выбирал ключевую фигуру и изымал. Проблема на время рассасывалась.

Андропов был интриганом, но, в отличие от Брежнева, не столько пользовался подвернувшимся моментом, сколько сам его создавал. Андропов был аскетичен, но, в отличие от Суслова, всегда строго и элегантно одет. Андропов ценил идеи, но, в отличие от того же Суслова, был не столько хранителем марксистских традиций, сколько их модификатором. Для этого он даже собрал вокруг себя в начале 1960‑х годов мозговой штаб в составе Георгия Арбатова, Александра Бовина, Олега Богомолова, Федора Бурлацкого, Георгия Шахназарова. И самое главное: Андропов использовал не интригу ради идеи, а идею ради интриги, причем как то, так и другое должно было служить не телу, а делу. Тому делу, плоды которого мы, впрочем, так и не увидели.

Одной из удивительных особенностей Андропова было стремление казаться интеллектуалом. Но когда он пришел к власти, мы не увидели ничего иного, кроме попытки ужесточить трудовую дисциплину карательными мерами. Нужно ли было новому генсеку принимать образ интеллектуала для того, чтобы проводить облавы в надежде заставить людей находиться в рабочее время на рабочем месте? Неужели этот «интеллектуал» полагал, что такими мерами можно поднять экономику? Или он «гонял бездельников» от отчаяния, поскольку понимал, что партийное руководство не знает общества, в котором живет. «Если говорить откровенно, – отметил он на одном из пленумов, – мы еще до сих пор не изучили в должной мере общество, в котором живем и трудимся… Поэтому порой вынуждены действовать, так сказать, эмпирически, весьма нерациональным способом проб и ошибок» [Млечин 2008: 485].

Обычно считается, что Андропов с иезуитской хитростью маскировался, втираясь в доверие к интеллигенции и западным журналистам. Но не будем усложнять картину. Скорее всего, он, как всякий человек, умный от природы, но малообразованный, объективно тянулся к тем, кого называл «аристократами духа». Недаром от своих детей Юрий Владимирович требовал, как говорят, духовности и аристократизма, что контрастировало, например, с тем, как воспитывались дети Брежнева [Соловьев, Клепикова 1991: 90]. Андропову было скучно в кремлевском гадючнике. Всех его обитателей он слопал, чем доказал преимущество интеллекта над присущей советской элите хитрожопостью. Однако стать своим среди «аристократов духа» новый генсек не сумел. Духа на это, может, и хватило бы, но не аристократизма.

Косвенным образом о неспособности Андропова широко взглянуть на вещи свидетельствует также его намерение ликвидировать построение СССР по национальному признаку и разделить страну на штаты, исходя из численности населения того или иного региона [Вольский 2006]. Этот подход напоминал в общих чертах облавы, с помощью которых «решались» экономические проблемы. Вместо того чтобы заинтересовать народы в совместном сосуществовании, их, согласно проекту, пытались лишить национальной сущности, сделать безликими винтиками огромной машины. Понятно, что вследствие такой «реформы» стремление к независимости резко возросло бы даже у тех, кто был лоялен Москве.

Есть, конечно, и иные, оптимистические оценки Андропова как реформатора [Брутенц 2005: 52; Воротников 2003: 44; Лигачев 1999: 59]. Но они в основном исходят от людей, мало его знавших, не работавших с ним в непосредственном контакте, да к тому же обращавших внимание скорее на благие намерения, чем на интеллектуальные качества, позволявшие добиваться реальных изменений. Есть современный исследователь, полагающий, будто приоритетом Андропова «было строительство социализма по „шведскому образцу“» [Митрохин 2023б: 377]. Это мнение ни на чем не основано. Сколько бы ни говорилось в последние годы о так называемом шведском социализме, в основе скандинавской модели развития лежат частная собственность и рынок. «Шведский социализм» ближе к капитализму, чем к советской модели экономики. Нет оснований говорить о намерениях Андропова реформировать советский социализм в шведском направлении вплоть до введения рынка и приватизации. Юрий Владимирович, конечно, интересовался, как умный человек, зарубежным опытом, но из фактов, приводимых самим же исследователем [там же: 365–366], следует, что порывать с основами советской экономики Андропов не собирался. Он пытался экспериментировать с ней, но вряд ли готов был принять результаты экспериментов, говоривших о необходимости радикальных реформ.

Был ли Андропов адекватен советскому обществу начала 1980‑х годов? И да и нет. С одной стороны, он делал то, к чему стремились многие, – трансформировал нелегитимную систему, хватая за хвост «жирных котов», вызывавших зависть и ненависть у рядового советского человека. Возможно, в этом кроется главная причина мифа об Андропове-реформаторе. Но, с другой стороны, генсек от КГБ пытался вести страну туда, куда никто идти уже не хотел. Советское общество было коррумпировано. Галина Леонидовна пробавлялась бриллиантами, а какой-нибудь там Иван Иванович тащил с завода инструмент. При этом каждый терпимо относился к собственному «бизнесу», презирая «бизнес» другого. Андропов мог бы держаться у власти, устраивая показательные расправы, но он не реформировать общество. Если брежневская система, в принципе, могла бы пережить Брежнева, то андроповская – вряд ли пережила бы своего автора при любом развитии событий. Она кормила иллюзиями, но на практике мешала всем – и верхам, и низам.

Первые попытки описать поколение семидесятников появились еще в 1970–1980‑х годах. Тогда не было никаких научных исследований, что ж за «племя молодое, незнакомое» поднимается со школьной скамьи. Зато кинематограф сделал фильмы о молодежи одним из приоритетных направлений.

Смотрел я тогда эти фильмы и весь исходил завистью. Почему мне так не повезло со школой! Есть же места, в которых учатся совершенно иные люди! Киношные мальчишки и девчонки, которые, казалось бы, могли сидеть со мной за одной партой, на самом деле были как будто из иного мира. Умные, ироничные, тонко чувствующие. Все – яркие индивидуальности, способные размышлять о проблемах, к которым я тогда лишь робко подбирался.

Киногерои не обязательно были положительными, но все они оказывались Героями в истинном смысле слова. Они любили и переживали, они оспаривали житейские представления взрослых, они вообще ментально были уже совсем взрослыми людьми, хотя их созревшую индивидуальность режиссеры каким-то образом «втискивали» в худенькие, угловатые детские тела.

Много лет спустя я понял, что эти дети на самом деле действительно были взрослыми. Авторы фильмов совсем не стремились отразить реальную жизнь моего поколения. Они снимали кино о том, каким бы им хотелось это поколение видеть. Они стремились на экране прожить со своими героями ту яркую, красивую, наполненную высшим смыслом жизнь, которую им самим не удалось прожить в действительности. Они размышляли как родители, пытающиеся воспитать сына так, чтобы тот успехом своим придал смысл неудавшейся жизни папы с мамой. Словом, шестидесятники стремились в кино показать людей, которыми сами стать не смогли. Знаковым событием стал уже фильм Динары Асановой (1974) «Не болит голова у дятла» про мальчишку, способного на самостоятельные поступки в обществе несвободных и несамостоятельных людей.

Киношные ребята не были ментально моими ровесниками, хотя внешне выглядели таковыми. Шестидесятники наделили этих героев всем самым лучшим, что имелось в их поколении, и фактически показали самих себя, только живших по-настоящему. В ряду подобных фильмов стоят «Сто дней после детства» (1975) Сергея Соловьева, где мальчишки спорят о добре и зле с той страстью, которой не могли себе позволить взрослые. Здесь же «Ключ без права передачи» (1976) Динары Асановой, где старшеклассники поют Окуджаву и ведут между собой шестидесятнические разговоры естественнее, чем сами шестидесятники. Здесь же «Расписание на послезавтра» (1978) Игоря Добролюбова, где показаны столь совершенные отношения между учителями и учениками, каких нет ни в одной школе мира. Здесь же «Вам и не снилось» (1981) Ильи Фрэза по повести Галины Щербаковой, где парень с девушкой любят друг друга так, как не способны любить люди, озабоченные карьерой и деньгами. Здесь же «Курьер» Карена Шахназарова (1986), где главный герой столь красноречив и ироничен, что слишком очевидно становится: устами мальчишки говорит взрослый – автор фильма.

Вершиной и наиболее ярким образцом подобного подхода к изображению нового поколения стал фильм «Асса» Сергея Соловьева (1987). Это была, наверное, одна из самых гениальных неудач во всей истории советского искусства.

Шестидесятник Соловьев создал фильм, смотрящийся на одном дыхании. Включил в него музыку эпохи – «Кино», «Аквариум», «Браво». Вывел героя отрицательного – мошенника, по возрасту относящегося к шестидесятникам. Вывел героев положительных – ребят из поколения семидесятников, живущих насыщенной жизнью на фоне огромного портрета Брежнева, символизирующего уходящую эпоху. Даже общались между собой герои фильма на специфическом языке, непохожем на язык тоталитарного общества. Но вот парадокс. Когда мы смотрим на героев фильма из нашей нынешней эпохи, то видим, что больше всего похож на созревших семидесятников именно отрицательный персонаж Крымов, сыгранный Станиславом Говорухиным. Артист, кстати, еще при съемках полагал, что именно его герой – человек завтрашнего дня [Соловьев 2008: 365], и в этом оказался прозорливее режиссера. Нет больше в нашей сегодняшней жизни милых чудачеств юных героев – Бананана и Алики. Музыканты-нонконформисты стали преуспевающими людьми, имеющими все, о чем не смел мечтать Крымов. Семидесятники ездят по миру, строят себе хорошие дома, приобретают дорогие вещи. Причем крупные капиталы семидесятников сделаны с помощью такого бизнеса, каким занимался зловещий Крымов. С той лишь разницей, что в пореформенный период бизнес стал легальным. По сути, это признал и Соловьев, снявший спустя много лет продолжение «Ассы», где повзрослевший Бананан торгует семечками и не имеет ничего общего с мальчиком из первого фильма.

Татьяна Друбич (1960 г. р.) – актриса, сыгравшая главную героиню Алику, еще на съемках почувствовала, что мир нонконформистов на самом деле совсем не такой, каким кажется, что в нем существуют люди прагматичные, трудоспособные, стремящиеся к успеху, к карьере, к хорошим деньгам. «Что меня тогда удивило и в Африканце (Сергей Бугаев, сыгравший Бананана. – Д. Т.), и в Цое, и в Шутове (художник. – Д. Т.) – необычность и экзотичность, с одной стороны, и с другой – совершенно полноценная человеческая адекватность работе, культура общения. Они оказались совершенно не отморозки <…> Всегда казалось, что люди этой породы живут по каким-то придуманным ими для себя законам, правилам, плюют на приличия. Но в тех, кто работал над „Ассой“, не было вот этого кислотного алкоголизма» [Барабанов 2008: 255, 258]. С иного угла зрения, но о том же самом сказала писатель Авдотья Смирнова (1969 г. р.). «Наше тогдашнее неформальное искусство должно было быть очень благодарно Сергею Александровичу Соловьеву, потому что образом мальчика Бананана он его очень очеловечил. На самом деле режиссер сделал его куда более, так сказать, симпатичным и милым, и обаятельным, и бескорыстным, чем оно было на самом деле» [Барабанов 2008: 269]. А мама Бориса Гребенщикова* откровенно отметила: «Благодаря роли в „Ассе“ Бугаев (1966 г. р. – Д. Т.) выхлопотал комнату или квартиру в Ленинграде. Он умел пристроиться в жизни» [Гребенщикова 2008: 145].

Впрочем, что там квартира Африки! Виктор Цой (1962 г. р.) конвертировал успех в гораздо более крупные материальные ценности. К моменту трагической гибели (1990) музыкант имел 50 тысяч рублей сбережений (при среднемесячной зарплате советского человека того времени 300 рублей). Как-то раз он откровенно сказал Константину Кинчеву: «Мы сейчас 87 концертов зарядили!» А на недоуменное возражение: «Ты что, все деньги заработать хочешь?» – ответил: «А что? Пока можно зарабатывать – надо зарабатывать» [Житинский 2009: 351–352, 435]. Впрочем, не деньги даже являются наиболее ярким примером удивительного жизненного прагматизма музыканта. Еще в начале 1980‑х годов он сумел закосить от армии, не имея связей ни в военных, ни в медицинских кругах. От самого артиста это потребовало изрядного мужества, а от его супруги Марьяны – силы воли и здорового цинизма. Цой имитировал вскрытие вен и на полтора месяца угодил в психушку. Марьяна ходила в военкомат заплаканная и столь хорошо играла роль подруги психа, что офицеры ее еще и пожалели [Цой 1997: 26; Житинский 2009: 210–213]. В конце концов «чокнутого корейца» в армию не взяли, что сберегло артиста для музыки. Творчество его строилось на четком понимании характера массового спроса. Цой, как отмечает хорошо знавший его Алексей Рыбин (1960 г. р.), «всегда шел за модой и иногда <…> чуть впереди. Он был очень чуткий в этом смысле» [Рыбин 2001: 214]. Понятно, что понимание того, как работает рынок, оборачивалось массовым успехом и большими деньгами.

Цой был не первым, кто получил выгоду от таланта. Очень богатым по советским меркам человеком являлся, скажем, шестидесятник Владимир Высоцкий, который имел возможность менять дорогие иномарки как перчатки в те годы, когда для простого человека даже «Запорожец» был несбыточной мечтой [Раззаков 2004: 134, 164, 179–180, 233, 258, 279; Новиков 2006: 166]. Высоцкий, однако, не стал прагматиком и даже не смог совладать со своей натурой. Безудержно пил и умер от наркотиков. Семидесятник Андрей Макаревич* (1953 г. р.) оказался более прагматичен. В юности он своими стихами глумился над советской пропагандой, но к началу 1980‑х годов его группа «Машина времени» сделала шаг из андеграунда на официальную эстраду, стала собирать большие залы, полные стадионы и даже снялась в фильме «Душа» с кумиром конформистской советской эстрады Софией Ротару. За это «Машина времени» оказалась осуждена «прогрессивной рокерской общественностью», однако добилась главного. Ей удалось пройти между Сциллой антисоветчины и Харибдой попсово-комсомольского конформизма, которым отличались санкционированные властью ансамбли. В итоге даже такие песни «Машины», как «Я с детства выбрал верный путь», «Битва с дураками» или «Марионетки», были более-менее легализованы, хотя каждый слушатель воспринимал их как «портреты» советских вождей, партийных активистов и туповатых обывателей [Макаревич 2007: 192–201; Житинский 2009: 199; Марголис 2009: 19, 95, 136; Рыбин 2001: 26]. Иногда на «Машину» сильно наезжали, как, например, в разносной статье «Комсомольской правды» «Рагу из синей птицы». Но официальный статус в сочетании с неофициальной любовью миллионов советских граждан (среди которых был молодой Анатолий Чубайс) позволяли отбиваться [Колесников 2008: 46–48].

Не существовало никакого «поколения дворников и сторожей». В дворники и сторожа уходили маргиналы, тогда как поколение в целом исповедовало прямо противоположную идеологию. Музыканты-семидесятники сделали успешную карьеру под модным на закате СССР лейблом «нонконформизма». Пишется все это не для того, чтобы принизить кумиров поколения, а для того, чтобы понять их. Эти ребята не витали в облаках, умели трудиться и умели обращать каждый момент жизни к своей выгоде. Если не удавалось добиться успеха в творчестве, они прагматично переходили в иные сферы и добивались успеха там. Например, Олег Валинский, начинавший играть с Цоем и Рыбиным, к 2009 году занял пост первого заместителя начальника Октябрьской железной дороги [Житинский 2009: 87–101]. Трудно представить себе более приземленную карьеру.

Алексей Рыбин сказал о Цое: «Витька не был поклонником так называемой теории „зажженного факела“, основное положение которой сводится к тому, что, если у человека есть „божий дар“, так ему и учиться не надо <…> Витька был упорным и трудолюбивым человеком» [Рыбин 2001: 105]. А вот оценка писателя Александра Житинского: «В каждом деле, которым занимался, он находил хоть чуточку кайфа. А кайф состоял в том, чтобы сказать себе: „я умею это делать хорошо“» [Житинский 2009: 285]. Эти слова можно отнести ко многим из поколения Цоя.

Рок-музыка стала мифом, маскировавшим суть выросшего на ней поколения. Рок ассоциируется у нас со свободой, протестом, длинными волосами и ободранными джинсами, с нонконформизмом, со стремлением разрушить Систему. «В рок-н-ролле Элвиса и в балладах „Битлз“ мы открывали больше смысла, чем во всех тех статьях Ленина, которые сыпались на нас в школах и институтах» [Рыбин 2001: 64]. Но «большинство советских любителей и слушателей рок-музыки не воспринимало ее как что-то однозначно буржуазное или антисоветское. <…> Можно было слушать западный рок и ненавидеть КПСС, а можно было, напротив, активно участвовать в комсомольской или партийной жизни» [Юрчак 2014: 333]. Многие собеседники дали мне понять, что рок не оказал на их формирование значительного воздействия. Сергей Васильев говорил, что вообще узнал о нем довольно поздно и предпочитал авторскую песню [Васильев С. Интервью]. Дмитрий Панкин любил скорее французский шансон [Панкин. Интервью]. Алексей Кудрин, напротив, рок любил и сам играл в самодеятельном ансамбле, но однозначно отрицал связь музыки с политическими взглядами [Кудрин. Интервью]. Виктор Резунков подчеркивал, что воспринимал рок как песни о любви и именно любовь делала Запад привлекательным [Резунков. Интервью]. Большой поклонник рока Даниил Коцюбинский лаконично отметил: «Поколение было конформистским: любило рок, но хотело, чтоб перемены за него осуществили другие» [Коцюбинский. Интервью]. А Илья Южанов, узнав, что мы с ним будем говорить о семидесятниках, начал беседу емкой фразой: «Наше поколение живо, пока жив Андрей Макаревич*» [Южанов. Интервью].

Семидесятники появились на свет благодаря целому комплексу обстоятельств – политических и экономических, семейных и бытовых, далеких и близких. Они «вылупились» как из того, что регулярно смотрели по телевизору, так и из того, что могли пощупать руками. Они произрастали, защищаясь от неблагоприятных для жизни условий и усиленно усваивая условия, способствовавшие развитию. Будь эти условия иными, иным бы стало и поколение, формировавшееся в «долгие семидесятые». Но ничего иного нам было не дано.

Утром 23 августа 1968 года Зденек Млынарж – один из лидеров Пражской весны – ехал по улицам занятого советскими войсками города и наблюдал, как простые чехи реагировали на происходящее. Стены домов были заклеены плакатами. Повсюду раздавали листовки. Изображения флагов и гербов Чехословакии украшали витрины. Национальные символы можно было видеть даже на отворотах костюмов пражан. Лозунги чаще всего провозглашали независимость. Во многих случаях тексты выражали доверие свергнутым накануне лидерам государства. А рядом размещались призывы: «Убирайтесь домой!» или «Иваны – go home». Вместо разбитых дорожных указателей, которые могли бы помочь солдатам сориентироваться в незнакомом городе, люди писали что-то вроде «Москва – 2000 км» с явным намеком на то, куда следует отправляться непрошеным гостям. Но самый яркий призыв звучал так: «Ленин, проснись, Брежнев сошел с ума!» Интересно, что этот лозунг выражал не только недовольство оккупацией, но и социалистические устремления лидеров Пражской весны. В тот момент лишь около 5% чехов и словаков стремились к капитализму. До 90% населения хотело социализма с человеческим лицом, а потому апеллировало к Ленину, который оставался высшим авторитетом при построении светлого общества. Кстати, и Александра Дубчека в стране так обожали, поскольку он был верующим коммунистом и убежденным марксистом-ленинцем [Курлански 2008: 348; Млынарж 1992: 129, 135, 215–216; Шик 1991: 287].

Значение Пражской весны выходило далеко за пределы маленькой Чехословакии. Советская тоталитарная модель к тому времени перестала устраивать многих интеллектуалов. Слишком уж очевидны стали издержки отхода от демократии ради построения светлого будущего. Но разочарование в избранной советскими властями политической форме социализма не означало разочарования в самой социалистической идее. Возник вопрос: можно ли совместить хорошее с лучшим? Можно ли обойтись без эксплуатации, без частной собственности, без расслоения общества, но при этом жить не в казарменной системе, а в социалистической демократии? Более того, можно ли сделать нашу систему демократичнее буржуазной? Так случилось, что ответ на принципиальный для эпохи вопрос решилась дать весной 1968 года маленькая Чехословакия. Идейный центр человечества на короткое время оказался не в Париже, Лондоне или Москве, а в Праге. Именно здесь от теорий начали переходить к практике построения социализма с человеческим лицом. Начали… Но закончить не успели. Советское руководство решило эксперимент прикрыть. Испугалось, что вслед за Чехословакией захочет человеческого лица и СССР. А кроме того, обиделось на пренебрежение, демонстрируемое «старшему брату». Ну как, например, можно было реагировать на блюда из меню одной придорожной корчмы: «Печень Яноша Кадара, ребрышки Леонида Брежнева, мозги Вальтера Ульбрихта, язык Владислава Гомулки, яйца Тодора Живкова» [Бовин 2003: 173]? Досталось как нашему партийному лидеру, так и венгерскому, немецкому, польскому… А в отношении болгарского вождя строка из «меню» выглядела оскорбительно.

Словом, танки раскатали социализм с человеческим лицом и установили в Праге такую же модель, какая существовала в СССР. Сегодня, спустя много лет после тех событий, мы знаем, что это решение оказало значительно большее воздействие на сам Советский Союз, чем на Чехословакию. Почему? Да потому, что чехам и словакам решить проблему 1968 года оказалось проще, чем нам. Отрезать их танками от европейских идейных веяний было уже невозможно. Культурные связи с Западом оказались слишком сильны, даже несмотря на железный занавес, опущенный на границе. Социалистическое общество хотело перемен, и, как только в 1989 году хватка «старшего брата» ослабла, бархатные революции прокатились по всем «младшим», не исключая Чехословакии. У нас же вышло иначе. «Холодное лето 1968 года» подморозило страну. В тот год переломилась судьба моего поколения. Или, точнее, жизнь семидесятников тогда определилась как жизнь, принципиально отличная от шестидесятнической. И это было важнейшим последствием Пражской весны для Советского Союза.

25 августа, через два дня после того, как Млынарж увидел покоренную силой, но морально не подавленную Прагу, в Москве на Красной площади семь человек внезапно развернули плакаты в поддержку Чехословакии. Один из них гласил: «За вашу и нашу свободу» [Алексеева 2006: 227–228]. Скрутили демонстрантов мгновенно. Не понадобилось для этого ни танков, ни даже пистолетов. О том, что кто-то где-то выражал свой протест, никто из граждан огромной страны даже не узнал. За исключением тех, кто имел обыкновение слушать тайком зарубежные радиостанции. Во всяком случае, я узнал об этой истории лишь много лет спустя – в эпоху горбачевской перестройки, когда появился доступ к закрытой от простых граждан информации. А ведь тот день, 25 августа 1968 года, коренным образом изменил мою жизнь. Если б не танки на улицах Праги и не связанные с этим репрессии в СССР, я мог бы вырасти совершенно другим человеком. И совершенно другими людьми стали бы миллионы моих ровесников…

Ну, это, пожалуй, слишком сильно сказано. Дело, конечно же, не в одном дне. И все же… Насколько велика роль символов в нашей жизни! С недавних пор я думаю о том, что делал в 12 часов дня 25 августа 1968 года, когда семь человек вышли на Красную площадь. Не правда ль, диковинный вопрос для парня, родившегося в шестьдесят первом? Как может помнить семилетний мальчишка детали столь давней эпохи? Мог ли вообще я думать тогда о чем-то ином, кроме того, что через неделю отправлюсь в школу? В первый раз в первый класс. В серой кургузенькой форме, которую так удобно извалять на переменах, катаясь по полу, поскольку пыли на ней не видно. Но, странное дело, все чаще и чаще я начинаю размышлять о том удивительном дне, когда в моей жизни вроде бы не произошло ровным счетом ничего и в то же время произошло столь многое. Интересное это чувство – вспоминать прошлое и думать: вот ты идешь по улице с кем-то из взрослых, такой маленький и глупый, не знающий еще ничего ни о политике, ни о Брежневе, ни о социализме с человеческим лицом, ни о Чехословакии с Прагой и Дубчеком, ни о людях, вышедших на площадь в конце лета за Пражскую весну. Ты тихо идешь, а вокруг творится история.

Прошел день-другой. Ты все так же готовишься к школе, готовишься к новым впечатлениям, готовишься к будущей жизни. А жизнь переменилась коренным образом. И о значимости этих нескольких дней ты узнаешь лишь много лет спустя, когда перестанешь быть маленьким и глупым.

Кстати, о том, как прошло утро 25 августа, я могу вспомнить более-менее точно. Если, конечно, в тот день не было дождя. Поскольку в дождь мне приходилось сидеть дома. А при хорошей погоде я гулял в Екатерининском парке Царского села с дядей Гришей – родным братом моего деда, одиноким холостяком 73 лет, для которого внучатый племянник был тогда единственным объектом заботы.

Много лет они жили втроем. Дедушка Лева, бабушка Соня и дядя Гриша, так и не обзаведшийся за долгие годы собственной семьей. Или, точнее, обзаведшийся лишь в глубокой старости, через несколько лет после событий, о которых я сейчас веду речь. В один прекрасный миг он вдруг нашел себе одинокую старушку. Затем расстался с семьей брата, вызвав тем самым гнев бабушки Сони, глубоко возмущенной легкомысленным поведением близкого родственника, и переехал к жене – в крохотную двухкомнатную дворницкую на Коломенской, то есть, по сути дела, в отдельную квартиру из коммуналки. В таких питерских дворницких по сей день живут люди, не имеющие к уборке дворов никакого отношения. Бог знает, как и когда получали они эту жилплощадь. Бог знает, как и когда обосновалась там «молодая», уведшая дедушкиного брата из-под строгой бабушкиной опеки. Но в шестьдесят восьмом дядя Гриша еще оставался в коммуналке, где занимал одну из двух смежных комнат – маленькую. В большой же – жили дедушка с бабушкой, а также я (естественно, лишь в те дни, когда гостил у них на канале Грибоедова). Летом же все трое выбирались «на дачу». Они снимали квартирку в Пушкине – бывшем Царском селе. В «селе» воздух был посвежее, чем на канале, а главное – появлялась возможность гулять в парках. В таких тихих прогулках, сменявших трехмесячное летнее буйство мальчишечьей компании, проходила последняя неделя августа. Мы не ходили по музеям, для этого я был слишком мал. Лицей и дворцы остались в памяти лишь обрамлением прогулок, лишь неким культурным фоном для медленного движения по парковым дорожкам – как правило, к одной цели, к скульптуре «Девушка с кувшином». С разбитым кувшином, из которого бесконечной струей течет по камням ледяная вода.

«Урну с водой уронив, об утес ее дева разбила. // Дева печально сидит, праздный держа черепок. // Чудо! Не сякнет вода, изливаясь из урны разбитой; // Дева, над вечной струей, вечно печальна сидит». Тогда я не знал этих строк Пушкина, как не знал событий Пражской весны и событий, случившихся на Красной площади. Но ныне мне представляется, что судьба не случайно водила меня в те дни к «урне разбитой». Она ведь разбилась, как те надежды на социализм с человеческим лицом, что были у детей ХХ съезда, у поколения шестидесятников, у поколения тех, кто жил мечтами и во что-то великое еще верил. На смену шестидесятникам пришли мы – семидесятники, люди, отучившиеся мечтать и приучившиеся к спокойной, методичной работе, нацеленной не на построение светлого будущего: не на фантазии, вряд ли способные осуществиться в реальной жизни, а на конкретный практический результат, достижимый в обозримой перспективе.

Оттепель не сменилась жестокими морозами всего лишь за пять августовских дней 1968 года. К «перемене климата» система шла долго. До какого-то времени сохранялась надежда, что она способна совершенствоваться. И, соответственно, молодые люди вступали во взрослую жизнь с надеждой на перемены. Но после подавления Пражской весны надежд не осталось. «Невозможность социализма с человеческим лицом станет ясной в 1968 году», – констатировал экономист, основательно изучавший этот социализм [Васильев 2015: 17].

По иронии судьбы именно в августе шестьдесят восьмого известный советский писатель-фантаст Иван Ефремов завершил работу над романом «Час быка», в котором рисуется картина идеального коммунистического общества. Коммунизма с таким мощным человеческим лицом, которое видно аж на далеких планетах. Пожалуй, это была последняя великая мечта подобного рода. После фантаста Ефремова подобным образом уже никто не фантазировал.

Расул Гамзатов был одним из самых успешных и обласканных властью поэтов Советского Союза. Казалось бы, его все в этой системе должно было устраивать. И вдруг он разразился стихотворением «Аплодисменты», в котором с грустью поведал о том, что представляло собой на самом деле восторженное почитание обществом своих правителей: «Я хлопал, я стучал ногами об пол, // И по нужде, и по охоте всласть. // Мне кажется: я молодость прохлопал // Или ее значительную часть». «Старшие товарищи» прохлопали свою молодость на глазах у семидесятников, и те, естественно, должны были извлечь из этого определенные уроки. Трезво осознавая, что представляет собой власть, они аплодировали ей порой «по нужде», но практически никогда «по охоте всласть».

Советские правители 1970‑х были похожи друг на друга. Особенно если глядеть через телевизор. А персонифицировал политическую систему Леонид Ильич Брежнев, занимавший пост генерального секретаря ЦК КПСС с 1964 года, то есть с момента свержения Никиты Сергеевича Хрущева. У Хрущева имелись еще личные диктаторские замашки. Брежнев же ввел новый стиль управления – неторопливый, коллективистский. Он чувствовал себя не диктатором, а лидером бюрократической олигархии [Lowenthal 1968: 4–7]. Именно бюрократической, а не коммунистической. Брежнев нравился партаппарату – голос никогда не повышал, всегда был корректен с подчиненными вплоть до уборщицы в провинциальных парткомах. По всем важным вопросам советовался с членами Политбюро и с сотрудниками рабочих групп [Савин, Дённингхаус 2024: 25, 59, 60–75, 87].

Коммунистом Брежнев был весьма условным. В высокие материи не ударялся. В сложных теориях не разбирался. И не стеснялся признавать необразованность. «Все равно никто не поверит, что я читал Маркса», – заметил однажды этот верный продолжатель дела основоположников марксизма [Млечин 2005: 47, 231].

Леонид Ильич жил сам и жить давал другим. Во всяком случае, тем, кто знал, как ухватить судьбу за хвост. В партийно-государственном аппарате многие считали его лучшим генсеком, поскольку за все время пребывания у власти он почти не отвергал предложенных документов. Подписывал все, что можно, одобряя тем самым инициативы своих подчиненных [Hill and Rahr 1988: 50].

Помыкавшийся в войну на Малой Земле, прошедший через трудности послевоенного Возрождения, с грехом пополам освоивший Целину, а самое главное – уцелевший в годы репрессий, Ильич-второй на дух не переносил экстремизма Ильича-первого и тем более Иосифа Виссарионовича. Достигнув к старости высшего государственного поста, прихлопнув волюнтаризм в лице Хрущева и перехитрив своего прямолинейного противника Александра Шелепина («железного Шурика»), Брежнев с энтузиазмом предался радостям жизни. И эта сторона деятельности советского лидера, идущего якобы «ленинским курсом», показывала, куда в конечном счете должны будут прийти не отягощенные старым идейным багажом новые поколения – прежде всего семидесятники*.

В первые годы своего правления Брежнев еще много работал и умеренно отдыхал, но в 1968 году на фоне трагических чехословацких событий здоровье резко ухудшилось [Савин, Дённингхаус 2024: 603–613]. И с тех пор единственное, что его по-настоящему заботило, так это продление собственной жизни, а также немногие ее радости, прежде всего охота [Брутенц 2005: 33]. Охотился он весьма своеобразно. О том, как это происходило, лучше всего свидетельствует случай, когда Брежнев потащил с собой на кабана Юрия Андропова. Тот стрелял в воздух, но егеря все равно принесли «раненного» им зверя [Бовин 2003: 253]. Промахиваться столь высокопоставленные персоны не могли.

Пока болезни его не подкосили, Брежнев был улыбчив, обаятелен, общителен. Выступал хорошо, особенно в неофициальной обстановке [Савин, Дённингхаус 2024: 25–27]. Расчувствовавшись, мог декламировать стихи. Например, Есенина.

В политике Ильич отдал свою душу миротворчеству, и, хотя на его совести – вторжение в Афганистан, следует все же признать, что генсек в целом оказался стариком незлобивым (во всяком случае, по советским меркам). Лагеря, психушки, запреты на выезд были скорее не зовом души, а элементами системы, которую, думается, он воспринимал как должное, со свойственным всякому сибариту цинизмом. Мол, если кто нарывается, сам не живет и другим не дает, так пусть пеняет на себя.

С экономикой Брежнев расправлялся запросто, не мелочась. В дела вникать не стремился, но коли решил что-то сделать, то не экономил. Когда в брежневском окружении созрел план строительства БАМа – дорогостоящей Байкало-Амурской магистрали, – о принятии решения заранее не информировали ни премьера Алексея Косыгина, ни главу Госплана Николая Байбакова. БАМ нужен был для укрепления границы с Китаем, а потому ресурсы уже не имели значения. «У Байбакова при оглашении соответствующего предложения брови буквально поползли вверх от удивления, и он, соглашаясь с большим стратегическим и экономическим значением подобного проекта, принялся возражать… Возражал и Косыгин, хотя менее резко, сказав, что все это надо еще взвесить, обдумать. Но Брежнев оборвал их и положил конец обсуждению, заявив определенно: „Нет, чего там: возьмутся военные строители, железнодорожные войска, а главное – бросим клич, призовем молодежь, комсомольцев! А средства – изыскать!“ В этом же стиле обсуждался пресловутый вопрос о повороте русла северных рек, и едва не было принято постановление о начале работ» [Брутенц 2005: 33].

Широта жеста была свойственна Брежневу. Аскетов он не любил. Однажды генсек в шутку сказал Суслову, что члены Политбюро могут скинуться Михаилу Андреевичу на новое пальто. Старое явно утратило должную чистоту, пока сей верховный идеолог боролся за чистоту партийных рядов [Чурбанов 2007: 73]. Сам Брежнев помимо охоты любил дачу, красивых женщин, дорогие иномарки, сигареты, футбол и хоккей, а также азартные игры [Млечин 2005: 78, 94, 108, 232–234]. Из последних, правда, мог позволить себе лишь домино, которому отдавался с упоением на специальном пирсе в Ялте, за что «друзья и соратники» прозвали сие место «Монте-Козло» [Бовин 2003: 163].

В деловых заграничных поездках Брежнев, несмотря на изрядный возраст, иногда расслаблялся «по-молодому». Например, в 1973 году в Америке провел пару дней со стюардессой своего самолета. А жену никогда с собой за границу не брал, хоть это и было принято у зарубежных лидеров. «К чему, – говорил Ильич, – ездить в Тулу со своим самоваром» [Суходрев 2008: 323]. Через несколько лет, когда Брежнев уже тяжело болел и «отключался» даже на партийных съездах, его былое жено- и жизнелюбие породило анекдот: мол, некая дама попросила генсека выделить ей квартиру, поскольку они раньше вместе спали… Дама – в зале, Леонид Ильич – в президиуме [Мельниченко 2014: 275]*.

Наслаждаться куревом Брежневу с возрастом врачи запретили, но он и здесь находил выход в духе умеренного гедонизма. Сажал, например, в кинозале возле себя активно курящего помощника и вдыхал дым его сигареты [Печенев 1991: 38].

Услаждал генсек, впрочем, не только тело, но и душу. Нравилось Брежневу всеобщее восхваление его имени. Бурные продолжительные аплодисменты во время выступлений на съездах служили для него своеобразным допингом, и он требовал от спичрайтеров соответствующей пафосности [Бовин 2003: 258].

На «зов души» Брежнева система откликалась подхалимажем. Все позитивное связывалось чиновниками, пропагандистами и журналистами непосредственно с горячо любимым генсеком. Что бы ни происходило вокруг – во всем находили его заслугу. Острословы откликнулись на это стишками: «На дворе утихли вьюги, прилетели два грача, это – личная заслуга Леонида Ильича» [Бакланов 1999: 234].

Любил генсек не только чтобы хвалили, но и чтобы дарили. Самой знаменитой его коллекцией была коллекция зарубежных автомобилей. Купить их напрямую в условиях советской системы было трудно (бюджет таких трат не предполагал), поэтому советские дипломаты при подготовке международных переговоров машины для Брежнева «выцыганивали». Наша сторона давала понять партнерам, что лучшим подарком генсеку будет авто. Тем приходилось раскошеливаться. От англичан советский лидер получил «Роллс-Ройс», от немцев – «Мерседес», от французов – «Ситроен». У американцев денег на такие щедрые дары в бюджете не имелось, а потому они обратились за поддержкой к дружественному бизнесу. В итоге к коллекции Брежнева прибавился еще и «Линкольн-Континенталь». Гонял он на «подарках» чрезвычайно лихо. Как-то раз на огромной скорости прокатил американского госсекретаря Генри Киссинджера от своей резиденции в Завидово до пирса. А затем заложил еще крутые виражи на катере [Суходрев 2008: 306, 324]. Привычки «новых русских» из поколения семидесятников формировались, как видим, задолго до появления в нашей стране самих «новых русских». И это не случайно: сталинское поколение, вознесшееся на быстрых социальных лифтах, любило не идеи коммунизма, а блага, связанные с карьерой.

Даже мелочами Ильич не брезговал. На даче в Завидово у него имелся большой письменный стол. Брежнев любил выдвигать время от времени какой-нибудь ящик, где хранились подношения – часы, перстни, запонки. Он с явным удовольствием все это перебирал и демонстрировал своему гостю, комментируя каждую вещицу: «Вот видишь, ты не думай, что это пустая побрякушка. Этот перстень мне подарил товарищ Алиев» [Черкасов 2004: 455].

И конечно же, Брежнев обожал всевозможные знаки отличия. Даже Хинштейн согласился, что половина наград – форменное бесстыдство [Хинштейн 2011: 332]. На груди генсека под конец жизни уже не хватало места для орденов и медалей, причем не только Советского Союза, но и всех тех стран, которые хотели выслужиться перед «старшим братом». Как только носил старик такую тяжесть!

Работать при этом Брежнев не сильно стремился. Однажды пожаловался своему переводчику: «Да-а, ну и коллеги у меня: кто в отпуск, кто еще куда-а… А ты сиди один, дядя Леня, и мудохайся…» [Суходрев 2008: 326]

Словом, Брежнев любил все то, что впоследствии стало атрибутами «новых русских» из поколения семидесятников – эдаких жизнелюбов-середнячков, не претендующих на превращение в олигархов. Возможно, в другое время и в других обстоятельствах он не прочь был бы проехаться по миру – не с познавательной целью, а так… развеяться. Но у советских вождей, тем более столь высокого ранга, поездки для расслабления за рубеж были не приняты. В итоге отдыхал Брежнев, как и прочие лидеры страны, в «тяжких условиях» элитной госдачи, где вынужден был ограничиваться просмотром «Альманаха кинопутешествий» и фильмов о природе, о зверюшках [Арбатов 2002: 352]. Боевики, кстати, не слишком его привлекали. Добрый был дедушка, порой даже сентиментальный.

Конечно, кроме чад, домочадцев и партийных аппаратчиков разных мастей в советском обществе имелся еще народ. Но его Брежнев видел лишь два раза в год по большим рабоче-крестьянским праздникам. Да и то лишь с трибуны мавзолея, мимо которого проходили нестройными рядами демонстранты, выражавшие по приказу начальства безудержную любовь к власти. Брежнев смотрел сверху на имитацию народного обожания, и люди, наверное, сливались для него в безликую толпу, над которой отдельными доминантами возвышались его собственные портреты. Чаяния народные оставались для генсека трудноуловимыми, а потому таким народом вполне можно было пренебречь.

Семидесятники прекрасно чувствовали на себе откровенное пренебрежение партийно-государственных верхов. Меньшая их часть готова была аплодировать системе, если откровенный подхалимаж способствовал успешному продвижению по карьерной лестнице. Большая же часть поколения просто безмолвствовала, как задуренный боярскими интригами пушкинский народ из «Бориса Годунова». Однако при этом семидесятники воспринимали образ жизни правителей, о котором бродила молва, как единственную истинную ценность в рассыпающейся на глазах коммунистической системе. Американский наблюдатель, который в 1972–1976 годах учился в Москве, обнаружил в студенческой среде (и в целом в «среднем классе») нарастание пессимистических настроений насчет перспектив социального строя в целом и экономики СССР в частности. Еще в 1960‑х годах, по его оценке, подобного пессимизма не наблюдалось [Bushnell 1980: 179–199].

В июне 1979 года на переговорах Брежнева с президентом США произошел кошмарный случай, который при неблагоприятном стечении обстоятельств мог бы перевернуть ход советской истории. Во время встречи с Джимми Картером Леонид Ильич чудом остался жив. Нет-нет, на Брежнева не покушались коварные агенты ЦРУ. И вообще, никто лично не хотел ему зла. Советский лидер чуть не погубил себя сам во время торжественного приема. В бокале у него плескалось виски со льдом, но больной, а потому уже туго соображавший Брежнев решил, видимо, что там – привычная водочка. И «хлопнул рюмашку» залпом. В итоге кусок льда застрял в горле. Переводчик Виктор Суходрев, «присматривавший» за стариком, не знал, как выйти из этой кошмарной ситуации. Генсек отчаянно давился и вот-вот мог совсем задохнуться. Но подбежать и хлопнуть его по спине Суходрев не мог: все происходило на глазах Картера [Суходрев 2008: 366].

К счастью, лед сам вышел из горла. Брежнев прожил после этого еще три года. А если б скончался в 1979 году, когда живы были Алексей Косыгин и Михаил Суслов, вряд ли следующим лидером стал бы Юрий Андропов. Более того, возможно при новом генсеке Андропов вообще был бы оттеснен и не смог бы возвысить своего протеже Михаила Горбачева. Не было бы, глядишь, перестройки… Впрочем, не будем фантазировать. Важно лишь следующее: мир увидел, что во главе СССР стоит больной человек, неспособный даже о себе самом позаботиться, не то что об огромной стране. Случай с кусочком льда был самым драматичным, но всего лишь одним из многих, произошедших на глазах у Картера.

Зачитать речь по заготовленной спичрайтерами бумажке Брежнев обычно мог. Но в ходе переговоров приходилось не только излагать выработанную советскими дипломатами позицию, но еще и реагировать на позицию другой стороны. Для того чтобы не выглядеть совсем позорно, советская сторона подготовила десяток листков с возможными вариантами ответов. Листки эти держал при себе Суходрев и выдавал Брежневу в соответствии с реакцией Картера. Генсек в такой ситуации продолжал зачитывать чужой текст, не утруждая больную голову размышлениями. Поскольку это происходило на глазах у американцев, маразматическое состояние Брежнева становилось очевидным. Но самым страшным оказалось то, что Ильич не мог даже сымитировать дееспособность. При ответе на один вопрос потребовалось зачитать лишь часть заготовленного материала. Переводчик быстро вычеркнул лишнее. Но для несчастного главы государства эта комбинация оказалась сложной. Прочтя вслух положенное, он вдруг на глазах у Картера спросил Суходрева: «А что, вторую половину не надо читать?» [Суходрев 2008: 361]

Как-то раз министры Андрей Громыко и Дмитрий Устинов поспорили о том, расцелуются ли Картер с Брежневым [Громыко 1990: 315]. Те и впрямь расцеловались, но Леонид Ильич в этом акте миролюбия оказался пассивной стороной. Он не ждал от Картера подобной активности и постфактум просил переводчика «утвердить» свой сомнительный поступок: «Витя, а ничего, что я с Картером расцеловался? Но ведь это он первый…» [Суходрев 2008: 371]. Президент США прекрасно видел, что происходит с советским лидером. Картер не пытался использовать убогость партнера в собственных целях, но иногда мог сыронизировать. Прощаясь с Суходревом, он добродушно сказал: «Виктор, приезжайте снова к нам в Штаты и привозите своего президента» [там же: 371].

Репутация СССР на мировой арене упала. Понятно, что нашей страны боялись, как боятся сумасшедшего, обладающего оружием. Кто знает, куда могут люди, возглавляемые больным человеком, внезапно зафитилить ракеты. Но уважения к власти, символизируемой Брежневым, ни на Западе, ни даже на Юге не было. Не было даже возможности вести с этой властью серьезные дела. Откровеннее всего на этот счет высказался египетский президент Анвар Садат. «С советскими лидерами, – отметил он в 1975 году, – невозможно иметь дело, они отдыхают по три месяца в Крыму, а потом еще полтора месяца отдыхают от отдыха». «Беда, что это, увы, правда», – записал в своем дневнике Черняев [Черняев 2008: 167].

Печальная эволюция работоспособности Брежнева прослеживается и по его собственным «Рабочим и дневниковым записям». Если до середины 1970‑х годов это действительно рабочие записи, то затем Брежнев в основном фиксировал лишь то, с кем говорил, кому звонил, кого принимал. Содержание разговоров из записей ушло: видимо, потому, что сам их автор уже плохо понимал суть работы. Зато он постоянно описывал нерабочую жизнь: когда стриг ногти, брился, мыл голову, делал массаж, плавал, охотился, проходил медицинские процедуры, обедал. Брежнев фиксировал «показатели» этой жизни, начиная с артериального давления и заканчивая числом охотничьих трофеев [Брежнев 2016].

Другие лидеры были не лучше по своему состоянию. Вот запись Черняева (январь 1977 года). Заседание Политбюро проводится в половинном составе: «Громыко хватил инфаркт, Андропов болеет уже два месяца. Мазуров вышел, но не тянет. Подгорный опять слег. У Черненко осложнение на легкие после гриппа. Капитонов вчера попал в больницу. Суслов все-таки основательно заболел, хотя крепился несколько недель. Соломенцев тоже давно болен» [Черняев 2008: 262].

Партократы стремительно старели и, соответственно, болели. Если в 1952 году средний возраст членов ЦК КПСС составлял 48 лет, то в 1961 году – уже 53 года, в 1971‑м – 58 лет, а в 1981‑м – целых 63 года [Daniels 1989: 101]. Еще хуже обстояло дело на самой верхотуре советской иерархической лестницы – в правительстве. Из 68 членов Совета министров, работавших в 1966 году, лишь 18 были отправлены на пенсию или переведены на другую работу к весне 1980 года. И это несмотря на то, что их средний возраст достиг 70 лет [Hough 1980: 73]. Средний возраст членов Политбюро ЦК КПСС в 1981 году (перед смертью Брежнева) тоже составлял 70 лет. Зарубежные эксперты откровенно называли период с 1975 по 1985 год эпохой геронтократического правления Советским Союзом [Resheter 1989: 107–109].

Простые люди, в том числе подраставшие семидесятники, не знали этих деталей, поскольку никто им о реальном состоянии здоровья правителей не сообщал. Но достаточно было взглянуть на старых людей, с трудом выстаивавших по праздникам свою «вахту» на трибуне мавзолея, как в общих чертах все становилось ясно. А относительно Брежнева, который вынужден был прилюдно выступать, уж точно не имелось секретов. Тем, кто смотрел телевизор на рубеже 1970–1980‑х годов, престарелый генсек запомнился в основном ужасной дикцией, вызванной болезнями, и сильно разросшимися бровями. Последняя деталь даже нашла отражение в анекдоте: появится, мол, новый герб СССР – двубровый орел [Мельниченко 2014: 269]. Выносить речи Брежнева телезрителям было тяжело. Зрелище получалось трагикомическое. Один глубоко верующий баптист в беседе с друзьями, которых намеревался обратить в свою веру, нарисовал такую картину: «Хорошие вы ребята, а вот неверующие, в ад попадете. А в аду никаких сковородок – только газета „Правда“ и телевизор, по которому все время Брежнев выступает, и ни кофе, ни чаю» [Ронкин 2003: 259].

В 1974 году Ильич уже плотно сидел на транквилизаторах [Савин, Дённингхаус 2024: 621]. Больной Брежнев утратил всю свою былую живость. Он занудно читал по бумажке бессодержательные тексты и при этом сам не всегда понимал, о чем идет речь. Примерно с середины 1970‑х годов Брежнев был уже не в ладах с собственным сознанием из‑за букета тяжелых болезней. Об этом рассказывает кремлевский врач Евгений Чазов. Он полагает, что медсестра Н., которую больной Брежнев особенно сильно любил, оказывала на положение дел столь сильное воздействие, что стала одной из важнейших причин развала советской системы. Скорее всего, врач все же преувеличивает роль медсестры в истории, но то, что на несчастного, плохо соображавшего Брежнева мог повлиять человек, имевший к нему доступ, трудно оспаривать. По свидетельству Чазова, в конце 1970‑х годов один из советников генсека мотивировал выход из аналитической группы тем, что «не может работать, если внешнюю политику определяет Галя Дорошина». Эта женщина привозила Брежневу на дачу документы из ЦК и пальцем показывала, где следует поставить подпись. Конечно, она не определяла политику страны, но, как ни печально, глава ядерной сверхдержавы подписывал лишь то, на что указывал ее палец [Чазов 1992: 88, 117]. По свидетельству сотрудника ЦК Вадима Печенева, Дорошина была для Брежнева чем-то вроде няньки. «Она порой „переводила“ ему сказанное (с русского на русский) на „читках“ (либо на просмотрах кинофильмов) – видимо, он плохо слышал иногда, хотя все читали тексты громкими голосами» [Печенев 1991: 34].

Обилие таких фактов не мешает некоторым авторам утверждать, будто Брежнев был одним из самых искусных мастеров политической игры, причем не только в 1960‑х годах, но даже в последние годы [Thatcher 2002: 32]. Увы, Леонид Ильич чисто по медицинским показателям не мог умело манипулировать соратниками, и те, кто имел с ним дело, прекрасно это понимали.

Первую половину 1980‑х остряки прозвали пятилеткой похорон правительства. Немощные геронтократы уходили из жизни один за другим. Косыгин… Суслов… Брежнев… Устинов… Андропов… Черненко… Болезни каждого лидера власть пыталась маскировать, но делала это неумело. Когда умирал Андропов, пропаганда долго опровергала слухи о его смертельной болезни и твердила всего лишь о простуде вождя. Но ни Запад, ни СССР обмануть не удавалось. Наш черный юмор породил тогда анекдот. Сыну Андропова направлена телеграмма: «Срочно приезжай. Твой отец окончательно простыл». А французская газета «Фигаро» за месяц до кончины генсека опубликовала «кощунственную карикатуру, изображавшую бравого генерала, который, приставив микрофон к открытой могиле, говорит, обращаясь к журналистам: „Товарищ Андропов будет счастлив лично опровергнуть эти сплетни“» [Андреотти 1989: 193, 195].

Конец Брежнева был символичным. Однажды, когда престарелый генсек посещал завод, производящий космические корабли, на него упал помост с людьми, забравшимися взглянуть на явление вождя народу [Млечин 2005: 511]. Брежнев выжил каким-то чудом. Отделался ободранным ухом и переломом ключицы. Но через полгода все же скончался. Возможно, полученный шок ускорил кончину.

Символичная вышла история. Ракеты наша экономика делать могла, но соорудить приличную деревянную площадку оказалась не способна даже к визиту вождя. Семидесятники этой истории не знали, но в целом все видели и понимали. Геронтократический эпилог печальной повести о построении коммунизма в СССР серьезно повлиял на традиционный российский конфликт общества и власти. К началу 1980‑х годов он достиг, наверное, не меньшего накала, чем при последних днях династии Романовых. Новому поколению трудно было идентифицировать себя со страной, возглавляемой жалкими вождями. Конечно, как в любом поколении, кто-то из молодых людей больше любил Родину, кто-то – меньше, но в целом патриотизм у семидесятников не был доминирующим чувством. И это накладывалось на такие свойственные поколению черты, как прагматизм, неверие в высокие слова и стремление к достижимым целям.

Один из моих собеседников Антон Губанков (1965 г. р.) в детстве был председателем пионерской дружины школы. Он признавал, что испытывал чувство гордости, когда во главе этой дружины шел по Дворцовой площади в День пионерии (19 мая). Он отмечал, что многих охватывал восторг, если вдруг большой стадион начинал петь «Наша Родина – революция». Рассказ Губанкова о единении на демонстрации как будто списан с романа Веры Кетлинской «Здравствуй, молодость» о юношах и девушках 1920‑х, но я полагаю, что Антон не цитировал, а искренне излагал собственные чувства. «В 12 лет, – говорил он, – я испытывал чувство комфорта оттого, что живу в великой стране. Коллективные камлания, знамена, красные галстуки, полувоенная символика, братство у костра в пионерском лагере возбуждающе действовали на советских мальчиков». Однако все это, по оценке Губанкова, было эффективно лишь до того, как на экранах стал появляться трясущийся Брежнев. Повзрослев и поднявшись в иерархии до уровня секретаря комитета ВЛКСМ школы, а затем филфака Ленгосуниверситета, Антон стал глядеть на происходящее иначе: «Моя артистичность позволяла воспринимать комсомольскую риторику как игру» [Губанков. Интервью]. Губанков был ярким, творческим человеком и трагически погиб в 2016 году в авиакатастрофе вместе с группой артистов, вылетавших на авиабазу в Сирию.

В театре «Современник» 7 ноября 1967 года (50 лет Октябрьской революции!) состоялась премьера абсолютно шестидесятнической пьесы Михаила Шатрова «Большевики», в финале которой исполняется «Интернационал». Проникнувшись революционным пафосом, зал рыдал от чувств под звуки этого знаменитого гимна КПСС. Год спустя (после августа 1968-го) никто уже не рыдал. Более того, сами артисты вместо слов «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…» пели «до основанья… А зачем!?» [Козаков 1996: 190–192].

И впрямь теперь неясно стало, ради чего разрушать мир. Иллюзии ушли. В 1970‑х годах сформировалось «общество потерянных целей» [Гинсбург 1989: 282]. Мир надо было принимать теперь таким, каков он есть. Брежневское руководство решило подморозить страну после оттепели. Глядя на то, как быстро события в Праге продвинулись от намерений скорректировать экономическую систему ко всеобщим призывам радикально демократизировать тоталитарный строй, советские лидеры решили, что проще будет остановиться на месте. Знаменитый анекдот брежневской эпохи четко отразил трансформацию намерений власти:

Движется поезд. Как в революционной песне, «наш паровоз вперед летит, в коммуне остановка…». До коммуны, впрочем, не доехали. Остановиться пришлось раньше: кончились рельсы. Из первого вагона вышел Ленин, взялся за бревно: организуем субботник, товарищи, все на строительство трассы! Построили путь, двинулись дальше. Через некоторое время опять встали по той же причине. Вышел Сталин, позвал охрану: машиниста расстрелять, помощника сделать машинистом. Тот сотворил невозможное. Каким-то чудом рельсы со шпалами образовались, поезд вновь двинулся в путь. Следующий кризис разрешать довелось Хрущеву. Никита Сергеич забегал, засуетился: разбираем пути сзади, переносим вперед. Худо-бедно опять поехали. И вот наконец Брежнев. Не спеша вышел из вагона, поглядел вокруг, оценил масштабы бедствия… И снова к себе в купе: закрыли двери, товарищи, задернули шторы, дружно раскачиваем вагон – делаем вид, будто мы едем.

В 1970‑х всем стало ясно, что мы лишь делаем вид, будто едем. При Хрущеве приняли Программу КПСС, где шла речь о построении материально-технической базы коммунизма к началу 1980‑х. При Брежневе «строители коммунизма» быстро приближались к обозначенному сроку, понимая, что до коммунизма им как до иных планет. Светлых перспектив никаких не осталось, но жить-то каким-то образом надо. И люди жили, подменяя былые мечты о светлом будущем прагматичным усовершенствованием настоящего. Настолько, насколько это дозволялось в рамках тех правил игры, что были заданы советской системой. Старшие поколения приспосабливались, адаптируя свои представления о жизни к реалиям брежневской эпохи. Молодые же не столько приспосабливались, сколько исходно формировали свое сознание в условиях, когда поезд, который должен везти в коммунизм, стоит на месте, но все делают вид, будто едут.

«Воспитательное поражение режима очевидно. <…> Воспитывает жизнь, а не цитаты» [Иваницкая 2016]. Так получились семидесятники. Не верящие ни в какой коммунизм, не знающие великой мечты, не склонные к большому общему делу, не надеющиеся пережить брежневскую систему и даже не размышляющие о том, придет ли этой системе конец. Но зато прагматичные и рационалистичные – стремящиеся извлечь максимум возможного из того, что имеется в настоящий момент, поскольку бессмысленно откладывать жизнь на потом. «Потом» ведь будет примерно такое же, как «сейчас». Я полагаю, что именно с этих позиций имеет смысл рассматривать ранние этапы биографий известных семидесятников.

То, о чем пойдет речь в дальнейшем, легче понять, наверное, если сразу же взять быка за рога. Точнее, взглянуть на судьбу поколения через фигуры самых ярких и известных его представителей. В августе шестьдесят восьмого Путину (1952 г. р.) не исполнилось и 16. Он был юношей, обдумывающим житие и решающим, «делать бы жизнь с кого». Как известно, в соответствии с рекомендацией Владимира Владимировича Маяковского, данной в поэме «Хорошо», Владимир Владимирович Путин решил делать жизнь с товарища Дзержинского. И даже зашел на Литейный, 4 («Большой дом» – здание КГБ в Ленинграде), чтобы выяснить, как попадают туда на работу. Встретивший юношу «ответственный товарищ» посоветовал для начала получить высшее образование. Лучше всего – юридическое. Что Путин и сделал, превратившись со временем в профессионала, чья реальная жизнь сильно разошлась с мечтой о геройских буднях разведчика. Мечта формировалась под воздействием шестидесятнических книг и фильмов типа «Щит и меч» (телевизионный хит конца 1960‑х), в которых наш разведчик, герой-одиночка, добивается того, чего не могли сделать целые армии. Но в реальной жизни герой должен был методично работать с агентурой, превратившись, как отмечал сам Путин, в специалиста по общению с людьми [Колесников, Тимакова, Геворкян 2000: 24–25, 41]. Киношный разведчик Александр Белов (он же Иоганн Вайс) в считаные мгновения преображал мир чудовищным напряжением сил. Владимир Путин не преображал ничего – жил за границей, ходил на службу, пил пиво, общался с людьми, получал новые звания, приобретал опыт, который в конечном счете и обусловил невероятный по меркам 1970‑х годов взлет карьеры. Если верить мемуарам его дрезденского сослуживца, Путин стал трудягой-индивидуалистом, полностью погрузившимся в семью, в воспитание дочерей и уверявшим, что пользу стране приносит тот, кто думает прежде всего о себе [Усольцев 2004: 116, 135, 201, 240].

Дмитрий Медведев (1965 г. р.) на 13 лет моложе Путина. Шестидесятничества он не застал вообще. Когда советские танки давили Пражскую весну, ему было лишь три годика. И для него в жизни вообще никогда не было избыточного романтизма, как отмечал сам Медведев в беседах с журналистом Николаем Сванидзе. «Не помню, чтобы мы мечтали завоевать мир», – уточняет одна из медведевских однокурсниц. И в добавление к этому очень точно подмечает, что случаи выбора романтической профессии имелись (пойти в милицию – бегать по крыше с пистолетом), но при выборе между аспирантурой и чем-то более близким к романтике всегда предпочтение отдавалось первому варианту. Ведь это – статус, это востребованность, это высший уровень [Сванидзе 2008: 154–156].

Егор Гайдар (1956 г. р.). Он был внуком самого романтичного советского писателя Аркадия Гайдара. Более того, Егор Тимурович был сыном того легендарного Тимура, именем которого (если быть точным, то, конечно, именем гайдаровского литературного героя) было названо в советскую эпоху целое тимуровское движение. Раннее детство главный российский реформатор провел на Кубе, где его отец-журналист общался с романтическими персонажами – Фиделем Кастро, Раулем Кастро, Эрнесто Че Геварой и другими героическими «бородачами» эпохи. Однажды, когда машина отца застряла в болоте и Тимур Аркадьевич отправился искать подмогу, малыш Егор остался с пистолетом «охранять женщин» [Гайдар 1996: 17]. Ясно, что слово «охранять» здесь можно употребить лишь условно. Но ведь ребенок такое боевое крещение воспринимает всерьез.

Казалось бы, романтика окружала Егора Тимуровича со всех сторон. Вот тут бы и делать ему жизнь с товарища Гайдара А. П., память о котором свято хранила семья, или с товарища Че, которого удалось застать живьем, а не в виде портрета на футболке. Попытка подобного рода и впрямь имела место. Завершая учебу в школе, он печатал антисоветские листовки и готовился распространять их по Москве. Но до осуществления акции дело не дошло. Когда стало известно, что «органы» выследили «Гайдара и его команду», а значит, скоро будут аресты, Егор не стал лезть на рожон, совершая героический, но бессмысленный поступок. С прагматизмом, свойственным настоящим семидесятникам, «команда» сожгла листовки в большом тазу, и с тех пор к нелегальной деятельности Егор Тимурович никогда не возвращался [Чудакова 2013: 233–238].

Жизнь увела вдумчивого юношу в другую сторону. Примерно так же, как увела она Путина от шпионской героики. По зрелом размышлении оказалось, что экономика плохо развивается по «кубинскому сценарию», и Гайдар стал продумывать планы реформ, опираясь на иной опыт, чем тот, который он наблюдал в раннем детстве. В жизни экономиста реализовалась не гайдаровская, а бажовская семейная линия (писатель Павел Бажов – второй дед Егора): «линия человека кабинетного, который выстраивает свой мир вокруг письменного стола, в работе над рукописями, в благодатной тиши библиотеки» [Колесников, Минаев 2021: 197].

Теперь попробую на биографии известных людей наложить собственный опыт. Формальная идеологизация окружала меня, как каждого семидесятника, со всех сторон. Пионерский галстук, комсомольские собрания, поклонение бронзовым Ильичам (памятникам Ленину), политинформации о живом Ильиче (Брежневе), обязательное участие в шумных праздничных демонстрациях… Все это было. И все это нисколько не затрагивало душу. Все это послушно воспринималось как обязательный ритуал, навязанный взрослыми. У меня не было ни желания сопротивляться ему, ни стремления проникнуться высокими коммунистическими идеями. До окончания школы я двигался по накатанной колее, не соразмеряя душевные переживания с формальным общественным церемониалом. Церемониал этот, честно говоря, даже не вызывал чувства скуки, поскольку учеба в школе была значительно скучнее и отнимала значительно больше времени, чем пионерско-комсомольская жизнь. Физика угнетала больше красного галстука, химия была скучнее политинформации, на физкультуре требовалось прыгать через козла, тогда как на демонстрации – просто идти в праздничной колонне.

На демонстрации, кстати, я в детстве ходил с отцом, и это была всего лишь форма семейного общения, а вовсе не идентификация с трудящимися массами. Отец был членом КПСС «по должности», поскольку как хозяйственный руководитель не мог оставаться беспартийным, но коммунистом «по сути» он не был. Меня папа учил быть осторожным, а не убежденным. Учил тихо существовать, а не рваться в бой за все хорошее. И тот единственный выбор, который мне требовалось сделать в юности, был сделан по согласованию с отцом – прагматично и рационально. Поступление на экономический факультет ЛГУ в 1978 году было явным компромиссом. Я знал про себя, что являюсь гуманитарием, хотя кроме истории, литературы и умеренной дозы обществоведения ничего гуманитарного не изведал. Отец не толкал меня в медицину или инженерию, но разъяснял, что в жизни надо не только книжки читать, но и деньги зарабатывать. А история, к которой меня тянуло, грозит судьбой низкооплачиваемого и замордованного детскими шалостями школьного учителя. К деньгам я не рвался, но школу хотелось забыть навсегда. А кроме того, моей мирной натуре претил возможный семейный конфликт. В конечном счете отец предложил приемлемый компромисс: политэкономия, а с ней – судьба вузовского преподавателя: спокойная жизнь, хорошие книжки, лекции-семинары и по деньгам неплохо. На самом деле со спокойной жизнью промашечка вышла – как поступление, так и распределение заставили изрядно понервничать [Травин 2024: 152–154, 164–169], – однако в 17 лет компромисс выглядел для меня подходящим. Выступать перед аудиторией я не боялся, а об идеологической сути науки совершенно не думал. В детстве подобные темы шли мимо меня, поскольку воспринимались как неизбежные правила той игры, которую давно установили взрослые. В голову даже не приходило бороться с ними. Единственное, чего хотелось, – отучиться положенному, чтобы от меня отстали и отпустили к любимым книгам. Таким образом, став экономистом, я успокаивал отца, а сам ждал лишь того времени, когда можно будет спокойно читать труды по истории.

Пять лет в университете я еще надеялся на любопытные открытия, но так их и не дождался. В итоге диплом получал с представлением, что большую часть пройденного можно забыть. Но в основах рынка, истории экономических учений и экономической истории я начал копаться всерьез. Как выяснилось, это была не идеологическая лабуда, а реальная наука, хоть и разбавленная пропагандистской дрянью, неизбежно пронизывавшей жизнь советского гуманитария. С приходом перестройки дрянь ушла, а наука осталась и стала значительно более интересной. Таким образом, компромисс в целом оказался конструктивным, хотя и не по тем причинам, о которых говорил мне отец.

Яркая шестидесятническая духовность, неразрывно связанная с поисками человеческого лица социализма, совершенно не была воспринята прагматичными семидесятниками. Одним из первых понял это в начале 1970‑х проницательный Черняев. Вот его дневниковая запись, сделанная в 1973 году: «Молодежь прагматична, деловита. Готовит из себя специалистов. <…> Работают и живут, ни о чем не думая. <…> И, пожалуй, не молодежь сейчас – „носитель потребности в идеях“. Скорее „поколение комбатов“, людей, вышедших из войны и торопящихся сделать все, что могут, чтобы не допустить <…> утечки духовности» [Черняев 2008: 46].

Из этого точного наблюдения я бы, пожалуй, не стал все же делать вывод о бездуховности семидесятников. Скорее надо сказать, что даже духовность этого поколения оказалась деловитой. Вот пример. В Ленинграде имелось знаменитое кафе с неформальным прозвищем «Сайгон», где тусовались шестидесятники, часами ведшие там споры о судьбах отечества. Воспоминаниями о том времени наполнен ныне огромный том. И есть там, в частности, любопытные странички, написанные игуменом Григорием, которого в миру звали Вадимом Лурье (1962 г. р.). Он прагматично подошел к проблеме духовности, став в конечном счете не только священником, но и автором ряда историко-культурных исследований. Еще в 1970‑х Лурье приходил в «Сайгон» с книгами, садился на подоконник и начинал работать. «Биография действительно независимого ученого при советском строе, – отметил игумен в своих записках, – больше всего зависит вовсе не от успеха борьбы с ненавистными коммунистами, а от успеха борьбы с любимыми друзьями и собственным желанием проводить время с ними, а не с книгами» [Лурье 2009: 422]. Я бы добавил к этому еще и неизбежную борьбу с ленью, апатией, жизненным разочарованием, а также всякими соблазнами.

Семидесятники в основном стали не мечтателями, а профессионалами. Эдакими постсоветскими яппи. Как в хорошем, так и в плохом смысле этого слова. Их творческий порыв, как правило, был сильно приземлен. Они не стремились своротить горы, но тихо копали под ними свой тоннель. От сих до сих. От забора до обеда, как говорилось в одном армейском анекдоте.

Кончено, профессионализм не может быть отличительной чертой одного лишь поколения. Шестидесятникам он тоже был свойственен. Но поколенческие черты наложили на него свою особенность. Шестидесятник много внимания уделял слову, поскольку формировался в эпоху, когда идеология еще способна была убеждать массы, а значит, публичное выражение взглядов являлось сильным оружием. Для семидесятника же не слишком важна публичная фиксация взглядов. Это поколение больше манипулирует массами, чем убеждает их. В политике оно привержено скорее хитрым политтехнологиям, нежели прямому и искреннему общению с избирателями. В маркетинге оно напирает на рекламу, стремясь продать (а то и «втюхать») товар покупателю, обеспечивая тем самым полные прилавки. В прессе семидесятники больше ценят факт и специализированный комментарий, нежели высказывание авторской позиции, агитацию «за все хорошее» и общие рассуждения. В науке представители этого поколения в основном осуществляют не рискованные творческие прорывы в неведомое, а такие исследования, которые обеспечивают публикации в престижных изданиях, хороший индекс цитируемости и уважение в узком кругу коллег. В литературе они склоняются к тому, что можно назвать беллетристической публицистикой, – к описанию жизни, а не к тем размышлениям о духовных проблемах человечества, которыми прославились русская литература и философия. Шестидесятническая эпоха физиков и лириков ушла в прошлое, и воспоминания о ней непопулярны.

Любопытно в этой связи сравнить биографии президента Владимира Путина и писателя, лидера Национал-большевистской партии Эдуарда Лимонова. Причем не только потому, что они стали антагонистами в политике, а еще и потому, что их юность была чрезвычайно похожа. Оба были неблагополучными подростками. Оба откровенно называли себя шпаной. Оба росли во дворе: один – в питерском, другой – в харьковском. Но Лимонов на девять лет старше. Он формировался как явный шестидесятник, а Путин вырос в эпоху прагматизма. И вот результат. Лимонов в конце 1950‑х годов полагал, что «в Советском Союзе должна быть диктатура шпаны, а не пролетариата. Ведь шпана по праву куда более развитая, ловкая и умная, чем пролетариат». Подросток Савенко (такова настоящая фамилия писателя) не просто мечтал о власти. Он мыслил ее в категориях марксизма (пусть примитивных). Революционные идеи мечтатель обосновывал ссылкой на революционную историю страны. На то, что «у большевиков и Ленина тоже была совсем маленькая банда в 1917 г. Однако они взяли власть» [Лимонов 2005: 272]. И недаром в конечном счете созданную им партию Лимонов назвал национал-большевистской. Этот партайгеноссе весь находился в рамках старой советской традиции. И не добился никакого политического успеха (в отличие от литературного). Идеализированные шестидесятнические представления о том, как с помощью «банды» можно приходить к власти, полностью разошлись с реалиями XXI века. У Путина же никакой такой философии не было. Он не фантазировал в юности насчет власти шпаны. Он взрослел, умнел и наконец выбился из шпаны в чекисты, притом что папа-чекист был как раз не у него, а у Лимонова. Путин пытался добиться лишь того, что можно в конкретных условиях, и, конечно, не мечтал о заговорах и переворотах. Революции он однозначно отрицает и всех революционеров осуждает. Понятно, что при ином раскладе политических событий Путин не стал бы президентом, но, скорее всего, оказался бы успешен в постсоветской России. Комплекс конкретных обстоятельств сложился так, что Путин пришел к власти и привел с собой свою группировку – людей более развитых, умных и ловких, чем столь любимый большевиками пролетариат.

Еще один любопытный пример – два брата Игорь (1947 г. р.) и Анатолий (1955 г. р.) Чубайсы. Старший сформировался в период оттепели, младший – уже после подавления Пражской весны. Игорь активно протестовал в 1968 году. Он прошелся с чехословацким флажком по Одессе и, вернувшись в Ленинград, повесил стенгазету с осуждением оккупации. Это могло кончиться исключением из комсомола и университета. Замяли дело с трудом, но вскоре Чубайс-старший уже донимал каверзными вопросами заезжего лектора [Колесников 2008: 33]. По сей день Игорь Борисович остается примером жесткой оппозиционности. Анатолий Чубайс в разговоре со мной отмечал, что брат оказал на него в юности колоссальное влияние, открыв целые пласты мысли [Чубайс. Интервью]. Но, в отличие от Игоря Борисовича, Анатолий Борисович – пример прагматизма. Он в своей жизни сосредоточился не на демонстрации протеста, а на практическом осуществлении реформ. Чубайс-младший всегда был готов к заключению компромиссов ради реализации целей и готов был работать в той системе, которая противоречит его убеждениям. Крохотный шанс на практический успех ему важнее пышной декларации взглядов. Знаменитая программа массовой приватизации Чубайса вся была построена на компромиссах и подвергалась критике с разных сторон, но, как бы мы к ней ни относились, надо признать, что в организационном плане это одна из немногих программ, действительно реализованных в России за последние десятилетия, а не оставшихся на бумаге.

Можно провести любопытное сравнение и двух крупных фигур, непосредственно входивших в команду реформаторов, но принадлежавших к разным поколениям. Егор Гайдар (1956 г. р.) и Петр Филиппов (1945 г. р.) во многом похожи. Они были единомышленниками по всем ключевым вопросам рыночного преобразования страны. Но их пути в команду реформаторов кардинальным образом различались.

Филиппов в советское время не шел на компромиссы с властью. Он отказался по требованию начальства переписывать уже подготовленную диссертацию, где проводилась мысль о неэффективности плановой системы, и в итоге вынужден был бросить науку. Филиппов долго трудился на случайных работах, но не отступал от захватившей его идеи преобразования страны. Он нелегально писал тексты под названием «Что делать», хотя мог за них угодить в лагерь. Для того чтобы заработать денег на «революцию и пропаганду», он стал выращивать цветы и продавать их через колхозный рынок. В перестройку собранные средства были потрачены на нужды демдвижения. В конечном счете Филиппов стал народным депутатом России и автором закона о приватизации, но не удержался в ельцинской системе из‑за нонконформизма [Филиппов 2016]. Гайдар, напротив, от всякого нонконформизма отказался. Он делал карьеру в рамках советской экономической науки, не надеясь на революцию. Защитил кандидатскую и докторскую диссертации, занимал все престижные посты, которые ему предлагались. Возможность читать умные книги и общаться с коллегами вместо того, чтобы крутиться на случайных заработках, позволила Гайдару стать по-настоящему образованным ученым, не только симпатизирующим рынку, но и понимающим, как работает рыночная экономика. Если бы в стране не случилось перемен, он бы остался просто солидным профессором, известным в узких кругах и не повлиявшим на судьбу страны, но благодаря Ельцину Гайдар был призван на ключевой реформаторский пост, где смог свои знания реализовать [Гайдар 1996].

Семидесятники меньше шестидесятников стремились к переменам и, соответственно, меньше нарывались на неприятности. Однако парадоксальным образом именно они оказались лучше готовы к осуществлению реформ. Умный шестидесятник порой дает советы «Господу Богу». Кто реализует их на практике и есть ли условия для их реализации, данного эксперта мало волнует. Семидесятник чаще своего старшего товарища смотрит на возможность реальной реализации. Реже говорит: «А вот надо бы…» или «Россия должна…» [Усыскин 2012: 117]. Он обычно скучнее и суше шестидесятника. Поставленных целей семидесятник добивается не словом, а делом и собственные взгляды засовывает в карман до поры до времени. Причем, если время достать их оттуда так и не настанет, семидесятник сию проблему худо-бедно переживет.

Иными словами, семидесятники профессионально готовы делать любую работу, если она обеспечивает выживание и развитие. «Нас возвышающий обман» легко уступает место «низким истинам». Зато это поколение не зарывается в своем энтузиазме. Когда задачи оказывались реальными, семидесятники не трепались о высоком, а делали дело. Пусть малое, скромное и локальное… Но это было дело.

Порой, впрочем, дело становилось в руках семидесятников большим, помпезным и жестоким. Его они тоже делали без особых сантиментов. «Утечка духовности», о которой писал Черняев, позволяла им сравнительно легко переходить от добра ко злу и обратно, не рефлексируя по данному поводу. Прагматизм, свойственный этому поколению, быстро определял, в каком случае мы можем реально воздействовать на ситуацию, предотвращая печальные последствия, а в каком – нет. Если, по оценке семидесятника, все равно ничего поделать нельзя со злом, то нет и смысла ему сопротивляться. Полезнее встроиться в систему, творящую зло, ради самосохранения. Борьба с ветряными мельницами – черта, не свойственная прагматичному семидесятнику-конформисту.

Каждый читатель в этом месте выставит поколению свою оценку, но я не хочу этого делать. Мне интереснее понять, чем оценить. Возможно, как раз потому, что я семидесятник. Думается, здесь речь идет о приоритетах. Практичность у семидесятника – на первом месте, тогда как духовность – на втором. Там, где шестидесятник, возможно, сразится с ветряной мельницей, падет в этой борьбе, а оправившись, напишет о ней роман, семидесятник сразу наймется в помощники мельника. И напишет подробную инструкцию по помолу. Практический результат в обоих случаях будет приблизительно одинаков, но семидесятник выйдет из кризисной ситуации с целыми ребрами и, возможно, ноющей совестью, а шестидесятник – с переломанными ребрами и с гордостью за себя.

Поскольку семидесятнику в целом не свойственна идеологизированность, то зло он творит без особого удовольствия. Его непросто мобилизовать на творение зла. Семидесятник попытается от подобной «чести» уклониться. Но если такое поведение невозможно, он станет на сторону зла и, по возможности, постарается убедить себя в том, что это добро. Убедить не для того, чтобы стань убежденным, как, скажем, революционное поколение, а только лишь для того, чтобы спать спокойно, не страдать от стрессов и не спадать с лица.

По сути дела, семидесятник – истинный пленник доминирующих в обществе институтов (правил игры). При хороших институтах он хороший человек, при плохих – плохой. Представители революционного поколения делали зло даже при сравнительно приличных институтах царской России, поскольку, как пленники идеи, были убеждены, что творят добро. Шестидесятники могли делать добро (или, скорее, произносить слова в пользу добра) даже при плохих институтах позднего СССР. Опять же в силу того, что были пленниками идеи. Они фиксировали свою позицию в пользу добра даже тогда, когда на деле ничего не могли изменить. Семидесятник же энергично движется вслед за институтами, демонстрируя непревзойденный конформизм. В последние годы мы могли наблюдать столь интенсивное движение подобного рода, что возникал то ли в шутку, то ли всерьез, вопрос: а не двойники ли сменили вдруг множество хорошо знакомых нам людей? Неясно было, как можно столь быстро и столь радикально изменить убеждения. Однако на самом деле менялись скорее не убеждения, а риторика и комплекс используемых в ней аргументов. Убеждений как таковых не было, поскольку они свойственны человеку лишь при сильной идеологизированности. Взгляды и мнения, конечно, были. Иногда даже очень продуманные и взвешенные. Но их семидесятник легко «засовывал в карман» до лучших времен, опасаясь вести себя не практично и не разумно.

В обществе со стабильными демократическими институтами подобная особенность человека не создает больших проблем. Более того, сам человек может даже не представлять себе степени своего конформизма, поскольку на протяжении всей жизни ему не придется пройти через испытания, вынуждающие подстраиваться под требования политического режима. Но в обществе с институтами нестабильными склонность к конформизму и «утечка духовности» при определенных обстоятельствах бросаются в глаза. Трудно сказать, способна ли была бы духовность при отсутствии «утечки» поддержать добро в его борьбе со злом. Скорее всего, на практике она привела бы лишь к одиночным безуспешным атакам на ветряные мельницы. Однако массовая и откровенная демонстрация конформизма большей частью семидесятников в последнее время создает, пожалуй, преувеличенное представление о порочности российского общества, которое все же не столь плохо, как доминирующие в нем институты.

Как-то раз московских студентов 1970‑х годов вывели на улицы демонстрировать дружбу приехавшему в СССР президенту Сирии Хафезу Асаду. Но с демонстрацией ничего не вышло, поскольку семидесятники прагматично попрятались от снега в подъездах и в метро. «Асад им до лампочки», – констатировал Черняев [Черняев 2008: 94]. Революционный интернационализм недавнего прошлого канул в Лету, уступив место заботам текущего дня.

Прагматизм семидесятников хорошо описала актриса Елена Проклова (1953 г. р.). «Я человек земной, – отметила она в мемуарах. – Не в смысле приземленности, а – как бы точно сказать? – трезвый, что ли, мне необходим резон. Я понимаю так распределение своих сил: в первую очередь я должна сделать все для своих близких и себя <…> Дальше есть несколько друзей <…> Остальное – по-разному: как и насколько хватает сил, желания. Иногда это бывают товарищи, работа, иногда совсем посторонние люди, благотворительность <…> Если хватает сил на большее, то это гиганты, люди избранные какие-то» [Проклова 2008: 10].

Слова простые. Наверняка во всех поколениях люди действовали в соответствии с подобным житейским подходом. Лишь «гигантам» удавалось раньше думать о Родине, а потом о себе. Но рационализм других поколений был заслонен часто завесой из слов, которые следовало произносить согласно церемониалу. Признаться в том, что живешь для себя, значило сознательно себя приземлить, дегероизировать, превратить в унылого обывателя. Вряд ли публичное признание подобного рода способствовало бы карьере актрисы 1950‑х годов. А «земная» Проклова откровенно фиксирует это свое качество. Она знает, что трезвость и рационализм теперь – не недостаток, а достоинство. Семидесятники ее хорошо поймут, поскольку в основной массе именно такие.

Вот еще характерный отрывок из Прокловой. «Во времена Великой французской революции жил человек. И кто-то там спросил его: „Что ты делал, когда Робеспьер рубил головы, а Дантон произносил речи?“ На что человек спокойно ответил: „Я жил“. По-моему, он был совершенно прав. Жизнь дается нам один раз, но ее можно и нужно прожить. Сама по себе жизнь – это главное» [там же: 192]. Здесь есть яркий антиреволюционный пафос. Причем содержится он не только в том, как Проклова одобряет выживание обывателя. Слова о жизни как самоцели противопоставлены словам писателя Николая Островского, которые вдалбливали учителя в каждого школьника 1970‑х: «Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы отданы самому главному в мире – борьбе за освобождение человечества».

В трактовке семидесятников жизнь тоже дается один лишь раз, но она уже не предназначена ни для борьбы за освобождение человечества, ни для достижения каких-то иных глобальных целей. «Я не рассчитываю никого перевоспитать, наставить на путь истинный», – заметил как-то Виктор Цой, имевший возможность влиять на тысячи фанатов [цит. по: Житинский 2009: 461]. «Я не знаю ни одной цели, ради которой готов биться головой о стенку», – откликается ровесник Цоя из фильма о семидесятниках «Легко ли быть молодым?», снятого Юрисом Подниексом (1950 г. р.) в середине 1980‑х. А другой герой фильма уточняет: «Моя цель – жить спокойно» [Травина, Травин 2010: 165–166].

«Мелочное» прошлое выходит теперь на первый план, а вопрос о стыде и позоре переносится на задачи сиюминутные. Стыдно не добиться в жизни успеха, позорно не иметь солидного дохода, мучительно больно оказаться не в состоянии прокормить семью и т. д. Причем как стыд, так и позор вряд ли становятся чувствами, определяющими экзистенциальное состояние человека, поскольку «горе длится ровно столько, сколько мы позволяем себе его длить» [Проклова 2008: 23]. Иначе говоря, все поправимо в жизни. Если ты вдруг оказался неудачником, утраченное самоудовлетворение вполне можно вернуть упорным трудом и пересмотром неправильных взглядов на жизнь.

Семидесятник не стесняется признаться в том, что работает ради денег. Артист Андрей Краско (1957 г. р.) отмечал: «В выборе ролей у меня нет никакого принципа, я деньги зарабатываю <…> Хочу, например, дом построить» [Андрей Краско. Непохожий… 2007: 186]. Такой подход не снимает, правда, надежды на большой творческий успех, на великую роль. Однако успех этот в данном поколении редко становится целью, доминирующей над сиюминутной выгодой.

Отказ от глобальных целей ради себя и своих близких естественным образом выводит семидесятников в разряд конформистов. Стремиться к великому можно и нужно. Но нет столь великой задачи, ради которой человек этого поколения стал бы сознательно разрушать себя и свой тесный мирок. В представлениях семидесятника о жизни всегда есть место для отступления. Даже такой радикальный политик, как Борис Немцов (1959 г. р.), не привыкший отступать и трагически погибший из‑за своих убеждений, отмечал, что конформизм, с его точки зрения, «не является отрицательным качеством жизни. Скорее это свойство уравновешенного общества. Общества, в котором революционные перемены не воспринимаются как благо» [Немцов 1997: 64]. А в беседе со мной добавил: «В оппозиции мне комфортнее, чем во власти, но я нормально отношусь к тем, кто считает карьеру важнее убеждений: жизнь-то ведь у нас одна» [Немцов. Интервью]. Эту-то одну-единственную жизнь у него и отняли, поскольку умом своим Немцов был семидесятником, но душой, по-видимому, так с поколенческим конформизмом и карьеризмом не сумел смириться.

Если исходить из того печального тезиса, что необходимость проявлять конформизм во многом определяла характер жизни советского человека, то надо определить, в какой степени изменились те жизненные условия, которые влияли на конформное поведение семидесятника. В сравнении с жизнью других советских поколений это поколение имело существенные особенности. При всей условности такого рода сравнений можно, наверное, все же сказать, что именно в эпоху формирования семидесятников произошел настоящий перелом, отделивший это поколение от его отцов, дедов и прадедов.

Во-первых, промывание мозгов, хотя формально оставалось весьма активным в сравнении с тем идеологическим воздействием, которое существует при демократии, в реальной действительности становилось все слабее из‑за появления многочисленных «ниш», в которых человек оставался наедине с самим собой или в контакте с той группой близких людей, которые придерживались воззрений, радикально отличавшихся от официозных. В школе или в высшем учебном заведении молодой человек подвергался воздействию идеологической системы лишь в ходе сравнительно редко проводимых ритуальных мероприятий (пионерские линейки, комсомольские собрания, праздничные демонстрации) или на занятиях по общественно-политическим дисциплинам. В остальное время пропаганду можно было «выключить»: не слушать радио и не смотреть телевизор, когда оттуда лилось что-то «высокоидейное», забросить за шкаф унылую пропагандистскую литературу и, наконец, вообще уклониться от общения почти с любым политически озабоченным человеком. Если старые советские поколения вынуждены были искать редкие ниши, в которых можно остаться человеком, то семидесятники скорее лишь изредка попадали в ниши, где система откровенно на них давила, не давая сохранять индивидуальность.

Во-вторых, давление системы на человека было в эпоху формирования семидесятников значительно слабее, чем раньше. Как правило, пионерские линейки и комсомольские собрания отличались откровенным формализмом. Праздничные демонстрации превращались в веселые коллективные прогулки, завершавшиеся порой возлияниями в дружеских компаниях, где про формальный праздничный повод почти не вспоминали. Уроки и лекции по истории, философии, политэкономии и научному коммунизму проводились людьми, давно уже ни во что не верившими, кроме зарплаты. Ученикам и студентам необходимо было получить хорошую оценку, вызубрив материал, а не стать убежденными коммунистами. А главное – в дружеской среде ровесников так редко попадался убежденный пионер или комсомолец, что неформальное общение скорее деидеологизировало молодого человека, чем мобилизовывало на борьбу.

В-третьих, в связи с постепенным улучшением жилищных условий советских людей все чаще появлялись чисто бытовые ниши, где можно было отсидеться от назойливой пропаганды. Трудно отсидеться с большом бараке или общежитии, где ты постоянно находишься в едином пространстве с другими людьми. Хотя бараки и общежития сохранялись, многие семидесятники вырастали, миновав эти формы социализации и сохраняя свою индивидуальность. Даже в коммунальной квартире существует небольшое приватное пространство (своя комната), в котором семья способна замкнуться от давления среды и жить своей жизнью. Конечно, коммуналка все равно «потрошит» личность человека, поскольку за дверью комнаты ты можешь оказаться в чуждой среде. Но многие семидесятники росли уже в отдельных квартирах, распространявшихся благодаря массовому строительству. Семья могла собирать «на кухне» близких друзей и поддерживать даже в простых бытовых разговорах свою независимость от системы промывания мозгов. А если условия оказывались столь благоприятными, что подрастающий семидесятник имел свою комнату, то он мог в ней на какое-то время замкнуться даже от воздействия родителей, навязывавших взгляды своего поколения.

Итак, из трех наших больших «К», формировавших советского человека былых поколений, роль коммунизма и коллективизма теперь резко снижалась. Оставался лишь конформизм, но без сопутствующих ему «К» он сильно трансформировался. Какие бы взгляды ни формировались в голове сравнительно независимого от внешней среды семидесятника, он вынужден был играть по правилам системы, если хотел делать карьеру или просто заниматься любимым делом. Однако все реже семидесятник должен был для сохранения психологического комфорта искренне верить в декларируемые системой идеи. Исчезал мир, в котором тебя со всех сторон могли окружать убежденные люди, и жуткий страх одиночества заставлял сомневающегося в декларируемых идеалах бедолагу культивировать правильную веру. Семидесятника все чаще окружали люди безразличные либо даже близкие по духу. Все чаще он мог посмеяться над системой, рассказав в узком кругу политический анекдот, и ощутить, что мягкое фрондирование ничуть не менее психологически комфортно, чем жесткая ортодоксальность.

Новая форма конформизма предполагала, что на внешнем уровне ты будешь произносить все необходимые лозунги, выполнять все положенные ритуалы и сам станешь говорить именно то, чего требует система, если, скажем, делаешь карьеру по партийной, комсомольской или даже административной линии. Ты сам будешь разоблачать диссидента, горя праведным гневом и втайне думая, что «идиота», не желающего играть по правилам, а потому осложняющего всем вокруг жизнь, не жалко выгнать с работы или даже отправить в лагеря [Юрчак 2014: 212–233]. Но под этим «внешним уровнем» ты будешь совершенно другим. На условном «среднем уровне» твой праведный гнев совершенно исчезнет. Ты будешь искренне озабочен лишь собственной судьбой и тем, что с ней связано (судьбой семьи, близких друзей, а также того дела, которое считаешь по-настоящему важным). На этом уровне ты будешь предельно рационален, будешь максимизировать выгоды и минимизировать убытки во всех возможных смыслах. Твоя мотивация будет мало отличаться от мотивации человека, живущего вне тоталитарного общества (с поправкой на то, что требования тоталитарной системы нельзя упускать из виду). Наконец, на «внутреннем уровне» новая форма конформизма допускает существование убеждений, принципиально расходящихся с требованиями системы. Именно допускает, а не формирует, поскольку семидесятник вполне может обходиться без собственных убеждений. Но если он по каким-то причинам приходит к выводу о преимуществах капитализма и демократии, о жестокости и преступности советской системы, о необходимости хотя бы тайно продумывать план перемен, то где-то на малогабаритной кухне, в опустевшей после трудового дня институтской лаборатории или на прогулке с узким кругом друзей начинают формироваться мысли, принципиально отличающиеся от «положенных».

Конформизм семидесятников оказывается чрезвычайно вариативен. «Империя времен упадка», по выражению Булата Окуджавы, сохраняла видимость твердого порядка. В ней было все прекрасно, «судя по докладам». Но под внешней оболочкой можно было обнаружить все что угодно: начиная с сохраняющейся местами, но гораздо более редкой, чем раньше, искренней приверженности советской системе до полного безразличия и даже до тайного недоброжелательства по отношению к ней. В годы перестройки и особенно в эпоху реформ 1990‑х вся эта сложная картина стала проявляться на поверхности, но, если бы горбачевских преобразований не случилось, о реальном менталитете семидесятников наука узнавала бы лишь по отрывочным данным.

Итак, прагматизм, конформизм, профессионализм, невосприятие великих идей, невосприятие больших надежд прошлого, маразматических лидеров брежневской эпохи, невосприятие страны, скомпрометированной этими лидерами… Многое определило черты поколения. Многое определило межпоколенческий разрыв, лишивший семидесятников корней, прораставших в ушедшие эпохи. Но стоит отметить, наверное, и то, что этот разрыв не был бы у семидесятников столь сильным, если бы не готовился заранее на протяжении многих десятилетий предшествующими поколениями. Они отрицали в известной мере свое прошлое и натолкнулись в такой же мере на отрицание самих себя.

Чтобы разобраться в этом, возьму для примера собственную семью. Один из моих прапрадедов по отцовской линии был солидным купцом. В Петербурге у нашей семьи имелось в начале ХX века два магазина, торговавших такой экзотической штукой, как корсетные изделия. Один – на Екатерининском канале (позднее переименованном в канал Грибоедова). От того здания остался сегодня лишь фасад. Точнее, его имитация. В советское время на месте, где был дом с магазином, разместили Центральные железнодорожные кассы – огромный холл размером с футбольное поле. Шум, суета, очереди – никаких тебе корсетных изделий. Второй магазин был на Караванной улице. Тот дом сохранился неплохо. С советских времен на первом этаже размещаются кафе или рестораны. Зайдешь – выпьешь, помянешь ушедший мир корсетных изделий.

Сегодня можно гордиться столь старым купеческим прошлым своей семьи. И я «типа горжусь», как говорили недавно люди, корней не имеющие. Но именно, что «типа». И в этом – серьезная проблема. От прапрадеда осталось одно лишь фото 1902 года. Солидный джентльмен лет шестидесяти. С жестким взглядом. В пенсне. Pater familias. По бокам – «молодые», прадед и прабабка. А еще – два мальчишки: Лева (мой дедушка) и брат его Гриша. Лева постарше, ему восемь. Взрослый, самостоятельный. Стоит меж дедом и отцом. Грише лишь семь. Домашний мальчик. Скромно прижался к коленям матери. Вот и все мое купецкое прошлое. Ни вещей не осталось, ни денег, ни драгоценностей, ни обесцененных временем ценных бумаг, которые можно было бы доставать из старого сундука и вяло перебирать, лелея ностальгические чувства. Даже сундука никакого, увы, не осталось. Жесточайший разрыв эпох, разрыв поколений.

Понятно, разрыв этот во многом определялся объективными обстоятельствами. Революция, уплотнение, квартирный вопрос, «мы наш, мы новый мир построим…», убийство Кирова, массовые репрессии (слава богу, моей семьи они не коснулись!), затем война, блокада, голод, холод, мебель и книги – в топку, эвакуация (для деда), фронт (для дяди Гриши), возвращение, снова квартирный вопрос… Какие уж там артефакты эпохи! И все же дело, пожалуй, не только в этом. С прапрадеда в нашей семье началась модернизация. Началась, как ей и положено было в российских условиях, ближе к концу XIX столетия. На волне роста экономики, обусловленного либерализацией и отменой крепостного права.

В одной из американских книг о модернизации я прочел посвящение автора своей матери (очевидно, местечковой еврейке, перебравшейся в юности за океан) – той, которая «модернизировалась с достоинством и честью!». Прекрасные слова. Мне все время хочется обратить их на своего прапрадеда. Достоинство и честь сквозят во всем его фотографическом облике, который сильно отличается от облика моих предков по материнской линии, о которых шла речь в начале второй главы. У богатых предков в глазах – уверенность в честно заслуженном будущем, у бедных – надежда на то лучшее будущее, которое надо еще завоевать в борьбе.

Прадед мой от бизнеса отказался, стал инженером. Незадолго до революции приобрел доходный дом на Крестовском острове. Представляю, сколько сейчас там стоит недвижимость! Парки, река, свежий воздух, и при этом исторический центр неподалеку. В общем, элитный район Питера. Прошла бы в стране реституция – жить бы мне в Куршевеле безвылазно. Впрочем, вру. Документов-то, свидетельствующих о моих правах, все равно в семье никаких не сохранилось.

Важно другое. Похоже, семья уже в дореволюционное время стремилась сознательно отказаться от местечкового прошлого. Забыть про купецкие корни. Сделать исходной точкой своего взлета не дальнюю глубинку, а блистательный Санкт-Петербург. Мальчишек своих прадед отдал в лучшие гимназии. Затем оба получили высшее образование. А при репрессивном большевистском режиме случился второй акт разрыва поколений. «Предка-эксплуататора» стало опасно вспоминать. Разрыв стал не просто нашим семейным выбором. Он оказался самой рациональной формой существования в новых условиях. Более того, с позиций иррациональных, с позиций великой мечты и светлого будущего вспоминать про торговлю корсетными изделиями тоже было как-то не comme il faut. Вот если б прапрадед был революционером! Если б метнул бомбу в царя на Екатерининском канале вместе того, чтобы держать там неподалеку магазинчик!

Дедушку Леву и дядю Гришу я расспросить о наших истоках не успел. По дурости и малолетству. А позже, когда заинтересовался прошлым и стал говорить с отцом, выяснилось, что он уже ничего об этом не знает. Его родители были простыми учителями, народной интеллигенцией. Своеобразной «прослойкой» между рабочим классом и трудовым крестьянством, как утверждали марксистские учебники. В общем, мой папа обладал нормальным социальным происхождением. У него были вполне благополучные родители – не из бараков, не с заводских окраин. И в то же время не нэпманы, не враги народа, не ренегаты, не уклонисты, не ревизионисты и не оппортунисты. Жить можно. И можно получать хорошее советское образование. Можно существовать в системе совсем иных ценностей, чем те, что принес с собой мой прапрадед. Богатое корсетное прошлое в систему новых ценностей уже не вписывалось никоим образом.

Разрыв поколений оформился окончательно. Опасные страницы семейной истории стремились забыть. В некоторых семьях документы, оставшиеся от прошлого, даже уничтожались сознательно, если вдруг случайно обнаруживались в укромных уголках квартир и домов [Рыбаков 2010: 6]. Мой собеседник историк Николай Преображенский (1958 г. р.) рассказывал, что его семья в 1967 году получила наследство маминой сестры из Италии – в том числе богатый литературный архив: переписка с Буниным, тексты Сухотиной-Толстой и многое другое. Мать сожгла все, кроме бумаг Сухотиной-Толстой, которые передала в Пушкинский Дом [Преображенский. Интервью]. Выросшее при Сталине поколение страшно боялось документов, полученных из эмиграции: как бы чего не вышло!

У вице-премьера и министра финансов в 2000–2011 годах Алексея Кудрина (1960 г. р.) отцовская линия идет из Костромской губернии. В 1929 году на волне раскулачивания и высылок его предки были принудительно отправлены в Сибирь. Дед воевал, был тяжело ранен под Кенигсбергом. Он оказал на внука очень большое влияние. В Сибири (в Томске) родился отец Алексея, ставший советским офицером. По материнской же линии родня Алексея Леонидовича – латыши. «Хочешь узнать мое прошлое – пересмотри „Долгую дорогу в дюнах“», – сказал он мне, ссылаясь на старый советский фильм о латышах, зажатых между двумя державами. Латышскую ветвь семьи Кудрина репрессировали после вхождения Прибалтики в состав СССР. Деда выслали в Сибирь, поскольку он был офицером запаса латвийской армии. С «Советами» не воевал, но тем не менее пострадал. Погиб в сталинском лагере. Об этой стороне семейной истории внуку почти не рассказывали: бабушка решила не настраивать дочь против советской власти. Так было для семьи безопаснее. Поэтому мать Кудрина мало интересовалась политикой и историей Латвии. Даже латышский язык стала учить, лишь вернувшись на родину в 1956 году. Замуж вышла за русского офицера, что сильно осложнило ее пребывание в латышской среде [Кудрин. Интервью].

Глава ФКЦБ Дмитрий Васильев (1962 г. р.) выделил значение города в жизни своей семьи. У прабабки было три парикмахерских, но об этом говорили между прочим. Главным же считалось то, что семья городская. В ней было семь поколений петербуржцев, и этим следовало гордиться [Васильев Д. Интервью].

У экономиста, президента Леонтьевского центра Ирины Карелиной (1956 г. р.) дед был весьма состоятельным человеком. Но отец – военный летчик, командир полка, Герой Советского Союза – дочери об этом не говорил. И в анкетах данный факт не указывал [Карелина. Интервью].

У социолога профессора Владимира Костюшева (1955 г. р.) отец тоже был летчиком и тоже неохотно говорил о крестьянском прошлом семьи. Бабушка по материнской линии была из раскулаченных, но рассказала об этом внуку только тогда, когда он начал расспрашивать ее уже в студенческом возрасте [Костюшев. Интервью].

Рассказ о «потерянном прошлом» в различной форме мне приходилось слышать от многих моих собеседников. Новый мир в Стране Советов строился «типа» с чистого листа не только на государственном уровне, но часто и на семейном. А как выяснилось, что этот новый мир не вполне задался, связи с прошлым уже оказались утеряны. «Чистый лист» можно было скомкать, что, в общем, и сделали семидесятники. Но обнаружить в архивах «лист, фиксировавший историю рода», увы, не удавалось. Так стартовало в жизнь мое поколение.

Впрочем, утрата прямых связей с прошлым еще не означала утраты связей косвенных. Межпоколенческий разрыв компенсировался культурными контактами. По крайней мере, в таком городе, как Санкт-Петербург.

В старой квартире, где дедушка, бабушка и дядя Гриша жили с войны, окна смотрели прямо на канал. Я обожал этот вид и часто торчал у подоконника, не понимая толком, что привлекало меня в мире, находящемся по ту сторону стекла. Стоячая вода, на которой весной медленно колыхался скопившийся за зиму мусор? Гранитные тумбы с решеткой, обрамлявшей канал? Ступени, ведущие вниз, в место слияния воды и гранита? Немного деревьев – чахлая зелень городского центра? Прямо напротив, по ту сторону канала, на углу Казначейской улицы жил когда-то Федор Михайлович Достоевский. А дальше, вглубь, при пересечении Казначейской и Столярного стоял другой его дом – тот, где написано «Преступление и наказание». Тут же рядом находился и «дом Раскольникова». Отсюда он выходил с топором, чтобы порешить старушку-процентщицу. Ее жилище – дальше по каналу, 730 шагов. К старушке Родион Романович шел, по-видимому, через широкий каменный Кокушкин мост – первый питерский мост, название которого я заучил в раннем детстве. Но, выходя со Столярного на Сенную, Раскольников пробирался через узкий деревянный мостик, пригодный лишь для пешеходов. И в этот миг я мог его видеть прямо из окна.

Смешно? Нисколько. Сегодня мне мнится, что времена моего детства почти смыкаются с эпохой Раскольникова и крайне далеки от наших дней. А может, я просто застрял в достоевщине и все не выберусь никак в мир, созданный моими ровесниками-семидесятниками? Вид из окна – второй культурный пласт, заменяющий прямые связи с прошлым, утраченные в силу превратностей эпох. Та царскосельская статуя, к которой меня водили летом, и Петербург Достоевского, что виден был из окна постоянно, значат сегодня гораздо больше, чем магазины корсетных изделий или наша семейная резиденция на Крестовском. Жизнь Раскольникова я знаю лучше, чем жизнь его современника – моего прапрадеда. Такой вот выходит культурный парадокс. Я чувствую все душевные муки сочиненного Достоевским героя, но о внутреннем мире человека, связанного со мной кровным родством, могу судить лишь по выражению глаз на старом фото.

Примерно о том же говорит драматург Мария Арбатова (1957 г. р.): «Я не понимаю половины мотиваций своих предков, понимаю только одно – они жили при другом гуманитарном стандарте» [Арбатова 1999: 3]. И то, что Арбатова подробно реконструирует прошлое своей семьи, ничего в ситуации разрыва поколений не меняет. Я тоже восстановил кое-что из прошлого благодаря жене, долго, упорно и профессионально работавшей в архивах. Схемы родства и последовательность событий восстанавливаются, но понимание, утраченное на переломах истории, нет. Недаром Мариэтта Чудакова назвала советскую систему «обществом, в котором естественная связь между одновременно живущими поколениями была пресечена, передача традиции – отменена» [Чудакова 1998: 75].

В такой ситуации лишь культура предоставляет возможность компенсировать потерю семейного прошлого. Но вопрос состоит в том, как мы сей возможностью пользуемся? Во всяком случае, перед семидесятниками данная проблема стояла чрезвычайно остро. Они могли бережно, по кирпичику, реставрировать утраченный мир, воспользовавшись уцелевшим культурным багажом. Но столь же легко могли махнуть рукой на прошлое и быстро рвануть вперед, к реальному миру, не глядя на то, как бедный, безумный студент Раскольников суматошно мечется с топором вдоль длинных оград Екатерининского канала.

Царскосельская статуя, Петербург Достоевского… Что дальше?

Мой третий культурный пласт выглядит совсем неожиданно. Красная сафьяновая книжечка. Совсем маленькая и плоская, легко влезающая в карман. Сбоку застежка. Вынимаешь клапан, раскрываешь… Ба, да это же шахматная доска. «В отделениях, по сторонам самой доски, были целлулоидные штучки, похожие на ноготки, и на каждой – изображение шахматной фигуры. Эти штучки вставлялись так, что острая часть въезжала в тонкую щелку на нижнем крае каждого квадрата, а округленная часть с нарисованной фигурой ложилась плоско на квадрат». Да-да, это та самая доска, что сгубила бедного шахматиста – еще одного страдальца великой русской литературы. Владимир Набоков в «Защите Лужина» описал ее чрезвычайно точно. Знаю это потому, что сафьяновая книжечка сейчас лежит прямо передо мной. Осталась от деда, который начинал играть в шахматы вместе с великим Алехиным. Именно Алехиным, а не Алёхиным. Дед с детства приучил меня к правильному произношению фамилии чемпиона, к тому, как он сам просил себя называть. А главное – он приучил меня к игре. Не слишком, правда, успешно. Дальше второго разряда ученик не пошел. И дед – кандидат в мастера – не стал бы сейчас мною гордиться. Но в те давние годы внучок для своего возраста играл неплохо. И по весне, когда таял лед на канале, а в Юсуповом саду появлялась первая зелень, дед брал меня за руку и вел длинным проходным двором на Сенную. Оттуда – направо по Садовой. Совсем чуть-чуть – и мы уж в Юсуповом. В Юсуповом, а не в Юсуповском: мы именно так его называли согласно дореволюционной традиции. В саду слева от входа по сей день возвышается небольшая горка. Нынче обычно пустынная, а в те времена – в самом конце 1960‑х – на горке, на расставленных там скамейках всегда собирались любители шахмат. Дед сажал меня сразиться с игроком, который был раз в семь, а то, пожалуй, и в десять старше.

Шахматный мир был виртуалом докомпьютерной эпохи. В него при известном воображении уходили порой с головой. Бедняга Лужин ушел так, что не вынырнул. Дедушка, к счастью, уцелел. Учил детей математике и лишь временами обращался к игре – судил профессиональные турниры. В моем унаследованном от деда архиве сохранилось фото молодого Пауля Кереса с дарственной надписью на эстонском: Таллинн, август сорок пятого, г-ну Травину, главному судье турнира. Фото лежит у меня рядом с сафьяновой книжечкой.

Возвращались с Юсупова сада мы к обеду, и всю вторую половину дня я проводил дома. Квартира на канале раскрывалась для меня с дедушкиного стола. Он был центром притяжения. За ним я проводил больше всего времени. За ним мы играли с дедом в шахматы. За ним он обучал меня дебютам. За ним мы разбирали старые партии. За ним просматривали таблицы важнейших международных турниров, которые дедушка вел на протяжении многих лет. Фамилии гроссмейстеров 1960‑х я узнал раньше, чем таблицу умножения.

Пару раз вместо шахмат дед доставал коробочку – картонку размером с ладонь. «Александръ. Фабрикантъ зонтиковъ, вѣеровъ, токарныхъ и кожанныхъ издѣлiй. С. П. Б. Невскiй просп. № 11». Доставал и раскладывал на столе старые фотографии. Петербургский турнир 1914 года. Ласкер, Капабланка, Маршалл, Тарраш, Нимцович… Все с автографами. Кроме Алехина. «Понимаешь, странно было Сашу просить подписать открытку». И впрямь странно. Можно ли было себе представить, что этот Саша станет одним из самых знаменитых русских людей в истории. Наряду с Толстым, Достоевским, Набоковым, Чайковским, Дягилевым…

На общем фото мэтры сидят в первом ряду. Дед стоит в третьем, как представитель петербургской шахматной общественности. Эта карточка тоже висит у меня на стене вместе с другими семейными «видами». А рядом – любительское фото пожилого деда на фоне классной доски с математическими формулами: скромный советский учитель из коммуналки, не знавший как будто бы никогда ни дома на Крестовском, который он должен был унаследовать, ни международных турниров, связывавших Петербург с европейским миром.

В соседней комнате у дяди Гриши тоже был стол. Туда перемещалась жизнь, когда дед уставал от меня, а я – от шахмат. За этим столом царил пасьянс. Дядя Гриша сидел в огромном кожаном кресле. Я – то ли на подлокотнике, то ли у него на колене. И возникала магия карт, невероятным образом вдруг начинавших сходиться в единую систему. Пару раз вместо карт дядя Гриша доставал свою собственную коробочку. Как выглядела она, не помню, поскольку, в отличие от дедовской, ее я, увы, не унаследовал. В той коробке лежали ордена и медали. Но удивительная вещь: если дед, достав фотографии, говорил мне о шахматах, то дядя Гриша, достав ордена, со мной о войне не заговаривал никогда. Сейчас я понимаю, насколько это было странно. В эпоху безудержного патриотизма, когда ветераны непрерывно ходили по школам с рассказами о доблестях, о подвигах, о славе, мой милый дядя, любивший и баловавший меня постоянно, военной темы упорно избегал. А сам я его не расспрашивал. Для осмысленной беседы был еще слишком мал. Хоть нынче в общих чертах способен осмыслить ситуацию.

О чем мог говорить с ребенком бывший начальник военного госпиталя, майор медицинской службы в отставке? О доблестях, о подвигах, о славе или об обезображенных трупах, отрезанных ногах и вываливающихся из живота кишках? Про то, что во время войны видел дядя Гриша, я узнал лишь много лет спустя, прочтя абзац из фронтовых дневников Юрия Нагибина, увидевшего сгоревших в танке разведчиков: «У одного вместо лица страшная кровавая каша, торчат окровавленные мослы, у второго сорван череп и вырван весь мозг, и кожа с темени завернулась, как пергамент, на лоб, третий лежал кверху задницей. Штаны сгорели. Задница голая, вощеная и завиток кала. Распухшая мошонка» [Нагибин 2005: 43]. В этом месте формировался еще один разрыв поколений. Навязываемый школой ура-патриотизм вызвал отторжение у детей 1970‑х годов, поскольку шел с того самого верха, где сидела геронтократия – жалкая, немощная, но вся в орденах и медалях. А настоящий, серьезный разговор о том, что пережили отцы и деды, был, увы, невозможен. Война в головах семидесятников превращалась, таким образом, в войнушку. Трагедия народа – в бряцание литаврами. «Маленькая победоносная войнушка», в которой, сидя на диване, не приходится участвовать самому, манила некоторых семидесятников, не прошедших настоящую войну и не пытавшихся понять ее. Обратной стороной бряцания литаврами стала удивительная легкость игр в войну и в солдатики, которым предавались мальчишки-семидесятники по всей стране. Врагов косили сотнями, не увязывая при этом реальную смерть человека и вымышленную. Мой мир и мир дяди Гриши здесь расходились радикально при всей нашей родственной и духовной близости. То, что для меня было игрой, для него представляло страшную человеческую трагедию, сломавшую жизнь миллионов.

Впрочем, и в данном смысле разрыв поколений частично компенсировался культурой… В комнате деда и бабки у двери, ведущей к дяде Грише, стояло пианино. Зачем? Никто у нас не был причастен к музыке. Пожалуй, я был единственным, кто к инструменту прикасался, причем делал это в извращенной форме, простительной, надеюсь, мальчишке шести-семи лет. Я брал песенник, который оказался в квартире столь же непонятным образом, как само пианино, напевал тексты при полном отсутствии слуха, и сопровождал их сумасшедшим аккомпанементом, беспорядочно стуча по клавишам несчастного инструмента.

Не знаю, как выносили подобную пытку мои старики. Впрочем, возможно, эта оргия для них была предпочтительнее футбольного матча «Зенит» – «Адмиралтеец», который я в одиночку разыгрывал в другой части комнаты – меж письменным столом и старым книжным шкафом красного дерева. Безумно мечущиеся по комнате звуки все ж лучше безумно мечущегося в малом пространстве мяча. Главным героем всей этой истории оказался в конечном счете песенник. Именно он в моей памяти остался символом четвертого культурного пласта. В маленькой книжке были собраны песни минувшей войны. Они же тогда постоянно звучали по радио. И в итоге мое «творчество», легшее на музыкальный фон эпохи, сохранило в памяти культуру Великой Отечественной. Я и по сей день люблю слушать «Темную ночь», «Землянку», «Случайный вальс», «В лесу прифронтовом»…

А дальше шла собственно песенная культура эпохи моего детства. В ней было, конечно, немало музыкально-поэтического хлама, но были и настоящие шедевры. Сегодня, просматривая старые кадры с записями советской эстрады, я с трудом осознаю, почему не видел, как красива была Мария Пахоменко, не понимал, как загадочна была Эдита Пьеха, не чувствовал, как артистичен был Эдуард Хиль, не слышал, как прекрасен был Муслим Магомаев, и не разобрал, сколь мелодичны были песни 1960–1970‑х. Возможно, с годами человеку открывается то, что недоступно восприятию в детстве. Но главным, наверное, является все же другое. «Конфетки» советской культуры оказались завернуты в серый фантик. Чтобы распознать вкус, нужно было прорваться сквозь оболочку. Нужно было вглядеться в глаза артиста и уловить его скупые жесты. Нужно было домыслить ту широту и раскрепощенность, которые крылись в мелодии, поскольку сам певец играл свою песню лишь мимикой лица и легким движением руки. Наверное, с этим и был связан феноменальный успех Аллы Пугачевой. В отличие от других она сделала фантик для своей конфетки. Сумела потрясающе точно сыграть песню в стиле, совершенно не соответствовавшем духу советской культуры. Она стала яркой, а не серой, тогда как другие артисты – даже самые красивые – волей-неволей стремились вписаться в общий непривлекательный фон эпохи.

Фальшивая революционная тематика, за которой семидесятникам трудно было уловить отзвук великих трагедий нашей страны… Зачитывание нудных писем трудящихся на телеконцертах… Ложный пафос культурного мероприятия, подавляющий ту легкость, которой ждал от праздничных развлечений советский человек… Все это смешивалось, накладывалось друг на друга, и в результате общественно-политическая оболочка культуры «шла войной» на ее глубокое духовное ядро. Неудивительно, что подрастающему семидесятнику трудно было разобраться в сути этой схватки. Какое-то время я презирал музыкальную память детства. Или, точнее, стеснялся ее. Рок был культом, классика признавалась, попса неотвязно крутилась в ушах, а звуки войны и голос советской эстрады были не comme il faut. И лишь перевалив за экватор своей жизни, я стал понимать, что «Огонек», «Синенький скромный платочек», «На безымянной высоте», «Город детства», «Ноктюрн», «Надежда», «Как провожают пароходы», «Беловежская Пуща» и многое другое сидят во мне так же, как Царскосельская дева, Петербург Достоевского и шахматы бедного Лужина. Лишь недавно я стал понимать, что слушать те песни мне столь же важно, как гулять по каналам и перечитывать классику. Лишь недавно я стал понимать, что культура и из семидесятника способна сделать человека. Хотя не всегда, не везде и не из каждого.

Виктор Цой в одном из интервью заметил про фильмы, где был запечатлен: «„Рок“ – он какой-то немножко сентиментальный, слюнявый… „Асса“ тоже сделана человеком не нашего поколения. „Игла“ мне нравится больше… Наглый фильм» [Житинский 2009: 458].

Про «Ассу» сказано деликатно, но суть отмечена верно. Семидесятники не реализовали мечту, нарисованную Соловьевым под музыку Цоя. Мечта так и осталась мечтой шестидесятников. Жизнь же пошла совсем иным путем, обрисованным, правда, совсем не в «наглой» «Игле» (1988). У этого фильма есть два достоинства. Во-первых, он снят режиссером-семидесятником (Рашид Нугманов, 1954 г. р.). Во-вторых, он затрагивает актуальную для позднего СССР проблему наркотиков. Но в целом романтическая «Игла» представляла шаг назад даже в сравнении с романтической «Ассой». Это, по сути дела, был американский фильм на советском материале, слепок со стандартной продукции Голливуда. Обаятельный, молчаливый герой-одиночка, одетый во впечатляющие черные цвета и владеющий приемами восточных единоборств (что особо подходит Цою с его колоритной восточной внешностью), спасает слабых и борется со злом. Подобным способом можно было поговорить о наркомании, которая, как и кино по-голливудски, тоже представляла собой явление, характерное в первую очередь для Америки. Но о специфических проблемах Советского Союза и поколения семидесятников на языке «Иглы» трудно было что-то сказать.

Интереснее в этом смысле взглянуть на другой культовый фильм эпохи – «Маленькую Веру» (1988) Василия Пичула (1961–2015), снятый по сценарию Марии Хмелик (1961 г. р.). Оба автора – из поколения семидесятников. Любопытно, что этот прорывной фильм, о котором в конце 1980‑х говорили все, сегодня практически забыт, в отличие от «Ассы» и даже «Иглы». Спрос на красивую мечту в обрамлении культовой музыки сохраняется, даже полностью оторвавшись от эпохи и перестав быть портретом поколения. Кому теперь важно, что в жизни не было таких, как Бананан и Алика? Кому теперь важно, что герой «Иглы» – фигура целиком киношная? Ведь зритель хочет идентифицироваться с героем. Хочет жить сказкой, мечтой, иллюзией. А в «Маленькой Вере» нет образа, который хочется примерить на себя. Сплошная «чернуха». Но «чернуха» обычно бывает интересна лишь тогда, когда общество прозревает, узнавая себя на неподцензурном экране.

Действие «Маленькой Веры» развивается в южном приморском городке, но не в курортной Ялте «Ассы», а в грязном промышленном центре. Съемки велись в Мариуполе. Сегодня по понятным причинам это слово звучит иначе, чем могло бы звучать тогда, и придает фильму о семидесятниках особый смысл. Юные герои в этом Мариуполе не крутят высокую любовь на манер Бананана и Алики, а трахаются где придется, без особой романтики. В «Маленькой Вере» нет отелей, ресторанов, роскошных автомобилей, но есть квартирка в новостройке, общага и кабина грузовика, на котором ездит отец главной героини – простой шоферюга.

И в «Ассе», и в «Маленькой Вере» режиссеры включают в свои фильмы криминальный сюжет. Крымов убивает Бананана из любви. Алика лишает жизни Крымова – из мести. Любовный треугольник пропитан благородными страстями высшего общества. А отец Веры бьет ее любовника ножом в живот просто потому, что он – пьяная скотина. И еще потому, что молодые семидесятники не считаются с ценностями отцов, трахаются без всякой высшей цели и, самое главное, вообще не желают видеть какие-то цели в своей серой, туповатой жизни, из которой нет никакого выхода.

Примерно так, как показано в «Маленькой Вере», жило до перестройки три четверти семидесятников. Особенно тех, которым не посчастливилось родиться в столицах. И зритель конца 1980‑х годов сей факт хорошо понимал, хотя признаваться себе самому в этом ужасе было трудно. Впрочем, не герои «Маленькой Веры» определили итоги трудов поколения. Они были скорее фоном. Они открыли ларьки, занялись челночным бизнесом, стали ездить в Анталью… Они выжили в катаклизмах реформ, поскольку в силу своего прагматизма и отсутствия иллюзий оказались более приспособлены к радикальным экономическим переменам, нежели их спившиеся отцы и увязнувшие в домашнем хозяйстве матери. В этом смысле, кстати, игра слов названия фильма оказалась пророческой. Маленькая вера авторов фильма в жизнеспособность поколения их кинематографической маленькой Веры полностью подтвердилась на практике в 1990‑х годах.

Но это лишь фон. Крупные капиталы и политические посты стали уделом только небольшой, активной части семидесятников. И в этой связи стоит обратить внимание на другой шедевр эпохи – «Дорогая Елена Сергеевна» (1988), снятый Эльдаром Рязановым по пьесе (1980) Людмилы Разумовской. Этот фильм нынче тоже забыт, поскольку «чернухи» в нем еще больше, чем в «Маленькой Вере». Старшеклассники приходят к учительнице, чтобы уговорить ее посодействовать в фальсификации уже написанной выпускной работы. Они хотят хорошо жить и не понимают, почему из‑за какой-то математики должна рушиться их карьера. Юная героиня Ляля откровенно разъясняет «дорогой Елене Сергеевне» свою позицию (цитирую по тексту пьесы): «Вы, конечно, видите лица наших женщин, лица, на которые словно повешен ржавый железный замок. Лица тяжелые, как мешки с провизией, которые они тащат в руках. Хуже всего они выглядят по утрам, когда везут с собой маленьких детей в ясли (по сути дела, Ляля нарисовала в этом монологе картинку из «Маленькой Веры». – Д. Т.) … Я видела и других женщин. Они выходили из разноцветных автомобилей и шествовали мимо потеющих от напряжения милиционеров к столичному кинотеатру, где показывали очередной фестивальный киношедевр, недоступный простым смертным. О, эти лица, сверкающие и чистые, как подарок в целлофане!»

Училка-шестидесятница не поддается давлению, «трындит» что-то о высших ценностях, но они семидесятников совершенно не волнуют. Тинейджеры прекрасно понимают, что мечты шестидесятников не сбылись и никогда уже не сбудутся. «Хотите знать, Елена Сергеевна, в чем между нами разница? – говорит Ляля. – Вы всю жизнь боролись, чтобы элементарно выжить, а мы будем бороться за то, чтобы хорошо жить. Да, я расчетлива. Я вынуждена рассчитывать каждый свой шаг, чтобы не повторить судьбу собственной матери. Я даже девственность свою не теряю из расчета. В надежде выгодно ее продать».

В какой-то момент для достижения цели продвинутые «детишки» имитируют сцену изнасилования, пытаясь воздействовать на психику упертой Елены Сергеевны, для которой моральные принципы важнее карьеры выпускников. Причем жертвой имитации становится как раз Ляля, не подозревавшая, что мир «подарков в целлофане» имеет свою оборотную сторону. Конечно, события этого фильма не более типичны, чем события «Ассы». Редкий семидесятник нисходил от будничных грязных сцен «Маленькой Веры» до откровенной мерзости, показанной в «Дорогой Елене Сергеевне». Но есть в пьесе Разумовской персонаж, который важен для понимания судьбы поколения. Будущий дипломат Володя, разработавший интригу с давлением на училку для того, чтобы попрактиковаться в манипулировании людьми. Он стремится стать настоящим профессионалом. «Мы хотим делать дело и иметь за это деньги <…> Россия всегда страдала от прекраснодушия и инфантильности интеллигенции и отсутствия трезвых деловых людей. Быть деловым человеком считается у нас чем-то недостойным, почти неприличным. Мы же уверены, что спасти Россию, например, от бесхозяйственности, о которой кричат все газеты, может только наше поколение новых деловых людей», – говорит будущий дипломат, формулируя кредо своего поколения. Думается, Володя сумел бы занять один из высоких постов в МИДе.

Подобный прагматичный герой из поколения семидесятников (Олег Комаровский) был выведен еще в фильме «Розыгрыш» (1976) Владимира Меньшова. Но «Розыгрыш», обремененный давлением советской цензуры, получился слишком уж слащавым. Плохой, прагматичный Олег там явно противопоставлен хорошим, правильным детям, которых, как велено было считать, в Советской стране большинство. В итоге портрет поколения оказался смазан. И лишь у Разумовской, не испугавшейся «чернухи», все точки над «i» были наконец расставлены.

Такие семидесятники, как герой Разумовской, не только строили ларьки для выживания. Они фактически построили новый мир. Они сформировали целую эпоху – жестокую, эффективную, прагматичную. Они в большинстве случаев добивались цели, не переступая через сложившиеся в обществе моральные нормы. Но если вдруг требовали того дело и деньги, любые нормы могли быть отброшены. И потому в мире семидесятников осталось мало места для непрагматичной мечты, непрофессиональной гуманности, неэффективной демократии… Вообще, в нем сильно сузилось пространство для всего того, что не срабатывает в краткосрочной перспективе и что не приносит выгоды в течение рационально рассчитанного периода окупаемости.

В одном из «детских» фильмов («Дневник директора школы» режиссера Бориса Фрумина, 1975) шестидесятники говорят о себе: «Мы – поколение затянувшейся молодости». В этом смысле семидесятники могли бы сказать: «Мы – рано состарившееся поколение». Оно ведь создало мир значительно более разумный и благоустроенный, чем мир «позднего совка». Беда лишь в том, что от этого нового мира порой тошнит.

В этой главе мы перейдем от общих размышлений об условиях, формировавших поколение, к анализу конкретного пути адаптации разных семидесятников. Есть ведь опасность впасть в заблуждение, что, мол, на всякий вызов со стороны системы человек дает стандартный ответ. Поколенческий прагматизм заставляет становиться конформистом и вступать в партию без соответствующих убеждений. Это, в свою очередь, делает коммуниста циником. Превращение подростка, тонко чувствующего мир, в молодого циника-карьериста лишает способности понимать культуру, устраняет полет мысли, заставляет все пересчитывать на деньги или привилегии. На самом деле, конечно, все оказывается намного сложнее. Начиная работать над этой книгой много лет назад, я предполагал, что поколенческие черты должны сходным образом проявляться у разных людей. Но большая серия интервью с семидесятниками позволила подправить картину. Поэтому сейчас, уточняя пути, которые проходили в жизни конкретные представители моего поколения, надо сделать классификацию, дополняющую общие размышления.

В зависимости от ряда личных черт характера, от полученного в семье воспитания, от воздействия учителей, от дальнейшего жизненного опыта, от места жительства, от этничности, от принадлежности к социальному слою, от прочитанных книг, от наличия свободного времени для серьезных размышлений и т. д. семидесятников можно условно разделить на несколько основных типов: активист, циник, эскапист, политизированный, провинциал, ведомый. Названия эти совершенно условны. Они помогают выделить некоторые ключевые черты данного типа, но при этом их не следует воспринимать буквально. Не следует думать, что «провинциал» – всегда из провинции, что «эскапист» – человек не от мира сего или что, в отличие от «политизированных», все остальные семидесятники политикой не интересуются.

Вот краткая характеристика каждого типа.

Активист. Молодой человек этого типа стремился в максимально возможной степени добиться успеха, несмотря на рамки, поставленные сложившейся системой. Он обязательно был комсомольцем и, возможно, успел до перестройки вступить в КПСС. Он соблюдал все ритуальные требования советской идеологии, но при этом не относился к ним серьезно. Он, собственно говоря, не служил социалистической системе, как комсомольцы прошлых лет, но стремился поставить систему на службу себе. Наиболее успешные активисты попадали в комсомольскую номенклатуру. Позднее, в перестройку, они создавали кооперативы и центры научно-технического творчества молодежи (НТТМ), собирали первые капиталы и превращались в предпринимателей, полностью отряхнув с себя остатки советской идеологии. Однако не следует отождествлять активистов лишь с ушлыми комсомольскими функционерами. Данный тип был широко распространен на производстве и в науке, причем там семидесятникам в наименьшей степени приходилось кривить душой ради карьеры. Именно из числа активистов вышли, как ни парадоксально, наиболее хорошо подготовленные и последовательные реформаторы системы. Как в политике, так и в бизнесе.

Особый вариант активиста – это советский спортсмен, поскольку победы на престижных международных состязаниях давали молодому человеку уникальную возможность осуществления быстрой карьеры, сопоставимую, наверное, лишь с успехами предпринимателя эпохи первоначального накопления капитала. Став чемпионом мира или победителем олимпиады, активист мог затем претендовать на хорошие должности в самых разных жизненных сферах, поскольку былые титулы давали ему преимущества в сравнении с конкурентами.

Циник. Представитель данного типа во многом походил на активиста, но не обладал свойствами, необходимыми для осуществления быстрой карьеры. Ему не удавалось поставить систему на службу себе. Скорее он заключал с ней «пакт о ненападении». Ритуальные требования советской идеологии циник соблюдал, но держал при этом фигу в кармане. В отличие от активиста, который прятал свою фигу чрезвычайно глубоко, циник иногда ее из кармана доставал и демонстрировал друзьям в ходе кухонных разговоров. Именно он был главным распространителем политических анекдотов. Кроме того, в отличие от активиста циник чаще злоупотреблял алкоголем и ненормативной лексикой, поскольку больше чувствовал на себе давление системы. Если активист обычно имел определенные возможности для самореализации (пусть даже с объективными ограничителями, накладываемыми идеологией, уравниловкой и железным занавесом), то циник понимал, что кончит жизнь примерно в таком же состоянии, в каком он ее начал, не добившись ничего значимого.

Типичный циник – это офицер, дослужившийся до подполковника и отправленный на военную пенсию. Это преподаватель, ставший доцентом, но не профессором. Это учитель, превратившийся в завуча, но не сумевший перейти на чаемую им номенклатурную должность. Это инженер, получивший к старости пост руководителя низшего звена с небольшой прибавкой к зарплате. Впрочем, перестройка и последующие реформы резко изменили судьбу ряда циников, создав неожиданные возможности для карьеры. Те, кто воспользовались ими, стали практически неотличимы от активистов. Внезапно обнаружилось, что некоторые не слишком успешные семидесятники востребованы в госуправлении, политике и бизнесе.

Эскапист. Представитель данного типа так же, как циник, не обладал способностями и энергией активиста. Но в отличие от циника он вообще не столь уж твердо стоял на земле. Зато обладал более развитым воображением. В связи с чем советский эскапист забывался не столько с помощью алкоголя, сколько посредством воображаемого ухода в иные миры, которые часто сам же и сочинял.

Одним из наиболее распространенных вариантов эскапизма являлось чтение фантастики, расхватывавшейся в библиотеках как горячие пирожки. Если для шестидесятников эта литература имела часто идеологическое значение, рисуя те будущие светлые миры, которые намеревались построить истинно верующие коммунисты, то для семидесятников фантастика становилась именно вариантом эскапизма. С книжкой можно было забыться на некоторое время и подменить серость обыденной жизни воображаемыми красками иных миров. Другое направление эскапизма – увлечение историей. Но не реальной, скорее, а мифологизированной, героизированной. Семидесятник, предпочитавший этот тип эскапизма, сочинял свой вариант светлого прошлого примерно так же, как его собрат, читая фантастику, сочинял вариант светлого будущего. В этом прошлом царили светловолосые, голубоглазые князья ранней Руси, а также герои пушкинской поры – «все они красавцы, все они таланты, все они поэты», как пел Булат Окуджава. Впрочем, именно из числа эскапистов вышли в конечном счете лучшие ученые-гуманитарии, поскольку именно они умели, отделяя миф от реальности, по-настоящему погрузиться в мир изучаемой ими страны или эпохи.

Политизированный. Этот тип семидесятника, пожалуй, больше всего отличается от других типов. Он стоит особняком по отношению к активисту, цинику и эскаписту. Для политизированного идеологические основы советской системы имели все же важное значение. Он был активен, но не циничен. Он желал так или иначе определиться по отношению к системе, а не искать выход в эскапизме. Однако в отличие от активиста политизированный всерьез относился к идеологическим проблемам, а вовсе не имитировал коммунистические ритуалы с целью выживания и карьерного роста. Семидесятник данного типа был, как правило, развит не по годам, чем походил на активиста. Уже в школьные годы он интересовался политикой, имел некоторое представление о белых пятнах советской истории и стремился по мере сил узнать о них больше. Он мог резко реагировать на политические события, о которых его ровесники ничего не знали и знать не желали. В определенном смысле политизированный – это рудимент шестидесятничества. Он по какой-то причине продолжал верить в те ценности, что вроде бы уже дискредитированы реальной жизнью. Возможно, политизированный труднее, чем активист, циник и эскапист, переживал вынужденный индивидуализм семидесятника. Возможно, он происходил из неполной или не вполне благополучной семьи, с детства много болел и пытался компенсировать свое одиночество политической квазиактивностью. Возможно, он ощущал большую потребность не в прагматичной адаптации, а в идентификации с чем-то сильным, с чем-то великим, с чем-то таким, ради чего стоит отдавать силы.

В этой связи его политизированность, как ни странно, имела чаще левый характер. Наш герой какое-то время оппонировал разлагающейся советской системе не с позиций общества потребления, а с позиций «истинного коммунизма». Но при этом, в отличие от настоящих шестидесятников, вынужден был все же эволюционировать в ином направлении: в том, куда его двигала эпоха.

Провинциал. Семидесятник данного типа родился в провинции, в военном городке, в рабочей среде крупного города или в бедной, неблагополучной семье, но всеми силами стремился вырваться «из детства» и добиться успеха. В этом смысле он был похож на активиста, но отличался меньшими амбициями и худшей подготовкой к движению по карьерной лестнице из‑за незнания правил номенклатурной игры. Отдельные провинциалы в силу удачно сложившихся обстоятельств могли сделать яркую карьеру, но в основном они уступали активистам. Отсутствие информации делало провинциала порой ортодоксальным комсомольцем, менее циничным, чем «испорченный» житель мегаполиса. С формальной точки зрения он немного походил на политизированного. Но, по сути дела, здесь было мало общего. Оказавшись в крупном городе, в элитарной молодежной среде и получив доступ к информации, провинциал быстро утрачивал «убежденность», поскольку она не была для него выношенной и выстраданной, тогда как политизированный, сталкиваясь с реалиями советской системы, проходил через нелегкий душевный кризис.

Успешный провинциал был весьма адаптивен. Он стремился брать для подражания успешные образцы. Без культивирования этой способности он, скорее всего, так и остался бы в провинции. Оказавшись в крупном городе, в иной социальной среде, провинциал мог за считаные месяцы усвоить новые правила игры и стать иным человеком с иными взглядами. Формально это сближало его вроде бы с циником. Но циник имел различные взгляды одновременно (одни для «кухни», другие для соблюдения идеологических ритуалов), тогда как провинциал – последовательно.

Ведомый. Данный тип является наиболее распространенным, но при этом наименее интересным для понимания специфики поколения. К нему относились люди, отличавшиеся слабым интересом к общественным проблемам. Они были погружены в семейные дела либо являлись болельщиками, идентифицирующими себя с любимой командой. Некоторые все свободное время посвящали развлечениям. Данный тип семидесятника в наименьшей степени отличался поколенческими чертами. Он был как бы вневременным. Мать семейства, целиком поглощенная своими детьми, могла напоминать матрону эпохи Возрождения. А спортивный фанат мог так же не видеть ничего вне сферы своих интересов, как этого не видел, скажем, заядлый картежник эпохи Пушкина. Однако нам все-таки надо принять во внимание данный тип семидесятника, поскольку при перемене внешних условий ведомый мог быстро войти в общественную жизнь. Но сделать это не столько под воздействием факторов, влияющих на поколение, сколько под воздействием той узкой среды, в которой человек оказался. Например, до перестройки ведомый запросто мог разделять официально господствовавшие взгляды о преимуществах социализма и минусах капитализма просто потому, что этот абстрактный вопрос был для него «делом десятым». Но если при перемене социальных условий близкий круг друзей и коллег вводил его в бизнес, ведомый моментально становился сторонником рыночного хозяйства, поскольку именно это хозяйство его кормило и поило. Легкость, с которой многие ведомые трансформировались при перемене условий, можно считать в известной степени поколенческой чертой, поскольку именно для семидесятников были характерны прагматизм и стремление к адаптации.

Шесть обрисованных выше разновидностей семидесятников являются скорее идеальными типами по терминологии Макса Вебера, чем реальными [Вебер 1990: 389–414]. На практике, конечно, не столь уж часто встречался абсолютный активист или стопроцентный циник. Черты разных типов смешивались. Активисту, даже сильно погруженному в работу, необходим порой отдых. На отдыхе он мог, расслабившись, стать эскапистом, пустив побоку осточертевший идеологический ритуал и отдав дань популярной в 1970‑х годах фантастике. Иной семидесятник мог в юности быть не законченным циником, а, скорее, человеком политизированным, пытающимся идентифицироваться с системой. И лишь обнаружив в ней полностью неприемлемые для него черты, уйти в алкоголь, кухонные разговоры и анекдоты про Брежнева. Успешный провинциал мог быстро преодолеть барьер, отделявший его от столичной жизни, адаптироваться к правилам номенклатурной игры и войти в ряды активистов, нацеленных на достижение самых высоких результатов. А эскаписта не всегда было легко отличить от ведомого, поскольку, мысленно уходя в иные миры, он фактически надолго отказывался от всякой активности и мог «проснуться» для серьезной деятельности лишь при качественной перемене социальных условий.

То, как легко смешивались типы семидесятников, особенно ярко демонстрирует их поколенческую общность. При всех личностных различиях эти люди формировались в единой среде, сталкивались с одинаковыми проблемами и вынуждены были так или иначе реагировать на вызов определенной эпохи.

Я не готов четко идентифицировать собеседников, давших мне интервью для данной книги, как представителей одной из описанных выше групп семидесятников не только из‑за отсутствия «чистых типов». Человек вообще слишком сложен для того, чтобы его можно было разместить в «конкретной клетке моей периодической системы» после двух- или трехчасовой беседы о формировании его личности. И даже то, что некоторые из проинтервьюированных семидесятников знакомы мне долгие годы, не позволяет самонадеянно выносить вердикт. Поколенческие черты перемешаны в той или иной пропорции у большинства моих собеседников. А от ответа на вопрос, каковы эти пропорции, я уклонюсь, боясь допустить ошибку.

Впрочем, совсем уклониться от него невозможно. Без целостного портрета героя мутного времени картина окажется смазанной. Придется рискнуть. И поскольку для эксперимента по воссозданию героя мне требуется «подопытный кролик», этим зверьком могу оказаться только я сам. В конце концов, данный персонаж автор книги так или иначе изучает уже более 60 лет, и это достаточный срок для того, чтобы взяться за идентификацию.

Я вступал в сознательную, взрослую жизнь как ярко выраженный эскапист. Природа не заложила в меня ни достаточной жизненной силы, чтобы породить активиста, ни достаточной житейской злости, чтобы породить циника. Каждый, кто знает меня, легко согласится с этом выводом, но многие читатели, знакомые с моими текстами, могут удивиться тому, что я не отношу себя к числу политизированных семидесятников.

Политика меня абсолютно не интересовала, поскольку в СССР не существовало той политики, которую можно было бы изучать по выписывавшейся моим отцом газете «Правда». А для изучения столь любимой советологами борьбы номенклатурной элиты за близость к телу Брежнева я не имел ни информации, ни остроты ума.

Как прагматику-семидесятнику мне, конечно, трудно было поверить в «твердых борцов-ленинцев» из брежневского Политбюро, в цели «миролюбивой советской внешней политики» и в коммунизм со всеми его обещанными благами. Причем вряд ли можно сказать, что я отказался верить в эти советские «штампы» по зрелом размышлении. Размышлений, в общем-то, никаких не было. Официальная политика не привлекала меня в силу своей очевидной абсурдности и маразматичности, а также по причине отсутствия у подрастающего семидесятника тех великих идей, которые еще имелись у старших поколений. Будь у меня в детстве хороший наставник из числа шестидесятников, я, может, и стал бы семидесятником политизированным, но из‑за отсутствия приличных учителей (как в школе, так и дома) никакого рудиментарного шестидесятничества во мне не оказалось.

Впервые мне удалось ощутить накал идейных страстей и привлекательность политической интриги при чтении драматической трилогии Ромена Роллана о Французской революции. Я проглотил ее в 16 лет, и этот писатель на некоторое время стал для меня самым любимым, хотя больше ничего столь же привлекательного я в его творчестве не обнаружил. В моей примитивной советской школе революции воспевали, устраняя из рассказа о них всякую сложность. Реальная история русской революции была для меня, как и для миллионов детей, совершенно недоступна. Но Роллан с его историей революции французской не только не запрещался, но всячески внедрялся в сознание советского читателя. Я стал читать именно то, что рекомендовалось учителями, и мое сознание совершенно перевернулось. Книга погрузила меня в мир революции, которая активно пожирала своих детей. Драмы готовили читателя к будущему восприятию отечественной истории, то есть к тому, что революционеры могут резать друг друга почем зря. В 16 лет я болезненно воспринимал неожиданную гибель на гильотине любимого героя, зато в перестройку уже спокойно обдумывал все то, что узнал про наших «дантонов» с «робеспьерами». Но главное: из драм Роллана я уже в детстве извлек понимание сложности политических процессов, понимание того, что реальные отношения между героями на самом деле совсем не такие, как выглядят. Французская революция переставала быть как борьбой классов, так и важнейшим этапом на пути перехода от феодализма к капитализму. Она выглядела борьбой всех со всеми непонятно за что. Если бы я что-то слышал тогда про Томаса Гоббса с его «Левиафаном», то счел бы «Драмы революции» хорошей иллюстрацией к философскому трактату.

Конечно, ни в философском плане, ни в политологическом я тогда по-настоящему знаниями не обогатился. Но в голове кое-что засело. Я осознал, что хорошие люди с высокими идеалами могут политическую схватку проиграть. Революция их пожрала вместо использования для реализации возвышенных целей. Сопереживание героям тогда не превратилось у меня в знание, но впоследствии облегчилось понимание революции, поскольку по красивой схеме, проповедовавшейся марксизмом, прошла большая трещина. «Драмы революции» подготовили меня к тому, чтобы со временем сделаться реалистом. Прочтя через много лет хорошие научные труды как о французской, так и о русской революции, я уже не сопротивлялся инстинктивно новым знаниям. Я быстро понял, что революция на то и дана нам, чтобы своих детей пожирать. Межпартийные и даже внутрипартийные склоки, дрязги, интриги совсем не являются случайностью. Они есть именно то, к чему революция ведет.

Чем дальше семидесятник уходил в историю, тем больше там удавалось проследить признаки истинной политической жизни, которой брежневский Советский Союз не имел. Интуитивно я чувствовал к этому интерес, прорвавшийся на поверхность лишь в годы перестройки, когда мне довелось взяться за настоящий анализ современной политики. А в 1970‑х годах практическая жизнь заменялась литературой. Еще до Роллана я прочел шекспировские исторические драмы с их кровавыми интригами, и с тех пор меня тянуло к медиевистике, затмить которую не смог даже интерес к судьбе Дантона, Робеспьера, Сен-Жюста и иже с ними. Несмотря на существенное отличие давних средневековых катаклизмов от нынешних, главное в исторических хрониках имелось. Шекспир демонстрировал нам различные группы интересов, вступающие между собой в схватку. Конечно же, представители тех групп не пилили бюджеты и не ставили под контроль разнообразные источники ренты. Однако они боролись за власть, то обостряя междоусобные конфликты, то заключая между собой компромиссные соглашения, и это по большому счету было примерно тем же, что мне приходилось осмысливать в будущем, когда я стал профессионально заниматься аналитикой для разных газет, журналов и интернет-изданий.

Но в детстве мой интерес к Средневековью представлял собой абсолютный эскапизм. Я обнаруживал истинную жизнь в художественной исторической литературе и лишь по мере взросления пытался дополнять ее настоящей научной литературой, то есть профессиональными трудами историков. Хорошо известна фраза академика Александра Панченко «Я эмигрировал в Древнюю Русь». Подросток-семидесятник, в отличие от маститого академика, не мог выразиться столь же красочно, но, по сути дела, в моем случае речь шла об «эмиграции» куда-то в Средние века, во времена рыцарских турниров, кровавых схваток за власть и ярких, отважных героев, столь отличающихся от бессильных, престарелых членов мутного брежневского Политбюро. Хорошо помню, что однажды в середине 1980‑х годов я откровенно беседовал со старшим коллегой и тот отметил, что мы ведь до сих пор не знаем толком своей истории. Он, конечно, имел в виду эпоху революции и сталинский период – те времена, о которых официоз выдавал нам лишь приглаженные сведения. Но я был столь аполитичен, что подумал об истории давних веков и слегка удивился: почему же не знаем? Существуют ведь Карамзин, Соловьев, Ключевский…

В идеале я хотел бы всю жизнь провести за чтением книг и размышлениями о далеком прошлом. Не только о войнах, интригах, политике, но и о душевных страстях героев Толстого, Достоевского, Чехова, Лермонтова, Шиллера, Голсуорси. Подобный эскапизм был проявлением как моей индивидуальности (то есть того, что заложено в меня генетически), так и той культуры, которую я почерпнул из великих книг, прочитанных в молодости. Однако семидесятник не принадлежал только лишь самому себе. Он принадлежал еще и своему поколению. Прагматичному поколению людей, стремившихся максимально адаптироваться к сложившейся в СССР ситуации. Поэтому я так и не эмигрировал в прошлое (Алексей Юрчак справедливо пишет о недостаточности понятия «внутренняя эмиграция» [Юрчак 2014: 265–266]), а начал приспосабливаться к реальности, едва лишь окончил школу. С этого момента эскапизм оказался густо замешен на неизбежном в таком случае цинизме. Я произносил все нужные начальству слова и совершал требовавшиеся от меня ритуалы, но любил анекдоты про Брежнева и загнивающий советский строй. При этом ни попыткам пристроиться к системе, ни скрытой оппозиционности никогда не отдавал душу. Жизнь выстраивалась по прагматичному сценарию: сдать все экзамены, написать диплом, защитить диссертацию, а потом уйти наконец в историческую науку и в художественную литературу, отдавая при этом ежедневную дань рутине за солидные по тем временам 320 рублей (доцентский оклад) в месяц.

В свободные часы я по-прежнему отправлялся глубоко в прошлое, пытаясь, в частности, разобраться в марксистской концепции общественно-экономических формаций, примитивизм которой ощущался тогда всяким, кто серьезно читал книги по истории. Мне удалось раскопать в старых журналах дискуссию 1920–1930‑х годов об «азиатском способе производства», и спокойные, творческие дни, проведенные в заставленном старыми фолиантами зале «Публички» (ныне РНБ), были достаточной компенсацией за необходимость соблюдения коммунистического ритуала. Можно с уверенностью сказать, что именно из тех юношеских изысканий, осуществлявшихся, естественно, еще в рамках марксизма, выросли затем мой интерес к теории модернизации и те книги, которые я написал уже в 2000‑х годах.

В этом месте наступает особенно сложный для меня момент исследования, поскольку нельзя одной фразой отделаться от советских идеологических ритуалов, которые семидесятники совершали. Чем были они для нас? Испытывали ли мы за них стыд? Ощущали ли болезненный дискомфорт, чреватый психосоматикой? Интересное сравнение предложил мне в беседе генерал-полковник ФСБ Виктор Черкесов (1950 г. р.), рассказывая о том, как он воспринимал в молодости советскую идеологию со всеми ее «странностями». Это как дежурная лампочка, постоянно горящая в помещении, отметил он. Если горит, значит, так надо, но в реальной жизни, в работе на нее просто не обращаешь внимания [Черкесов. Интервью]. Я, правда, должен был на нее обращать внимание в работе, поскольку политэкономия в советское время являлась идеологической дисциплиной, но отличие моей трактовки от трактовки Черкесова состояло лишь в том, что я не держал в голове слов «значит, так надо». Неплохо было бы в принципе запустить в эту «лампочку» кирпичом, однако печальные последствия такого «хулиганства» осознавались столь отчетливо, что бунтарские мысли даже не приходили мне в голову. Полностью игнорировать советский ритуал не мог ни один семидесятник, за исключением тех, кто готов был пройти через психушки и лагеря, отстаивая собственную позицию.

Система, в которой мы жили, тогда представлялась непотопляемой, и трудно было представить себе, что она внезапно рухнет. Алексей Юрчак дал потрясающе точное название своей книге о той эпохе и о нашем поколении – «Это было навсегда, пока не кончилось» [Юрчак 2014]. Система выглядела чем-то столь же естественным, как дождь, снег или ветер. Возможно, нам хочется, чтобы всегда светило солнышко, однако в здравом уме и твердой памяти мы все же всегда приспосабливаемся к непогоде. Покупаем плащи, строим жилища, утепляем их на зиму. Семидесятник, сформировавшийся в брежневские годы и не видавший никакой иной жизни, естественным образом приспосабливался к тому, чтобы всю жизнь существовать в подобной системе, казавшейся со стороны нелепой. Поэтому вопрос о выборе между карьерой и борьбой для нас даже не стоял. Он мог стоять для части шестидесятников, видевших оттепель и способных верить в то, что она когда-нибудь все же вернется, но не для семидесятника, от которого и хрущевская либерализация, и либерализация эпохи Александра II были в равной степени далеки.

Понятно, что в любом поколении есть люди, делающие моральный выбор между конформизмом и нонконформизмом. То есть отвергающие конформизм не потому, что имеется хоть какой-то шанс победить Систему, а потому, что есть желание достойно пасть под ее пятой. Такая позиция заслуживает уважения, но она всегда удел маргиналов. Стандартный семидесятник не стремился сражаться с ветряными мельницами. Хоть в идеале он, конечно, предпочел бы жить не в брежневском СССР, а в свободной стране, на практике приходилось делать все возможное для адаптации к жизни в советской системе. Причем не на 5, не на 25 и не на 50 лет, а навсегда. До самой смерти. Свое место в этой Системе я мог бы выразить словами Владимира Высоцкого: «И я не отличался от невежд, // А если отличался – очень мало, // Занозы не оставил Будапешт, // А Прага сердце мне не разорвала».

Жил в Петербурге один милый человек – Борис Пустынцев, шестидесятник, в сердце которого разгром Будапешта советскими войсками осенью 1956 года оставил глубокую занозу. В итоге Борис Павлович стал распространять листовки и отсидел большой срок. Столь смелый поступок был необычен даже среди шестидесятников, но сам по себе факт размышления о Будапеште для политизированного представителя этого поколения был явлением нормальным. Что же касается семидесятников, то не только Будапешт, но и подавление Пражской весны оставались где-то на периферии сознания. «Да, пожалуй, давили несправедливо, – думали про себя семидесятники. – Да, наверное, слишком жестоко. Да, лучше б не подавляли. Но это – история. Это не наша жизнь. И нет смысла рвать свое сердце по сей причине».

Семидесятник выстраивал свою жизнь по кирпичикам. Из того материала, какой был под рукой. Я, например, в 18 лет вступил в КПСС. И этого не стыжусь. Причем не потому, что разделяю коммунистические идеи. Я их абсолютно не разделяю, да к тому же у КПСС 1970‑х годов коммунистических идей уже не имелось. Вступление в партию было делом нормальным, поскольку эта структура не являлась партией в обычном смысле. Принадлежность к КПСС в 1970‑х означала лишь то, что человек стремился достигнуть чего-то большего. Чего-то такого, что вызывало со стороны государства спецпроверку на лояльность. Знаю, что многие читатели меня осудят, несмотря на разъяснения, однако утаивать свой давний карьерный ход не буду, поскольку рассказ об этом важен для понимания семидесятнической специфики.

Известный журналист конца 1980‑х годов Владимир Мукусев довольно точно заметил, что вступил в КПСС из карьерных, а не из карьеристских соображений. Это, в частности, дало ему возможность работать в Афганистане в самое горячее время, когда туда вошли советские войска. Беспартийного в эту горячую точку наверняка не пустили бы [Мукусев 2007: 136]. Полковник Борис Подопригора, сражавшийся в Афганистане, рассказывал мне, что вступил в КПСС, будучи еще лейтенантом, поскольку партийность позволяла стать командиром роты. Воспринимал это как естественный ход вещей. Другим «карьерным ходом» для Бориса как военного переводчика был переход с китайского на фарси. Во время учебы в институте он специализировался на том противнике, какой представлялся наиболее вероятным. Но в жизни пришлось столкнуться с другим. Советские войска вошли в Афганистан, а не в Китай, и, чтобы не «зависнуть» на капитанской должности, Подопригора отправился в горячую точку [Подопригора. Интервью]. Артист Евгений Стеблов, став членом КПСС и заместителем секретаря партбюро, получил свободу выбора ролей, которой раньше не обладал. И сыграл Алешу Карамазова. А мог ведь оказаться и Смердяковым [Стеблов 2005: 194]. Экономист Сергей Васильев сразу после защиты кандидатской должен был стать заведующим лабораторией, но не имел шансов занять пост, оставаясь беспартийным. Начальство быстро решило вопрос с его членством в КПСС, так как нуждалось в хорошем молодом ученом [Васильев 2015: 68].

В партии должны были состоять все руководители, начиная со среднего звена. Все хозяйственники, все военачальники, все администраторы от науки и т. д. Более того, в партию требовалось вступать всем вузовским преподавателям дисциплин, считавшихся идеологическими. Не только людям, специализировавшимся по истории КПСС и научному коммунизму, но даже философам и политэкономам. Включая тех, которые исследовали творчество Гуссерля или устройство рыночной экономики в США (последний случай – как раз мой). Кто-то случайно мог продвинуться чуть дальше, не оформляя партийности, кто-то сразу застревал на нижних ступенях, если игнорировал вступление в КПСС. Но в любом случае подобная дифференциация была делом несущественным. Всегда наставал момент, когда дальнейший шаг вперед неизбежно оказывался связан с обретением партбилета. Например, два артиста Театра имени Ленсовета вынуждены были в 1976 году стать коммунистами, чтобы труппу пустили на гастроли в Париж. Отказ лишил бы права на поездку сразу всех [Равикович 2008: 304–305]. В театре «Современник» парторганизация долгое время не росла, и главный режиссер Олег Ефремов потребовал от артистов Игоря Кваши, Михаила Козакова и Олега Табакова вступить в КПСС, объясняя, что театр находится на грани закрытия. Кваша с Козаковым долго кочевряжились, а вот конформист Табаков вступил. И начальство от Ефремова отстало [Кваша 2007: 213–214]. «Получить самостоятельную, интересную, перспективную работу, уклоняясь от марксизма-ленинизма, было почти невозможно», – отмечал главный режиссер «Ленкома» Марк Захаров, которого трудно упрекнуть в излишке конформизма [Захаров 2000: 126]. Он занял свой пост сразу после вступления в партию [Караченцов 2006: 156], и, если бы не подобный «конформизм», не было бы у нас одного из самых ярких театров 1970–1980‑х годов.

Зависимость карьерного продвижения от партийности сохранилась с тех времен, когда коммунистическая идея действительно что-то для СССР значила. Не знаю, был ли какой-то смысл сохранять ее в брежневскую эпоху, но ясно, что отменять связь карьеры с партийностью никто не хотел. Все это существовало как рудимент эпохи Ленина–Сталина, хотя, наверное, и впрямь позволяло повысить управляемость, понимаемую по-советски. За провинность человек мог быть исключен из партии, и это становилось для него волчьим билетом. Карьера полностью рушилась, даже если виновный пытался продолжить ее в иной сфере. При приеме на любую работу сразу обнаруживалось, что человек в прошлом лишился партбилета, и всякий разговор о достижении заметных иерархических позиций мигом пресекался. Словом, как гласила народная мудрость, «хочешь жить – плати партвзносы» [Восленский 2005: 128]. При этом основная масса партийцев не имела никакого отношения к управлению страной. Некоторые авторы допускают ошибку, когда пишут о диктатуре партии над государством в Советском Союзе [Developments 1990: 71] или о том, что партия формировала политику, тогда как правительство было не более чем инструментом, ее осуществлявшим [Baradat 1989: 99]. На самом деле партии как единого целого не существовало. В верхах функционировал единый партийно-государственный механизм управления, где номенклатурные кадры могли переводиться из райкомов КПСС в исполкомы районных Советов, из обкомов – в облисполкомы и министерства. Среди этих аппаратчиков были лидеры, были исполнители, были идеологи и были контролеры. Но миллионы членов партии, находившихся вне номенклатуры, данную систему не контролировали и не направляли, что бы там ни писалось в конституции о руководящей и направляющей роли КПСС. В отличие от китайских хунвейбинов времен культурной революции, которых Мао Цзэдун использовал для издевательств над партийно-государственной элитой, советские коммунисты и комсомольцы 1970‑х были по большей части погружены в частную жизнь, для оптимального выстраивания которой требовалось прагматично использовать возможности своего членства.

Отец более-менее разъяснил мне все это. Иллюзий насчет всеобщего равенства я не имел уже по окончании школы. А неудачная попытка поступить на дневное отделение ЛГУ развеяла и прочие иллюзии. Мне стало ясно, что пятый пункт анкеты – национальность – по причине маминого еврейства навсегда ставит меня в неравное положение с другими людьми. Навсегда клеймит меня как неполноценного. А потому, оказываясь без вины виноватым по одному параметру, я должен стараться обрести преимущество по-другому. Я должен сделать так, чтобы неудача, постигшая меня при поступлении, помогла создать фундамент дальнейшего нормального продвижения. И вот я вступил в КПСС. Обычно в раннем возрасте сделать это было нелегко. Более того, нелегко это было сделать многим из тех, кто принадлежал к интеллигенции. Система понимала, что интеллигент всегда вступает в партию именно для продвижения, тогда как у рабочего подобная мотивация, как правило, отсутствовала. В итоге интеллигентов притормаживали, долго проверяя на лояльность, а рабочих, напротив, подталкивали, чтобы статистика подтверждала устаревший тезис, будто КПСС – партия пролетариата. Но я по причине провала на вступительных экзаменах временно оказался пролетарием, электрослесарем на ТЭЦ № 7 Василеостровского района Ленинграда. Глупо было этим не воспользоваться. Я подал заявление в КПСС, продемонстрировал свою политическую грамотность (что было нетрудно на пролетарском фоне) и оказался членом партии.

Много лет спустя я прочел у Сергея Довлатова в повести «Компромисс» точные и остроумные размышления о том, как советская власть позволяла выживать журналистам, то есть людям, считавшимся почти идеологическими работниками. «Одному разрешается пить. Другому – хулиганить. Третьему – рассказывать политические анекдоты. Четвертому – быть евреем. Пятому – беспартийным. Шестому – вести аморальную жизнь. И так далее. Но каждому дозволено что-то одно. Нельзя быть одновременно евреем и пьяницей. Хулиганом и беспартийным». Так как по советским анкетным правилам я считался евреем, мне нельзя было быть беспартийным. Так как я не был политическим активистом, мне следовало хотя бы быть образцом прилежного поведения. И так как я никогда не сотрудничал с госбезопасностью, мне следовало воздерживаться от аморальной жизни. Насколько можно сейчас судить, подобный срединный путь и впрямь помог мне в определенный момент. Когда в 1983 году (после окончания университета) папин знакомый с помощью обмена услугами содействовал моему сравнительно удачному распределению на работу в небольшой ленинградский институт, требовалось заручиться не только поддержкой ректора, но также поддержкой секретаря Петроградского райкома КПСС по идеологии. Без визы сотрудника столь высокого ранга институт не мог принять на работу даже такую ничтожную фигуру, как ассистент кафедры политэкономии. К счастью, искомую визу я получил. Думаю, не в последнюю очередь потому, что состоял в партии. Райком рисковал, принимая на работу человека, имеющего право эмигрировать в Израиль. Однако пошел на сей риск. Возможно, потому, что в случае возникновения инцидента райком всегда мог сослаться на то, что недосмотрели за мной те люди, которые принимали в партию. Так я получил возможность заниматься тем делом, которое мне нравилось, – читать, писать, размышлять о проблемах социально-исторического развития. Так я начал привыкать к системе компромиссов, без которых занятие любимым делом было немыслимо. Так я научился воспринимать брежневский СССР лишь в качестве неизбежного фона, на котором яркой краской прорисовывалась возможность самореализации – то главное, ради чего человек живет на свете. Занятия со студентами и лекции на предприятиях были частью этого самого фона. Я соблюдал правила игры, стараясь работать хорошо, но не пытаясь взорвать Систему даже в рамках отдельно взятой лекции. Семидесятнику думать о подобных вещах не пристало. Советскую систему, как и порожденный ею образ мысли всего поколения семидесятников, взорвала лишь перестройка.

В перестройку, собственно, и произошло мое реальное взросление – переход от явного эскапизма и стыдливого цинизма к умеренному активизму и еще более умеренной политизации. Синтезировалось все, во мне заложенное, на заседаниях неформального клуба «Синтез», значение которого выходит далеко за пределы обычной клубной деятельности советской эпохи [подробнее см.: Травин 2023б].

Дело было в середине 1980‑х годов – при Горбачеве. Я тогда преподавал политэкономию, писал потихоньку кандидатскую и потому временами заглядывал на экономический факультет ЛГУ, где как-то раз столкнулся с Андреем Илларионовым*, моим бывшим однокурсником. В начале нулевых Илларионов стал известен как экономический советник президента Владимира Путина, но в тот момент был, как и я, никому еще не известен. Впрочем, в отличие от меня, Андрей уже тогда отличался изрядной целеустремленностью. Хотя советская система формировала всех нас так, чтобы мы встраивались в ряды граждан, колеблющихся лишь вместе с генеральной линией партии, некоторым молодым людям удавалось прорываться из системы наружу – в ту сферу, где можно проявлять самостоятельность. Илларионов явно был среди них. Года через два после той встречи он, например, умудрился в Эстонии познакомиться с лидером Народного фронта (НФ) Эдгаром Сависааром и получить от него приглашение на летнюю Школу русскоязычных членов НФ. В то время даже политически продвинутые люди в России толком не знали, что происходит в Эстонии. А Андрей не только нашел лидера НФ в его «логове», но и сумел пробудить к себе доверие. Любопытно, что в итоге он на Школу не поехал (помешали иные дела), а чтобы «место не пропадало», позвонил за пару дней до начала мне, назвал место встречи в Таллинне и отправил на это мероприятие, которое затем открыло мне дорогу на Первый конгресс НФ Эстонии, где впервые в истории СССР состоялся контакт между высшим партийным руководством и неформальным движением.

Это, впрочем, уже другая история, а пока вернемся назад. Андрей сказал мне, что в ЛДМ (Ленинградском дворце молодежи) формируется Клуб молодых экономистов. Я не знал, что там будут за экономисты, но потребность в неформальном научном общении была столь велика, что сразу захотелось зайти в ЛДМ. В университете нас учили плохо. Имелись, конечно, хорошие преподаватели, и они помогали нам как могли. Но идеологическое давление было столь сильно, что на главные вопросы ответов мы не получали, а потому стремились искать их сами. Клубное общение для этой цели подходило оптимально, а начавшаяся уже перестройка позволяла обсуждать не только то, что принято обсуждать в университетских аудиториях.

Тогда трудно было даже догадываться, как много мне даст Клуб молодых экономистов, быстро переименованный в «Синтез», поскольку экономикой мы ограничиваться не хотели. Ключевых членов «Синтеза» я считаю моими истинными учителями, хотя по возрасту мы не различались. Для того чтобы показать, какой народ собрался в том клубе, я забегу вперед и скажу, кто кем впоследствии стал.

Про Илларионова* я уже сказал, хотя к этому надо добавить, что уже в 1993 году Андрей стал советником премьера Черномырдина. Самой высокопоставленной персоной из членов «Синтеза» оказался в конечном счете Алексей Миллер, который четверть века возглавляет «Газпром». Еще надо отметить Михаила Дмитриева. Он давно уже не стремится к известности за пределами узких кругов аналитиков, но в конце 1990‑х годов был первым замминистра труда, а в начале нулевых – первым замминистра экономического развития. Именно Дмитриев разработал концепцию «накопительной» пенсионной реформы. Не той псевдореформы, которая прошла у нас недавно и привела к повышению пенсионного возраста, а настоящей – той, что могла поставить пенсию в зависимость от труда человека и от успешности превращения его сбережений в инвестиции. Еще одна интересная фигура – Дмитрий Васильев. Он, как и я, не был среди ярких членов «Синтеза». Мы с ним больше слушали других, чем выступали, но Васильев уже в 1991 году стал важной фигурой среди реформаторов – зампредом Госкомимущества, то есть «министерства приватизации». Именно Васильев разрабатывал методологию приватизации, и во многом от его работы зависело то, каким образом госсобственность станет частной. Когда приватизация закончилась, Васильев стал формировать российский рынок ценных бумаг, а после него этим делом занимался Дмитрий Панкин – другой наш «коллега» по посиделкам в «Синтезе». И наконец, Михаил Маневич – трагическая фигура, о которой вспоминается с грустью. Миша был одним из самых мягких и обаятельных людей в нашей компании. Даже трудно понять, как ему с этой мягкостью удалось стать вице-губернатором Петербурга. Он был им до 18 августа 1997 года, когда киллер выстрелом с крыши поразил насмерть Маневича прямо в его служебной машине, выезжавшей с Рубинштейна на Невский. Вот уже четверть века Миша лежит на Волковом кладбище рядом с Блоком и Апухтиным. Порой я там бываю и захожу к могиле, но так и не могу себе представить по-настоящему, что рядом с великими русскими поэтами захоронен мой старый добрый знакомый.

Как ни странно, душой клуба и самым интересным его членом был человек, которого сегодня знает лишь узкий круг, – Борис Львин. По сути дела, он его и создал вместе со своим другом Андреем Прокофьевым. Андрея давно уже нет, и трудно о нем что-то сказать, кроме того, что он попытался рано и не очень успешно уйти в бизнес. А Боря заслуживает длинного рассказа, который мне, увы, не по силам, поскольку я в те годы глядел на него снизу вверх, и это, наверное, мешало сблизиться. Уже в самом начале реформ Львин уехал в Америку, но не в эмиграцию, а для работы; сначала в МВФ, а затем во Всемирном банке. С тех пор мы виделись редко, но во времена «Синтеза» я научился у Львина большему, чем у всех профессоров, учивших меня в университете. Борис обладал оригинальным мышлением. Поражали тогда даже не столько ответы на важные вопросы, сколько сама их постановка. Львин, например, предсказал распад СССР еще в конце 1980‑х годов. А я в те годы представить себе не мог, что такое возможно. Борис понимал ход истории, тогда как остальная масса людей (включая меня) в лучшем случае могла выучить основные ее вехи. Борис хорошо знал Польшу и самостоятельно изучал польский язык. Сегодня кажется, что Польша для нас неважна, но тогда именно поляки прокладывали путь к реформам, и то, что мог рассказать нам Львин, мало кто мог знать во всей России даже среди специалистов. Еще студентом я слушал профессора, считавшегося таким специалистом, и думал, будто европейские соцстраны – это скучища. А Львин открыл для меня этот мир по-настоящему. В 1990‑х годах я много читал о Центральной и Восточной Европе и много писал о ней сам. Но смог это сделать потому, что в 1980‑х был «студентом» у Львина, хотя, конечно, не только у него.

О Чехословакии времен Пражской весны рассказал в «Синтезе» Николай Преображенский. Он был чуть ли не единственным историком в большом кругу экономистов клуба. И историком блестящим. Слабое здоровье не позволяло Коле писать книги, но моими книгами я ему во многом обязан. И конечно – Дмитриеву, рассказывавшему нам о Венгрии. Он профессионально изучал венгерские англоязычные журналы об экономических реформах, которые к тому времени шли при режиме Яноша Кадара почти 20 лет. Дмитриев прекрасно в них разбирался и был феноменально работоспособен. В 1990‑х годах я трудился с ним над двумя книгами (о банках и о пенсионной реформе), поскольку Миша хотел втянуть меня в свою реформаторскую команду. Но я его доверия не оправдал и ушел в мир иных проблем – скорее историко-социологических, чем экономических.

К числу основных спикеров «Синтеза» надо, конечно, добавить Илларионова*. Он занимался тогда интересными количественными сравнениями экономик разных стран мира и показал нам реальное место СССР с его малоэффективной системой. Я мог тогда лишь поражаться тому, насколько иным стал привычный (по школьным учебникам) мир в интерпретации Андрея. Но когда мы вошли в 1990‑х годах в рынок и нежизнеспособный сектор народного хозяйства рухнул, реальная картина отразила именно то, что демонстрировал в 1980‑х анализ Илларионова.

Молодые люди, собравшиеся в «Синтезе», были очень разными по характеру и по специфике своих интересов. Жизненные пути их потом разошлись. Некоторые рассорились. Еще в 1990‑х возник острый конфликт Илларионова с Дмитриевым. Но за те пару лет, когда «Синтез» эффективно работал, в ЛДМ создалась удивительная атмосфера интеллектуального поиска. Наверное, можно сказать, что все мы говорили на одном языке – на языке, очищенном от идеологических штампов, – и получали удовольствие от самого факта такого общения. Даже те, кто говорил мало, научился этот язык понимать. Я, кажется, не пропустил ни одного рабочего вечера «Синтеза». Меня тянуло туда больше, чем на любой «вечер отдыха». Сама обстановка отведенной нам комнаты была иной, чем обстановка университетской аудитории. Мягкие кресла, стоящие в круг. Демонстративное равенство участников, хотя по уровню своей подготовки мы, конечно же, были не равны. И что еще важнее – интеллектуальное новаторство, отличавшее «Синтез» от вузов, дополнялось аполитичностью. В знаменитом перестроечном клубе «Перестройка» мне было неинтересно: зашел разок, посмотрел на собравшихся там демократов и больше не появлялся. А в «Синтезе» примитивная политизация, которая могла спровоцировать визит госбезопасности, сразу пресекалась. Визитеру, который пытался превратить интеллектуальный клуб в политический отряд борцов за светлое будущее, Прокофьев неполиткорректно указывал на дверь. При этом Львин зазывал к нам всех желающих, вывешивая объявления в «Публичке». Но закреплялся в «Синтезе» лишь небольшой круг людей, тянувшихся к неочевидным интеллектуальным поворотам. Это был наш собственный мир. Узкий и необычный. Но именно тот, что нужен был молодым гуманитариям в то бурное время перемен*.

Политика, правда, пришла в «Синтез», но позже: весной 1990 года, когда атмосфера в стране так переменилась, что клуб выдохся. Точнее, из разных источников стало поступать много новой информации, и привычные формы работы перестали удовлетворять ведущих спикеров. Я бы, конечно, сохранял клуб и дольше. Но это, увы, оказалось невозможно. Новые формы общения были связаны с выборами народных депутатов России. Дмитриев, Илларионов*, Львин, Маневич и Михаил Киселев (еще один член «Синтеза») создали группу независимых экономистов, попытавшись прорваться в новый парламент по пяти ленинградским одномандатным округам. Победить удалось лишь Дмитриеву и Киселеву. Маневич достойно проиграл Никите Алексеевичу Толстому, сыну известного писателя. В ту эпоху (уже никогда не повторившуюся), когда интеллигенция обладала уникальным авторитетом, знаменитый физик с фамилией Толстой был «обречен» на победу. Похожим образом проиграл и Илларионов, которому я помогал вести агитацию на Васильевском острове. Интеллигенция была тогда покорена харизмой Марины Салье, и Андрей в своем округе занял лишь третье место, пропустив вперед еще и коммуниста. Зато Илларионов надолго стал самым популярным мыслителем, вышедшим из нашей среды. И я очень его любил. Но, кажется, без взаимности.

Андрей Илларионов рассказывал мне такой случай из своей школьной жизни. Дети расшалились на перемене. Кидались друг в друга портфелями. Один – угодил вдруг в стоявший неподалеку бюст Ленина. Ильич пошатнулся и рухнул. Раскололся на мелкие части. Мальчишки замолкли в ужасе от совершенного ими святотатства. Несколько страшных мгновений стояла полная тишина, но затем вдруг раздался голос: «А внутри-то пусто…» [Илларионов. Интервью]

Рано или поздно подраставшие семидесятники обнаруживали, что советская система внутри абсолютно пуста. Она представляла собой среду, в которой можно было худо-бедно существовать при общем понимании смысла. Смысл этот, как бюст Ильича, казался до поры до времени цельным. Но вдруг по нему начали пробегать трещины. Смысл исчезал, и обнаруживалось вдруг, что внутри системы нет ничего.

Что же это были за трещины? Как и почему рушился «бюст вождя»? Если среда существования для всех советских людей, в общем-то, была единой, то трещины у каждого оказались разными. До проведения серии интервью с семидесятниками я даже не представлял себе, насколько сильно варьировались у представителей моего поколения личные обстоятельства, раскрывавшие им глаза на суть нараставших в системе проблем. Кто-то был равнодушен к нехватке товаров, но не мог пережить откровенной пропагандистской лжи. Кто-то был индифферентен к современности, но не мог простить системе ее людоедского прошлого. Кто-то готов был адаптироваться к двоемыслию, но не ко все более очевидному отставанию СССР от Запада. А кто-то вообще не принимал советскую систему как таковую, поскольку рос уже без всяких иллюзий. С этой последней категории семидесятников я и начну обзор «трещин».

Для некоторой части моих собеседников все однозначно определялось историей семьи. У них не было никаких сомнений в преимуществах Запада.

Председатель Петербургского городского совета (1991–1993) Александр Беляев (1953 г. р.) с детства от бабушки знал, что семья до революции жила хорошо, имела прислугу (няню, садовника, истопника). Другая семейная линия была крестьянской, но зажиточной: дед имел маслобойню. В сталинскую эпоху по родственникам прокатились репрессии, уровень жизни выживших резко снизился, поэтому любви к советской системе в семье не было. «Я был зачат на радостях после смерти Сталина», – иронично комментирует он дату своего рождения (09.12.1953). Армейские впечатления укрепили критический настрой: стало ясно, сколь лживы пропагандистские штампы о национальной гармонии. В университете Беляев пытался создать что-то вроде антисоветской организации, но далеко это дело не зашло: возобладал семидесятнический прагматизм. Он окончил вуз, преподавал политэкономию, вступил в КПСС, был парторгом кафедры в перестройку, но при этом понимал, что социализм противоречит человеческой природе. В нашей беседе Александр Николаевич вспомнил любопытный эпизод. Он был в близких отношениях с дочерью секретаря обкома КПСС, и тот как-то раз приехал к нему на дачу. Посмотрел и сказал: «Хорошо вам, земля своя. Я-то „грядку“ мигом потеряю, если переведут на другую работу» [Беляев. Интервью].

Ленинградский профессор-востоковед Николай Добронравин (1961 г. р.) рассказывал, что семья его матери после Второй мировой войны жила некоторое время в Австрии. Сохранились воспоминания об этой жизни, о том, например, что такое настоящее австрийское кафе. Вернувшись в СССР, семья несколько лет существовала, продавая привезенную из‑за границы одежду. Это возвращение было для всех шоком. Поэтому у Николая Александровича с раннего детства не имелось никаких сомнений относительно того, что жизнь на Западе складывается лучше, чем у нас. Об этом постоянно говорили в семье, и, естественно, не велось споров о социализме с человеческим лицом и тому подобных «странных» вещах [Добронравин. Интервью].

А вот история ленинградского профессора-экономиста Андрея Заостровцева (1956 г. р.): «Бабушка воспитывала меня своими рассказами о жизни до революции. Ее дед владел отелем на центральной площади города Луги. Сейчас прямо на месте той гостиницы расположена местная администрация. Моя нелюбовь к коммунизму сложилась под влиянием бабушки. Летом мы всегда жили в Луге, в доме, который удалось чудом сохранить после конфискации семейного имения в Царском селе. На нашем участке было две постройки. Но до революции семье принадлежали и два соседних участка. Бабушка, рассказав о масштабах прежних владений, с детства посеяла во мне чувство человека, обворованного злодеями. В итоге я всегда, смотря советские фильмы о Гражданской войне, „болел“ не за красных, а за белых. Я, наверное, был единственным зрителем, радовавшимся, когда Чапаева в известном фильме потопили в Урал-реке» [Заостровцев. Интервью].

Для некоторых много значили учителя. Вот как сформировались взгляды президента Грузии Михаила Саакашвили (1967 г. р.): «У меня были хорошие учителя. К примеру, учительница французского Мари Чавчавадзе воспитывалась при дворе Николая II. Долго жила после революции во Франции. <…> Она была жутким ненавистником советского государственного строя. И очень четко формировала во мне инстинкт свободы. Так же как мой учитель английского Гела Чарквиани, который был в свое время образцом сторонника либерализма» [Буракова 2011: 29].

Первый вице-премьер правительства РФ (1997–1998) Борис Немцов (1959–2015) называл себя латентным антисоветчиком, а не системным. Скептическое отношение к советской власти у него появилось рано. На Бориса Ефимовича сильно повлиял в этом плане дядя – мамин брат, да и сама мать учила сына, что если есть выбор между карьерой и принципиальностью, то надо выбирать принципиальность. Отец, правда, говорил обратное: «Твоя мать не знает, когда надо вовремя поднять руку». Поэтому папа оказался успешным по советским меркам человеком, а мама – не очень. Сам Немцов спокойно и иронично относился к пребыванию в комсомоле, писал всякие требуемые системой тексты, но активности никогда не проявлял. Действовал по принципу: «Партия сказала: „Надо!“, комсомол ответил – „Нет!“» В детстве он верил стандартной телевизионной пропаганде типа «Ясное небо над Манхэттеном, но невесело жить простым американцам», однако под воздействием дяди стал значительно адекватнее смотреть на вещи. Выбор жизненного пути во многом так же определялся советом дяди, согласно которому надо заниматься тем, что не зависит от неблагоприятных условий, существующих в твоей стране. Поэтому Немцов выбрал физику, а не социальные или гуманитарные дисциплины, которые в СССР не могли нормально развиваться. Физикам со времен Лаврентия Берии позволялось больше, чем другим людям. В итоге научная карьера Немцова была сравнительно успешной, притом что обычно не приходилось «поднимать руку» в тех случаях, когда делать этого не хотелось. Борис Ефимович уже в молодые годы зарабатывал как профессор, поскольку работал на советский ВПК, стремившийся противостоять американской программе «звездных войн» [Немцов. Интервью].

В ряде случаев на семидесятника воздействовали не «глубокие корни», а события недавнего прошлого. Например, свободолюбивые или откровенно диссидентские взгляды родителей, сформировавшиеся в эпоху оттепели. Ленинградский журналист Владимир Грязневич (1953 г. р.) вырос в интеллигентной семье гуманитариев: отец – знаменитый арабист в Институте востоковедения, мать – профессор китайской филологии. О порочности советской системы, противоречащей здравому смыслу, они не побоялись рассказать сыну в 1968 году. К искренности, по-видимому, располагал весь образ жизни семьи, где постоянно присутствовал самиздат. В 1970 году у них на квартире даже пел сам Александр Галич. Шестидесятники, по мнению Владимира Петровича, считали, что даже молчать в такой социальной системе аморально. И им самим эта проблема воспринималась чрезвычайно болезненно [Грязневич. Интервью].

Подобным же образом семья воздействовала и на формирование Андрея Илларионова* (1961 г. р.). Влияние семьи Андрей Николаевич ставил на первое место. Она формировала важное для либерала чувство собственного достоинства. Родители обсуждали все важные вопросы в присутствии детей, давали понять, что такое хорошо и что такое плохо (например, отец с отвращением относился к игре в солдатики, как и ко всему, что связано с войной). К 14 годам Илларионов уже имел представление о сталинизме. В 17 лет понимал преимущества капитализма. А за время недолгой работы в райкоме комсомола получил еще и эмоциональный шок, отвративший от советской системы. Активисты порой выезжали «на природу», чтобы расслабиться, и Андрею довелось поглядеть, как это происходит. Зрелище было столь мерзким, что Илларионов решил больше не иметь дел с комсомольским активом. Хотя родители говорили ему о важности компромиссов, он видел, что сами они бескомпромиссны в принципиально важных делах [Илларионов. Интервью].

Похожий шок от наблюдений за активистами получил Дмитрий Васильев (1962 г. р.). В советское время Дмитрий работал лектором ЛДМ и хорошо знал комсомольский актив, поэтому больше склонялся к научно-практической работе. Экономическими исследованиями занимался еще студентом. Видел приписки, липовые отчеты. Получал реальные знания о провалах советской экономики и от отца – экономиста, изучавшего систему бытового обслуживания. А от деда получал знания о сталинских репрессиях. Быстро понял, что в политэкономии социализма нет логики. Какое-то время Васильев хотел написать настоящую теорию социализма, но больше все же заинтересовался практикой. Таким образом, иллюзий в отношении советской системы Дмитрий Валерьевич не имел [Васильев. Интервью].

У писателя Дениса Драгунского (1950 г. р.) рано сформировалось представление о советском неравенстве. В целом подобные представления для семидесятников были нехарактерны, поскольку система отделяла высокопоставленных номенклатурных работников от обычных граждан. Мы не могли наблюдать, как они получают продукты в спецраспределителях, как живут на госдачах, как обставляют мебелью свои квартиры. Да, и где находились эти квартиры, мы не знали. Но семья писателя Виктора Драгунского – отца Дениса – жила в коммуналке, расположенной в подвале элитного московского дома на улице Грановского. Историю страны можно изучать по мемориальным доскам, посвященным тем, кто там жил. Во дворе Денис играл с детьми тех, кто управлял Советской страной и Красной армией. Мог принести ножи от точильщика тете Кате Фурцевой. Слушал рассказы о тайнах элитных семей, о том, как застрелилась жена маршала Семена Буденного, заставшая мужа с любовницей. «Я понял, – рассказывал мне Драгунский, – что мир состоит из принцев и дворников. Мы живем в подвале, а они – наверху». Проникшись подобными настроениями, Денис уже лет в 12 тайком из протеста рисовал триколоры, двуглавых орлов и всякие подобные картинки, противоречащие советской символике. А в девятом классе хотел даже создать антисоветскую группу, но мама запретила, и Драгунский не стал открытым антисоветчиком. Зато лет с 14 читал самиздат. К такому просвещению родители относились спокойно. В результате о преимуществах буржуазной системы, как и об экономических провалах советской, Драгунский имел представление уже к середине 1970‑х. Брежневский режим не рассматривался как жизнеспособный: если не сталинизм, то капитализм. Получив адекватные представления о том, что есть что, Денис Викторович годам к 19 стал аполитичен: «Я сходил с троллейбуса у Большого театра и шел к себе в университет на Моховую. Дул теплый весенний ветер, девушки были красивы, и все остальное мне представлялось совершенно неважным. Новая революция, свержение советской власти не стоят ведь тех страданий, которые принесут. У нас нынче нет голода, нет войны. Есть квартира, машина. Есть Таганка, Эфрос, МХАТ… И ладно» [Драгунский. Интервью].

В еврейских семьях развитие взглядов подраставших семидесятников часто зависело от того, насколько затронул их советский антисемитизм. Учитель истории, автор новаторских учебников Леонид Кацва (1957 г. р.) трансформацией взглядов обязан Шестидневной войне. В тот момент стало ясно, что советская пропаганда врет. Несмотря на это, Кацва и дальше какое-то время сохранял представление о возможности строительства коммунизма. Ему запомнился случай, когда знакомый парень (на пару лет старше) вдруг объяснил, что коммунизм невозможен, поскольку в этой системе не будет стимулов производить товары. Когда Леонид Александрович учился в старших классах, его дед (происходивший из семьи, владевшей до революции в Лодзи текстильными фабриками, но при этом бывший меньшевик, прошедший через ссылки) рассказывал внуку о своей жизни. В частности, он предельно просто растолковал ему разницу между меньшевиками и ленинцами: первые были европейцами, а вторые – азиатами [Кацва. Интервью].

Профессор-политолог Владимир Гельман (1965 г. р.) рос в небогатой семье, где экономить приходилось каждую копейку. Родители никогда не спрашивали его, что подарить на праздник: всегда дарили одежду – полезное, а не приятное. Влезли в долги, чтобы купить кооперативную квартиру и наконец выбраться из коммуналки. Попасть в очередь на бесплатное жилье на работе у отца не смогли из‑за начальника-антисемита. При этом радиоголоса, западное кино и письма от зарубежных родственников, доходившие через третьих лиц, рассказывали о том мире, где люди явно живут богаче. Доступа к самиздату Гельман не имел, но он ему и не требовался для просвещения. В семье порой обсуждался вопрос отъезда за границу, но мама работала на оборонном предприятии, поэтому не имела права на эмиграцию. Хорошо осознавался и тот факт, что в СССР существуют негласные ограничения на поступление евреев в престижные вузы. В итоге Владимир Яковлевич поступил в Политехнический институт, хотя особой склонности к технике не имел. Потом пошел работать на завод, где зарплата всяко была лучше, чем, скажем, зарплата школьного учителя. Но в перестройку Гельман увлекся политикой и полностью сменил характер своей деятельности [Гельман. Интервью].

Это все были примеры быстрой трансформации, происходившей под воздействием родителей, родственников, семейного прошлого в целом, а также кинофильмов и радиоголосов. В других семьях моих собеседников формирование ребенка представляло собой более сложный процесс. «Антисистемные» факторы воспитания должны были там перебарывать влияние факторов просистемных.

Первый вице-премьер российского правительства (1997–1998) Анатолий Чубайс (1955 г. р.) отмечал, что в юности на него оказал воздействие старший брат, а затем развитие проходило уже под воздействием других факторов. Поэтому представления о жизни сильно менялись. В нашей беседе Чубайс четко выделил пять этапов своего интеллектуального развития. Когда он был старшеклассником, взгляды оставались типично шестидесятническими: Ленин хороший, Сталин плохой. Затем, по мере углубления знаний, они стали сложнее: Ленин эпохи НЭПа был прав, но Ленин эпохи военного коммунизма ошибался. Третьим этапом развития стало появление симпатий к идее социализма с человеческим лицом. В дальнейшем произошел переход к западному мировоззрению, хотя поначалу левому. Чубайс стал сторонником еврокоммунизма. И наконец он склонился к поддержке частной собственности. Это произошло поздно – примерно в 1988 году. Но даже тогда при обсуждении радикальной статьи экономиста Ларисы Пияшевой «Где пышнее пироги», опубликованной в перестроечном «Новом мире», Анатолий Борисович полагал, что не следует заявлять о преимуществах капитализма. Еще рано. Пустой болтовней на эту тему можно подорвать позиции реформаторов. Таким образом, главный российский приватизатор не был с самого начала поклонником частной собственности. Его взгляды прошли долгий путь, прежде чем научные выводы полностью разбили симпатию к разным формам социализма и коммунизма. В КПСС в 1977 году Чубайс вступал, практически не кривя душой. И четыре раза избирался в партком своего института (занимал даже пост заместителя секретаря парткома по идеологии). Он справедливо полагал, что все дискуссии об оптимальных вариантах развития возможны лишь в рамках КПСС. В нашей беседе он сравнил положение советских коммунистов-реформаторов с положением диссидентов эпохи религиозной реформации, когда все дискуссии велись в рамках церкви. Нельзя было выйти из нее, стать атеистом, а затем обрушиться на догматиков [Чубайс. Интервью].

Многолетний друг Чубайса экономист Григорий Глазков (1953 г. р.) тоже в свое время, поняв неэффективность советского хозяйства, двигался к рыночному социализму и сравнительно поздно пришел к приятию капиталистической системы. При этом он рано счел ее хорошо работающей, но полагал, что между «нами» и «ими» есть очень большие различия, а потому подобное «хорошее» просто не для нас. Нам следует не мечтать о несбыточном, а искать реалистичные пути совершенствования советской хозяйственной системы. Путей таковых, однако, не нашлось, и Григорий Юрьевич принял активное участие в гайдаровских экономических реформах [Глазков. Интервью].

Михаил Дмитриев (1961 г. р.) прошел похожую интеллектуальную эволюцию. Реальные проблемы экономики он осознал рано. Влияли и зарубежное кино, и зарубежные радиостанции, создававшие представление об успехах общества потребления в сравнении с советским обществом. Обучаясь в Ленинградском финансово-экономическом институте, Дмитриев уже к третьему курсу понимал, насколько сильно СССР проигрывает соревнование Западу, но считал, что нужно при этом двигаться в сторону рыночного социализма. Вначале у Михаила Эгоновича сохранялась боязнь «дикого рынка». Сказывалось все же в известной мере влияние советской пропаганды. Реальный перелом во взглядах произошел благодаря изучению экономических достижений рейганомики и тэтчеризма. «Возможно, без влияния Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер у нас не было бы столь радикальных преобразований, – говорил Дмитриев. – В частности, тэтчеризм легитимизировал приватизацию». За границу впервые он попал в 1987 году, но личные впечатления лишь подтвердили уже сложившиеся ранее представления [Дмитриев. Интервью].

Сергей Васильев (1957 г. р.) – руководитель «Рабочего центра экономических реформ» (интеллектуального штаба гайдаровских преобразований) в 1991–1994 годах – сначала тоже полагал, будто Ленин хороший, Сталин плохой, но, став старшеклассником и оказавшись в хорошей физико-математической школе, понял, что и ленинский период в истории нашей страны имел фундаментальные недостатки. Самиздата Васильев не читал, но изучал зарубежную литературу, любил книги Стругацких. Вначале Сергей Александрович был сторонником системы рыночного социализма. Большое воздействие на формирование его взглядов оказали поездка в 1977 году в Югославию (Словению), где существовал свободный выезд за рубеж, и чтение в 1978 году книги экономиста Николая Петракова, благодаря которой можно было почувствовать дух рыночной экономики. Интерес к Югославии привел к серьезному изучению сложившейся там системы рабочего самоуправления. К началу 1990‑х Васильев написал серьезную научную книгу, в которой разобрал плюсы и минусы югославской модели [Васильев. Интервью]. Тогда это, бесспорно, было лучшее в СССР исследование рыночного социализма.

В мемуарах Васильев отмечает важное обстоятельство, характерное для ученых из числа семидесятников: «Одним из важных факторов в формировании нашего поколения экономистов стало практически полное отсутствие учителей и авторитетов. Отчасти это было связано с дефицитом доверия между поколениями, отчасти – с довольно низким общим культурным уровнем многих наших преподавателей. <…> Чем мог впечатлить, например, „зубр“ кафедры политической экономии профессор Ефим Давидович Каганов, который гордился тем, что за свою некороткую жизнь умудрился восемнадцать раз законспектировать „Капитал“ Маркса? Лекции Ивана Сыроежина были очень интересны, но на студентов ему было совершенно наплевать. В Финэке напрочь отсутствовала традиционная университетская культура личных отношений между профессорами и студентами. Профессора считали себя великими и до студентов не снисходили, а доценты мало что могли нам дать. Я думаю, что к третьему курсу мы уже прочитали по экономике больше книжек, чем они» [Васильев 2015: 63–64].

Это не означало, впрочем, что все старшие коллеги были такими. Положение дел с учителями в Москве было лучше, чем в Ленинграде, хоть и ненамного. Вот что писал на этот счет министр внешнеэкономических связей (1991–1992) Петр Авен (1955 г. р.): «Яременко – последний по-настоящему крупный советский экономист, искренне веривший в плановую экономику и возможности улучшения социализма. До него еще был Анчишкин. Шаталин (с кем я имел счастье долго и подробно беседовать) ни в какой социализм не верил. Петраков, по-моему, тоже. Остальных академиков-экономистов мы (команда Гайдара) всерьез не воспринимали» [Авен, Кох 2013: 143]. В общем, учителей – раз-два и обчелся. Остальные – либо социалисты, либо вообще не ученые. Поэтому вряд ли можно утверждать, как это делают некоторые авторы [Sandle 2002: 159], что шестидесятниками была проделана в экономической теории подготовительная работа, востребованная после 1985 года. Сергей Васильев отмечает определенную роль Сыроежина и Яременко в формировании адекватных представлений о советской экономике, но при этом констатирует, что к рыночным реформам они совершенно не стремились [Васильев 2025: 173–174].

Вице-премьер правительства России и многолетний министр финансов (2000–2011) Алексей Кудрин должен был в своем интеллектуальном формировании пройти даже более сложный путь, чем близкие ему по духу Чубайс, Дмитриев, Васильев… Кудрин вырос в семье офицера, которого перебрасывали из одного отдаленного гарнизона в другой. Алексей четыре года провел в военном городке, расположенном на территории Монголии, причем было это как раз в то трудное время, когда Китай рассматривался в качестве вполне вероятного военного противника СССР. Следующие три года служба отца проходила в Читинской области, то есть опять-таки вблизи Китая. Офицерских жен тоже готовили к возможным боям с китайцами: по субботам водили на полигон. Да, и детям давали пострелять. В 11 лет Алексей умел вести огонь из всех видов стрелкового оружия. В 14 – из гранатомета. Соревнование по сборке-разборке автомата Калашникова выигрывал у срочников.

Оканчивал школу Кудрин в Архангельске и только затем уехал из провинции, поступив на экономический факультет Ленгосуниверситета. Все культурные и диссидентские влияния, которые могли испытывать на себе семидесятники, жившие с рождения в Москве или Ленинграде, долгое время проходили мимо него. Кудрин рос вполне коммунистически и патриотически воспитанным ребенком. Любил читать Аркадия Гайдара и Николая Островского. Даже некоторые ленинские тексты. Обожал книги о революционерах и героях Великой Отечественной. В 14 лет прочел «Юность Маркса» Галины Серебряковой, что позднее склонило (помимо прочего) к выбору профессии. Алексей Леонидович стал экономистом и поначалу придерживался марксистских позиций. В то время необходимость партийного управления экономикой, значение компартии и комсомола, величие ленинских идей не подвергались сомнению. Кудрин даже спорил со своим дедушкой, скептически смотревшим на развитие социалистической экономики.

Трансформация взглядов началась в Академии тыла и транспорта, где он трудился днем, когда был студентом-вечерником. Кудрин объяснял коллегам марксистскую экономическую теорию, они ему – рассказывали, как складывается дело на практике. Тем не менее до третьего курса основы марксизма не подвергались сомнению. Но затем появился самиздат. Пошли беседы с ровесниками, подвергавшими советскую систему все более жесткой критике. Студенты, специализировавшиеся на изучении экономики капитализма, все больше склонялись к мысли о преимуществах Запада, но Кудрин считал, что надо совершенствовать советскую хозяйственную систему. С пиететом относился он к академикам, писавшим о социализме. Тем не менее постепенно взгляды Алексея Леонидовича подвергались трансформации. Четкое представление о необходимости замены плановой системы на иную, более эффективную возникло к 1985 году – через пару лет после окончания университета. Важную роль в этом сыграло интеллектуальное общение со старшими коллегами в ленинградском Институте социально-экономических проблем АН СССР. В 1988 году, оканчивая аспирантуру в Институте экономики АН СССР, он уже писал тексты о социалистической конкуренции [Кудрин. Интервью; Письменная 2013: 19–26].

Со своей стороны, к рассказу Кудрина добавлю, что в 1990 году мы вместе с ним написали небольшую научную работу, где соединили его знания советской экономики с моими знаниями механизма конкуренции в США. Взаимопонимание «социалиста» и «капиталиста» было полным. Никаких противоречий во взглядах при совместной работе у нас не обнаружилось [Кудрин, Травин 1990].

Вот еще один интересный пример провинциального происхождения и постепенной эволюции к либерализму. Первый вице-спикер Государственной думы РФ в 1997–1999 годах Владимир Рыжков (1966 г. р.) родился в небольшом городке на Алтае (Рубцовске), а вырос в крохотном шахтерском городке (Горняк), где было лишь два кинотеатра с репертуаром типа «Фантомас» и «Неуловимые мстители», не имелось никакого самиздата, а слушать зарубежные радиостанции (кроме одной китайской) было невозможно. Рыжков рос вполне советским ребенком. Про академика Сахарова узнал только во время учебы в университете. Политизация у него произошла именно в университетские годы, пришедшиеся в основном уже на эпоху перестройки. Рыжков изучал литературу в спецхране, знакомился с немарксистскими теориями. «До университета я был лишь образованным и начитанным андроидом, хоть и не „ботаником“», – сказал мне Владимир Александрович. В детстве он принимал социалистические ценности (равенство, братство), но сейчас о социализме, оставившем народ без нормального товарного обеспечения, совершенно не жалеет. Считает себя либералом, высоко оценивает реформы, осуществленные Гайдаром [Рыжков. Интервью].

Заслуженная артистка России, солистка Мариинского театра Валерия Стенькина (1968 г. р.) выросла на окраине Самары в «заводском поселке». Нехватка простейших товаров, маразматические вожди на экране, пропитанная идеологией школа, провинциальные разговоры с отчетливым налетом ксенофобии… И тут же кино о зарубежной жизни, музыкальная школа, открывающая европейскую культуру, мечта о Ленинграде, где удалось побывать еще в детстве… У Валерии не имелось четких политических взглядов, но было стремление выбраться туда, где бьет ключом настоящая жизнь. Первым шагом стала Ленинградская консерватория. Затем – три победы на международных оперных конкурсах – в Тулузе, Зальцбурге и Барселоне. Так ей открылся мир, который поначалу походил на сказку [Стенькина. Интервью].

Заслуженная артистка России, солистка Мариинского театра Лариса Гоголевская (1961 г. р.) выросла в Архангельске. Старшеклассницей стала петь в школьном вокально-инструментальном ансамбле и быстро нарвалась на неприятности. В комсомол не принимали: то ли школьному начальству репертуар не нравился, то ли – выступления группы на «танцульках». Артистов стали по одному вызывать в райком комсомола, и тут обнаружилось «двойное дно» советской системы. Всех записали в ВЛКСМ, а тем, кто упирался, пойдя «на принцип» (теперь, мол, мы сами не хотим!), даже пригрозили будущими проблемами. Объяснялась «смена курса» желанием райкомовцев отправить ансамбль летом играть в молодежном лагере, где собирался весь комсомольский актив области. Оказалось, что петь вечерами на танцах Пугачеву, Антонова и «Машину времени» – вполне по-комсомольски и «разложившийся» актив готов плясать под такую музыку. История эта многое сказала о советской системе, но о таких вещах Лариса тогда всерьез не задумывалась. Очень любила петь, хотела работать в искусстве. Окончила музучилище с красным дипломом, но получила его вдруг без подписи главы приемной комиссии. Кто-то по разгильдяйству, видимо, забыл подсунуть главе несколько дипломов, и тот отправился к себе в Петрозаводск. А Гоголевской надо было через три дня лететь в Ленинград поступать в консерваторию. Казалось бы, ситуация безвыходная, но Лариса Анатольевна рванула в Петрозаводск, чтобы получить автограф… Увы, дело было летом в пятницу, и искомый профессор, как ей сказали, уже в середине дня свалил на дачу. Пошли с подругами в общагу заливать горе. Приняли «на грудь»… и тут в комнату вдруг зашло нужное лицо, искавшее среди студенток собственную подругу. Профессору налили, подпись была получена, и Гоголевская с нужной бумагой отправилась на берега Невы, где сразу поступила в консерваторию благодаря сочетанию мастерства, упорства и удачи [Гоголевская. Интервью].

Представитель президента РФ в Санкт-Петербурге (1992–2000) Сергей Цыпляев (1955 г. р.) по образованию физик. Уже в 1973 году он понимал роль в науке Андрея Дмитриевича Сахарова и со скепсисом воспринял начавшуюся тогда травлю академика. Хорошее естественно-научное образование и вольнолюбивый дух физфака помогли Сергею Александровичу трансформировать взгляды. Читая «Диалектику природы» Энгельса и «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина, он увидел, что «классики» совершенно не разбираются в важнейших научных вопросах. Постепенно сформировалось представление о том, что надо эволюционным путем менять систему. Укрепились подобные взгляды в перестройку, когда удалось попасть в США и увидеть полные прилавки, высокий уровень жизни населения. Цыпляев сочетал свои критические взгляды с комсомольской работой и пребыванием в КПСС. Он стал членом обкома комсомола, делегатом съезда, кавалером ордена «Знак почета», а в 1989 году – народным депутатом СССР от ВЛКСМ [Цыпляев. Интервью].

Для бизнесмена Владимира Рыбальченко (1957 г. р.) физфак тоже стал местом, где произошла серьезная трансформация взглядов, но механизм трансформации был иной. Рыбальченко сформировался в Казахстане, где было мало объективной информации. Рос правильным ребенком. Советскую систему принимал целиком. Лишь один его родственник слушал зарубежное радио и имел иные взгляды на действительность, но он не был авторитетен в семье. Однако, когда Владимир Владимирович поступил на физический факультет Ленгосуниверситета, то оказался почти что в диссидентской среде, где многое можно было узнать не только о физике. Радикальный перелом во взглядах произошел буквально за одну ночь на пятом курсе, когда приятель дал почитать «Архипелаг ГУЛАГ». Сразу вспомнился родной Казахстан, где было множество ссыльных [Рыбальченко. Интервью].

У бизнесмена Рушана Насибулина (1953 г. р.) перелом во взглядах тоже произошел благодаря «Архипелагу». «Если это хоть наполовину правда и если люди прочтут роман, то будет восстание», – думал он тогда. Затем на впечатления от книги легли другие наблюдения. При отъезде в стройотряд в Чехословакию студентам сказали, что там нельзя появляться в форменных куртках с советской символикой. На дворе был 1970 год. Это заставляло задуматься о событиях двухлетней давности. После окончания института Рушан узнал, что двух его друзей-евреев не захотели оставить для работы на кафедре. Это уже наводило на мысли об антисемитизме. Когда он работал инженером, много ездил по стране. Увидел, что еда всюду по талонам. Сам Насибулин хорошо зарабатывал. Приобрел машину. Отпуска проводил на шабашках. Появились большие деньги, но возник вопрос: почему за эти деньги нельзя, скажем, купить дачу в Комарово? Почему только писатель имеет на нее право? Наконец при трансляции съезда КПСС Насибулин обнаружил среди делегатов своего знакомого. Известно было, что он – идиот, но это не помешало карьере [Насибулин. Интервью].

Наталья Черкесова (Чаплина) (1957 г. р.) – создатель и руководитель петербургского еженедельника «Час пик» (в 1990‑х) и информационного агентства «Росбалт» (в 2000‑х) – выросла в семье, оставившей заметный след в советской истории. Брат ее деда (Николай Чаплин) работал в середине двадцатых генеральным секретарем ЦК ВЛКСМ, а в 1937 году был расстрелян. Сам дед работал во внешней разведке НКВД. Уже в детстве Наталья Сергеевна испытывала гордость за свою семью, в которой было много революционеров и репрессированных. Она поддерживала советскую систему, но считала, что сталинизм – это отклонение от верного большевистского курса. Естественно, что при таких взглядах Чаплина была активисткой уже в школе. Стала председателем совета дружины. И все же информация о несовершенстве системы в душу закрадывалась. Брат отца с недоумением рассказывал о подавлении Пражской весны: что мы там вообще забыли? Учительница физики с симпатией говорила о Солженицыне. Учитель истории даже ленинский зачет мог превратить в урок о прошлом, заставлявший серьезно задумываться. Со временем задумываться приходилось все чаще. В начале 1980‑х годов Чаплина побывала в Гамбурге и Гданьске, где недавно еще сильна была «Солидарность». Посмотрев на иную жизнь, она пришла к мысли о том, что в СССР люди, увы, отделены от собственности, здесь не соблюдаются права человека. Необходимо усовершенствовать систему, но не ломать ее. Надо стремиться к тому, чтобы жить как на Западе, но оставаться приличными людьми и обеспечивать справедливость [Черкесова. Интервью].

Виктор Черкесов (1950–2022) – генерал-полковник ФСБ. Родился в рабочей семье, которая лишь двумя годами раньше перебралась из деревни в Ленинград. Все мальчишки вокруг были из семей, трудившихся на том же заводе, что и родители. Соблазнов никаких вокруг не имелось, поэтому небогатая жизнь воспринималась вполне естественно: иной жизни не хотелось, но в реальной, советской хотелось чего-то достичь. К коммунизму Виктор Васильевич относился как к крестику, который где-то хранила мама: лежит и лежит. Может, коммунизм когда-то построят, но на реальную жизнь идеология воздействия не оказывает. При этом социальные достижения Советского государства Черкесов оценивал в нашей беседе очень высоко: «Мы происходим из крепостных князей Трубецких. Я первый в семье не только окончил университет, но и стал генералом. Кем бы стал, если бы не советская власть? Эпоха СССР обеспечила взлет для „сословия“, к которому я принадлежал». При этом об оборотной стороне данного взлета Виктору Васильевичу задумываться, конечно, приходилось: «Моим рабочим кабинетом в здании КГБ был бывший кабинет Медведя (начальника НКВД по Ленинградской области в 1934 году. – Д. Т.). Рамы на окнах оставались все те же, задвижки, шпингалеты те же, что в тридцать четвертом. А главное – шкафы те же самые, в каких людей запирали, чтобы „дожать“». И все же мысли о том, чтобы уйти из КГБ, у Черкесова не возникало. Он считал, что система со временем стала совершенно иной. Что было – то было, но было это не с нами. «Я находился на военной службе. Мы все в госбезопасности представляли собой часть коллектива со своими давно установившимися правилами. Нельзя представить себе офицера, размышляющего о том, верно или неверно движется страна. Мы никак не рисовали себе картину будущего. Просто выполняли свою работу в настоящем». Эту работу (следователя КГБ) Виктор Васильевич рассматривал как своеобразное интеллектуальное состязание с подследственным. Что-то на манер «Преступления и наказания» Достоевского, в котором он симпатизировал скорее Раскольникову, чем Порфирию Петровичу. Свое «пробуждение» Черкесов связывал с перестройкой и с открывшимися материалами по реабилитации [Черкесов. Интервью].

Похожее начало, но совершенно иное развитие было у историка Сергея Сергеева (1968 г. р.), автора бестселлеров о формировании российской нации и самовластия. Он рос с пьющим отцом в небогатой московской семье, где не было даже цветного телевизора и стиральной машины, а вещи временами приходилось сдавать в ломбард. С детства Сергеев не имел особых оснований любить советскую систему. Его раздражали мелкие школьные покушения на свободу (митинг после урока, принудительная уборка класса, обязательный культпоход в Музей Ленина). Дед, пострадавший от коллективизации, ругал Сталина. Отец, отсидевший за то, что в пьяном виде толкнул милиционера, желал расстрелять всех коммунистов. Но вплоть до студенческих времен интеллектуальное развитие самого Сергея отличалось скорее склонностью к эскапизму, чем к протесту. Он хотел стать историком и мало интересовался современностью. Перелом во взглядах произошел на историческом факультете Московского педагогического института под воздействием известного националиста профессора Аполлона Кузьмина. Сергеев двинулся вслед за ним (и за любимым Федором Достоевским, за его политическими воззрениями). В частности, при обсуждении взглядов славянофилов он решил, что, раз эта теория советской идеологией трактуется как реакционная, значит, на самом деле она правильная. Отсюда выходило, что в прошлом Россия шла по верному пути, но революция 1917 года все погубила. Этот подход, в свою очередь, привел даже к «историософскому антисемитизму», как сам Сергей Михайлович определил систему своих ранних воззрений. Главным виновником революции он счел либеральную и левую интеллигенцию, политическая стратегия которой определялась еврейским влиянием и масонскими конспиративными связями. Как признавал сам Сергеев, примерно в 19 лет он пришел к черносотенству. Поскольку в это время уже начиналась перестройка и стали возможны разные вольности, Сергей Михайлович стал заявлять о своих взглядах даже на семинарах по истории СССР.

«Историософский антисемитизм» не отрицал общения и дружбы с евреями. Общество «Память», отличавшееся отнюдь не «историософским антисемитизмом», Сергееву не понравилось. По большому счету его как историка интересовал поиск особого пути России, а не антисемитские действия. Сергеев стал все больше публиковаться, в частности, в газете «Литературная Россия», в журналах «Москва» и «Наш современник». Либералов, готовых согласиться с распадом страны, чреватым всеобщим хаосом, он считал даже опаснее коммунистов. К 1991 году откровенно встал на имперские позиции и поддержал ГКЧП. Гайдаровскую экономическую реформу не принял. Но к концу «лихих девяностых» обнаружил, что положение в стране налаживается, рынок работает и у тех людей, которые раньше бедствовали (у него самого, в частности), появляются доходы. Страна окрепла, недостатки, порожденные советской системой, остались в прошлом. Таким образом, объективное признание позитивных реалий содействовало дальнейшей эволюции взглядов. В итоге она растянулась на десятилетия и привела в начале 2000‑х к попытке соединить национализм и демократию, а в 2022 году к отказу от национализма. Книги, написанные Сергеевым в последние годы, отличаются, по оценке самого автора, либеральным подходом к истории. В частности, они характеризуются однозначным осуждением многовекового русского самовластия [Сергеев. Интервью].

Министр по антимонопольной политике Илья Южанов (1960 г. р.) рос в коммуналке, в небогатой семье. В детстве был обычным советским ребенком, даже огорчался, что в пионеры не сразу приняли. «Я рос не обгоняя общество». Именно так – четко и лаконично – он объяснил мне общую логику своего развития. Правда, сразу после окончания школы хотел ее обогнать, поехав из Ленинграда поступать в МГИМО. Но посмотрел, что за люди среди абитуриентов (внучка министра обороны, например), как одеты, на каких машинах приезжают, и вернулся в Питер, в Ленгосуниверситет. С тех пор жизнь представлял в виде эскалатора, везущего вверх: кандидатская, докторская, заведование кафедрой… В партии не состоял, комсомольскую работу не любил, но и самиздат не читал. Илья Артурович хорошо учился, знал французский, слушал французское радио, ко второму курсу хорошо понимал провалы советской экономической системы, но по-настоящему любил футбол и хоккей. Даже отличником стал из спортивного азарта: пятерку воспринимал как победу над противником [Южанов. Интервью; Южанов 2025: 47].

Экономист Евгений Гонтмахер (1953 г. р.) вырос во Львове в семье с сильными коммунистическими традициями. По материнской линии он имел польские корни и решил изучать язык. А знание языка на Западной Украине позволяло слушать польское радио и читать польские газеты. Там было меньше цензуры, чем в советской печати, что позволяло получать адекватную информацию о жизни на Западе. Коммунистические взгляды и симпатии к Западу долгое время сосуществовали, порождая представление о необходимости конвергенции, которое позднее ушло под воздействием Гайдара [Гонтмахер. Интервью].

Журналист Андрей Колесников* (1965 г. р.) рос в семье высокопоставленного сотрудника ЦК КПСС и дочери репрессированного в годы большого террора архитектора (Давида Трауба). Отец был честным коммунистом, верил в систему. Однако его честность и специфика маминой биографии определяли вольнодумную среду общения, что сильно влияло на мировоззрение сына. Среда иронично относилась к советскому строю. Отец хмурился, но терпел. Из-за таких противоречий у Андрея Владимировича возникло раздвоенное сознание, державшееся довольно долго, поскольку политика была для него вторична по сравнению с возможностью читать Мандельштама или Пастернака. Колесников эволюционировал вместе со страной и окончательно отошел от советских догм уже под воздействием Гайдара [Колесников. Интервью].

Экономист, руководитель лаборатории РАНХиГС Андрей Белых (1956 г. р.) рос в семье заведующего кафедрой научного коммунизма Ленгосуниверситета. Казалось бы, отцовское влияние «главного научного коммуниста» города трех революций должно было сделать Андрея Акатовича убежденным сторонником советской системы, однако идеологического давления на сына отец не оказывал, и тот постепенно прошел во взглядах от мировоззрения «Ленин хороший, Сталин плохой» до понимания неэффективности советской хозяйственной системы, которое в полной мере сложилось уже в перестроечные годы [Белых. Интервью].

Олег Хархордин (1964 г. р.) – ректор Европейского университета в Санкт-Петербурге в 2009–2017 годах – отмечал, что его трансформация сознания определялась скорее не наукой, а стилем жизни. Олег учился в английской школе, куда временами привозили для общения иностранных школьников и студентов. Они были хорошо одеты, хорошо пахли, дарили пластинки, которых у нас не имелось, и вели себя раскованно, не спрашивая, что можно делать, а что нет. Это привлекало и заставляло думать, хотя в школьные годы Хархордин все же верил советской пропаганде. Шоковая ситуация случилась в 1983 году. Знакомая итальянка, узнав от него, что переписка между свободным миром и страной за железным занавесом может пресекаться, вдруг спросила: «Как можно жить в подобном мире?» Хархордин говорил мне, что осознал тогда, насколько мир наш и впрямь не такой, каким должен быть. Есть честная жизнь, существующая в контркультуре, и есть официоз с двойными стандартами. Студентом Олег Валерьевич подрабатывал в баре: крутил диски, делал бутерброды. Платили ему неформально. Заработки могли соответствовать окладу профессоров экономического факультета. Реалии бара полностью расходились со всем, чему эти профессора учили Хархордина [Хархордин. Интервью].

У Дмитрия Панкина (1957 г. р.) – руководителя Федеральной службы по финансовым рынкам – осмысление капитализма, наоборот, пришло через научную теорию. Сначала все было как у Хархордина: во французской школе Панкин мог общаться с делегациями из‑за рубежа и постепенно понял, что такое капитализм на самом деле. Но перелом во взглядах произошел за годы учебы на экономическом факультете Ленгосуниверситета. Противоречия, обнаруженные в трудах Маркса, заставили Дмитрия Владимировича приняться за проработку томиков «буржуазных классиков». И тогда стало ясно, что марксизм – это схоластика. Тем не менее окончательный выбор в пользу капитализма Панкин сделал лишь в перестроечные годы, когда стало ясно, что социализм с человеческим лицом не работает [Панкин, Интервью].

Ленинградский журналист Андрей Радин (1966 г. р.) вырос на Колыме, куда поехал его отец, чтобы подзаработать. Денег в семье было много, а альтернативной информации – мало. В итоге Андрей долго оставался лоялен системе. Когда умер Брежнев, он даже плакал, беспокоясь, что ж будет со страной без вождя. Перелом произошел в армии. Радин служил радистом и ночами слушал зарубежные голоса: было время, чтобы получить новую информацию [Радин. Интервью].

Журналист и историк Даниил Коцюбинский (1965 г. р.) в юности под влиянием мамы, чей отец, философ-марксист, был репрессирован по «бухаринскому делу», пришел к характерному для шестидесятников взгляду «Ленин хороший, Сталин плохой». В семейных спорах между мамой и папой, регулярно слушавшим зарубежное радио и придерживавшимся антисоветских взглядов, Даниил Александрович стоял сначала на маминой стороне. Но во время срочной службы в армии [подробнее см.: Травин 2024: 371–382] сам стал в полной мере антисоветчиком, поскольку увидел наиболее отвратительные черты системы [Коцюбинский. Интервью].

Директор Института права имени принца Петра Ольденбургского (2013–2023) Аркадий Гутников (1967 г. р.) – сын руководителя КБ Ленинградского оптико-механического объединения, одного из ведущих и наиболее привилегированных предприятий советского ВПК. В семье не интересовались политикой. Память о блокаде была столь значимой, что доминировало представление «лишь бы не было войны». Но так или иначе информация о жизни на Западе в семью проникала, и мама могла сказать отцу, что на столь высокой, как у него, должности в Америке доходы были бы на порядок выше. Тем не менее у семьи имелись трехкомнатная квартира (отдельная комната у Аркадия), скромный автомобиль и небольшая госдача в летнем домике, что в основном удовлетворяло потребности. Несколько ироничное отношение к маразму вождей сформировалось еще в школьные годы, но серьезные размышления о кризисе советской системы и о том, что «так жить нельзя», начались у Аркадия Борисовича лишь в институте под воздействием друзей [Гутников, Интервью].

Леонид Лимонов (1959 г. р.) – генеральный директор «Леонтьевского центра» – уже в школьные годы стал понимать, что жизнь вокруг серая, скучная, лицемерная, но интерес к политическим вопросам оставался у него всегда на втором месте в сравнении с интересом к литературе и коллекционированию. Будучи экономистом, Леонид стремился расширить свои гуманитарные знания, ходил на филфак учить греческий и латынь, на матмех – изучать логику. Ездил в археологические экспедиции. Однажды ради экспедиции в Тыву отказался от соблазнительной поездки в Югославию. Покупал старые журналы и читал в них острые полемические статьи XIX века. Хотел даже получать второе гуманитарное образование. В общем, стремился сделать все возможное для того, чтобы расцветить унылую жизнь. В КПСС не вступал, надеялся быть доцентом, карьеры не делать, но зато в свободное время заниматься по-настоящему интересными делами [Лимонов. Интервью].

Среди моих собеседников были и семидесятники, которые хотели поддерживать социалистическую систему. Они стремились идентифицироваться с Советским государством, искренне считая его своим. В некоторых случаях эта идентификация происходила успешно и, как ни странно, даже помогала мягко перейти из советского мира в постсоветский, сохраняя карьерные возможности и уверенность в верности избранного пути. Но в других случаях объективный анализ проблем, с которыми приходилось сталкиваться, рано или поздно приводил к отторжению системы и к такой оппозиционной деятельности, которую один из моих собеседников назвал симулякром революционности.

Александр Потехин (1961 г. р.) – секретарь Ленинградского обкома ВЛКСМ в 1990–1991 годах и вице-губернатор Санкт-Петербурга в 1998–2001 годах – всегда считал себя марксистом, но при этом, как комсомольский активист, энергично способствовал встраиванию ВЛКСМ в рыночную экономику. Александр Владиславович не видит противоречия между коммунистической идеологией и развитием центров НТТМ, которые являлись формой приватизации финансовых потоков в позднесоветское время. Потехин считал, что, поскольку советская система находилась в кризисе, необходимо было создавать своеобразные «красные островки», помогающие мягкой трансформации. Он даже писал об этом секретарю обкома КПСС, но партия оказалась хуже готова к переменам, чем комсомольская молодежь. В целом же Потехин рассматривал коммунистическую идеологию как вариант гуманизма, близкого раннему христианству, и относился к ней без присущего старшим догматизма. Он считает, что благодаря гибкому подходу постсоветская система получила умелых и энергичных людей из комсомольского актива, которые в противном случае не реализовались бы [Потехин. Интервью].

Антон Губанков (1965–2016) – директор Департамента культуры Минобороны – в детстве («сидя под столом») слушал разговоры диссидентствующих взрослых и формировал критический взгляд на советскую систему. Но этот взгляд породил примерно к четвертому-пятому классу школы иррациональный ужас: вдруг все рухнет, вдруг не останется никакой системы координат, позволяющей ориентироваться в мире? Отец, несмотря на свои почти диссидентские взгляды, уверял сына в том, что Россия вертится в порочном круге, из которого нет выхода: человек, знающий историю, может даже не читать газет, поскольку все повторяется. Из осознания подобной «порочности» неизбежно вытекал конформизм. Отец хотел для сына спокойной научной карьеры. В итоге Антон Николаевич пришел к выводу о том, что самого себя, свою внутреннюю свободу можно сохранить и в советской системе, играя по созданным ею правилам. Он стал комсомольским активистом, стараясь сочетать стремление к свободе с поддержкой великой державы. Учеба на французском отделении филфака Ленгосуниверситета способствовала зарубежным поездкам, из которых удавалось привозить хорошие вещи [Губанков. Интервью].

Григорий Юнин (1964 г. р.) – сотрудник Счетной палаты РФ, – обнаружив еще в молодые годы, сколь хаотична советская жизнь на бытовом уровне, пришел к выводу не о необходимости преобразований, а, напротив, о важности укрепления государства. Его он рассматривал в качестве последнего защитника простого человека, в виде скрепы, способной предотвратить хаос всеобщий. Ведь если система не распадается вовсе, значит, есть что-то прочное, что-то надежное, что-то удерживающее нас от распада! Юнину нравились мощь и большие размеры страны. Историю, пропитанную кровью, и масштабы страны он между собой не связывал. Проблема советского государства виделась ему в том, что оно не смогло сделать себя эстетически привлекательным для масс. Хотелось создать привлекательное и сильное государство, очищенное от неэффективной марксистской идеологии, заведшей Россию в тупик. Западные государства, происходившие от древнеримской цивилизации, виделись ему более эффективными. Однако, как отмечал сам Юнин в нашем разговоре, подобные взгляды его ровесники обычно не разделяли. Он был одинок со своим государственническим увлечением [Юнин. Интервью].

Николай Преображенский (1958 г. р.) к «Архипелагу ГУЛАГ» отнесся отрицательно, как к откровенной антисоветчине. Он верил в коммунистические идеалы, воспитывался в традициях ХХ съезда КПСС и в старших классах школы занимал пост секретаря комитета комсомола. Экономика его мало интересовала, и про то, что в СССР низкий уровень жизни, он долгое время вообще не задумывался. Но в 1973 году Николай был шокирован двумя обстоятельствами. Во-первых, культом личности Брежнева, который вдруг стал напоминать сталинский. Преображенский говорил мне, что для него культ стал личной трагедией. Он решил вообще не упоминать имени генсека, чтобы не поддаваться культу. Но это сформировало серьезную проблему: куда идти после школы? В общественные науки, к которым Преображенский испытывал склонность, нельзя, поскольку там ведь придется врать. Во-вторых, шоком стал пиночетовский переворот в Чили. Обнаружилось, что «наших» там бьют и СССР ничего не может поделать. Рушился миф о могучем революционном движении, вдохновлявший шестидесятников. Постепенно Николай Александрович начинал все больше читать серьезных исторических книг и все больше обнаруживал, что пропаганда врет. Обнаруживалась и трансформация советского коммунистического образа жизни в буржуазный: в зарубежных компартиях существует партмаксимум (ограничения на доходы вождей), а у нас номенклатура все больше отрывается от народа. Хотя Преображенский остался сравнительно левым человеком по своим политическим взглядам, вышло так, что советская система оттолкнула своего искреннего сторонника [Преображенский. Интервью].

Трагическая чилийская история оказала радикальное влияние и на взгляды писателя Марины Шаповаловой (1961 г. р.), но совсем иначе. Она в детстве была фанатом Чили и левого президента Сальвадора Альенде, поэтому приход Пиночета приняла как трагедию. Разобраться в том, что к чему, до 1985 года было трудно, но затем появилась информация о «чикагских мальчиках» – экономистах-реформаторах пиночетовской эпохи. Одновременно созрело представление о том, что социализм как система работать не может, поскольку человеческую природу не переделать. Марина Викторовна (экономист по образованию) стала много читать и от «чикагских мальчиков» перешла к Чикагской экономической школе, Милтону Фридману и принятию либерального учения в целом [Шаповалова. Интервью].

Профессор-историк Борис Колоницкий (1955 г. р.) ощущал с раннего возраста серость советской системы и искал ей альтернативы. Когда учился в старших классах школы, прошел через так называемое коммунарское движение, был членом ленинградской «Фрунзенской коммуны» – яркого шестидесятнического проекта, сумевшего заинтересовать и многих представителей следующего поколения [Соловейчик 2017]. До сих пор Колоницкий вспоминает о творческом духе, царившем в ней, и о своеобразном чувстве принадлежности к духовной элите общества. В то время, по его оценке, левым было быть круто, и Борис был левым. «Если бы послали воевать с Пиночетом, я бы пошел. Для меня был важен интернационализм», – рассказывал Борис Иванович. Но при этом отмечал в нашей беседе, что, если бы в институте в годы его учебы возникли левые волнения, он бы их поддержал. Со временем прагматизм все же возобладал. В основном под влиянием изучения истории. Ныне Колоницкий – один из лучших в России знатоков событий 1917 года [Колоницкий. Интервью].

Социолог Владимир Костюшев (1955 г. р.) учился на историческом факультете Ленинградского педагогического института и входил в небольшую группу молодых людей, считавших брежневский режим несправедливым и антикоммунистическим. Они думали о возрождении чистоты ленинского социализма, а капитализм отвергали. Их привлекали еврокоммунизм и социализм с человеческим лицом, а позже – польское движение «Солидарность». Члены группы готовились выпускать самиздатские листки. Искренне задавались вопросом, имеет ли моральное право жениться борец с Системой, если впереди у него лагеря. Но постепенно «революционная деятельность» завершилась сама собой. Все повзрослели, разъехались учительствовать. У самого Костюшева революционный поиск трансформировался в научную работу [Костюшев. Интервью].

Петербургский профессор-экономист Кирилл Борисов (1958 г. р.) отмечал, что, поступая в Ленгосуниверситет, в целом поддерживал советскую систему, но видел, насколько много в ней лжи, особенно «по комсомольской линии». К третьему курсу он более четко определил свою позицию как марксистскую, но стал при этом сторонником рыночного социализма. Дружил с диссидентом и не попал вместе с ним под «политическое дело» лишь потому, что в это время увлекся любовным романом. Вопрос о выборе между рыночным социализмом и капитализмом Кирилла Юрьевича в то время не интересовал. У него не было потребности иметь законченные, четкие убеждения, поскольку в брежневскую эпоху требовалось лишь в целом определиться с направлением усовершенствования общества (по рыночному пути или нет), а слишком далеко заглядывать вперед не имело смысла [Борисов. Интервью].

Борис Львин (1961 г. р.) подчеркивал, что оттепель для нас была своеобразной «черной дырой». Нам говорили о войне, о Гагарине, но не о разоблачении сталинизма. Борис как-то раз, учась еще в девятом классе, обнаружил в школьной библиотеке материалы XXII съезда КПСС, где оказалось фактически изложено все то, что было закрыто для широких масс из материалов разоблачительного ХХ съезда. Поиск истины продолжился через пару лет в институтской библиотеке. Львин изучал журналы времен НЭПа, пытаясь разобраться, существовала ли альтернатива сталинской модели экономики. На этом пути он добрался и до материалов процесса Бухарина–Рыкова. Вплоть до 1985 года Борис Михайлович оставался человеком левых воззрений и даже созданный им клуб «Синтез» хотел именовать марксистским. Но затем Львин быстро эволюционировал в сторону либерализма [Львин. Интервью].

Депутат Государственной думы в 1994–2003 годах Вячеслав Игрунов (1948 г. р.) по возрасту ближе к шестидесятникам, но я приведу его рассказ, поскольку он интересно описывает свой путь от марксизма к либерализму в интервью журналисту Глебу Мореву. «Засели за Маркса, за Энгельса, а в мае 1966-го – „Государство и революция“ Ленина, которая произвела совершеннейший переворот в нашем сознании. Потому что до этого мы философствовали, и это было очень хорошо, это философствование позволило нам выстроить какие-то правильные подходы, мы думали о том, что есть революция, дурно это или хорошо, но уже с самого начала мы как бы отказались от идеи двигаться в сторону революции очень быстро. 14 февраля 1966 года мы такой девиз для нас записали с моим товарищем Анатолием Гланцем: „Преклоняться, но отрицать“. Это касалось Энгельса, Маркса, их философских представлений. Ну и прежде всего диалектики, которая подталкивала к революционности, а наши философские представления говорили о том, что это бессмыслица, что развитие общества должно идти эволюционным путем. <…> Да, мы не стали еще антиреволюционерами, но мы стали уже нереволюционерами. <…> То, что революция – нечто неестественное, еще не зло, но уже неестественное, было принято. <…> Вдруг, я читаю, и аргументация Бернштейна совпадает с моей. Вот с эволюционной концепцией, что нельзя давать людям, не имеющим образования, власть в руки, нельзя им отдавать всю жизнь общества и государства, если они к этому не готовы, не знают, как это делать. Это же сложная вещь! И то, что вы ломаете, вы просто… ведете к деградации общества. К деградации жизни. И ваша, гражданин Владимир Ильич, позиция – это позиция убийственная. И вы не построили социализм не потому, что Сталин там что-то извратил, а потому, что марксистские посылки не могли привести ни к чему другому. <…> Когда я начинаю изучать историю, я говорю: батюшки, во времена перехода от капитализма к социализму рабочий класс не был никаким прогрессивным классом! Это был класс разрушителей. Они делали это, это и это. Следовательно, вообще все, что заложено марксизмом, является ложной посылкой. <…> И вот ты становишься либералом, отвязным, радикальным» [Морев 2017: 199–201].

Яркий пример семидесятника, легко отказавшегося от левых идей своей юности ради политической карьеры, – известный единоросс Андрей Исаев (1964 г. р.). В студенческие годы он был сторонником идеи общинного социализма. Как отмечает хорошо знавший его историк Александр Шубин, «Исаев все яснее осознавал себя бакунистом. Первое время это не мешало ему считать себя также марксистом и ленинцем» [Шубин 2006: 24]. Более того, он, по-видимому, считал себя еще и активным революционером: «В январе–феврале 1986 года Исаев склонялся к идее немедленной ликвидации бюрократической надстройки и революционного перехода к свободной конкуренции коллективизированных предприятий [там же: 31–32]. Вряд ли у нас есть основания полагать, что Исаев был не искренним. Однако со временем выяснилось, что вычитанные из книг бакунинские идеи в новом обществе не востребованы, а «бюрократическая надстройка» успешно функционирует даже после падения советской системы. И вот Исаев стал одним из ключевых функционеров «Единой России», реализуя на практике совсем не то, о чем мечтал в юности. Идеи семидесятника сравнительно легко оказались спрятаны в «сундук». Зато появились высокий статус, доходы и возможность влияния на власть.

В 1987–1988 годах на советских экранах появился фильм «Забавы молодых», который не привлек внимания зрителей. В это время внимание миллионов советских граждан сосредоточилось на «забавах» немолодых руководителей страны, которые как раз начинали осуществлять большие перестроечные трансформации. История о том, как молодые учащиеся техникума третируют своего преподавателя и в конечном счете даже выдавливают его из города, казалась слишком локальной на фоне глобальных перемен, начатых Михаилом Горбачевым. Но на самом деле история, блестяще сыгранная тандемом Станислав Любшин – Марина Зудина, была совсем не локальной. Семидесятники переходили в наступление, и то, что на экране выглядело дурацкой забавой, вскоре оказалось чрезвычайно серьезным явлением.

«Забавы молодых» режиссера Евгения Герасимова и сценариста Виктора Мережко с художественной точки зрения слабее «Маленькой Веры» и «Дорогой Елены Сергеевны», снятых чуть позже. Но «Забавы» значительно радикальнее. Учитель здесь становится не просто объектом манипулирования со стороны группы юных семидесятников (как несчастная Елена Сергеевна), а непосредственным объектом циничной агрессии. Уничтожаются все ограничители, выставленные для охраны советской системы. Разрушаются все сложившиеся в прошлом иерархии. Рушатся представления о гармонии, которая может существовать между поколениями.

Однако на фоне фильма «Куколка» (1988–1989) режиссера Исаака Фридберга и сценариста Игоря Агеева меркнут даже жестокие «Забавы молодых». Чисто внешне «Куколка» – фильм об ужасах советского «любительского» спорта, фабрикующего чемпионов, а затем сдающего «в утиль» молодых людей, теряющих здоровье в жестокой борьбе за золотые медали чемпионатов мира и олимпиад. В годы больших перестроечных разоблачений этот фильм тоже затерялся и не был воспринят так, как его следовало бы воспринять. А он ведь оказался пророческим. Юная гимнастка, списанная уже в 16 лет из большого спорта из‑за серьезной травмы, превращается в простую школьницу провинциального городка, и связанная с этим психологическая травма оказывается гораздо серьезнее физической. Девочка понимает, что система советского спорта сломала ее и сдала «в утиль», но при этом понимает и другое: по своему неформальному статусу (экс-чемпионка мира) она значительно выше всех, кто обладает формальным статусом в школе: учителя, завуча, директора, главного хулигана, главного отличника… И вот эта миниатюрная «куколка» начинает ломать систему, пользуясь силой характера, выкованного в годы нечеловеческих тренировок и жесточайшей борьбы за победы на международных состязаниях.

Система оказывается совершенно не готова к обороне. Милейшая учительница, стремящаяся к гармонии межпоколенческих отношений, не может объяснить озлобленной «куколке», почему школьницам нельзя ходить на уроки в джинсах, а следует надевать форму, которая по изяществу напоминает армейскую. Отличник не может объяснить, почему в соответствии со сложившейся системой неформальных отношений дает списывать у себя тупицам. Хулиган не находит, что сказать в ответ на угрозу привезти парней из спортшколы, которые его отметелят. Сложившаяся система институтов (правил игры) мгновенно разрушается, как потому, что она по сути своей нелепа, так и потому, что эту нелепость не способен защитить никто из людей, привыкших к ее неприкосновенности и полагавших, будто любая нелепость будет существовать вечно, коли она уже существует и санкционирована свыше.

Особо трагично то, что, несмотря на жесткость ломки старых институтов, моральная правота оказывается на стороне «куколки». Каковы бы ни были причины этого, но факт остается фактом: юная спортсменка, выковавшая себя в боях за медали, – чуть ли не единственная яркая индивидуальность в этой, по ее собственным словам, «весьма средненькой средней школе». Ученики – это стадо, которое раньше пасли старшие. А теперь его будет пасти она, поскольку «в стаде людей не бывает» и к самостоятельному существованию оно не готово.

Характерно противостояние «куколки» с учительницей, которую прекрасно сыграла мягкая, интеллигентная, романтичная Ирина Метлицкая. Кажется, будто бы мы получаем полностью переигранную сцену из какого-нибудь шестидесятнического фильма (скажем, «Ключ без права передачи») о гармонии поколений. В «Куколке» сложные межпоколенческие отношения приводят к полному краху всей стратегии, выстроенной учительницей, искренне желающей добра детям. Как говорится, против лома нет приема. А юная спортсменка действует своим «ломом» без всякой тонкости и интеллигентности, стремясь лишь к достижению целей.

Вскоре из миллионов подобных «куколок» выпорхнут «бабочки», и вся советская система окажется легко взломана, причем наиболее радикальные изменения внесут именно семидесятники. Не только учителя, отличники и туповатые местные хулиганы, но даже директора, министры и высокопоставленные члены Политбюро ничего не смогли противопоставить комсомольцам, рвущимся в олигархи, спортсменам, создающим организованную преступность, и молодым энергичным чиновникам, прокручивающим невиданные ранее коррупционные аферы благодаря экономическим знаниям, недоступным старым партократам.

«Куколка» прекрасно демонстрирует прорывавшиеся сквозь старые правила игры новые институты, характерные для семидесятнического взгляда на мир. Но все же героиня этого фильма действует не вполне самостоятельно. Она – жертва травмы, как физической, так и психологической. А вот юный герой картины «Плюмбум, или Опасная игра» (1986–1987) классиков советского кинематографа режиссера Вадима Абдрашитова и сценариста Александра Миндадзе совершенно сознательно выстраивает систему своих действий, прорываясь сквозь оборонительные ряды старших, способных лишь с удивлением смотреть на этот прорыв.

Должен признать, что фильм этот мне совершенно не понравился, когда я его посмотрел почти 40 лет назад. Сюжет казался высосанным из пальца, главный герой – откровенно надуманным, а концовка отдавала дешевой сентиментальной романтикой. Но тем не менее настал в истории нашей страны такой момент, когда я пересмотрел этот фильм, а заодно пересмотрел и свои старые взгляды. Возможно, Абдрашитов, который мне в целом как режиссер никогда не был близок, сумел в 1986 году уловить что-то такое, что другим еще увидеть не удавалось.

Это был фильм про невзрачного и несколько смешного мальчишку-старшеклассника, который с детства хотел работать в милиции, несмотря на малый рост, физическую слабость и, главное, слабость моральную, то есть неспособность переломить противника своим характером. Он напрашивался сотрудничать с компетентными органами в раскрытии всяких преступлений, а его отшивали. Говорили: «Поучись пока еще, мальчик, подрасти». Однако паренек не сдавался, воспитывал характер, проявлял находчивость. Сам искал преступников, внедрялся в группировки, раскручивал криминальные связи и сдавал виновных людей органам.

Ему очень нравился тренер по самбо, способный лихим приемом уложить на землю любого бугая. Мальчик просил показать такие приемы. Но физическое превосходство не было для него главным. Мальчику очень нравилась власть над людьми как таковая. Причем в первую очередь – власть неформальная. И особенно над теми, кто сильно старше его и вроде бы должен смотреть на ребенка сверху вниз. Если «куколка», несмотря на маленький рост и принадлежность к слабому полу, оказывалась благодаря многолетним тренировкам физически сильнее тех, кто ее окружал, то с героем «Плюмбума» картина вышла более характерная для широких масс населения. Прорыв к власти оказался обусловлен большой жаждой этой самой власти и прагматизмом в борьбе за нее. В той борьбе, где нет моральных ограничителей и потому все средства оказываются хороши.

Мальчику нравилось одним элегантным движением менять ситуацию и вдруг оказываться наверху. Мальчику нравилось, когда взрослые люди попадали от него в зависимость, вынуждены были просить прощения, обещать исправиться, пытаться подкупить. Но его не интересовали ни деньги, ни шмотки. Ему нравилось унизить зависимого от него человека. Унизить по-детски. Заставить, к примеру, прокукарекать прилюдно. Ведь видение мира у него было еще совершенно детское, хотя умение, коварство и интриганство он развивал в себе не по-детски. В конечном счете лет через пятнадцать–двадцать он наверняка стал более прагматичен во всем, а потому богат. Но это развитие событий мы уже должны додумывать сами

Для работы с органами парень придумал себе кличку Плюмбум, по наименованию свинца как химического элемента. Металла не твердого, а мягкого, податливого. Но очень опасного. Став пулей, разит противника наповал. И в конкретной работе на компетентные органы он вроде бы проявлял мягкость… слегка поддавался преступникам, чтобы затем, как в дзюдо, вдруг превратить свою слабость в силу.

Порой исследователи полагают, будто семидесятники в целом были образованнее своих отцов и дедов, а это неизбежно определяло их разногласие с системой [Вирт 1998: 458–459]. Высшее образование и впрямь в 1970‑х распространилось шире, чем раньше: поколение ученых, инженеров, экономистов, врачей, учителей сменяло поколения рабочих и крестьян. Однако хорошие профессиональные знания, увы, не сочетались с пониманием того, как реально функционирует общество, и, значит, уровень образованности семидесятников намного меньше всех прочих упомянутых в этой книге факторов вступал в противоречие с социализмом.

Нынешняя дремучесть российского общества в вопросах государственного устройства и демократии, его склонность к конспирологии и поиску скрытых врагов в известной степени связана с тем, что средний семидесятник в школе и институте получал на уроках обществоведения (философии, научного коммунизма и политэкономиии) изрядную порцию мракобесия, лишь изредка разбавляемого здравым смыслом. Вот история из моей собственной жизни. Грустно и смешно вспоминать сейчас про собственную дурость, но случай этот интересен тем, что я выглядел глупее, чем был на самом деле, поскольку, двигаясь в рамках предписанных системой правил, утратил на какое-то время здравый смысл.

Дело было в начале 1984 года, когда я, молодой преподаватель, недавно окончивший университет, начал подрабатывать в обществе «Знание» для того, чтобы хоть немного пополнить скудный запас денежных знаков, образовывавшийся ежемесячно в кармане после получения крохотной 125-рублевой зарплаты. Общество «Знание» было такой государственной конторой, которая, в частности, организовывала лекции специалистов на предприятиях. Делалось это для просвещения трудящихся, а также для их идеологической обработки. За лекцию мне платили 6 рублей (кандидату наук – 10, а доктору вроде бы аж 15), но каждый четвертый гонорар при этом забирали обратно в «Знание» на содержание аппарата. Так что для получения серьезного довеска к зарплате приходилось изрядно бегать по предприятиям.

Как лектор Петроградского района города Ленинграда я регулярно являлся в контору «Знания» на улице Рентгена и брал приходившие с предприятий заявки на экономистов. С середины 1980‑х они почти всегда касались перестроечной тематики, но в самом начале лекторской карьеры мне по молодости и дурости тетеньки из «Знания» подсовывали такие темы, которые опытные коллеги брать не желали.

Вторая лекция в моей практике носила гордое название «Углубление общего кризиса капитализма». Вообще-то рассказывать людям о капитализме было полезно, поскольку, как показывал опрос «Литературной газеты», сделанный в 1973 году, народ больше всего интересовался разделом «Международная жизнь» и особенно такими вещами, как буржуазные образ жизни и мораль. При этом углублять свои знания в области национально-освободительного движения и жизни социалистических стран читатели хотели значительно меньше [Mickiewicz 1988: 33]. Поэтому рассказ об общем кризисе капитализма их тоже не должен был вдохновить.

Надо было, наверное, отказаться брать столь идиотский заказ, поскольку, даже несмотря на дурость и молодость, я понимал, что капитализм не столь глубоко увяз в кризисе, как нам расписывала пропаганда. Над подобным аспектом экономической науки мы студентами тихо издевались. Как-то раз мой однокурсник Слава Костров на вопрос экзаменатора об обострении классовой борьбы при капитализме ответил, слегка смешивая политэкономию с психиатрией, что обострение это бывает двух типов: весеннее и осеннее. Но при отказе от темы тетеньки из «Знания» наверняка отлучили бы меня от кормушки, найдя взамен более покладистого лектора. Поэтому пришлось, увы, пойти на компромисс и «углубить» кризис капитализма в надежде на то, что будущие темы окажутся скорее экономическими, чем идеологическими.

И вот я приступил к подготовке лекции. Взял книгу очень авторитетного профессора, отражающую уровень науки 1970‑х годов. Сделал выписки об экономическом кризисе, о социальных проблемах, о политических неурядицах и, наконец, о нравственном климате, формируемом капитализмом. То есть о буржуазном образе жизни и об «их морали». В общем, прошелся по буржуазии со всех ее антинародных сторон. Кризис-то, как нам говорили, общий. Внутренний голос подсказывал мне, что раздел про «их мораль» лучше все же опустить, но ведь профессор-то был авторитетный: раз написал о ней, значит, так и надо. Заказчику лекции (парткому) понравится. Да, наверное, и аудитории, привыкшей получать изрядно сдобренный идеологией советский продукт вместо рассказа, основанного на здравом смысле.

Таким образом, в трудовой коллектив какого-то НИИ или КБ, затерявшегося в переулочках Петроградки, я пришел со всех сторон подкованным. Аудитория при этом тоже не подкачала. Трудящиеся, собравшиеся меня послушать, были в основном женского пола, молодого возраста, причем некоторые – весьма приятной наружности. Времени для общения была уйма, поскольку лекция читалась, естественно, в рабочее время, тогда как работа, как известно, не волк и в лес не убежит. В отличие от ведения скучных исследовательских процессов общение с 23-летним молодым человеком, у которого в тот момент на голове была еще даже сравнительно пышная растительность, вызвало в аудитории интерес до того, как я успел раскрыть рот. Ведь обычно к сим цветущим дамам присылали марксистов-ленинцев, порядком поистрепавшихся в ходе классовых битв.

Словом, найти для общения с таким цветником более неподходящую тему, чем «углубление общего кризиса капитализма», было, прямо скажем, довольно сложно. Однако я оказался связан заявкой, которую секретарь парткома сего НИИ или КБ составил в соответствии с указаниями ЦК и его ленинского Политбюро во главе с генеральным секретарем Ю. В. Андроповым. Пришлось клеймить капитализм в соответствии с генеральной линией генерального секретаря. Смотреть на аудиторию при этом было поистине больно. Пока я рассказывал дамам про низкую загрузку производственных мощностей капиталистических стран, улыбка медленно сходила с их прекрасных лиц. Когда речь зашла о проблемах безработицы и вызванной этим бедствием смертности трудящихся, глазки моих слушательниц сильно опечалились. А при переходе к нарастанию мирового революционного процесса они уже не выражали ничего, кроме смертельной скуки и явного разочарования тем, что приятный молодой человек оказался марксистом-ленинцем старой закалки.

Меня в тот момент, честно говоря, подобное развитие событий сильно огорчило. Свою первую лекцию я читал ветеранам труда. Скучающие на пенсии старушки были рады вниманию со стороны приятного «мальчика» вне зависимости от содержания произносимых им слов. А вот молодых женщин, как выяснилось, надо было заводить иным образом. И вот в момент, когда я мысленно дошел до столь печальных размышлений, текст лекции вырулил на самое лихое и интересное место – кризис духовный. Это был мой последний шанс. Поведав прекрасным слушательницам о жесточайшем морально-нравственном разложении капитализма, можно было еще, наверное, сохранить репутацию обаятельного молодого интеллектуала. Набрав побольше воздуха в легкие, я с энтузиазмом заговорил (слово в слово по профессорской книжке!) о том, что общий кризис проявляется в кризисе морали общества, где все дозволено и где на фоне отсутствия нравственных ценностей имеют место рост проституции, распространение порнографии и эскалация секса.

При упоминании эскалации секса стало ясно, что текст профессора наконец-то дошел до сердца и, может, даже до некоторых других частей тела прекрасных дам, изнуренных долгими научно-исследовательскими процессами. Их глазки вдруг заблестели, реснички затрепетали, плечики расправились, грудки напряглись. Они ощутили, что близок момент, ради которого приходилось почти сорок минут выслушивать набор унылых пропагандистских штампов, который в соответствии с генеральной линией генерального секретаря доводился профессорами университета до каждого советского студента под видом положений экономической науки.

– Как-как вы сказали? Эскалация секса?

– Надо же, что творится.

– И как там они его эскалируют?

Надо заметить, что информированность по данной проблеме в СССР была низкой. Даже среди семидесятников. В частности, Елена Ханга (1962 г. р.), которая во второй половине 1990‑х вела на телевидении знаменитую и чрезвычайно откровенную программу «Про это» (то есть про секс), признавалась, что даже она многого тогда про это самое не знала, а кое о чем стеснялась говорить вслух [Травина 2010: 99–100]. Об информированности советского обывателя имелся соответствующий анекдот. Что такое, мол, секс по-шведски, секс по-польски и секс по-русски? По-шведски – это когда две пары встречаются вместе и… По-польски – это когда поляк заснял шведов на пленку, а затем показал у себя дома. По-русски – это когда наш человек приехал в Польшу по турпутевке, посмотрел тайком снятый в Швеции фильм, а затем пересказал на родине его краткое содержание.

Но мои слушательницы о проблеме эскалации секса знали, похоже, больше, чем предполагала генеральная линия партии. А потому в аудитории сформировалась вдруг любопытная атмосфера легкого интереса и нелегкой иронии. Но лектор, вдохновленный блестящими глазками и возбужденными губками, не прочувствовал до конца всю сложность момента. Решив углубить общий кризис до самого конца, я перешел к решающей цитате из книги моего профессора, которую тот, если верить сноске, взял из западногерманского журнала «Шпигель»:

– Поцелуй – это вата, которая уничтожает классовую борьбу!

Народ рухнул со стульев от хохота. Лекция подошла к своему естественному завершению, поскольку углубить общий кризис капитализма далее этой точки не было уже никакой возможности. Эскалации секса в масштабах НИИ (или КБ?) Петроградского района помешало лишь то, что рабочий день подходил к концу и дамам надо было срочно бежать по магазинам, где от обретения искомых для прокорма семей продуктов их отделяли длинные-длинные очереди…

Лет через пять после этой истории в ходе знаменитого телемоста «СССР–США» одна из русских участниц заявила о том, что в нашей стране секса, мол, нет. Американцев сие высказывание сильно удивило. Но я-то знал, что есть женщины в русских селеньях, НИИ и КБ, которые смотрят на этот вопрос совсем по-другому.

И последнее. С автором той книги мы долго поддерживали хорошие отношения. Профессор полностью принял рыночную экономику. Настаивал на том, что нам следует учиться у Запада. И больше не поминал ни об общем кризисе капитализма, ни о проблемах классовой борьбы, которую можно уничтожить поцелуями. Он, в принципе, был неплохой человек. Толковый, прогрессивный, знающий иностранные языки. Только «квартирный вопрос» его на какое-то время испортил.

Вышеописанный случай курьезен. Если бы я проявил больше самостоятельности, то с лекциями об экономике капитализма мог справиться неплохо. Как справлялся впоследствии со всеми лекциями о перестроечных экономических реформах. Но в то же время случай этот показателен, поскольку говорит о том, что если семидесятники с чем-то справлялись, то не благодаря, а вопреки системе образования. Какой бы ни была школа и какие бы университеты они ни оканчивали, знаний это не прибавляло. Образование могло быть хорошим в физико-математической или естественно-научной сфере, но представления о функционировании общества, о логике его развития, о политических процессах и о психологии человека были лишь доморощенными. Толковый студент или аспирант мог о многом догадываться, но базовых знаний получить не мог нигде [подробнее см.: Травин 2025б].

Дело в том, что таких образовательных дисциплин, как социология или политология, не существовало вообще. Ни в школе, ни в высшем учебном заведении. «Единственной социологией для нас является исторический материализм», – заявил нам, студентам, преподаватель истмата на первой лекции своего курса. Некоторые сведения об обществе и государстве содержались в курсе исторического материализма. Но даже если имелся хороший преподаватель, не склонный к марксистской догматике, он мог лишь намекнуть на иные трактовки важнейших проблем, нежели те, что предлагал сильно идеологизированный учебник. Отдельные прозрения среди студентов были возможны, но комплексные знания недоступны.

Психология в советских вузах преподавалась, однако фрейдизм считался чисто буржуазной наукой и потому либо откровенно игнорировался, либо поверхностно критиковался. Можно по-разному относиться к фрейдизму и к фрейдомарксизму, а также к тем догмам, которые они сами породили, но трудно все же разбираться в психологии человека (в том числе в его социальном поведении), изгоняя из учебных курсов то направление, которое широко обсуждалось во всех университетах мира.

Несколько лучше обстояло дело с экономикой. Если политэкономия социализма была бесполезна для обретения реальных знаний, то экономика современного капитализма некоторый объем полезных знаний содержала. Конечно, подавалась она в обрамлении множества идеологических догм. Но толковые студенты при помощи неортодоксально мыслящего преподавателя и вполне доступных им научных книг могли в основах рынка разобраться [подробнее см.: Травин 2024: 336–353].

В итоге образованная часть общества худо-бедно понимала в эпоху перемен, что такое рынок, и принимала его даже тогда, когда отрицала конкретные действия реформаторов. Но понять и принять демократическое политическое устройство было значительно труднее. Фактически советское образование могло дать начальные знания о нем лишь в курсе истории, то есть при конкретном изложении (без всяких теоретических обобщений и осмыслений) хода событий. Идеологическое давление на школьника и студента, естественно, при изучении истории было очень сильным. Но главной проблемой все же становилось не это. В конце концов толковый ученик мог пропускать мимо ушей бесконечные заклинания о том, что буржуазное государство служит лишь интересам класса капиталистов, а революция прогрессивна, даже если несет с собой террор и гражданские войны. Истинной проблемой была ужасающая поверхностность исторического образования. Двигаясь вширь, охватывая многие страны и эпохи, оно практически никогда не двигалось вглубь, не заставляло задумываться о сути изучаемых проблем. Даже лучшим ученикам обычно не за что было зацепиться глазом на страницах учебников. Даже в лучших умах учебные тексты не могли пробудить стремление задуматься о чем-то важном всерьез. А если студенты и впрямь задумывались, то не благодаря, а вопреки системе советского исторического образования. Отдельные знающие люди могли так или иначе появиться, однако проблемы образования нашего поколения это не решало.

Более того, проблема формирования социально-политических знаний вызревала не только сверху, но и снизу. Не только из‑за идеологизации и поверхностности системы образования, но и из‑за полупрезрительного отношения к социально-политическим знаниям в интеллектуальных кругах. Поколение шестидесятников формировалось в так называемых спорах физиков и лириков. Одна часть романтизировала поиск истины в естественно-научной сфере. Другая вдохновлялась стихами молодых поэтов, читавших свои произведения на площадях. Шестидесятники искали красоту новой жизни, приходившей после разоблачения культа личности на смену потускневшей красоте большевизма. Не сбылись предположения трагически погибшего на фронте поэта Павла Когана о том, «что мальчики иных веков, наверно, будут плакать ночью о времени большевиков». Поиск правильного социализма (по Ленину), конечно, шел в это время, но романтического духа, присущего физикам и лирикам, ему явно не хватало. Это был поиск рациональный. А дух романтики явно уходил из социально-политической сферы в естественно-научную и литературную. Вряд ли можно представить кинематографического героя оттепельной эпохи, который примерно так же отдается научному поиску институтов социалистической демократии, как отдавался, скажем, поиску доступа к термоядерной энергии герой культового фильма «Девять дней одного года». И вряд ли можно представить себе юного марксиста, стремящегося обновить «вечно живое учение» в лекции для многотысячной массы слушателей, собравшихся на площади в центре Москвы.

Когда же эпоха оттепели сменилась «долгими семидесятыми» и стало формироваться новое поколение советских людей, тяга к обновлению марксизма ушла полностью. Редкие энтузиасты социальных наук затерялись между физиками и лириками, между мифами о гениальных детях из физико-математических школ и легендами о былых поэтических вечерах, собирающих вдохновенные толпы. Физики и лирики из поколения шестидесятников могли порой увлечь своими рассуждениями некоторых юных семидесятников, но увлечение социальной проблематикой вызывало скорее насмешки и недоумение. На молодого человека, интересовавшегося политикой и обществом в эпоху «долгих семидесятых», его яркие ровесники смотрели, пожалуй, с некоторым подозрением: то ли как на беспринципного карьериста, соблазненного партийно-комсомольской иерархией, то ли как на тусклую, унылую личность, желающую найти лишь тихую гавань на одной из затхлых кафедр марксизма-ленинизма, разбросанных по всем вузам Советского Союза.

Впрочем, нельзя сказать, будто интерес к истории в те годы вообще не вызывал никаких возвышенных чувств. Туристические поездки по городам Золотого кольца пользовались большим успехом. Картины Ильи Глазунова, конструировавшего прошлое в соответствии со своим видением, формировали множество почитателей. Советские люди пытались под ржавчиной недавней истории обнаружить Историю с большой буквы. Они пытались найти то, что обычно замалчивалось советским научным официозом. Но все поиски красот белокаменной старинной архитектуры, тайного обаяния древних закопченных икон и вдохновенных легенд о забытых благородных князьях не имели никакого отношения к осмыслению проблем ХX века. Это был своеобразный поиск духовного антиквариата, которым можно восхищаться, забыв на время про тоскливую современность, а не изучение той истории, которая могла бы помочь эту современность преобразовать. Чем ближе подходила история к нашим дням, тем с большим подозрением на нее смотрели искатели былой красоты, поскольку исследования всего, что не отделялось от нашей жизни долгими веками, были в той или иной мере пронизаны дискредитировавшим себя марксизмом.

Я сам был, конечно, не чужд поискам «антиквариата». Помнится, уже во времена перестройки мы с приятелем приобрели абонемент на цикл лекций о Древней Руси. Нам хотелось узнать реальную историю, раскопанную под марксистскими схемами. Но лектор, увы, зашел дальше того, на что мы рассчитывали. Он предоставил аудитории лишь почерпнутые у Карамзина жизнеописания князей со всеми их бесконечными битвами, а не попытку реального осмысления прошлого.

История привлекала меня с детства, и, вспоминая через несколько десятилетий об этом своем увлечении, я первое время полагал, будто уже тогда начинал знакомиться с серьезными книгами помимо школьных учебников. Но как-то раз, задумавшись специально о том, когда же конкретно научная литература вошла в мою жизнь, я вдруг сообразил, что произошло это довольно поздно. В школьные годы, да в основном и в студенческие, я был так загружен обязательной учебной программой, что не имел времени сильно выходить за ее пределы в поисках истинных знаний. И, к сожалению, я не имел старшего наставника, который мог бы меня сориентировать в том, что следует прочесть по истории, несмотря на загруженность всякой текущей ерундой. Так как же я все же познавал историю? Почему был сравнительно неплохо образован для молодого человека семидесятых?

Конечно, я быстро проглатывал учебники. Но эти книжки были настолько скучными, настолько слепленными без вдохновенья, без слез, без жизни и без любви к прошлому, что не могли увлечь по-настоящему. Причем чем ближе история располагалась к современности, тем больше в ней было вранья, идеологизации и умолчаний. Учителя мои, в отличие от героя фильма «Доживем до понедельника», тоже вдохновенья и любви в уроки истории не вкладывали. Вспомнив все это и поразмышляв о прошлом на досуге, я вдруг сообразил, что задача исторического образования для моего поколения в значительной степени решалась с помощью чтения художественной литературы: школьного, «околошкольного» и внешкольного. Порой к литературе подключались театр и кино. Собранные оттуда знания, пропитанные эмоциями и наполненные сопереживанием героям, накладывались на базу, заложенную учебниками. Так и формировался «образованный» молодой человек семидесятых. Российская история в его голове складывалась из литературных «кирпичиков», а там, где не хватало «стройматериалов», оставался лишь учебный каркас, который настоящим знанием истории назвать было нельзя.

Мой исторический мир выглядел примерно так. Из «Слова о полку Игореве» я знал, что князья враждовали друг с другом и потому поганые пришли на землю русскую. Следующий «кирпичик» в мое сознание вложил популярный писатель Василий Ян (Янчевецкий) с его романами о монгольском нашествии. Затем был провал. Честно признаюсь, что в моей голове не было никакой картины формирования Московского государства, кроме стандартной схемы собирания земель Калитой. Новый «кирпичик» вложил Театр имени Комиссаржевской, поставивший как раз в семидесятых трилогию Алексея Константиновича Толстого «Смерть Иоанна Грозного», «Царь Федор Иоаннович», «Царь Борис». Если бы я не стал заядлым театралом, то не было бы и этой информации, поскольку сей Толстой, в отличие от двух других Толстых, школой не приветствовался.

Весь XVII век в моей картине русского мира присутствовал лишь в виде учебных догм. О преобразованиях, которые тогда происходили, я задумался значительно позже. А вот петровская Россия открылась мне сразу. Почему? Естественно, потому, что роман Алексея Николаевича Толстого «Петр I» мы в школе изучали, а я был примерным и увлеченным читателем. К тому же через три года после изучения романа вышла экранизация Толстого – дилогия «Юность Петра» и «В начале славных дел», что закрепило школьные знания. Долгое время я даже не замечал, что знал эпоху молодого Петра на порядок лучше, чем эпоху его важнейших государственных преобразований, поскольку зрелый Петр уже не имел доступного советскому школьнику художественного воплощения.

С эпохой Анны Иоанновны дело обстояло «неплохо» благодаря популярному тогда роману Валентина Пикуля «Слово и дело». Господствовавшая мода требовала читать Пикуля, и я читал, а критический взгляд историков на его творчество стал мне доступен значительно позже. Возможно, именно ситуация со «Словом и делом» ярче всего отразила специфику литературоцентричного исторического образования человека семидесятых. Если литература подгоняла историю под свои собственные задачи, то именно такая история и оставалась в головах читающей публики.

Вторая половина XVIII века оказалась зияющей дырой, которую я так и не мог хоть чем-то прикрыть долгое время. Екатерина II оставалась в сознании учебной схемой, в отличие от Петра I, оживленного Толстым. Затем был тыняновский «Подпоручик Киже», вместивший в себя все мое представление об императоре Павле. А дальше наступила эпоха Льва Толстого. Трудно переоценить значение «Войны и мира» в формировании моего исторического сознания. То, что для людей пушкинской эпохи сделала «История государства Российского», для моего поколения сделала «Война и мир». Не только исторические персонажи вошли в мое сознание оттуда, но и ментальность эпохи долгое время определялась тем, как показал своих героев Толстой. Очень уж они были хороши. К тому же откуда-то «сбоку» доносилось спетое Булатом Окуджавой «Все они красавцы, все они таланты, все они поэты». И наконец, увенчивала картину эпохи «Звезда пленительного счастья», где наши красавцы-актеры в красивых мундирах творили красивый миф для семидесятников.

После декабристов – опять провал. Никакого Герцена в моем сознании они не разбудили, что бы ни писал на эту тему Ильич. Николаевская эпоха – это голая схема. Был, конечно, «Евгений Онегин» как энциклопедия русской жизни (так меня учила советская школа!). Именно отсюда произрастали в поколении семидесятников «Балы, красавицы, лакеи, юнкера, // И вальсы Шуберта, и хруст французской булки, // Любовь, шампанское, закаты, переулки. // Как упоительны в России вечера!» (© Виктор Пеленягрэ). Вслед за «Онегиным» шли «Ревизор» и «Мертвые души». Из бобчинских, добчинских и собакевичей нарисовался грустно-иронический мир Васи Ложкина – Россия, которую хочется потерять и никогда не найти.

Но при всей важности Пушкина и Гоголя никакого представления о большой политике Николаевской эпохи у нас не было. Более того, стыдно сказать сегодня, но точно так же обстояло дело с Великими реформами Александра II. Нынче Александр Николаевич – мой любимый персонаж русской истории, а тогда – лишь расплывчатый контур из плохого учебника, несчастная жертва безумных народовольцев.

С революцией дело обстояло немного лучше. Сколько бы ни издевались мы школьниками над изучаемым по навязанной схеме романом Максима Горького «Мать», он все же заложил в мое историческое сознание какие-то важные элементы будущей картины нарождающегося революционного движения. А вот Гражданскую войну, мне кажется, я понимал уже в детстве лучше, чем все другие эпохи нашей истории. В первую очередь благодаря «Тихому Дону», но также благодаря «Хождению по мукам» Алексея Толстого и появившемуся тогда же очень приличному по советским меркам телевизионному сериалу. Как «Дон», так и «Муки» не входили в школьную программу, но старательный ученик читал их в свободное время, и это было чрезвычайно захватывающее чтение, демонстрировавшее, в отличие от учебника, весь трагизм ситуации национального раскола. Дополнял романы небольшой телесериал «Адъютант его превосходительства» и, конечно, песня «Русское поле», которую поет белогвардейский офицер в «Неуловимых мстителях». Я понял, что в Белом движении могли быть хорошие люди и что исторические пути гораздо сложнее навязываемой молодым семидесятникам схемы.

«На выходе» из нашей гражданской катастрофы располагались «Блистающие облака» Константина Паустовского, хорошо передававшие сложное сочетание трагического мироощущения выживших во время войны людей со смутными надеждами, порожденными желанием во что-то верить: хотя бы в прогрессистскую коммунистическую идеологию. Но подзабытый еще в советское время Паустовский стоял очень далеко как от школьного, так и от околошкольного круга чтения. Зато все семидесятники читали, конечно, Ильфа и Петрова, получая из «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка» поверхностно-ироничное представление об эпохе НЭПа, когда появлялись вдруг тайные миллионеры, приобретались свечные заводики в Самаре, а в советских конторах использовались специалисты из недружественных нам стран.

Но дальше история рушилась. Доступа к самиздату и, в частности, к «Архипелагу ГУЛАГ» я не имел. «Поднятая целина» Михаила Шолохова не шла ни в какое сравнение с «Тихим Доном». Великую Отечественную мы «изучали» по сериалу «Освобождение». На солдатском уровне я быстро вышел к иному типу понимания войны благодаря повестям Василя Быкова и Юрия Бондарева. Но на уровне верховного командования художественное творчество ничего нам не дало.

Именно такой была долгое время моя история. Литературоцентричной, а не научной и даже не научно-популярной. В этом я сегодня отдаю себе отчет, хотя, наверное, уроню свой авторитет в глазах некоторых читателей. Такой же была история для моих ровесников, умевших и любивших читать, но не имевших ни доступа к иному чтению, ни свободного времени для реальной учебы сверх школьной зубрежки. Полагаю, что при этом абсолютное большинство семидесятников не знало даже того, что знали мы, поскольку «Войну и мир» проглядывало наискосок ради ответа на уроке, а сверх программы вообще ничего не читало. «Литературоцентричная» история была, конечно, лучше, чем никакая. Но надо честно признать, что подобные исторические знания совершенно не готовили семидесятников к пониманию важнейших проблем исторического развития: реформ и контрреформ, причин тоталитаризма, механизмов становления демократии. Поскольку политологии и социологии для советского студента вообще не существовало, узнать общество можно было только благодаря изучению истории посредством чтения художественной литературы. А оно шло с сильным перекосом в сторону проблем, интересных для писателей прошлого, но не самых важных для поколения, которому вскоре предстояло войти в перестройку и начать ориентироваться в совершенно новом мире, нежели мир Толстого и Горького.

С зарубежной историей ситуация была еще хуже, поскольку ей в школе уделялось гораздо меньше внимания, чем российской, и, соответственно, меньше было шансов понять становление парламентаризма, истинную картину революций, причины промышленного переворота, то есть все то, что надо было бы нам худо-бедно знать в тот момент, когда парламентаризм, революционность масс и экономические преобразования «обрушились» на СССР. Но модные приключенческие книги зарубежных авторов дополняли скудные учебники, причем молодые семидесятники выполняли внешкольную программу чтения более интенсивно, чем школьную – с упором на русскую литературу. «Макулатурные»* романы Мориса Дрюона открывали знакомство со средневековой Францией. Затем читатель переходил к изучению последних лет династии Валуа, обращаясь к столь же «макулатурному» Александру Дюма («Королева Марго», «Графиня Монсоро», «Сорок пять»). И его же творчество помогало понять расцвет эпохи Бурбонов: «Три мушкетера», «Двадцать лет спустя», «Виконт де Бражелон». Великая французская революция оставалась на долю самых старательных – способных продраться через «Девяносто третий год» Виктора Гюго, способствовавшего и осмыслению постнаполеоновского периода истории через роман «Отверженные». Но здесь интригующие сюжеты заканчивались, а потому до «Денег» и других произведений Эмиля Золя мало кто добирался.

С изучением истории Англии через художественную литературу дело обстояло значительно хуже. Даже из Вальтера Скотта читали обычно лишь «Айвенго», упуская всю интригующую историю Шотландии с ее кланами. В прошлое других европейских стран (Германия, Испания) немного вводил Лион Фейхтвангер. О борьбе краснокожих с бледнолицыми мы знали из романов Джеймса Фенимора Купера и еще больше из сверхпопулярных кинофильмов про индейцев с обаятельным Гойко Митичем, сделанных в ГДР. Но это была ведь история фронтира, а не США. Ни о первых переселенцах с их идеей Града на холме, ни о революции с Войной за независимость, ни о становлении демократии из популярной художественной литературы узнать было невозможно. Исключение составляла, пожалуй, война Гражданская, над которой потрудилась Маргарет Митчелл в романе «Унесенные ветром», написанном с позиции южан. А главной проблемой всего литературоцентричного подхода к зарубежной истории становилось то, что наиболее популярные романы имели даже меньшую связь с реальной историей, чем труды классиков русской литературы.

Если исключить случайно попавшие мне в руки исторические хроники Шекспира и драмы революции Роллана, то первые попытки получать серьезные дополнительные знания у меня были ориентированы на Россию. На третьем курсе я выкроил время для того, чтобы пойти в Публичную библиотеку почитать «Историю России» Сергея Михайловича Соловьева. Но времени свободного для «внеклассного» чтения было мало, а юношеские залы находились в тот год на другом конце города в связи с ремонтом здания на Фонтанке. У меня не хватало сил регулярно штудировать Соловьева. И не имелось мудрого наставника, способного подсказать, что продраться через многотомнейшего Сергея Михайловича такой недоросль, как я, все равно не сможет и лучше начинать с Василия Осиповича Ключевского – мастера той образной формы подачи истории, которая нужна была 20‑летнему читателю, освоившему лишь исторические романы.

В общем, великая русская культура в лице великой русской литературы заменила моему поколению историю. Большое спасибо ей за это. Без нее нам было бы гораздо хуже. Лучше взглянуть на историю русского мира и его войны с французами глазами Льва Толстого, чем глазами авторов не очень толстого школьного учебника. Мы учились поэтизировать нашу историю… Но истории как таковой мы не учились. И потому, в частности, молодые политики моего поколения наступали в конце ХX века на те же грабли, на которые наступали наши прадеды в начале столетия. Конечно, отсутствие исторических знаний хотя бы на том уровне, на котором некоторые молодые экономисты-семидесятники собрали в советское время знания об экономике рыночной, было не главной проблемой политических провалов «лихих девяностых». Но одной из серьезных проблем плохое образование все же являлось. Егор Гайдар и еще десяток-другой человек знали тогда, как работает рынок. Но не уверен, что был в российских политических элитах хоть один человек, который знал, как работает демократия не на уровне сказок, а на профессиональном уровне.

Советское общество «брало» демократию в конце 1980‑х годов «в наборе» с рынком. Примерно так же, как во времена дефицита приобретало через особые, недоступные для всех граждан каналы продуктовые наборы, в которые входило нечто вкусное и желанное, а наряду с ним нечто обычное или даже неудобоваримое. Советское общество, стремившееся к наполнению прилавков, узнавало от властителей дум, что демократия не менее полезна, чем рынок, и какое-то время в это верила.

Рынок в итоге прижился (хоть и был многократно обруган), поскольку всем ясно, зачем он нужен. Демократия же не прижилась, поскольку, попробовав ее на вкус, народ стал плеваться, а об ее полезных свойствах никакого представления не имел. Демократия воспринималась как народовластие. Мол, избираемая всем населением власть будет делать то, чего хочет народ. В противном же случае расстанется с уютными начальственными креслами. Естественно, в реальной жизни все оказалось не так. Если рынок худо-бедно прилавки магазинов наполнил, то демократия стала восприниматься как прямой обман. Избиратель, проголосовавший разок-другой, а потом обнаруживший, что демократия не имеет ничего общего с народовластием, выбросил ее в помойку, как выбрасывал ту дрянь, входившую порой в продуктовый набор, которую есть было невозможно. Ни одно художественное произведение даже близко не подходило к проблеме разъяснения истинной сути демократии и тех причин, по которым она нужна обществу. Массовое разочарование в демократии повысило вероятность манипулирования избирателями и, соответственно, привело к разочарованию даже тех людей, которые что-то в ней понимали. «Знающая» публика не ждала от демократии чудес, но полагала, будто она представляет собой лишь всеобщее, равное, тайное и прямое голосование – «четыреххвостку», как называли это во времена нашей первой демократизации начала ХX века. Мало кто задумывался о том, что демократия – это сложная система институтов, а не просто предоставление возможности каждому человеку участвовать в выборах.

Доминировало представление о том, что большинство всегда право. А если не право, то на очередных выборах оно сумеет исправить свою ошибку, поддержав оппозицию и сменив тем самым правительство. Это представление вытекало не из знаний того, как реально работает демократия, поскольку их просто неоткуда было получить, а из фрондирования тоталитарной системе, при которой реальных выборов вообще не существовало и политику определяло несменяемое меньшинство партократов. Фрондирующие семидесятники, втайне гордящиеся своим интеллектуальным превосходством над той туповатой системой, лицом которой постепенно становились старые маразматики, обычно могли просчитать комбинацию на ход вперед, но не на два или три. До мысли о том, что демократия, даже не являющаяся реальным народовластием, способствует развитию общества, поскольку обеспечивает сменяемость власти, можно было дойти своим умом даже без серьезного чтения. Но для того чтобы двинуться дальше, требовались уже серьезные знания, а их неоткуда было получить. Трудно было, например, прийти к выводу о том, что даже цензовая демократия, при которой нет «четыреххвостки», может обеспечивать эффективное развитие, если существует разделение властей, предохраняющее от узурпации власти узкой группой правителей, действующих от имени большинства.

Серьезное изучение истории становления демократии в разных странах мира могло бы сформировать представление о важности компромиссов. Но для моего поколения борьба за демократию выглядела скорее митинговой борьбой за внимание широких масс населения, а не системой сложных кулуарных переговоров, которые ведут между собой представители политической элиты. Для моего поколения истинным демократом был хороший оратор, который одних вдохновляет, а других гневно бичует, тогда как мировой опыт становления демократии показывал, что она в основном обязана своим успехом тем неярким политическим дельцам с крепкими нервами, упорно и кропотливо выстраивавшим систему институтов, при которой никакой краснобай не смог бы стать кровавым фюрером.

Столь же серьезной проблемой, как изучение демократии, стало осмысление революции. Представление о возможностях слома старого строя, почерпнутое из обязательного для студентов курса истории КПСС и общего пропагандистского «фона», создававшегося радио, телевидением и кинематографом, было совершенно неадекватным. Точнее, у семидесятников оно стало чуть более адекватным, чем у шестидесятников, поскольку в позитив революции они, как правило, уже не верили и, соответственно, не испытывали эйфории от возможности пройти таким путем к светлому будущему. Но главной загвоздкой с осмыслением проблемы «социального взрыва» стало представление о его высокой вероятности. Сменив положительный знак на отрицательный, семидесятники в целом остались при мнении, согласно которому революция запросто может случиться, если народ решит, что ему, как писали классики, «нечего терять, кроме своих цепей», а приобрести он сможет хоть и не весь мир, как утверждалось в «Манифесте коммунистической партии», но, по крайней мере, хорошую зарплату и львиную долю при приватизации госимущества.

На самом деле революции случаются довольно редко. Победоносные – тем более. В общем-то, это не было в 1970‑х секретом даже для школьника. Но эмоциональное восприятие проблемы сильно отличалось от восприятия рационального. «Глубокие знания» о революции проникали уже в сознание юного октябренка, прикалывавшего на грудь звездочку с портретом маленького Ленина с кудрявой головой. А дальше революция «набрасывалась» на подрастающего ребенка если не из каждого утюга, то из каждого радиоприемника и телевизора, из каждого мероприятия, развивающего у него политическую грамотность. Если практически каждый день ты что-то где-то слышишь о революции, если видишь в своем городе помпезные революционные памятники, если хоть краем уха улавливаешь вездесущие революционные песни и если упоминание былых революционных свершений обнаруживаешь в самых неожиданных местах книг, формально не относящихся к данной теме, то тебе невольно покажется, будто мир насквозь пронизан революционностью.

Парадоксально, что на умного и внимательного ребенка-семидесятника революционный информационный фон влиял больше, чем на глупого и ленивого. Тот, кому все было пофиг, пропускал всякий «революционный шум» мимо ушей, предпочитая улавливать лишь шумы современной музыки. Тот, кто хотел в чем-то разобраться, впитывал и осмысливал все «шумы» советской пропаганды. При этом он мог в конечном счете прийти к выводу о деструктивности революции, об авантюризме и жестокости «доброго дедушки Ленина» и о том, что лучше избегать подобных катаклизмов. Но серьезные размышления о значении революций лишь закрепляли в сознании юного семидесятника представление, согласно которому общество все время ходит по краю пропасти, куда его норовят столкнуть подобные «дедушки», а злобная, недовольная масса населения постоянно готова «сорваться с цепи» и покусать приличную публику.

«Мать», «Тихий Дон», «Хождение по мукам», «Двенадцать», «Бег», «Дни Турбиных» при внимательном чтении (или просмотре) очень способствовали формированию неадекватного представления о роли революций в истории. В 15–16-летнем возрасте внимательный читатель (зритель) долго не выходил из мира персонажей этих произведений. Порой идентифицировался с положительными героями, любил и страдал вместе с ними, обдумывал сам те сложные решения, которые им приходилось принимать. А через некоторое время в годы перестройки и гласности на юношеские впечатления легли еще и впечатления, полученные от чтения «Собачьего сердца», «Доктора Живаго» и «Красного колеса». Никакие эпизоды истории человечества так долго не находились в поле зрения юного семидесятника, как те или иные аспекты революций и гражданских войн. Неудивительно, что выросшие семидесятники в «лихие девяностые» постоянно задумывались о том, не проснутся ли они завтра от нового «залпа „Авроры“».

На самом деле революция – это очень сложный социальный «продукт», сырьем для которого являются раскол элит, мобилизация на бунт широких масс населения, обманчиво привлекательная для бунтарей идеология, благоприятное для восставших международное положение и, возможно, кое-что другое [Голдстоун 2017: 27–39]. Все вместе сходится редко. И неудивительно потому, что никаких социальных взрывов у нас в стране не возникло ни в тот момент, когда либерализация цен ударила по благосостоянию широких масс населения, ни в тот момент, когда «олигархическая» часть элиты разочаровалась в правителях-популистах. А ведь сколько сил разные неглупые люди тратили то на борьбу с «революцией», то на ее конструирование!

Мир оказался устроен совсем не так, как полагали многие семидесятники. Отсутствие серьезных социально-политических знаний и литературоцентричность исторического образования сыграли с ними жестокую шутку.

Сегодняшняя Россия – страна семидесятников. Именно это поколение руководит политикой, правит бизнесом и формирует идеологию. Но можно ли сказать, что семидесятники целенаправленно строили тот мир, в котором хотели жить, отрекаясь при этом от старого мира и отрясая его прах со своих ног, как делали когда-то большевики (если судить по их партийному гимну «Интернационалу»)? Можно ли сказать, что постсоветская Россия – это интеллектуальный продукт семидесятников? Нет, конечно. Все гораздо сложнее. Перемены начинались трудами шестидесятников. По-настоящему интересным является вопрос о том, как семидесятники включились в этот процесс, а главное – почему они перехватили инициативу у старшего поколения и, по сути, оставили его без наследия. Думается, представления семидесятников о жизни сформировались намного раньше, чем это поколение стало выстраивать жизнь страны под себя. Причем при ином ходе событий оно могло оказаться не самореализовавшимся в общественной жизни «потерянным» поколением.

Интеллектуальный продукт шестидесятников очень богат, но разбросан по разным «уголкам» российской культурной жизни. Это множество фильмов, книг и спектаклей. Семидесятники дали искусству намного меньше, но сформировали нашу культуру в широком смысле: образ жизни, мораль и нравы, правила поведения, ключевые идеи. В середине 1980‑х невозможно было представить такую перспективу, но к середине 1990‑х она уже отчетливо вырисовывалась. И хотя во главе России еще стояли шестидесятники, политикой, бизнесом, прессой уже рулили семидесятники.

В середине 1980‑х шестидесятники, казалось бы, расположились «у руля» надолго. Когда Михаил Горбачев начинал перестройку, его риторика была столь новаторской для советских людей, привыкших к бессодержательным речам старых вождей, что сразу возникло впечатление о начале эпохи больших перемен. И сегодня, глядя в прошлое, мы действительно обнаруживаем огромные перемены. В итоге возникает представление, будто горбачевское руководство желало осуществить масштабную трансформацию страны. Но на деле это было не так. Поначалу Горбачев и его соратники стремились скорее продолжить намеченный еще Никитой Хрущевым курс на повышение уровня жизни населения. Речь шла не столько о перестройке, сколько об ускорении социально-экономического развития. Новая риторика означала отказ от характерного для старой эпохи очковтирательства, признание того, что мы многого еще не добились, и стремление исправлять недостатки. Общество ждало от власти высказываний на эту тему, и оно их получило. Новая риторика пробудила большие надежды, и нынче нам кажется порой, что кроме надежд были еще и какие-то иные перемены. Однако менять что-то радикально тогда не предполагалось. Ни рынка, ни демократизации, ни демонтажа СССР не планировалось. Предполагалось, что наведение дисциплины на производстве, отказ от пьянства, контроль качества продукции и дополнительные инвестиции позволят жить и работать лучше.

Лично я в раннеперестроечный период долгосрочных перспектив, хоть как-то отличающихся от перспектив доперестроечных, для себя не видел. Работал, подрабатывал, ждал отпуска, чтобы отправиться в горы, отыскивал интересные книги и мечтал уйти в аспирантуру. Мой образ жизни по-прежнему оставался эскапистским. Меня интересовала самореализация, а не социально-политические преобразования, о возможности которых я даже не размышлял. Представить себе, как изменится жизнь через несколько лет, было невозможно. Я полагал, что так и протрублю до старости в недоразвитой высшей школе эпохи развитого социализма. Декларации Горбачева вызывали интерес, но не расценивались как первые раскаты того грома, который вскоре сотрясет и разрушит старые большевистские постройки. Что касается многих моих ровесников из научной среды, то они в эту эпоху интенсивно защищали диссертации, хотя через несколько лет ушли в бизнес или политику. Знай они, как радикально изменится жизнь, не стали бы тратить силы на толстые труды, к которым затем уже не вернутся. Но в том-то и дело, что знать это было невозможно.

В принципе перестроечные начинания могли при другом развитии событий ничем не закончиться. Но два обстоятельства обусловили в 1987–1988 годах начало настоящей трансформации, которая постепенно вывела ход дел из-под контроля горбачевского поколения, предоставив возможность семидесятникам стремительно рвануть «к рулю», не дожидаясь естественного ухода шестидесятников из жизни и политики.

Первое обстоятельство – снижение цен на нефть, означавшее, что при отсутствии серьезных успехов в экономике СССР вынужден будет меньше импортировать товаров [подробнее см.: Гайдар 2006]. Возникала угроза снижения уровня жизни. Лидеры старого типа могли бы править страной и при снижении. Кормить страну хлебом, крупой и макаронами можно было и при низких ценах энергоносителей. Опыт сталинской эпохи показал, что даже голод не опасен для режима, сцементированного репрессиями и готового к подавлению массового недовольства. Но готовы ли были лидеры-шестидесятники к такому повороту событий? Некоторые из них точно не желали такого развития событий, а потому Горбачев решился в 1987 году на осуществление экономических реформ, ошибочно полагая, будто преобразования способны быстро привести к успеху даже такую запущенную экономику, как советская. Роль личности в истории бывает порой велика. Нет никакой уверенности в том, что иной лидер на месте Горбачева решился бы на серьезные реформы, означавшие радикальный поворот. Личная решимость генсека является вторым обстоятельством, обусловившим перемены. Горбачев захотел рискнуть репутацией и просчитался. Экономические преобразования перестройки не привели к росту эффективности. Они лишь усугубили и без того серьезные проблемы [подробнее см.: Травин 2010: 102–207; Травин 2021, Травин 2025а: 29–56].

Экономическую реформу я в 1987 году воспринял с энтузиазмом. Пожалуй, можно сказать, что со второй половины того переломного года моя личная жизнь стала наконец непосредственно пересекаться со спускаемыми сверху перестроечными партийно-правительственными декларациями. Я поверил в то, что советская экономика вскоре станет иной, а значит, в какой-то мере изменится моя собственная жизнь: как рядового потребителя, зависящего от работы хозяйственного механизма, и как преподавателя, получающего возможность рассказывать своим слушателям о реальных переменах в жизни страны. Особенно волновало второе, поскольку мои потребительские намерения были весьма скромными. В голову даже не приходило, что можно когда-нибудь, скажем, купить квартиру и начать жить отдельно от родителей или тратить деньги на регулярные заграничные путешествия. Зато характер моих просветительских лекций на предприятиях и семинаров, проводимых со студентами, трансформировался буквально сразу: работать стало значительно интереснее, и контакт с аудиторией улучшился. Я теперь не просто развлекал слушателей рассказами о том, как работает далекая от нас капиталистическая экономика, а объяснял так или иначе, что случится завтра с ними самими.

Особенно интересно было ходить по предприятиям, «вооружившись» лекторской путевкой общества «Знание». Где только я не читал лекции! В рабочих коллективах и у интеллигенции, в пожарных частях (между вызовами) и в детских садах (в тихий час). Читал престарелым, почти не понимавшим суть проблем, и глухонемым, которые понимали, но с сурдопереводом. Я обошел, кажется, все предприятия и учреждения Петроградской стороны, а в какой-то момент меня как активного и мобильного (поскольку молодого) лектора стали посылать в область – по районным центрам. Там мне приходилось выступать и перед доярками в коровниках, и перед путейцами на железнодорожных перегонах. Это была простая, глубинная Россия, хоть и расположенная в пяти часах от Ленинграда. Ничего столичного или даже квазистоличного там не ощущалось. Я ночевал в плохеньких гостиницах, перекусывал где придется и мотался на общественном транспорте туда-сюда, встречаясь обычно с четырьмя-пятью разными коллективами за день.

Во время таких поездок я, естественно, не только просвещал разных людей, но и просвещался сам, общаясь с народом, изучая и воспринимая его перестроечные настроения. Именно тогда я понял и твердо усвоил на всю жизнь, что общество наше действительно желает серьезных перемен, что жизнь в СССР не выглядит тем безусловным благом, которое нынче встает со страниц разных псевдовоспоминаний, что трудовой человек хочет порядка на производстве, хороших доходов и товаров без очередей. Конечно, мне интересно было общаться и со студентами в своем институте, но эти молодые люди еще не знали жизни, не трудились, не содержали семьи, а потому их реакция на состояние дел в экономике была не слишком конкретной. А вот на производстве я четко видел тот самый народ, который в первую очередь должен будет встраиваться в реформы.

Мне кажется, общаясь с этими людьми, я ощутил себя в какой-то мере иным человеком: «не мальчиком, но мужем». Казалось бы, эта трансформация должна была случиться несколько раньше – в тот момент, когда я стал преподавать и превратился из студента, дрожащего при виде профессора, способного выставить плохую оценку, в грозного «начальника», который сам определяет судьбы студентов одним лишь движением пера над зачеткой. Но нет: хоть я и ставил порой плохие оценки, по большому счету все же ощущал себя еще в старой шкуре. Мы все – как молодые преподаватели, так и студенты – оставались лишь маленькими винтиками большой государственной машины, функционирующей независимо от нашего желания. А когда начались реформы, я стал представлять себя столь же маленьким, но уже активным элементом машины, обновляющей страну. Я ощущал себя все более значимым и впервые, пожалуй, вышел по-настоящему из своего юношеского эскапизма. Я чувствовал себя самим собой не только над интересующей меня книгой, но и в большой аудитории, которую готовил к большим переменам.

Готовил, правда, насколько я теперь понимаю, довольно плохо (как, впрочем, и все остальные экономисты того времени). Меня ведь учили в студенческие годы совсем не этому. Схоластические сведения из учебников политэкономии социализма никак не могли пригодиться при изучении реформ. Слабость моих экономических познаний, полученных в советском университете, не позволяла еще тогда понять, что рыночный социализм, разрешив одни проблемы, может привести к появлению проблем другого рода. А полное отсутствие знаний политологических не позволяло понять, что реформа будет осуществляться не по указке генсека, а в борьбе разных групп интересов, и потому на деле все выйдет даже хуже, чем в теории. Мне удалось в значительной мере восполнить недостаток хорошего образования чтением толковых книг, рассказывающих об отдельных аспектах работы рынка, но комплексных знаний в области транзитологии (науки о сложностях перехода от одной системы к другой) мне почерпнуть было неоткуда. Мне, образно говоря, трудно было понять, как поведет себя вся сложно сплетенная социалистическая хозяйственная конструкция, если потянуть ее за одну торчащую наружу «веревочку», не трогая все остальное.

Я искренне пропагандировал реформу. Я заражал аудиторию своим энтузиазмом, основанным больше на вере в лучшее будущее, чем на знаниях. Наверное, все же рассказывая людям о неочевидных для них хозяйственных механизмах, я принес им какую-то пользу. Они могли понять, почему самостоятельность предприятий способна обеспечить лучшую работу, чем жесткое планирование. Они осознавали недостатки той бюрократизации экономики, которая еще вчера именовалась демократическим централизмом. Они начинали размышлять (хоть и с испугом) о необходимости либерализации цен. Но итоги перестроечных преобразований вскоре опровергли мой оптимизм. Эпоха горбачевских реформ лишь обострила дефицит товаров вместо того, чтобы создать рыночный социализм, способный поднять благосостояние. При этом для меня лично уроки, извлеченные из теоретических ошибок, стали важнейшей школой, позволившей всерьез продвинуться через год-другой в познании рыночной экономики. После краха перестроечных преобразований я никогда уже больше не сомневался в преимуществах рынка настоящего над рыночным социализмом.

В разработке перестроечных реформ семидесятники не участвовали. Это был целиком проект ученых-экономистов шестидесятнического поколения, а также их ровесников из числа видных представителей правительства. Но выгоду от преобразований второй половины 1980‑х годов семидесятники получили и благодаря этому стали входить в элиту значительно быстрее, чем позволял бы их возраст при старом режиме. Связано это было с тремя обстоятельствами. Во-первых, в молодом возрасте всегда легче решаться на прорыв в новую сферу деятельности, поскольку ты еще ищешь себя и почти с равной степенью вероятности можешь пойти как путем, привычным для отцов и дедов, так и путем, открывающим новые возможности. Во-вторых, у некоторых семидесятников, читавших приличные книжки и владевших иностранными языками, имелись хотя бы отрывочные знания о работе рыночного механизма, тогда как даже лучшие шестидесятники мало интересовались подобными вещами. И в-третьих, у старшего поколения было меньше стимулов к поиску принципиально новых направлений в жизни, поскольку они уже кое-чего достигли и не видели смысла начинать с нуля. Грубо говоря, для молодого человека создание кооператива было достижением, тогда как для советского хозяйственника, ставшего уже начальником цеха или заместителем директора предприятия, логичнее было продолжать карьеру в госсекторе вместо реализации авантюрных начинаний.

Кооперативы, коммерческие банки, центры НТТМ и совместные предприятия, а также большие возможности номенклатурной приватизации сделали предприимчивых семидесятников за несколько лет сравнительно богатыми людьми. В дальнейшем это первоначальное накопление капитала (если воспользоваться популярным в те годы марксистским термином) позволило семидесятникам участвовать в массовой приватизации, поставить под свой контроль крупные предприятия, сделаться по-настоящему богатыми людьми и благодаря этому получить возможность оказывать некоторое влияние на политику. Так называемые «олигархи», большая часть которых принадлежала к числу семидесятников, никогда, конечно, не правили Россией, но влияние действительно оказывали и способствовали реализации тех идей, которые долгое время формировались в головах людей этого поколения.

Но главное воздействие, которое экономические реформы оказали на судьбу Советского Союза, сводилось не столько к повышению роли семидесятников, сколько к политическим преобразованиям, осуществленным в 1988 году. Именно тогда на партийной конференции горбачевское руководство, запутавшееся в экономике, решилось вдруг на умеренную демократизацию выборов народных депутатов СССР, которые планировалось провести годом позже, а также на радикальную демократизацию республиканских и местных выборов, намеченных на 1990 год. После всех этих выборов рухнула монополия партократии на власть. Процесс преобразований стал революционным, и, хотя Горбачев пытался максимизировать власть личную, удержать политическую систему под контролем он все же не смог.

Думается, что политическая реформа не была связана со стремлением Горбачева к демократии, как может показаться на первый взгляд. Возможно, при ином ходе событий демократизации в СССР вообще не произошло бы. Горбачев, скорее всего, был вынужден из‑за экономических неудач искать какую-то возможность укрепления личной власти, поскольку хорошо помнил о том, как пленум ЦК отправил на пенсию Хрущева. Политическая реформа позволила Горбачеву в 1990 году занять пост президента СССР. Теперь пленум ЦК мог бы при желании снять его с поста генсека, но не с поста президента (соответственно, народные депутаты могли подорвать его государственную власть, но не партийную). Тем самым Горбачев, расположившись на «двух стульях» (партийном и государственном), страховал себя от переворота. Трудно сказать, стал ли он к концу 1980‑х убежденным демократом, но приведенного выше объяснения достаточно для истолкования радикальных политических перемен. Они были нацелены на сохранение status quo, но на деле способствовали разрушению «старого режима», поскольку в августе 1991 года случился путч.

Тем не менее, пока двоевластие (партийного и советского руководства) существовало, семидесятники получили возможность для вхождения в большую политику. Во-первых, они становились народными депутатами, выигрывая выборы, несмотря на свой молодой возраст. А во-вторых, они оказались востребованными специалистами, которых и Горбачев, и Ельцин, и народные депутаты стремились привлекать для осуществления очередного этапа реформ. Лучший пример такого рода – Григорий Явлинский и группа экспертов, разрабатывавшая вместе с ним программу перехода к рынку, получившую название «500 дней». Можно сказать, что в 1990 году рухнули барьеры для социальных лифтов, тормозившие карьерный взлет представителей молодого поколения. Семидесятники получили возможность «проталкивать» свои идеи через депутатский корпус и через экспертные структуры. Более того, общий ход демократизации привел к устранению партийного контроля за прессой, и в СМИ пошло быстрое омоложение кадров. Таким образом, буквально за пару лет в политике, бизнесе и информационной сфере резко расширилось влияние семидесятников. Реализовались они в основном уже в новой России после распада СССР, но на «стартовые позиции» вышли несколько раньше.

Я в 1991 году перешел на работу в прессу, и там в полной мере сказался прирост моих знаний, произошедший на фоне неудачных реформ. Можно сказать, что в 1989–1991 годах я по-настоящему завершил свое экономическое образование и превратился в сравнительно неплохого (по стандартам тех лет) специалиста. Если в студенческие годы советская высшая школа желала сделать из меня скорее идеолога, чем экономиста, то теперь я реально стал тем, кем должен был быть по диплому. Полагаю, что мои статьи в петербургской газете «Час пик» приносили в 1991 году больше пользы читателям, чем мои лекции слушателям в 1987–1988 годах…

Пожалуй, я четко могу сейчас определить тот момент, когда рынок и частная собственность стали для меня однозначными экономическими приоритетами. То есть момент, когда я в полной мере стал сторонником капитализма и всякие рыночно-социалистические иллюзии оставил в прошлом. Осенью 1989 года в Репино под Ленинградом проходила конференция, на которую собрались преимущественно молодые ученые и где я, кстати, впервые слушал Егора Гайдара. Мне самому довелось сделать там доклад. Он был опубликован – сначала тезисно [Травин 1989], а на следующий год в виде серьезной статьи [Травин 1990]. И в этом докладе уже не оставалось ничего от идей горбачевских преобразований, которым я так симпатизировал еще в 1987–1988 годах. Перелом свершился. Недавний «мальчик» стал не только «мужем», но «ученым мужем» с четкой системой знаний в голове, которую, конечно, надо было еще всю жизнь совершенствовать по мере постановки новых проблем, получения новой информации и знакомства с новыми теориями.

На рубеже 1980–1990‑х годов постепенно созрело представление, что наша жизнь и впрямь может стать совершенно иной. Я по-прежнему не прогнозировал столь больших перемен, как те, которые произошли после августовского путча, но полагал все же, что моя жизнь уже не вернется в прошлое. Случилось несколько малых сдвигов, каждый из которых тогда не осознавался в качестве серьезного продвижения в новый мир, но на самом деле отрывал меня от прошлой жизни. Весной 1990 года я участвовал в выборах народных депутатов России, помогая Илларионову*, боровшемуся за мандат. Ломал сознание сам факт того, что парень, которого я давно знаю, может идти во власть. Но еще больше трансформировала сознание та агитация, которой я регулярно занимался в ходе предвыборной кампании. Мой образ жизни теперь напоминал образ жизни человека, живущего в демократической стране, и даже после того, как Илларионов выборы проиграл, я уже не ощущал себя тем былым «совком», который должен знать свое место. А то, что два моих хороших знакомых – Дмитриев и Киселев – выборы все же выиграли, настраивало на мысль, что мир радикально изменился. Киселева я, кстати, приводил на занятия к себе в институт, чтобы он мог выступить перед студентами. Сам факт такой неслыханной ранее демократизации учебного процесса говорил о больших переменах. Я начинал ощущать себя иным человеком. Человеком, от действий которого зависит будущее страны. Думаю, подобным же образом изменилась судьба сотен тысяч семидесятников, участвовавших в той или иной форме в этих выборах во всех концах огромной страны, осваивавшей новый образ жизни.

Прошло лишь несколько месяцев, и летом 1990 года началась разработка концепции Ленинградской зоны свободного предпринимательства (ЛЗСП). Предполагалось ввести у нас рыночные начала вне зависимости от того, созреет ли радикальная реформа в масштабе всей страны. Если бы концепция ЛЗСП была реализована, жизнь города сильно изменилась бы. Я оказался в составе группы разработчиков и, хотя свой личный вклад оцениваю очень скромно, должен сказать, что тогда впервые почувствовал себя не столько скромным научным работником, сколько экспертом, способным при благоприятном развитии событий оказать практическое воздействие на жизнь большого числа людей. Конечно, повлияла на меня и обстановка, в которой трудилась наша группа: городская власть выделила экспертам для осуществления «мозгового штурма» одну из резиденций на Каменном острове, где раньше могли жить лишь высокопоставленные лица. Честно говоря, высокопоставленным лицом я себя не почувствовал, поскольку к собственной персоне отношусь всегда с некоторой иронией, но в голове не могла не утвердиться мысль, что если со мной происходят столь большие перемены, то могут они произойти и со всей страной. Умом еще трудно было понять, что нас ждет впереди, но ощущения от жизни радикально переменились.

Условным рубежом, после которого моя жизнь стала иной, оказался конец декабря 1990 года. В этот момент я защитил кандидатскую. Сама по себе она была уже не очень важна. Но до защиты я оставался аспирантом, вынужденным в рамках общения с начальством делать вид, будто все старые иерархии существуют по-прежнему. А как только защита прошла, старый мир для меня целиком ушел в прошлое. Я сменил работу, стал хорошо оплачиваемым сотрудником Ленгорисполкома, а не ассистентом в маленьком вузе. Более того, вскоре пришло приглашение писать экономические обзоры для «Часа пик», и моя известность вышла за пределы узкого круга коллег. В административных структурах я не прижился, а в журналистских кругах обитал с 1991 до 2008 года. И это был для меня совершенно новый мир.

Тем временем большие перемены происходили в Москве. Решающий шаг в переходе от старого СССР к новой России сделал Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП), разрушивший то неустойчивое равновесие, которое могло бы еще долго держаться. «Путчисты» спровоцировали выступление москвичей в защиту той стихийно образовавшейся «демократии», которую Горбачев, возможно, и не хотел строить, но вынужден был сформировать для максимизации личной власти. До августовских дней 1991 года ни одно массовое выступление народа не носило революционного характера. Демонстрации и митинги шли в поддержку той или иной стороны, соперничающей за власть. К перевороту демократы не призывали. Но ГКЧП, с одной стороны, нанес удар по своим политическим противникам (Горбачеву и Ельцину), обладавшим законными правами находиться во власти, а с другой – не сумел силой поддержать свои властные амбиции, столкнувшись с массовым сопротивлением народа. После поражения ГКЧП в СССР не осталось уже влиятельных сил, заинтересованных в сохранении Союза. Во всех республиках очень остро стояла проблема возрождения экономики, разрушенной реформами эпохи перестройки, и чисто технически осуществлять новые реформы проще было на республиканском уровне без ведения длительных переговоров о сохранении единого союзного хозяйственного пространства. Именно в этот момент семидесятники стали по-настоящему влиятельным поколением, реализовавшим экономические реформы так, как им виделось, а также ставшим во главе нового бизнеса, поскольку «красные директора» старшего возраста плохо ориентировались в рыночных условиях, прося финансовой поддержки у государства, неспособного ее дать. Семидесятники могли в 1990‑х годах не занимать формально командных позиций, но в подавляющем большинстве случаев перемены осуществлялись уже под их определяющим воздействием.

По сути, лишь в этот момент основная масса семидесятников осознала возможность самореализации по-новому. Раньше представители этого поколения вполне готовы были делать карьеру привычным способом, соглашаясь на разумные компромиссы и встраиваясь в традиционные структуры, находившиеся обычно под руководством шестидесятников. Однако на фоне больших реформ семидесятники осознали, что не нуждаются теперь в стандартном карьерном продвижении. Деятельность команды Гайдара в правительстве стала самым ярким проявлением перемен, но ведь такого же рода команды, желающие работать по-новому, возникали в большом числе коммерческих структур, в региональных органах власти и в прессе.

Я работал в прессе и могу сказать, что в это время уже в полной мере ощущал себя человеком, чьи медленно вырабатывавшиеся теоретические взгляды на политику, экономику и социум совпали наконец с ощущением своего места в жизни. Я стал к этому времени убежденным сторонником рынка и демократии, причем, поскольку как рынок, так и демократия постепенно пробивали себе дорогу в жизнь, мои статьи сопровождали этот процесс. Юношеский эскапизм отошел в сторону. Не исчез, естественно, поскольку мои годами формировавшиеся интересы, связанные с самореализацией в науке и с поиском смысла существования, не могли раствориться под воздействием волны социальных перемен. Но большую часть рабочего времени я теперь отдавал анализу хода реформ, разъяснению сути рынка для моих читателей и осмыслению тех все более сложных экономических проблем, которые вставали перед страной по мере реализации новых прорыночных шагов российского руководства. В какой-то момент мне стало казаться, что я всегда был таким, каким стал в начале 1990‑х, и при работе над этой книгой потребовались немалые усилия для критического осмысления своего становления и для понимания того, как, когда и в какой мере я превратился из «семидесятника в себе», у которого представления о жизни сильно расходятся с образом жизни, в семидесятника, открыто декларирующего, проповедующего и реализующего свои взгляды на жизнь.

Несмотря на то что я много беседовал со своими ровесниками о конкретных формах их становления, невозможно нарисовать здесь обобщенный портрет подобной трансформации семидесятника. Есть слишком много тонкостей, слишком много почти неощутимых переходов, о которых может дать себе полный отчет лишь каждый конкретный человек. Но думается, что в общем радикальная трансформация у многих людей моего поколения произошла на рубеже 1980–1990‑х годов, когда появилась возможность совместить образ жизни с представлениями о жизни.

Мы подходим к концу книги, и теперь можно бросить завершающий взгляд на мир семидесятников, точнее на то, как выглядит этот мир на шестидесятническом фоне. Смотреть будем глазами двух великих мастеров кино, двух ярких представителей своего поколения. То, что я предлагаю сейчас сделать, – это не попытка вновь провести объективный анализ проблемы поколений, вложив материал большой книги в крохотную интерлюдию. Это попытка понять, как воспринимали важнейшие духовные проблемы своей эпохи два гения русской культуры. Различия в этом восприятии, на мой взгляд, довольно точно отражают поколенческие различия.

Для сравнения двух принципиально разных подходов к жизни, демонстрируемых шестидесятниками и семидесятниками, мы посмотрим два художественных фильма. Первый – «Сталкер» – снят в 1979 году Андреем Тарковским (1932–1986). Второй – «Я тоже хочу» – сделан в 2012 году Алексеем Балабановым (1959–2013). Оба фильма имеют чрезвычайно схожие сюжеты. По всей видимости, Балабанов сознательно делал свой собственный вариант «Сталкера», вступая в диалог с Тарковским через 33 года после появления шедевра своего старшего коллеги.

В «Сталкере» три человека стремятся проникнуть в «Зону» – фантастическое место, где сбываются самые сокровенные желания человека. Сталкер сопровождает туда Профессора и Писателя, от всей души стремясь помочь им обрести счастье. В пути они ведут интеллектуальные разговоры, рассуждают над сложными проблемами человеческого бытия. Главный герой читает философские стихи выдающегося русского поэта Арсения Тарковского – отца кинорежиссера:

Вроде бы все у человека есть. Вполне можно существовать. Но над нашим унылым бытовым благополучием возвышается самое сокровенное желание, которое нелегко реализовать. Нам почему-то оказывается мало того, что жизнь не обжигает и не обламывает человека. Нам почему-то мало простого везения. Нам почему-то мало того, что ложится прямо в руки. Нам хочется большего, но желание это трудно даже выразить словами. Вот для этого-то, для формулирования и реализации нашего высшего желания существует «Зона». В ней человек получает, по-видимому, нечто такое, ради чего он рождается на свет. Нечто такое, что сможет наконец приглушить таящееся в нас смутное недовольство жизнью и помочь обрести счастье.

Сталкер искренне убежден в том, что человек должен верить в лучшее, должен стремиться изменить то унылое существование, которое Тарковский показывает зрителю в первых же кадрах своего фильма. Если сильно поверить в то, что ты хочешь, мечта когда-нибудь сбудется. И Сталкер старается верить. Но тут возникают проблемы. Действительно ли мы соответствуем своей мечте? Действительно ли в нас кроются великие желания? Или, вернувшись из «Зоны», мы просто разбогатеем, поскольку не знаем иных желаний кроме тех, что рождены обществом потребления?

Впрочем, это даже не самое страшное. Профессор опасается, что в «Зону» захотят проникнуть люди, таящие в себе опасные желания, – потенциальные диктаторы и преступники. К концу фильма выясняется, что Профессор нес с собой бомбу с целью уничтожить «Зону», а вовсе не воспользоваться ее феноменальными свойствами.

Сталкер в отчаянии. Он плачет. Он деморализован. Он искренне хочет осчастливить людей и сталкивается с тем, что это невозможно. Фильм Тарковского можно расценивать как гимн поколения шестидесятников, воспевающий стремление человека мечтать, надеяться на лучшее, ждать позитивных перемен.

В фильме «Я тоже хочу» пять человек едут искать колокольню разрушенной церкви, в которой, как в «Зоне», порой совершаются чудеса. Тех, кто достоин, оттуда забирают в иной, светлый мир, где человек становится счастлив. Трое из пятерки, как и герои «Сталкера», не имеют имен – только профессии. Но характер профессий совершенно иной: Бандит, Музыкант и Проститутка, которая в прошлом окончила философский факультет Санкт-Петербургского государственного университета, но не нашла себе хорошо оплачиваемую работу по специальности.

Впрочем, проблема тех, кто ищет счастья в современной России, не только в отсутствии работы. Бандит преуспел в своем ремесле. Он богат и неуязвим для полиции. Музыкант, очевидно, тоже не бедствует. Но мир, в котором они существуют, столь отвратителен, что эти люди готовы все бросить и мчаться в далекое заброшенное село, отыскивая свою дорогу к счастью.

Атмосфера в фильме Балабанова совсем иная, чем в фильме Тарковского. Никаких философских разговоров. Никаких сложных словесных оборотов. Никаких стихов. Никакого поиска смысла жизни. Искатели счастья непрерывно пьют водку и с трудом выражают свои мысли примитивными словосочетаниями: «Я сегодня четверых завалил и в церковь сходил причаститься», «Пойдем выпьем, у меня вобла есть», «Зачем телкам права дают?», «Мне сутенер много денег должен, а я счастья хочу»…

Эти люди даже не могут вспомнить чего-то поистине яркого или хотя бы забавного в своей жизни, поскольку сама их жизнь примитивна. Она, собственно говоря, вообще не жизнь, а выживание, то есть стремление делать любое грязное дело, чтобы добыть денег для покупки еды, водки, одежды, квартиры, машины. Эти люди никогда не развивали свой интеллект, поскольку он им не нужен для примитивного обустройства жизни. Вместо стихов Тарковского-старшего в фильме Балабанова звучит такой философский текст: «Полголовы нет, // Полголовы яд. // Он говорит мне, // Он говорит – я. // Я говорю – да, // Он говорит – нет. // Полголовы яд, // Полголовы свет».

И самое главное. Сталкер здесь больше не живет. В фильме Балабанова вообще не может быть героя вроде Сталкера – человека, который верит в идеалы и пытается что-то сделать для счастья других людей. Бандит, Музыкант, Проститутка и алкоголик, сбежавший с принудительного лечения, хотят воспользоваться удачной ситуацией, то есть совершенно случайно подвернувшейся возможностью попасть в счастливый мир. Каждый из них – сам за себя. А еще старик с деменцией, который и за себя-то быть уже не может. И вместе с ними режиссер, появляющийся на экране в самом конце фильма, как человек, тоже желающий вознестись через колокольню куда-то к иным мирам, но целиком повязанный убогой действительностью.

«Сталкер» завершается сценой, оставляющей у зрителя хоть какую-то надежду на благополучное развитие событий. «Мартышка» – маленькая дочурка Сталкера – обладает уникальными способностями. Возможно, ей повезет в жизни и она сможет удовлетворить наш запрос на неясное, неощутимое и неуловимое счастье. «Я тоже хочу» завершается апокалиптической сценой. Пространство вокруг колокольни усеяно трупами людей, добравшихся до цели своего путешествия, но не до Цели своей жизни. И с прибытием новых искателей трупов становится все больше.

Андрей Тарковский застал эпоху разочарования в коммунистических идеалах и, судя по «Сталкеру», тяжело переживал наступившую в 1970‑х эпоху цинизма и неверия. Алексей Балабанов, судя по его фильмам, вообще не видел людей, имевших хоть какие-то идеалы: ни в позднем Советском Союзе, ни в пореформенной России, которые для него в равной степени жестоки и циничны. Для Балабанова фильм «Я тоже хочу» стал последней творческой работой, своего рода подведением итогов. Снимая кино, режиссер уже знал, что смертельно болен. Он скончался вскоре после того, как фильм вышел в широкий прокат.

Исследовать поколения, сменившие семидесятников, довольно сложно. Мне представляется, что человек способен в какой-то мере понять самого себя и своих ровесников, а также проникнуть в жизнь отцов и дедов, воспользовавшись оставленными ими текстами. Но трудно проникнуть в жизнь тех, кто идет вслед за тобой. Во-первых, мало текстов для изучения. Во-вторых, нет еще даже достаточного объема размышлений новых поколений о самих себе, поскольку такие размышления характерны по большей части для второй половины жизни. В молодости человек больше думает о перспективах, чем о пройденном пути.

И все же попытки анализировать постсоветскую молодежь сегодня предпринимаются. У исследователей выявилось два противоположных подхода. Вадим Радаев оспорил идущий от Юрия Левады тезис о том, что «советский простой человек» по-прежнему доминирует в России как антропологическая модель. Радаев назвал такой подход политическим и отметил, что он мешает увидеть важность социальных сдвигов, происходивших в 2000‑х годах [Радаев 2019: 27]. В своем исследовании Радаев проанализировал такого рода сдвиги, связанные с отношением миллениалов к формированию семьи и образа жизни, к работе и отдыху, к освоению компьютерных и коммуникационных технологий, к образованию, религии и даже алкоголю [там же: 65–116]. Выяснилось, что по целому ряду параметров левадовский «советский простой человек» в современном мире не прослеживается.

Сотрудники «Левада-центра» во главе с Львом Гудковым* возразили Радаеву и его приверженцам, что исследования, в которых обходится отношение молодежи к политике и гражданскому обществу, производят странное впечатление: «Без внимания остаются вопросы воспроизводства социальной системы в целом и роли новых поколений в этих процессах. Теоретическая проблематика поколений, таким образом, оказывается неразвернутой и в сущности ненужной» [Гудков, Зоркая, Кочергина, Пипия 2023: 19]. Пусть даже «советский простой человек» изменился. Можем ли мы понять, что будет с нашей страной, когда постсоветская молодежь займет командные высоты? Можем ли мы хотя бы примерно оценить направление движения России? Пойдут ли новые поколения к автократии со здоровым образом жизни или к демократии? Построят ли люди, разбирающиеся в коммуникационных и компьютерных технологиях, цифровой тоталитаризм или свободное общество?

Впрочем, попытки исследовать с помощью опросов отношение граждан современной России к политическим вопросам немногое нам дают для понимания сути проблемы. Отношение это оказывается чрезвычайно подвижным и зависящим от конъюнктуры. Прежде всего – от идеологического воздействия. Стоит «включить в голове телевизор», как здравомыслие постепенно уходит. Вряд ли мы можем при такой «пластичности» общества утверждать, что оно по-прежнему в основном является советским. Но трудно утверждать и обратное: нет уверенности в том, что изменившиеся по социальным параметрам люди способны преобразовать общество.

Соответственно, нам трудно понять, как поведут себя люди в той или иной будущей ситуации. В общем, получается, что один подход выявляет лишь внешние свойства исследуемого предмета (условно говоря, длину, ширину, цвет, вес, характер поверхности и ее способность отражать свет), но ничего не говорит нам о том, съедобен ли он. А другой подход исследует вкус предмета, но обнаруживает, что в зависимости от степени зрелости плода он может быть каким угодно: кислым, сладким, горьким и даже отвратительным до тошноты. Сможете ли вы насытиться, зависит, собственно, не от самого плода, а от того, в какой момент его съесть.

Поэтому я не стану оценивать здесь то, что невозможно пока понять. Отмечу лишь, что смена поколений в России, на мой взгляд, идет. Меняются обстоятельства, стимулирующие тот или иной тип поведения, а потому велика вероятность, что, как и в прошлом, новые поколения под воздействием этих обстоятельств станут жить иначе, чем их отцы и деды. Как конкретно они будут действовать, предсказать нельзя, поскольку зависит это не только от их поколенческих черт, но от множества факторов. Тем не менее вполне возможно оценить хотя бы в общих чертах то, что в последние десятилетия могло воздействовать на формирование этих черт.

С моей точки зрения, семидесятникам наследуют два поколения россиян. Назову их «пореформенное» и «путинское». Пореформенное – это то, которое сформировалось под воздействием начавшихся в 1985 году и продолжавшихся примерно до начала нулевых годов преобразований. Путинское – то, которое формируется сейчас в условиях политической системы, где установилась своеобразная стабильность и импульсы, заданные преобразованиями, уже практически перестали действовать.

Пореформенное поколение – это люди, родившиеся в 1970–1980-х годах или чуть раньше, а в сознательную жизнь вошедшие в годы перестройки и последующих реформ. Перестройка создала для этих людей уникальные возможности практически уже в тот момент, когда они приобретали высшее образование или начинали искать работу. Семидесятники росли с представлением, что «это будет навсегда», что к «этому» следует так или иначе приспосабливаться и что конформизм представляет собой естественный способ адаптации. Лишь достигнув зрелого возраста, они обнаружили, что «это» вдруг кончилось и можно радикально трансформировать свои жизненные установки. Для пореформенного поколения «это» кончилось либо в тот момент, когда оно входило в сознательную жизнь, либо еще раньше. «Это» сразу оказалось для него лишь историей, которую можно «сдать в архив». Соответственно, исчезала потребность конформизма, связанная с господством тоталитарной политической системы. В широком распространении свобод, устраняющих потребность в конформизме, состояло важнейшее отличие пореформенного поколения от семидесятников. И прежде всего по этой причине я считаю нужным провести жирную черту между двумя поколениями именно по эпохе перестройки.

Естественно, не следует упрощать ситуацию. Я говорю в данном случае лишь о политических истоках конформизма. На самом деле существует много разных причин конформизма: желание приспособиться ради карьеры к мнению начальства, желание адаптироваться к доминирующим настроениям, чтобы не подвергнуться воздействию «культуры отмены», желание вести себя как предписывает национальная или семейная традиция, следуя за отцами и дедами… Подобный конформизм либо вообще не зависит от смены поколений, либо имеет с ней более сложную связь и остается вне моих размышлений. Но советский конформизм, связанный с тоталитаризмом, потерял свою базу после 1985 года. Успех пореформенного поколения оказался связан в первую очередь с желанием его представителей рвать привычные связи, выходить за рамки приспособления к сложившейся ситуации и находить собственные эффективные способы жизнеустройства.

Способы эти были порой связаны с поиском новой идеологии, но массовой идеологизации пореформенного поколения не прослеживается. Приверженность разным «вероисповеданиям» – от православия до либерализма – весьма формальна. Трудно выделить момент, когда бы молодые люди пореформенного поколения массово отстаивали свои ценности в борьбе с представителями иных ценностей. Победы и поражения в идеологической борьбе в основном связаны с трансформацией политики верхов. Господствующие ценности устанавливаются и отменяются в административном порядке. Ни малейших признаков гражданского противостояния или тем более гражданской войны, к счастью, не обнаруживается.

Не вернулся в пореформенном поколении и старый коллективизм, скончавшийся фактически в поколении семидесятников. Напротив, индивидуализм стал еще более ярко выраженным, поскольку индивидуализировались при рынке модели поведения. Люди чаще стали принимать личные решения о выборе работы, о развитии карьеры, о покупке жилья, о переезде в другой город или страну. Если семидесятники в молодости были ограничены государственными стандартами (распределение на работу после вуза, необходимость ходить на комсомольские собрания, прописка и железный занавес, отсутствие развитого рынка жилья), то пореформенное поколение почти ничего уже в соответствии со стандартами не делало.

Жизнь долго предоставляла пореформенному поколению широкие возможности. Можно подумать, конечно, будто «лихие девяностые» были периодом сворачивания возможностей, поскольку экономика падала. Но на самом деле подобный взгляд упрощает ситуацию. Эпоха была трудной для старших поколений, не обладавших навыками, необходимыми в новое время, а также для людей, живших в «глубинке», и для той части молодежи, которая вела себя традиционно, ожидая, что блага будут доступны вне зависимости от личных усилий и рыночного успеха. При этом для энергичной части пореформенного поколения открылись такие возможности, каких не было со времен «сталинских социальных лифтов». С той разницей, естественно, что сталинизм создавал множество перспективных рабочих мест, устраняя физически большевистскую номенклатуру, тогда как «лихие девяностые» создавали новые рабочие места посредством развития рынка и привлечения инвестиций. Борьба за эти рабочие места была жесткой. Она требовала тех навыков, которыми многие не обладали. Но в целом эпоха девяностых благоволила к пореформенному поколению.

К концу 1990‑х годов рынок, нефть и девальвация в совокупности стимулировали рост ВВП. Интенсивный этап реформ перерос в экстенсивный этап развития. Поэтому пореформенное поколение по-прежнему процветало. Молодые люди, начавшие свой путь наверх еще в перестройку, достигли командных позиций, пройдя через низшие и средние иерархические ступени. Молодые люди, стартовавшие в карьерной гонке лишь на рубеже девяностых и нулевых, занимали освобождающиеся низшие ступени и те рабочие места, которые формировались теперь не по дням, а по часам. Так обстояло дело примерно до конца первого десятилетия XXI века. А дальше произошел перелом. Экономический кризис привел к торможению. Быстрый рост ВВП обернулся стагнацией. Молодые люди, взрослевшие, формировавшиеся и желавшие начать успешную карьеру, все чаще сталкивались с ограниченностью возможностей.

В связи с вышесказанным, думается, можно говорить о формировании во втором десятилетии XXI века нового поколения, столкнувшегося с принципиально новыми условиями. Это люди 1990‑х годов рождения, завершившие учебу, получившие квалификацию и пожелавшие выйти на рынок труда примерно к началу стагнации или позже. Жизнь для них обернулась иной стороной, чем для пореформенного поколения. Путинское поколение, насколько можно судить, имеет меньше возможностей для успеха. Нет пока оснований считать, что экономику ожидает новый взлет. Отсутствие роста, привлекательных рабочих мест и социальных лифтов становится важнейшей чертой современной российской ситуации.

Судя по некоторым наметившимся тенденциям, путинское поколение окажется вынуждено взять на вооружение «старый, добрый конформизм», который уходил уже вроде бы в прошлое, но без которого даже наиболее способным его представителям трудно будет в ближайшее время добиваться успеха. Этот конформизм не следует расценивать как признак особой сервильности или испорченности поколения. Он стимулируется теми институтами (правилами игры), которые вводятся сегодня и без учета которых невозможно нормальное существование. Маловероятно, однако, что конформизм станет сочетаться с искренней идеологизацией. Скорее всего, этот конформизм будет пропитан цинизмом, а не убежденностью. Соответственно, не видно пока оснований и для возрождения коллективизма. В обществе потребления нет уже ни тех многочисленных форм коллективистской жизни, которые сплачивали первые советские поколения, ни тех практик, что формировали шестидесятников. Индивидуалистический образ жизни долго пробивался сквозь сети коллективизма благодаря отдельным квартирам, интернету и постиндустриальному обществу. Обратная трансформация невозможна для уже сформировавшихся поколений. Получить убежденных коллективистов из сложившихся индивидуалистов – это все равно что вырастить цыпленка из яйца, уже использованного для яичницы.

Таким образом, можно сказать, что путинское поколение формируется в условиях, сопоставимых с теми, в каких формировались семидесятники: индивидуализм, деидеологизация, застой в экономике, исчезновение социальных лифтов, отсутствие перспектив и конформизм как способ найти перспективы в условиях, когда успех станет уделом лишь небольшой части поколения.